Лиза Уингейт

Тропой забытых душ

Посвящается Кейт Барнард, Гертруде Боннин, всем женщинам, которые первыми приняли бой, и детям, за спасение которых они боролись

Посвящается Энджи Дебо, которая описала эти события, прежде чем их смыло рекой времени

Посвящается всем «скандалисткам», проложившим нам путь и не желавшим слышать «нет»

Я вынуждена была наблюдать, как сирот грабят, морят голодом и сжигают ради денег. Я давным-давно поняла, что… никого из граждан… не волнует, если сироту ограбят, уморят или убьют, потому что потребности мертвых удовлетворить проще, чем живых.

Кейт Барнард,

Уполномоченный штата Оклахома по благотворительным и исправительным учреждениям, 1907–1915 гг.

Серия «Территория лжи»

Lisa Wingate

SHELTERWOOD

Copyright © 2024 by Wingate Media LLC

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Jenny Meyer Literary Agency, Inc. за содействие в приобретении прав

Перевод с английского Павла Смирнова

© П. А. Смирнов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Пролог

Оклахома, 1990 год

Возможно, старик выдумывал те истории, что рассказывал нам, сидя на скамейке возле «Дейри куин» в Аде, что в штате Оклахома. Он травил байки, обстругивая ветки с помощью складного ножа – «Барлоу» с костяной рукояткой, лезвие которого было стерто почти полностью. Он вечно строгал и болтал, поэтому люди прозвали его Стружка.

«Сержант» к прозвищу добавили футболисты, выигравшие чемпионат штата в 1962 году, вскоре после того, как старик впервые появился в городе. Сержант Стружка – так они прозвали его за поношенную танкистскую куртку с нарукавными нашивками. Но Стружка умел рассказывать истории, от которых у детей волосы вставали дыбом, поэтому его прозвище произносили с неподдельным уважением. Если верить Стружке, он побывал и шахтером, и охотником за сокровищами, и актером в шоу о Диком Западе, и конокрадом, и искал всяких приключений на свою голову, пока в 1914 году не записался в армию, чтобы не угодить в тюрьму. И поучаствовал в Первой мировой, во Второй мировой и в Корейской войне.

Он понимал безрассудство юности, ее соблазны и возможные последствия наивной беспечности. Он ощущал странный трепет, обманывая смерть, дразня ее, и не раз ему удавалось ее избежать.

Он говорил о смерти так, что его рассказы оставляли неизгладимый след в юных слушателях – некоторые помнили эти невероятные байки долгие годы после того, как посиделки в «Дейри куин» и болтовня Стружки остались позади.

Поэтому, когда два бывших звездных игрока футбольной команды, выигравшей чемпионат штата в 1962 году, постарев почти на три десятилетия, ехали через горы Уайндинг-Стейр в трех часах к западу от Ады с черепашьей скоростью развозного фургона, тема Сержанта Стружки всплыла сама собой.

Зашел разговор о достоверности истории, рассказанной Стружкой на Хеллоуин, когда они были в выпускном классе. Водитель считал ее правдивой. Пассажир был уверен, что Стружка просто разыгрывал их. Разговор перерос в спор. После небольших ночных посиделок в баре при мотеле спор превратился в пари. Пари привело к тому, что стороны обратились к местному парню, который спустя несколько бокалов пива предположил, что сможет найти на карте то место, о котором они говорили.

Карта привела к остановке на обратном пути, а потом к пешему подходу и подъему в гору.

– Эй, я что‑то вижу! – кричит водитель.

Пассажир останавливается, удивляясь, что так сильно отстал.

– Да? И что ты там видишь?

Он тяжело дышит, думая, что выше лезть не станет. Пари, поздняя ночь, пиво – глупость… Хотя старик Стружка, наверное, позабавился бы, глядя, как пара мужиков средних лет карабкается в гору где‑то у черта на куличках, вспомнив какую‑то безумную историю, рассказанную много лет назад.

– Там… кажется… небольшая пещера… – отвечает идущий впереди. – Как Стружка и говорил.

Скептик замирает на месте.

«Это невозможно, – думает он. – Разве нет?» Смотрит вверх на небо, не обращая внимания на скатывающиеся камни и осыпающиеся вниз веточки. Его товарищ исчезает во чреве горы, а пассажир не спешит следовать за ним.

Потому что, судя по тому, как Стружка рассказывал об увиденном в той пещере еще ребенком, впечатление преследовало его всю жизнь.

Глава 1

Валери Борен-Оделл, Талиайна, Оклахома, 1990 год

Когда наши давние предки впервые пришли в Юго-восточную Оклахому, одним из первых мест, которые привлекли их внимание, стали прекрасные, поросшие лесом горы Уайндинг-Стейр. Они – наш Плимутский камень, наша Миссисипи, наши Скалистые горы, наш Тихий океан.

Рон Гленн. Законопроект о национальном парке «Горы Уайндинг-Стейр», № 2571, слушания в Конгрессе, 1988 год

Дорогая Вэл!

К чему ходить вокруг да около? Мечты – штука замечательная, но мать-одиночка должна быть практичной. Пожалуйста, скажи, что еще не поздно вернуться к твоей работе во «Вратах» [1] в Сент-Луисе!

Ты спятила? Талиайна в Оклахоме? Я и на карте‑то ее без очков не найду. Неудивительно, что ты нас не предупредила. Кстати, Кеннет о тебе спрашивал. Знаешь, ему казалось, что вы начали становиться чуть больше чем друзьями. Я понимаю твое горе, дорогая, но ты не можешь жить в нем вечно, и, давай скажем прямо, если бы ты снова вышла замуж, то не было бы этих финансовых трудностей. Если не позвонишь Кеннету, чтобы все уладить, я скажу ему, куда отправила открытку.

Сажай Чарли в машину и приезжай домой. Я знаю, что ты всегда была вольной птицей, но пора бы уже повзрослеть.

Бабушка

Я перечитываю открытку в третий раз с тех пор, как забрала ее из ящика по пути на работу, потом окидываю взглядом невероятно красивую долину, расстилающуюся ниже «Эмералд-Виста», пытаясь понять, насколько большие неприятности меня ждут. Бабушка преподавала язык в школе больше полувека. Она никогда не использовала частицу «бы».

«…пора бы уже повзрослеть».

Она не в настроении. Это письмо должно было заставить меня расплакаться, и слезы – вот они. Немного вывести меня из себя – да пожалуйста.

Я нахожусь в глуши Юго-восточной Оклахомы, где после дождя утренние тени терпеливы и глубоки, а горы источают такой густой туман, что он кажется осязаемым. Природа наполнена жутковатым забытым ощущением места, где женщина с семилетним сыном может просто исчезнуть и никто этого не заметит.

Налетает порыв ветра и сдувает папку, которую я вынула из рюкзака, чтобы достать открытку. Макет брошюры и полдюжины образцов на хорошей бумаге рассыпаются по тротуару и уносятся, словно опавшие листья. Нужно бежать за ними, но я стою как вкопанная. Мысленно я сейчас в Талиайне, где домик веселого желтого цвета оказался единственным подходящим детским учреждением, готовым присмотреть днем за мальчиком, у которого мама устроилась на работу с нерегулярными выходными и необычным графиком работы.

«Просто съезди за ним, – говорю я себе. – Забери его, сложи все вещи в машину и уезжай. Это безумие. Все это – безумие».

Но просто перевожу дыхание. Утренний воздух гуще, ароматнее и теплее, чем я привыкла ощущать в мае. Пахнет летом. Летом, землей, мокрыми камнями и короткохвойными соснами. Совсем не так, как в Сент-Луисе, и это навевает мысли, от которых учащается пульс.

Томление по дикой природе – такая же часть меня, как отцовские серо-зеленые глаза и густые рыжие волосы. Он воспитывал во мне эту страсть еще до того, как служба во Вьетнаме тихо положила конец десятилетнему браку моих родителей и сделала дикую глушь единственным местом, где он обретал покой. Общаться с ним в то время значило постоянно бывать в лесу, поэтому бабушка при первой возможности увозила меня из пригородов Канзас-Сити в национальный лес Шони, где ее единственный оставшийся сын водил туристов в походы и сплавлял на плотах. Благодаря бабушке такие поездки всегда казались скорее подарком, чем обязанностью, и я привыкла именно так к ним и относиться.

Я думала, что уж она‑то поймет мой перевод из мемориального комплекса «Ворота на запад» в Сент-Луисе в Оклахому, во вновь созданный национальный парк «Тропа конокрада» в горах Уайндинг-Стейр. Но теперь мне кажется, что бабушка видит в этом повторение прошлого – еще один родитель тридцати девяти лет от роду бежит от боли, вместо того чтобы справляться с ней. И еще один беспомощный ребенок, унесенный этим ветром.

Что означает мой переезд – безрассудную попытку бегства или удачный карьерный ход? Должность соответствует девятому уровню в тарифной сетке для федеральных служащих. Во «Вратах», разрабатывая программы и выставки, сопровождая туристов по траве и бетону мемориала, я выполняла работу пятого уровня, и только с этим могла справляться, когда Чарли исполнилось три и он вдруг остался без отца. Моему мозгу просто некогда было думать о продвижении по службе. Но теперь время пришло. Это мой шанс вернуться в сферу охраны порядка в парках. Я и мечтать не смела, что получу должность в новом подразделении в Уайндинг-Стейр, и до сих пор не знаю, как так вышло. Но теперь я здесь.

«Это не эгоизм, – убеждаю я себя. – Это необходимость. Если бы Джоэл был здесь, он бы сам предложил тебе рискнуть».

Эта мысль наполняет меня сладко-горькой смесью тепла и тоски. Мне жаль, что он не может разделить со мной этот потрясающий утренний вид. Для Джоэла не было ничего лучше, чем гора, на которой он еще не побывал. Ничего.

– Эй… Ваши вещи… – сначала кажется, что голос доносится издалека. – Рейнджер, вы потеряли бумаги.

Я спускаюсь с небес на землю и смотровую площадку «Эмералд-Виста», где вдруг оказываюсь не одна. По дорожке от ближайшего кемпинга бежит тощая девочка-подросток, на бегу подбирая разлетевшийся образец брошюры. Ей одиннадцать-двенадцать. На несколько лет старше Чарли. Тощая, с длинными черными волосами.

Прижав папку к груди, я подбираю листки, оставшиеся у моих ног. Выпрямившись, вижу, что девочка идет ко мне с остальными сбежавшими бумажками. Она одета в потертые обрезанные шорты и линялую футболку «Антлерс Беаркэтс бейсбол». Роюсь в памяти, где находится Антлерс. Где‑то южнее, на реке Киамичи. Я видела его на карте.

– Держите, рейнджер, – говорит она с детским восхищением в голосе, напоминающим мне о том, что я впервые после переезда надела парадную форму. Начало работы в новом подразделении выдалось до огорчения затянутым, и среди повседневных заданий за последние две недели чередовались ознакомление с тропами и объектами в парке, выполнение мелких административных поручений и заполнение кармашков для брошюр на новеньких досках объявлений. И сегодня, хотя я, чтобы внести ясность, надела форму, ремень, увешанный снаряжением, и шляпу, снова свалили всякую ерунду, лишь бы не слонялась без дела.

Девочка пятится, скользя по мне взглядом.

– Ой! Вы – девушка-рейнджер!

Она моргает, будто видит приземление НЛО. Одно из преимуществ высокого роста – меня можно принять за парня. Но для моих коллег по отделению это иллюзия. Им вообще в голову не приходило, что обеспечивать порядок в «Тропе конокрада» станет женщина-рейнджер.

Но этой девочке нравится, и поэтому она сразу же нравится мне.

– Круто! – говорит она.

– Спасибо, – я собрала отпечатанные образцы и развернула их веером, будто карты. – Что‑нибудь нравится? Я работаю над печатными материалами для официального открытия парка.

Очередное пустячное задание от нового начальника, старшего рейнджера Аррингтона: «Ну, чтобы ты потихоньку вошла в курс дела». Разве что по головке не погладил.

– Парк выглядит так, будто его уже открыли, – замечает девочка. – Церковный экскурсионный автобус остановился прямо на вон той площадке для кемпинга после того, как кто‑то из ребят обблевал все вокруг. Там, внизу, никто не останавливался, но ворота не закрыты, ничего такого.

– Открытие только через полторы недели, но да, все объекты уже доступны для публики.

Парк представляет собой эклектичное сочетание зон отдыха времен «Нового курса» [2], построенных больше полувека назад, и разных дополнений и обновлений на пятнадцать миллионов долларов, полученных, когда Конгресс постановил учредить национальный парк «Тропа конокрада».

– Бабушка сказала, что наверху прокладывают новые тропы и прочее, – щебечет девочка. – Она сказала, что сводит меня посмотреть.

– Отличная мысль! И время года прекрасное.

– Только прямо сейчас она не может, – девочка с надеждой глядит на мою патрульную машину. – Но кто‑нибудь может мне все показать. Все равно я застряла на все лето в этой дурацкой Талиайне. У меня и друзей‑то здесь нет.

Ее намек тонким не назовешь, но я все равно сочувственно киваю.

– Уверена, летом, как только мы наберем полный штат, для детей будет отдельная программа.

Я не отвечаю за программы для посетителей парка, но к культурным и историческим достопримечательностям этих мест относятся древние курганы, оставленные доисторическими миссисипскими культурами, рунические камни викингов – подлинные или поддельные, смотря кого спросить, – французские и испанские сокровища, то есть легенды о них, разбойничьи клады, места стычек времен Гражданской войны, военная дорога 1830‑х годов и Тропа конокрадов, по которой краденый скот перегоняли между Канзасом и Техасом во времена оны.

– У этих гор богатая история.

– Да, и моя бабушка ее знает. Она здесь живет уже, ну, наверное, целую вечность.

– Интересно.

Вероятно, с ее бабушкой неплохо было бы поговорить, раз уж мне пришло в голову познакомиться поближе с этими местами.

Я собираюсь задать девочке пару вопросов, но подъезжает машина с желто-голубой эмблемой племени чокто Оклахомы на водительской двери. Судя по свежей краске, индейская полиция выделила дополнительные средства. За последние несколько десятилетий, с изменением федеральной политики в отношении коренных народов, племя начало восстанавливать инфраструктуру, утраченную с начала века. Его правоохранительные органы, когда‑то бывшие легкоконной полицией чокто, теперь называются «племенной полицией народа чокто».

Национальный парк «Тропа конокрада» окружают полтора десятка округов, относящихся к юрисдикции народа чокто. Я тут недавно, но уже успела погрузиться в смутные взаимоотношения между руководством племени, политиками штата, местными жителями, местными правоохранительными органами и федеральным правительством. Учреждение любого нового национального парка вызывает споры, но этот случай в политическом смысле стал выдающимся. Изменение классификации тысяч акров угодий нанесло сокрушительный удар лесопильным компаниям, которые наживались на федеральных лесах. Сомнительные сделки и закулисные договоренности позволяли вырубать огромные участки леса. Почти с каждого скального гребня открывается вид, напоминающий иссеченный шрамами лунный ландшафт.

В окно, положив локоть на раму, выглянул индейский полицейский. На вид он примерно моего возраста, сильно за тридцать, с коротко стриженными темными волосами.

– Сидни, тебе лучше вернуться обратно. Вон по той тропе, – он показывает большим пальцем в сторону кемпинга.

– Там весь автобус заблеван, – ответила девочка с таким кислым видом, что молоко бы свернулось. – И чистить его будут, наверное, час.

– Управятся быстрее, если не станут тратить время, разыскивая тебя.

– Ничего, – фыркает она. – Я сказала ребятам, куда иду.

У полицейского чуть дергается щека.

– Следи-ка за языком, или Бабушка Уомблс устроит тебе взбучку, когда приедешь домой, – он снова указывает большим пальцем, но на этот раз его пальцы сжаты в кулак и на руке поигрывают мускулы; судя по красным глазам, смена выдалась долгой. – Ступай!

Девочка пожимает плечами.

– Но я помогала ей!

– Сидни! – Теперь дергается подбородок полицейского, ровные белые зубы едва не скрежещут; у него, наверное, красивая улыбка, только он не улыбается. – Мне тебя самому туда отвести или как?

– Блин! – Девочка подчеркивает восклицание глубоким вздохом.

Если бы на ее месте оказался Чарли, я бы прямо сейчас усадила его тощую задницу в машину и устроила ему разнос по дороге домой.

– До скорого, – говорю я, чтобы девочка побыстрее ушла. – Спасибо, что поймала разлетевшиеся бумажки.

– Без проблем. – Смело подойдя к краю обрыва, она вытягивает шею, вглядываясь вниз и словно раздумывая, не прыгнуть ли. – Брата моего там не видели? – девочка умоляюще смотрит на меня; я чувствую, что в первый раз в ее поведении нет никакого наигрыша. – Рыжий, очень высокий и тощий. Он мог заблудиться.

– В парке? – Обычно сообщения о пропавших посетителях оказываются ложной тревогой.

– Не знаю… Возможно.

– Он приехал сегодня утром вместе с тобой?

– Нет. Но он не зашел за мной к Бабушке Уомблс, когда обещал.

– Понятно. – Мой мысленный диалог меняется с возможного происшествия в парке на «семейные проблемы», а потом – на «бедный мальчик». – Буду смотреть в оба.

– Скажите ему, чтобы зашел за мной к Бабушке Уомблс.

– Если увижу.

– У него рыжие волосы.

– Да, ты уже говорила.

Снова вмешивается индейский полицейский, требующий, чтобы девочка перестала тянуть резину и шла в кемпинг.

Подойдя поближе ко мне, она без тени смущения игнорирует его распоряжение и наконец указывает на один из листков, лежащих на моей папке.

– Вот этот, – говорит она. – Он лучше всего выглядит.

Я смотрю на бледно-зеленый квадратный листок, оформленный в виде пергамента. Он вполне годится для материалов, которые должны ублажить шишек из руководства штата, их местных коллег и избирателей, а заодно и любого, кого решит отправить к нам Министерство внутренних дел.

– Спасибо! Отличный выбор! – ради Сидни я изображаю энтузиазм по поводу брошюры.

– Пока, – бормочет она и, волоча ноги и пиная по дороге камни, идет по тропинке.

Я понимаю ее настроение. Мои собственные надежды, связанные с этим переводом, напоминают воздушного змея, пытающегося поймать ветер. Вверх, вниз, вбок.

Индейский полицейский легонько стучит пальцами по металлу над эмблемой чокто, привлекая мое внимание.

– Вы новенькая в «Тропе конокрада»? – Наверняка он и сам знает ответ. Такое чувство, что обо мне здесь все уже слышали, причем что‑нибудь нехорошее. Я стараюсь не обращать на это внимания, но любому терпению когда‑нибудь приходит конец.

– Да. Приехала пару недель назад. Живу в домике возле туристического мотеля «Лост пайнс», пока не достроят жилье для работников парка. Там неплохо. Есть возможность познакомиться с Талиайной.

– Ну, на это много времени не нужно, – шутит полицейский, еле сдерживая зевок; пятна грязи на рубашке подтверждают, что его смена на службе племени не прошла без приключений. – Поосторожнее с Сидни, – вдруг говорит он. – Она… любит рассказывать сказки.

Во мне просыпается мать. «Как жестоко говорить так о ребенке, у которого не задается день, неделя или… да что угодно».

– Похоже, она скучает по друзьям и по брату. Трудно проводить вот так целое лето, когда тебе всего… сколько? Одиннадцать или около того?

– Думаю, двенадцать. Пара моих племянниц поехала в поход вместе с ними, так что Сидни должна быть примерно их возраста. Миссис Уомблс привозит всех своих в церковь каждый раз, когда двери открыты и есть кто‑нибудь, готовый за ними присмотреть.

В его тоне ощущается подтекст, но я не могу его разобрать.

– Ну, я надеюсь, что ее лето еще наладится.

Он снова постукивает по двери машины.

– Значит, вы – новый рейнджер парка? – снова риторический вопрос.

Я киваю. Это же очевидно.

Он еле заметно ухмыляется.

– Похоже, они решили устроить вас по первому разряду…

Резкое движение подбородка указывает на мою машину, которую еще до передачи мне можно было завести только с толкача. Я не совсем ласково окрестила машину драндулетом. В комплекте шли стертые шины разных размеров и кондиционер, работавший, когда ему вздумается. Я чувствую, что полицейский подтрунивает надо мной.

– Похоже на то, – отвечаю я.

– Неудивительно.

Я пожимаю плечами.

– Справлюсь. Я разбираюсь в машинах. Хотя вынуждена признать, это – настоящий динозавр.

Полицейский переключает передачу своей новенькой патрульной машины. Я разворачиваюсь, решив вернуться в участок. Работу над брошюрами и выбор праздничных тарелок и пластмассовых приборов для официального открытия невозможно откладывать вечно. У нас пока нет специалиста по связям с общественностью, и за него отдуваемся мы с Минди, секретаршей.

– Вам уже рассказали о костях? – спрашивает полицейский, обращаясь к моей спине.

– О костях?

– Ясно… – ворчит он и уезжает.

Глава 2

Олив Огаста Пил, округ Пушматаха, Оклахома, 1909 год

Практически неограниченная власть была вручена множеству опекунов, которые были недостойны такого доверия.

«Маскоги дейли Финикс», 26 апреля 1915 года

Он входит в нашу комнату на чердаке тихо, словно амбарная мышь, опасающаяся разбудить кота. Не хочет, чтобы я поняла, что он задумал. Боится меня и старого черного пса. Во всяком случае, пока не придумает, что делать с нами обоими – как избавиться от нас или заставить молчать.

Черный пес моего папы слишком много лает. А я?.. Как и мой почивший папа, я слишком много говорю.

– Я знаю, что ты сделал с Хейзел, – сказала я ему в прошлом месяце, когда увидела за завтраком, что ее стул пуст. – Попробуешь так со мной – и я перережу тебе горло, когда ты напьешься. Я помогала папе забивать свиней, свежевать оленей и охотиться на белок и кроликов в горах. И у меня есть папин большой нож. Я его спрятала так, что тебе ни за что не найти.

Наверное, не стоило открывать рот, но, когда пропала Хейзел, я испугалась, что Теско Пил снова заявится, пока мама спит, одурманенная самогонным виски и опиумными порошками, неподвижная, словно мертвая, где‑то до середины следующего дня.

– У тебя богатое воображение, – Теско положил волосатую, словно тарантул, ладонь на мою голову. – И длинный язык. Думай, что говоришь. Это не пристало юной даме. Может, отправить тебя в одну из тех школ, где учат манерам и прочему? Например, обратно в Канзас-Сити, откуда родом твоя мамаша. Что думаешь, Олли-Огги?

Я стиснула зубы. Этому ласкательному имени не место на его губах. Олли-Огги называл меня папа. Хватало уже и того, что я потеряла настоящую фамилию и пришлось использовать фамилию Пил после того, как мама вышла замуж за Теско.

– Отправить меня в школу, как Хейзел? – выпалила я. Мне хотелось, чтобы он ответил: «Да», именно это с ней и произошло. Тогда я бы знала, что не случилось что‑нибудь похуже.

Он рассмеялся и ответил:

– Не суй нос не в свое дело, Олли.

Я вывернулась из-под его ладони.

– Не трогай меня! – предупредила я. – Или я скажу мистеру Локриджу о том, что ты сделал с Хейзел. Оставь меня в покое… иначе…

Я надеялась, что этого будет достаточно. Теско работает мастером на большом ранчо мистера Локриджа и на хорошем счету, вряд ли ему нужны проблемы на работе. Даже змея понимает: если все идет хорошо, лишний раз лучше не высовываться.

Но змея вроде Теско Пила не может удержаться и не ползать в темноте, и сегодня я вижу, как он крадется через нашу комнату на чердаке мимо моей кровати к постели Нессы. Стоит в белесом свете луны, словно призрак, и смотрит на нее.

Она – совсем маленькая девочка, ей всего шесть – еще совсем рано становиться женщиной, как ее старшая сестра, Хейзел. Несса провела с мамой и со мной половину своей жизни, с тех времен, когда мы с моим настоящим отцом вели хозяйство в горной долине в Уайндинг-Стейр. Там чистая прозрачная вода текла по камням, и старые деревья приглядывали за нами с высоты. Туда, в нашу хижину, папа и вернулся однажды, привезя с собой двух девочек чокто, существенно старше и младше меня.

– Привез тебе подружек для игр, Олли-Огги, – сказал он. – Это Несса Раск и Хейзел Раск. У них не осталось родных на этом свете. Теперь они будут жить с нами.

Мой папа никогда не мог пройти мимо страданий, когда сталкивался с ними в своих странствиях. До того он подобрал мальчишку-подростка, которого нашел в заброшенной хижине, но паршивец попытался украсть нашего вьючного пони, а потом убежал в лес. Поэтому, когда папа привел домой Хейзел и Нессу, я решила, что эти девочки у нас надолго не задержатся. Их тихие перешептывания на родном языке чокто меня немного злили, как и маму. Поэтому мы с Хейзел и Нессой никогда по-настоящему не дружили, особенно после того, как папа уехал в горы, а через месяц его пегий вьючный пони вернулся домой один. Пони был по-прежнему нагружен папиным снаряжением и вещами, но папа так и не вернулся.

Без него Хейзел и Несса стали тяжкой обузой, и мама с разбитым сердцем незадолго до первого зимнего снега собрала нас и повезла в низину, в гостиницу в Талиайне. К тому времени она уже знала, что папы нет в живых. Вдвоем с мамой мы смогли бы сводить концы с концами, как прежде, когда жили в Канзас-Сити, я была совсем маленькой, а папа ушел в армию. Но с тремя девчонками, цепляющимися за юбку, маме пришлось согласиться даже на такого негодяя, как Теско Пил.

Я винила в этом Хейзел и Нессу, но зла им не желала. Особенно малышке Нессе, которая по большей части молча наблюдает за происходящим вокруг, забившись в угол, и старается не путаться под ногами.

Мое тело напряжено, как струна, и я, вцепившись в простыню, наблюдаю за Теско. Думаю о папином ноже, спрятанном между бревнами стены за отвалившимся куском штукатурки. Если я попытаюсь его достать, он услышит скрип пружин под моим матрасом, а потом свалит меня с ног одним ударом и отберет нож.

Я вижу это мысленным взором, как иногда и другие события, которые еще не случились. Вижу папин нож в руке Теско Пила.

Плотно сжав веки, я стараюсь мыслями оказаться в другом месте, как делала это раньше, когда он приходил по ночам к Хейзел. Пытаюсь превратить кровать в волшебный ковер-самолет, как в сказке, но тут Несса что‑то бормочет во сне. И я не могу сделать вид, что меня тут нет.

Выглянув, я вижу, как Теско поднимает одеяло и смотрит на нее. Несса поворачивается на бок и от холода поджимает коленки под ночную рубашку.

Я сажусь на кровати достаточно быстро, чтобы пружины под матрасом зашумели, а пол скрипнул, и, вытянув вперед руки, словно пытаясь нащупать лучи лунного света, проникающие в окно, говорю: «Па… папа?» Мой голос звучит тихо и с хрипотцой.

Теско роняет одеяло в такой спешке, что оно накрывает Нессу с головой.

Я наблюдаю за ним краем глаза, но продолжаю притворяться, будто мною овладел дух. Теско суеверен. Его очень встревожили рассказы ковбоя чокто на ранчо, который говорил о ведьмах и великанах, странствующих в лесной чаще, и о налуса фалая, который выглядит как человек, но имеет длинные острые уши и ползает на животе, словно змея. А еще Теско тревожат рассказы об отпущенниках чокто, которые раньше были рабами на фермах чокто до Войны между штатами [3], и об их заклятиях и проклятиях. Когда мы въехали в дом мастера на ранчо мистера Локриджа, Теско первым делом покрасил потолки на верандах в голубой цвет, повесил охранные шары над окнами и прибил подкову над дверью, чтобы отпугнуть привидений и ведьм. Прежде чем оказаться в руках мистера Локриджа, этот бревенчатый дом и все земли ранчо принадлежали индейцам чокто. Теско опасался, что заклятия чокто все еще действовали.

– Па… Папа? Что… Что… Ты… ты-ы-ы говори-и-ишь? – я скрючиваю пальцы так, что ладонь начинает напоминать ладонь ведьмы, и царапаю воздух.

Теско замирает на месте.

– Олли? – шепчет он.

Я издаю громкий утробный стон, становлюсь на колени и начинаю размахивать руками, словно с кем‑то танцую. Из моего живота вырывается смех, и я позволяю этому низкому и глубокому звуку вырваться на волю.

– Па-па! Па-па! – распеваю я полушепотом. – Бли… ближе. Слышу… не… не слышу…

Теско прочищает горло.

– Кыш!.. Иди спать, Олив!

Я снова смеюсь, на этот раз тонко и заливисто, словно птица. Звук отражается от стен, но голос совсем не похож на мой. Мне начинает казаться, что в комнате все же водятся призраки. Старые потолочные балки, вырезанные неизвестным работником чокто после того, как его племя переселили на запад от Миссисипи, на Индейскую территорию [4], застонали так громко, что я едва сама не подпрыгнула.

Теско мгновенно трезвеет – все спиртное, выпитое им за вечер, будто улетучивается в мгновение ока. Он косится на балки, отступая к лестнице. Должно быть, босой ногой цепляет занозу на дощатом полу, потому что с его губ еле слышно слетает проклятие.

Хочется смеяться, но я боюсь, поэтому со вздохом снова распластываюсь на кровати. Последнее, что я произношу достаточно громко, чтобы Теско, спускающийся по ступеням, расслышал: «Сок… Сокро… Сокровище?»

Это даст ему повод задуматься. Он станет размышлять: вдруг я знаю, где находится одна из французских золотых шахт или какой‑нибудь бандитский клад из тех, которые мы с папой всегда искали. Может быть, получится обманывать Теско до тех пор, пока я не придумаю, что делать дальше.

После его ухода я смотрю на луну в окне и заливаю слезами подушку. Я не сдерживаюсь, потому что этого никто не видит. Я хочу быть с папой… и с мамой, жить, как прежде, до Теско, до того, как она пристрастилась к порошкам и выпивке, в горной хижине. Я нигде не была так счастлива, как в той прекрасной долине высоко в горах.

«Если бы мы могли вернуться, – говорю я себе, наблюдая за мотыльком, развернувшим крылья на оконном стекле и отбрасывающим тень в десять раз больше собственных размеров. – Теско нас бы там ни за что не нашел».

Я улыбаюсь, и сон уносит меня, потому что мне кажется, что где‑то вдалеке я слышу поющего папу – он всегда пел, возвращаясь из странствий и приближаясь к дому.

Проснувшись, я вижу, что за чердачным окном еще едва сереет утро, а Несса стоит у моей кровати и колотит коленями по раме, обхватив себя руками, потому что по ночам холодно даже весной.

– Иди в свою кровать! – Я злюсь на девочку, потому что она разбудила меня и оторвала от воспоминаний о старом доме в Уайндинг-Стейр.

Несса смотрит на меня большими карими глазами и моргает, пока я наконец не поднимаю одеяло.

– Ладно, залезай уже.

Дважды ее просить не приходится, и вскоре она снова засыпает. А мне никак не удается задремать. Я размышляю, как нам выбраться отсюда, прикидываю, решусь ли попробовать уговорить маму пойти с нами. Я представляю ее такой, какой она была раньше, с красивой гладкой кожей, темными волосами и сияющими глазами ее родного польского народа, такими же, как у меня. Когда мама смеялась, в этих глазах плясали огоньки, словно искры от костра. Если бы мне удалось забрать ее от Теско и могилы мальчика, которого они вместе завели и потеряли, ей стало бы лучше. Мы бы начали жизнь заново. Разве нет?

Я как следует все обдумываю, строю планы, шаг за шагом. Планирую наше освобождение. И возвращение домой.

«Свободные и дома». Едва эти слова возникают в моей голове, снизу раздается рев Теско:

– Завтрак! Эй, вы двое, к столу!

Несса вскакивает и уносится вниз по лестнице, прежде чем я успеваю остановить ее и одеть. Если ты не вскакиваешь, когда приказывает Теско, он заставит тебя об этом пожалеть. Я спешно натягиваю хорошее платье с поясом из голубой ленты, высоким воротником и длинными рукавами и застегиваю каждую пуговицу, хотя воротник жмет и царапается после стирки и глажки, которыми мы занимаемся вместе с кухарками мистера Локриджа. Это самая взрослая одежда, которая у меня есть, если не считать красного платья с клетчатым передничком. Оба наряда достались мне после того, как надоели дочкам мистера Локриджа в Оклахома-Сити. Они лучше любой одежды, которую мог бы купить мне Теско, даже если бы захотел.

Когда я спускаюсь, Теско ждет у плиты. Он привел себя в порядок, надел свежую пару коричневых брюк в тонкую полоску, сапоги высотой по колено и рубашку цвета дубовой коры. Расчесал волосы и чисто выбрил длинный острый подбородок. Это должно означать, что он собирается в дом мистера Локриджа – может, повезет его в Антлерс по делам к юристу или судье или на поезд. Мистер Локридж нигде подолгу не задерживается. Домов у него столько, что он не во всех успевает побывать.

Я чувствую запах свиных шкварок и яиц и вижу, что стол уже накрыт. И хоть и знаю, что мамы не будет, все равно ищу ее взглядом. Но она все еще спит, как обычно.

Теско берет лопаткой блинчик и выкладывает его на тарелку перед Нессой. Девочка моргает и улыбается мне, словно я – причина внезапной обходительности Теско.

– Ну, хорошо, – Теско вываливает блинчик на мою тарелку. – Я уж подумал, не случилось ли чего, Олли. На тебя не похоже, чтобы ты пропустила завтрак, – он садится на стул. – Я вчера даже немного тростникового сиропа принес из большого дома.

Его голос становится сладким, как густой бурый сироп, и у меня по спине бегут мурашки, потому что именно так он начинал разговаривать с Хейзел некоторое время назад. Приносил ей сладости и красивую одежду, которую выбросили дочери мистера Локриджа. «Ой, примерь это, Хейзел, – говорил он. – Ты уже слишком взрослая, чтобы одеваться как маленькая девочка».

И Хейзел, которая не привыкла, чтобы у нее были красивые вещи, которые она могла бы назвать своими, бежала и делала, как он сказал. Не замечала, что доброта Теско подобна яду, капающему на кожу: ты не понимаешь, что происходит, пока он не начнет впитываться.

– Вот. Сначала тебе, Олли, девочка моя. А потом и нашей малышке Несси налей, – говорит он, подталкивая в мою сторону красный в белый горошек кувшинчик с сиропом.

Я делаю, как он сказал, потом отодвигаю кувшинчик и кладу ладони на колени. Мне отчаянно хочется съесть блинчик с сиропом, но рядом с тарелкой Теско лежит большая деревянная ложка. Теско может угостить блинчиком, а в следующую минуту ударить ложкой по лицу, если ты этого блинчика коснешься. Зависит от настроения. Пока я еще не могу понять, какое оно сегодня утром.

– Хорошо спалось сегодня, а?

Теперь по всему моему телу от макушки до пяток бегут мурашки.

Несса наклоняется над тарелкой, не открывая рта, чтобы не показывать, что у нее выпали передние молочные зубы.

Теско не дожидается ответа.

– Я ведь почему спрашиваю – мне ночью показалось, что кто‑то плакал, и я заходил проверить. Кто из вас?

– Не знаю, – хрипло отвечаю я и пользуюсь возможностью выпить молока. – Наверное, я. Мне снился… сон.

– Точно? – Но о сокровище он не спрашивает, а это значит, что мой план сработал не так, как я надеялась. – Ну, если у вас, девочки, проблема со сном, я могу дать немного маминых лекарств. Опиумные порошки помогают, когда режутся зубы и все такое. Помогают спать как младенцу.

Молоко, которое я только что выпила, чуть щекочет, стекая вниз. Не странный ли вкус? Я смотрю, как Несса пьет свое молоко, и мне хочется поскорее выйти из-за стола.

– Думаю, мы нормально… спим.

– Ешьте давайте, – говорит Теско.

Я отрезаю кусочек блинчика и кладу его в рот. Больше не отваживаюсь ни на что.

– Вкусно, да? – спрашивает Теско. – Сладко и славно.

– Да, сэр.

– Передай мне сироп, Олли, девочка моя. У меня что‑то блин суховат. Давненько не пробовал сладкого-сладкого сиропа. Очень давно. Изголодался по нему.

Когда я пододвигаю кувшинчик через стол, пальцы Теско охватывают мои. Кожа у него шершавая, словно кошачий язык. Я заставляю себя убрать руку медленно, как обычно.

– А славное у вас масло получилось, – говорит он, подливая себе сироп. – Прямо как у твоей мамы раньше.

Его взгляд на мгновение останавливается на двери спальни, которая вечно приоткрывается. Через щель видно смятое постельное белье и мамина нога, свешивающаяся с кровати. Сегодня она спит на животе. Она выползет из спальни уже после того, как мы с Нессой отправимся в школу, которую чокто построили на берегу Блэк-Форк в старые времена для детей своего племени. Теперь, после объединения Оклахомы и Индейской территории в один штат, школа должна принимать и белых детей. Так решил в прошлом году президент Тедди Рузвельт.

– По большей части сбивала Несса, – бормочу я. – Остальное лежит в кладовке. Это часть Локриджей.

Обязанности мастера на ранчо: доить корову, снимать сливки и сбивать из них масло, собирать яйца в курятнике и пополнять запасы большого дома. Когда мистер Локридж на ранчо, он любит свежие продукты.

– Кстати, о большом доме… – По усам Теско стекает сироп. – Я думал сегодня взять тебя с собой, Олли. Несси сама найдет дорогу в школу.

Моя вилка опускается в тарелку с тихим звоном. Зачем он хочет увезти меня одну?

– Помнишь того солового выставочного пони, которого Локридж выписал из Тайлера, из Техаса, к возвращению жены и дочек?

– Да.

– Не понял?

– Да, сэр.

Теско набирает вилкой масло и размазывает его по блинчикам.

– Так в этой шельме оказалось слишком много перца для девчонок Локридж. Вот старик и сказал: «Приведи Олли и дай ей прокатиться пару раз на пони. Она, мол, с лошадьми хорошо ладит». Ну а я ему и ответил: «Конечно, наша славная малышка Олли-Огги сможет проехать верхом на чем угодно, если у него есть шерсть».

Теско с улыбкой тянется через стол и гладит мою руку. Думает, я у него на крючке: блинчики, сироп, пони вместо школы.

Теско Пил снова начинает ухаживать. Ему не терпится кого‑нибудь полапать. Только через мой труп.

Мы с Нессой должны уходить отсюда. Больше ждать нельзя.

Я притворяюсь, что подавилась, и хватаюсь за молоко, чтобы стряхнуть его руку со своей.

– А пони до завтра не подождет? – Мои мысли мчатся быстрее, чем новенький родстер «бьюик» Локриджей. – Учительница сегодня проводит конкурс на знание таблицы умножения. Она будет недовольна, если я пропущу.

Несса поднимает голову, и ее ланьи глаза вопросительно смотрят на меня. Она знает, что никакого конкурса нет.

«А ты помалкивай», – говорю я ей взглядом. И она молчит.

Теско с минуту смотрит на нее.

– Тогда возьму-ка я с собой Нессу. Она неплохо управляется с лошадьми. Для взрослого мужчины пони маловат, иначе бы я сам выбил всю дурь из этого паршивца.

Лицо Нессы замирает. Щеки втягиваются, словно она прикусила их изнутри.

– А почему не отложить поездку на завтра? Я намного сильнее Нессы, – я стараюсь говорить как смышленая и послушная девочка. – У младших сегодня тоже конкурс, только на сложение. Учительница спросит, почему Несса не пришла.

– Ясно дело. – Теско вовсе этому не рад. – Значит, поедем завтра. Ты и я.

– Завтра. Да, сэр.

Только завтра меня здесь уже не будет. И Нессы тоже.

Я обдумываю план, когда мы заканчиваем завтрак и убираем со стола, а потом ждем, пока Теско оседлает лошадь и уедет за холм.

Едва он скрывается из виду, я хватаю Нессу за плечи и говорю, стоя в дверях, словно мы собираемся отправиться в сарай заниматься хозяйством:

– А теперь слушай меня. И делай все так, как я скажу. У нас мало времени.

«Может вернуться Теско. Может проснуться мама. Работники с ранчо могут прийти за продуктами в сарай».

Несса с привычной робостью втягивает голову в плечи. Я хватаю ее за подбородок и поднимаю его вверх.

– Слушай меня как следует. Нам нужно отсюда уходить. Теско задумал какую‑то гадость. Нам нельзя здесь оставаться, иначе закончим так же, как Хейзел. Поняла?

Несса бледнеет, ее губы дрожат. Она мотает головой, косится на дом.

И тут я замечаю, что сегодня утром от сарая не слышно лая папиного большого черного пса. Привязь валяется в грязи, но на ней никого нет. Пес исчез, как и Хейзел. Меня пробирает дрожь.

– Несса, нужно уходить. Немедленно!

– В… в школу? – Слово, произнесенное с легким акцентом чокто – единственного языка, на котором Несса говорила, когда папа привел ее в горы, – меняет тон, словно в песне. – К учительнице?

– Учительница нам не поможет. Понимаешь? – Любой горожанин сразу отправит нас обратно к Теско. – Ты должна сделать, как я скажу. Я иду в сарай за старыми папиными вьюками и ловлю его пегого пони. Скиди нам нужен, чтобы нести припасы. Ты иди в дом и собери то, что я перечислю.

Я загибаю пальцы. Нам понадобится: еда, спички, одежда, наши пальто, несколько одеял, папин охотничий нож, синяя кастрюлька, стоящая на плите, и деньги, если у мамы в коробке из-под печенья осталось хоть что‑нибудь…

– Все запомнила? – спрашиваю я, и Несса легонько кивает. – И поглядывай в окна. Если Теско вернется, лезь под кровать, а я буду прятаться, пока он не уедет. И не разбуди маму.

– Куда? – спрашивает она с присвистом из-за выпавших передних зубов. – Куда мы пойдем?

– В леса. Обратно в Уайндинг-Стейр, где нас никто не найдет. Помнишь? Мы жили там до Теско.

Она кивает, и я этому рада. Я боялась, что Несса забыла, потому что ей было всего четыре с половиной, когда мы оттуда уехали.

– Туда мы и отправимся, Несса. Только ты и я.

Ее глаза в ужасе широко распахиваются, и она снова заглядывает в дом.

– Но… Олли…

– Мама потом придет. Позже. И останется с нами. Может, и Хейзел отыщется и доберется. А мы должны отправиться туда первыми и все подготовить. Дорога будет долгая, через леса, через реку и в горы. Придется много идти. На ночь будем разбивать лагерь. Не забудь взять спички. И побольше.

Я разворачиваюсь к сараю, но Несса хватает меня за подол и не отпускает.

– Делай, как я сказала! – фыркаю я, и меня словно пронзает молния. – Больше нет…

– Но… – Я умолкаю при виде выражения лица Нессы; она указывает через пастбище в сторону высоких сосен, виднеющихся сквозь утренний сумрак и туман. – Но, Олли, нас же в лесу поймают… – Последнее слово она произносит шепотом. – Эльфы!

Глава 3

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Дорогу называли «Тропой конокрада», и вела она из Техаса в Канзас. Она пересекала горы Уайндинг-Стейр и проходила недалеко от Талиайны.

Джордж Льюис Манн, помощник федерального маршала, Индейская территория. Интервью, взятое Грейс Келли, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Скелетированные человеческие останки – вот что скрывали от меня коллеги, пока я «акклиматизировалась» в «Тропе конокрада». Тела троих детей, занесенные илом, разложившиеся почти до скелетов. Судя по строению таза и зубам, старший ребенок был примерно пубертатного возраста, но маленького роста. Другие двое существенно младше: у одного только начали прорезаться постоянные передние зубы, у второго менялись вторые моляры.

Пока я сижу на корточках над прохладным песчаным полом пещеры, в голове крутятся поверхностные знания из судебной медицины и археологии. «Как много истории общества – и отдельного человека – кроется в том, как хоронят людей, – говорил как‑то приезжий специалист по древностям еще в те времена, когда мы с Джоэлом были наивными новичками в Йосемитском парке. – История скрыта в церемониальных предметах, погребальных одеяниях, в том, как размещены тела. Кости не умеют говорить, но способны многое рассказать».

Но в расположении этих останков не прослеживалось никакой церемониальности – просто тела, уложенные рядком. Кости не древние и не свежие – что‑то среднее. Не исключено, что они на удивление хорошо сохранились благодаря сухому микроклимату пещеры. Каменные плиты, приставленные к стене, укрывали останки на протяжении десятилетий, пока пещеру не обнаружила пара дальнобойщиков, остановившихся на отдых в этом районе. Во всяком случае, так сказала женщина, позвонившая анонимно и сообщившая, что слышала разговор каких‑то парней в местном баре.

Случайное обнаружение этого места кажется маловероятным, учитывая отдаленность и незаметный вход в пещеру. Скорее, кто‑то намеренно наведался сюда в поисках сокровищ. Легенды о кладах отлично звучат у костра и привлекают туристов, но они же манят и копателей, стремящихся заработать доллар-другой на краже предметов старины с федеральных земель. О том, откуда взялись дальнобойщики, ходили разные слухи. Предполагалось, например, что они местные и знают эти горы. Возможно, работают в дорожной службе округа или на «Паркер констракшен», которой принадлежит карьер неподалеку.

Что еще обнаружилось в пещере, когда кто‑то впервые потревожил захоронение? Или ничего не было? Но если так, почему этих детей уложили именно таким образом? Возле тел нет никаких следов погребальных или бытовых предметов, даже костяных или металлических пуговиц или пряжек, оставшихся после того, как разложилась одежда, не видно. Нет даже имен, нацарапанных на камне, но тела уложены так, будто защищают друг друга, от старшего к младшему. «Лет тринадцать… десять или одиннадцать… пять или, может, шесть…»

Я тщательно обхожу цифру семь – возраст Чарли – и стараюсь не представлять себе его тонкие ручки и ножки, точно так же иссохшие и изломанные, так и не получившие возможности срастись. Для этих детей время остановилось. Они каким‑то образом оказались в пещере. Одни. В темноте. Забытые. Спрятанные. Но это ведь чьи‑то дети!

При виде вмятины на самом маленьком из черепов я вздрагиваю, хоть меня и предупредили об этом заранее. Если верить анониму, когда дальнобойщики наконец заметили, что один из черепов был проломлен, они перепугались, бегом спустились с горы и отправились пить, чтобы прийти в себя. Сообщать о находке они не стали, опасаясь, что начальство уволит их, решив, что они бездельничали в рабочее время.

Все это решительно никак не объясняет нынешнего состояния захоронения. Судя по разнообразию свежих следов, за последние сутки здесь могло перебывать сколько угодно народа. Никто особо и не пытался сохранить это место в неприкосновенности, хотя обнаружение человеческих останков на федеральной земле – дело тонкое. Насколько мне удалось выяснить, Фрэнк Феррел, мой коллега из второй смены, не принял анонимный звонок всерьез и ничего не предпринял, а старшего рейнджера Аррингтона, отсутствовавшего по личным делам уже второй раз за две недели, в основном заботило, как бы разобраться с этой ситуацией по-тихому.

Я узнаю о костях только тогда, когда удается загнать в угол самого наивного из работников – двадцатиоднолетнего стажера по имени Рой, приехавшего к нам на лето. И то пришлось притвориться, что мне кое-что известно, но просто необходимо составить собственное впечатление. Пока мы ехали в горы по заросшей лесной дороге, Рой рассказал мне все, что знал сам. И еще обмолвился, будто я каким‑то образом «подвинула» нескольких местных кандидатов на мою должность в «Тропе конокрада». А меня все еще занимает вопрос, почему я получила это место, но коллеги относятся ко мне как к приблудной, хотя и вынуждены сюсюкаться со мной. Дело не в том, что я женщина. В системе Службы национальных парков принадлежность к прекрасному полу не дает никаких преимуществ. Любые приставания, шутки, заигрывания, домогательства ты должна стойко переносить, разбираться с ними самостоятельно, отращивать шкуру потолще и работать дальше.

Рано или поздно я вытащу из Роя и это. Он – типичный парень из колледжа: разговорчивый, дружелюбный, беспечный. Я успела немного узнать о нем, слушая повседневную болтовню по радиорации. Его мать – чокто, а отец – австралиец, тренирует лошадей и не живет с семьей. Рой обожает смешить людей, изображая оклахомскую версию австралийского акцента. Он хочет понравиться людям и в восторге от первого сезонного выезда на работу в СНП. Особенно ему нравится форма и служебный автомобиль. Он многое знает о влиятельных людях в племени чокто, о прочих жителях округи, их группировках и истории. Судя по всему, затерянные захоронения и спешно зарытые человеческие останки в этих местах не редкость. В старые времена в этих горах частенько селились лесорубы, охотники, золотоискатели, бутлегеры, нищие фермеры, пытавшиеся самовольно захватить участок, и бандиты всех сортов, искавшие надежное убежище или удобные места для промысла. Уединенностью и сложным рельефом этих мест пользовались Джесси Джеймс, Бель Старр и множество других. Еще Рой поведал мне о «деревьях Дьюи». По его словам, Дьюи был известным бутлегером, который вырезал свое имя на деревьях, чтобы другие держались подальше от его территории, иначе…

Такая отвратительная история местности неплохо объясняла насильственную смерть троих детей в конце прошлого века, да и в последующие годы.

– Но это точно не захоронение чокто, – врывается в мои размышления Рой.

Он уже упомянул общую озабоченность тем, что Конгресс со дня на день может принять закон, по которому останки представителей коренного населения и погребальные предметы следует передавать в ведение властей индейских племен. Если останки и в самом деле принадлежали индейцам, в этом деле можно было основательно влипнуть.

– И ты с первого взгляда понял это?

Антропологу ничего не стоит определить расовую принадлежность по характеристикам скелетов, но Рой нужной квалификации не имеет.

– Чокто не стали бы… В общем, они очень уважают покойников. Понимаете?.. – тихо говорит он. – В старые времена их хоронили возле дома и клали в могилу горшочек с едой, смену одежды, одеяла, возможно, игрушки и все такое. Кости очень много значат для чокто. Это наше наследие, – он указывает фонариком на тела, и луч света пляшет по стенам пещеры. – Просто оставить кого‑нибудь в пещере и завалить камнями – это больше похоже на белых. Бедные девочки.

– Девочки?

– А разве нет?

– По скелетированным останкам человека, не достигшего взрослого возраста, этого нельзя утверждать наверняка, – я указываю на старший из трех скелетов. – После пубертатного периода можно определить по седалищной вырезке и форме таза – организм приспосабливается к будущему деторождению. Но эта девочка была еще слишком мала. Лет двенадцать или тринадцать.

Рой наклоняется надо мной так близко, что его дыхание колышет волоски на моем затылке. Я еле сдерживаю нервную дрожь. Трагедия кажется совсем свежей, хоть это и не так.

Я бочком отодвигаюсь и встаю, чтобы получше разглядеть парня. Первое, что узнаешь, опрашивая свидетелей: язык тела не лжет. Его уклончивость очевидна, несмотря на то что черты лица трудноразличимы в сумраке, окружающем луч фонарика.

– У тебя есть причины полагать, что все три скелета – женские?

– А?

– Ты назвал их девочками.

– Да… Я не знаю.

В пещеру врывается раскат грома. Грозы в этих местах случаются часто, налетают быстро и несут с собой проливные дожди, град, а иногда и торнадо. Это я узнала из разговоров с владельцем мотеля, который стал мне временным домом.

– Нам лучше вернуться к машине, – Рой отступает на шаг к выходу.

Новый раскат заставляет поторопиться; где‑то среди камней, окружающих вход в пещеру, жалобно завывает ветер.

Рой выходит, даже не убедившись, что я следую за ним. Только когда он бочком выползает из пещеры, я вспоминаю, что у меня в кармане лежит фотоаппарат. Это недорогая камера, которую я беру в походы, но у нее есть вспышка, и это лучше, чем совсем ничего. Я должна буду получить документы рейнджера Феррела через пару недель, когда он ляжет на операцию по замене коленной чашечки, но, судя по результатам проделанной им работы, трудно сказать, что было сделано на месте происшествия, а что – нет. Я хочу отправить фотографии приятелю-археологу и спросить, видел ли он что‑нибудь подобное.

– Я сейчас!

Делаю несколько снимков и выхожу следом.

Увидев меня, Рой бросает нервный взгляд на фотоаппарат, но он слишком молод и намного ниже меня по должности, чтобы оспаривать мои действия.

– Кто‑нибудь связывался со специалистом в региональном офисе, чтобы они осмотрели пещеру? – спрашиваю я, пока мы возвращаем на место хлипкое заграждение у входа.

– Э… Об этом лучше спрашивать старшего рейнджера Аррингтона. Думаю, он должен знать. – Рой очень напуган либо погодой, либо фотоаппаратом. – Он должен вернуться после выходных на День поминовения.

Я ошарашена. Не могу себе представить, чтобы любой другой старший рейнджер не явился на работу немедленно, если в его парке обнаружены человеческие останки. «Тропа конокрада» открылась недавно, но Аррингтон и раньше был старшим рейнджером. Мог бы и сообразить.

Ветер колышет полог из дубов, вязов и короткохвойных сосен над нашими головами. Неподалеку с грохотом падает большая сухая ветка. Рой начинает спускаться по склону, цепляясь за молодые деревца, потому что ботинки скользят по мху и опавшим листьям. Он достигает машины с впечатляющей скоростью для здоровяка со сложением футбольного лайнбэкера, лихо садится в машину и успевает завести двигатель еще до того, как я распахиваю пассажирскую дверь. Едва я успеваю сесть, как в лобовое стекло прилетает комок сосновых веточек. Мы оба вздрагиваем.

– Блин! – Рой вытягивает шею, чтобы разглядеть небо. – Нам лучше уехать, пока не налетел торнадо и не унес нас в соседний округ.

– Это был бы паршивый конец второй недели на новом месте.

– Так точно, мэм.

Мы молча трясемся в машине, осыпаемой ветками и листьями. Нагнувшись вперед, я выглядываю в окно. Мне торнадо не в новинку – у нас в Миссури они случаются. Но не такие, как здесь.

– Это обычные тучи, – уверенно говорит Рой. – Можете мне поверить. В прошлом семестре я сдал в МТИ метеорологию почти на отлично.

– МТИ? Я думала, ты местный.

– МТИ значит «Мюррей в Тишоминго», – он показывает на восток в сторону колледжа имени Мюррея.

– Неплохая шутка.

– Часто используется. Нездешние всякий раз попадаются, – робко признается он.

– Принято к сведению. Больше не попадусь. Я служила в армии, так что довольно быстро приспосабливаюсь к новым местам.

– Много где приходилось жить?

– В четырех странах. В семи штатах США. В восьми, если считать этот.

– Блин… Ничего себе!

– Но это по большей части много лет назад. – Я не говорю «до смерти мужа», но привычный узелок эмоций все равно затягивается. – Я довольно долго проработала в Сент-Луисе, в «Воротах на запад».

Рой хмурит брови.

– Хм… А мне кто‑то говорил, что вы из Вашингтона приехали.

– Из Вашингтона?

– Ага. Влияние и все такое.

– Что?

– Говорят, поэтому вы и получили должность.

– Говорят?! – Меня задело то, что обо мне судачат за спиной, хоть я это и подозревала с самого начала. – И почему Вашингтон?

– Ваша фамилия ведь Борен? Сенатор Борен – одна из шишек, которые выступали за учреждение национального парка Уайндинг-Стейр. Он был сенатором, сколько я себя помню. Вы родственники, да? Поэтому… в общем, я имею в виду… старший рейнджер Аррингтон вроде как имел свободу выбора на все остальные должности, но вас к нам прислали из регионального центра. Феррел сказал, что женщина сохраняет двойную фамилию только в том случае, если пытается использовать свя… – Рой осекся. – Черт! – пробормотал он.

– Связи? Пытается использовать связи?

Вот, значит, что они думают? Да как они смеют?! Я сохранила свою фамилию и добавила фамилию Джоэла через дефис в память об отце, который умер незадолго до нашей с Джоэлом свадьбы. У «наших» Боренов точно не было никаких политических связей. Мне никто не дарил спортивную машину на шестнадцатилетие, поэтому я научилась ремонтировать старую рухлядь. Денег на колледж не хватало, поэтому я пошла в армию, чтобы получить военные льготы.

– Всего, что у меня есть, я добилась сама, – говорю я, но чье‑то ошибочное предположение многое объясняет; в системе СНП политические связи – это золотой билет.

– Черт… – снова бормочет Рой и стучит по рулю. – Черт! Черт! Черт! – Он и сам удивляется этой вспышке эмоций. – Простите. Отчим говорит, я слишком много болтаю.

– Ничего страшного.

Я сочувствую родственной душе. Моя мать снова вышла замуж, когда я была подростком. Мы с отчимом до сих пор не разобрались, как относиться друг к другу.

– Я не имел в виду ничего дурного. В смысле… я не думаю… ну, что женщины должны сидеть дома и все такое. Моя мама работает в племени, а бабушка проработала в суде в Антлерсе чуть не целую вечность. Я вполне современный человек в этом плане и…

– Рой, я не обижаюсь. В самом деле. Мне спокойнее, если я знаю, что говорят другие.

Он сосредоточенно переезжает на машине через ручей.

– Только никому не говорите, что это я сказал, лады?

– Не скажу.

– И что я возил вас туда. Вероятно, я не должен был этого делать.

– Поняла.

– Просто… Мне нужна стажировка в «Тропе конокрада». Получить такую работу очень трудно, и хороших вакансий на лето не то чтобы много, а клянчить у мамы деньги на колледж я не могу. Ей и так приходится много тратить на младших сестренок со всей этой формой для чирлидинга и прочим хламом. Когда окончу колледж и стану постоянно работать в Службе парков, буду ей помогать. Но сначала нужно дожить до диплома, пройти стажировку и получить место в хорошем подразделении, где можно сделать карьеру.

Рой с надеждой смотрит на меня. Чувствую себя виноватой, что не опровергла его предположение о моих связях с политической элитой, но сейчас мне нужны любые преимущества. Пусть люди думают что хотят о моей фамилии.

– Все, что ты говоришь, Рой, останется между нами. Обещаю.

– Уф… – выдыхает он. – Да уж, болтать надо меньше. Отчим прав.

Внутренняя мать во мне еле сдерживается, чтобы не потрепать его по плечу.

– Не слушай его. С отчимами бывает тяжело, даже если обе стороны стараются изо всех сил.

– Ага. Мой не особо и старается.

– Тогда тем более не слушай.

– Я сестрам то же самое говорю.

– Иногда неплохо следовать собственным советам.

– Ага, – Рой выпрямляется в кресле. – Да, точно.

Мы катим по дороге, рыская из стороны в сторону, продолжать разговор не получается из-за ветра. Наконец мы въезжаем на пустую стоянку, где дожидается мой драндулет. Порывы ветра несут по мостовой листья, на стекло падают крупные капли, предвещая надвигающийся потоп. Хотя еще едва минул полдень, клубящиеся в небе тучи создают ощущение вечера. Что‑то первобытное во мне содрогается при мысли о троих детях, спящих бок о бок вечным сном под завывание бури. Я машинально касаюсь лежащего в кармане фотоаппарата.

– С проявкой снимков советую быть осторожнее, – предупреждает меня Рой сквозь свист ветра. – Старшему рейнджеру Аррингтону это не понравится. Спокойное открытие парка многое значит для целой кучи народу… А среди них много важных людей. Понимаете? Дело не в том, что никто не считает этих малышек заслуживающими уважительного отношения… Просто власти хотят сделать все без лишнего шума.

Я со вздохом смотрю на собственную руку. Возможно, он прав. Скорее всего, смерть произошла век назад, а если могиле больше ста лет, ее можно вскрыть и перенести без больших сложностей, особенно если нет шанса опознать останки.

Рой щурится под дождем, когда небо над долиной разрывает зубчатая молния.

– Лучше забыть об этом. Притвориться, что вы там не были.

– Поняла. Но, Рой… – я берусь за ручку дверцы, готовясь выйти под дождь. – Почему ты все время называешь их девочками?

Глава 4

Олив Огаста Пил, 1909 год

Мистер Уайтман, судя по всему, опасаясь утратить контроль над подопечной, потребовал вернуть ребенка, и Ледис Стечи, подвергшуюся стольким мучениям, вернули законному опекуну.

Гертруда Боннин, 1924 год, исследователь, Комитет по делам индейцев, Всеобщая федерация женских клубов

Мы с Нессой не увидели, что кто‑то едет, но услышали топот копыт на дороге, которую мистер Локридж распорядился вымостить гравием, чтобы можно было доехать на его новеньком родстере «бьюик» прямо до нашего маленького лесного городка. В прошлый раз, когда мы с Хейзел помогали кухаркам подавать роскошный ужин в большом доме, мистер Локридж пообещал своим друзьям и деловым партнерам, что вскоре построит дороги повсюду. Он сказал, что чокто слишком долго попусту занимали эти прекрасные земли. Теперь, когда территория Оклахома и Индейская территория объединились в новый, сорок шестой штат, настало время приспособить эти места для нужд современной промышленности и людей высшего сорта.

В тот же вечер, пока мужчины ели мороженое на веранде, мистер Локридж удивил шерифа Годи, подарив ему чистокровного гнедого коня и седло. Это была награда за усмирение банды Змея – группы индейцев, недовольных решением Комиссии Дауэса раздробить земли племени и раздать каждому чокто собственный участок земли. Годи арестовал парочку смутьянов и дал всем понять, что в округе Пушматаха отныне не будут убивать скот, палить амбары, разбирать железнодорожные пути и поджигать штабеля древесины.

Новое седло было таким жестким, что скрип кожи доносился даже из конюшни, а одна из подков разболталась, поэтому каждый четвертый шаг сопровождался шлепком. По этим признакам я и понимаю, кто нас нагоняет. Двум девочкам и пегому вьючному пони никак не спрятаться, поэтому я тороплюсь что‑нибудь придумать.

– Несса, не говори ни слова, только повторяй то, что говорю я. Поняла?

Я беру ее за руку и чувствую, что девочка дрожит. Мы отходим в сторону в надежде, что шериф Годи проедет мимо. Я начинаю петь, чтобы легконогий конь не шарахнулся в сторону при виде нас, когда выскочит из-за поворота.

Вы не видели девчонку, девчонку, девчонку?

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Туда и обратно,

Туда и обратно,

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Несса косится на меня, слыша, как я пытаюсь унять дрожь в голосе и тяжесть в груди.

– Вы не видели мальчишку, мальчишку, мальчишку…

Здоровенный конь фыркает, едва завидев нас. Он закусывает удила, когда шериф Годи натягивает поводья.

– Сегодня что, суббота?

– Нет, сэр. Конечно, нет.

– Значит, прогуливаете школу? Вы же знаете, штат постановил, что образование обязательно, и теперь это закон, – старый Годи, краснолицый и потный, рвется в бой. – Теско разрешает вам прогуливать? Это нарушение закона.

Годи плевать на школу и закон, но ему очень хочется прищучить Теско. Он хочет пристроить на место мастера в доме мистера Локриджа собственного никчемного сына.

Несси безуспешно пытается спрятаться за мою юбку. Я сжимаю ее ладонь сильнее, пока она не замирает.

– Мы не прогуливаем, сэр… Мы выполняем задание учительницы.

– Учительницы… – Годи сплевывает это слово вместе с жевательным табаком. – Что за задание вы можете выполнять здесь, да еще и с этой мелкой крысой, которую в Техасе кому‑то вздумалось назвать пони?

Мои мысли бегут со всех ног, словно курица за сверчком.

– Мы собираем листья. – В бревенчатом здании школы учительница сушит листья, а потом развешивает их по стенам рядом с бумажками, на которых написано название растения из научной книги. – А еще ловим бабочек.

– И для этого нужен пони?

– О нет, сэр. Но мы еще собираем камни. Интересные. Когда закончим, пошлем их в коллекцию штата для Всемирной выставки. – Глаза Годи превращаются в две щелочки, и я понимаю, что увлеклась. – Что, если мы…

Остальное заглушает свисток груженного лесом товарного состава. От свиста и грохота новый конь Годи начинает плясать и натыкается на кусты. Сухая ветка колет его в ногу, и конь пятится обратно к дороге, где врезается в моего пегого пони. Скиди срывается с места, разбрасывая нас с Нессой в стороны, вырывает поводья из моих рук, и мы обе падаем на гравий. Подняв голову, я вижу, как мой пони уносится галопом, хлопая переметными сумками по бокам и размахивая белым хвостом.

Содержимое нашего мешка вываливается на дорогу. Я спешу затолкать все обратно, а Несса хватает полную пригоршню грязи вместе с рассыпавшимися спичками.

– Нужно поймать пони! – кричу я, пока Годи пытается сладить с конем, потом хватаю Нессу за руку и кричу ей: – Бежим!

Я даже не оглядываюсь. Пускаюсь вперед со всех ног в надежде, что Годи все же вылетит из новенького седла. Слышу, как сзади топочут по гравию короткие, но крепкие ножки Нессы. Звуки становятся все тише и тише по мере того, как я перепрыгиваю лужи и колеи, оставленные фургонами. Даже с мешком в руках я бегу быстро. Наконец в ушах остается только шум ветра, и мне хочется просто бежать и бежать дальше и никогда не останавливаться. Я это могу. Мама говорила, что я могу бежать целую вечность. Ей это нравилось, пока она не пристрастилась к выпивке и порошкам. Когда я бегу, я могу отправиться куда угодно, оставить позади что угодно, и никому меня не поймать.

Несса окликает меня, и поначалу я просто хочу бежать дальше. Но голос Нессы полон мольбы, слез, соплей и боли. Я решаю, что Годи ухватил ее за шкирку, поэтому останавливаюсь и поворачиваю обратно. Но когда подбегаю к ней, оказывается, что Несса споткнулась и упала и пытается что‑то мне сказать, только не может перевести дух.

Я слышу грохот и тарахтение ниже по долине и понимаю, что она твердит: «Машина». В больших городах их много, но здесь раз-два и обчелся. И две принадлежат мистеру Локриджу.

– Бежим! – Я поднимаю Нессу, но она подворачивает ногу и вскрикивает.

Я снова рывком поднимаю ее и тащу в заросли можжевельника. Мы забираемся в самую гущу и боимся лишний раз вздохнуть, глядя, как машина пыхтит, чихает и плюется, словно старый медведь, пытаясь въехать на холм.

Едва миновав нас, она издает громкий хлопок, вздыхает, будто живое существо, пронзительно скрипит… и все, дальше она не едет.

Подняв голову, я выглядываю сквозь ветки. Во всяком случае, это не родстер мистера Локриджа. Эта машина постарше, из тех, что похожи на конный экипаж, только без лошадей. Водитель в высоком стетсоне с круглым верхом сидит на высоком сиденье в облаке дыма, и его вопли заглушают шипение двигателя. Сначала я не могу разобрать ни слова, потом понимаю, что это язык чокто. Должно быть, за рулем один из индейцев, разбогатевших на лесе и нефти. Многие чокто в наших местах живут в простых хижинах и ухаживают за небольшими полями, но некоторые владеют магазинами, ранчо и лесопилками. Теско ненавидит и тех, и других, но богатых – сильнее.

Мальчишка примерно моих лет спрыгивает с сиденья и пытается завести двигатель рычагом. Когда это не помогает, они с мужчиной становятся позади машины и пытаются закатить ее на вершину холма. Если получится, они смогут скатить ее вниз, набрать скорость и завести двигатель. Я такое видела.

«Эта машина может быстро увезти нас отсюда, – думаю я. – А нам нужно убираться, и поскорее». Освободившись, Скиди отправится прямиком в родную конюшню. Когда Теско найдет его, в упряжи и с переметными сумками, сразу догадается, что мы задумали, и бросится в погоню. Тогда беды не оберешься.

– Давай предложим им помочь толкнуть машину… – шепчу я Нессе на ухо.

Меня прерывает скрип нового седла и стук копыт с разболтавшейся подковой. Годи идет по нашему следу.

– Тише, – шепчу я и укрываю Нессу своим телом.

Годи проезжает мимо, потом спрашивает мужчину и мальчика, не видали ли они двух девочек и пегого бело-гнедого пони. Мужчина качает головой, и они с Годи еще немного говорят по-английски. После этого шериф привязывает машину к коню с помощью аркана и начинает тянуть ее вверх по склону, словно большого старого черного быка, а водитель с мальчиком продолжают толкать. На вершине холма мужчины обмениваются рукопожатиями. Шериф так дружелюбен лишь потому, что водитель ведет дела с мистером Локриджем. Да, нам повезло, что мы не попросили нас подвезти.

Но на этом удача заканчивается, потому что Годи снова садится в седло и на полном скаку несется в город. Не увидев нас на дороге, он отправится в школу и поговорит с учительницей. Потом разыщет Теско и с огромным удовольствием сообщит ему, что мы прогуливаем.

До этого нам лучше уйти отсюда подальше, углубиться в леса. Но я не знаю, как мы справимся без пони. Для путешествия нам понадобится каждая вещь, упакованная в переметные сумки Скиди.

– Сиди здесь и массируй ногу, – говорю я Нессе, когда мы выбираемся из можжевельника и укрываемся за деревьями на вершине холма. – Может, Скиди остановился где‑нибудь попастись. И тогда я найду его.

Она трясет головой, глядит испуганными глазами и хватает меня за руку.

– Я вернусь. Никуда не уходи, – говорю я, но отцепить ее удается с трудом.

Обхватив руками колени, Несса утыкается лицом в юбку. Оставив ее в такой позе, я осторожно пробираюсь среди деревьев, чтобы найти, где Скиди сошел с дороги. Следы его копыт не поворачивают к конюшне, как я думала. Пони идет звериной тропой вдоль ручья, потом возвращается через пологую долину. В конце концов я оказываюсь почти на том самом месте, где оставила Нессу.

Только ее нет.

У меня внутри все холодеет.

– Несса? – шепчу я.

Ветер шуршит в деревьях еле слышно, словно чей‑то голос – так мать баюкает дитя. Я слышу шум, оборачиваюсь, но не вижу ничего, кроме сухой хвои, заросших мхом серых камней, похожих на могильные плиты, и ветвей, отбрасывающих обманчивые тени. Я кого‑то замечаю, быстро оборачиваюсь… Никого.

– Несса? Несса, это я. Выходи.

В ветвях раздается шелест. Я озираюсь, чувствуя на себе чей‑то взгляд. Но если бы это была Несса, она бы отозвалась.

«Олли, но нас же в лесу поймают… – слышу я мысленно ее голос. – Эльфы».

В голове всплывают рассказы Теско о ведьмах, духах, эльфах с блестящими черными камешками вместо глаз. Они выходят к дому, похожие на оборванных ребятишек, просят еды и ночлега в тепле. Но если пригласить их внутрь, они убивают коз и кур, пьют кровь, уносят в ночь детей. Теско любит такие истории, говорит, что видел таких эльфов своими глазами.

– Несса… – я прижимаюсь спиной к дереву. – Несса?

Я замечаю маленькое цветное пятнышко на фоне побуревших прошлогодних листьев. Бледно-розовое. Платье Нессы. Я осторожно и тихо крадусь туда и замечаю среди размытых корней вяза девочку, свернувшуюся калачиком и уткнувшуюся лицом в собственную юбку.

На мгновение мной овладевает мысль: «А вдруг это вовсе не она? Вдруг эльфы уже забрали ее, а один из них надел ее платье?»

Она протягивает ко мне руку со сжатым кулачком. Между пальцев, стекая по руке, сочится что‑то красное. Я замираю на месте.

– Н-несса?

Она разжимает пальцы. На ладони лежит с полдюжины раздавленных ягод ежевики.

– Несси-Бесси, посмотри на меня. – Я хочу убедиться, что глаза у нее человеческие, а не черные и блестящие, как стекло; у меня перехватывает дыхание, но нет, они обыкновенные, просто покрасневшие и заплаканные. – Ты можешь идти?

Она кивает, и я поднимаю ее на ноги. Щиколотка еще побаливает, но девочка ковыляет рядом со мной, и мы идем по звериной тропе, где следы пони отпечатались поверх следов оленей, рыси, койота и кучки медвежьего помета, от которого меня пробирает дрожь.

Но Скиди хотя бы отправился прочь от дома Теско, поэтому мы следуем за ним, внимательно приглядываясь и прислушиваясь на случай, если кто‑нибудь… или что‑нибудь… бросится нас преследовать. Скиди идет в обход города и дальше на север и запад. Не понимаю, почему так, пока он не выходит со звериной тропы на грунтовую дорогу, проложенную воловьими упряжками лесорубов. Мы долго идем по ней, разок прячемся от одинокого всадника, а потом добираемся до развилки, где криво прибитые на дереве указатели показывают один в сторону Стэнли, другой – на Клейтон. Следы Скиди поворачивают на север к Клейтону, и только тут до меня доходит, что папин старый пегий пони действительно отправился в родную конюшню, но только не в ту, что дома у Теско. Скиди собирается выйти на старую военную дорогу и пойти по ней в Уайндинг-Стейр, так же как и в тот раз, когда беда постигла моего отца и пони пришлось возвращаться домой одному.

– До реки недалеко, – подбадриваю я Нессу, но она уже несколько часов ковыляет за мной и совершенно выбилась из сил. – Наверняка Скиди остановится у воды, чтобы подкрепиться свежей травой. Тогда мы сможем поймать его, и к ужину у нас будет не только половина блинчика, которая лежит у меня в мешке. Как тебе?

Я так голодна, что начинает болеть голова.

– Угу.

– Нужно идти, Несса. Иначе Теско нас найдет.

– Знаю.

– Река близко. Попробуем поймать на ужин рыбу. Здорового старого толстого окуня, или сома, или луноглазку, или уклейку, или плотву, или… – я продолжаю перечислять всех рыб, которых только удается вспомнить, чтобы Несса не теряла надежды.

Запас слов у меня иссякает еще до того, как тени становятся резче, а день начинает клониться к закату. Воздух прохладен, и в деревьях уже заводят песню ночные насекомые, а дорога идет под гору, откуда доносится звук бегущей воды. Пройдя сквозь кусты, мы оказываемся на берегу извилистой Киамичи, несущей свои воды, такие же розовые, как и вечернее небо.

На песке у самого берега я вижу следы папиного пони, искавшего место для переправы, но река здесь слишком глубокая и быстрая. Отпечатки копыт снова поднимаются на берег и скрываются среди можжевельников и багряников.

– Наверняка Скиди уже нашел себе место для ночлега. Он любит ночевать у реки, как делал папа, когда искал золото. Мне тоже нравится ночевать у реки. А тебе, Несса?

– Угу.

Несса никогда ни с кем не спорит. Ну и Теско позаботился о том, чтобы она опасалась возражать.

Я подбираю длинную палку – отгонять змей, – и мы продираемся через кусты, пока наконец темнота не скрывает следы Скиди и у нас не остается другого выбора, как остановиться. Местом для ночлега нам служит гнилой остов каноэ, наполовину утонувший в листьях и во мху. Здесь мы открываем мешок, пьем воду из папиной фляжки и съедаем последний блинчик, который Теско оставил у плиты, пока готовил завтрак. Я даже не отрываю то место, где он откусил блинчик, пока готовил. Слишком голодна, чтобы тревожиться из-за слюны Теско. Ветер стихает, и воздух доносит до нас запах костра и смех и крики людей. Где‑то недалеко город или лагерь лесорубов.

– Тише, – шепчу я Нессе. – Нельзя, чтобы они нас нашли.

Когда мы с папой однажды ночевали у реки, к нашему костру вышли трое лесорубов. Поделились с нами едой и самогонным виски. И долго не ложились спать, смеясь и рассказывая разные истории. Перед самым рассветом они пытались завернуть меня в одеяло и утащить, но папа ударил одного из них ножом, и они убежали.

Я кладу тот самый нож у изголовья и укрываю нас обеих старым папиным армейским шерстяным одеялом. Оно все еще пахнет кожей, сеном и папиным непромокаемым плащом. Мы укрываемся с головой, и я нащупываю нашивку на одеяле: «Рэдли, испано-американская война, 1898 год». Это год моего рождения.

Сон захватывает меня в тот момент, когда я вспоминаю папины рассказы о том, как он сражался вместе с Тедди Рузвельтом и его «Мужественными всадниками».

Утром я просыпаюсь оттого, что Несса дрожит, а до нас доносится голос Теско, выкрикивающего мое имя. Сажусь и закрываю рот Нессы ладонью.

– Тише…

Он близко. Другие люди тоже.

Несса распахивает глаза, но не издает ни звука. Мы обе прислушиваемся и пытаемся понять, с какой стороны слышатся крики. Она указывает пальцем, и я киваю. Потом закидываю на плечи мешок и одеяло, и мы начинаем карабкаться через кусты. На нас падают холодные капли росы, и мы наверняка шуршим ветками. Теско услышит, если перестанет орать.

Нужно двигаться быстрее, но, если мы встанем и побежим, нас сразу заметят.

Треск в кустах заставляет меня резко остановиться. Я хватаю Нессу, толкаю ее в ивовый куст, хотя в нем разве спрячешься? Он идет. Он уже совсем рядом. Я закрываю своим телом Нессу, и папино одеяло укрывает нас обеих.

В паре шагов от нас из кустов вылетает что‑то бурое. Олениха. Молодая, едва годовалая. При виде нас она шарахается, разворачивается одним стремительным движением, бросается в куст цветоголовника и съезжает по обрывистому берегу к воде.

– Туда! – кричит кто‑то из мужчин.

Мы с Нессой на животах скользим по склону следом за животным через заросли цветоголовника, пока не оказываемся на гальке у самой воды. Олениха фыркает на нас и стремительно взлетает обратно по откосу через кусты, спасаясь бегством. Голоса рассеиваются и доносятся со всех сторон.

– Нужно переправиться через реку, – шепчу я на ухо Нессе. – Прямо сейчас.

Перед нами раскинулась Киамичи, разделенная на протоки камнями и галечными отмелями. Протоки у берегов мелкие, а ближе к середине могут оказаться глубокими и быстрыми. Ниже каменистой стремнины река широко разливается, и в ней плавает множество свежесрубленных деревьев. Вдоль всего берега тянутся напоминающие улиточьи следы глинистые откосы, по которым лесорубы сталкивают их в воду – они своим ходом доплывают до лесопилки. Если нас унесет туда, точно раздавит плавающими стволами. Но здесь оставаться больше нельзя.

– Снимай ботинки и чулки и подоткни повыше юбку, – шепчу я Нессе.

У меня так сильно трясутся пальцы, что справиться с шнурками, а потом накрепко привязать ботинки и чулки к нашим телам удается с трудом. Наконец я распускаю бант на поясе своего платья и завязываю концы на запястье Нессы.

– Крепко стой на ногах. Но если упадешь, цепляйся за пояс и бей ногами что есть силы. Ты хорошо плаваешь. Я помогу тебе перебраться на тот берег.

Несса кивает, и я хватаю лежащий на берегу ствол молодого деревца с остатками корней, чтобы бороться с течением. Очень надеюсь, что справлюсь, но, по правде сказать, что будет дальше, зависит от реки.

Вода холодная, будто по снегу идешь голышом, но до первой галечной отмели мы добираемся легко. Следующая протока глубже, и на дне ее лежат большие камни, скользкие и острые. Я прощупываю путь палкой и подтягиваю Нессу за собой. «Прощупать, шагнуть, потянуть. Прощупать, шагнуть, потянуть». Думать могу только о мелочах. О холоде. Хочется оглянуться, не видит ли нас Теско, но я сдерживаюсь.

Трясусь всем телом, когда забираюсь на следующую отмель, подтаскивая за собой Нессу. Мы вместе балансируем на островке, где едва хватает места нам обеим. Со всех сторон несется вода, создающая такой шум, будто весь мир – это река. Я перестаю бояться человека, который преследует нас, и начинаю тревожиться о том, что ждет впереди.

Иссиня-черный цвет воды говорит, что следующая протока – глубокая и быстрая. Я опускаю в нее палку, и она уходит под воду на всю длину, даже не задев дна корнями. Возле островка протока завихряется вокруг большого плоского камня под самой поверхностью воды. Если допрыгну до него, то, наверное, смогу перетащить и Нессу. Если промахнусь, упаду в реку и уволоку ее за собой.

Сердце колотится. Я отвязываю пояс от запястья Нессы, даю его конец ей в руки и наклоняюсь к самому ее уху.

– Держись за него, но, если река меня унесет, отпускай. Сразу. Поняла? Отпускай, – говорю я ей.

Она кивает, но по глазам видно, что очень напугана.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – думаю я, кладу палку, отступаю на пару шагов и пытаюсь перелететь через полоску воды. Прыжок дается легко, а вот приземление – нет. Я соскальзываю и начинаю что есть сил бить ногами, а течение тянет меня за мешок и срывает папино одеяло с плеч. Одеяло оплетает ноги, а я едва не выламываю ногти, цепляясь за скользкий камень. Наконец мне удается зацепиться как следует, вскарабкаться и встать на колени. Я оглядываюсь на Нессу.

Концы пояса колышутся в воде, словно длинные голубые ленты. Мне никак не подтащить Нессу к себе, вернуться обратно у меня не выйдет, а ей так далеко не прыгнуть, она слишком мала. Я бросила ее одну посреди реки.

Несса хватает мою палку, словно собирается идти вброд, но останавливается на краю островка, берется за корни и резко, словно валит дерево, роняет палку другим концом мне. Я вытягиваю руки и ловлю его. Теперь между нами есть мост. Нессе нужно только держаться покрепче, пока я тащу ее к себе. Сидя на камне, я упираюсь ногами и готовлюсь тянуть.

Звук, похожий на раскат грома, перекрывает шум воды, потом разносится над рекой. Там, откуда мы пришли, в небо поднимается дымок, и от берега за нами идет Теско, держа пистолет над головой.

Несса оглядывается и замечает его. Следующее, что я успеваю осознать: она прыгает, но я не готова, и ее вес сталкивает меня с камня. Мир вокруг превращается в круговорот воды и неба. Я цепляюсь за палку и пытаюсь сделать хоть глоток воздуха. Барахтаюсь изо всех сил и кричу Нессе, чтобы держалась, но она меня не слышит. Я вижу деревья, воду, проносящиеся мимо камни и Теско. Потом он исчезают из вида – нас уносит в заводь, полную бревен. Водоворот у самого дна подхватывает нас, раскручивает и выплевывает на поверхность.

Нас кружит и кружит, я ударяюсь спиной о бревно. Из меня вышибает дух, все вокруг чернеет. Вода заливает лицо, но там, в глубине, стоит тишина. Что‑то цепляет меня за ноги, и из памяти всплывают сказки чокто, которые рассказывал мне старик Изом Мангоу, которому я помогала на конюшне в доме Локриджей. Оква-нахоло, «белый народ воды», похищающий детей и превращающий их в прозрачных водяных духов. «Маленьким детям нужно быть осторожными около воды, – говорил старик. – Не забывай об этом, Олли». Пусть уж лучше меня заберет водяной народ. Все лучше, чем Теско.

Воздух, оставшийся в папином мешке, вытягивает меня на поверхность, словно поплавок. Я всплываю рядом с Нессой. Она хватает меня за руку и подтягивает к палке, за которую я снова цепляюсь. Бревна вокруг ходят ходуном, бьются друг о друга. Я пытаюсь ухватиться за одно из них, но оно поворачивается и начинает утаскивать меня под воду. Я отталкиваюсь. В первое бревно врезается второе, и, когда оно отскакивает, мы оказываемся зажатыми между двумя стволами; только корни на той палке, за которую мы держимся, не дают им раздавить нас или утащить под воду.

Я переплетаю пальцы с пальцами Нессы, смотрю ей в глаза и думаю: «Не отпускай. Только не смей отпускать». Вода заливает рот. Голова Нессы скрывается под поверхностью, потом выныривает снова. Бревна прижимают мешок к моей спине и сдавливают грудь так, что становится невозможно дышать. Река то ослабляет хватку, то стискивает снова. Несса скрывается под водой, с трудом выбирается на поверхность. Моя нога касается дна, скользит по камню…

Река несет свои воды, деревья и нас все дальше, в низину. Мир вокруг то светлеет, то темнеет, то светлеет снова. Бревна вокруг то теснятся, то расходятся, пока наконец не расплываются по поверхности; течение замедляется. Краснохвостый сарыч пролетает над нами, начинает кружить, постепенно опускаясь, потом ныряет, скрывшись среди бревен, и взлетает с рыбкой в клюве.

«Вниз», – думаю я. Сарыч – это вестник, защитник. «Сюда! Здесь течение медленное, а река широкая. Проплывите под бревнами». Вот что хочет сказать мне птица. Другого шанса может и не быть.

На поверхность воды падают тени деревьев. Значит, мы у самого берега. Подтянувшись поближе к Нессе, я говорю ей, что нам надо сделать, и показываю на ветки. По глазам видно, что ей очень страшно, но она кивает, и я хватаюсь за спинку ее платья. Один глубокий вдох, мы подныриваем под стволы и плывем изо всех сил. Легкие начинают гореть, но тут мы касаемся песка, и река выплевывает нас прямо к корням граба. Мне хочется просто лечь здесь, ощущая под собой твердую землю, и надышаться вдоволь, но я понимаю, что этого делать нельзя.

– Нужно идти дальше, – выплевываю я из себя слова вместе с водой. – Подальше от реки.

– Т-теско, – откашливается Несса, дрожа всем телом.

Мы надеваем мокрые ботинки и чулки и ковыляем между деревьев, потом по лугам, потом снова среди деревьев. Я держусь спиной к утреннему солнцу, пока далекий свисток поезда не оповещает меня, что мы недалеко от старого военного тракта, который идет вдоль железной дороги на Фриско [5] в сторону Талиайны. Если нам повезет, Теско решит, что мы погибли в реке. Но мы не решаемся выйти на дорогу, поэтому держим путь вдоль нее, укрываясь за деревьями. Время от времени свисток поезда, грохот фургонов или конское ржание дают нам понять, что мы не одни.

Мы шагаем, останавливаемся, прячемся, чтобы передохнуть, и продолжаем шагать, держась рядом с дорогой. Когда одежда высыхает и день становится теплее, у меня перестают стучать зубы, но от голода начинает болеть голова. Из съестного мы находим всего несколько ягод ежевики и немного ямса среди розовых цветков клейтонии.

К концу дня я не чувствую под собой ног, а Несса ковыляет так медленно, что мы почти не движемся с места. Но больше никаких следов Теско Пила. Наверное, все еще ищет тела у реки. Или уехал домой.

Перед самой темнотой мы натыкаемся на пещерку под гнилым бревном, где, судя по остаткам углей, до нас ночевал какой‑то охотник или путник. Спички безнадежно испорчены, и я могу только растолочь немного угля и рассыпать его возле входа, чтобы, если поблизости окажется медведь, он учуял уголь, а не нас.

От вечернего холода нас снова начинает трясти, но папино одеяло унесла река, поэтому мы зарываемся в листья и хвою. Несса от усталости тут же засыпает.

Я держу в руке большой охотничий нож и слушаю вой койотов вдалеке. Где‑то ухает неясыть.

В воздухе пахнет камнем и водой, как в пещерах, куда меня водил папа. Он надевал мне и себе на голову фонарики со свечкой, потом мы брали в руки факелы, и он говорил: «Прямо как шахтеры. Теперь не пугайся, Олли-Огги. В здешних местах мальчишки твоего возраста работают в шахтах. Дробильщики, которые отделяют сланец от угля на конвейерах, и дверовые – они сидят одни в темноте и открывают и закрывают вентиляционные двери. Они не боятся, вот и ты не бойся. Девочка Рэдли не может оказаться слабее мальчика-шахтера, верно? Теперь подержи факел».

Я закрываю глаза. Мне кажется, что я – дверовой в глубокой шахте. Открываю дверь и проваливаюсь сквозь нее.

Где‑то посреди ночи я просыпаюсь от шума, нащупываю нож и подтягиваю его поближе, пока койоты тявкают, воют и бегают прямо над нашим убежищем.

Когда все стихает, засыпаю снова. На этот раз я – не дверовой. Я – рыба-солнечник, гладкая и блестящая, переливающаяся всеми цветами радуги. Потом мне снится, что я – девочка, но при этом умею летать. Лечу над землей, и повсюду, где мои крылья касаются ее поверхности, поднимаются горы. На горах растут деревья. В деревьях живут птицы и звери. Наконец я складываю крылья, чтобы устроиться на отдых среди ветвей, но темнота по-прежнему полна звуков.

Мне снятся медведи, Хейзел, Теско, черноглазые эльфы в плащах с капюшонами. Проснувшись рядом с Нессой, я вижу, как трое из них наблюдают за нами.

Глава 5

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Смерть маленькой Ледис Стечи, девочки-миллионера, покоящейся в безмолвных холмах округа Мак-Кертейн, окружена завесой тайны.

Гертруда Боннин, 1924 год, исследователь, Комитет по делам индейцев, Всеобщая федерация женских клубов

– Гляди-ка, приятель, указатель говорит, что до Парижа всего тридцать семь миль. Неплохо, да? – Я бросаю взгляд на Чарли, надежно пристегнутого в детском кресле. – Я всегда обещала твоему папе, что отвезу тебя в Париж. Там мы с твоим папой когда‑то полюбили друг друга. Париж…

Конечно, указатель имеет в виду тот Париж, что в Техасе, так что шутка получилась так себе, но само слово навевает воспоминания. Мы с Джоэлом были беспечными дикарями, отмечавшими в Париже окончание военной службы и собиравшимися отправиться в поход по горам Европы, прежде чем пойти каждый своей дорогой. Ели французскую еду, упивались французским вином, глядели друг на друга в мягком свете мирной парижской луны… и поженились.

– Кеннету или моему настоящему папе? – Лицо Чарли слишком задумчиво для мальчишки, только что окончившего первый класс.

– Твоему папе.

Мне вдруг становится неловко. Последние несколько лет я жила как в тумане и была несправедлива к Кеннету, его сыновьям-подросткам и Чарли. Позволила Кеннету потихоньку занять место отчима моего сына: мы все впятером жили в соседних домах как одна большая неофициальная семья. Походы на игры детской лиги, в кино, в пиццерию по пятницам. Чарли не помнит Джоэла, если не считать возможных смутных впечатлений в возрасте от рождения до трех лет и моих рассказов в раннем детстве. В какой‑то момент я дала этой двери закрыться – так было легче.

Чарли смотрит в окно – россыпь темных веснушек под курчавой светлой шевелюрой.

– Париж, который в «Котах-аристократах»?

– Тот самый.

Он наконец‑то немного оживился после того, как я забрала его из дневной группы для полуторачасовой поездки. Учитывая предупреждение Роя по поводу моих фотографий захоронения, экспресс-фотомастерская подальше от дома казалась лучшим вариантом, чтобы проявить пленку. Поэтому мы и едем в Париж, что в штате Техас.

– А мы сможем купить «Котов-аристократов»? – Чарли почувствовал возможность извлечь пользу из путешествия.

– Посмотрим. Зависит от того, будет ли фильм в «Уолмарте» и сколько он стоит.

Сын шумно вздыхает, и я вспоминаю девочку, которую встретила утром на обзорной площадке, Сидни. Хочу завтра разыскать ее и попросить свести с Бабушкой Уомблс, той, которая знает всю округу и все, что связано с Уайндинг-Стейр. Чем раньше я начну обзаводиться местными связями, тем быстрее смогу работать по-настоящему эффективно.

Мне нужно доказать свое право на должность. Я уже занималась охраной порядка в Йосемитском парке. Это возможность для меня вернуться в игру. Изучение фотографий и кое‑какие археологические консультации по старым связям помогут мне разгадать тайну этих костей.

«Если только проявка фотографий не сыграет против тебя. – Эта мысль оглушает меня. – Выяснится, что ты путаешься под ногами в чужом расследовании, и следующие полгода будешь разбираться со скунсами в мусорных контейнерах, разгромленными туалетами и прочими противными делами – просто как напоминание, что не стоит совать нос не в свои дела».

Мы пролетаем еще несколько миль, пока я мысленно прокручиваю содержимое пленки: арендованный домик в «Лост пайнс», я в форме (эту фотографию сделал Чарли), мы вдвоем возле таблички «Тропа конокрада».

По пленке легко установить, кто я такая. А заканчивается она тремя снимками костей, застывших во времени.

А вдруг проявщик не просто прогоняет пленки, лишь бы сдать поскорее? Вдруг он действительно смотрит на фотографии?

«Эта поездка – не лучшая затея». Реализм берет верх как раз у последнего съезда с платной дороги. Я сворачиваю в сторону Хьюго, в Оклахому.

– Мам? Париж в той стороне! – протестует Чарли. – Указатель…

– Знаю, – соглашаюсь я, когда мы выезжаем на сельское шоссе. – Давай сегодня поедем в маленький «Уолмарт» в Хьюго. Там нет фотомастерской, но пленку мы проявим как‑нибудь в другой раз.

– Класс! – Чарли с радостью соглашается на более короткую поездку… но ненадолго. – Только мы же обещали отправить прабабушке и бабушке фотографии дома и всего остального, помнишь? Ты сама говорила.

Паренек растет слишком смышленый на свою же голову. Он почувствовал, что наш переезд вызвал трения в семье, и хочет показать бабушке и прабабушке, что нам здесь очень здорово.

– Может, сам нарисуешь домик для них? Они будут рады получить картинку в письме.

Уныние проявляется сначала на лице Чарли, а потом и во всем его теле.

– Когда они приедут к нам погостить?

Я чувствую укол совести. Не знаю, как исправить всю ту ерунду, которую натворила за последние несколько лет.

– Давай сделаем так: раз сегодня фотографии нам не напечатают, купим пленку для твоего чудо-фотоаппарата и отправим бабушке и прабабушке мгновенные снимки?

– Круто! – Чарли обожает свой полароид неонового цвета – роскошный подарок на день рождения от Кеннета и напоминание о том, какой жизнью мы могли бы жить вместе с ним; этот фотоаппарат я люблю и ненавижу, потому что цены на пленку для него кусаются.

«Но у него есть вспышка, а пленка не требует проявки». Мысли о новом подходе к костям в пещере обретают форму, когда мы останавливаемся у «Уолмарта» и выходим из машины. Чарли берет меня за руку и радостно раскачивает ее на ходу. Мальчика ничуть не смущает, что он прилюдно идет за руку с матерью. Это так мило, что мне не по себе, ведь я вот-вот должна буду начать неприятный разговор. Я сдерживаюсь до тех пор, пока мы не оказываемся в отделе фототоваров.

– Только, пожалуйста, оставь мне четыре снимка в рулоне, хорошо?

– Мам, но это же… – Чарли считает на пальцах, пока я беру коробку. – Но это… половина! Мы можем взять двойную упаковку.

– Нужно экономить, малыш. Помнишь? – Заработки у сотрудников национальных парков, даже с доплатами для работника охраны порядка с сертификатами коронера, первой медицинской помощи и психолога-консультанта по экстренным ситуациям, не способствуют расточительности. – Так что… Ладно, давай тогда… Три снимка – мои?

– Ну… Ладно, – он разворачивает тележку, в которой лежит кое‑какая еда и бытовые товары, чтобы посчитать на пальцах, и произносит вслух: – Восемь минус три…

Это занимает сына как раз на столько времени, сколько нужно, чтобы взять «Котов-аристократов» и направиться к кассе.

– Привет!

Шумное приветствие Чарли удивляет женщину средних лет за кассой. Мальчик готов говорить со всем, что достаточно долго стоит на месте. Это одна из тех странностей, которые мне в нем нравятся, и проблема, создававшая массу неудобств, когда мы жили рядом с Кеннетом и его детьми. Расспросы Чарли сводили их с ума. Мне постоянно приходилось его сдерживать.

В «Уолмарте» в Хьюго я радуюсь, что не подавила жизнелюбие в этом малыше. Он такой же любопытный и неуемный, как и его отец. Это нормально. Более того, это прекрасно!

– Сколько будет восемь минус три? – спрашивает он у кассира.

– Пять, – она говорит с акцентом и немного тянет гласные – «пя-а-ать».

– Но если счетчик начинается с десяти, первый и последний кадр – пустые, а нужно сберечь три для мамы… – он закатывает глаза. – Все равно пять?

Я кладу ладонь на кудрявую голову сына, словно на баскетбольный мяч, и направляю его в зону упаковки.

– Полароид – это его фотоаппарат. Мы делим снимки.

– Понимаю, – кассир снова оборачивается к Чарли. – Да, все равно пять, юноша, – она упаковывает пленку отдельно и, подмигивая, добавляет: – Но я бы попробовала договориться с мамой. Все‑таки камера твоя, а это почти половина пленки.

– Вот видишь! – протестует Чарли. Я вручаю ему пакет, и мы уходим, нагруженные, словно вьючные мулы.

На выходе из магазина меня посещает странное чувство. Мне уделяет слишком много внимания компания мужчин, собравшаяся вокруг ржавого пикапа в зоне погрузки. Сначала кажется, что они глазеют на мою форму – собираются отпустить пару неуместных шуток про женщин-рейнджеров. Потом я понимаю, что дело не в форме. Обычно мне нравится ощущение анонимности, которое дарит гражданская одежда. Но уже на самой границе слышимости я улавливаю слова: «рейнджер», «Тропа конокрада» и «федералы» – и оборачиваюсь. Парень, стоящий одной ногой на бампере и опирающийся локтем на колено, замечает мой взгляд и касается кончиками пальцев своей бейсболки.

Остальные начинают толкаться и поддразнивать его. Он предлагает им заткнуться, только в куда менее вежливой форме.

Я иду дальше, не желая связываться с парнями, но не могу избавиться от ощущения, что должна выяснить, кто он, тип в бейсболке… или что он, во всяком случае, знает обо мне. Меня тревожит это потому, что со мной Чарли, а если уж мне придется столкнуться с какой‑нибудь ерундой, связанной с охраной порядка, то не хочется, чтобы мой сын оказался втянут в заварушку.

Я спешу усадить его в машину, и он обнимает новую видеокассету, блаженно улыбаясь, и смотрит в окно. Мы выезжаем из Хьюго, отсчитывая милю за милей сначала до шлагбаума, потом по двухполосному шоссе мимо Антлерса. Поездка на закате восхитительна – пики гор Киамичи и Потейто-Хиллс вырисовываются на фоне неба, словно скомканная бумага.

Возле Талиайны я замечаю кафе «Сардис шорс», о котором краем уха слышала на работе. Косая вывеска у входа предлагает блюдо дня – сома за четыре доллара и девяносто пять центов. Мы с Чарли можем взять одну порцию на двоих, а звучит куда заманчивее, чем замороженная пицца.

Когда я въезжаю на стоянку, сын вскидывает кудрявую головку. Похоже, он задремал, а значит, мысль сделать остановку удачна вдвойне. Если он поспит сейчас, уложить его в кровать будет трудно, да и завтрашнее утро тоже не станет легким. А я хочу снова съездить на место захоронения и сделать свои три снимка на полароид, пока мои коллеги сидят по домам.

– Эй! Нынче блюдо дня – сом, – я киваю в сторону обшарпанного здания. – Давай перекусим, а потом поедем домой.

Чарли облизывает губы и довольно мычит. Мы выходим из машины и идем, держась за руки и любуясь сверкающими водами озера Сардис. Покрытый пятнами ржавчины пикап с грохотом въезжает на парковку и останавливается у входа в кафе. Я не обращаю на него внимания, пока в дверях мы не сталкиваемся с пассажиром и водителем машины.

– Вы приехали раньше, – говорит один из них.

Я смотрю на него, но не могу как следует разглядеть лицо – мешает свет фонаря за его головой. «Это что, та машина со стоянки “Уолмарта”? Парни из той компании?» Мы с Чарли коротко благодарим их и проскальзываем внутрь.

Только оказавшись внутри и читая меню, я слышу, как один из парней рассеянно постукивает пальцами по столу, потом замечаю краем глаза, как он снимает бейсболку. Наконец в голове все сходится. Смотровая площадка «Эмералд-Виста». Индеец-полицейский. Наверное, разглядывал меня на парковке «Уолмарта», потому что пытался вспомнить, откуда я ему знакома.

Сделав заказы, мы встречаемся возле салатной стойки.

Он удостаивает меня любопытным, излишне пытливым взглядом, словно все еще пытается сообразить, кто я такая. Решаюсь сэкономить ему немного времени.

– Мы виделись на площадке «Эмералд-Виста». Вы ведь из полиции племени, верно? – Я касаюсь ладонью своей груди: – Служба национальных парков.

– Знаю. – У него милая улыбка: дружелюбная, искренняя. Как мне и думалось на стоянке. – Вычислил. Хотя поначалу малыш меня немного сбил с толку, – он кивает в сторону Чарли, сидящего в нашей с ним кабинке.

– Мой напарник со второй смены.

Парень смеется глубоко и мелодично. Думать, что мне нравится этот смех, я не хочу, и тем более демонстрировать это, но он… в общем… приятен уху, а налаживать отношения с местными – дело хорошее. В охране порядка это приносит больше пользы, чем любые следственные методы.

– Похоже, он справится. – Любопытный взгляд в сторону Чарли.

– Будущий рейнджер. Его отец тоже был рейнджером. – Я одергиваю себя: «Это уже слишком личное». – Кстати, о детях, вы не подскажете, как найти ту девочку, которая приезжала на смотровую площадку с церковной экскурсией? Сидни, кажется? До того, как вы появились, она упоминала, что ее бабушка – Бабушка Уомблс, верно? – знает все об истории и населении этого края.

– Бабушка Уомблс? – Он давится от смеха. – От нее толку мало, если только вы не хотите узнать свежие сплетни и сюжет мыльных опер на этой неделе.

– Ну… Сидни говорила, что ее бабушка…

– А… – Он берет из стопки тарелку и протягивает ее мне, словно я у него в гостях. – Наверное, Сидни имела в виду свою настоящую бабушку, Сороку Блэквелл. Она много лет заседала в законодательном собрании штата, поэтому общалась со всеми и знала все дела. И свое мнение она тоже высказать не забывает. Сами понимаете, прозвище вроде Сороки может получить только женщина особого склада.

– Представляю. Но хотела бы повидаться с ней. Поболтать немного. Узнать побольше об этих местах.

Кто‑нибудь, хорошо знающий историю, может придать контекст найденным в пещере костям. Был ли поблизости городок, лесопилка, шахта, церковь, дом?

Полицейский с любопытством смотрит на меня.

– Сомневаюсь, что это получится. Говорят, миссис Блэквелл болеет и не может больше растить внуков. Они – не чокто, поэтому не имеют права на поддержку племени. Подушка безопасности, видимо, оказалась недостаточной. В результате Сидни оказалась в приюте миссис Уомблс, а ее старший брат, насколько я слышал, живет у друга семьи и работает у него. Брейдену семнадцать или ближе к восемнадцати. На будущий год – в выпускной класс. Сколько я их знал, они росли хорошими детьми. Конечно, это заслуга Сороки Блэквелл, потому что у Джейд, их матери, были проблемы. Плохо, что Брейден и Сидни лишились бабушки. У них больше никого нет.

Я чувствую досаду из-за того, что дети оказались в паршивом положении не по собственной вине.

– Ох… – Накладывая салат в тарелку, я думаю о других возможных путях к разгадке тайны захоронения в пещере. – А есть в этих местах историческое общество?

– Историческое общество?

– Или музей? Или библиотека? Какое‑то место, где хранятся документы из этих мест. Скажем, газетные архивы?

– Хм…

Он следует за мной, забирая почти все, что остается от салатов, и облегчая тем самым работу пареньку с пластмассовым тазом, который собирается разобрать эту стойку. Тарелке полицейского не помешали бы борта повыше. А еще он любит соус ранч. Очень любит.

– Округ Пушматаха, Ле-Флоре или Мак-Кертейн?

– Любой. А может, и все три.

– Есть музей в Пото, Историческое общество округа Пушматаха в депо в Антлерсе и железнодорожный музей в Хьюго. Библиотеки тоже, конечно, есть. Вы ищете что‑то времен старого племени чокто или уже после образования штата?

– Пока не знаю.

Мы встречаемся взглядами, и я задаюсь вопросом: догадывается ли он, что я задумала.

«Где‑нибудь в пыльной папке лежит газетная статья о трех пропавших без вести детях?» Почему бы нет?

Тарелки для салатов полны, и я понимаю, что окно возможностей закрывается.

– Откуда вы узнали о костях?

Его глаза глубокого орехового цвета на миг косятся в сторону, потом снова смотрят на меня.

– До меня дошли слухи. Зачем вы мне о них рассказали?

Он решил просветить меня… или пытается использовать, чтобы посеять раздор между властями племени и парком?

– Мам! – зовет меня Чарли, когда официант приносит заказ.

– Эй, Кертис! – кричит парень за его столом. – Еду принесли.

«Кертис», – запоминаю я.

– Решил, что вы должны знать, – отвечает он, глядя мне в глаза.

Мы расходимся, но странное ощущение меня не покидает, пока персонал кафе прибирается, мы с Чарли уминаем гору рыбы, а потом ждем контейнер, чтобы забрать остатки с собой. Когда индеец-полицейский проходит мимо, направляясь к двери, мы с ним обмениваемся неловкими взмахами руки. Еще с минуту я смотрю ему вслед.

Официантка, крепкая девица лет двадцати, ставит на наш стол два пенопластовых контейнера.

– Осторожнее с ним, – произносит она и уносится прочь без дальнейших объяснений.

Глава 6

Олив Огаста Пил, 1909 год

«Маленький народ» устраивает себе дома на деревьях в лесу, и эти дома можно обнаружить по особенно густым зарослям и маленьким веточкам в кроне деревьев, но не на каждом дереве есть такой дом. Если «маленький народ» не тревожить, они не причинят вреда.

Моуз Лэсли. Интервью, взятое Билли Бердом, выездным работником, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Они напоминают маленьких худеньких детей, сидящих на корточках рядом с нашим убежищем, только они – не те, кем кажутся. Не могут быть. Только не здесь, далеко в лесу задолго до того, как первые лучи солнца пробьются сквозь деревья. Их головы укрыты капюшонами, скрывающими черные блестящие глаза.

«Они приходят в тумане, едут на нем. Так у эльфов принято. Протягивают костлявую руку – и опа! Они съедят твою сочную маленькую печень и твое мягкое маленькое сердце, выпьют кровь и сварят глаза. Им нравятся глаза, потому что своих у них нет», – произносит голос Теско в моей голове.

Тонкие пальцы тянутся к нам, и я вдруг понимаю, что Несса уже проснулась. Это она потянула меня за платье, чтобы разбудить.

«Отрежь твари руку, – шепчет Теско. – Пусть уносится с воем обратно в туман».

Я пытаюсь нащупать в опавшей хвое папин нож. Его там нет.

Рука эльфа почти дотянулась до Нессы. Ее дыхание учащается, и она дрожит, прижимаясь к моему животу.

Кончики тощих пальцев дотрагиваются до нее. Если ничего не сделать, существо заберет ее сердце.

Я снова сую руку в хвою и натыкаюсь на ножны. Ладонь ложится на рукоятку из оленьего рога.

Несса хнычет.

«Отрежь руку! – говорит Теско. – Давай! Сейчас же!»

Я одним махом поднимаюсь над Нессой, прижимая ее к земле, и врезаюсь головой в бревно, служащее нам потолком. Из глаз сыплются искры, но я взмахиваю ножом. Он что‑то обрубает, прорезая до самой земли.

– Убирайтесь! – раздается рев, напоминающий звериный, и я понимаю, что это мой собственный крик. – Убирайтесь! Прочь! У меня нож! У меня нож!!!

Звук глохнет в тумане.

Прямо над нашим убежищем хлопают крылья. Что‑то взлетает. Что‑то большое.

Они летают, как и говорил Теско. Они летают на тумане. Но я порезала одного из них. Отрубила руку.

Я не хочу смотреть, знать, могут ли они истекать кровью, но все же поднимаюсь и пытаюсь вглядеться в полумрак. Никакой крови. Никакой отрезанной руки. Никаких следов эльфов.

«Упавшая ветка. Только и всего. Рассеченная надвое папиным ножом».

Пахнет вытекающей сосновой смолой. Хороший запах. Спокойный запах рождественской елки, которую мы с папой срубили в Уайндинг-Стейр, а мама украсила бумажными снежинками и самодельными ангелами с орехами гикори вместо голов. Я хочу закрыть глаза, чтобы запах унес меня туда, но не могу. Могу только сидеть в обнимку с Нессой, прижавшись к стенке нашего убежища, и бодрствовать в ожидании утра.

– Сиди здесь! – шепчу я девочке, когда становится светлее.

Потом я вылезаю с ножом, стою неподвижно и дрожу на утреннем холоде. Ниже по склону метрах в пяти от нас лежит туман, густой, словно пахта в тазу, но вокруг достаточно светло, чтобы увидеть, что вокруг нет никого, кроме отдыхающего на ветке большого старого ворона. Он не сидел бы здесь, если бы рядом таилась опасность. Наверное, мне все приснилось.

– Несса, ты их видела? Тех, кто разбудил нас?

Она отвечает «да» на языке чокто. Учительница ударила бы ее за это указкой по руке, а Теско выпорол бы. Говорить на чокто нельзя, но я никогда не доносила на нее и Хейзел за это. Иногда я прислушивалась к ним, чтобы понять, сколько слов смогу разобрать, когда Хейзел шепотом рассказывала Нессе сказки.

– Они хотя бы боятся папиного ножа. В этом ноже есть волшебная сила. Великое волшебство! – говорю я достаточно громко, чтобы услышали эльфы, если они затаились где‑нибудь в тумане.

Поглядев вниз, я вижу на земле следы. Отпечатки маленьких босых ножек, меньше, чем у Нессы, но такие мог бы оставить обычный человек. Три цепочки следов тянутся по серебристой росе, лежащей на опавших прошлогодних листьях. Эльфы все же не обратились в туман и не улетели. Они убежали друг за дружкой. Я вижу, что их следы спускаются по склону холма.

– Лучше нам справить нужду и идти дальше, – говорю я Нессе. – Теперь все в порядке. Эльфы не могут выйти на солнце.

Так однажды сказал нам Теско, когда напугал нас так сильно, что мы боялись пройти от дома до сарая.

– Хорошо, Олли. – У Нессы бурчит в животе, когда она, пошатываясь, поднимается на ноги. – Мы уже давно не видели ягод, да?

– Да, знаю. – Я так голодна, что голова, кажется, отрывается от тела, но боль от ударов о бревна в реке еще со мной. – Скоро найдем. Это точно.

Глядя на следы на утренней росе, я думаю, куда они могут вести.

«Держись звериных троп и иди вниз по склону в лощины, – учил меня папа, когда мы становились лагерем в лесу, охотясь на индеек, белок или кроликов во время поисков пещер с сокровищами. – Дикие животные знают, где течет вода и где можно найти еду».

Можно ли эльфа считать диким животным, вроде птицы или рыси? Или это дух, облачко дыма? Похоже, нет, он оставляет следы. «Все, что оставляет следы, должно что‑нибудь есть» – этому меня тоже папа учил.

Мы с Нессой собираемся в дорогу, продрогшие и усталые, потом пускаемся в путь через холм и вниз, в туман. Когда земля становится скользкой и влажной, у меня начинает колотиться сердце, и приходится убрать нож в ножны, чтобы не порезаться, если я упаду. В тумане может таиться что угодно.

Следы на росе снова сворачивают в сторону и тянутся вдоль склона к месту, где эльфы остановились у прозрачного ручейка, стекающего со скал. Мы с Нессой напиваемся вдоволь, потом наполняем фляжку и идем дальше, потому что роса быстро тает, а с ней и следы. Они ведут нас вниз по склону в долину, где последние клочья тумана встречают утреннее солнце. Следы эльфов поворачивают через луг, заросший можжевельником, терном и кустами ежевики с наливающимися весенними листьями.

Я понимаю, куда ведут следы, еще до того, как вижу это место. Вдалеке слышится глухой и ровный рокот. Мы идем к железной дороге на Фриско. Зачем эльфам понадобился поезд?

Но их следы поворачивают направо, к высокой круглой водонапорной башне с буквами СЛСФ: «Железная дорога Сент-Луис – Сан-Франциско». Рядом с ней стоит маленькая будка путевого обходчика. Лохматый черный кот ждет нас на пороге с таким видом, будто он – пассажир с билетом.

При виде башни я вспоминаю, как папа вез нас с мамой на поезде, когда мы проделывали последний этап пути из Форт-Смита, чтобы поселиться в Уайндинг-Стейр. Мама так широко улыбалась, когда он рассказывал нам о новом месте в высокогорной долине, где мы будем дышать полной грудью, потому что места там просто прекрасны. Развесистые дубы, старые, как окрестные холмы, утесы, поросшие мхом, папоротниками и дикими фиалками, цветущими прямо на поверхности камней, и ручей, где ничего не стоит поймать любую рыбу или куда можно окунуть ноги посреди лета, чтобы почувствовать бьющие из глубины холодные ключи. Я вспоминаю, как смеялась мама, помню корзинку с сыром, солониной, хлебом, яблочным повидлом и пеканами, которые папа начистил в дорогу. Вспоминаю, как счастливы мы были.

Поезд на Фриско приближается, а воспоминания, наоборот, отступают. Чух-чух-чух становится медленнее. Значит, паровоз собирается остановиться у башни, чтобы долить воды.

– Спрячься в кустах и не двигайся, пока я не скажу, – шепчу я, и мы с Нессой прячемся. – Лучше никому не показываться на глаза.

В поезде может быть Теско, или шериф Годи, или кто‑нибудь из людей мистера Локриджа. Но в моей голове снова начинает зреть план. Если получится понять, как останавливается поезд на Фриско, то, может, когда он пойдет в обратном направлении, мы, забравшись в него, быстро проедем много миль, если повезет – до самой Талиайны.

По ту сторону путей колышутся кусты, и выходит парочка котов: полосатый кот и рыжая кошечка. У кошечки – котята. Они садятся на краю гравия и ждут.

Кусты шевелятся снова, и я думаю: «Да сколько же там кошек?!» И тут всего на мгновение я вижу лицо. Человеческое. Маленькое. Кажется, человек тоже меня заметил.

Лицо исчезает, но я продолжаю высматривать его, пока поезд на Фриско не останавливается прямо между нами. Поезд короткий – только товарные вагоны, лесовозы и цистерны. Пассажирских вагонов нет. Значит, Теско на нем нет. Если мы собираемся пробраться на поезд, нужно ждать такого же, чтобы было поменьше посторонних глаз, но идущего на север.

Кочегар спешит к тендеру. Стремительный, словно чих через москитную сетку, он подтягивает шланг от водонапорной башни к горловине, потом тянет за цепь, и льется вода. Пока тендер заполняется, на ступеньках появляется машинист. Коты подходят к нему. И он с удовольствием разбрасывает для них кусочки еды с квадратной жестяной тарелки. Прилетают несколько ворон, и кочегар достает из кармана мешочек, из которого начинает подкидывать что‑то на поживу воронам, ловящим еду прямо в воздухе. Коты вскакивают, пытаясь добраться до кусочков первыми и отогнать ворон. Железнодорожники смеются и тычут пальцами, перекрикивая шум паровоза и льющейся воды, делают ставки, кто добудет больше, пока наконец кочегар не перекрывает кран водонапорной башни и не кричит напевно: «По-о-олный бак!»

Шланг начинает подниматься к башне, и тут я слышу крик кочегара:

– Кыш! Кыш! Не трожьте, черти! Прочь!

Он бежит к топливному бункеру и начинает кидать в кого‑то куски угля, но я не вижу в кого. Лежа на земле, я заглядываю под поезд и вижу троих маленьких детей с тусклыми черными волосами, которые бегают вокруг, пытаясь отбить у ворон и кошек еду. Они все босы, а один скорее раздет, чем одет.

– Кыш! Кыш! – снова кричит кочегар. – Это не вам! Убирайтесь, негодные грязнули!

Уголь летит во все стороны. Вороны разлетаются, кошки шипят и мяукают. Дети увертываются и продолжают подбирать еду, пока кусок угля не попадает самому маленькому из детей в голову. Он вскрикивает и падает.

– Есть один! – радостно кричит кочегар, спускаясь по лестнице. – Я вас отучу таскать собственность железной дороги!

Двое детей постарше пытаются оттащить маленького, но они слишком медлительны, и кочегар их едва не нагоняет.

В следующий миг я вскакиваю из своего убежища, бегу к поезду и кричу:

– Эй! Эй вы!

Все замирают, и кочегар с машинистом смотрят на меня, стоящую посреди путей и размахивающую руками. Их рты широко открываются, словно они видят привидение.

Глава 7

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Служба национальных парков (СНП) ищет рейнджеров по охране порядка нового поколения – людей, которым будет доверена защита самых ценных ресурсов страны.

Объявление Службы национальных парков о найме на работу

– Поскольку рейнджер Феррел скоро ложится в больницу, я хотела бы быть в курсе расследования по обнаруженным останкам.

Я сжимаю папку в руках с такой силой, что просто удивительно, как пальцы еще не проделали дыры в пачке из пятидесяти страниц плюс спрятанный между ними снимок полароида из моей второй поездки к месту захоронения. Больше снимать не понадобилось, потому что скелеты были упакованы в мешки и вывезены, а сама пещера – полностью вычищена.

Мои попытки выяснить, кто отдал такое распоряжение, оказались бесплодны. Фрэнк Феррел избегает любых мест, где наши пути могут пересечься во время пересменки. Старший рейнджер Аррингтон вернулся из отпуска в скверном настроении. Ходят слухи, что его «личные дела» были связаны с попыткой смягчить неприятные последствия интрижки с коллегой на предыдущей работе.

Надеюсь, что это не так, и поддерживать сплетни не собираюсь.

Теперь меня отправили на целый день в университет штата Оклахома в жаркой, липкой парадной форме раздавать брошюры Службы национальных парков на ярмарке вакансий для колледжей. Со мной едет начальник Аррингтона, управляющий парком, который одновременно ведает и «Тропой конокрада», и национальной зоной отдыха в центре штата. Он приехал выступить днем на собрании политически значимых персон после того, как завершится наша трехчасовая работа на ярмарке вакансий. Идеальная возможность выудить информацию о столь необычном обращении с захоронением! Такие важные вопросы никак нельзя утаить от управляющего. Если это сделать, то полетят головы.

– Это ведь сфера ответственности правоохранительной службы парка. Уверена, вам это известно.

Полученный ответ весьма расплывчат. Наш управляющий не относится к правоохранительной части системы СНП. А раз так, то он собирается возложить всю ответственность на нас, если возникнут проблемы.

– Феррел – из местных, насколько я понимаю. Он перешел из Лесной службы и имеет давние отношения с управлением шерифа и другими заинтересованными сторонами. Уверен, он все закончит еще до того, как ляжет в больницу. – Управляющий делает глоток кофе.

– Я понимаю, мы имеем дело не со свежим происшествием, но так спешить… не чересчур ли? Мне хотелось бы подготовиться, если придется принять дело в случае необходимости. Я уже со счета сбилась, сколько раз мне приходилось участвовать в расследованиях случаев гибели людей. Только на второй год работы в Йосемитском парке их было семнадцать, включая альпинистов, в которых ударила молния на Большом песчаном уступе Хаф-Доума.

Мне немного неловко, хотя упоминание о предыдущих расследованиях – обычное дело, когда зарабатываешь репутацию в новом подразделении. Это как нашивки за ранения, но я терпеть не могу выставлять свои заслуги напоказ.

Кроме того, упоминание о Йосемитском парке подводит слишком близко к важной истине: я активно работала там меньше двух лет, пока мы с Джоэлом не потеряли бдительность, в результате чего стали родителями. Я перешла на более скромную должность, позволявшую прогнозировать рабочее время и распределять смены. Только так мы с Джоэлом могли позволить себе уход за ребенком, государственную дотацию на скромное жилье при парке, детское питание и подгузники. Добровольный отказ от карьеры считался временным, пока Чарли не пойдет в школу.

– Вы участвовали в том случае с ударом молнии на Хаф-Доум? – Похоже, управляющий впервые действительно впечатлен.

– Поисково-спасательная операция. – Я обхожу тот факт, что сидела на вершине и сама не участвовала в работе спасателей; в обычных условиях не упустила бы шанс самой спуститься по веревке, но у меня была тайна: я знала, что беременна. – Я оказывала медицинскую помощь на месте, потом связывалась с семьями погибших альпинистов. Тяжело иметь дело с таким горем.

Управляющий с завистью смотрит на меня поверх очков. Судя по коротко стриженным седеющим волосам, он – реликт совсем другой эпохи.

«Радуйтесь, что получаете зарплату и носите форму, юная леди» – ему хочется это сказать, и лет десять назад он так бы и сделал. Но он понимает, что, с принятием новых законов против дискриминации на рабочем месте, он больше так поступить не может. Наверное, ему пришлось долго протирать штаны на семинарах по этому самому вопросу. Не сомневаюсь, что каждая минута ему была ненавистна.

– Ну-у-у… – медленно тянет он, нарочито глядя в стол. – Мы ведь тут не в Йосемитском парке, верно? Какие‑то кости столетней давности, безымянные, в пещере. Несравнимая ситуация. Потерпите, Борен, возможно, в следующий раз у нас найдется для вас настоящий труп.

– Борен-Оделл. Я использую двойную фамилию, – говорю я, но не лишаю его иллюзии, что прихожусь родней сенатору Борену, если он, конечно, такую иллюзию питает.

– Принято к сведению, – спокойно отвечает он. – Потерпите, Борен-Оделл. Трупы будут. Парочка самоубийц, турист, сорвавшийся с обрыва, тепловые удары, утопленники, перевернутые внедорожники, парашютист, сорвавший джек-пот на высоковольтной линии. Пару лет назад в Уачите беглый преступник убил двух туристов. – Поправляя стопку брошюр, управляющий смотрит перед собой на информационные листы и берет бесплатную ручку. – Подождите немного. У вас еще появится возможность применить свои… навыки и подготовку для работы с серьезными происшествиями. – Он с улыбкой кивает на ручку, довольный тем, что поставил меня на место. – Едва ли придется связываться со скорбящими семьями из-за груды костей, пролежавших не меньше века.

Я не нахожусь что ответить. Он уже дважды упомянул, что прошло сто лет. Кости из пещеры очень удобно попали в категорию «перезахоронение разрешено».

– Сто лет назад здесь еще была территория племени чокто, Индейская, – продолжает он, глядя, как в дверь заходит новая группа студентов. – Уайндинг-Стейр… Да все эти горы были настоящим бандитским раем. Джесси Джеймс, банда Руфуса Бака, Бель Старр, Були Джули, куча других прятались на территории индейских племен. Суды племени не имели власти над пришлыми. Все, что могла легкоконная полиция чокто, это выгнать их со своей территории или передать федералам. Федеральные маршалы имели право входить на Индейскую территорию в погоне за кем‑нибудь, но их всегда было слишком мало, а тех, кому хватало на это духу, еще меньше. Читали когда‑нибудь «Железную хватку»? Действие происходит в Уайндинг-Стейр. В настоящей жизни Томов Чейни и Счастливчиков Недов Пепперов хватало… а вот Задир Когбернов – нет. – Впервые с тех пор, как начался разговор, я вижу, что у него загорелись глаза.

Внутри меня тоже что‑то шевелится, распространяя волны глубокой и нежной ностальгии.

– Это был один из любимых фильмов моего отца. – Я и не думала, что новая работа ведет меня в земли Мэтти Росс, ее верного пони и охоты на убийцу ее отца, Тома Чейни; в Йосемитском парке я даже назвала свою первую патрульную кобылу Чернушкой в память о лошади героини субботнего фильма, который мы посмотрели с папой на мой восьмой день рождения как раз перед тем, как он отправился во Вьетнам.

Воспоминания бурлят во мне, пока управляющий не подает голос снова.

– Не фильм, книга. Оригинал. Ее написал Чарльз Портис. Вы ее читали? Когда снимали фильм с Джоном Уэйном, не придумали ничего лучше, чем сделать это в Колорадо, а не там, где все должно было происходить! Посетители парка будут об этом спрашивать. Сюжет у Портиса вымышленный, но книга стала частью истории. А это привлекает туристов.

– Я ее прочту. Спасибо за совет.

– Мы ведь все знаем, как это бывает. – Его взгляд снова скучнеет. – Довольные туристы – это доллары, доллары в карманах местных предпринимателей, доллары в кассах парка, доллары финансирования от Конгресса. Важным шишкам нужно спокойное плавание. Никаких противоречий. Никаких противоречивых заголовков в газетах. Никакой шумихи вокруг погибших в парке.

– Да, и я понимаю, что те останки появились здесь уже давно, но…

Я даже не успеваю закончить, как он встает, готовясь приветствовать студентов, которые еще не вошли в зал.

– В общем, в старые времена тут болтались сотни нищих поселенцев и торговцев участками, которые пытались арендовать или присвоить земли племени. По старой военной дороге шли толпы иммигрантов, еще слишком неопытных, чтобы понимать, насколько опасны эти места. Здесь творилось множество безобразий, о которых правительство сейчас не хотело бы вспоминать. В общем, с тремя маленькими девочками сто лет назад в этих местах могло случиться что угодно.

– Понятно.

«Три маленьких девочки и сто лет».

– А откуда мы знаем, что останкам больше ста лет? Вызывали ли археолога из округа…

– Это относится к сфере ответственности правоохранительной службы.

– Мы точно знаем, что это не представители коренного населения? Потому что археолог мог бы…

Я удостаиваюсь долгого пристального взгляда.

– Я вам так скажу: старший рейнджер Аррингтон и рейнджер Феррел держат ситуацию под контролем.

– Кто‑нибудь изучал…

Он делает резкий вдох, и я холодею.

– Если пес вцепился в кость, ему лучше выпустить ее, пока он… не подавился. Это один из тех самых случаев, мисс Борен… Оделл.

Студенты входят в кабинет, я беру со стола свою форменную шляпу, надеваю ее и изображаю улыбку. День пролетает одним смазанным пятном рассказов наивным детям, особенно девочкам, о том, какие невероятные карьерные возможности открываются для них в национальных парках Америки. Я сама себе кажусь картонной фигурой – такая же фальшивая и плоская, но мое присутствие доносит нужную идею: в Службе парков могут работать и девочки.

Потом, шагая по студенческому городку к своему драндулету, я пытаюсь думать о чем‑нибудь более приятном, но без толку. Несмотря на ораву студентов, несущихся мимо с рюкзаками на плечах, одиночество подкрадывается и охватывает меня. Это происходит так стремительно и решительно, что я захвачена врасплох.

«Что я делаю в Оклахоме, вдали от родных, работая с людьми, которые меня не знают и знать не хотят?» Чувство, которое я надеялась вернуть, ощущение приключения в дикой природе, смысла жизни и безграничных возможностей, ушло безвозвратно. Мое время безумной молодой любви и беззаботной жизни в палатках и раздолбанных домах-прицепах закончилось. Всему пришел конец, когда погиб Джоэл.

Он забрал все это с собой, забрал лучшую часть меня. Он не собирался, просто так вышло. Получилось, потому что он полностью отдавал себя работе, беззаветно любил поисково-спасательные операции и у нас рос маленький сынишка, а десятилетний сын пострадавшего туриста пробежал несколько миль за помощью после того, как его отец свалился в узкий каньон, куда просто так не спустишься. Задействовать вертолет оказалось невозможно из-за плохой погоды. Единственный путь с медицинской аптечкой лежал через обрыв по обледеневшему скальному склону, а погодные условия на высоте двух тысяч метров становились хуже с каждой минутой. Пострадавший находился в состоянии шока. Требовалось стабилизировать его состояние и не допустить переохлаждения до того, как утром мы вытащим его наверх. Руководитель спасательной группы очень хотел спасти туриста. Джоэл вызвался. И полез в каньон. А назад не выбрался. Он не хотел, чтобы наша идеальная жизнь закончилась вот так, но именно так и вышло.

Опустившись на скамейку, я смотрю в бескрайнее небо над величественными кирпичными зданиями университета и терзаю себя вопросами. «Зачем я здесь?» Жизнь с Кеннетом была бы во многих отношениях проще. Но разве я вправе допустить, чтобы Чарли воспитывал мужчина, считающий его «инородным телом» – слишком разговорчивым, слишком любознательным, слишком шумным, довольно надоедливым? Это несправедливо. Чарли не нужен новый отец. Ему нужно просто начать жизнь сначала. И мне тоже. Если сильные мира сего решили дать мне символическую роль на «Тропе конокрада», по необходимости взяв на работу женщину и сделав ее рейнджером лишь на бумаге, я готова принять этот бой. У нас с Чарли будет собственное приключение – то самое, которым мы хвастались на фотографиях похода, рыбалки и нашего жилища, которые отправили моей маме и бабушке в эти выходные вместе с письмами. Здесь Чарли сможет расправить крылья и взлететь, как и хотел бы Джоэл.

Звон колокола вырывает меня из задумчивости. Оглядываясь, я понимаю, что прошла мимо поворота к стоянке и села перед университетской библиотекой. Покосившись на здание, прикусываю губу и думаю, как поступить дальше. Меня ожидает долгий путь домой. Пора ехать. Нужно прислушаться к совету управляющего парком. Прикачу в участок как раз вовремя, чтобы закончить оставшуюся бумажную работу, связанную с переездом, и все же…

«Пес, вцепившийся в кость», – вспоминаю я и усмехаюсь про себя, направляясь к изящному старому зданию с арочными окнами и высоким белым шпилем. У меня нет студенческой карточки, но я знаю, что униформа Службы национальных парков открывает почти любые двери.

Библиотека имени Эдмона Лоу – не исключение. Проходит всего пятнадцать минут, и я получаю в свое распоряжение временный читательский билет и энергичную аспирантку по имени Хейди, которая радостно стремится мне помочь. Она даже готова пристроить меня в кабинку для индивидуальной работы, где удобно разложить материалы по любому вопросу, который меня интересует.

– А что вы ищете? – спрашивает она с очаровательной прямолинейностью студентки. – Скорее всего, я смогу посоветовать нужного библиотекаря, если узнаю, что вы ищете.

– Территория племени чокто, время образования штата, горы Уайндинг-Стейр. Пытаюсь немного разобраться в местной истории, отделить реальные события от баек и все в таком роде. Но у меня всего…

– Вам нужен мистер Воуда! – Моя ретивая помощница срывается с места с изрядной скоростью прежде, чем я успеваю добавить, что у меня есть в лучшем случае час.

Не имея представления, идти мне за ней или ждать, отправляюсь следом. Мы проходим через служебную дверь и едва ли не бежим по коридорам, уставленным пыльными шкафами и неиспользуемыми карточными каталогами, поднимаемся на два этажа, потом спускаемся, расспрашивая по пути о мистере Воуде. И наконец находим его в крошечном служебном кабинете.

Пока Хейди объясняет причину моего появления, мистер Воуда тянет шею, чтобы получше разглядеть меня. Я вижу перед собой невысокого мужчину в бежевом кардигане, клетчатых полиэстеровых брюках, вышедших из моды году в семьдесят пятом, мягких кожаных туфлях и суконной шляпе-федоре. В очках с толстенными линзами, увеличивающими ярко-янтарного цвета глаза, и носом картошкой, он напоминает что‑то среднее между мистером Магу и Томом Лэндри. Живой призрак библиотеки.

Неожиданно для себя я начинаю с извинений. Это на меня совсем не похоже – бабушка учила, что женщины не обязаны постоянно извиняться за то, что занимают место в этом мире. Но в облике мистера Воуды есть что‑то пугающее.

– Что именно вы хотите знать об Уайндинг-Стейр? – резко спрашивает он. – В ваших местных библиотеках и музеях можно найти полную информацию. Незначительные факты, которые стоит рассказывать туристам.

– Уверена, так и есть… Но меня интересует более подробная информация о конкретном случае, – мямлю я. – Кое-что… о чем я слышала в городе.

– Я вас слушаю.

– Не знаю, как правильнее это назвать. Страшилка, легенда… сказка?

– О чем? – Морщинистая рука описывает круги в воздухе, словно говоря: «Давайте быстрее. Я очень занят».

– Человеческие останки, захороненные в горах. Безымянные.

Его подбородок утыкается в шею. Мистер Воуда смотрит на меня поверх очков.

– Вы же знаете, что в тех местах было очень опасно. Ручьи и горные склоны, лошади и фургоны, несчастные случаи и болезни, хищники: и дикие звери, и представители рода человеческого. Наличие могил где угодно неудивительно. Сами того не подозревая, мы каждый день топчем историю ногами. Спим на ней. Кладя голову на подушку ночью, мы не знаем, сколько людей покоится под нами.

У меня по спине бегут мурашки.

– Разве существовал обычай хоронить человека без личных вещей? Без одежды, без погребального инвентаря? Вообще никаких погребальных предметов. – Хейди вопросительно вскидывает брови, и я добавляю: – Я слышала историю именно в таком виде.

Мистер Воуда обдумывает вопрос, шевеля губами, словно пережевывая хрящ.

– Это необычно, но, если путник попадал в засаду, умный грабитель мог забрать с собой все пригодное для опознания тела. Одежду, обувь, карманные часы, бумажник, полотенце, котелок. К тому же в те времена все эти вещи считались ценным ресурсом. – Он проверяет мою реакцию; легчайшая тень улыбки мгновенно меняет его деловой вид. – Немало неупокоенных душ блуждает в горах в поисках своих сапог.

Снова мурашки. И снова я это скрываю.

– А если речь идет о детях?

Лицо мистера Воуды снова становится серьезным.

– Продолжайте.

– Были ли там поселения… что‑то, где жили семьи?

– В долинах городки лесорубов возникали с тысяча девятьсот десятых до тридцатых, пока земли не были вырублены и выжжены до такой степени, что единственным покупателем на аукционе оказалось правительство Соединенных Штатов, приобретшее по доллару и сорок два цента за акр общей площадью сорок восемь тысяч акров, – осторожно и взвешенно отвечает он. – Опять же, уверен, вам это известно.

– Да. – Эта информация есть в наших брошюрах и на стендах в парке. – Но высоко в горах, вдали от людных мест? Детские захоронения? – Хейди вздрагивает, и я понимаю, что слишком близка к правде. – Или это просто страшилка, чтобы бойскауты по ночам не вылезали из палаток?

Мистер Воуда поправляет очки и смотрит на меня так, словно только сейчас понял, что я на самом деле расспрашиваю не о байке, рассказанной у костра.

– Наверное, вам следовало бы начать с женщин.

– С женщин?

– Да, – протяжно произносит он, складывая указательные пальцы домиком. – И с того, что некогда бестолково называли «индейским вопросом». Разумеется, в наши дни никто не стал бы использовать такое дурацкое выражение, но ваша история вполне может привести именно к этому… К Кейт Барнард и женскому клубу и к Гертруде Боннин, которая приехала чуть позднее. Боннин, индианка из племени янктон-сиу, была известной писательницей, а в Оклахому приехала в качестве исследователя от имени Комитета по делам индейцев Всеобщей федерации женских клубов. Вы что‑нибудь слышали об этом? Или, например, читали работу Энджи Дебо по этому вопросу?

– Нет, не читала. – Возникает такое чувство, будто мы где‑то свернули на другой путь, но я готова к поездке, куда бы он ни вел.

Взгляд золотисто-карих глаз мистера Воуды становится ярче – кажется, что в его глазах зажигаются огоньки.

– Моя тетя, Алва Грубе, была видным членом Оклахомской федерации женских клубов. Она воспитывала меня вместе со своим пасынком Бо после того, как моя мать умерла, а отец бросил. Тетушка была изрядной скандалисткой. Она настаивала на создании передвижной библиотеки женского клуба и иногда сама ездила с ней на фургоне по холмам и долинам в крошечные городки, где не хватало книг. Весьма смелое предприятие для женщины в те дни, когда порядочные женщины не выходили из дома в одиночку! Она общалась с мисс Кейт и с Гертрудой Боннин и обожала женщин, которые выходили за отведенные им рамки. Скандальных женщин. Я провел с ней большую часть детства и сам стал восхищаться такими женщинами и обожать их, – мистер Воуда всматривается сквозь толстые линзы в мой значок и нашивку с именем, довольно улыбается, и я понимаю, что принята в клуб женщин, готовых выйти за отведенные им рамки. – Вы сегодня здесь надолго, рейнджер Борен-Оделл?

Я смотрю на часы и морщусь.

– Увы, минут на пятнадцать-двадцать, не больше. – Мистер Воуда тут же расстраивается так же сильно, как я сожалею о необходимости уезжать, но это неизбежно. – Мне предстоит трехчасовая дорога домой, и еще нужно забрать сына.

– Ох… Такова жизнь, – вздыхает он. – Я не успею так быстро собрать для вас нужные материалы. Они немного подзабыты и затерялись в пыли истории. – Он бросается к двери, и его кардиган на мгновение развевается, словно плащ супергероя; я думаю, что на этом аудиенция окончена, но он добавляет: – Оставьте ваши контакты этой юной барышне. Я пришлю вам пакет – записи Гертруды Боннин, Энджи Дебо и некоторых других. Но не прямо сейчас. На следующей неделе я уезжаю на экскурсию в Европу.

Не произнеся больше ни слова, мистер Воуда вылетает за дверь, оставляя нас с Хейди стоять, словно мимо нас только что пронесся торнадо, и мы ошарашены, что до сих пор живы.

– Я же вам говорила, – наконец произносит аспирантка. – Вам нужен был мистер Воуда.

Я с улыбкой достаю из кармана блокнот, записываю почтовый адрес домика и номер своего телефона и передаю листок Хейди.

– Кажется, так и есть.

Выходя из библиотеки, я чувствую себя намного легче. Я больше не изгой, а член тайного общества слегка скандальных женщин. Иду по их стопам. И мне нравится это осознавать.

Идея укореняется в моей голове, и даже долгая и душная поездка на драндулете не способна приглушить ее сияние. Я еду домой под старые песни по радио и позволяю себе фальшивить сколько душе угодно. В пейзаже за окном прерии, и заросли можжевельников сменяются холмами, горными склонами и высокими соснами.

Наконец вдали поднимаются вершины Уайндинг-Стейр. Впервые со времени переезда сюда у меня возникает смутное ощущение, что я на своем месте в этих обступающих меня горах.

По радиорации приходит сообщение, едва я оказываюсь в зоне досягаемости, и, вздрогнув, слышу, что работники энергетической компании нашли на стоянке в начале одной из троп брошенный седан «форд».

– Есть тут кто‑нибудь? – растягивая слова, выдает в эфир Мама Лу. – Машина на десять – тридцать семь, стоит уже три дня. Ключи на сиденье, дверь открыта, шины не спущены, но никаких следов водителя. Прием.

Микрофон оказывается в моей руке прежде, чем мозг успевает сообразить. Эта стоянка находится в отдаленном углу парка площадью в двадцать шесть с половиной тысяч акров, но я довольно близко.

– Семьсот… пять-четыре-девять. Нахожусь в этом районе. Я этим займусь.

– Пять… четыре… кто? – спрашивает Лу, наш диспетчер.

Она успела произвести на меня впечатление по ежедневным разговорам по радио. Носится со всеми, как мать, но далеко не добрая и пушистая. Не терпит пустой болтовни. Парни называют ее Мама Лу, но только за глаза.

– А… Пять-четыре-девять, – повторяет она, вспомнив недавно выданный мне позывной. – Ты уверена? Милая, это стоянка у кольцевой тропы далеко в лесу. Не думаю, что парни из энергетической компании еще там…

Она не заканчивает предложение, намекая, что мне, одинокой женщине, соваться туда, наверное, небезопасно.

Это полная противоположность разговору с мистером Воудой. Хотя, конечно, кое‑какие причины для тревоги есть. Брошенные машины в глухих местах обычно означают неприятности – заблудившийся или травмированный турист, сорвавшаяся сделка наркоторговцев, браконьер, эмоционально нестабильный человек, решивший уйти в леса, беглецы от проблем с законом или потенциальный самоубийца, ищущий подходящее место. Кольцевая тропа ведет к ручью Холсон, который течет через сотни акров заповедника для водоплавающих птиц, впадает в реку Фурш-Малин и с ней, наконец, в озеро Уистер. Недавние дожди залили все вокруг. Не исключено, что придется иметь дело с утопленником.

– Я десять – семьдесят шесть. Прием.

Я разворачиваю драндулет и ощущаю легкий прилив адреналина. Мне не хватало этого чувства.

– Ты уверена, пять-четыре-девять? У кольцевой тропы радиосвязи не будет. Давай проверю, кто может тебя там встретить.

– Не надо. Я сообщу, когда осмотрюсь. Пять-четыре-девять, конец связи.

Брошенная машина стоит три дня. «Едва ли это разумно назвать горячим следом», – напоминаю я себе, съезжая с шоссе на гравийную дорогу. Драндулет скрипит так громко, что вспугивает пару пасущихся оленей. Кто бы ни был на тропе, о моем приближении он узнает заранее. «Если, конечно, жив».

Когда я подъезжаю к стоянке, там тихо. Никаких следов электриков, если не считать колеи от машины и выброшенной банки из-под «Маунтин дью». Серебристый «форд» стоит в углу с распахнутыми багажником и пассажирской дверцей. Стая ворон, сидящих на соседнем дереве, верный признак, что людей рядом нет. Но еще вороны не прочь полакомиться мертвечиной.

Я выхожу, не убирая руки с рукоятки оружия, и делаю несколько шагов в сторону машины. Птицы разлетаются. Зеркальная тонировка, какую любят наркоторговцы, мешает заглянуть в машину, но выглядит она обычно. Ей всего несколько лет. За ней хорошо ухаживали.

Кто открыл дверцу? Если ее нашли в таком виде электрики, они бы наверняка сказали Лу. Она бы передала эту информацию мне. Кто побывал здесь после отъезда электриков?

Снова осматриваю лес и по широкой дуге иду к машине. Нервы напряжены до предела.

– СНП! Охрана порядка!

Всматриваюсь, прислушиваюсь. Ответа нет, только гравий скрипит под подошвами.

Я уже почти могу заглянуть внутрь машины, когда замечаю три характерные отметины у ручки двери и в грязи пустую тубу из-под «Принглс». Этого достаточно.

– Медведь, – шепчу я, ни к кому не обращаясь. – Ладно.

Черные медведи умеют открывать незапертые двери, багажники, окна в домах, холодильники и почти все виды упаковок. Они быстро учатся и мастерски владеют любыми приемами, приближающими их к еде.

Почти смешно: вломившийся медведь привел меня в состояние полной боевой готовности. Только это никак не объясняет появление «форда» на площадке. В салоне машины чисто, никаких следов крови или борьбы. На зеркале заднего вида висит связанный крючком ангел. На полу валяется детская заколка, раскрашенная в цвета радуги с единорогом в середине. Это семейная машина, на какой чей‑нибудь отец мог ездить на работу в банк или страховую компанию.

Подходя к лесу, я ищу отпечатки ног на тропе, но нет никаких признаков, что здесь недавно кто‑нибудь был. На краю стоянки потревоженная трава показывает, что кто‑то не то шел, не то скользил по покрытому мхом и лесной подстилкой склону. Пройдя немного по следу, я окликаю:

– Эй? Есть тут кто‑нибудь? Служба парков!

Ответа нет, если не считать отражения моего собственного голоса от усеянного булыжниками склона, на котором следы заканчиваются. Обратный путь к тропе не дает ничего, кроме следов медведицы с медвежатами.

Тени удлиняются, и я возвращаюсь на стоянку, чтобы осмотреть машину и описать ее содержимое. Присаживаюсь на корточки над тубой из-под «Принглс» на случай, если в ней было что‑то кроме чипсов, и, подняв голову, над царапинами от медвежьих когтей на виниловом покрытии дверной ручки, над идеальным засохшим отпечатком лапы на рулевой колонке вижу солнцезащитный козырек.

За угол козырька заткнута фотография. Лицо на ней мне знакомо.

Глава 8

Олив Огаста Пил, 1909 год

Случай… относится к разряду тех, когда опекун, судя по всему, был заинтересован главным образом, если не исключительно, в имуществе индейского подопечного… и означенное дитя… скончалось вследствие голода и недостатка внимания.

Конгрессмен П. Р. Юинг на ежегодном заседании Баптистской ассоциации индейцев крик-маскоги, 18 августа 1923 года

Мы с Нессой стоим и смотрим, как поезд уходит вдаль, а кошки растаскивают остатки еды. Нам нет нужды бороться с ними. У нас есть мешочек с ветчиной и колбасой, коробка из-под кукурузных хлопьев «Келлог» с жареными кукурузными лепешками и жестянка с водой. Убедить железнодорожников поделиться с нами едой оказалось нетрудно. После того, что я им рассказала, они были даже рады. Люди любят слушать истории, которые дают им возможность совершить добрый поступок.

Этому научил меня папа. Киз Рэдли был лучшим рассказчиком на свете. Он умел придумать такую историю, что лавочник сам бесплатно добавлял лишний ярд ткани, меня угощали пакетиком грошовых конфет, а ехали мы в вагоне с бархатными креслами, хотя билеты были в обычный.

– Дайте мне минутку, – говорил он мне и маме, гладил меня по голове большой сильной ладонью или целовал в макушку. – А теперь стойте здесь с грустным видом. Будто вы потеряли любимого щенка. Сможете?

– Конечно, – отвечали мы с мамой.

Он подхватывал меня на руки и взваливал на плечо, где я болталась так, будто мне и впрямь плохо, пока папа разговаривал с нужным человеком. Он отлично это умел и вызывал расположение. Людям хотелось верить ему, и он с легкостью этого добивался.

– Киз Рэдли, ты волшебник, – говорила мама.

– Ты слишком добра ко мне, Сейди Джейн, – отвечал он. – Ты слишком добра ко мне.

Теперь эта магия Рэдли перешла ко мне. Железнодорожники были рады помочь двум воспитанным девочкам, которые направлялись в город, чтобы привезти лекарства и продукты для больной мамы, когда вдруг их пегий пони испугался и сбежал.

– Мы знаем дорогу, – заверила я их. – Когда доберемся до фермы моего дяди у Тускаомы, он нам поможет. Просто… пони сбежал вместе с вещами и едой. Пришлось ночевать в лесу, и мы очень проголодались, – я умоляюще смотрю на них, а они рассматривают меня.

По нашей грязной одежде и исцарапанным рукам и ногам видно, что мы попали в передрягу. На Нессу железнодорожники смотрят хмуро, потому что она похожа на тех детей, в которых они минуту назад кидались углем, только на ней хорошая одежда, пусть и грязная. В этом мире очень важно, как ты одет. Папа меня этому не учил. Я сама додумалась.

– Она сирота, – спешу пояснить я. – Мама присматривает за ней, потому что у нее больше никого нет, а ей всего шесть лет. Она очень милая, только сейчас очень замерзла и хочет есть. И все из-за меня. Это я упустила пони.

Железнодорожники глянули на часы – из-за нас они выбились из графика. Быстрее всего им оказалось собрать немного еды.

Машинист погладил меня по голове, как когда‑то папа.

– Будьте осторожны на дороге, малышки. Говорят, на линии на Арканзас бесчинствует банда негодяев. Ночные налеты, грабежи. Они могут и сюда прийти.

– Я буду осторожна, и спасибо, что предупредили. Мы даже пешком легко доберемся до дядиной фермы. Гадкий старый пони уже наверняка вернулся в родное стойло, – и добавляю через плечо: – Шельма!

Мужчина смеется так, что у него трясется живот.

– Если бы мы ехали в ту сторону, я подбросил бы вас на поезде. Так было бы безопаснее. А теперь поспешите к дяде, слышите? И поосторожнее с этими мелкими поганцами, которые отбирали еду у кошек. Подойдут близко – киньте в них камнем или возьмите палку и бейте.

– Да, сэр. Мы их уже один раз отпугнули. – И это правда, хотя мы и приняли их за эльфов, которые собирались съесть нашу печень.

Я обняла коробку из-под кукурузных хлопьев и сказала железнодорожнику, что он милосерден, как святой. Плакать не собиралась, но из глаз покатились слезы. После почти двух лет жизни с Теско Пилом очень приятно встретить человека, способного на доброту. Мне было грустно смотреть, как он садится в поезд и уезжает.

– Там на дне коробки даже осталось немного кукурузных хлопьев, – говорю я Нессе и чувствую, как у меня текут слюнки.

Мне очень хочется этих хлопьев. В них лежит жеваный кем‑то окурок сигары и парочка использованных железнодорожных билетов, поэтому я думаю, что коробку оставил в поезде какой‑то пассажир. Но я так голодна, что мне все равно. Я выкидываю сигару и сую билеты в карман платья, хоть они и использованы.

– Нам сегодня повезло, Несси. Можем немного поесть.

– Ура! – Розовый язычок Нессы высовывается на месте выпавших зубов. Она опасливо косится на шелестящие можжевеловые кусты.

– Лучше отойти подальше от путей и позавтракать, – я кладу ладонь на плечо Нессы. – По пути можем съесть лепешку, чтобы немного подкрепиться.

Можжевельники снова зашелестели, и я успеваю различить чьи‑то глаза, носы и тусклые волосы. На долю секунды я думаю, не так ли выглядели Несса и Хейзел, когда папа нашел их. Он никогда об этом не рассказывал. К тому времени, когда он привез девочек к нам домой, они были вымыты и накормлены, но все еще казались нервными и напуганными.

Воспоминание заставляет меня сделать то, за что Теско бы возненавидел. Прежде чем достать по маленькой лепешке для себя и Нессы, три я кладу на траву. Потом засовываю коробку из-под хлопьев себе под платье, а мешочек – под платье Нессы и беру жестянку с водой.

Мы пускаемся в путь, жуя лепешки, но, едва пройдя поворот, я оглядываюсь и вижу троих тощих детей и большого рыжего кота, идущих за нами следом.

– Кыш! – машу я на них рукой. – Уходите, пока не заблудились!

Все четверо, трое детей и кот, останавливаются и смотрят на нас. Старый кот повидал много боев на своем веку: оба уха разодраны, а от хвоста осталась половина. Дети выглядят не лучше. Волосы спутаны и полны травинок и веточек, торчащих во все стороны. Старшая, которая лишь чуть выше Нессы, замотана в остатки большого женского платья, которое когда‑то, похоже, было розовым. На поясе оно перетянуто шпагатом. Глаза у нее большие и темные, как у лани, а щеки ввалились. Оторванный подол платья открывает ее тонкие, словно веточки, ноги и грязные, сбитые в кровь ступни.

Ребята поменьше еще одеты по-детски, только не в рубашонки, а в мешки с вырезанными отверстиями для рук и шеи, они тоже босоногие. У всех троих на спинах привязаны тонкие домотканые одеяла. Их‑то я и приняла за капюшоны, когда напугалась этим утром. Эти одеяла они накидывали на голову, чтобы согреться.

Самый маленький – мальчик. Волосы у него длинные, как у девочек, но он поддергивает кулачком «рубашку» на груди, и я вижу, что у него есть мальчишечьи части, как у того младенца мамы и Теско, который умер. Поглаживая живот, мальчик смотрит на выпирающую из-под моего платья коробку хлопьев и показывает пальцем на свой рот, делает вид, что жует, а потом кричит:

– Халито!

– Килимпа! – говорит средний из детей.

Я уверена, что это девочка. У нее нет передних зубов, как и у Нессы, но она худенькая и маленького роста.

– Якоке! – произносит старшая; у нее уже выросли взрослые передние зубы.

Я знаю на языке чокто всего несколько слов, но разбираю «как дела», что‑то про еду, а последнее слово старшей девочки – «спасибо». Киваю и хватаю Нессу за руку, чтобы уйти, но не успеваю двинуться с места, как несносная девчонка начинает говорить на чокто быстрее, чем я могу понять, и дети подходят к нам. Все трое, вместе с котом.

– Несса! – кричу я. – Нам не нужно, чтобы они шли за нами.

Но они что‑то спрашивают, и Несса им отвечает. Она говорит больше, чем я от нее слышала за все время, пока мы жили вместе. Если бы Теско Пил слышал ее сейчас, он бы всыпал ей по первое число.

– Скажи им… Скажи им, что мы дадим им еще три… нет… две лепешки, если они оставят нас в покое, – я слегка сжимаю руку Нессы. – Передай им это, и хватит болтать. Они нам не друзья. Нам нужно идти дальше и убраться подальше от дороги, пока не пошел новый поезд. В следующем могут ехать пассажиры, и они будут смотреть в окна.

Несса вырывается из моей хватки и тянется под платье за мешочком с соленой свининой и ветчиной.

– Не доставай! – Я пытаюсь перехватить ее руку, но проливаю воду из банки на платье и чулки и, бормоча ругательства, принимаюсь отряхивать капли, пока они не стекли в ботинок. Когда я поднимаю голову, кота рядом нет, а троица детей бежит к деревьям. Несса бросается за ними.

– Несса! – Что она творит? – Несса! Вернись!

Она останавливается лишь для того, чтобы быстро оглянуться на меня, потом улыбается и бросается дальше, ловко уклоняясь от кустов ежевики и прошлогодних чертополохов.

– Несса! Остановись!

Я бегу следом за ней. А что еще делать? Она – одна, а их – трое. Они могут сделать с ней что угодно, лишь бы заполучить еду.

Бродяги и Несса, скрывшись в зарослях кустарника, направляются к каменистому склону, который поднимается к высоким деревьям. Немного не добежав, мы натыкаемся на ручей, в котором вода журчит мимо больших плоских камней, сложенных так ровно, словно какие‑то гиганты пытались построить башню. Троица лезет наверх, Несса – за ними.

– Несса! Спускайся! Сейчас же! – Я стою, уперев кулаки в бедра, у подножия башни, красная от злости.

– Олли! Лезь сюда! Посмотри!

Она, тяжело дыша, взбирается на плоский камень и начинает бродить и болтать с другими детьми, показывая куда‑то вдаль. Я слышу несколько знакомых слов на чокто: дерево, птица, дом, еда.

– Нам некогда играть, Несса. Они могут столкнуть тебя оттуда, и ты свернешь себе шею. – Я жмурюсь на утреннем солнце.

Растрепанный мальчишка высовывается из-за края камня, затыкает большими пальцами уши и начинает корчить мне рожи. Потом улыбается и протягивает руки, словно хочет втащить меня наверх, садится на корточки и хлопает по камню. Его мальчишечьи части снова на виду. Никому до этого нет дела, а ему – и подавно.

– Ну, держитесь…

Я хватаю юбку в охапку, просовываю ее между ног и затыкаю за пояс, чтобы не зацепиться. Наверное, все же хочу посмотреть, что им видно оттуда.

Камни сырые после тумана, и подошвы моих ботинок скользят, но я больше них всех, и забираться наверх мне не так трудно. Результат стоит усилий. На вершине мы похожи на пиратов посреди бескрайнего океана. Я вижу над зарослями можжевельников, ежевики и жимолости окрестности до самой водонапорной башни и даже за нее. В другой стороне рельсы проходят по деревянной эстакаде над ручьем и идут дальше по долине реки Киамичи. В той стороне я замечаю что‑то похожее на дымовую трубу.

– Это дом? – спрашиваю я у старшей девочки; присмотревшись к ней поближе, обнаруживаю, что она примерно моего возраста, но такая крошечная, что ростом едва выше Нессы. – Вы там живете?

Девочка смотрит, куда я показываю, но, понимает меня или нет, неизвестно; потом она переводит взгляд на Нессу, и они говорят на чокто.

– Дом, но это не их, – говорит Несса.

– А кто там живет?

Новый ответ.

– Охойо ачукма. – Я вспоминаю, что «ачукма» означает «добрый».

– Добрая женщина, – отвечает Несса.

– А где они живут? – я киваю на детей, и Несса задает вопрос на чокто.

Девочка поворачивается вокруг своей оси, показывая тонкими пальцами на долину, на небо и на холмы, возвышающиеся по обе стороны долины, будто ребра огромного кита.

– Везде… – Она произносит это слово так медленно, что мне едва удается его разобрать; если она и ходила в школу, то очень недолго: учителя разрешают говорить только по-английски, таковы правила. – Везде.

– А где вы спите? – я складываю из ладоней подушку, кладу на нее голову и закрываю глаза. – Где ваши мама и папа?

Мальчик хмуро смотрит на девочку в розовом платье. Та, что помладше, обнимает себя за плечи, поднимает их, потом опускает. Девочка в розовом платье смотрит на холмы по ту сторону долины, потом в небо.

Мы с Нессой печально переглядываемся.

– Ох, – шепчу я, и воцаряется молчание.

Теперь ясно, почему эта троица выглядит так плохо, почему никто не шьет им одежду и не расчесывает волосы. Кто бы ни присматривал за ними, ему нет никакого дела до сирот.

– А где вы ночуете? – я снова жестами показываю сон, потому что в голове зреет план.

Старшая девочка отвечает на чокто, и Несса переводит.

– Она может показать, когда поедим. Хорошо, Олли?

Конечно, ей и прочим нужна наша еда, и мне это не нравится, но я знаю, что так будет правильно. Именно так поступал мой папа – помогал людям, которых встречал в своих странствиях. Был добрым. Не таким, как Теско Пил.

Маленькие оборванцы садятся на камень, и Несса с ними, и они смотрят на меня и ждут.

– Ох… Хорошо, – говорю я. – Пожалуй, здесь неплохо.

Во всяком случае, отсюда мы увидим издалека любого, кто решит подойти, ветер дует не сильно, а камни нагрелись на солнце. Я передаю Нессе жестянку.

– Принеси нам воды. Эти лепешки очень сухие. Конечно, жаль, что у нас нет костра, чтобы разогреть мясо. Тогда оно стало бы намного вкуснее.

Несса говорит старшей девочке, все начинают суетиться, и выясняется, что не только у нас под одеждой есть припасы. У детей на шеях висят полые тыквы для воды, а у старшей девочки в кармане платья спрятана женская сумочка на шнурках. Она была в употреблении так долго, что голубой бархат облез, как мех на старом псе, но в ней лежат жестяная коробка со спичками, лезвие ножа без рукоятки, гнутая столовая ложка и медальон с изображением Девы Марии на порванной цепочке. Меня это не удивляет, потому что многие чокто религиозны и часто собираются в церквях и часовнях, и у них даже есть Библия и гимны на языке чокто. Я предполагаю, что родители сирот были католиками, но вопросов не задаю.

Младшие дети спускаются к ручью и возвращаются, наполнив тыквы и жестянку, а заодно прихватив охапку веток. Прямо на Корабельной скале, как я называю это место, мы разводим небольшой костер. Старшая девочка кладет ладонь себе на грудь и называет свое имя: «Тула». Она находит несколько плоских камней, мы моем их, чтобы использовать вместо тарелок, и расставляем рядом с несколькими влажными листьями, которые служат салфетками.

А потом завтракаем на Корабельной скале с видом на можжевелово-ежевичное море. Пока мы едим, я выясняю, что Туле двенадцать лет и она всего на год старше меня, а младшим, Пинти и Кои, – четыре и пять, чуть меньше, чем Нессе. Они – сестры и брат.

Тула смотрит, как младшие дети спускаются вниз, чтобы порезвиться в ручье.

– Хороший был завтрак, – говорю я ей.

Она улыбается и кивает. Похоже, понимает.

– Да.

Она гладит себя по животу, и я вижу, что он выпирает, будто дыня, хотя руки и ноги у нее костлявые. У других детей, а они, спустившись к ручью, скинули свои рубашки из мешков и носятся в холодной воде голые, как младенцы, то же самое. Я ничего по этому поводу не говорю, но мне начинает казаться, что у детей глисты. Худое тело, выпуклые животы, тусклые волосы. В нашей школе учительница поила таких настоем тыквенного семени и полыни и зажимала им рты, пока не проглотят настой. Школьные хулиганы всегда говорили, что учительница покупала снадобье у какой‑то ведьмы чокто и что это яд, но я ни разу не видела, чтобы от этого кто‑то умер.

– А что у тебя завернуто в одеяло? – спрашиваю я, потому что замечаю какое‑то уплотнение там, где оно свисает с пояса Тулы.

Ее глаза сверкают, и она вытаскивает оттуда что‑то черное и гладкое. Я сразу узнаю, что это. Недавно железнодорожники им кидались.

У меня вырывается смешок.

– Вы забрали их уголь?

Лицо Тулы расплывается в улыбке.

– Да.

Я снова смеюсь.

– Человек, – говорит она и показывает жестами, будто бросает камень.

– Да, так он и сделал, – киваю я, и мы обе продолжаем смеяться. – А ловко ты придумала. Потом сможем развести настоящий костер.

Я, конечно, видела, как дети подбирают высыпавшийся из тендера паровоза уголь, но впервые при мне они специально дразнили железнодорожников, чтобы те принялись кидаться.

Тула кивает, не переставая улыбаться.

Мы еще немного хихикаем над этим. Тула мне нравится. Она общительная и веселая, не то что тихая и печальная Хейзел. Если бы мы с Тулой познакомились в школе, стали бы подругами… если бы Теско разрешил, а на это рассчитывать не приходилось.

Пока остальные дети плещутся в ручье, мы с Тулой лежим и смотрим на облака, птиц и весенних бабочек. Показываем друг другу на самых красивых. На Корабельной скале очень красиво, и на мгновение мне хочется остаться здесь, но мы с Нессой не можем этого сделать.

– Думаю, теперь ты должна показать, где вы живете, – это важно для моего плана.

– Да. Идем… покажу, – отвечает Тула и встает.

Мы вдвоем пробираемся на вершине Корабельной скалы и с удовольствием складываем посередине наши «тарелки», но, прежде чем спуститься, я подбираю всю стопку и скидываю ее в песок. Лучше не оставлять следов на случай, если Теско не решил, что мы погибли в реке.

Потом собираем малышей, и становится понятно, что камни-тарелки – наименьшая из наших проблем. Мы оставили отпечатки ботинок в грязи вдоль ручья рядом с следами босых ног сирот. Любой случайный прохожий прочитает это.

Чем дольше тянется день, тем больше следов я замечаю. Тула, Пинти и Кои протоптали тропинки туда-сюда и теперь таскают нас по всей округе, и я постоянно напоминаю Туле об обещании отвести нас туда, где они живут.

– Где вы спите? – все время повторяю я, но в результате мы лезем на платан за птичьими яйцами, потом – в заросли ежевики, а еще собираем листья одуванчиков. Есть все это сироты не собираются, поэтому я предполагаю, что это для того, кто о них заботится.

Наконец я обнаруживаю, что мы направляемся в сторону трубы, которую видели вдалеке. Тула говорила, что это не их дом, но, наверное, там живут взрослые чокто, и я смогу обсудить с ними свой план в обмен на шесть пятицентовиков, которые Несса забрала из маминой жестянки. Мне не хочется расставаться с этими деньгами, но ничего не поделаешь.

Мы подходим к дому. Особого впечатления он не производит, но все же выглядит достаточно добротным, а животные – упитанными и ухоженными. Есть курятник, пятнистая дойная корова, огород и несколько акров полей, на которых уже всходит будущий урожай.

Сироты прячутся в кустах и приседают на корточки.

– Ты знаешь этих людей? – спрашиваю я Тулу.

Приложив палец к губам, она просит меня помолчать.

Мне это не нравится, и я начинаю думать, не собираемся ли мы здесь что‑нибудь украсть.

Я тянусь к Нессе, потому что мне не нужны такие проблемы, но Тула хватает меня за руку и указывает сквозь ветки на женщину, выходящую из-за дома, чтобы выплеснуть корыто. Она высокая, светловолосая, одета скромно, но вполне прилично: в синюю хлопчатобумажную юбку, коричневую блузу и ботинки на пуговицах. Шляпка висит на шее на завязках. Она не молода, но и не стара.

Тула заворачивается в одеяло, накидывает его край на голову и беззвучно, словно тень, проскальзывает во двор дома. Оказавшись на ступеньках, разворачивает сверток с нашей добычей и выкладывает ее, чтобы женщина увидела. Та уносит все это в дом, а Тула прячется в траве. Спустя несколько минут женщина выходит на крыльцо со свертком, передает его девочке и прогоняет ее. А потом озирается, словно опасаясь, что ее могли заметить.

Как только Тула возвращается в наше укрытие, становится ясно, что она совершила выгодную сделку. У нас – три сваренных вкрутую куриных яйца, немного сыра и пара ломтей хлеба. Немало за птичьи яички, несколько пригоршней ежевики и зелени одуванчиков.

Женщина стоит возле дома и, прикрыв глаза от солнца ладонью, смотрит в сторону нашего убежища.

Глава 9

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Счастливчика Неда Пеппера видели тремя днями раньше у магазина Мак-Алестера на железной дороге МК и Т. Его намерения были неизвестны… Задира сказал, было бы лучше поймать банду грабителей до того, как они покинут окрестности Мак-Алестера и вернутся в свое убежище в бескрайних горах Уайндинг-Стейр.

Мэтти Росс, 1873 г. «Железная хватка», Чарльз Портис

Из-за резкого изменения погоды вечернего солнца на пути в Талиайну мне не видать. Молочно-белые облака окутывают возвышенности, и дорогу видно всего на несколько метров вперед. Заросли кизила, багряника, сумаха, лещины и сассафраса скрываются из виду вместе с дорожными знаками, предупреждающими о крутых уклонах и поворотах. В долинах мне удается пробиться сквозь завесу. Заросшие лесом низины, прозрачные ручейки и яркие пятна весенних цветов возникают передо мной, словно лесные феи.

Радио в драндулете замолкает, и кажется, будто я покидаю этот мир, потом возвращаюсь, и снова исчезаю в облаках. Ощущение могло бы быть умиротворяющим, но у меня не идет из головы брошенный «форд». Лицо на фотографии, заткнутой под козырек, мне знакомо, потому что эта самая девочка, Сидни, болтала со мной на площадке «Эмералд-Виста» в прошлую пятницу. На фотографии она стоит рядом со спортивного вида подростком в камуфляжных штанах и футболке. Он рыжеволос, и я предполагаю, что это и есть ее брат, о котором она говорила. «Брата моего там не видели? Он не зашел за мной к Бабушке Уомблс, когда обещал…»

Брейден. Лет шестнадцать или семнадцать. Теперь затерялся в этом мире. Отца нет. Плохая мать. У бабушки медицинские проблемы, и она больше не может о нем заботиться. Младшая сестра угодила в приемную семью. Машина зарегистрирована на компанию, принадлежащую Сороке Блэквелл. Об угоне не сообщали.

– Итак, старший школьник оставляет машину на стоянке у туристической тропы… – бормочу я себе под нос, въезжая в Талиайну. – Уходит в лес… и больше его никто не видит. Почему?

Никаких хороших причин я придумать не могу. Это меня пугает.

– Но никто не сообщал о его пропаже…

С ним все в порядке? В умственном плане? В эмоциональном? Не попал ли в какую‑то беду?

«Он мог заблудиться».

«Не знаю… Возможно».

«Скажите ему, чтобы зашел за мной».

Сидни говорит правду или просто отчаянно пытается найти способ покинуть приемную семью?

У нее может быть мотив, если верно то, что Чарли рассказал мне в выходные. Миссис Уомблс и ее подопечные – предмет постоянных разговоров в садике. «Детей отправляют к Бабушке Уомблс, и там их держат взаперти, а в школе за ними приходится глядеть в оба, потому что они все время норовят что‑нибудь украсть. Они – плохие дети, постоянно врут и втягивают других в неприятности. А еще от них скверно пахнет, и они используют плохие слова, из-за чего весь класс могут не отпустить на перемену». Вот краткое его изложение устами первоклассника. Это ужасно искаженное описание временного приюта и причин, по которым дети туда попадают. Я попыталась объяснить это сыну, чтобы он не оказался винтиком на фабрике слухов, но ему больше по душе страшная версия в духе Гензеля и Гретель.

Придется подождать до завтра, чтобы выяснить побольше. Фрэнк Феррел ни за что не станет тратить оставшийся ресурс своего колена на брошенную машину и смутные опасения девочки-подростка. Он до самой полуночи будет ловить автомобилистов с радаром, искать неправильно припаркованные прицепы для квадроциклов и лошадей и раздавать штрафы за нарушения в кемпинге. Между тем моя смена закончилась сорок пять минут назад, а Чарли уже с нетерпением ждет возвращение домой к замороженной пицце и 998‑му подряд просмотру «Котов-аристократов».

Когда я приезжаю в садик, сын напевает тему из мультфильма и играет на воображаемом саксофоне. Хозяйке садика и ее помощнице это кажется милым, и они подбадривают Чарли. Я извиняюсь за опоздание, но они уверяют меня, что все в порядке. Муж хозяйки работает в службе шерифа округа. Они привыкли к ненормированному рабочему дню.

Чарли уходит, напевая «Каждый хочет быть котом», которая теперь надолго привяжется и ко мне, а потом быстро переходит к последним уличным новостям. Ему хочется записаться на бейсбол, а еще, наверное, на футбол и в бойскауты, а в сентябре на день рождения – вечеринку на тему динозавров с подходящим костюмом, который потом пригодится ему еще и на Хеллоуин. А через три недели будет день рождения у Дастина Джеймса с вечеринкой на тему Бэтмена, и можно ли Чарли пойти? А остаться с ночевкой? А еще – поужинать сегодня макаронами с сыром вместо пиццы? Они питательные?

Как я думаю, во сколько обойдется вечеринка на тему динозавров? Сможем ли мы провести ее на озере? А сделать там сморы [6] и искупаться? Посмотреть на ископаемые остатки и камни? Другие дети умеют плавать так же, как он, или нет?

А дети, которые не умеют, могут прийти? Не будет ли слишком холодно для купания в его день рождения? Или здесь всегда тепло? Потому что здесь очень жарко в сравнении с Сент-Луисом, правда?

– Эй, приятель, – наконец не выдерживаю я. – Может, споем кошачью песню?

Так и проходит наш сокращенный вечер – макароны с сыром, морковь и брокколи, чтобы доесть остатки соуса, «Коты-аристократы», ванна, пижама, время для чтения, время ложиться спать. Утром – растолкать ворчливого, заспанного, менее разговорчивого мальчишку и отвезти его в сад. Мы обмениваемся долгими сонными объятиями, и я его отпускаю.

Дальше день, начавшись с проливного дождя и летучки для всего персонала по поводу планов на случай плохой погоды на церемонии официального открытия парка, назначенной на конец недели, идет своим чередом. Мою машину тоже мельком упоминают. Я отвечаю, что работаю над делом. Никому это не интересно.

Под конец утра у меня появляется время отыскать дом миссис Уомблс. Некрашеное серое здание полностью соответствует жалостливым рассказам Чарли. Передние окна полностью закрыты разросшимися кустами падуба. Части ставен нет, а остальные висят неровно, напоминая кривые зубы. На заросшей площадке возле гравийной дорожки – баскетбольное кольцо без сетки, а за сетчатым забором в заднем дворе разбросаны выцветшие уличные игрушки, словно тут недавно случилось наводнение. По мере приближения к дому я начинаю чувствовать удушливый запах кошачьей мочи и сигаретного дыма.

Не дожидаясь, пока я дойду до дома, на пороге появляется худая женщина чуть за тридцать в обрезанных шортах и майке.

– Миссис Уомблс нет. Повезла детей в город, – скривив губы, она всматривается в мою форму. – Ой, вы из парка! Простите. Я думала, из службы шерифа. Чего вам? – Где‑то внутри плачет ребенок, и она нервно оборачивается. – Мне нужно вернуться. Девочка болеет. Ее привезли только вчера вечером, и ей уже нездоровилось.

Я извиняюсь, что отрываю ее от дел, и быстро уточняю, где искать миссис Уомблс. К счастью, работница торопится избавиться от меня не меньше, чем я уехать, и показывает на ближайшую церковь.

Звук захлопнувшейся двери и лязг задвижки раздаются еще до того, как я оказываюсь у машины. По коже бегут мурашки. Я подъезжаю к церкви, где атмосфера оказывается настолько же светлой и радостной, насколько мрачным выглядел дом. Здесь происходит что‑то вроде детского праздника. Тротуар перед домом украшен вьющимися растениями, вырезками тропических животных и табличкой «Записываться здесь», но мое внимание больше привлекает суета на игровой площадке во дворе.

Я даже не успеваю спросить о миссис Уомблс, как привлекаю внимание детей, которые решают, что я – часть этого праздника. Со всех сторон летят вопросы.

– Вы из полиции?

– Она – егерь!

– Вы рейнджер?

– А у вас есть лошадь?

– А где ваш грузовик?

– Мама видела во дворе медведя!

– А вы можете прогнать змею из-под нашего дома?

– А что едят броненосцы?

– Дети! Дети! Тише! – отчитывает помощница стайку подопечных.

Она бросается ко мне, словно спасатель на помощь пострадавшему, но путь ей преграждает яркое пятно из голубых джинсов, оранжевой футболки и растрепанных волос.

– Ура! – Сидни врезается в меня на полной скорости и заключает не то в объятия, не то в борцовский захват.

Мгновение я беспомощно стою с прижатыми к бокам руками, потом она отпускает меня и бросает грозный взгляд на других детей.

– Это моя подруга! – говорит Сидни и берет меня за руку. Другая ее ладонь ложится на мое запястье, и девочка чуть откидывается назад, прижавшись к моей руке. – А я все думала, когда ты зайдешь, – бормочет она, словно мы строили какие‑то планы.

– Э… – Матери во мне становится тепло… и очень грустно.

Мне хочется стать особым гостем для этой девочки, к которой, несомненно, никто больше не заедет, но я здесь не за этим.

– Ты использовала тот цвет, который я выбрала? – уточняет она. – Для бумаги?

– Вообще‑то… да, я так и сделала.

Если она сейчас и тревожится за брата, то не показывает виду, и драма на «Эмералд-Виста» начинает казаться наигранной.

– Это был лучший, – одобряет она выбор бумаги. – Классный. Разрешишь еще с чем‑нибудь помочь?

– Хм… Дай-ка подумать…

«Что‑то такое должно быть…» В некоторых парках трудные подростки работают волонтерами. Наблюдают за тропами, подсказывают направления, предупреждают людей о тепловых ударах, медведях и плохой погоде. Но Сидни еще слишком мала для этого.

Рука, лежащая на моем запястье, вдруг срывается, чтобы отогнать маленького мальчика, пытающегося дотронуться до фонарика у меня на поясе.

– Отвали! Это моя подруга, я сказала!

– Сидни! – к нам подбегает воспитательница, строгая, но сама, наверное, не так давно вышедшая из подросткового возраста; схватив Сидни за руку, она оттаскивает девочку от меня и тычет пальцем ей в лицо: – Не распускай руки, или я расскажу Бабушке Уомблс и завтра ты будешь сидеть дома. Поняла?

– Да. Но она – моя подруга. Мы знакомы, – Сидни оборачивается ко мне за подтверждением. – Правда ведь?

Во мне тут же берут верх профессиональные привычки. Разрядка. Всегда. Начать с разведения сторон, потом собрать информацию.

– Да, мы уже встречались. И спасибо за помощь, Сидни. А сейчас мне нужно переговорить с…

– Джоуни, – представляется воспитательница.

Я точно видела ее где‑то в городе.

– Джоуни. Возможно, если будет время, я сумею ответить на вопросы других ребят. Ты ведь, наверное, знаешь побольше, чем они, верно, Сидни?

– Ага, – девочка приободряется, но воспитательница снова ее отгоняет.

– Прошу прощения, – говорит Джоуни. – Нас не предупредили, что вы придете.

Мы становимся рядом и наблюдаем за столпотворением на игровой площадке. Неподалеку на крытой дорожке околачивается Сидни. Взявшись одной рукой за стойку, она лениво вращается, словно мячик для тетербола, поглядывая на нас на каждом обороте.

– Кто не предупредил?

– Дорожный патруль или… откуда вы? Вчера у нас на параде были пожарные. Но что сегодня тоже кто‑то будет, речь не шла.

– Служба национальных парков. Но я здесь не для…

– Логично, – она кивает на картонные изображения животных и вьющиеся растения, украшающие церковную дверь. – Джунгли, природа и все такое. Но я думала, рейнджер из парка должен выступить в пятницу, – нахмурившись, она достает из заднего кармана отпечатанное расписание. – Да, здесь сказано «пятница».

– Я приехала не перед детьми выступать. Я ищу миссис Уомблс.

– Ох… – заговорщицки взглянув на меня, Джоуни наклонилась ко мне поближе, явно ожидая услышать что‑нибудь интересное. – Что стряслось на этот раз?

– Вполне возможно, и ничего, но мне нужно задать несколько вопросов ей и нашей подруге Сидни.

Джоуни прикусывает губу.

– Она склонна к… фантазиям.

Сидни перестает кружиться вокруг стойки и, наморщив нос, фыркает в нашу сторону.

– Это простые вопросы, – я пытаюсь сменить тему.

– Мирна Уомблс привозит детей сюда и исчезает. И не возвращается, пока не приходит время их забрать.

– По поводу Сидни…

На той стороне игровой площадки разгорается ссора из-за качелей.

– Эй, там, у качелей, хватит! – кричит Джоуни. – Коди и Коул, прекратите немедленно, или я сдам вас этой женщине из полиции!

Я напрягаюсь. Меня бесит, когда полицией пугают детей.

– Прошу прощения, – виновато морщится Джоуни. – Эта парочка тоже от миссис Уомблс. У нее всегда самые трудные дети. Тот, что слева, он… – Воспитательница рассказывает печальную историю об обоих мальчишках, чья мать – наркоманка, которая «не способна взять себя в руки».

От этого щемит душу, а знать совсем не хочется. Терпеть не могу проблемы, которые не в силах решить.

– На самом деле, возможно, на некоторые мои вопросы можете ответить и вы. Я ищу информацию о брате Сидни. Не знаете, где его найти?

– Брейден Лейси? Нет, мэм, – Джоуни с любопытством смотрит на меня. – Поспрашивайте у женщин у себя в офисе… или у миссис Уомблс, когда она объявится. – Быстрый взгляд на часы. – Осталось чуть больше часа… до закрытия. Нам пора внутрь.

– Вы знаете Брейдена?

– Ну, не особо. Он одно время встречался с моей двоюродной сестрой. Где его искать, не знаю.

– Понятно.

Я держу паузу. Тишина беспокоит людей. Они ощущают потребность заполнить ее. Информацией.

– То есть последнее, что я слышала: он жил в Антлерсе со своей бабушкой, старой Сорокой Блэквелл. У его семьи есть земля во всех трех графствах. Они раньше выращивали кучу скота, но, наверное, перестали после того, как Сорока состарилась. Не знаю. Муж ее умер давным-давно… И их единственный сын – тоже. Отравились угарным газом в охотничьем домике где‑то на их землях.

– Ох… Ужас, – я снова умолкаю, ожидая еще порцию информации.

Если Блэквеллы владеют значительной собственностью, включая ранчо в Антлерсе, становится еще труднее объяснить, почему никто не пытается разыскать Брейдена, а Сидни оказалась в Талиайне, в приемной семье. Как это произошло?

– Потом, как я слышала, старая миссис Блэквелл умерла, и государство забрало часть ее земли под парк, поэтому теперь они разорились, и ее пришлось хоронить в Оклахома-Сити, потому что это бесплатно, ведь она когда‑то была видным политиком штата.

– Ясно.

Процентов восемьдесят всего этого не имеет смысла. Под парк земли частных владельцев не забирали, в богадельни никого не отправляли, и вряд ли бывших политиков бесплатно хоронят в Оклахома-Сити.

– Значит… вы не знаете, где в последнее время живет Брейден?

– Нет, мэм. То есть я слышала, что он работал в «Паркер констракшен» и жил там при складе. – Она смотрит в сторону; коснувшись пальцами сережки, начинает ею поигрывать. – Они совсем не похожи: Брейден и Сидни. И только наполовину родные. Брейден рыжий – рыжее не бывает. Не «рыжеватый на солнце», как вы. По-настоящему рыжий. Как увидите, не ошибетесь.

– Это полезно. Спасибо.

Я поправляю бейсболку и готовлюсь ускользнуть, не привлекая внимания детей, которые уже позабыли обо мне. Даже Сидни наконец ушла.

– Простите, что не смогла оказаться более полезной. – Джоуни снова смотрит на часы, делает пару шагов в сторону игровой площадки, но останавливается и оборачивается. – У него проблемы? У Брейдена.

– У вас есть причины считать, что у него могут быть проблемы?

– Просто надеюсь, что их нет, вот и все. Никогда не слышала о нем дурного. Такой тихий, умный, любит все военное, но ничего плохого. Он не… не ввязался во что‑нибудь?

– Насколько мне известно, нет, но я хотела бы поговорить с ним насчет машины, оставленной на одной из наших стоянок. – Я протягиваю Джоуни визитку. – Если вспомните кого‑нибудь, кто может знать, как найти его или его бабушку, позвоните мне? Или, если получится передать ему весточку, пусть позвонит мне сам.

– Хорошо, – она убирает карточку. – Такую же советую вручить миссис Уомблс.

– Отличная идея. Спасибо за помощь.

Мы расходимся. Джоуни собирает детей, а я иду к воротам игровой площадки. Тяну руку к щеколде, и в этот момент неподалеку оживает куст сирени.

– Эй, леди-рейнджер! – шепчет он. – Подойдите сюда.

Я останавливаюсь, положив руку на забор. Из-за куста высовывается Сидни, протиснувшаяся между ветками и стеной церкви, чтобы ее не было видно с игровой площадки. Это забавно, но не очень. Но все же забавно.

– Я слышала, вы называли имя Брейдена. Вы нашли его в парке?

– Не нашла. Но хочу поговорить с ним о машине, которую оставили на одной из наших стоянок, о «форде», принадлежащем твоей бабушке. А еще я хотела бы поговорить с ней самой. Ты, случайно, не знаешь, где ее лечат или как с ней связаться?

– Нет, мэм. Мне ничего об этом не говорят.

– Ты слышала что‑нибудь о Брейдене после того, как мы разговаривали на обзорной площадке на прошлой неделе?

– Нет. Но он, наверное, просто много работает. Он собирается заплатить адвокату, чтобы вытащить меня от Уомблс. Он обещал.

Мое замешательство немного усиливается. Не похоже на паренька, который отправляется в лес, чтобы наложить на себя руки. Он строил планы, давал обещания.

– Я видела в машине ваш двойной портрет. Брат говорил тебе, что поедет в парк? Или, может, сообщил, что куда‑то собирается? И надолго ли?

– Нет.

– Ты тогда мне сказала, что он мог заблудиться.

Сидни бочком двинулась вдоль забора, оглядываясь, не видит ли кто. С игровой площадки не доносилось ни звука, если не считать ритмичного стука металлического карабина по флагштоку.

– Он говорил, что может ненадолго исчезнуть, – сообщает она, сложив ладони рупором. – Он ищет сокровища.

– Брейден?

– Да.

Звучит странновато, и вспоминаются предупреждения Джоуни, но Сидни, похоже, говорит совершенно искренне. Ее карие глаза широко открыты от восторга.

– Брейден найдет клад и получит деньги. Много денег. Тогда ему больше не придется работать на Паркера, рыть канавы, косить траву и помогать в каменоломне. Он получит аттестат и пропустит выпускной класс в школе Антлерса. Переедет в Аду и сможет поступить в колледж Ист-Сентрал, если не попадет в военное летное училище. В любом случае я выберусь из дурацкого дома Уомблс. Там…

– Сидни Поттер! – раздается крик настолько пронзительный и внезапный, что мы вздрагиваем, словно марионетки, которых дернули за ниточки.

Я оборачиваюсь и вижу стоящий на обочине раздолбанный микроавтобус на двенадцать пассажиров вроде тех, что когда‑то возили постояльцев в гостиницы. Плотная женщина в ярко-розовом балахоне и теннисных туфлях размашистой походкой летит по тротуару. Судя по седеющим волосам, забранным в пучок, и властному голосу, это и есть миссис Уомблс.

Глядя на Сидни, она тычет пальцем в сторону здания.

– Не знаю, что ты тут делаешь, но лучше бы тебе, нахальная козявка, сейчас же пошевелить ногами и идти в дом!

Сидни улепетывает, словно вспугнутая газель, оставив меня наедине с гневом миссис Уомблс. К счастью, он исчезает так же быстро, как и девочка.

– Прошу прощения, офицер, – женщина в балахоне кладет ладонь себе на грудь, растопырив пухлые пальцы, и услужливо склоняет голову; росту в ней метра полтора, сантиметров на двадцать ниже меня, но голос звучит внушительно. – Меня зовут Мирна. Мирна Уомблс. Рада с вами познакомиться. Мне очень, очень жаль, что так произошло. Она не должна была докучать вам. Никак не должна. Она с нами всего пару недель, и я еще не успела как следует научить ее порядку. На это нужно много терпения. Очень много терпения. Вот что нужно этим детям. Много терпения, пока они не обустроятся.

– Уверена, так и есть.

Глядя на меня снизу вверх, она пытается понять, купилась ли я на ее показную заботу. Сквозь толстый слой макияжа выступает пот. Достав скомканную бумажную салфетку из кармана платья, Мирна Уомблс промокает лоб.

– Господи, на первых порах они подходят к кому угодно и начинают расспрашивать о своих мамах, о папах… о том, когда вернутся домой. Они готовы рассказать что угодно, чтобы только вы отвели их куда‑нибудь или купили угощение. Липнут к каждому встречному. Они начали называть меня Бабушкой много лет назад, потому что очень скучают по семье. Но мне очень-очень жаль, что она докучала вам.

Мной вдруг овладело отчаянное желание защитить Сидни и, пожалуй, даже вступить в небольшую потасовку, чтобы подпортить свежий маникюр Мирны. Но я покрепче хватаюсь за ворота, потому что понимаю: этого делать не стоит.

– Я сама задала ей вопрос. И она не доставила никаких проблем. Это я виновата, что она не вернулась в дом с остальными детьми.

– Что-что? – миссис Уомблс отступает назад, разглядывая мою форму; мне кажется, она только сейчас поняла, что я не из городской полиции или управления шерифа округа, не из тех, кто станет проверять жалобы на приют. – Вопрос?

– Да.

– Ох, милочка!

Она гогочет, запрокинув голову; рука с салфеткой падает и опускается, влажная и дряблая, на мои пальцы, лежащие на воротах. Отвратительно!

– Ох, дорогуша! Не верьте ни одному ее слову. Она очень любит манипулировать людьми.

Глава 10

Олив Огаста Пил, 1909 год

Долина ограничена с запада горами Баффало и Потейто-Хиллс, причем очертания последних на фоне западного неба напоминают зубья пилы, а с севера – горами Уайндинг-Стейр.

Гомер Гауэр. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами, 1938 год

Главное в эльфах – то, что они вовсе не эльфы. Наверное, минуту-другую я вновь думаю об этом, увидев их убежище. Живут они в большом дереве, таком же старом, как и окружающие его холмы. Два его ствола росли рядом, пока не соединились. Там, где корни лезут из земли, Тула, Пинти и Кои соорудили неплохую землянку. Выстеленное сухими сучьями, ободранной корой и срезанными сосновыми ветками, убежище кажется очень уютным.

Эльфы из сказки построили бы под таким деревом настоящий дом, но эти дети раньше жили в хижине с мамой и папой, а еще с дедушкой и бабушкой. Их мама была чокто, а отец – полукровка, и земля принадлежала им с тех пор, как правительство разделило территорию племени на участки несколько лет назад. Им достался холмистый, не пригодный для земледелия, поэтому их папа взялся охотиться на волков и койотов и сдавать их шкуры за вознаграждение. Кроме того, они стреляли оленей, ловили кроликов, рыбачили и собирали дары леса. Иногда недоедали, но чтобы голодать – никогда.

Однажды летом пришла болезнь, и старики умерли сразу, а за ними – мама. Папа выздоровел и заботился о них, но пришел человек и сказал, что судья из нового суда выписал бумагу, по которой трое детей не должны жить с одиноким отцом, и он обязан забрать их в школу, получать образование и хорошую еду каждый день.

Папе не понравились слова того человека, он велел детям спрятаться в лесу и ждать, пока он съездит в Пото поговорить с судьей и, может, найти жену, чтобы сохранить семью.

Больше они отца не видели. Чужак остался в их доме. Какое‑то время Туле удавалось по ночам таскать яйца из курятника и вяленую свинину из коптильни, но чужак завел собаку, а когда та залаяла, выстрелил из ружья. Дети убежали. Человек с собакой пытался выследить их, но они ушли очень далеко, пока не оказались здесь, возле Деревьев-Близнецов. Так я назвала это место после того, как Тула рассказала эту историю.

Тула говорит, что иногда они встречают других детей вроде них. То место, где мы с Нессой ночевали под гнилым бревном, а Тула, Пинти и Кои напугали нас, раньше служило прибежищем паре братьев, чокто-полукровок. Они научили Тулу добывать еду с поезда и в доме Доброй Женщины. Но однажды исчезли.

– Тула сказала, они, наверное, уехали на поезде. Те братья, – говорит мне Несса, сидя в утренней прохладе под тянущимися к солнцу ветвями Деревьев-Близнецов. – Или их поймал мужчина, – добавляет она с тревогой.

Тула отрывается от своего занятия – выдирания веточек и листьев из волос Пинти и швыряния их в наш маленький утренний костер. Она рассказала нам, что иногда в доме Доброй Женщины появляется мужчина, и, когда он там, лучше туда даже не приближаться. Он однажды пытался поймать их. Тула говорит, что в округе есть и другие люди, которые ловят детей. Она слышала это от пропавших братьев.

Деревья-Близнецы словно вышли из сказки, но это совсем не сказка. По долине рыщут охотники. Охотники на детей.

Значит, нам с Нессой не стоит задерживаться здесь, чтобы действовать по моему плану и найти кого‑нибудь, кто продаст нам за шесть пятицентовиков еду и припасы в дорогу. Слишком рискованно. Вопреки моим надеждам, у Тулы нет никого, кто присматривал бы за ней, а в дом Доброй Женщины накануне явился мужчина.

– Нам пора идти дальше, – шепчу я Нессе.

У Кои урчит в животе, и он улыбается, будто это смешно. Потом, пока все еще смотрят на него, рыгает и снова улыбается.

– Ры-ба? – он делает волнообразное движение ладонью в воздухе, потом подносит ее ко рту.

Я только вчера вечером научила его говорить «рыба», а он научил меня индейскому слову – чокто говорят «нвни». Мы воспользовались крючками и лесками из папиного мешка, чтобы сделать удочку и поймать окуня, а потом как следует поужинали тремя маленькими рыбками и шестью жирными раками, а еще вареными яйцами и ягодами.

– Рыба и по-езд, – Тула кивает в направлении железнодорожных путей, потом показывает двумя пальцами жест, будто переставляет ноги, и, улыбаясь до ушей, обводит нас всех подбородком. – Рыба и по-езд. Кил-иа!

Ее улыбка гаснет, когда я мотаю головой.

– Мы с Нессой не можем пойти с вами рыбачить или к поезду. Нам нужно идти.

– Рыба и по-езд, – высовывается Пинти, потом прикрывает рот ладошкой и хихикает, словно ей странно произносить эти слова; они с Нессой постоянно держатся вместе и болтают при каждой возможности, делают кукол из веточек в одежде из листьев. – Мы… идем.

Пинти хорошо усвоила «мы» и «идем». Я учу слова чокто, а они – мои, и нам стало проще общаться.

– Мы идем! – Кои вскакивает и приземляется, как лягушка, да и вообще очень похож на нее, потому что не может усидеть на месте. – Мы идем! Мы и-дем! Мы и-де-е-ем!

Эхо разносит звуки вокруг дерева, и Тула зажимает брату рот. Тревожное выражение на ее лице лишь подкрепляет мою уверенность в том, что нам с Нессой нельзя здесь оставаться. Здесь небезопасно для троих детей, а тем более – для пятерых.

Я откидываюсь назад и хватаю папин мешок.

– Несса, скажи им, что нам пора, и все. – Я специально говорю медленно, потому что Тула понимает английский лучше, чем говорит на нем. – Скажи им, что мы не можем пойти с ними на рыбалку, но пару крючков и лесок из нашего мешка я оставлю. И буду рада получить взамен немного спичек из их коробки, потому что наши все промокли и испортились. Нам много не надо – всего пять или шесть, чтобы продержаться несколько дней.

Несса хмурится и скрещивает руки на груди. У нее появилась подруга, и ей не хочется уходить. Раньше у нее подруг не было, если не считать ее сестры, Хейзел.

– Несси-Бесси, передай им то, что я сказала.

Она отворачивается и задирает нос к небу.

– Ну, значит, ты можешь остаться здесь… Я по тебе ни капельки не буду скучать. Если вернусь когда‑нибудь в эти места, загляну узнать, как у тебя дела… – Я представляю себе одинокую ночевку в лесу, вспоминаю рассказы о великанах и кови-анука-аша – маленьком народце, живущем под камнями и деревьями, а еще о медведях, пумах, койотах… и плохих людях. – Конечно, если ведьмы, колдуньи или эльфы не доберутся да тебя раньше. То, что эти трое не оказались черноглазыми эльфами, еще не значит, что их не существует.

Я нарочито медленно открываю мешок и раскладываю рыболовные крючки. «Попомни мои слова, Олли-Огги, – шепчет мне папин голос. – Первое правило общения с мужчинами, женщинами, лошадьми и кем угодно: если хочешь, чтобы кто‑то сделал то, что тебе нужно, заставь его поверить, что он поступает по собственному желанию. Каждое существо в первую очередь заботится о собственных потребностях. В этом нет ничего постыдного. Просто это правда».

Я копаюсь в лесках и жду, пока первое правило Киза Рэдли сработает, потому что оно должно сработать. Из тех, кого я знала, папа ошибался реже всех.

Когда я начинаю разбирать крючки, Тула приходит на помощь, и Несса наконец подает голос, передавая мое предложение. Тула не сводит глаз с рыболовных снастей. Они ей очень нужны. Она тихим голосом отвечает на вопрос Нессы.

– Она после рыбалки говорит, – сообщает мне Несса.

Уходит минута на то, чтобы переставить слова местами. Несса теперь иногда расставляет их в другом порядке, как это делают чокто.

– Ну, хорошо. Только скажи ей, чтобы взяла еще немного спичек. Когда мы наловим рыбы у Корабельной скалы, то поделим ее, а потом обменяем рыболовные лески на спички и двинемся в путь. Нам лучше не задерживаться у ручья надолго, пока муж Доброй Женщины дома.

У меня нехорошие предчувствия, но я помалкиваю. А они следуют за мной, словно тень, пока я иду за Тулой и другими детьми к Корабельной скале на последнюю рыбалку. Что‑то не так. Вскоре мы все это понимаем. Звериная тропа стала шире, чем прежде, а когда мы доходим до глинистого участка, то видим четкие следы копыт. Их много. И подкованные копыта, и неподкованные.

Всадники побывали в кустах, на ручье, у Корабельной скалы и даже на отмели, где играли дети. Тула показывает на следы, которые ведут к другой звериной тропе, идущей прямо к Деревьям-Близнецам.

– Это не к добру. – Я радуюсь, что взяла все наши вещи с собой, собираясь отправиться в путь прямо отсюда. – Вам нельзя туда возвращаться. Хотя бы какое‑то время, – я хватаю Тулу за руку, когда она косится в направлении своего лагеря. – Кто бы ни были эти всадники, они охотятся на что‑то… или на кого‑то. С того хребта они могли видеть вас у ручья.

Мы прячемся и сидим в укрытии, вглядываясь и вслушиваясь. Даже Кои молчит. Он моргает, глядя на меня, и держится за живот, и я понимаю, что он очень голоден. Не нужно было вчера съедать все, что у нас было.

Я пытаюсь что‑то придумать, но на голодный желудок выходит плохо.

Тула показывает в сторону дома Доброй Женщины и показывает жестом, будто идет.

– Нам нельзя туда, – шепчу я. – Муж Доброй Женщины дома, ты забыла? Возможно, это он и ездил сегодня по вашим тропам. А вдруг он вернется домой, когда вы явитесь туда за едой? Поймает нас, а потом… – Я не знаю, что будет потом, и не хочу даже об этом думать. – Нельзя приближаться к этому дому, пока он не соберется и не уедет.

Несса передает Туле все это на языке чокто, но та отмахивается. Потом снова жестикулирует, значение яснее ясного: «Не все мы. Только ты».

– Ты хочешь, чтобы я пошла туда? Нет, я этого не сделаю. Ни за что. Никому туда нельзя, пока мужчина дома. Ты сама сказала.

Тула кривит губы, выхватывает пустой мешочек из-под муки, торчащий у меня из-за пояса, трясет им в кулаке. Проводит ладонью перед своим лицом, потом – перед моим, потом берется за кружево на моем платье и легонько тянет его.

– По-езд, – говорит она. – Лю-ди.

Она изображает, как железнодорожники кидали в нее камни, но дали мне еды.

– Как у водонапорной башни, – шепчу я.

Она медленно кивает, и мы смотрим друг другу в глаза.

– Пожалуй, – я сама не могу поверить, что говорю это, – может сработать. Расскажу им ту же историю, что и на железной дороге.

Потенциальная проблема одна: меня ожидает не слишком теплый прием, если Теско или Годи успели добраться сюда. Впрочем, это маловероятно после всего, что произошло на реке. Возможно, хозяева даже продадут припасы, которые нужны нам с Нессой в дорогу. Стоит рискнуть.

Мы решаем, что Тула с малышами отправятся дальше по ручью и постараются найти безопасное место для рыбалки, я попробую сходить к дому Доброй Женщины со своей историей о сбежавшем пони, а потом мы встретимся около полудня здесь же, но в кустах на случай, если наверху на горной гряде кто‑то есть. Если все получится, на что я надеюсь, принесу еды и поделюсь с сиротами.

Прежде чем мы отправимся по своим делам, я беру Нессу за руку.

– Теперь послушай. Сегодня делай, как скажет Тула, поняла? И будь осторожна. Если увидишь взрослых, убегай в лес. Ясно?

– Ты вернешься, Олли? – В ее глазах слезы, и мне приятно, что она все же не хочет расставаться со мной. Хоть и подружилась с Пинти, меня‑то она знает почти всю жизнь.

– Конечно, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Я тебя не брошу, Несси. Хорошо?

– Хорошо, Олли, – Несса качает головой.

– Я вернусь. Обещаю.

– Хейзел тоже обещала.

Из-под ее ресниц, серебрясь в утреннем свете, по щеке скатывается слезинка.

Мне становится стыдно оттого, что я даже не задумывалась, как она скучает по Хейзел все эти недели. Хейзел была ей сестрой, и они любили друг друга.

Я вытираю ее щеку ладонью, слегка поглаживая.

– Хейзел ничего не могла поделать. Она бы никогда нарочно не ушла, бросив тебя. – В горле стоит ком, потому что, хоть мне и не хочется в это верить, я понимаю: единственная причина, по которой Хейзел могла оставить Нессу, это смерть самой Хейзел. – А теперь, Несса, слушай очень внимательно. Если что‑то случится… Не случится, но вдруг… Никогда и никому не позволяй вернуть тебя к Теско Пилу. Он очень-очень плохой человек. Понимаешь? Если тебя поймают, говори, что ты – сестра Тулы. Придумай имя, но только не говори «Несса Пил» или «Несса Раск». Поняла?

Она всхлипывает и размазывает по моей ладони еще одну слезу. Я надеюсь, что девочка что‑то да соображает и не растеряется.

Мы расходимся. Тулу и детей уже не видно. Прежде чем уйти от ручья, я проскальзываю под водяные дубы, умываю лицо и руки, расчесываю волосы пятерней, потом достаю шляпку и надеваю ее, завязав под подбородком красивый бант. Разглаживаю платье, насколько получается, и даже начищаю стоптанные ботинки дочерна обгорелой палкой из-под Корабельной скалы.

Приведя себя в более или менее приличный вид, я поднимаюсь на крутой берег и пускаюсь в путь через кустарник. У воды потрескивают и шелестят тополя, и мне кажется, я одна в этом мире, но это плохое одиночество. В голове крутятся мысли о медведях, пумах, рысях, о плохих людях, охотниках на детей. И чем дальше я иду, тем более опасным кажется мне весь план.

– Рэдли всегда находят дорогу, – говорю я, как когда‑то говаривал папа. – Ты – Олив Огаста Рэдли.

Это имя на моих губах отдается сладостью меда. Я никогда больше не буду Олив Пил. Это имя я ненавидела с такой же силой, с какой ненавидела Теско за то, что он заставлял меня использовать его. Он говорил, что, если я кому‑нибудь скажу, что он – не мой настоящий отец, он всыплет мне по первое число.

Теперь я могу говорить все, что захочу. «Олив Огаста Рэдли. Рэдли всегда находят путь. Олив Огаста Рэдли. Рэдли всегда находят путь. Олив Огаста…»

Подойдя к крыльцу и постучав, я едва не выпаливаю эти слова в открывшуюся дверь.

– Я… – я осекаюсь, а потом говорю первое, что приходит в голову: – Хейзел Раск. Доброе утро! Мне очень-очень жаль тревожить вас… э… мэм… – Я замолкаю и перевожу дух, как только вижу, что это она, а не ее муж; она прижимает к себе младенца, гулящего и улыбающегося мне измазанными в овсянке губами. – О боже правый! Какая милая… девочка? Эти голубые глаза слишком прекрасны для мальчика!

– А… что… – женщина моргает, словно скорее ожидала увидеть на пороге циркового слона, чем меня.

– Какие реснички! Вот это да! – Колени деревенеют, а голос дрожит сильнее, чем мне бы хотелось, но я многому научилась, подавая лимонад и булочки в гостиной миссис Локридж, и знаю все о женской болтовне. – Как ее зовут?

– Бо. Это… мальчик.

Я прикрываю глаза ладонью, потом убираю ее, и он хихикает.

– Бо! Так звали моего дедушку. Он был такой славный. Честный и праведный. И милосердный.

Женщина покачивается из стороны в сторону, заглядывая мне за спину и пытаясь понять, каким образом я очутилась здесь в этот утренний час… и зачем.

«Не стоит зря озадачивать людей, – предупреждает папин голос в моей голове. – Они начинают строить догадки, потом тревожиться и наконец пытаются объяснить происходящее по-своему. Говори им, что думать. Пиши свою историю сама, Олли-Огги. Вот как это делается».

– Я очень сожалею, что отнимаю у вас время, и вижу, что прервала завтрак, – последнее я говорю, обращаясь к малышу Бо, наклоняюсь к нему, и он снова хихикает. – Но я прошла очень долгий путь, и, боюсь, у меня большие неприятности.

Я рассказываю хозяйке дома об оставшейся дома больной маме, за лекарством для которой иду в Талиайну. Еще нужны кое‑какие вещи для младшего брата, а делать все это приходится мне, потому что отец работает на железной дороге и сейчас в отъезде. И, да, конечно, я знаю дорогу. Ходила сколько уже раз, только вот вьючный пони моего папы испугался щитомордника, сбросил меня и убежал со всеми припасами. Осталось только то, что в заплечном мешке.

– И вот, думаю, вы и сами видите, мэм, я попала в ужасную беду. Иначе ни за что не стала бы тревожить незнакомых людей, – я кладу ладонь себе на грудь, как это делают дамы в гостиной миссис Локридж. – Хотя и верю в то, что незнакомец – это друг, с которым ты еще не успела познакомиться.

Я сопровождаю эти слова печальным выражением лица, и подбородок мой дрожит, словно мне с трудом удается сдерживать слезы.

Результат хорош. Женщина оглядывает меня с ног до головы, от хороших шнурованных ботинок до платья с поясом-лентой. Оно в грязи и помято, но это легко объяснить падением с пони.

– Бедняжка…

У нее приятные золотисто-карие глаза. Она не миловидна, как моя мама, у которой тонкая талия и личико фарфоровой куклы. Эта женщина крупного сложения и с рубленым, как сказал бы Теско, лицом, но я ловлю себя на том, что хотела бы, чтобы она была моей мамой. Я помню, что у меня была такая мама с ясными глазами, улыбчивая, уверенная, сильная и добрая.

– Как зовут твоего папу, милая?

– Мистер Киз Раск.

– И откуда ты?

– Из Адела. Примерно в одном дне верхом, – я выпаливаю первое, что приходит в голову из папиных путешествий; он однажды ездил в Адел покупать лошадь. – С маленькой фермы.

– С фермы? Но твой папа работает на железной дороге?

– Он и фермерствует, и на дороге работает.

«Следи за языком, Олли». В моей истории появилось столько фактов, что она начала расползаться.

– И что он делает на железной дороге, дитя?

– Наливает воду в поезда, – я стараюсь не поежиться при этих словах. – И насыпает уголь.

Женщина кивает и улыбается. Между передними зубами у нее небольшой просвет – один вырос криво.

– Возможно, мой супруг его знает. Мистер Грубе довольно много работает с железнодорожниками, – она мгновенно оборачивается и кричит через плечо в дом: – Мистер Грубе, не подойдете к двери? Тут девочке нужна наша помощь.

Не успеваю я попросить ее не тревожить мужа, как он выходит к нам.

Глава 11

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Говорят, у каждого животного есть какая‑нибудь заметная слабость. Медведь – не исключение. У него тоже есть слабое место. Нет такой опасности, которой он не готов подвергнуть себя, если представляется возможность полакомиться диким медом.

Гомер Гауэр, 1938 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

В субботу вечером в кафе «Сардис шорс» дела идут очень неплохо, хоть расположено оно в стороне от путей растущих толп любителей природы, решивших заглянуть в новый парк. Я ожидала увидеть несколько машин местных жителей да одного-двух рыбаков с озера. И теперь сижу в нерешительности, созерцая царящую суету и теребя ключи от машины. Похоже, зря я поддалась на уговоры Чарли. Провести вечер в шумном зале, среди множества людей у меня нет ни сил, ни настроения.

Это был долгий день в конце шестидневной рабочей недели, превратившейся в семидневную. Полнолуние и аномальная жара, да еще вдобавок сильные грозы породили какое‑то массовое безумие. Моя тихая новая работа стала напоминать летний ажиотаж в Йосемитском парке – пять человек схватили тепловой удар на туристических тропах; наездница средних лет попыталась переплыть на лошади реку, вышедшую из берегов, и едва не погибла; подтопило площадку для кемпинга; повсюду валяются обломанные бурей ветки; три вызова на ловлю скунсов; один вывоз гремучей змеи куда подальше от туалетов кемпинга; оползень, снесший одну из туристических троп; мамаша-медведица, решившая, что пропитание для себя и своих трех медвежат проще всего добывать набегами на холодильники и машины. Она вломилась в палатку, оставив идеальные разрезы в форме буквы «зед», за что заслужила от работников парка прозвище Мишка Зорра… неофициально, разумеется.

Это я в шутку назвала ее Зоррой, и кличка прилипла. Давать имя медведю, которого тебе, скорее всего, придется переселять, против правил, но факт, что данное мною прозвище закрепилось, служит небольшим знаком признания со стороны новых коллег. Из-за безумной рабочей нагрузки они охотно перекидывают на меня разные задачки, вроде оказания мелкой медицинской помощи, чтения лекций по пожарной безопасности и наблюдения за расшалившимися медведями.

Фрэнк Феррел лег в больницу, и это здорово облегчило мое положение. А еще статус новичка на «Тропе конокрада» перешел от меня к Эдвину Уилсону, устроившемуся всего два дня назад. Он год как окончил школу где‑то на Северо-Востоке и еще зеленый, словно весенний лист. Эдвин со своей молодой женой переехал сюда издалека, из отчего дома в Нью-Джерси; парню предстоит трудный путь к получению должности рейнджера на полную ставку с премированием, что обычно предполагает множество переездов и упорный труд ради следующего повышения. Жена Эдвина, Шелли, увлекается фотографией и мечтает заниматься своим ремеслом в глуши Йеллоустона или Скалистых гор. Они с Эдвином очень напоминают мне нас с Джоэлом в былые времена. По уши влюбленные. Безумные.

Они живут в крошечном автодоме, как когда‑то мы с Джоэлом. Шелли постаралась придать ему уют. Ей одиноко, и она готова сидеть с Чарли в любое время. Это оказалось очень кстати, когда я поняла, что предстоит внеплановая смена: ознакомительный патруль вместе с Эдвином. День выдался сложным, работа затянулась. А завтра меня ожидает патруль выходного дня, опять с Эдвином, поэтому сегодня у нас с Чарли примирительный ужин из сома. Только едва мы приехали, как на меня навалилась усталость, и я еле могу смириться с необходимостью дойти от машины до кафе.

– А Шелли умеет рисовать всех трансформеров и черепашек-ниндзя. И медведя Смоки. Круто! – Чарли не переставая болтает о дне, проведенном с женой Эдвина. – Она теперь и меня научит.

К послевкусию вины работающей матери добавляется смутный укол совести из-за того, что я пропустила субботний просмотр мультфильмов.

– Рада, что тебе понравилось. Медведя Смоки много не бывает, верно?

– А-а-ага! – радостно тянет сын.

Я откидываю голову на подголовник.

– А я тебе говорила, что у нас в парке завелась проказливая медведица? – Чарли обожает рассказы о дикой природе. – Она оставила на палатке разрезы в форме буквы «зед», поэтому мы неофициально прозвали ее Мишка Зорра. Зорра – как Зорро, понимаешь?

– Или Зорра – Убийца зомби, как в фильмах. – Чарли шевелит пальцами, словно пытается напугать меня, а я кисло смотрю на него.

– Где ты этого наслушался? Тебе нельзя смотреть ужастики. Никогда.

– Знаю, – вздыхает он. – Кто‑то в саду рассказывал.

– На будущее: любое словосочетание с упоминанием «убийцы» для тебя под запретом.

– Убийца мороженого?

Я принимаю поправку.

– Убийца носков?

Он кладет ногу на приборную панель. Дыра в носке такая большая, что над краем кроссовки видна его грязная пятка.

– Это точно про тебя. Чарли Джоэл Оделл, Убийца носков. Звучит.

Смеясь, мы выходим из машины, и Чарли пытается придумать новые сочетания со словом «убийца». Игра продолжается, и, поддразнивая друг друга, мы не устраиваемся в кабинке с видом на озеро. За окном над деревьями поднимается полная луна, большая и оранжево-красная, яркая и четкая. Я впитываю в себя спокойствие звезд и серебрящейся воды, стягивая с головы кепку СНП, которую забыла снять, когда переодевалась. От кепки слегка пахнет скунсом. А может, и от меня. Кажется, в нашу сторону направлено несколько изучающих взглядов.

– А у нее есть ошейник или метка с радиомаяком?

Чарли отрывает меня от рассеянного разглядывания зала. Я надеялась, что Кертис здесь. Хотелось спросить его, нет ли новостей о Брейдене Лейси. Всю неделю я была слишком занята, чтобы уделять этому много времени. Поездка в контору «Паркер констракшен», где, как говорили, жил и работал Брейден, почти не принесла новой информации.

Элтон Паркер, владелец, выглядел на удивление спокойно, говоря о местонахождении своего молодого работника.

– Мальчишка – перекати-поле, – сказал он, откинувшись на спинку кресла, чтобы уравновесить живот, туго обтянутый тканью фирменной рубашки поло «Паркер констракшен». – Любит иногда уйти в лес. Вернется, когда будет готов. Парню почти восемнадцать. Это ведь не преступление, если мужчина где‑то пропадает, верно?

– Нет. Если добровольно, – признала я, но, видимо, скепсис все же дал о себе знать, потому что Паркер заверил меня, что, как близкий друг Сороки Блэквелл, он хорошо знает Брейдена и всегда находил работу для «мальчика», чтобы он «не попал в беду». Паркера не тревожило, что Брейден проводит время в лесу, и мне тоже беспокоиться не следовало. Сорока бы не стала возражать, хотя и «схарчила бы парня с говном» за то, что он забыл закрыть машину и взять ключи. По последним данным Элтона Паркера, Сорока проходила специализированное лечение где‑то за городом, но не сообщала никаких подробностей, предпочитая держать все в секрете.

Я спросила, нельзя ли мне быстро посмотреть, где жил Брейден, на случай если он оставил записку или другую информацию, и Паркер, пожав плечами, указал пальцем на будку передвижного офиса, втиснутую между сломанным бульдозером и экскаватором без колеса.

– Можете посмотреть на обратном пути.

Так я и сделала.

Затхлый воздух в душной при выключенном кондиционере будке пах старой смазкой и химикатом, который мне не удалось опознать. Не то инсектицид, не то гербицид. Беглый осмотр не дал ничего, кроме нескольких грязных контейнеров из-под еды, пустого блокнота на спирали, лежавшего на перевернутом ящике, служившем прикроватной тумбочкой, трех футболок «Паркер констракшен», брошенных на стул, и пары свободных штанов с большими карманами, лежавших на узкой кровати, напоминавшей больничную койку. Единственным, что было связано непосредственно с Брейденом, оказался расчетный листок от «Паркер констракшен». Сорок четыре рабочих часа по четыре с половиной доллара в час. Значит, парень работал на полную ставку, прежде чем решил уйти. За исключением этого, его жизнь оставалась полной загадкой.

– Ма-а-ам, – Чарли недоволен тем, что я долго не отвечаю. – А у нее есть ошейник?

– Какой ошейник?.. У кого?..

– У Мишки Зорры. У нее есть радиоошейник, или бирка, или отчет в базе данных? Должен быть, верно, если и раньше случались проблемы?

Он смотрит на меня с тревогой. Знает, что медведь, начинающий чувствовать себя слишком вольготно, получает всего один, ну, пару шансов на переселение под контролем. Два нарушения, максимум три – и все.

– Нет. За Зоррой ничего не числилось.

«Теперь числится». Первый рапорт на нее в систему управления данными о медведях ушел на этой неделе, но Чарли я этого не говорю.

– Хорошо, – он поджимает губы и облегченно выдыхает.

– Конечно.

Опершись локтем на стол, я кладу подбородок на ладонь и минуту-другую наблюдаю за сыном. Он такой милый, и его чувствительная натура отражается в серебристо-зеленых глазах – семейном наследии Боренов. Он уже давно не был таким открытым и спокойным – вероятно, за это следует благодарить садик и приходящих нянь. Моему отцу понравилось бы. Здесь, где мы с сыном только вдвоем, никто не мешает ему задавать вопросы, радостно интересоваться жизнью, миром и тем, как все устроено. Не мешает ему оставаться собой.

Веснушчатый нос морщится, и Чарли косится на меня.

– Мам?

– Да, приятель?

– Мне еще не нужно стричься.

– А?

– Помыться – это еще ладно. Но только не стричься.

– Ч-что? – смеюсь я, понятия не имея, о чем это он.

– Просто ты на меня так смотрела… Вот так вот… – встав на колени на стуле, он выдвигает подбородок вперед, пародируя мое выражение лица.

– Я смотрю на тебя, потому что ты милый, – я ерошу его буйные светлые кудри.

– Милый, как Мишка Зорра? – спрашивает он с улыбкой, шлепаясь на место.

– Я не знаю, милая ли Зорра. Еще не видела. Но едва ли ее можно назвать милой, когда она пропарывает дыру в палатке посреди ночи, чтобы стащить у тебя продукты.

– Только дураки хранят продукты в палатке.

– Эй, это нехорошее слово. Мы так людей не называем.

– Но это же правда. Подвесь еду на ветку или запри в контейнере, который медведю не открыть. Положи в палатку несколько камней, и, если Мишка Зорра придет… – тут он входит в роль, – …просто бросай в нее камни и кричи: «Убирайся, медведь!»

Его голос привлекает внимание большой группы, судя по всему, местных, которые собрались на субботний ужин. Они и сами изрядно шумят, но, судя по косым взглядам, мы с Чарли им мешаем. Я прикладываю палец к губам.

– Задействуй внутренний голос, – со смешком говорю я.

Чарли озадаченно смотрит на шумную компанию, потом просит разрешения сходить в туалет.

– Только я один, – говорит он.

Он в том возрасте, когда мне очень трудно сдержаться и не стоять возле дверей, вспоминая отчеты СНП об извращенцах, ошивающихся возле туалетов в кемпингах. Парки не избавлены от проблем общества. Более того, по хорошим дорогам негодяям легче добираться до отдаленных мест.

– Хорошо. Только побыстрее.

К счастью, туалеты здесь одноместные и закрываются на защелку.

Чарли уходит как взрослый, только крутит головой, чтобы разглядеть странную коллекцию изображений дикой природы и старых вещей, развешенных на стенах.

Подходит официантка, и ее улыбка кажется мне знакомой.

– Эй! А я вас помню, – жизнерадостно улыбается мне Джоуни с церковной игровой площадки. – Леди-рейнджер.

– Просто рейнджер. Мы не делаем различий по полу. Во всяком случае, когда это возможно.

– Здорово! Это просто круто! В самом деле. Так должно быть везде, – Джоуни смотрит на меня, и выражение женской солидарности на ее лице напоминает мне слова мистера Воуды о поколениях скандальных женщин, прокладывавших путь до нас.

– Вы правы. Так должно быть на каждой работе. Но, похоже, приходится менять одно место за другим.

Надеюсь, наступит день, когда молодежи вроде Джоуни при выборе карьеры не придется сражаться за право трудиться в избранной сфере, а мужчин вроде Фрэнка Феррела и старшего рейнджера Аррингтона перестанут гладить по головке за дрянную работу и ошибки. Феррел закрыл дело по останкам до того, как лег в больницу, а Аррингтон так занят собственными проблемами, что дал на это молчаливое согласие. Если не появится новая информация, на этом все и закончится. Управляющий, наверное, очень доволен. Меня злит, что я слишком загружена, чтобы размышлять об этом деле.

– Это точно, – соглашается Джоуни, и мы переходим к делу.

Я заказываю детскую порцию сома для Чарли и говяжий шницель для себя – это награда за обеды из чипсов и газировки на бегу в течение всей недели.

– Записала! – Джоуни вертит ручкой, потом указывает на меня. – А я подумала… Вы не придете поговорить с детьми в летней приходской школе? Мои девочки любят природу. Может быть, через несколько лет они тоже захотят стать леди-рей… то есть рейнджерами.

Я ошарашена. Джоуни едва ли больше двадцати.

– Я бы с радостью поговорила как‑нибудь с вашими девочками, но на прошлой неделе приходила в церковь только для того, чтобы спросить о Брейдене и брошенной машине.

Она хмуро кивает.

– Думаю, когда Сорока Блэквелл заболела, Брейден взял одну из машин с ранчо. Сорока очень привязана к своему имуществу. Она бы закатила Брейдену истерику, если бы узнала, что он вот так бросил машину.

– Разве в прошлый раз вы мне не говорили, что Сорока Блэквелл умерла и была похоронена в Оклахома-Сити?

Джоуни побледнела.

– Я так много здесь слышу всякого, что забываю, кто что говорит. – Наклонившись поближе, она тихо добавила: – Кажись, вам стоит побеседовать с Элтоном Паркером из строительной компании. Он вроде был другом их семьи.

– Уже. Мистер Паркер, похоже, считает, что Брейдену нужно немного побыть наедине с собой, и он вернется к работе, когда будет готов.

– Хм… – Короткий ответ полон скепсиса; мой усталый мозг настораживается. – Ну, наверное, Паркер должен знать. Он или миссис Уомблс. Она вам что‑нибудь сказала?

Оглянувшись через плечо на столик с местными, Джоуни переминается с ноги на ногу.

– Например…

– Знает ли она, куда Брейден отправился после того, как заезжал к ней в прошлую среду?

«Брейден был у Мирны Уомблс в прошлую среду? Значит, теоретически незадолго до того, как оставил машину на стоянке?» Интересно, что Мирна об этом не упомянула.

– Это миссис Уомблс вам сказала?

– Нет, но Сидни рассказывала об этом в церкви. Думаю, это очень мило, что Брейден хочет найти достойное место и взять на себя заботу о младшей сестре.

– Это очень тяжело для семнадцатилетнего.

Двойственное чувство настигает меня, когда я вижу сына, идущего из туалета с кажущейся беззаботностью.

– Печально, – Джоуни рассеянно перебирает ручки в кармане фартука. – Думаю, Сидни слышала, как я говорила женщинам в церкви, что собираюсь сдать в аренду маленький автодом за нашим домом. Она могла решить, что это подходящее жилье для них с Брейденом. Сидни всегда пытается извлечь выгоду из ситуации.

– Мам? – подает голос Чарли, садясь на свое место.

– Минутку, малыш.

– Но, мам…

– Чарли, минутку. Мы с Джоуни беседуем, – я строго гляжу на него.

Он невозмутимо поворачивается к официантке и протягивает ей руку.

– Привет. Меня зовут Чарли Джей Оделл. Мне семь лет.

Я сжимаю губы, еле сдерживая смех. Где он только этому научился?

– Рада познакомиться, семилетний Чарли Джей Оделл, – Джоуни пожимает мальчику руку и говорит, что у нее есть дочь его возраста. Возможно, когда‑нибудь они поиграют вместе.

– Мне девчонки нравятся, – кивает Чарли.

– Ну, она почти пацанка. Пацанка и ковбойша, поэтому любит разные мальчишеские занятия и ездит верхом.

Чарли вскакивает.

– Я люблю мальчишечьи занятия и лошадей! У мамы в Йосемитском парке когда‑то была патрульная лошадь. Я помню плохо, потому что был маленький, но есть фотография. Ее звали Чернушка и…

– Ладно, Чарли. Думаю, хватит. Джоуни нужно работать.

Хотя о Чернушке можно многое рассказать, большинство этих историй выставляет меня в неудобном свете. Она была самой незадачливой патрульной лошадью в мире и жила своим умом.

– Ла-а-адно, – Чарли неохотно садится. – Мам, а что такое «свинья сосновая»?

Джоуни стоит с широко открытыми глазами. У меня отваливается челюсть, по коже бегут мурашки. Мы с Джоуни переглядываемся, и я оборачиваюсь к Чарли.

– Где ты это слышал?

«Свинья сосновая» – одно из тех выражений, что используют всякие подонки, которых ты собираешься оштрафовать за пьянство в общественном месте, курение травки или браконьерство в национальном парке. «Сосновая» – потому что мы работаем в национальном парке, а «свинья» – потому что выполняем полицейскую работу.

Джоуни это выражение явно знакомо, а это значит, что в городе им пользуются.

– Вон тот парень мне сказал, – Чарли показывает в другой конец зала на бородатого мужика в рваной футболке. – Он сказал: «Твоя мама – свинья сосновая, парень».

– Что?! – Во мне вдруг просыпается медведица. – Что он тебе сказал?!

– А потом спросил, не сосновый ли я поросенок. – Над невинными зелеными глазами взлетают брови.

Я скрежещу зубами и пытаюсь встать из-за стола, но мне мешает Джоуни. Конечно, затевать свару не стоит. Люди могут сколько угодно обзываться и выражать свое недовольство, но мы не должны отвечать. Никогда. Подобная ошибка может привести к тому, что старшему рейнджеру и управляющему парка придется писать слезные письма с извинениями конгрессменам, чьи избиратели недовольны дурным поведением федерального служащего.

– Не обращайте внимания, – уговаривает меня Джоуни. – Это просто кучка идиотов. Когда я была маленькой, они кричали, что правительство построит дамбу на Джек-Форк-Крик, чтобы создать озеро Сардис, и это убьет всю рыбу. Потом, когда появилось озеро, принялись вопить, что правительство собирается разрешить Талсе и Оклахома-Сити выкачать из озера всю воду. Ну, может, когда‑нибудь так и выйдет. Еще они возмущались асфальтированием шоссе – уже не помню почему, а потом – повышением сбора на индейской платной дороге.

Она бросает косой взгляд через плечо.

– Они недовольны всеми новшествами, связанными с парком, с самых первых общественных слушаний. Заявляли, что это лишит работы лесорубов и разорит лесопильные и целлюлозно-бумажные предприятия в округах Пуш и Ле-Флоре, что политики в Вашингтоне ни черта не понимают и готовы обниматься с деревьями, что запретят сплошную рубку, пока лубоед не съест все деревья и пожар не спалит остатки. Твердили, что правительство не пустит бульдозеры, чтобы тушить пожар, как это было в Йеллоустонском парке, и выгорит пятьдесят тысяч акров, а то и больше. Я думала, конгрессмен Уоткинс последние волосы на голове выдерет еще до конца слушаний.

Я кладу руки на стол, выдыхаю.

– У нас есть все необходимые инструменты для землепользования, и, конечно, мы станем удалять погибшие деревья, но если лес здоров, будем настаивать, чтобы лесорубы вели разновозрастную вырубку, оставляя часть спелого леса и…

– Они не станут вас слушать, – предупреждает Джоуни.

– Они должны нас услышать.

– Они держатся за старые порядки, особенно в том, что касается нововведений… или людей. Поверьте. Потом будете, как конгрессмен Уоткинс, рвать на себе волосы. А это было бы досадно, потому что волосы у вас очень красивые. Густые, и цвет хороший, как у Джулии Робертс. Жаль, у меня не такие.

Она пожимает плечами, кивая в сторону стола возмутителей спокойствия:

– Не знаю, кто в последнее время мутит воду по поводу парка, но те люди – просто безграмотны и злы. Со временем они привыкнут к «Тропе конокрада». А пока лучше всего просто сказать им, что не стоило такое говорить вашему малышу. Что это некрасиво и им нужно придержать язык.

– Мы знаем, как обращаться с лесом, – бурчу я.

Неделька выдалась такая, что нервы у меня на пределе, и теперь я вскипаю. Джоуни кладет ладонь на мою руку.

– Только не устраивайте скандал, хорошо? Пожалуйста. Мы не можем себе позволить терять постоянных посетителей, особенно местных, которые приходят круглый год. Владельцам нужны деньги, а мне чаевые. Давайте я принесу вам бесплатно песочное пирожное с клубникой?

Чарли навостряет уши.

– Мне все равно, что он сказал, мама. Мне нравятся свиньи. Они умные, особенно дикие. Они живут в двадцати трех штатах, а скоро будут и во всех пятидесяти. Свиньи быстро размножаются. Я ему так и ответил.

Мне хочется одновременно смеяться, плакать и обнять сына. Вместо этого я обращаюсь к Джоуни.

– Нет нужды нести клубничное пирожное. Вы не виноваты. Но спасибо за предложение.

– Но это же мое любимое! – вмешивается Чарли.

Это неправда. Больше всего он любит шоколадные.

– Заметано, приятель, – Джоуни дает ему пять и уходит, предотвратив потасовку в кафе.

Спустя несколько минут я вижу, как она говорит с теми буянами, и надеюсь, что это не будет стоить ей чаевых. Наверное, надо сказать ей, что конфликт исчерпан.

Посмотрев в окно, я вижу залитую лунным светом воду, наполняющую серебристую чашу в обрамлении сосен, дубов, вязов и кипарисов. Ночь и вид слишком прекрасны, чтобы отвлекаться на ненависть к людям в другом конце зала. Ненависть – вор, крадущий все и не возвращающий ничего, если дать ей волю.

С удовлетворением я наблюдаю, как жалобщики с топотом вываливаются на парковку, когда мы с Чарли заканчиваем ужин. Джоуни настаивает на том, чтобы принести нам два клубничных пирожных.

– Остатки упаковать с собой? – спрашивает она.

– Да, пожалуйста.

На другом конце зала работник-подросток роняет пустой контейнер из салатной стойки, и этот шум наталкивает меня на мысль.

– Послушайте, в прошлый раз, когда мы с Чарли впервые здесь были, я говорила с индейским полицейским. Его, кажется, зовут Кертис…

– Энхоу. Кертис Энхоу.

– Вы не знаете, где мне найти его… не отрывая от работы? – Заметив явное любопытство Джоуни, я добавляю: – Думаю, он может знать, кто заберет машину Брейдена, если до этого дойдет дело. Учитывая погоду последней недели, церемонию открытия парка, экскурсии для политиков и всякую всячину, мне только пару раз удавалось проверить машину. Пока пусть стоит, чтобы Брейден не застрял в парке, если решит вернуться к людям. Но она не может оставаться там вечно.

– Я поспрашиваю, конечно, – сочувственно предлагает Джоуни. – А хотите позвонить Кертису? Тогда оторвите бумажку с номером с объявления на доске. Это его. Голубой листок про щенков.

Именно в этот момент Чарли теряет интерес к десерту. Его густые темные ресницы взлетают вверх.

– Мы берем щенка?

Глава 12

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

В город ездили только мужчины. Женщины давали им список того, что им нужно, и мужчины покупали.

Джо М. Грейсон. Интервью, взятое Грейс Келли, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

А он не злой, этот муж Доброй Женщины. Но хороший ли, я пока не знаю. Еще не раскусила. Я боялась, что он, едва взглянув на меня, решит, что я – бродяжка, и прогонит, или еще хуже. Но он видел перед собой лишь хорошо одетую и воспитанную девочку.

Вот кем меня считают Добрая Женщина и ее муж. Он – мистер Грубе, а она – миссис Грубе. Они так друг к другу и обращаются. Я не знаю никого из них по имени, кроме младенца, Бо. И не собираюсь задерживаться здесь, чтобы это выяснять, но не могу уйти, пока не верну своего пони.

Мистер Грубе выслеживает старичка Скиди с прошлого дня. Говорит, услышал от погонщика грузового фургона, что в этих местах бродит поджарый техасский пони с вьючным седлом, уздечкой и оборванной веревкой. Бока у бедолаги в крови – его пыталась схватить пума. Если кто‑нибудь срочно не поймает пони, тот или станет чьим‑нибудь обедом, или зацепится уздечкой за дерево и сломает себе шею, пытаясь высвободиться.

Поэтому я знаю, что мистер Грубе – неплохой человек, пусть характер у него и не сахар. Он здоровенный, может пополам переломить топорище, но не хочет, чтобы пони погиб. Особенно теперь, когда узнал, чей это пони.

– Мы пойдем ловить его прямо с утра, яа-а? – говорит он, когда мы сидим при свете ночных фонарей.

Мистер Грубе говорит как тот немец, что ковал верховых лошадей у Локриджей, но мне кажется, он не немец, а кто‑то еще.

– Да, сэр. Пойдем.

Я расставляю кубики на плетеном половичке, чтобы малыш Бо мог их разбросать, и стараюсь не думать о Нессе. Лучшее, что могу сделать для нее, – ускользнуть с объедками, пока Грубе работают в поле. Я завязала еду в мешочек и спрятала так, чтобы Тула и Несса, когда придут искать меня, заметили.

– Этот упрямый пони найдет овощи и сено, которые вы оставили, мистер Грубе, и мы его поймаем. Мне нужно только подойти поближе. Он меня узнает.

– Яа-а. Это хорошо, – мистер Грубе снова начинает покачиваться в кресле с трубкой в зубах.

Надеюсь, это он, разыскивая Скиди, оставил те следы подков у ручья и, пока я охочусь за Скиди, дети в безопасности.

Но нам с Нессой нужен этот пони и вещи из его седельных сумок. Это стоит любого риска, даже того, что Несса останется в лесу без меня.

– Жаль, не получится помочь вам, – говорит миссис Грубе. – Девочкой я ухаживала за лошадьми в отцовской конюшне. И очень их любила.

– Тебе нужно заботиться о ребенке. Ты ведь его мама, яа-а?

Миссис Грубе краснеет. Как я поняла, ребенок ей не родной. Она сказала мне, что они поженились прошлой осенью. Наверное, миссис Грубе получила ребенка вместе с мужем, потому что малыш похож на него.

Она возвращается к спицам: из тонкой мохеровой пряжи вяжет носки. Возле ее стула их уже целая корзина. Не знаю, зачем им столько носков, но если она не занята работой на ферме или ребенком, то читает или вяжет. Миссис Грубе не назовешь праздной.

Мистеру Грубе это в ней нравится. Иногда он смотрит, что она делает, и молча кивает.

– Я просто жалею, что не могу принять участие в этом деле, мистер Грубе, – бормочет она.

– У тебя есть корова, куры и яйца, нужно прополоть огород и собрать лук.

– Надо же, все такое важное. Боже упаси, если придется подождать денек-другой. – Ее руки с вязаньем опускаются на колени.

– Жена… – мистер Грубе шлепает ладонью по стулу. – Нет. Больше об этом не говорим.

Малыш Бо начинает капризничать, и я вскакиваю, потому что хочу поскорее убраться оттуда.

– Могу сменить ему подгузник и уложить спать. Я умею обращаться с детьми. Буду рада, если вы мне разрешите, – я подхватываю пухленького младенца и прижимаю к груди. – Я справлюсь. А потом и сама лягу поспать, если позволите. У меня глаза закрываются после еды.

– Разумеется, – отвечает миссис Грубе. – Да, замечательно. И спасибо.

– О, это я должна вас благодарить… за все хлопоты, которые вам причинила. Вы очень помогли незнакомому человеку, попавшему в беду. Господь вознаградит вашу доброту. Да, непременно.

Я уношу малыша Бо на маленькую веранду за домом, где стоит колыбелька. Миссис Грубе выделила мне там небольшую веревочную кровать. В тепле от задней стенки каменной печи я могла бы уютно устроиться, словно щенок, но мысли о Нессе не дадут мне уснуть.

Малыш Бо перестает капризничать, когда я укладываю его в кроватку и начинаю укачивать под колыбельные, которые мама пела, когда я была маленькой – еще в Канзас-Сити, пока папа был на войне. Мне хочется помнить ее такой, как тогда, а не как сейчас – с бледной кожей, обтягивающей кости, словно полупрозрачная ткань, и отсутствующим взглядом, не замечающим никого вокруг.

Когда Бо засыпает, я задуваю лампу и сижу на кровати, прислонившись головой к теплой каменной стене.

– …Чудесное письмо от Эверли Уотерс, – говорит миссис Грубе. – Ты ведь помнишь? Я о ней рассказывала. Эверли была моей лучшей подругой дома, в Оклахома-Сити. Мы вместе учились в школе Святого Иосифа, пока у отца не начались эти ужасные трудности.

– Кажется, ты говорила, миссис Грубе. Яа-а. Эверли… странное имя.

– Кажется, раньше это была фамилия.

– И что она пишет, миссис Грубе?

– О… Очень радостные новости и… – Наступает пауза, пока кресло мистера Грубе скрипит и железная кочерга ворошит поленья в очаге прямо за моей спиной; миссис Грубе дожидается, пока он закончит, и продолжает: – Эти новости будут иметь последствия для Оклахома-Сити и для всего штата.

– Неужели?

– Да. Женщины Оклахомы получили приглашение во Всеобщую федерацию женских клубов и с мая официально войдут в нее. Общенациональное признание дам нашего нового штата! Разве это не важное событие?

– В самом деле?

– Да.

Миссис Грубе рассказывает о женских клубах и о том, что существуют женские журнальные клубы, и женские литературные общества, и женские благотворительные круги, которые теперь станут частью влиятельной международной организации! Ее голос становится громче, когда она начинает говорить о женщинах, ощутивших в себе зачатки силы, которые теперь получат возможность вместе исследовать эти неизведанные области, следуя зову более просвещенных и образованных представительниц своего пола.

Она все говорит и говорит, а мистер Грубе время от времени вставляет свои «в самом деле?» и «яа-а». Он, конечно, не слушает. Не могу его за это винить – она разливается соловьем о том, что женщины из федерации верят в благотворительность, что у них есть люди, которые приезжают с лекциями для лучших умов, и что они выделяют средства на содержание передвижной библиотеки – ее фургон ездит в крошечные города, где едва отыщешь в домах хоть одну книгу.

Все это очень похоже на рассуждения за чаем в гостиной миссис Локридж. Дамы в нарядных платьях и модных шляпках с пестрыми перьями, цветами и лентами, сидя в плетеных креслах на веранде, болтали о том же. Миссис Грубе место среди них, а не здесь, посреди леса, с чужим младенцем и игнорирующим ее мужем.

Мне начинает казаться, что он уже уснул, когда миссис Грубе говорит:

– И Эверли сообщила мне, что клуб будет учрежден в Талиайне! Представляешь? Настоящие достижения культуры и изящества даже в таком отдаленном уголке мира! Всего через три дня в Талиайне пройдет официальная церемония. Будет шумное мероприятие, приедет передвижная библиотека Федерации Оклахомы, а торжественную речь произнесет сама мисс Кейт Барнард! Она – необычайный оратор и уже хорошо проявила себя в роли уполномоченной штата по благотворительным и исправительным учреждениям. Ты о ней слышал?

– Яа-а… – Значит, мистер Грубе все же не спит. – Добрый ангел Оклахомы. Так ее зовут железнодорожники. Мы голосовали за нее на первых выборах в законодательное собрание штата. Она борется за рабочих, за лучшую жизнь. – Таких прочувствованных слов я от него еще не слышала.

– Да, так и есть. Я знала Кейт Барнард молодой учительницей. Так жалею, что не подружилась с ней ближе. Кто бы мог подумать, что женщину выберут на такую высокую должность, да еще и когда женщины не имеют права голоса! Это просто прекрасно! – Миссис Грубе говорит так громко, что ребенок начинает тревожиться, и я качаю колыбельку ногой, продолжая слушать. – Я думала, не поехать ли в Талиайну на торжества и не возобновить ли с ней знакомство.

– Нет, миссис Грубе. У меня остался всего день, а потом я уезжаю на железную дорогу на следующие семь.

Малыш Бо хнычет, и миссис Грубе умолкает, прислушиваясь, прежде чем ответить:

– Господи, мистер Грубе! Я совсем потеряла счет дням. Здесь они все одинаковые. Но это не важно. Я легко могу сесть на лошадь и отправиться одна. К тому же нужно купить кое‑какие припасы для огорода.

– Одна? В Талиайну?

– Там все обойдется дешевле, чем в Альбионе, это окупит поездку и…

– Нет, миссис Грубе.

– Мистер Грубе, я не могу бесконечно сидеть на этом клочке земли, не видя никого, кроме кур да коров, и не зная, чем занять свою голову или…

– Больше об этом не говорим. – Кресло мистера Грубе скрипит, и он встает так резко, что оно брякает о стену, я начинаю сильнее раскачивать колыбель. – Вот как раз такая чушь и приходит в голову, когда женщины собираются поболтать вместо того, чтобы заниматься домом и детьми.

– Разве ты сам всего несколько минут назад не восхищался мисс Кейт Барнард, женщиной, избранной на высокую должность в штате?

– Эта мисс Кейт – девица. Ей за тридцать, и у нее нет мужа, миссис Грубе. Ты – замужняя женщина, и твое место – дома. Я больше об этом разговаривать не собираюсь!

Он идет по дому, словно бык, и через минуту дверь их спальни захлопывается.

Миссис Грубе долго сидит, раскачиваясь в кресле. Когда оно наконец останавливается, я забираюсь под одеяло и притворяюсь, что сплю. Миссис Грубе открывает дверь и стоит, словно размышляя, не лечь ли вместе с Бо и со мной. Я радуюсь, когда она наконец уходит и в доме становится тихо.

Утром меня будят громкие голоса и стук горшков на плите. За окном занимается рассвет, а малыша Бо уже нет в колыбельке. Должно быть, я спала крепче, чем думала. Дверь чуть приоткрыта, и в комнату проникает луч света от мерцающей лампы.

– Что‑то нужно делать, мистер Грубе, – говорит она. – Даже ты это должен понимать. Детей нельзя просто оставить самих по себе в дикой природе. И их становится все больше и больше. Малыши совсем одни, в лесу, бродят вдоль путей, по дороге, возле реки.

– Ты не будешь их кормить, миссис Грубе. И я не дам им воровать у нас. У ручья я нашел яичную скорлупу. Они шарили в нашем курятнике.

– Я выбросила скорлупу для птиц и енотов, мистер Грубе, и ее наверняка утащили животные.

– Ты не будешь давать детям возможность задерживаться здесь. Железной дороге это не понравится, а железная дорога – это наша жизнь и наш дом.

– Да, ты мне говорил… В недвусмысленных выражениях. Железная дорога не хочет, чтобы дети попрошайничали у водонапорных башен и крали у семей обходчиков. Но нельзя же ожидать, что они станут питаться травой и спать в поле, будто дикие олени. Наверное, если бы кто‑то изучил проблему всех этих маленьких бродяжек, мы могли бы решить ее, устранив причину.

– Собрать воришек и отправить их в работные дома и приюты. Человек должен защищать свою собственность.

– И будут появляться новые маленькие бродяги, пока мы не выясним, почему эта проблема появилась так быстро. Если бы я поехала на выступление Кейт Барнард, мистер Грубе, обязательно поговорила бы с ней об этой проблеме.

– У индейцев нет земли, чтобы толком прокормить свои семьи. В этом и вся беда.

– Но ведь индейцы веками рожали детей и прекрасно их воспитывали, иначе давно вымерли бы, мистер Грубе. И вполне очевидно, что племя чокто, да и все пять племен, стали жить лучше после того, как переселились на Индейскую территорию. Что изменилось за последнее время? Вот в чем вопрос.

– Многим детям приходится добывать себе хлеб работой, миссис Грубе. Ты работаешь – ты ешь. В этом нет ничего постыдного. На шахтах, на лесопилках, в прачечных требуются крепкие руки.

– Шахты, лесопилки, прачечные и фабрики – сущее наказание. Я сама видела это в Оклахома-Сити после того, как папины финансовые неурядицы подорвали наше положение. В тех частях города, где живет рабочий класс, еще до рассвета начинают звучать свистки, зовущие молодых на рабочие места. Тощие, кожа да кости, они тащатся по улицам, чтобы трудиться не покладая рук до самого заката. Эверли пишет, что, несмотря на новые законы штата о детском труде, работодатели часто врут о возрасте мальчишек и девчонок или отправляют их на юг в штаты, где разрешено нанимать хоть младенцев! Пусть уж лучше дети живут в лесной глуши.

– Именно. Лучше там, чем на моей земле.

– Уверена, в наше время мы вполне способны решить проблему сирот и без такой жестокости. Эверли пишет, что женщины в клубе…

Кресло скрипит по дощатому полу. Я торопливо сую ноги в ботинки, потому что боюсь, что мистер Грубе уедет за Скиди один.

Когда я выбегаю из спальни, протирая глаза, чтобы миссис Грубе подумала, будто я всю ночь спала и не слышала их ссоры, он уже на улице.

– Садись, позавтракай, – говорит она, пытаясь улыбнуться. – Он может подождать.

– О нет, мэм. Но спасибо, мэм. Я только возьму галеты и немного ветчины и поеду. Старый пони может наткнуться на нашу приманку в любое время. Я не собиралась так долго спать, но кровать и одеяло оказались такими уютными! Спасибо вам за доброту! – Я останавливаюсь у стола, чтобы выпить молока из чашки, стоящей у моего места. – Это более щедро, чем заслуживает беспечная девчонка вроде меня. У вас очень доброе сердце, миссис Грубе!

– Возьми свитер у двери. Утро сегодня холодное.

Повернувшись ко мне спиной, она опирается обеими руками на раковину и опускает голову. Я притворяюсь, что не слышу ее всхлипа, развлекаю малыша Бо и набиваю карманы булочками с ежевикой, чтобы оставить их для Тулы в условленном месте, если появится возможность. Потом натягиваю свитер и спешу к сараю.

Мистер Грубе уже сидит в седле и ждет меня. Ни слова не говоря, он наклоняется, подхватывает меня и сажает позади седла. Пока мы тащимся по грязи, я вспоминаю, что он хочет прогнать сирот со своей земли. Если Тула, Пинти и Кои останутся здесь, мистер Грубе поймает их за кражу яиц, которые они честно выменяли. Им нельзя оставаться у Деревьев-Близнецов.

Мешочка нет на том месте, где я его оставила. Зато висит небольшой кусочек бахромы с платья Тулы – знак, что они вчера вернулись с ручья. Пока мистер Грубе не смотрит на меня, я достаю ежевичные булочки и бросаю их в заросли можжевельника.

Пока мы в утренней прохладе петляем среди кустов и терновника, я начинаю думать о том, как убраться отсюда вместе с Нессой, когда вернем Скиди. Мне придется немного проехать по дороге, а потом каким‑то образом вернуться. И нельзя, чтобы семья Грубе это увидела. Мистер Грубе не похож на человека, который простит обман.

Я не успеваю додумать, как он указывает на заводь у ручья, где разложены овощи и сено. А вот и Скиди, подкрепляется как ни в чем не бывало. Он потрепан, с кривыми отметинами от когтей на белых пятнах по бокам. Вьючное седло свисает набок, но оно уцелело, как и мой пони, и это настоящее чудо. Скиди фыркает и поднимает голову, услышав нас, но навостряет уши, когда я зову его по имени. Похоже, понимает, что попал в передрягу и нуждается в помощи, потому что стоит мне соскользнуть с седла мистера Грубе, как пегий пони, прихрамывая, подходит и кладет голову мне на грудь, чтобы ему почесали уши.

– Старый негодник, – шепчу я, прижавшись щекой к его челке. – Больше так не делай, слышишь?

«Сегодня тебе везет, Олли», – говорю я про себя.

Но стоит попытаться увести пони от ручья, как я понимаю, что мне вовсе не так повезло, как я думала. Он так измучен борьбой с пумой и тяжелым вьюком, что еле передвигает ноги. Путь обратно к дому Грубе затягивается, и понятно, что моему пони не ходить под вьюком, пока не заживут ссадины от седла. Оставаться здесь я не могу, но и уехать тоже!

Ситуация затруднительная, и что делать, мне невдомек. Но все распутывается само, как это иногда случается, если подождать.

Пони пойман, и мистер Грубе решает, что находиться дома с сердитой миссис Грубе ему тягостно, поэтому он уезжает пораньше, чтобы успеть на поезд, который отвезет его на работу.

– Я тут подумала, Хейзел, и решила, что, если дать вам день-другой отдохнуть и набраться сил, твоя лошадка сумеет добраться до Талиайны… если, конечно, на ней не будет вьюков, – говорит она, стоит мистеру Грубе уехать. – Я имею в виду, если вьюки поедут в фургоне. А как только ты сделаешь все дела в городе, твой пони будет готов продолжить путь, если подложить под сбрую одеяло.

– Но… как фургон доберется…

Не успев договорить, я замечаю, что миссис Груве не отрываясь смотрит на фургон у сарая, и понимаю, что у нее на уме. Она отправится на собрание, независимо от того, разрешил ей муж или нет. Не знаю, хорошо ли закончится эта вылазка, но соглашаюсь.

– Да, мэм. Так и есть. И раз вы можете вести фургон сами, это отличная идея.

– В самом деле. – Глаза миссис Грубе сверкают, губы расплываются в широкой улыбке, открывая кривой зуб. – Думаю, это отличная идея! Мы выедем послезавтра с утра после того, как накормим животных, запасем сено и воду и подоим корову. У нее сейчас теленок, поэтому каждый день делать это не обязательно, беспокоиться не о чем. Остановимся на привал у старых каменных труб, где Прейри-Крик вытекает из Потейто-Хиллс, потом перейдем ручей по броду и продолжим путь. Я поставлю фургон на стоянке в Талиайне – мы с мистером Грубе часто так делаем. И вернусь домой после собрания женского клуба на площади. Это будет интересное событие, Хейзел! Такое нельзя пропустить.

– Да, мэм… Если вы так уверены.

– Уверена.

– Что ж, хорошо.

Мне неловко втягивать миссис Груве в возможные неприятности, но каждая миля в сторону Талиайны – это миля подальше от Теско Пила. А сразу за Талиайной начинаются горы Уайндинг-Стейр – наш дом.

Остается только одна проблема: как вместе со мной посадить в фургон Нессу. А еще Тулу, Пинти и Кои.

Потому что никому из нас нельзя оставаться здесь, когда вернется мистер Грубе.

Глава 13

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Я изучал человеческие характеры. Это была часть обучения и работы офицера. И я понимаю натуру человека, потому что, понаблюдав за ним или пообщавшись два-три дня, в состоянии понять, можно ли ему доверять или лучше не спускать с него глаз.

Джордж Льюис Манн, помощник федерального маршала, Индейская территория. Интервью, взятое Грейс Келли. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Старинный дом из песчаника выглядит так, словно ему место на почтовой открытке, а не через дорогу от закрытой авторемонтной мастерской. На огороженном дворе в тени платана резвится стайка восхитительных черно-белых щенков бордер-колли, и я понимаю, что приехала куда нужно. Дом Кертиса Энхоу аккуратен, словно рабочий стол бухгалтера. Чисто и прибрано.

Странно заявиться к малознакомому человеку без приглашения, как снег на голову, но дозвониться ему мне так и не удалось,только много раз прослушала запись о щенках, которых он раздает. Оставлять сообщение было неловко, поэтому я решила приехать. Мне не хочется, чтобы эта история с Брейденом Лейси затянулась. Прошло еще четыре дня, а дело не сдвинулось с мертвой точки. Джоуни из кафе оставила вчера сообщение, что Брейден снова пропустил еженедельное свидание с сестрой, и предположила, что он мог связаться с Кертисом. Думать о причинах, побудивших Джоуни сообщить мне это и кое-что еще, не хочется. Надеюсь, она ничего такого не имела в виду, когда предупреждала быть поосторожнее с офицером Энхоу. Кертис «на самом деле хороший парень», и «примерно моего возраста», и «давно разведен», а девушка, на которой он был женат, «такая городская и избалованная, что сбежала бы к маме с папой независимо от того, кто ее муж».

В следующий раз, когда увижу Джоуни, обязательно скажу ей, что мой интерес – исключительно рабочий, а пока я ищу любые зацепки, чтобы выяснить, где Брейден и что с ним. Перебрала все доступные возможности для розыска: департамент автомобильного транспорта и Национальный центр информации о преступности, ресурсы штата, управления окружных шерифов и муниципальные суды по всей округе. И ничего! Брейден не в тюрьме и не в больнице. Не получал штрафов за превышение скорости. Никто не подавал заявлений о розыске ни на него, ни, если уж на то пошло, на его бабушку. Власти предержащие в управлении шерифа округа уверены, что, если Элтон Паркер поручился, я могу свято верить его слову.

По дороге наткнулась на бригаду рабочих Паркера, копавших канаву вдоль дороги, и немного расспросила всю троицу. Общий ответ был: «Брейден капризен и ненадежен».

– У парнишки проблемы, понимаете? – сказал один из парней, подмигнул мне и показал, будто затягивается косяком. – Он появляется, когда ему вздумается, и Паркер снова нанимает его. Друзья семьи и все такое. Пытались образумить мальца.

Он украдкой улыбнулся своим приятелям, и они снова оперлись о черенки лопат.

– Мы его найдем и скажем, что им интересуется симпатичная рейнджерка, – встрял другой рабочий. – Это уж точно заставит мальца выйти из леса.

Намек не менее унизителен, чем слово «рейнджерка». Оно напомнило мне о мажоретках, которые танцуют и жонглируют жезлами на парадах.

Вцепившись пальцами в форменный ремень, я еле сдержалась, чтобы не подойти и не спросить: «Эй, кстати, о травке. Кажется, я тут кое-что учуяла. Ну, чутьем рейнджерки. Понимаешь? Нет ли у тебя в карманах чего‑нибудь такого, чего там быть не должно?»

Но я молчу. Стояла ведь с наветренной стороны от них и учуять сладковатый запах дымка никак не смогла бы. Эти ребята работают на Элтона Паркера, и мне не хотелось обвинить их облыжно.

Остальные мои попытки оказались бесплодны, голубая бумажка о раздаче щенков, то есть Кертис Энхоу – последний шанс. Судя по нашей короткой беседе, он – порядочный человек. Довольно симпатичный. Знал семью Блэквеллов и высказывал озабоченность их положением. Мне думалось, он не станет возражать, если я задам пару вопросов.

Теперь мне неловко, и в голову приходит мысль, что я без всяких на то оснований покушаюсь на личное время полицейского. Офицер Энхоу прерывает мой мысленный спор, появившись на крыльце в серо-черной форме, с банкой газировки в одной руке и чипсами в другой, неся под мышкой форменную шляпу.

Я надеваю свою шляпу, чтобы намекнуть на официальный характер моего визита, и иду к старому проволочному забору, окружающему сад, у которого мы и встречаемся. Энхоу кладет локти на калитку, но не открывает ее.

– Джоуни вчера звонила. – Первые же его слова застают меня врасплох. – Сказала, вы все еще пытаетесь найти информацию о Сороке Блэквелл и ее внуках.

– Да. – Мне не хочется думать, что Джоуни выступает сводницей; в моем расследовании не хватало только свахи-любительницы, путающейся под ногами. – Вы что‑нибудь слышали?

– Возможно.

Щурясь от полуденного солнца, пробивающегося сквозь поля моей шляпы, я задумываюсь над его ответом. Он намеренно скрытничает? Не подкинула ли ему Джоуни каких‑нибудь ненужных намеков на мой счет? Или это просто вопрос юрисдикции? Федеральные, племенные и местные правоохранители не всегда ладят друг с другом.

– И?

– Я навел справки, но почти ничего не выяснил. – Он проводит ладонью по коротко стриженным волосам, и каждый волосок занимает первоначальное положение. – Позвонил другу, у которого земля рядом с домом Сороки Блэквелл в Антлерсе, спросил, не слышал ли он чего‑нибудь о ней. Он ответил, что ничего. В ответ спросил, не знаю ли я, где она и что с ней. По его словам, старая миссис Блэквелл с двумя внуками была дома, а потом все они исчезли. Поначалу соседи решили, что поехали к родным или на похороны. У Сороки со времен ее политической деятельности осталось много знакомых в Оклахома-Сити, а где‑то в Талсе – две сестры, хотя могли уже и умереть. Сорока не особо распространялась о семейных делах, особенно после того, как ее дочь пристрастилась к наркотикам и начала водить дружбу с отребьем, а потом бросила детишек. Проблемы Джейд вызвали большой конфуз, и из-за этого Сорока проиграла выборы. Тяжело, когда ты – известный в городе человек, а в твоей жизни начинаются проблемы. Люди принимаются нести черт знает что. Понимаете?

По его лицу пробегает тень – переживание, сочувствие, старая рана? Не так ли вышло с самим Кертисом, когда его «городская и избалованная» жена сбежала к отцу? Люди начали нести черт знает что?

– В последний раз я видел Джейд, когда ее выводили с празднования Дня труда чокто в Таскахоме, – продолжает он. – Она так закинулась, что не понимала, где небо, где земля. Сидни тогда была совсем маленькая, а Брейден – младшим подростком. Там еще был ее приятель, байкер… и тоже не из спокойных. Я тогда в первый раз видел человека, накачавшегося кристаллическим метамфетамином. Чтобы надеть на него наручники, пришлось держать его вчетвером. А Брейден, ему было лет десять или одиннадцать, все это время стоял, держа за руку сестренку, и ревел ручьем. Печальное было зрелище.

– Хуже не бывает, – я представила себе картину и пожалела об этом. – Когда детям приходится заботится друг от друге, это многое говорит о взрослых. – В парках тоже происходят семейные драмы, как и везде. – Но, учитывая эту историю, разве Брейден предпочел бы сестре расслабон в лесу с травкой? Пока она в таком месте, как… – Я сдержалась и озвучивать нелестный отзыв о Мирне Уомблс не стала. – В приюте? То есть Сидни, похоже, уверена, что Брейден работал, чтобы раздобыть денег и вытащить ее оттуда.

Один карий глаз закрывается. Веки окружают крошечные морщинки. У меня складывается ощущение, что во внеслужебной жизни офицер Энхоу часто смеется.

– Нужно с осторожностью относиться ко всему, что говорит Сидни, – говорит он с печальным смешком. – Я виделся с ней, когда заезжал в летнюю церковную школу, чтобы послушать, как поют мои племянницы, и услышал, что вы собираетесь на лето взять ее помощником рейнджера и она будет ездить с вами в машине.

– Она так сказала?

– Да так уверенно! – ухмыляется он. – Девочка когда‑нибудь сделает карьеру в продажах. Или в политике, как ее бабушка.

– Похоже, да. – Не знаю, обижает ли меня это известие или забавляет.

– А еще она сказала мне, что у ее брата есть карта с указанием клада и, как только появится возможность, они откопают сокровища и получат кучу денег.

– Она мне тоже что‑то такое говорила. Но ведь они состоятельные люди? Если им принадлежит столько земли.

– Может, так, – пожимает плечами Кертис. – А может, и нет. Многие из старых семей владеют своими землями с тех пор, как территорию племени разбили на наделы восемьдесят пять – девяносто лет назад, а то и со времен Закона о гомстедах [7], но наличных у них мало, особенно если нет доходов от нефти и газа. А иначе остается пасти скот или сдавать землю в аренду скотоводам или на сено. Но на этом сейчас много не заработаешь.

– Понятно…

Мне в очередной раз напомнили, что я здесь чужая. Покосившиеся дома и разваливающиеся жилые прицепы сами по себе говорят о многом. Просто я до сих пор не хотела это замечать.

– Издалека все кажется проще. – Он вешает шляпу на стойку калитки и подхватывает на руки щенка, который тянет его за штанину. – Стоишь на обзорной площадке, видишь огромные пространства, и кажется, что смотришь на пейзаж. Густые травы, лес… Не считая, конечно, вырубок. Потратьте немного времени, сосредоточьтесь, и вы обнаружите, что смотреть на мир широко намного проще, чем вглядываться в детали.

Слова Кертиса очень глубокомысленны, и я ловлю себя на том, что рассматриваю его, пока он прижимает пушистый черно-белый комочек к груди и тихо бурчит:

– Мелкий ты крысеныш. Еще раз сгрызешь мою форму – и мигом отсюда вылетишь.

Подняв голову, он ловит мой взгляд. Я перестаю пялиться на офицера Энхоу, переключив внимание на щенка, потому как опасаюсь, что собеседник прочтет в моих глаза немой вопрос: «Откуда такая точка зрения? Кто ты на самом деле?», и перевожу разговор на щенка.

– Разве можно так разговаривать с настолько милым созданием?

– Этому учишься со временем. Им пора обзавестись собственным домом. – Кертис пытается протянуть извивающегося в огромной ладони щенка через забор. – Вот. Хотите взять?

– О нет. Нет-нет-нет… – вскинув руки, я отступаю на шаг. – Джоуни показала листовку о щенках, когда мы с сыном ужинали в кафе. С тех пор он только об этом и говорит.

– Мальчику нужна собака.

– Не этому мальчику. Во всяком случае, не сейчас.

– Из них вырастут хорошие псы. Как минимум наполовину. Их мама – настоящая красотка. Подобрал ее возле магазина пару месяцев назад. Не знаю, кто папаша, но она – чистокровная бордер-колли. Или почти чистокровная. Похоже, ее просто выбросили. Никто за ней так и не пришел, – он кивает в сторону усталого вида черно-белой собаки, пытающейся вздремнуть под крыльцом, хотя щенки донимают ее со всех сторон.

– Бедная девочка… – Когда я произношу «девочка», она поднимает голову, словно привыкла, что ее так называют. – Не понимаю, как люди могут так поступать – просто бросить кого‑то вместо того, чтобы позаботиться.

– Я тоже не понимаю. – Лицо Кертиса становится серьезным, потом он поднимает щенка так, что упитанный задик качается над самой калиткой. – Они очень мягкие.

Я складываю руки на груди, закрываю глаза и качаю головой.

– Если я его поглажу, то захочу взять.

– В этом‑то и весь смысл!

Когда я приоткрываю глаз, его лицо и мордочка щенка оказываются рядом. И они оба мне улыбаются.

Я больше не в силах сдерживаться.

– Пре-прекратите… – сдавленно смеюсь я.

– Но ведь работает, да?

На его лице вдруг появляется озорное выражение плутоватого школьника. Никак не ожидала, что Кертис может быть и таким.

– Это то-о-очно… – Я растягиваю слово и понимаю, что звучит это слишком фамильярно, или по-дружески, или даже кокетливо; в армии или правоохранительных органах женщинам нужно чувствовать границы и никогда о них не забывать. Хотя, может, Кертис пытается размыть эти границы. Или он просто очень дружелюбный человек. Откуда мне знать? – Нет. Простите. Я бы хотела, но мы временно живем в мотеле «Лост пайнс». Щенку там нет места.

– Маму тоже неплохо бы забрать. Она недорогая в содержании. И любит детей. Особенно мальчиков… примерно… вот такого роста. – Кертис имеет в виду Чарли.

Рация на поясе оживает раньше, чем я успеваю вымучить ответ.

– Пять-четыре-девять… Код семьсот. Пять-четыре-девять… Код семьсот. Десять-восемнадцать. Как слышишь?

Диспетчер направляет мне срочный вызов? Наверное, остальные слишком далеко или у них выключены рации, потому что до меня никогда не доходит ничего важного.

Голос Мамы Лу на другом конце звучит необычно напряженно.

– Код семьсот… пять-четыре-девять, – отвечаю я, схватив рацию и слушаю доклад Мамы Лу, смутно осознавая, что Кертис наклонился поближе.

– Есть важное дело, которым нужно заняться немедленно. Прямо сейчас.

О некоторых вещах в эфире говорить нельзя, потому что любому человеку со сканером ничего не стоит подслушать переговоры. И на первом месте в списке таких вещей находятся трупы. Репортеры и просто любопытствующие – это помехи, которые вовсе не нужны на месте обнаружения тела. Мама Лу проявляет впечатляющую изворотливость, чтобы сообщить мне, что о «проблеме» сообщили туристы, сошедшие с тропы у заводи возле заповедника для водоплавающих. Я выхватываю блокнот из нагрудного кармана и пытаюсь расписать ручку, пока она обрушивает на меня ворох подробностей, словно описывая живого подозреваемого.

– Мужчина, без рубашки, камуфляжные шорты, без обуви, во всяком случае с такого расстояния они больше ничего не разглядели. И постарались побыстрее убраться оттуда. Паршивое зрелище. Бедолаги.

Говорок Мамы Лу растягивает новости, словно жвачку. Потом она извиняется, что озадачила меня, но только потому, что не сумела дозваться до кого‑нибудь из «парней», кроме «…нашего летнего практиканта Роя, только он не сертифицирован, и этого новенького, Эдвина. Но он дома и все равно не знает, куда ехать. Он же только на прошлой неделе пришел».

Я стискиваю зубы, услышав извинения Мамы Лу, – это ведь моя работа! Но когда все это звучит по рации, а рядом стоит другой полицейский, мне еще тяжелее.

– Но я вызвала их обоих, – заверяет меня Мама Лу. – И пришлю, как только получится. Со всем необходимым. Туристы будут ждать тебя у начала тропы. Они довольно сильно напуганы, но скажут, куда идти, дорогуша.

Я прижимаю руку с ручкой ко лбу.

– Принято. Я выехала из Талиайны.

– Ла-а-адно, дорогуша… – В каждом слове Лу сквозит неуверенность.

– Пять-четыре-девять, конец связи, – я обрываю разговор, пока она еще раз не назвала меня дорогушей.

– Не возражаете, если я к вам присоединюсь? – спрашивает Кертис.

Он беззвучно положил щенка на землю и выскользнул за калитку. Вид у него деловой.

Когда я не даю мгновенного утвердительного ответа, он колеблется.

– Не хочу лезть на вашу поляну, но у меня такое чувство, что я знаю, кто это.

Мне в голову тут же приходит Брейден Лейси. Кровь отливает от лица, рук и ног.

Кертис наклоняет голову набок, словно удивляясь моей реакции, но вопросов не задает, а продолжает:

– У нас пару недель назад пропал автомобилист. Несколько местных мальчишек вбили себе в голову, что одолеют мелководный брод, несмотря на поднявшийся уровень воды в реке. Двое из племени, двое – нет. Мы вытащили пассажира с переднего сиденья. Он так и утонул пристегнутым. Другого сняли с дерева ниже по течению. Один сам выбрался на берег. Водителя мы так и не нашли. По правде говоря, я надеялся, что он уцелел и теперь специально скрывается. Знаю его семью. Если это он, это станет для них ударом.

– Да уж, неприятное дело. Прошу прощения. – Вызовы на утопленников трагичны по нескольким причинам, и худшая из них заключается в том, что жертв часто оказывается несколько, и как бы мы ни старались, не всегда удается найти тела. – А мне пришло в голову, что это Брейден Лейси. В последнее время шли сильные дожди, а это место чуть ниже по течению от стоянки, на которой он оставил машину.

– Надеюсь, вы ошибаетесь.

Кертис смотрит мне в глаза, и нас объединяет мимолетное, словно порыв ветра, ощущение скорби, оставляющее привкус во рту. Мы оба стараемся поскорее избавиться от него. Другого выбора нет.

– Выясним. – Я поворачиваюсь к своей машине.

– Еду за вами, – говорит Кертис, и, по правде сказать, я этому рада: что бы мы ни нашли в этой заводи, зрелище будет не из приятных.

Мой мозг мгновенно переключается в рабочий режим: приехать на место происшествия, обеспечить его сохранность, обработать место происшествия. Фотографии, измерения, сетка, записи, люди шерифа, мешок для трупа, перевозка в морг, свидетельство о смерти, отчет.

Шаг за шагом, словно галочки в списке. Нельзя позволять себе опускаться в колодец воображения, представляя, как твои собственные глаза смотрят невидящим взглядом в небо в момент, когда надежная застежка отсекает тебя от света, воздуха, мира. Нельзя думать о своей семье, получающей дурное известие. Нельзя размышлять о тончайшем занавесе между жизнью и смертью, настолько прозрачном, что легко приблизиться к нему вплотную и даже не осознать этого.

Пятнистая собака под крыльцом поднимает голову, смотрит в мою сторону, потом поднимается на ноги и принимается ходить по двору, собирая разбежавшихся щенков, словно в предчувствии, что занавес вот-вот поднимется.

Глава 14

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

В те времена нужна была смелость, чтобы состоять в женском клубе. Обычаи были не такими мягкими, как сейчас.

Табата Милнер, 1929 год. «Вестник Техасской федерации женских клубов»

Звезды еще лишь начали блекнуть, а небо едва порозовело от приближения восхода, когда я поставила коня Грубе между оглоблями фургона. Миссис Грубе запрягает его, а потом просто стоит по колено в тумане, оглядывая ферму. Возможно, думает о том, как поступит мистер Грубе, когда об этом узнает. С одной стороны, мне хочется пуститься в путь, пока она не передумала. С другой, я тревожусь, что она начала собираться намного раньше, чем говорила. Если не сумею убедить ее повременить, план, который мы составили вчера с Тулой и Нессой, сорвется. И возникнут проблемы.

Миссис Грубе отвязывает малыша Бо от перевязи, в которой носит его за спиной, и целует в лоб.

– Ну, кажется, все, – произносит она, выпрямляясь.

– Я могу еще раз проверить сено и воду, пока мы не уехали.

– Лучше поторапливаться, – она кивает в сторону фургона.

Я забираюсь на сиденье, и она вручает мне Бо, а потом залезает сама, берет поводья и понукает коня. Привязанный Скиди упирается, оставляя в грязи борозды задними копытами, но с фургоном ему не совладать. Мы катим вперед, миссис Грубе нервно покусывает губы, а я покачиваю малыша Бо на коленях: если он станет смеяться и гулить, надеюсь, миссис Грубе придержит водопад слов. Она утомила меня болтовней о Федерации женских клубов, Кейт Барнард и всякой политике в новом законодательном собрании штата в Гатри.

Мне есть над чем хорошенько поразмышлять, и повод имеется, но голова со вчерашнего дня забита трескотней миссис Грубе.

Едва мы поворачивает, как она начинает снова.

– Сначала проедем три часа…

Она косится на заливающееся зарей небо из-под широкополой фермерской шляпы, которую надела в дорогу. Ее парадная одежда висит в фургоне рядом с моим постиранным и отглаженным платьем. Вчера я помогала ей со всем этим, а теперь сижу в ее старых блузке и юбке. В них влезут две таких, как я, но мы подвернули рукава и собрали юбку в талии, а миссис Грубе сплела из пряжи узкий поясок, чтобы затянуть ее. В одной из ее шляпок я напоминаю старушку, внезапно усохшую в своей одежде. Ни единая живая душа не узнала бы меня сейчас, даже проезжая совсем рядом.

– На обед остановимся у старых каменных труб, там, где Прейри-Крик вытекает из Потейто-Хиллс, – не останавливается миссис Грубе. – Оттуда направимся к броду, перейдем реку и проедем остаток пути. Я тебе уже говорила?

– Да, мэм. – Эта женщина мечется, словно скачущий по полю кузнечик, что вполне понятно. – План кажется вполне разумным и очень приятным. Нет ничего более успокаивающего дух, чем звук текущей воды. Это как тишина, только лучше.

– Так и есть. – Она щелкает поводьями, понукая бедного старого коня. – И должна сказать, Хейзел, что ты очень красиво обращаешься со словами для девочки твоего возраста. Наверное, родители часто дают тебе дома возможность читать.

– О да, мэм. Мы любим хорошие истории.

«И я не вру».

– Я просто обожала начитанных учеников. Несколько лет была учительницей, пока не приехала сюда, чтобы выйти замуж за мистера Грубе.

– Очень хорошее занятие для женщины. Лучше не бывает. Может, я когда‑нибудь сама стану учительницей. Только пока не задумывалась о будущем.

– Прекрасная идея! Или лучше библиотекарем? Ведь когда Федерация женских клубов Оклахомы возьмется за дело, у нас когда‑нибудь повсюду будут библиотеки. А до тех пор будут работать передвижные. Город без библиотеки – вовсе не город.

– Я бы хотела когда‑нибудь стать библио… как вы сказали?.. библиаптекарем… Наверное…

На самом деле я не знаю, кто такие библи-аптекари, но видела большое собрание книг в доме мистера Локриджа. Просто восхитительно. Наверное, библиаптекарь занимается тем, что протирает все эти книги от пыли.

– А какие истории тебе нравятся, Хейзел?

– Ну, мой папа многое знает, потому что встречает в своих странствиях множество людей. И я знаю некоторые легенды чокто от старика, которому иногда помогала на конюшне. Вы когда‑нибудь слыхали о Пожирателе душ, или о белом народе воды, или о маленьком лесном народце? Чокто называют их «кови анука аша». Они очень похожи на людей, но ростом только по колено и в лесу кидаются камнями, но в основном – чтобы подразнить. Вот Импа Шилуп, Пожиратель душ, куда опаснее. Достаточно только подумать дурную мысль, и он заберется в тебя. Он может настигнуть любого человека в любое время, в любом месте… Совсем не так, как белый народ воды, который чокто называют «оква-нахоло». Они водятся только возле озер и ручьев, прозрачные, как стекло, и их почти не видно, пока они не схватят тебя и…

– Не знаю, стоит ли говорить о таких вещах, пока мы в дороге. – Миссис Грубе вздрагивает под серой шерстяной шалью и снова начинает подгонять коня. – На самом деле я хотела поговорить о литературе. Что ты любишь читать, Хейзел?

Бедная кляча с удовольствием сбавила бы шаг, если бы только хозяйка позволила, поэтому, чтобы отвлечь ее, я решаю ответить.

– Ну, мэм… Мне очень нравится «Черный Красавчик»… и «Приключения Мейбл».

Я пытаюсь вспомнить, какие еще книги учительница читала нам в школе. У нее их всего несколько, и брать их домой нам не разрешалось.

– Еще есть «Хрестоматия Макгаффи». И, конечно, «Синий букварь» [8]. А еще Добрая Книга [9]. Вот что мы в основном читаем дома.

– Замечательно, что твои родители это поощряют. У них определенно выросла способная девочка с острым умом и прекрасным характером.

– Спасибо, мэм. Полезно иметь хороших родителей.

– Да. А у многих детей их нет вовсе. Об этом я и должна поговорить с Кейт Барнард и поэтому намерена возобновить знакомство с ней, хоть и понимаю, что в Талиайне она будет нарасхват. Эта вспышка беспризорности просто…

– «Ребекка с фермы “Солнечный ручей”»! – выдыхаю я, чтобы отвлечь миссис Грубе от мыслей о сиротах. – И «Удивительный волшебник из страны Оз»! Вот эти книги я бы хотела почитать.

Я видела обе книжки в библиотеке Локриджей, и мне пришлось держать руки за спиной, потому что они принадлежали дочерям Локридж, а трогать их вещи было запрещено. Рано или поздно девчонки их перерастут, как те два красивых платья и шнурованные ботинки, которые достались мне. Мистеру Локриджу я очень нравлюсь, поэтому он с удовольствием приносит мне вещи, из которых вырастают его дочери.

– Но это новые книжки, дорогие.

– Ну… Не самые новые издания. Я читала их ученикам, когда еще преподавала.

– Думаю, было интересно… Я имею в виду, детям. Уверена, вы были прекрасным учителем, миссис Грубе.

– В каком‑то смысле, – Ее улыбка гаснет. – Я очень любила своих учеников. Но жила одиноко: учила, заботилась о сестре, милой, но очень слабой здоровьем, а отца преследовали неудачи в делах. Мне хотелось собственную семью. Увы, когда женщина достигает определенного возраста, не выйдя замуж…

Предложение обрывается на ухабе и повисает в воздухе.

– Ну, теперь у вас есть семья. Этот симпатичный парень, – я беру малыша Бо за пухлые ручки и хлопаю ими, невольно задумавшись, а стала бы так играть с собственным братиком, если бы он выжил; потом вспоминаю, что он наполовину был бы Теско Пил, и не знаю, как поступила бы. – А у вас с мистером Грубе появятся еще дети, и довольно скоро.

– Я тоже так думаю. – Она отворачивается и, упершись ногами в подножку, наклоняется вперед, пока конь тащит нас вверх по склону.

Я запоминаю, что о детях лучше не говорить.

Чуть позже, пока мы трясемся по старой военной дороге между рекой Киамичи и Потейто-Хиллс, малыш Бо засыпает, и я кладу его в застеленный мягкой тканью ящик в тени под тентом фургона. Время тянется еле-еле. На дороге становится больше людей. Мы проезжаем мимо фургона, мимо каких‑то ферм и домиков путевых обходчиков, полустанков, потом двух мужчин на лошадях. Я настораживаюсь, и миссис Грубе тоже. Не раз она нащупывает под сиденьем ружье, а потом пускает коня резвой рысью, пока угроза не скрывается из вида.

Когда мы въезжаем в Альбион, миссис Грубе натягивает шляпу поглубже и перестает смотреть по сторонам. Я наклоняю голову, чтобы спрятать лицо. Кажется, будто каждый мужчина на улице и каждая женщина, копающаяся в огороде или подметающая двор, наблюдают за нами. Оглядываюсь на Скиди, бредущего за фургоном, и думаю: «Меня в этой одежде не узнают. Но вдруг разлетелась весть о пропавшем пони?»

Под взятой взаймы блузкой по спине струится пот. Уже слишком поздно менять план, который мы придумали с Тулой и Нессой. «Все получится, – твержу я себе. – Должно получиться». Но всякий раз я смотрю в сторону Потейто-Хиллс с тревогой.

– Мы можем немного сбавить ход, чтобы не тревожить малыша Бо, пока он спит, – говорю я через какое‑то время: мне нужно любыми способами убедить миссис Грубе не гнать коня. – А вы не перескажете мне «Удивительного волшебника из страны Оз», пока мы в дороге? Раз вы его знаете. Так и время быстрее пролетит.

– Боже! Но было бы жаль раскрыть тебе содержание книги. – Миссис Грубе поворачивается ко мне, и я вижу, что она взмокла и побледнела, потому что поездка заставила ее нервничать. – Когда будут налажены маршруты, ты сама возьмешь ее в передвижной библиотеке и прочтешь.

– О нет, мэм. Книги в библиотеке трогать нельзя. Они принадлежат владельцу библиотеки. Нельзя просто войти и взять.

Она косится на меня.

– У общественной библиотеки нет владельца, Хейзел. Она принадлежит обществу. Твои родители наверняка водили тебя в библиотеку. Когда вы ездили в город.

«Осторожно, Олли», – говорю я себе.

– Да, мэм. Я просто забыла – это давно было. Но я подумала: раз тут на дороге нет библиотеки, может, вы устроите нам книжный обзор?

В дамской гостиной Локриджей всякий раз, когда там собираются женщины, одна из них встает и делает книжный обзор. Мне нравится прятаться и слушать их. Мистер Локридж знает, что я так поступаю, но его это не беспокоит. Однажды он увидел меня и просто потрепал по голове, проходя по коридору.

Миссис Грубе смеется, и это происходит с ней в первый раз за наше знакомство.

– Ну ты и хитра, милая. Что ж, хорошо, попробую… Однажды в Канзасе на старой маленькой ферме жила славная девочка примерно твоего возраста, и звали ее Дороти. Она была сиротой и жила у добрых дяди и тети. Она была хорошей девочкой, но довольно мечтательной, поэтому часто воображала себе разные необычные приключения. Попадала она в них вместе со своей собачкой Тото. Однажды, когда она гуляла по ферме, случилось то, что ты и представить себе не можешь…

– Что?

Миссис Грубе рассказывает историю такую же невероятную, как и те, что я слышала от папы. В ней есть говорящее пугало, человек из жести и лев, который боится всего подряд, а еще ведьмы, только совсем не похожие на ведьм чокто, которых боится Теско Пил.

Я совершенно забываю о пролетающих милях и перестаю тревожиться о Туле, Нессе и малышах. Потейто-Хиллс остаются далеко-далеко, и мои мысли странствуют по полям страны Оз. Конь сбавляет шаг, и в фургоне становится тихо. Миссис Грубе даже не проверяет ружье, когда мы проезжаем мимо каких‑то людей. Она говорит, говорит и говорит.

Мы останавливаемся один раз, чтобы сменить пеленку малышу Бо и подмыть его. Уходит время на то, чтобы снова запеленать малыша и постирать в воде из бочки грязную пеленку, а потом повесить ее в задней части фургона, с подветренной стороны.

– Я бы хотела еще послушать, – говорю я, когда мы снова пускаемся в путь. – Вы очень здорово рассказываете.

Миссис Грубе продолжает описывать злоключения Дороти: как та переправлялась через реки и как уснула в маковом поле и едва не погибла, потому что цветы прекрасно пахли, но были ядовиты. За Дороти гонятся тигромедведи – существа с головой тигра, телом медведя и острыми когтями. Когда они пытаются поймать Дороти, я вспоминаю старого Годи, Теско Пила и людей, которые охотятся на детей, чтобы отправить их на шахты и заводы. Радостно вскрикиваю, когда Железный Дровосек разрубает бревенчатый мост и сбрасывает тигромедведей в воду.

Миссис Грубе от души смеется, а потом, переведя дыхание, продолжает.

– А вот что было дальше…

Слушая рассказ о новых приключениях, горах и реках, я начинаю волноваться, сумею ли посадить Нессу и других детей в этот фургон, пока мы не переправились через Киамичи.

По правде сказать, жизнь сироты в стране Оз не менее трудна, чем в Оклахоме.

На самом интересном месте, когда Дороти и Трусливый Лев заперты в замке одноглазой колдуньи, миссис Грубе съезжает с дороги. Мы трясемся к небольшой вырубке у Прейри-Крик, где на берегу стоят каменные трубы сгоревшей лесопилки.

– Мы доехали рановато для обеда, но я бы немного отдохнула. А ты, Хейзел?

Мои мысли возвращаются к действительности, словно в вихре торнадо, которое унесло Дороти из Канзаса, и я оказываюсь совсем в другом месте.

– А… Да, мэм. Господи, какая хорошая сказка!

Когда я передаю ей Бо и спускаюсь с фургона на землю, то поначалу не чувствую под собой ног.

Миссис Грубе кивает и улыбается.

– Пикник затягивать нельзя. Нужно переправиться через реку и проехать немалое расстояние. Я хочу приехать в Талиайну заранее, чтобы занять на стоянке хорошее место, пока они там вообще есть. Послушать Кейт Барнард стекаются сотни, а то и тысячи человек.

– Хорошо.

Я внимательно оглядываю окружающие нас поля, потом – кусты гледичии, высокую жесткую траву вдоль ручья и Потейто-Хиллс, но того, что ищу, не видно. Если не придумаю, как задержать миссис Грубе достаточно долго, нам придется расстаться. Перейти Киамичи без Нессы я не могу.

Пока миссис Грубе раскладывает обед в тени на холме, я, насвистывая, пою коня и Скиди из ведра. После этого несу малыша Бо к ручью, чтобы показать ему мелкую рыбешку. Мальчик хлопает пухлыми ладошками, а я, не умолкая, насвистываю мелодию; откликается какая‑то птица. Не та, песни которой я жду.

– Очень красиво, Хейзел, – окликает меня миссис Грубе. – Только не подходи слишком близко к воде. Будь осторожнее.

– Конечно, мэм. – Повернувшись к холмам, я что есть сил высвистываю свой зов: «Фить-фьить-фьить! Фить-фьить-фьить!»

Вслушиваюсь, но ответа нет.

Миссис Грубе зовет меня на холм обедать, и я затягиваю подъем, насколько могу. После ем размеренно, откусываю небольшие кусочки, играю с малышом, снова ем и даже пытаюсь вывести миссис Грубе на разговор о женском клубе и политике. Когда это получается, пусть и не сразу, ложусь на одеяло и подбрасываю малыша Бо в воздух.

– Здесь так красиво, – говорю я. – Будто на берегу реки в стране Оз. Может, здесь и закончим рассказ?

– Лучше выезжать. – Миссис Грубе жмурится на солнце. – Расскажу по пути.

– Но мы можем побыть здесь еще немного? Поглядите на эти облака! Я вижу поросенка, слона… а вон то – вылитый Трусливый Лев. Вам так не кажется?

– Пожалуй, похож. – Она встает и отряхивает юбки. – Присмотри за Бо, пока я сделаю свои дела. Потом тебе лучше сделать то же самое, и едем. До Талиайны больше не останавливаемся.

Сердце начинает бешено стучать. Когда миссис Грубе отойдет в кусты, это будет моя единственная возможность закинуть вьюк на Скиди, забрать свои вещи из фургона и скрыться в холмах, чтобы отыскать Нессу и остальных.

– Да, мэм. Но можно я первая? Я очень хочу. Кажется, больше терпеть никак. А еще… Разрешите сводить Скиди к воде и дать ему от души напиться, пока я там?

– Ты же напоила его из ведра перед обедом.

– Скиди почти не пьет из ведра, старый упрямец.

– Ну, тебе лучше знать.

Пока она складывает одеяло, на котором мы обедали, я беру Скиди за повод и иду через кусты к ручью, не переставая свистеть.

Никто не отвечает.

– Хейзел? – через некоторое время нетерпеливо окликает меня миссис Грубе. – Поднимайся сюда.

– Он еще не напился.

– Тогда поторопи его, пожалуйста.

– Хорошо!

Но я, надо признать, не спешу. Посвистываю, расхаживаю из стороны в сторону и вглядываюсь вдоль ручья.

Вся как на иголках, я слышу, как миссис Грубе продирается через кусты.

– Хейзел, в самом деле…

Я закрываю глаза и свищу еще один раз, громко и протяжно, потом слушаю, как ветер несет мой зов вдаль, где звуки отражаются от иззубренной линии холмов.

И едва они затихают, как я слышу наконец крик козодоя: «Фьить-фить-фить! Фьить-фить-фить! Фьить-фить-фить!» Три раза.

Только посреди дня козодои не кричат.

Глава 15

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Руководитель штаба, руководители групп, штатные работники и их коллеги должны постоянно учитывать возможность посттравматического стресса, когда работник оказывается в экстренной ситуации, способной вызвать у них необычно сильную эмоциональную реакцию, которая может помешать им исполнять свои обязанности.

Руководство полиции Службы национальных парков

– Не торопитесь. Следите, куда ступаете, – говорю я идущим впереди Рою и Эдвину. – Улики с тропы, скорее всего, смыло дождем, но, если что‑то осталось, не хочется случайно пройти мимо.

Рой через плечо показывает большой палец. Они вдвоем медленно шагают впереди, неся складные носилки. У Эдвина за спиной плоский оранжевый рюкзак, в котором лежит свернутое полотнище, а Рой тащит на себе колесо и раму. Эвакуация живого пострадавшего из недоступного для транспорта места задача не из легких. А эвакуация тела еще хуже. Хотя предварительный опрос туристов задержал нас в точке сбора, мы с Кертисом, Рой и Эдвин – пока единственные спасатели, прибывшие на место. Нашим рейнджерам, похоже, удалось побить все рекорды скорости, чтобы забрать снаряжение со склада и доехать до начала тропы.

В конце концов нам так или иначе придется заниматься этим жутким делом вместе с людьми из управления шерифа. Параллельные расследования: СНП расследует происшествие; управление шерифа и медэксперт выясняют причины. Если улики будут указывать на насильственную смерть, можно обратиться за помощью в Бюро расследований штата Оклахома. Поскольку я не знаю, как в этих местах обычно происходит взаимодействие между разными юрисдикциями, предпочитаю подготовиться.

Невзирая на сложную местность и мусор, оставшийся после наводнения вдоль Холсон-Крик, Рой и Эдвин продираются вперед, спеша навстречу первому в своей карьере расследованию смерти. Если слишком торопиться, есть риск нарушить сохранность места происшествия или упустить что‑нибудь важное. Спешка равна небрежности.

Кертис, должно быть, думает то же самое. Он замедлил шаг настолько, что я не вижу его на тропе за спиной.

– Рой, Эдвин! Постойте! Я что‑то вижу, – окликаю я коллег, потому что хочу их притормозить, схожу с тропы и бреду в низину, превратившуюся в большой застойный омут. Пахнет разлагающейся органикой и мхом. Я осторожно спускаюсь по склону, и микроскопическая жизнь окружает меня. Жидкая грязь заливается в ботинки. Под слоем бурлящего ила что‑то голубеет. Я так сильно вглядываюсь, чтобы разглядеть предмет, что оступаюсь и едва не плюхаюсь в жижу.

– Помочь? – появляется Рой, хихикающий, словно мы собрались на веселую студенческую попойку.

Хочется одернуть парня: «Ты забыл, зачем мы сюда сегодня пришли, Рой? Эвакуация тела. Прояви уважение». Но Рой и Эдвин – единственные на «Тропе конокрада», кого я могу считать союзниками, и, хотя их неопытность очевидна, они ничего дурного не имеют в виду. Наверное, когда‑то и я сама отпускала подобные шуточки. Наверное, мы с Джоэлом оба этим грешили. Это защитный механизм, способ подготовить себя к тому, чего раньше испытывать не приходилось.

– Все в порядке.

Грязь просачивается сквозь одежду, теплая сверху, холодная внутри, и тащит меня вниз. Я оказываюсь в ней по колено прежде, чем нахожу достаточно длинную палку, чтобы дотянуться до неестественно голубого предмета.

– Что вы там ищете? – Кертис нагнал нас.

– Не знаю. Скажу, когда получится выловить.

– Что‑нибудь нужно?

– Нет. Оставайтесь на тропе. Здесь вонь ужасная.

Я подцепляю голубой предмет, теряю его, гоняя туда-сюда ил, улавливаю дразнящий проблеск цвета. Нейлон. Какая‑то матерчатая лента… На ней буквы. Белые. И золотые. Наверное, просто принесло во время дождей, но может быть связано с покойником. Если не подберем сейчас, потом эта вещь уйдет на дно.

Мне наконец‑то удается подцепить ее, но вытянуть оказывается на удивление тяжело. Лента или зацепилась за мусор, или к чему‑то привязана. Грязь под ногами несет меня к воде, и мне кажется, будто я борюсь с анакондой, стоя на ней же.

Из моего горла вырывается утробный рык. Комок мха и опавших листьев размером с волейбольный мяч освобождается, палка взлетает вверх, и добыча пролетает над головой, попутно орошая меня болотной жижей. Я со стоном бросаю свое орудие, стряхиваю липкую грязь и утираю рот рукавом рубашки.

Кертис и Рой спешат осмотреть мою находку, пока я карабкаюсь к месту ее приземления.

Присев на корточки, Кертис карманным ножом счищает мох.

– Неудивительно, что оно такое тяжелое.

Он поддевает лезвием ножа нейлоновую петлю, которая похожа на собачий поводок или…

– Шнурок? – я подхожу поближе, чтобы разглядеть получше.

Из-под мха показывается брелок с полудюжиной ключей, а потом…

– Чей‑то ботинок? – Рой заглядывает Кертису через плечо.

– Похоже на то.

Кертис опрокидывает высокую кроссовку набок, сливая застоявшуюся воду. Шнурки все еще завязаны бантом с двойным узлом. Кто‑то хотел, чтобы кроссовка и ключи оставались вместе.

– Может, вывалились из каноэ или лодки? Какой‑нибудь рыбак потерял? – предполагает Эдвин.

– Или выпало из внедорожника на переправе через ручей. – Кертис очищает подошву ножом, очерчивая лезвием ромбовидный рельеф.

– Но какой идиот станет на воде привязывать ключи к обуви? – фыркает Рой. – Их лучше крепить к тому, что плавает.

– Если только ты не решил их утопить… или вообще не собираешься оказываться в воде. – Кертис косится на воду, потом на меня. – Антлерс.

Он указывает на шнурок, стирая с него грязь, и показывает бело-золотые буквы: «Вперед, Беаркэтс!» Потом он переворачивает один из ключей, маленький, серебристый, с шестигранной головкой – символический, не предназначенный что‑либо открывать: Антлерс, Старшая, 91.

Сувенирный ключ старшеклассника. Предпоследний класс. Выпуск на следующий год, как и у Брейдена Лейси. Та же школа.

– Рой, упакуй это в пакет для вещественных доказательств, – я заставляю себя говорить спокойно и бесстрастно, но ощущаю прилив ужаса.

– Э… Ладно, но…

– Просто упакуй.

Мне не хочется высказывать мысли вслух или даже думать об этом, но кроссовка могла принадлежать человеку, устроившему лагерь в низине и захваченному врасплох, когда Холсон-Крик вышел из берегов. Кому‑нибудь вроде Брейдена.

Оставив обрывок сигнальной ленты в качестве ориентира, я поднимаюсь по склону, пытаясь мысленно подготовить себя к тому, к чему невозможно подготовиться по-настоящему.

– Рой, погляди вдоль границы мусора, принесенного водой. Вдруг там еще что‑то осталось. Мы пойдем дальше. Догонишь нас, когда закончишь.

Я слышу тихий шорох – Кертис вытирает нож о штаны и выпрямляется, готовый следовать за мной. Впереди идет Эдвин, и рюкзак на его спине подпрыгивает с каждым шагом длинных ног.

– Надеюсь, эта кроссовка никак не связана с телом, – мрачно бормочет Кертис.

Я оборачиваюсь и вижу, как посуровело его лицо. Взгляд, решительный и непроницаемый, устремлен вперед. Он почти не напоминает того парня, который совсем недавно, расслабленно стоя под полуденным солнцем, шутил о щенках.

– Я тоже.

Остаток пути мы проходим молча. О приближении к месту назначения узнаем заранее по зловонию. В первые годы работы рейнджером этот запах заставил бы меня высматривать добычу, убитую пумой, или место, куда браконьер спрятал остатки туши. Что‑то большое и мертвое. Сегодня я остается только пожелать, чтобы вонь исходила от животного.

– Вон там! – Эдвин указывает в сторону от тропы, где принесенный наводнением мусор лежит клином вокруг пня, и принимается доставать из чехла складные носилки.

Я вытаскиваю из рюкзака набор для сбора вещественных доказательств и фотоаппарат, надеваю пару латексных перчаток и встряхиваюсь, изгоняя из головы любые мрачные мысли о кроссовке, шнурке и Брейдене Лейси. В узкой расселине за просветом в деревьях блестит, переливаясь аквамарином, Холсон-Крик, мирный и чистый. «Почему люди обязательно выбирают такие красивые места, чтобы умереть?» Вопрос рождается из смеси воспоминаний и предчувствий. Виды первозданной природы и самоубийство часто, пусть и необъяснимо, идут рука об руку.

– Надеюсь, эта смерть – несчастный случай.

– Думаю, мы сейчас это выясним, – отвечает Кертис, хотя мы с ним оба знаем, что нельзя ничего знать наверняка, пока не придет отчет от судмедэксперта, а если они загружены работой, то это случится не скоро.

Мы вдвоем спускаемся по склону, оставив Эдвина ждать Роя и закончить сборку носилок. Зловоние наполняет нос и рот и кажется таким осязаемым, что хочется его выплюнуть, но не получается. Гудят мухи и пчелы, а неподалеку на деревьях сидит целое полчище ворон и стервятников, которых вспугнуло наше приближение. К счастью, до тела, прикрытого нанесенным водой мусором, они добраться не сумели.

Когда я сажусь на корточки и свечу фонариком в переплетение обломанных веток, к горлу подступает желчь. Дюймах в восьми в глубине видна нога, вздувшаяся, без обуви, распухшая почти до неузнаваемости. Она приобрела неестественно глубокий красный цвет, но еще не начала чернеть от разложения. Слишком свежий труп для пропавшей жертвы наводнения, о которой говорил Кертис. Слишком плотного сложения для Брейдена. Волосы на ноге густые и темные. Этот парень явно не рыжий.

Мне слишком тошно, и по-настоящему испытать облегчение не получается. Я проглатываю ком в горле, потом еще один.

– Обувь на нем – не пара той, которую вы подобрали на тропе, – замечает Кертис с другой стороны кучи. – На нем были охотничьи ботинки.

Я обхожу кучу кругом и заглядываю в нее со стороны Кертиса. Замечаю одежду и вздувшуюся кожу. Рубашки нет. Камуфляжные шорты.

– Это не Брейден. Но и не ваш пропавший водитель. Слишком свежий. Кажется, он мертв от четырех до шести дней.

Кертис кивает.

– Здоровяк. Ботинок не меньше сорок восьмого размера.

Я направляю фонарик на рифленую подошву.

– Уверены?

– Во время учебы в колледже я подрабатывал в магазине спорттоваров у бывшего тестя. В обуви разбираюсь. Этот парень был здоровенный. Чтобы вытащить его отсюда, понадобится целая бригада.

– Думаю, помощь скоро будет здесь. Лу, наверное, уже половину округа к нам отправила.

Я достаю блокнот с карандашом и начинаю делать заметки о теле и его местоположении, потом берусь за фотоаппарат и начинаю съемку, по несколько кадров с каждого угла. Хоть и понимаю, что следовать нужно только фактам, а не домыслом, в голове начинают крутиться версии. Одинокий охотник или рыбак? Никто не знает, что он пропал. Проезжий мотоциклист, решивший искупаться? Он бы разулся. Пьяный турист из кемпинга? Случайный пешеход, недооценивший глубину брода после наводнения? Самоубийство? Передозировка? Сорвавшаяся сделка между наркоторговцами?

Мое внимание привлекает новая деталь.

– Думаю, он сидел в тюрьме. – Я увеличиваю на фотоаппарате вздувшуюся руку. – Между большим и указательным пальцами вытатуирована точка. – Кертис смотрит на экран фотоаппарата. – Знак отличия заключенного.

– Не объясняет, как он здесь оказался, но это…

До моего уха доносится легко узнаваемый звук внедорожника. Мы с Кертисом встаем и прислушиваемся.

– Судя по скорости, или управление шерифа, или егеря, или ваши ребята. – Вытянув палец, Кертис проводит воображаемую линию к источнику шума. – Лесная дорога чуть ниже по Холсон-Крик… Меньше мили.

Я киваю. Прибытие кавалерии гарантирует, что мне вот-вот дадут пинка под зад и я, наверное, зря теряю время, занимаясь обработкой места происшествия. Неизбежное отстранение меня расстроит, но теперь, раз дело сдвинулось с места, я не собираюсь сражаться за право им заниматься. И в самых простых ситуациях вести расследование смерти нелегко. А после того, как предметом такого расследования становится человек, с которым ты думала провести всю свою жизнь, простых ситуаций уже никогда не будет. Кем бы ни оказался погибший, он был чьим‑то сыном и, вероятно, чьим‑то мужем и отцом. Первоклашкой какого‑нибудь учителя. Ребенком с большим размером ноги.

Озвучивать подобные мысли нельзя, поэтому я говорю:

– Предлагаю подняться наверх, там свежий воздух. Посмотрим, кто еще здесь… кроме Роя, – я киваю на нашего летнего практиканта, бегущего трусцой вниз по склону в полной готовности к действию.

Эдвин, напротив, увидел… или унюхал… все, что хотел. Он намеренно мешкает, приделывая колесо к носилкам.

– Полегче, старина, – отчитывает Кертис пробегающего Роя. – В этом случае реанимация не понадобится.

– Лучше проверить, – пылко отвечает Рой.

Я не пытаюсь его остановить. Вид того, что лежит в куче мусора, его отрезвит.

– Руками ничего не трогай и следи, куда ступаешь, – кричу я ему вслед.

– Бойскаут… – бормочет Кертис, оглядываясь на Роя, когда мы поднимаемся по склону. – Но хороший парень. Научился делать реанимацию на физкультуре в средней школе и тем летом вытащил пятилетнюю девочку со дна гостиничного бассейна, откачал ее. С тех пор считает себя Капитаном Америкой.

– Вы всех в этих местах знаете? – Когда работа принимает мрачный оборот, болтовня просто необходима: без нее перестаешь чувствовать себя человеком.

– Рой – мой двоюродный брат.

– А есть кто‑нибудь, кого вы не знаете?

– Ну… того парня, – он пожимает плечами, имея в виду труп. – Пытаюсь вспомнить кого‑нибудь из большеногих. Не получается. Во всяком случае, из тех, у кого может быть тюремная татуировка.

Налетает свежий ветерок, приносящий желанное облегчение, и мы возвращаемся к носилкам, где нас поджидает болезненно-бледный Эдвин. Подобрав оставленный Роем пакет с вещественными доказательствами, я изучаю кроссовку, чтобы Эдвин не решил, будто я наблюдаю за ним.

– Прости, Вэл, – все равно говорит он.

– В первый раз всегда приходится нелегко. – Учитывая небольшой опыт парня и те парки, в которых он стажировался, пока учился в колледже, ему, пожалуй, довелось видеть пару обмороков, ну, сердечный приступ, ссадины, переломы, но ничего похожего на нынешний случай. – К этому привыкаешь… Ну… Не привыкаешь, но в следующий раз это действует не настолько сильно. Так со всеми бывает.

Ниже по склону Рой, словно лейтенант Коломбо, снует вокруг кучи мусора, пытаясь подобраться как можно ближе, не потревожив ничего физически.

– Спасибо.

Эдвин утирает лоб обгоревшей на солнце рукой, потом встряхивает бейсболку, и капли пота разлетаются во все стороны.

– Иди вниз по Холсон-Крик, – говорю я ему, стараясь, чтобы моя попытка облегчить его положение не была слишком очевидной. – По лесной дороге меньше чем в миле отсюда едет вездеход. Посмотри, удастся ли нам доставить носилки отсюда туда. Оцени, не будет ли проще эвакуировать тело по этому маршруту.

– Я в порядке, – убеждает Эдвин. – Я могу остаться и…

Но когда я пристально смотрю на него, торопливо уходит.

– Отличная работа, – замечает Кертис, когда Эдвин удаляется на приличное расстояние. – Для новичка нет ничего хуже, чем грохнуться в обморок у всех на глазах. После этого репутацию уже не восстановить.

– Прогулка пойдет ему на пользу. – Я поднимаю пластиковый пакет и смотрю против солнца. – Похоже, зря промочила ноги. Просто мусор, принесенный наводнением.

Но не успеваю я произнести эту фразу, как возникает ощущение, что что‑то упущено. «На что еще я должна обратить внимание?»

– Если только наш приятель снизу и владелец кроссовки не ушли под воду вместе, – говорит Кертис.

Эта мысль врезается в мой мозг, словно штопор, отдаваясь острой болью.

– Вы имеете в виду Брейдена?

– Возможно. – Мышцы вокруг губ Кертиса напрягаются. – Хотя я понятия не имею, что Брейден мог бы делать в компании такого человека, да еще и в этих местах. Вечеринка? Наркотики? На Брейдена непохоже.

– Это если кроссовка и ключи принадлежали ему. – Я разминаю комок мха в пакете, стараясь разглядеть содержимое получше. – Это, похоже, ключи от дома… еще от висячего замка или какого‑нибудь шкафчика. Ключа от машины нет.

– Ключ от машины Брейдена остался в машине, – Кертис наклоняется поближе, и мы соприкасаемся плечами; представляю, как от меня сейчас разит. – Он мог снять ключ с шнурка до того, как привязал его к кроссовке… Или, как вариант, карабин отстегнулся, когда парень забирал ключи из машины, а он и не заметил, что один из ключей остался там.

– Это бы объяснило, почему часть ключей осталась на сиденье. – Я протяжно вздыхаю и ставлю кроссовку рядом с носилками. – Когда вечером поеду забирать Чарли, загляну к Мирне Уомблс. Спрошу у Сидни, на чем Брейден носил ключи и какие у него кроссовки.

– Дайте знать, если появятся новости.

После этого мы стоим и ждем, пока наконец не появляется Эдвин, а следом за ним – вновь прибывшие. Трое человек из управления шерифа и один наш. Старший рейнджер Аррингтон решил лично почтить нас своим присутствием. Руководитель штаба по расследованию смертельного случая уже наверняка назначен, и я удивлена, что он не приехал с Аррингтоном, чтобы принять дела.

– Вы забрались далековато от дома, – старший рейнджер обращается к Кертису, а я стою рядом, словно турист.

Кертис пожимает плечами.

– Услышал сообщение. Подумал, что это водитель, пропавший на переправе пару недель назад. Но нет. Парень весь ваш. – Сложив руки на груди, полицейский отступает и поворачивается ко мне, молча намекая, что если они хотят узнать еще что‑нибудь, то спрашивать нужно меня.

Внутренне я ему благодарна, но не подаю вида и коротко пересказываю все, что нам известно. То есть почти ничего. О кроссовке и ключах упоминаю лишь мельком. Но прибывшие все равно начинают тревожиться. Они предпочитают выработать собственные суждения, а не полагаться на мои. Всякий раз, когда я что‑нибудь говорю, смотрят на Кертиса в поисках подтверждения, хотя он ни разу им не ответил.

Наконец я решаю отправить их осматривать место происшествия. Чем быстрее они это сделают, тем скорее мы вытащим бедолагу из леса и выясним, как его угораздило оказаться мертвым в нашем парке.

Глава 16

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Учредителями нашего клуба стали дочери женщин, которые никогда не появлялись на улице в одиночку и никогда даже не мечтали о каких‑либо чисто женских событиях – как серьезных, так и праздничных. Чисто мужские мероприятия были часты, а вот женщинам приходилось развлекаться в сопровождении или под руководством мужей, отцов, братьев и так далее.

Табата Милнер, 1929 год. «Вестник Техасской федерации женских клубов»

Талиайна беспокойна, словно десяток котов в мешке. Пока мы с миссис Грубе не въехали в город и не устроились с фургоном на стоянке, я опасалась, что люди могут косо посмотреть на женщину, путешествующую в фургоне с младенцем и девочкой, но без мужчины. Тревога быстро улетучилась, когда я увидела, сколько людей стеклось сюда, чтобы приготовиться к торжественной речи и к ужину на открытом воздухе. Это походило одновременно на выступление бродячего проповедника, сельскохозяйственную ярмарку и один из весенних званых вечеров у миссис Локридж. Фургоны стояли повсюду, магазины выставляли столы на улицу, а по улицам бродили торговцы с тележками.

Какая кутерьма! Лошади, голоса, собаки, звуки пианино, петухи, куры, женщины в лучших платьях и больших шляпах с перьями. Повсюду носятся дети всевозможных возрастов и происхождения. Ночью стоял такой шум, что нам в нашем маленьком лагере едва удалось заснуть. Но весь этот гвалт идеален для моего плана, гордость за который переполняет меня, пока я помогаю с ребенком и утренней работой.

Когда с делами покончено, миссис Грубе заворачивает дюжину кукурузных лепешек и шесть кусков копченой свинины в тряпицу и отдает мне.

– Отыщи этих бедных детишек и, если найдешь, отдай им еду.

Она расправляет блузку с кружевом и мелкими складками и черную юбку, которые с таким усердием гладила дома. Сегодня у нее важный день, и миссис Грубе принарядилась. Я даже помогла ей красиво закрепить шпилькой шляпку – знаю в этом толк, потому что помогала девчонкам Локриджей, которые в таких вещах очень придирчивы.

– Детишек, мэм? – спрашиваю я, словно начисто забыла, как мы вчера после пикника у Прейри-Крик подобрали четверку беспризорных детей.

Когда мы остановились, чтобы спросить, все ли у них хорошо, они заговорили на чокто, а я притворилась, будто понимаю каждое слово. Потом я сказала миссис Грубе, что дети пытаются попасть в Талиайну и, если не подвезти их в фургоне, им придется переходить реку вброд, а это безумно опасно.

План сработал идеально. Тула с малышами добралась до места как раз вовремя. Миссис Грубе не могла им отказать, глядя на грозные воды, и дети забрались в фургон. Мы везли их всю оставшуюся дорогу, а когда сбавили ход у Щучьего брода, в нескольких милях от Талиайны, они перелезли через заднюю стенку и спрыгнули. Оттуда сиротам и Нессе оставалось пройти под железнодорожным мостом и немного подняться по течению ручья, чтобы затаиться в хорошем месте для стоянки, которым мы с папой иногда пользовались, когда спускались с гор за припасами.

– Ты знаешь, о каких детях я говорю.

Миссис Грубе с самого утра смотрит хмуро, и я начинаю опасаться, что она считает меня замешанной в этом деле, но неплохо притворялась, будто никогда в жизни раньше не видела этих детей. А если миссис Грубе и узнала Тулу без одеяла, наброшенного на голову, то не подала виду.

«Спокойно, Олли, – говорю я себе, возясь с поясом своего голубого платья, который пахнет крахмалом и свежестью благодаря миссис Грубе. – Она ничего не знает».

– Ну, мэм, думаю, вы говорите о тех, которых мы вчера везли в Талиайну на фургоне? Это было очень щедро с вашей стороны, но разве, когда они спрыгнули у брода, вы не обрадовались, что больше они не доставят неприятностей?

– Я точно не рассчитываю, что они просто исчезнут. – Уперев руки в бедра, миссис Грубе оглядывает поле, уставленное повозками, всевозможными клячами, фермерскими грузовиками, среди которых затесалась даже одна огромная запряженная волами телега, на которой приехали лесорубы, буянившие всю ночь. Им достается особенно укоризненный взгляд. – Здесь не место кучке приблудных детей, особенно девочек. Я собиралась кормить этих малышей и оберегать их, а перед отъездом домой постараться что‑нибудь для них сделать.

– Что‑нибудь сделать, мэм? – Именно этого я и боялась, и именно поэтому мы с Тулой договорились, что они спрыгнут с фургона, как только увидят железнодорожный мост у Щучьего брода. – Думаю, эти ребята привыкли сами о себе заботиться. Разве не так?

Миссис Грубе хмурится, и становятся видны ее неровные зубы.

– Звучит довольно немилосердно, учитывая, что тебе самой пришлось пережить в дороге. Тебе ведь потребовалась помощь. Тебя накормили, приютили, постирали твою одежду, а твоей лошади дали поправиться, чтобы ты смогла без опаски вернуться к семье. Где бы ты оказалась, если бы вместо этого на тебя наткнулись какие‑нибудь злонамеренные люди? Ты не задумывалась?

Я чувствую, как багровеют щеки и шея.

– О да, мэм… Я не думала. Я не хотела сказать…

– Когда нам достается благо, мы должны приложить все усилия, чтобы поделиться им. Разве не так?

– Да, но те дети не…

– Они тощие, как жердины, особенно младший, – голос миссис Грубе становится таким громким, что малыш Бо перестает греметь ложками и жестяными чашками на одеяле, которое мы ему расстелили. – Как и те, что приходят к моему дому. Словно дикие звери. Но они – не звери, Хейзел. Они – дети. Такие же, как и ты. Не дай бог их постигнет судьба беспризорного ребенка, угнанного работать вьючным животным, или девочки, завлеченной в…

Она умолкает, но я стою на месте, желая услышать, куда еще могут забрать девочек кроме лесопилок и фабрик. Мне было бы полезно это знать.

Но миссис Грубе не говорит.

– Множество лесорубов, шахтеров, членов Федерации труда, железнодорожных профсоюзов и Союза фермеров приехали сюда, чтобы услышать выступление Кейт Барнард. Она среди них очень популярна. Эти дети, в их очевидно жалком состоянии, могут забрести в один из лагерей, и их увезут работать, помогать по лагерю, а то и еще что похуже. Ты понимаешь?

– Да, мэм.

– Если найдешь, приведи их к нашему костру. Скажи, мы приглядим за ними, сколько сможем. Но будь осторожна, пока гуляешь. В такой одежде тебя, конечно, не примут за бродяжку, но, если кто‑то привяжется, скажи, что тебя хорошо опекают и ждут в лагере. Я бы сама поискала детей, но поговорить с мисс Кейт мне просто необходимо.

– Да, мэм, но после дневных выступлений вы должны будете вернуться домой. Куда вы денете этих детей, когда уедете?

– Просто сделай, как я прошу, Хейзел…

Она косится на легкий красный экипаж с блестящими спицами колес, везущий четырех дам в чистых белых блузках и широкополых шляпах, украшенных перьями и цветами. Парадная одежда. И мужчин с ними нет. Только четыре дамы, уехавшие в экипаже без сопровождения, как будто они не против раздуть скандал.

Не сказав больше ни слова и даже не взглянув в мою сторону, миссис Грубе подхватывает Бо на руки и следует за экипажем в сторону города.

Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает в людском море, а потом иду за наш фургон, где поставила Скиди подальше от взглядов прохожих.

– Больная у тебя спина или нет, – говорю я ему, – но пора забрать Тулу, Нессу и малышей и идти к Уайндинг-Стейр.

Где‑то неподалеку гремит музыка. Играет целый оркестр, словно на параде, который мы с мамой наблюдали из окна гостиницы в Форт-Смите.

– Они привезли оркестр и все такое, – шепчу я Скиди и невольно иду через лагерь в сторону источника звука.

Мешочек с едой оттягивает руку, пока я бреду мимо фургонов, палаток, лошадей и костров. Я понимаю, что не должна этого делать. Тула, Несса и малыши выполнили свою часть плана идеально. Моя роль заключалась в том, чтобы переночевать в лагере вместе с миссис Грубе, выманить у нее немного еды в дорогу, а затем притвориться, будто в аптеке готовы лекарства для моей больной мамы, попрощаться и отправиться к старой папиной стоянке. До нее где‑то три мили по дороге и намного ближе через пастбища и деревья. Я могла бы добраться туда довольно быстро. Но оркестр играет так заманчиво, что мне нестерпимо хочется на него взглянуть.

Когда лагерь остается позади, на моем пути оказывается церковь, я начинаю ее обходить и, зайдя за угол, вижу пару оборванных мальчишек, прислонившихся к стене. Один – веснушчатый и светловолосый, другой – цветной, размерами с взрослого, но с мальчишеским лицом. Они едят репу, даже не срезав с нее зеленые вершки. Готова поспорить, украли на чьем‑нибудь огороде.

С минуту мы смотрим друг на друга, пока я не замечаю, что у одного из них в руке полный мешок репы… и это мой мешок! Мой и Нессы. Я подхожу ближе.

– Откуда у тебя этот мешок?

Светловолосый оглядывает меня и отдирает зубами кожицу с репы. Когда он сплевывает, я вижу, что передний зуб у него сломан. Наверное, кто‑то стукнул его по физиономии краденой репой.

– Из лощины, от каких‑то девчонок. Я им сказал, где можно набить его репой, но они не захотели идти. А тебе‑то что?

– Это мой мешок, вот что. Мой и моей сестры.

Мальчишка разглядывает мое платье, шляпку и ботинки.

– Ты полукровка, что ли? Потому что они чокто. – Его и без того узкие карие глаза прищуриваются еще сильнее. – Вот Амос, он из отпущенников чокто и говорит на их языке. Его дед и бабка были рабами на хлопковой плантации у чокто, пока янки не победили в войне. Амос и Тула, так эту девчонку звали, много разговаривали прошлым вечером у костра, – он хмуро смотрит на здоровяка. – Она упоминала, что этот мешок принадлежит какой‑то городской зазнайке?

– Кажется, нет, Дьюи, – отвечает Амос. – Но мы много о чем говорили.

– А о том, что бывает, если тебя поймают на краже чужой репы, не забыли поболтать? – подбоченившись, спрашиваю я. – Где вы ее достали?

Амос тревожно оглядывается. Дьюи нахально улыбается и откусывает большой кусок.

– Не твое дело, – произносит он с набитым ртом, мельком обращая глаза цвета глины к задней стене церкви. Возле нее стройными рядами растут корнеплоды.

– Вы обокрали огород священника? – Я отступаю на пару шагов. – Да за это вас молнией поразит!

– Надо же что‑то есть, – отвечает Дьюи и начинает кашлять – видимо, кусок репы угодил не в то горло.

Амос перестает есть, а Дьюи, одолев приступ кашля, взвешивает недоеденную репу в ладони.

– Мы все будем держаться вместе, – говорит он, облизывая губы. – И все будет в порядке. Я так и сказал девчонкам у ручья: хотите жить с нами в одном лагере – лады. Будем кормиться вместе. Вот только что вы умеете?

– Мы с вами кормиться не будем.

В этом я уверена. Не хочу иметь ничего общего с этими мальчишками. От таких непременно жди беды.

– Так это ты подговорила их спрыгнуть с фургона и спрятаться у ручья ниже Щучьего брода? – спрашивает Дьюи. – Мы с Амосом видели это и слышали, как та женщина в фургоне кричала, чтобы они вернулись. Девчонки сказали нам, что ждут кое-кого и этот кое-кто должен принести еду. Иначе мы бы не позволили им остаться в нашем лагере. Это место наше. Разве не так, Амос?

– Истинная правда, Дьюи.

Дьюи смотрит на сверток с едой в моей руке, наклоняется и обнюхивает его, потом выпрямляется со слюнявой улыбкой до ушей.

– Значит, еду несешь ты. К завтраку уже опоздала, но можешь отдать еду мне.

Я отдергиваю сверток.

– Ничего я тебе не дам.

– Это мы посмотрим. – Глаза Дьюи недобро и хитро блеснули. – Потому что я тут подумал… А та женщина из фургона знает, что это ты сказала детишкам выпрыгнуть из фургона, спрятаться и ждать тебя? Она‑то, конечно, вчера кричала им вслед, а ты вела себя так, будто и не заметила их исчезновения. Мы с Амосом просто отыщем эту женщину и все ей расскажем… если только ты не отдашь то, что принесла.

Я вдруг почувствовала себя так, будто сама съела одну из этих краденых реп. Миссис Грубе не должна узнать, что я наделала. Никогда. Это будет для нее ударом.

– Даже думать не смей, – я смотрю Дьюи прямо в глаза.

Он такой тощий, что даже сильный ветер может сбить его с ног. Так что я уж точно сумею. Я не боюсь. Почти.

– Д-дьюи… Дьюи Маллинс… – Голос у Амоса низкий, как у мужчины, да и ростом он со взрослого. О нем‑то я забыла. Он в два счета размажет меня по земле. – Мы же не собирались, Дьюи…

– Заткнись, Амос. – Дьюи бросает мешок с репой на землю. – Я просто показываю ей, кто здесь главный. Чтобы она не…

– Ой, Дьюи!.. Там… огород… он… – Амос от волнения еле выдавливает из себя слова, и тут мы видим, как через огород несется краснолицый и потный священник в добротном черном костюме и шляпе.

Я чувствую дыхание Дьюи возле уха.

– Девчонки сказали нам, что отсюда вы собираетесь в горы. Сделай так, чтобы пастор подумал, будто это ты стащила у него репу… Или мы расскажем той женщине все, что знаем, – шепчет он, выхватывает сверток с едой из моей руки, и оба мальчишки пускаются наутек.

Глава 17

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Месяц взошел, серебром покрывая вершину.

В речные волны скользнул меж ветвями

Лунный трепещущий отблеск,

Словно мечта о любви,

Бередящая темную душу.

Генри Уодсворт Лонгфелло. Эванджелина (1847)

В акварельной серости вечера дом Мирны Уомблс выглядит еще менее привлекательно, чем при первом знакомстве. Я вымазана в грязи после работы на месте происшествия и эвакуации трупа и так устала, что хочется проехать мимо и оставить все на завтра. Запах разложения впитался в ткань одежды и волосы. Или мне только так кажется. Понимаю, что мерзкое ощущение не оставит меня до тех пор, пока я не приму душ и не отправлю форму в стиральную машину с таким количеством отбеливателя, что после стирки ткань станет пахнуть свежеобработанным плавательным бассейном.

После того как заберу Чарли, нужно будет заехать в магазин и купить дезинфицирующего средства – еще одна заминка в нашем обычном вечернем распорядке. Бедный парень и так застрял в саду на ужин, потому что мне пришлось работать сверхурочно в участке. Со стороны СНП расследование смертельных случаев – в основном бумажная работа, и старший рейнджер Аррингтон все же оставил меня ответственной за это дело. Все сошлись на том, что в отчете эксперта в конце концов будет указано: причина смерти – утопление, характер – несчастный случай. Если не всплывет что‑то новое, шанс установить личность этого человека, узнать, где и как он оказался в воде, невелик. Наводнение может унести тело по вздувшимся ручьям и рекам на многие мили.

Но, как ни жаль, сегодняшний визит к Мирне Уомблс неизбежен. Во всяком случае, если я планирую спать ночью. Мне нужны конкретные ответы по поводу шнурка и кроссовки. И эти ответы знает Сидни. Кроме того, завтра у меня выходной, и я обещала Чарли, что проведу с ним много времени. Поездка в дом Уомблс никак не предполагалась.

Поздним визитом я надеюсь застать Мирну врасплох и, вдруг повезет, добиться от нее хоть какого‑то сотрудничества. Но, копаясь в бардачке в поисках чистого блокнота, хватая шляпу и выходя из машины, готовлюсь к любому повороту событий.

Входная дверь вновь открывается прежде, чем я успеваю подойти. На пороге появляется смутно различимая фигура в домашнем платье.

– Привезли новенького?

Она делает несколько шагов навстречу, как обычно поступают те, кто не хочет, чтобы кто‑нибудь увидел, что происходит внутри дома. Этот маневр включает у меня все возможные сигналы тревоги. Впрочем, такую реакцию вызывают у меня все действия миссис Уомблс.

– Слышала, вечером должны привезти еще одного ребенка. Оно в машине? Мальчик или девочка?

Я стою в нерешительности у самых ступеней, ошарашенная тем, что хозяйка домашнего приюта говорит о ребенке в среднем роде.

– Валери Борен-Оделл, Служба национальных парков. Мы на днях беседовали возле церкви. По поводу Сидни Поттер.

– Сидни Поттер? – Миссис Уомблс брызжет слюной. – Да, конечно, я вас вспомнила. Как ваши дела? В городе говорят, вы сегодня нашли беглого заключенного… а на прошлой неделе в горах случился обвал, и каких‑то туристов размазало всмятку. Горы берут с дураков свою плату. Всегда так было.

– К счастью, оползень случился посреди ночи во время бури. – «Жаль вас разочаровывать». – Никого поблизости не было, и обошлось без пострадавших.

– В горах слишком много неупокоенных духов. Слишком много костей, – ее голос становится глубоким, хриплым и странным; вцепившись в платье, она подтягивает вырез горловины поближе к шее, словно защищаясь. – Неправильно устраивать парк на могилах, чтобы люди ходили и тревожили духов. Я знаю, что ваши, из правительства, вывезли оттуда кости. Мне говорили.

Я содрогаюсь. Нервы после целого дня работы на месте гибели человека сильнее обычного напряжены. Запустив пальцы под форменный ремень, я сжимаю его кожу в ладонях.

– Что ж, слухи подобны мухам, не так ли? Где сядут, там им и хорошо.

Мирна оглядывается куда‑то в сторону Уайндинг-Стейр.

– Мама мне рассказывала. Она видела разные вещи… привидений, злых духов в человеке. – Лампочка над крыльцом отбрасывает неровные тени на ее морщинистое лицо, когда она вновь оборачивается ко мне. – Здесь когда‑то жил один мужчина. Сущий дьявол. У него были прачечные в разных городах. На работу он брал маленьких девочек – сироток или тех, чьи родители нуждались в деньгах. Он забрал сводную сестру моей мамы, Эвелин. Увез ее с фермы возле Лысой горы. Пытался и маму забрать, но она разглядела в нем дьявола, закричала, ее вырвало, а после этого упала в обморок, и он не стал ее забирать. Об Эвелин семья больше не слышала. Тот человек делал страшные вещи. Ужасные вещи. Хоронил тела в горах. Здесь, в Талиайне, он и встретил свой конец. Горожане вытащили его из прачечной и уволокли в горы, чтобы он расплатился за свои грехи. Тело оставили на поживу койотам и волкам. Этот человек-дьявол до сих пор бродит ночами, собирая себя по кусочкам.

– Впечатляющая история. – Я вспоминаю о пещере и найденных скелетах детей.

«Стоп, – одергиваю я себя. – Не слушай ее». Если какие‑то ответы я и получу, то точно не от этой ведьмы.

– Суда не было, – Мирна тихонько цокает языком. – Так что даже в суде не проверить, но старики все помнят. Будьте осторожны в горах.

Я снимаю шляпу, вытираю лоб, чтобы собраться с мыслями, и возвращаю ее на место.

– Мэм, я просто заехала, чтобы задать Сидни еще пару вопросов о ее брате.

Дешевый ужастик сменяется неприкрытым любопытством. Нос Мирны вдруг поворачивается в мою сторону, а голос становится нормальным.

– У парня проблемы с законом?

– Пока нет.

– Я уже ничему… серьезно, ничему не удивлюсь. Эта девчонка, которая у меня сейчас живет… Воспитана исключительно дурно. Если бы я не нашла у себя местечко для нее, когда Элтон Паркер выяснил, что ребятишки остались одни, Сидни угодила бы в настоящий приют к буйным подросткам и преступникам. Но она ничуть не благодарна ни мне, ни мистеру Паркеру. Ни капельки.

Я пытаюсь упорядочить поток информации.

– Иногда детей трудно понять. Уверена, в подобных ситуациях это особенно сложно.

– О да, мэм. Я столько могу рассказать!

«Не сомневаюсь».

– Может, ее соцработник мог бы связаться…

– У нее нет соцработника. Все организовал мистер Паркер. Как я уже говорила, он пытался оказать услугу детям и Сороке Блэквелл, уберечь их от судебной системы, чтобы Брейден встал на ноги, нашел работу, а когда ему исполнится восемнадцать, стал бы опекуном сестры… Или бабушка, поправив здоровье, вернулась бы домой. Мистер Паркер не хотел, чтобы в суде узнали, что Сорока угодила в больницу и оставила внуков без присмотра. Он позаботился обо всем ради нее.

Хотя эта история более или менее соответствует словам Сидни, в устах взрослого она звучит просто нелепо. Взбалмошный семнадцатилетний юнец должен стать опекуном сестры? Бабушка со средствами и связями не сумела найти того, кто приглядит за детьми?

Приступ кашля Мирны прерывает ход моих мыслей.

– Милочка, о брате Сидни я могу сказать только, что он давненько к нам не заглядывал и это огорчает девчонку, – сипит она, наконец прокашлявшись. – Но в нашем деле понимаешь, что люди не всегда держат обещания. Даже данные родным. Сидни еще больше расстроится, если вы заговорите с ней о брате. Если бы она получила от него вести, я бы узнала.

Из дома доносится шум – дети возятся, или играют… или дерутся. Визг, крики, удары. Кто‑то дует в свисток. Сквозь шум пробивается голос взрослого человека, но слов не разобрать.

– Я постараюсь не огорчать Сидни, миссис Уомблс. Это ненадолго.

– Они все уже в пижамах и укладываются спать. – Мирна переминается с ноги на ногу, и подол ее одеяния качается на уровне мясистых икр. – Увидев вас, они на стену полезут. Все необычное их тревожит.

– Тогда почему бы Сидни не выйти сюда на минутку? Мне все равно нужно поговорить с ней наедине.

Миссис Уомблс, наверное, раздумывает, есть ли у меня полномочия заставить ее, но я бы предпочла не углубляться в выяснение юрисдикции. Лучше пусть все будет добровольно.

С гудением пролетающий мимо майский жук имеет неосторожность врезаться в высокую прическу Мирны. Та со злостью выпутывает насекомое, швыряет на землю и неторопливым движением давит его.

– Хорошо. Но я уже говорила – ни единому слову этой девчонки верить нельзя.

Насекомое бьется в предсмертных корчах, а Мирна уходит в дом.

Дергающегося жука нечаянно добивает выскочившая из дома Сидни.

– Привет, рейнджер Валери! – Миссис Уомблс явно ее подготовила. – Давненько я вас не видела.

– Ну, обычно я работаю в парке, понимаешь? Меня не часто отпускают в город.

Шутка вызывает на ее губах улыбку, различимую в сумерках.

– Да, там чизбургер не купишь.

– И не говори! – смеюсь я.

– Когда я стану рейнджером в парке, никогда не стану приезжать в этот дурацкий город.

И… бах! Время веселья закончилось. Сцепив руки за спиной, она подходит ближе, и ее майка слегка задирается. Худой, чуть выгнутый живот напоминает мне о Чарли, как и пижамные штанишки и тапочки на ногах. Пытаюсь избавиться от этого сравнения, но не могу.

– Только вам придется научить меня всему, что делают рейнджеры.

– Мы об этом когда‑нибудь поговорим. – Я стараюсь, чтобы это не прозвучало как обещание, но Сидни продолжает так, будто мы заключили сделку:

– Пока я ничего не знаю, буду пассажиром, как Брейден прошлым летом. Он был в лагере подготовки младших офицеров резерва. И его возили на больших грузовиках и других машинах. Наверняка и на самолетах он летал.

– Не знала. Кажется, ты говорила, что брат хочет пойти в армию, но курсы младших офицеров резерва – это здорово!

«И с чего бы ему вдруг бежать от такой жизни?» Курсы офицеров резерва требуют дисциплины и ответственности.

– Он будет летчиком. – Приблизившись, Сидни складывает ладонь чашечкой около рта и добавляет шепотом: – После того как вытащит меня из этого дурацкого места. – Потом она снова сцепляет руки за спиной, покачиваясь на пятках; ее голос приобретает обычную громкость. – Так что вы могли бы взять меня с собой в поездку по Уайндинг-Стейр. Я знаю там очень красивые места. Мы часто туда ходили. Ну, пока бабушка Сорока не заболела и не начала спотыкаться. Поэтому Брейден так много и знает – она нам показывала. Вы уже видели там Брейдена?

– Нет, к сожалению.

– Он знает места, где никто не бывает. Он очень умный.

– Это хорошее умение. Послушай, а если я наткнусь на следы или стоянку, как определить, что это его? Что он обычно берет с собой? Палатку? Рюкзак? Одежду? Ключи? Какую обувь носит? Вроде того.

Сидни раздумывает дольше, чем нужно, а это значит, что по крайней мере часть ответа сочиняет.

– Наверное, ботинки, ковбойскую рубашку, джинсы. У него ключи на такой штуке на шею, которую бесплатно выдают в школе. Его палатка по-прежнему у бабушки Сороки. Но, наверное, он мог взять у кого‑нибудь взаймы.

– Значит, ботинки. Ты уверена? – Я открываю блокнот и записываю. – Не теннисные туфли или кроссовки?

– О нет, мэм. У него есть кроссовки. Сине-белые, в цветах Антлерс. Но Брейден в такой обуви в лес не пойдет. Щитомордник или гремучник сразу прокусят. Он бы… – Она оглядывается на окно, где чуть колышутся шторы.

– Подожди, – я говорю достаточно громко, чтобы было слышно сквозь стекло. – Мне нужно отойти на секундочку и проверить кое-что в машине.

– Лады. – Любопытный взгляд устремляется в сторону дорожки.

Едва я успеваю подойти к машине, как Сидни устремляется за мной. Встав на цыпочки, она заглядывает через ветровое стекло, чтобы рассмотреть портативную игровую консоль Чарли, которую я положила на приборную доску, пока искала чистый блокнот. Чарли лишился игрушки после того, как сегодня утром попытался протащить ее в сад.

– Ого! Ничего себе! Новый «Геймбой»? – Сидни вытягивает шею, чтобы разглядеть получше.

– Да, он.

– Везет… – ворчит девочка. – У девушки Брейдена, Рэйчел, есть «Геймбой». Она обещала принести его… если когда‑нибудь соберется нас повидать. Когда доктор поможет бабушке Сороке выздороветь, она позволит Рэйчел приехать к нам на несколько дней, и мы с ней познакомимся. Но мама не хотела, чтобы подружка Брейдена вообще приезжала. Она сказала, что Брейден слишком мал, а у бабушки Сороки хватает дел на ранчо с дамбой на пруду и ремонтом сеновала. Да еще и бабушка Сорока слишком стара, чтобы составить им компанию.

– У твоего брата была… есть подружка? – Я записываю в блокнот: «Подружка, Рэйчел». – Где она живет?

– Где‑то недалеко от Талсы. Они познакомились прошлым летом в лагере на курсах офицеров резерва и влюбились.

Это могло кое-что объяснить. Например, куда и почему исчезал Брейден.

Сидни снова поворачивается к машине.

– А какие картриджи у вас есть для «Геймбоя»?

Я на мгновение озадачена. Игрушку подарила Чарли на Рождество моя мама. Видеоигры – это не мое.

– Знаешь… Не помню.

Сидни смотрит на меня.

– Но ведь это «Геймбой» вашего ребенка, да?

– Давай поговорим об этом в другой раз.

– А ребенок сейчас с папой?

Вопрос ошарашивает меня, словно удар в лицо. Я изо всех сил стараюсь этого не показывать, но чувствую, что Сидни меня изучает.

– Вернемся к Брейдену. Мог ли он уйти к кому‑то из членов семьи? К отцу, например?

– Папа Брейдена умер. Разбился на мотоцикле. Так мама сказала. Но они все равно были друг другу не пара. Потому что нельзя по уши влюбляться в старшей школе. Мама так Брейдену и говорила. Они с Рэйчел хотят пожениться сразу, как Брейден поступит в летную школу.

– Ты знаешь фамилию Рэйчел? Или ее телефон?

– Не-а.

– Но Рэйчел живет где‑то около Талсы, и они познакомились в лагере курсов младших офицеров резерва? – повторяю я.

Сидни пожимает плечами.

– Рэйчел сейчас в колледже в Оклахома-Сити, но, если она уйдет к Брейдену, папа лишит ее денег. Колледж она ненавидит. А соседка по комнате в общежитии – редкая дрянь. К тому же она скучает по Брейдену. – Сидни позабыла о «Геймбое» так же быстро, как и загорелась им; схватив меня за руку, она возбужденно шепчет, словно в порыве озарения: – Вы могли бы спросить у бабушки Сороки!

– Что?

– Вы могли бы повидать бабушку Сороку у врачей, в «Городе веры» [10]. Это тоже в Талсе! – Она изо всех сил шлепает себя ладонью по лбу. – Спросите у нее, как найти Рэйчел. А Рэйчел должна знать, где Брейден, потому что они и дня не способны прожить без болтовни по телефону.

– «Город веры»? – я записываю название; во всяком случае, это конкретная информация… и новая; в прошлом разговоре Сидни утверждала, будто ничего не знает. – А ты слышала, как бабушка говорила, что она там будет?

Девочка медлит с ответом, осторожничает, словно снова сочиняет на ходу.

– Это Брейден сказал.

– Значит, бабушка Сорока сообщила это твоему брату?

– Наверное. Я не говорила с ним, пока не проснулась утром. – Сидни оборачивается ко мне, и фонарь в салоне машины выхватывает из темноты ее лицо; влажные ресницы смыкаются, потом снова расходятся. – Пожалуйста, скажите бабушке Сороке, что нам очень-очень нужно, чтобы она вернулась домой!

Мое сердце разлетается на миллион осколков, и я снова – маленькая восьмилетняя девочка, которая боится, что ее папа никогда не вернется из Вьетнама.

Понимаю, что не должна этого делать, но протягиваю руку и глажу Сидни по голове. Ее волосы гладкие, словно шелк.

– Я постараюсь. – Нельзя обнадеживать девочку: если Сорока Блэквелл в состоянии общаться с людьми, она бы уже вышла на связь. – Но мне нужно, чтобы ты была со мной честной. Кто‑нибудь знает фамилию или телефон Рэйчел? Или, например, Брейден записал его где‑нибудь в бабушкином доме?

«С чем я имею дело? С юной влюбленной парой, решившей пуститься в бега? Или с парой тел, унесенных наводнением? Или с разрывом, заставившим Брейдена уйти в леса… если не хуже?»

Короткий кивок, и неприкрытые эмоции испаряются с лица Сидни.

– Если и записал, то, скорее всего, сжег, чтобы никто не мог найти и позвонить Рэйчел, или разлучить их, или… – она осекается, сказав что‑то, чего не собиралась; только я не знаю, что именно.

– Итак… Кто же стал бы звонить по телефону, если бы Брейден оставил номер на видном месте? – Правда и выдумка в ответах Сидни перепутаны, словно разноцветные спагетти. – Был в доме еще кто‑нибудь в тот день, когда вашей бабушке пришлось уехать?

– Нет, мэм. Иногда к бабушке Сороке заглядывали старые друзья, вот и все. И домработница приходила раз в месяц – Шарла Уотсон. Вот уж кто любил везде совать нос. Это с ее дочкой Брейден расстался, когда начал встречаться с Рэйчел, но они уехали после весенних каникул…

– Сидни?! – тишину вечера нарушает пронзительный голос Мирны Уомблс. – Ты зачем туда пошла? Я же сказала – не уходить с крыльца! Разве нет?

Поморщившись, Сидни втягивает голову в плечи.

– Это я виновата! – кричу в ответ я. – Нужно было кое-что проверить в машине.

– Пора домой! – Мирна устала ждать. – Сейчас же!

Сидни выпрямляется в полный рост, словно это как‑то уравняет баланс сил в доме.

– Спросите у бабушки Сороки, – шепчет она, срывается бегом во двор, вверх по ступеням мимо Мирны Уомблс и исчезает внутри.

Мирна стоит на страже, пока я сажусь в машину, вношу в блокнот последние записи, собираю разбросанные вещи в бардачок и отъезжаю.

Я очень рада, когда миссис Уомблс и ее дом скрываются из зеркала заднего вида. Увы, тревожное предчувствие и вопросы, оставшиеся без ответа, преследуют меня, жужжа в голове, словно мухи, ищущие, куда бы сесть. Подъезжая к саду, я стараюсь отогнать их и переключиться в семейный режим. Чарли сидит на качелях у крыльца и болтает с хозяйкой, но мгновенно срывается с места и забирается на свое сиденье едва ли не раньше, чем я успеваю поблагодарить добрую женщину взмахом руки.

– Фу! Что это так воняет? – зажав нос, сын оглядывает меня, замечает, как перемазана в грязи форма, и обрушивает мне на голову залп из доброго десятка вопросов.

Но я не рассказываю никаких интересных историй о минувшем дне – ни шарящих по мусорным бакам медведей, ни енотов в душевых кемпинга. Единственная подходящая для ребенка новость, которая у меня есть – про оползень, заваливший участок пешеходной тропы. Его сегодня обследовала часть нашей команды. Нет, я сама его не видела, просто слышала разговоры. Была занята в другой части парка. Чарли хмурится. Он озадачен и смущен.

– А чем занята? – хнычет он, когда мы останавливаемся на стоянке возле магазина.

– Просто занята, Чарли. Возле ручья Холсон-Крик. Вот и все.

– В воде или на берегу?

– Ни там, ни там. В заводи рядом с одной из троп.

– Какой? – Чарли постоянно изучает карты парка, планируя походы, в которые мы отправимся на моих выходных, когда устаканится расписание. – Там, где с горы скатились камни?

– Нет, не той.

– А камни сползли до самого низа или только чуть-чуть? – он показывает руками.

– Не знаю. Я там не была. Место про… место моей работы было не там.

– А что за работа?

– Чарли, посиди минутку, пока я куплю бутылку отбеливателя.

– Зачем?

– Чарли! – Мой голос наполняет всю машину. – Посиди здесь, хорошо?

Я достаю из бардачка «контрабандный» «Геймбой».

– Вот. Если будешь терпеливо ждать, дам поиграть.

– А другие картриджи?

Я выуживаю пару устройств размером со спичечный коробок.

– Держи.

– А можно они останутся у меня, когда вернемся домой?

– Не наглей.

– Ла-а-адно, – вздыхает сын.

– Я буду на виду, возле кассы, – поправив козырек его бейсболки, я пытаюсь разрядить атмосферу. – Эй, приятель, я на тебя не сержусь, ладно? Просто день сегодня выдался сумасшедший. Ремень не отстегивай, из машины не выходи. Хорошо?

– Знаю, – Чарли с сокрушенным видом закатывает глаза, склонившись над игрушкой. – Мне же не четыре года.

Несмотря ни на что, из горла рвется нежный смешок. Что за ребенок, в самом деле!

– Одна нога здесь, другая там, – говорю я и спешу в магазин.

Трехминутный перерыв и стопка пакетиков с собачьим кормом на распродаже натолкнули меня на одну мысль, когда я возвращалась к машине.

– А теперь мы поедем домой? – спрашивает Чарли.

– Нужно еще ненадолго заехать и поговорить кое с кем, пока мысли в голове свежие.

Сын запрокидывает кудрявую головку и стучит ею о спинку сиденья.

– Ну почему-у-у?

– Долгая история не для твоих ушек, – отвечаю я. – Но послушай… у меня есть хорошая новость. Там, куда мы едем, есть щенки.

Глава 18

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глядя на нее и слушая ее, было невозможно отделаться от мысли, что имеешь дело с ребенком, а потом вспоминаешь, пожалуй даже с удивлением, какую работу она проделала. Она выглядит как школьница, она говорит как идеалист, она, возможно, провидица.

Статья о Кейт Барнард. Воскресный выпуск «Нью-Йорк таймс», 8 декабря 1912 года

Кейт Барнард – крошечная женщина. На полголовы ниже меня, да я и, пожалуй, потяжелее буду. Первая мысль, которая приходит мне в голову: «На вид она даже до женского платья еще не доросла. И все эти люди съехались, чтобы увидеть ее?»

Телега, увешанная флагами и полосатыми лентами, достойна самого Тедди Рузвельта. Площадь полна самых разных людей. Тут и лесорубы с шахтерами, и нефтяники с фермерами, и дельцы в нарядных костюмах, и женщины с детьми и младенцами. Миссис Грубе где‑то в этой кутерьме. Надеюсь, она хорошо держит малыша Бо, потому что толпа такая огромная, что и яблоку негде упасть. И народ стоит уже давно. Сначала выступал священник, потом – мэр, потом – бесконечно долго – конгрессмен штата.

Толпа начала кричать: «Кейт! Кейт! Кейт!» Я никогда прежде такого не слышала. Да и не услышала бы, если бы меня схватили за кражу репы. Когда священник увидел меня, стоявшую возле церкви с полным мешком корнеплодов, он воскликнул:

– Слава Богу! Женский клуб прислал кого‑то собрать репу!

– Да, сэр. Так и было, – ответила я, сунув трясущиеся руки в карманы платья.

Священник оглядел мешок.

– Этого должно хватить. Теперь поспеши, отнеси репу женщинам, которые готовят обед. И никаких шашней с мальчишками, юная леди! Скоро начнутся выступления, а обед должен быть готов к их окончанию. Приплачу тебе пять центов, если останешься и поможешь почистить и нарезать репу. А теперь беги!

Так я и сделала, пока он не начал задавать вопросы о недоеденной репе, валявшейся на земле. Да и получить пять центов мне очень хотелось.

Мне даже не приходило в голову, что, помогая женщинам из клуба готовить еду за длинным рядом дощатых столов, я окажусь там, откуда хорошо видно происходящее за полотнищем, натянутым, чтобы закрывать от публики людей, собирающихся подняться на сцену. Словно Дороти из «Волшебника из страны Оз», я наблюдала, как они поправляют галстуки, утирают пот со лба и сверяются с карманными часами, полагая, что их никто не видит. Конгрессмен отхлебнул из фляжки и передал ее помощнику, а тот сунул в карман своего пиджака. Конгрессмену нет нужды даже самому носить собственный виски.

Мисс Кейт Барнард, расхаживающая за полотнищем из стороны в сторону, словно встревоженная лошадь в стойле, так близко от меня, что я слышу, как она разговаривает сама с собой. Вдруг она останавливается, смотрит на меня и улыбается.

Я не из застенчивых, но тут просто стою и таращусь на нее. Даже когда она отворачивается пожать руку миссис Тредгилл, поднимающейся на сцену, чтобы поприветствовать собравшихся как президент Федерации женских клубов Оклахомы, я не перестаю смотреть на мисс Кейт и думать: как такая крошечная женщина собрала столько народу?

Миссис Тредгилл рассказывает о Федерации и о новой эпохе для женщин. Извиняется, что миссис Макдугал, вице-президент, занимающаяся передвижной библиотекой, задержалась в пути и выступить не успеет, зато после обеда не возбраняется осмотреть ее книжный фургон.

Наконец миссис Тредгилл переходит к делу, и это хорошо, потому что толпа уже начинает беспокоиться.

– А теперь для меня огромная честь и удовольствие поприветствовать женщину, которая не нуждается в представлении, поскольку вы все с теплотой называете ее «наша Кейт». Нет нужды напоминать вам, что она – вторая женщина во всей стране, выбранная на государственную должность на уровне штата, причем на голосовании 1907 года победившая с самым большим отрывом среди всех кандидатов! В нашем новом штате невозможно найти более прекрасного человека, чем наша уполномоченная по благотворительным и исправительным учреждениям. Поприветствуем мисс Кейт Барнард!

Толпа взрывается восторженным ревом, когда в центре телеги, служащей сценой, с хозяйским видом появляется крошечная женщина в простой черной юбке, блузке цвета слоновой кости и шляпке, скромно украшенной единственным павлиньим пером. Она долго машет рукой в ответ на крики, торжествующее гиканье и одобрительные возгласы. Но едва открывает рот, на площади становится так тихо, что можно услышать даже садящуюся отдохнуть бабочку.

Голос у этой маленькой женщины на удивление громкий, и я возвращаюсь к мытью и нарезке салата и моркови, за что миссис Вернон из Женского клуба Талиайны пообещала мне еще пять центов. Деньги мне нужны, а выступление и за работой слушать интересно.

Мисс Кейт приветствует собравшихся и рассказывает, что, с тех пор как получила должность, объездила всю Оклахому, но не видела более живописных мест, чем эти горы в юго-восточной части штата. Потом она благодарит шахтеров, лесорубов и фермеров, не раз выступавших в ее поддержку, за помощь во время избирательной кампании.

– Многочисленные и могущественные силы противостояли нашей кампании за включение пунктов о защите прав рабочих в конституцию штата. Силы, чья власть простирается далеко за пределы нашей территории. Был момент, когда федеральные негодяи настолько отчаялись сохранить здесь точку опоры, что направили из Вашингтона генерального прокурора, чтобы помешать нашему делу. Он с компанией заявился, когда однажды вечером я начала выступление, и попытался громкими и вздорными замечаниями разогнать большое собрание шахтеров. Я обратилась к генеральному прокурору, и он разразился язвительной отповедью по поводу «женщин в политике», после чего из двухтысячной толпы шахтеров выступил здоровяк по имени Джек Бриттон. Подойдя к генеральному прокурору, Джек попросил его освободить помещение, пояснив, что шахтеры Оклахомы с уважением относятся к женщинам и ожидают того же от «гостей издалека». Джек Бриттон оставался верен делу рабочих в самые непростые времена, и я с гордостью могу назвать его другом. Да и сам Господь с гордостью взирает на человека, чью душу невозможно купить и за целый небоскреб или за золото!

Народ с долгими и неистовыми криками замахал флагами, лентами, шляпами, младенцами. Мисс Кейт некоторое время молча слушала, а потом продолжила речь:

– Таким образом, первейшим соображением для государственного деятеля является забота о людях. Пока в Америке остается хоть один голодный ребенок, наши губернаторы и политики не имеют права думать ни о чем ином. Но в Соединенных Штатах есть шесть миллионов женщин, вкалывающих за жалкие гроши. Многие из них готовятся стать матерями, но их заработок не позволяет в достатке обеспечить себя пищей, и ребенок начинает голодать, еще не родившись. Должны ли те, кто занимает должности губернаторов и вершителей судеб нашего народа, использовать свое влияние, чтобы скрыть это преступление?

– Нет! Нет! Нет! – ревет толпа.

– Согласна! – восклицает мисс Кейт. – И преступление совершается не только в отношении матерей и работающих женщин. Прямо сейчас, когда мы с вами стоим здесь, два миллиона американских детей заняты рабским трудом на шахтах, лесопилках и фабриках. Я имела несчастье побывать на некоторых из этих предприятий. И могу рассказать вам о маленьких детях, дышащих стеклянной пылью на американских заводах: семь тысяч в дневную смену и семь тысяч – в ночную. День за днем они вдыхают мельчайшие частицы стекла, пока их тонкие, хрупкие легкие не начинают кровоточить. Малышам становится трудно дышать, и средняя продолжительность жизни на этих заводах – три года. Я могу рассказать вам о том, как эти маленькие граждане нашей страны раньше срока сходят в могилу, и о трагедии их коротких жизней. Я спрашиваю вас: правильно ли это? Праведно ли?

– Нет! – кричит толпа. – Нет! Нет! Нет!

– На хлопкопрядильных фабриках Юга трудятся сорок тысяч детей, их легкие забиты волокнами хлопка, а работать им приходится на настилах, дрожащих от вибрации механизмов; они не успевают повзрослеть, и либо погибают от пляски святого Вита, либо становятся неизлечимыми калеками. Я могу рассказать о детях на консервных заводах, в угольных шахтах и на углеобогатительных фабриках, заточенных в непроглядной темноте, где даже растения гибнут от нехватки солнечного света и кислорода. В тот день, когда после долгой и изнурительной борьбы всего несколько месяцев назад губернатор Хаскел подписал закон штата о детском труде, сотни детей покинули темные шахты Оклахомы, еще сотни ушли из прачечных по всему штату, тысячи были освобождены с разных предприятий. Я выносила на голосование закон о детском труде и закон об обязательном образовании, чтобы сохранить американскую семью и американских детей. И я говорю вам: если нам суждено когда‑либо стать великой нацией прекрасных мужчин и женщин, мы должны заботиться о маленьких согражданах. Доллар, потраченный на заре их жизни, лучше тысячи долларов, потраченных на ее закате на приюты и богадельни. Истинное богатство нации измеряется условиями жизни детей. Если ребенок вырастет, чтобы приносить пользу обществу, государство от этого явно выиграет, тогда как, напротив, если дитя вырастет невежественным, будет чураться труда, станет преступником или сойдет с ума, государству придется платить цену за это поражение. Поэтому мы должны…

И она еще долго говорит о том, почему мальчики и девочки должны ходить в школу и что овдовевшая женщина, вынужденная пристраивать детей к работе, чтобы прокормить семью, теперь может получать поддержку от штата Оклахома, если соблюдает новый закон и занимается образованием детей.

Я задумываюсь над тем, что, когда мы доберемся до старого дома в горах, нам нужна будет школа. В хижине осталась небольшая стопка книг, которые мама привезла в чемодане, когда мы переехали из Канзас-Сити в Форт-Смит, а потом в Уайндинг-Стейр. Я решила, что стану учителем для Нессы и младших детей, раз уж мама научила меня читать и считать еще до того, как я пошла в школу.

Толпа снова разражается гиканьем и криками, и я, сообразив, что уже какое‑то время мысленно нахожусь в горах, возвращаюсь к мытью овощей. И продолжаю слушать речь мисс Кейт.

– …Призыв к сокращению рабочего дня для рабочих нашего штата был основан исключительно на необходимости дать отцам возможность приходить домой, сохранив немного сил, и получать несколько часов досуга, который они могут проводить с женами и детьми. Закон об условиях труда я поддержала потому, что он сохранит здоровье отцов и позволит им дольше жить и защищать свою семью. Семья – вот единица, из которых складывается государство, вот тот фундамент, на котором стоит все его здание. Разве это не так?

– Так! Так! Так! – кричит в ответ толпа.

– В своей стране мы должны сражаться за сохранение жизней отцов и матерей, чтобы у детей были родители, – продолжает она, когда вновь становится тише. – А пока у нас слишком много сирот, слишком много одиноких детей, слишком много юных жизней, поглощенных могилой. И все это – ради прибылей! Можете себе это представить? Целые состояния построены благодаря эксплуатации маленьких рук! Я с нетерпением жду того дня, когда мы примем единый закон о детском труде по всей стране, потому что мы играем на стороне жизни, и ставка в этой игре – судьба нации. Я донесу свое слово до самых дальних уголков в каждом округе и расскажу о тех усилиях, которые некоторые сенаторы и конгрессмены прилагают, чтобы меня остановить!

Она тычет пальцем в толпу, словно эти негодяи стоят прямо перед ней. Некоторые начинают оглядываться, и тогда мисс Кейт говорит им:

– Когда вы, добрые рабочие, мужчины и женщины, вернетесь домой, что вы будете делать? Что вы сделаете, чтобы добиться лучшего будущего для себя, для детей и для нашего нового штата Оклахома?

Она завершает речь, и последние звуки ее громкого голоса разносятся по долине и отражаются от подножия Уайндинг-Стейр.

Ни единый шепот не нарушает тишину. Никаких разговоров, аплодисментов, женщин, шмыгающих в носовые платки, или откашливающихся мужчин. Даже дети, забравшиеся на деревья, остаются на местах. Все замерли, словно под действием чар. Ее чар.

Волшебство продолжается до тех пор, пока какой‑то мужчина в простой холщовой рабочей рубахе не кричит:

– Верно! Верно! Троекратное ура нашей Кейт, Доброму ангелу Оклахомы!

Шум налетает, словно летний шквал. Люди кричат, хлопают в ладоши, дуют в свистки и трясут погремушками, сделанными из консервных банок.

Мисс Кейт Барнард стоит на телеге и машет обеими руками, пока толпа орет: «Да здравствует наша Кейт!»

Я думаю, каково это, когда столько народу слушает твои слова и выкрикивает твое имя.

Когда миссис Тредгилл снова поднимается на сцену и пытается увести мисс Кейт, толпе это не нравится. Но их ждет зажаренный в яме поросенок, огромные чугунные котлы с бобами, горохом и корнеплодами и всевозможные накрытые крышками кушанья, приготовленные дома дамами из клуба и расставленные на длинных столах.

Стоимость каждой тарелки – двадцать пять центов, и вся сумма идет в пользу Женского клуба Талиайны. Еда пахнет довольно вкусно, для большинства это достаточно сильное искушение, и потому выстраивается длинная очередь. Я понимаю, что лучше попросить оплату до того, как женщины станут слишком заняты. Мне давным-давно следовало присоединиться к Туле и Нессе, чтобы разработать план и избавиться от мальчишек, если те по-прежнему околачиваются рядом. Так увлеклась речами и зарабатыванием денег, что едва не позабыла об укрытии возле Щучьего брода. Мне немного стыдно, но нам нужны деньги.

Я залезаю на скамейку, чтобы отыскать в толпе миссис Вернон из Женского клуба Талиайны и получить заработанное. Вдруг она выскакивает прямо передо мной, растрепанные волосы торчат во все стороны из-под шляпки, по щекам ручейками стекает пот.

– Хейзел!

Голос ее звучит взволнованно, и я спрыгиваю со скамейки, решив, что забираться на нее не стоило, но, едва оказавшись рядом, миссис Вернон хватает меня за руку.

– Заработаешь еще пять центов, если поможешь с переноской, подачей и мойкой посуды. Мы ждали учениц из женской академии чокто в Таскахоме, но доехала только половина. У второго фургона возникли какие‑то проблемы в пути. Мне нужны девочки. Ты согласна?

– Ну конечно, мэм! Согласна. – Мысль заработать еще пять центов меня воодушевляет. – Мама ожидала, что я могу задержаться в городе, поэтому меня не хватится. Я знаю, как раскладывать посуду и приборы, и убирать со стола тоже.

Я кошусь в сторону церкви, где накрывают отдельный обеденный стол только для дам из Женского клуба Талиайны. Туда они направятся вместе с мисс Кейт Барнард, если сумеют выбраться из толпы.

– Прекрасно! – восклицает миссис Вернон. – Ступай туда и помоги, когда в том будет нужда.

Я срываюсь с места словно олень и едва успеваю оказаться в здании, как какая‑то женщина сует мне в руки фартук и указывает на двух девочек в школьной форме академии чокто. Высокая темноволосая женщина командует ими, пока они колют лед и раскладывают его по бокалам. Я надеваю фартук и принимаюсь носить бокалы к столам, пока все вокруг не заполонила толпа гостей.

Когда дело сделано, женщина, которую зовут миссис Полсон, строит нас вдоль стены и придирчиво оглядывает.

– Выпрямитесь, выпрямитесь, – она красиво завязывает нам фартуки и разглаживает одежду. – Не каждый день к нам приезжает политик уровня штата и президент с вице-президентом Федерации женских клубов штата Оклахома. Это очень важное событие. Если мы хотим, чтобы клуб в Талиайне принимали всерьез, нужно показать, что отдаленность наших мест не мешает культуре и изысканности. Понимаете?

– Да, мэм, – дружно отвечаем мы.

– Полагаю, на уроках в академии вас научили правильно подавать напитки в кувшинах?

Миссис Полсон думает, что я тоже из академии: в фартуке поверх платья я почти не отличаюсь от других девочек.

– Да, мэм, – отвечаю я вместе с ними.

Я хорошо умею наполнять бокалы и стаканы, ничего не проливая. В доме Локриджей за такое не поздоровилось бы. Пачкать скатерти и вечерние наряды дозволяется только гостям.

Как только миссис Полсон оставляет нас в покое, появляется властная миссис Тинсли, с которой я научилась держать ухо востро, пока мыла овощи. Она заставляет нас вытянуть вперед согнутые в локте левые руки, вешает на них кухонные полотенца и требует сделать приветливые лица.

– За академию! За Талиайну! За федерацию и за всех женщин!

Я хихикаю про себя, но благоразумно не подаю виду. Девочки из академии тоже. Мы стоим, словно статуи, пока она не уходит, а потом переглядываемся.

Но даже не успеваем познакомиться, как через заднюю дверь входит худой мужчина в ярком коричнево-голубом клетчатом костюме и направляет на нас складной фотоаппарат.

– Девочки, посмотрите сюда. Пожалуйста, не двигайтесь! Раз, два, три… – он делает снимок, потом, прищурившись, говорит: – А теперь попробуйте немного расслабиться, хорошо? Это не просто для газеты в Талиайне. Мне дали задание направить материал в Оклахома-Сити, там собираются напечатать статью в «Дейли Оклахоман».

В этот момент меня наполняет чувство собственной важности, поэтому я складывают обе руки за спиной, чтобы спрятать дурацкое полотенце, и задираю подбородок. Я воображаю себя мисс Кейт Барнард, первой женщиной, выбранной в правительство штата.

Другие девочки принимают похожие позы. Мы выглядим так здорово, что газетчик делает дополнительный снимок. После этого достает карандаш и блокнот.

– Девочки, подающие напитки, – произносит он, записывая. – Слева направо… Можно ваши имена?

Первой он смотрит на меня.

– Олив… – я едва не добавляю «Огаста Рэдли», но осекаюсь и наконец выдавливаю из себя: – Хейзел Раск.

– Олив… Хейзел… Раск, – повторяет он за мной. – Пишется Р-А-С-К?

– Да, но лучше просто Хейзел Раск. Так меня обычно называют.

– Как пожелаете. Пусть будет Хейзел Раск, – он улыбается мне, и я вижу, что у него очень красивые голубые глаза.

На миг мне кажется, что в этой большой комнате только я одна. Никогда ничего подобного в жизни не испытывала. «Когда‑нибудь, когда вырасту, выйду замуж за мужчину с такими же голубыми глазами», – думаю я.

Мысль исчезает так же стремительно, как и появляется. У меня начинает кружиться голова: моя фотография и имя Хейзел появятся в газете Талиайны, а может, и в «Дейли Оклахоман». Какая же я дура! Теско газет не читает, а вот мистер Локридж – наверняка. Если он покажет Теско фотографию, тот узнает, что мы с Нессой не утонули… и поймет, где нас искать.

Я подхожу ближе к газетчику.

– Девочки, приехавшие из женской академии вблизи Таскахомы. Так будет лучше написать. Учителя в академии расстроятся, если вы этого не укажете.

Мужчина кивает, вычеркивает несколько слов и вписывает новые.

– Очень мудрый совет, юная леди. Учительского гнева лучше избегать.

– О да, сэр. Это верно.

Я выдыхаю. Если Теско и увидит эту газету, он отправится искать меня в Таскахому.

Пока мы с девочками из академии заканчиваем раскладывать лед по бокалам, я старательно рассказываю им, что направляюсь в Канзас-Сити к маминой семье и завтра уезжаю на поезде. Болтаю о тетях, дядях и двоюродных сестрах, чтобы придать истории правдоподобность, но на разговоры у нас есть всего несколько минут, пока дамы не рассаживаются за столами. Теперь у нас появляется занятие – разливать воду по бокалам.

Расхаживая между столами, я не просто аккуратно выполняю поручение, но и прислушиваюсь к тому, о чем говорят эти женщины, куда внимательнее, чем делала в доме Локриджей. Мне кажется, я стала старше, оказавшись одна и приглядывая за Нессой, и мне многое нужно узнать. А еще эти дамы беседуют о более важных вещах, чем шляпки и рецепты пирогов.

За главным столом, у которого я задерживаюсь чаще всего, миссис Тинсли рассказывает о мужчине, который руководит новой прачечной в городе: он живет в комнатах над своим предприятием, и у него работают шесть девочек, которые никогда не выходят на улицу, кроме как чтобы отнести постиранное белье. И при этом они не поднимают головы и ни с кем не разговаривают, и их даже посылают одних в дома к холостым мужчинам.

– Он утверждает, что они все – его дочери, – миссис Тинсли качает головой и цокает языком. – Но я могу уверенно утверждать: они не похожи ни между собой, ни на него. Боюсь, обстоятельства… по моему мнению… весьма неприглядны. Но должна сказать, он хорошо обучил девочек стирке. Они прекрасно справляются, особенно с бельем, но той, которая принесла мою стирку, точно нет четырнадцати, как требует новый закон о детском труде. Ей дай бог десять. Я сообщила об этом помощнику шерифа и городскому руководству, но это ни к чему не привело. Сами понимаете, мужчины… Они не видят в этом проблемы. И, разумеется… обожают накрахмаленные рубашки, – миссис Тинсли хихикает, прикрыв рот ладонью. – Ваше ведомство просто обязано изучить эту ситуацию, мисс Кейт.

– Я запишу, что нужно прислать кого‑нибудь разобраться, – отвечает мисс Кейт, когда миссис Тинсли наконец умолкает. – А пока, если мужчины не собираюсь разбираться с этой проблемой, женщины города могут выразить свое несогласие, взявшись за стирку дома. Что скажете?

Миссис Тинсли давится глотком воды, и в этот момент все женщины за столом решают, что самое время утереть губы салфеткой, чтобы скрыть улыбку. Стараясь сохранить серьезное выражение лица, я спешу уйти, чтобы долить воды в кувшин.

В следующий раз, когда я оказываюсь у главного стола, дамы говорят о голосовании, а миссис Тинсли сидит с таким кислым видом, будто проглотила лимон.

Миссис Тредгилл и миссис Макдугал, президент и вице-президент федерации, занимают места по обе стороны от Кейт Барнард. Миссис Макдугал выглядит очень усталой – видимо, сказались проблемы с библиотечным фургоном на пути в Талиайну.

– Но что вы скажете в целом о праве голоса для женщин, Кейт? – вопрошает миссис Тредгилл. – Вы поддерживаете право женщин голосовать на выборах?

– Мне самой такое право не нужно, – отвечает ей мисс Кейт. – Пока что я довольна, потому что мужчины в законодательном собрании весь год делают все, о чем ни попрошу. Но если женщины хотят голосовать, я не вижу причин отказывать им в этом праве. Женщины платят налоги без представительства. Женщины зарабатывают деньги. Почему бы им и не голосовать за мужчин, которые принимают законы в пользу или против рабочих? Но одно я могу сказать точно: влиять на законы нашего молодого штата надо сейчас, не дожидаясь этого права.

– По моему мнению, многие социальные проблемы удалось бы сделать менее острыми, если бы женщины имели право голоса, – говорит миссис Макдугал; она не в самом радужном настроении, потому что пропустила все выступления.

– В самом деле. – Миссис Тредгилл кладет вилку и утирает рот салфеткой. – Женское сердце по природе благосклонно к бедным, немощным, слабоумным и одиноким. И к детям. Вы согласны, Кейт?

– Я поняла, что для борьбы со страданиями нашего времени должна работать в условиях ограничений именно этого времени, – отвечает Кейт. – Законодательное собрание дало мне полномочия участвовать в судебных заседаниях, например, в качестве заступника сирот, и я должна использовать все доступные средства, чтобы защитить их сейчас, а не завтра или когда‑нибудь в будущем. Голодающий сирота, ребенок, подвергающийся насилию или вынужденный работать, не может ждать перемены политической обстановки. Конкретный пример: положение несовершеннолетних детей и сирот в племенах чероки, крик, семинолов, чикасо и чокто в Оклахоме ухудшается с каждым днем. Постановление Конгресса, принятое в мае 1908 года, исключило Пять племен из-под контроля Министерства внутренних дел, и окружные судьи по делам опеки вольны поступать как им заблагорассудится.

Миссис Тинсли встревает, опередив остальных:

– Но ведь и в самом деле, делами сирот, особенно индейских, следует заниматься ближе к дому. В конце концов, местные администрации наиболее эффективны.

Мисс Кейт опускает свой бокал на стол с такой силой, что вода выплескивается через край.

– А я обязана возразить, что в случаях, когда речь идет о человеческой жизни, значение имеет не эффективность, а справедливость. Оказавшись во власти окружных судов по опеке, эти дети беззащитны, словно агнцы среди волков. Они попадают в руки законников, которые могут предоставить выгодное опекунство политическим спонсорам или бессердечным дельцам, намеревающимся ограбить своих подопечных. Отсюда до самого Вашингтона полным-полно денег, но дети все равно страдают. Это сущее издевательство, и, поверьте, женщины обязаны выступить против таких преступлений немедленно, есть у них право голоса или нет. Поэтому вопрос, который я задам сейчас, созвучен тому, который задала с трибуны. Когда вы, дамы, вернетесь домой, что вы будете с этим делать?

За столом повисает тишина, и все вдруг решают заняться едой.

Миссис Макдугал кашляет, словно подавилась косточкой, и жестом просит долить ей воды. Я подхожу и, когда она принимается пить, понимаю, что ее лицо мне знакомо. Она бывала на званых вечерах на ранчо Локриджей. Я начинаю тревожиться не меньше, чем все эти дамы, ерзающие на стульях.

– В самом деле, столько разноплановых проблем… – В кои‑то веки миссис Тинсли нарушает молчание в подходящий момент. – Кстати, как вам жареная свинина, мисс Барнард? Нравится?

Глава 19

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Меж каждой парой сосен кроется дверь, ведущая в новую жизнь.

Джон Мьюр [11]

Звук выбрасывает меня из постели, словно взрыв бомбы. Я вскакиваю и, пошатываясь, озираюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Еще секунду назад я ставила палатку у заводи в Йосемитском парке. Со мной был Джоэл, и мы ушли в поход, как обычно на выходных, когда были молоды, не обременены заботами и безумно любили друг друга. Все казалось таким реальным…

Внезапно я оказываюсь в крошечном домике, а рядом истошно голосит допотопный дисковый телефон. Спотыкаясь, бреду к нему и поднимаю трубку. Спросонья выпаливаю:

– Джоэл?

– А?

– Что… я…

– Это Кертис. Кертис… э… Энхоу. Прошу прощения. Я, кажется, рановато позвонил?

Сон как рукой сняло.

– Нет-нет. Все в порядке. Уже встала.

Я хватаю со стола оставшуюся с вечера воду, которую Чарли пил перед сном, и делаю глоток, пока Кертис хихикает в трубку не то от удивления, не то от растерянности.

– Пытался застать вас, пока вы не уехали на работу, – осторожно добавляет он.

Я в панике смотрю на настенные часы. Весла маленького каноэ показывают строго вверх и вниз – шесть часов утра! Сердце начинает колотиться, но тут включается мозг.

– У меня выходной, – отвечаю я.

Следует гробовое молчание.

– О… черт… простите, – наконец произносит он. – В сообщении, которое вы оставили, ничего не говорилось о выходном.

– Все в порядке. Я уже проснулась. – Делаю еще глоток, взболтав воду в стакане. – Просто еще не дела… не варила кофе.

Свободной рукой я хлопаю себя по щекам – «да проснись же!».

– Что ж, прекрасно понимаю. Утро не начинается, пока не выпьешь кофе.

Он снова смеется. Смех его звучит мило, непосредственно, по-дружески и расслабленно, словно Кертис не спешит начинать день. Всему свое время, и все нужно принимать как есть.

«Все получится само собой, если не мешать», как говорил Джоэл. На мгновение дремлющий мозг переплетает эти слова с тихим смехом на другом конце провода. Меня наполняет сонное и знакомое тепло, словно я сейчас обернусь и увижу Джоэла рядом на кухне в обычных мешковатых спортивках и футболке с воротом, оттянутым из-за вечной привычки вешать на него солнечные очки, ручки, ключи и прочие любимые мелочи Джоэла.

Я встряхиваю головой, чтобы кровь прилила к мозгу. Джоэл исчезает. Сладостное тепло сменяется сырым туманом летнего утра в Оклахоме.

– Значит, вы получили мое сообщение.

– Бонни передала его, когда я вернулся. Она хороший секретарь. Хотя уход за щенками и сказывается на работе.

– Значит, у вашей хвостатой мамаши теперь есть имя? Бонни… Мне нравится. Поблагодарите ее от меня. Простите, что решила поиграть в шпионов. – Я краснею, чувствуя себя глупо из-за того, что оставила записку в банке с сухим кормом рядом с собачьими мисками, но вчера, подъехав, увидела выходящим из дома не Кертиса, а, видимо, его соседа, другого индейского полицейского, и ничего лучше не придумала. – Ваш сосед, кажется, спешил. Не хотела его задерживать, поэтому сказала, что привезла Чарли посмотреть на щенков.

– Правильно сделали. Он, наверное, опаздывал. Это мой кузен.

– Сколько у вас вообще родственников?!

Снова теплый хрипловатый смешок.

– У бабушки было одиннадцать братьев и сестер, так что нас много. В любом случае привозите паренька в любое время. Щенкам не помешает немного пообщаться с людьми, а дома часто никого не бывает.

– Дай я ему волю, Чарли бы остался у вас во дворе на всю ночь.

– Мальчики и щенки. Понимаете? Идеальное сочетание. Вы никого к себе на забрали? Когда я вернулся, было уже слишком темно, чтобы пересчитывать собачат. Да и к тому времени они уже лежали одной большой кучей.

Хоть я и попыталась стряхнуть с себя утренний прилив эмоций, стараясь думать о деле, меня снова охватывает теплое чувство, щекочущее кожу, словно я только что вошла в дом с мороза и стою у огня. Представляю себе пузатенькие пушистые комочки, сбившиеся в кучу. Это так мило.

– Нет, щенков у нас нет… Если только Чарли не спрятал кого‑нибудь в кармане.

– Лучше проверить.

– Сын еще спит. Это удивительно, потому что я обещала сегодня сходить с ним в поход. Обычно это значит, что он готов пуститься в путь, едва открыв глаза.

– А вдруг он свернулся калачиком вместе с новым четвероногим членом семьи?

– Вот теперь вы меня напугали. Сейчас проверю… – Я растягиваю телефонный провод достаточно, чтобы дотянуться до двери Чарли и окинуть взглядом лабиринт коек, расставленных по комнате, словно блоки в гигантском тетрисе; каждую ночь Чарли меняет кровати. – Нет. Щенков нет. Парень просто в отключке. У него вчера был долгий день. Я работала сверхурочно, составляя отчеты по нашему неопознанному. Потом заехала на несколько минут поговорить с Сидни Поттер. Мне очень нужно убедиться, что мы не имеем дело с семнадцатилетним парнем, погребенным где‑то под кучей мусора после наводнения. Или парой ребят, если уж на то пошло.

– Парой?

Я тихо закрываю дверь комнаты Чарли поплотнее.

– Сидни говорит, что Брейден носил ключи на шнурке и высокие кроссовки, но их цвет не совпадает с тем, что мы нашли. Еще она утверждает, что он надел бы в поход ботинки. Мне хотелось показать ей шнурок и кроссовку, чтобы убедиться, но, боюсь, тогда она догадается, в чем дело. Бедная девочка и так сильно страдает. Она упомянула, что у ее брата была девушка, не местная, с которой он познакомился в лагере на курсах будущих офицеров резерва. Рэйчел или как‑то так. Похоже, они были без ума друг от друга. Брейден хотел, чтобы девушка приехала в гости, но возникли какие‑то семейные препятствия с обеих сторон. Вот я и подумала: а не могла ли подружка приехать сюда, пойти вместе с ним в поход куда‑нибудь в бассейн Холсон-Крик, а потом… наводнение?

Я отхожу подальше от комнаты Чарли, прижимаю телефон к стене кухни.

– Хотелось исключить все, что можно. Вот и решила спросить, не упоминал ли кто‑то о его подруге при вас. Не называл фамилию? Она сейчас учится в колледже в Оклахома-Сити. Я могу с кем‑нибудь поговорить в школе Брейдена в Антлерсе? С учителем? Со школьным психологом? С близкими друзьями? Если разыщу подружку, узнаю, на месте ли она сейчас и не потеряла ли связь с Брейденом. Это был бы дурной знак.

– Мне нужно сделать пару звонков, связаться со знакомыми из школы…

Из трубки доносится стук тарелок, что‑то звенит. Голос Кертиса звучит приглушенно. Мне кажется, что он стоит, прижав трубку к уху плечом.

Открыв дверцу допотопного холодильника, я достаю пакетик с беконом и бросаю его на стол.

– Если удастся выяснить хоть что‑нибудь, буду очень благодарна. Сидни еще упоминала домработницу, Шарлу Уотсон, но сказала, что она уехала после весенних каникул, поэтому сомневаюсь, что у нее есть свежая информация. Не хотелось бы загружать этим весь ваш день. Судя по всему, вы очень заняты.

– Не, я завтрак готовлю. Ночь была долгая. Возникли кое‑какие проблемы на работе.

Это объясняет ранний звонок. Кертис провел на ногах всю ночь и готовится немного поспать.

– Дело не настолько срочное. Чарли не терпится увидеть место, где оползень засыпал одну из экскурсионных троп. Я думала пойти кружным путем и занять его на весь день.

– Не забудьте сказать мальчику, чтобы высматривал деревья Дьюи, – Кертис еле сдерживает зевок. – Вы ведь знаете, что это такое? Я не одобряю резьбу по деревьям, но это что‑то вроде поиска пасхальных яиц, только больших. Дети это обожают.

– Рой упоминал о них.

Я наливаю себе кофе, и меня охватывает удивительно теплое чувство. Рой, Кертис… Здесь мало кому есть дело до того, как Чарли приспособится к новой жизни, будет ли ему весело и узнает ли он сокровенные тайны этих гор.

– Спасибо за напоминание. Я пока их не видела, но у Чарли острый глаз, и он с радостью примет вызов.

– Их можно найти только на старых деревьях, то есть в местах, где слишком трудно рубить лес, – говорит Кертис. – Я видел их пару раз и от старожилов слышал много разных версий. Дьюи то ли размечал участки для лесопильных компаний, то ли служил в легкоконной полиции чокто во времена старых племен, то ли разбойничал здесь и припрятал клад, то ли был конокрадом и отмечал источники, у которых поил краденый скот. Выбирайте, что вам больше нравится.

Я осторожно дую на кофе, делаю глоток и чувствую, как мои надежды на этот день растут.

– Кажется, Рой говорил, будто Дьюи был бутлегером, который гнал в горах виски. Но я предложу Чарли все варианты. Он обожает загадки.

Ответом мне служит одобрительный смех.

– Заезжайте ко мне по пути домой, – предлагает Кертис. – Я расскажу все, что узнаю о Сидни и Брейдене. Чарли пообщается со щенками. Этим баламутам не помешает немного покоя.

– Покоя? Вы же видели Чарли? – шучу я в невольной попытке развеять ощущение близости от приглашения заехать; мне это нравится, хоть и вызывает смутное чувство вины. Или выбивает из равновесия… Или что‑то еще. – Да он сам как щенок!

– Мы в самом деле возьмем щенка?

Чарли обладает поразительной способностью вступать в разговор в самый неподходящий момент. Обернувшись, я вижу, что он стоит в дверях спальни в одних трусах и чешет тощий зад.

– Нет, мы не возьмем щенка.

– Выбирай любого! – Кертис орет в трубку так, что я едва не глохну.

– Что он сказал? – интересуется Чарли. – Это ведь тот человек со щенками?

Последние три слова он произносит с придыханием, словно имя супергероя или звезды спорта. Бэтмена или Майкла Джордана.

– Мистер Энхоу, – поправляю его я, ставя сковородку на плиту и включая конфорку. – И да, это он. Но мы не возьмем щенка.

Чарли пристально смотрит на меня, скрестив руки на груди и притоптывая одной ногой. В суде он был бы окружным прокурором, который чувствует, что свидетеля можно дожать.

– Одевайся, ладно? Мы ведь сегодня идем в поход. Ты помнишь?

Уловка срабатывает, и Чарли бросается собирать бинокль, складную удочку, фляжку, фотоаппарат, лупу, пакеты для мусора и все, что ему взбредет в голову.

– Ловко придумано, – подкалывает меня Кертис.

– Мать знает, что делать. – Эти слова напоминают мне самой о том, что я – мать, а не свободная от забот юная девушка.

Наверное, Кертис воспринимает это именно так, потому что его ответ звучит совершенно по-деловому.

– Сидни ничего не сказала, где может быть ее бабушка?

– Трудно сказать. В прошлый раз она говорила так, будто они с Брейденом остались одни. На этот раз упоминала о какой‑то клинике. Джоуни из кафе говорила мне, что слышала, будто Сорока Блэквелл умерла, потом до нее дошли слухи, что нет, но у нее серьезные проблемы со здоровьем. Мир полон слухов. Думаю, Брейден что‑то знает, но не решается рассказать Сидни.

Бекон на старой сковороде начинает подгорать, разбрасывая брызги жира, словно фейерверк на День независимости.

– О черт!.. Простите… У меня тут бекон. – Сняв грозящую вспыхнуть сковороду с горелки, я разгоняю прихваткой поднимающийся над ней дым. – Завтрак немного своевольничает.

– Кажется, мне не стоит вас отвлекать. – Еще один сдавленный зевок. – Но на обратном пути после похода заезжайте ко мне. Поделюсь информацией.

Мы заканчиваем разговор в тот момент, когда Чарли выходит из спальни. По-прежнему в одних трусах, но с рюкзаком за спиной.

– Мам! Что ты наделала? – Закашлявшись в дыму, он подбегает к входной двери, распахивает ее и выбегает на крыльцо в исподнем, чтобы соседи полюбовались этим зрелищем. – Эй, мам! Я вижу возле мусорного бака черного медведя… Наверное, это Зорра!

Материнский испуг заставляет меня в мгновение ока оказаться у дверей и задвинуть Чарли за спину; после этого я смотрю на непрошеного гостя. Он и впрямь черный, довольно крупный, и в предрассветных сумерках под пологом сосен и дубов его можно принять за молодого барибала.

Только это пес. Здоровенный, лохматый, короткохвостый. Я видела его накануне с парой ребят из шестого домика.

– Извини, приятель. Туристы собаку привезли. Но молодец, что заметил.

Чарли расстроен, но нам предстоит поход и целый день вдвоем. Это помогает без затруднений подготовиться и выехать к началу тропы. Попутно я рассказываю Чарли о деревьях Дьюи и о том, что мы выезжаем пораньше, чтобы успеть пройти несколько миль пешком до полуденной жары. Мы встанем на привал возле ручья, потом поднимемся по лесной лошадиной тропе на хребет и спустимся с другой стороны, где выйдем к петле, отрезанной недавним оползнем.

Мы пускаемся в путь, и Чарли переходит в режим повышенной болтливости. Он снует вперед-назад по тропе, задает вопросы, комментирует увиденное и размышляет о том, не выйдет ли к нам Зорра во время привала. Через пару миль я говорю ему:

– Эй, приятель! Я наметила на сегодня долгую прогулку. Тебе нужно лучше рассчитывать силы, или придется сократить маршрут. Даже ограничиться только низинной частью.

Сын в ужасе оборачивается через плечо.

– Мам! Я просто радуюсь! – Подцепив большими пальцами лямки рюкзака, он картинно вдыхает туманный, наполненный ароматом сосен утренний воздух, потом выдыхает. – Но я спокоен. Видишь?

– Вижу.

Мы проходим ярдов двадцать, петляя в тени багряников, кизила, тополей и вязов, еще сохранивших идеальные весенние листья с бриллиантовыми капельками утренней росы.

– Мам, ты хотела сказать «потише»?

«Вроде того», – думаю я, но не произношу вслух. Со всеми этими церемониями открытия парка, наводнением и принесенным им мусором, оползнем, обследованием места обнаружения трупа, Сидни, Брейденом и Мирной Уомблс с ее страшными сказками работа превратилась в сущее безумие, и мне нужно… немного покоя. Разумеется, эта мысль сдобрена чувством вины и острым ощущением утраты, неполноты или уязвимости из-за того, что я теперь работающая мать-одиночка. Должна радоваться возможности провести время с сыном. Полностью отдаться ему. Обязана. Больше у него никого нет.

– Ты увидишь гораздо больше, если станешь поменьше шуметь. Помнишь, мы говорили об этом? В лесу надо «окунуться в лес». У японцев есть особое слово для этого. Интересно, полезно и хорошо для психики.

Я глубоко вдыхаю, ощущая целебную силу мира: журчания воды по камням, шелеста ветра в деревьях, сухих прошлогодних листьев, гонимых ветром вдоль скалистых гряд, игры теней от облаков на горных пиках, затейливого кружева крыльев стрекозы, – и отдаваясь ей. Громадному и крошечному. Перспективе. Ухватить взглядом даже самую ничтожную деталь – значит окунуться в великолепие, почувствовать единство самых незначительных и самых сложных вещей. Это ценное умение – способность оценить красоту. Отец пытался меня этому учить, только наши отношения были сложными, а понять, о чем идет речь, мне не удавалось, пока я не повстречала Джоэла с его спокойствием и полной открытостью к жизни.

Он научил бы нашего сына, но его нет. Это должна сделать я.

– Синрин-еку, – голос Чарли звучит тише, спокойнее и размереннее, почти с благоговением.

– Ты запомнил слово, – я улыбаюсь в худую спину и узкие плечи сына, глядя, как маленькие походные ботинки уверенно топают по тропе. – Молодец.

Напряжение уходит, сменяясь благодарностью. Трудно представить, что восемь лет назад я считала незапланированную беременность концом всему: планам, карьере, жизни. А она оказалась началом…

Мне повезло, что я могу путешествовать по миру с этой прекрасной и ни на кого не похожей юной душой. Тем, что осталось от Джоэла. От нас обоих. Правда, как часто бывает при воспитании мальчиков, мгновения веселья подобны капелькам нектара в цветах жимолости – сладкие, но недолговечные.

Не успеваем мы как следует окунуться в лес, как Чарли заводит монолог о листьях и транспирации (которую он называет «трансформацией») – процессе испарения растениями влаги с листьев в жаркую погоду для охлаждения. Спешит сообщить мне, что багряники не слишком хорошо с этим справляются, потому что у них листья покрыты восковым налетом. Сын узнал об этом из телепередачи о дикой природе.

– Да, но… – я умолкаю, пока мы обходим лужу на тропе. – Знаешь ли ты, что крошечные капли, которые падают на тебя с растения, если это не дождевая вода или обычная влага, могут вовсе и не быть продуктом транспирации? Мы называем такие капли медвяной падью.

– Медвяной падью? – Последние несколько ярдов сын проходит широко расставив ноги по обе стороны лужи.

– Это что‑то вроде сока растения.

Я уже со счета сбилась, сколько раз доводилось развлекать малоизвестным фактом детей на школьных экскурсиях и незадачливых гостей парка. Особенно весело бывает, когда сообщаешь об этом под тем самым деревом в нужное время года.

– А она вкусная?

– Не исключено, но не думаю, что ты действительно захочешь попробовать медвяную падь.

– Это почему?

– Потому что она появляется благодаря насекомым, питающимся древесным соком. Иногда они крошечные, вроде тлей, иногда – покрупнее, например цикады.

– Значит… они пьют сок, он вытекает из листьев и капает на людей?

– Не совсем. Помнишь, я ведь сказала, что насекомые питаются соком? Едят они очень и очень много. А когда кто‑нибудь много ест, он много переваривает, а потом…

Мальчишкам эта часть рассказа нравится. Она способна заставить целый класс начальной школы разразиться визгом, смешками и шепотками, в которых звучат слова, запрещенные учителями.

– Это же… это же… какашки? – разинув рот спрашивает Чарли. – Мам! Они какают на людей? – Глядя в кроны деревьев, он с отвращением осматривает ветки. – Это же плохо!

Его возмущение недолговечно, и мы продолжаем путь, смеясь и болтая. Наш утренний поход: чередующиеся периоды молчания, обмена мнениями и открытий.

На обед останавливаемся возле прозрачного ручья, в котором можно охладить ноги или поплавать, если ты Чарли, а потом идем дальше по пересеченной местности через хребет, чтобы своими глазами увидеть оползень. Ущерб оказался сильнее, чем я думала. Поле обломков плотное и большое.

– Почему это случилось? – интересуется Чарли, и я вынуждена признать, что не имею ни малейшего понятия.

– Природа иногда творит странные вещи. Мы всегда должны быть настороже, чтобы оставаться в безопасности.

Но на самом деле никто этого не ожидал.

– Наверное, так и есть.

Чарли принимается искать бутылочные крышки, обертки от жвачки, упаковки из-под пива, куски пластмассы и любые другие отходы, чтобы сложить их в свои пакеты для сбора мусора и сокровищ.

– Только слишком близко не подходи.

Это место заставляет меня нервничать. Мне не нравится то, чего я не могу объяснить. Глядя на результат разгула стихии, я размышляю над причиной произошедшего, пока не понимаю, что меня тревожит не то, что я вижу. Проблема в том, что я слышу.

Шаги. Человеческие. Район закрыт для посещения, и вокруг на несколько миль не должно быть ни единой души. Я кручу головой, пытаясь вслушаться сквозь шелест листьев и сосновых веток.

– Чарли, замри на минутку.

Звук шагов затихает, но я слышу вдали что‑то еще. Голос? Маленькая девочка… поет… или свистит… Или играет на флейте? Может, это радио? Или просто ветер свистит среди камней?

Звук настолько слабый, что непонятно, есть он на самом деле или нет. По рукам бегут мурашки. Я вспоминаю Мирну Уомблс, убитых девочек, человека-дьявола, ищущего разбросанные куски своего тела.

«Будьте осторожны в горах…»

– Эй! – кричу я. – Есть здесь кто‑нибудь?

Вслушиваюсь. Молчание.

Глава 20

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Некоторые адвокаты вступают в сговор с девицами легкого поведения, чтобы связать богатых индейских юношей узами брака. Вскоре после этого обычно следует развод, и суд дает распутной жене щедрое содержание, которым она делится со своим партнером – адвокатом.

Гертруда Боннин, 1924 год, исследователь, Комитет по делам индейцев, Всеобщая федерация женских клубов

Едва передвигая ноги, я пробираюсь к Щучьему броду; сердце колотится. Вымоталась, помогая женщинам из клуба с готовкой, а потом с уборкой. К счастью, за обедом миссис Макдугал так и не поинтересовалась, откуда меня знает, а после него отправилась к врачу, чтобы тот осмотрел ее ребра после ужасной беды, которая постигла библиотечный фургон по пути в город. Миссис Тинсли и некоторые дамы вышли на улицу, чтобы осмотреть ущерб, нанесенный ящикам с книгами, а Кейт Барнард отправилась отдыхать в гостиницу.

За дневные труды я получила целых двадцать пять центов, а еще миссис Полсон нагрузила меня копченой свининой, жареной репой и лимонным печеньем для больной мамы. Мне не терпится отнести еду Нессе, Туле и малышам. Остается надеяться, что вороватые мальчишки вернулись в город, потому что нам с Тулой нужно поговорить. Днем пришли вести: плохие люди, грабившие фермы и фургоны к северу от наших мест, начали безобразничать южнее. Шериф Талиайны распорядился, чтобы люди выезжали из города только большими группами. Потом собрал отряд и повел его проследить, чтобы девочки из академии и их учителя не попали в беду на обратном пути.

Миссис Грубе придется задержаться до утра, когда в нужную сторону отправится караван, и из-за этого она сильно переживает. Я ломаю голову, как улизнуть от нее к Щучьему броду, но все складывается само: миссис Грубе, узнав, что мисс Кейт осталась ночевать в гостинице, решает попробовать поговорить с ней еще раз.

– Далеко от лагеря не уходи, Хейзел, – поучает она меня. – Я могу задержаться.

Едва она забирает малыша Бо и уходит, я хватаю запасы еды из тайника и бегу напрямик к папиному старому лагерю, чтобы повидать Нессу.

Едва я вхожу в заросли кустов у ручья, до моего слуха доносится крик козодоя – «фьить-фить-фить, фьить-фить-фить». В такое время настоящий козодой порой подает голос, поэтому это не обязательно Тула. Я откликаюсь, продолжая путь среди можжевельников, винограда и павоя.

«Фьить-фить-фить, фьить-фить-фить!» – снова раздается сигнал, и в мгновение ока я – маленькая девочка, пришедшая сюда вместе с папой. Костер разведен, лошади накормлены. Чувствуя себя в полной безопасности, я обследую окрестности в поисках светлячков, блестящих камешков и места для строительства форта, где собираюсь поиграть с тряпичной куклой.

«Фьить-фить-фить». Я не отвечаю, потому что хочу еще немного остаться в воображаемом мире. Папа рядом, в лагере, присматривает за мной. Он поет старые песни, занимаясь повседневными делами. Скоро мы сядем у вечернего костра за едой и историями. Я – не сирота. Я – Олив Огаста Рэдли, дочь Киза Рэдли, и этим можно гордиться.

«Фьить-фить-фить».

– Тула? – шепчу я.

Воздух замирает, и холод пробирает меня до костей. Совершенно бесшумно среди ветвей появляется лицо – тонкое, с огромными темными глазами, точь-в‑точь как в первый раз, когда я увидела ее и приняла за эльфа.

– Тула? – спрашиваю я, потому что в царящей полумгле мне страшно. – Тула?

Она не отвечает, просто склоняет голову набок и смотрит на меня так, словно никогда прежде не видела.

– Это же ты? – Мой голос дрожит. – Лучше… лучше от… ответь мне…

Прижав к себе мешочек с едой, я отступаю назад. Ветви акации цепляют меня острыми шипами, и я вздрагиваю.

– Где Несса?

Новый звук тревожит воздух. Еле слышный, но я сразу его узнаю. Невозможно прожить вместе три года и не запомнить, как она хихикает, даже если она и старается изо всех сил сдерживаться.

– Несси-Бесси! Это не смешно! Выходи сейчас же!

Со всех сторон слышатся смешки и фырканье. Тула и малыши выскакивают из кустов с широкими улыбками, гордые своей проделкой и тем, что я попалась.

– Где-е-е Не-е-есса? – напевно произносит голос, передразнивая меня.

Это один из мальчишек. Тула с остальными помогла выставить меня дурой перед ними.

Что‑то стукает меня по голове и отлетает, и все начинают смеяться еще громче. На высоком берегу ручья на ветке платана сидит Дьюи Маллинс с полной горстью мелких камешков.

– Девчонка… – фыркает он и кидает новый камешек. – Здорово мы тебя одурачили.

У меня кровь приливает к лицу.

– Может, спустишься и повторишь мне это в лицо?

Спрятав сверток с едой за камень, я готовлюсь к драке.

– Нет, Олли! – из кустов выскакивает Несса и повисает на приготовленной к удару руке. – Мальчики – наши друзья!

– Они нам не друзья. – Я пытаюсь стряхнуть ее, пока Дьюи сползает с дерева. – И я очень зла на тебя, Несса, но еще больше – на него.

– Эй, потише, вы двое. Мы тут все вроде как друзья, – из кустов выходит Амос с руками в карманах потрепанных парусиновых штанов. – Мы просто веселились. Никто же не пострадал.

Тула пытается сказать мне на чокто, что они не хотели причинить вреда. Теперь‑то она, разумеется, чувствует себя виноватой.

– Ты‑то когда успела стать такой злой, Тула? – Меня душат слезы: они веселятся точно так же, как делает Теско Пил, – цепляются к людям и смеются над этим. – Я тут с ног сбилась, чтобы принести вам ужин, и целый день работала, стараясь заработать хоть немного денег. Так вот, теперь я об этом жалею! – Схватив сверток с едой, я разворачиваюсь, чтобы уйти. – На этом позвольте с вами распрощаться. Несса, ты со мной?

– Останься! – хнычет она. – У меня книга есть. Можешь ее взять себе, Олли. Она будет твоя!

– Да ладно тебе, оставайся! Поделись харчами! – Даже Дьюи теперь само дружелюбие, когда оказалось, что я принесла еду.

– Книга? – оборачиваюсь я к Нессе. – Откуда у тебя книга?

– Из фургона. – Она вприпляску отступает вдоль берега, чтобы я пошла за ней. – Погляди.

– Несса, ты же не ходила в город? Я говорила вам всем сидеть на месте.

– Они и сидели. – Подходит Дьюи. – Наверное, этот фургон проезжал через Щучий брод и что‑то напугало лошадь. Вот и все.

У меня перехватывает дыхание. За обедом я слышала, как миссис Макдугал рассказывала, будто перед тем, как лошадь понесла, из леса раздались голоса. Детские голоса. И что она и кучер могли бы погибнуть, если бы в конце концов лошадь не кинулась в кусты и не застряла там. Понадобилось двое мужчин с топорами и пилами, чтобы освободить бедное животное от упряжи; оно едва дохромало до Талиайны.

– Что вы натворили?! – сдавленным голосом спрашиваю я.

– Им стоило посадить в фургон кучера получше, чем парочка баб, – ухмыляется через плечо Дьюи, направляясь к месту нашей с папой старой стоянки.

Там я и в самом деле вижу книги. С полдюжины. Разбитый ящик, в котором они хранились, валяется в куче хвороста вместе со сломанным шелковым зонтиком того же темно-фиолетового цвета, что и платье миссис Макдугал.

– Вы украли книги? – ошарашенно лепечу я.

– Да они… выпали из фургона, пока он трясся на ухабах, – Дьюи поднимает руки. – И упали в воду, поэтому испортились. Если бы мы знали, что в ящиках просто книги, пропустили бы фургон. В следующий раз будем лучше думать, прежде чем устраивать засаду.

– Что? Зачем?

– Ну, ограбить его, как Робин Гуд со своей шайкой. Я про него слышал, когда работал в шахте, и это хорошая история. Кстати, что ты принесла поесть?

Он пытается выхватить у меня мешок, поэтому я передаю его Туле.

– Это для Тулы, Нессы, Пинти и Кои. – Я смотрю, как дети рассаживаются на корточках вокруг костра и облизываются. Тула разворачивает еду. – Рассказами сыт не будешь, да и краденой репой тоже. Во всяком случае, так не должно быть.

Костлявые плечи Дьюи под лямками комбинезона поднимаются и опускаются.

– У священника ее полно.

– Главное – это противозаконно. Когда помощник шерифа вернется в город, тебе лучше быть тише воды, ниже травы, Дьюи Маллинс. Женщины из клуба вне себя из-за того, что случилось с фургоном и книгами. Но это не мои проблемы. Завтра мы, девочки, уходим, а вы тут сами разбирайтесь.

Тула делит еду на всех, все глаза устремлены на нее, и я, пользуясь моментом, шепчу свой план на ухо Нессе, чтобы та пересказала Туле на чокто. Завтра, перед тем как миссис Грубе уедет с другими фургонами, я попрошу у немного еды для больной мамы и маленького брата. Потом вернусь сюда со Скиди и вьюками, и мы, девочки, вместе с Кои отправимся в Уайндинг-Стейр. Пинти и Кои маленькие, поэтому у нас уйдет дня три, чтобы добраться глухой тропой до нашего старого дома. У нас с папой это получалось быстрее, но ничего страшного. Я знаю по пути хорошие места для привалов – такие, где нас никто не найдет.

Несса пересказывает Туле план, но я замечаю, что та не кивает и не отвечает. Сидит склонив голову, словно внимательно рассматривает свою еду.

Первым подает голос Дьюи:

– Не понимаю, зачем вы собираетесь в горы. Ты ведь об этом говорила, да? Амос хорошо знает язык чокто. Он меня немного научил. – Кусочек непрожеванной свинины вылетает через просвет над сколотым зубом. – Там ничего нет. Как вы будете жить?

– Охотиться, рыбачить, собирать дары леса. Папа меня научил. – Я передаю свою порцию Нессе, потому что могу поесть в фургоне миссис Грубе. – Впрочем, тебя это не касается.

Дьюи щелкает грязными пальцами у меня перед носом, и во все стороны летят черные капли жира.

– По мне, так мы можем и здесь неплохо жить. Будем грабить фургоны. Забирать у богатых и раздавать бедным, как Робин Гуд со своей шайкой. Мстить за причиненные нам обиды. Понимаешь?

– Какие обиды? – Мне не нравится, что он слишком много говорит.

– Что ж, мисс Куколка в красивом платье… – Глубоко посаженные глаза Дьюи упираются в меня. – Возьмем, например, старину Амоса. Он – официально освобожденный раб чокто, поэтому, когда правительство несколько лет назад разделило земли индейцев, получил свой участок, как и прочие бывшие рабы. А когда его родители умерли от малярии, Амосу достались их земля и хижина, в которой он вырос. Потом однажды приезжает какой‑то мужик и говорит: «Я – сводный брат твоей матери. Буду тебя опекать, потому что ты остался без родителей. Чтобы сохранить эту землю, ты должен жениться. Я нашел для тебя жену, и мы отправимся к мировому судье, чтобы зарегистрировать брак. Когда все формальности будут улажены, поедим мороженого и купим тебе хорошую лошадь, седло и новое ружье, чтобы ты мог стать хорошим мужем». Разве не здорово это звучало? Лошадь, седло, новое ружье, и в придачу ты сохраняешь за собой дом, рядом с которым покоятся твои родители?

Он оборачивается к Амосу, сидящему облокотившись о колени и повесив голову.

– Да, здорово. Но я был дураком.

Дьюи хлопает его по спине.

– Не горюй. Ты не виноват. Откуда тебе было знать, как все обернется? – Отблески от искр костра пляшут в карих глазах Дьюи. – И вот наш Амос. Ему в том месяце исполнилось всего четырнадцать. Они уезжают в фургоне в какой‑то город далеко отсюда. Разумеется, там их ждет женщина. Она намного старше Амоса, но, похоже, не против, а он хочет получить лошадь, седло и ружье. И мороженое. Они приходят к судье, обмениваются несколькими словами, подписывают какие‑то бумаги и идут к мороженщику, как и планировали. А потом Амос стоит один на тротуаре и ждет лошадь, седло и ружье, которые так и не появляются. О земле или хижине ему тоже нет нужды беспокоиться, потому что, добравшись наконец домой, он обнаруживает там жену и сводного дядю. Женщина разводится с Амосом и забирает землю как свою долю имущества. Что на это скажешь, мисс Куколка?

Я гляжу на Амоса. Он одной рукой ковыряет в земле палочкой, а другой гладит по голове Кои. Кои берет у Амоса лимонное печенье, а тот даже не замечает.

– Ну? – Дьюи наклоняется ко мне, и я замечаю, что у него с той же стороны, где сломан передний зуб, не хватает куска уха. – С Амосом поступили плохо, так ведь? Разве он не заслуживает хоть чего‑то взамен?

– Но не путем кражи, – я говорю это совершенно серьезно, но думаю об Амосе: он вроде добрый, приятелей выбирать не умеет, и очень злюсь на людей, которые его обманули. – Нужно пойти к судье. Есть же суды и шерифы и все такое.

На веранде у мистера Локриджа у мужчин только и разговоров что о судах и адвокатах.

– Я хочу получить что‑нибудь взамен на то, что у меня украли, – с этими словами Амос смотрит на Дьюи, у которого прямо‑таки снял их с языка.

– Слышишь, мисс Куколка? – Дьюи щелкает пальцами. – И дай-ка я объясню тебе, что будет с Амосом, если он обо всем расскажет. Он окажется в могиле или за решеткой. Так ему заявили выгнавшие его люди. Я встретил Амоса, когда он прятался в горах Джек-Форк, питаясь червяками, жуками и мелкой рыбешкой из ручья. Это было печальное зрелище, и я сказал ему: «Я решил добраться до лучшей жизни, давай пойдем к ней вместе. Объединимся. Никому в мире нет дела до сироты… Кроме другого сироты». Вот о чем тебе стоит подумать, мисс Куколка. Всем остальным плевать. Когда твоя красивая одежда износится, тебя начнут гонять с крыльца так же, как и нас.

– Ага, верно, – говорит Амос. – Мы с Дьюи объединились. Вместе хорошо.

Когда он кивает, на его щеках играют идеально круглые блики от костра; вечерние тени длинные и густые, но не настолько, чтобы я не заметила, как Амос смотрит на Тулу, а Тула – на него. Эти двое нравятся друг другу. Интересно, что подумает Дьюи, когда поймет это.

– Смотри, – Дьюи хватает сосновую веточку. – Вот палочка. Она совсем одна. Проку с нее нет. Слишком легко гнется, слишком быстро ломается, – он подбирает другую веточку. – Сложи их вместе, и они станут крепче, как мы с Амосом.

Тула задумчиво глядит на Дьюи, пытаясь разобрать слова. Несса тоже глядит… попеременно то на веточки, то на меня.

Положив веточки на землю, Дьюи обводит пальцем всех нас.

– Возьми… раз, два, три, четыре, пять… шесть и семь… – он отсчитывает нужное количество веточек и складывает их вместе. – Вот, сразу семь, и это совсем другое дело.

– Аали, – кивнув, произносит Тула, и это означает согласие.

Пинти и Кои придвигаются поближе, чтобы рассмотреть пучок веток в усыпанной веснушками и шрамами руке Дьюи.

Несса опускает голову так низко, что я вижу только макушку.

– М-можно копать картошку, – наконец произносит она.

Ее голос звучит лишь чуть громче пения ночных насекомых, но мне кажется, будто она кричит. Они заранее все это спланировали.

– Выскоблить шкуру для дубления, – вставляет Амос. – Если заострить концы палочек.

– Вырыть укрытие в склоне холма, – добавляет Дьюи. – Развести костер и приготовить еду. Починить садок и поймать рыбу. Можно…

Он продолжает говорить, но я не хочу этого слышать. Встаю, оборачиваюсь к Нессе и обращаюсь к ней.

– Я должна вернуться к фургонам до того, как совсем стемнеет. Никуда не уходи, пока я утром не вернусь вместе со Скиди, Несси-Бесси. Ты поняла? Оставайся здесь, на этом самом месте. Мы пойдем в горы, как планировали, на старое место в лесу. Ты слышишь?

Она продолжает смотреть на ветки.

У меня щемит сердце. У нас с Нессой нет никого, кроме друг друга.

– Хейзел оставила тебя со мной. Помни об этом. Она оставила тебя со мной!

Я разворачиваюсь и бегу в город, не останавливаясь, пока не оказываюсь на стоянке.

Выйдя из-за нашего фургона, я вижу миссис Грубе на табурете у костра. В руке у нее жестяная кружка, а на коленях – тарелка. Но она ужинает не одна. Напротив нее на перевернутом ведре, служившем мне стулом прошлым вечером, сидит голубоглазый газетчик.

Я стою потупившись, а миссис Грубе смотрит на меня с бесконечным спокойствием.

– О, Хейзел! Где тебя носило? Впрочем, теперь, наверное, уже не важно. Садись. Я как раз говорила с мистером Бразертоном о беспризорных детях.

Глава 21

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Множество тяжелых обязанностей лежит на их плечах. Если нужно проложить тропу, говорят «пошлите рейнджера». Если животное увязло в снегу, вытаскивать его посылают рейнджера. Если в гостиницу забрался медведь, если пожар угрожает лесу, если кого‑то необходимо спасти, ответ один – «пошлите рейнджера».

Стивен Т. Мэзер, директор Службы национальных парков, 1928 год

– Полагаю, расследование близится к концу, – замечает Кертис.

Мы сидим рядом, свесив ноги с крыльца, и смотрим, как солнце садится над горными пиками, раскрашивая все вокруг в голубые и бледно-лиловые тона. Чарли со стайкой щенков носится по двору, полный решимости взять от этого дня все.

– Если личность не установят, он так и останется неопознанным трупом, недооценившим опасность воды. Если сунулся в парк не для того, чтобы отдыхать, а ради наркоторговли, браконьерства, грабежа частных домов, оставшихся на территории, его приятели едва ли объявятся.

– Верно.

Мне до сих пор не удалось найти информацию о пропавшем бывшем заключенном с ногой сорок восьмого размера. Медицинская экспертиза перегружена работой. Смерть, скорее всего, наступила вследствие несчастного случая. Догадки, которые я слышу, заехав в управление после похода с Чарли, коллеги высказывают неохотно и вполголоса. Случайная смерть в парке нагоняет на потенциальных его посетителей страх, а насильственная – ужас. Поэтому главные слова на данный момент: «предположительно несчастный случай».

Кертис крутит пальцами травинку и задумчиво смотрит на нее.

– Лучше, конечно, если бы его опознали. Где‑нибудь, наверное, живут его родственники, их стоило бы оповестить.

Так рассуждать может только порядочный человек.

– Надеюсь, нам повезет, но, честно говоря, меня больше занимает судьба Брейдена Лейси. Думаю о нем еще больше с тех пор, как мы нашли тело. Вдруг они с этим утопленником были вместе? Или, напротив, случайно встретились и подрались? Или Брейден стал жертвой тех же погодных условий, что и наш неизвестный? Удалось выяснить что‑нибудь еще про парня?

– Не особо, извини. – Невольное напряжение мышц на лице Кертиса выдает его эмоциональный настрой. – Школьные друзья знали, что у Брейдена появилась девушка, только парень ею так увлекся, что совсем забросил приятелей. Говорят, ее фамилия не то Уокер, не то Уолтерс, не то Уотсон – что‑то в таком роде. А вообще о Брейдене ни слуху ни духу с тех пор, как он перебрался сюда и стал работать на Паркера.

– Тупик… в очередной раз.

Наклонившись вперед, я опускаю руки между коленей, растягивая мышцы спины, напряженные после долгого дневного похода. Чарли резвится в щенячьем раю – буквально катается по свежескошенной траве, облепленный дюжиной черно-белых бандитов.

– Ма-а-а-ам! – смеется он, когда один из щенков пытается убежать с кепкой юного рейнджера в зубах. – Помоги!

– Справляйся сам, приятель.

Выбившиеся пряди трепещут на ветру, касаясь моей щеки, и отливают красным в лучах предвечернего солнца. Я так привыкла убирать волосы на время работы, что невольно вздрагиваю от прикосновения. Убрав прядь за ухо, снова оборачиваюсь к Кертису:

– Никто в Антлерсе не знает, был ли Брейден подавлен, растерян, возбужден? Мог ли ввязаться во что‑нибудь, что ему не по силам? Например, попытаться заработать по-быстрому?

– Ничего такого. Я только получил еще больше противоречивой информации о детях и о Сороке Блэквелл, – качает головой Кертис, почесывая уши Бонни, улегшейся рядом. – Все изменилось в последние несколько месяцев. Сорока почти перестала выходить из дома и отвечать на телефонные звонки, речь у нее стала спутанной. Принялась закрывать ворота, чтобы никто не заехал в гости. Инсульт, инфаркт, депрессия, грипп, какая‑то деменция или паранойя – каждый говорит свое. Кое-кто утверждает, что она уехала в дом сестры в Талсе и там умерла. Похорон не было, потому что Сорока никогда их не хотела – просила просто развеять прах в Уайндинг-Стейр. Но свидетельство о смерти миссис Блэквелл не выдавалось. Я проверил. Да и ты наверняка тоже. – Почесав подбородок, он проводит большим пальцем по нижней губе, и я ловлю себя на том, что не могу оторвать взгляд.

– Может, Сидни и права. Сороку положили в больницу или дом престарелых в Талсе… в «Городе веры». Кажется, так называла его Сидни… У меня такое чувство, что твердит она это для самоуспокоения, но я завтра уточню, когда буду на рабочем месте.

Кертис отвечает скептическим взглядом.

– «Город веры» обанкротился год назад. Об этом во всех новостях писали.

– Что? Сидни просила меня поехать туда и поговорить с ее бабушкой. Умоляла! – Я сжимаю коленями сложенные руки. – Что‑то здесь совсем не сходится.

Кертис мрачно кивает, соглашаясь со мной.

– Сорока Блэквелл не бросила бы ребят, дом и землю, устроила бы все сама, а не полагалась на Элтона Паркера. При обычных обстоятельствах. У Паркера хватает денег, чтобы помочь, но он днюет и ночует на работе, живет на собственном складе. Жена развелась с ним много лет назад. Любящая бабушка не оставила бы внуков в такой ситуации, если только ей не приходилось уезжать в большой спешке.

– Или она утратила ясность мысли. Собиралась в больницу, но запуталась? Заблудилась? Вылетела с дороги в глухом месте? Она еще к кому‑нибудь могла обратиться? Скажем, к матери детей?

– К Джейд? – Кертис смотрит так, словно у меня вдруг отросла вторая голова. – Они много лет не разговаривают. Последнее, что я слышал, Джейд жила где‑то на западе. Лас-Вегас… Рино… Где‑то там.

Я мысленно пролистываю разговор в доме Мирны Уомблс.

– Сидни упомянула, что ее мама не хотела, чтобы девушка Брейдена приезжала, дескать, и так на ранчо полно дел с дамбой на пруду и ремонтом сеновала. Получается, Джейд была где‑то рядом достаточно долго, чтобы быть в курсе последних событий.

– Если так, то это все меняет. – Голос Кертиса звучит зловеще; я невольно смотрю в его глаза и вижу в них мрачное выражение, не предвещающее ничего хорошего. – Джейд не приехала бы, если бы не нуждалась отчаянно в деньгах, крыше над головой или тайнике.

– Тайнике?

– Ну да. Но Сорока Блэквелл – та еще птица. Не любит, когда кто‑нибудь создает проблемы. Помню, однажды, лет десять назад, она заметила на одном из пастбищ компанию сволочей на фургоне для перевозки скота и паре внедорожников, которые пытались увезти ее коров. Ей было уже за восемьдесят. Когда ребята шерифа прибыли на место, старая миссис Блэквелл ползала по-пластунски в высокой траве с винтовкой за спиной. Несколько лет спустя, когда конгрессмен Уоткинс проводил общественные слушания по поводу учреждения национального парка в Уайндинг-Стейр, адвокаты и большие шишки из лесопильных компаний устроили агиткампанию, заявляя, что это уничтожит исконный лесопильный бизнес и повредит местной экономике. Но пришла миссис Блэквелл с фактами, цифрами и фотографиями федеральных лесов, которые корпорации вырубали подчистую, да еще и выводили прибыль из штата, и дала им понять: лучше выслушать ее сейчас, не то она пойдет на телевидение. Сорока Блэквелл очень выигрышно смотрелась на фоне корпоративного юриста в костюме-тройке. Вот такая она. И если поймала Джейд… на своей земле… Вдруг та пыталась стащить что‑нибудь на продажу? Или какой‑нибудь ее бывший парень или приятель-наркоман начал воду мутить? Тут ничего нельзя сказать наверняка, но дело могло принять дурной оборот.

Мои мысли начинают путаться.

– А потом Сидни говорят, что ее бабушка уехала посреди ночи из-за медицинских проблем? И что она в Талсе на лечении в больнице, куда никому не удается дозвониться.

– Если что‑то случилось в доме Сороки Блэквелл, это объясняет противоречивые версии и отсутствие достоверной информации. – Следует долгий выдох, и плечи Кертиса опускаются. – В этом куда больше смысла, чем во всем, что мы до сих пор слышали, но вероятность, что растерянная пожилая женщина уехала посреди ночи или что лечится в больнице, не нулевая, только Сидни ошибается в подробностях. Неплохо бы выяснить, кто на самом деле сказал девочке, что бабушка в «Городе веры»: Брейден или Джейд?

– Я еще раз поговорю с Сидни.

– Думаю, с тобой она скорее будет откровенна. Явная поклонница рейнджера Валери.

– Ага. Их здесь немало, – шучу я.

В ответ я удостаиваюсь добродушной ухмылки. Раньше и не замечала, что у Кертиса ямочки на щеках.

– Работа такая, – равнодушно добавляю я: не хочу, чтобы он посчитал, будто мне нужен защитник. Я и сама способна о себе позаботиться. – Или привыкаешь к этому, или вылетаешь.

– Ты, похоже, вылетать не собираешься.

В этом замечании слышится нотка понимания, и следующие несколько минут мы разгоняем напряжение болтовней о работе. Кертиса особенно интересует жизнь в глуши Йосемитского парка. Я собираюсь поделиться с ним парой забавных случаев и, хотя понимаю, что в них участвовал Джоэл и повествование заканчивается его гибелью при неудачной спасательной операции, все равно рассказываю. Сама не знаю зачем.

Кроме семьи, все мои отношения после гибели Джоэла были поверхностными, особенно на работе. Делясь с Кертисом горькой правдой, теми чувствами, которые не назовешь прекрасными, я чувствую себя так, словно открываю крышку скороварки, которую забыла на плите. И все же здесь, в окружении гор на закате дня, это кажется возможным и даже, наверное, очищающим. Кертис, спокойный слушатель, время от времени кивает и вставляет пару слов. Не раздает советы, а сочувствует.

– Да. Это просто случилось. Понимаешь? – тяжело вздыхаю я, закончив рассказ. – Кто знает почему. Жаль, что не сложилось иначе. Я жалею, что Чарли не успел узнать его получше, не сохранил его облик в памяти.

– Рассказы порой превращаются в воспоминания. Нужно просто повторять их достаточно часто. – Кертис смотрит вдаль, и в его глазах отражается панорама крошечных деревьев и неба. – У меня был брат на двенадцать лет старше. Погиб в автокатастрофе раньше, чем я начал соображать. Остался для меня этаким пустым пятном. Но в большой семье о нем то и дело вспоминали, рассказывали все новые истории, и я в каком‑то смысле узнал его. Дай все это Чарли. У тебя хорошо получается рассказывать о его отце. Я чувствую себя так, будто только что побывал в Йосемитском парке. – Темные волосы отбрасывают тень на лоб Кертиса. Повернувшись ко мне, он улыбается. – И я более чем уверен, что и вполовину не настолько крут, чтобы работать рейнджером в глуши.

Кто бы мог подумать, но мы смеемся вместе. Этот момент – словно предвестник свежего ветра в душный летний день. Он предвещает жизнь.

С этим чувством мы начинаем готовиться к отъезду, и я отделяю щенков от Чарли одного за другим, а Кертис втихаря подкладывает их, так что мы успеваем попрощаться с каждым песиком как минимум дважды, пока я не замечаю эту уловку. Потом Кертис грозится засунуть щенка в рюкзак Чарли и с этого момента становится для мальчика настоящим героем. Бонни следует за нами до самой калитки и едва не залезает на сиденье вместе с Чарли. Сын и собака вместе смотрятся так мило, что я едва не сдаюсь, но вовремя прихожу в себя, и мы уезжаем без домашних питомцев. Но зато у нас появились друзья.

Спокойствие от этого нового чувства согревает меня до тех пор, пока я не завожу Чарли к Эдвину, чтобы тот присмотрел за мальчиком, после чего надеваю форменную ветровку СНП и бейсболку и еду несколько кварталов к дому Мирны Уомблс.

Ступив на дорожку, я готовлюсь к очередной холодной встрече, но Мирна открывает дверь с самодовольной ухмылкой. Она с огромным удовольствием сообщает мне, что если я хочу поговорить с Сидни, то должна связаться с Элтоном Паркером. Он приехал и забрал девочку несколько часов назад.

В моей голове включается сигнал тревоги, и я бросаю взгляд на потрепанные шторы в окне.

– Ее там нет, если вы на это намекаете, – щурится Мирна. – Обыскивать будете или поверите мне на слово? Паркер прикатил прямо во время прогулки. Сказал, что теперь будет опекуном детей. Приготовил для них комнаты и все такое.

– Для них? То есть для Сидни и Брейдена? Обоих? Брейден вернулся?

– Наверное. Других братьев у девочки нет. Во всяком случае, я их не знаю. Но, учитывая нрав их матери, утверждать не рискну. – Она довольно потирает ладони. – Сбыла ее с рук, в общем. Паркер с ней проблем не оберется.

У меня похолодело в животе.

– Не знаете, где их искать?

– Паркер живет в квартире за своим предприятием. Вы сразу увидите. Там большая вывеска.

– Да, я там бывала. – Не могу представить себе маленькую девочку, живущую за забором из проволочной сетки среди скопления металлических зданий и пустырей, заваленных телефонными столбами, пустыми железными бочками и старым оборудованием, пропахших смазкой, креозотом и промышленными химикатами. – Детей там и искать?

– Угу. Именно там. – Взявшись за дверную ручку, Мирна звучно поворачивает ее, и шум внутри дома затихает; усмехнувшись тому, как сработала ее уловка, она продолжает: – Но на складе вы Паркера не найдете. На выходные он всегда отправляется в охотничий домик. Думаю, и детей возьмет с собой.

– Охотничий домик? – Ситуация становится все тревожнее с каждым новым кусочком информации. – А где он находится?

– Ну, этого я сказать не могу. Семья Паркера обзавелась землей давным-давно. Тысяча акров, а то и больше. Но он с детьми вернется в понедельник. Наверное, и свежую дичь привезет, – широко улыбается Мирна. – А до тех пор они где‑то глубоко в темном лесу. В общем, доброй ночи. – Она проскальзывает в дверь и закрывается на замок.

Я еду назад, напряженная настолько, что оказываюсь у автоприцепа Эдвина раньше, чем успеваю осознать, что так и не перевела дыхание. Перед прицепом проходит импровизированное соревнование со светящимся в темноте шариком, и Чарли уговаривает меня остаться и присоединиться к ним, но мои мысли крутятся вокруг Сидни, Брейдена и лесного охотничьего домика Элтона Паркера.

С трудом вспомнив, что нужно поблагодарить Эдвина и его жену, я торопливо сажаю Чарли в машину.

– Ты раскрыла дело? – спрашивает он на пути домой.

– Какое дело?

– О девочке и ее брате и их бабушке в больнице, которая закрыта. И о том, что они могли подраться или что‑то в этом роде.

Я растерянно смотрю на сына: понятия не имела, сколько он успел услышать, пока играл со щенками.

– Чарли! Тебя не должны интересовать взрослые рабочие разговоры.

– Но я все слышал. Глаза можно закрыть, – что он и показывает, плотно сжав веки. – Но на ушах у меня век нет. Уши не закрываются. Понимаешь, мам?

– Твои‑то уж точно.

Потом я предупреждаю Чарли, что пересказывать что‑нибудь из услышанного ни воспитателям, ни детям в саду нельзя.

– Ладно, – милостиво соглашается он и, пока мы едем по тихим улицам домой в «Лост пайнс», занимается сортировкой монеток из мешочка для сбора мусора.

– Новые дети! – замечает Чарли, указывая на семью, разгружающую минивэн во дворике возле дома. – Я могу подойти поздороваться?

– Хорошо, но только быстро. Нам нужно помыться и поужинать, а потом ложимся спать.

Сын, полный решимости сыграть роль неофициального приветственного комитета «Лост пайнс», выскакивает из машины, едва мы останавливаемся. Наблюдая за ним краем глаза, я разгружаю походное снаряжение и отношу остатки обеда в мусорный бак.

Вид папы-туриста, направляющегося в мою сторону вместе с семенящим рядом Чарли, застает меня врасплох. Судя по всему, мужчина или из военных, или из полиции, и выглядит он явно напряженным.

– Вы знаете, что у него при себе было это? – На мозолистой ладони туриста лежит одно из сокровищ Чарли, извлеченное из пакета с мусором – металлическая трубка от сломанного фонарика или рации.

– В походе подобрал сегодня. Он всегда носит пару пакетов для мусора и находок. Мы считаем это добровольной работой по очистке федеральных земель от мусора.

Мужчину это не успокаивает.

– Мэм, – он все еще тяжело дышит после разгрузки сумок-холодильников и чемоданов. – До отставки я служил в саперных частях. Эта штука, которую принес ваш сын… это капсюль-детонатор.

– Что?! – Я хватаю Чарли и подталкиваю его к нашему домику.

– Пустой, разряженный, – заверяет меня мужчина. – Но это все равно не игрушка.

Теперь я понимаю, почему он стоит тяжело дыша и выпучив глаза. Он только что мысленно побывал на грани смерти, как и я прямо сейчас. Капсюль-детонатор, если не разряжен, обычно наполнен взрывчаткой, необходимой для подрыва бомбы.

– Я не зна-а-ал! – вопит Чарли, отодвигаясь. – Мне никто не сказал!

– Чарли, где ты это нашел?

Сын обучен не трогать шприцы, иглы, бритвенные лезвия и другие острые предметы, все, что похоже на лекарства или принадлежности для употребления наркотиков. Он умеет замечать ненадежные камни, скользкий мох, змей, ядовитых пауков, скорпионов, пчелиные ульи, медвежий помет. Но детонаторы? Мысли пускаются галопом. «Людей и подобные вещи должно разделять расстояние не меньше чем с пушечный выстрел! Как эта дрянь здесь оказалась?»

Я присаживаюсь на корточки и заглядываю Чарли в глаза.

– А еще такие штуки ты видел?

Он качает головой, хлюпая носом.

– Нет… Я искал части вокруг, чтобы собрать все вместе. Мне хотелось все починить, но я думал, это что‑то хорошее, мам.

Я заново прокручиваю в голове наш поход. Заводь, где мы обедали? Парковка? Она засыпана свежим гравием. Может, эту штуку случайно завезли из карьера вместе с материалом для отсыпки дороги?

Я решаю попрощаться с соседями и расспросить Чарли дома. Беру его за плечи.

– Можешь мне сказать. Я ругаться не буду. Где именно ты это нашел? – снова спрашиваю я.

– У оползня, – наконец сообщает он.

– Уверен? – Сын кивает, я прижимаю его к себе и глубоко вздыхаю, потом отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Так, слушай, об этом тоже больше никому не надо рассказывать. Хорошо? И, как сказал этот человек, если ты еще когда‑нибудь увидишь предмет, в назначении которого не уверен, сначала спроси у взрослого.

– Да, конечно, – Чарли прижимается ко мне, опустив руки. – Уф… Хорошо, что все закончилось.

А вот и нет.

Оползень случился не сам по себе. Кто‑то подорвал склон горы. Вопрос: зачем?

Я спешно мою Чарли, кормлю его ужином и укладываю спать. Сын отключается еще до того, как я успеваю, быстро приняв душ, натянуть спортивные штаны и майку, заварить в чашке чай и взяться за блокнот. Торопливо записываю слова, вырываю страницы и превращаю кофейный столик в импровизированную криминальную доску.

Кости в пещере. Оползень. Исчезновение Брейдена Лейси? Неопознанный труп.

Я кого‑то слышала в районе оползня.

Исчезновение Сороки Блэквелл?

Элтон Паркер.

«Город веры».

Джейд?

Убийство? Сокрытие улик?

Сидни…

Откинувшись на спинку дивана, я, прикусив губу, изучаю возможности, перекладывая листки на столе. Наконец убираю из общей картины «Сороку Блэквелл», «убийство» и «сокрытие улик», кладу бумажку с надписью «Брейден Лейси» на самый верх, отбрасываю мокрые волосы на спинку дивана, кладу на нее голову и снова изучаю оставшиеся бумажки.

Для начала, что, если пещера – это не только кости? Археологические находки? Погребальные предметы коренных народов? Предположим, дальнобойщики, которые якобы нашли это место, сбежали, наткнувшись на человеческие останки. И, как сообщил аноним, действительно болтали об этом в баре. Кто, кроме анонима, их услышал? Кто‑то, знающий горы достаточно хорошо, чтобы отправиться на охоту за сокровищами? Кто‑то, готовый, отыскав один клад, взорвать склон горы в поисках другого?

А что, если… этим человеком был… Брейден Лейси…

Кое‑какие познания в военном деле или интерес к ним…

Доступ к складу «Паркер констракшен»…

Взрывчатка?

Знает местность…

Нуждается в деньгах…

Сидни говорила… брат собирается… собирается добыть клад…

Ограбил… могилу…

Глаза закрываются, и сон увлекает меня в темноту. Я оказываюсь на высокогорном лугу. Рядом бежит ручей, и его прозрачные воды журчат мелодично и умиротворенно. На берегу три маленьких девочки сидят кружком, держатся за руки и смеются. Они поют озорную детскую песенку.

Вспышка, взрыв, земля содрогается. Девочки лежат в обнимку на ковре из листьев под древним дубом. Я пытаюсь подбежать к ним, но отяжелевшие ноги не слушаются.

Добраться до дерева неимоверно трудно. Я ползу по траве на четвереньках. В горах разносится гром в тот самый момент, когда я дотягиваюсь до старшей из девочек и переворачиваю ее, чтобы проверить пульс. У нее лицо Сидни. Я вздрагиваю и неожиданно выпрямляюсь.

Луг исчезает. Гром превращается в отчаянный стук. Кто‑то колотит в двери домика.

Выхватив из сумки баллончик со спреем для отпугивания медведей, я иду через комнату, бормоча: «Ладно, ладно, иду».

Сон и реальность переплетаются в тот миг, когда я поворачиваю замок и чуть приоткрываю дверь.

– Сидни?!

Девочка хватает меня за руку.

– Помогите мне, – умоляет она, хватая ртом воздух.

Глава 22

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Предприимчивый жулик понимал ценность сирот. Начали появляться «профессиональные опекуны», расчетливые дельцы, добивавшиеся назначения… позволявшего контролировать имущество сирот.

Энджи Дебо. И как прежде течет вода (1940)

Дьюи Маллинс тянет руку к холщовому мешку, но мистер Бразертон отодвигает его в сторону. Остальные благопристойно и вежливо ждут, что голубоглазый газетчик выполнит свою часть сделки, которую мы заключили перед тем, как я отведу его к убежищу у Щучьего брода.

– Послушай, приятель, – лицо Дьюи вытягивается и багровеет, – Амос, Тула и Несса рассказали тебе, как здесь оказались, поэтому ты должен нам еду. Такой был уговор. Ты получаешь истории для газеты, мы – провизию в дорогу.

– Всему свое время, сынок. – Мистер Бразертон встает и закидывает мешок на плечо, оставляя грязное пятно на чистой рубашке в тонкую полоску и модных красных подтяжках.

Глядя на него, я думаю: «Не соврал ли он, когда сказал, что готов обменять еду на рассказы и не сообщать миссис Грубе, что я знала, где прячутся дети?» Она собирается писать о встречах женского клуба для его газеты, поэтому будет регулярно общаться с мистером Бразертоном. Не знаю, как ей удастся бывать на собраниях – нынче утром она так торопилась вернуться домой раньше мистера Грубе, что запрягла лошадь на час раньше всех остальных. Миссис Грубе хотела взять меня с собой, но я показала мельком два билета на поезд и пояснила, что мама велела мне взять их на всякий случай и, как только в аптеку привезут лекарство, мы со Скиди поедем домой на поезде, а не по дороге, где могут хозяйничать плохие люди.

Едва караван фургонов скрылся из виду, я отправилась искать мистера Бразертона, чтобы предложить ему сделку, обменять на еду историю для его газеты – историю о беспризорниках. Как раз о том, о чем они с миссис Грубе разговаривали прошлым вечером. О беспризорниках и девочках из прачечной.

– Мы так и договаривались, мистер Бразертон, – напоминаю я ему, пока Дьюи пытается выиграть дуэль взглядов. – Вы сказали, что настоящий газетчик никогда не станет платить за материал, а вот принести съестное…

Мистер Бразертон подмигивает мне, а потом обращается к Дьюи:

– Во-первых, мой юный друг, я должен убедиться, что вы собираетесь честно поделиться едой с остальными. А во‑вторых, насколько я помню, вы не удостоили меня своей собственной истории.

Дьюи кривит губы, обнажая сколотый зуб.

– Я не стал бы красть у своих. Это во‑первых. А в‑следующих, ты пришел за рассказами об индейских детях. Я – не индеец, а с этими маленькими чокто поступили нечестно воры и лжецы. Напиши об этом в своей газете. О том, что в этих местах повсюду можно найти детей, которые остались сами по себе… и это еще счастливчики. Если бы им не повезло, они бы уже лежали мертвые в земле. Я немало слыхал, да и сам видел. Однажды наткнулся на фургон, человек из которого рыл могилы для четырех трупов, завернутых в лоскутные одеяла чокто… и было это совсем не на кладбище. Увидев меня, он потянулся к винтовке. Это святая правда.

Мистер Бразертон открывает блокнот и достает из-за уха карандаш.

– А как так получилось, что ты тоже блуждаешь в одиночестве?

– А у меня тяга к бродяжничеству, – Дьюи вскидывает голову, словно нарываясь на драку.

– Семьи нет? – газетчик постукивает карандашом.

– Им не нужен мальчик, которого нельзя отдать работать в шахту, чтобы деньги шли прямиком отцу, который сам и палец о палец не ударит. После выхода новых законов шахтеры не берут на работу дробильщиков, если им на вид нет четырнадцати. И тебя вышвыривают за дверь, словно мусор, – Дьюи сплевывает, едва не попадая на ботинок газетчика. Мистер Бразертон отодвигает ногу.

– Законы призваны защищать детей, давать им возможность вести достойную жизнь.

– Ну, наверное, так и есть, – широко раскинув руки, кланяется Дьюи. – Ирландский паренек, вольный как птица, со всеми этими бедолагами под моим крылом.

– Ты на меня не указывай, Дьюи Маллинс, – встреваю я; меньше всего мне хочется, чтобы мистер Бразертон понял, кто я на самом деле. – Я не под твоим крылом и тебе не приятель, и ты это знаешь. Я просто пыталась помочь вам добыть еды.

Мы с Дьюи смотрим друг другу в глаза. Он показывает пальцем в мою сторону.

– С этой девчонкой мы в городе познакомились. Но таких, как я, много. Хозяева шахт не отправляют тебя домой на поезде, если ты больше не можешь работать на них. О, есть, конечно, люди, которые охотно посадят тебя в вагон, но очухаешься ты далеко на Юге, в хлопкопрядильне, или в прачечной, или на целлюлозной фабрике, или на какой‑нибудь ферме там, где не запрещено законом припахивать на работу детей. Я на такое не согласный.

– Впечатляющий рассказ. – Мистер Бразертон проводит языком по ровным белым зубам, просматривая записи.

Похоже, пора выставить газетчика со Щучьего брода: нам с Нессой, Тулой и малышами пора уходить в сторону Уайндинг-Стейр, пользуясь светлым временем суток. Утро почти миновало, а погода стоит такая, что к вечеру можно ждать ливня. А мне еще нужно сходить в город с мистером Бразертоном, а потом вернуться сюда со Скиди.

– Что ж, думаю, вот и все, мистер Бразертон, – я смотрю вниз по ручью в сторону железнодорожного моста, где он оставил лошадь.

– Пожалуй, да.

Газетчик размышляет еще с минуту, потом передает мне мешок, прощается и направляется к ручью. Проходя мимо Нессы, я наклоняюсь к ней.

– Дождись меня, – шепчу я.

– Тушпа! – отвечает она, что значит: «Поторопись!»

Я киваю, не оборачиваясь.

– Ты знаешь их язык? – спрашивает меня мистер Бразертон, когда мы возвращается к лошади.

– Совсем немного.

Пока он садится в седло и помогает мне взобраться и устроиться за его спиной, я начинаю рассказывать, что второй муж моей прабабушки был чокто и что они пришли по Дороге слез [12] в 1831 году, когда правительство заставило племя переселиться из Миссисипи в Оклахому посреди холодной зимы.

– Она говорили своим детям, как страшно это было, как люди по пути просто падали и умирали и…

Рассказ, как мне и нужно, занимает почти все время, которое требуется на дорогу до города. Ничего хорошего, если мистер Бразертон начнет снова расспрашивать меня о Щучьем броде, о том, где именно я живу и смогу ли добраться до дома в целости и сохранности, ведь в окрестностях хозяйничает банда.

– Репортер должен оставаться объективным, – говорит он, когда у меня заканчиваются истории. – Но то, сколько наделов чокто были проданы после постановления Конгресса от 27 мая 1908 года, приводит меня в ярость. Мисс Кейт права: это преступление, и дельцы плодятся как вредители. Хейзел, а твоя семья живет на выделенной земле?

– Нет, сэр. Мой отец купил участок. – Потом я рассказываю газетчику, что слышала от мисс Кейт во время обеда о людях в Вашингтоне и о новом законе. – Мисс Кейт говорила, что ужасный, гнусный новый закон – это сущее издевательство. Кажется, именно так. – Произносить «умные» слова мне непривычно, но хочется заставить мистера Бразертона поверить, что я совсем взрослая. – Конечно, я понимаю, что, когда прислуживаешь за столом, подсушивать нехорошо, но было очень интересно, вот и не удержалась. Никого нельзя выбрасывать на съедение волкам по решению Конгресса, и уж точно – не детей.

– Да… Волки… Их полно среди нас…

– Так и есть. Надеюсь, мисс Кейт поедет в Вашингтон и расскажет там об этом. Я бы сама поехала… Но пока никак.

– Ты уже помогла привлечь внимание к этому явлению, хоть и сама пока этого не понимаешь. – Он поворачивается в седле и через плечо смотрит на меня, а затем неспешно продолжает: – Газетные статьи о беспризорниках подсветят эту темную проблему. Мисс Кейт собирается противиться новому закону, и я слышал, что миссис Тредгилл думает создать в Женском клубе комитет по делам индейцев. Посмотрим, сумеют ли дамы сделать что‑нибудь более существенное, чем повозмущаться у себя в гостиных, но, если им удастся объединиться ради общего дела, с этой силой властям придется считаться.

Газетчик говорит так быстро и странно, что я и половины не понимаю, но мне нравится, что он относится ко мне как к взрослой.

– Надеюсь, у них получится. Очень на это надеюсь.

– Перо – очень сильная вещь, Хейзел, и сегодня ты приоткрыла лица нужды, скрывающиеся за политическими маневрами состоятельных людей, живущих в хороших домах. Дети ютятся в придорожных канавах. За ними гоняются, на них охотятся, их бросают в холоде и голоде. И это в двадцатом‑то веке! В нашем веке телефонов, электрического освещения, холодильников, автомобилей! Хейзел, просто отвратительно, что наше общество способно найти разум и волю, чтобы создать такое великолепие, но не может решиться поступить по справедливости с осиротевшим ребенком. Ты как считаешь?

– Это точно.

Мистер Бразертон разошелся уже не на шутку и принялся размахивать руками так сильно, что лошадь начала беспокойно приплясывать от испуга. Так я и въехала в город, подпрыгивая на конском крупе.

Какое это облегчение и радость – оказаться наконец у коновязи при церкви, где оставался Скиди.

– А вот и мой вьючный пони, сэр. – Я соскальзываю на землю, не дожидаясь помощи. – Теперь мне нужно заняться своими делами и вернуться домой к маме. Очень приятно, что вы поделились едой с этими детьми. Интересно, почему некоторые люди называют их эльфами? Как будто в старой детской сказке про гномов и фей, только это настоящие дети, которым просто… приходится нелегко. Они настоящие. Хорошо, если люди узнают об этом из вашей газеты.

Мистер Бразертон достает блокнот и начинает писать.

Поскольку ему нравятся мои слова, я глажу лошадь по морде и продолжаю говорить.

– Наверное, люди так их называют, потому что… если они не настоящие, не из плоти и крови, то никто не обязан их кормить, или давать лекарства, или покупать обувь на зиму. Никто не чувствует себя неловко, если не делает этого. Думаю, потому и ходят такие рассказы.

Подняв карандаш, газетчик пристально смотрит на меня сквозь очки.

– А вы исключительно умны для своего возраста, юная леди. Быть может, однажды вы по стопам мисс Кейт пойдете в политику.

– О, это вряд ли.

Киз Рэдли в гробу бы перевернулся от одной только мысли. «Подлее змей только политики», – говаривал он.

– Не зарекайтесь, – улыбается мистер Бразертон. – Мисс Кейт – первая. Скоро настанет время, когда все пути в правительстве и коммерции откроются для представительниц прекрасного пола. Попомните мои слова: женские клубы знаменуют новую эпоху. Эти женщины будут добиваться права голоса, пока не получат его, и это изменит…

Остаток его слов тонет в свистке поезда, приближающегося к городу. Я отвязываю повод Скиди и спешу попрощаться. Мистер Бразертон вручает мне визитную карточку с надписью «В. Р. Бразертон, редактор и корреспондент» на лицевой стороне.

– Если вам доведется услышать еще одну историю вроде той, что рассказали те бедолаги у Щучьего брода, я бы очень хотел узнать ее напрямую от вас или через нашу общую знакомую, миссис Грубе.

– Конечно, сэр, – я убираю карточку, еще хранящую тепло его руки, в карман, и она согревает меня.

– Вы сегодня сделали очень хорошее дело, Хейзел.

Он подмигивает мне и уезжает, а я краснею, сама не знаю почему. Мне приходится проглотить несколько комков в горле, чтобы унять першение, и едва это удается, как в промежутке между городскими домами я вижу хвост поезда и красный вагон с черными бархатными шторами за стеклами окон. Вереница блестящих золотых букв на боку вагона играет на солнце, и я холодею, словно стою на пороге ледника.

Надпись на частном вагоне гласит: «Э. Н. Локридж». Но я узнала бы вагон и так. Мы не раз ездили встречать его вместе с Теско Пилом.

Едва вагон скрывается за домом, я достаю вьючное седло из тайника под задним крыльцом церкви, перекидываю его через спину Скиди и увожу пони из города. Хочется гнать его легкой рысцой, но я стараюсь идти обычным шагом, чтобы никто не обратил на меня внимания.

Перевести дыхание мне удается только у Щучьего брода, где меня ждут Несса, Тула и малыши, готовые пуститься в путь. Я заставляю Нессу и Тулу оставить промокшие вещи из библиотечного фургона.

– Идти через город с книгами женского клуба нельзя. Если нас остановят и найдут их, – объясняю я, – мы угодим за решетку за кражу.

Дьюи вскидывает сломанный фиолетовый зонтик на плечо, и они с Амосом увязываются за нами, хоть я и велела им катиться своей дорогой. Я веду маленький отряд через Талиайну обходными путями, а не напрямик по Железнодорожной улице в надежде, что мальчишки отстанут.

Дьюи начинает ныть еще до того, как мы одолели половину пути.

– Так идти безопаснее, – говорю я ему. – И лучше выбрось зонтик в кусты. Если заместитель шерифа вернулся, он будет искать, кто ограбил вчера библиотечный фургон. Женщины из клуба были очень сердиты, а с ними нельзя не считаться. – В конце я цитирую мистера Бразертона.

– У заместителя шерифа нет времени на каких‑то баб, – огрызается Дьюи. – Он ловит разбойников. Ты знаешь, что главарю той банды всего семнадцать? Его зовут Джулай Джойнер. Остальным – пятнадцать, четырнадцать, и двое шестнадцатилетних. Набивают карманы добычей и живут на широкую ногу. Всякий раз дурят законников.

Дьюи смеется, рассказывая о компании неуловимых сорванцов.

– Они крадут и обижают людей. – Я содрогаюсь при мысли об этом и надеюсь, что банда уже сбежала из этих мест и что миссис Грубе и малыш Бо спокойно добрались до дома. – Их повесят, когда поймают.

Дьюи пожимает плечами и какое‑то время идет молча, но потом снова подает голос.

– Я бы предложил взять в магазине мятных леденцов, пока мы в городе.

– Валяй, – отвечаю я.

Дьюи, похоже, и их собирается украсть.

– А мы идем дальше. Скоро начнется буря.

– Кто это сказал?

– Небо… и раскаты грома с юга. Она налетит очень скоро.

Даже дурак почует запах дождя, который доносит ветер. Похоже, Дьюи Маллинс дурак поболее многих.

Он прибавляет шаг, поравнявшись со мной, потом возвращается назад, постукивая сломанным зонтиком себе по коленям.

– Предлагаю проголосовать, как делают шахтеры. Кто хочет мятных леденцов, поднимите руку.

Вверх взлетает его лапа с грязными ногтями… и все. Больше никто его не поддерживает. Тула и малыши его не понимают, потому что Дьюи говорит слишком быстро, а Несса не осмеливается выступить против меня, к тому же она боится бури. Но поведение Амоса меня удивляет.

– Ты что? – Дьюи вперивается взглядом в Амоса. – Мы же голосуем по поводу мятных леденцов и того, кто главный в нашей банде.

– Нет никакой банды, – рявкаю я.

– Амос, скажи девчонкам, что я говорю о голосовании и мятных леденцах, – скалится Дьюи. – Скажи им на чокто.

Амос пожимает плечами.

– Нельзя сегодня голосовать. – Плотно сжав губы, он изучает небо. – Тучи надвигаются. Много туч.

– Ты что, дождика испугался? – Дьюи принимается голосить так, что женщина, кормящая кур возле сарая, оборачивается и начинает пристально смотреть на нас.

Дьюи разражается потоком брани, и у женщины отвисает челюсть.

– Девочка, у тебя все в порядке? – окликает она меня. – Эти голодранцы тебе досаждают?

– Нет, мэм. Большое спасибо!

Потянув повод Скиди, я обхожу Дьюи и велю ему замолчать.

– Да не боюсь я ее! – громко вещает он. – Я ей сейчас это прямо в глаза скажу.

– Пасть закрой! – шепчу я.

– Сначала проголосуем. Ты языкастая, у тебя лошадь, все такое. А если я просто отберу ее? Что ты будешь делать?

Он хватается за повод, Скиди встает на дыбы, вырывается из моих рук и принимается носиться по кругу. Дьюи болтается на веревке, словно стираное белье.

– Прекратите! Слышите?! Сейчас же! – вопит женщина, перекрикивая шум. – Ты, голодранец! Отстань от девочки и лошади! И беги отсюда, пока я тебя тяпкой не отделала, как Бог черепаху!

– Мы просто играем!

Я бросаюсь к поводу, но Скиди валит меня с ног, его задние копыта пролетают прямо надо мной. Прикрыв руками голову, я вижу, как мимо проносятся ноги Дьюи и фиолетовый зонтик. Пыль и камешки летят во все стороны.

Мне кажется, пони опять сбежит, но Дьюи висит на поводе, пока Скиди наконец не сдается и не останавливается, громко фыркая. Вскочив на ноги, Дьюи замахивается зонтиком, словно собирается ударить моего старичка, и малыш Кои заливается плачем посреди улицы.

Амос успевает к Дьюи раньше меня. Он выхватывает повод так резко, что веревка трещит.

– Нет смысла ссориться. Нельзя сегодня голосовать. Солнца не видно.

Я вдруг понимаю. Многие старые чокто не ведут дел, не собирают совет и не подписывают документы, если небо скрыто облаками. Они верят, что солнечный свет заставляет человека быть честным. Я не раз слышала, как мистер Локридж, Теско и люди на веранде большого дома насмехались над этим.

Лицо Дьюи становится багровее свеклы, и он трясет обожженными руками.

– Амос! Идиот! Если ты не со мной, значит, против меня и мы не друзья. Поступай как знаешь, мне плевать!

Швырнув зонтик на землю, он убегает в город, взметая пыль босыми пятками.

Амос стоит убитый горем, воздев ладони к небу.

– Солнца не видно, Дьюи! – кричит он.

– Мальчик! Руки прочь от лошади! – кричит женщина. – Джубал! Джубал! Неси ружье! Цветной пытается украсть лошадь прямо посреди улицы! Быстрее!

Амос отпускает повод так быстро, что я едва успеваю его подхватить.

Тула, Пинти и Кои пускаются наутек. За ними достаточно часто гнались, и они знают, что делать. Но Несса стоит как вкопанная. Я тяну ее за рукав платья и кричу: «Беги!»

Наконец она подбирает подол юбки и бросается прочь, а я тяну Скиди за собой, переводя его на размашистую рысь.

Напоследок оглядываюсь через плечо и вижу Амоса с поднятыми руками, словно он хочет задержать женщину и не дать ей погнаться за нами.

Происходящее напоминает мне скованную льдом реку – поверхность неколебима, все движение происходит на глубине. Я вижу, как Амос смотрит на меня, потом на женщину, потом мимо меня на Пинти и Нессу с развевающимися волосами, на Тулу, тяжело бегущую, прижимая к груди Кои. Вижу женщину, выходящую из ворот с тяпкой, и мальчика, бегущего к ней с ружьем выше его собственного роста. Вижу, как ветер колышет ее платье, а Амос бросается в сторону, наконец решив пуститься наутек.

Спотыкаюсь и принимаюсь смотреть себе под ноги.

Слышу выстрел.

Глава 23

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Все жертвы и свидетели федеральных преступлений… должны получать поддержку и защиту, на которую имеют право по закону. Оказываемая поддержка зависит от потребностей конкретного человека и от обстоятельств. Соответственно, требуется здравое суждение для принятия надлежащего решения о составе и продолжительности помощи и поддержки пострадавшего.

Руководство полиции Службы национальных парков

Я выпиваю еще глоток газировки. В четыре утра нужен кофеин, чтобы обрести ясность ума, иначе факты от выдумки никак не отделишь, но встать с дивана и приготовить кофе сейчас не получится.

– Послушай, Сидни. Мне нужно, чтобы ты снова рассказала все от начала и до конца, но только правду, – в третий раз повторяю я. – Пока мне никак не придумать, как тебе помочь.

– Но я уже рассказала! – С искренним отчаянием девочка отбрасывает пакет со льдом, который я дала ей час назад, когда она ввалилась в мой дом вся в ссадинах и с мольбами о помощи. – Позвоните федералам, ФБР. Кому‑нибудь не из местных.

Если бы обратившаяся ко мне за помощью жертва была не истеричным подростком, который только что выдал историю, полностью противоречащую всему, что звучало прежде, я бы уже висела на телефоне, требуя прислать агента отдела расследований СНП, связалась бы с бюро расследований штата Оклахома, управлением социального обеспечения и местными властями.

Я показываю на ушибленный локоть и распухшее запястье Сидни и говорю:

– Не убирай лед.

На перелом не очень похоже, иначе я настояла бы на немедленной поездке в больницу, против чего Сидни яростно протестует: убеждает меня, что в больнице работают местные, а они всё расскажут Элтону Паркеру. И вообще, если я попытаюсь куда‑нибудь ее отвезти, она сбежит.

Глупо опасаться угроз двенадцатилетней девочки, даже такой спортивной и хитрой, а главная моя забота – определить, где ее фантастический рассказ соответствует реальности. Времени у нас мало. Я не в курсе всех тонкостей соответствующего закона штата, но через несколько часов – от трех до шести в зависимости от требований к временной опеке – обязана буду уведомить органы опеки независимо от того, насколько правдоподобны слова Сидни. Я боюсь, что, если она придумывает эти события или приукрашивает их, скоро окажется в куда большей беде, чем сейчас.

С другой стороны, если хотя бы половина сказанного – правда, то дело серьезное. И опасное.

– Это все правда! – Сидни словно читает мои мысли. – И об этом нельзя рассказывать никому из здешних, потому что они передадут Паркеру, и он доберется до Брейдена. Вы должны пойти со мной. Нужно торопиться!

Она повышает голос, и я бросаю взгляд на дверь комнаты Чарли. Счастье, что сон у сына крепкий.

– Хорошо, Сидни. Вот, например, ты назвала мне три разные версии того, что случилось с твоей рукой. – Я заглядываю в блокнот. – Ты говорила, что Элтон Паркер схватил тебя за руку и вывернул ее. Ты говорила, что до моего дома тебя подбросила компания загулявших старших школьников и ты споткнулась и упала на руку, выходя из машины. И ты говорила, что вчера утром подралась с одним из мальчишек в доме миссис Уомблс и он ударил тебя палкой по руке. Что из этого правда?

– Все. А еще я упала на руку, когда вылезала в окно склада Паркера, – она морщится, прижимая лед к локтю.

Я снова пролистываю записи.

– Ты утверждаешь, что, когда исчезла бабушка Сорока, твоя мать, Джейд Поттер, на самом деле жила со всеми вами. И это Джейд ночью увезла Сороку Блэквелл в лечебницу после того, как ей вдруг стало плохо?

– Да. Так и было.

– Но в прошлый раз я спрашивала тебя, находился ли кто‑нибудь еще в доме, когда твоя бабушка уехала, и ты сказала, что нет.

– Брейден велел держать язык за зубами, пока не найдет бабушку Сороку и не разберется во всем.

– Значит, это твоя мама, Джейд, сказала тебе, что везет Сороку в Талсу, в «Город веры»… посреди ночи?

– Так было в записке.

– В записке?

«Это что‑то новенькое…»

– Брейден… он тайком ушел из дома, чтобы встретиться с подружкой. А я спала и не слышала, как мама с бабушкой Сорокой уехали.

Мысли комкаются, словно лист бумаги в плотно сжатом кулаке. Я терпеливо их разворачиваю. История меняется так стремительно, что не уследишь.

– Хорошо. Значит… Брейден ушел. Ты дома, но спишь. Когда просыпаешься, видишь, что мамы и бабушки Сороки нет, и находишь записку, объясняющую, что случилось?

– Ее нашел Брейден.

– Записку?

– Угу.

– Значит, Брейден возвращается под утро и находит записку, потом будит тебя и рассказывает о ней?

В голове роится множество версий, и ни одна из них не сулит ничего хорошего.

«А вдруг произошло убийство? Семейная ссора? У Джейд по-прежнему проблемы с наркотиками? Наследство?»

Не исключено, что Сорока Блэквелл кому‑то мешала. А если Брейден отправился в парк не для отдыха, а чтобы избавиться от тела?.. Или найти его? Мог ли он помогать матери скрыть улики, или же, наоборот, пытался выяснить правду об исчезновении Сороки?

Со слов Сидни, Элтон Паркер был злодеем, а Брейден – его жертвой. Девочка утверждает, что, забрав ее из дома миссис Уомблс, Паркер обыскал ее вещи, нашел тайную тетрадь с рисунками, записями, понятными только ей, и нарисованными от руки картами убежищ, которые они с братом нашли, когда бывали в горах. Когда Сидни отказалась говорить Паркеру, где Брейден, он вывернул ей руку, пока что‑то не хрустнуло, а потом запер в комнате и сказал, что разберется с ней потом. Она испугалась, что, если у Паркера и его подручных окажется достаточно времени, они расшифруют тетрадь и найдут Брейдена. И поэтому нужно вызвать ФБР, и немедленно.

«Не верьте ни одному ее слову. Она очень любит манипулировать людьми», – раздается в моей голове спокойный голос Мирны Уомблс.

А вдруг все это выдумки? Сидни вылезла из окна квартиры Паркера при складе, потому что ей там не понравилось, ударилась при этом локтем и бросилась искать человека, который, скорее всего, купится на ее рассказ. То есть меня.

По словам Сидни, ее брат все еще прячется в парке (или на тысячах акров прилегающих земель штата!), где и находился последнее время.

И все это как‑то связано со странными семейными отношениями с Элтоном Паркером. Тот, по мнению Брейдена, за последние несколько месяцев как‑то незаметно воцарился на ранчо Блэквеллов в Антлерсе – якобы контролировал работу строителей на ранчо Сороки, которые строили дороги, сеновал и дамбу на пруду. Брейдена тревожило, что Паркер приезжал слишком часто, оказывал слишком много услуг и почти всегда посреди дня с удовольствием болтал за чашкой кофе с Сорокой Блэквелл, что для человека, чье предприятие находится в часе езды от Талиайны, довольно странно. Джейд, недавно прикатившая домой попробовать «наладить жизнь», велела детям не вмешиваться.

После исчезновения бабушки Брейден вбил себе в голову, что Паркеру об этом что‑то известно. Работая на него, наблюдал, пытаясь понять, что тот задумал. А еще Брейден побывал в Талсе в поисках Сороки, но безуспешно.

Пещера с тремя детскими скелетами? Ей тоже нашлось место в рассказе Сидни. По ее словам, там все же лежали индейские ритуальные предметы: глиняные миски, тростниковая корзинка, одеяла, швейные иглы с нитками, деревянные куклы ручной работы – вещи, которые полагалось помещать в захоронения девочек, и это объясняет, почему местные неизменно так говорили о погибших. Когда весть о пещере дошла до Паркера, он отправил туда человека, чтобы тот забрал вещи и упаковал кости. Не хотел, чтобы кто‑то об этом узнал. Но человек испугался, когда дело дошло до скелетов.

И Паркер приказал Брейдену закончить дело – вроде как решил проверить преданность парня. Но когда Брейден отправился к пещере, все окрестности уже кишели работниками парка.

Тогда‑то брат Сидни и решил, что Паркер пытался избавиться от него, подставить. И поэтому ушел в леса.

Это все звучало очень необычно. Неправдоподобно.

История, даже если она правдива лишь отчасти, может стать настоящей политической бомбой, особенно для парка, уже пострадавшего от местных недоброжелателей, безымянной могилы, крупного оползня и неопознанного трупа. Работая в правительственном учреждении, имеющем дело с общественностью, первым делом учишься понимать: конфликтные ситуации – это враг номер один, ругательные статьи в прессе – номер два, а судебные разбирательства – номер три.

«Тебе уже не двадцать четыре года, Вэл. Ты – взрослая женщина, которой нужно заботиться о сыне. Вот что важнее всего». Эта мысль – словно горькое лекарство. Я смотрю в стену. Пролетает, кажется, целая вечность. Глаза щиплет. Губы пересыхают, а вместе с ними – и все внутри меня. «Ты много работала, чтобы построить карьеру. Чарли заслуживает стабильности, дома».

– Мне нужно кое-кому позвонить. – Я будто слышу собственный голос со стороны.

– Наконец-то! В ФБР, да?! – вскрикивает Сидни.

– Нет.

Девочка тревожно ерзает на другом конце дивана, я меняю позу, готовясь перекрыть дверь, если она попытается выскочить. Проблема в том, что телефон висит на стене в кухне.

– Так и знала, что не нужно было сюда приходить. Знала, что тебе все равно. Ты такая же дура, как старуха Уомблс и все остальные.

– Нет.

«В самом деле?»

В животе урчит от смеси газировки, желчи и адреналина. Во рту появляется кислый привкус.

– Не нужно было ничего тебе говорить, – цедит девочка сквозь стиснутые зубы.

Два передних все еще слишком велики для ее лица. Как у Чарли.

«Хватит. Хватит».

– У нее есть большая кожаная хлопалка, которой она бьет людей. Я о старухе Уомблс. Ты это знаешь? Она надевает сверху носок, чтобы не оставалось следов, но все равно больно.

Обвинение заставляет меня резко обернуться. Мы встречаемся взглядами. Сидни прищуривает левый глаз, оценивая мою реакцию. Я подозреваю, что никакой кожаной хлопалки с носком не существует. Но никак не могу быть в этом уверена.

– У тебя нет другого выбора, как довериться мне, Сидни. – Я медленно встаю и, не переставая следить за ней краем глаза, иду на кухню. – А если попробуешь выскочить за дверь, я окажусь там раньше, чем ты успеешь выбежать.

Она недоверчиво фыркает.

– Уж будь уверена.

– Мама? – сонный голос сына обрывает меня на полуслове.

Он стоит в дверях спальни и трет глаза.

– Возвращайся в постель, Чарли.

– Я услышал… – Остальные слова тонут в зевке. – Медведь… возле мусорного… бака.

– Все хорошо.

– Нет, не хорошо! – сдавленно вскрикивает Сидни.

Чарли смотрит на нее.

– Привет, – говорит он, будто каждый день видит девочку-подростка на нашем диване.

– Привет, малыш, – она сдвигается на самый край подушки с видом кошки, готовой сорваться с места и покинуть убежище.

– Чарли! В постель! Сейчас же!

Сын исчезает за дверью.

Я подхожу к телефону.

– Успокойся, Сидни. Все будет хорошо.

– Нет, не будет! Они прочитают мою тетрадь и доберутся до Брейдена! – Слова вырываются вместе с рыданиями.

Я едва успеваю осознать, что набрала домашний номер Кертиса, как он уже отвечает.

– Скорее приезжай. – Времени на вежливость у меня нет.

– Валери?

Он явно не спал. Или встал пораньше, или только что вернулся с работы.

– Да.

– Ты где?

– В своем домике в «Лост пайнс». Первый по правую руку. У меня… проблема. Просто приезжай. Прости, что потревожила. Сможешь?

– Буду через пятнадцать минут, – отвечает он и вешает трубку.

Я тоже кладу трубку, и напряжение постепенно покидает меня. Остается надеяться, что Кертис лучше меня понимает нюансы сложившейся ситуации. И я ему доверяю. Кажется.

Из гостиной Сидни спрашивает, кому я звонила.

– Другу, – отвечаю я. – Просто посиди. Мы во всем разберемся.

– Мы теряем время.

Она вскакивает и начинает расхаживать по комнате, обхватив себя руками и дрожа всякий раз, когда оказывается рядом с вентилятором в окне. Я предлагаю ей одеяло, но девочка качает головой и выглядывает в просвет между старыми сборчатыми занавесками.

– Как только Паркер узнает, что я сбежала, он станет меня искать, – предупреждает она. – Он звонил кому‑то из своих людей по телефону, когда забрал мои вещи и запер меня в комнате. Если они не сумеют разобраться в карте Брейдена сами, придут за мной в комнату, чтобы заставить меня говорить. Зря я оставила эту карту. Надо было запомнить ее и уничтожить. Сжечь.

– Сжечь?

– Да. Но как это сделать в доме Бабушки Уомблс? – Сидни косится на меня. – По ночам мне приходилось спать, спрятав карту в трусы. Мирна обыскивала все мои вещи. Ее нужно арестовать. Она работает на Паркера. Замешана в его делах. Он передал ей пачку денег, когда заглянул в дом. Я сама видела.

– Давай по порядку.

Паркер мог вполне законно платить за содержание Сидни, поскольку официально она не включена в систему опеки. Такое не запрещено.

– Я же сказала, времени нет. – Сидни прижимается к стене – избитый, одинокий ребенок, угодивший в ловушку, растерянный и испуганный. – Нельзя становиться на пути Паркера. Только не в этих местах. Он избавится от тебя. Придет сюда, когда увидит, что я убежала. Знает, что ты была у Бабушки Уомблс и разговаривала со мной. Она все ему рассказывает. За это ей и платят.

– Сомневаюсь, что он сообразит, где меня искать.

– Он способен найти кого угодно. А у тебя маленький сын.

Мы одновременно смотрим в сторону комнаты Чарли. У меня к горлу подступает ком. Именно поэтому никогда нельзя смешивать семейную жизнь и работу в правоохранительных органах.

Я подхожу к двери, приоткрываю ее, заглядываю в комнату сына и снова закрываю. Дрожу под походной рубашкой, которую накинула поверх тонкой майки и спортивных шортов, когда впустила Сидни. Глядя на часы, думаю: «Поторопись».

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем по занавескам скользят лучи фар. Сидни осторожно выглядывает в окно.

– Черт! Это полиция чокто! Они не могут забрать меня отсюда. Я не из племени. Не говори им, что видела меня. Паркер их тоже всех знает. – Девочка убегает на другой конец комнаты и пытается спрятаться за креслом-качалкой.

– Все хорошо. – Оставив ее в укрытии, я иду к входной двери.

Кертис настороже. Одна рука лежит на поясе рядом с оружием. Он озадаченно смотрит на меня и видит неровно застегнутую рубашку, спортивные шорты и босые ноги.

– Вэл? – Он смотрит мне в лицо, потом – мимо меня в залитую светом комнату. – Что случилось?

Ответ доносится из-за кресла.

– Это ему ты позвонила?

Кертис заметно расслабляется и потирает лоб, переступая порог.

– Вот, значит, что за проблема? – Он строго смотрит на Сидни, которая схватилась за спинку кресла и повернула его сиденье в сторону Кертиса, словно баррикаду. – Тебя уже ищут, Сидни. Поехали.

– Не дай ему меня забрать! – Девочка бросается ко мне и прячется за спиной, вцепившись в рубашку. – Я – ее пленник. Она уже вызвала федералов.

– Нет, не вызвала, – перебиваю я. – Просто успокойтесь.

– Давай, Сидни, – Кертис явно лишком устал, чтобы оценить накал драмы. – Хватит твоих игр. Бабушка Уомблс сообщила о твоей пропаже не меньше пары часов назад. Тебя ищут.

Он устало тянется к рации, чтобы сообщить, что Сидни Поттер найдена.

Мы с Сидни бурно протестуем.

– Кертис, подожди!

– Меня вообще там не было! Меня забрал Паркер! Он запер меня!

– Кертис, подожди минутку.

Я кладу ладонь на его руку, прежде чем он успевает нажать кнопку передачи.

Кертис смотрит на мои пальцы, потом медленно поднимает взгляд на меня, и на его лице читается сразу множество эмоций: потрясение, возмущение, замешательство, вспышка чего‑то, что я ощущаю, но никак не могу назвать.

– Кертис… Просто… послушай, прежде чем доложить. Хорошо? Сначала выслушай ее.

Он убирает большой палец с кнопки вызова, коснувшись им моего.

– Ты много просишь, Вэл.

– Знаю. Дай нам пятнадцать минут, хорошо? – Я отступаю в комнату, и он идет за мной, сам закрыв дверь. Бормочет мне на ухо:

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Вэл.

– Действую по интуиции, – признаюсь я, и мы идем через комнату. Сидни цепляется за мою рубашку. Мы с ней садимся рядом на диван. Кертис устраивается в кресле-качалке, широко расставив ноги и плотно прижав локти к подлокотникам, словно ему приходится сдерживать себя, чтобы выполнить мою просьбу.

Я хватаю одеяло, накидываю его на плечи Сидни и обращаюсь к Кертису:

– Начнем с того, что Мирна Уомблс едва ли станет сообщать о пропаже девочки. Когда я сегодня к ней заезжала, мне сказали, что Паркер забрал Сидни несколькими часами ранее, собираясь отвезти ее жить на свой склад… или в охотничий домик.

– Кто это сказал? – недоверчиво спрашивает Кертис.

– Сама миссис Уомблс. Если она и лгала, то делала это очень убедительно. Думаю, теперь, когда Сидни исчезла из дома Паркера, ему не захочется сообщать кому‑либо, что девочка вообще была под его опекой. – Откинувшись на спинку дивана, я оборачиваюсь к Сидни: – Лучше расскажи короткую версию того, что рассказала мне. Но только правдивую часть.

Глава 24

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Мой отец, О. Н. Такер, был практикующим врачом в Доуквиле в течение девяти лет, прежде чем потерял первого пациента не от огнестрельного или ножевого ранения, которых было множество.

Огаста Такер, 1937 год. Интервью, взятое Хейзел Б. Грин. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

– Несса! – кричу я. – Тула!

День почернел от дождя и ветра. Я ничего не вижу и могу только бежать по проезжей дороге подальше от Талиайны, подальше от женщины с ружьем.

Сверкает молния. Над головой раздается грохот. Я убеждаю себя, что это гром, а не ружейные выстрелы, что никто не станет гнаться за нами в такую бурю.

Ноги подгибаются, и я падаю лицом вперед, а Скиди сворачивает с дороги и тащит меня по полю какого‑то фермера. Вода и грязь набиваются в глаза, уши и рот. Пони с плеском тащит меня на поводу по канавам. Я задыхаюсь, сплевываю грязь и думаю: «В меня попали?»

Раскат грома стихает, вода и грязь кипят под каплями ливня. Веревка в моей руке не натянута. Подо мной – мягкая сухая грязь. Кто‑то хватает меня за руку, и я пытаюсь отбиваться, пока не замечаю, что это детская ладонь. Что‑то мокрое скользит по моим глазам, и, открыв их, сквозь пелену дождя я вижу Нессу, вытирающую мне лицо подолом своего платья.

– Все хорошо, Олли?

Буря гасит все звуки, я только вижу, как шевелятся губы Нессы. Кивнув, хватаю ее и крепко обнимаю, а она так же крепко обнимает меня.

– С нами все хорошо, – говорю я, прижавшись к ее мокрой щеке. – Я здесь. С нами все хорошо.

Мы сидим, обнявшись, и я снова закрываю глаза, горящие от слез и грязи.

Когда мы отстраняемся друг от друга, я оглядываюсь и понимаю, что мы находимся под односкатным навесом с бревенчатыми стенами и крытой рубероидом крышей. Он достаточно высокий: Скиди вошел и протиснулся достаточно далеко, пока вьюки не уперлись в бревенчатые балки. Пони стоит опустив голову. Его бока ходят ходуном, и от них идет пар. Тула стоит с открытой стороны навеса. Кои и Пинти цепляются за ее юбку, а она, вложив пальцы в рот, громко свистит сквозь ветер. Думаю, так Скиди и нашел сюда дорогу. Услышал то, чего не могла услышать я.

Еще один взгляд, и становится понятно, кому свистит Тула. Амоса с нами нет. Я вспоминаю выстрел, и сдавливает грудь.

Тула все свистит, и свистит, и свистит, но ее зов глохнет в шуме грозы.

Оттолкнувшись от земли, я с трудом поднимаюсь на ноги под весом отяжелевшего от грязи и воды платья. Привязав Скиди к яслям, начинаю рыться во вьюках, достаю пальто Нессы, свое пальто и папин дождевик. Пальто висят на Пинти и Кои, словно дети завернулись в скатерти, а в дождевик спокойно влезут две Тулы. Ее кожа холодна как лед. Я поднимаю повыше воротник дождевика вокруг ее тонкой шеи.

Сено в яслях свежее. Значит, кто‑то держит под этим навесом коров. Вернется утром, а то и сразу после грозы. Оставаться здесь нельзя. И уйти, пока идет дождь и сверкают молнии, тоже.

Осмотрев ноги Скиди, я ослабляю ремни вьючного седла и обтираю пони охапками сена. Несса помогает, а потом мы сидим у стены, прижавшись друг к другу под побитым молью одеялом, которое дали железнодорожники, и стучим зубами в такт падающим на крышу каплям.

Сама не понимаю, как мы засыпаем, но, открыв глаза, я понимаю, что платье почти высохло, а белье прилипло к коже. Несса спит, положив голову мне на колени. Под навесом темно – хоть глаз выколи, но я нащупываю достаточно рук и ног, чтобы понять: Кои и Пинти жмутся к Нессе. Все мы укрыты дождевиком – вот почему нам хватает тепла.

Вокруг так тихо, что я слышу дыхание каждого из нас и пение лягушек на улице.

– Тула? – шепчу я.

Малыши ворочаются, но не просыпаются.

Я выскальзываю из-под Нессы и ползу, широко расставив руки.

– Тула? Ты здесь? Тула?

Скиди стоит там же, где я его оставила, но Тулы нет.

С открытой стороны навеса я пытаюсь всмотреться в ночной туман, закрывающий звезды и луну. Единственный свет – одинокий трепещущий желтый огонек. Неподалеку ферма. У кого‑то в доме горит очаг.

– Тула? – снова шепчу я.

В нескольких шагах от меня переступает с ноги на ногу корова. Бык фыркает и начинает рыть копытом землю, и я отскакиваю назад. Должно быть, скотина подошла уже после ухода Тулы, а потом учуяла нас под навесом и побоялась войти. Похоже, случилось это давно. Может, Тула прокралась к дому, чтобы посмотреть, нет ли там огорода или курятника со свежими яйцами? И заблудилась в темноте. Или ее поймали.

Я не решаюсь позвать Тулу еще раз так близко от дома, поэтому стою и жду: она наверняка появится, когда рассветет. Наступает утро, коровы скоро замычат, требуя еды и сухого места, и фермер придет позаботиться о них. Нужно уходить, пока это не случилось.

Едва небо начинает розоветь, я торопливо снаряжаю Скиди, бужу детей и усаживаю двоих босоногих малышей на вьючное седло.

– Смотри, куда ступаешь, – дрожа от страха, шепчу я Нессе. – Такой дождь обычно выгоняет змей из нор.

Слышится собачий лай, и времени больше нет. Я отгоняю коров, махнув в их сторону дождевиком, и велю Нессе не отставать, а потом вывожу Скиди через калитку загона, сорванную грозой, и быстрым шагом тяну его через открытое поле. Мы бежим в утренней мгле мимо пруда и дальше через водослив, где можно спрятаться и обдумать, что делать дальше.

– А куда ушла Тула? – Голос Нессы кажется громким, хотя ее дыхание еле колеблет воздух.

– Не знаю. Поищу.

Приложив палец к губам, я передаю ей повод, забираюсь на дамбу у пруда, присаживаюсь на корточки в высокой траве и выглядываю через край.

Возле дома ярко горят фонари, вырывая круги из тумана. Скрипят петли, и хлопает входная дверь. Мужчина, насвистывая протяжную мелодию, неторопливо идет по полю. Я подползаю немного вперед, чтобы рассмотреть происходящее через дорогу. Снова хлопает дверь. Свист смолкает. «Может, он держит там Тулу?»

Чтобы узнать наверняка, нужно подобраться к дому. Достаточно близко, чтобы расслышать голоса или заглянуть в окна. А малыши и Несса – надеюсь, ей хватит сил удержать Скиди – подождут здесь.

– Несси, – говорю я, вернувшись к ней. – Вы все должны сидеть очень-очень тихо и не двигаться, пока я схожу и посмотрю…

– Тула! Тула! – шепчет Пинти, указывая на дорогу с высоты вьючного седла.

Ветви жимолости перекрывают мне обзор, но в конце концов из тумана выныривают две фигуры, идущие с фонарем со стороны города.

Один человек – невысокий и тощий, другой – рослый и широкоплечий. Я сразу же узнаю Амоса, но он прихрамывает и тяжело опирается на палку.

Малыши спрыгивают на землю и бегут к Туле, а мы с Нессой ведем Скиди через заросли.

– А я уж вас потерял, – хрипло, сдерживая стон, произносит Амос. – Пришлось залезть в заросли калины у дороги. Решил, что под калиной не худшее место для смерти. Цветы по весне, сладкие ягоды осенью, – он пытается рассмеяться, но срывается на кашель и стон. – Похоже, пуля зацепила только мои жиры, потому что очнулся я еще по эту сторону травы. Услышал, как Тула зовет, и заметил свет фонаря в тумане.

Несмотря на полумрак, мне видно, как он улыбается ей.

– Лучше задуть огонь и быстро уходить, – говорю я им, потому что фонарь Тула могла взять только с крыльца фермы. – Амос, мы можем попытаться взвалить тебя на Скиди.

– Я слишком тяжелый для пони, – отвечает он, но с этими словами с его губ срывается легкий стон. – Пойду сам.

– Дай мне знать, если понадобится подвезти. Скиди сильный.

– Хорошо. Но если нас кто‑нибудь догонит, вы все бегите. Обо мне не беспокойтесь. Бегите и спасайтесь.

– Не думаю, что кто‑нибудь за нами погонится.

– И пусть Тула тоже идет с вами, – сурово смотрит он на меня.

– Хорошо.

– Анумпулит исса, – шепчет Тула, и я понимаю ее: «Хватит болтать».

– Мы идем, – говорит Кои и подставляет худенькое плечо под ладонь Амоса, чтобы помочь ему.

Так мы и пускаемся в путь, а когда проходим мимо ворот фермы, Тула оставляет фонарь.

Старая военная дорога ведет нас в сторону гор, но идти тяжело. Амосу каждый шаг дается с трудом. Хоть мы и не торопимся, приходится останавливаться, ждать, потом останавливаться снова. Мы проходим открытое место и оказываемся среди деревьев еще до того, как солнце рассеивает утренний туман, но, когда светлеет, становится видно, что рубашка и штаны Амоса покрыты не только засохшей кровью. Кровотечение продолжается.

Мы с Тулой и малышами сгоняем пауков с насиженных мест и собираем липкие нити паутины, чтобы сделать повязку. Паутина остановит кровь быстрее всего, не даст развиться инфекции и поможет залечить рану. Видимо, Тула научилась этому у мамы или отца, как я – у своего папы. У нее была хорошая семья, которая показывала ей, что нужно делать, как и у меня. И она любила своих родных, но потом потеряла их, как и я. Мы с Тулой не так уж и сильно отличаемся друг от друга.

Я думаю об этом, пока солнце не начинает пробиваться сквозь свежие весенние листья и ветер не начинает шелестеть в ветвях. Остатки дождевой воды стекают вниз подобно жемчужным нитям, а певчие птицы будят округу для нового дня музыкой более прекрасной, чем в фонографе в доме Локриджей. Звуки и запахи окружают меня все плотнее с каждым шагом. Дом становится ближе, но наше движение замедляется, когда дорога начинает идти вверх у подножия гор. Стоны Амоса становятся все глубже, и даже вся паутина в мире не в силах остановить кровь. Наконец, пошатнувшись, он падает на колено.

Тула и Несса подхватывают его под руки, но они такие маленькие, что проку нет – они, все трое, отстают, и мне приходится с трудом останавливать Скиди и ждать. Нос пони указывает в сторону старого дома, и ему не терпится идти. Если бы я могла, скинула бы с него вьючное седло и поехала бы верхом по тропе, на которую мы с папой раньше сворачивали со старой военной дороги. Этой тайной тропой ходят конокрады, бандиты… и люди вроде моего папы, живущие вдали от мира поездов, автомобилей, телеграфных линий и электрического освещения. Один день тяжелого пути в гору – и мы со Скиди оказались бы рядом с нашей долиной, если бы пошли в ту сторону. Там все ждало нас в прежнем виде. Заготовки в погребе, одеяла на койках с мягкими матрасами, возле двери ведро для воды – хватай да беги к роднику. Когда мы уходили, мама не стала брать с собой дойную корову и кур. Просто отпустила их на волю.

Я вдруг начинаю безумно злиться на маму за то, что она заставила нас уйти. За то, что бросила корову и кур на съедение пумам и койотам. За то, что связалась с Теско Пилом. За то, что пристрастилась к выпивке и порошкам и полюбила их больше, чем меня.

Я злюсь на эту бледную худую женщину с ввалившимися глазами, которая отняла у меня мать. Какой бы хорошей я ни была, как бы ни умоляла и ни плакала, как бы ни расчесывала ей волосы и ни приносила чистую одежду, эта женщина так и не позволила маме вернуться.

– Отстань! – вырывается крик, когда кто‑то хватает меня за руку. – Я тебя ненавижу!

Но это всего лишь Несса. Она стоит с широко открытыми глазами, а губы ее подрагивают от испуга.

– Все хорошо, Несса, – шепчу я. – Я просто не сообразила, что это ты.

Она показывает пальцем вниз по склону, где дорога ныряет в овраг. Амос и Тула так отстали, что их даже не видно.

– Он больше не может идти, Олли. – Слезы текут по ее щекам, оставляя дорожки на засохшей вчерашней грязи. – Тула попросила остановиться.

– Мы за утро прошли всего несколько миль.

Я смотрю на дорогу и думаю о долине в горах, которая еще минуту назад казалась такой близкой. Вдруг она оказывается далеко. Слишком далеко.

– Мы должны вернуться…

– Домой, – заканчивает за меня Несса, словно ей этого хочется так же сильно, как и мне. – Там нас ждет Хейзел? – спрашивает она, и я понимаю, что она тоскует не по долине, а по своей сестре.

Она все еще думает, что в Уайндинг-Стейр мы найдем Хейзел. Мне хочется позволить ей в это верить. Мы могли бы забраться вверх по старой тропе только вдвоем. Несса будет радостно спешить туда точно так же, как и Скиди.

Положив ладони на ее щеки, я присаживаюсь на корточки и смотрю ей в глаза.

– Хейзел там нет, Несси. Я бы очень хотела, чтобы она там была, но ее там нет. Я не знаю, что с ней стало. Отныне у нас нет никого, кроме друг друга. – Я борюсь с той частью себя, которая хочет уйти, оставив все именно так, только два человека, которые заботятся друг о друге, но понимаю, что теперь это не так. – И Тулы, Пинти и Кои, Амоса. Теперь это наша семья.

Рука об руку мы с Несси спускаемся по склону и садимся под сосной рядом с Амосом и остальными. Малыши уходят собирать ежевику и первую дикую землянику, пока Скиди отдыхает со снятыми вьюками, а Тула готовит еду из продуктов, которые дали нам мистер Бразертон и миссис Грубе. Даже после того, как мы поели и попили воды из фляжки, понятно, что Амос больше не может идти. Ни сегодня. Ни в ближайшие несколько дней. Если не получится остановить кровь, он умрет.

Нам с Тулой нужно придумать новый план. Как бы мне ни хотелось вернуться в нашу прекрасную долину, подняться в горы не получится, пока мы не окажемся в состоянии сделать это все вместе.

Стоя у дороги, я изучаю горы, деревья и кучки камней, сваленных солдатами почти сто лет назад, чтобы построить дорогу в Форт-Смит. Пытаюсь понять, где именно мы находимся. «Что я видела раньше? Что тут рядом? Где лучше затаиться вместе с Амосом, пока ему не станет лучше?»

Воздух разрывает крик мула, и мысли в моей голове бросаются врассыпную.

Малыши спешат спрятаться, а мы с Тулой пытаемся поднять Амоса на ноги.

– Оставьте меня, – шепчет он. – Бегите…

– Тише, – говорю я, помогая ему забраться подальше в кусты. – Я знаю, что тебе больно, но теперь лежи тихо. Мы тебя спрячем и…

Прежде чем я успеваю хоть как‑то этому помешать, Скиди вскидывает голову и издает громкое протяжное ржание.

– Кто здесь? – слышится голос.

Глава 25

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Девочка была дикая. Она ездила верхом, свистя, словно мальчишка.

Миссис Чарльз Мак-Уильямс. Интервью, взятое Эффи С. Джексон, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Я нервно кручу ручку под столом, стараясь усидеть на месте, пока еженедельная планерка утомительно тянется в обычном неторопливом темпе. Размывы троп; мусор после наводнения; уборка граффити; разлив опасных веществ из перевернувшегося грузовика «Паркер констракшен», перевозившего инсектицид глифосат; любитель покататься вне дороги, опрокинувшийся в джипе и эвакуированный вертолетом; подросток, спасенный на озере Сидар-Лейк. К счастью, он не стал вторым утопленником в сезоне после нашего неопознанного трупа, по которому наконец‑то пришел отчет о вскрытии. Причина смерти: утопление, не подтвержденное свидетелями.

Мужчину до сих пор не опознали, и никто не горит желанием торопиться с этим. Достаточно и той суматохи, которую подняли утверждения Сидни Поттер и разлив гербицида три дня спустя. Я случайно оказалась неподалеку, поэтому первой приехала к перевернувшемуся тягачу с прицепом-цистерной. Машина не имела фирменной раскраски, а водитель был слишком потрясен, чтобы сразу сказать, что вытекает в соседний ручей и кому принадлежит грузовик. Докладывая о происшествии, я и понятия не имела, что в этом окажется замешана «Паркер констракшен», грузовик уже несколько лет не проходил осмотр, а номерной знак на нем принадлежит другой машине компании. В Оклахоме это технически считается уголовным преступлением, но в подмене номеров никто не сознался, и, скорее всего, ничего серьезного из этого не выйдет.

И все равно поползли слухи, что я решила любым способом добраться до Элтона Паркера. Что злоупотребляю полномочиями федерального правительства, пытаясь запятнать репутацию одного из крупнейших работодателей в округе и посадить его за решетку. Что несу ответственность за приезд специального агента отдела расследований СНП, проверяющего нелепую выдумку Сидни Поттер, за то, что Паркеру приходится терпеть унижение на допросах, за то, что возрастает вероятность конфликта между парком и племенем чокто, как только вступят в силу новые федеральные законы о захоронениях и погребальных принадлежностях коренных народов.

Я чувствую себя виноватой, но только за то, что делаю свою работу. Хоть Сидни и не славится правдивостью, ее история неминуемо должна была распространиться, а если Брейден получил травму где‑то на землях, принадлежащих штату или федеральному правительству, пытаясь спрятаться в лесу, мы несем ответственность за то, что не приняли все меры для розыска несовершеннолетнего, которому угрожает опасность. Старший рейнджер Аррингтон в какой‑то степени это понимает, но пока только сподобился возложить вину за ненадлежащее обращение с местом захоронения на Фрэнка Феррела, который согласился по-тихому уйти в отставку вместо возвращения с больничного.

Я понимаю, что балансирую на грани: того и гляди меня постигнет участь Феррела, но, считая, что дело Брейдена Лейси в конце концов докажет мою правоту, продолжаю упорствовать.

Увы, неделю и один визит специального агента отдела расследований спустя мы почти не имеем новой информации. Поиски с воздуха и на земле, с гидролокаторами и собаками так и не дали результата. Четвероногие рейнджеры нашли стоянку под скальным выступом, которую описала Сидни, где когда‑то имелась стенка из камней, образовывавшая подобие землянки. Кто‑то недавно жил там, но золе на кострище сравнялось несколько дней. След Брейдена псы тоже взяли, но в итоге потеряли его у брода. Потом одна из собак привела поисковиков к границе оползня над Холсон-Крик. Но за следующие два дня на его берегах след так и не отыскался.

Если кто‑то входит в воду и не выходит, ничего хорошего это не сулит. Учитывая огромную площадь поймы ниже по течению, а потом реку Фурш-Малин и озеро Уистер, тело может исчезнуть на месяцы, а то и годы.

Надежда еще есть, но Брейден так нигде и не объявился, как и его мать Джейд.

Финансовые документы Сороки не тронуты. В ее доме все в порядке. По медицинской страховке нет никаких операций. В лечебных учреждениях женщин, подпадающих под ее описание, не значится. Кредитные карточки не тронуты.

Трое представителей одной семьи пропали бесследно.

Как я ни пытаюсь найти этому объяснение, ничего не выходит. Даже на еженедельной планерке, где обсуждаются самые разнообразные примеры странного поведения людей, любые версии, приходящие в голову, кажутся фантастическими.

Хотя бы Сидни находится под опекой людей, которым можно доверять. Но это временное решение, и, если не будут найдены доказательства нечистоплотности, мы имеем ее слово против слова Паркера. В такой схватке он победит. В его биографии нет ни единого черного пятна, даже штрафа за нарушение правил дорожного движения. С негодованием заявив, что ни за что бы не применил насилие к Сидни и не запер бы ее, он согласился на обыск на складе. Никаких следов заключения, побега или таинственной тетради Сидни не нашли. В двух спальнях чистота, на окнах занавески, на постелях новое белье. Чемодан Сидни стоит пустым на стуле, а вещи аккуратно разложены в шкафу.

Все это сводит меня с ума. Мне не спится. В животе постоянно урчит. На кону стоит моя карьера. Я навлекла на себя гнев местных темных личностей, чему свидетельством странный ночной случай: менеджер мотеля заметил, как кто‑то крадется рядом с моим домиком.

На следующее утро я позвонила матери и сказала, что Чарли хотел бы приехать погостить на пару недель, а на работе у меня сейчас полная неразбериха. Они с бабушкой решили в выходной встретить нас с сыном на полпути и забрать Чарли.

– Все в порядке? – спросила мама, когда мы стояли на стоянке у продуктового магазина в вечерних сумерках. – Может, возьмешь отпуск и ненадолго приедешь домой?

– Все хорошо, мам. Просто мне предстоит пара очень напряженных недель, и Чарли придется вечерами сидеть с няньками. Ему будет намного веселее в гостях – с тобой, бабушкой и прочей родней.

– Ты уверена? – Вокруг маминых глаз легли тревожные морщины.

Разумеется, я сказала, что да. Все хорошо.

Пока мама садилась в машину, подошла бабушка.

– Разорви ту открытку, что я тебе отправила, когда ты переехала, Валери, – шепнула она мне на ухо. – Переволновалась, понимаешь? Ты уже взрослая женщина и имеешь право решать сама. Не дай никому тебя остановить. – Чуть отстранившись, она положила ладони мне на щеки, как делала, когда я была маленькой. – Но если я буду нужна, позвони. Сразу прилечу к тебе.

Я обняла всех троих, а потом смотрела, как отъезжает мамина машина. И ощутила замешательство, когда она исчезла из виду.

Не прошло и двух суток, как после одинокого ужина в кафе «Сардис шорс» я нашла прилепленную к водительской двери машины салфетку с нацарапанной надписью «Смерть сосновым свиньям». Убрала ее в пакет и сунула в карман. Она проездила со мной полтора дня.

Сидя на планерке, размышляю, показать записку остальным или не давать ей хода, сочтя просто попыткой давления со стороны кого‑то из местных ворчунов.

По другую сторону стола старший рейнджер Аррингтон с Эдвином и Роем обсуждают планы отправить парней в конный патруль, раз уж земля достаточно подсохла. Они доедут до засыпанной пешеходной тропы с противоположной стороны, чтобы оценить площадь завала и поискать новые доказательства того, что все произошло не по естественным причинам.

В дверь проскальзывает Минди, наша машинистка, и передает мне лист распечатки. Почти ноль материала для отчета.

Когда очередь доходит до меня, я сообщаю:

– Никаких новых данных от штата, местной полиции или индейской полиции по людям, соответствующим описаниям Сороки, Джейд или Брейдена. Подружку Брейдена видели в мотеле в Пото. Но она уже уехала. Сняла комнату на четыре дня и повесила табличку «Не беспокоить», поэтому уборщица внутрь не заходила. Управляющий не видел, кто приезжал или уезжал, потому что комната эта в дальней части мотеля, но вспомнил, что регистрировал Рэйчел в день прибытия. Высокая, светловолосая, спортивная. Искала она Брейдена или приехала, чтобы забрать его, неизвестно. Может, они уже далеко…

На распечатке есть водительские права Рэйчел и кадр с камеры видеонаблюдения в мотеле. На фото девушка в бейсболке. Шелковистые волосы, забранные в хвостик, падают на камуфляжную майку и шорты с большими карманами. Высокие военные ботинки выглядят тяжеловатыми для ее длинных и стройных ног.

– На вид она одета скорее для похода на природу, чем для пребывания в гостинице, – добавляю я, прежде чем сдвинуть листок в центр стола, чтобы все могли посмотреть.

– И почему мне никогда не попадались такие туристки? – удивляется начальник отдела технического обслуживания.

– Черт! – Рой наклоняется к фотографии с видимым интересом. – Была бы у меня такая подружка, я бы ни за что не сбежал в лес.

Мужчины хихикают, словно переполненные тестостероном школьники в автобусе футбольной команды. Я, закатив глаза, откидываюсь на спинку стула: «Да ладно?!»

– Так, так. Хватит. У нас дама за столом, – говорит Аррингтон, подчеркивая, что он считает дело Блэквелл всего лишь выдумкой Сидни, решившей сбежать из-под опеки.

Он считает, что меня провел ребенок. Что я слабая. Что мне, как женщине, свойственна излишняя чувствительность и склонность к импульсивным реакциям.

Судя по выражениям лиц, все собравшиеся поддерживают это заключение. Меня это бесит. Кровь приливает к груди, шее, щекам и дальше до самых кончиков ушей.

Рой смотрит на меня и бледнеет. Улыбка школьника сползает с его лица.

– Но если подружка приехала искать его и не нашла… То есть если решила, что он заблудился или утонул, она бы обратилась в полицию, верно? Она бы встревожилась.

Пальцы переплетены, большие пальцы подняты вверх. Похоже, парень говорит серьезно.

Прежде чем я успеваю ответить, рейнджер Аррингтон решает закрыть совещание.

– Кто знает? Молодежь. Ссоры. Такое случается. Может, они вместе сбежали в Лас-Вегас. Факт в том, что мы уделили этому делу более чем достаточно внимания. И не получили результата. Благодаря какой‑то девчонке с психологическими проблемами на меня теперь наседает индейская полиция, штат встревожен из-за того, что потеряно слишком много рабочих мест, да еще и управляющий с региональным управлением СНП с меня не слезают. Пока не появится ничего нового, стоит немного успокоиться и работать дальше.

У меня сводит челюсть так, что начинает болеть голова. Обычно подобную выволочку устраивают хотя бы не прилюдно. Аррингтон хочет, чтобы все поняли его намек: не надо, детка, ворошить осиное гнездо и навлекать на себя неприятности.

– Лучше расскажите об этом тем, кто оставил это! – Прежде чем мозг успевает угнаться за словами, я с силой шлепаю об стол запиской «Смерть сосновым свиньям».

В кабинете повисает гробовая тишина. Ладони ложатся на бедра, спины выпрямляются, все глаза смотрят сначала на бумажку, потом – прямо перед собой.

Сердце бьется с такой силой, что я едва слышу вопрос Аррингтона:

– Откуда это у вас?

– Кто‑то прилепил вчера на мою машину, пока я ужинала в кафе «Сардис шорс». Кто это был, не видела.

Аррингтон задумчиво стучит ручкой по столу, глядя на пакет. Тук-тук-тук-тук…

– И вы только сейчас решили это предъявить?

– Я не думала, что это серьезно.

– Но убрали записку в пакет для вещдоков.

– Я уже сказала: не была уверена.

Аррингтон обводит взглядом собравшихся, безмолвно пришпиливая каждого к стене.

– Еще кто‑нибудь такое получал?

Взгляды опускаются, головы качаются. Я чувствую, как почва уходит из-под ног.

Молчание наконец нарушает Эдвин.

– То есть… значит, это правда, что кто‑то шастал возле твоего дома пару ночей назад? – Он добавляет, что ему рассказал Чарли, когда в очередной раз оказался у них с Шелли. Аррингтон хмуро смотрит на меня.

– Это так?

Я вынуждена признать, что так и было.

– Ближайшие несколько дней не отъезжайте далеко от участка, – распоряжается старший рейнджер. – Прежде чем куда‑то отправиться, сообщите мне.

После этого он встает и выходит из кабинета.

– Боже, Эдвин! Мог бы спросить меня об этом наедине, – срываюсь я, вскочив из-за стола, и направляюсь к своему рабочему месту, к которому теперь привязана на неопределенный срок. Если очень повезет, разрешат выходить на патрулирование кемпинга.

Я немного успокаиваюсь к тому времени, когда выхожу на улицу, чтобы взять таблетки от головной боли из бардачка машины. Рядом Рой и Эдвин беспечно грузят снаряжение в машину на ремонтной базе. Увидев меня, Рой скрывается за машиной, а Эдвин прячет глаза в тени козырька бейсболки.

– Господи… Прости, Вэл. Я не думал устроить такое… смятение.

Слово «смятение» смягчает мой гнев. Кто‑то еще использует подобные слова? Эдвин – высокий худой взрослый идеалист – любитель дикой природы, каким однажды станет и Чарли.

– Все в порядке, Эдвин. Я уже успокоилась. – Звучит неубедительно, особенно если учесть, что сегодня я отдала бы что угодно, лишь бы оказаться в лесу. – Ладно. Не совсем успокоилась, но уже близка к этому. А пока… Не окажешь мне ответную услугу? Строго между нами…

Я кошусь на Роя и думаю: «А это точно хорошая идея?» У меня и так уже хватает проблем, а эти двое не умеют держать язык за зубами. Я не раз слышала, что Аррингтон хотел бы сплавить Эдвина куда подальше: слишком много болтает с гостями, слишком свободно рассуждает о таких вещах, из-за которых туристы начинают задумываться, не стоило ли поехать в «Диснейуорлд».

– Что угодно, – в отчаянии выдыхает Эдвин.

У него доброе сердце и чувствительная натура. Ему больно, что он меня расстроил.

– Раз уж вы сегодня едете верхами в ту сторону, не сделаете ли небольшой крюк вверх по склону на ту сторону долины, что напротив оползня, и не посмотрите сверху?

– Это зачем? – вмешивается в разговор Рой.

– Просто чутье… вроде как… Но я готова поклясться, что слышала там что‑то… или кого‑то в тот день, когда мы с Чарли нашли капсюль-детонатор. – С того беспечного похода прошло, кажется, полгода, хотя это было всего несколько недель назад. – Возможно, это пустяки. Или кто‑то что‑то там прячет. Выращивает травку, варит метамфетамин или… кто его знает? Просто поглядите с гребня, вдруг что‑то увидите за ним.

Эдвин и Рой быстро соглашаются сделать крюк, радуясь шансу восстановить хорошие отношения со мной.

– Только пусть это останется между нами, хорошо? – Я отхожу от машины. – И будьте поосторожнее. Вдруг там действительно кто‑то есть?

– Рассчитывайте на нас! – Рой смешно щелкает каблуками, изображая воинское приветствие. Если кто‑то сейчас наблюдает за нами из окна участка, этот жест неминуемо вызовет вопросы.

Когда парни уезжают с прицепом для лошадей, я предаюсь жалости к себе, постепенно переходящей в сомнения в собственных силах. Все обстоятельства этого дела имеют легкие объяснения. Почему бы мне это не принять? Потому что хочется, чтобы это оказалось чем‑то большим? Потому что мне это нужно? Потому что я терпеть не могу, когда меня считают теткой, взятой на работу по квоте?

Или потому, что я – продолжение отца, отказывавшегося бросить раненых товарищей на поле боя во Вьетнаме, матери, без устали работавшей ради того, чтобы ветераны получали заслуженный уход, и бабушки, которая боролась со школьными советами, неадекватными родителями и законодательным собранием штата, защищая интересы своих учеников? Мы, Борены, никогда не уступали хулиганам, политикам, общественному давлению, попыткам пристыдить, обзывательствам или угрозам. Ни разу такого не видела.

«Правильный поступок почти никогда не бывает простым, Вэл. – Это был один из последних советов, которые дал мне папа перед смертью; я приехала тогда в отпуск из армии и начала сомневаться в своем жизненном выборе. – Любой, кто говорит иначе, пытается тебе что‑то впарить. В конце концов тебе придется посмотреть в глаза собственному отражению. Не делай ничего такого, чего ты не вытерпишь, если придется взглянуть в глаза последствиям».

Смотреть на себя в зеркале, если не приложу все усилия, чтобы выяснить правду о Брейдене и Сидни… и узнать, что произошло с Сорокой Блэквелл, я не смогу.

Сидя за столом, расследованием не займешься, но именно за ним я и провожу остаток утра и часть дня, слушая повседневную болтовню по рации, напоминающую мне о собственной бесполезности, и заправляя бланки в капризную пишущую машинку, которую, похоже, купили на распродаже излишков школьного имущества.

Я открываю коробку с обедом, который собиралась съесть где‑нибудь в более интересном месте, и в тот же момент над столом нависает тень. По слабому запаху лосьона после бритья и мятым брюкам я понимаю, что это Аррингтон.

И с надеждой поднимаю голову.

– Отчеты готовы. После обеда я бы хотела…

– Почему бы вам не уехать из города на несколько дней? – спрашивает он, упреждая мои слова. – Отдохнете с сыном. Я посмотрел, сколько у вас дней отпуска. Вполне достаточно.

Я ошарашена.

– Что? Спасибо, конечно, но я тут всего ничего. Нет. Все в порядке. Да и Чарли гостит у родственников. У меня появилось свободное время, чтобы покопаться…

– Вот именно этого я и не хочу, – по своему обыкновению, перебивает старший рейнджер; он говорит по сути дела, как видит ее он. – Мне не нравится эта история с запиской. Ты кому‑то перешла дорогу. Нужно разобраться, насколько серьезна проблема на самом деле.

Я встаю со стула, но не агрессивно, а для того, чтобы уравнять шансы. При моем росте чуть выше метра семидесяти наши глаза оказываются почти на одном уровне.

– Я умею о себе позаботиться. Не в первый раз…

– Здесь – в первый. – Я ожидаю, что он пронзит меня взглядом, но вместо этого вижу перед собой строгого учителя, отчитывающего нетерпеливого ученика. – Ты здесь чужая. Еще не успела обзавестись связями, заслужить доверие. Зато перешла дорогу человеку, пользующемуся уважением в округе. «Тропе конокрада» нужно дать общий положительный результат для местной экосистемы. Наша задача – обеспечить это. И твоя тоже. Мы работаем все вместе. Только командные игроки. Никаких «одиноких рейнджеров» в Уайндинг-Стейр. Понятно?

Сдерживая все, что хочется сказать, я на секунду представляю себе Джона Уэйна в роли маршала Задиры Когберна, несущегося верхом по долине, зажав повод в зубах и стреляя с обеих рук по банде Счастливчика Неда Пеппера.

Я далека от подобных романтических порывов. Но уехать из города? Сбежать, пока все не утихнет? Уставившись в стену, пытаюсь собраться с мыслями.

– Я понимаю проблему. Но отпуск мне не нужен. Я… коплю дни.

– Как скажете… – Аррингтон задумывается на мгновение, мысль ему не очень‑то нравится. – Но держитесь…

Конец фразы повисает в воздухе. Мы оба оборачиваемся к радиостанции, когда сквозь монотонное гудение повседневных служебных переговоров прорывается еле слышный вызов диспетчера.

Коды звучат торопливо, заглушаемые помехами.

– Семь сотен – пять – семь – девять, десять – восемнадцать… Семь сотен – пять – семь – девять, десять – восемнадцать…

– Пять-семь-девять! Это Рой! – вздрагиваю я, и мы с Аррингтоном вместе бросаемся на другой конец кабинета, чтобы прибавить громкость. Десять – восемнадцать – это срочный вызов.

Мы слышим ответ Мамы Лу, и все правила радиообмена тут же идут коту под хвост.

– Десять – один, дорогуша. Слышу тебя, но плохо. Твоя рация настроена на нужный ретранслятор? Проверь настройки. Код десять – восемнадцать? Прием, пять-семь-девять.

Следует пауза, потом Рой начинает говорить уже более четко. Он выстреливает коды с такой скоростью, что их едва удается разобрать, но любой код, начинающийся на десять – пятьдесят, говорит, что дело плохо.

– Дорога в долине Холсон, лесная дорога номер… дорога номер… э… красная метка. Красная метка! Нужна скорая, срочно!

– Ладно, дорогуша. Помедленнее, – голос Мамы Лу звучит одновременно по-матерински и профессионально. – Я слышу «срочно», что у вас «несчастный случай» с «пострадавшим» на дороге в долине Холсон, пострадавший в критическом состоянии и ты просишь поддержку и скорую помощь. Назови свое место.

Рой снова пытается определить, где находится. Я представляю себе Роя и Эдвина, возбужденных новизной верховой поездки: болтают, шутят и настолько увлекаются, что им невдомек, где они съехали с асфальта на лесную дорогу. Но это точно где‑то в глубине парка. Зачем они вообще вернулись на дорогу в долине Холсон? Эдвин – старший в их паре. Почему помощь вызывает не он, а…

Мысль обжигает холодом. «Потому что Эдвин и есть пострадавший».

В считаные мгновения Мама Лу точно определяет место по ориентирам.

Я поспешно застегиваю ремень, кладу в футляр рацию и хватаю ключи, а потом выскакиваю за дверь следом за старшим рейнджером Аррингтоном.

День превращается в чередование смазанных и четких моментов: прибытие на место происшествия, наблюдение за санитаром скорой помощи, стабилизирующим состояние Эдвина, его разорванную и пропитанную кровью форму, опухшее лицо, ногу в ботинке, вывернутую под неестественным углом, кровь и слюну, стекающие по щеке, тело, бьющееся в конвульсиях. Медики грузят пострадавшего в машину.

Я вызываю по радио Маму Лу, чтобы убедиться, что жене Эдвина сообщили о произошедшем, машина скорой помощи срывается с места, а за ней уезжает мрачный старший рейнджер.

Рой внезапно оказывается болезненно юным, от утренней бравады не осталось и следа, он бормочет под затихающий вдали звук сирен.

– Я не знаю… Не знаю… Эдвин поехал впереди меня вверх по склону. Кажется, я что‑то слышал… Поэтому спустился поближе к ручью, чтобы проверить. Там нет троп, но… я… я клянусь, там… кто‑то был…

Представители разных экстренных служб, стоящие вокруг с видом беспомощной тревоги, спрашивают едва ли не в один голос:

– Что, Рой? Что ты слышал? Что ты видел?

– Кто‑то шептал, и краем глаза я видел что‑то белое… – Он трет лоб, размазывая по нему пятна крови Эдвина. – Потом Эдвин выкрикнул мое имя, я услышал сильный удар камня о камень, а потом… что‑то заскользило… упало, и когда я вернулся туда, где был он…

Согнувшись пополам, Рой тяжело хрипло дышит и всхлипывает, описывая ужасающую сцену, как Эдвин скатился до середины склона без сознания вместе с лошадью, а потом она неловко поднялась на ноги и уковыляла в лес.

– Единственный раз… единственный раз за день, когда я не поехал первым. Я лучше знаю горы. На его месте должен был оказаться я.

«На его месте должен был оказаться я…»

При этих словах мои мысли оказываются в другом месте. Перемена столь внезапна, что все вокруг меркнет. Я стою на вершине каменной стены, где спасение сбившегося с пути туриста пошло наперекосяк. Где‑то внизу лежат бесформенной грудой остатки снаряжения, медицинского оборудования… Джоэла, нашей жизни, всего, что было хорошо и правильно.

«На его месте должна была оказаться я. На его месте должна была оказаться я. На его месте должна была оказаться я». Я вспоминаю, как раз за разом повторяла эти слова сквозь слезы. Прямо как Рой сейчас.

Мысли медленно возвращаются из того момента в настоящее, старательно обходя опасные места, пока машины экстренных служб шумной и сверкающей огнями кавалькадой тянутся вдоль дороги. Рой пересказывает произошедшее. На этот раз более связно.

– Так, Рой. Не вини себя, – говорит кто‑то – кажется, помощник шерифа, и я снова мысленно оказываюсь в одном из этих опасных мест.

«Не вини себя, Вэл. Это несчастный случай… погода».

– Парень был новичком. Эти горы могут убить тебя, если не знаешь, что делаешь, – пожарный-доброволец похлопывает Роя по плечу, словно предлагая отпущение грехов.

Я свирепею от намека, что Эдвин сам виноват в произошедшем.

– Вообще какого черта вы делали у самой границы парка? – спрашивает кто‑то.

– Далековато забрались, – соглашается другой помощник шерифа. – Местность там сложная.

– Просто решили… посмотреть, – бормочет Рой. – Посмотреть сверху и…

Он чуть заметно косится в мою сторону. Я с ужасом понимаю, что это по моей просьбе Эдвин оказался на гребне, где произошел несчастный случай. У того, что случилось, есть виновник. Это я.

– Пойду поищу вторую лошадь, – бормочу я и выхожу из круга.

Никто не отвечает, пока я не подхожу к прицепу и не подтягиваю подпруги на заляпанном кровью седле Роя.

– Лошадь без седока сама найдет дорогу в конюшню! – кричит кто‑то. – Наверное, она уже на полпути туда!

Липкое тепло полузасохшей крови приклеивает ладони к поводьям, когда я подбираю их и вскакиваю в седло. Потом направляю лошадь Роя в сторону тропы, по которой они с Эдвином выехали утром.

– Если только она не ранена, – отвечаю я и, пустив лошадь рысью, прекращаю беседу, но последнее предупреждение все равно нагоняет меня. Сквозь стук подков и свист ветра я улавливаю только часть фразы, отразившуюся от Уайндинг-Стейр:

– …Держитесь подальше от той горы.

Глава 26

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Резко выросло количество заявок на землю, отчуждение которой стало возможно в результате смерти получателя надела.

Энджи Дебо. И как прежде течет вода (1940)

– Откуда она у вас? – я подбираю книгу, вывалившуюся через дыру в мешке и упавшую в грязь старой военной дороги. – И что вы собираетесь с ней делать? Потому что вырывать страницы для растопки костров мы точно не будем. – Уже две недели мы ютимся в развалившейся землянке, которую, как мне однажды рассказал папа, когда‑то построил под скалой один француз, искавший серебряные рудники. И каждый день с того момента, как мы здесь обосновались, я жалею, что не промолчали, услышав, как Дьюи Маллинс кричит с дороги: «Кто здесь?»

Но Амос узнал голос Дьюи и сразу отозвался: «Дьюи, помоги!», словно они все еще оставались лучшими друзьями. И явился Дьюи, сидевший верхом на тощем белом муле за спиной сгорбленного старика. Хорошо еще, что это не оказались законники и что они помогли нам отыскать старую землянку. Без мула нам бы было ни за что не перетащить туда Амоса.

Старик совсем спятил и никак не может запомнить, как кого зовут, но и он, и мул по имени Молоко оказались тихими и безобидными. Дьюи сказал, что старик украл мула и сбежал из дома ветеранов Конфедерации, куда его сдала семья. Он возвращался в Уайндинг-Стейр, чтобы отыскать свою возлюбленную, девушку шауни-чероки по имени Анджелина, которую оставил во время Гражданской войны.

Старика зовут Гейбл. «Без “мистера”, просто Гейбл», – повторяет он всякий раз, забывая, что мы знакомы. Он туг на ухо и расхаживает по нашему лагерю, насвистывая песни, вроде «Боевого гимна Республики», и рассказывая о давно минувших временах. Дьюи говорит, что во время войны Гейбл перевозил секретные документы и знает, где закопаны все сокровища Конфедерации, и именно поэтому на самом деле едет в горы, а Анджелина – это не женщина, а клад золота и серебра. Но Дьюи вообще много болтает.

– Не ори так! – бурчит он, когда я подбираю упавшую книгу. – А вдруг по дороге идет банда Джулая Джойнера и они тебя услышат?

– Не называй это имя! – шепчу я, потому что само упоминание негодяя способно навлечь беду.

Джулай Джойнер и его банда головорезов промышляли воровством, поджогами, конокрадством, а теперь застрелили мужчину и совершили насилие над его женой и дочерью. Молва об этом разлетелась по всей Талиайне.

Я машу книгой перед носом Дьюи.

– Я-то умею слушать. Я не глупая. А вот ты – дурак, потому что украл. По-другому ты эту книгу достать не мог. А воровать грешно. Найди работу в городе. Мы так проголосовали на прошлом совете… Старшие зарабатывают деньги, пока Амос не окрепнет достаточно, чтобы уйти в горы.

– Я за это не голосовал.

– Сам виноват. Сбежал со злости, тьфу. – Я ускоряю шаг, потому что все еще расстраиваюсь из-за этого совета.

Меня не выбрали председателем из-за Дьюи. Сначала он заявил, что девчонка не может быть председателем. Потом добавил: «Если девчонка, то нужно дать шанс и Туле. Она старше».

Тула победила, потому что за нее проголосовали брат и сестра, и даже Амос поддержал ее. Несса ожидаемо проголосовала за меня, поэтому я обошла Дьюи, который в бешенстве убежал прочь еще до окончания совета.

Из нашего лагеря нетрудно добраться пешком до Талиайны, если немного срезать путь через поля. Тула слишком плохо одета, поэтому из достаточно взрослых оставались только Дьюи и я. Я слышала слова Кейт Барнард о владельце прачечной на обеде и предположила, что некоторым из женщин, состоящих в клубе, помощь со стиркой будет нелишней. Работать у них дома, почти не выходя в город, где меня могли узнать, – просто отличный план. Я приносила вдвое больше денег, чем Дьюи; да еще дамы обычно передавали еду для моих вымышленных больной мамы и маленького брата, которые, как я говорила, переехали поближе к городу, пока не поймают банду Джойнера.

– Я умею только в угольной шахте молотом махать. – Дьюи пинает на ходу сухие листья; на ногах у него новая пара рабочих башмаков, наверное украденных с чьего‑то крыльца, и он старается измазать их в грязи, чтобы в городе обувь не узнали. – Фермерам дробильщик не нужен.

– Так научись какой‑нибудь фермерской работе. Если будешь вежлив с людьми, они не откажут.

– Люди в этих местах не такие доверчивые и добрые, как ты думаешь. Недели не прошло, как я познакомился с Амосом, и вот наткнулся на старуху чокто, рыдавшую над могилой маленькой внучки. Кто‑то отравил девочку ради ее участка земли, на котором нашли нефть. Полагаю, все как в тех историях про пиратов, которые ты рассказывала у костра: «Мертвые молчат».

Даже в жаркий майский день мне внезапно становится холодно.

– Зато ты не умолкаешь, Дьюи. И это факт.

– Видела в городе объявления о покупке земли? – фыркает он. – Да я мог бы зарабатывать по четверть доллара в день, развешивая их. Но мне это не по душе.

– Да тебе работать не по душе.

Я видела в Талиайне, как Дьюи подбрасывает монетки с какими‑то оборванцами. А сама работаю, рискую, что меня заметят, если по просьбе Теско кто‑то продолжает искать нас с Нессой, но нам нужны деньги и еда.

– А твое воровство навлечет на нас беду. Да и зачем тебе вообще эта книга?

Я знаю, что Дьюи не умеет читать.

– Я принес ее тебе. На ней нарисован пиратский корабль, как в тех историях мистера Киза Рэдли, которые ты пересказывала. Далекие моря, зарытые клады и все такое.

Я проглатываю ком в горле, потому что мне не хочется быть благодарной Дьюи Маллинсу, но на обложке действительно нарисован золотой корабль с распущенными парусами. «Остров Сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона.

– Уверена, это хорошая книга, но красть ее не стоило. Библиотечный фургон будет одалживать нам книги бесплатно. Я их об этом попросила.

– Только теперь это наша книга. Ты хотела устроить в лагере школу для маленьких, вот тебе и книга для нее.

– Школа лагеря «Лесной приют», – говорю я, и мне нравится, как это звучит.

Так называется наше убежище в землянке. Поскольку на выборах председателя я заняла второе место, то настояла, что должна стать уполномоченным, как мисс Кейт Барнард. Теперь я – уполномоченный по именам, школе и банку, потому что умею считать и писать. Дьюи знает только те буквы, которые есть в его имени, потому что я показала их ему, нацарапав на камне. Но ему лень писать имя полностью, он корябает: «Д-Ю-И».

Когда мы поднимемся в долину высоко на горе, то построим настоящую школу с писчей бумагой и карандашами, дощатыми полами и деревянными скамьями. Она же будет церковью по воскресеньям и домом совета для проведения заседаний. Я еще не говорила другим, но новое место планирую назвать Город хранителей леса в честь старого дуба, который папа очень любил. «Олли-Огги, а ты знаешь, что корни разбегаются от ствола даже дальше ветвей? – спросил он однажды, когда мы лежали под деревом и смотрели на листья и небо. – Дерево, человек или семейство сильно ровно настолько, насколько сильны его корни. – Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его грудь под моей головой поднялась и опустилась. – Старые деревья – хранители леса, берегут его от ветра и непогоды, от избытка солнца и жары летом, от избытка снега зимой. Эти старики крепки, они вытягивают влагу из самой глубины земли во время засухи, удерживают почву, чтобы росли более мелкие растения, и все это обязано жизнью корням большого старого дерева. Заботятся о молодых, как в человеческой семье».

Мне вдруг становится неловко: у Дьюи‑то в жизни не было никого, кто рассказал бы ему о деревьях, корнях и семьях.

– Это хорошая книга.

Я убираю ее в рюкзак. Потом найду способ оставить в городе так, чтобы ее нашли, а виновников пропажи не искали. Нам не нужны проблемы с жителями Талиайны. Мы и так осторожничаем, стараясь держаться подальше от бедной части города, где нас может узнать женщина, что стреляла в Амоса. Скиди я оставляю в лагере вместе со старым мулом Гейбла, потому что пегий пони слишком приметен, и внимательно слежу, не появятся ли законники или вагон мистера Локриджа, но уже две недели ничего не происходит. Мне начинает казаться, что Теско решил, будто мы с Нессой все же утонули в реке.

Дьюи вытаскивает из мешка еще что‑то.

– Я тебе еще газету принес. Выменял ее на часть жратвы, что ты сегодня принесла от своих женщин. Я голоден.

– Ты и газету украл?

– Да она старая! – фыркает он.

– Как же!

Я хватаюсь за газету, он тянет ее к себе, но половина первой страницы остается у меня. Он прав – газета старая, потому что в ней фотография мисс Кейт Барнард, выступающей с речью. «Мисс Кейт Барнард в Талиайне. В своем последнем выступлении Добрый ангел Оклахомы призвал обычных граждан обратить внимание на проблемы шахтеров, железнодорожников, рабочих, бедняков и беспризорных детей», – написано под фотографией. Заголовок гласит: «Женские клубы принимают вызов!» Под статьей подписи нет, но, едва прочитав первое предложение, я понимаю, что это написала миссис Грубе, потому что это в ее стиле.

«Она это сделала, – думаю я. – Только бы мистер Грубе не узнал».

– Дай мне остальное, – говорю я Дьюи. – Почитаю вслух вечером у костра.

Он хлопает меня газетой по груди.

– Если хочешь, сама неси. Кстати, глянь в середину. Тот газетчик провел нас. Поместил рисунок с нами. Со всеми нами. Можешь сама убедиться.

Я разворачиваю газету и вижу заголовок: «Беспризорные дети рассказывают скорбные истории в тайном лагере», большую статью и чернильный рисунок тощих детей, сбившихся в кучу у костра.

– Не слишком похожи, так что, думаю, вреда не будет. – Мне не хочется говорить дурно о мистере Бразертоне. – Нас никто не узнает. Эти дети выглядят просто жалко.

– Так и мы тоже. – Дьюи отворачивается.

Мы продолжаем путь в наш лагерь, Лесной приют, прислушиваясь, не гремят ли колесами фургоны, не скачут ли всадники, и выискивая красивые птичьи перья, которые не трудно продать городскому шляпнику.

Наконец мы подходим к лощине, где кусты ежевики и стебли бобов поднимаются высокими стенами, спускаемся по стволу поваленного вяза, повисшему на переплетении терновых кустов, таких густых, что ни один человек ни пешком, ни на лошади туда ни за что не сунется, – я назвала это дерево Мостом Спящей красавицы, как в сказке. Потом забираемся по корням. На другом конце ветви другого дерева образуют лестницу, и мы спускаемся на совсем другую землю. Свою. Во всяком случае, временно.

Отсюда путь по каменистой сухой промоине становится проще, потому что не приходится беспокоиться о всадниках и фургонах, только о змеях. Полосатые гремучники трещат хвостами, чтобы отпугнуть, а вот щитомордники ведут себя тихо и цветом сливаются с тенями и опавшей листвой. Они хитры, агрессивны и запросто могут убить.

Взяв в руки длинную палку, Дьюи идет впереди.

– Я отгоню змей. У меня верный глаз.

– Самый верный глаз у Тулы. Она уже трех убила около лагеря.

Дьюи тычет палкой под листья и камни.

– Шляпник в Талиайне делает красивые шляпные ленты из змеиной кожи. Прибью несколько змей и продам кожу ему.

– Если есть возможность, лучше оставить змей в покое. – Так меня учил папа.

– Придавить гадину палкой, отрубить ей голову ножом – одно быстрое движение, как масло разрезать.

У Дьюи есть карманный нож с двумя лезвиями, которым он так гордится, что или точит его, или говорит о нем, или строгает что‑нибудь. Сделал, тут молодец, деревянные ложки, палочки для жарки на костре и кривую флейту. А еще вырезал свое имя едва ли не на каждом дереве.

Дьюи отказывается говорить, заработал он этот нож или украл, поэтому я стараюсь им не восхищаться.

– Перережь кому угодно горло, и делу конец. – Дьюи нащупывает нож в кармане. – Я видел, как один человек полоснул другого по шее во время драки, и кровь хлынула во все стороны.

От того, как Дьюи говорит о ножах и крови, у меня начинает не на шутку побаливать живот, и я прошу его не говорить о мертвецах. Очень устала. И это правда. Весь день я стирала, крахмалила, а потом прокручивала занавески и декоративные салфетки миссис Полсон через валики большой сушилки. Послезавтра, то есть в понедельник, мы приступим к постельному белью. Миссис Полсон теперь стирает дома не только свое, но и берет белье у отца мужа, одной вдовы и одного холостяка. Служанка в доме Полсонов страдает от подагры, протирать мебель от пыли и присматривать за детьми, тринадцатилетними мальчиками-близнецами, ей едва по силам. Муж миссис Полсон – чокто и юрист. Часто ездит в суд округа в Пото, где выступает от имени представителей племени против белых и соплеменников, нарушивших условия сделок по земле, нефти, углю или лесу. Я надеюсь, что миссис Полсон может нанять и Тулу, но сначала нам нужно придумать, как ее приодеть.

Все это крутится в моей голове, когда вдруг раздается вопль Дьюи:

– Вижу опоссума! Жаркое из опоссума на ужин!

Он принимается карабкаться вверх по склону на четвереньках, раскидывая во все стороны листья и сосновые иглы. О змеях придурок, похоже, забыл, но я продолжаю идти вдоль сухой промоины, пока не спускаюсь по склону к нашему ручью, где воздух наполнен такой прекрасной музыкой воды, что я назвала это место Долиной сладких вод. В вечернем свете она выглядит мирно, и мне хочется снять обувь и ополоснуть усталые ноги, но на это нет времени. Пока не вернулся Дьюи, нужно поговорить с Тулой о моем новом плане… и уговорить остальных проголосовать за него.

Дьюи непременно будет против, потому что ему хочется носиться по городу с мальчишками. Но если он будет приносить больше бед, чем денег, лучше нам с Тулой работать, а ему присматривать за Амосом и малышами. На Гейбла положиться нельзя, потому что он забывает о нас и постоянно уезжает на своем муле на поиски волшебного источника, в отражении которого мечтает увидеть свою настоящую любовь, Анджелину.

Еще на подходе к лагерю малыши облепляют меня и начинают расспрашивать, что я принесла. Они надеются на печенье, или свежий хлеб, или сыр, или булочку с корицей из остатков теста для пирога.

– Дайте мне сначала поговорить с Тулой. – Я кручу головой, но вижу только Амоса у костра рядом с нашим укрытием. – Она ушла собирать еду?

– Да. Тула поищет еще что‑нибудь, что стоит положить в котелок. – Глаза Амоса загораются нежностью, когда он произносит ее имя.

Я отцепляю от себя пальцы Нессы, потом стряхиваю Пинти и Кои – они весят вдвое меньше, ужас какие тощие. Маленьким детям нужно больше еды для роста. Кои смотрит на меня голодными глазами, и я касаюсь кончиком пальца его носа.

– Ты хорошо себя вел сегодня?

– Они все вели себя хорошо, – отвечает Амос, откинувшись на спинку лежака, который сделал для него Гейбл, потому что сидеть прямо ему пока еще больно. – Собирали дрова и проверяли садки для рыбы, а Несса поймала небольшую черепаху. У нас будет жаркое, Олли. Разве не здорово? – Опираясь на локоть, он наклоняется к костру и перемешивает содержимое котелка деревянной ложкой, которую Дьюи вырезал из длинной палки.

– Здорово, – соглашаюсь я.

– Я поймала ее прямо в воде, Олли, – с гордой улыбкой произносит Несса. – Она пыталась меня укусить.

– Ты очень храбрая, Несси. Мне не терпится отведать жаркого из черепахи. Лучше не бывает.

По правде говоря, на вид в жарком снова по большей части вода, но от жалоб только больше захочется есть, поэтому я не жалуюсь. Мне в любом случае легче, чем остальным: меня кормят днем на работе.

– Малыши, а вы позаботились о Скиди? – спрашиваю я, не увидев пони в загончике из сучьев, который мы пристроили к камням. – Вы отвели его к ручью, чтобы он мог поесть травки и листьев?

– Гейбл забрал его вместе с мулом, – отвечает Амос.

Малыши затихают, потому что уход за Скиди – это их работа.

– Ты отпустил этого старика с моей лошадью?!

Усталость мгновенно сменяется бешенством и… испугом. Гейбл – добрый человек, но совсем выжил из ума. В какие‑то дни он помогает нам: соорудил очаг, садки для рыбы и лежанки. В другие – уходит, бормоча себе под нос что‑то о вражеских солдатах, боевых походах и шпионах.

– А если он не вернется?

– Тула сказала, все будет в порядке. – Амос подбрасывает дрова в костер.

– Это не Туле решать.

– Она старшая над всеми нами, разве нет?

– Скиди – моя лошадь.

– Все принадлежит племени, разве нет? – Он хмуро смотрит на меня, вороша угли. – Разве не так мы решили на совете? Начертили круг своего племени. Круг на земле, в который вошли все мы.

– На лошадей это не распространяется!

Потерять пегого пони для меня было все равно что потерять частичку папы.

– Все без исключения, так было сказано.

Я швыряю свою ношу на землю, разворачиваюсь, бегу к ручью, к Дозорному дереву, и карабкаюсь наверх. С высоты его кроны пытаюсь высмотреть старого Гейбла, мула и свою лошадь, но без толку.

Вид на Долину сладких вод размывают слезы. Солнце склоняется к верхушкам деревьев, обжигая небо, и наконец погружает землю в темно-синие и фиолетовые тона, прекрасные, как оборки на шелковых вечерних платьях семейства Локриджей, когда миссис Локридж привозила дочерей из города на званый ужин на лужайке перед большим домом. Мужчины и женщины кружились в танце под «Голубой Дунай» и «Ивовый вальс», которые играли скрипачи и пианист, расположившиеся прямо на крыльце. К концу вечера эти новые платья прямиком из Парижа приходили в полную негодность от росы, сырости и пота, и миссис Локридж с дочерями просто бросали их на пол возле спальни. После трех дней веселья всю кучу тряпья запихивали в чемодан и увозили куда‑то в частном вагоне Локриджа, чтобы никто не мог перешить платья и показаться в них на приеме в следующем году.

Мне всегда хотелось, чтобы мистер Локридж подарил одно из тех лишних вечерних платьев, чтобы я могла поиграть в нем в принцессу. Он любил дарить мне вещи, которые больше не нравились его дочерям: одежду, обувь, пальто, шляпки и всякие мелочи. У меня даже были две игрушечные чайные чашки и крошечный фарфоровый чайник с отломанной ручкой, но, как ни жаль, ни одно из шелковых вечерних платьев мне так и не досталось.

Стоя на Дозорном дереве, я хочу вернуть своего пони сильнее, чем когда‑то шелковое платье. Но солнце садится, холмы чернеют, и вокруг, словно падающие звезды, зажигаются огоньки светлячков. Скиди по-прежнему не видно.

В долине Тула и малыши громко зовут меня. Несса рыдает: «Прости, Олли! Вернись, Олли!»

Свет от ночного костра поднимается по склону утеса, нависающего над нашим убежищем, напоминая лицо человека в свете луны. Я смотрю на тени, пляшущие так, словно на этом лице шевелится рот. И надеюсь, он зовет Скиди домой.

Даже Дьюи наконец присоединяется к поискам и кричит: «Жаркое из опоссума и черепахи! Жаркое из опоссума и черепахи! Пахнет просто здорово! Олли, Олли, Олли, где ты-ы-ы?!»

Я затыкаю уши, потому что не хочу спускаться. Здесь им меня не найти. Это дерево стало моей личной тайной после того, как меня не выбрали председателем Лесного приюта и мне понадобилось место, чтобы перебеситься. Из его ветвей я почти могу разглядеть наш старый дом. Он прямо там, под теми же звездами.

– Дождись меня, – шепчу я, чтобы Дозорное дерево передало весточку через другие деревья, пока она не дойдет до старого развесистого дуба в родной долине. – Я уже иду.

Я устраиваюсь в развилке, где одна ветка цепляется за другую, образуя фигуру, похожую на четверку, и жду, пока не взойдет луна. Она снова пошла на убыль, а это значит, что мы сбежали из дома Теско Пила примерно месяц тому назад. Интересно, мама хоть иногда вспоминает о нас? Или ее заботят только порошки и самогонный виски? Скучает она по мне или радуется, что я больше ее не донимаю? Наверное, алкоголь и опиум иссушают любовь, как тело, оставляя его хрупким, худым и бледным; скоро оно обратится в прах, который ветер развеет без следа. Возможно, ничего больше не осталось. Даже Скиди.

Снова и снова я поднимаю голову и ищу отблеск лунного света на белой шкуре Скиди или мула, пытаясь уловить песню старика Гейбла. Нет, ничего.

Наконец я закрываю глаза и вижу своего пегого пони, привольно бегущего без упряжи по глухой тропе к нашему дому. Спрыгиваю с дерева ему на спину, и мы скачем в небо…

Я просыпаюсь от крика и вздрагиваю так сильно, что едва не падаю с ветки. Мозг спешно стряхивает остатки сна, и я вспоминаю, где нахожусь. Где‑то внизу воет пума, и ее голос напоминает скорбный женский плач. Ей отвечает другая, и у меня волосы встают дыбом. Я слушаю, как звери переговариваются, постепенно подходя друг к другу все ближе, чтобы спариться.

Спускаюсь с дерева с такой скоростью, что едва не падаю, потом карабкаюсь и скольжу по склону, а ветки цепляют мою одежду, лицо, руки и ноги. Я надеюсь только, что не наступлю на змею. Даже не перевожу дыхания, пока не пересекаю ручей возле нашего убежища.

Пумы всё ведут свой диалог, но в лагере все глубоко спят. Даже Амос, который должен по ночам нести стражу. Костер горит, но я подкидываю в него еще дров, а потом расталкиваю Амоса.

– Лучше смотри внимательно и поддерживай костер. Рядом пумы.

Он нащупывает копье, факел из смолистых веток и охотничий нож моего папы. Потом вытягивает шею и оборачивается, услышав вой.

– Я смотрел, – отвечает он.

– С закрытыми глазами?!

Сидение на дереве не избавило меня от злости. Мне хочется причинить кому‑нибудь боль. Сказать ему: «Это ты виноват. Если бы тебя не подстрелили, мы бы уже были высоко в горах и безумный старик не сбежал бы с моей лошадью».

Амос отводит взгляд, словно читает мысли по моему лицу.

– Мне очень жаль, – скорбно произносит он. – Очень жаль, что так получилось с твоим пони.

Его глаза наполняются слезами, крошечная капелька катится по щеке. Нужно сказать Амосу, что я не хотела, чтобы так вышло. Скиди и мул Гейбла съели почти всю траву на таком расстоянии, чтобы малыши могли отойти от лагеря и не заблудиться. Туле приходится искать еду, он сам пока не в силах помогать, а нам с Дьюи нужно зарабатывать деньги в городе.

Да, нужно сказать Амосу: «Мы все делаем то, что в наших силах, и каждый из нас до смерти устал, и несправедливо, что тебя ранили. Несправедливо, что моего пони больше нет. Несправедливо, что малыши так голодны, что привыкли к этому. Несправедливо, что не все девочки получают фарфоровых кукол и шелковые платья. Все несправедливо».

Но из меня вырывается только одна фраза:

– Он был папин…

Я забираюсь на свое соломенное ложе в землянке, ложусь и затыкаю уши, чтобы не слышать вой пум.

Глава 27

Валери Борен-Оделл, 1990 год

В горном районе к востоку от Талиайны, куда благодаря огромному количеству лесопильных предприятий, появившихся после строительства железных дорог в Сан-Франциско и из Канзас-Сити на юг, имели обыкновение стекаться темные личности, присутствие стражей закона требовалось постоянно.

Х. Ли Джексон. Интервью, взятое Гомером Гауэром, 1938 г. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

– Я была там не одна. – Карта, которую я принесла к Кертису домой, поскрипывает под моим ногтем от места происшествия с Эдвином до точки, где нашлась его лошадь. – И готова поспорить на обед, что Рой и Эдвин тоже. Хромая травмированная лошадь убежала во‑он куда. Что‑то ее спугнуло… Или кто‑то.

– Я бы принял это пари, – отвечает Кертис, – только мы в нем на одной стороне. Так что, похоже, придется обед разделить пополам.

Мы одновременно поднимаем головы и обнаруживаем себя сидящими до неловкости близко – разделяет самый угол кухонного стола; изучаем карту. Один из тех моментов, когда все вокруг замирает. Эффект усиливается оттого, что я приехала к Кертису в свой обеденный перерыв, чтобы это выглядело как обычный просмотр щенков… На случай, если кто‑то заинтересуется.

Кертис, разумеется, сразу разгадал мою уловку со щенками. Пригласил в дом и закрыл дверь.

– А теперь скажи, зачем приехала на самом деле. Дело‑то не в щенке.

– Прости. Не хотела давать тебе надежду. – Фраза получилась настолько двусмысленной, что я покраснела.

– Ничего страшного.

Он милосердно держался профессионалом, внимательно смотрел, как я достаю карту, раскладываю ее, описываю поиски лошади, отмечая, что наступающие сумерки и медлительность раненого животного не позволили мне рассмотреть поближе то место, где началось падение Эдвина. Я просто не решилась подняться на хребет.

От Эдвина никакой информации получить не удалось. Он уже четыре дня лежит под наркозом после экстренной операции по удалению жидкости из мозга. По официальной версии, лошадь испугалась, оступилась и упала. Просто не повезло. Неофициально многие знают, что именно эта лошадь опытна и спокойна. Это крепкий и ловкий пони из тех, что чокто когда‑то выращивали в этих горах, надежный и слишком благоразумный, чтобы испугаться собственной тени и кубарем покатиться по склону.

Втихомолку подозревают, что Эдвин и Рой оказались мишенью для кого‑то, решившего преподать урок. Недовольный местный житель, которого раздражают туристы, сосновые свиньи и правительственные постановления? Владельцы делянки с травкой или подпольной метамфетаминовой лаборатории? Кто‑то из сторонников Паркера?

– В любом случае целью номер один была я, получила на этот счет записку, а последствия задели Эдвина. Я, как выразился Аррингтон, хожу по тонкому льду.

Он был очень недоволен, что я отправилась за сбежавшей лошадью Эдвина в одиночку. «Скверная затея, учитывая, что в последнее время вас преследуют неприятности, Борен-Оделл».

За нотацией скрывалось предупреждение: «Разворошишь гнездо слишком сильно – получишь перевод в другое подразделение и вовсе не на повышение. Следующим местом работы окажется какое‑нибудь захолустье СНП. Если это следующее место вообще будет».

И все же я здесь, вопреки всякому здравому смыслу, ищу совета… или другую точку зрения у единственного союзника, на которого могу рассчитывать.

– Дело не только в том, что уже темнело, – признаюсь я. – За мной следили. Я слышала… звуки, и не один раз. Но когда останавливалась приглядеться, преследователь тоже останавливался. Животные так не поступают. А вот человек – да. В конце концов я взглянула на склон через бинокль, а потом поехала дальше, потому что была одна.

– Хорошее решение.

– Я видела множество следов ниже того места, где началось падение, но, глядя снизу вверх, трудно разобрать, чем оно было вызвано. Во всяком случае, в бинокль. – Я снова касаюсь карты. – Если откуда‑то отсюда упал камень, да такой, чтобы вспугнуть лошадь, скорее всего, он оставил какие‑то следы. Верно?

– Логично…

Облокотившись о стол и упершись подбородком в ладонь, он прижимает большой палец к нижней губе. Похоже, всегда в этой позе думает. Когда заинтересован.

– Рой сказал, что кое-что слышал до того, когда закричал Эдвин. Будто по склону горы скатывался камень. – Я много раз мысленно анализировала это обстоятельство и всегда приходила к одному и тому же выводу. – Но самого камня Рой не видел. Если кто‑то стрелял в Эдвина из винтовки малого калибра… например, двадцать второго, с глушителем, звук, особенно в горах, именно такой: удар камня о камень. Может, Рой слышал, как пули поражают скалу, а потом эхо. – Хорошо бы уловить реакцию Кертиса, но это непросто. – Я ошибаюсь? Что думаешь?

«Я тебе доверяю». Такого я не говорила никому за пределами семьи… с тех пор, как погиб Джоэл. Расследование его смерти было коротким и поверхностным. Всё свалили на погодные условия, а не на ошибки в решениях руководителя штаба.

– Это возможно.

– Что я ошибаюсь или что права?

– И то и другое. – Как я мысленно и просила, он предельно честен; это больно. – Но у тебя хорошее чутье, Вэл. Думаю, ты права насчет Сидни и, полагаю, не ошибаешься насчет Элтона Паркера, хоть я его и всю жизнь знаю. Проблема в том, что никак не получается соединить все части головоломки. Не то, что ты хотела бы слышать, но придется принять тот факт, что попытка пробить брешь в этой стене может и не увенчаться успехом. Если расследование развалится, все рухнет прямиком на тебя.

Я отворачиваюсь от него, от карты и смотрю в окно на Бонни, устроившуюся в ямке между корнями вяза на полуденный отдых с оставшимися тремя щенками. Нежно вылизывает их по очереди. Я думаю о Чарли и о том, что он рассчитывает на меня. И о Сидни, которой не на кого опереться. Вспоминаю о трех скелетиках в пещере – девочках, которые могли пасть жертвой чего‑то настолько жуткого, что воображение отказывает. Вчера пришел пакет от мистера Воуды. Я открыла его, просмотрела содержимое – отчет, написанный частично Гертрудой Боннин, исследователем Комитета по делам индейцев Всеобщей федерации женских клубов, и несколько газетных статей о попытках Кейт Барнард остановить преступления против детей из Пяти племен, владеющих нефтяными участками. «Женщины Оклахомы рано вступили в бой, – гласила записка мистера Воуды. – Такие, как моя тетя, Алва Грубе, но вы не найдете ни слова об этом в учебниках истории. Если бы они победили, в этих горах было бы намного меньше призраков».

Как всегда, во мне борются две половины: мать и профессионал. Та, что обещала Чарли хорошую жизнь на новом месте, и та, что дала клятву охранять закон.

«Как правильно поступить?»

– Само собой… – Пути назад нет. – Нужно проверить место происшествия. Убедиться. Если это тупик, я отступлюсь.

– Одна не пойдешь, – медленно выдыхает Кертис.

– Кертис, я не прошу…

Его ладонь, теплая, сильная, уверенная, ложится на мою. Хочется и продлить это прикосновение, и отстраниться. Но ни на то, ни на другое я не способна. Сижу, застыв на месте.

– Послушай, Вэл, – говорит он, и я отвожу взгляд от окна, чтобы посмотреть в его внимательные глаза. – Я понимаю, что ты – профессионал. Тебе не нужна нянька и все такое. Но поддержка не помешает. Просто на всякий случай. – Его губы складываются в кривую ироничную ухмылку, и на щеке – ямочка. – Где еще ты можешь ее найти?

То ли моя решимость поколебалась, то ли он прав. Точно не знаю.

– Ну, если так… – Наверное, это просто нервы, но мы смеемся. – Извини, – еле выговариваю я, – я не… не это имела в виду.

– Ох уж эти федералы. Сплошное самомнение. Надеюсь, это не заразно, – острит Кертис.

Я ощущаю легчайшее, еле заметное пожатие, и он убирает руку. Или мне показалось. В следующее мгновение Кертис уже с деловым видом водит карандашом по карте.

– Посмотрим, удастся ли мне выяснить, кому принадлежит земля, которая в этом месте вдается в территорию парка. Странно, что не скажу этого прямо сейчас. Тех, кто здесь живет или приезжает на охоту и рыбалку, я знаю. Почти всех. Встречался с уехавшим владельцем земель, выходящих к дороге вот здесь, – он касается карты грифелем. – Тут где‑то сотня акров, несколько старых охотничьих укрытий и домик. Но что там дальше, не знаю. Четыре или пять сотен акров. Если участок полностью окружен парком, это может объяснить, почему злоумышленник использует его земли… и немного переживает по этому поводу.

– Переживает достаточно сильно, чтобы стрелять в людей?

Упершись ладонями в стол, Кертис встает.

– Зависит от того, чем они там занимаются.

Глава 28

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Отчет показывает, что департамент вмешался в дела 137 детей-сирот. Из 232 индейских сирот в учреждениях штата 137 были ограблены собственными опекунами.

Статья в газете «Дейли Ардморайт» о ежегодном отчете Кейт Барнард, 10 января 1911 г.

Мы с Тулой шепчемся и хихикаем на бегу, преодолевая расстояние от веранды дома миссис Полсон до прачечной за домом. Моросит мелкий дождь, и мы бежим, прижав белье к груди. Если что‑нибудь упадет в грязь, миссис Полсон вычтет из жалованья. Во всяком случае, так говорит Флэннери, горничная. Миссис Полсон кажется добрее, но мы редко ее видим с тех пор, как доктор прописал ей постельный режим после большого обеда женского клуба. Она на сносях и одного ребенка уже потеряла.

– Тишина и расторопность – вот за это вам здесь платят, – твердит нам Флэннери, толстая тетка с сильным ирландским выговором; подагра мешает ей заниматься стиркой, а в прачечной жарко, словно в чайнике. – От вас проку мало. Оборванки, вот вы кто.

По правде, мы с Тулой вдвоем обходимся дешевле, чем одна взрослая прачка, и Флэннери это знает. Выглядим прилично: я – в красном платье с передником, а Тула – в шляпке Нессы и платье с голубым поясом-лентой, которое я порвала в тот день, когда подстрелили Амоса. Мы с Тулой подрубили подол и зашили прорехи взятыми взаймы иголкой и нитками. Потом сделали краску из вываренной коры орешника и перекрасили платье в коричневый цвет, чтобы скрыть пятна. Выглядит оно неплохо, только Туле, маленькой и очень худой из-за того, что отдает свою еду Пинти и Кои, великовато.

Несса тоже подкармливала бы их, но я против.

– Несси, ты должна хорошо расти и присматривать за маленькими. Тебе нужна еда. – Потом я взяла ее за руки и напомнила, что она теперь – старшая девочка в лагере после того, как совет проголосовал, чтобы мы с Тулой работали в городе, а Дьюи приглядывал за Гейблом и водил пони и мула пастись в поле. Задача: приводить старика с мулом и Скиди домой до наступления темноты. Чтобы не получилось как в прошлый раз, когда Гейбл с моим пони ушел на три дня, а потом вернулся, распевая:

Разбиты в кровь и устали ноги;

Долог путь, и горы пусты;

Скрывает сумрак одинокий

Тропинку бедной сироты.

Зачем послали злые люди

Меня туда, где лес густой?

И только ангелы на небе

Следят за бедной сиротой.

Но ветер тих, и месяц полон,

И звезды светят вдалеке —

Господь явил свою заботу

И милость к бедной…

Песня привязалась. Я и сейчас ее пою, раскладывая белье в прачечной. Тула лягает меня босой ногой. Мы не смогли добыть ей только обувь, но летом многие дети бегают босиком.

– Ты чего пинаешься? – спрашиваю я, глядя, как она натирает на терке брусок дорогого магазинного мыла жилистыми руками.

– О где же ты был, Билли мой, Билли мой?.. – поет она, прекрасно попадая в мелодию.

Мы вместе учили слова и песни – на чокто и на английском. Туле все легко дается, а я, оказывается, помнила больше слов на чокто, которые слышала от старика Изома из конюшни и индейских детей из школы, чем мне казалось раньше.

– Где же ты был…

– …Милый Билли, – вступаю я, поняв, что Туле хочется исполнять более веселую песню, и мы продолжаем вместе: – Я искал себе невесту, чтобы жить в согласье вместе, но она еще юна и живет с мамой. О где…

– О где…

Тула притоптывает ногой по мокрому полу, не отрываясь от работы. В этом вся она – обожает музыку. Если не знает или не может придумать слова, просто мычит себе под нос или насвистывает. Мы успеваем спеть песенку про Билли от начала до конца три раза и выливаем воду из котла в большую ванну, после чего несем горячий медный котел к резервуару, чтобы снова залить в него воду и прокипятить все простыни, салфетки, одежду и белье для отбеливания перед стиркой.

– Из-за гор она приедет… – начинаю я, пока мы ковыляем по двору, таща вдвоем полный котел.

Думаю, хватит петь про Билли, ухаживания и жизнь домохозяйки. Тула с Амосом и так уже слишком неравнодушны друг к другу.

– Кейю! Нет! – протестует Тула, когда котел покачивается, словно толстяк, перебравший виски. – Полли ставит котелок, Полли ставит…

Выбор песни так сильно смешит меня, что я едва не роняю свою сторону котла, но уже собираюсь запрокинуть голову и присоединиться к ней, как из задней двери выходит Флэннери, чтобы скормить остатки завтрака птицам.

– Вам что, за песни платят? – злобно смотрит она на нас. – Поставьте котел на огонь побыстрее. Я пошлю вас за покупками в город, пока дождь немного утих. Хозяйка хочет на ужин персиковый пирог.

Ты с Тулой удивленно переглядываемся. Персиковый пирог означает, что в мусоре будут липкие сладкие консервные банки. Мы с Тулой получим настоящее лакомство из бака после того, как Флэннери уложит близнецов спать и займется пирогом.

– Да, мэм. – Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть, какие остатки завтрака отправляются за окружающую дом живую изгородь из вьющихся роз в человеческий рост.

«Похоже, тосты с джемом, с ветчиной и овсянка».

– И, пока будешь в городе, забери грязное белье у старого Полсона, – бросает Флэннери через плечо, возвращаясь в дом. – А эту оставь присматривать за прачечной. – Она никогда не называет Тулу по имени.

Едва мы успеваем поставить котел на место, как Флэннери звонит в колокольчик на заднем крыльце, извещая меня, что список покупок висит на черном железном зажиме, где разносчик оставляет счета за молоко, сливки, сыр и яйца.

– Я постараюсь побыстрее, – обещаю я, прежде чем оставить Тулу присматривать за кипятящимся бельем. – Ты ведь помнишь, как это делается, верно? Из котла – в воду для стирки, берешь валек и мешаешь им вверх – вниз – по кругу, вверх – вниз – по кругу. Вода, которая переливается, уходит через люк в задней стене и оттуда по водостоку сливается в розы миссис Полсон.

Тула останавливается и кладет ладонь на бедро. Мы уже третью неделю здесь стираем. Ей ничего не приходится объяснять дважды.

– Но сначала я подберу остатки от завтрака. Прикроешь меня, хорошо? Если появится Флэннери, свистни куропаткой.

Она становится так, чтобы ей через затянутое сеткой окно было видно дом.

Я спешу забрать список покупок, потом ныряю в заросли роз у задней калитки и запихиваю остатки еды в мешочек для муки, который достаю из кармана.

В зарослях жимолости через дорогу шуршит не то дикая кошка, не то бродячая собака, не то любопытная белка, которой не терпится подзакусить. Птичий свист Тулы вспугивает меня до того, как я успеваю все собрать, поэтому приходится, свернув мешок, бросить его через вьющиеся розы к задней стене прачечной; остатки станут добычей птиц или того животного, что затаилось в кустах.

Я, не снимая шляпки, бегу на рынок, уклоняясь от мужчин и лошадей, фургонов, бродящих по улицам кур и женщин чокто, несущих пашофу [13] на продажу пассажирам поезда. Четверка дрянных мальчишек, с которыми любит водить компанию Дьюи, сидит на корточках в тени, по-видимому рассчитывая что‑нибудь у кого‑нибудь стащить.

Минуя высокое здание из красного камня, в котором находится городская прачечная, я вижу в окне худое девичье лицо. Девочка одета в простую белую сорочку, у нее голые плечи и тонкие руки. Длинные рыжие волосы висят мокрыми веревками. Похоже, жара внутри адская, намного хуже, чем в прачечной миссис Полсон. Девочка следит за мной взглядом, но, когда я оборачиваюсь, не улыбается. Я машу ей рукой, и она прижимает ладонь к стеклу. Кожа на ее пальцах растрескалась и покраснела.

Я надеюсь, что мисс Кейт скоро приедет за девочкой, потому что даже после того, как женщины из клуба решили сами заниматься стиркой, прачечная закрываться и не собирается. Талиайна больше не тот сонный городок, куда мы с папой время от времени спускались с гор. Торговля индейскими землями идет бойко, и все больше людей на фургонах и со снаряжением приезжает в надежде на удачную сделку.

На каждую лошадь, способную тащить фургон или нести всадника, сразу находится десяток покупателей. К завтрашнему дню их станет одиннадцать, а еще через день – двенадцать.

Каждому мужчине непременно нужна жена. Объявления свах и торговцев землей висят рядом. Некоторые приезжие могут прямо на улице остановить девушку с распущенными волосами – верный признак, что не замужем, – и предложить ей себя в супруги, даже если она еще слишком юна.

Мне не терпится оказаться подальше от всей этой суеты: поскорее подняться в горы и заняться строительством нашего собственного города. Я рисую его в старой тетради из папиного рюкзака, продумывая планы. Но на покупку гвоздей, бечевки, муки, сахара и огородных семян нужны деньги. Поэтому мы с Тулой продолжаем стирать и часть заработанных средств помещаем в Банк Лесного приюта, который спрятали под корнями большого дерева возле ручья. До конца лета мы, вероятно, сумеем накопить даже на пару кур-несушек и петуха.

Ради этого стоит таскать котлы и рисковать вылазкой в город за продуктами и стиркой, если нужно.

Запыхавшись, я добираюсь до магазина, где покупает продукты миссис Полсон. Торопливо обойдя его, звоню в колокольчик у завешенной сеткой задней двери, передаю продавцу список и сообщаю ему, для кого все это. От предложения зайти отказываюсь.

Вскоре в переднюю дверь входит миссис Тинсли, поэтому я прижимаюсь к стене. Эта женщина умеет заболтать до смерти, постоянно сыплет вопросами. А когда нанимает на работу, всегда находит причины заплатить меньше, чем обещала. Эти ее черты я знаю по собственному опыту.

Продукты наконец собраны; какая удача уйти, не попавшись миссис Тинсли на глаза! Проходя по переулку, чтобы забрать грязное белье у свекра миссис Полсон, я заглядываю в коробку из магазина, чтобы посмотреть на консервированные персики. Мне не терпится взять веточку и с ее помощью добыть все, что останется в банке после того, как мы достанем ее из мусора. При мысли об этом у меня текут слюнки. Я стучу в заднюю дверь дома старого Полсона и кричу, что пришла забрать стирку.

– Халито! [14] – улыбается он, открыв дверь.

Положив сверток, завязанный в простыню, поверх коробки, спрашивает, точно ли я смогу все донести.

– Да, сэр, – отвечаю я.

Он с улыбкой опирается на трость, протягивает руку, чтобы проверить мои бицепсы, и удивляется.

– Крепкая, как лесоруб, – заявляю я. – Сама бы пошла валить деревья вместо стирки, но не хочу отнимать работу у мужчин.

Полсон запрокидывает голову и смеется. Потом достает из кармана рубашки коричневую карамельку и, положив ее поверх свертка со стиркой, подмигивает мне. Он – приветливый старый вдовец, во времена Индейской территории занимавший высокий пост в правительстве чокто и владевший гостиницей. Обожает рассказывать о людях, которые там останавливались. Мне нравится его слушать, но собирается дождь. Поэтому я говорю ему: «Якоке!», благодаря за угощение. Добавляю на ломаном чокто: «Мне лучше идти, пока не начался дождь», и он смеется. Погладив меня по голове, советует продолжать в том же духе и отпускает.

Я так тороплюсь, что едва успеваю заметить на своем пути другого человека. Подняв взгляд с пары босых ног в грязи по простой коричневой юбке и паре рук, держащей корзину со сложенной одеждой, я вижу лицо одной из девочек из прачечной. Мы обе замираем. Девочка светловолосая, с кожей белой, словно фарфоровая чашка. Вид у нее печальный и болезненный, как и у той, что я видела в окне.

– Все хорошо? – спрашиваю я, хотя мы всего лишь напугали друг друга.

– Работать, Эвелин!

Голос владельца прачечной раздается так близко, что я невольно отступаю. Обернувшись, выглядываю из-под полей шляпки и вижу его на задней лестнице в нескольких шагах от меня. Это высокий, худой, длиннорукий мужчина в рубашке с закатанными рукавами. Я не отваживаюсь посмотреть ему в лицо.

– Эвелин! – повторяет он еще резче и спускается с крыльца на сырую землю. – Доставь человеку стирку. Уверен, он тебя ждет не дождется. И постарайся не наследить на коврах, пока меняешь постельное белье. Это хороший клиент. – Девочка спешит по своим делам, и я слышу чавканье грязи под ее ногами, а мое собственное сердце начинает бешено стучать, и тут он обращается ко мне: – А это кто тут у нас?

Вцепившись покрепче в коробку, я отступаю на шаг, не поднимая головы.

– О, не стесняйся. – Он тихо и дружелюбно смеется. – Эвелин не хотела тебя напугать.

Его обутые в грубые кожаные ботинки длинные ноги шагают ко мне – раз, два, три, четыре. Останавливаются точно на том месте, где стояла Эвелин. Я открываю рот, но не могу проронить ни слова.

– Ну вот, ты невредима, – он присаживается на корточки, чтобы заглянуть мне под шляпку, и в его карманах звенят монеты. – Но мы ведь напугали тебя, верно?

Я качаю головой, оборачиваюсь и смотрю вдоль переулка в сторону задней двери мистера Полсона, надеясь, что он еще там. Но его нет.

Пальцы хозяина прачечной ложатся на мою руку, легкие, словно птицы, потом вдруг крепко хватают меня выше локтя.

– Успокойся. Заходи, присядь и приди в себя. Внутри сухо.

– М-мама ждет меня дома, – еле вдохнув, отвечаю я, но получается только шепот.

– Конечно, – отвечает он. – Но я не могу тебя так просто отпустить.

Он тянет меня за руку. Я упираюсь. Его взгляд встречается с моим. Глаза у него серо-голубые и холодные, словно зимнее небо.

– А я тебя знаю, – говорит он. – Я никогда не забываю милое личико.

Коробка с покупками наклоняется. Я прижимаю подбородком сверток с бельем и качаю головой.

– Нет, сэр.

– Будет по-моему. – Он наклоняется так близко, что между нами совсем не остается свободного пространства.

Он щелкает пальцами – раз, два, три. На третьем щелчке между большим и указательным пальцами словно по волшебству появляется серебряная монета в полдоллара. У меня перехватывает дыхание: «Я уже когда‑то видела такой фокус. Но где?»

– Или я ошибаюсь? – Монета исчезает, потом появляется и исчезает снова.

Я смотрю, стараясь не моргать. «Как у него это получается?»

Наконец монета оказывается у него в другой руке, и я понимаю, что он выпустил мою руку, чтобы фокус удался. Говорю себе: «Давай, беги!» Но просто стою на месте, завороженно глядя на серебряную монету. Потом монет становится две – по одной в каждой руке.

– Мне нужна девочка как раз твоего размера, – говорит он. – Нужно перешить несколько платьев. Плата – пятьдесят центов, и все, что от тебя требуется, это надеть платье и стоять неподвижно, пока я работаю. Справишься? Начнем завтра… скажем, в три часа? Если подойдешь, то перейдем к следующему платью.

Я сглатываю комок в горле и смотрю на монеты. На них можно купить все, что нам нужно. Запросто. Никакого больше кипячения белья в душной прачечной.

– Сколько?

– Платьев?

– Да, сэр. – Руки начинают болеть, и я поудобнее перехватываю коробку с покупками.

– Не меньше дюжины. Может, и больше.

«Шесть долларов!»

– Прекрасные шелковые нарядные платья, – говорит мужчина. – О, и нам не нужно будет говорить об этом твоей матери. Наш уговор… останется между нами.

«Ты наконец‑то почувствуешь, что такое шелковое платье, Олли, – говорю я себе. – И шесть долларов!»

– Платья предназначены для званого ужина. – Его губы улыбаются, а вот глаза – нет. – Ты когда‑нибудь бывала на таком?

Мысли вдруг возвращаются в реальность. Я отступаю в сторону, делая вид, что пытаюсь удержать равновесие под тяжестью коробок с покупками.

– Мама обещала, что следующие две недели я буду помогать одной вдове.

– В самом деле?

Над головой грохочет гром, и упавшая ниоткуда капля дождя шлепается на поля моей шляпки и стекает вниз.

– Да, сэр. И мне очень жаль. Мне лучше… поскорее вернуться домой.

Я отступаю достаточно далеко, чтобы он не мог до меня дотянуться, и разворачиваюсь, дрожа от страха.

– Олив…

Услышав это, я не сдерживаюсь и разворачиваюсь. Карамелька съезжает со свертка и падает в грязь. Я не смею ее подбирать.

Хозяин прачечной улыбается, демонстрируя все зубы.

– Первое платье… – он смотрит мне в лицо и кивает, словно ответил самому себе на какой‑то вопрос. – Оно оливково-зеленое. Как раз для тебя. Значит, увидимся через две недели?

– Да, сэр, – с трудом отвечаю я.

Поднимается холодный ветер, и градины стучат по жестяным крышам. Дзинь! Дзинь! Дзинь! Прижав подбородком сверток с бельем, я бегу со всех ног и не останавливаюсь, пока не миную ворота дома миссис Полсон.

Когда я взлетаю по ступенькам, Флэннери отрывается от развешивания веревок для сушки белья на крыльце и смотрит на меня.

– За тобой что, черти гонятся? – спрашивает она.

К глазам подступают слезы, но я понимаю, она имеет в виду погоду. Ставлю покупки на лавку возле двери, потом хватаю узелок с бельем старого Полсона и спешу в нашу прачечную без единого слова. Оказавшись внутри, я прижимаюсь спиной к стене, гляжу вверх на потолочные балки и хватаю ртом воздух. «Олив… Оно оливково-зеленое. Как раз для тебя. А я тебя знаю».

Действительно знает?

«Я никогда не забываю милое личико».

Где я раньше видела такой фокус с монетой?

Положив руку мне на плечо, Тула спрашивает, все ли хорошо. Потом я даже вспомнить не могу, на чокто или по-английски. Просто киваю в ответ. Не могу рассказать ей о хозяине прачечной. Никому не могу.

Сквозь шум в моей голове прорывается звук, исходящий из-под рабочего стола в углу. «Это хозяин прачечной! Он пришел за мной!» Но я понимаю, что это глупости. Он не видел, куда я побежала. Здесь ему меня не отыскать.

Шум повторяется. Я пересекаю прачечную в два размашистых шага и поднимаю скатерть, которой накрыт стол.

На меня смотрят огромные голубовато-зеленые глаза под копной черных волос, обычно вьющихся, но сейчас настолько безжизненных, что они торчат во все стороны. Этот ребенок не один, рядом примостился второй, поменьше, с прямыми волосами, наверное, чокто. Насчет зеленоглазого я не уверена, но мне кажется, это девочка, пусть она и одета в мальчишечий комбинезон, порванный ниже колена.

Тула начинает лопотать, мешая английский и чокто. Что‑то про дождь, мешок с едой и розы миссис Полсон.

«Должно быть, их я и слышала сегодня в кустах. Не белок или кошек. Двоих детей».

– Тула, что ты делаешь?! Зачем ты их сюда впустила?

– Омба чито, – она показывает пальцем в окно, где ветер яростно раскачивает ветви деревьев и молнии рассекают небо. – Сильный ливень.

– Если Флэннери нас увидит, то прогонит всех и насплетничает.

«Хозяин прачечной узнает, и мне придется идти работать на него».

– Скажи им, чтобы вылезли через люк в конце стола. Им нельзя здесь оставаться.

– Еще чуть-чуть, – шепчет девочка постарше.

Значит, говорить она умеет.

В ушах словно стучит молот. Мне хочется проснуться и понять, что весь этот день – просто кошмарный сон.

– Мы будем сидеть тихо-тихо, – шепчет девочка и тянется к скатерти, чтобы снова ее опустить.

С минуту мы тянем ее каждый на себя, словно две дворовые собаки, вцепившиеся в кость.

– Отпусти, – говорю я ей.

– Тише… – шепчет она.

– Ты не…

Небеса разверзаются. На этом все заканчивается. Придется ждать, пока не закончится ливень или пока мы не закончим всю дневную работу.

Я отпускаю скатерть и пытаюсь притвориться, что девочек здесь нет, но всю вторую половину дня, пока мы стираем, отжимаем и развешиваем белье на крыльце, стараюсь о них не думать. Когда я наконец стою у задней двери и получаю плату, Флэннери упирается кулаками в бедра.

– Как у тебя сегодня с везением, а? Я тут думала прибраться в прачечной, но решила, что мне не понравится тамошняя грязь. Ты меня поняла, девочка?

Я киваю и хватаю монеты, а потом ковыляю по ступенькам на нетвердых ногах. Трудно сказать, что именно видела Флэннери, но этих детей лучше держать отсюда подальше.

Так в Лесном приюте появляются Кора и Эффи, отпущенные на волю рабы чокто, как и Амос. К ним в дом пришел юрист и сказал, что их тетя и дядя не могут быть опекунами девочек после смерти родителей и суд выбрал опекуна, чтобы не допустить кражи принадлежащих им денег за землю и лес их собственными родственниками. Кора и Эффи глазом моргнуть не успели, как оказались в сиротском приюте. Сбежали: вылезли в окно и спустились по водосточной трубе. Теперь они не знают, где их семья, и есть ли она еще, и где их дом, и как туда добраться.

Так нас становится десять, включая старика Гейбла, или девять, пока он странствует на пару с мулом. Кора умеет ловко устраивать ямы-ловушки и силки на дичь, только она властная, упрямая и постоянно сквернословит. У нее нет подходящей одежды для работы в городе, но с таким поганым ртом ей все равно не найти работу.

Дьюи недоволен, потому что в голосовании теперь участвуют еще две девочки, и не проходит и недели, как он оставляет Гейбла в лесу и едет в город, причем на моей лошади. Уже почти совсем темно, когда он возвращается с распухшей губой и подбитым глазом, мятными леденцами в кармане и пригоршней монет, которые выиграл в пристенок и карты. Следом за Скиди идут двое мальчишек, которые спасли Дьюи шкуру, когда городские ребята решили задать ему трепку. Вид Финниса и Фергюса мне сразу не понравился. Они сбежали от фермера, одолжившего их из работного дома в Арканзасе, и старше и крупнее всех, кроме Амоса. Я уверена, что законники разыскивают беглецов, особенно когда речь идет об арендованных.

Но хуже всего то, что, уехав в город, Дьюи оставил Гейбла спящим под деревом, пока мул пасся поблизости. Даже глубокой ночью старик не вернулся. Мул пришел утром один. Мы искали Гейбла повсюду, но нашли только кожаную сумку, которую он носил на плече. В ней оказались маленькая военная флейта с латунными концами, выцветшая черная лента с детским серебряным кольцом на ней, складной свечной фонарик и маленькая книжка, зачитанная до такой степени, что страницы начали крошиться при прикосновении. «Эванджелина» Генри Уодсворта Лонгфелло. На первой странице – еле различимая от старости рукописная надпись: «Моему любимому. Читай и перечитывай эту книгу и думай о нас. Для сердца нет непреодолимого пути».

Под этой надписью бумага протерта насквозь, поэтому мы так и не узнаем, кто ее оставил. Вот и все, что нам осталось от Гейбла.

Дьюи говорит, что мул, скорее всего, сбежал, а Гейбл поехал куда‑нибудь на попутном фургоне. Но я надеюсь, что он наконец нашел тот источник, о котором иногда говорил… Тот волшебный источник, заглянув в который можно увидеть свою истинную любовь. Надеюсь, его старое тело обрело покой и он теперь вместе с Анджелиной.

После этого мы с Тулой начинаем ездить в город на Скиди и Молоке. Под каждым кустом, за каждым камнем мне мерещится хозяин прачечной. Верхом я чувствую себя увереннее, но понимаю, что по дороге вообще рискованно ездить. Джулай Джойнер со своей бандой где‑то затаился, когда за их головы объявили награду в четыре тысячи долларов. Одни говорят, что отправился на север, на бывшую территорию чероки. Другие утверждают, что укрылся в Уайндинг-Стейр. Путники по-прежнему передвигаются группами, а библиотечный фургон и вовсе перестал ездить. Я надеюсь, что банду скоро поймают.

Две недели до встречи с хозяином прачечной истекают, и я убеждаю себя, что он, возможно, уже нашел себе какую‑нибудь другую девочку моего размера и на самом деле вовсе не знает мое имя, а первое платье действительно оливково-зеленое. Но по ночам во сне он или Теско Пил гоняется за мной, я пытаюсь бежать, но ничего не получается. Потом просыпаюсь на своем лежаке в землянке вся в поту и хватаю ртом воздух. Свернувшись калачиком рядом с Нессой, думаю: «Нужно подниматься в горы. Уходить поскорее».

Беда в том, что теперь нам приходится кормить одиннадцать ртов, и монеты, которые можно получить за женский труд, копятся очень медленно, как и говорила мисс Кейт. Каждое утро отчаяние охватывает меня все сильнее. Тень нависает надо мной, и мне тревожно. «Сегодня должно случиться что‑то плохое».

Однажды днем заметив, что передняя дверь большой прачечной распахнута, я торопливо перехожу на другую сторону улицы. Все окна открыты, и внутри тихо, как в склепе. Из дверей выбегает бродячая собака.

Я заглядываю в газетную контору мистера Бразертона, и он говорит мне, что хозяин прачечной ускользнул посреди ночи и забрал девочек с собой. На следующий день в доме Полсонов Флэннери рассказывает, что горожане и несколько бывших легкоконных полицейских чокто схватили хозяина прачечной после того, как он попытался заманить двух маленьких девочек в свой фургон, думая, будто его никто не видит. Флэннери хватается за горло, изображая повешение, и вываливает язык. Потом улыбается и крестится.

– Мрачная кара за дьявольские поступки. Хорошо, что его душе не будет покоя.

Она говорит мне и Туле, что, как только в городе появится приличная прачечная, мы ей больше не понадобимся.

Но миссис Полсон не расстается с нами ни на следующей неделе, ни через неделю. Говорит, ей нравится возможность стирать белье дома. К тому же нужно еще мыть окна и поддерживать порядок во дворе, да и других работ, с которыми Флэннери трудно справляться, тоже хватает.

К середине июля в газете появляются объявления о найме мужчин и сильных мальчиков для сбора урожая, на сенокос и рубку дров на зиму с укладыванием их в поленницы. Пересчитав деньги в Банке Лесного приюта, я понимаю, что, если мы хотим к осени купить припасы в дорогу, мальчикам нужно ходить на охоту, рыбалку и в горы на поиски банды Джулая Джойнера в надежде разбогатеть за счет объявленной награды.

В субботу, закончив уборку после чаепития женского клуба, мы с Тулой сидим на задних ступенях церкви, ожидая, пока священник и любопытная миссис Тинсли приберутся в доме, чтобы покопаться в мусоре. Я провожу время за чтением объявлений о работе в газете, в которую одна из дам завернула булочки к чаю.

– Добрая Женщина? – Тула хочет узнать, нет ли в газете статьи миссис Грубе.

Мы регулярно читаем их вечером у костра. После чтения газеты Тула рассказывает старые сказки чокто, Дьюи – байки из шахтерской жизни, Финнис и Фергюс описывают работу на ферме, а Кора и Эффи ругают сиротский приют. Я пересказываю папины истории о затерянных золотых приисках и большой каменной голове, которую мы видели во время поисков сокровищ. Папа утверждал, что это был лесной великан, который провалился в яму и не сумел выбраться.

– Статью миссис Грубе поищем потом, – говорю я Туле. – Послушай вот что… – Я читаю вслух объявления о работе и повторяю: – «Мужчины и сильные мальчики». Так тут сказано.

Мне даже не нужно смотреть на Тулу, чтобы заметить, как скривились ее губы. Она понимает, на что я намекаю.

– Кейю! – она качает головой с такой силой, что шляпка сползает набок. – Работать город – только ты и я.

– Послушай! Деньги не…

– Пф-ф! – она машет на меня тыльной стороной ладони; костяшки пальцев у нее красные и опухшие, как у девочек из той прачечной. – Это ты меня послушай. Только мы.

Потом Тула говорит, что она председатель и это ее решение. На самом деле проблема в том, что Амос уже достаточно окреп, чтобы работать, и Тула боится: если он придет в город, его подстрелят или посадят в тюрьму.

Я топаю ногой, чтобы заставить ее замолчать, но тут же об этом жалею, потому что ноги у меня за лето сильно выросли и пальцы на них теперь скрючены и покрыты мозолями.

– Так вот, а я тебе говорю, что у нас теперь одиннадцать человек, которые уйдут в горы. Одиннадцать! Мы не можем зарабатывать деньги только вдвоем. – Я потираю пальцы на ногах прямо сквозь кожу ботинок. – И эти ботинки мне жмут, а у нас только у половины есть обувь. Без нее мы не переживем зиму в горах.

Я чувствую, как Тула начинает шевелить мозгами, и продолжаю, пока она не начала возражать.

– Нужно, чтобы и другие работали. Девочка без приличного платья работы не найдет, поэтому Кора не подходит. Несса, Пинти, Кои и Эффи слишком малы. А мальчикам на сенокосе приличная одежда без надобности. Да и обувь тоже. На фермах многие мальчишки ходят босиком.

Я заставила Тулу задуматься, теперь можно оставить ее в покое. После того как священник и миссис Тинсли выходят через переднюю дверь, я несусь к бочке для отходов и нахожу там недоеденные булочки, пару жестяных банок, моток джутовой бечевки, две почти догоревшие свечи, немного марли и две стеклянные банки с щербинами по краям.

Последние – самая важная находка, потому что я знаю, как найти им применение. Когда хочешь, чтобы голосование прошло по-твоему, нужно заранее «смазать колеса». Я узнала это из статей миссис Грубе о подвигах Кейт Барнард в законодательном собрании.

Тем вечером вместо сказок я отправляю всех детей ловить светлячков; мы запихиваем их в две жестянки, накрытые марлей. Когда набираем достаточно, я снимаю марлю, прикладываю горлышки банок к жестянкам, и светлячки поднимаются под стекло.

– Волшебные фонарики, – говорю я и завязываю бечевки поверх обоих конструкций, словно ленты на рождественском подарке, бантом, который служит ручкой.

– Ничего себе, – Финнис едва не тычется носом в банку. – Никогда такого не видел.

– Красиво… – Кора, как зачарованная, вертит головой так, что волосы разлетаются. – Можно подержать?

Мы передаем фонарики из рук в руки по кругу, освещая одно лицо за другим. Воздух наполняется смехом и радостными вскриками, а я рассказываю историю о банде Светлячков и дерзком ограблении поезда, которую сшиваю из папиных рассказов, словно лоскутное одеяло. Думаю, он бы не обиделся.

Воскресным утром Тула созывает нас на совет. Сев, она указывает пальцем на меня и объявляет, что Олли хочет что‑то сказать. Все поворачиваются ко мне.

– А чего это она будет говорить? – тут же начинает брюзжать Дьюи, пытаясь не дать мне выступить.

Но я встаю и рассказываю об объявлениях о работе и о мальчиках. Дьюи и его банде это не нравится. Финнис и Фергюс сбежали от фермера, который бил их бичом и ручкой от мотыги. А Дьюи хочет только лазать по лесу в поисках пещер с кладами, ради которых, по его убеждению, в эти места пришел Гейбл.

– Я бы поработал, – наконец говорит Финнис. – Но только не на того, кто дерется кнутом или делает другие дурные вещи.

У сидящего рядом с ним Фергюса глаза на мокром месте и дрожат руки, хотя ему двенадцать и он уже большой мальчик. Нервничает в последнее время. Амос говорит, что Дьюи, Финнис и Фергюс, пытаясь отыскать сокровища, наткнулись на что‑то плохое. У Фергюса начались кошмары, но мальчишки отказываются говорить, что видели.

– Мы станем наниматься только к хорошим людям. – Амос похлопывает Фергюса по плечу. – К тем, кто никого не бьет и ни в кого не стреляет.

– Мы с Тулой поспрашиваем в городе и узнаем, на кого работать безопасно, – говорю я, потому что чувствую, что чаша весов склоняется в мою пользу. – Если будем добывать деньги вшестером, накопим на припасы и нескольких кур с петухом. А потом уйдем в горы и построим там Город хранителей леса, – я впервые произношу эти слова вслух, кажется, выпускаю кусочек своей мечты в открытый мир. – Я решила дать ему такое имя.

– Красиво, Олли, – говорит Амос. – Город хранителей леса.

Я показываю им свои рисунки в папиной тетради, и все улыбаются, за исключением Дьюи.

– Нам, мальчикам, для работы на ферме в Талиайне понадобится мул, – он пристально смотрит мне в глаза.

– Мула вы не получите.

– Если будем наниматься с мулом, заработаем больше.

– Ты ничего не понимаешь в фермерстве, какую животину тебе ни дай, Дьюи. И наш мул уже слишком стар.

– Ты не главная в…

Тула стучит по полому бревну и говорит, что разговоров достаточно и пора голосовать. Прежде чем она объявляет, что пора поднимать руки, я успеваю сказать еще кое-что.

– Еще я считаю, что мы должны дать мулу новое имя вместо Молока. Думаю, лучше назвать его Светлячком в честь волшебных фонариков, которые я сделала для всех нас. Давайте начнем с этого?

Тула соглашается, а я смотрю на Дьюи, улыбаюсь и думаю: «Вот так бы мисс Кейт и смазывала колеса».

Глава 29

Валери Борен-Оделл, 1990 год

В этих местах, да и по всей Территории было немало махинаций, связанных с земельными участками.

Джордж Б. Смит. Интервью, взятое У. Т. Холландом, 1937 г. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

– Мне почти ничего не удалось выяснить. Похоже, этот участок – старый надел еще тех времен, когда Комиссия Дауэса раздавала индейские земли. Общая площадь – четыреста восемьдесят акров. В налоговых документах она числится за некоей Хейзел Раск, вместо адреса указан абонентский ящик в Дженксе, – Кертис говорит сквозь свист ветра, врывающегося в окно машины, пока мы петляем вдоль долины Холсон, направляясь к технической просеке, ведущей в парк.

Оттуда мы планируем пройти напрямик к тому месту, где упала лошадь Эдвина.

Наша затея предполагает риск, как личный, так и профессиональный. Если вылазка закончится неудачей, я могу остаться работником СНП только в душе. С другой стороны, если удастся доказать, что падение Эдвина – не случайность, и игровое поле, и игроки поменяются. Все от старшего рейнджера до управляющего, от низших до высоких чинов всех сотрудничающих органов правопорядка захотят принять участие в дальнейших событиях, какими бы они ни были. Когда один из наших попадает в больницу, это становится личным делом для всех.

– Имя владелицы участка тебе знакомо? – Знойный воздух выносит мой голос за окно, пока я сосредоточенно ввожу машину в поворот.

Кертис качает головой.

– Налоги уплачены. Это практически все, что удалось узнать до того, как я поехал к тебе. Никогда не слышал ни о какой Хейзел Раск. Думал, что знаю всех в этих местах, и ошибся. Надеюсь, выясним сегодня, кто там занимается какими‑то темными делишками: владелица или это самозахват.

Он не добавляет: «Или не выясним ровным счетом ничего», но такова реальность. Не знаю, что будет дальше. Я пообещала Кертису оставить это дело, если наш поход не даст новой информации. Но смогу ли?

– Спасибо, что приехал. – Я ослабляю хватку на руле, потом снова сжимаю пальцы. – Но послушай, Кертис, я пойму, если…

– Я сам вызвался, Вэл, – он с немым упреком косится на меня. – Поверь мне. Хорошо?

– Да.

– Значит, все в порядке?

– Хорошо.

Я понимаю, что это не так. Мысленно возвращаюсь к этой неопределенности. Наверное, это всегда будет так же тяжело. Поверить. Подпустить кого‑то к себе после гибели Джоэла. Присутствие близких в жизни не гарантировано. Они могут исчезнуть в мгновение ока.

Неловкая тишина сопровождает нас весь остаток пути по лесной дороге и дальше на просеке, где молчание становится необходимостью. Здесь мы намного ближе к месту происшествия, чем оказались Рой и Эдвин, когда припарковали машину с прицепом для лошадей.

Кертис идет впереди. Он лучше меня знает эти горы. Я ступаю за ним след в след, стараясь не шуметь, и напрягаю слух в поисках любых звуков, которым не место в горах. Каждый птичий крик, каждый шорох заставляет меня насторожиться. Когда мы поднимаемся к водоразделу, рядом испуганно фыркает олень, и я едва не подпрыгиваю.

«Тише!» – говорю я себе, но для уверенности кладу ладонь на рукоять пистолета. А потом, по мере того как удлиняются послеполуденные тени, успокаиваюсь.

Мы поднимаемся на склон, спускаемся с него, лезем на следующий… Снова и снова. Мы планировали этот поход так, чтобы оказаться на месте происшествия до сумерек, но чтобы злоумышленники успели завершить свои дневные дела. Даже преступники любят возвращаться домой к ужину.

Несмотря на обжигающий послеполуденный зной, Кертис, взяв бодрый темп, ловко минует заросли и разные препятствия, где приходится осторожно ставить ноги, чтобы не поскользнуться. Он почти не оглядывается, молча показывая, что мне не нянька, поскольку я так же хорошо знаю свое дело, как и любой его напарник. Понимание приходит, потом мгновенно ускользает. Я сосредотачиваюсь на непосредственном окружении. Шаги, тишина, звуки.

Рокот сельскохозяйственной техники – или строительного оборудования – доносится эхом откуда‑то издалека, когда мы обходим скальные выступы на вершине склона и переваливаем через гребень. Кертис похлопывает себя по уху и показывает в сторону источника шума.

Я киваю. «Слышу». Но отсюда ничего не разглядишь, кроме гор, склоненных друг к другу, и длинных теней, отбрасываемых в долинах косыми лучами солнца. Отсюда наш путь лежит вниз, и мы оказываемся в густой тени, где немного прохладнее. Кертис останавливается на небольшой привал, мы сидим, прислонившись к каменному монолиту, поразительно напоминающему формой голову человека, и пьем воду. Тишина, ее нарушает лишь пение птиц, шелест ветра в ветвях сосен и мягкий шепот дубов и вязов.

– Ты определила, откуда идет звук? – шепчет мне на ухо Кертис.

– Пока нет. – Я делаю еще один глоток из фляжки и опускаю веки, ощущая, как вода течет по пищеводу. – Источник может находиться намного дальше, чем кажется.

– Или ближе. Ваши тут никаких работ не проводят? Дороги или тропы? Подрядчики? Что‑то в этом роде?

– Мы после оползня закрыли весь этот сектор. – Я поднимаюсь на ноги, закручиваю крышку фляги и готовлюсь идти дальше. – Если кто‑то в этих местах использует оборудование… или генератор, это незаконная деятельность.

– Всё как я люблю. – Кертис натягивает бейсболку поверх коротко стриженных темных волос и протягивает руку в ожидании, что я помогу ему встать.

Покачав головой, я помогаю, и мы идем дальше.

К тому времени, когда в поле зрения оказывается ручей под тем местом, где произошел несчастный случай с Эдвином, я думаю, что звук машин мне послышался. Или так, или мы правильно рассчитали и прибыли на место как раз к концу тайной работы.

Прежде чем подняться по склону и осмотреться, мы проходим вдоль ручья и тропы, по которой приехали Эдвин и Рой, в поисках признаков недавней деятельности – следов вездеходов, отпечатков ног, мусора, принадлежностей для употребления наркотиков, окурков сигарет, оберток от еды, любых предметов, которые могли оставить проходившие здесь люди. До меня долетает какой‑то легкий химический запах… Или мне кажется. Он исчезает так же быстро, как и появляется. Наверное, исходит от моей одежды или снаряжения. Спрей от насекомых на горячей и мокрой от пота ткани.

В долине мы не находим никаких следов, поэтому поднимаемся вверх, стараясь держаться в укрытиях, но их здесь мало. Ближайшие склоны густо заросли зрелыми соснами и лиственными деревьями, но именно по этому месту лет десять или пятнадцать лет назад прошелся лесной пожар. Деревца здесь редкие и тонкие из-за ветра и эрозии почвы. А исполины, которые могли бы защитить молодую поросль, гниют на земле.

Кертис жестом показывает мне, что поднимется выше, пока я осматриваю место происшествия. Я мысленно отмечаю для себя, где он находится, и приступаю к работе. Дождей после происшествия не было, поэтому детали остались болезненно четкими – место на краю тропы, где лошадь испугалась, где одно копыто потеряло опору и началось падение по склону кубарем, человека и животного. Страшное, неконтролируемое падение. Полоса крови, волос, обрывков кожи и ткани обозначает его траекторию. Смотреть на нее – все равно что в подробностях наблюдать само происшествие.

Чего я не вижу, так это намеков на причину: осколков от попадания пули, следов рикошета на камнях, маленькой выбоины от попадания на гравии или в грязи. Достав из кармана латексные перчатки, аккуратно просеиваю опавшую листву, сосновые иголки, камешки, веточки. Ищу иголку в стоге сена. Если Рой слышал рикошет, пуля может валяться рядом, а может и улететь на сотни метров в сторону, но я продолжаю копаться, пока не становится ясно, что искать нечего.

Подстроив фотоаппарат под необычное освещение, делаю несколько снимков, но сомневаюсь, что после проявки сумею что‑нибудь на них разглядеть. Тропа совершено нетронута. Девственно чиста.

«Девственно чиста? Как же так?» Осознание приходит вместе с быстрым и решительным щелчком затвора фотоаппарата. Полутонная лошадь с шипованными железными подковами отчаянно билась на этом самом месте, пытаясь сохранить опору и избежать падения. Поверхность тропы должна быть нарушена, земля взрыта не только ниже по склону, но и здесь. «Следы зачистили».

Кто‑то постарался, чтобы доказательств не нашли. Это необходимо только тому, кто является причиной происшествия. Или его сообщнику.

Я оглядываюсь, чтобы позвать Кертиса, но его нигде нет. «Куда он подевался?»

Ястреб взмывает в воздух, разрывая тишину оглушительным жалобным криком. Проследив за ним, я замечаю еле заметное движение в зарослях. Кертис появляется и останавливается на краю голого скального выступа. Если тут есть соглядатаи, заметят его, когда он полезет дальше. Посмотрев в мою сторону, он поднимает кулак, разжимает его и опускает открытую ладонь, показывая, чтобы я оставалась на месте и не высовывалась. Быстрый жест в сторону гребня скалы и постукивание пальцами по уху. Он что‑то услышал наверху.

Я опускаюсь на корточки и большим пальцем открываю кобуру пистолета, наблюдая, как Кертис карабкается выше.

Минуты тянутся медленно. Я осматриваю местность выше и ниже Кертиса в поисках чего‑нибудь необычного – цветного пятна, блеска металла на ременной пряжке, рюкзаке… оружия.

Лес продолжает хранить тайну. Что бы ни заметил Кертис, мне отсюда этого не видно и не слышно.

Ему удается проделать часть пути по расщелине – я перевожу дух, – но потом он исчезает за гребнем. Ничего не происходит. Только шум собственной крови в ушах. Я смотрю на часы, проверяя, сколько времени прошло. Одна минута. Две.

Три.

Пять.

Семь.

«Когда пройдет десять, пойду следом, хочет он того или нет».

Не успеваю я принять решение, как Кертис появляется и жестом показывает, чтобы я лезла к нему, но незаметно и тихо. Мне удается повторить его бесшумный подъем. Наверху мы идем вдоль самого гребня горы, преодолевая подъем среди голых валунов и обгорелых деревьев. Движемся с черепашьей скоростью, не зная, что встретит нас за следующим поворотом.

Что‑то хрустит под ногой. Звук приглушенный, но легко узнаваемый. Пустая жестяная банка, полузарытая в лесную подстилку. Ее бывший владелец просидел здесь достаточно долго, чтобы допить пиво, а потом неуклюже попытался скрыть улику. Через просвет между камнями прекрасно видно место происшествия. Не здесь ли устроил засаду стрелок?

Я привлекаю внимание Кертиса, тыкаю в землю пальцем. Бросив мимолетный взгляд на банку, он жестом показывает, что впереди нас ждет что‑то более важное, да скоро уже начнет темнеть. Мы продолжаем поход, продвигаясь все быстрее по мере того, как местность становится более ровной. Наконец становится ясно, что мы на тропе, прорубленной мачете или топором, а вьющиеся растения и мусор сдвинуты в стороны, чтобы облегчить проход вдоль гребня.

Кто‑то знает эти места лучше нас. И этот кто‑то не остановится перед убийством, чтобы не подпустить любопытных. Мы производим больше шума, чем следует, но в каждом просвете между скал я вижу, что в долинах сгущаются сумерки, а горные хребты сливаются друг с другом. Что бы ни увидел Кертис со своего наблюдательного пункта, скоро оно скроется в темноте.

Подобравшись к самому гребню, он пригибается еще ниже, заползает за камень и сдвигается в сторону, уступая место мне.

– Слышишь? – шепотом спрашивает он, когда я оказываюсь рядом.

Теперь, когда не слышно шума нашего собственного движения, я различаю гул машин и шипение гидравлики. Хотя источник шума находится довольно далеко, ветер доносит его. Один звук то резко заглушает все прочие, то стихает. Его ни с чем не спутаешь.

– Они рубят деревья.

Осознание приходит словно удар под дых. Сначала я ощущаю тошноту, потом прилив гнева. Вдруг все обретает смысл. Даже легкий химический запах, который я уловила у ручья. При промышленной вырубке деревьев гербициды используются целыми цистернами.

– Они ведут незаконную вырубку.

– Приготовься, – Кертис с мрачным видом протягивает мне полевой бинокль, и в животе холодеет от предчувствий. – Зрелище жуткое.

В янтарном вечернем свете, сверкающем на серебристых облаках и погружающем Уайндинг-Стейр в бархатные тона фиолетового, индиго и зеленоватого, я смотрю в бинокль. И вижу то, что никак не назовешь безмятежным. Все резкое и обезображенное. Все, чему здесь не место. Начиная от границы парка и по всему окруженному им участку сотни акров леса уничтожены, земля оголена. Холмы усыпаны молодыми деревьями, срезанными ветками, грязью и гниющими листьями, сваленными где попало в груды высотой с двухэтажный дом. Повсюду следы бульдозеров – дороги проложены наобум, чтобы облегчить погрузку и проезд лесовозов. Проходящий через участок ручей побурел от ила.

По краям этого шрама, скрывая от взглядов картину опустошения, стоит кольцо высоких деревьев в нетронутом, первозданном виде, маскирующее вырубку. Разглядеть ее можно только с горных хребтов в этой части парка. А если работать во второй половине дня и по ночам, то и шум услышать некому. Если какие‑то полуночники-туристы и уловят сомнительные звуки, они едва ли решатся искать их источник в темноте. Неудивительно, что эти негодяи стремятся держать посторонних на расстоянии. Целое состояние огребли, ни гроша не заплатив владельцу участка; очищать территорию или тратиться на охрану водоемов не потребовалось. Мерзавцы опустошили все.

– Они… – Я перевожу бинокль, регулируя фокус.

– Прорубили дороги и в парк, – договаривает за меня Кертис.

Наглость должна бы меня шокировать, но этого не происходит. Лесорубы то и дело нарушают границы участков, в оправдание ссылаясь на плохие карты и утверждая, что ничего не знали. Обычно им сходит с рук. Землевладельцы или слишком бедны, чтобы нанять адвокатов, или слишком боятся лесорубов, чтобы заявить в полицию. Скользкие типы из теневого мира лесной промышленности нанимают опасных людей, но только самый нахальный грабитель рискует вторгнуться на правительственные земли. В случае поимки ему грозит обвинение в федеральном преступлении. Мне приходилось заниматься делами, связанными с кражей ресурсов и древесины, но эти парни затеяли особенно сложное – и прибыльное – дело. И твердо намерены не упустить добычу. Поэтому они особо опасны.

– Я должна была подумать…

Позади хрустит ветка. Кертис оборачивается первым, наводит оружие и представляется. Я делаю то же самое и вижу перед собой высокую худую фигуру в камуфляже с головы до пят, замершую на месте.

– Быстрее. Нужно уходить, – приглушенный голос принадлежит женщине, она явно молода и нервничает; карие глаза под маской мечутся влево и вправо, оглядывая лабиринт скал и обломков. – Они знают, что вы здесь. Не связывайтесь по радио. Они прослушивают.

Она разворачивается с поднятыми руками и медленно начинает уходить. Мы с Кертисом на мгновение замираем, потом решаем следовать за ней. Незнакомка держится края тропы, ступая по камням, на которых не остается следов. Явно знает эти места, но ведет себя словно солдат в полной боевой готовности. «Или агент на задании. Она заманивает нас в ловушку?»

Судя по поведению, Кертис думает о том же. Сколько еще мы пройдем, прежде чем заставим ее рассказать, кто она и почему хочет, чтобы мы ушли с этого хребта?

Когда мы углубляемся на четверть мили в густой лес на противоположной стороне горы, из тени выныривает еще один человек в маске. Моя рука тянется к оружию, но он не совершает никаких угрожающих движений. Судя по всему, он не вооружен.

– Что ты делаешь? – Судя по голосу, это парень, и нервничает он не меньше девушки. – Мы не это планировали.

– Они наступили на сигнальную проволоку, – резко отвечает она. – Что мне было делать? Оставить их наверху?

Неужели мы наткнулись на пару подростков, использующих парк для каких‑то… военных игр?

«А другие здесь есть? Это очень неподходящее место… для… школьников».

Поток мыслей вдруг резко останавливается.

– Брейден Лейси? – Рыжие волосы, высовывающиеся из-под маски, ставят все на свои места. – Рэйчел?

После того как мы столько времени искали эту парочку, происходящее кажется нереальным, почти невообразимым.

– Снимите маски, – командует Кертис.

Ребята подчиняются, и даже в сумраке мы легко узнаем Брейдена и Рэйчел.

– Мы вас несколько недель искали! – Я вне себя одновременно и от радости, и от злости; невозможно подсчитать, сколько рабочего времени потратили мои коллеги и полицейские на розыск этих детей. О пятне на своей профессиональной репутации, которое могло стоить мне карьеры, и думать не хочется. – У меня очень много вопросов, и лучше бы ответы этого стоили.

– Не здесь. – Дрожь в голосе Брейдена намекает, что он готов вот-вот броситься наутек. – Обещаю рассказать вам все, но здесь оставаться нельзя.

– Вы наступили на их сигнальную проволоку. Они придут сюда. – Страх в голосе Рэйчел кажется неподдельным; где‑то вдали слышится рев двигателя внедорожника и собачий лай. – Нужно уходить. Сейчас же.

Мы с Кертисом не спорим. Если нужно кому‑то довериться, я бы не рассчитывала на тех, кто охраняет здешних лесорубов.

Вчетвером мы торопливо спускаемся по склону, скользя по торфу, гравию и сосновым иголкам, хватаясь за стволы и ветки деревьев, чтобы удержать равновесие, удаляясь от лагеря лесорубов. Дальше Брейден и Рэйчел ведут нас по сложной сети не обозначенных извилистых тропинок, водоразделов и промоин.

К тому времени, когда шум моторов и лай становятся не слышны, сумерки сменяются темнотой. Брейден и Рэйчел замедляют шаг. Жадно глотая воздух, мы с Кертисом снимаем с поясов фонари, а дети достают из сумок со снаряжением наголовные фонарики.

– Мы ушли достаточно далеко, – Кертис направляет луч на Брейдена. – Какого черта вы двое тут делаете?

– До нашего лагеря уже совсем близко, ладно? – Брейден машет рукой в глубину леса.

Его голос звучит очень молодо и отчаянно искренне. Первая моя мысль – простить все. Вторая мысль – защелкнуть наручники и на нем, и на Рэйчел.

– Думаю, здесь самое место. – Чем больше я думаю, тем злее становлюсь. – Вы понимаете, сколько дел наделали? Твоя сестра сбежала, чтобы отыскать тебя. Из-за тебя пришлось объявить розыск и… – не сводя с него фонарик, я достаю наручники и договариваю: – В общем. Если у вас есть хорошее объяснение произошедшему, выкладывайте. Потому что я собираюсь надеть наручники на вас обоих и увести отсюда под конвоем.

– Мы все покажем, обещаю. В нашем лагере.

– Что «все»?

– Посмотрите, – умоляет Рэйчел, скидывая сумку с плеча и хватаясь за молнию, но, увидев, как я тянусь к пистолету, замирает. – Это просто фотографии. Хорошо? – Она медленно достает полдюжины снимков, стянутых резинкой. – Нам нужны были доказательства против них. Вот чем мы занимались.

Я выхватываю фотографии, зажав фонарик подбородком.

Кертис наклоняется поближе.

– Вы… вели наблюдение за этими лесорубами? – бормочет он.

– Это вы сняли?!

Я поражена не меньше. Снимки вышли хорошие. Они многое доказывают. Судя по росту вырубок и множащимся грудам мусора, Брейден и Рэйчел занимались этим уже давно.

– Почему вы не сообщили? – Кертис злится не меньше меня. – Их можно было бы остановить, пока они не вырубили все подчистую.

– Надо было разобраться во всем, – упрямо произносит Брейден. – Начнем с того, что я потому и пошел работать к Паркеру. Мне его деньги не требовались. Нужно было выяснить, что они сделали с ней.

Глава 30

Олив Огаста Рэдли, 1909 год

В полумиле к югу от нового моста на Коул-Крик был старый мост… Его называли мостом Налетчиков, и вполне заслуженно.

ЛеРой Уорд. Интервью, взятое Грейс Келли, 1938 г. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Я опускаюсь на ступеньки заднего крыльца церкви и прислоняю голову к стене. У меня коченеет все тело после того, как пришлось в одиночку помогать на заседании женского клуба и мыть посуду после него. Тула ушла с Амосом помогать какой‑то старушке закончить уборку гороха и окры, пока не наступила августовская сушь и все посевы не выгорели.

Мои ладони покрыты мозолями, руки тонкие, словно куриные ножки, а нарядное платье с передником выглядит скверно, хоть я и стараюсь каждый раз надевать фартук, если представляется возможность. Миссис Грубе сегодня приехала на заседание, а это значит, что муж ее отправился на железную дорогу. Увидев, как я ковыляю с чайником в руках, она очень удивилась.

– Ой, Хейзел! – воскликнула миссис Грубе, откинувшись на спинку стула, чтобы лучше меня разглядеть. – Господи! Я тебя еле узнала. С тобой все хорошо?

– Да, мэм. Просто много работаю.

– Я бы сказала, слишком много.

– О нет, мэм. Не настолько много. – Заметив, что она разглядывает мои руки, я стараюсь спрятать их за спиной.

Ее губы сомкнулись над редкими зубами, и, взяв меня за подбородок, она начала рассматривать мое лицо, изучая меня.

– Как здоровье твоей мамы, дитя?

– О, уже лучше. Лучше с каждым днем.

– А твой братик?

– Растет как сорная трава. Ему очень нравится дом, куда папа переселил нас, пока мама не выздоровеет.

Мне хочется сказать миссис Грубе: «Я читаю ваши статьи в газете», но звенит колокольчик, призывающий дам занимать места.

Миссис Грубе не обращает на колокольчик внимания.

– Я бы очень хотела поговорить с твоей матерью, – говорит она, прежде чем наконец отпустить меня. – Сегодня женский клуб обсуждает сбор средств на стипендии для воспитанных и перспективных девочек. Таких, как ты, Хейзел. Очень важно, чтобы юные дамы нашего нового штата учились в школе. Общество бывает хорошо лишь настолько, насколько хороши его женщины.

– О да, мэм. Моя мама так же говорит.

– В самом деле?

Колокольчик звенит снова, и я радуюсь этому звуку, как никогда в жизни. Отступаю на пару шагов, чтобы избежать дальнейших расспросов миссис Грубе, и в результате, оказавшись достаточно близко к старой миссис Тинсли, слышу, что возобновление поездок библиотечного фургона откладывается. Даже после того, как банда Джулая Джойнера оказалась за решеткой, дороги небезопасны. Всего несколько дней назад фургон одной вдовы остановила на Щучьем броде банда бродячих мальчишек в масках из мешковины. Один из них угрожал старушке складным ножом и забрал у нее корзину с обедом, после чего ускакал на худом пегом пони.

После этого мне трудно продолжать работу. Руки тряслись, и весь день я ждала, что кто‑нибудь из женщин спросит: «Хейзел, у тебя ведь был пятнистый пони?»

Никто не спросил, но, сидя на ступеньке заднего крыльца церкви, я думаю о том, какую ужасную ошибку совершила, позволив мальчикам оставить себе и мула, и Скиди после того, как они хорошо заработали на сенокосе. При первой же возможности Дьюи взял с собой Финниса и Фергюса, и они отправились на поиски не работы, а неприятностей. Судя по словам миссис Тинсли, нашли, что искали.

Как только увижусь с Тулой, мы созовем совет и проголосуем, что делать с лжецами и ворами. Но если мы выкинем их из Лесного приюта, деньги за сенокос придется им вернуть. А тогда нам точно не хватит на покупку подержанной обуви, продуктов и семян. И сейчас‑то не хватает.

Размышляя над этим, я жду, когда из клуба разойдутся последние женщины и получится порыться в мусоре. Может, нам понадобится не так и много денег, если в старом доме все осталось, как когда мы уходили: горшки и лущеные орехи в кладовке над родником, мешки с посевным зерном, подвешенные на балках, ведра, мотыга, грабли и лопата. Пилы и молотки. Одеяла и кровати. Красивые сине-белые фарфоровые банки с надписями «мука», «сахар», «соль» и «чай». Папа привез их из Форт-Смита, чтобы сделать маме сюрприз, и она, положив руку на бедро, сказала: «Киз Рэдли, тебе не нужно было этого делать. Мне больше не нужны такие красивые вещи».

«Сейди, девочка, прекраснее тебя нет ничего на свете, – поддразнил он, схватил ее и закружил. – У нас будет хорошая жизнь. Как я и обещал, когда мы ушли в горы».

Воспоминание одновременно вызывает улыбку и боль. Мне хочется оказаться в той хижине со всей семьей, не только с посудой и одеялами.

Я закрываю глаза и погружаюсь в мечты – мне так сильно хочется воплотить их в реальность! И, кажется, удается, но…

– Хейзел! Хейзел! Зайди сюда на минутку! – слышу я.

Это старая миссис Тинсли. Задняя дверь церкви открыта, и она видит, что я сижу на ступеньках крыльца.

– Хейзел! Подойди сюда! Пожалуйста!

Теперь точно жди беды. Она догадалась насчет пони. Я быстро вскакиваю, но под весом рюкзака теряю равновесие, и нога с деревянной ступеньки опускается в пустоту.

Я кувыркаюсь в воздухе и шлепаюсь спиной на мощенную камнем дорожку. У меня перехватывает дыхание. Черные точки кружатся перед глазами, а я смотрю в небо и слышу шаги сбегающей по ступеням миссис Тинсли.

– Господи! – Ее тень закрывает солнце. – Что ты наделала?! Ну ты и неловкая!

Чья‑то ладонь хватает меня за руку. Ладонь мужская, большая и сильная. Она отрывает меня от земли, словно пушинку, и я понимаю, что получу выволочку и от миссис Тинсли, и от священника. Меня не то несут, не то волокут в церковь, а я пытаюсь придумать, что бы сказать, как бы выкрутиться из этой неприятности, но, едва мы оказываемся за дверью, я понимаю, что за руку меня держит вовсе не священник.

Я чую запах сена и навоза, виски и пота. И гарретовского нюхательного табака. Ту самую вонь, которую навсегда запомнила с тех пор, как меня порол на конюшне Теско Пил.

Я узнаю его еще до того, как он швыряет меня об пол. Поднимаюсь на четвереньки, упираясь дрожащими руками и с трудом хватая воздух от боли в ребрах. Шляпка слетает с головы, и волосы свисают темной завесой. Сквозь нее мне видны сапоги на подошве из бычьей кожи, с голенищами, покрытыми пятнами крови и пота лошадей, чьи бока он терзал шпорами.

Позади них просматриваются туфли миссис Тинсли с черными пуговицами. Одной ногой она нетерпеливо постукивает по полу.

– Ну, вот ваша девчонка, – говорит старуха. – Делайте с ней что хотите. – Она наклоняется ко мне. – Беглянка! Да еще и лгунья! Стыдись! Стыдись! Сэр, возьмитесь за нее со всей твердостью, чтобы она не повторяла столь беспутного поведения!

– Я так и собираюсь поступить.

Теско вежливо благодарит миссис Тинсли за помощь, и она уходит. Дверь захлопывается, и мы с ним остаемся вдвоем.

– Да брось. Не так уж тебе и больно, – говорит он, как обычно, предупреждая, что готов причинить и куда более сильную боль. – Вставай и рассказывай, как ты здесь оказалась, Олли-Огги… Потому что я тебя обыскался.

Обычно я вставала во весь рост и упрямо смотрела ему в лицо, но на сей раз остаюсь на полу, кашляя и задыхаясь, и пытаюсь придумать способ побега.

– Я сказал тебе встать! – Присев на корточки рядом со мной, он хватает меня сзади за шею. – Вот так. Отдышись. А теперь отвечай, Олли-Огги: что ты здесь делаешь? Мама по тебе очень скучала.

– Ма… ма? – со свистом спрашиваю я.

– Ну вот, говорить не разучилась. – Он проводит по моей щеке пальцем, отбрасывает в сторону волосы, чтобы я могла видеть, как близко он наклонился. – Она очень беспокоилась. Днем и ночью ходила по дому. Ждала, что ты вернешься.

Мое сердце сжимается. Больше всего мне хочется верить, что мама сидит у окна, а не лежит лицом вниз в постели, накачанная порошками и виски. Ждет меня. В доме тепло, и там есть еда. На чердаке моя теплая постель…

– Теперь все будет иначе, – голос Теско вдруг становится тихим, ласковым.

Я киваю. Устала быть вечно вымотанной и напуганной, пытаясь выжить собственными силами.

– Никто на тебя не злится.

Я снова киваю, наконец по-настоящему отдышавшись.

– Вот, послушная девочка, – голос Теско становится приторно сладким. – А где наша малышка Несси-Бесси? Потому что по ней мы особенно скучали.

«Где наша малышка Несси-Бесси… По ней мы особенно скучали».

Я вспоминаю, как он стоял над кроватью Нессы. Вспоминаю, что случилось с Хейзел. Каждое слово, слетающее с языка Теско Пила, – ложь. Если бы мама опомнилась, она бы не послала Теско искать меня, а ушла бы от него. Она бросила бы негодяя и приехала сюда сама. Нессе ни за что нельзя туда возвращаться.

Я поднимаю руку и вытягиваю палец, словно собираясь показать.

– Вон… там.

Едва он оборачивается, я упираюсь руками в его колени, толкаю, вскакиваю на ноги и бросаюсь бежать, а он падает на пол. До галантерейной лавки недалеко. Если повезет, задняя дверь еще открыта. Я могу…

Мне и мысль не удается закончить, а уже Теско стоит, широко расставив ноги, словно ловит в загоне взбесившуюся корову.

Под тонкими усами соломенного цвета блестит улыбка, но она не предвещает ничего хорошего.

– Куда это ты собралась, Олли? Обратно в бордель? Стала шлюхой, как и твоя мамочка? В общем, яблочко от яблоньки.

– Заткнись!

– Да ладно… – Теско грозит пальцем. – Наверняка Киз Рэдли рассказывал тебе правду о твоей мамаше. Впрочем, мы же говорим о Кизе Рэдли. Киз и правда редко ходили рука об руку.

– Не говори так о моем папе!

– О твоем папе? – Он со смехом оглядывает меня с головы до ног. – А я‑то всегда считал тебя сообразительной девочкой, Олли. Ты видишь в себе хоть что‑то похожее на Киза Рэдли? В следующий раз, когда будешь глядеться в зеркало, присмотрись, не похожа ли ты на миленьких дочек мистера Э. Найлза Локриджа. Тех, что носят его фамилию. Киз Рэдли – точно не твой праведный папаша. Всего-навсего мелкий жулик и временами охотник. Единственная настоящая работа, которой он занимался, – могильщик мистера Локриджа. Да и ее не смог выполнить честно.

– Хватит! Прекрати!

– Ты знаешь, чем занимается могильщик мистера Локриджа, Олли? Он избавляется от мертвых индейцев… от старых вдов или маленьких детей, убитых болезнью… или… ну, скажем… каким‑нибудь несчастным случаем после того, как имя Локриджа появляется на их документах на землю, на нефть, на опекунство. Великому и могучему господину не пристало марать руки, таская трупы. Ему нужен кто‑то другой, чтобы отвезти мертвецов в горы и похоронить там, где никто никогда их не найдет. Вот чем занимался Киз Рэдли.

Я прижимаюсь спиной к стене, впиваясь пальцами в дерево и камень. Голова идет кругом.

– Это вранье! Заткнись! Анумпулит исса! Анумпулит исса!

Теско склоняет голову набок, словно петух.

– Ой, Олли… Да ты на чокто заговорила с тех пор, как ушла от нас? Когда я увидел в газете фотографию с девочками из пансионата чокто, искал тебя там. Старого Локриджа чуть удар не хватил, когда он прочел в подписи имя – Хейзел Раск. Решил, будто малышка Хейзел вернулась, чтобы отомстить, но вместо этого увидел твое личико. Но ты неплохо смотрелась среди них. Неудивительно. Поговаривают, что в Локриджах есть частичка крови чокто, но правда ли это, тебе придется спрашивать уже у настоящего папаши.

– Прекрати! Киз Рэдли – мой папа! Ты врешь! Ты всегда врешь!

– Я – твой единственный друг, Олли, – воркует Теско. – Поверь, только я мешаю миссис Локридж собрать твои вещи и отправить тебя куда подальше. Да и то потому, что всегда клянусь и божусь, что женат на твоей никчемной мамаше и родила она тебя от меня. Я и мальчика признал, но он тоже не от меня. Вот за что мне платят, Олли-Огги. За то, чтобы ты и твоя мамочка оставались рядом, потому что это нравится старику. Думаю, мне стоит поблагодарить Киза Рэдли за эту работу, потому что ему хватило дури сбежать в горы со шлюхой Локриджа и милой доченькой Локриджа, да еще и попытаться увести доходы от нефти прямо из-под носа у Локриджа. Должен признать, план у Киза Рэдли был смелый.

Тут я понимаю, что Теско лжет. Нагло и грязно. Да он и сам такой.

– Мой папа ничего не крал!

Комната наполняется хохотом Теско.

– Что?! Ты думаешь, он взял в дом Хейзел и Несси по доброте душевной? Просто выяснил, что две маленькие девочки скоро останутся сиротами с большим состоянием, и решил заполучить их раньше, чем об этом прознает Локридж. Киз думал, что сумеет спрятаться от старика в горах и втихаря стать опекуном малышек. Он это сделал, только чтобы заполучить их деньги. Понимал, что Сейди не останется с ним, если не получится содержать ее по первому разряду.

Я вспоминаю красивые сине-белые баночки и мамины слова: «Киз Рэдли, тебе не нужно было этого делать. Мне больше не нужны такие красивые вещи».

– Они любили друг друга. Мама ждала его все годы, пока он был в армии.

Теско качает головой.

– Киз в те времена даже не знал Сейди. Потому ты и не помнишь, чтобы он был рядом, когда ты была маленькая. По правде сказать, я вообще сомневаюсь, что его звали Киз Рэдли. И папашей он твоим не был! – Теско издает тихий злобный рык, намекая, что готов нанести удар и лишь ждет момента. – Хватит верить в сказки, Олли-Огги. Киз Рэдли был лжецом и дураком. Никому не позволено перейти дорогу Э. Найлзу Локриджу и остаться безнаказанным. Рэдли получил то, на что напрашивался, а твоей маме просто повезло, что старик хотел ее вернуть, иначе зарыли бы в одной яме с Кизом.

– Это ты убил его!

Теперь я вижу Теско насквозь. Вот почему он оказался в гостинице в Талиайне, когда мама привезла нас туда. Сообразил, что ей придется спуститься с гор до наступления зимы, потому что точно знал: мой папа никогда не вернется домой.

– Что ты с ним сделал?

– Послушай, Олли, – Теско тихонько цокнул языком. – Я ведь мастер на ранчо, а не наемный головорез. Людей не убиваю. Но Киз Рэдли сам навлек беду на себя. Умер от избытка глупости. Большие люди получают нефть, уголь, лес… и деньги. На долю маленьких людей остаются пот, стрельба, похороны… – Взгляд его немигающих, словно у змеи, глаз впивается в мои глаза. – И доставка домой невоспитанных девчонок, принадлежащих большим людям. Теперь давай-ка найдем Несси-Бесси, и я отвезу вас обеих обратно в любящей мамочке.

«Думай! – велю я себе. – Соображай быстрее!» Я знаю, как дважды два, что нельзя вести Теско Пила к Нессе.

– Я… – Я замолкаю и откашливаюсь, потому что голос дребезжит от страха. – Схожу за ней и приведу сюда. Женщина, у которой сейчас Несса, не выносит незнакомцев.

– О, я думаю, мы прекрасно управимся вдвоем.

– Эта женщина стреляет в тех, кто к ней суется.

Я пытаюсь краем глаза оценить расстояние между Теско и стеной. «Возможно, удастся проскочить мимо него».

– Тут ты мне и пригодишься. Поговоришь с этой женщиной. Скажешь, что вы – всего лишь пара беглянок и я приехал забрать вас обеих. – Теско подходит еще на шаг ближе; я жду свой шанс. – Когда все закончится, мы заедем в тюрьму Талиайны и заберем того тощего вьючного пони, которого ты увела из моей конюшни. Я несколько месяцев как заставил старика Годи развесить объявления об украденном пегом мерине. Пора вернуть негодника домой.

– Этот пони – мой!

Мое сердце вот-вот выскочит из груди. «Дьюи, Финнис и Фергюс попались вместе со Скиди? Что с ними будет? Что они рассказали?»

– Ты ведь знаешь, как поступают с конокрадами, верно, Олли? Потому что эти недоросли скоро узнают.

– Я отдала им пони в аренду. Двадцать пять центов за весь день. – Проглотив ком в горле, я задираю подбородок. – Лучше будет остановиться у тюрьмы и рассказать об этом помощнику шерифа. Потом поедем к той женщине за Нессой.

Понурив голову, я направляюсь к двери.

– Хорошая девочка. – Рука Теско проскальзывает под ремнями рюкзака, и его длинные пальцы снова охватывают мою шею; мышцы напряжены так, словно им хочется сдавить еще сильнее. – Но ты ведь должна понимать, что играть с мальчиками нельзя, Олли. Мы идем за Несси-Бесси немедленно.

Вечерний свет, заливающий долину, слепит меня. В Лесном приюте меня скоро хватятся. Тула и Амос, наверное, уже вернулись домой и проверяют, сколько хвороста собрали дети и не удалось ли им поймать пару рыбешек. Наверное, Кора изловила кого‑нибудь в силки и разделала к ужину. Малыши играют, смеются и болтают, крутясь вокруг костра в ожидании еды.

Они ищут меня, смотрят на тропинку, ведущую к Мосту Спящей красавицы и к песчаной отмели, по которой мы ходим, возвращаясь вдоль ручья с лошадью и мулом. Я назвала эту отмель «Остров сокровищ».

Там под платаном спрятаны наши деньги… отложенные на Город хранителей леса. Меня душат слезы. Проглотив ком, я моргаю. Все это не должно погибнуть из-за Теско Пила. Я найду способ вернуться в лагерь. Мы соберем все и уйдем в горы.

– Ну, и как ты провела лето, Олли-Огги? – спрашивает Теско, пока я веду его по улицам мимо галантерейных лавок, торговцев землей и пустого здания прачечной. Мистер Бразертон протирает окна, стоя на тротуаре перед газетной конторой. Переднее окно выглядит так, словно кто‑то бросил в него камень. Наверное, не всем понравились статьи про мисс Кейт и женщин, желающих голосовать, про дельцов, опекунов и детей, которым приходится бежать в леса.

В своей газете он поведал истории Тулы, Амоса и Дьюи. «Совсем недавно одна добрая женщина, приехавшая сюда, чтобы послушать политические выступления, выразила озабоченность тем, что к ее ферме приходят несчастные беспризорные дети, просящие пищу. Изнуренные путники, одетые в лохмотья, оставленные жить в лесу и питаться подобно зверям. “Люди рассказывают сказки об эльфах, населяющих леса, – говорила эта женщина. – Но это не эльфы. Это дети, скрывающиеся в немыслимых условиях из-за недостатка помощи, из-за страха перед людьми, которые превратят их в крошечных узников, лишат их земли и даже жизни ради собственной прибыли”…»

– Здравствуй, Хейзел, – говорит мистер Бразертон, когда Теско ведет меня стороной мимо осколков, блестящих в вечернем солнце. – Осторожно. Они острые.

Вид у него усталый, но голубые глаза по-прежнему красивы.

Мне хочется крикнуть: «Помогите!»

– Мальчики в тюрьме, – говорю я вместо этого. – Я одолжила им своего пегого пони за двадцать пять центов. Они не крали этого пони. Не крали.

Пальцы Теско сжимаются так, что я едва не теряю сознание, и он толкает меня вперед.

– Хейзел… – окликает нас мистер Бразертон.

– Не лезь не в свое дело! – рявкает Теско, и мы идем дальше.

Я веду его окольными путями, сворачивая то туда, то сюда, и еле передвигаю ноги.

– Ты испытываешь мою доброту, Олли, – наконец произносит Теско, наклонившись ко мне. – Хватит ходить кругами, или мы найдем какой‑нибудь сарай, и я задам тебе то, на что ты уже давно напрашиваешься.

– Я… Я немного заблудилась.

– Город не такой и большой.

В просвете между домами я вижу Уайндинг-Стейр, такую высокую, что она занимает почти все небо. Так пристально вглядываюсь, что спотыкаюсь в тесных ботинках. Теско подхватывает меня за лямки рюкзака и волосы и резко встряхивает.

– Там наверху нет ничего такого, что тебе поможет. Гора, на которой Киз Рэдли устроил себе логово? Лесопильная компания Локриджа вырубит на ней все деревья до единого и свезет бревна вниз прямо по паршивым костям Киза Рэдли.

Я вспоминаю нашу долину, старые раскидистые дубы.

– Нет!

– Хейзел? – откуда‑то поблизости раздается голос мистера Бразертона; должно быть, он встревожился и пошел за нами. – Хейзел, это ты? С тобой все в порядке?

Теско затянул воротник моего платья так сильно, что я начинаю задыхаться. Его усы касаются моего уха.

– Еще одно слово – и я не только тебе сделаю больно. И малышке Несси-Бесси. Веди себя хорошо, Олли, и сможешь защищать ее, как это делала Хейзел. Ты меня понимаешь?

Я киваю, но мозг лихорадочно продолжает искать выход. Поступить так, как он требует, не могу. Лучше уж сдохнуть в канаве. Чего бы это ни стоило, я должна избавиться от Теско, отыскать Нессу и бежать.

Я оглядываюсь по сторонам, и в голову приходит идея… Если повезет, она сработает.

– Дом вон там, в конце улицы. Тот, вокруг которого все усажено красивыми красными розами. Но я должна подойти к двери одна. Я уже говорила – эта женщина стреляет в людей.

– Я тебя ни на шаг не отпущу.

– Ей не понравится, что рядом со мной мужчина… которого она никогда не видела.

– А ты не врешь, Олли? Потому что, если Несси там нет, я вырву все из тебя силой.

Мое сердце колотится, дыхание поверхностное, торопливое. Я пытаюсь его успокоить. «Олли, девочка моя, чтобы обхитрить большинство людей, достаточно хорошей сказки, – всплывают в голове слова Киза Рэдли, кидающего жирного кузнечика в гнездо паука-крестовика, чтобы показать, как быстро тот способен запеленать свою жертву. – Плети свой рассказ быстрее, чем работает медленный мозг. Быстро и гладко, как этот паук. Видишь?»

– Она – старая вдова чокто. И очень странная. Ходит во всем черном и с длинной черной вуалью на лице. Я не решилась спросить почему. Она при мне выстрелила в молочника, который разбудил ее. Нессу она держит при себе только потому, что она тихая как мышка и говорит на чокто. Эта женщина даже дала Нессе новое имя – Пинти. На языке чокто это значит «мышка».

Теско ослабляет хватку на моей шее, и я продолжаю плести паутину.

– И весь день эта женщина говорит: «Мышка, принеси мне воды из ковша», или «Мышка, принеси мне тапочки», или «Мышка, прогони ворон». Вороны живут во дворе этой женщины десятками. И стервятники тоже. Я слышала, что она похоронила там троих мужей. Все умерли от яда.

Теско панически боится стервятников, ведьм и ядов.

Воротник платья больше не душит меня. Теско Пил становится позади меня, когда мы приближаемся к передним воротам, где розы миссис Полсон растут на подпорках так густо, что сплетаются примерно на середине арки.

– Я ее очень боюсь, – шепчу я. – Она колдует. Я оставила здесь Нессу только потому, что испугалась: если не послушаюсь ее, она обратит меня в одного из тех эльфов с костлявыми ручками и черными глазами.

Я заставляю себя содрогнуться, чтобы еще больше ослабить хватку. Теско, кажется, не замечает. Он словно забыл, где его рука. Стоит и смотрит на дом.

– Мне лучше позвать ее отсюда, – шепчу я, потом, глубоко вдохнув и подняв плечи, ору изо всех сил: – Миссис Полсон! Миссис Полсон!

Шум вспугивает полдюжины ворон с большого вяза, и ошарашенный Теско теряет равновесие. Он пытается найти опору, схватившись за забор, но натыкается на шипы. В мгновение ока я выскальзываю из-под его ладони, на четвереньках проползаю под цветником, вскакиваю и бегу со всех ног.

– Миссис Полсон! Миссис Полсон!

За моей спиной Теско с ревом пытается продраться через ворота, но колючий терн цепляет его одежду. Вороны с карканьем срываются с перил крыльца, когда из дома выскакивает Флэннери с ухватом в руке. Я взбегаю по ступенькам, протискиваюсь мимо нее, не останавливаясь, пробегаю насквозь через дом и оказываюсь во дворе. Мигом преодолев, открываю калитку в переулок, бегу к нашей маленькой прачечной, все время напоминая себе: «Только не оглядывайся». Со скоростью кошки я заталкиваю рюкзак в сливное отверстие и лезу следом за ним.

Под столом в дальнем углу я, прижав колени к груди и опустив голову, могу думать только об одном: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста».

На улице орет Теско, а Флэннери требует, чтобы он, кем бы ни был, убирался прочь со двора миссис Полсон. Потом я слышу, как у задней двери визжат близнецы. Наконец раздается голос миссис Полсон, и все затихает.

– У меня где‑то здесь беглая девчонка и еще одна в доме! – Теско говорит это, стоя от меня на расстоянии толщины стенки прачечной.

Я обхватываю себя руками. «Не двигайся. Не дыши. Он услышит».

Миссис Полсон заявляет, что он, вероятно, ошибся домом.

– А теперь я прошу вас уйти, сэр, иначе мне придется прибегнуть к помощи закона. Мой муж никогда бы не одобрил присутствие мужчины на нашей территории, пока его нет дома. Да, мы нанимали девочек для стирки, но сегодня их не было.

Мое сердце замирает при слове «стирка». Вдруг Теско Пил решит проверить прачечную?

Он колотит кулаком по стене, и все строение содрогается.

– Сэр! – окликает его миссис Полсон. – Покиньте мой дом немедленно, или придется вывести вас под конвоем.

– Давай, проваливай! – вступает Флэннери. – Твоя беглянка уже сделала ноги за калитку и даже не закрыла ее за собой! Вот ведь негодница! Я так и знала!

Теско ворчит, снова лупит кулаком по стене, а потом разворачивается и выбегает через калитку; земля скрипит под его сапогами. Я слышу, как Флэннери собирает близнецов и уговаривает миссис Полсон вернуться в постель. Наконец их голоса замолкают, хлопает задняя дверь, и становится тихо. Даже птицы через какое‑то время успокаиваются.

При закрытых дверях и окнах в прачечной жарко, словно в печке, но я сижу и жду, обливаясь потом. Если попытаюсь выйти при свете дня, Теско… или кто‑нибудь другой… заметит меня прежде, чем я выберусь из города.

В животе урчит, в голове все плывет, пот пропитывает одежду. Кажется, проходит целых три дня, прежде чем наступает темнота, и я вылезаю через сливное отверстие. Ночной воздух омывает мою кожу, словно прохладная вода. Я делаю несколько шагов, останавливаюсь, прислушиваюсь, не затаился ли где‑то поблизости Теско. Всей душой мне хочется отправиться на поиски Скиди, освободить его, но нельзя. Риск слишком велик. Упрямый старый пони теперь будет принадлежать Теско Пилу. Скиди был мне добрым другом и заслуживает лучшего. Ничто и никогда не должно принадлежать Теско Пилу.

От слез жжет глаза, но приходится утереть их, пробираясь от тени к тени, по закоулкам и вдоль заборов. Я чую запахи еды и очагов, слышу шорохи лошадей в стойлах и кур, устраивающихся на ночь. До меня доносятся лязг сковородок, голоса, детский смех. Звуки людей на своем месте. Даже у животных есть свое место.

Что‑то внутри гонит меня вперед. Глупость, конечно, но я срываюсь с места и бегу прямо посреди трущобной улицы мимо дома, где стреляли в Амоса, прочь из Талиайны.

Мне знаком каждый шаг на пути к Лесному приюту, но в лесу все становится иным, когда оказываешься там в одиночестве посреди ночи. Черные птицы порхают с ветки на ветку, звери шуршат в зарослях и скользят по опавшей хвое. Я думаю о Теско, человеке из прачечной и бандитах. Но звезды, яркие и уверенные, указывают тропинку среди деревьев, а светлячки летают, освещая мне дорогу домой. Через Мост Спящей красавицы и Змеиный ручей.

Там темнота еще гуще. Гремучник трещит хвостом слишком близко. Я отступаю и снова лезу по ветвям на Мост Спящей красавицы. Без факела до утра до дома не добраться. Вокруг в зарослях переливаются светлячки. Проходят часы, и мне хочется побыстрее увидеть Тулу, Амоса, Нессу, Кору и других детей в нашем убежище.

Может, и мальчишки тоже там. Может, мистер Бразертон сумел их освободить и они привели Скиди. Мы созовем совет, а потом пойдем в гору. Теско соврал, что деревья в долине вырубят, точно так же, как он соврал про моих маму и папу. Старое место ждет, старый лес, достающий до звездного одеяла, раскинул свои объятия.

В темноте при лунном свете я мечтаю, мечтаю и мечтаю. Сотня желаний. Тысяча.

В мечтах засыпаю и отправляюсь туда, где все мечты сбываются. Я вижу нас всех вместе в долине. Вижу нашу церковь и школу. В огороде роются пара куриц и петух.

Дверь хижины открыта, и мама стоит в проеме и улыбается мне.

«Ты здесь, – говорю я. – Ты вернулась».

Я просыпаюсь с зарей, и эти слова все еще на моих губах. Я шепчу их в утренний воздух и убеждаю себя, что все мечты на самом деле сбудутся. Все ждут меня в безопасности в лагере, Лесном приюте.

Они обрадуются, увидев меня, и бросятся навстречу от утреннего костра. Мы соберем вещи и уйдем в горы.

Я думаю о том, как мы будем это делать, пока спускаюсь по ветвям Моста Спящей красавицы и иду вдоль промоины. Шепчу, услышав тихое пение ручья Сладких вод:

– Я почти дома.

Но, выйдя из промоины, не вижу дыма, поднимающегося над низким туманом, не чувствую запаха сложенных и горящих дров, углей, раздуваемых по утру. Амос ни за что не позволил бы ночному костру погаснуть.

Отбросив в сторону палку, я преодолеваю остаток пути бегом, боясь того, что там увижу. И вижу именно то, чего боялась.

Земля истоптана конскими следами. Кони подкованы, подковы имеют разный размер. Мужские сапоги. Все унесено. Наши вещи, мешки с едой, которые мы вешали на ветках деревьев, чтобы уберечь от медведей и других существ. Банка для воды.

Даже деньги, которые мы спрятали под деревом для Банка Лесного приюта, пропали. Значит, мальчишки знали, где они. И рассказали. Рассказали все.

Я стою как вкопанная. Сердце стучит. Тело онемело.

– Несса, – шепчу я. – Тула, Амос, Кора… кто‑нибудь?

Эхо разносит имена по убежищу и возвращает мне, но никто не отвечает. Я вбегаю в землянку. Лежанки разорваны, все разбросано и растоптано.

Вернувшись к костровищу, обхожу его по кругу, но вижу лишь размытые пятна листьев, камней и воды. Мое внимание привлекает отблеск, и я вижу разбитое стекло и раздавленные жестянки, обмотанные бечевкой. Все, что осталось от наших волшебных ламп. Они уничтожены, как и все остальное.

Опустившись на землю, я выкапываю осколки из пепла и смотрю, как мелкая серая пыль скользит сквозь мои пальцы, уносимая утренним ветром. Никого нет. Я осталась одна.

– Несса! – зову я, и звук отражается от камней и деревьев.

Кто ее забрал? Теско? Помощник шерифа из Талиайны? Кто‑то другой? Где она теперь?

От шороха в кустах я вздрагиваю.

– Кто здесь? – шепчу, вскочив на ноги.

Вспоминаю Гейбла и Молоко весной. Нас тогда окликнул Дьюи: «Кто здесь?», а мы прятались в зарослях. Убеждаю себя, что то же произошло и когда эти люди приехали, чтобы разрушить Лесной приют. Мальчишки добрались раньше, успели предупредить, чтобы все бежали, прятались, не издавали ни звука. Теперь они услышат, как я их зову, и придут по тропе словно по волшебству, словно в сказке.

Но, обернувшись, я вижу в утренней полумгле только две тени. Они идут медленно и осторожно, держась за руки. Узнаю их прежде, чем различаю лица. Кричу:

– Несса!

Она отпускает Кои и бежит ко мне.

Глава 31

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Рейнджер должен быть готов рисковать своей жизнью ради спасения другого.

Хорас Олбрайт, первый управляющий национального парка Йеллоустон и второй директор Службы национальных парков, 1928 год

Осторожно поднимаясь и спускаясь по склонам среди скал и засохших деревьев при свете фонарика и тоненького серпа луны, я остро ощущаю тревогу. Серьезные неприятности могут поджидать нас впереди или следовать по пятам. Если в лагере Брейдена и Рэйчел хранятся собранные доказательства, ребята в опасности. Как и мы. Ощущение безопасности нам не светит, пока дело не будет предано огласке. Не исключено, что и после ничего не изменится.

В этом округе Элтон Паркер – большой человек. Он на короткой ноге со всеми важными персонами, а его бизнес, как минимум хотя бы некоторые направления, куда сомнительнее, чем мне казалось. Кто его сообщники? Кто знает обо всем, но закрывает глаза? Кто‑то из моих коллег? Или из тех, кто наблюдал, как Эдвина грузят в скорую помощь? Что они знают?

Размышляя об этом, я спускаюсь и поднимаюсь по склонам, форсирую ручьи, шагаю по залитым звездным светом лугам, глядя на освещаемые светлячками горные гребни.

«Мы поставили федералов на место, – говорит он себе. – Леди-рейнджер будет знать, как связываться со старым Элтоном Паркером».

Мне нужны доказательства, если они существуют. Я готова почти на все, в том числе и сунуться черту в пасть.

Даже в темноте начинаю узнавать места – мы искали тут Брейдена. Все это время он прятался прямо у нас под носом. Хочется одновременно свернуть мальчишке шею и поздравить его. Когда он ведет нас вдоль тихо журчащего ручья, в воздухе начинает ощущаться запах дыма, костра, разведенного где‑то неподалеку.

Кертис оглядывается и указывает пальцем вверх. Его чувства обострены, как и мои.

Мы минуем поворот, и лагерь оказывается ровно на том месте, где я и предполагала. Костер отбрасывает пляшущие тени на нависающий скалистый выступ, похожий на испещренное морщинами лицо. Я знаю, что мы увидим, когда преодолеем кусты и валуны: остатки старой землянки, укрытой полуосыпавшейся стенкой, сложенной из камней в стародавние времена. Мы рыскали здесь. Видели следы недавнего пребывания людей. Вероятно, Брейден и Рэйчел время от времени меняли стоянку, чтобы их не засекли.

«Брейден и Рэйчел… И тот, кто следит за костром».

Брейден кричит козодоем. Человек в лагере отвечает. Кертис заметно напрягается. Я тоже. «Мы готовы», – проносится у меня в голове.

Но нет, к тому, что ждет нас, когда лагерь наконец становится виден, никто из нас двоих не готов. У костра, скрестив ноги, на плетенной из соломы циновке сидит женщина, укутанная в цветастое одеяло. Она медленно поворачивается в нашу сторону, и свет костра очерчивает контуры лица – старого, но не иссохшего. Щеки у нее по-прежнему мягкие и округлые, губы – полные. В ее темных глазах отражается пляска огня. Она изучает нас, наши рации, форму и оружие, не выражая никаких опасений.

От нее исходит необъяснимое чувство… умиротворенности. Кажется, она – порождение окрестных лесов и всегда была здесь. Трезво рассуждая, это вряд ли так: не могу себе представить, как старуха оказалась здесь, если только эти дети не знают более удобной дороги.

– Подойдите, – говорит она; ее голос звучит одновременно повелительно и ласково, необъяснимо заставляя подчиниться. – Я как раз о вас думала.

– Миссис Блэквелл?.. – неуверенно спрашиваю я, поскольку видела фотографии бабушки Сидни и Брейдена. Высокая строгая женщина с седой косой и в ковбойской шляпе, крепкая даже в преклонном возрасте. Женщина, которая станет носить прозвище вроде «Сороки» как знак отличия.

Этот крошечный, тихий лесной дух, укутанный в одеяло, точно не она. Когда старуха отвечает, в ее голосе слышится слабый акцент, который я не могу определить.

– Сорока теперь в безопасности вместе с Хейзел.

– С… Хейзел Раск? – Мозг начинает связывать все воедино. – Это имя значится в документах на землю, разоренную лесорубами. Судя по всему, полагаю, у них нет разрешения на вырубку.

– Нет, разумеется. Это ужасно неправильная ситуация. Я приехала разбираться только вчера.

– Значит… вы – родственница Хейзел Раск?

– И да и нет. Зависит от того, какую именно Хейзел вы имеете в виду.

Усталые ноги начинают протестующе стонать, когда я присаживаюсь на корточки. Игры в загадки мне не по вкусу.

– Садитесь, – говорит старуха, потом обращается и к Кертису: – Хаттак химитта… бинили.

Еле слышно рассмеявшись, он усаживается у костра.

– Прошу прощения. Я не очень хорошо говорю на чокто, – говорит ему старуха. – Много лет жила далеко отсюда. Очень далеко. И для меня вы молоды. Вы все – химитта, молодежь. А эта битва для молодых, вся эта борьба с вырубками. Я уехала отсюда очень давно, когда была еще моложе вас. Но, полагаю, если бы старая женщина тогда назвала меня молодой, тоже рассмеялась бы. Я бы могла назвать вас красавчиком, но не помню нужного слова. Так давно уехала из этих мест. Плохо говорю на чокто.

Кертис качает головой почти смущенно.

– Я тоже не очень хорошо говорю на чокто. Но «молодой» меня вполне устраивает. С каждым годом нравится все больше.

– Ха! Это вы еще до моего возраста доживите! – Она благостно улыбается, глядя на огонь, и на мгновение кажется завороженной. – Когда‑то в этих местах я повстречала очень старого человека. Он рассказывал истории и пел песни о войне, в которой сражались разные штаты. То была его война. Я подросла, и у меня была своя война. Эти деревья – ваша и их война, – она указывает на Брейдена и Рэйчел, которые сосредоточенно выкапывают из земли металлический контейнер вроде тех, в которых туристы хранят еду и припасы. – Но мои сестры не простили бы мне, если бы я не вернулась, чтобы сражаться.

– Значит… Хейзел Раск – ваша сестра? – Я достаю блокнот и ручку и открываю чистую страницу.

– Да… и нет.

– Но она – ваша родственница?

– Долгая история. – Ее глаза улавливают мерцающий огонь и направляют его в мою сторону. – Пусть эти юные люди покажут, что они нашли. Они – умные солдаты. А потом, если вы захотите слушать, я расскажу свою историю… и историю этого места.

– Все равно мы здесь до утра, – встревает Кертис.

Я начинаю возражать, но вообще‑то он прав. Выводить двоих подростков и пожилую женщину из леса, стараясь избежать засады, разумнее при свете дня. Кроме того, мне хочется услышать рассказ этой женщины. Полностью.

– Я разделю еду, – она тянется к котелку, висящему над костром. – Принесла деревянную ложку. Дьюи вырезал ее из ветки давным-давно на этом самом месте, но я пользовалась ею везде. Этот Дьюи был несносным мальчишкой, но ложку вырезал хорошую.

Брейден и Рэйчел подзывают нас к остаткам каменного убежища, где поверх легкого брезента разложены их спальные мешки. Открывают контейнер и начинают раскладывать фотографии, записки, схемы лагеря лесорубов, схемы дорог.

– Мы всегда хранили контейнер здесь, – объясняет Брейден; лицо у него открытое, на удивление мальчишеское. – Если бы они нас поймали, то не заполучили бы все доказательства. Понимаете? Сидни могла найти дорогу сюда в случае необходимости. Бабушка Сорока часто нас сюда приводила.

– Сидни послала меня, – вздыхаю я, пораженная объемом документов, которые собрали Брейден и Рэйчел. – Просила отыскать тебя, но не что‑то еще.

– Если бы Сидни пришла сама, она бы нашла. У нас с сестрой есть система знаков. Мы играли в охоту за сокровищами: зарывали что‑нибудь и оставляли друг другу подсказки. Но Сидни должна была оставаться в доме миссис Уомблс и держать уши востро, а рот на замке, пока точно не убедится, что я выбыл из строя. Сидни сильна как мул и так же упряма, а еще очень болтлива. Поэтому я не рассказывал ей, чем мы с Рэйчел тут на самом деле занимаемся, а велел: «Если будут задавать вопросы, просто выдумывай».

– Она знала достаточно, чтобы до смерти перепугаться за тебя, – отмечаю я. – Приехала ко мне за помощью среди ночи на попутке.

Брейден встревожен, и это старит его.

– Зачем она впуталась во все это? Я думал, Паркер просто продолжит гоняться за мной, но он искал меня в том конце парка, где я оставил машину, а мы с Рэйчел скрывались здесь. Машина – отвлекающий маневр.

– Это не игра, – говорю я. – Паркер забрал твою сестру у миссис Уомблс и пытался выбить из нее правду.

У меня пока все это в голове не укладывается. Как Брейдену и Рэйчел удалось нащелкать такие отличные фотографии? Снимали явно с хорошим объективом, иногда даже лица удается различить. Ребятам крупно повезло, что их не поймали.

Я восхищена их работой. И здорово расстроена.

– Почему вы отсиживались тут? Почему не пошли со всем этим в Службу парков?

Брейден и Рэйчел молча обмениваются взглядами, хмурясь друг на друга. Он склоняет голову, она кивает.

– Из-за бабушки Сороки, – отвечает Брейден, снова повернувшись к нам. – Я понял, что мама в записке соврала о том, что у бабушки Сороки случился инсульт и ее отвезли в «Город веры» в Талсе. Позвонил Рэйчел, а она, типа: «Серьезно? Эту больницу закрыли».

Стянув с головы бейсболку и высвободив мокрый светлый хвостик, Рэйчел охотно вступает в разговор:

– Я ему сказала: «Брейден, эта твоя ведьма-мамаша брешет. Она просто пытается снова добыть денег». А потом подумала: а что, если она пытается заполучить все деньги? Ну, типа, насовсем? Но Брейден сказал, что его бабушка Сорока в завещании все оставляет ему и Сидни.

– Джейд об этом знала? – отрывается от фотографий Кертис.

– Все знают. Это не секрет. – Брейден приглаживает густые рыжие волосы и съеживается, словно вынужден раскрыть постыдную семейную тайну в кабинете директора школы. – Всякий раз, когда мама появлялась дома, бабушка Сорока говорила ей: все пойдет по-другому, если возьмешься за ум. Мама пыталась какое‑то время, потом снова уходила, и из дома пропадали вещи. Несколько месяцев назад вернулась вся в синяках, объясняла, что после автомобильной аварии. Мы не видели ее… наверное, года четыре? Бабушка Сорока сказала ей: «Джейд, это в последний раз. Я уже слишком стара, да и ты тоже. Этим детям нужна мать».

Брейден подбирает с земли кусочек коры и начинает отламывать от него по крошке, наблюдая, как они падают на землю.

– Мама сказала нам, что начала ходить на собрания «Анонимных алкоголиков» и нашла работу в доме престарелых в Хьюго. Они с бабушкой по вечерам пили чай, разговаривали о ранчо, купили новую мебель, сделали современную кухню и все в таком роде. Потом решили позвать Паркера починить сарай и дамбу у пруда. Сидни была счастлива, а я радовался, что они с бабушкой не останутся одни, когда я уеду в колледж или в армию. Мы все начали в это верить, понимаете?

Губы Брейдена чуть заметно вздрагивают. Он проглатывает ком в горле, прежде чем продолжить.

– Только зря. Сидни – всего лишь ребенок, а бабушка Сорока уже старая, но я‑то должен был догадаться. Я ведь видел, что с мамой что‑то не так. Она стала все чаще задерживаться после работы, приходила в странном смешливом настроении. Иногда на кухне я заставал ее у телефона. Она сразу вешала трубку и говорила: «А, это просто по работе». Скверно, что я в тот вечер убежал на свидание с Рэйчел.

– Ты же не знал, Брейден, – Рэйчел находит его руку. – Всем хочется любить свою маму. Это Джейд поступила неправильно. Не ты.

Брейден напрягается, словно отрицая прощение. На его семнадцатилетних плечах лежит бремя заботы о семье.

– Мама просто искала возможность вывезти бабушку из дома и в тот вечер, когда я ушел, начала действовать. Она достала таблетки то ли в доме престарелых, то ли еще где и обманом заставила бабушку Сороку их выпить, а нам оставила записку, что они поехали в «Город веры». Потом прикатил Паркер, начал говорить всякое: «Ой, Джейд так хорошо заботилась о моей бедной старой мамочке в доме престарелых. Я перед ней за это в большом долгу. Они с Сорокой теперь мне как семья. Я обещал, что помогу вам, дети, если понадобится».

Я торопливо пишу в блокноте при тусклом свете походной лампы.

– Значит, он хотел, чтобы вы двое поехали с ним, и вы согласились, надеясь найти бабушку?

– Отказа Паркер не принимал, – стиснув зубы, отвечает Брейден. – Совал нам бумагу, подписанную бабушкой. Объяснял, что не хотел, чтобы мы опасались или тревожились, и что все законно. Сидни заплакала, у нее случилась истерика. Я утащил ее в спальню и заставил собрать чемодан. «Если мы хотим вернуть бабушку Сороку, нам придется подыграть им». Спросил у Паркера, можно ли забрать из сарая рыболовные снасти – там есть телефон. Позвонил Рэйчел и рассказал о происходящем.

– Тогда мы начали разбираться, что к чему. – Рэйчел пододвигает несколько фотографий поближе к лампе. – Брейден сказал Паркеру, что хочет уйти из школы и работать в «Паркер констракшен», чтобы заработать на квартиру, а я приехала сюда и начала колесить по городам, кемпингам, больницам и домам престарелых в поисках «шевроле-субурбана», на котором Джейд покинула ранчо, когда увозила Сороку.

Я перестаю писать и смотрю на Кертиса.

– Мотель в Пото, – говорит он.

– Вот зачем ты туда приехала, – добавляю я.

– Не сразу, – отвечает Рэйчел. – Я попробовала в Антлерсе, потом в Хьюго. Безрезультатно. Джейд очень хорошо затаилась, но я решила, что, где бы она ни оказалась, ей захочется веселья. Начала вечерами ходить по барам. Так и оказалась в Пото.

Кертис заходится кашлем, будто чем‑то поперхнулся. В этих краях хватает глухих притонов, в которых девочке из колледжа совсем не место.

Рэйчел смотрит на него убийственным взглядом.

– Мне восемнадцать. Выпивку не продадут, но я имею законное право входить.

– Законное право – это одно дело. Другое дело, что это не самая удачная идея, – замечает Кертис.

– Я могу за себя постоять. И я нашла Джейд, так что идея сработала. – Ответ сопровождается высокомерно задранным подбородком: Рэйчел себя в обиду не даст. – И вот я в этой дыре у черта на куличках вижу ее. Она живет с каким‑то парнем. Из бара они уезжают на новеньком «Форд Ф‑150», и я следую за ними до задрипанного маленького двухквартирного дома через дорогу от того мотеля в Пото. На следующий день парень уезжает на лесовозе, а я следую за Джейд до автокафе, а потом – до большого старого белого дома за городом. Когда она укатывает, снова проезжаю мимо старого дома и спрашиваю какого‑то мужика у дороги, что это за дом на углу. Он говорит, что хозяйка содержит дом престарелых. И вот я стучусь в дверь и говорю: «У меня машина сломалась. Можно от вас позвонить?» Они меня не впускают. После этого я еще несколько раз слежу за Джейд. Каждый день, утром и вечером… до того же самого дома с едой из забегаловки.

– Пичкала мою бабушку наркотиками, чтобы та не понимала, где находится, – добавляет Брейден.

Меня это известие очень тревожит.

– Сейчас твоя бабушка в безопасности?

– Да, мэм. Но позавчера понадобилась помощь двоюродной бабушки и адвоката, чтобы вызволить ее оттуда. Хозяйка сказала, что мама привезла бабушку Сороку со всеми нужными документами и у них в архиве лежат все копии. Но наш адвокат нагнал на них страху. Они вывезли бабушку Сороку в кресле-каталке прямо к дверям, и мы уехали.

– Почему вы не обратились в полицию? – в очередной раз спрашиваю я. – К шерифу округа? В Департамент социального обеспечения? Куда‑нибудь! Пока мы прочесывали десятки тысяч акров, разыскивая вас, почему не обратились к нам?

Лицо Брейдена обретает зловещее выражение.

– Паркер здесь всех знает. Перейдешь ему дорогу – скорее всего, закончишь свой путь под асфальтом на какой‑нибудь новой улице. Ему нужен был лес с земли моей семьи, и он хотел убрать нас с дороги.

Я удивленно смотрю в свой блокнот, где написано: «Он хотел убрать нас с дороги…»

Паркер решил сколотить небольшое состояние на древесине. Причем захваченный им участок давал скрытый доступ на федеральные земли – дополнительная возможность, слишком заманчивая, чтобы ее упускать.

– Это все организовал Паркер. Джейд его соучастница, – шепчу я.

Джейд, съехавшаяся с водителем лесовоза. Джейд, вдруг раскатывающая на новом фордовском пикапе. Джейд, которой не светило получить наследство, но которая могла получить деньги, помогая украсть древесину где‑то на полмиллиона долларов.

– Значит, ваша бабушка присматривает за этими землями? Но та принадлежит члену семьи?

– Это долгая история. Мы всегда присматривали за этой землей, поэтому я думал, что она принадлежит бабушке Сороке. Не знал всей правды, пока двоюродная бабушка не приехала из Талсы, чтобы помочь нам доставить бабушку Сороку в безопасное место. – Заглянув за полуобрушившуюся стенку, Брейден показывает на старуху, укутанную в одеяло: – Она может вам рассказать.

Мы неохотно оставляем тайник с доказательствами и возвращаемся к костру. Брейден извиняется за все причиненные неприятности и за то, что люди Паркера стреляли в лошадь Эдвина.

– Мы не хотели, чтобы случилось что‑то подобное. Мы просто… должны были добыть доказательства против Паркера – фотографии его или его грузовиков на месте вырубки. Я ведь перешел ему дорогу, понимаете? Единственный способ для нас остаться в безопасности – раздобыть доказательства. Неизвестно, со сколькими еще людьми он проворачивает такое. Старики или молодые, владеющие землей, но не живущие на ней… Бригада Паркера приезжает, забирает их лес и уезжает. Грузовики и оборудование, которыми он пользуется, постоянно перекрашивают.

– Цистерна с инсектицидом, улетевшая в кювет в долине Холсон, – бормочу я. – Так и знала, что здесь что‑то неладное. Никто не использует глифосат в таких количествах для борьбы с сорняками при благоустройстве территорий.

Я разгневана до глубины души. Взбешена. Мне хочется оказаться за своим рабочим столом со всеми доказательствами, взять телефон и вернуть специального агента отдела расследований, вызвать ФБР, бюро расследований Оклахомы, представителей властей и СМИ, чтобы придать это дело максимально широкой огласке. Мы можем преследовать Паркера на федеральном уровне, где у него нет надежных друзей, как в штате и округе.

В голове кружится список возможных обвинений, а тем временем старуха предлагает нам жаркое в вощеных кофейных стаканчиках, на которые смотрит с презрением.

– Вы их используете, а потом выкидываете в мусор. Это очень плохо, вам не кажется? Когда я была маленькая, если мы находили жестяную банку, то делали из нее кастрюльку, или миску, или ведерко для сбора ягод, или игрушку. Если в банке оставалось немного сладкого сиропа, мы его ели. А стеклянные банки наполняли светлячками и делали фонарики. Теперь люди просто все это выбрасывают.

Брейден и Рэйчел робко принимают одноразовые чашки.

У меня в животе все так перекручено, что я отказываюсь.

– Нет, спасибо. Не могу есть.

Кертис перехватывает чашку и вручает ее мне.

– Ешь, – говорит он, пристально глядя на меня.

Я беру чашку. Она приятно согревает ладони.

– Как вы сюда попали? В это место. Брейден, как ты приходил и уходил, чтобы проявить фотографии?

Парень сидит с набитым ртом, поэтому отвечает его двоюродная бабушка:

– Старая дорога, по которой раньше ездили фургоны. Те из нас, кто ходил по ней в те времена, когда она была именно дорогой, все еще помнят путь сюда. Но вы даже не знаете, куда именно «сюда». Где вы находитесь.

– Я недавно в парке, но приблизительно знаю. – Я изо всех сил стараюсь, чтобы это не звучало как оправдание.

– Это невозможно, – она говорит ласково, даже чуть легкомысленно. – Все эти годы место было тайным.

– И все же, кто именно владеет тем участком, где сейчас валят деревья? Брейден сказал, вы расскажете. Это важно.

Я ставлю чашку на землю. Кертис пододвигает ее ко мне и, слегка пожав плечами, шепчет: «Ешь давай».

– Больше никто не знал о Лесном приюте, – говорит старуха.

Сдвинув бейсболку на затылок, я тру усталый лоб. «Лесной приют», или «шелтервуд» – «полог», – так в лесоводстве называют иногда старые большие деревья, которые защищают молодую поросль у их корней. Слово мне знакомо. Я могу дать определение, но это мне мало чем поможет. Кертис, похоже, озадачен не меньше моего.

– Давным-давно жили на чердаке три девочки, – начинает старуха. – Две были из племени чокто: Хейзел тринадцати лет и Несса шести, сироты. Жили на попечении владельцев дома, а спали комнате на чердаке с дочерью хозяйки, Олив, одиннадцати лет. Кроме матери у Олив был отчим, мастер с ранчо мистера Э. Найлза Локриджа, человека, чье имя можно увидеть на фасадах зданий и в учебниках истории. Вероятно, вы о нем уже слышали? Но никогда нельзя верить тому, что пишут в учебниках истории о влиятельных людях. Богачам дано право самим излагать собственную историю, как им заблагорассудится. Сегодня я расскажу вам правду о том, что пережили эти три девочки, если вы хотите знать.

Она встречается взглядом со мной и словно заглядывает в душу. Я вспоминаю пакет мистера Воуды – нечистые на руку судьи, разбиравшие дела по опеке во времена основания штата, и дети, у которых украли право на землю и полезные ископаемые.

– Я знаю об опекунах и дельцах… обо всей поганой системе.

Старуха протяжно вздыхает, словно впитывая историю из окружающего воздуха.

– Тогда вы знаете, что это было опасное время для землевладельцев из числа Пяти племен. Когда их дела перешли в ведение судов по опеке, нечистые на руку дельцы начали стекаться сюда толпами, надеясь разбогатеть за счет аренды и опекунства. Особенно ценились дети, потому что опека над ребенком означала опеку над его землями и доходами. Так и Хейзел с Нессой оказались под контролем людей, которые не приходились им родственниками, но, надо заметить, относились по-доброму. Но мужчину убили, а его вдова вышла замуж за Теско Пила. Две сестры чокто и Олли оказались в доме, полном страха, ссор, побоев и ругани. Но даже здесь Хейзел и Несса оставались рядом. «Я всегда буду заботиться о тебе и защищать тебя», – обещала Хейзел, и Несса, тогда еще слишком маленькая, верила ей. «Однажды мы вернемся домой к семье», – говорила Хейзел, но чем дольше Несса оставалась вдали от кровных родственников, тем хуже помнила их самих и маленькую ферму, где они жили все вместе. Однако держалась за сестру: они вместе играли, смеялись и старались быть детьми, когда была такая возможность. Иногда они принимали Олли в свою компанию, но Теско Пилу это не нравилось. У Олли, все еще оплакивавшей смерть отца, не было никого. Даже матери, пристрастившейся к опиумным порошкам, как и многие местные женщины в то время, когда врачи прописывали их как средство от нервов и меланхолии. Для маленьких девочек, даже если они не сироты или чокто, небезопасно. Понимаете? Теско Пил был очень плохим человеком, работавшим на другого плохого человека. Через суды Найлз Локридж получил опеку над десятками детей чокто, а с ними – и контроль над землями, нефтью и лесами. Он строил большие дома, заказывал частные железнодорожные вагоны, покупал прекрасные новые автомобили, одевал жену и дочерей по последней парижской моде. В молодом штате Оклахома благоденствовали тысячи людей вроде него – сколотившие состояние за счет тех, кого им, прямо скажем, было проще видеть мертвыми, чем живыми. Три девочки на чердаке, конечно, ничего этого не знали. Да и откуда? И вот однажды Хейзел пропала…

Слова старухи отзываются в душе словно пощечины. Дальше мы с Кертисом внимательно слушаем, как она рассказывает историю о двух девочках-беглянках, пегом пони и беспризорных детях, подбиравших еду, выброшенную с проходивших мимо поездов, о жене фермера, которая подкармливала их, о том, как Олли использовала имя Хейзел, чтобы скрыть собственное, и как к ним присоединялись новые товарищи.

Ночь сгущается, а старуха продолжает плести словесную нить: теперь речь идет о том, как дети пришли в Талиайну, где Олли встретила голубоглазого газетчика.

– О… – смеется старуха. – Она основательно влюбилась в него! Ни за что в этом не призналась, но это было видно. Привела его к стоянке бесприютных детей. Амос, Несса, Тула и маленькие Пинти и Кои поделились с ним своими историями, а он рассказал им о мисс Кейт Барнард, первой женщине, избранной на государственную должность в новом штате, которая была готова бросить вызов дельцам. Мисс Кейт приехала выступить в Талиайну по приглашению Федерации женских клубов Оклахомы. Железнодорожники, шахтеры, участницы этих самых клубов съехались в Талиайну тысячами. Самые разные люди – чокто и отпущенники, переселенцы времен бума и иммигранты, все еще разговаривающие на языке своей заокеанской родины. У мисс Кейт нашлись слова для каждого, и с этими словами пришла надежда. Люди радовались так громко, что на многие мили разносились их смех и голоса. Возможно, крики доносились и до этих самых гор.

Старуха машет рукой на лес над нами, где в деревьях внимательно слушают светлячки, а сосны перешептываются, словно эта история им знакома, они даже шелестели ее нам, просто мы не слышали.

– Было здорово думать, что эта крошечная женщина спасет всех беспризорных детей Оклахомы. Но пока газетчики пишут, а политики обсуждают, малышам нужно что‑то есть.

Улыбка старухи быстро гаснет, и история приобретает более мрачный оттенок: женщина с тяпкой и мальчик с ружьем, ужасное бегство среди бури, раненый друг.

– Здесь они и оказались, когда Амос больше не смог идти. Олли знала это место, старую землянку, где они останавливались с отцом. Здесь дети начали строить собственный мир. Мир для племени детей, которые не могли доверять никому.

Она показывает в темноте, где размещались школа, загон для лошадей, банк; тычет в Дозорное дерево Олли, рассказывая о том, как выбирали вождей и делали фонарики из светлячков. Вспоминает о старом-престаром солдате в поисках утраченной любви.

– Дети прожили здесь все лето. – Старуха улыбается и ворошит костер, глядя на потрескивающие угли. – Старшие работали в городе, добывая деньги, а младшие собирали хворост и дары леса. Когда темнело, все рассаживались на этом самом месте и рассказывали у костра истории. Самые разные. Потому что у каждого сироты она своя.

Над головой ночной ветер качает ветви, и блики лунного света, будто лесные духи, завороженные темнотой, ветром и историей, скачут по ним.

– Они были больше чем просто сироты или беспризорники, все эти маленькие жители лагеря Лесной приют – такое имя дала этому убежищу Олли, избранная уполномоченным по именам. Осенью дети собирались, покинув временный приют, подняться высоко в горы, к маленькой хижине, построенной отцом Олли в прекрасной долине. Собирались там построить новый дом с церковью и школой и назвать его Город хранителей леса. Это была мечта. Прекрасная мечта. Дети верили в нее, как могут верить только мечтатели, только дети. Это ведь звучит так чарующе, верно?

Старуха глядит в огонь. Он завораживает ее, а облик рассказчицы – нас.

– Но пусть сказочное название вас не обманывает. Дети, отринутые миром, живут нелегкой жизнью. Желудки их часто пустуют. Чем дольше существовал Лесной приют, тем меньше становилось вокруг хвороста и даров леса. Младшим приходилось с каждым днем уходить все дальше в поисках съестного и дров для костра. Но дети есть дети, и они даже труд превратили в игру и, разделившись на команды, спорили, кто принесет более богатую добычу. Часто выбивались из сил, перетаскивая вязанки с хворостом на многие мили на усталых ногах.

Я смотрю в лес, представляя себе детей, которые одни борются за выживание в этих местах со всеми их опасностями.

– Но есть одна вечная истина… и вам, молодым, лучше запомнить ее, даже если больше не запомните ничего из моих слов. – Рассказчица по очереди смотрит нам в глаза. – Ваша ноша нередко становится вашим спасением. Только по этой причине, из-за необычайно тяжелого груза хвороста, две девочки с чердака, Олли и Несса, не разлучились в тот вечер, когда был уничтожен Лесной приют. В тот день Несса возвращалась домой с маленьким Кои. Оба они брели по дороге, согнувшись под грузом вязанок, когда услышали ржание коней, собачий лай и крики. Взрослые люди приехали, чтобы захватить и увезти беспризорников. Несса и Кои забрались под упавшее дерево и спрятались в листьях. Просидели там всю ночь, опасаясь выйти. Утром услышали, как Олли зовет их… Только лагерь Лесной приют больше не существовал. Все их труды были уничтожены. Все мечты – разрушены. Но времени оплакивать их не было. Сироты быстро понимают, что слезами горю не поможешь.

Она дрожит, кутаясь в одеяло.

– Олли, Несса и маленький Кои собрали все, что нашли: перевернутый горшок, деревянную ложку, вырезанную Дьюи, дорожную палку, немного рыболовных крючков и спичек – и пустились на север через горы куда глаза глядят. «Подальше отсюда, – сказала малышам Олли. – Подальше от Уайндинг-Стейр, туда, где охотники нас никогда не найдут».

Становится тихо, и мы сидим, замерев и глядя на противостояние ночи и светлячков, темноты и света. Я вспоминаю о скелетах в пещере и понимаю, что альтернатива Лесному приюту была куда хуже. Человек-дьявол из баек Мирны Уомблс существовал. И странствовал в этих местах во множестве обличий. Я представляю себе Чарли, одного во всем мире. Сердце обливается кровью.

– Они ушли далеко, – объясняет старуха. – Но пешком, без необходимых вещей это тяжело. В лесу жили тем, что удавалось найти. На фермах, в поселках просили милостыню. Чем дальше они уходили, тем оборваннее становились. И чем оборваннее они становились, тем меньше людей соглашались им помогать. Чем меньше людей соглашались им помогать, тем оборваннее они становились. Чем оборваннее они становились, тем холоднее им было, потому что погода начала меняться.

Рядом со мной Кертис сидит, положив локти на колени и наклонившись вперед. Покосившись на него, я вижу, что он уставился в землю. Мир, который мы покинули всего несколько часов назад, кажется таким далеким. Мне безумно хочется взять этих троих детей за руки и сказать: «Теперь вы в безопасности».

– Разве никогда не получается так, что жизнь может совершить полный оборот? – Старуха снова смотрит на меня, и мы встречаемся взглядами. – Что все вещи, все люди ходят по кругу, сами того не подозревая?

Выражение ее лица становится сочувственным, словно ей кажется необходимым извиниться за ту печаль, которую навевает на меня ее повествование. «Тише, – словно говорит она. – Слушай дальше».

– Той зимой 1909 года мисс Кейт Барнард получила сообщение о беспризорных детях, живущих в пустом дереве и выпрашивающих еду на ближайших фермах. Она решила увидеть все лично и обнаружила их спящими, прижавшись друг к другу, чтобы согреться холодным ноябрьским днем. Дети задрожали, когда она дотронулась до них, и так испугались, что мисс Кейт решила, будто они немые, когда спросила, кто они.

«Мальчика зовут Кои, – наконец отважилась ответить старшая из девочек. – Эта девочка – Несса Раск, а я… Я – Хейзел Раск».

– Значит, Олли продолжала использовать имя Хейзел? – Мое сознание снова обретает ясность.

Старуха сухо улыбается.

– Конечно, Несса знала, что это неправда. Что Олли – не Хейзел, но никогда бы об этом не сказала. Олли однажды спасла Нессу, а теперь Несса могла уберечь Олли от возвращения в тот плохой дом. Они, Олли и Несса, во всех отношениях стали сестрами. Взмолились, чтобы Кои воссоединили с его сестрами. Мисс Кейт была почтенной женщиной с добрым сердцем и в том, 1909-м году обладала большой властью. С помощью миссис Грубе Тулу и Пинти удалось отыскать. Вместе с Кои, Нессой и Олли девочек вместе с группой детей-сирот из племени чероки, которых мисс Кейт взяла под свое крыло, перевели в приют «Уитакер» в Прайоре. Там дети очертили круг нового племени. Миссис Грубе два раза в год приезжала на поезде из округа Пушматаха, чтобы убедиться, что о них хорошо заботятся.

Старуха тихо смеется, словно в этой части истории скрыто намного больше, чем она рассказала, но пока решила об этом умолчать.

– Временами они видели и мисс Кейт, которая появлялась, чтобы проверить учреждения или собрать информацию о детях и их правах на владение землей. Ее департамент благотворительных и исправительных учреждений начал преследовать дельцов и опекунов, а заодно адвокатов и судей по делам об опеке, которые им помогали. У некоторых оказалось больше сотни назначенных судом опекунств. Многие дети исчезли, были помещены в приюты, изгнаны в леса… убиты. Некоторых похищали, едва они достигали совершеннолетия, принуждали к браку или пичкали алкоголем и аптечными препаратами, держа в плену до тех пор, пока не вынуждали отписать все свое имущество.

Старуха умолкает, переводя дыхание, а я смотрю в сторону пещеры, где нашли кости. Чем же таким владели эти три маленькие девочки, что это стоило им жизни? Сначала я едва слышу продолжение ее рассказа. Мои мысли далеко за холмами.

– Участок, принадлежавший Хейзел, так же как и надел комиссии Дауэса, принадлежавший их с Нессой родителям, мисс Кейт удалось отсудить, – говорит старуха. – Земли, где нашли нефть, оказались потеряны безвозвратно. Мисс Кейт несколько лет вела упорную схватку, но слишком глубокий интерес к тому, что женщины из клубов называли индейским вопросом, в конце концов погубил ее. Нефтяные короли вышибли ее с должности. Неудача сломала ее, а мысли о том, скольким детям она не смогла помочь, мучили. Но она сумела изменить жизнь многим, включая Хейзел, Олли и Нессу.

– Кейт Барнард нашла Хейзел? – опередив меня, спрашивает Кертис. – Настоящую Хейзел Раск?

Губы старухи изгибаются в улыбке.

– Совсем наоборот. Хейзел отыскала Олли и меня. Моя сестра вернулась домой. – Впервые она указывает свое место в этой истории – она и есть Несса. – Но это было, уже когда я училась в колледже, а Олли вышла замуж. В свое время Хейзел сбежала, чтобы спасти себе жизнь. В возрасте всего тринадцати лет она забеременела от Найлза Локриджа, к которому обратилась за защитой от приставаний Теско Пила. Потом от стыда и страха решила уйти и в конце концов оказалась в странноприимном доме методистской церкви, где ее приняли. Достигнув нужного возраста, Хейзел приняла миссионерское служение, оставив позади муки прошлого. Прошло много лет, прежде чем она набралась мужества вернуться домой, чтобы отыскать меня. И даже тогда не смогла остаться. И когда она уехала, я последовала за ней миссионером за океан. Думаю, сначала Олли не понимала, почему я покинула ее ради сестры, которая когда‑то бросила меня. Тревожилась, что я люблю Хейзел сильнее, но дело в том, что сестру я просто тоже люблю.

Взяв Брейдена за руку, она нежно поглаживает его ладонь, словно подтверждая, что его бабушка Сорока дорога ей не меньше, чем родная сестра.

– С годами, спустя множество писем и возвращений домой из дальних уголков мира, думаю, Олли все поняла. Она поехала бы с нами, если бы не была очаровательной женщиной с политическими амбициями, замужем за красавцем, которого обожала, и владелицей ранчо, требовавшего управления. В наших душах навсегда остался этот лес, лето в глуши, мечта о создании собственного города – лучшего места, где мы все чувствовали бы себя в безопасности. Доходы с наших земель, плату за выпас скота на лугах и санитарные вырубки в лесах Сорока перечисляла нам с Хейзел, и мы использовали их, помогая детям, которых встречали во время работы.

В уголках ее глаз в неровном свете блестит влага. Кажется, крошечные огоньки горят и там.

– Видите, как получилось? Маленькая мечта, рожденная сиротами в этом лесу, не умерла, а выросла вместе с мечтателями. Ее ветви раскинулись широко, до ближних и дальних мест, до лесов и пустынь, через реки и океаны. Зло не смогло отравить ее. Люди не смогли вырубить. Наводнения не смыли. Она разрослась в дерево жизни – жизней.

В огне трещит полено. Глядя на искры, поднимающиеся все выше и выше, Несса улыбается, заканчивая рассказ о себе и об Олли.

– Многие жили под его ветвями… трудились, радовались, отдыхали, лежали, глядя на небо сквозь его прекрасные тень и свет. Тысячами глаз тысячи цветов мы видели свой Лесной приют.

Эпилог

Валери Борен-Оделл, 1990 год

Председательствующий: Что вам лично известно о репутации людей, подписавших этот доклад?

Мистер Говард из Оклахомы: Автор является исследователем по заданию Федерации женских клубов Америки, представленной практически в каждом городке.

Мистер Гастингс: Он был опубликован в прессе повсеместно и содержит не только жалобы на нарушения в суде по делам опеки штата Оклахома, но и суровую критику Конгресса.

Мистер Роуч: Для кого они составили отчет?

Мистер Картер: Для газет.

Мистер Спроул: То есть вы просите десять тысяч долларов, чтобы… провести расследование по отчету каких‑то женщин? Что ж, по моему мнению, этого недостаточно. Если им известно о массовых нарушениях в отношении индейцев или присвоении их денег… они могут рассказать об этом нам, и тогда мы предпримем разумные меры.

Мистер Картер: Страна уже взбудоражена. Обвинения выдвинуты. Мало того, опубликованы практически во всех значимых газетах страны, поэтому Конгресс больше не может игнорировать вопрос.

Выдержка из отчета и слушаний Комитета Конгресса по делам индейцев, 1924 год

Осенние листья шелестят на ступенях федерального здания Маскоги под нашими ногами, когда мы выходим в яркий свет ноябрьского дня, оставив позади спертый запах пропитанного олифой дерева и старой бумаги, шлифованного камня и человеческой борьбы. Солнце уже разогнало утренний морозец и заливает улицы городка легким золотистым светом, контрастирующим с несовершенством поиска справедливости за массивным каменным фасадом. Шанс добиться своего выпадает не всегда. Я достаточно повидала судебных разбирательств, чтобы понимать: правосудие – это не идеализированная женщина в просторных одеждах и с повязкой на глазах, которая предстает перед нами в виде статуи. Она побита и покрыта щербинами после того, как миллион раз поднималась после травматичного падения, смахивала грязь со своих весов и снова бралась за работу.

Но старушка еще крепка, и в этот яркий осенний день у меня кружится голова от осознания, что мы с ней добились справедливости. После нескольких месяцев расследования, свидетельских показаний и представления доказательств прокурор США по Восточному округу Оклахомы получил вердикт большого жюри. Федеральное дело против Элтона Паркера и его сообщников оказалось достаточно важным, чтобы после задержаний прошла пресс-конференция.

Список обвинений достоин гангстера: кражи, мошенничество с использованием электронных средств связи, отмывание денег, коммерческий подкуп, преступный сговор, похищение с отягчающими обстоятельствами, поджоги, взятки и препятствование правосудию с довеском в виде незаконного лишения свободы, жестокого обращения с пожилыми людьми, порчи федеральной собственности, включая кражу леса и разрушение пешеходной тропы, нарушение закона о защите археологических ресурсов в виде изъятия похоронных обрядовых предметов чокто с места захоронения в пещере. Паркер хотел полностью вычистить это место, чтобы персонал парка, археологи, бюро управления земельными ресурсами, индейцы чокто и, возможно, пресса не совали нос в район его деятельности. По той же причине он подговорил нашего неизвестного покойника, которого, как выяснилось, звали Джек Сиг, взорвать пешеходную тропу на склоне горы. Сиг недавно освободился из тюрьмы. На этот раз эксперименты со взрывчаткой привели его в затопленную наводнением долину и стоили ему жизни.

В обвинительном заключении перечислены тринадцать подручных и сообщников Паркера. За совершенные преступления их ждут тюремное заключение или финансовые санкции, способные обанкротить большинство обитателей этой части мира. Их было бы больше, но некоторые вдруг переметнулись и согласились дать показания в пользу обвинения. В том, что касается Паркера, самое ненадежное то, что он вел дела, не отдавая прямых приказов, а высказывая предположения, например: «Ну, думаю, остается только надеяться, что склон этой горы обвалится и засыплет тропу, верно? Я бы тысячу долларов отдал, чтобы так случилось».

Сиг думал легко заработать эту тысячу. Он немного научился обращаться со взрывчаткой, пока работал в фирме, занимавшейся взрывными работами.

Прелесть обвинения в создании преступного сообщества в том, что оно позволяет федеральным прокурорам преследовать Паркера и его сообщников за преступления, совершенные другими по их поручению. Жертвы Паркера также смогут использовать результаты федерального разбирательства, чтобы подать гражданские иски о возмещении ущерба. У трех девочек с чердака еще есть шанс получить денежную компенсацию за уничтожение их леса.

– Надеюсь, обвинение в рэкете и коррупции устоит. У Паркера хорошие адвокаты, – говорит Рой, когда мы останавливаемся у подножия ступеней, глядя, как Сорока, Несса и Хейзел медленно поднимаются по пандусу с нижнего уровня.

Сорока тяжело опирается на подлокотники кресла-каталки Хейзел, а Несса идет следом, накинув на плечи яркий цветастый платок. Позади, чуть прихрамывая, шагает Эдвин. Рядом – его жена. У парня металлическая пластина в голове и полная нога спиц, но он идет на поправку.

– Обвинение в рэкете и коррупции железобетонное, надежнее не бывает, – заверяю я Роя, который оглядывается в поисках Кертиса в надежде, что тот все же появится в последнюю минуту.

Остальные еле успели приехать, когда было объявлено о пресс-конференции, а Кертис, похоже, еще не сменился. Возможно, чем‑то занят или слишком далеко.

– Надеюсь. – Рой смотрит под ноги и качает головой; в футболке и джинсах он похож на школьника. – Черт… Элтон Паркер привозил нам на футбол шоколадные батончики. Целыми упаковками. Огромными, не теми, что продают на Хеллоуин. Покупал поделки у всех, кто собирал деньги на команду, и жертвовал вещи молодежному клубу при церкви. Мы все думали: как мило с его стороны. Теперь я начинаю задумываться, откуда он брал на это деньги.

– Трудно сказать.

Самое поразительно в преступлениях Паркера – то, как легко он перенял методы дельцов времен основания штата. Завел осведомителей в трех округах, передававших информацию о стариках, уезжающих со своих участков в дома престарелых, о семьях в процессе развода, о злоупотреблениях запрещенными веществами, о расследованиях торговли наркотиками, медицинских проблемах, финансовых неурядицах. Обнаружив слабое звено, покупал или арендовал лесные угодья за гроши и грабил их дочиста. Если приобрести что‑либо в собственность или получить разрешение на ее использование ему не удавалось, присылал своих людей и их руками грабительски вырубал деревья.

– В этом семестре я выбрал курс по охране лесов. – Рой оценивает мою реакцию. – Например, как восстанавливать земли после сплошной вырубки, когда повсюду валяются груды сушняка и щепы, водоемы загажены… и все в таком духе. Думаю заняться охраной лесов, а не порядка.

– Похоже, неплохая мысль. – Мне трудно представить этого паренька с большим сердцем и мягкими манерами в правоохранительных органах. – Кто‑то должен сажать деревья.

– А кто‑то должен мешать уродам их вырубать. – Рой поднимает ладонь в приветственном жесте, и я хлопаю по ней в ответ.

– Команда! Увидимся следующим летом.

– А разве ты не должен быть в школе? – голос Сидни разносится над улицей, словно свисток тепловоза.

Она вприпрыжку бежит по тротуару и игриво толкает Роя.

– А ты? – отвечает парень.

Девочка решительно упирает руки в бедра.

– Бабушка Сорока сказала, я могу послушать пресс-конференцию.

– Некоторые вещи не для детских ушей, – Рой кивает в сторону суда.

– Все равно. – Теперь Сидни обращает внимание на меня. – Где Чарли? Ты оставила его в школе и не привезла сюда?

– Рой верно сказал.

В глубине души мне бы хотелось показать моему юному рейнджеру, что иногда хорошие парни выигрывают, даже если для этого требуется упорная работа. Но Чарли живет в мире свежеиспеченного восьмилетки, где мутным делишкам Паркера не место.

– Фу! – фыркает Сидни. – Ну и отстой.

– Кому как, – отвечаю я, но напоминаю себе, что Сидни, увы, привыкла иметь дело с вещами, которые ей не по возрасту.

Ее бабушка слаба здоровьем, а мать скрывается от правосудия – она с приятелем, судя по всему, скрылись в Мексике.

– Ты говоришь совсем как Брейден и Рэйчел. Они меня даже в туалет одну не пускают. Говорят, что в судах бывают страшные люди…

Заметив, что три пожилые женщины оказались на расстоянии слышимости, Сидни закрывает рот. Она полна бахвальства, но уважает бабушку Сороку. И любит ее. Это заметно по тому, как девочка срывается с места, чтобы помочь.

– Пятьдесят семь эпизодов обвинения, – говорю я, когда мы наконец собираемся все вместе. – У Паркера и его сообщников хорошие адвокаты, но отбиться от этих обвинений им будет трудно.

– На нашей стороне Служба национальных парков. – Сорока берет мою ладонь обеими руками и опирается на меня, а не на кресло Хейзел. – И у нас есть вы. Я полна уверенности.

Глядя в ее темные, затуманенные возрастом глаза, я вижу умелого политика, не утратившего способности жать руки и завоевывать сердца.

А еще вижу, какой она была задолго до того, как заслужила прозвище Сорока: Олли, уполномоченным по именам в Лесном приюте, борцом уже в те времена, маленькой девочкой, решившей построить собственный мир и сумевшей это сделать. Я кое-что узнала о ней, пока помогала Чарли с первым проектом в новом классе, где требовалось подготовить книжку на десяти картонных страницах о знаменитом жителе Оклахомы. Олли провела семестр колледжа в Вашингтоне под крылом одной из первых женщин, избранных в Палату представителей США. К тридцати годам получила место в законодательном собрании штата Оклахома. Ее уважали за искусство убеждать и смелость говорить напрямик. И прозвали Сорокой за то, что, избрав себе цель, она не оставляла ее, пока безжалостно не пронзала невидимым клювом.

Паркер решил, что нашел легкую добычу, но ему следовало бы получше изучить старушку. Кличка Сорока? Это просто сокращение от Сорокопута.

– Вы их одолеете, – она подмигивает мне и хитро улыбается. – Я бы и сама это сделала, но уже слишком стара.

– По вам не заметно.

– Я просто хорошо это скрываю, – отшучивается Сорока. – Но теперь пришла пора вам, девчонкам, вступить в бой. Будьте сообразительны и крепки, как она. – Она улыбается, глядя на Сидни, потом кладет руку девочке на плечи.

Когда Сорока убирает ладонь из моей, я замечаю, что она оставила сложенный листок бумаги. Старуха хитро подмигивает, а я сжимаю кулак, наблюдая, как она прижимает к себе Сидни.

– Мы позаботимся друг о друге, когда Брейден отправится летать на самолетах. Верно?

– Ага. – Сидни кладет голову на плечо Сороке.

Свет между ними ярче ноябрьского дня. Сердце поет, мне хочется позвонить маме и бабушке – женщинам, которые создали меня и внушили мне идею, что я одолею любой избранный путь. Как же велик их дар! Как он согревает меня теперь!

– Ты ведь будешь приезжать к нам в Антлерс, да? – вторгается в мои мысли Сидни. – И я все еще хочу увидеть новые тропы в парке и все остальное. Ты могла бы взять меня с собой. И Бонни тоже.

Приблудная собака нашла идеальный дом с акрами полей и девочкой, требующей присмотра. Кертис наконец‑то больше не занимается щенками.

– Конечно. Я дам тебе знать, когда мы с Чарли в следующий раз соберемся в поход. Он будет рад снова увидеть Бонни.

– Конечно, своей‑то собаки у него нет. – В ответе Сидни звучит нотка упрека.

– Я хотела бы присоединиться к вам в походе, – вставляет слово Несса. – Если тропа не слишком сложная. Мы с Хейзел решили остаться на время. По крайней мере, пока не закончатся все юридические процедуры… и пока Сорока не встанет на ноги.

– Это здорово. – По правде говоря, Сороке нужен уход, а Сидни – помощь. – Самое время сходить в горы.

Деревья оделись в осенние наряды, и Уайндинг-Стейр выглядит просто шикарно.

Мы болтаем еще немного, пока с ранчо не приезжают Брейден и Рэйчел, и все идут к их джипу, кроме Сороки, чего никто не замечает. Она постукивает пальцем по моему сжатому кулаку.

– Те малышки, которых похоронили в пещере… Думаю, их положил туда мой отец, – тихо говорит она. – Киз Рэдли не был дурным человеком, но выполнял приказы негодяев. Тогда чокто, владевшие правами на землю, часто умирали от внезапных болезней или несчастных случаев. Его причастность к убийствам я ставлю под сомнение. Тот, кто так аккуратно укладывает тела и настолько тщательно собирает погребальные предметы, чтобы правильно похоронить маленьких детей, не может быть законченным злодеем. Я всегда буду верить, что Киз Рэдли привел Хейзел и Нессу в город, чтобы избавить их от куда худшей судьбы, чтобы они жили в безопасности с мамой и со мной. Думаю, он мечтал начать новую жизнь и в том месте под раскидистым дубом собирался оставить позади зло, которому был свидетелем, и те дела, что творил ради денег.

Сорока впивается в меня взглядом, словно предлагает ей возразить.

– В лежавшую в рюкзаке записную книжку отец вносил имена несчастных и причины их смерти. Я не показывала ее никому, даже сестрам. Возможно, он собирался использовать этот список для давления на влиятельных людей. Или намеревался пойти с ним в правительство. Теперь не узнаешь, что он задумал… Так вот, в книжке есть только одна, она же последняя, запись о трех девочках: Аре, Алме и Адди Крумс. Рядом с их именами отец написал: «Погибли при аварии фургона» – и поставил вопросительный знак. Похоронив их, он попытался отказаться от этой ужасной работы. Наверное, уже не мог найти в себе силы. Думаю, отец хотел бы, чтобы им вернули имена.

Пожав мне руку, старуха отходит.

Собравшиеся возле джипа начинают нервничать. Брейден звенит ключами, придерживая открытую заднюю дверь.

– Все садимся! Бабушка Сорока!

– Уже иду! – откликается она. – Если у вас найдется место на одной из тех… табличек в парке, где туристы останавливаются, чтобы посмотреть на карты и взять брошюры и…

– Доски объявлений?

– Да, доски объявлений. Было бы здорово, если бы вы разместили на них информацию о Лесном приюте – как некогда в этих лесах обосновалась община детей; они жили все вместе, ловили рыбу и собирали дары леса, играли и учились, потому что некому было их спасти и им приходилось спасаться самим. Их называли эльфами, словно мифических духов, но они были обычными детьми. И в конце концов нашли заступницу в лице одной крошечной женщины, ростом чуть больше полутора метров, мисс Кейт Барнард из Оклахомы. Если бы нефтяники не лишили ее департамент финансирования и не разрушили ее репутацию, грабежи и убийства удалось бы остановить за годы до того, как Гертруда Боннин и женские клубы наконец послали свой доклад в газеты. Гости парка должны знать, что здесь происходило и кто против этого боролся.

– Да, несомненно.

Моих полномочий не хватит, чтобы выполнить просьбу Сороки, но я найду способ решить проблему.

– Как уполномоченный Лесного приюта по именам, я наделяю вас полномочиями сделать это. Вероятно, вам захочется использовать кой‑какие материалы. – Очень пожилая женщина, которую когда‑то звали Олли, достает из записной книжки пожелтевший конверт и вручает его мне, после чего оборачивается к подошедшему Брейдену. Берет его за руку и, подмигнув на прощание, идет к машине, предоставляя мне открыть конверт и развернуть старые газетные вырезки.

Вот фотография женщины в блузке с высоким воротником на пуговицах и черной юбке, стоящей среди украшений и флагов на телеге и выступающей перед огромной толпой. Подпись гласит: «Мисс Кейт Барнард в Талиайне». Вот рисунок ручкой и чернилами, напоминающий иллюстрацию к роману Диккенса: изможденные дети со впалыми щеками и сгорбленными спинами, сидящие вокруг костра. «Скудное имущество наших детей-эльфов, – написано под ним. – Кто им поможет?»

Глядя на вырезки, я думаю, что вердикт большого жюри в какой‑то мере восстанавливает справедливость и для этих малышей. Современный делец в конце концов окажется под судом. Но у радости победы горький привкус. Кертис не приехал. Торжество не будет полным, пока мы не разделим его, а значит, придется выследить упрямого чокто. Улыбаясь, я убираю вырезки в конверт и иду через весь квартал к своей припаркованной в тени машине. Повернув за угол, вижу, как автомобиль Кертиса останавливается рядом с ней, и кричу через разделяющее нас пространство:

– А я тебя потеряла! Ты опоздал на час, офицер Энхоу. – Вроде и укоряю, а все равно звучит легкомысленно.

Кертис радостно смотрит на меня.

– Похоже, у тебя хорошие новости. Такой довольной улыбки я в жизни не видел. Будто кошка, поймавшая мышь.

– Кажется, на этот раз мышь сожрала здоровенную жирную кошку. Жюри признала вину подсудимых по пятидесяти семи эпизодам.

– Расскажешь подробности?

Прислонившись к машине, он скрещивает руки на груди и ждет, когда я подойду. В его солнечных очках целиком отражается центральная улица Маскоги.

– Жаль, что я все пропустил. Но ничего не поделаешь.

– Тяжелая смена?

Я пристраиваюсь рядом с ним. Багровые и янтарные листья кувыркаются у наших ног.

– Ага.

Он проводит рукой по голове – стрижка «ежик». Каждый волосок тут же возвращается в прежнее положение. Я про себя улыбаюсь, потому что знала, что так и будет.

– Что‑то серьезное?

– Помогал егерю на озере Клейтон. Пришлось принять нарушителей. Троих.

– Троих? Немало.

Когда долг зовет, других вариантов нет. Но мне так хотелось, чтобы именно сегодня ничего не случалось.

– Впрочем, они милые.

Мой мозг со скрипом замирает и разворачивается на сто восемьдесят градусов.

– Милые? Кто? Нарушители?

На щеках Кертиса появляются ямочки.

– Светленькие… Ну, один – светленький с белыми пятнами.

Не знаю, то ли засмеяться, то ли попытаться вразумить его, то ли обнять за то, что он такой, какой есть.

– Шутишь?

– Оставлять их бегать черт знает где был не вариант. А они – золотистые ретриверы… ну, по большей части… я бы сказал.

– Ты снова занимаешься щенками? – Я хлопаю себя ладонями по лицу и качаю головой. – Кертис Энхоу!

– Маленькие, светленькие, все в кудряшках. Самое то для светловолосого мальца примерно… такого роста.

– Ни за что.

– Самое время. Я слышал, кое-кто вот-вот переедет в постоянное жилье.

– Откуда ты узнал?

– У меня свои источники. – Его улыбка под очками становится шире. – А сегодняшние нарушители просили меня передать тебе, что без собаки дом – не дом.

«Дом». Это слово согревает меня до глубины души. Он нужен Чарли… и мне. Джоэл хотел бы, чтобы у нас появился дом, в котором протекала бы наша жизнь. Хорошая жизнь.

– Предлагаю обсудить это за обедом, который ты мне должна. – Кертис напоминает о пари, которое мы заключили, когда все шло кувырком.

– Помнится, мы в том споре были на одной стороне.

С того дня, кажется, прошли годы. Мы проделали большой путь. А еще больший проделала я сама. И теперь едва узнаю женщину, которая приехала в Талиайну на машине с полным багажом воспоминаний, который боялась распаковывать.

– Но пообедать‑то мы можем. – Он выпрямляется, подмигивает мне и добавляет: – За мой счет, рейнджер Борен-Оделл. Если ты не против немного прогуляться, я знаю за углом одно заведение. Его хозяин – мой кузен.

– Ну а кто же еще! – лукаво ухмыляюсь я, отталкиваюсь от машины, и мы вместе выходим из тени на свет.

Газета «Нэшвилл баннер»9 января 1915 года

Однажды департамент благотворительных и исправительных учреждений получил информацию, что трое «детей-эльфов» спали в полом старом дереве и питались подаянием с окрестных ферм. Расследование показало, что эти малыши и в самом деле жили без дома, без друзей, а их волосы пришли в такое состояние, что головы пришлось обрить. Они находились под «защитой» «опекуна», у которого на попечении числился еще пятьдесят один ребенок. Эти трое детей владели ценными землями на территории нефтяных месторождений. Опекун брал огромные суммы за «обучение» и «общую заботу», но даже не знал, где находились дети, полностью «потерял их из виду», и департаменту благотворительных учреждений не без усилий удалось разыскать его.

От автора

Для меня Оклахома с ее реками и ручьями, поросшими пышной зеленью холмами и горами, пещерами и озерами, легендами о викингах и сокровищах, бурной и уникальной историей родной дом. Я выросла в местах, которыми десятилетиями до образования штата владели племена чероки, крик и чокто. Хотя парк «Тропа конокрада» в книге вымышленный, его появление, территория и исторические особенности соответствуют национальной зоне отдыха «Гора Уайндинг-Стейр» – жемчужине юго-востока Оклахомы площадью 26 445 акров, находящейся под управлением Лесной службы США. Там я провела детство.

К 1970‑м годам эти земли представляли собой лоскутное одеяло из участков – и по-прежнему принадлежавших индейцам, и проданных или переданных по наследству за пределы племен. Таково было наследие Закона Дауэса о разделении 1887 года, по которому обширные территории, прежде находившиеся в общей собственности, были нарезаны на наделы для всех представителей племени. Результатом стали дробление индейских земель и потеря миллионов акров. В руках крупных землевладельцев, поселенцев, нефтяных компаний, промышленников, нечестных политиков и искателей наживы оказались неисчислимые запасы угля, нефти, битума и леса. И сама земля.

В своем ироничном комментарии в книге «Комическая история Оклахомы от Фостера» 1923 года, то есть три десятилетия спустя после принятия Закона Дауэса, Ч. Д. Фостер писал: «С самого основания штата… выражение “торговец недвижимостью” в Оклахоме служит синонимом для “грязного дельца”, и этот вид и по сей день далек от вымирания».

Разумеется, в детстве, в Оклахоме 1970‑х, мы ничего об этом не знали.

Я не помню, отмечались ли тогда на значках с номерами шоссе границы земель, принадлежавших прежде индейским племенам. Сейчас они четко обозначены и дополнены дорожными указателями, руководствуясь которыми можно добраться до достопримечательностей и культурных объектов, но в моем детстве частицы индейской культуры были вплетены в повседневную жизнь Оклахомы. Мы тусовались с друзьями-индейцами, ходили с ними на собрания племен, фестивали, индейские родео; махали им, когда они ехали на фестивальных платформах, одетые в традиционные костюмы.

Поскольку жили мы на краю пригорода, свободное время проводили, катаясь на велосипедах и лошадях по казавшимся заброшенными участкам, которые все называли «индейской землей». В нашем понимании это значило, что в результате наследования эти земли являлись общей собственностью десятков родственников и продать их не представлялось возможным. Мы пребывали в полной уверенности, что никто и никогда не выстроит новые жилые комплексы или агропредприятия на месте наших любимых рыбных озер, мотоциклетных дорог и зачарованных лесов. Нам не приходило в голову, что, когда потенциальная прибыль от земли станет наконец достаточно высокой, строительные компании найдут способ прибрать ее к рукам.

Иногда в те золотые годы детства мы отправлялись за город, чтобы навестить чьих‑нибудь бабушку и дедушку, все еще живших на кусочке земли, история которого прослеживалась до первоначального семейного надела по Закону Дауэса. Порой мы забредали в нетронутые места. Лошади в примитивной конюшне, старые сараи и леса возбуждали умы детей, обладавших здоровым воображением. Временами бабушки и дедушки показывали нам фотографии предков, висевшие на стенах, котелки для кипячения белья, служившие теперь садовым украшением, или остатки развалившихся бревенчатых хижин, а потом рассказывали поразительные истории о давно минувших временах. Впрочем, чаще мы болтали о телесериалах, спорте, школьных делах и мальчиках, которые нам нравились.

Каждый год в школе, начиная с третьего класса, мы изучали историю Оклахомы. И узнали, как правительство США насильно выселило тех, кого когда‑то называли «пятью цивилизованными племенами»: чероки, чикасо, криков, чокто и семинолов, из более восточных штатов Джорджия, Флорида, Миссисипи и Теннеси. Узнали о маршрутах, которыми следовали изгнанники, начиная с чокто в 1831 году – тот получил название Дорога слез, потому что тысячи умерли от голода, холода и болезней. Узнали о Секвойе, который разработал слоговую азбуку для языка чероки. Мы упивались авантюрными историями о трениях между местным руководством племен, бандитами, искавшими убежища, самовольными поселенцами, надеявшимися обрести землю, нефтяниками, жаждавшими «черного золота», а потом и жителями Территории Оклахома, стремившимися объединить ее и Индейскую территорию в сорок шестой штат. Произошло это в 1907 году. В начальной школе мы реконструировали «земельные гонки» в Оклахоме в качестве классного проекта. Выстроились на игровой площадке с самодельными крытыми фургонами и флажками в готовности сломя голову броситься вперед, чтобы в борьбе с другими командами побыстрее, пока все не разобрали, застолбить участки. О том, почему столько земли вдруг стало доступно, предпочитали умалчивать.

Ближе к концу каждого школьного года мы отправлялись на экскурсии в музеи, расположившиеся в роскошных особняках нефтяных баронов старых времен. Ехали в школьных автобусах по улицам, названным в честь этих самых людей, и ели взятые с собой обеды в парках, разбитых на их деньги. Музейные экскурсоводы рассказывали нам о бурильщиках и нефтяных фонтанах, взмывающих вверх на сотни футов, о баловнях судьбы, что приезжали в штат с несколькими долларами в кармане и становились миллионерами, губернаторами, конгрессменами, сенаторами… Их земное существование давно завершилось, а имена, как и бесчисленные легенды, остались.

Только одно имя на уроках истории не упоминалось никогда: Кейт Барнард. Если оно и упоминалось в школьной программе, то мельком – сноска в конце страницы или что‑то в таком роде. Удивительное дело, но я и понятия не имела о том, что политик, оказавший огромное влияние на конституцию штата, выбранный на должность в его руководство самым значительным большинством голосов среди всех кандидатов, был… одного со мной пола. Причем в ту пору, когда женщины даже не имели права голоса. Но к моменту моего появления на свет в Штате проворных [15] ее жизнь и наследие оказались погребены под историями успеха всяких нуворишей. То, во что она верила, сражения, которые она вела, ее влияние на жизнь работяг, женщин и в особенности детей скрылось в пыльном облаке истории.

Я узнала о Кейт совершенно случайно, когда в поисках материалов для предыдущего романа наткнулась на старую газетную заметку, в которой говорилась о женщине, обнаружившей в дупле дерева троих спавших «детей-эльфов». С этого начался мой извилистый путь в поисках корней этой истории. Кто эта женщина? А дети? Почему они жили в дереве? Почему их называли эльфами? Почему я никогда прежде об этом не слышала?

Распутывание всех этих «кто» и «почему» превратилось в замысловатое исследование о безудержной коррупции и непостижимых захватах земель во времена основания штата. Я просеяла горы исторических документов: интервью 1930‑х годов по изучению отношений между индейцами и поселенцами в рамках Федерального писательского проекта [16], хранившиеся в соответствующем архиве Университета Оклахомы, старые газеты, карты, книги, судебные дела, протоколы слушаний в Конгрессе, документы об опеке и отчеты, такие как «Справочник по Индейской территории» Геологической службы США 1905 года и «Бедные богатые индейцы Оклахомы», частично написанный Гертрудой Боннин, которая сама являлась представительницей «народа иханктонван» (племени янктон-сиу) и в то время была уважаемым участником женских клубов и борцом за права коренных народов. К тому времени, когда в 1920‑х годах Боннин составляла свой отчет, злоупотребления в отношении прав на землю и землевладельцев, особенно несовершеннолетних и сирот из числа Пяти племен, длились уже десятилетиями. Они продолжались почти непрерывно, кроме краткого периода с 1907 по 1915 год, когда Кейт Барнард, избранная уполномоченным по благотворительным и исправительным учреждениям, пыталась положить им конец.

Кейт была борцом, – ирландка по происхождению, она обладала поразительной энергией и невероятным талантом к публичным выступлениям и убеждению. Она была порывиста, решительна, уверена в себе и никогда не уклонялась от споров, которые часто называла «доброй суматохой». Увы, в 1909 году, вытащив истощенных и полуодетых «детей-эльфов» из дупла дерева и обнаружив, что их назначенный судом опекун ведет роскошную жизнь за счет этих самых детей – на доходы от нефти с их участков, – она понятия не имела, с чем вступила в бой.

Всего за опекуном числилось больше полусотни сирот, имевших собственные земельные участки, и большую часть этих детей он был не в состоянии найти. Департамент, которым руководила Кейт, возбудил дело против опекуна, чтобы вернуть детям деньги и собственность. В процессе ее небольшому коллективу удалось вскрыть систему взяточничества, алчности и круговой поруки, охватывавшую едва ли не все взрослое население штата от торговцев до правоохранителей и судей по делам опеки. Попытки Кейт прекратить эту грязную практику встречали яростное сопротивление системы, и в конце концов силы более могущественные, чем она могла себе представить, попросту растоптали бесстрашную женщину. После второго срока ее с позором изгнали с должности, ее имя поливали грязью в газетах, принадлежавших теперь богатым нефтяникам, а ее крестовый поход стали замалчивать, пока он не сошел на нет. Годы спустя Кейт замечала: «по сегодняшний день… едва ли хоть один избиратель в Оклахоме знает, что мое учреждение, дело всей моей жизни, было уничтожено теми самыми людьми, которых они вернули во власть… Меня подвергли остракизму за то, что я не отступала в попытках вернуть индейским сиротам богатые нефтью земли, которые были у них украдены».

К счастью, историк из Оклахомы Энджи Дебо, чьи работы теперь хранятся в Кабинете Энджи Дебо библиотеки имени Эдмона Лоу университета штата Оклахома, восхищалась Кейт Барнард. В 1930‑е годы Дебо много писала об ужасающей истории земельных захватов, взяточничества, всевластии продажных судей и адвокатов, о Пяти племенах и злополучной борьбе Кейт Барнард в защиту сирот и несовершеннолетних детей из индейских племен. Когда Дебо закончила книгу «И как прежде течет вода», никто не желал ее публиковать. Искать издателя пришлось долгие годы, но в конце концов Принстонский университет справился с задачей. В своей работе, теперь ставшей классической, Дебо почтила память и сохранила для истории темное наследие борьбы Кейт Барнард.

Можно написать целые тома о беспокойном детстве Кейт и ее восхождении к политическим высотам. Эта чудесная женщина буквально создавала и пересоздавала себя сама. Но меня в первую очередь заинтересовал ее доклад о беспризорных детях, и исследование этого вопроса привело в итоге к главной страсти Кейт: борьбе за защиту прав подрастающего поколения и обеспечение ему достойной жизни. Мисс Барнард окружал мир, в котором миллионы детей в силу алчности, злоупотреблений или нужды становились источниками рабочей силы и дохода для взрослых. Системы, которые должны были защищать девочек и мальчиков, не принимали во внимание их страдания, болезни, травмы, разрушенное здоровье, необразованность, а в некоторых случаях – и прямую эксплуатацию.

И у большинства этих детей не было иного выбора, кроме как терпеть и надеяться дожить до совершеннолетия. Есть такие и в числе моих предков, включая двух маленьких ирландцев-иммигрантов девяти и одиннадцати лет от роду, которые значились в переписи населения «работниками целлюлозно-бумажной фабрики» и в то время являлись единственными добытчиками в семье, состоявшей еще из их недавно овдовевшей матери и трехлетней сестры. Не прошло и года, как мама тоже умерла. Я не знаю, что после этого случилось с мальчиками и их сестренкой, как они жили, что ели, где спали, голодали ли, страдали ли от одиночества и страха. Неизвестно, все ли они выжили. Но один точно уцелел. Он и стал моим предком.

На короткое время миллионы детей, подобных маленьким ирландцам, нашли заступника, дерзкую и неуступчивую представительницу сирот в лице крохотной женщины с громким голосом. Кейт Барнард была полна решимости вернуть им детство, и по крайней мере кое-что ей удалось. Надеюсь, дети из Лесного приюта помогут вам прикоснуться к событиям тех давних лет.

Благодарности

Книга «Тропой забытых душ» началась с поворота «не туда» в самый обычный день, как это частенько случается. Зная Оклахому почти всю свою жизнь, я считала ее близким другом, чья история мне давным-давно знакома. Потом упоминание о «детях-эльфах» в старой газете намекнуло, что старый друг мог что‑то от меня утаить. С изучения скрытой страницы истории и начался этот роман.

Книга – плод труда множества рук. Как минимум в данном случае. Бесчисленные друзья, соседи, коллеги и добрые незнакомцы внесли свой вклад в превращение замысла в роман. Теперь вы, дорогой читатель, стали последним звеном, ведь ни одну историю невозможно считать завершенной, если нет слушателя. Без вас все эти годы работы и великих приключений не имели бы смысла. Я благодарна каждому, кого встретила лично или заочно за эти двадцать с лишним лет и тридцать три книги, благодарна библиотекарям и книготорговцам, которые помогли вовлечь стольких людей в нашу историю.

Я также благодарна организациям, историкам-любителям и профессионалам, помогавшим в изысканиях, редактировании и проверке этой книги. Рабочий процесс включал годы исследований, анализа и переработок. Любые ошибки, которые могли закрасться в книгу, являются следствием человеческих слабостей, не преднамеренны и целиком лежат на моей совести. Я в огромном долгу перед всеми теми, кто помогал мне и консультировал меня на этом пути, и с моей стороны было бы упущением не воспользоваться возможностью выразить свою благодарность.

В первую очередь спасибо моим родным в Техасе и Оклахоме за то, что поделились историями старожилов юго-восточной части штата, помогли найти источники в районе Уайндинг-Стейр и поощряли работу над этой историей, даже когда казалось, что исторические материалы почти невозможно найти. В частности, спасибо моему мужу Сэму (выпускнику средней школы Антлерса) за ответы на бесконечные вопросы об округе Пушматаха, реке Киамичи, растениях, деревьях, животных, людях и местах, за прогулки со мной вокруг Уайндинг-Стейр и по округу Ле-Флоре в поисках скрытых следов давно минувших дней. Спасибо моей маме, подруге-писательнице Джуди Кристи, моим сыновьям и невестке за то, что выслушивали бесконечную болтовню о невероятных новых кусочках повествования – и столь же бесчисленные жалобы на то, что далеко не все нужное удалось отыскать, – и за чтение ранних вариантов рукописи. Эта история не увидела бы свет, если бы вы не помогли мне ее рассказать.

Спасибо членам моей семьи, друзьям, работникам и должностным лицам племен чероки и чокто в Оклахоме. Особую благодарность хотелось бы выразить Брайану Мак-Адамсу, писательнице Стейси Уэллс, Рэнди Хэммонсу, Стейси Шепард и доктору Иену Томпсону, указывавшим мне верный путь по первой просьбе. Спасибо Доре М. Уиксон из языковой школы чокто за великодушную помощь в лингвистике. Спасибо работникам, экскурсоводам и культуроведам из Культурного центра чокто и Музея законодательного собрания племени, которые прилагают все усилия, чтобы отвечать на вопросы, обеспечивать гостеприимство и оживлять историю яркого и многогранного народа. Проезжая через Юго-восточную Оклахому, нельзя упустить свой шанс провести день в стенах этих замечательных учреждений.

Что касается общей истории Оклахомы, и той ее части, что связана с именами Кейт Барнард, Энджи Дебо, женским движением Оклахомы и первыми годами округов Пушматаха и Ле-Флоре, то я хочу поблагодарить великодушных людей из Музея исторического общества округа Пушматаха и Исторического общества и музея округа Ле-Флоре. Также я глубоко благодарна Университету штата Оклахома, библиотеке имени Эдмона Лоу и смотрительнице библиотек Шейле Грант-Джонсон, не только удостоившей меня личной экскурсии по кабинету Энджи Дебо, но и приславшей по почте пакет с необходимыми материалами из коллекции ее документов. Я была очень рада узнать, что труды Энджи Дебо по сохранению нерассказанной истории Оклахомы и Пяти племен хранится в университете, когда‑то принявшем меня в качестве восторженной студентки, изучающей компьютерные технологии и втайне мечтающей стать писателем. Где бы я ни оказалась, Университет штата Оклахома и его превосходная старая библиотека всегда будут мне домом.

Касаясь работы Вэл, одной из сонма величайших героев и слуг Америки, защитников и попечителей нашего штата и национальных парков, памятников, заказников, лесов, побережий, исторических объектов, дикой природы и зон отдыха, я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы порой в невероятных условиях честно делаете свое дело. Во время исследований для описания карьеры и повседневных обязанностей моей героини я узнала, что работа рейнджера – это отнюдь не прогулка по парку. Спасибо работникам Службы национальных парков и Лесной службы из национальной зоны отдыха «Уайндинг-Стейр» (где расположен вымышленный национальный парк «Тропа конокрада» из романа), национальной зоны отдыха «Чикасо», национального парка «Биг-Бенд» и Йосемитского национального парка, любезно согласившимся ответить на вопросы и предложившим идеи для точного описания обязанностей и карьеры Вэл.

Тысячекратное спасибо я хочу сказать майору в отставке Джоди Ли из Полиции парков Управления парков и дикой природы Техаса за неоднократное перечитывание истории Вэл и уточнение тонкостей жизни и охраны правопорядка в парках. Многочисленные разноцветные стикеры на рукописи поначалу наводили на меня ужас, пока я не поняла, что большинство из них на самом деле – знаки одобрения. Я с надеждой ждала записей «отличная работа», «да, так и есть» и «хорошо сказано» и быстро поняла, что там, где на стикерах значилось, что эпизод требует уточнения или правки, вы готовы мне помочь. Не могу себе представить более замечательного способа провести день, чем за кофе, легкими закусками, стикерами и разговорами о рейнджерах. Это было доказательством фразы Стивена Т. Мэзера, сказанной в 1928 году: «Рейнджеры – прекрасные, честные, умные люди, движимые заботой об интересах общества. Хоть они и немногочисленны, их влияние огромно. Множество тяжелых обязанностей лежит на их плечах… Если в гостиницу забрался медведь, если пожар угрожает лесу, если кого‑то необходимо спасти, ответ один – “пошлите рейнджера”. Если горожанин хочет знать, почему что‑то устроено так, а не иначе, если ковбой ищет дорогу, ответ один – “спросите у рейнджера”».

Оказывается, если нужно написать книгу о парке, ответ тот же – «спросите у рейнджера», и рейнджер даст ответы и приведет примеры из реальной жизни. За это я вместе с персонажами романа выражаю благодарность и считаю себя глубоко обязанной.

Наконец, я благодарна невероятным работникам издательства, потрудившимся над этой книгой. Спасибо моему великолепному агенту Элизабет Уид, поддерживавшей меня во время написания, Каре Уэлш и Ким Хоуви из «Баллантайн», которые верили в читательский успех этой истории, и Дженнифер Херши и Венди Вонг, терпеливо пестовавшим ее в процессе редактирования. Я также безгранично благодарна талантливым коллективам художников, специалистов по дизайну, производству, маркетингу и рекламе в «Пенгвин Рандом Хаус», и в частности Куинн Роджерс, Эллисон Шустер, Эмме Томаш, Дженнифер Гарза, Карен Финк и Брианне Кусилек. Без вас книги доходили бы до читателя в простых коричневых обложках или не доходили бы вовсе. Вы не только приносите яркие краски на книжные полки по всему миру, но и, на более глубоком уровне, упрощаете личную передачу истории от человека к человеку. Пусть и дальше истории, и подобные этой, и совсем другие, продолжают связывать нас вместе в книжных магазинах, библиотеках, книжных клубах, читательских группах и прочих местах, где мы собираемся, чтобы поделиться открытиями, найденными на книжных страницах.

Как же повезло нам, читателям, что мы можем прожить не одну жизнь, а множество, причем погрузиться в очередную из них не сложнее, чем открыть книгу.

Лиза

Об авторе

Лиза Уингейт (р. 1965 г.) – автор бестселлера № 1 по версии «Нью-Йорк таймс» «Пока мы были не с вами», проданного тиражом более трех миллионов экземпляров и переведенного более чем на сорок языков по всему миру, соавтор (вместе с Джуди Кристи) документальной книги «До и после». Лиза Уингейт – обладатель премии «Читательский выбор» сайта «Goodreads», финалист книжной премии Оклахомы и обладатель премии «Южная книга». В 2023 году она была внесена в список выдающихся выпускников Университета штата Оклахома. Вместе с мужем живет в Техасе и Колорадо.

Примечания

1

«Ворота на запад» – мемориальный комплекс в Сент-Луисе.

2

«Новый курс» (1933–1939) – экономическая политика Франклина Делано Рузвельта по выходу США из Великой депрессии.

3

Война между штатами – одно из названий Гражданской войны в США (1861–1865).

4

Индейская территория – земли, выделенные для заселения индейцами по договору 1834 года, значительная часть которых располагалась на территории современного штата Оклахома.

5

Фриско – Сан-Франциско.

6

Смор – десерт из маршмеллоу, шоколада и крекеров, поджаренных на костре.

7

Закон о гомстедах – закон, принятый в 1862 году, во время Гражданской войны в США, по которому любой гражданин, не воевавший на стороне Юга, имел право получить земельный надел, уплатив только регистрационный сбор в 10 долларов.

8

«Синий букварь» – учебник Ноа Уэбстера, получивший свое прозвище из-за цвета обложки.

9

Добрая Книга – Библия.

10

«Город веры» – больничный комплекс из трех высотных зданий, открытый в Талсе телепроповедником Оралом Робертсом в 1980‑х.

11

Джон Мьюр (1838–1914) – американский писатель и естествоиспытатель, защитник дикой природы и создатель ряда национальных парков и заповедников.

12

Дорога слез – переселение индейских племен из юго-восточной части США на территорию современной Оклахомы в 1831–1838 гг.

13

Пашофа – похлебка из кукурузы и мяса, традиционное блюдо племен чокто и чикасо.

14

Здравствуй! (чокто.)

15

Штат проворных – одно из прозвищ штата Оклахома.

16

Федеральный писательский проект – программа государственного финансирования литературы, действовавшая в годы Великой депрессии как часть «Нового курса» Ф. Д. Рузвельта.

Content

Лиза Уингейт
Тропой забытых душ

Пролог Оклахома, 1990 год

Глава 1 Валери Борен-Оделл, Талиайна, Оклахома, 1990 год

Глава 2 Олив Огаста Пил, округ Пушматаха, Оклахома, 1909 год

Глава 3 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 4 Олив Огаста Пил, 1909 год

Глава 5 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 6 Олив Огаста Пил, 1909 год

Глава 7 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 8 Олив Огаста Пил, 1909 год

Глава 9 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 10 Олив Огаста Пил, 1909 год

Глава 11 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 12 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 13 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 14 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 15 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 16 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 17 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 18 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 19 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 20 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 21 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 22 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 23 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 24 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 25 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 26 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 27 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 28 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 29 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Глава 30 Олив Огаста Рэдли, 1909 год

Глава 31 Валери Борен-Оделл, 1990 год

Эпилог Валери Борен-Оделл, 1990 год

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания