Концессионер

Глава 1

Глава 1

Судьба играет человеком! Примерно месяц тому назад я тщетно добивался аудиенции Аглаи Верещагиной. Теперь Аглая Степановна соизволила сама приехать ко мне. Казалось бы — бинго, надо поспешить на встречу! Но теперь у меня были дела поважнее: и главным из них была встреча с Михаилом Загоскиным.

— Степан Митрофанович, мне сейчас недосуг! — вежливо пояснил я. — У меня назначена важная встреча. Давайте вернемся к этому вопросу, когда я освобожусь!

Рекунов нахмурился, но отступил.

Дворец генерал-губернатора в центре Иркутска, где находилось Главное управление Восточной Сибири, впечатлял своим столичным, имперским величием. Пока я, оставив в приемной тулуп и шапку, ждал аудиенции, разглядывая портреты суровых сибирских наместников на стенах, в голове вертелись мысли. Мне, главе компании с миллионными оборотами, пожалуй, следовало бы нанести визит вежливости его превосходительству генерал-губернатору. Но сегодняшняя цель моя была иной.

Вскоре в приемную вышел адьютант.

— Вас примет чиновник по особым поручениям, господин Загоскин. Прошу!

Меня проводили в просторную канцелярию, заваленную картами, отчетами и проектами. За столом сидел человек лет тридцати пяти, худощавый, с высоким лбом мыслителя и живыми, проницательными глазами, смотревший на меня с нескрываемым любопытством. Это и был Михаил Васильевич Загоскин, видный деятель в команде губернатора Корсакова.

— Наслышан о вашей победе на собрании, господин Тарановский, — начал он с легкой иронией. — Говорят, вы умеете убеждать. Надеюсь, ваши таланты пойдут на пользу краю, а не только на пополнение ваших личных счетов.

— Именно о пользе краю я и пришел поговорить, — ответил я, решив сразу перейти к делу.

Я рассказал ему о своих планах на Бодайбо: о драгах, о насосах для гидродобычи, о динамите. И о главной проблеме — о катастрофической нехватке на всю Сибирь грамотных горных инженеров. И тут Загоскин преобразился. Ирония исчезла, а глаза его загорелись страстным огнем.

— Инженеры! — воскликнул он, вскочив из-за стола. — Вот оно, золотое слово! Вы привозите их из Петербурга, платите им бешеные деньги, а они через год бегут из нашей Сибири, как из чумного барака! А почему? Да потому что здесь для образованного человека — пустыня! Ни театров, ни библиотек, ни научного общества!

Он возбужденно заходил по кабинету.

— Мы вывозим из Сибири золото караванами, а взамен получаем лишь каторжников да чиновников-казнокрадов! На таком фундаменте, господин Тарановский, будущее края не построить! Нам нужно не золото! Нам нужны мозги! Свои, сибирские! Нам нужен…

Он остановился передо мной и торжественно произнес:

— Нам нужен университет! На всю огромную Сибирь, от Урала до самого Тихого океана, — ни одного! Это же позор! Разве на этом можно построить будущее края, господин Тарановский? — почти выкрикнул он, останавливаясь передо мной.

— Нельзя, — согласился я. — Нужны свои знатоки. Грамотные управляющие, инженеры. Я с этим уже столкнулся. Найти толкового специалиста, готового ехать в эту глушь, — почти невозможно.

— Вот! — он торжествующе поднял палец. — Вот именно! Мы должны перестать просить. Мы должны начать воспитывать своих!

Он подошел к огромной карте Сибири, висевшей на стене, и ткнул пальцем в точку, обозначавшую Иркутск.

— Что нужно, чтобы молодой, талантливый человек не бежал отсюда при первой же возможности? Ему нужно образование. Настоящее, университетское! Ему нужна наука, профессура, библиотека! — он говорил с жаром проповедника. — Я уже много лет бьюсь над этой идеей, пишу записки в Петербург, доказываю… Но они там, в столице, не понимают. Они боятся — боятся, что сибирский университет станет рассадником вольнодумства.

— А чего хотите вы, Михаил Васильевич? — прямо спросил я.

Он обернулся, и его глаза горели.

— А я хочу, — он понизил голос до страстного, заговорщического шепота, — чтобы мы, сибиряки, перестали кланяться Петербургу. Чтобы мы построили его сами. Здесь.

— Университет? — уточнил я.

— Да! На сибирские же деньги! На ваши деньги, господин Тарановский! — он посмотрел на меня в упор. — На деньги таких, как вы, золотопромышленников, которые выкачивают из наших недр миллионы. Вместо того чтобы просаживать их в Париже или строить дворцы на Невском, вложите их сюда! В будущее! Мы скинемся — вы, Баснины, Трапезниковы, другие купцы, даже ваш враг Сибиряков, если его хорошенько прижать… Мы соберем капитал и положим его на стол перед государем. Капитал и прошение — об открытии в Иркутске первого Сибирского университета! Который будет готовить для наших же заводов, для наших приисков, для наших дорог — своих, сибирских инженеров! Своих врачей! Своих юристов!

Наша беседа, затянулась на два часа. Загоскин, увлеченный своей идеей, говорил с жаром и страстью. Он ходил по кабинету, доставал с полок пыльные папки с проектами, цитировал отчеты сибирских экспедиций. Я же вставлял короткие, прагматичные реплики о драгах, насосах и гидродобыче, и эти технические детали лишь подливали масла в огонь его просветительского энтузиазма.

— Мы должны действовать, господин Тарановский! Немедленно! — воскликнул он, останавливаясь передо мной. — Бумаги, проекты — все это пылится в петербургских канцеляриях годами! Нужно показать столице волю и деньги сибиряков! Нужно начать подписку!

— Подписку? — переспросил я.

— Да! Составить подписной лист на пожертвования для учреждения Сибирского университета! Мы соберем местных купцов, золотопромышленников, всех, у кого есть хоть капля совести и разума! Пусть впишут свои имена и суммы, которые готовы пожертвовать. С этой бумагой, с живыми деньгами, я смогу пойти к его превосходительству генерал-губернатору. А он, в свою очередь, поставит перед Сибирским комитетом вопрос ребром!

— Это прекрасная идея, Михаил Васильевич, — сказал я, видя, как горят его глаза. — И я, со своей стороны, готов ее поддержать и капиталом, и влиянием. Но, чтобы строить будущее, нужно сначала разобраться с настоящим.

Он вопросительно посмотрел на меня. Пришлось пояснить — зачем я, собственно, к нему и пришел.

— Видите ли, мне нужен специалист — человек, который разбирается не только в бухгалтерии, но и в экономике края. Который знает реальные цены на фураж, на перевозки, на жалование рабочим.

— Зачем вам это, Владислав Антонович? — в его голосе прозвучало любопытство чиновника, почуявшего интересное дело.

— У меня возникли… разногласия с одним из моих акционеров, — упоминавшийся вами господине Сибирякове, — я намеренно выбрал самое мягкое слово. — Он предоставил в правление отчет о расходах на свою бодайбинскую экспедицию. Суммы там значатся колоссальные. И у меня есть веские причины полагать, что они, скажем так, несколько завышены. Мне нужно провести независимую ревизию его сметы. По сути — доказать в суде, что он мошенник.

Загоскин слушал, и в его глазах появился острый, хищный блеск. Вражда между старым сибирским купечеством, которое представлял Сибиряков, и новыми, прогрессивными силами, к которым принадлежал сам Загоскин, была общеизвестна и неистребима. Он увидел в моей проблеме не просто коммерческий спор, а возможность нанести удар по своим идейным противникам.

— Считайте, что вы его нашли, — он усмехнулся. — Статистика и экономика Сибири — это, можно сказать, моя профессия и страсть. Если вы предоставите мне все данные из его отчетов — точное число рабочих, количество лошадей, объемы перевезенного груза, пройденное расстояние, — я вам за два-три дня составлю контрсмету. Реальную. С выкладками, основанными на казенных расценках и средних рыночных ценах. И ни один суд, уверяю вас, не сможет ее оспорить. Мы докажем, сколько на самом деле он потратил. И сколько — положил себе в карман!

Мы расстались почти

Выйдя из губернаторского дворца, вернулся в свою гостиницу. В холле меня ждал Рекунов.

— Господин Рекунов, вы освободились? Аглая Степановна просит вас к себе, — сказал он коротко, без всяких предисловий. — Она остановилась в «Ангарском подворье».

— Просит? — я усмехнулся. — Еще не давно, помнится, было «не велено пущать». Что же так переменилось?

— Не могу знать. — мрачно ответил Рекунов посмотрев в пол. — Так что мне ей ответить?

— Передайте, что я пообедаю и буду через час.

Он промолчал, лишь едва заметно дернулся мускул на его невозмутимом лице. Через час, как и обещал, я явился в гостиницу «Ангарское подворье» Госпожа Верещагина ждала меня в одиночестве. На ней было элегантное дорожное, платье. Выглядела она смущенно и взволнованно. Увидев меня, она поднялась навстречу.

— Владислав Антонович… Я рада, что вы пришли.

— Я пришел, потому что меня позвали, Аглая Степановна. Так в чем же дело, не терпящее отлагательства? — холодно спросил я, намеренно не принимая приглашения сесть.

Она смутилась еще больше.

— Ваш… ваше послание, что передал мне Сергей Митрофанович… — начала она. — Признаться, я удивлена. Вы в нем изволили угрожать мне каторгой. Но за что? Я несчастная вдова и не сделала ничего противозаконного.

— Ничего? — я вскинул бровь. — А как расценивать вашу попытку сговора с Сибиряковым с целью сместить меня с поста генерального управителя?

Верещагина мгновенно покраснела от досады.

— А где вы были, Владислав Антонович⁈ Где вы пропадали все эти месяцы⁈ Я слала вам письма, запросы! В ответ — тишина! Я поверила в вас, вложила в это дело все, что у меня было, а вы просто исчезли! Я думала… — ее голос дрогнул, — я думала, что вас уже и в живых-то нет! А Сибиряков был здесь, рядом. Он убеждал, доказывал…

— Он лгал, — отрезал я.

— Откуда мне было это знать⁈ — воскликнула она. — Почему вы не отвечали?

— Потому что там, где я был, Аглая Степановна, телеграфа не имеется, почтовые обозы не ездят, и даже голуби не летают! Я был в Маньчжурии, где вырезал банды, грабившие мои прииски!

— Но разве вам не следовало находится в Иркутске и вести дела Общества? — спросила Верещагина.

— Я отдал необходимые указания и отбыл по своим делам. Господин Сибиряков, бывший исполнительным директором, прекрасно знал, чем ему следует заниматься.

— Но разве это дело для генерального управителя — гонять по лесам разных бандитов? А если бы вас убили?

— Вот тогда вы — и другие акционеры — спокойно избрали бы другого управляющего. Говорю вам прямо: если вы считаете, что управляющий должен безвылазно сидеть в конторе, то вы сильно заблуждаетесь. Иногда стоит взглянуть на свои дела вблизи, своими глазами. Именно поэтому — я сделал паузу, — недавно я был на приисках Бодайбо.

При упоминании Бодайбо она вздрогнула.

— Я провел там ревизию, — продолжал я безжалостно. — И выяснил весьма любопытные вещи. Оказалось, что ваш новый союзник, господин Сибиряков, не просто провел «разведку». Он втихую намыл там за лето более пятидесяти пудов золота. Нашего с вами золота. И именно этими, крадеными деньгами он и пытался оплатить свой взнос в наше Общество. Сейчас будет судебное разбирательство.

Аглая Степановна покачнулась, как от удара. Я смотрел, как меняется ее лицо: шок, неверие, а затем — холодная, расчетливая ярость обманутой женщины.

— Вот на кого вы хотели меня променять, Аглая Степановна? — добил я ее. — На вора? На обыкновенного мошенника, укравшего у вас же из-под носа целое состояние?

Она молчала, и в этой тишине рушились последние остатки ее союза с Сибиряковым.

Однако Аглая Степановна быстро пришла в себя. Шок на ее лице сменился привычной деловой жесткостью. Она была хищницей, и даже попав впросак, не собиралась сдаваться.

— Это… это возмутительно! — произнесла она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Этот человек ответит за свой обман! Владислав Антонович, я была слепа. Прошу вас, давайте забудем это досадное недоразумение. Мы должны действовать вместе, чтобы наказать негодяя и вернуть наше золото!

Услышав это, я не смог сдержать ухмылки. Ну конечно — как только оказалось, что Сибиряков проиграл, а я победил, она снова захотела стать моим союзником, партнером. Но я уже не верил ни единому ее слову. Знаем проходили.

— «Наше» золото, Аглая Степановна? — я усмехнулся. — Боюсь, вы ошибаетесь. У нас с вами больше нет ничего «нашего».

Она замерла, делая вид что не понимает, о чем я веду речь.

— Сударыня, я предлагаю вам выйти из Общества, — сказал я ровно.

— Что⁈ — она вновь покраснела и вскочила на ноги. — Да вы с ума сошли!

— Напротив, я в полном рассудке. Я готов выкупить ваш пакет акций. Двадцать тысяч штук. По номиналу. Два миллиона рублей. Я выплачу вам всю сумму до копейки, и мы с вами разойдемся с миром.

— По номиналу⁈ — она нервно с истерическими нотками расхохоталась. — Да вы знаете, сколько сейчас стоят ваши бумаги на иркутской бирже после собрания⁈ Их с руками отрывают по пять тысяч шестьсот рублей за акцию! Мой пакет стоит одиннадцать миллионов! Одиннадцать, а не два! И я не продам его! Ни за что!

Ну что же. Ожидаемо. По-хорошему мы не хотим — значит, будет по-плохому.

«Если в сердце дверь закрыта — надо в печень постучаться», хе-хе.

— А каторга вас тоже не пугает, Аглая Степановна? — тихо спросил я.

Она осеклась, ее смех оборвался.

— Ну вот опять эта каторга! О чем вы говорите?

— О подделке учредительных документов, конечно не — так же тихо продолжал я. — О подлоге. Преступлении весьма серьезном.

Я смотрел, как кровь медленно отступает от ее лица.

— Когда мы учреждали Общество в Петербурге, вас там не было. А ваша подпись на прошении, поданном на Высочайшее имя, требовалась. И она там стоит. Вот только… это не ваша подпись!

Аглая Степановна уставилась на меня широко раскрытыми от изумления глазами.

— Но я… я ничего не подделывала! — выдохнула она.

— Ну кто же об это знает? Уважаемая Аглая Степановна! Но знаете, что самое забавное? Я в этом деле чист, как стеклышко. А вот вы — нет.

Я видел в ее глазах полное непонимание, и это доставляло мне жестокое удовольствие.

— Представьте себе, Аглая Степановна, заголовки в «Иркутских ведомостях», — я начал рисовать ей картину. — «Знаменитая кяхтинская купчиха Верещагина обвиняется в подлоге при учреждении акционерного общества». Как это скажется на вашей чайной торговле? Кто после этого даст вам кредит? Кто пойдет с вами в дело? Ваша репутация, которой вы так дорожите, будет уничтожена.

— Но при чем здесь я⁈ — почти крикнула она. — Меня там даже не было!

— А при том, — я шагнул к ней вплотную, — что, приняв акции и проголосовав ими через вашего поверенного, вы, с точки зрения закона, признали подлинность тех документов. Вы стали соучастницей. И доказать обратное будет невозможно.

Я давал ей понять, что она в ловушке. В той самой западне, которую я приготовил для нее с самого начала. Просто на всякий случай. И этот случай настал.

— Но я… я ничего не подписывала! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало отчаяние. — Почему я пойду на каторгу, если подпись не моя⁈

Я смотрел на ее бледное, искаженное страхом лицо без всякого сочувствия.

— А потому, Аглая Степановна, что в суде это будет выглядеть совершенно иначе, — я начал медленно, безжалостно объяснять ей всю геометрию ловушки. — Вы, получив акции, не заявили о подлоге. Напротив. Вы вели себя как полноправный акционер. И на собрании, вы прислали своего поверенного, господина Рекунова, с официальной доверенностью, чтобы он голосовал от вашего имени.

Я достал из кармана ту самую доверенность, которую мне передал стряпчий вместе с другими документами собрания.

— Вот она. Здесь — ваша настоящая подпись. А вот, — я вынул еще один документ, копию учредительного договора, — подпись, которую поставили за вас. Как вы думаете, сколько времени понадобится эксперту-графологу, чтобы доказать, что они сделаны разными людьми?

Она молчала, глядя на бумаги, как на змей.

— Но ведь и вы пострадаете! — наконец выкрикнула она, цепляясь за последнюю соломинку.

— Я? — я удивленно вскинул бровь. — Ничего подобного. Я лишь предположил, что подпись может быть поддельной. А кто ее подделал… да кто ж его знает. Я скажу, что бумаги мне передал ваш поверенный, господин Рекунов. Я в каллиграфии не разбираюсь. Так что я был уверен, что все законно!

Аглая с отчаяньем смотрела на меня, и в глазах ее гаснет последняя надежда. Она поняла: перед законом я был чист. А она, своими собственными действиями, своим голосованием на собрании, сама залезла в петлю, молчаливо признала себя участницей подлога.

— Итак, — я снова вернулся к текущим делам, — еще раз предлагаю вам подписать бумаги о продаже мне акций. Продажа вашего пакета по номинальной стоимости. Два миллиона рублей. Я считаю, это весьма щедрая плата за молчание и свободу.

Она долго смотрела в одну точку, на обивку кресла. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в холле. Я видел, как в ней борются гордость, жадность, страх и ненависть ко мне.

— Мне… мне нужно подумать, — наконец прошептала она, не поднимая глаз.

— Думайте, — я кивнул. — Только не слишком долго. У меня много дел.

— Завтра, — сказала она. — Приходите завтра в это же время.

— Хорошо, — согласился я. — Как раз я подготовлю необходимые бумаги.

Я вышел из ее номера с чувством завершенности. Жестокой, грязной, но необходимой.

На следующий день, с утра пораньше, когда я, выспавшись, как никогда в жизни, пил утренний чай, в дверь моего номера громко и требовательно постучали. Я открыл, думая, что это посыльный от Лопатина или, может быть, пришел Рекунов с ответом от своей хозяйки.

Но на пороге стояли не они. На пороге стояли двое. Офицер в голубом жандармском мундире. И двое усатых нижних чинов с саблями наголо.

— Господин Тарановский? — спросил офицер, и его голос был холоден, как байкальский лед.

Я молча кивнул.

— Прошу следовать за мной!

Глава 2

Глава 2

— Вам надлежит немедленно проехать с нами, — произнес офицер тем же бесстрастным тоном.

В голове молнией пронеслись варианты. Аглая? Неужели решилась на крайние меры после нашего вчерашнего разговора? Сибиряков? Слишком прямолинейно для него, он предпочитал действовать чужими руками. Или тот сретенский чиновник, наводчик бандитов… Дотянулись-таки его связи?

— Куда? По какому делу? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Вам все объяснят на месте. Прошу одеваться.

Это был не приказ, но и не просьба. Это была констатация факта. Я медленно вернулся в комнату, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Один из нижних чинов вошел следом и встал у двери. Обыск был поверхностным, почти формальным. Он лишь бегло, почти формально, ощупал бока и карманы сюртука. Сердце на миг замерло, когда рука жандарма скользнула по левому боку, там, где под сюртуком, в плоской кожаной кобуре, покоился мой верный «Лефоше». Но рука прошла мимо, не заметив или сделав вид, что не заметила, смертоносный металл. Расставаться с последним шансом я не собирался.

Меня посадили в приличные крытые сани, запряженные парой сытых лошадей. Офицер сел напротив. Двое его подчиненных разместились на козлах. Правда я успел заметить, как один из казаков увидел происходящее и быстро оседлав коня, двинулся следом, что уже не плохо.

— Позвольте все же узнать, в чем меня обвиняют? — предпринял я еще одну попытку.

Офицер ответил ледяным молчанием, глядя сквозь меня на заснеженные улицы Иркутска.

Мы ехали в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом полозьев и фырканьем лошадей. Я лихорадочно перебирал в уме все свои грехи — прошлые и настоящие. Куда меня везут? В тюремный замок? В жандармское управление на допрос? Или, может, это инсценировка, и за ближайшим поворотом меня ждет глухой переулок и нож под ребро от людей Сибирякова? Эта неизвестность была хуже любой определенности.

Наконец, сани замедлили ход и остановились. Я выглянул наружу мы стояли не у тюрьмы и не у полицейского управления. Мы стояли у самого величественного здания в городе — Дворца генерал-губернатора.

Меня провели через анфиладу гулких приемных и коридоров, где со стен на меня строго взирали портреты суровых сибирских наместников. Скрип сапог конвоя эхом отдавался в тишине. Наконец, одна из массивных дубовых дверей отворилась.

— Ожидайте здесь, — бросил офицер.

Меня втолкнули внутрь, и дверь за моей спиной с глухим стуком захлопнулась. Щелкнул замок.

Я остался один. В огромном, пустом кабинете с высоченными потолками и окнами от пола до потолка, за которыми вихрилась снежная пыль. В золоченой клетке, в самом сердце сибирской власти, ожидая приговора, суть которого была мне неизвестна. Время тянулось мучительно долго. Тиканье огромных напольных часов в углу отсчитывало секунды, и каждый удар отдавался в гулкой тишине, как молот судьбы.

Наконец, за дверью послышались шаги. Замок щелкнул, и в кабинет вошел невысокий, но крепкий пожилой мужчина в генеральском мундире без лишнего шитья. Сухое, обветренное лицо, усталые, но пронзительные глаза под седыми, густыми бровями. Я узнал его по портретам. Михаил Семенович Корсаков. Генерал-губернатор Восточной Сибири, соратник великого Муравьева-Амурского, один из тех первопроходцев, что присоединили к Империи огромные земли, а теперь превратились в их главных администраторов. Человек, чьим именем уже назвали порт на Тихом океане.

Он прошел к своему огромному письменному столу, не удостоив меня даже беглым взглядом. Мои глаза невольно проследили за ним, отмечая детали. На стенах — гигантские карты Сибири и Приамурья, испещренные пометками, портрет Государя, скрещенные наградные сабли. Но на столе, рядом с аккуратными стопками официальных бумаг, лежали инженерные журналы и несколько образцов руды. Хозяин этого кабинета был не просто сатрапом. Он был строителем.

Он сел за стол, но сесть мне не предложил. Несколько долгих, невыносимых секунд он молча, изучающе смотрел на меня. Это был взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь — и каторжников, и купцов, и чиновников.

— Господин Тарановский, — наконец произнес он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине кабинета оглушительно. — Несколько дней назад я получил донесение от наказного атамана Амурского казачьего войска.

В моей голове все встало на свои места. Гольцов. Старый лис сдержал слово, но не так, как я ожидал. Он доложил по инстанции.

— В донесении говорится, — продолжил Корсаков, сцепив пальцы, — что группа забайкальских казаков, самовольно нанятая вами, пересекла государственную границу и вторглась на территорию Цинской империи. Более того, эта группа вела там боевые действия, участвовала в штурме укрепленного поселения и, как я понимаю, имела успех.

Он сделал паузу, и его усталые глаза впились в меня, требуя ответа.

— Господин Тарановский, вы понимаете, что это называется частная война? Вы, подданный Российской Империи, без всякого приказа и разрешения, повели за собой государевых служивых людей воевать на чужой земле. Я еще не получил официальной ноты от китайцев, но она, несомненно, последует. И это будет международный скандал, который может поставить под угрозу все договоры, подписанные покойным графом Муравьевым.

Он откинулся на спинку кресла, и тишина в кабинете стала еще более гнетущей.

— Объяснитесь.

Слово повисло в гулком, пропитанном властью воздухе кабинета. Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Сейчас каждое слово имело вес. Маска смиренного просителя здесь не поможет. Передо мной сидел не просто чиновник, а человек, сам прорубавший для Империи окно на Восток. И говорить с ним нужно было на его языке — языке фактов и силы.

— Позвольте доложить, ваше превосходительство, — голос мой звучал ровно, почти бесстрастно. — Я не начинал эту войну. В начале осени банда хунхузов, ведомая неким Тулишэнем, вторглась на русскую территорию. Они сожгли дотла несколько стойбищ наших союзников-нанайцев, а затем напали на мой прииск Амбани-Бира, вырезав часть гарнизона. Я лишь преследовал разбойников и убийц. И так уж вышло, что их главное логово оказалось за рекой.

— Это называется самосуд, господин Тарановский! — жестко прервал меня Корсаков. — Существуют границы, законы, рапорты! Вы должны были доложить ближайшему воинскому начальнику, а не устраивать карательную экспедицию, словно вы сами себе хан и богдыхан!

Я сделал шаг вперед, и спокойствие слетело с меня, как маска. Вся несправедливость, вся ярость последних месяцев — за убитых товарищей, за сожженные поселения, за это вот казенное, слепое равнодушие — вскипела во мне.

— Какие законы, ваше превосходительство⁈ — мой голос зазвенел, отражаясь от высоких потолков. — Где были ваши законы и ваши казачьи разъезды, когда они резали моих людей и союзных нам нанайцев на нашей земле⁈ Ваш предшественник, покойный граф Муравьев, верно показал, как надо говорить с теми, кто живет за Амуром. Они уважают только силу и презирают слабость! Этот край держится не на параграфах уложений, а на страхе перед русским штыком! И когда этот страх уходит, сюда немедленно приходит резня! И поняв, что нас можно грабить без ответа, придут другие и весь край потонул бы в огне и крови!

Лицо генерал-губернатора побагровело. Он медленно поднялся из-за стола, опираясь костяшками пальцев на полированную столешницу.

— Да кто вы такой, чтобы судить о моей работе⁈ — проревел он, и в его голосе заклокотал гнев оскорбленной власти. — Чтобы поучать меня, как управлять этим краем⁈ Вы — авантюрист, который своей безрассудностью едва не поджег всю границу!

— А помните ли вы, что Ермак Тимофеевич был никто иной как главарь частной армии? — не отступая, парировал я. — А кем был Хабаров? Тот еще авантюрист! Но именно эти люди заложили фундамент нашего господства над этим диким краем! Наконец, — я посмотрел ему прямо в глаза, нанося самый точный удар, — не припомните ли вы, как некто Невельский, нарушив все прямые запреты Петербурга, вошел в устье Амура и основал там пост, поставив столицу перед фактом? Ведь вы были этому соучастником, не так ли?

На мгновение в кабинете повисла звенящая тишина. Упоминание Невельского, чья дерзость была одновременно и славой, и вечной головной болью для официальной власти, было ударом ниже пояса. Корсаков замер, его гнев сменился ошеломлением.

И, не давая ему опомниться, я бросил свой главный козырь.

— А вы знаете, кто на самом деле поджигает границу, ваше превосходительство⁈ Вы знаете, что за спиной этих хунхузов уже стоят англичане⁈

Мой вопрос об англичанах повис в звенящей тишине кабинета. Ярость на лице Корсакова медленно сменилась ошеломленным недоверием.

— Что за вздор? — наконец выдавил он, опускаясь в свое кресло. — Какие еще англичане? Вы в своем уме?

Не говоря ни слова, я шагнул к столу. Из внутреннего кармана сюртука я извлек плотный, обернутый в промасленную кожу пакет — те самые трофейные бумаги, что я вывез из Маньчжурии. Пакет с глухим стуком лег на полированную столешницу, прямо поверх официальных рапортов.

— Вот, ваше превосходительство. Доказательства. Все, что вам нужно знать о настоящих хозяевах Маньчжурии.

Хмурясь, Корсаков недоверчиво потянул пакет к себе. Пока его пальцы развязывали тесемки, я начал свой краткий, по-военному четкий доклад.

— Это — детальные геологические карты Маньчжурии и Амура составленные британскими инженерами. На них отмечены богатейшие россыпи, до которых мы с вами еще даже не добрались. Это план британской торговой компании по созданию концессии на этих землях. А это, — я ткнул пальцем в пачку бумаг, исписанных корявыми иероглифами и аккуратной английской вязью, — прямое доказательство связи хунхузов с неким «мистером Текко» и накладные на поставку современного европейского оружия через порт Тяньцзинь.

Генерал-губернатор, до этого лишь брезгливо перебиравший бумаги, замер. Его взгляд впился в строки на английском. Шуршание бумаги в наступившей тишине казалось оглушительным. Пока ошеломленный правитель Сибири изучал документы, я нанес завершающий удар.

— В Маньчжурии, пользуясь слабостью цинской власти, хозяйничают не просто бандиты, ваше превосходительство. Там действуют агенты британской короны. Они подминают под себя регион, его ресурсы, и готовятся создать там, на самых границах России, свое вассальное, полностью подконтрольное им государство. Если мы сейчас будем действовать не так решительно и смело, как действовал покойный граф Муравьев, то завтра увидим на китайском берегу Амура английский форт с пушками. Что тогда будет с нашей навигацией по Амуру и самим краем?

Корсаков медленно поднял на меня тяжелый, задумчивый взгляд. В его глазах больше не было гнева. Был шок, недоверие и глубокая, тревожная тень. Он молчал долго, постукивая пальцами по столу, затем снова склонился над бумагами.

— Интересные бумаги, господин Тарановский, — наконец медленно произнес он. — Очень интересные. И как удачно они у вас оказались… Почти как оправдание. Я изучу эти документы. Самым тщательным образом.

Он выпрямился, и его голос снова обрел официальный, ледяной тон.

— А пока расследование по вашему делу о самоуправстве будет приостановлено. Но покинуть Иркутск без моего личного разрешения я вам запрещаю. Дадите в приемной подписку о невыезде. Вы свободны. Пока.

Я вышел из кабинета генерал-губернатора и медленно пошел по гулким коридорам дворца. Свободен. Но подписка о невыезде, которую я оставил в приемной, была похуже любых кандалов. Это была клетка, пусть и позолоченная, размером с Иркутск. Я выиграл время, но проиграл пространство.

На улице, в синих сумерках, меня ждали уже казаки. Они стояли у саней, напряженные, как взведенные курки, готовые к худшему — к бою, к погоне, к попытке отбить меня у конвоя. Увидев, что я вышел один, без жандармов, их суровые, обветренные лица на миг дрогнули. Кто-то облегченно выдохнул, выпустив в морозный воздух густое облако пара, кто-то молча перекрестился. Они не задавали вопросов. Им все было ясно без слов.

Вернувшись в гостиницу, я не стал ни ужинать, ни отдыхать. Усталости не было. Была лишь злая, деловая решимость. Пока я заперт здесь, мои враги — и Сибиряков, и Аглая, и таинственный «мистер Текко» — будут действовать. Плести интриги, подкупать чиновников, укреплять свои позиции. Мне нужно было их опередить.

Раз я не могу сейчас вернуться в свою таежную крепость, значит, нужно строить новую крепость здесь, в Иркутске. Укрепить свои позиции, найти новых, неожиданных союзников и подготовить почву для будущих сражений, которые теперь будут вестись бумагой и золотом.

Я вошел в свой номер, чтобы в тишине обдумать план действий, и увидел на столе аккуратно сложенный лист бумаги. Записка, которую, очевидно, оставил для меня половой. Я развернул ее.

Аккуратный, бисерный почерк принадлежал Михаилу Васильевичу Загоскину:

«Владислав Антонович, не извольте гневаться за назойливость. Собрание почтеннейшего купечества по университетскому вопросу состоится завтра, в полдень, в здании Главного Управления. Ваше присутствие и, смею надеяться, веское слово были бы бесценны. С почтением, М. Загоскин.»

Я медленно перечитал записку. Университет… Какая ирония. Одна война, война с саблями и ружьями, временно приостановлена. Но тут же, не давая мне ни единой минуты на передышку, начинается другая. Война за умы, за влияние, за будущее этого края.

И, возможно, именно она окажется самой главной.

Глава 3

Глава 3

На следующий день, в назначенное время, я снова был во дворце генерал-губернатора. В одном из залов уже собралось человек двадцать — самые тугие кошельки Иркутска, цвет местного купечества. Здесь были и богатейшие купцы Иркутска — братья Баснины, и старик Трапезников, и мой новый союзник Лопатин. Сибирякова позвали, но то ли он не захотел прийти, то ли еще чего.

Загоскин произнес пламенную, полную высоких идей речь о будущем Сибири, о науке и просвещении. Он говорил о чести, о долге перед потомками. Его слушали, вежливо кивая, поглаживая окладистые бороды, но в глазах большинства я видел лишь скуку и вежливое недоумение. Университет? Зачем? Учить дармоедов? Они готовы были дать на церковь, на приют для сирот, но «наука» — это было что-то далекое, чужое и, главное, совершенно бесполезное для их оборотов.

Когда Загоскин, отчаявшись достучаться до их сердец, закончил, я попросил слова.

— Господа купцы, — начал я, обращаясь не к их совести, а к их главному богу — прибыли. — Михаил Васильевич говорил о высоких материях. А я скажу вам по-простому. Университет — это не про книги. Это про деньги.

По залу прошел удивленный шепоток.

— Это про горных инженеров, — продолжал я, — которые приедут к вам на прииски и найдут новые золотые жилы. Про юристов, которые составят для вас такие договора, что ни один чиновник не сможет к вам подкопаться. Про врачей, которые не дадут вашим рабочим умирать от цинги. А ваши дети? Вы хотите, чтобы они всю жизнь провели здесь, в золотой, но грязной клетке? Чтобы ходили по немощеным тротуарам, рискуя сломать ногу, и выписывали каждый гвоздь и каждый веер для своих жен из Парижа? Университет, господа, — это не расход. Это самая выгодная инвестиция в наше общее дело.

Я взял со стола подписной лист.

— Я, со своей стороны, вношу первый взнос.

И, подойдя к столу, каллиграфическим почерком вывел: «Сто тысяч рублей серебром».

Прямо скажем, я ожидал, что мой жест подстегнет остальных. Но в ответ — тишина: почтенные купцы мялись, переглядывались. Кто-то пробормотал, что они уже недавно «скидывались» на открытие технического училища, «и хватит с них». Загоскин стоял бледный. Похоже, наша затея проваливалась.

И в этот самый миг двери зала распахнулись, и в помещение, весь окутанный паром, быстрым, хозяйским шагом вошел Сибиряков. Не раздеваясь и не обращая внимания на швейцара, он подошел прямо к столу, бегло глянул в подписной лист и резко повернулся к собравшимся. Полы его роскошной собольей шубы развивались, роскошная меховая шапка лихо была заломлена на затылок. Он обвел зал гневным, тяжелым взглядом, задержав его на мне, и на его лице было написано все, что он думает о собрании, и обо мне в частности.

— Слыхал я тут про вашу затею, — пророкотал он. — И что же я вижу? Столичные господа, «шелкоперы», — он выразительно посмотрел на меня, — готовы радеть за наш край. Многотысячные суммы подписывают во основание университета. А мы, сибиряки, иркутяне, сидим да бороды чешем? Стыдно, господа!

С этими словами он взял у опешившего Загоскина подписной лист, макнул перо в чернильницу и широким, размашистым почерком, рядом с моим именем, вывел: «Двести тысяч рублей».

Это подействовало лучше любых речей. В зале ахнули. Если уж сам Сибиряков, первый скупец и прагматик Иркутска, швыряет такие деньги на «бесполезную» науку, значит, в этом действительно что-то есть!

— Эх, была не была! — крякнул Лопатин и, протолкнувшись к столу, тут же вписал рядом «пятьдесят тысяч».

И процесс пошел. Не желая отставать от конкурентов, к столу потянулись и Баснин, и Трапезников, и остальные. Тугие сибирские кошельки, нехотя, со скрипом, но все же раскрывались.

Пока происходила подписка, я стоял и смотрел на Сибирякова. Он тоже взглянул на меня — холодным, трезвым взглядом волка, который, ненавидя своего сотоварища, объединился с ним, чтобы завалить большого зверя. Наше личное противостояние никуда не делось. Но сегодня, в этом зале, мы оба, каждый по своим причинам, служили Сибири.

Успех с подпиской окрылил Загоскина. Он был счастлив, как ребенок, и, провожая меня из губернаторского дворца, без умолку строил планы о будущих факультетах и профессуре.

— Спасибо вам, Владислав Антонович! Вы сегодня сделали для Сибири больше, чем все министры за десять лет!

— Это только начало, Михаил Васильевич, — ответил я. — А теперь, если позволите, вернемся к моим, более приземленным делам. Как продвигаются расчеты по бумагам Сибирякова?

Он тут же посерьезнел.

— Почти готово. Я сидел над ними всю ночь. Завтра утром полный отчет будет у вас. И смею заверить, — в его глазах блеснул хищный огонек, — цифры вас весьма позабавят.

На следующий день курьер доставил мне в гостиницу толстый пакет. Внутри, на гербовой бумаге, аккуратным, бисерным почерком Загоскина была изложена вся подноготная экспедиции Сибирякова. Первый же взгляд на них несказанно меня порадовал: Михаил Васильевич, используя свои знания казенных расценок и средних рыночных цен, разнес смету моего оппонента в пух и прах. По его данным, реальные расходы Сибирякова на людей, фураж и перевозки составили не шестьсот тысяч, как тот заявлял, а всего сто сорок семь тысяч рублей. Почти вчетверо меньше!

С этими бумагами я, не теряя времени, отправился в Иркутский губернский суд, чтобы подать иск о мошенничестве. Меня принял секретарь Гражданской палаты, маленький, похожий на мышь чиновник в засаленном сюртуке. Он долго и брезгливо изучал мои бумаги, а затем поднял на меня свои водянистые глазки.

— Де-ело-то ваше, господин Тарановский, сложное, — процедил он, растягивая слова. — Запутанное. Тут следствие надобно проводить, свидетелей опрашивать… А господин Сибиряков, — он многозначительно кашлянул, — персона в городе весьма уважаемая. Так что дело ваше, боюсь, ляжет в очередь. В общую. Может, к весне и начнем потихоньку…

Я слушал его и понимал, что попал в вязкое, непроходимое бюрократическое болото. Ждать весны было равносильно поражению. Нужен был человек, который знал все подводные камни этого болота.

Не теряя времени, я тут же отправился к Лопатину. Тот, выслушав меня, лишь хмыкнул.

— Известное дело! Вся наша судебная братия у Михал Александрыча с руки кормится. Тут напрямик не пройдешь… тут щуку надобно. И есть у меня на примете такая «щука».

Он тут же послал за местным стряпчим, прозванным в купеческих кругах «Иркутским Крючкотвором». Этот сутяга, мелкий, юркий, с бегающими глазками, взялся за дело с азартом гончей, почуявшей зверя. Пробежав глазами мои бумаги и расчеты Загоскина, он потер руки.

— О-хо-хо, какое дело знатное! — проскрипел он. — Какое вкусное! Тут не на один месяц тяжбы хватит! Сделаем, господин хороший, все сделаем! Запустим бумагу по всем инстанциям, жалобу в Сенат напишем, свидетелей подкупим… э-э-э… то есть, найдем. К весне ваш Сибиряков у нас как миленький будет!

— Мне нужно не к весне. Мне нужно через две недели, — отрезал я.

Стряпчий поперхнулся.

— За две н-недели⁈ Да это ж никак невозможно!

— Это ваша забота, — сказал я, кладя на стол перед ним пачку ассигнаций. — Чтобы к моему отъезду дело уже было запущено и обратного ходу не имело.

Пока Лопатин со своим юрким стряпчим закручивали маховик судебной войны против Сибирякова, меня все сильнее терзала другая, куда более насущная проблема. Время уходило. Зима вступала в свои права, и я с ужасом понимал, что застреваю здесь, в этом сытом, самодовольном Иркутске, в то время как все мои настоящие дела были там — на ледяных просторах Бодайбо, в амурской тайге и в далеком Петербурге.

Нужно было ехать. Ехать немедленно, по свежему санному пути, пока не ударили настоящие, сковывающие любое движение морозы. Нужно было в столицу — оплачивать и заказывать новое оборудование, встречаться с Кокоревым.

Нужно было на Бодайбо — контролировать расследование, помогать новой администрации.

Нужно было наконец-то встретиться с Ольгой…

Но я не мог. Подписка о невыезде, которую я дал генерал-губернатору Корсакову, держала меня здесь крепче любой тюремной цепи. Я был вроде бы свободен, богат, влиятелен, мог снять лучший номер в гостинице, обедать во французской ресторации, швыряться деньгами направо и налево. Но я не мог покинуть этот город. Я оказался в золотой клетке, и это бессилие бесило меня куда больше любой каторжной цепи.

Я перебирал в голове варианты. Плюнуть на все и сбежать? Глупо. Меня тут же объявят в розыск, и тогда уже никакой Великий князь не поможет. Ждать, пока закончится следствие Корсакова по «маньчжурскому делу»? Это могло затянуться на месяцы. Выход был только один. Идти напролом.

Но к счастью, у меня теперь были подвязки в Главном управлении Восточной Сибири. И я снова отправился во дворец генерал-губернатора, на этот раз — прямиком к Загоскину. Он оказался в том же кабинете, заваленном бумагами.

— Михаил Васильевич, — начал я без предисловий, — мне нужна ваша помощь.

Без долгих предисловий я изложил ему всю ситуацию. Рассказал и о необходимости срочно ехать в Петербург — и по делам Общества, и по своим личным. Объяснил, что подписка о невыезде связывает меня по рукам и ногам, ставя под угрозу все наше предприятие.

— Вы должны поговорить с его превосходительством, — закончил я. — Убедить его отпустить меня.

Загоскин слушал, нахмурившись.

— Дело непростое, Владислав Антонович, — сказал он, покачивая головой. — После вашей… э-э-э… амурской экспедиции жандармское управление взяло вас в серьезную разработку. Для них вы — опасный авантюрист. Корсаков отпустит вас только в одном случае: если ваша поездка в столицу будет выгодна не только вам, но и ему. Государству.

— Так я и еду по делам государственным! — воскликнул я. — Михаил Васильевич, пока я заперт здесь, наши с вами великие планы стоят на месте. Оборудование, которое я заказал, нужно оплачивать. Новые технологии золотодобычи, те самые, что дадут средства для преобразования Сибири. Ну и самое главное — надо обсудить с августейшими особами о новых проектах, о развитии Сибири. Я предлагаю вам сделку: вы помогаете мне снять подписку, а я, будучи в столице, стану вашим неофициальным послом, вашим лоббистом. Я буду говорить от вашего имени там, куда вас, возможно, и не допустят.

Загоскин страшно заинтересовался и обещал поговорить с генерал-губернатором Корсаковым.

На следующий день он пригласил меня к себе снова. Вид у него был озабоченный.

— Говорил я с его превосходительством, — начал он, — и с начальником жандармской управы тоже. Они стоят на своем. Считают вас фигурой… беспокойной. Отпускать боятся. Нужны более веские аргументы, Владислав Антонович. Что-то, что заинтересует сам Петербург.

Я развернул на его столе карту Сибири.

— Михаил Васильевич, — сказал я. — Телеграф, который строят американцы, — это хорошо. Но это — связь. А нам нужна дорога. Железная дорога, по которой можно будет проезжать через Сибирь из края в край не за полгода, как сейчас, а в две недели. Артерии, по которым потечет жизнь.

Загоскин вдруг страшно возбудился.

— Да, Владислав Антонович! Как же вы угадали мои мысли! Это именно то, о чем и я сам думал уже многие годы!

— О чем же вы думали? Это любопытно! — улыбнулся я.

— О канале! — с жаром воскликнул он. — Я давно уже подавал проект! Соединить Обь с Енисеем! Представляете, какой это будет путь? Из Европы — прямо в сердце Сибири!

Я покачал головой.

— Канал? Михаил Васильевич, это прошлый век! Пока вы будете его копать двадцать лет, англичане построят три железных дороги. Канал замерзает на полгода, а дорога — работает круглый год. А главное — скорость! В будущем победит тот, кто будет быстрее доставлять грузы! Нет, нам нужно не это.

Загоскин грустно покачал головой.

— Но Владислав Антонович, вы же понимаете, что железная дорога — дело дорогое! Тут в Европейской-то России еще далеко не все дороги построены, а тут — к нам, в Сибирь… Это сотни миллионов рублей и многие-многие годы!

— Не совсем так, Михаил Васильевич!

Мой палец уперся в карту, в точку, обозначавшую Иркутск, и прочертил короткую, но такую важную линию на север.

— Вот, смотрите. Главная наша беда — оторванность Ленского бассейна. Чтобы доставить на Бодайбо мешок муки, его нужно везти на лошадях сотни верст по бездорожью до Качуга, а потом перегружать на баржи. Это долго и довольно-таки дорого. А что, если мы построим короткую, всего триста верст, ветку отсюда, от Ангары в районе Заярска, до Усть-Кута, где Лена уже глубока и судоходна.

Загоскин замер, впившись взглядом в карту. Он, экономист, знавший этот край как свои пять пальцев, в один миг осознал весь масштаб идеи.

— Боже мой… — выдохнул он. — Ангара-Лена… Да ведь это… это ключ ко всему Северу!

— Именно, — кивнул я. — Тот, кто построит эту дорогу, будет контролировать все снабжение Якутска, Бодайбо, всей Лены! Пушнина, золото, провиант — все пойдет по ней! Это будет наш первый, сибирский путь — пробный шар перед строительством Великого Сибирского пути.

Я смотрел на его горящие, восторженные глаза.

— Вот об этом я и хочу говорить в Петербурге, Михаил Васильевич. С Великим князем Константином. И с господином Кокоревым, что стал, не без моей помощи, главноуправляющим ГОРЖД. Это проект, который изменит Сибирь навсегда. И мне кажется, его превосходительство, генерал-губернатор, не захочет остаться в стороне от такого великого дела. Как думаете?

Он не ответил. Сначала он долго вглядывался в карту, будто видел на бумаге невероятные сибирские просторы. Затем просто взял со стола чистый лист бумаги и перо.

— Диктуйте, Владислав Антонович, — сказал он тихо. — Будем составлять докладную записку для его превосходительства. Немедленно!

Загоскин, вооруженный нашими совместными расчетами и чертежами, добился аудиенции у Корсакова. Через два дня меня снова вызвали во дворец.

На этот раз генерал-губернатор был почти любезен. Он долго ходил по кабинету, заложив руки за спину, а затем остановился передо мной.

— Ваши планы, господин Тарановский, признаюсь, поражают размахом, — сказал он. — Соединить Лену с Ангарой… Это меняет всю транспортную карту Сибири. Я переговорю с Петербургом. Возможно, для обсуждения вашего проекта на высшем уровне ваше личное присутствие в столице действительно будет нелишним.

Я почувствовал облегчение. Победа.

— Но, — он поднял палец, и его глаза холодно блеснули, — до окончания следствия по «маньчжурскому делу» вы все еще остаетесь… под подозрением. И отпускать вас одного я не намерен.

Он позвонил в колокольчик. В кабинет вошел адьютант.

— Ваше превосходительство?

— Пригласите ротмистра Соколова.

Через минуту дверь снова открылась, и в кабинет, чеканя шаг, вошел жандармский офицер. Высокий, подтянутый, с холодными, пронзительными серыми глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Я сразу понял — это не простой служака. Это ищейка, доверенное лицо сибирской администрации.

— Ротмистр, Соколов — обратился к нему Корсаков. — Представляю вам господина Тарановского. Вам надлежит сопровождать его в поездке до Санкт-Петербурга. Вы отвечаете за его безопасность. И за то, чтобы он не отклонялся от маршрута и явился в столицу точно в срок.

Задача ясна?

— Так точно, ваше превосходительство! — гаркнул ротмистр, щелкнув каблуками.

— Вот, господин Тарановский, — Корсаков повернулся ко мне с едва заметной усмешкой. — Ваше жандармское сопровождение. Можете считать ротмистра Соколова вашим ангелом-хранителем.

Я смотрел на холодное, непроницаемое лицо ротмистра и с абсолютной ясностью понимал, что это, по сути — мой новый тюремщик. Вежливый, корректный, безупречно одетый, но тюремщик. Мое долгое путешествие в столицу, от которого зависело все мое будущее, теперь должно было пройти под неусыпным надзором одного из лучших псов политического сыска. Это была не свобода. Это был лишь поводок, который стал немного длиннее.

И все же — это лучше, чем ничего.

Глава 4

В день перед отъездом из Иркутска я решил поставить последнюю, жирную точку в моих отношениях с Аглаей Верещагиной. Встречу мы назначили не в гостинице, не в ее доме, а на нейтральной, казенной территории — в конторе у нотариуса, того самого, что посредничал на собрании акционеров «Сибирского Золота».

Несмотяр на ранний час, Аглая Степановна пришла вовремя. Как я и ожидал, явилась она в сопровождении верного Рекунова. За те несколько дней, что прошли со дня собрания, она, казалось, постарела на несколько лет. Бледная, с темными кругами под глазами, Верещагина держалась с ледяным, надменным достоинством, но я видел, что это лишь маска, скрывающая страшную усталость и глубокие переживания. Мой ультиматум и угроза каторгой сделали свое дело.

Процедура была короткой и формальной. Нотариус, маленький, сухонький, похожий на мышонка старичок, дрожащим от волнения голосом зачитал договор: похоже, в его практике еще не встречалось сделок на такую сумму! Я первым подписал экземпляры договора. Аглая Степановна сначала все тщательно перечитала, затем некоторое время сидела, уставившись в одну точку. Пауза затягивалась. Наконец, Рекунов, бесшумно подойдя сзади, что-то прошептал ей. Будто очнувшись, Верещагина бросила на меня змеиный взгляд и окунула перо в чернильницу.

Наконец, подписи были поставлены. Нотариус промокнул их песком, скрепил листы, и тяжелый стук его сургучной печати прозвучал в тишине, как удар молотка по крышке гроба.

— Господа, сделка по передаче двадцати тысяч акций акционерного общества «Сибирское Золото» от госпожи Верещагиной господину Тарановскому по номинальной цене — два миллиона рублей серебром, объявляется заключенной! — поржественно прошамкал стряпчий. — Господин Тарановский, прошу произвести расчет!

Без долгих разговоров я передал Верещагиной казначейский вексель. Она, не глядя, сунула его в ридикюль. Нотариус преподнес нам два экземпляра акта о совершении взаимных расчетов. Мы поставили свои подписи. Все было кончено.

— Ну что, Владислав Антонович, — произнес Рекунов, когда мы уже выходили на улицу, и в его голосе прозвучала плохо скрытая ненависть, — я надеюсь, вы довольны. Вы разорили вдову!

— Я? — я усмехнулся. — Это сделала ее собственная жадность и недоверчивость. Я лишь вернул свое.

Сама Аглая, казалось, уже смирилась. Она остановилась на пороге конторы, подняв на меня свои темные, опустошенные глаза.

— Владислав Антонович, — сказала она тихо, и в ее голосе не было злости, лишь деловая усталость. — Вы своего добились. Что ж, ваша взяла. Но позвольте задать вам последний вопрос, уже не как партнеру, а как человеку, который видит, кажется, немного дальше других. Что мне теперь делать? Куда вкладывать деньги?

Я смотрел на эту сильную, умную, но сломленную женщину, и чувствовал, что во мне не было ни жалости к ней, ни злорадства. Все перегорело и покрылось пеплом. C’est la vie!

— Торгуйте чаем, Аглая Степановна, — наконец, ответил я. — Это у вас получается куда лучше, чем интриги. Дождитесь, когда мы построим железную дорогу. С паровозами ваш кяхтинский чай снова сможет тягаться с английским. Будущее — за паровозами, а не за верблюдами. Впрочем, «будущее» — это уже, как говорится, не ваша забота.

На этом я поклонился и, не оборачиваясь, зашагал прочь по заснеженной иркутской улице, оставляя ее одну, посреди руин ее чайной империи и несбывшихся золотых надежд.

На следующее утро, едва рассвело, наш маленький санный поезд тронулся из Иркутска на запад. Впереди — крытая кошева, где сидел я, рядом со мной — невозмутимый ротмистр Соколов. За нами — сани с моими пожитками и, главное, с окованным железом сундуком, в котором теперь лежало мое состояние: акции «Сибирского Золота» на два миллиона семьсот тысяч рублей и около семисот тысяч наличными деньгами. Конвоировали из двое моих казаков. Замыкал процессию десяток жандармов на крепких сибирских лошадях.

Надо сказать, поначалу я сильно переживал из-за присутствия Соколова и его людей. Но, посмотрев на это дело с другой стороны, наоборот, обрадовался. Ведь десяток жандармов — это, как ни крути, отличная охрана, да еще и устроенная за счет казны! Осознав этот простой факт, я, оставив себе только двух самых опытных, тут же отправил остальных казаков во главе с Полозовым обратно на Бодайбо, щедро наградив и передав их в полное распоряжение Лопатина. Теперь главной моей охраной стали эти молчаливые люди в голубых мундирах. Ирония судьбы: меня, беглого каторжника, теперь охраняли от разбойников те самые псы государевы, которые еще год назад с радостью бы заковали меня в кандалы. Впрочем, я понимал, что охраняют они не столько меня, сколько мой капитал и те государственные тайны, носителем которых я поневоле стал. Ну а при ином раскладе я запросто стану их узником.

Мы ехали молча. Соколов, казалось, дремал, откинувшись на подушки, но я чувствовал на себе его цепкий, недремлющий взгляд. Он не был простым служакой. Это был умный, опасный аналитик из Третьего Отделения, и наша поездка была для него не просто «конвоем», а скорее партией в шахматы.

— Интересные у вас дела, господин Тарановский, — вдруг произнес он, не открывая глаз.

— Какие же? — насторожился я.

— Маньчжурия, золото, американцы… — он перечислял, загибая пальцы. — В Петербурге любят людей с размахом. И очень не одобряют, когда этот размах становится слишком уж… значительным. Особенно на границе.

— Я действую исключительно в интересах Российской Империи, — ответил я холодно. — Вы знаете историю, ротмистр? Кем был, например, Ермак? Простой атаман разбойничьей шайки, частное лицо. Но он завоевал Сибирь и прославлен теперь на веки вечные. А Хабаров, Дежнев? Все это были инициативные люди, находящиеся на границе, и не боящиеся эту границу перейти. И они вошли в историю как величайшие первопроходцы. Патриоты России. Может быть, и я окажусь в их числе…

— Не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Именно это вы и будете доказывать в Петербурге. Если, конечно, мы туда доберемся.

Я промолчал. Мы оба прекрасно понимали, что главная опасность сейчас — не жандармы, а обычные разбойники. Слухи о баснословно богатом промышленнике, едущем из Иркутска, летели по тракту быстрее нашего поезда. И жандармский конвой был не столько моей тюрьмой, сколько единственной гарантией того, что я доеду до столицы живым.

Сани мерно скрипели, убегая все дальше на запад. Я смотрел на бескрайние, покрытые снегом поля, на редкие, утонувшие в сугробах деревушки, на бесконечную, уходящую за горизонт тайгу. Пространства. Необозримые, пугающие, непокоренные. И мысль, уже ставшая для меня навязчивой, снова вернулась. Железная дорога. Только стальная нить пути, прошитая через эту огромную страну, могла сделать ее единой и сильной. Все, что я делал до сих пор, — золото, интриги, война, — все это было лишь прелюдией. Настоящее, главное дело было еще впереди.

Тобольск встретил нас оттепелью и колокольным звоном. Когда наши сани, разбрасывая комья грязного, талого снега, въехали в город, я едва узнал его. За те несколько месяцев, что меня не было, он, казалось, преобразился.

На подъезде к Тобольску, у заставы, наш санный поезд остановил караул. У шлагбаума стояла простая бревенчатая будка, из трубы которой валил густой дым. Заснеженные солдаты в тяжелых тулупах и папахах с сомнением разглядывали наш маленький отряд. Молодой, румяный от мороза офицер подошел к моей кошеве.

— Откуда и куда путь держите, господа? Документы для проверки! — бодро скомандовал он.

Я молча, через окошко, протянул ему свой паспорт и подорожную, выписанную в Иркутске. Он взял их, мельком глянул и уже собирался вернуть, но тут его взгляд зацепился за фамилию. Он прочел ее еще раз, потом еще, и румянец медленно начал сходить с его щек. Он поднял на меня испуганные, вытаращенные глаза.

— Г-господин… Тарановский? — пролепетал он, и голос его подобострастно дрогнул. — Владислав Антонович? Ваше… ваше высокоблагородие!

Я молча, с самым непроницаемым видом, кивнул.

— Простите… я… я не знал… — он окончательно растерялся, залепетал что-то о «неожиданном визите» и «великой чести», затем резко обернулся к стоявшему навытяжку унтер-офицеру. На его лице офицера проступила свирепая гримаса:

— Дубина! Чего стоишь, глазами хлопаешь⁈ — прошипел он. — Живо к губернатору! Доложить! Чтоб карету прислал! Немедленно!

Унтер, перепуганный не меньше его, стрелой сорвался с места и побежал в сторону города, придерживая на бегу смешно подпрыгивающую на поясе саблю. Офицер же, все еще бледный, отдавал команду поднять шлагбаум с таким видом, будто перед ним была по меньшей мере карета самого Государя Императора. Похоже, что эффект от моего предыдущего посещения, тот грандиозный скандал со стрельбой и поджогами, помноженный на слухи, пущенные хитроумным Изей, не только не утих, но и успел обрасти за эти месяцы самыми фантастическими подробностями.

Уже вскоре выяснилось, что переполох, который я устроил во время своего прошлого визита, произвел неизгладимое впечатление на местную администрацию. Помня о «ревизоре из Петербурга» с пугающими связями, меня встречали чуть ли не как наследника престола. Едва я успел разместиться на постоялом дворе, как явился адьютант от губернатора Деспот-Зеновича с покорнейшей просьбой почтить его превосходительство чаепитием.

Пришлось ехать, захватив, разумеется, Соколова с собой. Губернатор был сама любезность. Он суетился, заискивающе заглядывал в глаза и сыпал отчетами, как из рога изобилия. Следствие по делу начальника тюрьмы Хвостова было проведено в рекордные сроки, виновные изобличены и ждали отправки на каторгу. Деньги, выделенные на приют, были под строжайшим контролем.

— А вот, соблаговолите взглянуть, Владислав Антонович! — с гордостью произнес он, подводя меня к окну. — Вашими стараниями!

Обернувшись, я увидал, что на другой стороне площади, в бывшем особняке Хвостова, действительно уже кипела работа. Здание было отремонтировано, выкрашено, над входом уже висела новенькая, пахнущая свежей краской вывеска: «Тобольский сиротский приют имени Его Императорского Высочества…»…

Я смотрел на эту картину, и меня разбирал смех. Ощущение было такое, будто я — гоголевский Хлестаков, от одного имени которого вся губернская бюрократия встала на уши и начала лихорадочно изображать бурную деятельность. Даже ротмистр Соколов, сопровождавший меня, смотрел на все это с нескрываемым изумлением, видимо, пытаясь понять, какой же властью на самом деле обладает его странный «подопечный».

Вечером того же дня губернатор Деспот-Зенович устроил в моей чести торжественный ужин. В большом зале его резиденции собрался весь цвет тобольского общества: городской голова, прокурор, жандармский офицер и, разумеется, все попечители сиротского приюта. Атмосфера была подобострастной до тошноты.

— Надолго ли осчастливили наш скромный город своим присутствием, Владислав Антонович? — спросил губернатор, заискивающе заглядывая мне в глаза.

— Боюсь, что нет, ваше превосходительство, — ответил я. — Дела не ждут. Мне нужно поспеть в Екатеринбург до начала весенней распутицы.

При этих словах губернатор и остальные чиновники вздохнули с нескрываемым облегчением. Мое присутствие явно вносило сумятицу в их размеренную провинциальную жизнь. Впрочем, их можно было понять — прошлый мой визит вырвал из их славных рядов начальника тюремного острога. Что они могли ожидать от меня? Явно ничего хорошего!

Весь вечер попечители приюта наперебой расхваливали свои достижения, рассказывая, как они денно и нощно радеют о сиротах. Особенно усердствовал новый начальник тюремного замка, занявший место арестованного Хвостова. Он смотрел на меня с собачьей преданностью и, казалось, готов был целовать мне руки, ведь именно я, пусть и невольно, способствовал его головокружительной карьере.

Очень скоро мне стало скучно, и я прервал их славословия.

— Что в России слышно, господа? Какие новости с последней почтой?

Они тут же, наперебой, начали делиться столичными слухами. Дела у Главного Общества Российских Железных Дорог, как оказалось, шли неважно. Кокорев и барон Штиглиц, хоть и наводили порядок, но, по слухам, буквально надрывались, пытаясь разгрести ту гору проблем, что оставили после себя французы.

— А тут еще и польский мятеж этот… — вздохнул губернатор. — Показал всю гнилость Варшавской дороги. Войска, говорят, неделями к границе перебрасывали, такая там разруха.

— Впрочем, восстание почти подавлено, — с гордостью вставил новый начальник тюрьмы. — Нам в острог уже первые партии мятежников поступили. Ждем еще!

Я слушал их, и ледяная рука сжала мое сердце. Польша. Восстание. Разруха на дорогах. Кокорев. Я вдруг с абсолютной ясностью понял, что должен быть там. Немедленно. Мой проект Ангаро-Ленской дороги, а главное — грандиозный проект Сибирской железнйо дороги — все это требовало, чтобы Кокорев удержался на своем посту.

— Ваше превосходительство, — обратился я к губернатору. — Я выезжаю завтра на рассвете. И мне нужны лучшие лошади, чтоб до распутицы успеть в Екатеринбург. Извольте посодействовать!

Губернатор, счастливый избавиться от такого беспокойного гостя, тут же засуетился, обещая выделить мне лучшую тройку из своей личной конюшни.

Хорошие лошади оказались весьма кстати: мы добрались до Екатеринбурга, когда весна уже вовсю заявила о своих правах. Снег сошел, обнажив черную, раскисшую землю, а дороги превратились в непролазную, чавкающую грязь. Дальнейший путь на санях стал невозможен. Короче, мы надолго «застряли».

Но сидеть без дела, ожидая, пока просохнут тракты, я не собирался. Здесь, на Урале, билось промышленное сердце Империи. И здесь меня ждали дела.

Первым делом я отправился на Верх-Исетский завод Яковлевых, тот самый, где когда-то ворочал тяжелой кочергой плавящийся чугун, и где еще в прошлый свой визит разместил заказ на рельсы для ГОРЖД. Управляющий — Аристарх Степанович — встретил меня как родного. Тут же позвали мастера, отвечавшего за мой заказ. Пока мы пили чай, явился мастер — суровый, кряжистый старик, из тех, что начинали еще простыми мастерами и потом и кровью выслужили свой чин. Он доложил, что заказ почти готов, но отгрузить его до лета, пока не наладится речное сообщение, никак невозможно.

Я выслушал его и перешел к главному.

— Меня сейчас интересует не этот заказ, а будущий, — сказал я. — Мне нужно триста верст рельсового пути. Для новой дороги, в Сибири. Ангаро-Ленской.

Аристарх Степанович аж присвистнул. Триста верст — это был заказ колоссального, почти государственного масштаба.

— Сделаем, — подумав, кивнул он. — Сроки, правда, будут…

— Сроки — это важно, — прервал я его. — Но важнее того — цена. Она должна быть предельно низкой. Ниже казенной. Рубль за пуд!

На его лице отразилось недоумение, смешанное с обидой.

— Да как же ниже-то, барин? — заворчал мастер. — Деды наши чугун лили, и мы льем, по той же методе. Все только дорожает — хлеб, уголь, рабочие руки. Дешевле — никак не выйдет! Рубль за пуд — это, простите, грабеж средь бела дня!

— А я и не прошу вас делать дешевле, — я подался вперед. — Я предлагаю вам сделать по-другому.

И начал излагать ему свой план. Я говорил с ними не как заказчик, а скорее как инженер и инвестор. О том, что их дедовские методы устарели. Что пока они варят сталь по старинке, в Европе и Америке уже вовсю используют новые процессы, которые позволяют получать металл вдвое дешевле и втрое быстрее. Заводской мастер поначалу хмурился.

— Какой еще «Томасовский» способ? — недоверчиво бурчал он. — Бессемер — слыхали, пробовали, дрянь одна выходит, чугун у нас не тот.

— А я вам говорю — выйдет! — горячился я. — Везде выходит — почему в вас не получится? Дам вам денег на переоборудование, на постройку нового прокатного стана! Я привезу сюда инженеров, которые научат ваших мастеров работать по-новому! И через год вы будете выпускать столько рельсов, что сможете озолотиться на одном только моем заказе. А главное — на всю Россию вашу цену никто перебить не сможет!

Аристарх Степанович слушал, и постепенно лицо его прояснялось. Конечно, он мог не понимать до конца моих слов о «конвертерах» и «фосфоре», но он прекрасно понимал язык цифр, себестоимости и прибыли.

— Интересные вы, сударь, вещи рассказываете, — наконец произнес он, и в его глазах блеснул огонек. — Очень интересно. Надо бы с хозяевами потолковать… И расчеты твои поглядеть.

Переговоры с заводчиками заняли почти неделю. Я предлагал 1 рубль за пуд рельсов, заводчики же хотели1 рубль 70 копеек, — цена, по которой приобретало рельсы ГОРЖД. Наконец, мы ударили по рукам: я вкладывал в производство собственных триста тысяч серебром, входя в долю Верх-Исетского завода, и заказывал полтора миллиона пудов рельсов ценой 1 ₽ 15 коп за пуд. На мои деньги на заводе должны были внедрить самый прогрессивный — томасовский — способ плавки стали, что и позволяло радикально снизить цену. Тяжелый, неповоротливый маховик уральской промышленности, смазанный жаждой наживы и обещанием новых технологий, медленно, со скрипом, но все же начал поворачиваться в нужную мне сторону.

Но оставалась главная проблема. Как выбраться из этого уральского тупика? Дороги, раскисшие от весенней распутицы, превратились в непроходимое болото. Телеграфа еще не было, а ехать на перекладных, застревая в грязи на каждой версте, означало потерять еще месяц, если не больше. А мне нужно было в Петербург. Срочно.

— Есть один путь, Владислав Антонович, — сказал мне старый управляющий Демидовского завода, когда я в очередной раз пожаловался ему на бездорожье.

— Быстрый. Но, — он хитро прищурился, — рисковый.

Я вопросительно поднял бровь.

— Вода, — пояснил он. — По Чусовой. Как только река вскрывается, мы отправляем вниз, до Камы, железные караваны. Барки, груженые чугуном, железом. До Перми дойдете за неделю, а оттуда до столицы уже рукой подать.

— В чем же риск? — не понял я.

— А в том, что Чусовая по весне — не река, а сущий дьявол, — он покачал головой. — Вода прет, пороги ревут, скалы-«бойцы» по берегам стоят, только и ждут, чтобы борт у барки вспороть. Наши лоцманы — звери, конечно, знают реку, как свои пять пальцев. Проведут. Если, конечно, не боитесь… и готовы хорошо заплатить за риск.

Боялся ли я? После всего, что я прошел, этот весенний сплав казался почти увеселительной прогулкой. В общем, я не раздумывал ни секунды.

Глава 5

Итак, решение было принято. Сидеть в Екатеринбурге, ожидая, пока раскисшие уральские дороги превратятся в нечто проезжее, означало потерять еще месяц, если не больше. А старый управляющий Верхне-Исетского завода, сам того не ведая, подсказал единственный верный путь.

Путь до Уткинской гавани на реке Чусовой, откуда отправлялись барки, составлял почти двести верст. Двести верст непролазной весенней каши, которую здесь с упрямством, достойным лучшего применения, называли дорогой. Мы выехали налегке, верхом: я, ротмистр Соколов и двое моих верных казаков, Семен Луговой и Трофим Рытвин. Лошади по брюхо вязли в чавкающей, ледяной грязи, и каждый шаг давался им с натужным, хриплым усилием. Я же чувствовал не столько усталость, сколько постоянное, ледяное напряжение, исходившее от седельных мешков. В них, завернутое в промасленную кожу, покоилось целое состояние — акции и увесистая пачка ассигнаций, мой пропуск в столичную жизнь и залог будущих побед. Даже ротмистр, с его аристократической выправкой, к концу второго дня пути выглядел измотанным и злым, проклиная про себя и эту страну, и меня вместе с ней.

Уткинская гавань встретила нас оглушительным гамом и лихорадочной суетой, будто мы попали в растревоженный муравейник. Десятки неуклюжих, похожих на гигантские корыта барок-«коломенок», по самые борта нагруженные полосным железом, стояли у берега, готовые к отплытию. Воздух был пропитан запахом сырой древесины, дегтя и речной воды. Вода в реке, мутная и стремительная, прибывала на глазах: я понимал, что по всему Уралу заводчики спускают воду в своих запрудах, на несколько аршин поднимая уровень Чусовой. Простой и грубый, но гениальный в своей сути метод. По этой высокой воде тяжело груженые суда пройдут быстрее, миновав мели и подводные скалы. Но нужно было спешить.

На берегу и на палубах сновали сотни людей. Бурлаки — босые, в одних портах, с лицами, выдубленными ветром до состояния коры, — надрывно крича, тащили на себе последние связки железа. Приказчики выкрикивали распоряжения, лоцманы хмуро вглядывались в мутный, стремительный поток.

Я быстро нашел приказчика купца Собакина, которому, как я понял, принадлежала вся эта флотилия из полусотни судов. Представившись, я коротко изложил свою нужду. Тот, оценив мой дорогой сюртук, уверенный тон и, главное, вес моего аргумента в виде рублей, спорить не стал.

Нас разместили на флагманской барке, где в небольшой бревенчатой надстройке было три каморки. Одну, самую просторную, с узким окном, выходящим на реку, отвели мне и моим казакам. Ротмистр Соколов, с нескрываемым отвращением оглядев «мужицкий» быт, грубо отесанную палубу и шалаши бурлаков, брезгливо поморщился.

— Я распределю своих людей по другим судам каравана, — холодно сообщил он. — Для лучшего надзора. Негоже нам всем тесниться на одном судне.

Я лишь усмехнулся про себя. Он просто не хотел делить кров с простыми казаками и жить в окружении этой дикой, первобытной силы. Что ж, его право. Да и мне так было спокойнее — меньше глаз будут следить за моими седельными мешками.

Протяжный, тоскливый крик лоцмана разорвал воздух. Бурлаки, работая огромными веслами-«потесями» на носу и корме, с натужным, согласованным кряканьем оттолкнули наше судно от берега. Барка медленно, как беременная медведица, отвалила от гавани. Земля поплыла назад. Подхваченное мощным течением, наше судно начало свой долгий, рискованный путь на запад.

Прощай, Азия! Здравствуй, Россия!

Первые дни плавания были обманчиво-спокойными, почти гипнотическими. Наша неуклюжая «коломенка», груженная железом донельзя, медленно ползла по течению, и в этой монотонности было что-то тихое и умиротворяющее. Дикие, поросшие темным хвойным лесом берега сменялись отвесными известняковыми утесами, которые бурлаки с суеверным уважением называли «бойцами». Воздух пах сырой древесиной, талым снегом и острой, смолистой свежестью. Приказчик, видя мой интерес, охотно комментировал проплывающие мимо скалы, рассказывая их истории — кровавые, забавные, страшные.

— С этим бойцом надобно поздороваться, — с серьезным лицом пояснил он, когда из-за поворота показалась огромная серая скала, похожая на спящего великана. — Поверье есть, что по сю пору живет тут дух Ермака Тимофеевича. Не окажешь ему чести — не будет тебе на Чусовой удачи!

И действительно, едва мы поравнялись с утесом, «шишка» — старший бурлак — заорал, и два десятка хриплых, пропитых глоток дружно рявкнули в унисон:

— Ура, Ермак!

Эхо отбросило назад их дикий вопль, и я невольно усмехнулся.

Они не просто кричали. Они заключали договор с рекой, с ее духом, пытаясь задобрить стихию.

Я смотрел на эту первобытную мощь и думал о другом. О железной дороге. Каждый поворот, каждый опасный порог, каждая миля этого рискованного, сезонного пути лишь укрепляли меня в мысли: они молятся реке, а я построю бога, которому река будет вынуждена подчиниться. Бога из стали и пара.

— А вот и «Свадебный»! — весело крикнул приказчик, указывая на новую скалу.

— А отчего «Свадебный»? — спросил один из моих молодых казаков.

— Ну, как тебе сказать-то, паря… После свадьбы-то что бывает?

— Что? — не понял тот.

— То самое, когда детишек делают! Вот сейчас, после «Свадебного», у нас всё и начнется!

Он оказался прав. Река словно взбесилась. Она сузилась втрое, течение ускорилось до безумной скорости, и «бойцы» пошли один за другим: «Веер», «Печка», «Горчак».

Бурлаки, до этого лениво работавшие веслами, теперь надрывались, их тела блестели от пота, несмотря на ледяные брызги. Тяжеленная, инертная барка превратилась в щепку, которую швыряло от одного утеса к другому.

— Разбойник! — вдруг отчаянно прокричал кто-то на носу, и я увидел, как мужики начали торопливо креститься, бормоча молитвы.

Выплывавший из-за поворота серый скальный выход, казалось, ничем не отличался от пройденных, но в воздухе повис животный страх. Течение здесь, в самой узкой теснине, неслось с яростью бешеного зверя, вода кипела и ревела. Наша барка, набрав чудовищную скорость, летела прямо на скалу.

— Левее бери! Табань, черти! — ревел приказчик, но я видел, что это бесполезно. Его голос тонул в грохоте воды. Мускульной силы двух десятков человек не хватало, чтобы свернуть с курса многотонную махину, несущуюся в стремнине. Кормовое весло, которым лоцман отчаянно пытался выправить курс, лишь создавало сопротивление, тормозя неуклюжий разворот.

Мы неслись на скалу. Ее мокрая, покрытая зеленым мхом поверхность неумолимо приближалась. Еще несколько секунд — и наш флагман с хрустом распорет себе борт о каменные клыки «Разбойника».

В этот миг внешний хаос для меня исчез. Мой мозг заработал с ледяной ясностью. Я видел не реку, а векторы сил. Инерция, течение, точка опоры. Они пытались повернуть барку, борясь с течением, но ее масса не позволяла этого сделать. Значит, нужно было не бороться. Нужно было использовать силу реки против нее самой.

— Бросай кормовое весло! — крикнул я лоцману, перекрывая рев воды.

Он обернулся, его лицо, мокрое от пота и брызг, было искажено яростью и недоумением.

— Ты что, барин, спятил⁈ Без руля останемся!

— Работай только носовыми! Всеми на левый борт! ВЫПОЛНЯТЬ! — рявкнул я тем голосом, которым отдавал приказы. Голосом, который не обсуждают.

Лоцман, матерясь сквозь зубы так, что краснели даже скалы, подчинился. Кормовая «потесь» была брошена. Лишенная тормоза, корма начала стремительно сближаться со скалой, но в тот же миг нос, подхваченный согласованным усилием бурлаков, резко пошел влево. Маневр был безумным, интуитивным, но он сработал.

Барка прошла в считанных дюймах от «Разбойника». Я слышал, как железо нашего груза с оглушительным скрежетом чиркнуло по камню, высекая сноп ярких искр. Запахло горелым металлом. Затем скала осталась позади. Мы проскочили.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь затихающим шумом воды, все смотрели на меня. Бурлаки тяжело дышали, опираясь на весла. Приказчик стоял с открытым ртом. Лоцман, все еще не веря, долго смотрел на удаляющийся утес, затем на меня, и, смачно сплюнув в воду, медленно, с каким-то новым, тяжелым уважением кивнул.

Через пару дней мы добрались наконец-то до Камы. П осле яростной Чусовой эта река казалась ленивой, сонной и безопасной. Широкая, полноводная, она несла наши тяжелые барки по своему течению без всякого напряжения. Люди, измотанные диким сплавом, расслабились. Весеннее солнце припекало почти по-летнему, и даже мои казаки, обычно настороженные, как волки, разомлели, подставив солнцу свои бородатые лица. Я стоял на палубе, глядя на проплывающие мимо лесистые берега, и размышлял о Соколове. Мой «ангел-хранитель» большую часть времени проводил в своей каморке, выходя лишь для того, чтобы бросить на меня свой холодный, оценивающий взгляд.

— Что это? Никак, разбойники! Порфирий Семёнович, разбойники!

Тревожный крик бурлака с носа барки разорвал сонную тишину. От лесистого мыса впереди, словно стая хищных щук, отделилось несколько темных, перегруженных гребцами яликов. Они шли не по течению, а наперерез нашему каравану, и их целью, без сомнения, была наша флагманская барка.

— Дак а кто же ещё? Чай, не блины нам везут! — зло сплюнул один из моих казаков, Семен, вскидывая штуцер.

И тут с яликов донесся нестройный, хриплый рев множества глоток, от которого у меня в памяти всколыхнулось что-то из прочитанного о старых временах: «Сарынь на кичку!».

Дело стало ясным. То, чего так боялся приказчик, случилось.

Мои казаки уже заняли позиции за штабелями полосового железа. Я выхватил свой «Лефоше». Краем глаза я заметил, что бурлаки, как по команде, побросали свои дела, покорно отправились на нос коломенки и уселись там спиной к нам, всем своим видом демонстрируя: «нас это не касается».

— Мы этаких дел не касаемся, господин хороший! — виновато пробасил один из них, поймав мой яростный взгляд. — То беда господская, наше дело — сторона!

Я скрипнул зубами. Их можно было понять, но от этого было не легче. Нас было всего трое против целой ватаги. Ялики были уже совсем близко.

— Пали! — скомандовал я, и сухой треск наших штуцеров резким диссонансом пронесся над речной гладью.

Вокруг переднего ялика взметнулись фонтанчики брызг. Раздался вопль, и один из гребцов выронил весло. Но остальные уже открыли ответный огонь. Над яликами расцвели облачка светло-серого дыма, и по борту нашей барки гулко застучали пули.

Разбойники, обозленные отпором, с удвоенной яростью налегали на весла. Они шли на абордаж. Еще минута — и они будут здесь. Пока я торопливо перезаряжал револьвер, один из яликов, самый большой, на носу которого стоял бородатый детина с топором, почти ткнулся в наш борт.

И в этот самый момент, когда столкновение казалось неминуемым, раздался короткий, злой хлопок, совершенно не похожий на грохот наших ружей.

Я обернулся. Ротмистр Соколов, до этого безучастно наблюдавший за происходящим из своей каюты, стоял на палубе. Он не прятался. Он стоял прямо, в своей безупречной форме, и в его руке дымился револьвер «Адамс». Его лицо было абсолютно спокойным, почти скучающим.

Грянул еще один выстрел. Бородач с топором на носу ялика вдруг дернулся, выронил оружие и молча рухнул за борт. Соколов, не меняя выражения лица, плавно перевел ствол. Еще выстрел. Другой разбойник, уже заносивший абордажный крюк, схватился за плечо и с воем повалился на дно лодки.

Ротмистр не стрелял, он работал. Холодно, методично, выцеливая и убирая главарей. Три выстрела — три упавших фигуры. Атака, лишившись предводителей, мгновенно захлебнулась. Гребцы замерли, растерянно оглядываясь. Кто-то заорал, указывая на нас, и, разворачивая ялики так, что они едва не черпали бортом, разбойники бросились назад, к спасительному лесу.

Над рекой снова повисла тишина, нарушаемая лишь стонами раненого на соседней барке. Соколов, не говоря ни слова, так же хладнокровно выщелкнул стреляные гильзы и начал перезаряжать свой револьвер. Он поднял на меня свои серые, ничего не выражающие глаза.

Мой «ангел-хранитель». Мой тюремщик. И, как оказалось, профессиональный убийца. Наша поездка в Петербург только что стала намного интереснее.

Пока мы приходили в себя, один из бурлаков вдруг указал на воду. Из-за борта затопленного ялика, который медленно кружился в течении, показалась голова. Белобрысый парень, совсем еще юнец, дрожа от холода и страха, отчаянно цеплялся за просмоленный борт нашей баржи.

— Эй, паря, плыви, что ли, к нам! — с какой-то странной, сочувственной интонацией крикнул ему «шишка», старший бурлак. — Можно, ваше благородие? — обернулся он ко мне.

— Свяжите его. В ближайшем городе сдадим городовому, — мрачно бросил я.

— Никак неможно, господин хороший! — тут же взмолились бурлаки, обступив меня.

Приказчик вздохнул, вытирая пот со лба.

— Господин Тарановский, надо бы этого отпустить, — сказал он тихо. — Работники знают, что, когда будут возвращаться домой по берегам, разбойники им отомстят. За то, что не сидели смирно. Потому, как кричат им «Сарынь на кичку», так они и идут на нос барки, пока нас грабят.

Я слушал его, и во мне боролись злость и холодный расчет. Я, привыкший к тому, что врага уничтожают, столкнулся с другой, вязкой, как речной ил, логикой. Вечером, когда мы встали на якорь у пустынного берега, а бурлаки, накормив и обогрев спасенного разбойника, отправили его восвояси, приказчик подсел к нашему с Соколовым костру.

— На Каме еще не так, а вот на Волге — ухх! — начал он, раскуривая трубку. — Есть там у них главный, Иван Фадеич. Говорят беглый солдат. Обирает всех богатых, а особливо купцов! Как узнает, что какой купец едет с деньгами, подстережет, все заберет, но на дорогу всегда оставит и отпустит с миром.

Соколов, до этого молча чистивший свой револьвер, хмыкнул, но ничего не сказал.

— А бедных не трогает, — с явным уважением продолжал приказчик. — Напротив, иной раз и помогает. Одного помещика, что мужиков своих тиранил, навестил, советовал человеколюбивее быть, а то, мол, накажет. А у опекуна, что сироту притеснял, все деньги забрал да сироте и отдал. Одного исправника, взяточника большого, так и вовсе высек прилюдно!

Я слушал эти байки с профессиональным интересом. Это был не просто разбой. Это была альтернативная власть, неписаный кодекс, рожденный в ответ на беззаконие власти официальной. Иван Фадеич был не атаманом шайки, он был вождем своей вольницы, судьей и защитником для тех, кому некуда было больше идти.

— И что, никакой управы на него нет? — спросил я.

Приказчик хитро усмехнулся.

— Ну, после случая с исправником, понятное дело, гонялись за ним. Раз окружили его в деревне, почитай, пятьсот человек — и казаки, и солдаты. А он что? Позвал хозяина избы, дал ему пятьсот рублей — а изба и ста не стоила — и велел поджигать. Как все запылало, народ расступился, а он на двух тройках сквозь огонь и дым — да и был таков! Казаки в погоню, настигать стали. А он им ассигнации кидает! Пока те подбирали, он и ушел.

Он замолчал, с удовольствием затягиваясь дымом.

— Обыкновенный преступник, — ровным голосом произнес Соколов, закончив с оружием. — Романтизированный чернью. В конце концов, все они кончают одинаково: либо на каторге, либо с пулей в брюхе.

Я промолчал.

Ротмистр видел лишь нарушение закона. А я видел человека, который на этой дикой земле создал свои правила. Свою армию. И я невольно примерял эту дикую историю на себя, на свою маньчжурскую вольницу, и понимал, что между мной и этим Иваном Фадеичем куда больше общего, чем между мной и ротмистром Соколовым. Мы оба были теми, кто переходит границу. Просто границы у нас были разные.

Наконец, спустя недели, показавшиеся вечностью, наш караван добрался до Нижнего Новгорода. Здесь, у слияния Оки и Волги, заканчивалась дикая, речная часть нашего пути. Здесь начиналась цивилизация. Я стоял на гудящей пристани, вдыхая смешанный запах рыбы, угля и свежего хлеба, и чувствовал, как земля под ногами кажется непривычно твердой.

Но радость была недолгой. Весенняя распутица, от которой мы бежали, здесь была в самом разгаре. Тракты превратились в непролазные болота, и почтовые кареты, как мне сообщили, ходили нерегулярно, застревая на каждой версте. Но в Нижнем была железная дорога. Чугунка до Москвы, открывшаяся всего год назад.

И вот я стоял на пристани перед выбором. Прямо отсюда, с вокзала, я мог сесть на поезд и через сутки быть в Москве, а оттуда рукой подать до Петербурга, до моих великих дел. Но Ольга… Ее имение в Гороховце находилось прямо по пути следования поезда. Соблазн сойти с состава, сделать крюк и хотя бы на один день, на один час заехать к ней, увидеть ее, был почти невыносим.

— Наш маршрут, господин Тарановский, — Иркутск-Петербург, — раздался за спиной холодный, ровный голос ротмистра Соколова. — Без отклонений.

Я обернулся. Мой «ангел-хранитель» смотрел на меня своими бесцветными глазами, и я понял, что он читает мои мысли.

— Ротмистр, — сказал я тихо. — У меня там… дела. Семейные. Неотложные.

— Мой приказ не предусматривает семейных дел, — отрезал он.

— Приказ предусматривает доставить меня в столицу. Я не собираюсь бежать. Я лишь прошу о небольшой остановке. Разумеется, — я выдержал паузу, — все неудобства и расходы, связанные с нарушением графика, как для вас, так и для ваших людей, я готов щедро компенсировать.

Я смотрел ему прямо в глаза, и в моем взгляде была не просьба, а деловое предложение. Он молчал несколько секунд, взвешивая на невидимых весах приказ, риск и пачку ассигнаций, которая маячила за моими словами.

— Один день, — наконец произнес он. — Не больше.

Мы сошли с поезда на маленькой станции в Гороховце. После Сибири здешняя весна казалась чудом. Воздух был влажным и пах прелой землей, набухшими почками. Березовые рощи, стоявшие вдоль дороги, были окутаны нежной, прозрачной зеленой дымкой, словно кто-то набросил на них тончайший газовый платок. Весь мир, казалось, просыпался, дышал надеждой, и мое сердце стучало в такт этому пробуждению.

Я нанял брички, и наш маленький отряд — я и молчаливые жандармы Соколова — поскакал в сторону имения Левицких. Я представлял себе эту встречу сотни раз. Как она выбежит на крыльцо, как я соскочу с коня, как обниму ее… Сердце замирало от этого предвкушения.

Вот и знакомый поворот, вот ограда, вот аллея, ведущая к дому.

И тут я замер, натянув поводья.

Господский дом был заколочен. Все окна, и на первом, и на втором этаже, были наглухо забиты крест-накрест серыми, потемневшими от времени досками.

Глава 6

Дернул тяжелую дубовую дверь — заперто. Я стучал, кричал, звал Ольгу, но в ответ мне была лишь гулкая тишина и вой ветер в голых ветвях деревьев.

Наконец, в маленьком сторожке у ворот я обнаружил признаки жизни — из трубы в тонкий дымок. Дверь мне открыл сгорбленный, высохший старик, в котором я с трудом узнал бывшего слугу Ольги. Он уставился на меня, как на привидение.

— Барин… Владислав Антонович… — прошамкал он, не веря своим глазам. — Живой…

— Что здесь случилось⁈ — прорычал я, хватая его за воротник тулупа. — Где Ольга? Где все⁈

— Уехамши… — неожиданно пролепетал он. — Все уехамши, барин. В Петербурге. Еще осенью. И Михаил Васильевич с нею же!

— Как в Петербурге? Почему⁈

Старик, видя мое состояние, засуетился, пригласил в свою каморку. Там, у теплой печки, он рассказал все, что знал.

— Так ведь у барышни нашей, Ольги Александровны, деньжата теперь нашлись, — начал он. — После того, как вы уехали, приехал господин стряпчий, бумагу привозил. Говорил, дела по имению покойного батюшки ее уладил.

Я слушал его, и свинцовый груз, давивший на сердце, начал понемногу спадать, сменяясь гулкой пустотой. Она жива. С ней все в порядке. Она просто уехала… потому что у нее появились деньги. Причем появились они моими усилиями.

— Она… она что-нибудь говорила? Обо мне? — спросил я, боясь услышать ответ.

Старик покачал голову.

— Сказала только, что вы по делу торговым словом в Сибири отбыли. Велела кланяться, коли свидимся.

Сердце снова ухнуло в пустоту. «Кланяться». Простое, вежливое, пустое слово. Я вышел из сторожки и снова посмотрел на заколоченный, мертвый дом.

Значит, — в Петербург. Что ж, это даже к лучшему. Мои собственные дела все равно вели меня именно туда.

Я вернулся на станцию, к ожидавшим меня жандармам.

— Передумал, господин ротмистр, — бросил я удивленному Соколову. — Едем дальше. В Москву, оттуда — в Питер.

И тут же, в конторе начальника станции, я отправил короткую телеграмму человеку, встреча с которой была мне теперь необходима. Короткую и ясную: «Прибываю завтра. Встречай. Тарановский».

По расписанию, поезда ходили довольно часто. Следующий должен был быть в 6 вечера. Но нашим планам не суждено было сбыться так скоро. Вернувшись на станцию, я обнаружил, что нижегородский поезд, который должен был прибыть с минуты на минуту, задерживается. «На неопределенное время».

— Когда будет? — спросил я начальника станции, замученного чиновника в форменном сюртуке.

Тот лишь развел руками.

— Как Бог даст, ваше благородие. Телеграфировали из Нижнего — задержка.

— Какая задержка⁈ — вскипел я.

— Обыкновенная, — невозмутимо ответил он, привыкший к гневу пассажиров. — Машинист запил. Сменного нет. Ждем, пока проспится!

— Как это — сменного нет? — не понял я. — Поставьте другого машиниста!

— Не положено, — зевнул он. — У каждого паровоза своя бригада. Приписанная к паровозу. Коли машинист захворал, паровоз стоит. Пока его бригада отдыхает, чужую на их машину ставить — не велено. Таков порядок еще при господах французах заведен.

Поговорив еще немного, я узнал много нового про наши железнодорожные порядки. Например, оказалось, что дорога, хоть и связывает два крупнейших торговых города — Москву и Нижний Новгород — совсем не отягощена грузами. Железнодорожные перевозки заказывают немногие — слишком дорогой тариф. Особенно удивительно, что цена перевозки зависит в основном от стоимости перевозимого товара — ее устанавливают как процент от объявленной стоимости. Из-за этого дешевые грузы оказывается перевозить много выгоднее чем дорогие. И еще многое, многое другое…

Мы говорили, а во мне закипала глухая ярость. Не на этого сонного чиновника — на саму систему, этот чудовищный, нелепый, средневековый порядок, где не человек для дела, а дело для человека. В моем прошлом, в XXI веке, на одном тепловозе, сменяя друг друга, работали три, а то и четыре бригады, обеспечивая бесперебойное движение. Американцы, с которыми я плыл по Амуру, с удивлением рассказывали мне то же самое — у них так принято уже давно, с самого начала. Паровоз — это просто машина, тягловая сила: он должен тащить грузы, а не ждать, пока его хозяин-машинист соизволит проспаться. Эх, много же еще придется тут поменять! Много.

Пришлось ночевать в Гороховце, в довольно-таки скверной гостинице с клопами.

Наконец, поутру поезд из Нижнего Новгорода, пыхтя и отдуваясь, показался на станции… Мы тронулись. Но само путешествие показалось мне чудовищно долгим.Дорога была одноколейной, и наш пассажирский состав то и дело загоняли на запасной путь, где мы по полчаса, а то и по часу, пропускали встречные товарняки. И не сказать, чтобы встречных поездов было много — скорее, наоборот — но все-же они здорово тормозили нас.Но делать было нечего — пришлось смириться.

Я сидел у окна, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Весна вступала в свои права. Поля уже подернулись нежной, изумрудной дымкой молодой зелени, в перелесках цвела черемуха. Эта мирная, спокойная красота должна была бы умиротворять, но она лишь бередила душу, а мысли мои в это время витали далеко-далеко отсюда.

Тревога об Ольге, на время забытая в дорожной суете, вернулась с новой силой. Почему она уехала? Ведь у нее не было такого намерения… Что заставило ее сорваться с места и броситься в столицу? Может… может, в этом замешан другой мужчина? Она молода, красива, а теперь еще и богатая невеста — лакомый кусок для любого столичного хлыща. Да, мы были повенчаны перед Богом, наспех, почти тайно… но что значит этот перед соблазнами светского общества? А вдруг ей сказали, что я погиб? Сообщили, что она — богатая сирота, теперь снова свободна? Эти мысли жалили, как скорпионы, мешались с тревогой и горечью, и я с нетерпением ждал, когда же этот бесконечный путь, наконец, закончится.

В Москву мы прибыли с опозданием почти на сутки. Но едва я, сопровождаемый молчаливым Соколовым, ступил на перрон, как тут же оказался в объятиях огромного, похожего на медведя, человека в дорогом сюртуке.

— Владислав Антонович! Живой! Здоровый! — гремел бас Василия Александровича Кокорева. Он с силой хлопал меня по спине, и его широкое, бородатое лицо сияло искренней, неподдельной радостью.

— А мы уж тут всякого надумались! Год от тебя ни слуху, ни духу! Думали, сгинул где в своей Сибири!

Я с трудом высвободился из его объятий, коротко представив ему ротмистра, на которого купец лишь мельком глянул, тут же потеряв всякий интерес.

— Дела были, Василий Александрович. Большие дела, — усмехнулся я.

— Да уж догадываюсь! Ты же, чертяка этакой, без большой кутерьмы не можешь! — он экспансивно подхватил меня под руку. — Ну, да что ж мы здесь торчим! Поехали! В трактир к Тестову! Там и поговорим, как люди! Поросеночка знаменитого отведаем, щец с головизною похлебаем!

Трактир Тестова встретил нас шумом, гамом и густым запахом вкусной, сытной еды. В огромном, полном народа зале гремел румынский оркестр, а услужливые половые в накрахмаленных рубахах летали между столами, разнося дымящиеся блюда. Трактир Тествоа — самое «купеческое» заведение Москвы — был весь устроен под вкус московских негоциантов. Он даже назывался нарочито «трактиром», а не «рестораном». Местные воротилы отдыхали тут душой, находясь в кругу своих — без чиновников, без дворян, и уж тем более — без прочей шушеры.

— Значит так, любезный! — скомандовал Кокорев подбежавшему половому. — Вот этих господ — он указал на жандармов — угости «по-нашему», я потом оплачу. А нас с господином Тарановским препроводи в отдельный кабинет — нам потолковать надо!

Едва за нами закрылась дверь, с лица Кокорева тут же слетела маска веселья. Он тяжело рухнул на диван и, распустив галстук, вытер платком потный лоб.

— Ох, Владислав Антонович… тяжело! — выдохнул он. — До ручки доходим, ей-богу!

— И что же у вас не так? Рассказывайте, любезнейший Василий Александрович! Может, поможем горю! — подбодрил его я.

И он начал рассказывать о том, что творится на железных дорогах ГОРЖД. Увы, дело управления такой громадой оказалось очень и очень непростым.

— Представляешь, — кипятился он, — на той неделе состав с зерном из Рязани до Москвы две недели шел! Две недели — двести верст! Сначала паровоз сломался — бригада пьяная была, котел сожгли. Ждали, пока из Москвы другой пришлют. Потом едва со встречным почтовым не столкнулись. Беда наша главная — сама дорога: она у нас вся одноколейная. В один путь. Чтобы двум поездам разойтись, один должен часами стоять на разъезде, пропуская встречный. А связи-то никакой! Начальник станции в Коломне и понятия не имеет, вышел ли поезд из Рязани. Ждет, боится лоб в лоб столкнуться. И вот стоят составы, груженые добром на сотни тысяч, стоят сутками, пар жгут, время теряют! А время — деньги! Убытки такие, что волосы дыбом встают! Мы из-за этих проклятых разъездов больше теряем, чем от всех воров вместе взятых! Хоть вторую колею прокладывай, да где ж на это денег взять? Тупик!

Василий Александрович, с потемневшим от огорчения лицом, откинулся на спинку дивана и опрокинул в себя рюмку померанцевой водки.

— А в довершение всего, Владислав Антоныч, ты не поверишь: когда состав прибыл, оказалось, что половина груза по дороге… испарилась! Просто исчезла! Концов не найдешь! Убытки — страшные! Воруют все, от начальника станции до последнего стрелочника! А порядка — никакого. И так — везде, — закончил Кокорев, залпом осушив рюмку водки. — Везде! Денег вбухали — миллионы! А прибыли — кот наплакал. Одни убытки да жалобы.

Слушал я эти жалобы, и не мог отделаться от чувства дежа вю: полтораста лет прошло, а истории — все те же самые! Коррупция, неумелое управление, воровство, бардак… «Не по Стеньке шапка. А ведь Кокорев — из лучших наших управленцев на сегодняшний день!» — грустно подумал я.

Надо ему подсобить. А то совсем мужик изведется.

— А что, если я скажу вам, Василий Александрович, что все это можно исправить? —спокойно сказал я, поддевая на вилку кусок отменной холодной осетрины.

Он уставился на меня с недоверием.

— Как? Нового министра назначить? Или всех воров перевешать?

— Проще, — я взял салфетку и макнул перо в чернильницу. — Нужно просто поменять правила. Ведь прежде всего нужно что? Правильно, чтобы доход был. А как его найти?

— Как? — повторил Кокорев, наливая себе померанцевой водки. — Будешь?

— Нет, спасибо. Чтобы был доход, нужен оборот. Надо увеличить грузопоток по дороге. Для этого надо сделать две вещи. Во-первых, изменить ценообразование.

Взяв салфетку, я начал черкать на ней схему будущего обогащения ГОРЖД.

— Смотри — вот ваши тарифы. Вы берете плату в зависимости от ценности груза. За пуд шелка — рубль, за пуд чугуна — копейку. Это же глупость! Какая паровозу разница, что тащить? Вес и объем — вот что главное! А за ценность груза пусть платит тот, кому это нужно. Введем страхование. Хочешь застраховать свой шелк от утери — плати дополнительно. И это, — я усмехнулся, — будут для нас новые, чистые барыши.

Кокорев молчал, глядя на мою салфетку.

— Но главное, — добил я его, — сами тарифы нужно не повышать, а резать! Вдвое!

— Да ты с ума сошел! — взорвался он. — Мы и так едва концы с концами сводим!

— Вот именно! — я стукнул кулаком по столу. — Ваши тарифы — грабительские. Поэтому фабрикант предпочитает везти свой товар на лошадях, неделями, а не на ваших поездах. Это долго, но дешевле! А если мы снизим цену, к нам хлынет такой поток грузов, о котором вы и не мечтали! Мы потеряем на цене, но вдесятеро выиграем на объеме! Будем оборотом брать.

— Так а как его, объем-то этот, обеспечить? У нас и паровозов, и вагонов — не мильен!

— А для этого, дорогой Василий Алексаныч, надобно ввести «американскую систему»!

И тут я объяснил ему порядок.

— Проблема первая — паровозы, — начал я. — У вас каждая бригада приписана к своему локомотиву. Паровоз — их дом, их корова. Они его холят, лелеют, никого к нему не подпускают. А когда машинист заболел или просто устал — паровоз стоит. Вместе с целым составом. Верно?

Он изумленно кивнул.

— А по-американски — паровоз ничей. Это просто тягловая сила. Машина. Одна бригада довела состав до станции, отцепилась и пошла спать. А ее место тут же заняла свежая, отдохнувшая бригада, села на тот же самый паровоз и повела состав дальше. Никаких простоев. Поезда должны ходить, а не стоять.

— Но… но ведь так они машину угробят! — возразил он. — Чужое — не свое!

— Для этого есть ремонтные бригады на станциях, — парировал я. — Их задача — чинить, а дело машинистов — ездить. Каждый должен заниматься своим делом.

Кокорев замолчал, обдумывая услышанное.

— Проблема вторая — одноколейка. Вечная беда, из-за которой поезда часами ждут на разъездах. Решить ее просто. — Я начертил линию. — Телеграф. На каждой станции, у каждого стрелочника. Чтобы дежурный по станции знал точно, где находится каждый поезд на его участке. Чтобы он мог управлять движением не вслепую, а по четкому графику. И график должен исполняться не-укосни-тель-но!

Кокорев молчал, потрясенно глядя на мою исчерканную каракулями салфетку. Он, практик, делец до мозга костей, мгновенно оценил всю мощь и простоту этих идей. Восторг на его лице сменился азартом.

— Боже мой… Владислав… да ведь это… это ж форменная революция! — торжествующим тоном прогудел он. — Это ж золотое дно! Если хоть половина из этого сработает, мы не то что из убытков вылезем — мы озолотимся!

— Вот и я о том же, Василий Александрович, — усмехнулся я. Рад был видеть, что он не утратил своей купеческой хватки.

И, пользуясь моментом, пока он был еще под впечатлением, я решил перейти к главному. К тому, ради чего я на самом деле и искал этой встречи.

— А теперь, — сказал я, отодвигая в сторону тарелки, — давай поговорим о настоящих деньгах. О настоящих дорогах.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Я говорю о Сибири, — продолжил я. — Я ехал оттуда почти два месяца. И я видел эту землю. Это не просто край, это континент. И этот континент умирает без дорог.

Я рассказал ему все. О своей идее Ангаро-Ленской ветки, о богатствах Бодайбо, которые теперь, после собрания, были полностью в моих руках. И о том, что это золото должно стать не просто мертвым капиталом, а топливом для великой стройки.

Тут раскрасневшийся от «померанцевой» Кокорев поглядел на меня с нескрываемым скептицизмом.

— Ты, Владислав Антоныч, конечно, «голова», и широко шагешь. Но строить дорогу через всю Сибирь — ну эт ты шалишь! Там пространства-то какие? Жуткие версты!

— Ну так не все сразу! Мы начнем с Урала, Василий Александрович, — с жаром возразил ему я. — Доведем дорогу до Екатеринбурга. Там грузов — море, а везут все дедовским способом — на барках. Копят грузы весь год, чтоб затем, весной, в неделю половодья все вывезти. В неделю! Со времен Петра I ничего не переменилось. Только построим туда дорогу — ее завалят грузами! Но это — только первый шаг. Дальше — Тюмень, Омск, и так до самого Иркутска. Великий Сибирский Путь.

Кокорев слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Это был уже не просто разговор о прибыли. Это был разговор об Империи.

— Чтобы построить такую дорогу, — сказал я, — нам нужно три вещи. Деньги, воля и дешевые рельсы.

— Ну, «воля» — будет, — кивнул он, имея в виду связи при дворе и в министерствах. — Деньги… — он посмотрел на меня, — я так понимаю, теперь тоже будут. А вот с рельсами беда. Демидовы и прочие уральские тузы дерут за них втридорога. Бельгийские — и то дешевле. Казна, понятное дело, платит, — а вот мы разоримся. Нам надобно деньги считать!

— Мы не будем у них покупать. Мы сделаем их дешевле, — ответил я.

И я рассказал ему свой план. О модернизации уральских заводов. О вложении денег в новые технологии — прокатные станы, томасовский процесс, строительство паровых экскаваторов и лесопилок для шпал. Об использовании динамита для прокладки тоннелей.

— Мы не просто построим дорогу, Василий Александрович, — закончил я. — Мы сначала устроим под нее целую новую промышленность. Здесь, в России. На русские деньги и русскими руками.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Грандиозность замысла, казалось, ошеломила даже его, человека, привыкшего мыслить миллионами.

— Ты… ты просто дьявол, Тарановский. Но как, скажи на милость, как все это осуществить? — Кокорев вскочил и зашёл по кабинету трактира. — Это же… это же годы! Десятилетия! Нужны тысячи рабочих, инженеров, подрядов…

— Нужно начать, Василий Александрович, — спокойно ответил я. — И начать с умом. Не распылять силы. Ударить в двух точках одновременно.

Я снова взял салфетку.

— Смотри. Вот Урал. Вот Казань. Мы не будем тянуть одну нитку годами. Мы начнем стройку сразу с двух сторон, навстречу друга другу. Одна бригада идет из Екатеринбурга на запад. Вторая — от Казани на восток. Они встретятся где-то вот здесь, у Камы. К моменту «схода» уже должен быть готов мост, чтобы не вышло, как на Клязьме с Левицкими… Так мы сокращаемся время постройки минимум вдвое.

— А снабжение? — он тут же занял слабое место. — Как подвозить материалы, работающие в этой глуши, где нет никаких дорог?

— А мы строим временные дороги, — сказал я, и это была моя главная, припасенная на самый конец, идея. — Деревянные.

— Что⁈

— Деревянные рельсы, Василий Александрович. Прямо из местной лиственницы. Укладывается быстро, стоят копейки. По нему можно ходить на легких паровых локомобилях, тащить вагонетки с землей, со шпалами, и ездить. Мы построим дорогу, используя саму эту дорогу для ее же снабжения. Это американская технология — так у них делают сейчас. Это мне от самих американцев известно, и вот пока мы вверх по Амуру шли, они мне много всего порассказали!

Кокорев остановился и уставился на меня. На его лице было написано полное, абсолютное, почти детское изумление. Он, купец-практик, мысливший категории обозов и пароходных фрактов, вдруг увидел простую и гениальную схему, решающую, казалось бы, неразрешимую задачу.

— Господи… — выдохнул он. — Деревянные рельсы… Локомобили… Две бригады…

Он рухнул обратно в кресло, ошеломленный.

— Ты точно дьявол.

Он сидел так с минуты, глядя в одну точку. Я видел, как в его голове крутятся невидимые шестерни, как он прикидывает расходы, доходы, масштабы. Затем он вскочил, и его задумчивое лицо снова стало решающим и полным кипучей энергии.

— В Петербург! — проревел он, хватая свою трость и напяливая котелок. — Едем в Петербург! Немедленно!

От такого поворота я чуть было не подавился.

— Куда так торопиться? Давай хоть расстегаи доедим!

— Как куда⁈ К Великому князю! К министрам!– воскликнул Кокорев, размахивая в воздухе моей заляпанной салфеткой. — Такое дело… такое дело ждать не может! Собирайся! Едем!

Я смотрел на его горящие, азартные глаза, и видел что уже нашел своего главного союзника. Великий Сибирский Путь из мечты на глазах превращался в готовый к исполнению проект.

— Ну хорошо, хорошо. Едем. Тогда про главное дело мы с тобой дорогой поговорим!

Василий Александрович, взявшийся уж было за трость, так и застыл на месте.

— Главное? Так это что, все присказка была? Что же для тебя «главное»?

Глава 7

Глава 7

Василий Александрович не стал дожидаться ответа. С силой, способной сдвинуть с места груженый вагон, он схватил меня за руку и потащил из уютного кабинета трактира наружу, в суету и гам московских улиц.

Жандармы и казаки видя такое, сразу поспешили за нами. Ругаясь сквозь зубы.

— На вокзал! На Николаевский! И гони, чтобы земля под копытами горела! — проревел он поджидавшему лихачу, вталкивая меня в пролетку.

Вокзал Николаевской железной дороги оглушил нас ревом, гамом и визгом паровозных свистков. В морозном воздухе стоял густой дух угольного дыма, пара и чего-то еще — суеты, спешки, ожидания. Сотни людей — купцы, чиновники, офицеры, мещане — сновали по заснеженной платформе, окруженные крикливыми носильщиками. Кокорев в этой стихии был как рыба в воде. Минуя длинную очередь в кассы, он прямиком направился в контору начальника станции, откуда через пять минут вышел с билетами в руках.

Именно в этот момент, словно выросший из морозного пара, перед нами материализовался ротмистр Соколов со своими жандармами. Лицо его было непроницаемо, но я почувствовал волну холодного недовольства.

— Владислав Антонович, я обязан находиться рядом с вами. Таков приказ. Мы поедем вместе, — ледяным тоном произнес он.

— Не беспокойтесь, ротмистр, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Мы с Василием Александровичем едем в первом классе, в отдельном купе. Это, если хотите, территория господина Кокорева, а он — лицо, близкое ко двору, так что за мою безопасность можете не волноваться. А вам и вашим людям, полагаю, будет удобнее во втором классе. К тому же, нужно присмотреть за моим багажом — там ценные бумаги.

Я сунул ему в руку несколько крупных ассигнаций, которых с лихвой хватило бы на билеты для всех. На мгновение его взгляд стал по-настоящему ледяным. Я видел, как в его голове идет быстрая, холодная работа: он взвешивал на весах приказ, собственное достоинство и ту непреложную силу в лице Кокорева, что стояла перед ним. Он понял, что правила игры изменились. Молча, с едва заметным кивком, он принял деньги и отступил в тень.

Стоило двери за нами закрыться, как рев вокзала остался где-то в другой жизни. Мы оказались в уютном коконе из красного бархата, полированного дерева и начищенной до блеска меди. Поезд тронулся, и за окном замелькали заснеженные поля, деревни и перелески.

Кокорев не мог усидеть на месте. Он нетерпеливо ходил по купе из угла в угол, его кипучая энергия, казалось, заставляла вагон дрожать.

— Ну, не томи, Владислав! Выкладывай! — наконец не выдержал он. — Какое такое главное дело ты задумал? Что может быть важнее и масштабнее Транссибирской дороги?

Я лишь улыбнулся, глядя на проносящиеся мимо пейзажи.

— Всему свое время, Василий Александрович. Сначала — дела насущные.

Поезд набрал ход. За окном в серой дымке проносился монотонный, убаюкивающий пейзаж русских равнин, еще не тронутых весной. В купе было тепло и уютно. Кокорев, видя, что я не спешу раскрывать карты своего «главного дела», с деловитой основательностью перешел к более насущным вопросам.

— Василий Александрович, давайте сначала разберемся с нашими старыми делами, — начал я. — Помните, вы хотели приобрести акции «Сибирского Золота»? Я зарезервировал для вас пакет на миллион. Но, как вы знаете, дела пошли быстрее, чем мы думали. Мне пришлось выкупить часть самому. Сейчас у меня на руках остался свободный пакет на семьсот тысяч.

Я ожидал увидеть на его лице азартный блеск, но Кокорев помрачнел.

— Помню, как не помнить. И я рад за тебя, Владислав, от всего сердца рад, что дело твое так выстрелило.

— Так вот, — продолжил я, — я готов вам этот пакет уступить. По номиналу. Как и договаривались. Сочтите это моей благодарностью за вашу помощь в самом начале.

Но Кокорев не обрадовался. Он тяжело вздохнул, отвернулся к окну, за которым проносились голые березы, и на его обычно энергичном лице отразилась смесь досады и смущения.

— И хочется, и колется, Владислав Антонович. Ох, как колется…

В ответ на мой удивленный взгляд он махнул рукой и начал свой страстный, чисто купеческий монолог-исповедь.

— В ГОРЖД все свободные деньги, до последней копейки, ушли в эту прорву! — в сердцах воскликнул он. — Долги выкупать, жалованье платить, пути латать… Французы оставили после себя не дорогу, а разоренное имение! Прибыли пока — ноль, одни расходы! А тут еще это Баку…

При слове «Баку» его глаза загорелись тем самым неукротимым огнем, который я так в нем ценил.

— Мы с тут Губониным учредили Товарищество, взяли в откуп нефтяные источники! Ты пойми, Владислав, керосин — это будущее! Через десять лет все кареты в столицах будут ездить не при свечах, а при керосиновых фонарях! Каждая изба в России, от Польши до Аляски, будет светить нашей лампой! Это рынок похлеще любого золота!

Он снова помрачнел, азарт сменился досадой.

— Но деньги уходят, как вода в песок. Аренда земель у местных. Подкуп чиновников. Закупка паровых насосов в Англии. Строительство перегонных кубов… А отдача когда еще будет… Мы ж там, как слепые котята, в земле ковыряемся, нефть эту черпаем ведрами из колодцев. А ее там — море! Только как достать — ума не приложим.

Я слушал этот страстный монолог с непроницаемым лицом, и картина становилась предельно ясной. Вот оно что. Он на мели. Замахнулся на два гигантских дела, которые ему одному не потянуть. И в нефти он пока дилетант. Действует по наитию, по-старинке, с купеческим размахом, но без инженерной мысли. А это значит… это значит, что он сейчас уязвим. И ему нужен не просто партнер. Ему нужен советник. Тот, кто знает, как надо.

Я дождался, пока он закончит, сделал глоток остывшего чая.

— А почему вы черпаете ведрами, Василий Александрович? — спокойно, почти равнодушно спросил я. — Почему не бурите?

Кокорев замер и удивленно уставился на меня. Этот простой, но совершенно неожиданный для него вопрос мгновенно изменил тон нашего разговора, превращая его из дружеских жалоб в серьезный деловой анализ.

Кокорев замер, его рука с рюмкой застыла на полпути ко рту. Он удивленно уставился на меня, словно я заговорил на неведомом языке.

— Бурить? — переспросил он со снисходительностью эксперта, объясняющего прописные истины дилетанту. — Чем, любезный? Зубилом? Американцы кажись там у себя что-то такое придумали, Пенсильванская система, кажется… Да кто ж нам ее продаст? Да и как ее в Баку привезти, через три моря? Это все — сказки для биржевых газет.

— А если я скажу вам, что есть способ лучше? — спокойно продолжал я. — Не только бурить, но и качать. И оборудование это можно заказать. Не в Англии. В Америке. Паровые буровые установки. Насосы. Целые заводы по перегонке керосина. И там и трубопровод устроить.

Видя полный скепсис на лице Кокорева, я достал из саквояжа чистый лист бумаги и остро отточенный карандаш.

— Вы возите нефть в бочках? — усмехнулся я, начиная рисовать. — Это же разорение! Нужны специальные суда. Баржи с вваренными в корпус цистернами. Наливные. Одна такая баржа перевезет по Каспию и Волге столько, сколько тысячи бочек. А от скважины до пристани нефть должна идти сама. По трубам. Это дешевле любых лошадей и арб.

Затем я начал чертить схему паровой буровой вышки, в общих чертах, но с поразительной точностью описывая принцип ее действия — долото, обсадные трубы, и главное — скорость и глубина, которых невозможно достичь, жалкими колодцами. Кокорев слушал, и его лицо начало меняться. Снисходительность уступала место изумлению.

— Но и это не главное, — продолжал я. — Продавать надо не просто керосин. Надо продавать свет. Необходимо наладить здесь, в России, производство недорогих, простых и безопасных керосиновых ламп. И раздать их по деревням почти даром, за копейки. А вот потом, когда вся Россия «подсядет» на этот свет, когда в каждой избе затеплится огонек, — вот тогда и зарабатывать по-настоящему, продавая им керосин.

Я отложил карандаш. В купе повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колес. Лицо Кокорева было бледным. Изумление на нем сменилось полным, почти суеверным шоком. Он смотрел на меня как на провидца или колдуна.

«Откуда он все это знает⁈ Черт… или гений? Да какая разница! С такими идеями… мы перевернем весь мир!» — казалось, было написано на его лице.

— Владислав… это все… это возможно? — выдохнул он, и в его голосе больше не было снисходительности, лишь жадный блеск в глазах.

— Более чем, — спокойно ответил я. — Но это требует денег. И воли. У вас есть воля, Василий Александрович. Но, как вы сами сказали, у вас сейчас нет свободных денег на такие масштабные инвестиции.

Я выдержал паузу, нанося решающий удар.

— Так вот. Я предлагаю вам обмен. Баш на баш. Я отдаю вам свой пакет акций «Сибирского Золота» на семьсот тысяч рублей. А вы мне — долю в вашем нефтяном Товариществе. На ту же сумму.

Кокорев вздрогнул, как от удара.

— На семьсот тысяч⁈ Да это почти половина моего пая! Я не могу, Владислав! Мои компаньоны меня не поймут! Я не могу так размывать свою долю!

— Хорошо, — я понимающе кивнул. — Я не настаиваю. Давайте так: триста на триста. Акции «Сибирского Золота» на триста тысяч рублей в обмен на вашу долю в бакинском деле на ту же сумму. Остальные четыреста тысяч по «Сибирскому Золоту» я вам просто продам, но позже, с рассрочкой. Когда ваша нефть даст первую прибыль.

Этот компромисс был тем спасательным кругом, который ему был так нужен. Он получал и технологию, и партнера, и отсрочку по платежам, сохраняя при этом контроль над своим детищем.

— По рукам! — выдохнул он, с силой ударив своей тяжелой ладонью по моей. — Сделку оформим в Петербурге, у стряпечег!

Напряжение спало. Кокорев, возбужденный, как юнец, плеснул в стаканы коньяку.

— Ну ты голова, Тарановский! Вот уж не ожидал! — с восхищением пробасил он, поднимая стакан. — Это и было твое главное дело, про акции?

Я сделал глоток, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— Нет, Василий Александрович, — усмехнулся я. — Это так… разминка. Мои планы куда шире…

Кокорев замер с рюмкой в руке.

— Не разминка⁈ — проревел он, его лицо выражало полное недоумение. — Да что же может быть шире, чем нефть и дороги⁈

— Территории, Василий Александрович, — спокойно ответил я. — Целые провинции. Что вы знаете о Маньчжурии? Не о той, что по берегу Амура. А о той, что за рекой.

Он пожал могучими плечами, отхлебывая коньяк.

— Да что о ней знать? Дикий край. Бандиты-хунхузы, маньчжуры ленивые, китайцы-кули. Мы оттуда чай возили, пока англичане все дело не испортили. Пустыня, одним словом.

Я молча достал из своего саквояжа и разложил на столике трофеи: ту самую английскую геологическую карту, которую мне все же вернул губернатор, и богато украшенные, но варварские ножны от меча-дао, снятые с одного из атаманов. Предметы выглядели чужеродно на фоне бархата и полированного дерева купе.

— Это не пустыня. Это — золотое дно. Которое прямо сейчас, пока мы тут чаи распиваем, уходит у нас из-под носа.

Используя эти предметы как наглядные пособия, я начал свой рассказ. Я говорил не как авантюрист, а как аналитик, излагая голые, жестокие факты.

— Власть цинского императора в Маньчжурии — фикция. Регион отдан на откуп продажным амбаням. Реальная власть — у атаманов хунхузов, которые разделили край на свои «удельные княжества». Политический вакуум.

Затем я развернул карту, указывая на английские надписи.

— Вот, смотрите. Это работа британских инженеров. Они уже там. Они не просто торгуют. Они составляют карты, ищут золото, серебро, уголь. Они вооружают хунхузов, превращая их в свою частную армию. Они готовятся забрать эту землю себе. Тихо, без объявления войны. — Но это не Китай, Василий Александрович. Это — бурлящий котел. Там живут остатки гордых маньчжуров, корейцы, монголы, эвенки. Если туда придут китайцы-ханьцы со своим упорством, они за сто лет превратят эту землю в еще одну китайскую провинцию. Они ассимилируют, задушат, уничтожат всех.

Мой голос стал жестче, в нем зазвучала сталь.

— Именно сейчас, пока Китай сотрясают восстания тайпинов и «факельщиков», пока власть Пекина слаба как никогда, у России есть уникальный шанс. Исторический шанс, который выпадает раз в столетие. Мы должны войти в Маньчжурию. Не как завоеватели. А как сила, несущая порядок. Мы уничтожим хунхузов. Мы защитим малые народы — маньчжуров, эвенков — от полного уничтожения. Мы дадим этой земле закон и развитие. Мы создадим там новую, русскую провинцию. Желтороссию. С русскими школами, русскими законами и русскими инженерами. И благодарные маньчжуры и монголы станут самыми верными подданными нашего Государя!

Я сделал паузу, глядя в ошеломленные глаза Кокорева.

— И главное, Василий Александрович… Главное, ради чего все это. Мы получим то, о чем мечтали все наши государи. Мы получим незамерзающий порт на Желтом море. И мы проведем к нему нашу железную дорогу. Прямо отсюда. Через всю Сибирь.

Кокорев слушал, затаив дыхание. На его лице отражалось потрясение. Это был уже не бизнес-проект. Это был геополитический манифест. Он, купец, привыкший мыслить категориями прибыли и оборота, вдруг увидел перспективу, измеряемую веками и империями. Он смотрел на меня не как на удачливого дельца, а как на государственного мужа масштаба Сперанского или Муравьева-Амурского.

— Господи… — выдохнул он, и его голос осип. — Желтороссия… Порт… Да ведь это же… это же война. Война с половиной мира. С Англией. С Китаем.

Я спокойно встретил его взгляд.

— Это не война. Это — строительство. Строительство Великой России. Вопрос только в одном, Василий Александрович. Мы будем это строить? Или отдадим на растерзание другим?

Вопрос повис в тишине купе, нарушаемой лишь мерным стуком колес. Кокорев, оправившись от первого потрясения, перешел от восторгов к трезвому анализу. Он медленно опустился на бархатный диван, и его лицо из восторженного стало серьезным и озабоченным.

— Эх, Владислав… — протянул он, глядя в окно на унылый, тающий снег. — Был бы сейчас при делах граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский — другое дело. Он умел брать на себя. Умел поставить Петербург перед фактом. А сейчас… сейчас в столице другая мода. Осторожность.

— Но ведь Великий князь — человек решительный! — возразил я.

— Великий князь — да, — согласился Кокорев. — Но над ним — Государь. А вокруг Государя — десятки советников. И главный из них, князь Горчаков, наш канцлер, — умнейший человек, но осторожен, как старый лис. Он после Крымской войны боится любого конфликта с Англией, как огня. Покажи ему кто-нибудь из твоих врагов эти твои карты — и он первый же закричит об авантюре и потребует твоей головы, чтобы не злить Лондон.

Я слушал его и понимал, что он прав. Идти напролом, как я привык в тайге, здесь было нельзя. Это была другая война, с другими правилами.

— В общем, так, — Кокорев подался вперед, и его голос стал тихим, почти заговорщицким. — Идея твоя — великая, спору нет. Но с ней нельзя идти к царю с парадного входа. Сначала — черный ход, кабинеты, салоны. Нам нужен план. И нам нужны союзники. Влиятельные.

Он начал загибать толстые купеческие пальцы.

— Первое. Великий князь. К нему нужно идти не с геополитической авантюрой, а с экономически выгодным проектом. Железная дорога на Урал и далее, финансируемая за счет твоего сибирского золота. Это он поймет и поддержит. А уже потом, заручившись его поддержкой, можно как бы «между делом» упомянуть об угрозе со стороны англичан в Маньчжурии.

Я кивнул, соглашаясь.

— Второе. Союзники, — продолжал он. — Я организую тебе встречи с «нужными людьми» в министерствах и при дворе. Нам нужно сколотить свою партию.

— И третье. Общественное мнение. Нужно подготовить почву. Я через свои связи в «Московских ведомостях» и «Биржевых ведомостях» запущу серию статей о несметных богатствах Дальнего Востока и о растущей «английской угрозе». Чтобы к моменту, когда мы выйдем с официальным проектом, эта идея уже витала в воздухе.

Он откинулся на спинку дивана, деловито и энергично подытоживая.

— Нам нужно доказать, что твоя «Желтороссия» — это не война, а огромная, неслыханная выгода для Империи. И тогда, быть может, нас и выслушают.

Мы проговорили допоздна, а там и утро пришло.

Поезд начал замедлять ход, въезжая в туманные, серые предместья Петербурга. За окном, в сырой дымке, проплывали чадящие трубы заводов и мрачные громады доходных домов. Столица встречала нас не парадным блеском, а своим обычным, деловым равнодушием. Война за Маньчжурию должна была начаться здесь, в этих туманах.

Глава 8

Глава 8

Поезд, как положено, прибыл на Николаевский вокзал. Выйдя из вагона, я полной грудью вдохнул влажный, пахнущий угольной гарью и мокрым камнем воздух столицы. Петербург встретил нас сырым, промозглым ветром с Финского залива и низким, свинцовым небом. После бескрайних, залитых солнцем снегов Сибири этот город казался тесным и неприветливым.

Ротмистр Соколов со своими жандармами следовал за мной по пятам.

Я снял для себя и для них и казаков несколько номеров в одной из лучших гостиниц города — «Демут» на Мойке. Выбор был не случаен: отсюда было рукой подать и до Зимнего дворца, и до министерств, и до контор главных воротил Империи.

Кокорев отправился в свою контору на Литейный проспект, а я решил начать с деловых визитов. Первым делом, едва передохнув с дороги, я переоделся в приличный столичный сюртук, отправился к графу Неклюдову. Именно он когда-то ввел меня в этот мир больших денег и большой политики, и сейчас мне нужно было «сверить часы» с человеком, который знал все закулисные течения столичной жизни.

Граф принял нас в своем особняке на набережной Мойки. Он заметно постарел, но его взгляд был все так же остр, суждений — точны и оригинальны. Он с нескрываемым восхищением выслушал мой краткий, деловой отчет о событиях в Маньчжурии, о победе на собрании акционеров, и наших грандиозных планах — и золотодобыча на Лене, и строительство железной дороги.

— Вы превзошли все мои ожидания, Тарановский, — сказал он, когда я закончил. — Из авантюриста вы превратились в фигуру имперского масштаба. Не представляете, как я рад, что оказал вам поддержку в ваш первый визит в столицу!

Но когда я, воодушевленный, перешел к своему главному, маньчжурскому проекту, к идее «Желтороссии», лицо его стало холодно и серьезно.

— Оставьте это, — сказал он коротко.

— Но, граф, это же уникальный шанс! — начал было я.

— Оставьте, — повторил он жестко. — Поверьте мне. Только на прошлой неделе я был на обеде у канцлера, князя Горчакова. Там был и английский посол, мистер Стенли. Так они, аки голубки, ворковали о мире и вечной дружбе, о торговле, о цивилизаторской миссии. Поверьте, сейчас никто, слышите, никто в Зимнем дворце не позволит даже тени конфликта с Лондоном. Ваша частная война, пусть даже праведная, будет воспринята как чистое безумие и угроза государственным интересам. Забудьте. По крайней мере, на время.

Его слова охладили мой пыл, как ушат ледяной воды. Здесь, в туманных коридорах петербургской власти, действуют совсем другие законы, нежели в дикой тайге, и прямой путь может оказаться самой короткой дорогой… на эшафот. Придется думать над обходным маневром!

Сменив тему, я поблагодарил графа за прием и откланялся. Возвращаясь в гостиницу, я молчал, переваривая услышанное. Нужно было менять тактику. Действовать тоньше, хитрее. Но сначала — разобраться с делами промышленными, которые не требовали одобрения министров.

На время забыв про политику, я вернулся в гостиницу, где набросал несколько эскизов. А затем отправился к деловым партнерам. И первый мой визит был к Нобелям.

Меня встретил сам Эммануил Людвигович, глава клана. Он был уже немолод, но в его умных, цепких глазах плясали веселые, деловые искорки.

— Герр Тарановский! С возвращением из ваших диких краев! — воскликнул он с немецким акцентом. — Я уж думал, вас там съели медведи или, что еще вернее, конкуренты! А вы, я вижу, вполне преуспеваете! А где же Кагальницкий? Он разве не вернулся с Вами?

— Не жалуюсь, господин Нобель, — ответил я. — Особенно благодаря нашему, гм… изобретению. А Сергей еще на Амуре, но думаю он тоже скоро вернётся.

Признаться, про него, то я и забыл, но не говорить же об этом.

Нобель понял меня без лишних слов и провел в свой кабинет, заставленный чертежами и моделями каких-то неведомых машин. Там, после короткого разговора, его бухгалтер выложил передо мной ведомость и чековую книжку. Цифра, стоявшая в итоговой строке, заставила меня на мгновение замереть. За месяцы моего отсутствия производство динамита, налаженное по нашему совместному патенту, не просто пошло в гору, но и превратилось в золотую жилу. Моя доля патентных отчислений составила двести семьдесят тысяч рублей! Чистыми. Легальными. Наличными деньгам!.

— Прекрасно, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Вычтите из этой суммы стоимость моего заказа. Динамит, бурильная машина, амальгаматор — все, о чем мы договаривались.

— Все готово, герр Тарановский, — с довольной улыбкой ответил Нобель. — Признаться, мы не успели отправить, оборудование еще здесь у нас.

— Жаль конечно, — протянул я. Но думаю отправите в ближайшее время.

— Все непременно, герр Тарановский.

— Остаток суммы прошу перевести на мой счет в Государственном банке. И, полагаю, это не последний мой заказ!

Разобравшись с этим, я отправился дальше — к Берду и Лесснеру. Встречали меня там с настороженным удивлением.

— Господин Тарановский! Наконец-то! — воскликнул Берд-младший, потомок шотландских инженеров. — Мы как раз готовим к отправке эту диковинную машину.

Я усмехнулся и молча выписал ему чек на полную сумму. Его глаза округлились. Он не ожидал такой быстрой и полной расплаты. Моя репутация как человека, который держит слово и платит по счетам, в этот день взлетела в промышленных кругах Петербурга до небес.

Следующим в списке был Лесснер. У Густава Лесснера, в его аккуратных, по-немецки чистых цехах, история повторилась. Мои усовершенствованные миасские чаши для амальгамации, блестящие, пахнущие свежей смазкой, стояли в ряд, готовые к отправке. Я оплатил и этот счет, и сразу заказал еще — теперь уже для Сибирского Золота. Теперь у меня было все. Динамит, чтобы рвать скалы. Драга, чтобы черпать золото со дна рек. Амальгаматоры, чтобы извлекать из руды последнюю, самую мелкую пылинку. Моя промышленная империя в Сибири переставала быть мечтой. Она обретала плоть — плоть из стали, пара и гениальной инженерной мысли.

Ну а последний и самый важный визит я нанес человеку-легенде — Николаю Ивановичу Путилову. Его завод встретил меня адом: брызгами раскаленного железа, угольной гарью и едким дымом. Сквозь полумрак огромного цеха, прорезаемый снопами оранжевых искр от молотов, виднелись закопченные, потные фигуры рабочих, похожих на мифических гномов, творящих из огня и стали настоящие чудеса.

Николай Иванович стоял посреди этого грохочущего хаоса. Кряжистый, могучий, в простой рубахе с закатанными рукавами, с непокорной рыжеватой бородой, он и сам казался языческим богом огня и металла.

— Николай Иванович! — крикнул я, пытаясь перекричать шум.

Он обернулся, и его светлые, почти голубые глаза сверкнули в полумраке.

— А, золотопромышленник! Тарановский! — пророкотал он. — Давно не виделись! Сделал я твои игрушки! Пойдем, покажу!

Он провел меня в угол цеха, где стояли, готовые к отправке, две паровые машины. Огромные, приземистые, пышущие мощью даже в неподвижности. Мои насосы для гидродобычи. Я оплатил счет, и мы уже собирались распрощаться, когда я решил рискнуть.

— Николай Иванович, это только начало, — сказал я. — Мне нужно еще кое-что. Более серьезное.

Я рассказал ему о Бодайбо. О том, что там золото лежит не только в песке, но и прямо на дне рек, так что его можно не мыть, а черпать.

— Мне нужна баржа, — сказал я. — Плавучая фабрика. Паровая драга. Чтобы стояла на воде и черпаками, как ложками, выгребала со дна золотоносный грунт, тут же промывала его и выплевывала пустую породу.

Путилов слушал, и в его глазах разгорался азарт инженера, столкнувшегося с невыполнимой, а оттого еще более притягательной задачей.

— Драгу я тебе сделаю, какую угодно. Но вот доставить ее аж на Лену… — он покачал головой. — Да как же ты ее туда привезешь-то, чудотворче⁈ Она ж по рекам не пройдет! На первом же пороге разнесет в щепки!

— А мы ее не по рекам повезем. Мы ее повезем по частям.

Я прямо на пыльном полу цеха, обломком угля, начал рисовать ему схему.

— На Байкале, — говорил я, — уже ходят пароходы, которые привезли сюда из Англии в разобранном виде. Их везли по суше, секциями. А собрали уже на месте. Так же мы поступим и с драгой. Вы построите ее здесь, но так, чтобы она разбиралась на части. Каждую часть мы погрузим на подводы, довезем до Лены, а там, на месте, уже соберем.

Путилов смотрел то на мой корявый чертеж, то на меня, и его лицо выражало смесь шока и восторга.

— Вот это… — он с трудом подобрал слова. — Вот это размах! Ты, парень, саму Сибирь перекроить хочешь! Хорошо! Будет тебе драга! Самая лучшая, какую только можно сделать! К осени управимся!

Мы ударили по рукам, и эта сделка, заключенная посреди грохочущего, огненного ада литейного цеха, была мне дороже всех моих миллионов. Это был союз не денег, а воли и инженерной мысли, который должен был изменить лицо Сибири.

— И это еще не все, Николай Иванович! Драга — это прекрасно. Но у меня большие планы. Слышали ли вы про экскаваторы?

— Это что за чудо-юдо? — удивился тот. Я протянул ему эскиз машины.

— Чтобы ее перекроить, Николай Иванович, одних драг мало, — ответил я, входя в раж. — Нам нужно двигать землю. Горы земли. Быстро.

Он вопросительно поднял бровь.

— Мне нужна паровая землечерпательная машина, — я начал объяснять ему мой эскиз, где схематично было изображено то, что в будущем назовут экскаватором. — Представьте: паровой котел на колесах или на полозьях. И длинная «рука» с ковшом. Чтобы могла сама, без сотен землекопов, рыть каналы, грузить породу в вагонетки. Очень производительная штука!

— Паровой землекоп… — пробормотал Путилов, и в его глазах загорелся огонь изобретателя. — Черпать землю машиной… Это возможно! Это очень даже возможно! Вот ты голова!

— А чтобы таскать вагонетки и возить бревна для шпал по бездорожью, — продолжал я, чувствуя себя в этот момент персонажем фильма «Сибирский цирюльник» — мне нужен паровой локомобиль. Мощный, тяжелый, на широких колесах с грунтозацепами. Чтобы мог не только тащить, но и толкать. Спереди должен быть «отвал» — представьте себе гигантский нож, которым можно будет срезать холмы и прокладывать дорогу сквозь тайгу!

Путилов смотрел на мои рисунки, и его лицо становилось все более восторженным и изумленным. Перед ним раскрывалась целая взаимосвязанная система завоевания пространства, где одно чудовище роет землю, второе тащит ее, а третье добывает для всего этого безобразия деньги, извлекая из земли золото.

— Хорошо! — рявкнул он, ударив по столу своей огромной ладонью. — Будет тебе и землекоп, и леший на колесах! Но сначала я сделаю по одному опытному образцу. Обкатаем здесь, на заводе. Если машина выдержит — поставим на поток.

— Идет, — согласился я. — Но помните — мне нужны не просто машины, но конструкции и технологии, которые мы потом сможем тиражировать!

Путилов понимающе кивнул.

Когда мы прощались, Путилов, провожая меня до ворот своего грохочущего царства, вдруг остановился.

— Широко шагаешь, Тарановский, — сказал он, и в его голосе не было ни зависти, ни иронии, только тяжелое, усталое уважение. — Драги, Сибирь… Далеко пойдешь. Если шею не свернут.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль, за трубы и дым своего завода, туда, где за крышами Петербурга угадывался Финский залив.

— А у меня ведь тоже мечта есть, — произнес он неожиданно тихо. — Попроще твоей, конечно. Но все равно она дорога мне…

— Какая же? — спросил я.

— Порт, — сказал он. — Настоящий, глубоководный торговый порт. Здесь, в Петербурге. Ты ведь знаешь, какая у нас беда? Все большие, океанские суда вынуждены разгружаться там, в Кронштадтской гавани. А оттуда товар везут в столицу на мелких лихтерах. Перегрузка, воровство, потеря времени и денег! А все почему? Потому что от Кронштадта до Невской губы — мелководье. Канал нужен. Глубокий, прямой морской канал, чтобы корабли из самого Лондона и Антверпена могли швартоваться прямо у здешних причалов. Чтобы Петербург стал настоящими морскими воротами Империи!

Внимательно посмотрев в его глаза, я увидел, что он действительно переживает за этот город, за страну, буквально страдая от всех нестроений.

— А знаешь, что самое смешное? — он горько усмехнулся. — Твои драги… те самые, что ты для сибирских рек заказываешь — они ведь для этого дела — первоклассный инструмент. Ими же можно не только золото черпать. Такими машинами-то самое оно — можно дно Маркизовой лужи углублять, каналы подводные рыть. Десяток таких машин — и за пару лет можно прокопать этот канал до самого Кронштадта. Ну а там — знай таскай себе морские корабли буксирами прям до Петербурга!

Я смотрел на него и видел перед собой не просто заводчика. Я видел государственного мужа, мыслившего, как и я, категориями не прибыли, а мощи и процветания страны. И в этот момент наш союз стал чем-то большим, чем просто сделка.

— Нда, Николай Иванович! А ты, я смотрю, из одного со мною теста! Вот что я вам пообещаю: будет у вас порт, — сказал я твердо. — Даю вам слово, Николай Иванович. Вы только кликните клич — и я стану первым, кто вложит деньги в ваш канал. Вместе построим машины больше и сильнее того, что я вам сейчас заказываю, и они, — я усмехнулся, — будут работать на вас по себестоимости!

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, а затем его широкое, обветренное лицо расплылось в довольной улыбке. Он протянул мне свою огромную, мозолистую, пахнущую металлом и угольной пылью руку.

— Идет, — пробасил он. — Похоже, мы с тобой, золотопромышленник, еще наворотим дел в нашей стране!

Мы крепко пожали друг другу руки.

Я вышел с Путиловского завода окрыленный. Голова гудела от грандиозных планов. Морские каналы, драги, дороги… Шагая по улицам Петербурга, я брел вперед, не замечая ни сырого, промозглого ветра, ни хмурых лиц прохожих. Впервые за долгое время я чувствовал себя не беглым каторжником, не авантюристом, играющим со смертью, а тем, кем был когда-то в другой, прошлой жизни — антикризисным управляющим, человеком, который строит, создает, меняет мир.

Завороженный этими мыслями, я шел пешком, сам не зная куда, пока не оказался на Невском. Яркие витрины, блеск экипажей, шелест шелковых платьев проплывали мимо, как в тумане.

И тут меня обогнала легкая, щегольская пролетка, запряженная парой вороных рысаков. Она на мгновение замедлила ход на повороте, пропуская карету. И в этот миг я услышал его. Знакомый, переливистый, чуть насмешливый женский смех, который я узнал бы из тысячи. Который снился мне в сибирских снегах и маньчжурской пыли.

Ольга!

Я обернулся. В пролетке, откинувшись на бархатные подушки, сидела она. Я видел ее сзади, вполоборота. Знакомый изгиб шеи, каштановые волосы, уложенные в сложную прическу под маленькой, модной шляпкой с вуалью. Она повернула голову, что-то с улыбкой говоря своему спутнику, и я увидел ее профиль. Не оставалось ни тени сомнения. Это была она. Это была она!!!

Рядом с ней, близко, слишком близко, сидел молодой, блестящий офицер в щегольском мундире. Он что-то говорил ей, наклонившись к самому уху, и она снова рассмеялась, кокетливо прикрыв рот рукой в лайковой перчатке.

Глава 9

Глава 9

Пролетка качнулась, набирая ход, и исчезла в потоке экипажей, оставив после себя лишь облачко морозного пара и оглушающую пустоту в моей душе.

Я стоял как вкопанный посреди тротуара. Шум Невского проспекта — цокот копыт, крики извозчиков, смех прохожих, перезвон колоколов с Казанского собора — все эти звуки вдруг отступили, стали глухими, нереальными, словно я оглох. Мир сузился до одной-единственной картины, выжженной в мозгу: ее смеющееся лицо, повернутое к другому. Я стоял так долго, не чувствуя ни ледяного ветра, ни того, как меня толкают спешащие пешеходы, пока чей-то раздраженный возглас:

— Чего встал столбом, любезный⁈ — не вырвал меня из оцепенения.

Механически, не разбирая дороги, я побрел прочь, в сторону Мойки, в свою гостиницу. В голове был хаос. Что это было? Неужели она? Не может быть… Обознался… Нет, это была она. Ее смех. Ее глаза. Ее жест, когда она поправляет выбившуюся прядь волос… Но… как? Почему?

Я лихорадочно перебирал в уме наше прощание там, в разоренном имении. Ведь обещала ждать… Клялась любить вечно… Что же случилось?

Первая, самая простая и жгучая, как раскаленное железо, мысль — измена. Деньги! Я вернул ей состояние. Она стала богатой невестой. И тут же забыла обо всем. Нашла себе блестящего гвардейца, столичного хлыща, а я стал не нужен, стал помехой ее новой, блестящей жизни. Эта мысль обжигала стыдом и яростью. Захотелось догнать эту пролетку, вышвырнуть оттуда этого офицерика, схватить ее за плечи и…

Но тут же включилась голова. Не могла она так… Это не похоже на Ольгу, которую я знал. Гордую, верную, стойкую. Мы же повенчаны перед Богом, пусть и наспех, почти тайно… Может, ей сказали, что я погиб? Сообщили, что я убит где-нибудь в Маньчжурии или сгинул в сибирских снегах. И она, погоревав, решила начать новую жизнь. Кто-то специально это подстроил! Но кто?

Я вошел в свой роскошный, тихий номер в «Демуте». Машинально бросил цилиндр и перчатки на стол. Подошел к огромному зеркалу в золоченой раме. Из него на меня смотрел усталый, осунувшийся человек с лихорадочным блеском в глазах. Человек, только что покоривший Сибирь, ворочающий миллионами, заключающий сделки с промышленными гигантами и бросающий вызов самой Империи. Человек, который сейчас чувствовал себя абсолютно разбитым и бессильным.

Мой взгляд упал на стол, где рядом с планами Путиловского завода лежали пачки акций «Сибирского Золота», казначейские билеты — символы моего могущества. Пыль. Все это оказалось пылью перед лицом простого вопроса: Что произошло?

В этот момент дверь моего номера отворилась без стука. На пороге стоял ротмистр Соколов. Его холодное, непроницаемое лицо не выражало ничего, кроме казенного долга.

— Владислав Антонович, — ровным голосом произнес он. — Вечер. Вам надлежит оставаться в нумерах до утра. Таков порядок для лиц под следствием.

Я молча смотрел на него. И с какой-то новой, страшной остротой ощутил свое полное, абсолютное одиночество. Соколов, выдержав мой взгляд, молча вышел, плотно притворив за собой дверь. Я остался один, в тишине роскошного номера, наедине со своей болью и растерянностью.

Я сидел так долго, уставившись в одну точку, что остывший чай в стакане покрылся тонкой пленкой. Стук в дверь вырвал меня из оцепенения. Вошел половой, доложил о приходе Кокорева. Я машинально велел впустить, не испытывая ни малейшего желания кого-либо видеть.

В номер буквально ворвался Василий Александрович — румяный с мороза, энергичный, полный планов и идей.

— Владислав! Я уже начал! — загремел он с порога, бросая на кресло бобровую шапку. — Запустил удочки в редакции «Биржевых ведомостей»! Есть там у меня один писака, Аристархом зовут, за сотню-другую любую статью напишет! Уже готовим первую публикацию — о несметных богатствах Маньчжурии и угрозе со стороны англичан!

Он возбужденно ходил по комнате, жестикулируя, но я почти не слушал его, лишь рассеянно кивал. Моя апатия так резко контрастировала с его неуемным энтузиазмом, что он наконец осекся.

— Ты чего не весел? — он внимательно посмотрел на меня. — Что с тобой?

— Видел я ее, Василий Александрович, — глухо ответил я.

— Кого? — не понял он.

— Ольгу. Невесту мою.

Я коротко, без эмоций, словно докладывая о биржевых сводках, рассказал ему о сцене на Невском: щегольская пролетка, ее смех, блестящий гвардейский офицер рядом.

Кокорев слушал, и его деловой азарт постепенно угасал, сменяясь искренним сочувствием, которое, впрочем, тут же окрасилось его неизменной купеческой практичностью.

— Эх, дела-то амурные… — он досадливо крякнул, наливая себе коньяку из графина на столике. — Ну, я, Владислав Антоныч, в этих тонкостях, признаться, не силен. Не мой профиль. Бабы — они, знаешь, как погода в Питере: то солнце, то дождь… Но тут, мне кажется, кручиниться рано.

Он подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо.

— Ты ж ей деньжищ отвалил немалых, так? Ну. А она теперь — девица не просто красивая, а с капиталом. Богатая невеста! А где капитал — там всегда охотники крутятся. Может, этот гвардеец и не амур ей крутит, а к состоянию ее присматривается? Дело-то житейское. А может, ей и впрямь сказали, что ты на Амуре сгинул. И она, погоревав, решила судьбу свою устраивать. Всяко бывает.

— Что теперь гадать… — с горечью произнес я. — Надо найти ее. Объясниться.

— Вот! — Кокорев оживился. — Вот это деловой разговор! Найти и объясниться.

— А как ее искать-то в этом муравейнике? — хмуро я посмотрел на него.

— Да просто же все, — тут же предложил он самое очевидное решение. — Дадим объявление в «Ведомости». «Такой-то, прибывший из Сибири, разыскивает девицу Ольгу Левицкую…» — так все друг друга ищут. Она прочтет и сама откликнется.

— Нет, — резко оборвал я его. — Не годится.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы она знала, что я ее ищу, — в голосе моем снова появилась сталь. — Сначала я должен выяснить, что это за офицер. Кто он такой, и что его с ней связывает. А уже потом… потом я решу, что делать.

Проблема переставала быть душевной раной. Она становилась тактической задачей, которую нужно было решить.

Кокорев смотрел на меня, и на его лице появилось облегчение. Он снова видел перед собой того Тарановского, которого знал — хищника, стратега, человека, который действует.

— Верно, — кивнул он. — Сначала разузнать, потом — бой. Так по-нашему. Ну, тогда тут другое средство надобно. Газетой тут не поможешь…

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу, на котором еще стояли остатки нашего коньяка.

— Раз так… раз нужно действовать тихо… значит, нужен нам человек особый. Сыщик.

— Сыщик? — с сомнением переспросил я. — Из полиции? Да разве они станут таким заниматься? Да и как я им объясню… эту деликатность? К тому же, я под надзором. Мой «ангел-хранитель» Соколов…

— Обычный околоточный — нет, не станет, — отмахнулся Кокорев. — Да и опасно. Разболтает всему околотку, что у богатого сибирского барина невеста с гвардейцем загуляла. Нет. Но в Петербурге есть один человек… Не совсем полицейский. Легенда. Говорят, может черта в аду найти, если хорошо попросить.

— Кто же это?

— Зовут его Иван Дмитриевич Путилин, — Кокорев понизил голос, словно говорил о чем-то почти сверхъестественном. — Чин у него не самый большой, служит начальником сыскной полиции. Но сам градоначальник без него шагу ступить боится, если дело запутанное. Он не такой, как другие. Не кричит, не машет шашкой. Он — как тень. Слушает, смотрит, запоминает всякую мелочь, что другой и не заметит. А потом, когда все уже думают, что дело — гиблое, он приходит и спокойно так, будто о погоде говорит, называет имя убийцы. Распутал недавно дело о похищении бриллиантов у графини… Нашел воров в самом Лондоне! Говорят у него глаз как у орла, а нюх как у собаки. Только вот подобраться к нему непросто. Он человек себе на уме. За всякое дело не берется. И денег не любит… вернее, любит, но честь ему, говорят, дороже.

Я слушал, и во мне боролись скепсис и надежда. Легенда? Или просто очередной столичный миф? Но выбора у меня не было.

— Попробуй устроить встречу, Василий Александрович, — сказал я. — Деньги — не проблема.

Кокорев кивнул и тут же отправил своего доверенного человека с запиской. Ответ пришел на удивление быстро. Встреча была назначена на следующий день, в полдень, в отдельном кабинете ресторана «Донон» — заведения дорогого, респектабельного, но достаточно тихого для конфиденциальных бесед.

Идя на эту встречу, я чувствовал себя непривычно неуверенно.

Путилин уже ждал нас. Он оказался человеком совершенно невзрачной внешности: средних лет, среднего роста, в скромном, идеально вычищенном, но не новом сюртуке. Ничего выдающегося, кроме глаз. Светло-серые, очень внимательные, они смотрели спокойно, но казалось, видели тебя насквозь, до самой души.

— Иван Дмитриевич, — представил нас Кокорев. — А это — тот самый господин Тарановский, золотопромышленник, о котором я вам писал.

Путилин коротко кивнул, не выказывая ни особого интереса, ни подобострастия.

— Иван Дмитриевич, дело у меня деликатное… — начал я, чувствуя, как слова застревают в горле. Я коротко, стараясь сохранять деловой тон, изложил ситуацию: внезапный отъезд невесты, неожиданная встреча на Невском, неизвестный офицер. — Мне нужно не просто найти ее. Мне нужно тайно установить личность этого господина. Кто он? Какое положение занимает? И что его связывает с Ольгой Владимировной?

Путилин слушал молча, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемым. Когда я закончил, он несколько секунд смотрел в окно, на серый петербургский снег, а затем повернулся ко мне.

— Простите, господин Тарановский, — его голос был таким же невыразительным, как и его внешность, — но я — чиновник уголовной полиции. Я ищу убийц, воров, мошенников. Я не занимаюсь розыском сбежавших невест и не лезу в дела амурные. Это — работа для частных филеров, а не для начальника сыскной полиции Петербурга. Обратитесь к ним.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Иван Дмитриевич, постойте, — остановил я его. — Дело не только в амурах. И, возможно, не в измене.

Он вопросительно поднял бровь.

— Возможно мою невесту используют как приманку и ширму. И что этот офицер связан с людьми, которые уже пытались меня убить и ограбить. У меня есть враги. Очень серьезные враги. Вы наверняка слышали, о переходе железной дороги, полностью под контроль подданных российской империи. Я поспособствовал этому и сильно.

От моего признания бровь поднялась еще выше.

— И я думаю, что, найдя этого офицера, вы выйдете на след не банального соблазнителя, а тех кому не понравилось, что железная дорога стала русской!

В его доселе скучающих глазах вспыхнул острый, профессиональный интерес. Он медленно сел обратно.

— Вот это… уже другой разговор, — произнес он. — Детали.

И начался допрос. Короткие, точные, неожиданные вопросы посыпались на меня градом. Он спрашивал не обо мне, а об Ольге: ее характер, привычки, круг знакомых, родственники в Петербурге, ее финансовое положение, даже о том, какие книги она читала. Я отвечал, поражаясь его памяти и умению выстраивать из разрозненных мелочей цельную картину.

Наконец, он поднялся.

— Хорошо. Я возьмусь за это дело. Деньги переведете на этот счет, — он протянул мне визитку банкирского дома Горенберга. Сумма, написанная на обороте, была внушительной, но я лишь кивнул. — Но условие одно, господин Тарановский. Никакой самодеятельности. Никаких попыток встретиться с ней или с ним за моей спиной. Вы теперь — просто зритель. Если я что-то найду — дальше действую я. По закону. Согласны?

Я скрипнул зубами. Отдавать контроль над ситуацией было невыносимо. Но другого выхода не было.

— Согласен.

Путилин кивнул и, не прощаясь, вышел из кабинета так же тихо и незаметно, как и вошел. Я остался один, глядя на визитку в руке и понимая, что только что отдал свою судьбу, в руки этого странного, невзрачного человека.

Следующие два дня превратились в пытку, делами заниматься совсем нехотелось. Я извелся. Ходил из угла в угол своего роскошного номера в «Демуте», как зверь в клетке. Пытался читать газеты, но буквы расплывались перед глазами. Брал в руки бумаги по «Сибирскому Золоту», но мысли упрямо возвращались к сцене на Невском, к смеху Ольги, к блестящему мундиру офицера. Ротмистр Соколов, моя молчаливая тень, неотступно следовал за мной даже в пределах гостиницы, и его бесстрастное присутствие лишь усиливало раздражение и чувство бессилия.

На исходе второго дня, когда я уже почти потерял надежду, в дверь тихо постучали. На пороге стоял Путилин. Он вошел так же незаметно, как и в прошлый раз, словно просочился сквозь закрытую дверь. Он не сел, предпочитая говорить стоя у окна, спиной к тусклому свету петербургского дня.

— Ну что, Иван Дмитриевич? — нетерпеливо спросил я, не в силах больше ждать. — Есть новости?

— Есть, господин Тарановский, — спокойно ответил он, поворачиваясь ко мне. — Новости есть. И они… любопытны.

Он достал из кармана маленькую, потертую записную книжку и начал свой доклад. Голос его был сухим, монотонным, лишенным всяких эмоций, будто он зачитывал полицейский протокол о мелкой краже.

— Барышня Ольга Васильевна Левицкая действительно прибыла в Петербург около полугода назад, после получения известий об улаживании дел по наследству. Сняла квартиру в доходном доме на Галерной улице. Ведет жизнь весьма уединенную, почти затворническую.

Он перевернул страницу.

— Из дома выходит редко. Раз в неделю — в Казанский собор к обедне. Иногда — прогулка по Английской набережной или в Летнем саду, всегда в сопровождении пожилой компаньонки. Посетителей почти не принимает, в свет не выезжает. Круг общения крайне ограничен.

Он сделал паузу и поднял на меня свои внимательные, бесцветные глаза.

— А теперь — самое любопытное, господин Тарановский. Никаких гвардейских офицеров. Никаких визитеров-мужчин, кроме старого стряпчего, ведущего ее дела. Никаких тайных встреч. И уж тем более — никаких прогулок в пролетках по Невскому проспекту. За последние две недели барышня вообще ни разу не покидала пределов своего околотка. Мои люди проверяли это особенно тщательно.

Я слушал его и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Но… это невозможно! — выдохнул я. — Я видел ее! Своими глазами! Это была она!

— Глаза, господин Тарановский, — невозмутимо произнес Путилин, — самый ненадежный свидетель. Особенно, если душа взволнована. Память услужливо дорисовывает желаемое или пугающее.

Он закрыл свою записную книжку. Его работа была сделана.

— Так что, извините, — подвел он итог. — Либо вы обознались, приняли за вашу невесту другую даму. Что вполне вероятно в столичном-то многолюдье. Либо… — он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес, — … либо кто-то очень умело разыграл перед вами спектакль. Пустил вам пыль в глаза.

— Спектакль? — я ухватился за это слово. — Но… кто? Зачем⁈

— А вот это, сударь мой, — Путилин слегка пожал плечами, — уже не входит в нашу сделку. Я нашел барышню. Она ведет безупречный, даже скучный образ жизни. Признаков преступления, связанного с ней или ее окружением, — нет. На этом мои полномочия все. Честь имею.

Он кивнул и вышел так же тихо, как и вошел, оставив меня одного в полном смятении. Я сел на диван, пытаясь осмыслить услышанное. Я не обознался. Я был абсолютно уверен в том, что видел Ольгу. Ее смех до сих пор звенел у меня в ушах. Но и не верить лучшему сыщику Империи, человеку, чья репутация была безупречна, у меня не было оснований. Его люди не могли ошибиться.

Путилин ушел, оставив меня одного в тишине номера, наедине с этой невозможной загадкой. Я должен был увидеть ее сам. Немедленно.

Не помня себя, я выскочил из гостиницы, едва не сбив с ног дежурившего у входа жандарма. «Стой! Куда⁈» — крикнул он мне вслед, но я уже прыгал в пролетку первого попавшегося лихача.

— Галерная! Номер семнадцать! Гони, чтоб чертям тошно стало! Двойная плата!

Экипаж рванул с места, едва не опрокинув меня на сиденье. Я смотрел на мелькающие мимо серые фасады петербургских домов, но ничего не видел. В голове стучало: «Ольга… Спектакль… Кто?..».

Я не знал, что скажу ей. Не знал, что сделаю. Знал только, что должен посмотреть ей в глаза.

Вот и Галерная. Старый, дорогой доходный дом с атлантами у подъезда. Я выскочил из пролетки, бросив извозчику ассигнацию, и взбежал по широкой парадной лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулким стуком в ушах. Третий этаж. Нужная дверь, обитая темной кожей.

Я замер, пытаясь перевести дыхание. Затем решительно постучал.

За дверью — тишина. Потом — легкие, быстрые шаги. Замок щелкнул.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Ольга.

Свежая, румяная, здоровая. Ни следа той бледной, измученной девушки, которую я оставил в Гороховце. На ней было изящное домашнее платье из переливчатого зеленого шелка, волосы уложены в модную высокую прическу. Она была точь-в-точь той смеющейся красавицей, которую я видел в пролетке на Невском.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Узнала. Ее лицо мгновенно изменилось. Румянец сошел, сменившись мертвенной бледностью. Губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не смогла.

Не издав ни звука, она медленно закатила глаза и, как подкошенная, начала оседать на пол.

Я едва успел подхватить ее бесчувственное тело. Она была легкой, почти невесомой. Я держал ее на руках, глядя на ее бледное, безмятежное лицо, и ничего не понимал. За ее спиной — пустая, залитая утренним светом прихожая. Никого.

Глава 10

Глава 10

Я подхватил ее бесчувственное тело, врываясь в прихожую.

— Ольга! Оля, очнись! — тщетно пытаясь привести ее в чувство, обмахивая цилиндром, но это не помогало.

Бережно положив ее на диван в гостиной, я бросился на кухню за водой, и замер на пороге. На вешалке, рядом с женским плащом, висел… военный мундир! Прекрасно сшитый, темно-зеленый, с золотым шитьем и алыми отворотами. Похоже, господина именно в таком мундире я видел в пролетке.

В голове все смешалось. Что это значит? Она живет с ним? Здесь? В этой квартире? Ревность и обида снова поднялись во мне черной, удушающей волной. Я уже шагнул было к этому проклятому мундиру, чтобы сорвать его и растоптать, но в этот момент из гостиной донесся тихий стон.

Ольга приходила в себя.

Я вернулся, присел рядом, подал ей стакан с водой. Она сделала глоток, а ее глаза, огромные, полные слез и неверия, смотрели на меня.

— Ты… живой… — прошептала она. — Ты правда живой…

И, отставив стакан, она вдруг бросилась мне на шею, зарыдала — горько, безутешно, как ребенок. Она обнимала меня, целовала, снова и снова шепча одно и то же: «Живой… живой…»

Я гладил ее по волосам, ничего не понимая. Ее радость, ее слезы — все было таким настоящим, искренним. Но мундир…

И в этот момент на лестничной площадке послышались энергичные, быстрые шаги. Дверь в квартиру, которую я в спешке не затворил, распахнулась, и на пороге вырос тот самый молодой человек — рослый, стройный, молодой — у него едва-едва пробивались усы -в таком же темно-зеленом мундире. Увидев меня и плачущую Ольгу в моих объятиях, он на мгновение замер.

— Оля, что случилось⁈ — крикнул он, и его голос, молодой, еще не огрубевший, сорвался от тревоги. Он шагнул в комнату, и свет из окна упал на его лицо.

Высокий лоб. Упрямый подбородок. И глаза… глаза Левицких, серые, стального оттенка. Такие же, как у Владимира. Такие же, как у Ольги.

— Михаил?.. — не веря еще до конца пришедшей в голову догадке, выдохнул я.

Несомненно, это был брат Ольги — Михаил. Юноша, которого я помнил нескладным подростком, почти мальчишкой, за год превратился в статного, рослого красавца-юнкера. Он так вырос и возмужал, что я просто не узнал его!. Мой страшный, могущественный соперник, мой блестящий офицер, укравший у меня невесту, оказался младшим братом моей невесты. Мундир, который я принял за офицерский — униформой юнкера. Осознав это, я не выдержал, и глядя прямо в и их испуганные, недоумевающие лица, от души расхохотался.

Когда первый приступ истерического смеха прошел, и я, вытерев слезы, смог наконец говорить, все стало на свои места. История оказалась до банального простой.

— Но… почему ты уехала? — спросил я Ольгу, когда она, немного успокоившись, сидела рядом, все еще не выпуская моей руки. — Почему не оставила даже весточки? Я приехал в поместье, а там — никого!

— Конечно же, я оставила тебе весть! — воскликнула она. — Написала длинное-длинное письмо для тебя у сенатора Глебова! Он обещал передать тебе, как только ты вернешься. Я думала, ты сначала поедешь в Москву и увидишься с ним…

Черт! Глебов! Как же я мог забыть⁈ Проезжая через Москву, закрутившись в вихре дел с Кокоревым, с этими грандиозными планами о железных дорогах, я совершенно упустил из виду, что нужно было нанести визит старому сенатору. Простая вежливость, дань уважения человеку, который немало помог Ольге, став попечителем ее поместья. И вот теперь эта неосмотрительность вышла мне боком, стоила нескольких дней мучительных, черных подозрений.

Оказалось, вскоре после моего отъезда на Амур, благодаря содействию сенатора, все дела с их разоренным имением были улажены. Деньги, что я ей оставил, она получила. И первым ее решением было — исполнить мечту отца и определить младшего брата, Михаила, в лучшее кавалерийское училище.

— Я не могла оставить его здесь одного, — говорила она, и в ее голосе звучала тихая, почти материнская нежность. — Ему всего семнадцать. Петербург — большой, страшный город, полный соблазнов. Ему нужны были репетиторы для подготовки, нужен был присмотр, семейный кров. Вот мы и приехали, сняли эту квартиру…

Я смотрел на Михаила, который сидел напротив, смущенный и все еще не до конца понимающий, что происходит.

— Так это ты… — протянул я, — был в той пролетке. На Невском.

Он покраснел.

— Мы ездили с сестрой заказывать мне парадную форму, — пробормотал он. — К лучшему портному, на Морскую. Потом покатались по городу, заехали в Café de Paris…

— Понимаю, — усмехнулся я, вспоминая свои мучения. — Парадная форма. Как же без нее!

Теперь я все понял. Юный красавец в блестящем мундире, рядом с ним — прелестная, смеющаяся девушка. Любой на моем месте сделал бы только один вывод. Особенно после месяцев одиночества, крови и грязи. Какая нелепая, какая глупая ошибка.

— А тот смех… — спросил я Ольгу. — Ты так весело смеялась…

Она улыбнулась, той самой, прежней, теплой и искренней улыбкой.

— Миша рассказывал, как они на фехтовании учили выпад, и один из юнкеров порвал панталоны на самом интересном месте. Это было так смешно…

Я снова расхохотался. Вся моя ревность, все мои мрачные подозрения казались теперь горячечным бредом, идиотизмом.

— Прости, — сказал я. — Я надумал себе всякого…

— А я… — она снова крепче сжала мою руку. — А я думала, что ты погиб.

В ее глазах снова блеснули слезы.

— Ни одной весточки, ни одного письма. Я писала сенатору, но он ничего не знал. Я уж и молиться перестала… Думала, все…

Становилось ясно, почему она упала в обморок. Она увидела не просто меня. Она увидела человека, воскресшего из мертвых.

— Прости. Там, где я был, не было почты. Я надеялся, что смогу посылать тебе весточки пароходами, что проходят иной раз по Амуру, но в Маньчжурии это было совершенно невозможно!

Когда первые, самые бурные эмоции схлынули, и мы, наконец, смогли говорить спокойно, я взял ее руку в свои.

— Оля, — сказал я серьезно, глядя ей в глаза. — Все это… разлука, недоразумения… это все должно остаться в прошлом. Мы вновь должны стать близки друг другу, как жених и невеста.

Она посмотрела на меня с нежной, немного укоризненной улыбкой.

— Глупый, — прошептала она. — Я ведь и так твоя невеста. Перед Богом. И перед людьми, которые мне дороги. Для меня ничего не изменилось.

Но я покачал головой.

— Нет. Теперь все по-другому. Я хочу, чтобы ты стала моей женой официально. Чтобы носила мою фамилию. Чтобы весь этот петербургский свет знал, что ты — моя. Не хочу терять тебя ни на один день. Наша помолвка затянулась. Выходи за меня замуж!

В ее глазах блеснули счастливые слезы.

— Да, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Да. Я согласна. Господи, я так долго этого ждала.

Я притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в мой сюртук, и плечи ее задрожали от сдерживаемых рыданий.

Мы стояли так, посреди залитой светом гостиной, и, казалось, ничего вокруг не существовало. Ни Петербурга, ни Сибири, ни прошлого, ни будущего. Только это долгое, молчаливое объятие. Я краем глаза заметил, как Михаил, смущенно кашлянув, на цыпочках вышел из комнаты, деликатно притворив за собой дверь и оставляя нас одних.

Мы тут же, как дети, начали строить планы. День свадьбы, список гостей…

— Но… как же я уеду с тобой в Сибирь? — вдруг вспомнила она, и лицо ее стало озабоченным. — Миша… он ведь только-только поступил. Он еще совсем юн, ему нужна будет помощь, поддержка…

— Насколько я знаю, это училище — интернат, не так ли? В таком случае он ни в чем не будет нуждаться. В училище он будет на полном обеспечении. И под строгим присмотром. А я могу поручить его, например, графу Неклюдову. Он поддержит его в трудностях!

Ольга, не без труда осознав, что брат больше не нуждается в ее опеке, вздохнула с облегчением. Последнее препятствие на пути к нашему счастью было устранено.

— Значит, решено, — заключил я. — Сразу после свадьбы — едем. Сначала в Иркутск, а потом, как только наладим там дела, — на мой Амур. Там я построю для нас дом. Настоящий дом.

Я готов был говорить с ней часами, строить планы на годы вперед. Очень хотелось остаться, но увы — в гостинице меня ожидал ротмистр Соколов. Пришлось прощаться. Услышав причину, Ольга посмотрела на него с нескрываемым испугом и любопытством. Я коротко объяснил, что нахожусь под «почетным караулом».

— Я обязательно вернусь завтра утром, — пообещал я ей на прощание. — И мы все решим.

Возвращаясь в гостиницу, я впервые за этот год чувствовал себя абсолютно, безоговорочно счастливым. Все мои войны, казалось, были выиграны. Все дороги — открыты. И впереди была только жизнь.

Наутро я первым делом отправился к Кокореву. Он находился в своей конторе на Литейном. Я застал его за утренним чаем.

— Ну, что, нашел свою беглянку? — спросил он с лукавой усмешкой, едва я вошел.

— Нашел, — ответил я. — И женюсь. Через две недели.

Он так и замер с чашкой в руке.

— Как «женюсь»⁈ Так быстро⁈

— А чего тянуть, Василий Александрович? — я рассмеялся. — Жизнь коротка.

Я рассказал ему всю вчерашнюю историю. Он слушал, то хмурясь, то посмеиваясь, а когда я закончил, хлопнул себя по колену.

— Ну, брат, ну ты даешь! Целый роман! И что, помощь моя нужна? В организации?

— Нужна, — кивнул я. — Будь шафером. И помоги все устроить. С размахом, чтобы весь Петербург ахнул.

Кокорев загорелся. Для него организация такой свадьбы была сродни крупной коммерческой операции, и он взялся за дело с присущей ему кипучей энергией.

Днем, встретившись с Ольгой, мы начали составлять план. Он был прост и ясен, как военный устав.

Венчаться решили в церкви Святой Екатерины, чей величественный фасад возвышался на Невском. Это было прекрасное, самое достойное место. А свадебный пир решили заказать в в большом зале ресторана Дюссо. Это было самое модное и дорогое заведение столицы, ресторан, где обедали министры и гвардейские генералы. Устроить банкет у Дюссо — значило не просто отпраздновать свадьбу. Это будет некое заявление, демонстрация того факта, что сибирский промышленник Тарановский входит в высший свет Империи не через черный ход, а с парадного крыльца.

Определившись с главным, мы погрузились в предсвадебную суету. Кокорев взял на себя самые хлопотные дела: заказ залов, переговоры с оркестром, составление меню. Ольга, счастливая и взволнованная, отправилась к лучшей столичной портнихе заказывать подвенечное платье. Две недели — крайне сжатый срок, и я посоветовал ей сразу настраиваться на «двойной тариф» Ну а сам я, в сопровождении молчаливого Соколова, поехал по ювелирам. В лавке самого Фаберже, после долгого выбора, я заказал для себя и Ольги обручальные кольца — простое, из гладкого червонного золота, но такой дивной чистоты, какая и не снилась иркутским купчихам.

Оставались приглашения. Вечером того же дня мы с Ольгой сидели в ее гостиной и составляли список гостей. Он получился пестрым. Определившись с датой и местом, можно было наконец заказывать пригласительные карточки. Все шло на удивление гладко.

На следующий день, поручив Кокореву заказать гравированные пригласительные карточки в лучшей типографии Голике и Вильборга, я с головой окунулся в дела «Сибирского Золота». Нужно было разработать чертежи новых машин и механизмов, встретиться с юристами, подготовить документы для обоснования постройки Транссиба. Жизнь, казалось, наконец-то входила в спокойное, деловое русло. Свадебные хлопоты, промышленные проекты, встречи с нужными людьми — все это было приятно и понятно.

Я вернулся в гостиницу поздно вечером, уставший, но довольный. Настроение было прекрасным. В номере меня, как всегда, ждал ротмистр Соколов. Он сидел в кресле у камина и читал газету. Но едва я вошел, он поднялся мне навстречу, и я сразу понял — что-то случилось. На его лице, обычно непроницаемом, как маска, было странное, почти тревожное выражение.

— Что такое, ротмистр? — спросил я.

— Вам предписано явиться завтра, в десять утра, в Министерство иностранных дел, — сказал он ровным, казенным голосом.

Я замер. Министерство иностранных дел. Вотчина канцлера Горчакова. Что я, сибирский золотопромышленник, мог понадобиться там?

— Кто… кто меня вызывает? — спросил я, и сердце мое пропустило удар.

Соколов посмотрел на меня своим холодным, всевидящим взглядом.

— Вас желает видеть лично князь Горчаков, господин Тарановский.

Он сделал паузу и добавил фразу, от которой у меня по спине пробежал ледяной холод:

— И он просил непременно захватить с собой ваши английские карты.

Все. Они знали. Мои маньчжурские похождения, разгром хунхузов, захваченные бумаги — доклад Корсакова дошел до самого верха. И теперь мне предстояло держать ответ не перед уездным приставом и не перед сибирским губернатором. Мне предстояло держать ответ за свои действия перед высшими должностными лицами Империи.

Похоже, вся моя счастливая, безмятежная петербургская жизнь, едва начавшись, летела к чертям.

Глава 11

Глава 11

На следующее утро, ровно в десять, карета, в которой ехали мы с ротмистром Соколовым, остановилась у величественного здания Министерства иностранных дел на Певческом мосту. Серое, строгое, оно подавляло своей казенной мощью. Соколов, предъявив на входе какой-то документ, беспрепятственно провел меня внутрь, мимо застывших у входа часовых и вышколенных швейцаров. Мой статус поднадзорного здесь превратился в своеобразный пропуск.

Нас оставили ждать в огромной, гулкой приемной с высоченными потолками, лепниной и гигантскими окнами, выходившими на Дворцовую площадь. Я сел на жесткий, обтянутый темной кожей диван. Соколов, как изваяние, застыл у двери, его присутствие ощущалось физически, как холод, исходящий от мраморных стен. Время тянулось мучительно долго. Чиновники в темно-зеленых вицмундирах бесшумно скользили по натертому паркету, бросая на меня короткие, любопытные, оценивающие взгляды. Я чувствовал себя диковинным зверем, пойманным в Сибири и выставленным на обозрение столичной публике перед тем, как решить его участь.

Внутренние двери в дальнем конце приемной бесшумно распахнулись. Из кабинета вышел высокий, сухой старик в сопровождении молодого атташе. Я узнал его по портретам в газетах — английский посол, лорд Нейпир. Он прошел мимо, направляясь к выходу, и наши взгляды на долю секунды встретились. Его глаза — холодные, голубые, вежливые — не выражали ровным счетом ничего. Но мне показалось, что он знает все — и про Маньчжурию, и про карты, и про меня. Англичанин едва заметно кивнул — не мне, а просто в пространство, знак вежливости пустому месту — и проследовал дальше. Я проводил его взглядом, и по спине пробежал холодок. Змеиное гнездо!

Наконец, дверь снова открылась, и на пороге появился секретарь.

— Господин Тарановский? Его сиятельство князь Горчаков готов вас принять.

Он посмотрел на Соколова.

— Вас, господин ротмистр, просили подождать здесь.

Соколов молча кивнул. Я поднялся и, стараясь сохранять внешнее спокойствие, вошел в кабинет канцлера Российской Империи.

Он был огромен. Залитое холодным светом из высоких окон пространство казалось бесконечным. Стены почти полностью скрывались за гигантскими картами мира — Европы, Азии, Америки. В центре, как утес посреди бушующего моря политики, стоял массивный письменный стол темного дерева. И за ним, в глубоком кресле, сидел он.

Александр Михайлович Горчаков. Канцлер. Пожилой, но еще не старый человек в простом статском сюртуке без всяких регалий. У него было лицо уставшего аристократа — тонкие, породистые черты, высокий лоб мыслителя, седые волосы, аккуратно зачесанные назад. Он поднял на меня глаза — умные, чуть прищуренные, с тяжелыми веками, глаза человека, который видел все, знает все и бесконечно устал от этого знания, но продолжает нести на своих плечах неподъемный груз судьбы Империи.

Он не встал. Лишь кивком указал мне на стул напротив стола — маленький, жесткий, неудобный стул для просителей.

Я сел предложенного стула, чувствуя себя школьником перед строгим экзаменатором. Горчаков несколько секунд молча изучал меня, затем кивнул на двух других мужчин, присутствовавших в кабинете.

— Господин Тарановский, позвольте представить, — его голос был ровным, почти безразличным. — Барон Жомини, мой советник. Генерал-майор Игнатьев, директор нашего Азиатского департамента.

Я вежливо поклонился. Реакция была предсказуемой. Старый барон Жомини, известный своей англофилией и осторожностью, окинул меня брезгливым, холодным взглядом, словно перед ним было какое-то неприятное насекомое. Зато генерал Игнатьев — молодой, энергичный, с пронзительными, чуть раскосыми глазами и хищной усмешкой под черными усами — смотрел на меня с нескрываемым, почти азартным любопытством. Я знал его репутацию «ястреба», сторонника решительных действий на Востоке. Кажется, здесь у меня мог найтись неожиданный союзник.

Горчаков тем временем взял со стола лист бумаги.

— Итак, господин Тарановский, — он снова обратился ко мне, и его голос стал жестче. — Генерал-губернатор Восточной Сибири Корсаков прислал весьма тревожный доклад. Самовольный переход государственной границы. Вооруженное столкновение на территории Цинской империи. Захват и разграбление укрепленного поселения. Все это силами отряда, который вы, частное лицо, наняли из казаков Амурского войска. Вы понимаете, сударь, что поставили нас на грань серьезнейшего дипломатического кризиса? Мы еще не получили официальной ноты из Пекина, но она последует. И мы будем выглядеть в глазах Европы как нация дикарей, не способная контролировать своих же подданных.

Он отложил бумагу и в упор посмотрел на меня.

— Извольте объясниться!

Я ожидал этого. Линия защиты была выстроена еще в Иркутске.

— Ваше сиятельство, позвольте доложить, — начал я спокойно и четко. — Это была не частная война. Это была полицейская операция, вызванная крайней необходимостью. И мне как подданному Русского императора, пришлось взвалить на свои плечи. Банда хунхузов, совершив вторжение на землю Империи, разорила мои прииски и поселения союзных нам туземцев, убив десятки людей. Я счел своим долгом преследовать этих разбойников. Тот факт, что их главное логово оказалось за рекой, — лишь географическая деталь. Я действовал в рамках необходимой обороны и защиты интересов российских подданных.

— Ах, деталь? — язвительно вмешался барон Жомини, до этого молчавший. Его французский акцент придавал словам особую едкость. — Убийство десятков подданных Цинской империи на их собственной территории — это географическая деталь? Вы хотите втравить нас в войну с Китаем, а то и с Англией, молодой человек, из-за своих коммерческих интересов! Вы авантюрист, сударь, опасный авантюрист!

Прежде чем я успел ответить на этот выпад, в разговор решительно вмешался генерал Игнатьев. Он подался вперед, и в его пронзительных глазах блеснул азартный огонек.

— Позвольте, барон! — его голос был резок и энергичен, полная противоположность вкрадчивому тону Жомини. — А каких, собственно, подданных Цинской империи имеет в виду ваше превосходительство? Шайку разбойников, которых сами китайские власти боятся как огня и не могут контролировать уже десятилетиями? Господин Тарановский, по сути, сделал за нерадивого цинского амбаня его работу! Очистил пограничье от бандитов! Я бы на месте пекинского двора ему еще и награду выслал, а не ноты протеста строчил!

Я почувствовал мощную, хоть и неожиданную поддержку. Генерал Игнатьев, директор Азиатского департамента, человек, отвечавший за всю нашу политику на Востоке, фактически оправдывал мои действия. Это был шанс перейти в контрнаступление.

— Генерал Игнатьев прав, — сказал я, поднимаясь со стула и подходя к столу канцлера. — Но дело даже не в этом. А в том, что хунхузы — не хозяева той земли. Они лишь цепные псы.

Я расстегнул внутренний карман сюртука и выложил на стол перед Горчаковым пакет с трофейными документами — английские геологические карты и их перевод, сделанный Кошкиным в Иркутске.

— Вот истинные хозяева Маньчжурии, ваше сиятельство. И вот их планы.

Пакет с глухим стуком лег на полированное дерево стола, нарушая напряженную тишину. Горчаков медленно протянул руку и придвинул бумаги к себе. Барон Жомини брезгливо поморщился, словно боялся испачкаться о свидетельства диких азиатских дел. Зато Игнатьев подался вперед, его глаза горели хищным любопытством.

Я начал доклад, указывая пальцем на разложенные перед канцлером листы.

— Вот, ваше сиятельство, — я указал на карту. — Детальные геологические карты всего бассейна реки Мохэ, и даже верховьев Амура. Составлены британскими инженерами, с точностью, какой нет и у нашего Горного ведомства. Отмечены не только золотоносные россыпи, но и залежи угля, возможные выходы серебра. Это не просто разведка, это — планомерное изучение территории для захвата.

Горчаков молча рассматривал карту через лорнет. Его лицо было непроницаемо.

— А это, — я перешел к следующему документу, — финансовые выкладки. Предварительный план британской торговой компании, созданной специально под эту маньчжурскую концессию. Расчеты прибылей, смета расходов на «обеспечение безопасности»…

— То есть на подкуп амбаней и вооружение хунхузов, — вставил Игнатьев с мрачным удовлетворением.

— Именно, генерал, — кивнул я. — И вот — прямое тому подтверждение. — Я развернул пачку бумаг, исписанных смесью корявых иероглифов и аккуратной английской вязи. — Это переписка и отчеты одного из атаманов хунхузов, некоего Тулишэня, с его европейским куратором, «мистером Текко». Здесь — все: просьбы о поставках оружия, отчеты о «зачистке» территории от конкурентов, и вот… — я выделил несколько строк, — накладные на партию револьверов «Адамс», прошедших через порт Тяньцзинь. Классический английский почерк — действовать под чужим флагом.

Я видел, как изменилось лицо Горчакова. Легкая брезгливость сменилась глубокой, сосредоточенной хмуростью. Он поднял глаза на Игнатьева, потом снова на бумаги.

— Они лезут туда не для торговли чаем, ваше сиятельство, — я решил нанести завершающий удар, пока молчание не стало враждебным. — Они лезут за ресурсами. Они хотят превратить эту землю в свою неофициальную колонию, в сырьевой придаток своей Империи. И если мы им не помешаем, если мы будем продолжать прятать голову в песок, боясь испортить отношения с Лондоном, то через пять, максимум десять лет, получим у самых своих границ новый Гибралтар или Мальту. Английскую крепость, возможно, построенную руками тех же хунхузов, которая перекроет нам весь Амур и весь выход к океану. Они строят свою империю, пока мы обсуждаем детали протокола!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Было слышно лишь, как потрескивают дрова в камине и как шуршат бумаги в руках канцлера. Жомини выглядел откровенно испуганным. Лицо Игнатьева, наоборот, сияло почти мальчишеским восторгом от открывшихся перспектив.

— Это… это провокация! — наконец выдохнул барон Жомини, его голос дрожал от волнения. — Господин Тарановский пытается оправдать свое самоуправство, выдумав некую «английскую угрозу»! Он сознательно искажает факты, чтобы втянуть нас в прямой, катастрофический конфликт с Великобританией! Это безумие! Он просто авантюрист, играющий судьбами Империи!

— Провокация⁈ — взорвался Игнатьев, вскочив со своего места так резко, что стул за ним с грохотом откатился. Его кулаки сжались, а глаза метали молнии в сторону перепуганного барона. — Да это casus belli! Прямое, наглое вмешательство англичан в дела региона, который является зоной наших исключительных интересов! Пока мы тут, в Петербурге, боимся собственной тени, обмениваемся любезностями с лордом Нейпиром и расшаркиваемся перед лондонскими банкирами, англичане, как всегда, тихой сапой, забирают у нас из-под носа целый край! Их нужно остановить! Немедленно! И господин Тарановский, — он резко повернулся ко мне, и в его взгляде было неприкрытое восхищение и азарт соратника, — единственный, кто не побоялся посмотреть правде в глаза и действовать! Он — герой, а не преступник! Его награждать надо, а не судить!

Голос Игнатьева, полный ярости и убежденности, еще гулко отдавался под высокими сводами кабинета, когда Горчаков медленно, почти лениво, поднял руку. Жест был едва заметным, но спор мгновенно оборвался. Барон Жомини поспешно умолк, бросая испуганные и гневные взгляды на Игнатьева. Генерал же, тяжело дыша, с вызовом смотрел на канцлера, его поза выражала готовность отстаивать свою позицию до конца.

Горчаков не обращал на них внимания. Его взгляд, долгий, тяжелый, немигающий, был устремлен на меня. Я стоял перед ним, чувствуя себя пойманным зверем под прицелом опытного охотника. Его умные, усталые глаза, казалось, пытались проникнуть за слова, за бумаги, за фасад сибирского нувориша, чтобы увидеть истинную суть — авантюрист? Патриот? Провокатор? Или просто удачливый игрок, случайно вытащивший на свет божий опасную тайну, способную взорвать хрупкий мир его дипломатических конструкций? Я стоял под этим взглядом, ощущая, как по спине ползет холодок, и понимал, что именно сейчас, в этой оглушающей тишине, решается моя судьба. Одно его слово — и путь мой мог закончиться не в роскошных салонах столицы, а в сыром каземате Алексеевского равелина, откуда мало кто возвращался. Все мои миллионы, все мои планы — все висело на волоске, на настроении этого усталого старика.

— Благодарю вас, господа, — наконец произнес канцлер своим ровным, обманчиво-мягким, почти бархатным голосом, который, как я знал из рассказов, мог быть страшнее любого крика. Он перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни гнева, ни одобрения — лишь бесконечная, всепонимающая усталость. — И благодарю вас, господин Тарановский. Ваши… сведения… — он сделал едва заметную паузу, словно подбирая слово, — крайне любопытны. И требуют самого тщательного изучения. В самой спокойной и доверительной обстановке.

Он слегка постучал пальцами по английским картам, лежавшим перед ним.

— Мы сообщим вам о нашем решении. Можете идти.

И все. Ни обвинений, ни похвалы. Ни угроз, ни обещаний. Лишь холодная, непроницаемая стена государственной тайны, за которой могли скрываться и награда, и плаха. Я почувствовал укол разочарования и одновременно — облегчения. Не раздавлен. Не отброшен. Значит, игра продолжается.

Я молча, сдержанно поклонился — сначала канцлеру, затем Игнатьеву, который проводил меня взглядом, полным невысказанной поддержки, и барону Жомини, чье лицо выражало лишь брезгливое недоумение. Затем повернулся и медленно пошел к двери, чувствуя на спине тяжелый взгляд Горчакова.

Дверь за моей спиной закрылась так же бесшумно, как и открылась, отрезая меня от центра власти.

Я снова оказался в гулкой тишине приемной. Ротмистр Соколов тут же шагнул мне навстречу, его лицо было как всегда непроницаемо. Он ничего не спросил.

Я не знал, кто я теперь в глазах этих людей — герой, спасший Империю от невидимой угрозы, опасный преступник, нарушивший шаткое равновесие мира, или просто пешка, которую временно сняли с доски, чтобы решить, стоит ли возвращать ее в игру или пожертвовать ради более важной комбинации.

Я знал только одно: петербургский гамбит только что начался. И ставки в этой игре были выше, чем все золото Сибири. Нужно было действовать, не дожидаясь их «решения».

Глава 12

Глава 12

Разговор с Горчаковым у меня оставил двойственное чувство. С одной стороны, я получил свободу передвижения и туманное «добро» на частную инициативу. С другой — я с абсолютной ясностью понял, что в своей маньчжурской войне я, увы, одинок. В случае провала Петербург не просто умоет руки, а с удовольствием принесет меня в жертву, чтобы успокоить Лондон и Пекин. Все риски ложились на меня. А риск был огромен! Моя армия была плохо вооружена, и пятьсот американских карабинов, которые прибудут в лучшем случае через полгода, были каплей в море.

На следующее утро, пытаясь развеяться, я сидел за столиком в модном «Кафе-де-Пари» на Невском. Стояло сырое и серое, типично петербургское утро. Я заказал кофе и взял свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей», чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей.

Газета пестрела новостями. Отчет о заседании Государственного Совета, светская хроника, реклама новомодных шляпок… И вдруг мой взгляд зацепился за два заголовка на третьей полосе.

Первый, набранный крупным шрифтом, гласил: «ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ УСМИРЕНИЕ ЦАРСТВА ПОЛЬСКОГО: РАЗГРОМ ПОСЛЕДНИХ ШАЕК МЯТЕЖНИКОВ В АВГУСТОВСКИХ ЛЕСАХ». В статье с казенным пафосом описывалось, как доблестные русские войска рассеяли последние банды инсургентов, завершив тем самым славное дело восстановления порядка.

А прямо под ней шла заметка поменьше, но куда более интересная для меня: «Бдительность Императорского Флота. У берегов Пруссии перехвачена контрабанда». В ней говорилось, что корвет «Сокол», несший патрульную службу в Балтийском море, задержал голландский пароход «Ван Краабе», на борту которого был обнаружен крупный груз оружия — более тысячи английских нарезных винтовок системы Энфилда, предназначенных для польских мятежников.

Я отложил газету и уставился в окно, на проносящиеся мимо кареты, но не видел их. В голове, как вспышка, сложилась простая и гениальная в своей очевидности картина.

Польское восстание, то самое, из-за которого я чуть не пострадал в прошлый мой визит в Петербург, наконец-то подавлено. Тысячи повстанцев убиты, взяты в плен, бежали за границу. Их оружие, то, что не было брошено на полях сражений, теперь трофеями свозилось на армейские склады. А тут еще и перехваченные контрабандные партии: десятки тысяч стволов превосходных, современных, нарезных европейских ружей, лежащих теперь мертвым грузом в арсеналах. Для армии, где требования единообразия особенно важны, этот разнокалиберный зоопарк был абсолютно бесполезен.

А для меня… для моей армии… это было натуральное сокровище!

Я вскочил, бросив на стол несколько монет. План, дерзкий и простой, родился в одно мгновение. Зачем ждать американские карабины? Зачем рисковать, связываясь с контрабандистами? Нужно было просто взять то, что плохо лежит, причем самой Империи было абсолютно не нужно. Отчего бы не выкупить эти трофеи у казны? Это будет быстрее, надежнее и наверняка дешевле любых иных вариантов! И, что немаловажно, я уже знаю, к кому именно пойду с этим предложением!

Поймать генерала Игнатьева оказалось делом непростым. Он, как ртуть, метался между Азиатским департаментом, Зимним дворцом и военным ведомством. Но когда я через посыльного передал ему записку всего из трех слов: «Оружие для Маньчжурии», — встреча была назначена на тот же вечер.

Вернувшись в гостиницу «Демут», я едва успел переодеться, когда половой доложил о посыльном. Мне передали плотный конверт с гербом на сургучной печати. Внутри, на листе дорогой бумаги, каллиграфическим почерком адъютанта было выведено короткое приглашение: «Генерал-майор Игнатьев будет рад видеть Вас сегодня вечером у себя. В девять. Для частной беседы». Внизу был указан адрес — особняк на Английской набережной.

Ровно в девять я был на месте. Особняк, принадлежавший семье Игнатьевых, был не таким помпезным, как у Неклюдова, но дышал старинным аристократизмом и — что бросалось в глаза — был полон экзотических трофеев. В просторном холле стояли китайские вазы, на стенах висели кривые турецкие ятаганы и богато украшенные черкесские шашки. Чувствовалось, что здесь живет не кабинетный чиновник, а человек войны и дальних странствий.

Сам Игнатьев принял меня в своем кабинете — огромной комнате с высоким потолком, заставленной книжными шкафами и столами, заваленными картами Азии. Нас оставили одних. Нам подали чай в тончайших фарфоровых чашках и серебряную коробку с папиросами.

— Угощайтесь, — сказал Игнатьев, сам с удовольствием закуривая. — Турецкий табак, прямо из Стамбула. Ну-с, господин Тарановский. Третьего дня я вас внимательно слушал у министра. Идея ваша мне по душе. Дерзко.

— Мне самому она нравится. Но, как вы понимаете, для успеха нужно очень много оружия! — с усмешкой пояснил я.

Он выпустил струю ароматного дыма и остро взглянул на меня умными, проницательными глазами.

— Хочешь вооружить свою орду, Тарановский? — хищной усмешкой спросил он. — Одобряю. Чем больше твои головорезы перережут там глоток, тем меньше работы будет для наших батальонов в будущем. Чем могу помочь?

Тут я коротко и по-деловому изложил ему свой план о трофейном польском оружии, которое без дела валяется на складах, добавив, что готов выкупить у казны крупную партию по разумной цене.

Он слушал, не перебивая, пил мелкими глотками чай, но я чувствовал, что идея ему нравится.

— Неплохо, очень неплохо! — подытожил он услышанное. — Убить двух зайцев одним выстрелом — и казну пополнить, и себя вооружить, не привлекая внимания англичан! Умно! Только вот… — он нахмурился, — для такого дела моего слова мало. Тут нужна воля самого военного министра. А Дмитрий Алексеевич Милютин, — он скривился, — человек сложный. Реформатор, умница, но осторожен, как старая дева. Может и отказать.

— Так убедите его, — сказал я просто.

Игнатьев посмотрел на меня с усмешкой, в которой восхищение моей наглостью смешивались с сомнением.

— Вы думаете, это так просто, Тарановский — вот так взять и убедить министра нарушить десяток циркуляров?

— Я думаю, вы, генерал, умеете находить нужные слова, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Особенно, когда речь идет об интересах Империи. И о вашей прямой епархии — Азии. Почему-то мне кажется, что когда присоединяли России Приморье, тоже кое-что нарушали!

Игнатьев воздел глаза к потолку.

— Ну конечно! Но, знаете ли, победителей не судят!

— Я привык побеждать! — сдержанно заметил я.

Он помолчал, постукивая пальцами по столу.

— Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучал азарт игрока. — Я попробую. Ничего не обещаю. Но я поговорю с Дмитрием Алексеевичем. Ему нужны деньги в казну. А мне — сильный кулак на Амуре. Возможно, наши интересы совпадут. Ждите. Я дам вам знать.

На следующий день, благодаря невероятной энергии и связям Игнатьева, меня приняли в здании Главного штаба — огромное здание прямо напротив Зимнего Дворца. Я шел по гулким, мрачным коридорам военного министерства и чувствовал себя волком в логове медведей.

Министр Дмитрий Алексеевич Милютин оказался невысоким, сухощавым человеком с длинными, сливающимися с усами бакенбардами, и внимательными умными глазами. Он принял меня в своем огромном кабинете, где рядом с портретом Государя висели карты Кавказа и Туркестана.

— Господин Тарановский? — спросил он сухо. — Наслышан о ваших… амурских подвигах. Генерал Игнатьев рекомендует вас как человека деятельного. Но то, что вы просите, — неслыханно.

Он начал говорить о законе, о порядке, о том, что частным лицам арсеналы не продают.

— Кто вы такой, господин Тарановский? Промышленник, который вдруг захотел купить несколько тысяч ружей? Для чего? Чтобы вооружить ватагу беглых каторжников и поднять бунт в Сибири?

Я видел, что Игнатьев, сидевший рядом, едва сдерживается, чтобы не вмешаться. Я решил говорить сам.

— Ваше превосходительство, — сказал я, глядя министру прямо в глаза. — Мои люди — не бунтовщики. Это солдаты, которые сегодня защищают границу Империи там, куда вы не можете послать свои батальоны.

И я снова выложил свой главный козырь. Английские карты.

— Прямо сейчас, пока мы здесь говорим, в Маньчжурии хозяйничают англичане. Они вооружают бандитов, захватывают прииски, строят свои крепости. Я — единственный, кто стоит у них на пути. И мне нужно оружие. Не для бунта. А для защиты интересов России.

Милютин молча взял карты, долго их рассматривал. Игнатьев, пользуясь моментом, вмешался.

— Дмитрий Алексеевич, — заговорил он горячо, — поймите! Господин Тарановский — это наш неофициальный агент влияния в диком краю! Мы не можем поддержать его открыто, чтобы не вызвать гнев Лондона. Но мы можем дать ему оружие! Трофейное, которое все равно списывать! Мы и казну пополним, и решим важнейшую государственную задачу чужими руками!

Милютин поднял на меня свои усталые глаза. Он был государственником до мозга костей. И этот аргумент — об интересах Империи и пополнении казны — был единственным, который мог на него подействовать.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы. — Я подумаю. Оставьте бумаги. Вас известят о моем решении. Но, сами понимаете, окончательно решение тут будет за Великим князем Константином.

Воодушевленный тем, что министр, по крайней мере, не выгнал меня сразу, я решил ковать железо, пока горячо.

— Ваше превосходительство, — сказал я, прежде чем он успел нас отпустить. — Винтовки — это хорошо. Но для штурма укрепленных позиций, для настоящей войны, нужна артиллерия.

Милютин поморщился.

— Артиллерия? Господин Тарановский, не заходите слишком далеко. Одно дело — сбыть вам какой-то трофейный хлам. И совсем другое — продавать казенные пушки! Этого не будет. Никогда.

— Но, возможно, есть иное решение? — тут я подался вперед. — Ведь сейчас в нашей армии нередко применяют боевые ракеты? Я слышал, на вооружении состоят превосходные ракеты системы генерала Константинова. Они легкие, мобильные и довольно точные — идеальное оружие для партизанской войны в горах.

При упоминании ракет Милютин и Игнатьев переглянулись.

— Ракеты — оружие секретное. И казенное, — отрезал Милютин еще более жестко, чем про пушки. — Продаже частным лицам не подлежит. Тема закрыта.

Казалось, разговор окончен. Но когда мы уже поднимались, чтобы уйти, Милютин, глядя куда-то в сторону, на карту, с хитрым прищуром добавил:

— Впрочем… ракеты, господин Тарановский, — это, конечно, оружие государево. А вот фейерверки у нас в Империи никто не запрещал.

Он сделал паузу, и в его глазах блеснул лукавый огонек.

— А хороший фейерверкер, говорят, может изготовить такую «шутиху», что и от вражеской крепости одни головешки останутся. Вы ведь человек смышленый, — он посмотрел прямо на меня. — Вам ли не знать, что главный секрет любой ракеты — не хитроумный корпус, а умение правильно приготовить и, главное, спрессовать пороховую смесь?..

Я молчал, но внутри все ликовало. Это был очень жирный намек, подсказка, как выйти из безвыходного положения. Министр, связанный по рукам и ногам инструкциями, только что показал мне лазейку. Он не мог дать мне оружие. Но он подсказал, как сделать его самому.

Надо сказать, я еще из собственного прошлого помнил общие принципы устройства ракет — ведь мне приходилось видеть и ракеты «Града», и снаряды гранатометов. Ракетный двигатель — это, по сути, трубка, набитая спрессованным топливом. Чем плотнее и равномернее спрессовано топливо, тем стабильнее и дольше тяга. Именно это и сказал мне сейчас Милютин. А все остальное — корпус, стабилизаторы, боевая часть — было уже делом техники, которую я мог воссоздать. Теперь дело было за малым. Найти способ этот самый порох правильно «спрессовать»

Ответ от Милютина пришел через два дня. Короткая записка, переданная мне через Игнатьева, гласила, что «в порядке исключения и учитывая нужды по охране отдаленных сибирских промыслов», мне разрешена закупка трофейного стрелкового оружия из арсеналов Западного военного округа.

— Ну что, Ермак Тимофеевич, едем арсенал принимать? — усмехнулся Игнатьев, когда мы встретились. — Главные запасы свезены в крепость Динабург. Я поеду с тобой. Нужно проследить, чтобы местные интенданты не подсунули тебе один ржавый хлам.

Поездка на поезде до Динабурга заняла почти сутки. Крепость, огромное, мрачное сооружение из красного кирпича, встретила нас сыростью и запахом казармы. Нас встретил местный комендант, артиллерийский полковник, и провел в арсеналы.

Это были гигантские, холодные, сводчатые склады, где в бесконечных рядах стояли пирамиды из ружей и штабеля ящиков. Воздух был густым, пах оружейной смазкой, порохом и забвением.

— Вот, ваше превосходительство, — начал полковник свой доклад, обращаясь к Игнатьеву. — Все, что собрали по лесам да болотам после этих… панов.

Он вел нас вдоль стеллажей, и у меня разбегались глаза. Это был настоящий музей европейского оружия.

— Вот, льежские штуцера, — докладывал полковник, брезгливо трогая ствол одного из них. — Добрая машинка, да патрон к ней свой… морока одна. А вот — англичане, «Энфилды». Эти получше будут, под пулю Минье. А это австрийцы, «Лоренцы». Целый зверинец. Намучались мы с ними, пока на учет ставили. Калибр у всех разный, запчастей нет… Известное дело, мятежники что могли, то и купили. Куда их теперь девать — ума не приложу! Так и будут лежать, пока не заржавеют.

Я брал в руки то один, то другой штуцер. Оружие было в разном состоянии: что-то почти новое, в заводской смазке, из перехваченных партий; что-то — со следами ржавчины, с расколотыми прикладами, видно, поднятое на поле боя. Но в целом это был превосходный, боевой арсенал. Для Китая — так и вообще, «космос».

— Какую партию изволите выбрать, господин Тарановский? — спросил Игнатьев, когда мы обошли уже третий склад.

— А сколько их всего?

— Итого 11 тысяч стволов!

— Беру все, — твердо сказал я.

Игнатьев и полковник замерли, уставившись на меня.

— Как… все? — переспросил полковник, решив, что ослышался.

— Все, что здесь есть. Каждый штуцер, каждый карабин. И все патроны к ним, до последнего. Оптом.

Я видел, как в глазах Игнатьева вспыхивает восхищение таким размахом.

— Ну, полагаю, цена будет… бросовой, — произнес он, обращаясь к ошеломленному полковнику. — Составим опись, а господин Тарановский оплатит все разом. После одобрения сделки в высших сферах, разумеется!

Конечно, я знал, что, приобретая этот разношерстый арсенал, создаю себе чудовищную проблему с разнообразием калибров и боеприпасов. Но получить за бесценок, одним махом, готовую армию в несколько тысяч стволов — это был шанс, который выпадает раз в жизни. Я не мог его упустить.

Вернувшись в Петербург из Динабурга, я не чувствовал себя победителем. У меня были тысячи ружей, но не было «ключа», способного вскрывать вражеские крепости. Не было артиллерии. Намек Милютина о «фейерверках» не давал мне покоя. Мне нужно было увидеть все своими глазами.

И снова пришлось идти на поклон к Игнатьеву. Тот, выслушав мою новую, еще более дерзкую просьбу — попасть на секретный ракетный завод, — лишь расхохотался.

— Тарановский, вы, право, неугомонны! Ты выкупил у армии весь ее оружейный хлам, а теперь хочешь выведать ее главные секреты! Ты таки втравишь нас в войну!

Но я видел, что моя идея ему нравится. Азарт игрока, ставящего на темную лошадку, перевешивал в нем осторожность чиновника.

Через несколько дней, благодаря его невероятной пробивной силе, «высочайшее соизволение» на «ознакомительный визит» для «крупного промышленника, радеющего о нуждах армии», было получено.

Санкт-Петербургский ракетный завод встретил меня тишиной и строжайшей охраной. Меня встретил сам генерал Константинов, изобретатель ракет и, как говорят, внебрачный сын Великого князя Константина Павловича. Это был человек средних лет, с усталым, измученным лицом ученого и пронзительными, умными глазами. Он явно не был рад визиту постороннего, но приказ есть приказ.

Экскурсия была короткой и абсолютно бесполезной. Мне показали цеха, где рабочие в специальных кожаных фартуках сворачивали из листового железа корпуса ракет. Показали мастерские, где изготавливали пусковые станки. Но в самое сердце, в лаборатории и прессовые цеха, меня, разумеется, не пустили.

Константинов говорил общими фразами, я — задавал общие вопросы. Но в какой-то момент, стоя у образцов готовых ракет, я, используя свои знания из будущего, как бы невзначай спросил:

— Удивительная точность для такого простого, казалось бы, устройства, господин генерал. Должно быть, весь секрет в идеальной плотности и равномерности горения топливной смеси? И в способе ее прессования? А еще, говорят, форма центрального канала в топливной шашке имеет решающее значение…

Он замер и посмотрел на меня в упор. Его усталые глаза вдруг стали острыми, как буравчики. Он увидел, что я не просто любопытствующий профан.

— Откуда вы, штатский человек, знаете такие тонкости? — спросил он тихо, но жестко.

— Я много читаю, — уклончиво ответил я. — Иностранную техническую прессу.

Он промолчал, но до конца экскурсии не сводил с меня изучающего, подозрительного взгляда.

Когда я уже прощался с ним у ворот завода, Я уже дошел до ворот, уверенный, что не узнал ровным счетом ничего полезного, когда меня догнал адъютант генерала.

— Господин Тарановский, генерал просит вас задержаться на минуту.

Меня провели не в кабинет, а в небольшую боковую комнату, больше похожую на лабораторию. Здесь пахло серой и селитрой. Константинов ждал меня один.

— Откуда вы, штатский человек, знаете такие тонкости? — повторил он свой вопрос, но на этот раз без угрозы, а с живым, профессиональным интересом. — Иностранная пресса столько не пишет.

Я понял, что настал момент либо для правды, либо для очень хорошей лжи.

— Скажем так, господин генерал, — ответил я осторожно, — я имел дело с… подобными изделиями. В частном порядке. Во время моей службы… за границей.

— Где же вы могли это видеть? — он вскинул бровь

— К сожалению, я не могу об этом говорить! Но если позволите…

И я накидал ему схему сопел ракет и устройство гранатометного выстрела. Константинов был озадачен: такого он еще не видел и даже не слышал о подобном.

— Так вот, — продолжил я, решая рискнуть, — в новом моем… приключении мне предстоит изготавливать ракеты самостоятельно. Конечно, эти ракеты будут много худшего качества: нестабильные и неточные. И главная беда, как я понимаю, — в топливе.

Константинов смотрел на меня, не отрываясь. Теперь в его взгляде не было подозрения. Был шок. Я только что, по сути, на пальцах изложил ему один из главных принципов ракетостроения, до которого он сам доходил годами мучительных экспериментов.

— И последнее, господин генерал, — я решил пойти ва-банк. — Меня интересует не продажа. Меня интересует идея. Мы, с Его Императорским Высочеством, Великим князем Константином Николаевичем, и господином Кокоревым, сейчас обсуждаем проект… освоения Севера. Прокладку путей через льды. И нам жизненно необходим способ перебрасывать трос через торосы, через широкие трещины. Ваша ракета могла бы стать идеальным решением.

При упоминании имени Великого князя, своего прямого покровителя и начальника по Морскому ведомству, лицо генерала изменилось. Он понял, что я не шпион. Шпионы не говорят таких имен. Он понял, что я — часть их мира, мира больших государственных проектов, где не всегда действуют уставные правила. Что я — человек Великого князя.

— Хорошо, — сказал он после долгой паузы, и вид у него был такой, будто он принимает очень тяжелое, почти подсудное решение. — Пройдемте со мной.

Он провел меня обратно в цех, но уже к другому стенду, скрытому от посторонних глаз брезентом. И там, на чертежах, показал то, что я не должен был видеть.

— Действительно, топливо крайне важно для этих снарядов. Ружейный порох для них непригоден. Он горит слишком быстро, взрывообразно, а не с ровной тягой. Для ракет нужен порох с избытком окислителя, селитры, чтобы горение было медленным и полным. Но главный секрет…

Генерал показал мне на чертеж разреза центрального канала.

— Главный секрет — не в прессе, — прошептал он, указывая на разрез топливной шашки. — Главный секрет — в центральном канале. Он должен быть звездообразным. Это увеличивает начальную площадь горения, а затем, по мере выгорания, сохраняет ее почти постоянной. Это дает ровную, стабильную тягу. Но я вам этого не говорил. Прощайте!

Он резко повернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно к воротам. А я стоял, ошеломленный, глядя на простой чертеж на песке. Отец русского ракетостроения, нарушая все инструкции и рискуя карьерой, только что лично вручил мне главный технологический секрет своей жизни. Ключ к созданию моего собственного «чудо-оружия».

Решив «ковать пока горячо», из арсенала я поехал прямиком к Нобелям. Сейчас, пока картина была ясна, пока каждая деталь, увиденная на заводе, стояла перед глазами, нужно было закрепить успех. Ведь ракета — это не только двигатель, но и боеголовка…

Эммануил Людвигович принял меня сразу, отложив все дела. Он увидел по моему лицу, что я пришел не со светской беседой.

— Герр Тарановский! Вы выглядите так, будто увидели самого дьявола! Или, наоборот, ангела? — спросил он с хитрой усмешкой.

— И то, и другое, господин Нобель, — ответил я, садясь напротив него. — Прежде всего, мне понадобится динамит, не менее тысячи пудов. Есть у васстолько в наличии?

— Нет, но, полагаю, мы выполним заказ в две или три недели. А что «во-вторых»?

— Во-вторых, у меня к вам новый заказ. Срочный, особый и совершенно секретный.

И я быстро, в общих чертах, изложил ему суть. Динамит, который я уже заказал, — это прекрасно. Но мне нужно оборудование, чтобы наладить в Сибири свое, небольшое, но очень эффективное «фейерверочное» производство.

— Мне нужны прессы, — сказал я, набрасывая на листе бумаги эскиз. — Не очень большие, но способные создавать огромное, равномерное давление. Нужны они для прессования пороховых смесей.

Нобель, сам пороховых дел мастер, кивнул, его взгляд стал серьезным и внимательным.

— И смесители-экструдеры, — продолжал я, — чтобы получать однородную, без единой каверны, массу.

Помедлив, я перешел к главному.

— А самое важное — вот это. Мне нужен комплект стальных пресс-форм. Для отливки… — я запнулся, подбирая слова, — … скажем так, топливных шашек.

Я взял другой лист и тщательно, насколько позволяла память, начертил то, что видел в цехах Константинова. Цилиндрическая форма. А в центре, проходящий насквозь, — канал.

— И вот здесь, — я ткнул пальцем в чертеж, — этот канал должен быть не круглым. Он должен быть в форме шестиконечной звезды. Идеально точной формы.

Нобель долго, молча рассматривал мои чертежи. Его лицо, обычно живое и ироничное, стало непроницаемым. Он смотрел на схему звездообразного канала, потом на меня. Он, гениальный инженер, прекрасно понимал, что я заказываю у него не оборудование для фейерверков. Я заказывал у него сердце ракетного двигателя.

— Любопытная форма для «шутихи», герр Тарановский, — сказал он наконец очень тихо. — Очень любопытная. Это… это будет стоить дорого.

— Я плачу за скорость и за молчание, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Он выдержал мой взгляд.

— Вы получите свое оборудование, — сказал он наконец. — И свое молчание. Бизнес есть бизнес.

Мы ударили по рукам. Выходя от него, я чувствовал себя так, будто и вправду только что заключил сделку с дьяволом. Но я знал, что теперь, чего бы это ни стоило, у моей армии будет не только пехота, вооруженная лучшими ружьями, но и свой «огненный кулак».

С такими силами можно будет штурмовать само Небо… А не только какую-то там «Поднебесную».

Глава 13

Глава 13

Дни перед свадьбой слились в один сплошной, лихорадочный водоворот. Мой номер в «Демуте» превратился в импровизированный штаб, где решались вопросы первостепенной важности: какого цвета должны быть ленты у шафера, успеет ли оркестр выучить мазурку Шопена, и хватит ли стерляди на шестьдесят персон у Дюссо. Мы с Кокоревым, склонившись над столом, заваленным образцами пригласительных карточек и бесконечными списками, пытались вычитать имена гостей, боясь пропустить кого-нибудь.

Я, признаться, нервничал. Управлять армией, планировать штурм крепости, вести переговоры с министрами — все это казалось мне детской забавой по сравнению с организацией петербургской свадьбы. Каждая мелочь — цветы, салфетки, порядок тостов — требовала внимания и, главное, соответствия какому-то негласному, неведомому мне кодексу столичного света.

— … а генерала Трепова с супругой сажаем во главу стола, рядом с сенатором, — бормотал Кокорев, водя толстым пальцем по списку.

— А вот этого, из акцизных, — подальше, к молодежи, чтоб не отсвечивал…

В этот момент половой почтительно доложил о визите сенатора Глебова. Старый друг деда Левицких, мой московский союзник и официальный опекун Ольги, специально прибыл из первопрестольной на наше торжество. Я поспешил ему навстречу.

Глебов вошел, солидный, важный, в безупречном статском сюртуке, излучая спокойствие и уверенность человека, привыкшего вершить судьбы. Он тепло поздравил меня, справился о здоровье Ольги, которую уже успел навестить.

— Ну, что, жених, все ли готово к великому дню? — спросил он с добродушной улыбкой, оглядывая царивший в номере хаос.

— Стараемся, ваше превосходительство, — ответил я, чувствуя себя неловко, словно студент перед экзаменом.

— Вижу, вижу, хлопоты приятные, — кивнул он. — А подарок невесте приготовил, аль нет? — добавил он как бы между прочим, но с лукавым блеском в глазах. — Вещь-то, сам понимаешь, главная. По нему судить будут о твоем размахе и вкусе. Да и Оленька ждет, поди…

Я замер. Подарок. Какой, к дьяволу, подарок⁈ Среди всей этой суеты — списки, счета, экипажи, оркестры — я совершенно, абсолютно упустил из виду эту важнейшую, как оказалось, деталь. Я растерянно посмотрел на Кокорева, ища поддержки. Но Василий Александрович лишь сокрушенно покачал головой и развел руками, мол, сам виноват, предупреждать надо было.

— Василий Александрович, прости, дела! — бросил я Кокореву и, схватив цилиндр, вылетел из номера, едва не сбив с ног дежурившего в коридоре жандарма.

Подарок! Как я мог⁈ Эта мысль билась в голове, заглушая все остальные. Я выскочил на улицу и прыгнул в первого попавшегося лихача.

— К Фаберже! На Большую Морскую! Живо!

Мы неслись по Невскому, лавируя между каретами и санями. Я смотрел на мелькающие витрины, на разодетых дам и господ, и чувствовал себя чужим, варваром, случайно попавшим на этот бал жизни.

Лавка Карла Фаберже встретила меня тишиной, блеском бриллиантов и почтительным шепотом приказчиков в безупречных фраках.

— Мне нужно лучшее, что у вас есть, — выпалил я, едва отдышавшись. — Колье. Или диадема. К завтрашнему дню.

Старший приказчик, седой господин с тонкими пальцами и усталыми глазами, окинул меня оценивающим взглядом и с вежливой, едва заметной усмешкой развел руками.

— Сударь, лучшие вещи, как вы изволили выразиться, делаются только по предварительному заказу. Недели, а то и месяцы кропотливого труда наших мастеров. Из того, что имеется в наличии… вот, извольте видеть. Милая брошь с сапфиром… весьма изящные серьги с жемчугом…

Он выложил на черный бархат несколько украшений. Изящных, дорогих, но… безликих. Обычных. Таких, какие можно было увидеть на любой светской даме.

— Нет! — отрезал я. — Мне нужно нечто… особенное!

Приказчик лишь снова вежливо улыбнулся.

— Сударь, заказывают загодя.

Я выскочил от Фаберже злой, как черт. Следующим был Болин, главный конкурент Фаберже, чья лавка находилась тут же, неподалеку. Но и там история повторилась. Мне предложили изящные браслеты, перстни с рубинами, но ничего такого, что могло бы стать символом, знаком, достойным Ольги.

Я метался по ювелирным лавкам Английской набережной, заглядывал к менее именитым мастерам, но везде натыкался на ту же стену: лучшее — только на заказ. Время уходило, а я был с пустыми руками.

Я, оказался не способен купить один-единственный достойный подарок для женщины, которую любил. Эта мысль была унизительной.

К вечеру, совершенно вымотанный и злой, я вернулся в гостиницу. Кокорев встретил меня в холле с лукавой усмешкой.

— Ну что, жених? Обогатил петербургских ювелиров?

— К черту! — выругался я, бросая цилиндр на столик. — У них нет ничего стоящего! Одни безделушки!

Я рухнул в кресло, чувствуя себя полностью разбитым. Фиаско.

Кокорев, подошел и по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Эх, Владислав, Владислав… — прогудел он, едва сдерживая смех. — Ну кто ж так подарки ищет, сломя голову, за день до свадьбы? Да еще где? У Фаберже! У него вся аристократия отоваривается, да только там все по записи, на полгода вперед расписано. Там же витрина, а не склад! А тебе путь в другое место лежит. Тайное. Где настоящие сокровища не выставляют напоказ, а прячут до поры до времени.

Я поднял на него удивленный взгляд.

— Это куда еще? В Зимний дворец, что ли?

— Проще! — Кокорев подмигнул. — В ломбарды, вестимо! К ростовщикам в Гостиный двор!

— В ломбард? — я не верил своим ушам. — За свадебным подарком? Ты смеешься?

— А вот и нет! — он посерьезнел. — Ты пойми, вся знать петербургская, что в картишки по-крупному проигралась или на балерин своих чрезмерно потратилась, фамильные бриллианты несет не к ювелиру на оценку, а прямиком туда. Тихо, без лишнего шума и пересудов. Там такие вещицы найти можно, такие гарнитуры старинные, екатерининских времен, что ни одному Фаберже твоему и не снились! Вот где настоящая охота, а не в этих сверкающих лавках!

Он снова хитро усмехнулся, видя, как в моих глазах загорается интерес.

— Ну что, поедем? Только денег возьми побольше. Очень побольше. Там народ цену себе знает.

И мы поехали. По приезду Кокорев направился не к сверкающим витринам главных галерей, а нырнул в один из боковых, неприметных проездов, а затем — в паутину узких, полутемных внутренних дворов, где ютились лавки ростовщиков и ломбарды.

Здесь царил совсем другой мир. Пахло пылью, старыми вещами, нафталином и чьими-то несбывшимися надеждами. За мутными, решетчатыми окнами виднелись иконы в потускневших окладах, столовое серебро, ордена, часы, веера — обломки чужих судеб, выставленные на продажу.

Мы заходили из одной лавки в другую. Кокорев уверенно вел меня по этому лабиринту, представляя меня хозяевам как «особо важного клиента с деликатным поручением». Нас провожали в задние комнаты, потайные каморки, куда пускали только «своих» или тех, кто готов был платить, не торгуясь.

Мне показывали прекрасные вещи: тяжелые золотые браслеты с изумрудами, серьги с жемчугом размером с голубиное яйцо, старинные перстни с потемневшими от времени камнями. Все это было красиво, дорого, но… не то. Не было в них той искры, которую я искал. Я уже почти отчаялся, чувствуя, как драгоценное время уходит сквозь пальцы.

— Погоди, Владислав, есть еще одно место, — сказал Кокорев, видя мое уныние. — Старик Исай Маркович. У него иногда такие вещицы всплывают… Пойдем к нему.

Мы толкнули низкую, обитую потрескавшейся кожей дверь последней лавки. Внутри, за заваленным всяким хламом прилавком, сидел маленький, высохший, похожий на паука старичок в ермолке и с невероятно цепкими, умными глазками. Он тут же узнал Кокорева и расплылся в подобострастной улыбке, обнажив редкие желтые зубы.

— Василий Александрович! Какими судьбами! Чем могу служить такому гостю?

— Служить будешь, Исай Маркович, если товар покажешь знатный, — прогудел Кокорев, заполняя собой крошечное пространство лавки. — Господин сей, — он кивнул на меня, — женится. Ищет подарок невесте. Да такой, чтоб не стыдно было самой императрице показать. Есть что-нибудь этакое? Из фамильного? Чтоб с историей, с блеском?

Глазки старика мгновенно оценили мой дорогой сюртук, мои нетерпеливые движения, и загорелись алчным огнем. Он понял, что клиент пришел не просто богатый, но и отчаянный, готовый платить.

— Для такого дела… для такого господина… найдется, Василий Александрович, как не найтись! — засуетился он. — Обождите минуточку… Есть одна вещица… как раз для вас…

Он скрылся за пыльной бархатной занавеской и через минуту вернулся, неся в руках старый, потертый темно-синий бархатный футляр. Он сдул с него пыль и осторожно, почти с благоговением, открыл крышку.

Я замер. Внутри, на иссиня-черном, выцветшем бархате, лежало оно. Сапфировое ожерелье. Огромные, чистейшей воды цейлонские сапфиры глубокого, почти чернильного цвета, каждый размером с лесной орех, были окружены плотным паве из сверкающих бриллиантов старинной огранки. Камни горели холодным, надменным, аристократическим огнем даже в полумраке пыльной лавки. Это была вещь не просто дорогая. Это была вещь с судьбой.

— Откуда это? — выдохнул я.

Старик хитро прищурился, потирая сухие ладошки.

— Вещица с историей, сударь. С очень большой историей. Фамильная. Заложила давеча одна княгиня… из самых что ни на есть первых фамилий Империи. На балы не хватило, бывает… Дальше спрашивать не извольте — тайна сия велика есть. Но вещь подлинная, старинная работа французских мастеров.

Цена, которую он прошептал мне на ухо, была астрономической. Даже Кокорев удивленно присвистнул. Но я смотрел на эти камни, на их ледяное, вечное сияние, и понимал — вот оно. То, что нужно. Достойный подарок для той, что станет моей женой. Моей императрицей.

— Беру, — сказал я коротко, доставая из внутреннего кармана толстую пачку ассигнаций.

Старик аж подпрыгнул от радости, Кокорев по привычке начал было яростно торговаться, но я остановил его жестом.

Выйдя из ломбарда на свет, я сжимал в руке тяжелый бархатный футляр. Внутри, на выцветшем атласе, покоилось ледяное сокровище.

— Ну, теперь точно все? — спросил я Кокорева, когда мы садились в пролетку.

Тот хитро улыбнулся, глядя на футляр в моих руках.

— Как сказать, Владислав… Как сказать… Свадьба — это только начало!

Утро дня свадьбы выдалось на удивление ясным. Робкое весеннее солнце пробивалось сквозь петербургскую дымку, играя бликами на начищенных до блеска панелях экипажей, выстроившихся у подъезда гостиницы «Демут». Мой «свадебный поезд» был готов. Во главе — щегольская темно-вишневая карета, запряженная четверкой белоснежных орловских рысаков с атласными лентами в гривах. На козлах, прямой как аршин, застыл кучер в новой ливрее, рядом — юный форейтор, едва сдерживающий нетерпеливых коней. За главной каретой — еще несколько экипажей попроще, для шафера и друзей, прибывших на торжество.

Кокорев, одетый в новый сюртук, сияющий как начищенный самовар, с гордостью оглядывал наш кортеж.

— Ну, Владислав Антоныч, по-царски! — прогудел он, удовлетворенно потирая руки. — Весь Невский слюной изойдет! Поехали нашу голубку выручать!

Рядом со мной, выполняя роль шафера, шел Кокорев. Мы расселись по каретам.

— Трогай! — зычно скомандовал Кокорев кучеру.

Щелкнул кнут, зазвенели бубенцы, и наш свадебный поезд с грохотом покатил по набережной Мойки в сторону Галерной улицы.

Кортеж остановился у знакомого дома с атлантами. Едва я ступил на тротуар, как двери парадного распахнулись, и на пороге выросла неожиданная преграда. Впереди, выпятив грудь в новеньком парадном мундире юнкера Николаевского кавалерийского училища, стоял Михаил Левицкий. За его спиной хихикали несколько подруг Ольги, разодетых в пух и прах.

— Просто так сестрицу не отдадим! — стараясь придать голосу строгость, выпалил юнкер, преграждая мне дорогу рукой. — Чем платить за такую красу будете, господа?

Я растерялся, не зная, как реагировать на этот шуточный обряд. Но тут вперед выступил Кокорев, который явно чувствовал себя в этой стихии как рыба в воде. В руках он держал огромную корзину, украшенную лентами и цветами, доверху наполненную бутылками шампанского Вдовы Клико и коробками дорогого французского шоколада.

— А мы и не торгуемся! — зычно объявил он. — За такую голубку — не жалко и злата-серебра!

С этими словами он выхватил из кармана пригоршню новеньких золотых империалов и со смехом, под одобрительный гул толпы зевак, собравшихся на улице, ссыпал их в подставленную Михаилом фуражку.

— Держи, юнкер, на булавки! А девицам-красавицам, — он картинно поклонился подружкам невесты, — французского шоколаду да шампанского пенного, чтобы горько не плакали, с подруженькой расстаючись!

Начался веселый торг. Кокорев сыпал шутками и поговорками, откупался от подружек, которые, краснея и смеясь, задавали мне каверзные вопросы о том, знаю ли я любимый цвет невесты и помню ли день нашего знакомства. Я стоял чуть позади, смущенно улыбаясь, чувствуя себя немного не в своей тарелке посреди этого шумного, чуждого мне ритуала, но одновременно ощущая, как тает лед в душе, сменяясь теплым, радостным волнением.

Наконец, «торг» был окончен под всеобщий смех и аплодисменты. Михаил, сияющий от гордости и важности момента, распахнул передо мной двери.

— Прошу, жених! Невеста ждет!

Я вошел в знакомую гостиную. Она была неузнаваемо преображена: украшена цветами и лентами. И посреди комнаты, в облаке белого кружева и фаты, стояла она. Ольга. В подвенечном платье она казалась неземным видением, хрупким и сияющим. Рядом с ней, строгий и торжественный, стоял сенатор Глебов.

Наступила тишина, полная благоговения и нежности. Сенатор шагнул вперед. В его руках были две старинные иконы в серебряных окладах — Спасителя и Казанской Божией Матери.

— Владислав Антонович, — торжественно произнес он, обращаясь ко мне, и его голос чуть дрогнул. — Принимаешь ли ты из моих рук, как от отца посаженного, сокровище сие — Ольгу Васильевну? Обещаешь ли беречь ее, любить и почитать во все дни жизни вашей, в горе и в радости?

Я посмотрел в глаза Ольги, сияющие сквозь слезы счастья, и твердо ответил:

— Обещаю, Александр Иосафович.

Сенатор сначала благословил иконой Богородицы Ольгу, которая, опустившись на колени, со слезами приложилась к образу. Затем повернулся ко мне и благословил иконой Спасителя. Я так же опустился на одно колено и поцеловал холодный металл оклада, чувствуя всю важность и невозвратность этого мгновения.

Благословение было получено, последние слезы радости и напутствия сказаны. Гости, шумно поздравляя нас и обмениваясь веселыми шутками, начали выходить из гостиной на улицу, где их уже ждала вереница экипажей. Кокорев, исполняя роль распорядителя с поистине генеральским размахом, зычно выкрикивал имена и указывал кареты, следя, чтобы все расселись согласно негласному табелю о рангах и никто не был забыт в предпраздничной суете.

Я бережно взял Ольгу под руку, чувствуя легкое дрожание ее пальцев сквозь тонкую лайковую перчатку. Помог ей спуститься по лестнице, стараясь не запутаться в длинном, воздушном шлейфе ее подвенечного платья.

Мы сели на мягкие бархатные подушки. Карета пахла свежей кожей, воском и едва уловимым ароматом флердоранжа от Ольгиного букета. Дверца захлопнулась, отрезая нас от шумной толпы.

— Трогай! — зычно скомандовал Кокорев кучеру снаружи, и тот молодецки гикнул.

Щелкнул кнут, дружно и весело, как пасхальный перезвон, зазвенели поддужные бубенцы, и наш свадебный поезд, сверкая лаком и начищенной медью, с мягким грохотом покатил.

Мы мчались по улицам Петербурга, и казалось, сам город расступается перед нами, приветствуя наше торжество. Весеннее солнце, пробившись сквозь петербургскую дымку, заливало все вокруг ярким, чистым светом, играя на золоченых шпилях Адмиралтейства, куполах соборов и начищенных до блеска стеклах вереницы украшенных цветами и лентами карет. Прохожие на тротуарах останавливались, провожая наш богатый выезд любопытными взглядами, дамы улыбались из окон проезжающих экипажей, мужчины почтительно снимали шляпы, видя белоснежное платье невесты в головной карете. Звон бубенцов эхом отражался от стен домов, смешиваясь с цокотом копыт и гулом столичной жизни.

Карета плавно замедлила ход и остановилась у широких, залитых солнцем гранитных ступеней величественного храма Святой Екатерины на Невском.

Впереди нас ждало венчание.

Едва мы переступили порог храма, как весь шум остался снаружи, отсеченный тяжелой дубовой дверью. Мы оказались в другом мире — мире гулкого эха, высокого, уходящего в полумрак купола, и золотого мерцания сотен свечей. Воздух был густым, прохладным, пах ладаном, воском и чуть сладковатым ароматом живых цветов.

Нас подвели к центру храма, где на полу был разостлан кусок бледно-розового атласа. Мы встали на него, и нам в руки дали зажженные венчальные свечи. Перед нами, на аналое, покрытом золотой парчой, лежали Крест и Евангелие. Кокорев, волнующийся не меньше моего, и юный Михаил, бледный от важности момента, взяли тяжелые позолоченные венцы и подняли их над нашими головами.

Я стоял, стараясь держать спину прямо, как на плацу, но чувствовал себя невероятно неловко и чужеродно. Тяжелый венец над головой, от которого у шафера наверняка уже затекала рука, жар от оплывающей восковой свечи в руке, гулкий голос священника, читающего молитвы на незнакомом языке, многоголосое, возносящееся под купол пение хора — все это казалось мне сценой из какого-то странного, непонятного спектакля, в котором я случайно оказался главным героем. Я, человек боя и дела, привыкший к лязгу стали и треску выстрелов, ощущал всю свою дикость, свою неуместность в этом мире благочестивых ритуалов и вековых традиций.

— Венчается раб Божий Владислав рабе Божией Ольге. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — торжественно произнес священник, осеняя меня крестным знамением.

Слово «раб» резануло слух. Я, бежавший с каторги, вырвавший себе свободу с оружием в руках, снова «раб». Внутри все инстинктивно взбунтовалось против этого слова. Но потом я искоса взглянул на Ольгу. Она стояла рядом, чуть опустив голову, ее лицо под тонкой дымкой фаты было одухотворенным, сияющим какой-то нездешней чистотой. И я вдруг понял: да, я снова становлюсь рабом. Но теперь — добровольно. Я отдаю свою дикую, одинокую свободу этой женщине, этому хрупкому созданию, которое одним своим присутствием делало мир светлее. И эта новая кабала была слаще любой воли.

Наступил момент обмена кольцами. Священник взял наши руки. Моя — широкая, загрубевшая, в старых шрамах и мозолях. Ее — тонкая, нежная. Он надел мне на палец простое золотое кольцо. Оно село плотно, непривычно. Я надел кольцо ей. Оно легко скользнуло на ее палец, блеснув в свете свечей.

Затем нам поднесли серебряную чашу с красным, терпким вином — символ общей судьбы, общих радостей и горестей. Мы поочередно отпили из нее трижды.

— Исаия, ликуй… — запел хор громче, торжественнее.

Священник соединил наши правые руки, накрыл их своей епитрахилью и повел нас вокруг аналоя. Меня вели, как на привязи, и я покорно шел, глядя на спину священника в тяжелой ризе, на мерцающие свечи, на золотые оклады икон. Я чувствовал, как рука Ольги в моей руке — теплая, живая, настоящая — крепко сжимает мои пальцы.

Хор затих. Нас подвели к Царским вратам алтаря. Мы опустились на колени на холодные каменные плиты.

Священник произнес последние, самые важные слова молитвы, благословляя наш союз. Затем он позволил нам подняться и, с доброй, отеческой улыбкой, сказал:

— Можете поцеловать новобрачную.

Я осторожно откинул фату с лица Ольги. Ее глаза сияли сквозь счастливые слезы. Я наклонился и коснулся губами ее губ.

И в этот момент храм взорвался. Гости, до этого стоявшие в благоговейной тишине, разразились аплодисментами, радостными криками, поздравлениями. Кокорев, утирая кулаком непрошеную слезу, громовым басом заорал: «Горько!». Михаил смущенно, но счастливо улыбался.

Мы повернулись к гостям, и волна тепла, искренней радости и добрых пожеланий захлестнула нас. Таинство свершилось. Священник тем временем делал запись в толстой метрической книге, лежавшей на аналое. Мы подошли и скрепили ее своими подписями под пристальным взглядом свидетелей. Теперь мы были мужем и женой. Перед Богом. Перед Империей.

Мы вышли из храма на залитые весенним солнцем ступени. Воздух был наполнен перезвоном колоколов и радостными криками «Поздравляем!», «Совет да любовь!». Голуби взмывали в небо. Нас осыпали лепестками роз и рисом. Впереди был банкет у Дюссо.

До бравшись до ресторана, швейцары в расшитых золотом ливреях распахнули перед нами тяжелые дубовые двери. Мы вошли в вестибюль, а затем — в знаменитый белый колонный зал. Он был огромен и великолепен. Высокие сводчатые потолки, украшенные лепниной, отражались в бесчисленных зеркалах в золоченых рамах. Гигантские хрустальные люстры горели сотнями свечей, заливая все вокруг ярким, торжественным светом. Длинные столы, покрытые белоснежными скатертями, были уставлены серебром, тончайшим фарфором и хрусталем, сверкавшим в свете свечей. В центре каждого стола возвышались пышные букеты из живых цветов. На хорах, над входом в зал, уже настраивал инструменты оркестр.

Мы с Ольгой встали во главе центрального стола, принимая нескончаемый поток поздравлений. Официанты во фраках бесшумно скользили между гостями, разнося на серебряных подносах бокалы с ледяным шампанским.

Начался пир. Подавали блюда, от одних названий которых кружилась голова: стерляжья уха по-царски, руанские утки под апельсиновым соусом, рыба-соль, привезенная со Средиземного моря, рябчики в сметане, артишоки… Вина лились рекой.

Первым поднял бокал посажёный отец — сенатор Глебов. Его тост был коротким, изящным и полным тонких намеков — настоящее произведение аристократического красноречия. Он говорил оо красоте невесты и предприимчивости жениха, желая нам долгой и счастливой жизни.

За ним встал граф Неклюдов, а после Кокорев.

— Господа! — прогремел он, поднимая бокал. — Мы пьем сегодня не просто за здоровье молодых! Не только за красоту нашей невесты Ольги Васильевны и удаль молодца-жениха Владислава Антоновича! Мы пьем за будущее России! За таких людей, как друг мой, Тарановский! Людей дела! Людей воли! Которые не языком болтают в салонах, а руками своими, созидают величие нашей Империи — от сибирских рудников до столичных дворцов! За него! Горько!

Зал взорвался аплодисментами и криками «Горько!». Я смущенно улыбался, Ольга зарделась.

Пир был в самом разгаре. Оркестр гремел бравурный марш, гости смеялись, шампанское лилось рекой. Я на мгновение отвлекся от разговора с каким-то важным чиновником из Министерства финансов и обвел зал хозяйским, удовлетворенным взглядом. Все шло идеально. Ольга сияла, Кокорев был весел, гости довольны…

Мой взгляд скользил по толпе снующих между столами официантов, по разгоряченным лицам гостей… и вдруг замер. В дальнем конце зала, у массивной мраморной колонны, стоял человек, который явно не вписывался в общую картину праздника. Он не был гостем — на нем был скромный, неприметный темно-серый сюртук, какие носят мелкие чиновники или приказчики. Но он не был и слугой — он ничего не делал, ни с кем не говорил, не ел и не пил. Он просто стоял, прислонившись к колонне, и смотрел. Спокойно, внимательно, оценивающе. Его взгляд был направлен не на Ольгу в ее сияющем платье, не на танцующих, не на пышно накрытые столы. Он смотрел прямо на меня.

Я не знал этого человека. Лицо его было совершенно обыкновенным, незапоминающимся. Но сама манера держаться, это холодное, спокойное, изучающее внимание хищника, выслеживающего добычу, — все это показалось мне до боли знакомым. Это был взгляд волка. Взгляд человека, который не празднует. А работает.

Наши взгляды на долю секунды встретились через весь шумный зал. Он не отвел глаз. Он лишь едва заметно, почти неощутимо, кивнул мне — не как знакомому, а скорее как часовой часовому, подавая условный знак. А затем, так же неспешно и незаметно, он отделился от колонны, повернулся и растворился в толпе, направляясь к выходу.

«Кто это?» — пронеслось в голове. Он… он будто отмечался. Показывал, что он здесь. Что он наблюдает'.

Я попытался стряхнуть с себя это внезапное, леденящее наваждение. Повернулся к Ольге, улыбнулся ей, сказал что-то о музыке. Праздник продолжался, оркестр заиграл вальс, Кокорев уже звал меня выпить на брудершафт. Но холодок, пробежавший по спине, остался. Радость была отравлена.

Праздник отгремел. Шумный, пьяный, полный тостов и музыки банкет у Дюссо остался позади, как яркий, но уже угасающий фейерверк. Наша карета, та самая, свадебная, с белыми рысаками, подвезла нас к парадному подъезду «Демута». Швейцар в ливрее, кланяясь до земли, распахнул перед нами дверь. Мы вошли в тишину и тепло гостиничного холла, а затем поднялись в наши апартаменты.

Комната была подготовлена. В камине ярко пылал огонь, отбрасывая теплые блики на стены. На столике у окна в серебряном ведерке со льдом стояла бутылка шампанского, рядом — ваза с фруктами и сластями. Огромная кровать с белоснежным, хрустящим бельем была усыпана лепестками алых роз.

Ольга восхищенно ахнула, оглядывая всю эту нарочитую, почти театральную роскошь. Мы остались одни. Ольга, легко сбросив с плеч кружевную свадебную накидку, подошла к высокому окну и замерла, глядя на темную ленту Мойки, отражавшую редкие огни фонарей.

Я смотрел на ее тонкую фигуру у окна. Я медленно подошел к ней сзади. Я нерешительно положил ладони ей на плечи.

Ольга вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась. Медленно повернулась ко мне. В ее глазах стояли слезы.

— Я так боялась… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Каждый день. Каждую ночь я молилась о тебе, но писем не было. Ни единой весточки за целый год. И я думала… я думала, что осталась совсем одна. Снова. Как тогда, после смерти отца…

— Все кончено, — сказал я тихо, но твердо. — Теперь я рядом.

Она взяла мою правую руку — ту самую, со сбитыми костяшками, со шрамом от ножа — и осторожно прижала к своей щеке.

— Покажи мне, что ты живой, — прошептала она. — Что ты настоящий. Что ты вернулся.

Этот простой, нежный жест прорвал последнюю плотину. Я притянул ее к себе, чувствуя, как она вся дрожит. Наши губы встретились — неуверенно, потом все крепче. Это был поцелуй бесконечной нежности, благодарности и облегчения.

Позже, лежа в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине, я держал ее в объятиях и чувствовал, как уходит холод. Уходит холод каторжных нар, стылый ужас одиночества в сибирской тайге, смрад поля боя, липкий страх погони. Все это смывалось теплом ее тела, ее ровным дыханием у меня на груди. Впервые за много, слишком много лет я не прислушивался к каждому шороху за дверью, не держал руку на рукояти револьвера под подушкой. Я чувствовал не азарт охотника, не ярость бойца, не тревогу беглеца.

Я чувствовал только одно — абсолютный, глубокий, всепоглощающий покой.

Проснулся я от солнечного света, пробивавшегося сквозь тяжелые портьеры. В камине догорали последние поленья. Рядом, уткнувшись носом мне в плечо, спала Ольга. Ее дыхание было ровным и спокойным. Я осторожно высвободился из ее объятий и подошел к окну. Петербург сиял под ясным весенним небом.

Мы завтракали в гостиной наших апартаментов. Слуга бесшумно подавал кофе и горячие булочки. Ольга, свежая, сияющая, в простом утреннем платье, весело щебетала, строя планы.

— Сегодня, милый, нам предстоят визиты, — сказала она, намазывая масло на круассан. — Теперь, как твоя жена, я должна представиться самым важным людям. Графу Неклюдову, конечно. И непременно Варваре Алексеевне, жене Василия Александровича Кокорева — она так добра была ко мне. И еще, пожалуй, стоит заехать к княгине Орловой…

Я слушал ее, чуть морщась от всех этих светских формальностей, но улыбался. Визиты? Представления? Пусть так. После всего, что было, это казалось такой приятной, такой мирной рутиной.

— Как скажешь, дорогая, — согласился я. — Куда поедем — туда поедем.

Наша карета катила по Невскому проспекту. Солнце играло на лакированных боках экипажей, на витринах магазинов, на золоченых шпилях. Ольга, оживленная, как птичка, показывала мне на вывески модных лавок, на прохожих, на пролетающие мимо экипажи.

— Смотри, какой забавный пудель у той дамы! А вот шляпка — точь-в-точь как в парижском журнале!

Я улыбался ей, но смотрел не на витрины. Сзади, метрах в ста, держась на некотором расстоянии, шла неприметная темная пролетка. В ней сидели двое мужчин в штатском, в одинаковых котелках. Ничего особенного, обычные обыватели. Но что-то в том, как они держались — не слишком близко, но и не отставая, — насторожило меня.

Наша карета свернула с Невского на Литейный проспект, направляясь к дому Кокоревых. Я мельком оглянулся. Пролетка тоже свернула.

«Странно… Совпадение?» — промелькнула мысль. Я попытался отмахнуться от нее. Усталость после свадьбы, нервное напряжение… Не стоит искать черную кошку в темной комнате.

Визит к чете Кокоревых прошел тепло и радушно. Нас угощали чаем с пирогами, расспрашивали о Сибири. Когда мы вышли и снова сели в карету, направляясь теперь к графу Неклюдову на Мойку, я снова поискал глазами ту пролетку.

Она была там. Теперь она держалась чуть дальше, стараясь затеряться в потоке других экипажей, но я ее узнал. Те же седоки в котелках.

Сомнений почти не оставалось. Но нужна была проверка.

— Любезный, — обратился я к кучеру. — Кажется, я перчатки у Кокоревых забыл. Разворачивайся, вернемся.

Ольга удивленно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Карета резко развернулась, едва не столкнувшись со встречным экипажем. Я смотрел назад. Пролетка на мгновение пропала из виду, но затем я увидел ее снова — она тоже неуклюже разворачивалась посреди улицы и снова вставала нам в хвост.

Глава 14

Глава 14

Ощущение того, что я нахожусь под колпаком, не покидало меня. После свадьбы прошла неделя — неделя утомительных визитов, светской болтовни и моего молчаливого, напряженного вглядывания в лица прохожих и окна карет. Невидимые тени, следовавшие за нами, никуда не делись.

Вероятно, я остался под надзором, хоть и не гласным.

Вечером, вернувшись в гостиницу, я решил действовать и нанес визит господину Липранди, тому самому, что присматривал за мною от Третьего отделения еще в предыдущий мой визит в Петербург. Он, как всегда, сидел в своем кабинете в здании на Фонтанке, 16, читая газету.

— Полковник, — начал я без предисловий, — давайте начистоту. Ваши люди плохо работают.

Он поднял на меня свои холодные, ничего не выражающие глаза.

— О чем вы, господин Тарановский?

— О «хвосте», — я усмехнулся. — О той неприметной пролетке, что вот уже неделю таскается за моей каретой по всему Петербургу. Неужели в Третьем Отделении не могут найти людей половчее? Слишком уж заметно.

На лице Липранди не дрогнул ни один мускул. Он аккуратно сложил газету.

— Мои люди, господин Тарановский, не ездят за вами в пролетках, — сказал он ровно. — Мой человек — вон тот дворник с метлой, что третий час подметает идеально чистый тротуар напротив. А до этого была разносчица пирогов. А вчера — нищий у ворот. Мы предпочитаем работать незаметно.

Я молчал, ошеломленный этим внезапным откровением.

— А вот кто был в той самой пролетке, — продолжил он все тем же бесстрастным тоном, — вопрос весьма интересный. И не только для вас, как выясняется. Но и для моего ведомства.

В этот момент наши роли переменились. Из надзирателя и поднадзорного мы превращались в нечто иное.

— То есть, вы хотите сказать… — начал я.

— Я хочу сказать, — он перебил меня, — что за вами в этом городе охотится кто-то еще. Кто-то грубый, непрофессиональный, но настойчивый. И мне, признаться, очень любопытно, кто именно проявляет такой нездоровый интерес к лицу, находящемуся под покровительством Его императорского Высочества.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Я предлагаю вам сделку, господин Тарановский, — он впервые позволил себе что-то похожее на усмешку. — Вы перестаете играть в прятки и пытаться сбежать от меня. А я, используя свои скромные возможности, попытаюсь выяснить, кто эти ваши… назойливые поклонники. Идет?

Я кивнул. Кто бы не следил за мной — с этим стоило разобраться.

На следующий день, едва я вернулся с утренней прогулки, в моем номере появился Кокорев. Он был возбужден, размахивал газетой, неуклюже, но любезно поклонившись Ольге, с порога обрушил на меня поток новостей.

— Читал⁈ Я, как председатель правления ГОРЖД, назначил дату общего собрания! Через неделю! Будем биться, Владислав! Будем развивать нашу компанию!

Я взял у него газету. Действительно, на первой полосе «Биржевых ведомостей» красовалось официальное объявление.

— Кстати, о делах, — Кокорев перешел на деловой тон, усаживаясь в кресло. — Помнишь наш старый разговор касательно опциона?

Еще бы я не помнил! Год назад, когда мы с Кокоревым своей дерзкой игрой на бирже обрушили акции ГОРЖД, Кокорев, восхищенный моей хваткой, заключил со мной договор — опцион на право выкупа огромного пакета акций по той, бросовой цене.

— Время пришло, Владислав Антонович, — продолжил он, и его глаза хитро блеснули. — Ты помнишь цену? Одиннадцать рублей за акцию. А знаешь, сколько они стоят сегодня, после того, как мы с тобой начали наводить там порядок?

— Сколько?

— Сто сорок! — торжествующе произнес он. — Чуть не в десять раз! Ты получаешь их за гроши! Ну что, будешь выкупать?

Я молчал, быстро прикидывая в уме. На выкуп всего пакета, который мы оговорили, у меня не хватило бы денег. Не то чтобы их совсем не было. Но очень уж велики мои расходы — и на технику разного рода, и на оружие, и на маньчжурский проект. Но самая крупная его часть…

— Беру, — сказал я твердо. — На восемьсот тысяч рублей.

— Восемьсот! — ахнул Кокорев. — Вот это размах! Вот это японимаю!

— Если желаешь, Василий Александрович, оставшиеся двести тысяч выкупи сам! — предложил ему я.

На лице Кокорева промелькнула тень досады.

— Что такое, Василий Александрович? Неужто не желаешь прикупить акций по такой славной цене? — усмехнулся я.

— И хочется, и колется, Владислав Антонович. Ох, как колется… — он тяжело вздохнул.

— Хорошо, Василий Александрович. С моими акциями решили. Давайте теперь о собрании. Каков расклад сил? Что будем делать?

Кокорев тут же посерьезнел.

— Расклад плохой, — признал он. — В правлении сейчас две главные партии. Два проекта. И наш, признаться, пока в меньшинстве.

Он достал из портфеля бумаги и разложил их на столе.

— Вот. Смотри. Первая партия — назовем их «южане». За ними — все наши главные хлеботорговцы, экспортеры. И, говорят, сам министр финансов, господин Рейтерн, им благоволит.

— Чего хотят?

— Хотят тянуть дорогу на юг. К Одессе. К портам. Их логика проста и понятна любому купцу: вывоз. Вывозить наше зерно в Европу, и на этом зарабатывать быструю, легкую валюту. Идея эта очень популярна. Она сулит немедленные барыши.

— Превратить Россию в сырьевой придаток Европы, — пробормотал я. — Знакомо.

— А вторая партия — наша, — продолжал Кокорев, не расслышав моих слов. — «Восточники». Нас меньше, но за нами — промышленники. Мы говорим, что дорогу нужно тянуть не на юг, а на восток. К Уралу. К его заводам и рудникам.

— И что вы им возражаете? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Да что им возразишь! — он в сердцах ударил ладонью по столу. — Они кричат: «Прибыль! Контракты! Европа!». А я им говорю: «Отечество! Заводы! Сибирь!». Они смеются. Говорят, зачем везти рельсы в какую-то сибирскую глушь, если можно продать хлеб в Париж?

Я молча смотрел на него.

— Василий Александрович, — сказал я наконец. — Они мыслят, как лавочники. А нужно мыслить, как государственники.

Я взял чистый лист бумаги.

— Дорога на юг — это конечно важно, но не первостатейно. Да, мы продадим зерно. А что дальше? А дорога на восток, на Урал, — это ключ ко всему. Во-первых, — я загнул палец, — мы свяжем столицу с нашей главной промышленной базой. Уральские заводы получат дешевый хлеб, а мы — дешевый металл. Рельсы. Паровозы. Оружие, в конце концов.

— Во-вторых, — я загнул второй палец, — дорога на Урал — это только первый шаг. Следующий — в Сибирь. А Сибирь, поверь мне, это не просто пушнина. Это — будущее России. Ее главная кладовая.

— И в-третьих, — я посмотрел ему прямо в глаза, — тот, кто контролирует дорогу на восток, контролирует и всю нашу внутреннюю торговлю. И всю нашу армию. Это вопрос не прибыли. Это вопрос безопасности Империи.

Кокорев слушал, и на его лице отражалось восхищение.

— Вот! Вот этими словами и надо говорить на собрании! — воскликнул он. — Ты должен выступить! Ты, человек со стороны, сибиряк, золотопромышленник! Кто сейчас победит — неясно. У нас со Штиглицем, как ты помнишь, примерно 37 % акций. Но он сам себе на уме, и прекрасно умеет считать деньги. У моих сторонников, ну, тоже процентов 5–6 наберется. Так что большинства у нас нет. Как все повернется — неизвестно. А твое слово будет весомее, чем все мои речи! Ты должен бросить им вызов!

Я кивнул. Понятно было, что эта битва за направление дороги — это и моя битва заТранссиб, за мою Сибирь. И я был к ней готов.

Одной речи на собрании, пусть даже самой пламенной, было мало. Я это прекрасно понимал. Чтобы сломить могущественное «южное» лобби, нам нужна была тяжелая артиллерия. Человек, чье слово на петербургской бирже и в коридорах власти весит больше, чем слово министра финансов. И такой человек был. Барон Александр Людвигович Штиглиц. В сложившемся раскладе сил эта фигура была явно ключевой.

— Василий Александрович, надо бы нам идти к Штиглицу. Договориться о совместных действиях. «Сверить часы», так сказать.

— К Штиглицу? — Кокорев посмотрел на меня с сомнением. — Думаешь, договоримся? Он человек цифр, а не прожектов.

— Наш проект — это и есть цифры, — ответил я. — Огромные цифры. Просто нужно их правильно показать. В конце концов, год назад у нас все получилось. Поедемте к нему,Василий Александрович!

Уговаривать Кокорева долго не пришлось. Встреча состоялась через два дня, в его особняке на Английской набережной. Барон, с тех пор как мы встречались с ним в прошлый раз, действительно, здорово постарел. маленький, сухонький старик с холодными, пронзительными глазами, принял нас в своем кабинете, заставленном несгораемыми шкафами. Он слушал меня вежливо, но отстраненно, постукивая тонкими, пергаментными пальцами по столу. Я говорил о «Желтороссии», о необходимости упредить англичан, о стратегической важности Транссиба. Но видел — мои слова пролетают мимо.

— Молодой человек, — сказал он наконец, когда я сделал паузу. Голос его был тихим, но в нем чувствовалась сталь. — Вы говорите о геополитике. О патриотизме. Это прекрасные слова для одухотворенных молодых людей. А я, позвольте заметить, банкир. Меня интересуют не флаги на картах, а прибыль и риски. Любая война с Англией, даже торговая, которую вы так легко предлагаете, обрушит курс рубля и приведет к панике на бирже. Ваши мечты стоят слишком дорого…

Я ожидал этого. И у меня был заготовлен ответ.

— Ваше превосходительство, — сказал я, — позвольте тогда и мне поговорить с вами на единственном языке, который имеет значение. На языке прибыли.

И достал из портфеля и разложил на его столе английские карты. Перевод, сделанный для меня Кошкиным, лежал рядом.

— Пока мы с вами боимся паники на бирже, — сказал я, — англичане уже считают свою будущую прибыль. Вот их карты. Вот их расчеты. — Я ткнул пальцем в итоговую строку геологического отчета. — Миллионы фунтов стерлингов, которые они собираются выкачать из этой земли, из русских, по сути, недр. Эти деньги, барон, либо будут работать на Британскую корону, либо… — я сделал паузу, — … либо на нас.

Штиглиц склонился над картами. Его холодные глаза пробегали по строчкам цифр, а тонкие, пергаментные пальцы скользили по линиям, прочерченным английскими инженерами.

— Золото — это хорошо, — произнес он наконец, поднимая на меня взгляд. — Это быстрые деньги. Но это — капитал конечный. Жила иссякнет, и что тогда? Мне нужен постоянный поток прибыли!

— Этот поток даст железная дорога, — тут же подхватил я. — Барон, подумайте: весь наш спор с англичанами — это прежде всего вопрос о скорости. Они разбили нашу кяхтинскую торговлю, потому что их пароходы доставляют чай из Кантона в Лондон за три месяца. А наши чайные караваны тащится через всю Сибирь почти год. Мы проиграли, потому что мы медленные.

Я подошел к большой карте мира, висевшей у него в кабинете.

— А теперь представьте, Александр Людвигович, — я провел пальцем от Пекина через Сибирь до Петербурга, — что у нас есть стальной путь. Назовем его «Новый Шелковый путь». Представьте, что вагон с шелком или чаем, вышедший из Пекина, будет в Москве через три недели. Не через год, а через три недели! Ни один, даже самый быстрый английский клипер, не сможет с нами тягаться! Мы перехватим у них всю транзитную торговлю между Азией и Европой.

В глазах старого банкира, привыкшего считать проценты по государственным займам, появился новый, хищный блеск. Он видел не просто дорогу. Он видел гигантские потоки товаров, фрахты, страховые премии, таможенные сборы.

— Быстрота доставки — раз, — продолжал я загибать пальцы. — Сохранность груза — два. Пароход может утонуть в шторм, а поезд — нет. И главное, барон, — главное — это контроль. Тот, кто владеет этой дорогой, будет диктовать свои условия всей мировой торговле. И этим кем-то будет не Лондон, а Санкт-Петербург!

Штиглиц молчал, но я видел, как в его голове моя авантюрная идея уже превращается в строгий, выверенный финансовый проект.

— Для этого нужен инструмент, — сказал он наконец. — Мощный. Гибкий. Способный оперировать капиталами в России, в Сибири… и в Китае.

Его холодные глаза пробежали по строчкам цифр, по расчетам, по названиям минералов. Он молчал долго, так долго, что тиканье часов на камине казалось оглушительным. Он видел не просто карты. Он видел упущенную выгоду. Он видел, как гигантские финансовые потоки утекают мимо его банка, мимо казны Российской Империи, прямо в карманы лондонских банкиров.

— Как вы предлагаете перехватить эти средства? — спросил он наконец, и в его голосе уже не было прежнего снисхождения.

— Силой, — ответил я. — И деньгами. Нам нужно финансирование, чтобы укрепиться в том краю раньше них. Нужен инструмент. Мощный финансовый инструмент.

— Банк, — сказал он, и это было не вопросом, а выводом.

— Да, — кивнул я. — Банк. Русско-Сибирский. Или, если мыслить шире, — Русско-Сибирско-Китайский, который будет финансировать не только горную добычу, но и дороги, и торговлю. Который станет нашим главным оружием в этой невидимой войне.

Старый банкир снова замолчал, глядя на карты. Я видел, как в его голове, в этом гениальном финансовом мозгу, моя авантюрная, военная идея переплавляется, обретая строгую, холодную форму банковского проекта.

— Любопытно, — сказал он наконец, поднимая на меня свои светлые, помолодевшие глаза. — Очень любопытно, молодой человек. Я поддержу вас на собрании. Посмотрим, что из этого выйдет.

— А дорогу и до Одессы, можно построить и чуть позже.

* * *

В день общего собрания акционеров в доме Лерха на Большой Морской было не протолкнуться. В огромном зале с лепными потолками и высокими, до самого пола, окнами, собрался весь цвет финансового и политического Петербурга. Здесь были министры, сановники, банкиры, генералы. Я чувствовал себя волком, попавшим на псарню, где каждый второй был либо гончей, либо борзой.

Я и Кокорев держались вместе с группой «восточников» и присоединившимся к нам бароном Штиглицем. Наш маленький «восточный» кружок против мощного «южного» лобби. Воздух в зале, казалось, раскалился от напряжения. Решалась судьба не просто дороги — решалась судьба будущей экономической политики всей Империи.

Собрание началось со скучных формальностей. Отчеты, балансы, речи… Я едва слушал, мысленно репетируя свое выступление. Наконец, председательствующий, один из директоров правления, предоставил слово лидеру «южан».

— Слово для доклада о перспективах строительства Одесской линии предоставляется…

И в этот самый момент, когда к трибуне уже направлялся высокий, холеный сановник с папкой в руках, створки дверей в зал с шумом распахнулись. В проеме выросла фигура флигель-адъютанта в блестящем мундире. Он ударил каблуками.

— Его Императорское Высочество Великий князь Константин Николаевич!

Зал ахнул. Все, как один, вскочили со своих мест, оборачиваясь. Шум и гул мгновенно стихли.

В зал быстрым, энергичным шагом вошел Великий князь. Он был в простом морском сюртуке, без свиты, но вся его фигура дышала властью и той неукротимой энергией, которая так отличала его от большинства сановников.

— Продолжайте, господа, продолжайте, — бросил он, махнув рукой застывшему председателю. — Я пришел лишь послушать. Не обращайте на меня внимания.

Он прошел через весь зал и сел в кресло в первом ряду, рядом с нашим кружком.

— Мне доложили, — сказал он так тихо, что слышали только мы, — что сегодня здесь будут обсуждаться весьма любопытные идеи о будущем русских железных дорог. Я не мог пропустить такое.

Я встретился взглядом с Кокоревым. На его лице было написано чистое, детское ликование. Наш главный, самый могущественный союзник был здесь. Он не просто поддержал нас — он явил свою волю. И теперь эта битва из простого спора акционеров превращалась в сражение, за которым, затаив дыхание, наблюдала сама Империя.

Глава 15

Глава 15

Я встретился взглядом с Кокоревым. На его лице было написано чистое, детское ликование. Наш главный, самый могущественный союзник был здесь.

Председатель собрания, высокий сановник с бледным, холеным лицом, оправившись от шока, вызванного внезапным появлением августейшей особы, откашлялся и постарался придать голосу прежнюю уверенность.

— Слово для доклада о перспективах строительства Одесской линии предоставляется князю Вяземскому!

К невысокой трибуне, установленной в центре зала, медленно прошел высокий, седовласый аристократ с безупречной военной выправкой и орденом Святого Владимира на шее. Князь Петр Андреевич Вяземский, крупный землевладелец в южных губерниях, член Государственного Совета, известный своим острым умом и консервативными взглядами. Он с достоинством поклонился сначала в сторону Великого князя, который сидел чуть поодаль, бесстрастно наблюдая за происходящим, затем — всему собранию.

Он начал свою речь спокойно, уверенно, голосом человека, привыкшего выступать перед высшими сановниками Империи.

— Господа акционеры! Ваше Императорское Высочество! — начал он, и его хорошо поставленный голос разнесся по затихшему залу. — Перед нами сегодня стоит выбор не просто между двумя проектами. Перед нами выбор между здравым смыслом и авантюрой, между немедленной выгодой для Отечества и туманными прожектами, сулящими лишь убытки и разорение.

Он сделал паузу, обводя зал своим властным взглядом.

— Путь на Юг, к портам Черного моря, к Одессе, — это путь к немедленному процветанию! — продолжил князь, переходя к первому, главному тезису. — Европа жаждет нашего хлеба! Англия, Франция готовы платить за него твердой валютой — фунтами стерлингов и золотыми франками! Это — живые деньги в казну Общества! Это — живые деньги в казну Империи, столь необходимые нам после недавних потрясений! Мы можем получить отдачу от наших капиталовложений уже через год-два! Нужно ли говорить больше?

По рядам, где сидели купцы-хлеботорговцы, судовладельцы и связанные с ними банкиры, прошел одобрительный гул. Аргумент был прост, понятен и бил точно в цель — в карман.

— Но дорога на Юг — это не только быстрая прибыль, господа! — Вяземский повысил голос, переходя к следующему пункту. — Многие из нас помнят горькие уроки недавней Крымской войны. Помнят, как наши доблестные полки гибли под Севастополем не столько от вражеских пуль, сколько от голода, болезней и катастрофического бездорожья! Отсутствие надежных путей сообщения на юге стоило нам тысяч солдатских жизней и, в конечном счете, победы! Железная дорога на Одессу — это не просто торговый путь. Это — наша стратегическая артерия! Это — гарантия того, что в случае новой угрозы с юга, от османов ли, от англичан ли, мы сможем быстро перебросить войска и снабжение! Это — вопрос безопасности наших южных рубежей, вопрос чести Империи!

Военные, присутствовавшие в зале в парадных мундирах, одобрительно закивали. Этот аргумент был еще сильнее первого — он апеллировал к патриотизму и горькой памяти о недавнем поражении.

— А что же нам предлагают наши оппоненты? Уважаемые господа «восточники»? — Князь позволил себе легкую ироничную усмешку. — Они предлагают нам тянуть дорогу в дикую, безлюдную степь! Закапывать миллионы в сибирскую мерзлоту! Чтобы везти хлеб на Урал каким-то заводам, которые еще неизвестно, будут ли его покупать и чем смогут заплатить! Это — авантюра чистой воды! Это — распыление средств на сомнительные, туманные прожекты! Россия — европейская держава, господа! Мы должны укреплять наши связи с цивилизованной Европой, торговать с ней, учиться у нее, а не уходить в азиатскую дикость, в погоне за призрачным золотом и сомнительными геополитическими выгодами!

Он закончил речь под громкие аплодисменты. Аргументы «южан» казались неопровержимыми: быстрая прибыль, патриотизм, здравый смысл.

Я искоса взглянул на своих союзников. Кокорев сидел мрачный, сжав кулаки. Штиглиц, бесстрастный, как всегда, лишь едва заметно постукивал тонкими пальцами по подлокотнику кресла. Великий князь сделал очередную пометку в своем блокноте, его лицо оставалось непроницаемым.

Председатель собрания, явно довольный произведенным эффектом, уже поднялся со своего места, собираясь ставить вопрос о южном направлении на голосование. Он был уверен в исходе.

Я понимал, что мы проигрываем. Против такой мощной, патриотичной и, на первый взгляд, абсолютно логичной речи мои сухие экономические расчеты и туманные перспективы сибирского освоения могли показаться неубедительными. Нужно было что-то большее. Нужен был ответный удар такой же силы, бьющий не только в разум, но и в сердце.

Я поднял руку, прося слова. Председатель собрания, явно не ожидавший такого поворота, на мгновение растерялся, но присутствие Великого князя обязывало соблюдать формальности.

— Слово просит… господин Тарановский, — произнес он с легким недоумением.

Я встал и направился к трибуне. По залу тут же пронесся недовольный гул. Из рядов «южан» послышались высокомерные возгласы:

— Кто это? Мы его не знаем! — Он не член правления! Какое право он имеет? — Пусть сначала представится!

Шум нарастал, грозя сорвать мое выступление еще до его начала. Но тут со своего места тяжело поднялся Кокорев.

— Господа! — прогремел его бас, мгновенно перекрывая галдеж. — Позвольте представить! Это — господин Владислав Антонович Тарановский, генеральный управитель Акционерного общества «Сибирское Золото» и, с недавних пор, один из крупнейших акционеров нашего Общества! — Он сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом. — Он имеет право голоса. И он имеет право быть услышанным!

Шум неохотно стих. Все взгляды устремились на меня. Я поднялся на невысокую трибуну.

Я начал говорить негромко, но мой голос, з разносился по огромному залу, достигая самых дальних углов.

— Господа акционеры! Ваше Императорское Высочество! Я не столичный сановник, — сказал я, глядя прямо перед собой, на ряды холеных, самодовольных лиц. — Я — человек из Сибири. И я видел ту землю, о которой многоуважаемый князь Вяземский и другие господа судят по картам, не выходя из теплых петербургских кабинетов. Я видел ее несметные богатства, лежащие прямо под ногами. И я видел ее чудовищную нищету, ее бескрайние просторы, ее оторванность от России, от сердца Империи.

Этот заход сработал. В зале воцарилась тишина. Они слушали. Не как теоретика, а как очевидца, человека «оттуда».

— Нам предлагают путь на Юг, — продолжил я, переходя в наступление. — Путь к быстрой прибыли от торговли хлебом. Прекрасно! Но что это за торговля, господа? Мы будем вывозить наше сырье, наш хлеб, чтобы потом втридорога покупать у тех же англичан и немцев машины, станки и… рельсы! Для той же самой дороги! Мы будем кормить чужих рабочих в Манчестере и Эссене, вместо того чтобы дать работу своим, русским мужикам на Урале и в Туле! Путь на Юг — это не путь к богатству. Это путь к вечной зависимости. Это путь сырьевой колонии!

По рядам промышленников прошел одобрительный ропот. Лицо князя Вяземского помрачнело.

— Нам говорят о «быстрых деньгах», — я повысил голос. — А я говорю об основе, о фундаменте! Урал — это наш промышленный хребет! Сейчас он задыхается без дешевого хлеба для рабочих и без надежных путей для вывоза своей продукции! Дайте ему дорогу — и он завалит всю Россию металлом! Дешевым металлом!

Я сделал паузу, доставая из портфеля бумаги.

— Я не теоретик, господа. Я практик. Я только что вернулся с Урала, где заключил контракт с Верх-Исетским заводом на поставку полутора миллионов пудов рельсов для моей Ангаро-Ленской дороги. По цене рубль пятнадцать копеек за пуд! Знаете, сколько сейчас стоит привезти этот пуд рельсов из Екатеринбурга в Москву на лошадях, как во времена Петра Великого? Почти два рубля! Цена доставки выше цены самого товара! А по железной дороге это будет стоить тридцать копеек! Мы удешевим строительство всех будущих дорог России в пять, а то и в семь раз! Вот где настоящая, долгосрочная прибыль, господа, а не в сиюминутной спекуляции зерном!

Я видел, как загорелись глаза у Штиглица. Он, банкир, мгновенно оценил масштаб экономии.

— И о стратегии! — я повернулся к военным. — Многоуважаемый князь напомнил нам об уроках Севастополя и необходимости дороги на Юг. Верно! Но позвольте и мне напомнить: а откуда везли ядра, бомбы и гранаты для обороны Севастополя? С Урала! С тех самых заводов, что и поныне могут отправить свою продукцию в центр России лишь две недели в году, по вешней воде, рискуя утопить половину в пути! Мы не знаем, господа, где будет следующая война. Может быть, на Кавказе против турок. Может быть — на Севере против англичан. Может быть — снова в Польше против мятежников. Но одно мы знаем совершенно точно: оружие для любой войны — пушки, снаряды, ружья — будет коваться на Урале! И дорога туда — это вопрос не просто выгоды, это вопрос выживания Империи!

Я видел, как многие военные задумчиво кивали. Аргумент Вяземского был силен, но мой — бил еще точнее.

Я снова повернулся ко всему залу, переходя от обороны к наступлению, к своему видению.

— Дорога на Урал — это только начало! Это — ключ, который откроет нам ворота в Сибирь! А Сибирь — это не дикая, безлюдная пустыня, как тут изволили выразиться! Это — целая новая Россия, спящая под снегом! Золото! Лес! Уголь! Плодороднейшая земля! Миллионы десятин! И все это богатство, несметное, сказочное, потечет сюда, в сердце Империи, как только мы дадим этой земле стальную артерию!

Мой голос гремел в наступившей тишине. Я видел изумленные, захваченные масштабом идеи лица. Даже Великий князь подался вперед, не отрываясь, глядя на меня.

— И наконец, господа, — Китай! Восток! Мы говорим о Новом Шелковом Пути! Вагон с чаем или шелком из Кяхты или Пекина дойдет до Санкт-Петербурга за три недели, а не за год с лишним! Мы отберем у англичан всю транзитную торговлю между Азией и Европой! Весь мир будет платить нам за скорость и надежность! Вот где настоящие миллионы! Вот где мощь и слава России! Не в том, чтобы заискивающе продать мешок пшеницы в Лондон, а в том, чтобы стать главным мостом, главной дорогой между двумя величайшими частями света!

Я закончил и замолчал, тяжело дыша. На несколько секунд в зале повисла ошеломленная, напряженная тишина. Было слышно, как скрипнуло перо в руках у секретаря.

А затем зал взорвался. Но не аплодисментами. А гулом десятков спорящих, кричащих голосов. Одни были возмущены моей дерзостью, моим напором. Другие, особенно промышленники и те, кто мыслил масштабно, — были явно поражены и захвачены логикой и размахом моего плана. «Южане» пытались перекричать «восточников», размахивая руками. Князь Вяземский, бледный от ярости, что-то гневно говорил своим сторонникам. Кокорев, наоборот, сиял, как начищенный пятак, и азартно спорил с каким-то банкиром.

Я спокойно стоял у трибуны, выдерживая этот шквал эмоций. Я сделал свое дело. Я посеял сомнение. Я заставил их думать. И я видел заинтересованный, оценивающий взгляд Великого князя, устремленный на меня. Главная битва была еще впереди, но первый раунд я, кажется, выиграл.

Председатель собрания отчаянно звонил в колокольчик, пытаясь призвать всех к порядку, но его никто не слушал. Казалось, собрание вот-вот превратится в базарную перепалку.

И в этот момент, в самый пик хаоса, с места тяжело поднялся Василий Александрович Кокорев. Он не стал кричать. Он просто встал во весь свой могучий рост, обвел зал тяжелым, хозяйским взглядом, и его аголос, без всякого усилия перекрывая шум, заставил всех замолчать.

— Господа! — прогремел он. — Довольно криков! Позвольте и мне, как действующему главноуправляющему сего Общества, спасшему его от неминуемого банкротства, сказать свое слово. И слово это будет коротким. Если вы сегодня проголосуете за «южный» путь, если вы предпочтете сиюминутную выгоду от торговли хлебом с Европой будущему промышленному развитию России, — я слагаю с себя все полномочия! Я умываю руки! Я не буду строить дорогу в никуда и превращать Отечество в сырьевую колонию! Выбирайте!

Это заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. В зале воцарилась гробовая тишина. Уход Кокорева — это катастрофа. Это новый кризис управления, это обвал акций, это потеря доверия правительства. Все в ужасе смотрели то на него, то на Великого князя, сидевшего с непроницаемым лицом.

Князь Вяземский, пытаясь спасти ситуацию, первым нарушил молчание. Он повернулся к Великому князю и почтительно склонил голову.

— Ваше Императорское Высочество! Рассудите нас! — взмолился он. — Вы, как Августейший брат Государя нашего, как радетель о благе флота и торговли, должны понимать, насколько важен для процветания Империи выход к южным морям! Укажите нам путь истинный! Не дайте сбить себя с толку сладкими речами прожектеров!

Наступила звенящая тишина. Все взгляды были прикованы к Великому князю. Его слово сейчас могло решить все. Константин Николаевич медленно откинулся в кресле, и на его губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

— Князь, — произнес он спокойно, и его голос, лишенный всякого начальственного металла, прозвучал неожиданно мягко. — Я здесь — лишь гость. И, как многие из вас, акционер сего почтенного Общества. Диктовать вам решение я не имею права — это было бы противно самому духу акционерного дела, которое мы с таким трудом насаждаем в России. Решение — за вами, господа, за большинством голосов.

Он сделал паузу, обводя всех внимательным, чуть прищуренным взглядом.

— Что же до интересов государства… — продолжил он задумчиво, — то они просты. Интересы государства диктуют нам необходимость строить как можно больше железных дорог. По всем направлениям. И на юг, для вывоза хлеба. И на восток, для освоения наших богатств. Чем больше будет дорог, тем сильнее будет Империя. Вопрос лишь в том, с чего начать. С чего важнее начать именно сейчас. Решайте, господа.

Его ответ был шедевром дипломатии. Он никого не поддержал напрямую, никого не обидел. Но, поставив знак равенства между южным и восточным направлениями, он дал понять, что проект, представленный мной, имеет право на жизнь, что он важен для государства. Он отдал решение на откуп большинству, но указал, где находятся его симпатии.

Я понял, что это мой шанс. Мой последний, решающий удар. Воспользовавшись паузой, пока «южане» пытались осмыслить ответ Великого князя, я снова шагнул к трибуне.

— Его Императорское Высочество совершенно правы! — заговорил я громко, обращаясь ко всему залу. — Интересы государства! Давайте же поговорим именно о них!

Я повернулся к Вяземскому, который смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.

— Вы говорите — экспорт хлеба в Европу! Прекрасно! Но куда пойдут деньги от этого хлеба? Они пойдут в Англию! На оплату английских машин, английских паровозов и английских же рельсов, которые мы будем покупать у них за наше же золото! Мы будем кормить английских рабочих в Манчестере, вместо того чтобы дать работу нашим, русским мужикам на Урале! Это не государственный интерес, господа! Это — колониальная политика, где Россия — всего лишь богатая, но бесправная колония!

По залу прошел ропот. Я бил в самое больное, в национальную гордость, в унижение после Крымской войны.

— А я говорю: наш хлеб должен кормить наших, уральских и тульских рабочих! Путь на юг — это путь для обогащения горстки хлеботорговцев и иностранных банкиров! А путь на восток — это путь к развитию внутреннего рынка, к промышленной мощи и независимости всей страны! Как говорил великий Ломоносов, могущество России прирастать будет Сибирью! Так давайте же дадим ей эту возможность! Хватит кормить чужих! Пора подумать о своих!

Эта короткая, хлесткая, может быть, даже популистская речь, бьющая в самое сердце, похоже, решила исход дела. Я видел, как загорелись глаза у промышленников, как закивали головами военные, как смущенно переглядывались даже некоторые из сторонников Вяземского. Аргументы «южан» о быстрой прибыли теперь выглядели не как государственная мудрость, а как банальное шкурничество, забота о собственном кармане в ущерб интересам всей страны.

Председатель, видя, что настроения в зале явно переломились, и бросая тревожные взгляды на Великого князя, поспешил объявить голосование.

— Голосование, господа! — объявил он. — Прошу представителей акционеров подойти к столу секретарей для подсчета голосов по главному вопросу повестки дня: «Какое направление развития Общества — южное или восточное — признать приоритетным». Голосуем пакетами акций.

Секретари приготовились, костяшки на счетах замерли. Представители акционеров, держа в руках доверенности и реестры, начали подходить к столам. В зале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь сухим щелканьем костяшек на счетах да скрипом перьев. Я стоял в своем ряду, рядом с Кокоревым и Штиглицем. Василий Александрович нервно теребил бороду, барон сидел неподвижно, сложив руки на трости. Я старался сохранять невозмутимый вид, но сердце колотилось где-то в горле. Все решалось сейчас.

Подсчет длился мучительно долго. Наконец, один из секретарей подошел к председателю и шепотом доложил результат. Председатель взял лист бумаги, откашлялся, и его кислое лицо стало еще кислее.

— Господа акционеры! По результатам голосования… с перевесом в… — он запнулся, — … в триста сорок два голоса… приоритетным признается… восточное направление.

Зал взорвался! Сторонники «восточного» проекта — Кокорев, московские купцы, уральские промышленники — вскочили со своих мест, крича «Любо!», «Ура!», аплодируя и обнимаясь. Барон Штиглиц сдержанно, но с явным удовлетворением пожал мне руку. Кокорев с силой хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял на ногах.

— Сделали! Мы их сделали, Владислав Антоныч! — ревел он, сияя от счастья.

«Южане» же во главе с князем Вяземским, мрачные, как грозовые тучи, молча, не прощаясь, начали покидать зал. Их триумф обернулся унизительным поражением. Победа была за нами.

Меня тут же окружили восторженные акционеры, поздравляя, пожимая руку, задавая вопросы. Я — никому не известный сибирский выскочка — стал героем дня, человеком, который в одиночку переломил ход собрания.

И в этот момент, сквозь толпу поздравляющих, ко мне бесшумно протиснулся флигель-адъютант Великого князя в своем сверкающем мундире.

— Господин Тарановский, — тихо, почти на ухо, произнес он. — Его Императорское Высочество просит вас уделить ему несколько минут. Для разговора.

Я оглянулся. Великий князь, не дожидаясь окончания суматохи, уже направлялся к боковой двери.

— Конечно, — ответил я адъютанту.

— Прошу следовать за мной. В кабинет директора. Его Высочество желает говорить с вами с глазу на глаз.

Кокорев, видевший эту сцену, удивленно поднял бровь. Я едва заметным знаком показал ему, что все в порядке, и последовал за адъютантом, понимая — сейчас начнется настоящий разговор. Не о рельсах и прибыли.

Адъютант провел меня в небольшой, отделанный темным деревом кабинет директора и, плотно притворив за собой дверь, оставил одного. Великий князь стоял у окна спиной ко мне, глядя на Большую Морскую улицу. Он не обернулся, когда я вошел.

— Ваша речь была… убедительна, Тарановский, — произнес он спокойно, но в его голосе прозвучала ледяная нотка. — Вы хороший актер. Умеете зажечь толпу. Но я пришел сюда не ради обсуждения тарифов на перевозку хлеба. Генерал Игнатьев ознакомил меня с вашими, скажем так, более смелыми планами. Относительно Маньчжурии.

Он резко повернулся. Его взгляд — пронзительный, властный, не предвещающий ничего хорошего — впился в меня.

— Вы действительно считаете возможным в одиночку, с вашей бандой головорезов, — он чуть скривил губы, — отнять у Цинской империи целую провинцию? Вы хотите, чтобы я доложил моему Августейшему брату, Государю Императору, что один из его подданных решил поиграть в Тамерлана и самовольно втянуть нас в войну? Вы понимаете, чем это пахнет?

Я понял — это главный экзамен. Сейчас решалось все. Я должен был быть предельно убедителен.

— Ваше Императорское Высочество, речь не идет о завоевании, — спокойно ответил я, выдержав его тяжелый взгляд. — Речь идет о том, чтобы подобрать то, что и так плохо лежит и вот-вот достанется другому. Китай сотрясают восстания тайпинов, няньцзюней, дунган. Власть Пекина в Маньчжурии — призрак. Там правят продажные амбани и атаманы хунхузов. Это — земля без власти, без закона. Это — пороховая бочка у самых наших границ.

Я видел, что мои слова не производят на него особого впечатления. Он все это знал и без меня. Нужно было переходить к главному.

— Но главное, Ваше Высочество, не это, — я понизил голос. — Главное то, что если этого не сделаем мы, это сделают они.

Я шагнул к столу и разложил перед ним трофейные английские карты.

— Вот их планы. Соглашения с хунхузами. Поставки оружия. Порт. Дороги. Они уже там. И они не будут спрашивать разрешения у Петербурга или Пекина. Они просто заберут все, как забрали Индию. И тогда у нас под самым боком, на Амуре, появится новая английская Индия, враждебная, агрессивная. Вопрос стоит не в том, будет ли Россия хозяйничать в Маньчжурии. Вопрос в том, кто будет там хозяйничать, если не мы? Англичане? Или мы? Сейчас или никогда, Ваше Императорское Высочество.

Глава 16

Глава 16

Я закончил говорить. Великий князь не ответил. Он молча взял со стола одну из английских карт. В наступившей тишине было слышно лишь, как потрескивают дрова в камине да как где-то далеко, на улице, цокают копыта по мерзлой брусчатке.

Он изучал бумаги долго, внимательно, с той профессиональной дотошностью, с какой адмирал изучает лоцию незнакомого пролива. Его палец скользил по линиям рек, останавливался на цифрах, обозначавших глубину залегания породы, на аккуратно выведенных английских словах. Он был инженером и государственником, и я видел, как он читает не просто карту, а целый стратегический замысел. Он видел не золото. Он видел логистику, транспортные артерии, экономический потенциал и — угрозу.

Я стоял и ждал, стараясь даже не дышать. Вся моя судьба, все мои грандиозные планы, вся моя Желтороссия — все это сейчас лежало на этом полированном столе и решалось в голове этого одного, невысокого, но полного властной энергии человека. Я сделал все, что мог. Я выложил на стол свои главные козыри. Теперь слово было за представителем дома Романовых.

Наконец, он медленно, очень медленно, отложил карту в сторону. И поднял на меня свои пронзительные, светлые, не мигающие глаза.

— Хорошо, — произнес он, и голос его был холоден, как невский лед. — Допустим, вы правы. Допустим, угроза реальна, а выгода — огромна. Но почему именно вы, Тара’новский?

Он встал из-за стола и подошел ко мне вплотную.

— Почему я должен доложить Государю, что судьбу целой провинции, судьбу наших отношений с Китаем и Англией, я собираюсь доверить… Авантюристу. Удачливому дельцу. Человеку без роду, без племени?

Я почувствовал, как внутри все холодеет, но не опустил взгляда.

— Потому что, Ваше Высочество, — ответил я так же ровно, — у вас нет другого.

Он вопросительно вскинул бровь.

— Ни один ваш генерал, ни один ваш дипломат не сможет сделать того, что смогу я. Они связаны приказами, инструкциями, страхом перед Лондоном и мнением света. А я — свободен. У меня нет чинов, нет репутации, которую можно потерять. — тут я позволил себе ироничную усмешку. — Мне нечего терять, кроме собственной головы. Но у меня там, за Амуром, есть то, чего нет ни у одного вашего генерала. Армия. Небольшая, дикая, но верная мне и злая. Армия, которая уже доказала, что умеет побеждать на той земле и по ее законам. Связи. Разведывательная сеть. И, самое главное — я знаю тамошнюю обстановку: с кем договариваться, куда бить, на какие рычаги нажать.

Константин с интересом рассматривал меня через пенсне. Я видел, что мои слова попали в цель.

— Генерал Игнатьев добился своего умом и хитростью, он действовал, как дипломат. Но его время прошло. Сейчас, — я понизил голос, — пришло время силы. Успех Игнатьева говорит о том, что отнять у Китая землю возможно. А я говорю, что обладаю силой и возможностью, чтобы это сделать.

Великий князь долго молчал, барабаня пальцами по крышке стола. Он ходил по кабинету, от окна к камину, и я видел, как в его голове идет напряженная борьба. Риск был огромен. Но и ставка в этой игре была колоссальной. Наконец, он резко остановился.

— Хорошо, Тараг’новский, — произнес он по-военному отрывисто. — Я вам верю. И я готов рискнуть. Но запомните, — он поднял палец, и его взгляд стал стальным, — официально Россия в этом не участвует. Ни одного солдата, ни одного патрона из казенных арсеналов вы не получите. Все — на ваш страх и риск. Вашими личными средствами и вашей личной кровью.

— Я понимаю, Ваше Высочество.

— Если вы провалитесь, — продолжал он безжалостно, — если ваше предприятие закончится скандалом, я буду первым, кто от вас отречется. Вас повесят в Мукдене как простого разбойника, и никто в Петербурге о вас даже не вспомнит. Вы — призрак. Призрак, которого никогда не было.

Я молча кивнул, принимая эти страшные условия.

— Но, — его голос неуловимо изменился, — если у вас получится… если вы сможете создать там, в Маньчжурии, дружественную нам силу, которая вышвырнет англичан и сама, добровольно, попросит покровительства Белого Царя… тогда Империя этого не забудет. И я — тоже.

Он подошел к столу и на чистом листе бумаги написал несколько слов.

— Я сообщу канцлеру, что вопрос изучен и угроза преувеличена. Господину Корсакову в Иркутск уйдет депеша с приказом… не замечать вашей деятельности. А я — доложу о деле Государю. Теперь идите!

* * *

На следующее утро я проснулся от запаха кофе и тихого смеха. Ольга уже сидела в кресле у окна наших апартаментов, выходившего на Невский, а гостиничный лакей вносил в комнату поднос с завтраком. Супруга была в простом шелковом пеньюаре, волосы рассыпались по плечам, и в утреннем свете, пробивавшемся сквозь тяжелые портьеры, она казалась почти нереальной.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась она. — Кажется, кто-то вчера слишком увлекся празднованием.

— Доброе утро, — улыбнулся я ей потягиваясь.

Мы завтракали, сидя на кровати, как дети, — горячий, ароматный кофе, свежие булочки, масло и густой земляничный джем. И строили планы. Ольга, воодушевленная, щебетала без умолку

— Ты знаешь, — прошептала она, гладя меня по щеке. — После того как ты вчера обставил всех этих почтенных сановников на собрании ГОРЖД, тебе можно смело именоваться железнодорожным генералом.

— Или, по крайней мере, «Тарановский — Сибирский Управитель Железных дорог», — подхватил я, обнимая ее. — А ты, стало быть, теперь — моя «княгиня Амурская».

— Нет, — она игриво ущипнула меня за ухо. — Я теперь жена самого богатого разбойника в Сибири. Мы вчера с Мишей обсуждали. Ты ведь теперь ворочаешь такими суммами… Боюсь, мы с тобой, мой милый, попадем на самый верх списка всех заимодавцев, мошенников и охотников за чужим капиталом. Мы — просто идеальная, очень сладкая мишень.

— Зато мы богаты, — рассмеялся я. — Подумай, Ольга. Еще несколько лет назад я не имел, ни копейки, а сейчас мое имя звучит среди имен владельцев самых рисковых и самых быстрорастущих состояний Империи. Меня пытаются свергнуть с поста, хотят убить и мечтают выйти за меня замуж — ну не славно ли?

— Не смей шутить о последнем, — пригрозила она пальцем. — А вот о богатстве — шути, сколько угодно… Идем, надо решить, что сегодня покупаем: пол-Екатеринбурга или всю Мойку?

— К черту и то и другое! Сегодня — непременно в балет! Говорят, Петипа поставил новую феерию! А завтра — нужно заказать тебе новый фрак.

— А потом — подхватила супруга — поедем на острова, там сейчас чудесно… А еще нужно купить мне новой веер и уйму белья…

Я слушал ее, улыбаясь, и ловил себя на мысли, что готов слушать этот беззаботный щебет вечно. Но идиллия была прервана деликатным стуком в дверь.

— Василий Александрович Кокорев к вам, — доложил лакей. — По делу, говорят, срочному.

Вздохнув, я накинул халат и вышел в гостиную. Кокорев стоял посреди комнаты, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был слегка сконфуженный.

— Владислав Антонович, голубчик, прости, что так рано, — гулко пророкотал он, страшно похожий в этот момент на медведя, застигнутого в чужом малиннике. — Знаю, не до меня тебе сейчас… Ты уж извини, что похищаю тебя в медовый месяц… Но дело не ждет!

Он уже раскладывал на столе какие-то бумаги и чертежи.

— Я всю ночь не спал! Думал! Считал! Твои идеи — они, конечно, гениальны… Но как, скажи на милость, как все это осуществить⁈

Я сел напротив. Праздник кончился. Началась работа.

— Главная проблема, как всегда, — деньги, — Кокорев ткнул толстым пальцем в столбец цифр. — Расходы на изыскания, на рабочих, на саму прокладку пути… А рельсы⁈ Бельгийских мы не хотим. А уральские наши заводчики дерут за них такую цену, что дорога наша станет не чугунной, а чисто золотой!

Я взял его смету. Цифры действительно выглядели устрашающе.

— Цену на рельсы можно сбить, — сказал я спокойно. — Если дать заводам крупный, долгосрочный заказ. И вложиться в них. Я этим уже занялся в Екатеринбурге. До сорока процентов собьем!

— Ну хорошо, ухарь, — одобрительно кивнул Василий Александрович. Но и это не все! — он махнул рукой. — Где взять деньги на начало? От Казани до Екатеринбурга, почитай, 800 верст. Даже если цену дороги по пятьдесят тысяч за версту считать — нам миллионов сорок понадобится. И где мы их возьмем? Займы? Банки дадут, но под такой процент, что мы вовек не расплатимся!

— А мы не будем брать в долг, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Мы будем продавать.

Кокорев понятно е дело, меня не понял.

— Что продавать? Дорогу, которой еще нет?

— Именно. Мы будем продавать версты. Будущие версты нашей будущей дороги.

Я рассказал ему свой план. Идея была простой и дерзкой, вывезенной мной из будущего, где она называлась фьючерсными контрактами.

— Смотри, Василий Александрович, — я взял карандаш. — Кому в первую очередь нужна эта дорога? Уральским заводчикам. Чтобы вывозить свой металл. Вот к ним мы и пойдем. Мы не будем просить у них денег. Мы предложим им сделку.

Кокорев слушал, и его купеческое недоверие боролось с природным азартом.

— Мы выпустим специальные облигации нашего Общества. Долговые обязательства. Каждая — на провоз определенного количества груза по определенной цене. Например, одна облигация — на провоз тысячи пудов чугуна от Екатеринбурга до Казани. И продадим им эти бумаги сейчас. Но со скидкой. Огромной скидкой.

— Постой, постой… — он потер лоб. — Как это, продавать то, чего еще нет? Да это же чистое мошенничество! Нас же в долговую яму посадят за такие аферы!

— Не мошенничество, а инвестиция! — я стукнул карандашом по столу. — Ты пойми! Заводчики получают возможность заранее оплатить перевозку своих грузов по цене, которая будет вдвое, втрое ниже той, что они платят сейчас! А мы — получаем «живые» деньги на строительство прямо сейчас! Мы продаем им будущее! Мы продаем им версты грузоперевозки!

— Но ведь это страшный риск! — возразил Кокорев, все еще не до конца приняв идею. — Мы берем деньги сегодня под обещание услуги, которую сможем оказать только через три-четыре года! А если не построим? Что тогда? Это же крах!

— Василий Александрович, а чем это отличается от обычной банковской деятельности? — спросил я. — От того же дела, которым тот же барон Штиглиц заработал свои миллионы? Банк берет у вкладчика деньги и обещает ему заплатить шесть процентов годовых. Но ведь банк еще не знает, сможет ли он выдать эти деньги в кредит под семь процентов, чтобы эту разницу заработать! Он тоже продает будущую, еще не полученную прибыль. Вся наша экономика держится на одном — на вере. На уверенности в том, что завтра будет не хуже, чем вчера. А я даю уральским заводчикам не просто веру. Я даю им расчет. Расчет, основанный на том, что дорога будет построена, потому что она нужна всем. И государству, и нам, и им самим. И, в конце концов, если вдруг чего-то с дорогой не выйдет — значит, конвертируем облигации в обычный заём. Неприятно, но не смертельно.

Такой аргумент Кокорева удовлетворил.

— И правда, что-то в твоих рассуждениях есть… Но все равно, расходы будут неимоверные. Не хватит нам этих денег. Навряд ли мы продадим облигаций на сорок миллионов!

— Будем изыскивать иные доходы. Будем думать, как сэкономить при строительстве. Про рельсы я уже сказал. А чтобы шпалы нам обошлись дешевле, — добил я его, — мы не будем возить лес за тридевять земель. Вдоль всего пути — прекрасная, строевая лиственница. Дерево вечное, не гниет. Будем ставить прямо по ходу строительства паровые лесопилки и брать материал на месте.

Кокорев откинулся на спинку кресла. Он молчал, глядя в потолок. А я знал, что в его голове сейчас крутятся невидимые счеты, складывая и вычитая, оценивая риски и баснословные прибыли.

— Ты… — выдохнул он наконец. — Ты не просто гений, Тарановский. Ты — сам дьявол. И я, кажется, готов продать тебе душу!

— К тому же часть заработанного с золотых приисков пойдет как раз на железную дорогу, я помню о своем слове данное великому князю.

Масса поданных мою идей захватила экспансивного негоцианта. Вскочив, Кокорев быстро зашагал по комнате, возбужденный, взбудораженный, как будто только что выиграл миллион в лотерею.

— Решено! Сделаем! Облигации… паровые лесопилки… черт возьми, это сработает! — бормотал он. Но затем остановился, и его лицо снова стало озабоченным. — Только… есть еще одно «но», Владислав. Главное. Руки. Где мы возьмем столько рабочих рук?

Он был прав: дефицит рабочих — это была ахиллесова пята любого большого строительства в России. А на Урале — особенно.

— Предуралье ведь — не Сибирь, — продолжал он, — там свободных мужиков днем с огнем не сыщешь. Все либо на заводах горбатятся, либо в лесах уголь жгут для тех же заводов. Свободных рук нет. Нанять некого. Кто нам дорогу строить будет?

— Есть несколько вариантов, — ответил я, заранее продумав и этот вопрос. — Можно нанимать сезонных. Крестьян из центральных губерний, после страды. Можно организовать вербовку в Малороссии, там народ работящий и бедный. Опять же, вскрышные работы можно подрывом делать — динамит у Нобеля возьмем. Я Путилова насчет локомобиля озадачил — тоже будет полезная машина — пни корчевать, грунт двигать.

— Дорого! — тут же отрезал он. — Рабочих издали везти — дорого будет. Привези их за тысячи верст, кормить, размещать… Все барыши на это и уйдут.А машины и динамит — дай бог, помогут, только на них одних дороги не сделать.

— Есть и другой путь, — сказал я медленно. — Дешевый. Но… непростой.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Каторжане, — произнес я, и это слово в роскошной гостиной прозвучало дико и неуместно.

Кокорев замер. На его лице отразился неподдельный ужас.

— Что⁈ Каторжан⁈ На стройку⁈ Да ты с ума сошел! Да это же бунт! Они перережут охрану и разбегутся по лесам при первой же возможности! Поднимут на вилы всю округу!

— А куда их сейчас гонят? — спросил я спокойно. — В Сибирь! Тысячи верст пешком, по этапу. Половина по дороге помирает от цинги и чахотки. Чтобы потом гнить заживо на Карийских приисках. Они там с приисков бегут, сбиваются в шайки, грабят, убивают. Это, по-твоему, лучше? Объясним им по-хорошему, что вот, мол, господа каторжники: строите дорогу — вам амнистия выйдет. С властями, думаю, договоримся. Уж наверно они после этого в Сибирь не захотят!

Кокорев крепко задумался. Я поднялся и подошел к нему.

— Василий Александрович, пойми. Я не предлагаю устроить ад на земле! Это будет взаимовыгодная сделка — и для нас, и для них, и для государства. Вместо того чтобы тратить миллионы на конвоирование этих несчастных через всю страну, мы поставим их на работу здесь. Мы дадим им не только пайку и крышу над головой. Мы дадим им шанс сократить свой срок за ударный, честный труд. Для многих из них это будет единственная возможность вернуться домой, к семьям, да еще и профессию приобрести. Мы дадим им не каторгу, а надежду!

Он все еще качал головой, не в силах принять эту чудовищную, но по-своему логичную идею.

— А еще, Василий Александрович, есть… поляки! — видя его колебания, добавил я. — Сейчас, после подавления мятежа, тюрьмы и крепости битком набиты пленными инсургентами. Молодые, здоровые, многие — образованные. Инженеры, студенты. Их тоже всех — в Сибирь? Гноить в снегах? Или можно использовать их знания и руки здесь, на благо России?

— Но охрана… — пролепетал он. — Они же…

— А охранять их будут не сонные солдаты из инвалидной команды, — отрезал я. — Охранять их будут мои люди. Казаки. Там есть Башкирское казачье войско — то, что надо для охраны этой польской сволочи. Они знают, что такое настоящая дисциплина, и что бывает за ее нарушение.

Кокорев молчал. Я видел, как в его голове купеческая расчетливость борется с человеческим страхом и состраданием. Мой план был циничен, жесток…. Но он, как ни крути, был эффективен и сулил такие выгоды, перед которыми не мог устоять даже такой человек, как он.

Кокорев ушел, ошеломленный и убежденный, пообещав немедленно начать через свои связи «прощупывать почву» в министерствах по поводу использования труда арестантов.

Наконец-то я был свободен. Ольга ждала меня, и мы, счастливые, как дети, сбежавшие с уроков, отправились наверстывать упущенное.

День был на удивление солнечным, и Петербург, умытый вчерашним дождем, казался праздничным. Мы гуляли по Невскому, и Ольга, забыв о светских условностях, держала меня под руку, с восторгом глядя на блестящие витрины магазинов, на проносящиеся мимо кареты, на пеструю, нарядную толпу. Я почти не смотрел по сторонам. Я смотрел только на нее. На то, как смешно морщится ее нос, когда она смеется, на то, как весенний ветер играет прядью ее каштановых волос, выбившейся из-под модной шляпки.

Потом мы поехали к Неве. Стоя на набережной и глядя на холодные, свинцовые воды, укутанные белесой дымкой белой ночи, мы говорили обо всем — о прошлом, о будущем. О Сибири, о нашем будущем доме, о детях, которые у нас будут.

Она прижалась головой к моему плечу.

— Влад, — сказала она тихо, — если тебе и вправду так по нраву эта твоя Сибирь… я поеду с тобой. Куда угодно. Это мой долг, как жены. А еще… — она подняла на меня свои сияющие глаза, — я буду рада исполнять твои желания. Какие бы они ни были.

Я поцеловал ее в волосы.

— Дорогая, возможно, это не навсега. Я не знаю, как повернется жизнь. Но сейчас, в ближайшие годы, все мои дела, вся моя судьба — там, на Востоке. На Амуре. В той дикой, но полной силы Маньчжурии.

— Значит, мы будем жить там? В лесу? В крепости? — спросила она без тени страха, с одним лишь любопытством.

— Нет, — я усмехнулся. — Я построю для тебя самый лучший дом в Иркутске. Каменный, с садом, с видом на Ангару. Ты будешь царицей сибирского света, принимать у себя губернаторов и купцов. А я буду приезжать к тебе с моих… промыслов. Обещаю, ты полюбишь этот город и этот край. Он суровый, но честный. И он будет наш.

Вечером, уставшие, но счастливые, мы вернулись в свои апартаменты в гостинице. Ольга, смеясь, рассказывала мне о каком-то светском анекдоте, который услышала накануне. Я зажег камин, и в комнате стало уютно от треска дров и пляшущих на стенах теней. Казалось, этот день никогда не кончится.

Мы вошли в гостиную, и смех замер на ее губах. Комната была не пуста.

В кресле у камина, спиной к нам, сидел человек в темно-синем жандармском мундире. У окна, неподвижно, как изваяние, стояла женская фигура в строгом черном платье и густой вуали, полностью скрывавшей лицо.

Жандармский офицер медленно, очень медленно, повернулся. Это был полковник Липранди. Его холодные, бесцветные глаза окинули нас с супругой быстрым взглядом.

— Добрый вечер, господин Тарановский, — таким же бесцветным, как и глаза голосом произнес он. — Прошу прощения за вторжение в ваш медовый месяц. Но у нас к вам… и к вашей супруге… неотложный разговор.

Дама под вуалью, услышав его слова, медленно повернулась в нашу сторону. Я не видел ее лица. Но я увидел, как Ольга, стоявшая за моей спиной, вдруг сдавленно ахнула. Я обернулся. Она смотрела на незнакомку с выражением такого ужаса, будто увидела призрак.

Похоже, она ее знала. И эта встреча не сулила ничего хорошего.

Глава 17

Глава 17

Я инстинктивно шагнул вперед, заслоняя собой Ольгу, рука сама метнулась туда, где под сюртуком обычно висел револьвер, но его там, разумеется, не было.

— Полковник? — мой голос прозвучал жестко. — Что это значит?

Липранди, видя мою реакцию, неспешно поднял ладонь, призывая к спокойствию.

— Успокойтесь, господин Тарановский. Я здесь не по службе… вернее, не совсем. — Он кивнул в сторону неподвижной женской фигуры. — Позвольте представить вам графиню Полонскую. Полагаю, ваше сиятельство, вам будет проще самой объяснить причину столь… необычного визита.

Дама вздрогнула. Медленно, нерешительно, она подняла руки и откинула густую черную вуаль.

Передо мной стояла женщина лет сорока, удивительно красивая, с тонкими, породистыми чертами лица, но сейчас эта красота была тронута явным измождением. Бледная кожа, темные круги под глазами и огромные, серые глаза, полные слез и отчаяния. Она посмотрела сначала на меня, потом на Ольгу, стоящую за моей спиной, и ее губы дрогнули.

— Господин Тарановский… простите, ради Бога, это вторжение… — начала она сбивчиво, ее голос дрожал. — Я… я в отчаянии. Полковник… он сказал, что вы… возможно, выслушаете…

— Графиня, — мягко прервал ее Липранди, — потрудитесь изложить суть.

Она глубоко вздохнула, собираясь с силами.

— Мой муж, граф Полонский… — начала она тише, с трудом подбирая слова. — Он… он впутался в ужасную историю. Карточный долг. Он проиграл огромную, чудовищную сумму. Проигрался некоему Завадовскому…

Завадовский. Имя было мне знакомо. Один из тех скользких шулеров, что вращались в кругах французского посольства, готовый за деньги на любую грязную услугу. Кажется, его имя всплывало в деле ГОРЖД.

— Чтобы спасти честь мужа… спасти его от долговой тюрьмы, — продолжала графиня, и слезы покатились по ее щекам, — я была вынуждена… тайно… заложить единственную ценность, что у меня осталась. Фамильную реликвию. Сапфировое ожерелье.

Я замер. Холод пробежал по спине. Ожерелье. То самое. Ледяное сокровище, что сейчас лежало в футляре накамине.

— Я собирала деньги… по крохам… умоляла родных… Я не успела. Буквально на один день. Срок заклада истек, и ростовщик… он продал его. Он имел право, по закону…

Она сцепила руки, ее взгляд метнулся ко мне, полный мольбы.

— Я узнала, кто покупатель. Вы, господин Тарановский. Я была вне себя от горя… Я не знала, что делать. Я наняла… нескольких отставных гвардейцев… чтобы просто выследить вас. Узнать, что вы за человек… где бываете… можно ли… можно ли упросить вас вернуть его. Я… я не хотела вам зла, — прошептала она, глядя в пол. — Я просто хотела вернуть свое. Это… это память о моей матери.

Теперь все встало на свои места. Неприметная пролетка. Люди в котелках. Это были жалкие филеры, нанятые этой доведенной до отчаяния аристократкой.

Графиня замолчала, с надеждой и страхом глядя то на меня, то на полковника. Я перевел взгляд на Липранди. Теперь была его очередь говорить. Он спокойно сидел в кресле, его поза выражала не сочувствие, а скорее легкую скуку профессионала, разбирающего очередное рутинное дело.

— Мои люди, господин Тарановский, — произнес он своим ровным, бесцветным голосом, в котором мне послышались нотки едва заметной, сухой усмешки, — заметили «хвост» ваших людей, ваше сиятельство. — Он слегка кивнул в сторону графини. — Признаться, работали они грубо, непрофессионально. Слишком заметно.

Он сделал паузу, давая нам осмыслить сказанное. Я похолодел. Значит, все это время…

— Пришлось их вежливо задержать для беседы, — продолжил полковник. — Отставные гвардейцы оказались на удивление разговорчивыми. Особенно когда я объяснил им, под чьим настоящим наблюдением находится объект их интереса.

Я молчал. Теперь все было ясно. Соколов, его «дворники» и «разносчицы пирогов»… Они следили не только за мной, но и за теми, кто следил за мной. Двойное кольцо.

— Так и вскрылась вся эта, — Липранди сделал паузу, подбирая слово, — сентиментальная история. Поскольку в ней нет состава государственного преступления, а лишь, скажем так, драма нравов и прискорбное стечение обстоятельств, я счел своим долгом не давать делу официальный ход. Я решил разрешить его здесь. — Он посмотрел на меня, затем на графиню. — Дабы не создавать лишнего шума вокруг вашего сиятельства и имени господина Тарановского, которое и без того, как вы знаете, привлекает к себе достаточно внимания в определенных кругах.

Ольга, стоявшая рядом, кажется, поняла все еще раньше меня. Я почувствовал, как она сделала едва заметный шаг вперед, ее страх сменился сочувствием.

Полковник Липранди медленно поднялся со своего кресла, аккуратно застегивая пуговицу мундира.

— Я свою часть работы сделал, — произнес он своим бесстрастным голосом. — Тайна раскрыта. Преступления нет. Дальше — дело ваше, сугубо частное. Уверен, вы, — он посмотрел на меня, затем на графиню, — сможете договориться без посредников.

Он вежливо, но холодно поклонился сначала Ольге, затем графине, кивнул мне и, не говоря больше ни слова, направился к выходу. Его сапоги негромко скрипнули в прихожей. Щелкнул замок.

И мы остались одни. Я, моя жена и графиня Полонская.

Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Графиня стояла посреди комнаты, бледная, растерянная, сжимая в руках мокрый от слез платок, и смотрела на нас полным мольбы и стыда взглядом. Теперь она была не таинственной незнакомкой под вуалью, а просто несчастной женщиной, попавшей в беду.

Она сделала несколько неуверенных шагов вперед, ее взгляд метнулся от меня к Ольге. И вдруг она замерла, издав тихий, сдавленный стон.

И, совершая немыслимый для аристократки ее ранга поступок, она медленно, тяжело опустилась перед моей женой на колени.

— Сударыня… Ольга Александровна… — прошептала она сбивчиво, и слезы снова хлынули из ее глаз. — Я умоляю вас! Это не просто камни! Это… это память. Единственное, что осталось от моей матери. Память о нашем роде. Мой муж… он хороший человек, но он слаб… он погубил все. Но это ожерелье… Продайте его мне обратно! Я умоляю вас! Я верну вам все, до копейки! Не сейчас, Господь свидетель, не сейчас… но… я клянусь, я соберу деньги, я буду работать, хоть мои средства и по сию пору весьма стеснены… Верните его!

Ольга замерла, ошеломленная этим немыслимым поступком.

— Сударыня… Ваше сиятельство! Прошу вас, встаньте… что вы…

Я подался вперед, уже открывая рот, но Ольга остановила меня едва заметным прикосновением руки к моему локтю. Легкое, почти невесомое, но твердое, как сталь. «Не вмешивайся», — говорил этот жест.

Я сделал шаг назад, сознательно уходя в тень и давая ей пространство. Раз она хочет решить это сама, она решит. Я лишь должен был формально передать ей это право. Я спокойно обратился к женщине, которая все еще стояла на коленях, уронив голову.

— Ваше сиятельство, прошу вас, поднимитесь. Вы унижаете не только себя, но и мою жену.

Графиня, всхлипнув, медленно, с трудом поднялась с колен, опираясь на подлокотник кресла.

— Это колье было моим свадебным подарком. С этой минуты оно принадлежит моей жене, Ольге Александровне. И только ей решать его дальнейшую судьбу.

Графиня Полонская, с трудом поднявшись с колен, стояла, опустив голову, и не смела взглянуть на нас, ожидая приговора.

Ольга, приняв решение, на мгновение повернулась ко мне.

— Мой милый, — прошептала она так, чтобы слышал только я, — не обижайся, что я так отношусь к твоему щедрому подарку. Он прекрасен. Правда. Но…

Затем Ольга подошла к камину, где на полке лежал тот самый темно-синий бархатный футляр. Она взяла его и, подойдя к графине, решительно протянула ей коробку.

— Я готова уступить его вам, ваше сиятельство, — сказала она мягко, но твердо. — Если эта вещь так дорога вам и хранит память о вашем роде, я не имею права ее удерживать.

Графиня замерла, глядя то на футляр, то на Ольгу, не веря своим ушам и глазам.

— Финансовый же вопрос, — добавила Ольга, бросив на меня уверенный взгляд, — я предоставляю решить моему супругу.

Графиня Полонская издала тихий стон, и слезы благодарности хлынули из ее глаз. Она схватила футляр, прижала его к груди, как потерянного ребенка, и, забыв обо всем, начала что-то сбивчиво лепетать о «неоплатном долге», о вечной признательности, о том, что она будет молиться за нас до конца своих дней.

Я шагнул вперед, прерывая этот поток благодарностей, который уже становился неловким для всех.

— Ваше сиятельство, — сказал я спокойно, но твердо, давая ей опору. — Давайте оставим финансовые вопросы до завтра. Утро вечера мудренее. Мы все обсудим в деловом порядке. Мой управляющий свяжется с вами, чтобы договориться об удобном времени и… условиях.

Графиня, все еще всхлипывая, торопливо закивала:

— Да, да, конечно! Как скажете! Господи, я расскажу… я расскажу всему Петербургу о вашем великодушии, о вашем благородстве! Вы спасли не только мою честь, но и честь всего нашего рода…

Спустя пару минут Графиня продолжая нас благодарит покинула номер.

Мы с Ольгой остались одни в внезапно наступившей тишине наших апартаментов.

Ольга стояла у камина, все еще немного бледная, но уже спокойная. Я подошел к ней и молча обнял, прижав к себе. Она устало, но с огромным облегчением прислонилась головой к моему плечу.

— Ты молодец, — сказал я тихо, гладя ее по волосам. — Ты поступила очень… благородно. Я горжусь тобой.

— Это было нетрудно, — прошептала она, прижимаясь ко мне теснее. — Мне кажется, я даже рада, что все так обернулось. Оно было… слишком тяжелым.

— Да, Оля, — тихо произнес я, все еще осторожно обнимая ее. — А теперь… скажи мне правду. Почему ты тогда, когда я приехал к тебе на Галерную… ты так испугалась? Ты даже упала в обморок. И сегодня, когда вошли Липранди и эта дама, ты снова испугалась, я видел. Чего ты боишься?

Ольга вздрогнула в моих объятиях. Она медленно отстранилась, отошла к камину и повернулась спиной, глядя на пляшущие языки пламени. Ей было трудно говорить.

— Прости меня… мой дорогой супруг, — наконец произнесла она запинаясь, не оборачиваясь. — За мои глупые страхи. Я… я очень беспокоилась все это время. Из-за твоего прошлого. Оно ведь для меня — тайна, покрытая мраком.

Она повернулась ко мне, и в ее глазах, освещенных огнем камина, стояла вся та боль и неизвестность, что мучила ее весь этот год.

— Ты не представляешь, что говорят о тебе в свете! — продолжала она. — С тех пор, как ты появился. Ты возник из ниоткуда… что богатство твое таинственно и, возможно, нечисто… Шептались, что у тебя в Сибири осталась семья… жена… что ты бежал оттуда от какого-то страшного преступления…

Я слушал, и у меня холодело внутри. Я понимал, кто распускал эти слухи.

— Я подумала, что у тебя с этой дамой были какие-то отношения… или, что еще страшнее… что она — твоя тайная, прежняя жена. И что жандармы пришли, чтобы арестовать тебя за двоеженство.

По ее щекам покатились слезы, которые она даже не пыталась утереть.

— Я так боялась, — выдохнула она, — что ты не мог на мне жениться… что наш брак… наше венчание… что все это — обман, и его признают недействительным. И тебя… у меня снова отнимут.

Я крепко обнял, утирая ее слезы. Она боялась не за себя. Она боялась за нас. За наш союз.

— Глупенькая моя, — прошептал я, целуя ее мокрые щеки. — Какая еще жена? Ты — моя единственная. Всегда была. И всегда будешь. А все эти слухи… это просто злые языки.

Я успокаивал ее, говорил ей нежные, бессвязные слова. Она постепенно успокаивалась, прижимаясь ко мне, ее дыхание становилось ровнее.

Но в моей собственной душе зарождалась новая, холодная тревога.

Она не угадала. Но она была так пугающе близка к правде. В моем прошлом действительно было темное пятно. Действительно была другая женщина. Не жена, конечно, но все таки. И, что самое страшное, был ребенок. Сын.

Я осторожно отстранил Ольгу, но не выпустил ее рук. Заставил посмотреть мне в глаза.

— Оля, — начал я, с трудом подбирая слова, и мой голос, привыкший командовать, стал хриплым. — Твои страхи… они были не совсем беспочвенны. То есть… не в том смысле, как ты думала. У меня нет другой жены. Ты — моя единственная, и клянусь, так будет всегда. Но… в моем прошлом действительно есть то, о чем ты не знаешь. То, о чем я должен был рассказать раньше. Еще до венчания.

Я увидел, как ее недавнее облегчение мгновенно сменилось новой, испуганной тревогой. Она напряглась, ее пальцы холодной змейкой сжали мои.

— Что?.. Что еще, Влад?

— Много лет назад, Оля. Еще до того, как моя жизнь… изменилась, до всего этого. В той, прошлой жизни, у меня была связь с женщиной. Ее… ее больше нет. Она умерла. Трагически.

Я сделал паузу, собираясь с духом.

— И у нас… у нас остался ребенок. Сын. Когда она умерла, он был еще совсем младенцем. Его забрали. А я… я не мог быть с ним. Обстоятельства были против меня. Я думал, что потерял его навсегда.

Теперь я должен был рассказать самую тяжелую часть.

— Когда я был в Тобольске… в прошлый раз… помнишь, я рассказывал тебе о скандале с сиротским приютом? Она кивнула, ее глаза были огромными, полными ужаса.

— Я искал его. И я нашел. Он был там. В этом аду при тюремном замке.

Я сжал кулаки, вспоминая ярость и боль тех дней.

— Я сделал все, что мог. Я использовал все деньги, все связи, поднял на ноги всех, кого мог, чтобы вытащить его оттуда. Я добился права… усыновить его. Официально.

Я обернулся и посмотрел на нее.

— Его зовут Ваня. Теперь он — Тарановский. Мой законный сын. Я забрал его из Тобольска. Сейчас он… на Амуре. С няней, очень хорошей, надежной женщиной.

Я замолчал. В комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как трещит огонь. Я боялся поднять на нее глаза. Я ждал чего угодно: слез, упреков, криков «Обманщик!», обвинений в том, что я женился на ней, имея ребенка от другой.

Ольга долго молчала. Я слышал, как она судорожно вздохнула. А потом я почувствовал, как ее теплая, дрожащая рука легла поверх моей, сжатой в кулак.

— Почему… — ее голос был едва слышен, — … почему ты молчал?

— Боялся, — глухо ответил я, все еще не глядя на нее. — Боялся тебя потерять. Думал, ты не сможешь… принять. Такое. Меня. С… этим.

И тогда она прямо передо мной, заставив меня поднять на нее глаза. В ее взгляде не было осуждения. Только глубокое, бесконечное сострадание и какая-то тихая, женская мудрость.

— Глупый, — прошептала она, и по ее щеке покатилась слеза. — Разве ты еще не понял? Я люблю тебя. Всего. С твоим таинственным прошлым, с твоими врагами, с твоими войнами. И… — ее голос дрогнул, — … и с твоим сыном.

Она взяла мое лицо в свои ладони.

— Он — часть тебя. Значит, теперь он — и мой сын. И я никогда, слышишь, Владислав, никогда не упрекну тебя этим. Он будет жить с нами. Как наш. Как наш родной.

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Я ожидал чего угодно — скандала, необходимости убеждать. Но не такого. Не такого полного, безоговорочного, мгновенного принятия.

Я притянул ее к себе, крепко, почти до боли, уткнулся лицом в ее волосы.

— Я теперь еще больше хочу ехать с тобой в Сибирь, — прошептала она, крепко обнимая меня. — Скорее. Я хочу увидеть… я хочу увидеть нашего мальчика.

Теперь мы были не просто мужем и женой, повенчанными в храме. Мы были семьей.

Я проснулся от серого петербургского рассвета, пробивавшегося сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах.

Рядом, прижавшись ко мне, безмятежно спала Ольга. Я смотрел на ее лицо, такое умиротворенное в слабом утреннем свете, и понимал, что вчерашняя тяжелая исповедь окончательно сняла последний камень с моей души.

Я осторожно, чтобы не разбудить ее, высвободился из теплых объятий и подошел к окну. Накинул халат. Петербург еще спал, окутанный влажной дымкой. Я смотрел на далекие темные шпили и дымные крыши, и мысли мои, отдохнувшие и ясные, снова устремились к великим проектам: Бодайбо, железная дорога, Маньчжурия.

Шелест шелка. Ольга проснулась и, поеживаясь, подошла ко мне, обняв со спины.

— О чем ты думаешь так рано, мой строитель Империй?

Я рассмеялся, повернулся и поцеловал ее.

— О том, что в Сибири сейчас, наверное, уже вовсю идет работа.

В этот самый момент идиллию разорвал стук в дверь.

Это был не деликатный стук гостиничного лакея, спрашивающего о завтраке. Это был громкий, требовательный, официальный удар — три резких, властных удара, не терпящих промедления.

Идиллия мгновенно разбилась. Ольга испуганно вздрогнула и прижала руку к губам.

— Кто это?

Я тут же помрачнел. Весь утренний покой слетел с меня, как шелуха. Инстинкты воина, каторжника, беглеца проснулись мгновенно.

— Не знаю, — сказал я ровно. — Одевайся.

Рука сама нырнула под подушку и легла на холодную, знакомую рукоять «Лефоше». Только убедившись, что он на месте, я громко спросил: «Кто там?» — и пошел открывать.

Я распахнул дверь.

На пороге стоял флигель-адъютант Его Величества. Высокий, молодой офицер в ослепительном парадном мундире, с золотыми аксельбантами, сияющий, как начищенный самовар. Его присутствие здесь, в коридоре гостиницы, было абсолютно нереальным.

За ним, в полумраке коридора, темными тенями маячили еще двое. Я узнал их сразу. Полковник Липранди. И еще один, незнакомый мне высокий жандармский чин. И вид у Липранди был… напряженный. Даже встревоженный. Он не был здесь хозяином положения.

Адъютант, чеканя слова, не вошел. Он говорил с порога, и его голос был звенящим и официальным. Он не спрашивал. Он объявлял волю.

— Господин Тарановский?

— Я, — ответил я, чувствуя, как холодеет внутри.

— По Высочайшему повелению, Вам надлежит явиться завтра утром, в девять часов, в Зимний дворец.

Я стоял ошеломленный. Зимний дворец. В девять утра. Это не министерство. Это — даже не Великий князь! Это — сам Император.

Я постарался, чтобы мой голос не дрогнул.

— По какому делу, позвольте узнать?

Адъютант окинул меня ледяным, оценивающим взглядом.

— Государь Император Александр Николаевич желает лично выслушать ваш доклад… по маньчжурскому вопросу.

Он, отдав приказ, безукоризненно козырнул, резко повернулся на каблуках и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь. Липранди, прежде чем последовать за ним, бросил на меня быстрый, тяжелый, почти предупреждающий взгляд и тут же скрылся.

Я медленно закрыл дверь. Обернулся.

Ольга стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, с огромными от ужаса глазами. Она все слышала.

Я понял, что мой разговор с Великим князем и Горчаковым имел самые серьезные и непредсказуемые последствия. Игра вышла на самый высокий, самый смертельно опасный уровень. Сегодня вечером мне предстояло держать главный экзамен в своей жизни.

Глава 18

Вызов в Зимний дворец обрушился на меня, как снежная лавина. Одно дело — общаться с министрами, спорить с купцами, и даже заключать сделки с Великим князем. И совсем другое — предстать перед самим Государем. Осознание этого выбило из меня всю мою обычную самоуверенность.

Первым делом, едва избавившись от принесшего весть флигель-адъютанта, я помчался к графу Неклюдову. Он был единственным человеком в этом городе, который мог научить меня, как вести себя в логове льва.

Несмотря на позднее время, граф принял меня тотчас же. Выслушав новость, Неклюдов стал предельно серьезен.

— Государь?.. Сам?.. — переспросил он. — Это уже не шутки, Владислав Антонович! Что же, слушайте меня очень внимательно. От того, как вы себя поведете, зависит не только судьба вашей Маньчжурии. Зависит ваша голова.

Он начал инструктаж.

— Забудьте о том, что вы промышленник или, упаси Боже, солдат. Сегодня вы — верноподданный дворянин, удостоенный высочайшей аудиенции. Во что вы оденетесь? Мундир ведомства имеется?

Вопрос застал меня врасплох. Я растерянно моргнул.

— Какой мундир, граф? Я человек штатский.

— Вот как? — он удивленно вскинул брови. — Помилуйте, Владислав. Вы — генеральный управитель акционерного общества, учрежденного с Высочайшего соизволения. По «Табели о рангах», ваша должность приравнивается к чину V класса, то есть статского советника. А значит, вы обязаны состоять на службе в Министерстве финансов и на официальных приемах носить положенный вам по чину мундир. Вы что же, до сих пор его не сшили?

Я смешался. О таких тонкостях, гоняясь по амурской тайге за хунхузами, я как-то не задумывался.

— Никак нет, — растерянно ответил я. — Не успел обзавестись.

— И слава богу, — неожиданно сказал он. — Избавит от лишних вопросов. Значит, так. Никакой вычурности. Простой черный сюртук. Свежая сорочка, неброский галстук. Все пуговицы застегнуты. Чистота и скромность. Вы — деловой человек, а не щеголь с Невского.

Он ходил по своему кабинету, а я слушал, впитывая каждое слово.

— Войдете в кабинет только после приглашения. Поклонитесь. Не в пояс, как купец, но и небрежным кивком, как гвардеец. С достоинством. Руку Государь вам не подаст, и не вздумайте тянуть свою. На вопросы отвечайте стоя, если он не предложит сесть. Говорить — только когда к вам обратятся. И не жестикулировать!

Он остановился передо мной.

— Теперь — главное: в какой роли вам предстать перед императором. Государь не любит дельцов и устал от прожектеров. Вы должны быть ни тем, ни другим. Забудьте о прибыли, об акциях. Говорите только об Империи. Не «я хочу построить», а «России необходимо». Не «я разгромил бандитов», а «я счел своим долгом защитить подданных Государя». Превратите свою авантюру в государственный подвиг. Будьте докладывающим обстановку. Сухо, по фактам. Но… с верноподданническим чувством. Можно ввернуть фразу о мудрости его покойного батюшки, императора Николая Павловича, — Государь это ценит. Но не более того!

Затем он перешел к самой сути предстоящего разговора.

— Говорить будут о Маньчжурии. Ваш главный довод — не «давайте заберем», а «мы можем потерять». Упирайте на английскую угрозу. Государь не любит англичан после Крымской войны. Это — ваша главная карта. Но не говорите, что вы хотите возглавить поход. Представьте дело так, будто местные народы, измученные хаосом, сами ищут покровительства Белого Царя. Упомяните Великого князя, но вскользь, покажите, что вы не прячетесь за его спину, но цените. И, Боже вас сохрани, — он поднял палец, — не просите ничего! Ни денег, ни солдат. Вы должны не просить, а предлагать. Себя. Свое состояние и свой риск на алтарь Отечества.

Он подошел к окну, за которым сгущались петербургские сумерки.

— И помните, Владислав, — сказал он, не оборачиваясь. — Перед вами будет сидеть не просто человек. Перед вами будет сидеть Россия. И говорить вы должны с ней. Да поможет тебе Бог, — и он меня перекрестил.

На следующее утро я готовился к аудиенции, как к решающему бою. Безупречно вычищенный сюртук, белоснежная сорочка, туго повязанный галстук. В папку из тисненой кожи легли английские карты и переводы Кошкина. Внешне я был спокоен, как никогда. Но внутри все ходило ходуном.

Мы завтракали с Ольгой в почти полном молчании. Она, чувствуя мое напряжение, не задавала лишних вопросов. Когда я уже стоял в дверях, она подошла, поправила мне галстук и, поднявшись на цыпочки, перекрестила меня.

— Я буду молиться за тебя, — прошептала она. — Все время, пока ты будешь там.

В половине девятого, за полчаса до назначенного срока, я вышел из гостиницы и нанял извозчика.

— В Зимний дворец. К Салтыковскому подъезду.

Карета катилась по утреннему, морозному Петербургу. Город был великолепен. Дворцовая площадь, залитая восходящим летним солнцем, поражала своим простором и строгой, имперской красотой. В центре ее, устремляясь в холодное, высокое небо, стоял Александрийский столп — гранитная колонна с ангелом на вершине, разрезающая небо перед дворцом надвое.

Я смотрел на эту мощь, на это зримое воплощение государственной власти, и чувствовал себя песчинкой. И в то же время — частью этой силы.

Когда карета подъехала к подъезду, меня встретил караул. Я назвал себя дежурному офицеру, и тот, сверившись со списком, вызвал адъютанта для сопровождения. Меня пропустили.

Интерьеры Зимнего дворца подавляли своим великолепием. Бесконечные анфилады залов, блеск золота, холод мрамора, шелест шагов по натертому паркету. Флигель-адъютант вел меня по гулким, пустынным коридорам. Мы поднялись по Иорданской лестнице, и я, ступая по ее широким мраморным ступеням, невольно замедлил шаг. Я смотрел на массивные колонны из серого гранита, на расписанный плафон, на золоченые перила, и в голове вдруг возникли воспоминания о немой советской кинокартине «Октябрь» великого Сергея Эйзенштейна. Матросы лезут вверх по чугунным воротам… Матросы ломают высокие дворцовые двери… бегут по мраморным лестницам…

Интересно, — подумал я , — а ворвутся ли сюда через пятьдесят три года революционные солдаты и матросы? Побегут ли они вверх по этой самой лестнице, пачкая сапогами красные ковровые дорожки и случайно опрокидывая античные статуи? Будут ли мочиться в китайские вазы, не найдя в хитросплетениях дворцовых коридоров нужников?

Эта картина из другого, будущего, безумного мира была настолько яркой, что я на миг замер, пытаясь отогнать наваждение. Вся эта имперская мощь, казавшаяся сейчас вечной и незыблемой, была так хрупка, столь уязвима. И, возможно, именно я, с моими проектами и деньгами, был одним из тех, кто, сам того не зная, раскачивал ее фундамент, считая, что укрепляет его.

Флигель-адъютант провел меня через несколько приемных и наконец остановился у неприметной двери, обитой темной кожей.

— Государь Император примет вас здесь. Ожидайте.

Меня ввели в комнату и оставили одного. Это было, небольшое, уютное, почти интимное помещение. Стены были затянуты темно-зеленым штофом, у одной из них стояли от пола до потолка книжные шкафы из красного дерева со стеклянными дверцами. В центре — большой письменный стол, заваленный бумагами. В углу, у окна, выходившего на темную Неву, — пара глубоких вольтеровских кресел. Я понял, что это помещение — библиотека, одна из личных комнат Государя.

Я сел в одно из кресел, положив на колени папку с картами. И ждал. Время тянулось мучительно долго. Пятнадцать минут ожидания в этой гулкой, нервной тишине, нарушаемой лишь тиканьем бронзовых часов на камине, истязали нервы сильнее, чем любой бой.

Наконец, дверь бесшумно отворилась. Я вскочил.

Один за другим в помещение вошли четверо.

Первым — невысокий, но полный властной энергии Великий князь Константин Николаевич. За ним — уже знакомый мне генерал Игнатьев, с хищным, напряженным блеском в глазах. Следом — министр Горчаков, чье аристократическое, утомленное лицо было, как всегда, непроницаемо.

И последним вошел Государь Император Александр Николаевич.

Он был выше ростом, чем я ожидал. Стройный, в простом военном сюртуке без эполет, с роскошными бакенбардами и немного грустными глазами. В его облике не было ни капли той помпезности, которой я ожидал. Только спокойное, властное достоинство и бесконечная, глубоко затаенная усталость человека, на чьих плечах лежит тяжесть целой Империи.

Я поклонился, как учил Неклюдов, — сдержанно, но с почтением. Государь посмотрел на меня пронзительным, вопрошающим взглядом. «Кто ты? Что ты такое? Можно ли тебе доверять?» — казалось, говорили его глаза.

Император сел в кресло у окна, кивнул Константину. Великий князь сел в другое кресло, напротив. Остальные остались стоять, образовав вокруг меня нечто вроде неформального трибунала.

— Итак, господа, — нарушил тишину Великий князь Константин, обращаясь ко всем, но глядя на меня. — Мы собрались, чтобы выслушать господина Тарановского. Человека, — тут он тонко улыбнулся, — который за последний время успел найти в Сибири огромные месторождения золота, реформировать Главное общество железных дорог, развязать небольшую войну в Маньчжурии и предложить план завоевания Китая. Не так ли, Владислав Антонович? Прошу вас, изложите еще раз ваши соображения. Теперь уже — перед Его Величеством.

Я сделал шаг вперед. Говорить пришлось стоя, перед четырьмя парами самых внимательных и могущественных глаз в Империи. Страха не было. Было лишь предельное, ледяное напряжение. Я был не просителем. Я был экспертом, докладывающим обстановку.

— Ваше Императорское Величество, господа, — начал я ровным, лишенным эмоций голосом. — Ситуация в Маньчжурии, земле, прилегающей к нашему новому Амурскому краю, близка к катастрофе. Власть пекинского богдыхана там — лишь звук. Всю территорию разрывают на части банды хунхузов и…

Я выдержал паузу и посмотрел на Государя.

— … и иностранные агенты, которые, пользуясь этим хаосом, уже сейчас, в эту самую минуту, прибирают к рукам этот богатейший край.

Я разложил на столе английские карты.

— Вот, Ваше Величество. Эти бумаги были добыты моими людьми с боя. Это — детальные геологические карты, составленные английскими инженерами. Они нашли там не просто золото. Они нашли целое Эльдорадо. И они уже начали действовать, вооружая бандитов и создавая там, у самых наших границ, свою тайную, неофициальную колонию.

Горчаков, слушавший меня, скептически хмыкнул.

— Но каковы гарантии, что это не втянет нас в открытый конфликт с Англией? — спросил он тихо, но так, чтобы слышал Император.

— Если действуют частные лица, — ответил я, поворачиваясь к нему, — то оснований для конфликта не будет. Но есть уверенность в обратном: если мы не будем действовать, то через несколько лет получим у ворот нашего Приамурья мощную англо-китайскую крепость, которая перекроет нам весь Амур, весь выход к океану. Они полезут на нашу землю так же, как уже бывало не раз. Вспомните Мальту, Ваше Сиятельство. Вспомните Гибралтар. Англичане всегда забирают себе ключи от чужих домов.

— Но хватит ли у нас силенок сладить с целым Китаем? — спросил Константин.

— С Китаем воевать и не придется, Ваше Высочество, — ответил я. — Китай сам с собой воюет. Вся страна полыхает в огне восстаний.

Я обрисовал им картину: тайпины на юге, дунгане на западе, «факельщики» в центре. Империя Цин трещит по швам, она надорвана и едва удерживает власть даже в столице.

— А что до самой Маньчжурии, — продолжал я, — то она пуста. Это многонациональный котел, где самих маньчжуров почти не осталось. Там живут монголы, корейцы, эвенки, нанайцы — народы, которые ненавидят китайцев и видят в России единственного защитника. Покровительство Российской Империи принесло бы этому краю мир и сохранило бы эти народы от поглощения ханьцами. Но главное, Ваше Величество, не в этом. Главное в том, что Маньчжурия — это ключ к нашей собственной Сибири.

Я подошел к карте и провел рукой по огромным, пустым пространствам на северо-востоке Империи.

— Наша Русская Америка, Аляска, Камчатка, Чукотка — все эти бескрайние земли почти безлюдны. А почему? Не только из-за сурового климата. Из-за голода. Туда невозможно завезти достаточно хлеба. Путь долог, дорог. А плодородная Маньчжурия, — мой палец сместился южнее, — находится прямо у них под боком. Она могла бы стать житницей всего нашего Дальнего Востока. Обеспечив эти края дешевым и доступным продовольствием, мы сможем начать их настоящее, полномасштабное освоение.

Я перевел палец на бассейн Лены.

— Мы сможем, наконец, безбоязненно отправлять тысячи рабочих на золотые россыпи Лены, Олекмы и даже на Чукотку, не опасаясь, что они умрут от цинги зимой. Золото, которое сейчас лежит мертвым грузом под вечной мерзлотой, рекой потечет в казну Империи!

Я видел, что Император слушает с напряженным вниманием. Теперь я говорил не о туманной геополитике, а о конкретной, осязаемой выгоде.

— И дороги, — я перешел к главному. — Утвердившись в Маньчжурии, мы сможем провести прямую, кратчайшую ветку от Читы, минуя горы Хингана, без постройки моста через широкий в нижнем течении Амур, до нашего нового порта Владивосток. Это обеспечит круглогодичную связь с Русскими тихоокеанскими владениями. А в будущем… в будущем эта ветка станет самой важной, самой прибыльной частью Великого Сибирского Пути!

Великий князь, достав подсигар, закурил. Затем, поблескивая пенсне, остро взглянулна меня.

— Вы говорите о дорогах, Тарановский. Вы считаете, что дорога через Сибирь — это реально?

— Более чем, Ваше Высочество. Американцы, с которыми Ваше Высочество изволили вести переговоры по устройству трансконтинентального телеграфа, уже сейчас, во время страшной междоусобной войны, прокладывают свой трансконтинентальный путь через дикие прерии и скалистые горы. Несмотря на войну. То, что могут они, — сможем и мы! Железная дорога в Сибирь не только свяжет Империю, но и возродит Великий шелковый путь, сделав Россию главным мостом между Азией и Европой.

Я закончил. В кабинете повисла тишина. Я сказал все, что хотел. Теперь решение было за ними.

Император, до этого молча слушавший, медленно поднялся из кресла, подошел к карте, долго всматривался в нее, читая текст английского оригинала. Затем повернулся ко мне. Его глаза, глубокие и умные, смотрели на меня в упор, пытаясь проникнуть в самую душу. Впервые за все время аудиенции он обратился ко мне напрямую.

— Хорошо, господин Тарановский, — произнес он тихо, но в гулкой тишине библиотеки его голос прозвучал, как приговор. — Говорите вы складно. Ваши планы — грандиозны. Но ответьте мне на один, главный вопрос. Чего хотите вы сами?

Я молчал, не зная, что ответить.

— Завоевать себе княжество? — продолжал он, и в его голосе не было ни гнева, ни иронии — только тяжелая усталость от невыносимого бремени абсолютной власти. — Стать новым Ермаком? Или просто нажить на этой авантюре еще несколько миллионов? Скажите мне честно. Чего вы ищете в этой Маньчжурии?

И тут я понял, что это — решающий момент. Главный экзамен. И любой ответ, кроме одного, единственно верного, будет ложью, которую этот человек почувствует мгновенно.

— Ваше Императорское Величество, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я был никем. Россия дала мне второй шанс. Дала свободу, имя, невероятные возможности. Теперь я невероятно богат, счастливо женат, передо мною открыты любые поприща.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Все, чего я хочу, — это отплатить ей сторицей. Та земля, которую я видел, — я кивнул на карту, — та земля, которую сейчас грабят чужаки и рвут на части бандиты, могла бы стать не моим личным княжеством, а новой, сильной и богатой провинцией Вашей Империи. Я готов положить на это и свое состояние, и свою жизнь. Я присягал на верность вам, Государь. И я от своей присяги не отступлюсь.

Наступило долгое, тягучее молчание. Император смотрел на меня, потом на своих сановников, потом снова на меня.

— Мы изучим ваши бумаги, господин Тарановский, — наконец произнес Великий князь Константин, нарушая тишину.

— И примем решение.

Аудиенция была окончена. Я поклонился и, пятясь, вышел из кабинета, так и не поняв, чем она для меня закончится. Триумфом или концом моей головокружительной карьеры.

Глава 19

После аудиенции у Государя наступила странная, напряженная тишина. Я был свободен, но в то же время привязан к Петербургу невидимой цепью ожидания. Теперь придется ждать вызова, знака, но Зимний дворец пока молчал. Эта неопределенность изматывала нервы, но у нее была и светлая сторона — я получил несколько дней передышки. Дней, которые я мог полностью посвятить своей супруге.

Я вернулся в свои апартаменты в «Демуте». Она ждала меня. Увидев мое лицо — уставшее, но спокойное, — она все поняла без слов.

— Все хорошо? — спросила она шепотом.

— Да, — ответил я. — Кажется, да. Все хорошо.

Я не стал объяснять ей, что решение высших сфер непредсказуемо, и мне остается только ожидать, скрестив пальцы, благоприятного решения.

В тот день мы впервые не говорили о планах. Мы смеялись, болтали, гуляли по набережной. Ольга казалась беззаботной и абсолютно счастливой. Что же до меня — я никогда не испытывал такого чувства. Все мои заботы вдруг ушли на задний план, казались нереальными и далекими. Маньчжурия, Сибирь — все это вдруг подернулось дымкой, превратившись в нечто сказочное и отдаленное, как рассказы про пещеру Али-Бабы.

Чудесный вечер завершился такой же упоительной ночью.А наутро меня ждала записка на серебряном подносе, оставленная половым. Тонкий лист дорогой бумаги с гербом и несколько строк, выведенных изящным женским почерком. Писала графиня Полонская. Она благодарила за спасение и робко напоминала о своей просьбе — обсудить условия возвращения фамильной драгоценности.

— Тебя снова ищет твоя графиня, — с легкой, притворной ревностью заметила Ольга, заглядывая мне через плечо. — Кажется, ты становишься самым популярным мужчиной в Петербурге.

— Боюсь, ее интересует не я, а сапфиры, — усмехнулся я. — Что будем делать?

— Пригласим ее на обед, — решила Ольга. — Негоже гнать от дома просящего. Да и любопытно мне на нее взглянуть. Что она предложит взамен своих драгоценностей?

Я написал ответ, что мы с супругой будем ожидать ее сиятельство завтра, во втором часу пополудни, в модном «Кафе де Пари» на Невском. Место было выбрано не случайно: нейтральное, респектабельное, но не слишком формальное. Идеальное место для деликатной беседы.

Мы с Ольгой прибыли в «Кафе де Пари» чуть раньше. Графиня Полонская явилась минута в минуту, и не одна. Ее сопровождал высокий, щеголевато одетый гвардейский офицер с надменным лицом — ее брат, назвавшийся Александром.

Он с порога попытался взять быка за рога.

— Сударь, — начал он, едва представившись, — моя сестра оказалась в затруднительном положении… Мы пришли договориться об отсрочке.

— Отсрочки не будет, — ответил я холодно. — Я скоро уезжаю из Петербурга. В Сибирь. Надолго. Вопрос нужно решать здесь и сейчас.

— Да как вы смеете отказывать моей сестре⁈ — вспылил гвардеец. — Вы хоть знаете, с кем говорите⁈

— Знаю, — я посмотрел ему прямо в глаза. — С людьми, которые просили меня о милости. А когда её получили, заговорили по иному. И потому я бы советовал вам сбавить тон!

Он осекся, поняв, что тут, как говорится, «коса нашла на камень».

— У нас… у нас сейчас нет таких денег, господин Тарановский, — вмешалась графиня, и в ее голосе звенело отчаяние. — Но честь семьи… я не могу ее потерять… Есть… есть другое решение.

Она сделала паузу, собираясь с духом.

— У нас остался старый дом. Он… он в сильно запущенном состоянии, а кроме того — заложен-перезаложен. Но даже с учетом ужасного состояния и долгов, он стоит этих денег. Возьмите его в обмен на колье!

Я молчал, ошеломленный этим предложением. Недвижимость в Петербурге? В мои планы это никак не входило. Но что-то в этом предложении — какая-то смутная, еще не оформившаяся идея — меня зацепило.

— Я хотел бы его увидеть, — медленно произнёс я.

— Казанская улица — это недалеко от Невского! — с надеждой ответил гвардеец.

— Тогда поедемте, — решил я. — Немедленно!

Мы ехали на двух извозчиках — я с Ольгой, а в другой пролетке — графиня со своим братом. Дом на Казанской оказался огромным, мрачным особняком старой постройки, зажатым между двумя доходными домами. Он был страшен. Штукатурка обвалилась, обнажив темный кирпич, несколько окон на втором этаже были выбиты и зияли черными дырами, а парадное крыльцо, поросшее мхом, угрожающе накренилось.

— Боже, какая разруха, — прошептала Ольга.

Брат графини распахнул перед нами тяжелую, рассохшуюся дубовую дверь. Внутри царил полумрак и пахло сыростью, гнилью и запустением. В огромной, пустой зале с выцветшими гобеленами на стенах гулял сквозняк, а с лепного потолка свисали клочья паутины.

И тут я услышал его. Тихий шорох на верхнем этаже. Потом еще один. Словно кто-то, затаившись, наблюдал за нами. Брат графини тоже это услышал и напрягся, его рука легла на эфес сабли. Я жестом показал Ольге и графине оставаться на месте.

— Похоже, у вашего дома появились новые жильцы, — сказал я тихо.

Не сговариваясь, мы с Полонским вытащили револьверы. Я привычно взвел курок своего «Лефоше». Он — изящного, почти игрушечного «Смит-Вессона». Два мира, две системы.

— Я пойду по парадной лестнице, — прошептал я. — Вы — по черной. Встречаемся в коридоре второго этажа.

Затем мы начали обходить дом. Двигались медленно, крадучись, прижимаясь к стенам, как я делал это сотни раз в фанзах хунхузов. Я ожидал чего угодно — воров, беглых, нищих, устроивших здесь притон. Вдруг скрипнула половица над головой. Я рывком распахнул дверь в одну из комнат. Пусто. Только горы мусора и старого тряпья.

И вдруг в конце длинного, темного коридора второго этажа я услышал детский плач. Тихий, испуганный.

Я распахнул последнюю дверь. Комната была завалена каким-то хламом. И посреди этого хлама, сбившись в кучу, как стайка перепуганных воробьев, сидели пятеро грязных, оборванные, исхудавших ребятишек. Старшему — лет десять, младшей — едва ли исполнилось четыре. Увидев меня, они замерли, глядя на меня огромными, полными животного ужаса глазами. Это не были призраки. Это были беспризорники — истинные хозяева этого мертвого дома.

Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь испуганным всхлипыванием самой маленькой девочки.

— Идемте, — сказал я тихо. — Здесь холодно.

Мы спустились обратно, в большую залу, и я тут же, не спрашивая разрешения, разжег огонь в огромном, заваленном мусором камине. Через полчаса дети, согревшиеся и впервые за долгое время поевшие досыта — я послал извозчика за хлебом и молоком в ближайшую булочную, — уже не казались такими дикими. Они рассказали свою простую и страшную историю. Родители умерли от холеры, родственники выгнали. Жили на улице, пока не нашли этот пустой, заброшенный дом.

Я повернулся к графине.

— Я согласен на сделку, — сказал я. — Назначайте время у стряпчего. Дом я забираю.

Мы вернулись в гостиницу, оставив детей под присмотром одного из моих людей, которому я велел накупить им еды и теплой одежды.

— Зачем тебе эта развалина, Влад? — спросила Ольга, когда мы остались одни. — Если ты хочешь сделать мне подарок, мы можем купить…

— Это не тебе подарок, — я прервал ее. — И не мне.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Оля, я видел ад. Я знаю, что такое голод и холод. И я знаю, как легко ребенок, потерявший все, превращается в волчонка, а потом — во взрослого волка. Я видел своего сына… Ваню… в таком же положении. Его спасли. А этих — нет.

Я взял ее руки в свои.

— Я хочу устроить в этом доме приют. Настоящий. Не казенную богадельню, где детей учат лишь просить милостыню. А школу. Мастерские. Чтобы они выходили оттуда не побирушками, а мастерами своего дела, с куском хлеба в руках.

Она слушала, и ее глаза становились все больше и теплее.

— Это… это благородно, Влад!

— Это не благородство, — покачал я головой. — Это — выгодно. Для всех.

И тут она, моя тихая, скромная Ольга, вдруг посмотрела на меня с неожиданной, страстной убежденностью.

— Милый, пойми! — заговорила она горячо. — Этим детям нужна не только крыша над головой и миска супа! Это сделает их вечными просителями! Им нужно достоинство.

Я с удивлением слушал ее.

— Я недавно читала один роман… — она немного зарделась. — «Что делать?». Там героиня, Вера Павловна, устроила швейную мастерскую для бедных девушек. И главным ее правилом было самоуправление! У них был свой устав, свои выборные старосты, свой маленький суд! Они не были работницами, они были хозяйками! Пусть и в нашем приюте будет так же! Пусть они учатся не только ремеслам, но и ответственности! Чтобы они чувствовали, что это — их дом.

Я смотрел на нее, на ее горящие, вдохновенные глаза, и понимал, что люблю ее еще сильнее. Она не просто приняла мою идею. Она сделала ее в тысячу раз лучше, глубже, правильнее.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Будь по-твоему. Будет здесь приют имени Веры Павловны!

Ольга очень воодушевилась этой идеей. Мы сидели до поздней ночи, набрасывая на бумаге планы нашего будущего приюта, и я чувствовал, что это дело, родившееся так случайно, из жалости к горстке беспризорников, становится для меня не менее важным, чем все мои золотые империи и железные дороги.

На следующий день сделка была совершена. У стряпчего в конторе, в присутствии всех сторон, бумаги были подписаны, печати поставлены. Графиня Полонская, с трудом сдерживая слезы. А я стал владельцем огромного, полуразрушенного особняка на Казанской, обремененного, как тут же выяснилось, целой кипой застарелых долгов по налогам и закладным. К потере ожерелья пришлось плюсовать еще 33 тысячи — на погашение закладных.

— Вас надули! — простонал Кокорев, который присутствовал при сделке и теперь изучал долговые расписки. — Владислав Антоныч, эти долги стоят почти столько же, сколько само колье!

— Ничего, — я усмехнулся. — Заплатим. Считай это нашим первым взносом в благотворительность.

Когда я объяснил Кокореву, зачем мне нужен этот дом, он был поражен моей новой затеей.

— Приют? — он удивленно крякнул. — Тарановский, ты меня удивляешь. Я думал, ты делец, а ты, оказывается, святой.

— Это тоже дело, Василий Александрович, — ответил я. — И мне нужна ваша помощь.

Я изложил ему суть дела. Объяснил, что хочу сделать все быстро, пока я еще в Петербурге. Кокорев, будучи человеком не только хватким, но и широкой души, загорелся.

— Сделаем! — гаркнул он, ударив кулаком по столу так, что у нотариуса подпрыгнула чернильница. — Такое дело — святое! Деньги найдем!

Через полчаса мы оказались в его кабинете на Литейном, и Кокорев тут же, не сходя с места, начал действовать. По его приказу гонцы полетели во все концы Петербурга. Он созывал «своих» — купцов-миллионщиков, старообрядцев, промышленников. Тех, кто жертвовал на церкви и больницы и для кого слово Кокорева значило много. Одновременно он послал за архитектором и за своими подрядчиками.

Через два часа его кабинет гудел, как улей. Купцы, выслушав мой рассказ, соревновались в щедрости, вписывая в подписной лист суммы с тремя и четырьмя нулями. Архитектор, молодой и талантливый, уже набрасывал эскизы перепланировки, превращая мрачные графские покои в светлые классы и спальни. Подрядчики спорили, где дешевле достать кирпич и известь.

Я смотрел на эту кипучую, созидательную деятельность и был спокоен. Я запустил механизм. Кокорев, с его деловой хваткой и связями, теперь не дал бы этому делу заглохнуть. Он все сделает в лучшем виде.

Расстались мы уже под вечер. Но, когда я уходил, Василий Александрович догнал меня на лестнице.

— Ты вот что, Владислав Антоныч, — сказал он, понизив голос. — С долгами по дому не спеши. Есть у меня тут один знакомый стряпчий, змей, а не человек. Он эти закладные может так по судам затаскать, что кредиторы сами рады будут от половины отказаться. Сэкономим тебе копеечку.

Я лишь усмехнулся. Даже в благотворительности мой друг Кокорев оставался купцом. И это было прекрасно. Определенно, я оставлю свое новое детище в самых надежных руках.

Глава 20

Глава 20

Вся эта суета с покупкой особняка на Казанской, с детьми, с внезапным планом по организации приюта, захватившая нас с Ольгой, стала на несколько дней спасительной отдушиной. Она дала выход той бешеной энергии, что не находила применения, позволила на время забыть о главном — о том, что моя судьба все еще висит на волоске, и решение по ней принимается в полной тишине за стенами Зимнего дворца.

Но дела с Кокоревым и архитекторами были улажены, подрядчики получили первый аванс, и механизм благотворительности был запущен. И как только это произошло, ко мне вернулась она. Гнетущая, нервная, разъедающая изнутри тишина. Ожидание.

Прошло еще несколько дней. Я не находил себе места. Бродил по роскошным апартаментам «Демута» как зверь в клетке, то брался за газеты, но не видел букв, то пытался обсуждать с Ольгой будущие планы, но сам не слышал своего голоса.

Раннее утро. Я стоял у окна, глядя на еще спящий, серый Петербург, и в сотый раз прокручивал в голове тот разговор в императорской библиотеке. Что они решили?

Дверь в гостиную открылась без стука.

Это было так неожиданно и так нарушало гостиничный этикет, что я инстинктивно потянулся к халату, наброшенному на кресло, где в кармане лежал револьвер.

На пороге стоял полковник Липранди. Он был в полной парадной форме, что для столь раннего часа было более чем странно. Его лицо, как всегда, было непроницаемо, но я уловил в его глазах новое, незнакомое мне доселе напряжение.

— Собирайтесь, господин Тарановский, — сказал он коротко, не переступая порога.

Я замер. Сердце пропустило удар, а затем гулко ухнуло вниз.

— Куда?

— Вас ожидают в Мраморном дворце.

Мраморный дворец. Не Зимний. Резиденция Великого князя Константина Николаевича. Значит, решение принято. И оглашать его будет он.

— Причина визита? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Мне не доложили, — отрезал полковник. — Приказано доставить вас немедленно.

В его голосе не было ни намека. Ни угрозы, ни ободрения. Просто факт.

Через десять минут я, одетый в черный сюртук, уже сидел в закрытой карете. Ольга, бледная, с огромными испуганными глазами, успела лишь перекрестить меня у двери.

Соколов сел напротив. Мы ехали в полном молчании по пустынным утренним улицам, мимо редких извозчиков и дворников с метлами. Я смотрел на серые фасады домов, на свинцовую воду каналов. Что это? Финал? Награда или арест? Меня выслушали и решили, что такой опасный авантюрист должен сгнить в крепости? Или… или моя дерзкая ставка сыграла? Мраморный дворец… Если вызывает он, это может быть и хорошим знаком. А может, ему просто поручили объявить мне высочайшую немилость. Пан или пропал. Я до боли сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями хрустит тонкая кожа перчаток.

Карета остановилась под массивным, облицованным серым гранитом портиком Мраморного дворца. Нас встретил флигель-адъютант Великого князя. Он коротко кивнул Липранди:

— Полковник, вы свободны. Можете ожидать в караульном помещении.

Липранди козырнул, поднеся к виску два пальца в белоснежной перчатке, и я остался один, следуя за адъютантом по гулким, не таким помпезным, как в Зимнем, но более строгим и деловым коридорам. Сердце колотилось где-то в горле.

Адъютант остановился у массивной двери из темного дуба и, не стуча, открыл ее.

— Господин Тарановский, Ваше Высочество.

Я вошел и замер. Картина, открывшаяся мне, говорила сама за себя и не сулила ничего хорошего.

Это был не кабинет для аудиенций, а скорее личный штаб. Огромная комната, заставленная книжными шкафами и моделями броненосных кораблей. В центре стоял не письменный стол, а длинный стол для совещаний.

И они были уже там, все трое.

Во главе стола, в высоком кресле с резной спинкой, сидел Великий князь Константин Николаевич. Он не был одет в парадный мундир — на нем был простой сюртук. Слева от него, прямой и бесстрастный, как ледяная статуя, сидел канцлер, князь Горчаков. Справа, подавшись вперед и нетерпеливо барабаня пальцами по столу, — генерал Игнатьев. Его хищные глаза впились в меня, как только я вошел.

А посреди стола, под ярким светом тяжелой бронзовой люстры, были разложены мои английские карты.

— Проходите, господин Тарановский. Присаживайтесь, — Великий князь указал на единственный пустой стул напротив них со своим привычным акцентом.

Я сел, положив руки на колени.

Великий князь кивнул Горчакову, предоставляя ему слово.

Канцлер откашлялся, поправил белоснежный шейный платок и заговорил своим сухим, скрипучим, ничего не выражающим голосом.

— Господин Тарановский. Его Величество Государь Император ознакомился с вашим докладом, переданным Его Высочеством. — Он слегка кивнул в сторону Константина Николаевича. — Официальная позиция Империи по данному вопросу остается неизменной: мы строго придерживаемся всех подписанных договоров и не намерены вмешиваться во внутренние дела Цинской империи.

Он сделал паузу и в упор посмотрел на меня своими холодными, выцветшими глазами.

— Любая агрессия с нашей стороны, официальная или… частная, — он сделал едва заметный акцент на последнем слове, — недопустима. И будет немедленно и решительно дезавуирована правительством Его Величества.

Я похолодел. Это был приговор. Вежливый, дипломатичный, но от этого не менее страшный. «Мы умываем руки. Вы — авантюрист, и если вас поймают, мы от вас отречемся». Я искоса взглянул на Игнатьева. Тот сидел, сжав зубы, и смотрел на карту, его лицо было мрачнее тучи.

Горчаков, закончив, удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

И в этот момент, в ледяную тишину, как удар хлыста, ворвался голос Великого князя.

— Однако!

Одно это слово заставило Горчакова напрячься, а Игнатьева — резко поднять голову.

Константин Николаевич подался вперед, положив руки на стол. Его энергия, деловая и неукротимая, разительно контрастировала с ледяным спокойствием канцлера.

— Официальная позиция, озвученная князем, незыблема, — отчеканил он, отдав должное министру. — Однако Государь Император также не может оставаться безучастным к явной угрозе, которую представляет для наших рубежей деятельность… третьих держав. — Он намеренно не назвал Англию. — И уж тем более — не может запретить своим подданным защищать свои законные коммерческие интересы от бандитских формирований.

Великий князь посмотрел на меня в упор.

— Мы не можем послать за Амур армию. Это было бы, — он бросил быстрый взгляд на Горчакова, — неразумно и послужило бы поводом для нежелательных осложнений.

Канцлер в ответ лишь чопорно кивнул.

— Но, — Великий князь снова сосредоточился на мне, — если вы, господин Тарановский, как частное лицо, для защиты своих приисков и обеспечения безопасности торговых путей, решите навести порядок в том диком краю… — Он сделал едва заметную паузу, и в его глазах блеснул стальной огонек. — … уничтожить бандитов, что мешают торговле, и помочь местному населению утвердить дружественное России, законное правительство… кто же сможет вам это запретить?

Я молчал, пораженный гениальным цинизмом этого плана. Горчаков запретил вторжение. Константин Николаевич только что благословил государственный переворот под видом защиты коммерции.

— Но есть одно условие. — Его голос стал жестким, как металл. — Железное. Чтобы не давать князю Горчакову, — он позволил себе легкую, почти ироничную улыбку, — и нашим… партнерам… в Лондоне ни малейшего повода для дипломатических осложнений, любой ваш… поход… должен начаться не с нашей территории. Не с Амура. Ни один ваш человек, ни один ваш конь не должен пересечь официальную границу.

Это был удар.

— Заходите со стороны, — продолжил Великий князь, словно читая мои мысли. — Из Монголии. Из Джунгарии. Через Кяхту. Мне все равно. Но формально — Россия должна быть ни при чем. Вы должны появиться там оттуда. Как сила, пришедшая из глубин Азии, а не с русского берега. Это ясно?

Я стоял, ошеломленный этим последним условием. «Заходите со стороны». Это рушило весь мой первоначальный план, но в то же время открывало невероятные возможности, полностью развязывая мне руки и снимая с России любую формальную ответственность. Я только что получил высочайшее благословение на ведение частной, тайной войны.

Канцлер Горчаков, до этого молчавший и с явным неудовольствием слушавший слова Великого князя, счел нужным добавить свою ложку дегтя, чтобы остудить мой пыл.

— И помните, господин Тарановский, — ровным, ледяным голосом добавил он, словно забивая гвоздь в крышку гроба, — в случае малейшего провала вся ответственность — ваша. Вся, без остатка. Официально Империя вас не знает. Для всего мира вы будете простым разбойником.

— А в случае успеха, — тут же вмешался генерал Игнатьев, не в силах скрыть хищную, подбадривающую усмешку, — Империя вас не забудет. И Азиатский департамент — в особенности.

— Итак, господин Тарановский. — Его голос был тверд и не оставлял места для сомнений. — Официальная позиция вам ясна. В остальном же…

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде был и приказ, и вызов, и азарт игрока.

— Действуйте. Удивите нас.

Я поклонился, принимая это и сделал шаг к двери, но затем остановился. Нет. Сейчас или никогда. Если я уйду сейчас с этим призрачным «благословением», я уйду ни с чем.

Я медленно повернулся и шагнул обратно к столу, к картам.

Уловил раздраженный вздох Горчакова — этот выскочка смеет задерживать их? Увидел, как в глазах Игнатьева вспыхнул новый, еще более живой интерес. Великий князь просто молча поднял бровь, ожидая.

— Ваше Императорское Высочество, — сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Благодарю за доверие. Это честь для меня. Но чтобы действовать, как вы того желаете, и победить, а не просто погибнуть, мне нужно две вещи.

Я сделал паузу.

— Люди и оружие.

Не успел Великий князь и рта раскрыть, как в разговор ледяным тоном вмешался канцлер Горчаков.

— Мы же только что договорились, господин Тарановский! — в его голосе зазвенела сталь. Он был возмущен моей, как ему казалось, наглостью. — Его Величество ясно дал понять: никакой официальной поддержки! Ни одного государева солдата, ни одного патрона из казенных арсеналов! Это было непреложным условием! Вы что же, не поняли?

Я проигнорировал его выпад, продолжая смотреть только на Великого князя, на единственного человека здесь, кто был готов действовать.

— Ваше Высочество, — сказал я твердо. — Мне нужны люди. Вернее, не люди — командиры. У меня есть солдаты. Сотни отчаянных и злых людей — казаки, беглые, тайпины. Но это — орда, а не армия. У меня нет костяка, нет офицеров, способных превратить эту толпу в дисциплинированную силу. Мне нужны лейтенанты, штабс-капитаны. Два-три десятка толковых, обстрелянных офицеров. Тех, кто прошел Кавказ. Тех, кто подавлял польский мятеж. Тех, кому не нашлось места в мирной жизни, но кто жаждет настоящего дела.

— Это невозможно! — тут же вскинулся Горчаков, его бледное лицо пошло красными пятнами. — Вы с ума сошли! Офицеры Русской Императорской армии не могут служить у частного лица! Возглавлять банду наемников в чужой стране! Это — прямой путь к военному трибуналу и для них, и для вас! Это — скандал!

В кабинете повисла напряженная пауза. Горчаков, возмущенный моей дерзостью, смотрел на меня как на государственного преступника. Я молчал, ожидая реакции единственного человека, чье слово имело вес.

Великий князь Константин Николаевич обменялся быстрым, едва заметным взглядом с генералом Игнатьевым. Затем он медленно повернулся к канцлеру, и на его губах появилась лукавая, почти мальчишеская усмешка.

— Князь, — произнес он мягко, — вы, как всегда, правы в своей приверженности букве закона. Никто и не говорит о службе у частного лица. Это, разумеется, нонсенс.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Но разве мы можем запретить храброму офицеру, уставшему от ратных трудов, взять… скажем, долгосрочный отпуск по семейным обстоятельствам? Или для поправления здоровья? А где он будет проводить этот отпуск — в Баден-Бадене или в горах Маньчжурии, охотясь на тигров, — это уже его личное дело, не так ли?

Горчаков нахмурился, понимая, что его элегантно обходят с фланга.

— Или, — Великий князь небрежно кивнул в сторону Игнатьева, — разве наш уважаемый Азиатский департамент не может прикомандировать нескольких офицеров, знающих местные наречия, к крупной торговой компании? Например, к обществу «Сибирское Золото» господина Тарановского? Официально — для охраны торговых караванов в диких землях и изучения обычаев туземцев.

— Именно так, Ваше Императорское Высочество! — тут же, с восторгом подхватил игру Игнатьев. — Прекрасная мысль! Обеспечение безопасности наших подданных и коммерческих интересов — прямая задача моего департамента! Формальности мы уладим в два счета.

Канцлер Горчаков поджал губы. Он прекрасно понял суть маневра: ему предлагалась безупречная бюрократическая ширма, прикрывающая военную операцию. Он не мог возразить против «долгосрочных отпусков» или «охраны караванов». Формально закон не был нарушен. Он проиграл.

Я видел, что первая, главная брешь в их обороне пробита. Нужно было ковать железо, не давая канцлеру опомниться и найти новые возражения.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — сказал я, обращаясь к Константину Николаевичу и Игнатьеву. — Вопрос с командным составом решен. И это подводит меня ко второму, последнему пункту. Оружие.

Горчаков, только что откинувшийся на спинку кресла, снова напрягся и бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Мне не нужны русские винтовки, — быстро продолжил я, упреждая его протест. — Я прекрасно понимаю, что это — прямая улика. Это немедленно свяжет руки и вам, и Империи. Но после недавнего польского мятежа на складах скопились тысячи трофейных штуцеров. Английские «Энфилды», бельгийские «Минье», австрийские «Лоренцы»…

Я сделал паузу, давая им осмыслить масштаб.

— Для регулярной армии, с ее требованием единообразия калибра, это — бесполезный, разношерстный хлам. Головная боль для интендантов и мертвый груз для казны. А для меня… — я посмотрел прямо на Игнатьева, — для меня это шанс вооружить моих людей хорошим нарезным оружием, которое невозможно будет связать с Россией. К тому же, часть подобного оружия я уже выкупил частным порядком, так что прецедент имеется.

Я снова повернулся к Великому князю, переводя разговор в плоскость взаимной выгоды.

— Я не прошу их даром, Ваше Высочество. Я готов выкупить все это «польское наследство» у казны. По остаточной, бросовой цене. В результате казна получит немедленную прибыль из ничего, армия избавится от головной боли и освободит место на складах, а я — получу то, что мне жизненно необходимо для успеха дела.

Я закончил говорить, снова переводя взгляд на Великого князя. Я видел, как Горчаков слушал мой последний аргумент — о продаже трофеев и пополнении казны — с новым, уже не возмущенным, а оценивающим выражением.

Великий князь Константин Николаевич бросил быстрый, вопросительный взгляд на канцлера. Это был ключевой момент. Если Горчаков выступит против, дело застопорится.

Князь Горчаков молчал несколько секунд, постукивая тонкими пальцами по столу. Затем он едва заметно, почти неохотно, кивнул. Я понял — он дал свое согласие. Идея была слишком хороша, чтобы от нее отказаться: избавиться от бесполезного хлама, пополнить казну живыми деньгами, и все это — без малейшего дипломатического риска. Моя авантюра вдруг обрела черты выгодной коммерческой сделки для Военного министерства.

— Николай Павлович, вы слышали, — тут же, не давая канцлеру передумать, произнес Великий князь, обращаясь к Игнатьеву. Его голос был полон энергии. — Прошу вас, займитесь этим лично. Подготовьте список подходящих офицеров… «отпускников», — он позволил себе легкую усмешку, — и организуйте для господина Тарановского «аукцион». Чтобы все было тихо, по форме и, главное, выгодно для казны.

Игнатьев, сияя, вскочил и щелкнул каблуками:

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! Все будет исполнено в лучшем виде!

Великий князь снова повернулся ко мне. Его взгляд был жестким, но в нем проскальзывало явное одобрение.

— Считайте, что разрешение вы получили, Тарановский. И на людей, и на оружие. А теперь — действуйте.

Я встал и молча, сдержанно поклонился. Сначала Его Высочеству, затем канцлеру и генералу и вышел из кабинета, тяжелая дубовая дверь бесшумно закрылась за моей спиной.

Идя по гулким коридорам Мраморного дворца, мимо ничего не подозревающих адъютантов, я пытался осмыслить произошедшее. Я был свободен. Но я получил не просто свободу. Я только что, за один короткий разговор, получил то, на что не мог и надеяться: и негласный мандат на войну, и кадровый офицерский костяк, и целый арсенал.

Петербургский гамбит был выигран.

Глава 21

Глава 21

Я вернулся в «Демут» под вечер. Ноги гудели от напряжения, но в голове стоял ясный, холодный звон. Встреча во Мраморном дворце, тяжелый взгляд великого князя Константина. Все прошло. Я поставил на кон всё и, кажется, выиграл. Выиграл право шагнуть дальше.

Я тихо отворил дверь в наш номер. В комнате было темно, лишь в углу, на столике у кресла, оплывал одинокий огарок свечи.

Ольга не спала.

Она сидела, закутавшись в шаль, и при моем появлении вскочила так резко, что стул за ней едва не упал. Лицо у нее было бледным, как бумага, глаза — огромными, темными и полными ужаса.

— Влад! Слава богу!

Она бросилась ко мне, вцепившись в мой сюртук.

— Что это было⁈ Куда тебя уводили⁈ Я видела, как он… этот Липранди… Я думала…

Я крепко обнял ее, чувствуя, как она дрожит всем телом. Прижал к себе, вдыхая запах ее волос. Медовый месяц, если это можно было так назвать, окончен.

— Тише, Оленька. Все хорошо, — сказал я, отстраняя ее и заглядывая глаза. — Все решилось.

Мой голос прозвучал тверже, чем я ожидал. Человек, вошедший в эту дверь, был уже не совсем тем, кто из нее выходил.

— Моим сибирским проектам… — я намеренно сделал ударение на этом слове, — дана высшая поддержка. Скоро я закончу тут все дела. И надо будет уезжать.

На ее лице отразилось облегчение. Не арестовали, не сослали — это было главным.

— Хорошо. Я… я соберу вещи. Я готова.

— Мы, конечно, уже обсуждали это, но… Но я должен спросить еще раз, — сказал я, стараясь вглядеться ей в глаза. — Ты уверена, что хочешь ехать со мной? Это не Петербург. Возможно, ты согласилась ехать в Сибирь, не подумав, будучи во власти эмоций. Я не хочу от тебя жертв. Путешествие в Сибирь — это будет тяжело, возможно, даже опасно. Ты все еще можешь остаться…

Прекрасные черты лица Ольги вдруг исказились. В ее глазах не было ни тени сомнения, только твердая, взрослая решимость.

— Влад, я твоя жена. Мое место — рядом с тобой. Будь то Сибирь или любое другое место, куда приведет тебя твой путь. Я поеду. Я готова. Я твоя, твоя целиком.

По щекам ее текли слезы.

— Дорогой мой, любимый. Я не смогу больше выносить разлуку с тобой. Пожалуйста, не оставляй меня! Я поеду куда угодно, лишь бы с тобой.

Я с облегчением выдохнул, но она не отпустила мой взгляд.

— Но я знаю, что Сибирь — это не конец, — тихо добавила она.

Я замер.

— Ты думал, я не понимаю? — она горько усмехнулась.

Я смотрел на свою хрупкую жену и не мог вымолвить ни слова.

— Ты возьмешь меня с собой? — ее голос прозвучал неожиданно твердо. — В Сибирь я поеду — это мой долг. Но сейчас я прошу тебя о милости. Ты возьмешь меня дальше?

Я смотрел на ее тонкие пальцы, сжимавшие мою руку, и не знал, что ей ответить. Любой ответ — «да» или «нет» — имел для нас обоих чудовищные последствия… Вести ее с собой на войну, в дикие горы, кишащие врагами, было чистым безумием.

Тяжело вздохнув, я произнес:

— Мы поедем в Сибирь, в Иркутск. Я куплю там лучший дом. И ты будешь ждать меня там.

Горькая складка легла у ее рта.

— Как скажешь, дорогой, — покорно произнесла она.

Я видел, что она разочарована, но она поняла, что это — предел моих уступок.

С утра только проснувшись я сразу направился по делам. Великий князь дал мне карт-бланш. И я должен этим воспользоваться.

Выйдя на Невский, я хотел было прогуляться пешком, но изменчивая погода Петербурга подкинула сюрприз: внезапно с Финского залива налетел сильный шквалистый дождь. Я нанял извозчика. Здание Азиатского департамента на набережные Мойки встретило меня суровой, недремлющей тишиной. Здесь не было показной роскоши Мраморного дворца, но от самого камня веяло властью. Часовой у входа, мельком взглянув на мои бумаги, козырнул. Внутри, как только я представился. Молодой адъютант сразу провел меня мимо приемных, где томились купцы и какие-то бухарские посланники, по гулким коридорам, в святая святых — кабинет начальника Департамента.

Игнатьев не сидел. Он, заложив руки за спину, стоял перед огромной, во всю стену, картой Азии. На столе, заваленном папками, дымился чай. Увидев меня, он не стал тратить время на приветствия, а лишь кивнул на карту.

— Я уже начал, Тарановский! — Его голос гулко отдавался в высоком кабинете. — Уже взялся за просмотр кандидатов. Тут нужны не исполнители, «чего изволите», а люди решительные. Чтобы драли врага, как волки в овчарне! Вот таких и ищу. Воевать умели, военное дело знали, порох нюхали. Думаю, тридцать-сорок отчаянных голов я вам отберу!

— Тридцать — это хорошо, — согласился я. — Сорок — еще лучше. Только знаете, Николай Павлович, кроме офицеров недурно было бы набрать еще и толковых унтеров. Будет много дел по обучению азиатских туземцев военной науке — тут без фельдфебелей и унтеров нам не обойтись. А в будущие наши «ракетные» расчеты — еще и рядовых, привычных к обращению с ракетными станками Константинова.

Выслушав, Игнатьев кивнул.

— Добро, дам указание!

— Вот еще о чем я хотел поговорить, граф… Мне уже надо ехать, ждать их здесь я не могу. Других дел хватает. К тому же я путешествую с супругой: ей в военном обозе было бы неудобно. Давайте поступим так, как только первые офицеры — хотя бы дюжина человек — будут готовы, пусть сразу отправляться в Москву. Я там с ними встречусь и проинструктирую.

Игнатьев на мгновение остановился, обдумывая.

— Верно. Сразу ехать. Чего им тут в Петербурге ждать? — Он повернулся к адъютанту, что неслышно вошел за мной. — Семен Карлович. Вы слышали. Подготовьте прогонные документы и суточные по высшему разряду. Оформить как «инженерную экспедицию» Азиатского департамента для изучения монгольского тракта. Выполнять.

Адъютант молча козырнул и вышел. Игнатьев снова повернулся ко мне.

— Теперь — арсенал, — перешел я к главному. — Как наши дела по выкупу арсенала, доставшегося от польских инсургентов?

Граф достал из стола документы.

— Владислав Антонович, не беспокойтесь. Вопрос решается. К выкупу нам разрешено шесть тысяч триста семнадцать стволов производства английских, бельгийских и богемских заводов, не имеющих никакого касательства к России. С ценою военное ведомство определилось: она самая щадящая, по четыре с полтиной на экземпляр. Первая партия в тысячу стволов готова к отправке.

— Чудесно! Ее нужно будет, в приоритетном порядке, переправить в Иркутск.

Игнатьев кивнул.

— Пустим по железной дороге, а там караваном до Иркутска. Оформим как «оборудование для приисков». Груз особой важности. Дальше по Сибирскому тракту перебросим «на почтовых». Это решаемо!

— Хорошо. Но тысячи стволов будет мало. Катастрофически мало. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Как и было уговорено, я готов выкупить и остальные трофеи.

— Вот это… — протянул он. — Вот это, Тарановский, размах! Шесть тысяч триста! Целая армия будет! Так, это у нас бюджет получается… он наскоро посчитал на бумаге в столбик — да, итого бюджет получается без малого 28427 рублей! Плюс порох, свинец, капсюли…

— Извольте я выпишу вексель на пятьдесят тысяч. Доставка тоже обойдется в немалую сумму!

— Благодарю, весьма рад вашей предусмотрительности. Но как их везти? По тракту? Это же безумие! Этакий караван наверняка привлечет внимание, да и идти он будет год!

— Нет, не по тракту. — Я подошел к огромной карте на стене и провел пальцем от Кронштадта вокруг всей Евразии. — Морем. До устья Амура. У меня как раз готовится к погрузке пароход с оборудованием: вот на него и надо загрузить. Я не могу сам это сопровождать. Могу я в этом деле положиться на Вас! Все будет оплачено и казна не понесет убыток.

Игнатьев замер, его взгляд проследил мой маршрут. Он несколько секунд молчал, и я видел, как в его голове складывается грандиозная картина.

— Боже мой… — выдохнул он, и глаза его загорелись. — В устье Амура… Вы хотите, чтобы оружие ждало вас уже там?

Не ожидая ответа, он возбужденно засмеялся и с силой ударил по карте ладонью.

— Хм, только надо сделать все тихо, о слове Великого князя стоит помнить! — Он повернулся ко мне, в его глазах я увидел восхищение. — Мы оформим это как «частный груз» для Амурской компании! Отлично, Тарановский, Департамент окажет вам полное содействие!

Еще не меньше двух часов мы обсуждали с генералом планы и различные нюансы. Еще раз проговорили, что я встречусь с первыми набранными им офицерами в Москве. Там они примут к перевозке и сопровождению и первую партию оружия, и оборудование для изготовления ракет, и груз динамита.

Наконец, обговорив все детали, оставив ему еще денег — на подъемных офицеров — я, наконец, оставил Азиатский департамент и велел извозчику гнать на Казанскую. Дела государственные были решены, оставалось закрыть дела личные, которые, впрочем, были от государственных не особенно неотделимы.

Шум и гам гремел у будущего приюта. Здесь кипела работа — подвозили доски, кирпичи, мешки с известью. Кокорев, верный своему купеческому слову, развернулся вовсю. Я нашел его прямо во дворе, где он, переругиваясь с подрядчиком, тыкал толстым пальцем в какой-то чертеж. Увидев меня, он просиял, отпуская строителя, и по-хозяйски обвел рукой кипящую стройку.

— А, Владислав Антоныч! Гляди, как тут у нас дела идут! Пыль столбом! — пробасил он, и в голосе его звучала неподдельная гордость. — Не волнуйся — все вовремя сделаем. К осени тут будет не приют, а дворец! Он станет лучшим в Империи!

— Нисколько не сомневаюсь, Василий Александрович, — я протянул ему гербовую бумагу. — Вот, вексель. Как и договаривались.

Он небрежно взял его, даже не посмотрев на сумму, и сунул в карман своего необъятного сюртука.

Мы отошли в сторону, к поленнице, подальше от чужих ушей.

— Что по нашему главному делу? По дороге на Урал?

Кокорев азартно подмигнул, его борода вздернулась.

— А ты думал, я спал? Я уже послал своих людей с твоими идеями к уральским заводчикам! — он хмыкнул, довольный новым словечком. — Перед этим делом по телеграфу связался со многими. Демидовы, Строгановы — им это интересно! Они выгоду, как волки, за версту чуют. Так что, думаю, деньги на изыскания и первый этап стройки у нас в кармане!

— Отлично. — Я кивнул. Мои семена, брошенные в эту почву, начинали всходить. — Тогда последнее, Василий Александрович. Я скоро уезжаю.

Он посерьезнел.

— Вы мой добрый друг, которому я могу всецело доверять. Уж пожалуйста, проконтролируйте промышленников. Нобель должен изготовить и отправить «фейерверки»…

«…прессы для моих ракет и бездымного пороха…»

— … и динамит. Путилов — драги и «землекопы». Кроме того, готова первая партия оборудования — гидроразмывочные машины, миасские чаши — которые уже надо отправлять на Амур. Там будет еще и особый груз… это генерал Игнатьев вам расскажет. Так вот, все это должно уйти вслед за мной — что-то в Иркутск, что-то пароходом прямо на Амур. Без задержек. Вот подробные инструкции бумаги и полномочия.

Я протянул ему последнюю папку, скромненько подписанную «Текущие дела. 1864 год».

Он взял бумаги, его взгляд был острым и деловым.

— Будет сделано, друг! — твердо сказал он. — Проконтролирую лично! Поезжай. А мы тут… уж не подведем. Только давай, мил человек, и ты мне помоги. Надо начинать работу по трассировке железнодорожной линии от Перми до Екатеринбурга. У тебя там, ты говорил, рельсы заказаны, — надо договориться о доставке на место будущей стройки. И, самое главное — подмоги с устройством каторжников, что будут дорогу строить. Надо же им бараки организовать, охрану, провиант… бездну всего!

— А что, есть уже работники? — удивился я.

Кокорев широко, по-раблезиански заулыбался.

— Обижаешь? Ты как только про каторжников сказал, я сразу же на нужные рычаги и поднажал. По телеграфу весь Сибирский тракт проведали на предмет — какие партии можно, в Сибирь не отправляя, в Предуралье придержать. Ну, вот, нашли — одну в Перми, одну в Екатеринбурге, да в дороге еще несколько. Поляки в основном, инсургенты пленные. Вот их и надо будет устроить — проверить, есть ли жилье, а где нет — строить им значит, вдоль трассы временные остроги, и с охраной порешать. Возьмешься?

— Чем смогу, помогу! — пообещал я. — Хорошему человеку отчего не помочь?

На том и расстались.

Вечер спустился на Петербург быстро, окутав Невский сырым, промозглым туманом. Я вернулся в «Демут», отпустив извозчика. Вся лихорадочная деятельность дня была позади. Офицеры Игнатьева, арсенал в Динабурге, морской путь для винтовок, промышленники — все шестеренки были запущены.

Я вошел в свой номер и принялся раздеваться, когда в дверь коротко и властно постучали.

Открыв дверь и на пороге, я обнаружил, ротмистра Соколова.

Он был в новом, идеально подогнанном, петербургского пошива темно-синем мундире Жандармского корпуса. Завидев меня, он вытянулся по-военному и четко щелкнул каблуками.

Несколько секунд мы молчали.

— Ротмистр. — Я кивнул ему, как старому знакомому. — Завтра я уезжаю. Полагаю, ваша миссия окончена?

Он смотрел прямо перед собой, по-военному четко, но в уголках его глаз притаилась тень… усмешки?

— Моя миссия по наблюдению окончена, господин Тарановский, — произнес он ровным, голосом, будто зачитывал приказ. — Но я получил от полковника Липранди новые инструкции.

Я приподнял бровь.

— Какие же?

Соколов позволил себе эту едва заметную усмешку.

— Я прикомандирован к Азиатскому департаменту и назначен вашим… офицером по особым поручениям.

Я усмехнулся в ответ. Вот оно что. Поводок-то с меня не сняли — его просто сделали длиннее, удобнее и превратили из цепи в полезный инструмент. Меня не просто отпустили — мне дали в сопровождение личного цербера из Третьего Отделения.

Что ж, в этом была своя логика! Доверяй, но проверяй, так сказать. Великий князь давал мне свободу действий, но оставлял при мне свои глаза и уши. А может, и свой карающий меч, если я вдруг решу заиграться.

С другой стороны… иметь в личных адъютантах офицера Третьего Отделения — это даже выгодно. Это статус. Это страх в глазах любого чиновника, который посмеет мне перечить на пути в Иркутск. Это полезно.

— Что ж, ротмистр. — Рад буду службе. Выезжаем на рассвете. Не опаздывайте и проконтролируйте моих казачков!

Рассвет. Николаевский вокзал.

Пар, смешиваясь с утренним туманом, окутывал платформу. Первый свисток паровоза прорезал тишину, резкий и нетерпеливый.

Я стоял у вагона, который был прицеплен к составу.

Дальше, за Нижним, начинался Великий Сибирский тракт. Мой путь на Восток.

Рядом со мной, кутаясь в дорожную ротонду, стояла Ольга. Ее страх прошел, сменившись возбуждением и тревогой. Чуть поодаль, неподвижные, как гранитные изваяния, стояли двое моих верных казаков. А в нескольких шагах, демонстративно изучая расписание, курил папиросу ротмистр Соколов. В штатском он выглядел не менее опасно, чем в мундире.

На платформе нас провожали двое. Василий Александрович Кокорев, красный и запыхавшийся, и подтянутый, сухой граф Неклюдов.

— Ну, друг, с Богом! — Кокорев перекрестил меня широким купеческим жестом. — Не волнуйся, приют будет как дворец, а промышленники… — он подмигнул, — … промышленники уже грузят!

— Берегите себя, Василий Александрович, — я крепко пожал ему руку.

Раздался второй, протяжный свисток.

— Пора.

Я подхватил Ольгу под локоть и помог ей подняться по высоким ступеням в вагон. Казаки бесшумно скользнули следом. Соколов, бросив папиросу, вошел в соседнее купе, даже не попрощавшись.

Поезд дернулся, медленно, со скрежетом набирая ход. Кокорев и Неклюдов махали нам вслед, их фигуры быстро уменьшались, растворяясь в сером утре Петербурга.

Я вошел в купе и закрыл дверь, отрезая себя от столицы. Ольга тут же прильнула к окну, взволнованно глядя на уносящиеся назад дома и шпили.

— Скорее бы… — выдохнула она, ее глаза блестели. — Скорее бы в Иркутск!

Я обнял ее, прижимая к себе, но смотрел мимо, на серую пелену, скрывшую город.

— Да, родная. Скорее бы в Иркутск. — Я поцеловал ее в макушку. — Это будет наш дом. Наш тыл.

Она прижалась ко мне, счастливая. А я мысленно прокручивал в голове запущенные механизмы. Начиналась «Монгольская партия».

Глава 22

Глава 22

Поезд, со скрежетом и шипением извергая клубы пара, вполз под своды вокзала в Москве. Петербург, с его дворцами, тайными совещаниями и серым, давящим небом, остался позади. Здесь, в первопрестольной, воздух был другим — суетливым, пахнущим дымом, сеном и печеным хлебом.

Нас встречали. Несколько дюжих молодцов присланных Кокоревым, тут же подхватили наш багаж, а ротмистр Соколов, теперь в элегантном штатском пальто, что делало его еще более незаметным и опасным, коротко отдал распоряжения моим казакам, организуя охрану.

— Располагаемся в «Лоскутной», Ваше благородие, — доложил он мне. — Номера заказаны.

Гостиница «Лоскутная» на Тверской встретила нас не столичным блеском, а основательным купеческим уютом: жарко натопленными комнатами, тяжелой дубовой мебелью и расторопной прислугой. Ольга, уставшая, но взволнованная, немедленно занялась распаковкой вещей, щебеча о том, что ей нужно найти в Москве хорошую модистку.

Я же, едва смыв с себя дорожную пыль, начал действовать.

— Я должен нанести визит сенатору Глебову, — сказал я Ольге. — Это — первейший долг вежливости.

Она вспыхнула от удовольствия.

— О, Влад, конечно! Александр Иосафович так много для нас сделал. Я обязательно должна поехать с тобой.

Особняк сенатора Глебова в тихом переулке близ Пречистенки дышал покоем и аристократизмом. Нас приняли сразу, проведя в просторный, заваленный книгами кабинет, где над камином висел большой портрет покойного императора Николая Павловича.

Сенатор, в просторном домашнем сюртуке, поднялся нам навстречу, и его обычно строгое лицо озарилось теплой, отеческой улыбкой.

— Ольга Васильевна, голубушка моя! — проговорил он, целуя ей руку. — Какая красавица! А вы, сударь мой, — он крепко пожал мне руку, — смотрю, времени даром не теряли!

Я смущенно пробормотал извинения, что в петербургской суете так и не смог навестить его.

— Пустое! — отмахнулся он. — Главное, что я вижу вас здесь, вместе, живых и здоровых. Я уж наслышан о ваших… петербургских успехах, — он лукаво подмигнул. — Василий Кокорев — тот еще болтун, телеграфировал мне в тот же день. Одолел-таки «южан»! Браво!

Мы проговорили около часа. Я рассказал ему о нашей с Ольгой идее приюта на Казанской, и старый сенатор, тронутый до глубины души, немедленно обещал «использовать все свое влияние», чтобы помочь проекту на законодательном уровне.

— Ну, а теперь, — сказал он, поднимаясь, — вы не можете просто так уехать. Сегодня вечером вы ужинаете у меня. Я хочу представить вас, Владислав Антонович, нескольким добрым людям. К тому же вы где остановились?

— В Лоскутной, — ответил я.

— Нет, нет, — тут же он замахал руками. Ни каких гостиниц. Вы должны переехать ко мне!

— Разве мы вас не потесним? — удивился я.

— Ну, что вы. Мы почти родственники, и я буду только рад. А то бывает скучаю. Как дети разъехались, — совсем тихо закончил он.

Пришлось согласиться, и переезжать, охрану конечно с собой не потащили оставив в гостинице.

Вечером в гостиной Глебова было шумно. Здесь не было ледяной гвардейской учтивости или чиновного подобострастия. Здесь царил дух старой, хлебосольной, купеческо-дворянской Москвы — громкие голоса, крепкие рукопожатия, оживленные споры.

Сенатор представил нас гостям. Круг был подобран с умом. За ужином каких тем только не касались и польского восстания и будущего

Поднявшись из-за со стола вместе с Глебовым, Мамонтовым мы начали обдумывать, а не посетить ли нам курительную комнату, и тут ко мне подошел Плевако.

— Владислав Антонович, — сказал он сдержанно, но с глубоким чувством, — я хотел лишь засвидетельствовать вам свое почтение. И еще раз поблагодарить. Ваша поддержка… она дала мне не просто средства, она дала мне старт.

— Пустое, Федор Никифорович, — я крепко пожал ему руку. — Ваш талант сам бы себе пробил дорогу. Я лишь немного ее расчистил. Рад слышать, что вы теперь присяжный поверенный.

— Всегда к вашим услугам, — просто ответил он.

Плевако, с его острым умом, мгновенно оценил состав собравшихся — Глебов, Мамонтов, я — и понял, что сейчас начнется разговор, не предназначенный для лишних ушей.

Как только он отошел мы направились в курительную комнату и расположившись там, Глебов тут же раскурил трубку.

Савва Мамонтов, до этого с трудом сдерживавший свое нетерпение, подался вперед.

— Владислав Антонович, я читал в «Ведомостях» о реформах в ГОРЖД! Это же гениально! — с юношеским азартом воскликнул он, и его глаза загорелись. — Сменные бригады! Тариф по весу, а не по ценности! Вся купеческая Москва гудит! Они ломают старые устои! И я уверен тут не обошлось без вас.

Сенатор Глебов, сидевший в кресле, одобрительно кивнул, выпуска облачко дыма.

Я спокойно принял похвалу.

— Это только начало, Савва Иванович. Пыль. Главные дела — впереди. В Сибири.

Я говорил не о рельсах и шпалах, а о сути.

— В первую очередь — идея Ангаро-Ленской дороги и дальше в сторону Амура. Это не просто ветка до приисков. Это — ключ к несметным богатствам края. Это новый торговый путь, который откроет нам не только Китай, но и Америку, через Аляску.

Я сделал паузу, давая Мамонтову осмыслить масштаб моих проектов.

— Савва Иванович, — начал Глебов, обращаясь к нему, — вы ведь так много делаете для русского искусства, для нашей старины. Подумайте, сколько талантов, сколько дивных, самобытных ремесел сейчас похоронено в той глуши! Сколько их можно будет возродить и привезти оттуда, из Сибири, когда появится настоящая дорога!

Это был гениальный ход. Я с восхищением посмотрел на Глебова. Он ударила точно в цель, связав мой сугубо промышленный, прагматичный проект с его главной страстью — меценатством и русским духом.

Мамонтов «загорелся» окончательно. Он вскочил со своего места, его косоворотка натянулась на могучей груди.

— Да это же… это же новый торговый путь! — пророкотал он, ударив ладонью об ладонь. — Да мы на этом не то что миллионы — мы новую Россию построим! Я хочу быть частью этого!

Я дождался, пока первая волна его восторга схлынет. Теперь можно было делать главный ход.

— Савва Иванович, моим предприятиям в Сибири, и «Сибирскому Золоту», и будущей Ангаро-Ленской дороге, нужен надежный представитель здесь, в столицах. Не просто клерк или приказчик, а человек с весом и чутьем. Человек, который будет следить за акциями на бирже, вести переговоры с министерствами, отбиваться от конкурентов. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Кокорев какой бы он хозяйственный не был за всем не усмотрит. Вы бы взялись ему помогать?

Мамонтову, которому было тесно в рамках его собственных мануфактур и который жаждал имперского масштаба, большего и не требовалось. Он не раздумывал ни секунды.

— За честь почту, Владислав Антонович! — он с жаром стиснул мою руку. — Это поинтереснее будет!

Мы крепко пожали руки. Сенатор Глебов, молча наблюдавший за этой сценой, удовлетворенно улыбнулся в усы и сделал глоток коньяка. Сделка была заключена.

Ужин закончился далеко за полночь. Когда гости разъехались, я еще долго стоял у окна, глядя на спящую Москву.

На следующее утро, пока мы с Ольгой пили утренний кофе в гостиной особняка сенатора, наслаждаясь редким моментом покоя, слуга на серебряном подносе внес телеграмму.

Я вскрыл ее. Текст, как я и ожидал от Игнатьева, был кратким, зашифрованным и не терпящим возражений.

«Груз и специалисты прибудут сегодня в 11.00 тчк Состав N7 путь 7 тчк Примите лично тчк Игнатьев»

Я медленно сложил бланк. Ольга с тревогой посмотрела на меня.

— Что-то случилось?

— Началось, — ответил я, вставая.

Николаевский вокзал гудел, как растревоженный улей. Резкие гудки паровозов, шипение пара, металлический лязг буферов, крики носильщиков и гомон сотен пассажиров — все это смешивалось в один оглушительный, хаотичный рев.

Мы с ротмистром Соколовым, который теперь исполнял роль моего «адъютанта» и связного с официальными властями, молча шли по перрону. Пройдя мимо суетящейся толпы, мы направились к дальним, запасным путям, куда обычную публику не пускали.

Седьмой путь уже был оцеплен неприметными, но бдительными жандармами. На путях стоял специальный состав: несколько пассажирских вагонов третьего класса и четыре тяжелых товарных вагона, наглухо закрытых и опечатанных сургучными печатями военного ведомства. На боках вагонов мелом было небрежно выведено: «Горное оборудование. Стекло. Иркутск. Особой важности».

Из вагона вышли офицеры. Около тридцати человек, построенные в две шеренги по старшинству. Рядом — полсотни унтеров и рядовых, явно из саперов и артиллеристов. Все — как на подбор: крепкие, обстрелянные, с той особой усталой уверенностью во взгляде, какая бывает только у людей, прошедших настоящую войну.

Вперед вышел старший — высокий, невозмутимый полковник лет сорока, с цепким, оценивающим взглядом и волевым лицом. Он четко щелкнул каблуками, отдавая мне, штатскому человеку, честь.

— Господин статский советник! «Инженерная экспедиция» Азиатского департамента для изучения монгольского тракта по вашему распоряжению прибыла в полном составе. Командир экспедиции, полковник Гурко!

За его спиной я разглядел остальных.

— Поручик Пржевальский, Николай Михайлович! — представил Гурко худощавого офицера с полевой сумкой через плечо, который смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня, на восток.

— Корнет Скобелев, Михаил Дмитриевич! — Гурко кивнул на самого молодого, почти юношу, в ладно подогнанном кавалерийском мундире. Его глаза горели лихорадочным огнем, а на эфесе сабли я заметил красный крестик ордена Святой Анны 4-й степени «За храбрость».

Я кивком головы принял рапорт.

Я медленно пошел вдоль строя, оценивая своих новых подчиненных.

Не успел я дойти до конца, как молодой корнет Скобелев, не выдержав, шагнул вперед, нарушая строй.

— Владислав Антонович! — выпалил он, и его юный голос звенел от нетерпения. — Слухи о ваших сибирских делах дошли и до Варшавы! Когда выступаем? С кем и где предстоит биться?

Полковник Гурко бросил на него испепеляющий взгляд, но промолчал, ожидая моей реакции.

Я остановился перед Скобелевым.

— Биться предстоит не с людьми, а с самой Сибирью, Михаил Дмитриевич, — спокойно ответил я. — Но и враг-человек найдется, будьте покойны. Вашему кавалерийскому таланту найдется применение в монгольских степях. Но всему свое время. Терпение.

Вернувшись к Гурко, который молча и бесстрастно наблюдал за этой сценой. Он оценивал меня.

— Каковы наши полномочия и какова цепь командования, господин статский советник? — спросил он тихо, в упор глядя мне в глаза. Он намеренно употребил мой гражданский чин, чтобы проверить мою реакцию.

Я встретил его цепкий, тяжелый взгляд.

— Полномочия — самые широкие, полковник. А цепь командования — самая короткая. — В моем голосе прозвучала сталь. — С этой минуты вы все находитесь в моем прямом подчинении. Вся полнота власти, оперативной и административной, и вся ответственность за эту экспедицию — на мне.

Гурко, выдержав мой взгляд, несколько секунд молчал. Затем коротко, по-военному кивнул. Авторитет был установлен.

— А теперь к делу, господа, — я указал на опечатанные товарные вагоны. — В этих вагонах — «горное оборудование». Динамит от господина Нобеля и первая партия выкупленного мной трофейного оружия. Груз имеет особую, государственную важность. Ваша первая задача — немедленно принять его под свою личную ответственность. Организовать караул и обеспечить его беспрепятственную и тайную транспортировку. Мы отправляемся в Нижний Новгород, где нас ждет пароход. Полковник Гурко, прошу вас возглавить.

Офицеры не задавали лишних вопросов. Команды прозвучали четко, и вчерашние «отпускники» мгновенно превратились в слаженный военный механизм. Унтера уже выставляли караулы у вагонов, Гурко отдавал распоряжения полковнику Чернову.

Я стоял чуть в стороне, наблюдая за этой слаженной работой. Рядом, хмыкнув в усы, пристроился Соколов. Я смотрел на них и понимал, что Игнатьев сдержал слово. Он прислал мне не просто офицеров.

Теперь у меня было все, чтобы начать перекраивать карту Сибири.

Уже в этот же вечер мы прощались с Глебовым и Мамонтовым на перроне вокзала. Через несколько дней мы прибыли в Нижний Новгород.Гурко лично проконтролировал перегрузку нашего «особого груза» на зафрахтованные речные баржи, которые немедленно отправлялись в Пермь.

Мы же с Ольгой, в сопровождении Соколова и моих казаков, пересели на комфортабельный пассажирский пароход «Великий Князь», шедший вверх по Волге и далее по Каме. После пыльных вокзалов, грохота поездов и удушающей атмосферы столичных кабинетов это путешествие казалось почти райским отдохновением.

Дни напролет мы проводили на палубе, сидя в плетеных креслах. Мерный шум гребных колес, запах речной воды и свежего ветра, теплое летнее солнце — все это умиротворяло. Мы смотрели на проплывающие мимо города, на золотые маковки монастырей, взгромоздившихся на высоких зеленых холмах, на бескрайние, залитые солнцем луга.

Мы никогда так много и так спокойно не говорили с нею, как в это путешествие. Я рассказывал Ольге о своих сибирских планах — не о войне, разумеется, а о созидании. О том, какой я вижу будущую дорогу, о богатствах края, которые она откроет. Она, в свою очередь, с горящими глазами делилась идеями об устройстве нашего петербургского приюта, о том, как организовать там самоуправление для воспитанников, чтобы они росли не казенными иждивенцами, а свободными, ответственными людьми. В эти дни мы были не просто супругами — мы были настоящими партнерами, строящими общий мир.

Идиллия нарушилась на подходе к Перми. Наш «Великий Князь» вдруг замедлил ход и дал протяжный, хриплый гудок, меняя курс и осторожно огибая что-то большое у самого берега. Пассажиры, дремавшие в креслах, высыпали к левому борту.

Взору открылась удручающая картина.

Большой двухтрубный пароход, сильно накренившись на бок, сидел на мели. Его корма глубоко ушла в илистое дно, а одно гребное колесо, лишенное нескольких лопастей, жалко и сиротливо торчало в воздухе, облепленное тиной и речным мусором. Ржавые потеки, словно кровавые слезы, уже покрывали его некогда белый борт. Он был мертв, ржавый великан, покинутый и беспомощный.

— Боже мой, какая беда… Чье-то горе, — прошептала Ольга, невольно прижимаясь к моему плечу.

Рядом с нами, наблюдая за маневром, оказался капитан «Великого Князя» — кряжистый речной волк в форменном картузе. Он услышал слова Ольги и, видя интерес важных пассажиров, охотно пояснил:

— Это «Купец Рябов», сударыня. Беда, истинная беда. В прошлом месяце на топляк налетел, ночью. Пробоину получил страшную. Капитан у него — молодец, не растерялся, успел на мель выкинуть, не дал на фарватере утонуть. А то бы и вовсе не достать.

— А владелец? — спросил я.

Капитан махнул рукой с досадой.

— Владелец, купец Рябов, в Перми теперь. С горя запил, говорят, в портовом кабаке «Якорь» сидит, последнее пропивает. Он же в этот пароход всё состояние вложил, в кредит залез под будущие фрахты. А теперь ни продать его, ни поднять — денег на это надобно немерено. Так и будет стоять до ледохода. Весной его льдом раздавит в щепки.

Ольга и другие пассажиры сочувственно качали головами, представляя трагедию разорившегося купца. Я же… я смотрел на «Рябова» совсем другими глазами.

Я видел не трагедию. Я видел ресурс. Ржавый, неудобный, затонувший, но ресурс. Мой взгляд скользнул по ржавому борту, мимо разбитого колеса, и остановился на массивном, нетронутом водой кожухе паровой машины, который возвышался на палубе.

Отвернувшись от борта, чтобы мой интерес не был слишком заметен.

— Жаль судно, — как бы между прочим бросил я капитану. — А машина-то у него хорошая была?

— Что вы, ваше благородие! — оживился тот, польщенный профессиональным вопросом. — Машина-то у Рябова лучшая на Каме! Английская, «Берда». Почти новая, и тысячи верст не прошла! Она-то, сердечная, и не пострадала, высоко стоит, сухая. Да что толку? Кому она теперь нужна посреди реки?

Я ничего не ответил. Лишь загадочно улыбнулся и посмотрел на «ржавого великана», который медленно скрывался за поворотом.

Пароход «Великий Князь» дал гудок, причаливая к пристани. Пермь встретила суровым деловым гулом: скрипом повозок, запахом угля и дымом десятков заводских труб, тянущихся к низкому небу.

В лучшей гостинице города, в «Номерах» купца Насонова, нас уже ждали.

— Владислав Антонович, — из-за стола в номере нам навстречу поднялись двое.

Первый, Петр Захарович Самойлов, был пожилым, лет пятидесяти пяти, инженером-путейцем. В его взгляде читались надежность, педантизм и глубоко въевшийся скепсис ко всякого рода «прожектам». Второй, Фёдор Воронов, был его полной противоположностью: молодой, лет двадцати пяти, с горящими глазами, в которых я тут же узнал энтузиазм неофита.

Короткое деловое совещание прошло тут же, за ужином. Я не стал тратить время на светские беседы и сразу развернул на столе карты предполагаемой трассы.

— Наша задача, господа, — я сразу взял быка за рога, — не просто изыскания. Наша задача — начать. Немедленно.

Я ставил задачи: разметка полотна, расчеты по выемке грунта, определение мест под мосты. Самойлов хмуро качал головой, глядя в мои расчеты, и что-то бормотал про «невиданные темпы». Молодой Воронов, наоборот, с блеском в глазах делал пометки в своем блокноте, кажется, готовый начать рыть землю хоть сейчас.

Весь вечер и прошел в совещании.

На следующее утро я проснулся до рассвета. Короткая сцена прощания. Я уже был в высоких сапогах, простой куртке и дорожной кепке, готовый к выходу. Ольга, в легком домашнем платье, молча поправляла мне воротник. Ее пальцы были холодными.

— Я вернусь через неделю. Может, десять дней, не более! — пообещал я.

— Я буду ждать, — тихо ответила она.

Этот простой жест — ее руки, поправляющие мой воротник, — был красноречивее любых слез и клятв. Я уходил в свой мир — мир мужчин, тайги, грязи и работы. Она оставалась ждать в этом хрупком островке цивилизации, который был нашим временным тылом. Я поцеловал ее и вышел.

Это была не прогулка. Это была тяжелая, изнурительная работа. Я, два инженера и двое моих казаков вместе с Соколовым верхом отправились по предполагаемому маршруту. Мы продирались сквозь бурелом, спешивались, чтобы сделать замеры теодолитом, спускались в болотистые низины, топорами прорубая просеки для визирования. Жужжал гнус, пахло хвоей, прелой землей и конским потом.

На второй день мы вышли к крутому, заросшему лесом холму.

— Владислав Антонович! — возбужденно воскликнул молодой Воронов, сверяясь с картой. — Если взять напрямик, пробить здесь выемку, мы срежем минимум две версты! Это колоссальная экономия пути!

— Срезать-то срежем, да только по смете не пройдем, — тут же охладил его пыл опытный Самойлов. Он вытер пот со лба. — Это, батенька, выемка грунта скального. Тысячи кубов. По смете в пятьдесят тысяч рублей за версту нам такое не положено.

Я выслушал обоих. Посмотрел на холм, затем снова на карту, на изгиб реки чуть в стороне.

— Вы правы, Петр Захарович, — кивнул я. — Холм обойдем. Небольшие возвышенности, где надо — взорвем динамитом. Но мост… — я ткнул пальцем в другую точку на карте. — Мост через реку поставим вот здесь. Место узкое, и грунт, судя по выходам породы, скальный. Крепкий. Сэкономим на опорах и быках то, что потеряем на лишней версте насыпи.

Самойлов удивленно хмыкнул, прикидывая в уме. Воронов разочарованно вздохнул, но я видел, что оба оценили комплексное решение.

На третий день дорога уперлась в крепкий, зажиточный хутор, стоявший посреди леса. Упрямый, бородатый старовер, хозяин хутора, выслушав нас, наотрез отказался продавать землю, по которой должна была пройти дорога.

— Дедовская земля, — отрезал он. — Бесовскому железу и огненной машине не отдам. Не будет на то моего благословения.

Самойлов развел руками — тупик. Я жестом показал инженерам и казакам оставаться на месте, а сам спешился и один пошел к староверу. Я не стал ни угрожать, ни сорить деньгами.

— Отче, — сказал я, — земля твоя, спору нет. Но и река, что течет у тебя за огородами, — Божья. Лес на ней у тебя какой знатный. А как ты его пилишь? Вручную?

Старовер хмуро кивнул.

— А что, если я тебе на этой реке, ниже по течению, новую, добрую лесопилку поставлю? Водяную. Для всей твоей общины. Чтобы не руками корячиться, а Божьей силой, водой, бревна на доски распускать? А ты мне — лишь узкую полоску земли под насыпь, вон там, у болота.

Старовер, прищурившись, долго смотрел на меня, потом на реку, потом снова на меня. Подумал, крякнул и кивнул.

— Лесопилка — дело божье. Добро!

На пятый день мы выехали на высокую гряду, с которой открывался вид на бескрайний массив корабельного леса. Море лиственницы, уходящее за горизонт.

— Вот наше золото, господа, — сказал я, указывая на тайгу. Первоочередная задача — валить лес. Нам нужны тысячи, десятки тысяч кубометров на бараки, мосты и, главное, шпалы. И шпалы должны лечь сохнуть. Минимум год.

Инженеры согласно кивнули. Но опытный Самойлов тут же добавил от себя ложку дегтя:

— Высушить — полдела, Владислав Антонович. Шпалу из лиственницы нужно пропитать, иначе даже она сгниет в сыром грунте за пять-семь лет. Нужен креозот. А его, почитай, только из Англии везут — выйдет в целое состояние. Можно, конечно, медным купоросом, но это долго, дорого, да и где его столько взять в этой глуши?

Я хмуро смотрел на этот бескрайний лес. Лес валят зимой, по санному пути, когда болота замерзнут. А водяная лесопилка, которую я обещал староверу, к Покрову встанет подо льдом. Питающий ее пруд замерзнет, и все-хана. Тупик!

Мне нужна лесопилка, которая не боится мороза. Лесопилка, работающая круглый год. Паровая лесопилка.

И тут в моей памяти с ослепительной ясностью всплыл образ из недавнего прошлого — ржавый, мертвый остов парохода «Купец Рябов», севший на мель на Каме. И массивный, неповрежденный кожух паровой машины, торчащий из воды, словно ожидая своего часа.

Я знал, где взять сердце для моей будущей лесопилки.

Вернувшись в Пермь, грязный, усталый, но полный решимости, я не стал отдыхать. Первым делом за легким перекусом я обратился к Соколову.

— Ротмистр, мне нужен человек, — сказал я без предисловий. — Купец Рябов. Владелец парохода «Купец Рябов», что сел на мель у Красного Яра.

Соколов, не задавая лишних вопросов, кивнул и отправился искать. Сработали быстрее, чем я ожидал. Через час он доложил:

— Сидит в кабаке «Якорь» на набережной. Третий день.

Отдохнув и отмывшись, я посетил стряпчего, а после направился в тот самый кабак.

Атмосфера «Якоря» ударила в нос, едва я толкнул тяжелую, сырую дверь. Густой запах перегара, кислой капусты, дешевого табака и пролитого пива. В полумраке, сквозь который едва пробивались косые лучи мутного солнца, выхватывая пылинки в воздухе, гудели пьяные голоса, стучали деревянные кружки. Атмосфера неудачи, полного жизненного краха.

В самом углу, за липким столом, сидел он — оплывший, некогда тучный мужчина в расстегнутом сюртуке, с мутными, красными глазами. Увидев прилично одетого господина, он попытался изобразить на лице остатки купеческого достоинства, приосаниться.

Я сел напротив, не обращая внимания на грязь.

— Купец Рябов?

— Он самый, — просипел тот, пытаясь напустить на себя важности.

— Я хочу купить ваш пароход. Тот, что на мели у Красного Яра. Как он есть.

Глаза Рябова на миг прояснились. Он почуял шанс.

— А-а, пароход… — протянул он, стараясь говорить небрежно. — Дело хорошее. У меня тут как раз… негоцианты из Казани… верную цену дают. Пять тысяч серебром, — назвал он заведомо завышенную, абсурдную сумму за груду металлолома на дне реки. — Я пока… думаю.

Он потянулся к стопке, но рука его заметно дрожала. Блеф. Жалкий, пьяный блеф.

Я не стал торговаться. Этот разговор был бесполезен. Я встал.

— Думайте дальше, — мой голос был холоден, как камская вода. — Только учтите, Кама скоро станет. А весной ледоход раздавит ваш пароход в щепки, утащив паровой котел на дно. И тогда вы не получите за него и ломаного гроша!

Я бросил на стол медный пятак за его выпивку и, не оборачиваясь, вышел на свежий воздух.

Не успел отойти и десяти шагов, как меня кто-то торопливо догнал.

— Ваше благородие! Постойте!

Передо мной стоял кряжистый мужик лет пятидесяти, в старом, засаленном, но аккуратном капитанском картузе. Его обветренное лицо было мрачным.

— Вы к Рябову? Насчет парохода?

— Я, — кивнул я.

— Не слушайте его, ваше благородие, — торопливо, оглядываясь на дверь кабака, зашептал он. — Никаких казанских у него нет. Врёт, как дышит. Он в полном отчаянии, все пропил. Продаст хоть за бесценок, просто гонор купеческий не позволяет.

Он вздохнул, с горечью глядя на реку.

— Мне не до него. Мне машину жаль. Английская машина, почти новая… Льдом ее раздавит… Вы, видать, человек дела. Дайте ему на водку да на билет до дому — и пароход ваш. Спасите хоть машину!

— Постараюсь, — кивнул я и направился обратно.

Я вернулся в кабак. Рябов все так же сидел, тупо глядя в стол. Я молча подошел и положил на липкое дерево пачку ассигнаций. Пятьсот рублей. Сумма, достаточная, чтобы показаться спасением, но недостаточная для торга.

— Вот мои деньги, — сказал я твердо. — На столе. Сейчас. Либо я ухожу, и вы остаетесь зимовать со своим железом на дне.

Рябов медленно поднял мутный взгляд. Посмотрел на деньги. Потом на пустую стопку. И сломался. Его лицо сморщилось, он всхлипнул.

— Пиши… — прохрипел он. — Пропадать так пропадать Эх! Пиши!

— Уже написано, — ответил я, доставая из внутреннего кармана заранее подготовленную стряпчим купчую на передачу прав на «имущество, терпящее бедствие».

Кликнув хозяина, который тут же принес для нас чернильницу и перо.

Рябов схватил гусиное перо дрожащей рукой и, размазав чернила и слезы, поставил свою подпись. Сделка была совершена.

Я вышел на свежий воздух из смрадного кабака, чувствуя в кармане твердую гербовую бумагу.

Вернувшись в гостиницу, я нашел инженеров, Самойлова и Воронова, склонившихся над картами трассы. Они с удивлением посмотрели на меня.

Я развернул перед ними чистый лист бумаги.

— А теперь, господа, забудьте о водяной лесопилке. — Мы построим паровую. Всесезонную. Я только что купил ей сердце. Английское. Почти новое.

И на глазах изумленных инженеров набросал схему установки машины в лесопилку, превращая хаос, чужое горе и ржавый металлолом в новый, многообещающий и очень нужный нам механизм.

Глава 23

Глава 23

Удивительно, как привычные вещи могут меняться при критическом рассмотрении. До сих пор я знал один Урал — тот, что был прочерчен пунктиром почтовых станций и распорот старой раной Сибирского тракта. И я полагал, что железная дорога пройдет примерно по линии этого тракта. Это была дорога для ямщиков, каторжан и чиновников, дорога, соединяющая селения. Нам же нужна была артерия, которая соединит заводы, рудники и шахты. Артерия для крови нового века — для угля и металла.

Поэтому мы не поехали по тракту. Мы пошли напрямик, сквозь нетронутую, дикую тайгу, чтобы начертить свой собственный путь. Две недели наш небольшой отряд — я, Ольга, инженеры Самойлов и Воронов да десяток казаков — продирался сквозь предгорья Уральского хребта. Соколову я разрешил остаться в Перми — он был нездоров.

Это не было путешествием — скорее война: сражение с пространством, с бездорожьем, с самой природой. Лошади по брюхо вязли в мшаниках, мы часами прорубались сквозь глухие буреломы, где стволы вековых сосен лежали друг на друге, как кости исполинов. Днем нас донимал гнус, ночью — пронизывающий холод. Мы ночевали у костров, завернувшись в тулупы, и слушали, как в темноте ухает филин и грозно гудят от ветра кроны деревьев.

Инженеры беспрестанно спорили. Консервативный Самойлов, привыкший к обжитым местам, хватался за голову при виде очередного болота и твердил о чудовищном превышении сметы. Молодой Воронов, наоборот, горел энтузиазмом, его глаза блестели при виде очередной дикой речки, через которую можно было перекинуть смелый, дерзкий мост.

А я смотрел на все это другими глазами. Там, где они видели преграды, я видел возможности. Ямщику, погонявшему тройку, нужен кратчайший путь — пусть даже он идет через холм. А вот паровозу, тянущему за собой тысячи пудов чугуна, нужна пологая линия: пусть и в обход, но зато с минимумом перепадов. Старый тракт подчинялся воле человека. Новая дорога должна была подчиняться неумолимому закону — деспотии уклона. Поэтому мы шли по долинам рек — Чусовой, Тагила, — петляя, извиваясь, но сохраняя драгоценный градус подъема, который позволит поездам идти плавно и без надрыва.

Ольга переносила все тяготы с удивительной выдержкой. Она не жаловалась, не просилась назад. Она была частью экспедиции — штопала одежду у костра, помогала Воронову делать пометки на картах, и ее молчаливое, спокойное присутствие придавало нашей дикой мужской работе какой-то высший, осмысленный порядок.

Через две недели мы добрались до Нижнего Тагила, еще через 5 дней были в Екатеринбурге. разложенной на столе карте жирной, уверенной линией был начертан новый хребет Урала. Путь, который почти нигде не пересекался со старым Сибирским трактом, но который должен был изменить этот край навсегда: Пермь — Чусовой — Горнозаводск — Нижний Тагил — Екатеринбург.

Имена заводов и будущих станций звучали как стук молота о наковальню. Мы предначертали дорогу. Оставалось лишь воплотить чертеж в железе.

* * *

Екатеринбург встретил нас глухим, неритмичным грохотом паровых молотов, доносившимся с территории заводов. Ничего не поделаешь — это город-завод. Серые дома под серым небом, и въевшийся, казалось, в самые камни запах угольной гари и сажи. Здесь мне предстояло оставить Ольгу и отправиться доделывать свои железнодорожные дела.

Жена буквально валилась с ног от усталости Едва мы разместились в лучшей гостинице города, «Американской», едва успев смыть с себя дорожную грязь, я уже натягивал чистый сюртук, собираясь.

— Отдохни, — сказал я Ольге, целуя ее в лоб. — Я должен ехать на завод. Дела.

Она лишь устало кивнула. Дела Империи не ждали.

На уже почти родном Верх-Исетском заводе меня встретил управляющий, знакомый мне Аристарх Степанович, и новый главный инженер, — Акинфий Демидович Пастухов.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — пробасил он, и столичный чин прозвучал в его устах чужеродно. — Пожаловали заказ поглядеть? Что ж, извольте. Только хвалиться пока нечем. По-старому пока рельсы делаем. А вы, я чаю, хотели ведь «томасовский» процесс поглядеть? Извольте, покажу нашу главную головную боль.

Он повел меня не в гудящие цеха, а в холодный, гулкий ангар на отшибе. Посреди него, словно поверженный идол, стоял массивный, грушевидный металлический сосуд — конвертер. Он был холоден.

— Вот он, заморский гость, — Пастухов с неприязнью похлопал по ржавому боку. — Заказ ваш на рельсы из-за него и стоит.

— В чем дело? — спросил я, подходя ближе.

— Во всем, — отрезал инженер. Чувствовалось, он был не из тех, кто пускает пыль в глаза, и говорит все прямо, «как есть». — Во-первых, футеровка, сиречь облицовка литейного горнила…

Он посветил фонарем внутрь. Стенки были покрыты глубокими трещинами.

— Наш шамотный кирпич, ваше благородие, такого жара не держит. «Плывёт». Два-три раза дунем — и вся нутрянка на замену. А аглицкого кирпича мы сюда не напасемся, золотой он.

Он перешел к основанию, ткнув мозолистым пальцем в сложную систему трубок.

— Во-вторых, поддув. Это ж не чугунок в форму отлить. Тут точность нужна воистину дьявольская! А у наших литейщиков глаз по-другому набит, они по цвету металла чуют, по духу. А эта бестия, чуть что не по ней, плюется огнем да искрами. Двух мастеров уже покалечило. Люди… боятся ее.

Я слушал, и мой оптимизм улетучивался с каждой минутой. Это были серьезные, но, в сущности, решаемые проблемы: привезти инженеров, заказать правильный кирпич…

— Это мы уладим, Акинфий Демидович, — сказал я. — Пришлю специалистов. Вы мне скажите главное: что со сроками моего текущего заказа? Рельсы для ГОРЖД? Успеете ли в срок?

Пастухов не ответил. Он тяжело вздохнул и молча повел меня из ангара. Мы пересекли огромный, заваленный шлаком двор и вышли к берегу заводского пруда.

Я ожидал увидеть что угодно, но не это. Перед нами возвышались горы. Настоящие горы, высотой с трехэтажный дом. Одна, черная и зловещая, состояла из древесного угля. Другая, еще больше, — из аккуратно сложенных поленниц дров.

— Вот, извольте видеть, — Пастухов кивнул на эти черные Альпы. — Вся беда здесь. Топливо.

Он зачерпнул пригоршню угля, растер ее в ладони.

— Давно уже неурядицы с топливом у нас. Уж полтораста лет здесь работаем — леса, понятное дело, подизвели. Завод наш, махина эта, — он обвел рукой дымящие трубы, — он ведь дровами топится. Углем древесным. Мы уже сейчас на голодном пайке сидим. Дров не хватает!

Я смотрел на эти горы дров, на дымящие трубы, на хмурое лицо старого инженера, и до меня медленно доходил весь ужасающий масштаб проблемы. На Урале нет угля. Все работают на древесном. А леса заканчиваются. Скоро нам понадобятся тысячи тонн стали — а угля нет. Железной руды навалом. Угля нет!

— А паровозы наши, — добил он меня, — которые вы для дороги своей строить будете… Вы их тоже дровами топить прикажете? А где их столько взять?

Я молчал. Вся моя грандиозная схема, мои сделки с Кокоревым, мои планы по завоеванию Сибири — все это висело на тонкой, обгорающей нитке. На простом древесном угле.

Кто бы мог подумать, какие тонкости всплывают в процессе работы! Я приехал на Урал как заказчик, как реформатор, готовый двигать прогресс. А вместо этого я нашел гигантского, дымящего, но больного бегемота, увязшего в архаичном болоте. И он задыхался, потому что ему не хватало простого корма.

Это был натуральный системный тупик.

Пастухов стоял рядом, терпеливо ожидая ответа. Но ответа у меня не было. Я лишь молча смотрел на черные горы угля, и едкий дым, казалось, проникал в самую душу. Задача, стоявшая передо мной, только что стала вдесятеро сложнее.

Я шел по грязным, разбитым улицам Екатеринбурга, но не видел ни убогих домов, ни торопливых мастеровых. В голове стучала одна мысль: Пастухов был прав.

Мой грандиозный план, мои петербургские контракты, рельсы для будущего Транссиба — все это уперлось в банальные дрова. Гигантский уральский промышленный бегемот увяз в архаичном болоте топливного голода. Он задыхался. И я, приехавший его подтолкнуть, не знал, как вытащить этого монстра из трясины. Это был тупик.

Скрип несмазанных телег, ругань возниц, запах конского навоза и вездесущей угольной гари — весь этот городской шум давил, мешая думать. Я машинально шагнул в сторону, уступая дорогу ломовому извозчику, и в этот момент сквозь какофонию улицы, как удар хлыста, прорвался хриплый, грубоватый оклик:

— Иван⁈

Я замер, как от удара током. Уличный шум мгновенно исчез, сменившись звенящей, ледяной тишиной в ушах. Этого имени не существовало. Оно было похоронено шесть лет назад в сибирской земле, вместе с кандалами и арестантской робой.

— Иван! Стой, никак Иван?

Я медленно, очень медленно, обернулся.

Из толпы, отделившись от артели таких же мастеровых, на меня смотрел мужик. Грязный, осунувшийся, в поношенном тулупе, он был старше, чем я его помнил, но глаза… глаза я узнал. Трофим, с Екатеринбургского тюремного замка! Тот уралец, с которым мы вместе на заводе работали!

Он шагнул ко мне, и на его лице было не недоверие, а ошеломленное, почти детское изумление.

— Ух, какой ты стал! — он с простодушным восхищением оглядел мой столичный сюртук, добротное пальто. — Важный какой… Барин! Амнистия, что ли, вышла?

Чтобы убедиться, что он не ошибся, он тут же сыпанул именами, возвращая меня в тот ад:

— А Фомич где? Викентий Фомич-то? А Софрон Чурис? С тобой они?

Каждое это имя было призраком, которого я так тщательно похоронил.

Мозг заработал с лихорадочной скоростью, отсекая панику. Я не выказал ни страха, ни удивления. Лишь холодную отстраненность.

— Разошлись дороги, Трофим, — ровно ответил я.

Я видел его растерянность от моего холодного тона. Нужно было немедленно перехватить инициативу, сбить его с этой опасной тропы воспоминаний. Я вспомнил, о чем он гутарил тогда, на этапе, — о своей прошлой работе.

— Ты ведь, помнится, на угле работал? — спросил я «в лоб», переходя на деловой тон. — Разбираешься в топливе?

Трофим, для которого эта тема была простой и понятной, охотно переключился.

— А то! Всю жизнь…

— У меня с топливом беда, — коротко бросил я. — Завод задыхается.

— Так на дровах сидите, поди? — он тут же авторитетно сплюнул в грязь. — Гиблое дело, барин. Дровами эту махину не протопить. Тут камень горючий есть.

— Камень? — я зацепился за слово.

— Ну да. Под Кизелом его залежи. Я сам до каторги его возил санями зимой. Горит — любо-дорого! Жар от него — аж печь плавится, не то, что дрова.

Я замер. Кизел… уголь…

— Если уголь так хорош, почему его не берут?

Трофим снова сплюнул.

— А как его взять-то? Далеко очень. Досюда везти — почитай, четыреста верст! Дороги, опять же, нет, — одно название. Пока сотню пудов допрешь до завода, пол-лошади загонишь. Овчинка выделки не стоит. Вот и палят лес по-старинке.

«Дороги нет».

Эти три слова ударили в меня, как громом. Вся картина, над которой я бился последние сутки, мгновенно сложилась.

Кизеловский уголь. Моя будущая железная дорога на Урал. Неограниченные поставки дешевого, высококалорийного топлива на заводы. Кокс для конвертеров Пастухова. Топливо для моих же паровозов! И… Боже… каменноугольный дёготь! Тот самый креозот, о котором говорил Самойлов, для пропитки шпал!

Мой взгляд на Трофима изменился. Это был ценнейший, незаменимый инструмент.

Я шагнул к нему вплотную, сокращая дистанцию, мой голос стал тихим, но властным.

— Мне нужен этот уголь, Трофим. И мне нужен человек, который знает, где и как его взять. Ты пойдешь на завод. Прямо сейчас. Платить буду столько, сколько ты и за десять лет на своем угле не заработал.

Он ошарашенно захлопал глазами, не веря своему счастью.

— Но есть условие, — я сделал паузу и посмотрел ему прямо в глаза, вбивая каждое слово. — Ивана больше нет. Он умер на каторге. Погиб. Для тебя и для всех, кого ты встретишь, я — господин Тарановский. Владислав Антонович. Ты понял меня?

Ошарашенный Трофим, для которого предложение о такой работе было манной небесной, торопливо, с испуганной радостью закивал.

— Понял, ваше высокоблагородие… Понял, господин Тарановский…

Угроза была взята под контроль и превращена в актив.

— Иди в гостиницу «Американскую», — бросил я. — Скажешь, от меня. Тебя накормят и дадут чистую одежду. Вечером я буду там. Жди.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и зашагал в сторону рынка и спусят полчаса поиска я смог найти где продавали уголь, не много старые запасы которые ни кому были не нужны и за капейку прикупил один кусок. После сразу направился в гостиницу.

Едва войдя в номер, ставший нашим временным штабом, я бросил на стол, поверх разложенных карт, кусок кизеловского угля. Инженеры Самойлов и Воронов оторвались от своих расчетов и с недоумением уставились на черный, тускло блестевший камень.

— Вот, господа, — объявил я. — Решение топливного голода.

Я взял карандаш и начал загибать пальцы, глядя на ошеломленного Самойлова.

— Первое: он коксуется. Это значит, мы оживим конвертеры, дадим им тот самый «аглицкий» жар, который не выдерживает их футеровка. — Второе: на этом коксе, а не на дровах, пойдет вся уральская металлургия. И наши будущие паровозы. Мы не будем сжигать уральский лес. — И третье, — я выдержал паузу, — при коксовании этот камень дает побочный продукт. Каменноугольный дёготь. Тот самый креозот, которым, как вы говорили, Петр Захарович, и нужно пропитывать шпалы.

Я посмотрел на них. Один камень решал сразу три наши главные проблемы: качественную сталь для рельсов, топливо для локомотивов и пропитку для шпал.

Молодой Воронов смотрел на уголь с восторгом, как на алмаз. Но старый, опытный Самойлов нахмурился.

— Это все так, Владислав Антонович, — осторожно начал он. — Только… Кизел — за сотни верст. Как его возить? Тем же конным ходом, по этой грязи? Все барыши на дороге и оставим.

— Нет, — я усмехнулся, предвкушая этот момент. — Мы его привезем по-своему.

Я развернул перед ними новый лист, исписанный моими расчетами.

— Узкоколейка. Положим по-простому, без особых земляных работ, с минимальными расходами. Мы не будем тратить миллионы на широкую колею там, где она не нужна. Нам нужен только поток угля. По этой узкоколейке он потечет рекой, прям до Чусового. Там и надо -то ее всего ничего — верст сто пятьдесят, не более. Ну а там уже и наша железная дорога подключится — и отвезет уголь до самого Екатеринбурга. Да и до Перми можно его возить, а оттуда — по всей Волге, пароходным компаниям продавать!

Самойлов схватил мои расчеты. Он водил мозолистым пальцем по цифрам, его губы шевелились. Он проверял тяговые расчеты, пропускную способность, стоимость версты. Наконец, он медленно поднял на меня глаза. В его скептическом взгляде было потрясение.

— Господи… — выдохнул он. — Да это… это же грандиозный замысел! У нас все пароходчики на Волге с сырыми дровами мучаются, а южней Царицына — так и вообще, беда. А тут — каменный уголь пойдет на Волгу! Красота! Василий Александрович всеми руками-ногами вцепится!

Не теряя ни минуты, я сел за стол и составил текст телеграммы: «МОСКВА ТЧК КОКОРЕВУ ВАСИЛИЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ТЧК УРАЛУ НУЖЕН УГОЛЬ ТЧК УГЛЮ НУЖНА ДОРОГА ТЧК ТРЕБУЮ НЕМЕДЛЕННОГО ВЫДЕЛЕНИЯ КАПИТАЛА НА ИЗЫСКАНИЯ И ПРОКЛАДКУ УЗКОКОЛЕЙКИ ТЧК АВАНС ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ТЧК ЖДУ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ТЧК ТАРАНОВСКИЙ»

И тут же отправил полового, что бы он отправил телеграмму.

Ответ из Москвы, учитывая важность сообщения, пришел с невероятной скоростью. Уже к вечеру посыльный из телеграфной конторы принес ответный бланк. Я развернул его, Воронов и Самойлов затаили дыхание.

Я прочел вслух:

— «ВЛАДИСЛАВ ТЧК ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ТВОИ ТЧК ПОЛНОЕ ДОВЕРИЕ ТЧК ДЕЙСТВУЙ ТЧК КОКОРЕВ»

Воронов не выдержал и издал победный клич, достойный юнкера, впервые попавшего в атаку. Самойлов лишь крякнул и торопливо перекрестился, глядя на мои расчеты уже с благоговением.

— Постойте, господа, — прервал я их ликование. — Тут приписка. p.s.

Улыбки на их лицах погасли.

— Читаю: «P. S. ПЕРВАЯ РАБОЧАЯ КОМАНДА УЖЕ В ПУТИ ТЧК ПЯТЬСОТ ПОЛЯКОВ ТЧК ПРИБУДУТ ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ В ПЕРЬМ ТЧК УДАЧИ ТЧК»

В комнате повисла тишина.

— Пятьсот… поляков? — бледнея, переспросил Самойлов. — Каторжан? На стройку? Да это же… это бунт в первый же день. Они нас на вилы поднимут.

Я спокойно сложил телеграмму.

— Господа, у нас есть деньги на дорогу. У нас есть люди, чтобы ее построить. Теперь нам нужно сделать так, чтобы эти люди не перерезали нас в первую же ночь. Нам нужна охрана.

Идеи с охраной каторжников у меня сложились уже давно. Надо было подключать Башкирское казачье войско.

На следующий день я сидел в отдельном кабинете лучшей чайной Екатеринбурга. Напротив меня сидел пожилой, суровый человек с выправкой военного и пронзительными, немигающими глазами. На его халате тускло блестел орден. Это был войсковой старшина Ураз-Мухаммед, один из кантонных начальников Башкирского войска.

Мы пили густой, терпкий чай, угощались башкирскими и разговор шел неспешно. Я начал издалека, с уважением.

— Я знаю, почтенный Ураз, что тучи сгущаются над вашим войском, — сказал я, глядя ему в глаза. — Слухи дошли до меня, что Государь решил распустить Башкирское войско, перевести вас в гражданское ведомство.ф

Он не дрогнул, лишь медленно кивнул, и в его глазах мелькнула боль.

— Служба кончается, господин Тарановский. А мы — воины. Что нам делать на земле? Пахать?

— Служба Государю не кончается, — ответил я. — Она просто меняет форму. Твоим людям скоро негде будет служить, а мне нужны не временные наемники. Мне нужна постоянная служба.

Я развернул на столе карту будущей дороги.

— Я строю дорогу на век. И мне нужна охрана на век. Не просто охрана — войско, которое будет блюсти порядок на всем ее протяжении. Я предлагаю твоим людям службу. С полным жалованьем, формой и почетом.

Я видел, как он напрягся. Это было не просто предложение работы.

— И еще одно, — я ткнул пальцем в карту. — Дорога пойдет рядом с вашими землями. Она принесет вам богатство. Твои люди смогут быстро и выгодно возить на рынок свой хлеб, скот и лес. Ваша земля станет богаче, а ваши воины останутся воинами.

Ураз-Мухаммед пришел на эту встречу настороженным, ожидая подачки. А я предложил ему будущее. Шанс спасти уклад жизни своего народа — дать мужчинам привычную службу и обеспечить процветание их земель.

Он долго, изучающе смотрел на меня. Затем коротко кивнул и протянул широкую, мозолистую руку.

— Я согласен, господин Тарановский.

Мы крепко пожали руки. Пакт между двумя мирами был заключен.

Когда я вернулся в гостиницу, инженеры ждали меня с тревогой.

— Ну что, Владислав Антонович? Что с охраной? С поляками?

Я бросил свой саквояж на стул.

— Вопрос с охраной решен.

Я смотрел на карту Урала, на которой уже мысленно прокладывал маршрут узкоколейки. Моя новая уральская империя рождалась из самых неожиданных, самых отчаянных обломков старой: на азартные деньги московского купца, на каторжном труде польских повстанцев и на гордости башкирских казаков, оставшихся без службы.

Мы оставили Екатеринбург на рассвете. Тепло и уют гостиничного номера, где еще спала Ольга, остались за спиной, как призрак другой, мирной жизни. Мой же путь лежал на северо-запад, в дикую, нехоженую глушь. Со мной были те, кому предстояло превратить мои планы в чертежи и сметы — инженеры Самойлов и Воронов. Мы ехали к тому месту на берегу Чусовой, где я наметил разбить первый рабочий лагерь для каторжан-поляков.

Цивилизованный мир закончился через десять верст. Дорога исчезла. Она превратилась в направление, угадываемое по старым затесам на деревьях. Наши тарантасы превратились в сухопутные челны, плывущие по безбрежному морю ледяной хмари. Мы прокладывали себе путь сквозь чавкающую глину, где колеса вязли по самую ось, и через лесные завалы, пахнущие прелой листвой и сырым мхом.

Эта поездка была молчаливым продолжением нашего спора, начатого в тайге. Самойлов, щурясь на очередную болотистую низину, мрачно бормотал что-то о цинге и тифе. Воронов же, наоборот, возбужденно тыкал пальцем в карту, восхищаясь удобством расположения будущего лагеря — близостью к воде и строевому лесу.

Я слушал их вполуха, погруженный в собственные расчеты. Я мысленно уже строил. Рассчитывал, сколько нужно бревен на один барак. Где ставить вышки для охраны. Как организовать подвоз провизии и инструмента. Эти поляки, которых гнали по Сибирскому тракту, скоро должны были прибыть сюда, в эту глухомань. Они будут узниками, да. Но впервые в истории Сибири их наказание не будет бессмысленным прозябанием в рудниках. Они будут не отбывать каторгу, а строить новую Россию. Хотят они того или нет. И моя задача — организовать их волю. Выковать из их отчаяния, ненависти и пота тысячи верст стального пути.

Мы нашли это место рядом с большим селом Троица недалеко от Перми, на высоком берегу реки, с удобным выходом к воде и неисчислимыми запасами строевого леса вокруг. Я воткнул в землю свою трость:

— Лагерь будет здесь!

Воронов восторженно закивал, а пожилой Самойлов с сомнением крякнул.

— А поляков, стало быть, разместим в пермском остроге, пока не отстроимся? — спросил он.

— Нет, — отрезал я, глядя на реку. — Никакого острога. Их приведут прямо сюда. С этапа.

Самойлов замер. На его лице отразился неподдельный ужас.

— Владислав Антонович, помилуйте! Да это же верная смерть! Пять сотен человек под открытым небом? Ни стен, ни охраны, ни крыши над головой. Цинга и лихорадка скосят их за неделю! Они разбегутся по лесу в первую же ночь! Это безумие!

Я медленно повернулся к нему.

— В пересыльной тюрьме, Самойлов, они будут отдыхать. Чувствовать себя арестантами, которых кормит казна. Строить планы побега. А мне нужны не арестанты. Мне с первого дня нужны строители. Они должны понять сразу, в первый же час: спасение и выживание — только в работе. Чем быстрее они построят себе крышу над головой, тем меньше их замерзнет. Чем крепче поставят стены, тем труднее будет сбежать. Все очень просто.

Я подошел к нему вплотную, глядя прямо в глаза.

— Поэтому вы немедленно возвращаетесь в Пермь. Ваша задача — закупить и доставить сюда в трехдневный срок все, что есть в городе: топоры, пилы, скобы, гвозди. Узнайте, напилили ли доски на нашей лесопилке — они понадобятся здесь. И главное — муку, соль и крупу. Много муки. Люди будут работать на износ, и они должны очень много есть. Еще — передайте властям в Пермском тюремном остроге, что им надо гнать поляков сюда, к Троице. Выполняйте.

Самойлов отбыл, и через два дня появилась «наша» партия арестантов. Сотни людей в серых арестантских робах, многие сцепленные попарно, стояли в грязном, подтаявшем снегу, окруженные конвоем. С тех пор, как сам я вот также вот под конвоем шел в Сибирь, совершенно ничего не изменилось.

Казалось, мне следовало испытывать сострадание к этим людям — моим собратьям по несчастью. Но я смотрел на них иначе — не с ужасом, не с состраданием и уж точно не с чувством былой общности. Я смотрел на них, как хозяин смотрит на «рабочий материал».

«Слабы. Истощены, — пронеслась в голове холодная, деловая мысль. — Первые недели половина ляжет от цинги, если не принять немедленных мер. Потери. Амортизация. С ними нужно будет работать жестко, но кормить — хорошо».

— Подождите здесь, — бросил я Воронову и пошел вдоль колонны. Грязь чавкнула под моими дорогими столичными сапогами. Конвойный офицер — типичный «служака» с обветренным, уставшим лицом — удивленно посмотрел на богатого «барина» в дорогом пальто, добровольно оказавшегося в этой дикой местности.

Я не стал тратить время на него. Властным жестом, требуя тишины, я прошел вдоль колонны от начала и до конца.

Арестанты замерли. Сотни пар глаз — пустых, озлобленных, отчаявшихся — уставились на меня.

— Слушайте меня, — мой голос прозвучал ледяным, режущим металлом, перекрывая бряцание цепей. — Ваша прошлая жизнь закончилась. Перед вами два пути: сгнить здесь или построить для Империи железную дорогу.

По колоннам прошел гул.

— Тот, кто будет усердно работать, — продолжал я, вбивая каждое слово, — может заслужить прощение Государя. Тот, кто будет лениться или бунтовать, — умрет. Я — ваш хозяин и судья. Выбор за вами.

Я обводил взглядом их ряды, оценивая материал, и вдруг замер. Мой взгляд встретился с парой лихорадочно блестящих, ненавидящих глаз. Бледное, заросшее черной щетиной лицо, на котором горела фанатичная ярость.

Черт.

Пан Бронислав Сакульский. Польский заговорщик. Из Петербурга. Тот самый, что пытался вступить со мной в контакт тогда, в ресторане. Тот, кто знал меня как «Тарановского».

Он тоже узнал меня. На его изможденном лице изумление мгновенно сменилось злобным, торжествующим оскалом.

— Смотрите, панове! — выкрикнул он громко, с ядовитой, театральной иронией. Его голос сорвался на визг, разрывая напряженную тишину. — Какая встреча! Сам пан Тарановский! Пожаловал посмотреть на нас⁈

Ропот прошел по колонне. Конвойный офицер нахмурился, подъезжая ближе.

— Ты рад, проклятый москаль⁈ — ревел Сакульский, тыча в меня пальцем. — Рад, что патриоты Польши гниют в кандалах, пока ты купаешься в золоте, украденном у нас⁈

— Молчать, арестант! — рявкнул офицер, берясь за эфес шашки.

Но прежде чем он успел что-либо сделать, из ряда выступил другой поляк. Старше, лет сорока, с усталым, благородным лицом и безупречной военной выправкой, которую не смогли сломать ни роба, ни кандалы.

— Замолчи, Бронислав, — сказал он тихо, но с такой властью, что Сакульский осекся. — Это не он.

— Что значит не он⁈ — взвился фанатик. — О чем ты, пан Вержбовский? Я его знаю! Это Тарановский!

— Это не пан Тарановский, — спокойно, но твердо повторил старший. Он повернулся к ошеломленному конвойному офицеру. — Я служил с настоящим паном Тарановским на Кавказе. В нашем легионе. И я хорошо помню его лицо. — Он бросил на меня холодный, оценивающий взгляд. — Этот человек — не он.

Я стоял, как громом пораженный. Ловушка, о которой я и помыслить не мог. Этот человек знал настоящего Тарановского.

Сакульский, поняв, что его первое обвинение рухнуло, но чувствуя, что я в западне, тут же бросил новое.

— Так ведь сообщника встретил! — злобно рассмеялся он, снова тыча в меня пальцем. — Он лжет, ваше благородие! Он такой же инсургент, как и мы! Спросите его, почему он не в кандалах! Спросите!

Конвойный офицер, бледный от назревающего скандала, перевел свой подозрительный взгляд с Сакульского на меня. Его рука легла на эфес. Ольга в карете издала тихий стон.

И тут старший поляк, пан Вержбовский нанес завершающий, убийственный удар. Он посмотрел не на меня, а на офицера, и его голос прозвучал как приговор:

— Я не знаю, кто он. Но я знаю одно, ваше благородие.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Он — не тот, за кого себя выдает!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Концессионер

Content

Концессионер

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene