Андрей Федин

Красавчик. Часть 2

Глава 1

— За волшебством? — переспросил Юрий Григорьевич. — За каким? О чём ты говоришь? Сергей, что конкретно ты от меня хочешь?

Юрий Григорьевич чуть покачнулся, переступил ноги на ногу. Развёл руками. Он посмотрел на меня пристально, будто гипнотизировал. Сан Саныч тоже ожил. Он бросил вопросительный взгляд на моего прадеда, затем снова уставился на меня — настороженно, будто заподозрил в моих рассказах неких подвох.

Тихо «треснула» под чайником остывавшая газовая плита. На улице усилился ветер. Он наклонил к кухонному окну ветви деревьев, с которых вспорхнула мелкая птица.

— Бабушка не говорила, как ты, дед, это делал, — сообщил я. — Да мне и всё равно. Хоть воду заряжай, хоть размахивай руками, хоть заклинания читай — мне без разницы. Бабушка сказала, что ты на такое способен. Значит, ты способен. Тут без вариантов, дед. Бабушка Варя меня никогда не обманывала. Вылечи Алёну, дед. Жалко девчонку. Ей бы ещё жить и жить.

Александров взглянул на обложку журнала.

Я тоже посмотрел на лицо Алёны: на глаза, на губы, на родинку.

Мой прадед по-прежнему смотрел мне в глаза.

— Зачем мне это делать? — спросил Юрий Григорьевич.

Я почувствовал, как ускорило ритм сокращений моё сердце.

Улыбнулся и ответил:

— Потому что ты мне должен, дед. Или ты об этом уже забыл?

Юрий Григорьевич кивнул.

— Забыл, — произнёс он. — Напомни, внучок.

— Теперь ты знаешь, когда умрёшь, дед, — сказал я. — А это значит: вылечишь себя и благополучно проживёшь ещё много лет. Мои родители останутся без твоей квартиры. Первые годы своей жизни я теперь проживу у бабушки. Прости, Сан Саныч. Пока отцу не выделят комнату в семейном общежитии. Если проживёшь лет пятнадцать, дед, то и Сан Саныча подлечишь…

— Ничего я тебе не должен, Сергей, — ответил Юрий Григорьевич. — Даже в том случае, если твоё предсказание сбудется. Тогда я умру. Если немного полежу в больнице, то выкрою ещё полгода. Это в лучшем случае. Но они погоды не сделают. Поэтому прими, как данность: твоя информация о моей скорой смерти интересна, но почти бесполезна. Поэтому подумай и снова ответь на мой вопрос.

Мой прадед приподнял брови и повторил:

— Зачем мне это делать?

— Ну…

Я замолчал.

Заметил, как ухмыльнулся Сан Саныч.

— Кхм. Мы слушаем тебя, Сергей.

Юрий Григорьевич развернул свои руки открытыми ладонями вверх, вновь пошевелил бровями.

— Ладно. Тогда так. Потому что я тебя об этом попросил, дед. Я очень редко прошу: это не по-пацански. Но в этом случае сделаю исключение. Потому что я ничего не предложу тебе взамен, если ты, дед, действительно скоро умрёшь. Что тебе теперь нужно? Деньги? Вон их сколько. Забирай хоть все. Да только зачем они тебе? О родственниках твоих я в любом случае позабочусь…

— Кхм.

Я пожал плечами.

— … Для меня они тоже не чужие люди, дед. Лет через пятнадцать жизнь в СССР станет совсем невесёлой. Моя помощь им точно пригодится. Я к тому времени за границей уже освоюсь, обзаведусь материальными средствами и связями. Вон, Сан Саныча в хорошую иностранную клинику определю. Бабушка «тогда» денег на это не нашла. Уверен, что мне это будет по карману.

Александров ухмыльнулся.

— Я сделаю всё это в любом случае дед, — продолжил я. — Вне зависимости от того: выполнишь ты сейчас мою просьбу, или нет. Но лично тебе… могу разве что мраморный памятник в полный рост поставить. Или сына в твою честь назову, если попросишь. Вот только ты, дед, этого не увидишь. Так что эти мои обещания для тебя сейчас не довод. Вот как-то так, дед.

Я развёл руками.

Юрий Григорьевич нахмурил брови.

— Ну, а зачем это нужно тебе, внучок? — спросил он. — Чем важна тебе эта актриса? Всех людей не спасёшь. Они умирают ежедневно: мужчины, женщины, дети. На всех волшебства не хватит. Я уверен: ты и сам это понимаешь. Ни одно волшебство не даётся задаром. У всего в этом мире своя цена. И у твоей просьбы она тоже есть. Кто её заплатит? Ты? Что ты уже пообещал этой актрисе?

Я покачал головой и ответил:

— Ничего не пообещал. Честное слово, дед. Алёна вернулась в Москву, чтобы умереть. Ничего я о тебе ей не говорил. Я и вспомнил-то о тебе только в этот четверг. Почти случайно. Когда беседовал на пляже с Аркадием о моём внутреннем компасе. Вспомнил… и рванул в Москву. Пока ты ещё жив. И пока жива она. Вылечи её, дед. Сделай доброе дело. Я за него заплачу. Чем скажешь.

Юрий Григорьевич кашлянул, едва заметно дёрнул головой. Его губы дрогнули, но улыбку я на лице своего прадеда не увидел.

Сан Саныч спросил:

— Красавчик, ты решил, что женишься на этой Лебедевой? Да? Задурила девка тебе голову? Влюбился в неё? Вот только я тебе так скажу: выкинь эти мысли из головы. Елена Лебедева теперь знаменитость. Может, она и даст тебе чего… если вдруг поправится. Но потом устроит тебе от ворот поворот. Не её ты уровня птица, Красавчик! За этой Лебедевой бегают женихи и повыгоднее.

Александров скрестил на груди руки.

Я невольно отметил, что Сан Саныч сейчас уже не походил на своего сына: от Аркадия я подобных слов точно бы не услышал.

— Это не важно, Сан Саныч, — сказал я. — Жениться я пока не намерен. Даже на Елене Лебедевой. Хотя на ней бы я женился. Если бы не мои планы. Говорю же вам: в Союзе я не останусь. Плановая экономика, комсомол — всё это не для меня. Я из другого поколения. Из того, которое требовало перемен. Уеду за границу. Это без вариантов. Следующий год встречу в Париже или в Лос-Анджелесе.

— Кхм.

Юрий Григорьевич плотно сжал губы.

Александров хмыкнул.

— В Париж он захотел, — произнёс Сан Саныч. — В Лос-Анджелес! Как ты, Красавчик, туда попадёшь-то? Уже решил?

Александров взмахнул руками — в точности, как это делал Аркадий.

— Есть варианты, — ответил я. — Обдумываю их. Но мы сейчас не о моей поездке за рубеж говорим.

Я снова поднял глаза на своего прадеда.

Спросил:

— Вылечишь Лебедеву, дед?

Юрий Григорьевич взял со стола мои паспорта; заглянул сперва в российский, затем в советский. Закрыл оба, задумчиво посмотрел поверх моей головы на окно. Свет лампы жёлтыми огоньками отразился в его глазах.

— Что тебе непонятно, Красавчик? — спросил Сан Саныч. — Юрий Григорьевич тебе уже ответил. Приводи свою актрису в приёмный покой. Там её осмотрят, проверят диагноз. Только после этого можно будет говорить о лечении.

В его голосе я различил металлические нотки.

— Дед? — произнёс я.

Столешница подо мной вновь простонала.

Юрий Григорьевич опустил на меня взгляд.

— Ты ведь только с поезда… внучок? — сказал он. — Ехал в Москву больше суток. Устал. Ещё не помылся с дороги. Ты ступай в ванную, ополоснись. Дам тебе чистое полотенце. Чувствуй себя, как дома. Раз уж ты прожил в этой квартире всю жизнь.

Юрий Григорьевич взмахнул моими паспортами и добавил:

— Мы с Сан Санычем тебя подождём. На кухне посидим, посовещаемся. Хорошенько рассмотрим и изучим все гостинцы, которые ты нам привёз… из своего двухтысячного года. Мойся, внучок, не торопись. Чуть позже мы с тобой снова побеседуем.

* * *

Ванная комната в квартире прадеда сейчас заметно отличалась от той, которую я пару недель назад видел в квартире родителей. Тут пока не было на полу и на стенах чёрных и белых квадратов кафельной плитки (из-за которых ванная комната в родительской квартире походила на шахматную доску). Но стояла хорошо знакомая мне чугунная ванна (я и не представлял раньше, что она такая древняя). Прадедовский унитаз с цепочкой и с грузиком на сливном бачке я тоже узнал — он здесь был и во времена моего детства (уступил место «современному» унитазу, когда я учился в восьмом или в девятом классе).

Я мылся неспешно; прислушивался к голосам, доносившимся из кухни (из-за стены с окошком у самого потолка). Слов я не разбирал. Но различал голоса. Поначалу они звучали тревожно. Затем их тон успокоился. Пару раз я слышал, как хохотнул Сан Саныч. Я отметил, что больше говорил Александров. Мой прадед подавал голос нечасто и говорил коротко. Юрий Григорьевич выдал длинный монолог, когда я уже выбрался из ванны и громыхнул стоявшими под раковиной тазами. Прадед заговорил тише. Я вышел из ванной комнаты, наряженный в чистые китайские трусы. Шлёпая босыми ногами по полу, прошёл в кухню.

Сан Саныч и Юрий Григорьевич замолчали при моём появлении. Они оглядели меня с ног до головы.

— Всё ещё занимаешься спортом, Красавчик? — спросил Александров.

— На борцовском ковре уже пару лет не был, — ответил я. — Но грушу покалачиваю и в тренажёрке бываю регулярно… бывал.

— Что такое тренажёрка? — поинтересовался Юрий Григорьевич.

— Тренажёрный зал. Там занимаются со штангой, с гантелями, с гирями, на силовых тренажёрах…

— Кхм.

— Тяжёлой атлетикой, что ли?

— Ну… типа того.

— По тебе заметно, — сказал Александров. — Парень ты крепкий, подтянутый. Бабы, небось, на море о тебя глаза сломали?

Я усмехнулся, замер в шаге от кухонного стола. Мой прадед сейчас занимал место, на котором я полчаса назад пил кофе. Сан Саныч сидел спиной к газовой плите. Я отметил, что едва ли не все лежавшие на столе предметы за время моего отсутствия сменили своё местоположения на столешнице. Чуть сместились к окрашенной в голубой цвет стене стопки советских денег. Российские рубли теперь лежали вперемешку с долларами — рядом с моими паспортами. Около бутылки с туалетной водой и тюбика с пеной для бритья я заметил футляр из-под очков. Сами очки (в широкой оправе) блестели стёклами на лице у Юрия Григорьевича.

— Скажи-ка нам, внучок, — произнёс Юрий Григорьевич, — как долго ты будешь в Москве?

Я скрестил на груди руки и ответил:

— До октября точно.

— Кхм.

— А что случится в октябре? — спросил Сан Саныч.

— В октябре я из Москвы уеду.

Я улыбнулся — продемонстрировал прадеду и Александрову ровные ряды отбеленных зубов.

— Почему именно в октябре? — спросил Юрий Григорьевич.

— Есть на то причина, дед. В октябре откроется окно возможностей. Или приоткроется железный занавес. Это как посмотреть. В октябре я отсюда свалю. Из Советского Союза. Делать мне здесь нечего. Совершенно. Я вам об этом уже говорил.

Сан Саныч хмыкнул и уточнил:

— В Париж?

— Не сразу, Сан Саныч. Но в Париже побываю обязательно. С детства этого хотел. Говорят, с Эйфелевой башни открывается хороший вид. Вот я это и проверю. А ещё загляну в Лувр и на Елисейские Поля. В общем, прогулка по Парижу в моих планах есть.

Александров и мой прадед переглянулись.

— Знаешь французский язык? — спросил Юрий Григорьевич.

— Нет, но в школе учил английский. Худо-бедно говорю на нём. Иностранцы меня поймут — проверено.

Сан Саныч сощурился.

— Ты способный парень, Красавчик, — сказал он.

Александров ухмыльнулся, взмахнул руками — потоком воздуха потревожил советские банкноты.

— Кхм.

Мой прадед поправил на лице очки.

— Сергей, нас сейчас интересует другая твоя способность, — произнёс Юрий Григорьевич. — Та, которую ты назвал «поиск» или «внутренний компас». Поясни нам, Сергей, что именно ты подразумевал под этими словами?

Я пожал плечами. Вкратце описал, как нахожу потерянные или спрятанные предметы. Рассказал, что эту способность я обнаружил ещё в детстве. Точнее, нашёл её, когда играл с бабушкой. Бабушка Варя рассказала мне, что похожая способность была у её отца, моего прадеда. Мне эта способность сразу не понравилась. Потому что после «поиска» всегда болела голова. Обычно я пользовался этим внутренним компасом, чтобы удивить приятелей или победить в споре — но очень редко. Чаще я разыскивал потерянные бабушкой ключи: бабушка Варя их часто теряла в своей квартире, когда я был ребёнком.

Сан Саныч взглянул на моего прадеда.

Юрий Григорьевич кашлянул и спросил:

— Получается, ты можешь отыскать что угодно?

Я пожал плечами.

— В принципе, да. Если человек точно знает, что мы ищем. Или кого ищем.

— Людей тоже находишь? — спросил Александров.

— Пробовал один раз. На море. Получилось.

Я рассказал, как прошли Васины поиски — в пансионате «Аврора».

Мой прадед снова кашлянул и сказал:

— Продемонстрируешь нам свои способности, Сергей?

Я невольно скривил губы.

— Надо, внучок, — добавил Юрий Григорьевич. — А уже после этого мы с тобой поговорим… о Елене Лебедевой.

Я пожал плечами, ответил:

— Ладно, дед, уговорил. Кто мой подопытный? Что ищем?

— Подопытным буду я, — сообщил Юрий Григорьевич.

Он поднялся со стула, указал мне на дверной проём и сказал:

— Проходи в большую комнату, внучок. Поэкспериментируем там.

* * *

Большую из двух жилых комнат мой прадед сейчас использовал, как гостиную — это я понял ещё при первом её беглом осмотре. Теперь я вновь в неё вошёл и снова тут огляделся — на этот раз внимательнее. Снова отметил, что почти все находившиеся сейчас в гостиной предметы сегодня увидел впервые: и старенький сервант, и застеленный лоскутным покрывалом диван, и стоявший около окна столитровый аквариум (там сейчас лениво плавали пёстрые рыбки, названий которым я не знал). А вот висевший на стене над диваном ковёр я вспомнил — в моём детстве он лежал в этой же комнате на полу (лет пять назад папа отвёз его в гараж).

Я замер посреди комнаты, подтянул так и норовившие соскользнуть с меня трусы. Мазнул взглядом по приоткрытой форточке (на улице кричали дети, невидимые из-за густой листвы кустов, и чирикали птицы). Взглянул на шагнувших вслед за мной через порог Юрия Григорьевича и Сан Саныча. Я снова отметил, что Александров был того же роста, что и его сын Аркадий. А мой прадед если и выглядел ниже меня, то только из-за своей сутулости. Я заметил в зеркале на стене своё отражение. Первым делом привычно проверил рельеф мускулатуры. Только затем увидел, что глаза моего прадеда походили не только на мамины, но и на мои.

Юрий Григорьевич потёр пальцем переносицу (очки он оставил на кухонном столе) и сказал:

— Ну? Что мне делать, внучок?

— Что будем искать, дед? — спросил я. — Выбери то, что находится сейчас в квартире: на улицу я сейчас не побегу.

— Хорошо. Кхм. Выбрал.

Сан Саныч прошёл мимо меня и уселся на диван: бесшумно, пружины под ним даже не скрипнули.

— Опиши мне этот предмет, — сказал я.

— Это носовой платок, — сообщил Юрий Григорьевич. — Из хлопчатобумажной ткани. Изначально он был белым, с жёлтой каймой. Сейчас он чуть надорван. Разрыв примерно сантиметровый. Около разрыва есть сделанная вручную вышивка: красный цветок, похожий по форме на ромашку. Ширина платка примерно тридцать сантиметров. Кхм. Платок пропитан кровью. Человеческой. Сейчас кровь на платке уже высохла. Она похожа на ржавчину. Запах у неё слабый, металлический.

Мой прадед развёл руками и спросил:

— Достаточно подробно?

Я кивнул.

— Сойдёт.

Я описал Юрию Григорьевичу наши с ним дальнейшие действия — тот слушал меня, кивал. Спросил, почему я прикоснусь рукой к его голове. Я ответил, что прикосновение именно к голове не принципиально (могу взять и за руку), но обычно так мои действия выглядели эффектнее. Прадед с серьёзным видом кивнул: показал, что «принял» мои пояснения. Прикрыл глаза и сообщил: «Готово. Представил». Я с небольшой задержкой всё же взял его за запястье, а не дотронулся до исчерченной морщинами кожи на лбу. Тоже на секунду зажмурился и прислушался к своим ощущениям. Воображаемая стрелка качнулась.

Я скривил губы (в мои виски вонзились две иглы боли) и сказал:

— Вот там он находится. В той стороне.

Я указал рукой на стену комнаты, за которой некогда находилась моя, а затем родительская спальня; теперь (в семидесятом году) в той комнате спал мой прадед. Я не выпустил руку Юрия Григорьевича, повёл его к порогу. Прадед послушно двинулся за мной. Скрипнул паркет у меня за спиной — там поднялся с дивана Сан Саныч. Только сейчас я сообразил, что по выработавшейся ещё в детстве привычке обходил скрипучие планки паркета стороной. Я вышел в прихожую. Прадед последовал за мной. Стрелка компаса тоже сдвинулась. Теперь она чётко указывала в угол тесной спальни на накрытую пледом тумбу.

В спальню я не пошёл, замер у её порога.

Выпустил руку прадеда и указал на тумбу.

— Платок там, — сказал я. — В той тумбочке. Внизу.

Кончиками пальцев я потёр кожу на висках.

Юрий Григорьевич подвинул меня в сторону, прошёл в дверной проём. Сан Саныч, как и я, остался в прихожей. Он посматривал то на меня, но на спину моего прадеда, загородившего в спальне узкий проход между кроватью и столом. Юрий Григорьевич дошёл до окна, приподнял на тумбочке край пледа. Я не заметил, откуда у него в руке появился большой «ушастый» ключ. Услышал, как звякнул металл и дважды глухо щёлкнул замок. Увидел, как приоткрылась железная дверца (тумба оказалась сейфом). Юрий Григорьевич вынул из сейфа небольшую стеклянную банку (примерно на четверть литра), показал её мне и Сан Санычу.

— Вот, он, — сказал мой прадед, — платок. Внутри.

Вслед за банкой Юрий Григорьевич достал из сейфа запечатанную бутылку с трёхзвёздочным коньяком «Апшерон».

Он примерно две секунды пристально смотрел мне в глаза, затем скомандовал:

— Возвращаемся на кухню. Кхм. Там поговорим.

* * *

Юрий Григорьевич поставил на стол рядом с моими паспортами бутылку с коньяком и банку (в ней на дне под капроновой крышкой лежал смятый носовой платок, будто испачканный ржавчиной). Уселся за стол. Сан Саныч примостился по правую руку от него. Я занял место напротив своего прадеда.

Юрий Григорьевич приосанился; выждал, пока стихло шарканье ножек табуретов о деревянный паркет.

Он посмотрел на меня и заявил:

— Я выполню твою просьбу, Сергей. Будет тебе волшебство. Но только при одном условии.

Он кашлянул и добавил:

— Точнее, у меня есть целых три условия.

Прадед поднял руку и показал мне три оттопыренных пальца с коротко остриженными ногтями.

Глава 2

Аромат кофе уже почти выветрился из кухни. Запах одеколона вернулся сюда вместе с Александровым. Чирикали птицы за окном. Чиркали по оконному стеклу листвой ветви росших около дома кустов. За стеной, в соседней квартире, бубнили голоса — там сейчас разговаривали на повышенных тонах. По сложенным на столе в стопки советским деньгам ползала обычная домовая муха. Сидевшие за столом люди её будто бы и не пугали.

Муха перебралась с советских рублей на российские. Там не задержалась — пробежалась до баллона с пеной для бритья. Я прижал ладонь к правому виску, под которым всё ещё пульсировала боль (в левом виске боль уже стихла); чуть сощурился, не спускал глаз с лица прадеда. Сан Саныч смотрел на бутылку с коньяком, изучал надписи на её этикетке. Юрий Григорьевич опустил руку и будто бы невзначай положил её поверх моих паспортов.

— Слушаю тебя, дед, — сказал я. — Что за условия?

Сан Саныч стрельнул в меня взглядом и снова повернулся к бутылке.

— Сперва я поясню, Сергей, почему информация о дате моей смерти сейчас бесполезна, — сказал Юрий Григорьевич.

Он кашлянул и продолжил:

— Твой внутренний компас и мои умения похожи. Даже не похожи. Нет. Это одно и то же умение, которое мы с тобой пока используем по-разному. Когда-то и я развлекал приятелей «поиском». У меня при этом тоже болела голова. Поэтому я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Я тоже недолюбливал свои способности. По той же причине, что и ты, Сергей. Не люблю я их и сейчас, но уже по другой причине. О ней я расскажу тебе позже. Сейчас я говорю о другой стороне наших с тобой способностей.

Юрий Григорьевич выдержал паузу и заявил:

— Ни «поиск», ни «лечение» не действуют на того, кто их применил. Вот такой вот прискорбный факт. Ты никогда не воспользуешься своим внутренним компасом без посторонней помощи. Не найдёшь потерянный предмет при помощи своей способности, сколько его не представляй. Уверен, что ты уже и сам это понял. Для «поиска» всегда нужен посредник: тот, кто представит «цель». «Волшебство», которое ты просишь для Елены Лебедевой, способно исцелить кого угодно, но…

Мой прадед повёл рукой — согнал со столешницы муху.

— … Оно не сработает на том, кто его использует. Я никогда не исцелю сам себя. Вот такой вот факт, Сергей. Сердце у меня пошаливает ещё с войны. Лечу его в меру сил… обычными методами. Но видно пришло моё время. Ресурс мотора исчерпан. Обычные механики уже бессильны. Очередной курс лечения подарит мне разве что ещё полгода. Да и то… сомневаюсь. Поэтому внучку в квартире я уже прописал. Не случайно, как ты понимаешь. Понимаю, что не вечен. Хотя на Вариной свадьбе я бы погулял.

Юрий Григорьевич взглянул на Александрова.

— Кхм.

Сан Саныч втянул голову в плечи и приблизил к своим глазам бутылку с коньяком, словно полностью погрузился в разглядывание узоров на этикетке.

Муха спряталась на кухонном шкафу.

— Поэтому я выполню твою просьбу, Сергей, — сказал Юрий Григорьевич, — только если ты пообещаешь выполнить мои условия.

Он ткнул пальцем в лежавший на столе журнал «Советский экран» — его палец прикоснулся к обложке в сантиметре от родинки под губой у Елены Лебедевой.

— Мне нравится эта актриса, — сообщил Юрий Григорьевич. — Я два раза смотрел её новый фильм: этот… «Три дня до лета». Но я прямо сейчас назову тебе, Сергей, имена десятка человек, которые совсем скоро умрут. В моей больнице таких людей гораздо больше, чем десять. В больницах нашего города их тысячи, если не десятки тысяч. Среди них есть и дети, и красивые женщины. А сколько смертельно больных людей во всей нашей стране!.. Твоя актриса лишь одна из многих, Сергей. Не лучшая и не худшая.

Мой прадед пожал плечами, прижал ладонь к левой стороне своей груди.

— На всех «волшебства» не хватит, Сергей, — сказал он. — Чуть позже ты поймёшь, почему. Но сейчас мы с тобой говорим не об этом. А о моих условиях. Так вот. Кхм. Лебедеву я исцелю. Но только после того, как ты пообещаешь, что выполнишь мои требования. Они будут посложнее, чем охмурить разведёнку. Но я уверен: тебе они по силам. Три моих условия сводятся в итоге к одному. Хочу, чтобы ты, Сергей, освоил новую способность: научился лечить… «волшебством». Это моё первое условие…

— Дед, я…

Столешница под моими локтями скрипнула.

Юрий Григорьевич вскинул руку.

— Подожди, Сергей, — сказал он. — Выслушай меня до конца. Если ты освоил «поиск», то справишься и с «лечением». Вопрос только в том, как быстро ты это сделаешь. А нужно быстро внучок. Потому что второе моё условие: ты вылечишь меня. Звучит это эгоистично с моей стороны. Но мне за это совершенно не стыдно. Семьдесят лет, конечно, приличный срок. Скажу тебе по секрету, внучок: у нас, семидесятилетних стариканов, желаний не меньше, чем у юнцов. Правнука хочу увидеть. Дочку замуж выдам…

Сан Саныч дёрнул плечами, но голову не повернул.

Мой прадед прикоснулся к его плечу, и сообщил:

— … Санька вон через двадцать лет подлечу. Это, кстати, моё третье условие, Сергей. Если я всё же до девяностолетия не доживу, то Сан Саныча вылечишь ты. Вернёшься из своего Парижа и избавишь моего будущего зятя от всех болячек. Вот и всё, что я от тебя прошу, внучок из двухтысячного года. Без выполнения первого моего желания два других ты не осилишь. Ну а как с первым разберёшься — справишься и с остальными. Пообещай, Сергей, что выполнишь желания старика. И мы займёмся твоей красавицей актрисой.

Я усмехнулся и спросил:

— Получается, что к моему происхождению у вас вопросов больше нет?

Сан Саныч всё же повернулся — ко мне.

— Какие вопросы, Красавчик? — сказал он. — Твоё происхождение у тебя на роже написано.

Он взял мой российский паспорт, открыл его на странице с фотографией и поднёс к лицу моего прадеда.

— Вот, погляди, — сказал Александров. — Ты же вылитый Григорьич в молодости!

Я сверил изображение на фотографии с лицом прадеда. Отметил, что главным нашим отличием был цвет волос и наличие морщин. Да ещё подбородок у меня был иной: отцовский.

— Морду могли и переделать, — сказал Сан Саныч. — Я бы так и подумал. Если бы не эти ваши фамильные штучки…

Александров повертел кистью руки.

— Эти ваши семейные фокусы хрен подделаешь. Иначе бы нашим советским сыщикам их в мозги ещё во время обучения вставляли. Так что всё вот это полная ерунда…

Сан Саныч показал на разложенные по столешнице вещи.

— … Такое за границей в два счёта бы состряпали. Так что зря ты, Красавчик, морочил нам голову своими тюбиками и фантиками. Сразу бы начал с этого своего «поиска» — мы бы кучу времени сэкономили. По большому счёту, нет никакой разницы: приехал ты к нам из будущего или из Владивостока. Всё равно, кто ты: правнук Григорьича, или его дальний родственник. Догоняешь?

Александров хмыкнул.

— Важно, Красавчик, чтобы ты мне Григорьича починил. Даже если дату его смерти и мою болезнь ты выдумал, проблемы-то с сердцем Григорьича от этого меньше-то не станут. Да и возраст уже у него солидный: семьдесят лет, как-никак. Поэтому, Красавчик, мы в тебя верим. Не тебе верим, а верим в тебя. Почувствовал разницу? Григорьич сказал: ты всему научишься. Поэтому… учись, Красавчик!

Сан Саныч вскинул руки.

Юрий Григорьевич усмехнулся.

— Вот за что я тебя, Саня, люблю, — сказал он, — так это за умение говорить. Молодец. Объясняешь ты всё чётко и понятно. Тебе бы политруком быть.

— А чего тут непонятного-то? — спросил Александров.

Он взглянул на меня, вскинул над столешницей руки.

— Что ещё тебе пояснить, Красавчик? — сказал он. — Спрашивай. Я растолкую.

Я посмотрел на своего прадеда и сказал:

— Я согласен на твои условия, дед. Вообще не вопрос. Вопрос в том, как я научусь этому твоему «волшебству»? Да ещё меньше чем за три месяца. Я так понял, что первые два пункта в твоих условиях ограничены по времени. Для меня время тоже имеет значение. Как я уже вам сказал, окно возможности свалить из Союза откроется в октябре. Тогда же оно и закроется.

Юрий Григорьевич пожал плечами.

— Всё в твоих руках, Сергей, — сказал он. — Между обретением способности «поиска» и первым успешным применением «лечения» в моём случае был отрезок в семнадцать лет. Но это только потому, Сергей, что я до всего дошёл своим умом. Методом проб и ошибок. Без чужих подсказок. Как быстро бы я освоил «лечение», будучи сейчас на твоём месте? Честно тебе скажу: не знаю.

Мой прадед развёл руками.

— Я правильно тебя понял, дед? Ты вылечишь Лебедеву только после того, как я выполню первые два твоих условия? Если вообще их выполню. Ведь у меня в запасе не семнадцать лет…

— Неправильно! — сказал Юрий Григорьевич.

От звука его голоса вздрогнуло оконное стекло, испуганно заметалась вокруг лампы под потолком муха.

— За Лебедеву я возьмусь, когда получу твоё, Сергей, обещание, — сообщил Юрий Григорьевич. — Не всё в этой жизни нам по силам. Научишься ли ты «лечению» за эти два месяца? Я не знаю. Мы это не узнаем, если не попробуем. Вот такое обещание мне от тебя и нужно, внук. Хочу, чтобы ты попробовал. Взялся за эту учёбу со всем возможным старанием и усердием.

— Да не вопрос, дед, — сказал я. — Буду пахать, как проклятый. Надеюсь только, что от этих попыток у меня не расплавится мозг. Когда приступим?

— Кхм. Скоро приступим, Сергей, скоро. Но не сегодня.

Сан Саныч поставил на стол бутылку.

— В общем, договор таков, Красавчик, — произнёс он. — Григорьич лечит твою актрису. Как только ты соберёшь для этого лечения всё необходимое. Затем ты со всем усердием приступаешь к учению. Это значит: ты делаешь всё то, что Григорьич тебе велит. Не ноешь и не скулишь. Времени на нежности у нас нет. Вариант с отрицательным результатом мы не рассматриваем.

Александров посмотрел мне в лицо.

— Если Григорьич в октябре… или вообще в этом году умрёт…

Мне показалось, что глаза Александрова сейчас походили на куски льда.

— … Не дай бог я решу, что ты, Красавчик, недостаточно старался!

Сан Саныч погрозил мне пальцем.

— Правнук ты Григорьича, или нет — это мы ещё выясним, — сказал он. — Ты в любом случае научишься этому вашему семейному умению: «лечению». Так сказал Григорьич. Потому что ты уже знаешь о такой способности и освоил «поиск». Вопрос только в том, когда это случится. И воспользуемся ли мы твоим умением себе во благо, Красавчик. Так, как твоя Лебедева воспользуется умением Григорьича.

Александров хмыкнул.

— Время покажет, кто ты такой, Красавчик. Понарассказывал ты нам много чего. Глядишь, что-то и сбудется.

— Надеюсь, что не всё, — сказал Юрий Григорьевич.

Сан Саныч кивнул.

— Да уж, — сказал он. — Про развал-то СССР в девяносто первом году — это ты, Красавчик, загнул. Лучше бы ты про зелёных человечков с Марса соврал. В такое бы мы скорее поверили. Поэтому вот давай ещё раз проговорим наш уговор. Григорьич лечит актрису. Ты в авральном темпе осваиваешь новый навык и лечишь Юрия Григорьевича. Там, глядишь, вылечишь и меня… если понадобится.

Александров взглянул на моего прадеда и уточнил:

— Я ни о чём не забыл?

— Ты всё правильно сказал, Саня. Всё чётко и понятно.

Александров усмехнулся и спросил:

— Что ответишь, Красавчик?

Он улыбнулся: открыто, по-доброму, как часто улыбался мне в пансионате «Аврора» его сын Аркадий.

— Я уже ответил, Сан Саныч. Я согласен. Без вариантов.

Александров тряхнул головой.

— Вот и чудно, Красавчик, — сказал он. — Вот и ладушки.

Сан Саныч показал рукой на моего прадеда и произнёс:

— Григорьич, тебе слово. Расскажи нашему Красавчику, что тебе нужно для лечения актрисы.

Александров добавил:

— Слушай, Красавчик, и запоминай.

Мой прадед указал на меня пальцем.

— Перво-наперво уясни Сергей, что о нашем с тобой уговоре никто не должен узнать. Даже Елена Лебедева. Не знаю, что ты ей скажешь. Ври, что угодно. Лишь бы не говорил обо мне. О своих способностях тоже не распространяйся. Особенно если мечтаешь уехать из СССР. В таком случае тебе тем более чужое внимание ни к чему. Ты и так уже разболтал лишнее в этом своём пансионате.

Я кивнул.

— Уяснил, дед. Что дальше?

Юрий Григорьевич взял со стола банку с платком и показал её мне.

— Дальше, Сергей… мне понадобится вот такой вот платок. Не точно такой же. А пропитанный кровью Елены Лебедевой. Как ты его раздобудешь — придумай сам. Но помни, о чём я тебе только что говорил: меньше болтай. Размер и материал платка значения не имеют. Сразу тебе скажу: кровь — это не единственный вариант. Но я опытным путём установил, что он оптимальный.

— Оптимальный для чего?

— Для «лечения», разумеется, — ответил Юрий Григорьевич. — Возможен так же контакт с телом пациента. Или с частью его тела: с отрезанным пальцем или с ухом, например. Но кровь заполучить проще, как мне кажется. Сомневаюсь, что ты отрежешь Лебедевой палец. А на личный контакт с твоей актрисой не согласен я. Кхм. По уже озвученной причине не согласен. Поэтому: кровь.

Я взглянул на платок в банке, потёр подбородок.

Мой прадед усмехнулся.

— Я не прошу перерезать актрисе горло или вскрыть вены, — сказал он. — Достаточно пятнадцать-двадцать миллилитров крови. Как при обычном анализе в поликлинике. Выльешь кровь в банку с платком, она впитывается в ткань. Что делать с платком дальше я тебе покажу. Но в другой раз. Как и то, для чего нужна эта кровь. А пока… Сергей, ты когда-нибудь брал кровь из вены?

— Не приходилось, — ответил я.

Сан Саныч хмыкнул.

— Не страшно, — сказал Юрий Григорьевич. — Это не сложно. Я тебе покажу. И объясню. Дам всё для этого необходимое. Весь процесс обычно выглядит, как забор крови для анализов. Ничего подозрительного. Это важно, Сергей. В процессе обучения я приведу тебе ещё несколько доводов в пользу сокрытия наших умений от посторонних. А лучше: от всех. Кхм.

Мой прадед взглянул на Сан Саныча.

Тот покачал головой.

— Григрьич, ты же знаешь: я могила, — заверил он. — Варя тоже никому бы не рассказала. Если только…

Александров взглянул на меня: недовольно.

— Может, Красавчик и правда твой правнук? Своему внуку она бы сказала. Наверное. Если бы ты не смог. А как иначе?

— Кхм.

Юрий Григорьевич нахмурился.

— Сергей, ты знаешь, как найти Лебедеву? — спросил он. — Адрес или телефон она тебе оставила?

— Не оставила. Но это не проблема, дед.

Я указал рукой на журнал «Советский экран» и сообщил:

— Там написали, что её отец сейчас работает в Московской горном. Я в этом институте каждый угол знаю. Схожу туда завтра. Там скоро вступительные экзамены начнутся. Профессор Лебедев, скорее всего, потому и вернулся уже в Москву. Я пообщаюсь с секретаршей. За мою улыбку и за плитку шоколада она мне не только адрес профессора, но и гостайну разболтает…

— Не надо, Сергей, — сказал Юрий Григорьевич. — Это лишние свидетели. И профессор, и секретарша. Я сомневаюсь, что актриса проживает с родителями. Она уже не юная девица. А её родители не раздают телефон и адрес дочери всем подряд. Тем более, сейчас. Что ты им скажешь? Что вылечишь Елену? У них возникнут вопросы, Сергей. Которые нам совсем не нужны.

Мой прадед прикоснулся к плечу Александрова.

— Саня узнает для нас адрес Лебедевой. Без лишней суеты. У него есть для этого возможности.

Сан Саныч тряхнул головой.

— Сделаю, Григорьич, — ответил он. — Без проблем.

— Завтра после работы я устрою для тебя, Сергей, тренировку по забору крови у пациента. Придумай легенду для своей актрисы. Легенду, в которой не будет меня, а желательно и тебя: иначе в будущем хлебнёшь проблем. Придумай простое и понятное объяснение своим действиям. Я думаю, что с этим у тебя проблем не возникнет. Вон ты нам сколько всего… объяснил.

Юрий Григорьевич указал на разложенные по столешнице предметы.

— Вот такими будут твои задачи на ближайшие дни, — сказал он. — Саня даст тебе адрес. Ты встретишься с Лебедевой и возьмёшь у неё кровь. Не придумывай ничего сложного и фантастичного. В чудеса люди не верят. Только в науку, в партию и в правительство. Возьми это знание на вооружение. Тогда тебе, Сергей, будет намного проще жить… с твоими способностями и с твоим прошлым.

Юрий Григорьевич улыбнулся.

— Я понял, дед.

— Вот и прекрасно… внучок.

Мой прадед повернулся к Александрову и спросил:

— Саня, а не отведать ли нам с тобой кофе, привезённый из будущего? Как ты считаешь? Уж больно запах у него приятный.

Сан Саныч хмыкнул.

— Это можно, Григорьич, — сказал он.

Взглянул на меня, хитро сощурился.

— Поухаживай за дедами, Красавчик, — сказал Сан Саныч. — Налей нам по чашке своего напитка из будущего. И себе не забудь.

Он снова взял в руки бутылку с коньяком и заявил:

— Потом мы отметим наше знакомство. И твоё удачное путешествие из… Из какого года ты к нам приехал?

— Из двухтысячного, — сказал я.

— Хорошо там у вас, небось, — сказал Сан Саныч. — Девки красивые, пиво вкусное. Капиталистов победили. Теперь вы экскурсии по Луне и по Марсу устраиваете. В пансионаты-то на море, наверняка, дважды в году ездите. У каждого москвича дома по два телевизора. У каждой советской семьи есть автомобиль. Хороший коньяк пьёте не только по праздникам. Не жизнь, а сказка.

Александров вздохнул.

— Вот об этом ты нам, Красавчик, сейчас и расскажешь, — сказал он. — Ври, Красавчик. У тебя это хорошо получается.

Глава 3

Аромат растворимого кофе снова возобладал в воздухе кухни над запахом одеколона (чувствовался здесь теперь и запашок коньяка). «Нескафе Голд» моему прадеду и будущему мужу моей бабушки понравился. А вот мои рассказы о будущем они восприняли с откровенным недоверием. Хотя изначально порадовались моему сообщению о том, что вскоре на дорогах СССР одна за другой появятся новые марки отечественных автомобилей. Я даже изрисовал пару листов — сделал эскизы ВАЗовских кузовов разных годов выпусков. Рассказал, что и сам ещё недавно ездил на ВАЗ-2109 вишнёвого цвета — Сан Саныч в ответ недоверчиво хмыкнул.

На вопрос Александрова о том, что в ближайшие годы «учудит Ильич», я почти ничего нового не ответил. Лишь снова упомянул о войне в Афганистане и о бойкоте западными странами московской Олимпиады восьмидесятого года. Сам я об Олимпиаде мало что помнил. Только то, что в то лето мои родители обсуждали спортивные события чаще, чем обычно. Сказал, что сборная СССР победила тогда в общем медальном зачёте. Добавил, что перед самой Олимпиадой в магазинах Советского Союза появилась наша, советская жевательная резинка. А ещё сказал, что к началу Олимпиады построили рядом с «ВДНХ» гостиницу «Космос».

Сообщил и о том, что во время Олимпиады умер Высоцкий — этот факт мне тоже запомнился. Рассказал, как в восемьдесят втором году наш класс в школе собрали около телевизора — мы смотрели похороны Брежнева. Особенно мне врезались в память кадры, на которых за телом умершего руководителя СССР несли его разложенные на подушках ордена и медали. Наград было много — это единственное, что вызвало мой интерес во время того просмотра. О правлении Черненко я ничего не вспомнил. Фамилия Андропов у меня ассоциировалась с водкой «Андроповка» (хотя я не был уверен, что такая действительно продавалась в магазинах).

О временах правления Горбачёва я вспомнил больше, чем о правлении его предшественников. «Перестройка, гласность, ускорение», — перечислил я Юрию Григорьевичу и Сан Санычу с детства знакомые термины. Сказал, что именно с них начался уже видимый мне развал страны. Дату пожара на Чернобыльской атомной станции я не назвал — лишь год: тысяча девятьсот восемьдесят шестой. Сказал о падении Берлинской стены и о воссоединении ГДР и ФРГ. Рассказал, как мы в школе радовались, когда вывели наши войска из Афгана. Вспомнил, как я вместе с одноклассниками кричал на дискотеках слова из песни Виктора Цоя: «…Перемен требуют наши сердца!..»

Сказал о наступивших в девяностых годах у нас в стране переменах. О павловской реформе, об августовском путче, об опустевших полках в магазинах (у нас, в Москве, это было заметно не так сильно, как в провинции). Об инфляции, об уличной торговле, о первых кооперативах. О подавшихся в бандиты комсомольцах, о прославлявших «западные ценности» бывших коммунистах и том, что в СССР появился президент. Дату распада Советского Союза я озвучил относительно точно: декабрь тысяча девятьсот девяносто первого года. А вот когда распустили Организацию Варшавского договора, я сообщил лишь «примерно»: «в том же девяносто первом».

Рассказал о появившихся в Москве рынках, где продавали «почти всё». Сообщил, как именно наша семья в те годы добывала средства на вот это «почти всё». Назвал слово «ваучер». Описал творившийся в стране бардак, который тогда мне виделся «свободой». Упомянул о том, как в Москве из танка обстреливали здание правительства РФ (поделился собственными впечатлениями). О взрыве в вагоне метро («в девяносто шестом — в тоннеле между станциями 'Тульская» и «Нагатинская»), о теракте на станции «Третьяковская». Рассказал, как «в прошлом году» взорвали два жилых дома в Москве — в одном из этих домов погибла семья моего приятеля.

Подробно сообщил о том, чем с середины семидесятых занимались мои родители. Снова проговорил основные этапы своей собственной прошлой жизни (вплоть до поездки на станцию «Пороги»). Рассказал о будущем бабушки Вари и Сан Саныча: о том будущем, которое «было тогда». Выдал всю известную мне информацию о жизни, работе и гибели Аркадия Александровича Александрова. При этом добавил, что теперь всё будет «не совсем так» — если Аркадий всё же женится на Рите. По просьбе Сан Саныча подробно описал его (возможно) будущую невестку (отозвался о Рите исключительно в положительном ключе).

* * *

Ровно в полночь Сан Саныч решительно заявил, что ему «пора». Но сразу он не ушёл — задержался ещё на полчаса. Напоследок я снова напоил его растворимым кофе «из двухтысячного года». Заверил Сан Саныча в том, что в будущем он станет «примером» для внука бабушки Вари. Александров сказал, что из меня «получился хороший мужик». Предположил, что случилось это наверняка не без его помощи, похлопал меня по плечу.

Сан Саныч попрощался с нами «до завтра», пожал мне и Юрию Григорьевичу руки «на прощанье» (под столом около его ног звякнули пустые бутылки). Мы проводили его до двери в прихожей, где Сан Саныч нас ещё и обнял «напоследок».

Мой прадед закрыл за Александровым дверь, повернулся ко мне и совершенно «трезвым» голосом сообщил:

— Сергей, спать будешь в большой комнате на диване. Сейчас принесу тебе подушку и постельное бельё. Ночью укроешься пледом, если замёрзнешь. Во сне я храплю. Буду мешать — прикроешь в комнате дверь.

* * *

Ночью мне приснилось, что познакомился в клубе не с генеральской женой — то была обычная студентка, какие в моей жизни мелькали не один десяток раз (на одну-две ночи). В том сне я отдыхал у Сергея Петровича на даче — он не повёз меня на станцию «Пороги». Вместо пансионата «Аврора» случилась поездка на обычную турбазу в Подмосковье. Где я встретился не с позабытой в двухтысячном кинозвездой из СССР, а с современной «звёздочкой» — такие часто посещали ночной клуб, где я работал.

Храп моего прадеда вернул меня к реальности. Он и раздававшееся за окном робкое птичье чириканье пробудили меня на рассвете. Почти четверть часа я смотрел в потолок и убеждал себя, что всего лишь заночевал в свой выходной в квартире у родителей. Но сам себе не поверил. Потому что мой отец никогда не храпел. В итоге я печально вздохнул и поплёлся в ванную комнату (привычно переступил через скрипучие планки паркета). По пути отметил: в кухне всё ещё пахло кофе и одеколоном Сан Саныча.

* * *

Сегодня на пробежку я впервые надел купленные Сергеем Петровичем в магазине «Спортмастер» найковские спортивные штаны. Вышел из подъезда, вдохнул полной грудью свежий утренний воздух. Птицы уже вовсю чирикали, со стороны соседнего двора доносилось шарканье метлы дворника. Двор выглядел слегка непривычно; но в то же время — хорошо знакомым: словно я действительно просто вернулся в родительский дом, а не явился вчера в гости к своему прадеду, умершему ещё в семидесятом году.

Вот только сейчас я не увидел на окнах первых этажей решётки. Напротив родительского подъезда, на месте двух пеньков (привычных для меня ещё со школьных лет) сейчас покачивали ветвями вполне настоящие тополя. Появились тут и деревянные качели — в моём детстве их уже не было. Исчезли металлические гаражи. Напротив среднего подъезда «раньше» находилась песочница для детей, но в нынешнем году это «раньше» ещё не наступило — на месте песочницы блестели от росы стебли сорной травы.

Направление для утренней пробежки я выбрал, пока умывался. Решил не мудрить: побежал по уже разведанному маршруту — вдоль улицы Дмитрия Ульянова в сторону метро «Академическая». Солнце лишь недавно выглянуло из-за горизонта, но улицы столицы уже не выглядели безлюдными. Я то и дело встречал на своём пути по-московски торопливых людей. Они провожали меня взглядами: не только хмурыми. Две улыбчивые молодые женщины мне помахали руками и крикнули: «Физкульт-привет!»

Подошвы кроссовок пружинили, сердце подсчитывало шаги. Меня обгоняли громыхавшие по проезжей части автомобили. Я с удивлением отметил, что по столице ездили не только детища советского автопрома — заметил на дороге и несколько легковых иномарок. Прохожие уступали мне путь, посматривали на меня с любопытством. Я и сам уже сообразил, что в белых кроссовках и в найковских штанах смотрелся на улице Москвы семидесятого года, будто потерявшийся иностранный спортсмен.

Встретившийся мне на пути милиционер беззаботно взглянул на мой наряд и продолжил свой путь. Хотя мне почудилось, что его взгляд ещё десяток секунд прожигал мне спину между лопатками. Я выдерживал бодрый темп, разглядывал витрины и вывески встречавшихся мне на пути магазинов, посматривал на лица спешивших в сторону входа в метро прохожих. Видел произошедшие (точнее, пока не произошедшие) на знакомой мне с детства улице перемены. Но они не казались мне значимыми и грандиозными.

Пробежку я завершил на спортплощадке за забором школы — той самой, в которой я отучился десять лет. Здесь я снова отметил пока ещё не случившиеся изменения. Асфальт на дорожках выглядел ровным (его пока не разорвали на клочки корни деревьев — лишь дети изрисовали мелом для игры в «классики»). Я не заметил надписи на школьных стенах (хотя краска на школьном фасаде уже требовала обновления). Турники на спортплощадке пока не покосились, яркими пятнами красовались ещё не вытоптанные цветочные клумбы.

На спортплощадке я задержался почти на полтора часа. После почти двух дней лежания в поезде физические упражнения выполнял с удовольствием и с желанием. В родительский (прадедовский) двор возвращался неторопливо (в мышцах скопилась приятная усталость). Заметил по пути несколько знакомых лиц — в будущем я их наверняка видел, хотя сейчас не вспомнил имён этих людей. Юрия Григорьевича дома не застал: мой прадед уже ушёл на работу, оставил мне на плите сковороду с жареным картофелем.

* * *

Юрий Григорьевич явился домой днём (я к тому времени уже вышел из дневной спячки, добавившейся в мои привычки за время пребывания в пансионате «Аврора»).

— Обычно я обедаю на работе, — сказал мой прадед. — У нас там хорошая столовая. Сегодня сделал исключение. Была попутная машина. Минут через сорок за мной заедут. Так что поторопись, Сергей. Мой руки. Жду тебя на кухне.

Обедали мы разогретым на газовой плите супом, сваренным «на той неделе» дочерью Юрия Григорьевича (моей бабушкой).

Я озвучил прадеду скопившиеся у меня за сегодняшнее утро вопросы.

— Дед, я вот чего не понимаю. Если контакт с кровавым платком заменит тебе контакт с телом пациента. Как ты поймёшь, что именно ты лечишь? Какова вероятность ошибки? Где гарантия, что ты вылечишь именно ту болезнь, которую нужно?

Юрий Григорьевич указал на меня ломтем пшеничного хлеба и ответил:

— Не волнуйся, Сергей. Гарантия стопроцентная. Вылечу твою актрису, как и обещал.

Я покачал головой.

— Всё равно не понимаю. Какая может быть гарантия, если ты пациентку даже не увидишь?

— Зачем мне на неё смотреть? — спросил Юрий Григорьевич. — Кхм. Платка с кровью достаточно. Это ведь не хирургическое вмешательство. Резать Лебедеву я не буду. Я же… этот… как ты меня вчера назвал?

— Экстрасенс.

— Вот-вот. Экста… этот. Даже не гинеколог. Заглядывать никуда не буду. На счёт этого не волнуйся. Кхм. У меня иные методы, Сергей. Сделаю Лебедевой полное исцеление. Вылечу твоей актрисе даже близорукость.

Юрий Григорьевич окунул ложку в суп.

— Лечение отдельных болезней я так и не освоил, — сказал он. — Слышал, что такое возможно. Кое-кто из наших с тобой предков такое практиковал. Но у меня подобное лечение так и не получилось. Лечу, как умею: только всё и сразу.

— Это тоже неплохо, — сказал я.

— Да уж. Никто пока не жаловался. Кроме Сани Александрова. Ему уже два раза аппендикс удаляли. Удалят его и в третий раз, если Саня продолжит питаться так же, как сейчас. Будет знать. Снова поворчит на меня, как после прошлой операции.

— У Лебедевой снова вырастет аппендикс? — спросил я.

Юрий Григорьевич кивнул.

— А куда ж он денется.

— Дед, так ты и потерянные конечности восстанавливаешь? Полная регенерация организма получается?

— Не получается, — сказал Юрий Григорьевич. — С людьми после ампутации я пока не связывался. Связываться не собираюсь. И тебе, Сергей, этого не советую. Такие… такую… заметную регенерацию по-научному точно не объяснишь. Кхм.

Мой прадед покачал головой.

— Такие «чудесные» исцеления исследуют уже не учённые, а совсем иная служба. С которой я тебе, Сергей, связываться настойчиво не рекомендую. Особенно если ты намерен покинуть Советский Союз. Да и вообще не советую: в любом случае.

Я кивнул.

— Понял тебя, дед. Не вопрос. Я и не собирался.

— Вот и молодец. Кхм.

Юрий Григорьевич взглянул на часы.

— Вот ещё вопрос, дед. Как Лебедева поймёт, что болезнь исчезла? Я имею в виду: как она поймёт сама, без обследования у врачей? Это вообще возможно? Какие будут симптомы у твоего лечения? Лебедева их почувствует?

Мой прадед усмехнулся.

— Будут ей симптомы, Сергей, — ответил он. — На работу она проспит. Гарантированно. Спать будет сутки, не меньше. Из пушки не разбудишь. Это первый признак излечения. Будут и другие, столь же понятные. Вспомни, Сергей, у твоей актрисы шрамы на теле есть?

— На колене, — сказал я. — И после аппендицита.

— Вот тебе и другие признаки, — сказал Юрий Григорьевич, — шрамы после моего «лечения» исчезнут. Гарантированно. Саня вон уже два раза в одном и том же месте резали. Кхм. А шрама после операции у него снова нет: исчез в пятьдесят третьем.

— Я понял, дед. Ещё вопрос…

Мой прадед поднял над столом ломоть хлеба и сказал:

— Погоди с вопросами, Сергей. Попридержи их до вечера. Поешь спокойно. Суп остывает.

* * *

Юрий Григорьевич ушёл — я снова отправился на прогулку. На этот раз моей целью стал магазин «Гастроном», существовавший на моей памяти «всегда». Сейчас я с удивлением вспомнил, что в середине девяностых годов этот магазин своё название сменил. Вот только я не отыскал новое название в своей памяти. Потому что мы с родителями между собой всё равно называли этот магазин по старинке.

О местном «Гастрономе» я вспомнил в первую очередь по причине того, что почти не обнаружил продукты в холодильнике своего прадеда (этот холодильник мои родители сменили на новый примерно за год до развала СССР). Юрий Григорьевич пояснил мне, что питался в основном на работе — в будние дни он возвращался домой поздно.

Интерьер магазина я узнал — точнее, вспомнил. Потому что именно таким он был во времена моего детства. Узнал из надписи на плакате у входа, что «Культурно торговать — почётный труд!» На стене позади румяной улыбчивой кассирши я заметил красный вымпел с бахромой. Увидел на нём профиль Ленина, прочёл: «Коллектив коммунистического труда».

Прошёлся мимо прилавков. Обнаружил, что ассортимент в продовольственных магазинах семидесятого года выгодно отличался от памятного мне ассортимента конца восьмидесятых и начала девяностых годов. Я взглянул на мешки с крупами, с сахаром, с макаронами. В молочном отделе обнаружил и молоко, и кефир, и сметану, и творог — лишь не нашёл йогурты.

Около мясного отдела вспомнил рассказы Нарека Давтяна. Потому что обнаружил на стене плакат со схемой раздела говяжьей туши: с теми самыми тремя сортами мяса. Разложенные на прилавке куски говядины и свинины выглядели вполне приличными. Куриные тушки вопреки моему ожиданию не имели синего оттенка, хотя и показались мне мелковатыми.

Ассортимент конфет меня не впечатлил. Конфетные фантики были неброскими. Шоколадных плиток нашёл только три вида. Не увидел шоколадных батончиков, подобных «Сникерсу» и прочим марсам. Зато с колбасой и сыром в нашем «Универсаме» сейчас проблем не было. Сыры с плесенью я и в своём ночном клубе не ел. Потому их отсутствие в ассортименте меня не расстроило.

Ценники я не разглядывал — сегодня меня они не интересовали: я взял с собой в магазин две пятидесятирублёвые купюры. На все мои покупки хватило и одной (даже с лихвой). А вот в две сетки-авоськи продукты поместились с трудом (я похвалил себя за то, что прихватил две авоськи, а не одну). Из магазина я вышел загруженный покупками, позвякивая банками и молочными бутылками.

Сыры, колбасы и молочные продукты — всё это прекрасно смотрелось на полках прадедовского холодильника. Туда же (в холодильник) я убрал и «стратегический» запас шоколадных плиток. Сунул в морозилку пельмени. Спрятал в кухонном шкафу банки с консервами. Принёс из гостиной хрустальную вазу, высыпал в неё купленные в магазине конфеты — полюбовался на получившийся натюрморт.

Пришёл к выводу, что «так жить можно».

* * *

Вечером Юрий Григорьевич устроил мне обещанный курс обучения.

Он учил меня брать из вены кровь.

Мой прадед даже предоставил себя в подопытные.

С поставленной задачей я справился оперативно (после десятиминутной теоретической подготовки). Хотя орудовать не одноразовым стеклянным шприцем мне поначалу показалось рискованным занятием: рискованным не для меня — для пациента.

— Где я тебе возьму одноразовый шприц? — проворчал Юрий Григорьевич. — Какой ещё СПИД? Сергей, не морочь мне голову!

— Ладно, дед, — сказал я. — Тогда сожми кулак…

* * *

Сан Саныч явился в квартиру Юрия Григорьевича ещё засветло.

Он переступил порог и сообщил:

— Нашёл. Адрес Елены Лебедевой. Держи, Красавчик.

Александров ухмыльнулся и протянул мне сложенный пополам клочок бумаги.

Глава 4

Из записки Сан Саныча я узнал, что Елена Лебедева сейчас проживала неподалёку от Киевского вокзала: на улице Большая Дорогомиловская. Тот район я помнил неплохо. Во время учёбы часто наведывался туда (на улицу Студенческая): посещал общежития Московского горного университета. Сейчас тех общежитий (пока ещё института, а не университета) не было. Я помнил, что их построили к Олимпиаде восьмидесятого года — так мне сказал на первом курсе мой институтский куратор.

Устно Александров добавил (когда я налил ему кофе «из будущего»), что Алёна проживала сейчас в «почти новом» доме — его построили восемь лет назад. Квартиру в этом доме получили её родители. Но три года назад они переехали в сталинский дом на Кутузовский проспект: поменялись жилищем с овдовевшей матерью профессора Лебедева. В доме на Большой Дорогомиловской улице Елена Лебедева жила вместе со своей бабушкой. В двухкомнатной квартире на третьем этаже.

Мы посовещались, поедая купленные мною сегодня колбасу и конфеты. Единогласно решили, что к Лебедевой я поеду сегодня. Прадед сказал, что после начала «обучения» мне будет не до поездок к актрисам. Поэтому я заявил, что отправлюсь к Алёне «прямо сейчас». Сан Саныч и Юрий Григорьевич остудили мой порыв. Они сказали, что актриса вряд ли вернётся домой засветло. Предположили: сейчас я в Алёниной квартире застану только её бабушку. К общению с бабушкой я не стремился.

Поэтому налил нам ещё по одной чашке кофе. По просьбе Сан Саныча вновь приступил к описанию будущего. Александров слушал внимательно; и будто бы надеялся, что отыщет в моём новом повествовании противоречия со вчерашним рассказом. Конфет в вазе становилось всё меньше. Росла на столе гора фантиков. Ровно в десять часов вечера я всё же решительно тряхнул головой и заявил, что «пора». Сан Саныч и Юрий Григорьевич со мной согласились. Александров похлопал меня по плечу, пожелал мне удачи.

Мой прадед сказал:

— Сергей, только оденься прилично. Ты к людям в гости идёшь, а не на тренировку. Оставь дома эти свои синие штаны и белые тапки. Идём. Я подберу тебе что-нибудь из моего гардероба.

* * *

В вагоне метро на меня посматривали едва ли не все женщины. Некоторые кокетливо улыбались мне, поправляли свои причёски и наряды — всё, как обычно. А вот мужчины меня теперь будто бы не замечали. Их взгляды меня обходили, задерживались на фигурах и на лицах женщин. Будто мужчины больше не замечали во мне ничего необычного. Не хмурились теперь при моём появлении и пенсионеры. Хотя они всё же с незлым любопытством посматривали на мой портфель — кожаный, коричневый, заметно потёртый. Портфель мне перед вечерней поездкой к Лебедевой вручил Юрий Григорьевич.

Он же отыскал для меня в шкафу серые брюки с широкими штанинами (в них я сам себе напоминал Маяковского) и собственноручно отутюжил на них «стрелки». Мой прадед настоял, что бы я переобулся в его полуботинки: в те самые, которые я заметил в прихожей в первую же минуту после вчерашнего вторжения в прадедовскую квартиру. Вынудил меня примерить едва ли не все найденные в шкафу рубашки (они попахивали нафталином). Но к Алёне я поехал в своей белой футболке: все рубашки Юрия Григорьевича оказались мне малы (шириной плеч я всё же заметно превзошёл своего прадеда).

Из метро я вышел на площадь около Киевского вокзала. Заметил ряд ларьков и киосков. Не увидел признаки «стихийного» рынка, который окружал вход в метро в девяностых. Отметил, что легковых автомобилей и автобусов около вокзала сейчас было на удивление мало. А вот запахи тут витали столь же неприятные, как и в «моё» время. Солнце уже спустилось к крыше вокзала, окутало вокзал красноватым ореолом. Я сориентировался. Взмахнул почти пустым портфелем и зашагал в направлении Кутузовского проспекта; застучал по тротуару твёрдыми (словно деревянными) каблуками полуботинок.

* * *

Я подошёл к Алёниному дому — на улице уже светили фонари. Небо пока не почернело, над крышами ещё алел закат. Мне показалось, что автомобильное движение по улице Большая Дорогомиловская сейчас было на удивление вялым. Не слышал я пока и привычного гула со стороны Кутузовского проспекта, который мне всегда казался самой шумной улицей Москвы. Я скользнул взглядом по однотипным невзрачным вывескам: «Аптека», «Ателье»… С середины девяностых годов этот фасад выглядел совершенно иначе: там светились разноцветные огни на ярких броских рекламных вывесках и витринах.

Во дворе мне показалось, что уличные звуки стали на порядок тише. Я невольно вспомнил свои ночные прогулки по территории пансионата «Аврора». Там в это время уже стрекотали цикады, шумело море. В московском же дворе на закате шелестела листва, из приоткрытых окон доносились звуки музыки и обрывки разговоров. Всё это звучало едва слышно, будто я внезапно заполучил тугоухость. Чётко звучал лишь стук моего сердца и топот моих каблуков. Я зашагал вдоль светившихся болезненно-желтоватым светом окон первого этажа. Чётко чеканил шаг — убеждал себя, что не утратил слух.

На ходу я окинул взглядом уже погрузившийся в полумрак двор. Заметил притаившиеся под кронами деревьев автомобили (два светлых ГАЗ-21 «Волга», и белый «Москвич»), огороженную бордюром овальную клумбу и окружившие эту клумбу лавочки. Вечер казался тёплым. Однако людей я во дворе не заметил. Хотя услышал отзвуки человеческих голосов. Ветер принёс их со стороны невысоких подстриженных кустов, которые виднелись позади клумбы и лавочек. Вместе со звуками ветер метнул мне в лицо запахи. В московском дворе пахло сухой травой, пылью, выхлопными газами и бензином.

Над дверями подъездов я не обнаружил светильников. Но свет горел в подъездах. Он проникал на улицу через расположенные над дверями окошки, подсвечивад нарисованные белой краской цифры — номера находившихся в подъезде квартир. Мимо первого подъезда я прошёл (лишь равнодушно мазнул по нему взглядом). Обратил внимание на мятую водосточную трубу и на изрисованный мелом тротуар. Свернул к двери второго подъезда. На номера квартир взглянул лишь для порядка: уже подсчитал, что Алёна проживала именно в этом подъезде. Замок на двери ожидаемо не обнаружил. Потянул за дверную ручку — скрипнули дверные петли.

Я шагнул в подъезд, чуть зажмурился от жёлтого света лампы. Вдохнул пропитанный табачным дымом воздух. Курили здесь совсем недавно: мне почудилось, что дымок ещё вздрагивал и клубился среди натянутой в углах под потолком паутины. Я тряхнул портфелем: деловито и уверенно, будто шагавший к любовнице важный чиновник. Подсчитал каблуками ступени, на лестничной площадке первого этажа взглянул на обтянутые дерматином и толстой леской двери, заметил стеклянные глаза дверных глазков. Лампа под потолком едва слышно затрещала и мигнула — она будто бы испуганно вздрогнула при моём появлении.

Я решительно поднялся на третий этаж, нещадно нарушил тишину топотом своих ног. Взглядом отыскал дверь Алёниной квартиры (украшенную коричневым дерматином, декоративными шляпками гвоздей и паутиной из лески). Замер в шаге от неё и ткнул пальцем в кнопку звонка. В прихожей у Лебедевой задребезжала стандартная резкая трель, напомнившая мне жужжание стоматологической бормашины. Лампа у потолка засветилась ярче — она будто бы удивилась моей наглости и напористости. Я выждал пару секунду и снова нажал на чёрную кнопку. Повторная трель звонка вновь не пробудила в квартире Лебедевой жизнь.

Зато звякнули запоры в квартире Алёниных соседей. Я повернул голову и увидел выглянувшую из-за двери соседней квартиры женскую голову. Женщина пару секунд разглядывала меня — мне показалось, что её смутило странное сочетание в моей одежде: стрелки на брюках и белая футболка. Поэтому я тряхнул коричневым портфелем: помог женщине определиться. Из-за двери появилось прикрытое выцветшим разноцветным халатом плечо, а затем и вся женщина целиком. Она шаркнула по полу тапками со стоптанными задниками и с потёртыми носами. После затянувшегося раздумья всё же улыбнулась.

Я поздоровался, поинтересовался: есть ли кто сейчас в Алёниной квартире. Узнал, что Алёнина бабушка не жила тут с начала лета. Сейчас она обитала на подмосковной даче. Вернётся в Москву только к осени. В квартире сейчас проживала только её внучка. Которая уже вернулась «с морей». Алёнина соседка снова окинула меня взглядом: осмотрела меня с ног до головы. Только теперь она спросила, к кому я пришёл. Я снова сэкономил улыбку. Серьёзным тоном ответил, что разыскиваю Елену Лебедеву. Вновь предъявил свой «солидный» портфель, который вместе с брюками и туфлями нивелировал влияние футболки.

— Так это… репетиции у неё, — сказала женщина. — Занятая она очень. Раньше полуночи наша Алёна домой не придёт.

* * *

Место для наблюдательного поста во дворе я выбрал, ещё спускаясь по ступеням. Протопал каблуками по асфальту, смело уселся на скамью около клумбы (не проверил её на предмет чистоты). Отсюда я прекрасно видел дверь Алёниного подъезда и окна её соседки: уже знакомое мне женское лицо мелькнуло за оконным стеклом на фоне светившейся в квартире на третьем этаже люстры.

Женщина меня увидела. Я сохранил солидный вид: лишь сдержанно ей кивнул — женщина отшатнулась и спряталась вглубь комнаты. Всё ещё звучали голоса за кустами. Небо над домом всё же почернело. Я взглянул на часы. Прикинул, что до полуночи я вдоволь налюбуюсь красотами московского двора образца семидесятого года.

* * *

Сколько ни вглядывался в небо, но звёзды я всё же не рассмотрел. Хотя не заметил и облака. Решил, что звёзды исчезли с ночного московского неба ещё до моего рождения: я сам в этом сегодня убедился. Шелестевший листвой ветер посвежел. Зато запах бензина я уже почти не ощущал. Наблюдал за тем, как возвращались домой жильцы дома (поодиночке и группами). Они меня не замечали: свет от окон до моего наблюдательного пункта не дотягивался, а стоявший рядом с клумбой фонарный столб маскировался под лишённое ветвей дерево. Изредка посматривала в мою сторону из окна Алёнина соседка. Вот только мне казалось, что она меня уже не видела.

Автомобили дважды проезжали через двор за время моего дежурства. Свет их фар пробегал по двору, на мгновения отгонял мрак от кустов и деревьев. Третий автомобиль свернул во двор в начале второго ночи. Я к тому времени уже подумывал размять ноги: прогуляться вокруг клумбы. Позабыл о своих намерениях, когда автомобиль остановился около Алёниного подъезда. Светлый «Москвич». Его модель я точно не опознал: то ли «Москвич-408», то ли «Москвич-412» (в советских ретро автомобилях я разбирался плохо). Распахнулись дверцы. С водительского места выбрался мужчина. Он обошёл автомобиль и приоткрыл дверцу для пассажира.

Женщину я разглядел не сразу. Но услышал её голос. По моим рукам скользнули знакомые мурашки. Я невольно улыбнулся. Увидел на фоне всё ещё светившихся окон подъезда женскую фигуру: стройную. Светлые волосы, причёска «каре». Я отметил, что приехавшие на автомобиле мужчина и женщина примерно одного роста. Цокнули по асфальту каблуки. Захлопнулась дверца. Я всё же поднялся с лавки и пошёл к автомобилю. Всматривался в фигуры застывших около машины людей. Услышал их голоса. Тихие. Я поначалу не разобрал слов. Но чётко различил в женском голосе знакомые интонации: те самые, которые слышал в пансионате «Аврора».

Я подошёл к автомобилю — около ещё светившихся фар кружили насекомые. Женщина сейчас стояла ко мне лицом. Алёна. Она улыбалась, смотрела на своего спутника. Не видела меня. При скудном уличном освещении я толком не рассмотрел узор на её платье. Лишь заметил некоторые его детали: воротник, короткие рукава, подчёркивавший стройность талии тонкий поясок. Стоявший ко мне спиной темноволосый мужчина выглядел на фоне Лебедевой низкорослым и узкоплечим. Я взглянул на его наряд: заправленная в тёмные брюки светлая рубашка, узкие штанины без видимых «стрелок». Заметил, что пальцы мужчины удерживали Алёнино запястье.

— … Женя, мы с тобой это уже обсудили, — сказала Лебедева. — Помнишь?

— Что, обсуждали? — сказал «Женя». — Что я не должен пить чай? Или что тебе жаль для меня чашки чая?

— Уже поздно для чаепития, Женя. Завтра утром репетиция. Или ты забыл?

Лебедева говорила тихо и спокойно.

Мужчина ответил ей будто бы с вызовом:

— О чём ты, Алёна? Время ещё детское! Я утром тебя на машине до театра в два счёта домчу!..

— Женя, не надо. Поезжай. Пожалуйста.

Лебедева дернула рукой, но не высвободила её из хватки мужских пальцев.

Мужчина покачнулся и чуть приблизился к Алёне.

— А если я не хочу? — сказал он.

— Дальше я сама дойду, Женя, — тоном строгой учительницы произнесла Лебедева. — Спасибо, что подвёз меня. Всегда знала, что ты хороший друг. На чай тебя сейчас не приглашу: уже поздно, я устала и хочу спать. Тебе пора домой, Женя.

Алёна приподняла подбородок и взглянула на своего собеседника будто бы свысока.

Мужчина качнул головой.

— Никуда мне не пора! — заявил он. — Рано ещё! Пока только час ночи…

Я перешагнул бордюр. Каблуки моих туфель громыхнули о тротуар.

Мужчина замолчал и обернулся. Посмотрела в мою сторону и Алёна.

Мне почудилось: в полумраке я увидел родинку на лице Лебедевой. Я прошёл мимо бампера автомобиля. Оценил длину Алёниного платья: оно было почти до колен. Уловил в потоке воздуха ароматы мужского одеколона и женских духов (оба приятные, но в букете явно несовместимые). Всё же рассмотрел лицо Алёниного собеседника. Большеглазый, темнобровый, с пухлыми губами. Мне показалось, что это лицо я раньше уже видел. Вот только сейчас я не сообразил: где и когда с этим мужчиной встречался. Мужчина всё же выпустил Алёнину руку — после того, как я положил свою руку ему на плечо.

Я поздоровался, сказал:

— Товарищ Женя, разве вы не услышали Алёну? Поздно уже. Вам пора домой.

Мужчина встрепенулся.

Но мою руку с себя не стряхнул: не сумел. Он шумно вздохнул, нахмурил брови. Посмотрел на меня снизу вверх.

Я прикинул, что он старше меня лет на пять, если не на все десять.

— Что вам надо? — спросил «Женя». — Кто вы такой?

Говорил он неуверенно и будто бы испуганно. Мужчина дёрнулся назад — я удержал его на месте.

— Товарищ Женя, вы меня не услышали? — сказал я. — У себя дома чай попьёте. Перед сном. Для хорошего сна.

Я одарил мужчину своей «рабочей» улыбкой — с такой миной на лице я обычно разнимал дебоширов в ночном клубе.

— Вы… кто⁈ — повторил мужчина. — Я… милицию позову!

Его голос дал петуха.

— Я тот, кто испортит вам эту ночь, товарищ Женя, — спокойно сообщил я. — Если вы не прислушаетесь к Алёниному совету и не поедете домой. Будьте благоразумны! Ведь вы же умный и воспитанный человек… на первый взгляд.

Я заглянул мужчине в глаза и уже строгим тоном повторил:

— Вам. Пора. Домой.

— Женя, Серёжа прав, — сказала Лебедева.

Она прикоснулась к моей руке, но посмотрела при этом на своего низкорослого приятеля.

— Поезжай, Женя, — добавила она. — Спасибо тебе. Увидимся завтра на репетиции.

— Серёжа? — произнес мужчина.

Он взглянул сперва на меня (оценивающе и будто бы ревниво), затем снова посмотрел на Алёну.

Спросил:

— Так вы знакомы?

— Разумеется, знакомы, — ответил я. — Товарищ Женя, вы оставите Алёну в надёжных руках. Не волнуйтесь. Езжайте.

Я указал портфелем на автомобиль.

Мужчина вскинул брови — мне почудилась в его взгляде обида.

— Алёна? — сказал он. — Кто это? Ты его знаешь?

— Это мой друг, — сказала Лебедева. — Хороший друг. До завтра, Женя. Спокойной ночи.

Я убрал руку с Жениного плеча, шагнул к Алёне. Алёнин приятель взглянул на мой портфель, нахмурил брови.

Я протянул ему руку и сказал:

— Спокойной ночи, Женя. Рад знакомству.

С секундной задержкой, но Алёнин провожатый всё же мою руку пожал.

Его ладошка мне показалась мягкой и хрупкой. Я стиснул её аккуратно, чтобы в ней не треснули кости.

— Спокойной ночи, — буркнул Женя.

Он обжёг моё лицо недовольным взглядом, посмотрел на Лебедеву и добавил:

— С… спокойной ночи, Алёна. До завтра. Увидимся.

Мужчина поправил покосившийся воротник рубашки и повернулся к нам спиной.

Мы с Лебедевой стали плечо к плечу. Наблюдали за тем, как Женя уселся в машину.

Он громко хлопнул дверью. Из салона бросил на нас прощальный взгляд, уже с натянутой на лицо улыбкой махнул нам рукой. Будто своим друзьям. Мы дружно помахали ему в ответ. «Москвич» зарычал и тронулся с места, разогнал собравшуюся около его фар мошкару. Первые метры автомобиль преодолел рывками, словно неохотно покидал Алёнин двор. Лучи его фар заплясали по тротуару, по кустам, по стволам деревьев и по фасаду здания. Мы наблюдали за тем, как «Москвич» с монотонным утробным рычанием проехал вдоль дома. Рычание смолкло, когда автомобиль свернул за угол.

Только тогда мы с Алёной вновь посмотрели друг другу в глаза.

— Сергей, как ты меня нашёл? — спросила Лебедева.

Она тут же тихо добавила:

— Зачем?

Её лицо я сейчас почти не видел — как и при нашей первой встрече там, но пляже. Моё воображение дорисовало Алёнины черты на спрятанном под вуалью тьмы лице: в том числе и родинку под губой.

Я тряхнул портфелем и ответил:

— У меня к тебе дело, Алёна. Важное. Поговорим у тебя дома.

Глава 5

Алёна вошла в квартиру, включила в тесной прихожей свет — он был ярче того, что светил на лестничной площадке. Я переступил вслед через порог. Запашок табачного дыма остался на лестничной клетке, а запах Алёниных духов усилился, хотя и сменил оттенок. Лебедева прикрыла за мной дверь, повесила на крючок сумку. Положила связку ключей на полку около висевшего на стене овального зеркала. Сняла туфли и поставила их под полкой — я установил рядом с ними дедовские полуботинки. Поднял с пола портфель, пробежался взглядом по узкой прихожей: от вешалки с женской одеждой до самого шкафа, что стоял у стены в комнате.

Вопросительно взглянул на Алёну.

— Проходи на кухню, Серёжа.

Я кивнул. С портфелем в руке прошёл в сторону рычавшего у окна в кухне холодильника.

Кухня в квартире Лебедевой габаритами напомнила мне кухню в моей съёмной квартире: в той, что осталась в двухтысячном году. Она была на пару квадратных метров больше прадедовской. Узкая. Обстановка в ней походила на киношную реконструкцию советского быта: мебель выглядела новой, но старомодной. Из общей картины выбивался холодильник. Он и выглядел так, будто десятки лет простоял в гараже. Я не заметил на нём ни наклеек-вкладышей из жевательной резинки, ни дешёвых магнитов-сувениров. Зато увидел замазанные желтоватой краской царапины на корпусе и сетку трещин на блестящей ручке.

— Присаживайся, Серёжа. Сейчас поставлю чайник.

Я уселся за стол, поставил на соседний табурет портфель. Наблюдал за тем, как Алёна набрала в эмалированный чайник воду и взгромоздила его поверх решётки на газовую плиту. Лебедева щёлкнула электрозажигалкой — вокруг чайника над конфоркой заплясали языки пламени. Алёна взглянула на меня, прижала руку к виску. Я отметил, что выглядела она неплохо (заметно лучше, чем после того «приступа», случившегося в пансионате), но казалась уставшей. Яркая вишнёвого цвета помада на губах — как на той фотографии, которая красовалась на обложке журнала «Советский экран». Подкрашенные ресницы и веки.

— Серёжа, как ты меня нашёл?

Я покачал головой и ответил:

— Сейчас это не важно.

— Сергей, я думала, что ты ещё в пансионате. Ведь ты же утверждал, что пробудешь там ещё дней десять.

Алёна говорила тихо, спокойно.

— Я передумал. Уехал в Москву.

— Почему?

Я встретился взглядом с Алёниными глазами. Заметил, что сейчас они не казались яркими, а их радужки приобрели сероватый оттенок — как круги, что были вокруг Алёниных глаз тогда, в нашу последнюю ночь в пансионате. Я щёлкнул пряжками портфеля. Выложил на покрытую белой скатертью столешницу полученный от прадеда белый футляр с застёжкой-молнией. Поставил на стол банку из-под майонеза «Провансаль» (на ней сохранилась старая этикетка), прикрытую капроновой крышкой с чистым белым носовым платком на дне. Лебедева устало приподняла брови — она будто бы через силу изобразила удивление.

Алёна перевела взгляд на моё лицо.

— Серёжа, что это? — спросила она.

Я расстегнул футляр и продемонстрировал лежавший в нём стеклянный шприц, иглу и резиновый жгут.

— Ты боишься уколов и крови? — спросил я.

Лебедева покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Только… зачем всё это, Серёжа?

Алёна указала рукой на стол — блеснули её покрытые красным лаком ногти.

У Алёны за спиной всё громче шумел на плите чайник.

— Возьму у тебя кровь, — сказал я. — Двадцати миллилитров хватит.

Лебедева пристально взглянула мне в глаза. Тряхнула волосами — тут же вновь прижала руку к голове. Обронила: «Сейчас». Поспешила из кухни. Я проследил за тем, как её стройная фигура исчезла за поворотом. Фыркнул чайник — привлёк к себе моё внимание. Я взглянул на газовую плиту, на раковину, на расставленные над раковиной на «сушилке» чашки и тарелки. На фоне ещё витавшего в кухне аромата Алёниных духов почувствовал запах валерианы (такой же сейчас ощущался в спальне у моего прадеда). Я снова услышал шаги. Вернулась Алёна. Она положила передо мной на стол выглядевшую новой картонную папку.

— Вот, — сказала Лебедева, — здесь моя амбулаторная карта. Там все анализы и снимки. Взгляни, если тебе интересно. Папа позавчера звонил в Ленинград. Договорился. Меня там ждут в следующий понедельник.

Я кивнул.

— Прекрасно.

— Смотри, Серёжа. Не стесняйся. Я тебя не обманывала.

Я покачал головой.

— Не разбираюсь во всех этих снимках и анализах, — сказал я.

— Зачем тогда вот это? — спросила Алёна.

Она вновь показала на футляр со шприцем. Потёрла висок — в точности, как это делал я после работы с «поиском».

— Голова болит?

Алёна дёрнула плечом.

— Приступов после того… пока не было, — сказала она. — Я просто очень устала, Серёжа. Первая репетиция после моря… да и вообще. Рада, что ты пришёл, Серёжа. Я думала о тебе. Но сейчас у меня нет ни сил, ни времени на общение с тобой. Прости.

Лебедева качнула головой, изогнула губы в улыбке.

Я поднял руки и показал ей свои ладони.

— Надолго не задержусь. Не переживай.

Я указал на шприц и заявил:

— Возьму у тебя кровь. И сразу уйду. Обещаю.

Алёна вздохнула, уселась на табурет.

— Для чего тебе, Серёжа, этот анализ? — спросила она. — Я не понимаю.

Алёна покорно положила на столешницу левую руку.

— Мне он не нужен, — ответил я. — Он нужен тебе.

Лебедева подняла взгляд на моё лицо.

— Сергей, кому ты рассказал о моей болезни? — спросила она. — Маме и бабушке мы пока не говорили. Решили, что ещё не время. После Ленинграда сообщим. Или позже. В театре о моём диагнозе тоже пока не знают. Там все считают, что у меня депрессия и нервный срыв. Подозревают, что у меня случилась несчастная любовь — это на фоне частых репетиций и съёмок.

Алёна вздохнула и добавила:

— Сергей, я не хочу, чтобы пошли слухи… уже сейчас.

— Слухов не будет, — сказал я.

Лебедева посмотрела на шприц и спросила:

— Кому ты сказал?

Я покачал головой.

— Лучше тебе этого не знать. Обманывать тебя не буду. Но правду не скажу.

— Почему?

Мне показалось, что во взгляде Лебедевой промелькнуло любопытство.

— Алёна, ты жить хочешь? — спросил я. — Не год-два. Гораздо дольше.

Я выложил на скатерть содержимое футляра.

Лебедева будто бы с равнодушием следила за моими действиями.

— Лечиться я не буду, Серёжа, — произнесла она. — Так я решила.

Алёна взглянула мимо моего плеча на окно.

— Пусть лучше год… и всё, — сказала она. — Чем эти мучения продлятся два года. Все эти сочувствующие взгляды… я уже видела их в больнице. И папа… Не хочу. Если в Ленинграде всё это подтвердят…

Она положила руку поверх папки.

— … То всё. Будь, что будет. Только поскорее.

Лебедева глубоко вдохнула, задержала дыхание. Подняла взгляд к потолку — её глаза влажно блеснули.

Алёна дёрнула головой. Посмотрела на меня, улыбнулась.

— Что-то я совсем расклеилась, — сказала она. — Это от усталости.

Лебедева приподняла над столешницей руку.

— Делай, что нужно, Серёжа. Я не возражаю.

Дальше я проделал всё то, чему меня сегодня обучил Юрий Григорьевич. Не забыл и фразы: «Поработай кулаком», «Сожми кулак». Алёна безропотно выполнила мои указания. Даже не вздрогнула, когда игла вошла в её вену. Будто бы с безразличием наблюдала за тем, как стеклянный шприц наполнялся густой кровью. Послушно прижала к ране сухую вату (склянку со спиртом я не прихватил). Я убрал с Алёниной руки жгут, снял со шприца иглу. Откупорил банку. Выдавил в неё тонкую струю крови: полностью опустошил шприц. Кровь смочила мятую ткань, окрасила её в бурый цвет: неравномерно.

Я по-хозяйски взял из ящика кухонного стола вилку из нержавеющей стали. Её металлической рукоятью потыкал в платок, промокнул тканью скопившуюся на дне банки жидкость. К запаху валерианы и духов в воздухе добавился металлический запашок крови. Он едва ощущался, но придал букету запахов неприятный оттенок. Я отметил, что платок окрасился не весь — на нём всё ещё осавались светлые пятна. Юрий Григорьевич предупреждал, что так и случится. Я закупорил банку. Сунул в футляр окровавленный изнутри шприц, иглу и жгут. Закрыл его на молнию. Увидел, как Алёна приподняла брови.

— Серёжа, что ты сделал? — спросила Лебедева.

Она будто бы с опаской показала на банку.

Я сунул футляр и банку в портфель, защёлкнул пряжки.

— Сергей, что это за анализ такой? Ты объяснишь?

Я улыбнулся и повторил:

— Алёна, ты жить хочешь? Не год, не два — гораздо дольше. Без опухоли в голове.

— Как это? — спросила Лебедева.

— Обыкновенно. Как захочешь.

Я развёл руками.

Алёна нахмурилась.

— Сергей, я не понимаю тебя. Объяснись.

— Я предлагаю тебе жизнь и здоровье. То самое чудо, о котором мы говорили, помнишь? Оно случится.

Лебедева моргнула.

— Какое ещё чудо? — спросила она.

— Ты скоро поправишься, — заявил я. — Без лекарств и без операций. Вылечишься полностью. От всех болезней. Исчезнет и опухоль из твоей головы. Безболезненно и внезапно. Точно не скажу, когда именно это случится. Но точно: в ближайшие дни.

— Я… не понимаю, — сказала Алёна. — Как такое может быть? Серёжа, ты шутишь?

Я взял за ручку портфель, встал с табурета. Алёна тоже стала на ноги, словно я поднял её своим взглядом. Она моргнула, посмотрела мне в глаза: точно силилась прочесть мои мысли.

— Сначала ты проспишь на работу, — сказал я. — Ты уснёшь надолго: проспишь сутки, если не дольше. Проснёшься — вспомни эти мои слова. Сразу же взгляни на свой шрам на животе — тот, что остался после удаления аппендикса. Ты его не увидишь…

Я заметил, что Алёна прижала руку к своему животу.

— … Потому что шрам исчезнет так же, как и опухоль, — договорил я. — Чудеса случаются, Алёна. Скоро ты в этом убедишься. Надеюсь, что уже на этой неделе. Только… чудо пусть останется чудом, ладно? Никому не говори, что я предупредил тебя о нём заранее.

Лебедева улыбнулась, кивнула.

— Не скажу, Серёжа, — произнесла она. — Обещаю.

Алёна прикоснулась к моему плечу, но тут же одёрнула руку. Опустила взгляд.

— Спасибо за поддержку, Серёжа, — сказала она. — Только на чудо я и надеюсь. Хотя… этой надежды становится всё меньше. Съезжу в Ленинград, Серёжа. Выслушаю, что скажут врачи. А дальше… посмотрим. Рада, что снова увидела тебя, Серёжа.

Алёна сдвинулась к столу — освободила мне проход.

— Выздоравливай, — пожелал я.

Обогнул Алёну, чиркнул портфелем по газовой плите. Прошёл в прихожую. Будто бы почувствовал на спине между лопатками пристальный Алёнин взгляд. Обулся. Шагнул к входной двери.

— Сергей!

Я услышал шаги — обернулся. Алёна буквально врезалась в меня; она прижалась щекой к моей груди, обхватила руками мою талию. Я склонил голову, вдохнул аромат её волос.

Услышал, как Лебедева шмыгнула носом и сказала:

— Серёжа, ну куда же ты пойдёшь? Ночь уже. Останься… хотя бы до утра.

* * *

Молодая звезда советского кинематографа Елена Лебедева ютилась в комнате площадью девять квадратных метров (похожей размерами на нынешнюю спальню моего прадеда). В комнате, которая была побольше, жила Алёнина бабушка. Сейчас та комната пустовала — я заглянул в неё лишь из прихожей (полюбовался на стоявший у стены напротив входной двери массивный шкаф). Окна квартиры выходили на проезжую часть. Автомобили за Алёниным окном проносились в сторону Киевского вокзала и в направлении Кутузовского проспекта. Рёв их двигателей то усиливался, то становился тише. Но полностью он не смолкал. Как не исчезал и освещавший стены комнаты свет автомобильных фар.

Алёна уснула, едва только легла в кровать. Она прижала щёку к моему плечу, положила ладонь мне на грудь. Я не обменялся с ней в кровати и парой фраз до того, как услышал её тихое сопение. Положил руки под голову, посмотрел на театр теней, устроенный на оклеенной светлыми обоями стене комнаты шаставшими по шоссе машинами. Временами за окном раздавались голоса припозднившихся прохожих. Стрелки настенных часов отсчитывали секунды, минуты, часы. Я посматривал на них: иногда — зачастую в те мгновения, когда свет автомобильных фар становился особенно ярким. Прислушивался к звукам Алёниного дыхания. Чувствовал, как Лебедева то и дело вздрагивала во сне; изредка слышал её тихие стоны.

За четверть часа до открытия метро я убрал со своего живота Алёнину руку, поцеловал Лебедеву в лоб и встал с кровати. Заметил, как Алёна нахмурилась и печально вздохнула во сне. Пару секунд я рассматривал её лицо — Алёна спала. Я скрипнул пружинами кровати, взял со стула свою одежду и вышел в прихожую; прикрыл за собой дверь. Взглянул на небо через кухонное окно — звёзды там снова не увидел, как не заметил пока и признаков рассвета. Почти бесшумно натянул одежду, взглядом попрощался с рыкнувшим на меня холодильником. Сжал в руке ручку портфеля, вдохнул напоследок растворенный в воздухе прихожей запах Алёниных духов. Особенно не таясь, вышел из квартиры и загрохотал каблуками по ступеням.

* * *

Я приехал домой — мой прадед уже проснулся. Юрий Григорьевич встретил меня на кухне, поинтересовался, «удачно» ли я съездил к Лебедевой. Я щёлкнул пряжками портфеля, поставил на стол перед дедом банку с окровавленным платком.

Юрий Григорьевич кивнул и сказал:

— Неплохо. Молодец.

— Когда ты её вылечишь? — спросил я.

— Когда мы подготовим остальные ингредиенты, — ответил Юрий Григорьевич.

— Какие ещё ингредиенты?

Мой прадед взглянул на часы, отодвинул от себя тарелку со следами яичницы.

— Вечером об этом поговорим, Сергей, — ответил он. — Сейчас у меня на рассказы уже нет времени.

Перед уходом на работу Юрий Григорьевич вынул окровавленный платок из банки. Повесил его при помощи двух деревянных прищепок на бельевую верёвку над ванной. Я снова отметил, что платок окрасился кровью не полностью.

— Сойдёт, — заверил меня Юрий Григорьевич. — Увидимся вечером, Сергей.

* * *

От пробежки и занятий на спортплощадке около школы я сегодня не отказался. А вот дневную прогулку по Москве семидесятого года я променял на дневной сон. Проснулся от звонких щелчков дверного замка — это вернулся с работы мой прадед. По звукам голосов я сообразил, что Юрий Григорьевич пришёл не один, а в компании с Сан Санычем.

Я вышел им навстречу, пожал руку улыбчивому сегодня Александрову. Выслушал его приветствия и поздравления с «удачной» поездкой к Елене Лебедевой. Зевнул; ответил на вопросы Сан Саныча: заверил, что «ничего» и «ни о ком» Алёне не разболтал. Мельком взглянул на висевший в ванной комнате платок и пошёл в кухню греть воду для кофе.

Под присмотром Александрова я поколдовал у газовой плиты. Припахал Сан Саныча резать хлеб, колбасу и сыр — не забыл, что тот орудовал ножом, как опытный повар. Растворил в чашках кофе — кофейный аромат отчасти затмил запах одеколона, который в кухне появился вместе с Александровым. Побрёл на поиски Юрия Григорьевича.

Прадеда я застал в гостиной. Тот уже сменил рабочую одежду на домашнюю. Возился рядом с висевшими на стене книжными полками (в моём детстве их на этом месте уже не было). Я не сразу, но всё же сообразил, что Юрий Григорьевич повесил на верёвку под полкой не красный советский вымпел, а пропитанный Алёниной кровью платок.

— Здесь он быстро просохнет, — ответил на мой вопрос прадед. — Кхм. Особенно, если сделаем вот так.

Он повернул стоявший на письменном столе вентилятор, нажал на кнопку. Лопасти вентилятора пришли в движение. Струя воздуха добралась до висевшего под полкой платка. Тот наклонился под углом к полу, затрепыхался на слабом ветру, подобно праздничному флажку. Дед качнул головой, подвесил к нижнему краю платка прищепку — угол наклона платка заметено уменьшился.

— К ночи будет готов, — сказал Юрий Григорьевич.

Мы прошли на кухню, уселись за стол по обе стороны от уже уминавшего бутерброды Сан Саныча.

— Дед, что ещё нужно для лечения Алёны? — спросил я.

Посмотрел на лицо своего прадеда.

Сан Саныч прекратил жевать, замер и поднял взгляд на меня.

— Нам понадобится ещё два таких платка, — сказал Юрий Григорьевич.

Он окинул взглядом накрытый стол, придвинул к себе чашку с горячим кофе.

— Ещё два? — переспросил я. — Дед, ты это серьёзно говоришь? Или вы меня разыгрываете?

Я посмотрел на Сан Саныча — Александров встретился взглядом с моими глазами, ухмыльнулся.

Юрий Григорьевич ответил:

— Никакого розыгрыша, кхм. Я сейчас совершенно серьёзен, Сергей. С такими вещами не шучу.

Я не увидел на лице прадеда и намёка на улыбку. Усмехнулся, развёл руками.

Сказал:

— Дед, ну ты даёшь. Почему ты вчера мне об этом не сказал? Я бы сразу всё сделал!

Сан Саныч вновь хмыкнул. Потянулся за новым бутербродом.

Я вздохнул и спросил:

— Что теперь? Возвращаться к Лебедевой? Сейчас?

Мой прадед покачал головой.

— Ты меня не понял, Сергей, — произнёс он. — Нам хватит одного платка с кровью твоей Алёны. На других платках будет другая кровь. Там будет кровь тех людей, чьи жизни ты обменяешь на жизнь Лебедевой.

Глава 6

За кухонным окном кричали птицы, шелестела листва на ветвях кустов и деревьев. Эти звуки почти заглушили звучавшие во дворе детские голоса. Юрий Григорьевич и Сан Саныч синхронно подняли со стола чашки с кофе, сделали по глотку. При этом они не спускали глаз с моего лица. Прадед смотрел на меня внимательно, серьёзно. Он выглядел сейчас будто учитель, который гадал: усвоил ли ученик его урок. Глаза Александрова иронично блестели. Сан Саныч рассматривал меня с интересом и не скрывал веселье. Он не надкусывал бутерброд, словно ждал продолжение удачной шутки.

— Повтори ещё раз, дед, — сказал я. — Что тебе нужно?

— Мне нужны ещё два пропитанных кровью платка, — ответил Юрий Григорьевич. — Кхм. Такие же, как тот, который ты вчера нашёл у меня в сейфе. Они нужны, что бы я выполнил твою просьбу: исцелил Елену Лебедеву. Как только получу эти платки — твоя Алёна станет совершенно здорова. Как я и обещал тебе, Сергей. Вон, Саня не даст соврать.

Александров всё же надкусил бутерброд и с полным ртом промычал:

— Угу. Э… ам. У… эт.

— Ты образованный человек, Сергей, — произнёс Юрий Григорьевич. — Кхм. Окончил университет. Наверняка помнишь, что такое закон сохранения энергии. В нашем случае он звучит так: если где-то прибыло, то где-то в это же время убыло. Прошу прощения за упрощение. Но так тебе будет понятнее. Если Лебедева получит здоровье и жизнь, то кто-то их обязательно потеряет.

Мой прадед пожал плечами и шумно отхлебнул из чашки.

— Сергей, ты уловил логику? — спросил он.

Я хмыкнул и произнёс:

— Дед, причём здесь закон сохранения энергии? Ты вообще понимаешь, что говоришь? «Убыло, прибыло»…

Я покачал головой.

Сан Саныч прожевал, указал на меня надкусанным бутербродом.

— А как ты хотел-то, Красавчик? — сказал он. — Как в фильме «Старик Хоттабыч»? Чтобы Григорьич выдернул волосок из бороды и случилось чудо? В жизни так не бывает, Красавчик. Разве ты это ещё не понял? Ты уже не малец. Соображать должен, что у всего в этой жизни есть своя цена. В том числе: у хороших и благородных поступков. Как тебе ценник за жизнь Лебедевой, Красавчик?

Я повернулся к прадеду.

Тот придвинул к себе тарелки с нарезкой, намазывал на хлеб сливочное масло.

— Что ты имел в виду, дед? — спросил я. — Только не нужно законов физики. Что такое закон сохранения энергии я помню. А вот ты, похоже, его значение не понимаешь. Обойдёмся без умных фраз. Поясни своими словами. Какие платки тебе нужны? Зачем? Чья кровь на них должна быть? Где я эти платки возьму? Что ты намерен с ними сделать?

— Кхм.

— Я говорил тебе, Григорьич, — произнёс Александров. — Это никакой не закон сохранения энергии. Это больше похоже на закон сообщающихся сосудов. Я его в школе проходил, точно помню. Григорьич, ты ведь тоже льёшь из одного сосуда в другой. Разве не так? Или это я про закон Архимеда вспомнил? Там тоже про какую-то жидкость было, да?

Алексанров покачал головой, взглянул на меня.

— Вот она старость, Красавчик, — сказал он. — Всего пятьдесят лет. А память уже не та.

Сан Саныч вздохнул и сунул в рот бутерброд.

— Для лечения Лебедевой мне понадобится три пропитанных кровью платка, — сообщил Юрий Григорьевич. — Один платок с кровью Елены Лебедевой. Два других — с чьей угодно кровью. Лишь бы только те люди сейчас были живы. Только учти, Сергей: те двое, чьей кровью ты пропитаешь ткань, умрут. Вот такое вот оно моё волшебство. Кхм.

Юрий Григорьевич пожал плечами.

— Соотношение спасённых к убитым при использовании моей способности два к одному, — сказал он. — Невесёлая математика. Но иначе у меня не выходит. Я пробовал. Вон, Саня не даст соврать. Меньше, чем два к одному не получается. Похоже, что эффективность моих действий плоховата. Потому что половину энергии я теряю. Вопреки тому самому закону.

Мой прадед развёл руками.

— Потому и происходит такой относительно неравноценный обмен энергией. Мы с Саней компенсируем его за счёт выбора личностей пациента и доноров. Во время войны с этим у нас проблем не было. Я со спокойной душой менял две жизни фашистов на одну жизнь советского солдата. Благодаря Саниной помощи. Теперь ситуация изменилась.

Юрий Григорьевич положил на хлеб (поверх слоя масла) сыр и колбасу. Поднял на меня глаза.

— Приятно быть спасителем, Сергей, — сказал он. — Кхм. Проблем с кандидатурами для исцеления моим волшебством не бывает. Вон их сколько сейчас у меня в больнице. Выбирай любого. Все — прекрасные и достойные люди. Вот только где я для каждого из них раздобуду двоих недостойных? Это тогда, в войну, каждый пленный немец казался нам врагом.

Сан Саныч кивнул.

— Кто к нам с мечом придёт, тот от меча и погибнет, — пробубнил он.

— Сейчас иные времена, Сергей, — сообщил Юрий Григорьевич. — У нас в стране нет разделения на врагов и друзей. Точнее, все советские граждане наши друзья. Как выбрать из всех этих «друзей» двоих, кто отдаст жизни для исцеления нужного тебе человека? Мы с Саней подобрали пока лишь один критерий. Но люди, подходящие под него, встречаются нам нечасто.

— Какой критерий? — спросил я.

Александров хмыкнул, активно заработал челюстями.

— Критерий простой, — ответил Юрий Григорьевич. — Под него подпадают люди, которые перестали быть людьми. Как тот человек, чью кровь я сейчас храню в сейфе. Помнишь платок, который ты позавчера нашёл «поиском»? Владелец той крови сейчас жив. Пока. Советский суд не так давно приговорил его к высшей мере социальной защиты.

— Упырь он, — пробубнил Александров.

— Тот человек, — произнёс мой прадед, — я сознательно не называю его имя, приговорён к смертной казни за убийство пяти человек…

— Шести, — сказал Сан Саныч.

Он стряхнул с пальцев крошки и взял с тарелки очередной кусок хлеба.

— Кхм. Да. Наш советский суд уже приговорил его к смерти. Постановление окончательное и обжалованию не подлежит. Поэтому мы с Саней раздобыли его кровь. Она пригодна к использованию до тех пор, пока этому преступнику не пустили пулю в голову. Рассчитываю, что распоряжусь платком с пользой. Как только найду второго такого же кандидата.

Юрий Григорьевич отсалютовал мне бутербродом.

— Пока не знаю, чью жизнь спасёт смерть этого преступника, — признался он. — Решу это, когда обзаведусь вторым платком. Уверен… кхм… что без проблем найду кандидата в спасённые. Как я тебе уже говорил: таких у меня в больнице всегда много. Вот только не все нынешние кандидаты доживут до появления второго платка. Когда я его найду? Кто знает?

Юрий Григорьевич пожал плечами.

— Дед, ты хочешь, чтобы я его нашёл? Кандидата в смертники?

— Кхм. Двоих кандидатов. Для спасения Лебедевой нужно убить двоих. Мне интересно, какое решение ты примешь. Я хочу, Сергей, чтобы ты понял всю ответственность, которая ляжет на тебя после обучения этой новой способности. Чтобы ты понял: она не только спасает жизни, но и отнимает их. Кто умрёт ради жизни твоей Алёны? Есть мысли на этот счёт?

Юрий Григорьевич сделал глоток кофе и сказал:

— Надеюсь, Сергей, теперь ты понял, почему я храню свою способность втайне от других. Представь, что о ней узнают… не те люди. Я говорю о тех, кто свои проблемы ставит выше чужих жизней. Или о тех, кто оправдывает свою жестокость нуждами страны. Представь тот конвейер из смертей, среди которого пройдёт остаток моей жизни. Или твоей жизни.

Мой прадед пристально посмотрел мне в глаза.

— Кхм. Ты хочешь так жить, Сергей? Я не захотел.

Сан Саныч создал очередной бутерброд, положил его перед собой на тарелку.

— Красавчик, а вот я с Григорьичем не согласен, — заявил он. — Давно ему говорю: жалость и совестливость — для слабаков и святош. Лес рубят, щепки летят. Мы взрослые люди. Все эти сказки о ценности чужой жизни пусть слушают дети. Вот я бы ради жизни Григорьича сточил полшприца крови с первого встречного. А что такого? Кто потом докажет убийство?

Александров ухмыльнулся и развёл руками.

При этом он не спускал с меня глаз.

— Вот согласись, Красавчик, — сказал Сан Саныч. — Ведь все же умрут. Рано или поздно. Не наша в том вина. Вот если бы не Григорьич, а я выбирал, кто умрёт раньше, а кто позже… Я бы так развернулся! Только подумай: наши родственники и друзья никогда бы не болели и жили до глубокой старости. Какое нам вообще дело до незнакомых людей?

Александров вскинул руки.

— Ты только прикинь, Красавчик. Никто ведь не повесил бы на меня убийство. Ну, умерли бы пару стариканов с соседней улицы. Такое бывает. Жизнь она такая… иногда обрывается внезапно и без видимой причины. Да и чем не причина: старость? Зато я вылечил бы Григорьичу сердце, Варя не страдала бы от артрита. Вот скажи, Красавчик, есть у тебя болячки?

Сан Саныч легонько стукнул меня по плечу кулаком и по-дружески улыбнулся.

— Тебя бы я тоже подлечил, — заверил он. — В два счёта!

Александров вскинул руки.

— Кхм.

Мой прадед сделал глоток кофе, взглянул на меня поверх чашки.

Я тоже посмотрел на Юрия Григорьевича. Наши взгляды встретились.

— Так что мне нужно сделать, дед? — спросил я. — Найти двух смертников? Я правильно тебя понял?

Юрий Григорьевич кивнул.

— Всё верно. Кхм. Именно так, Сергей.

Сан Саныч снова прикоснулся к моей руке.

— Взгляни на это под другим углом, Красавчик, — сказал он. — Ты сделаешь это ради благой цели. Ведь ты спасёшь Елену Лебедеву! Разве это не благородная цель? Помнишь, что я говорил? Лес рубят, щепки летят. Думай о деле, Красавчик. Не переживай о щепках. Я с самого начала говорил, что Григорьич слишком боязливый и осторожный. Как дитя, честное слово!

Александров качнул головой и взял с тарелки бутерброд.

Я перевёл взгляд с лица Сан Саныча на лицо Юрия Григорьевича.

— Какие сроки, дед? — спросил я. — Как быстро я должен принести тебе платки?

— Пока жива Лебедева, — ответил мой прадед. — Кхм. И пока жив я.

Я кивнул. Взял в руку чашку, вдохнул кофейный аромат.

— Один принесу тебе завтра, — сообщил я. — Почти наверняка. Другой… тут возможны варианты.

Я отхлебнул из чашки уже поостывший кофе.

Александров и Юрий Григорьевич переглянулись.

— Какие ещё варианты, Красавчик? — спросил Сан Саныч. — Что ты придумал?

Он сощурился и чуть склонил набок голову. Мне показалось: Александров взял меня на прицел. С бутерброда моего прадеда на стол упал кусок колбасы. Юрий Григорьевич этого будто бы не увидел. Он замер, по-прежнему смотрел мне в глаза, дожидался моего ответа. Встревожено чирикали птицы за окном, шепотки листвы стали громче.

— Расслабься, Сан Саныч, — сказал я. — Обойдёмся без этих твоих щепок. Дедов вариант работы мне понравился больше. Да и зачем рубить щепки, если уже есть заготовки? Ещё вчера я подумал, что покажу их именно тебе, Сан Саныч. Ну, а кому ещё? Будут вам платки с кровью. И для лечения Алёны. И для тебя, дед. И бабушкин артрит подлечите, если посчитаете нужным.

Я в три глотка допил кофе, поставил на столешницу чашку.

Показал прадеду и Александрову левую ладонь и произнёс:

— Минуту терпения, товарищи старички. Всего одну минуту терпения. Сейчас я вам кое-что покажу.

* * *

Вернулся я на кухню меньше чем через минуту.

Уселся за стол.

Положил перед собой на столешницу ту самую пухлую картонную папку, которую сунул мне в рюкзак Сергей Петрович Порошин.

Я посмотрел на своего прадеда и сообщил:

— Проблем со щепками не будет. Не переживайте, товарищи старички. К вашим соседям я не побегу, их кровью платки не пропитаю. Это вообще не вариант. Успокойтесь. Не знаю, что бы я делал в ином случае. Пока не хочу об этом думать. Всё же я — дитя перестройки и продукт девяностых. А у нас там, знаете ли, человек человеку волк. Но сейчас у меня есть вот это.

Я постучал пальцем по папке.

Заметил, что Сан Саныч выпрямил спину. В его глазах блеснуло любопытство — как у ребёнка заглянувшего новогодним утром под ёлку. Юрий Григорьевич выдержал покерфейс, с показным спокойствием откусил кусок бутерброда. Пару секунд мой прадед смотрел мне в глаза. Затем будто бы невзначай он тоже опустил взгляд на папку.

— Что там? — спросил Сан Саныч. — Давай уже, Красавчик, показывай.

Я распустил узел на завязках, открыл папку. Поверх других бумаг по-прежнему лежала газетная статья с заголовком «Где я бывал, там оставались трупы. Так получалось». Я посмотрел на фото улыбчивого интеллигентного с виду мужчины в очках — её разместили под заголовком. Ухмыльнулся и передал пожелтевшую от влаги и времени вырезку Сан Санычу.

— Вот вам первый платок, — сообщил я. — Товарища зовут Андрей Романович Чикатило. Серийный убийца, насильник и педофил. Убивал женщин, подростков и детей. Точнее, пока не убивал. В статье написано, что первое убийство он совершил в семьдесят восьмом году. Пока он просто домогается до школьниц. Чикатило арестуют в девяностом году. Не помню, сколько именно убийств на суде докажут. Несколько десятков. В статье это указано. Посмотрите. Суд приговорит его к вышке. В девяносто четвёртом году его расстреляют.

Юрий Григорьевич придвинулся к Александрову и тоже взглянул на фото человека в очках.

— Тут вообще без вариантов, — сказал я. — Такой платок я обменяю даже на лечение прыщей у подростка. Пусть себе летит такая щепка прямиком в ад.

Я достал из папки следующую вырезку и накрыл ею фотографию Чикатило.

Заявил:

— Вот вам ещё один кандидат в щепки. Анатолий Емельянович Сливко. В настоящее время является руководителем детского туристического клуба. Уже убил и расчленил двоих мальчишек. К семьдесят седьмому он году станет заслуженным учителем школы РСФСР, ударником коммунистического труда, депутатом. В статье всё это написано. Его задержат в восемьдесят пятом году. К тому времени он убьёт семерых мальчишек. Им было от одиннадцати до пятнадцати лет. В восемьдесят девятом его расстреляют.

Я выдержал паузу и сказал:

— Его кровью я с превеликим удовольствием смочу платок.

Одну за другой я вынимал из папки всё новые вырезки и складывал их на столе перед Сан Санычем.

— Это история о Сергее Головкине по прозвищу «Фишер». Он убьёт как минимум одиннадцать мальчишек. Сейчас Головкину десять или одиннадцать лет, я точно не помню. Он станет последним расстрелянным в нашей стране маньяком. Потому что смертную казнь отменят даже для них. Вот это статейка о твоём, дед, коллеге из Иркутска. Его назвали «Врач-убийца». Василий Кулик. Сейчас ему четырнадцать лет. Совершит тринадцать убийств и около тридцати изнасилований…

Я перекладывал из папки на стол газетные и журнальные вырезки. Я ещё в пансионате отсортировал их по темам. Касавшиеся убийц и маньяков статьи сейчас лежали над всеми остальными. Порошины на эту тему подобрали самый обширный материал. Словно надеялись передать его в милицию. Или же они предчувствовали: такая информация пригодится моему прадеду.

Юрий Григорьевич и Сан Саныч молча провожали вырезки взглядами — от папки до всё увеличивавшейся в высоту стопки на столе. Они рассматривали цветные и чёрно-белые фотографии. То покачивали головой, то хмурили брови. Мой прадед каждую новую вырезку встречал покашливанием. Сан Саныч — озадаченно потирал пальцем переносицу.

— … Кровь вот этого вот милого товарища я принесу вам уже завтра, — сообщил я.

Уронил на стол чуть пожелтевшую вырезку — поверх статьи о белорусском маньяке. С этого клочка газеты на нас смотрел круглолицый лысоватый мужчина лет сорока пяти с курносым носом и с похожей на меленького таракана родинкой около правого глаза. В названии статьи её автор сообщил: «Даже у опытных сыщиков не выдержали нервы…» Я ткнул в название статьи пальцем.

Сказал:

— Это Василий Семёнович Гарин. Наш с вами земляк. Москвич. Тридцать пятого года рождения. Работает учителем физкультуры. В школе. Владеет автомобилем «Москвич». С виду совершенно безобидный человек. Развлекается тем, что подвозит по вечерам припозднившихся женщин. Только отвозит он их к себе на подмосковную дачу. Там их насилует и убивает.

Я постучал по лицу Гарина кончиком указательного пальца.

— Пишут, что к нынешнему году у него на дачном участке зарыты как минимум три молодые женщины. Сейчас они находятся в розыске, как бесследно пропавшие. Через пять лет их там станет девять. В семьдесят пятом году он возьмёт паузу в убийствах на восемь лет. Потому что женится. В восемьдесят третьем жена с ним разведётся. До восемьдесят пятого он убьёт ещё пятерых.

Я покачал головой и сообщил:

— Совсем слетит с катушек. Нападёт сразу на двух женщин. Но одна из них окажется самбисткой. Скрутит этого товарища и доставит в милицию. Этого момента в статье нет, не ищите. Это мне мой тренер по самбо рассказал. Не поверите, но этот самый Василий Гарин — сейчас его сосед. А та самая несостоявшаяся жертва — дочка его нынешнего тренера по самбо. Вот такие вот дела.

Я хмыкнул.

— Гарина расстреляют. В девяностом. Так написали в газете. Тренер мне рассказал, что у этого Василия Семёновича на даче нашли настоящее кладбище. На суде доказали четырнадцать убийств. Хотя даже журналист вот здесь пишет, что убитых Гариным женщин могло быть значительно больше. Потому что у него в погребе нашли целую кучу женских вещей.

Я заглянул в свою пустую чашку, вздохнул.

Поднял глаза на Александрова и сказал:

— Так что смело бери помощников и лопату, Сан Саныч. Ты же у нас милиционер. Езжай к этому товарищу на дачу. Загляни в подвал, вскопай огород. Не пожалеешь. Найдёшь там много интересного. В статье сказано, что три трупа там уже сейчас лежат. Указаны даже имена всех трёх жертв. Пошарь в городских сводках. Наверняка этих женщин всё ещё ищут.

Сан Саныч посмотрел на фотографию в газете.

— Завтра я наведаюсь к этому товарищу домой, — сообщил я. — Смочу платок его кровью. Считайте меня злым и жестоким, товарищи старички. Но этой щепки мне вот нисколечко не жалко. Я бы шею ему свернул. Но это серьёзное преступление. А вот взять у гражданина анализ крови… без его согласия — всего лишь мелкое хулиганство. Вы так не считаете?

Глава 7

Сквозняк на кухне чуть заметно шевелил светлые волосы на голове Александрова. Мне показалось: они испускали едва заметное золотистое свечение. Седые волосы Юрия Григорьевича не светились и не шевелились. Хотя мой прадед сидел к окну ближе, чем Сан Саныч. Он кашлянул. Взял с подоконника футляр, надел очки. Толстые линзы блеснули на его лице. Юрий Григорьевич снова склонился над столом, посмотрел на чёрно-белое изображение Василия Гарина, которое красовалось на клочке газеты. Вырезку он не развернул. Но я заметил, как его глаза пробежались по газетным строкам. Сан Саныч хмыкнул, покачал головой.

— Ты всё это привёз из будущего, Красавчик? — спросил он. — Неплохо ты подготовился. Решил, что искоренишь преступность в Советском Союзе? Что ж сразу-то нам это не показал? Только не говори, что обо всём этом забыл.

Александров повёл рукой: указал на стопку вырезок и на лежавшую передо мной всё ещё не пустую папку.

— Это не я подготовился, Сан Саныч. Это готовились Прошины. Мне всё это досталось по наследству. Я тебе уже об этом говорил. Странный тут подбор статеек, прямо тебе скажу. Информация не самого глобального масштаба.

Я накрыл ладонью лежавшие в папке клочки газет и журналов.

— Сан Саныч, тут море информации по твоему профилю: о маньяках, о насильниках, о педофилах. Я поначалу думал, что передам всё это Аркадию — перед своим отъездом за границу. Потому что с тобой я изначально встречу не планировал.

Александров хмыкнул и спросил:

— Раз уж мы встретились, что ж ты не отдал-то сразу?

— Ты шутишь, Сан Саныч? — спросил я. — Видел бы ты ваши лица, когда я вам предъявил российские деньги и вещи из будущего. Куда ж ещё и вот это было вам совать? Чтоб ваши стариковские мозги окончательно перегрелись?

Юрий Григорьевич оторвал взгляд от газетной статьи, посмотрел на меня.

— Кхм.

Я подумал, что в очках мой прадед походил на строгого учителя, а то и на профессора.

— Наши стариковские мозги пока соображают неплохо, — сказал Юрий Григорьевич. — Ты, Сергей, за них не переживай. Наши мозги закалённые. Выдержат многое. Что там у тебя ещё? Выкладывай нам сразу все сюрпризы.

Мой прадед взглянул на папку.

— Так, всего понемногу, — ответил я. — Если не считать всего вот этого.

Я кивнул на вырезки, сложенные на столешнице перед Сан Санычем.

— Порошиных больше волновали преступники, как мне кажется. Политику они полностью обошли вниманием. Тут есть пара статей об авиакатастрофах. Стихийные бедствия. Авария на «Авиамоторной». Катастрофа теплохода.

Я постучал по папке ладонью.

— Сами посмотрите. Информация интересная. Но совершенно не политизированная. Вообще ничего нет про Афганистан. Про взрыв на Чернобыльской АЭС только коротенькая заметка. Ничего нет про ГКЧП. Ни слова про горбачёвскую перестройку.

Я пожал плечами.

— Спасти СССР Порошины явно не стремились. Может, это и хорошо: не поставили меня перед выбором. Я и с этим-то не знаю, что делать. Хоть садись и пиши письмо Брежневу. Или Андропову: к нему сейчас достучаться проще.

Сан Саныч и Юрий Григорьевич обменялись взглядами.

— Ты… вот что, Красавчик, — сказал Александров. — Расслабься пока. Брежнев и Андропов твоих-то писем пока подождут. Не заскучают: у них есть и другие развлечения. Сначала мы с Григорьичем всё это изучим…

Сан Саныч пошелестел газетной бумагой.

— … Потом решим, что сделаем. Со всем вот этим. М-да.

Я усмехнулся и пожал плечами.

Сказал:

— Изучайте, конечно. Мне не жалко. Что вы решили по моему вопросу?

— Ты… о Лебедевой говоришь? — спросил Александров.

Он поднял на меня глаза.

— О себе говорю, — ответил я. — Все эти твои рассказы о щепках… бред же это, Сан Саныч. Я ж тебя уже сто лет знаю. Ты человек правильный. Справедливый. Все эти рассуждения о полётах щепок в твоём изложении звучали странно и нелепо. Честное слово. Это вы так меня проверяли? Ждали, что я рвану к соседям и пущу им кровь? Тест на вменяемость? Так?

Юрий Григорьевич выпрямил спину, поправил на переносице очки.

Сан Саныч скрестил на груди руки, сощурился.

С десяток секунд мы молчали, смотрели друг на друга.

— Плохо ты меня знаешь, Красавчик, — сказал Александров. — Щепки-то щепками. Это так, для красивого словца было. Но я в своей жизни много чего натворил. Григорьич знает. Может, и хорошо, что я лечить не умею. ТАК не умею лечить. А вот что ты, Красавчик, за фрукт — этого я пока не понял. Но я присматриваюсь к тебе. Прямо тебе об этом говорю: глаза в глаза.

Я кивнул.

— Сан Саныч, это я уже понял. Присматривайся на здоровье. Не возражаю. Так что с твоей проверкой? Я её прошёл?

Александров взглянул на моего прадеда (тот и бровью не повёл), снова посмотрел на меня.

— Пока не знаю, Красавчик, — произнёс он. — Тебе повезло. Выкрутился. А вот что бы ты сделал… если бы не всё вот это?

Сан Саныч указал на газетные вырезки.

Я развёл руками и ответил:

— Понятно, что. Принёс бы деду ещё два окровавленных платка. Сан Саныч, я ведь тоже не в теплице рос. И воспитатели у меня были хорошие. Один только муж бабушки Вари чего стоил. Он, к твоему сведению, на пенсию вышел в звании полковника. Рассказывал мне много интересных историй. В том числе и о людях, которые прославились в девяностые.

Я усмехнулся.

— В девяностые, Сан Саныч, мы с приятелями обсуждали не партийных и комсомольских работников. А бандитов, которые в те годы прибрали к своим рукам большую часть страны. Ты, Сан Саныч, тогда мне многое об этих людях рассказал: кто они, как они сделали карьеру в преступном мире. Ведь многие эти люди начали свою преступную деятельность ещё при СССР.

Мне показалось, что Александров всё же усмехнулся.

— Сан Сныч, ты правильно понял мою мысль, — сказал я. — Я и без этих газетных шпаргалок нашёл бы кандидатов в «щепки». Поверь мне: те товарищи уже не безгрешны. А лет через двадцать так и вовсе по маковку искупаются в чужой крови. Многие из этих людей девяностые не пережили: сожрали друг друга, как крысы в клетке. Для лечения деда и Лебедевой они бы сгодились.

Я дёрнул плечами и заверил:

— Такое пятно на совести я бы пережил.

— Кхм.

— Вижу, Красавчик, — сказал Александров, — у нас с тобой будет ещё много интересных бесед.

— Поговорим, Сан Саныч. Без вариантов. Обязательно поговорим.

Я перевёл взгляд на своего прадеда и спросил:

— Так что вы решили?

— Наш договор в силе, Сергей, — ответил Юрий Григорьевич. — Я вылечу Елену Лебедеву. Как только получу кровь.

Сан Саныч вскинул руку, приподнял белёсые брови.

— Только с этим Василием Семёновичем Гариным ты, Красавчик, не спеши, — сказал он. — Повремени маленько.

Повернул лицо в сторону моего прадеда. Александров указал пальцем в газетную статью.

— Григорьич, имена и даты убийств первых трёх жертв тут есть, — сказал он. — Если это не липа, то имена женщин наверняка есть в списках пропавших. Завтра я наведу справки. Следующее убийство этот Гарин совершит ещё не скоро… если совершит. Так что промедление в один день никого не убьёт. Ну а там, глядишь, и на дачке-то у него пошарим. Если в этой газетёнке не соврали.

Сан Саныч повернулся ко мне.

— Так что ты, Красавчик, повремени с поездкой к этому физруку. С твоей Лебедевой за это время ничего не случится. Информация-то в этой статейке чёткая, вполне проверяемая. Это прекрасно. Если твои Порошины подсунули дезу, я это быстро выясню. Так что пока не дёргайся, Красавчик. Но и сильно не расслабляйся. Не уходи завтра отсюда далеко. Жди моего сигнала.

— Как скажешь, Сан Саныч, — ответил я. — Подожду. Сутки… я подожду.

Выдержал двухсекундную паузу — мерился всё это время взглядами с Александровым.

Добавил:

— Подожду, только из уважения к тебе, Сан Саныч. Гарин убийца. Я это точно знаю: своему тренеру я верю, да и этой статье тоже. Времени до октября у нас не так уж много. Поэтому я не намерен им разбрасываться. Проверяй, что угодно и сколько хочешь. В конце концов, я у этого маньячилы только немного крови пущу. Шею ему не сверну, как бы я этого ни хотел.

Александров ухмыльнулся.

— Сергей, послушай… — произнёс Юрий Григорьевич.

Мой прадед тут же замолчал: его прервала прозвучавшая в прихожей трель.

Это звонил не стоявший в комнате прадеда телефон. Позвонили в дверь.

Мы замерли, повернули лица в сторону дверного проёма; прислушались.

Трель повторилась: звучала она громко, требовательно.

— Кого это чёрт принёс? — сказал Александров. — Григорьич, ты кого-то ждёшь. Кто это?

Юрий Григорьевич пожал плечами.

— Сейчас узнаем, — пообещал он.

Юрий григорьевич выбрался из-за стола и побрёл в прихожую.

Я невольно отметил: у моего прадеда под ногами не скрипнула ни одна планка паркета.

Дважды щёлкнул дверной замок, приглушённо простонали дверные петли.

— Папа, привет! — произнёс звонкий женский голос. — Почему так долго не открывал? Уснул, что ли?

Я почувствовал, как мои губы изогнулись в улыбке.

— Кхм, — кашлянул Юрий Григорьевич. — Здравствуй, Варя.

— О! Понятно. Сан Саныч у тебя. Это же его ботинки? А это что за белые башмаки? У вас гости? Опять коньяк пьёте? Папа, ну сколько тебе говорить⁈ У тебя же больное сердце! Коньяк тебе противопоказан! Сейчас я Сан Санычу всё выскажу по этому поводу!

Я увидел, как Александров вздрогнул.

— Красавчик, убирай всё в папку! — шёпотом скомандовал он.

Сан саныч сгрёб со стола стопку газетных вырезок и вложил её в мои ладони.

Я снова улыбнулся: у Сан Саныча вот так же воровато бегал взгляд, когда бабушка заставала его за распитием спиртного. В детстве меня этот факт удивлял. Одно время я даже полагал, что бабушкино звание «выше», чем полковник.

Я уложил газетные обрезки в папку — в тот самый миг, когда на пороге кухни появилась высокая темноволосая женщина. Она окинула кухню строгим взглядом. Задержала взгляд сперва на моём лице — затем на лице Александрова.

— Здравствуй, Варвара Юрьевна! — сказал Сан Саныч. — Прекрасно выглядишь!

— Привет, Сан Саныч, — сказала моя бабушка. — Опять пьёте?

Она подпёрла кулаками бока.

Александров вскинул руки и заявил:

— Бог с тобой, Варвара Юрьевна. Кофе пьём! Из бу…

— Импортный, — подсказал я. — Контрабандный. Здрасьте.

Встретился взглядом с почти чёрными бабушкиными глазами.

— Здрасьте и вам, — сказала Варвара Юрьевна.

Она взглянула на меня, поджала губы.

— Хороший кофе! — сказал Александров. — Импортный. Вот, понюхай, какой аромат!

Сан Саныч схватил со стола свою чашку и протянул её моей бабушке… которая сейчас бабушкой не выглядела. Я прикинул: бабушке Варе в семидесятом году было около сорока лет. Она сейчас всё ещё красила волосы (закрашивала седину).

Варвара Юрьевна нахмурила брови — в точности, как это делал её отец. Взяла у Сан Саныча чашку, поднесла её к своему лицу. Понюхала кофе — её брови снова пришли в движение: на этот раз они приподнялись.

— Действительно, — сказала Варвара Юрьевна. — Хороший запах. Откуда такая роскошь?

Сан Саныч указал на меня пальцем.

— Красавчик привёз, — сообщил он. — Из Владивостока.

Бабушка вновь одарила меня взглядом — на этот раз она задержала его на моём лице почти на десять секунд. Обернулась, глазами отыскала Юрия Григорьевича. Её ровные тёмные брови ещё чуть приподнялись вверх, карие глаза блеснули.

Варвара Юрьевна указала на меня чашкой и спросила:

— Папа, кто это?

Я услышал в её голосе нотки удивления.

— Кхм.

Юрий Григорьевич стойко выдержал пристальный взгляд своей дочери. Шагнул к столу, положил руку мне на плечо. Варвара Юрьевна моргнула, попятилась на шаг к мойке; чуть склонила набок голову (она всегда так делала, когда удивлялась).

— Знакомься, Варя, — сказал Юрий Григорьевич. — Это мой сын Сергей. Твой брат.

— Вот как… — выдохнула Варвара Юрьевна.

Она прижала указательный палец к губам (будто сдержала рвавшиеся наружу слова), снова взглянула на моё лицо. Я почувствовал, что опять улыбнулся — не сдержал улыбку, хотя и понимал: сейчас она была совсем неуместна.

— Вот как, — повторила бабушка Варя. — Сын. Как давно у тебя появился сын… папа?

Варвара Юрьевна не отвела от меня взгляда, хотя и обратилась не ко мне — к своему отцу. Она лишь отклонила в мою сторону указательный палец, который всё ещё держала у лица. Рассматривала меня: будто с кем-то сравнивала.

— Давно, Варя, — ответил Юрий Григорьевич. — В сороковом году. Но я о нём узнал только позавчера.

Брови на бабушкином лице снова чуть подпрыгнули вверх.

— Да неужели? — сказала Варвара Юрьевна. — Позавчера? Как же это случилось?

Она сделала глоток из чашки Александрова — но не отвела от меня глаз.

— Позавчера Сергей приехал в Москву, — ответил Юрий Григорьевич. — Пришёл ко мне. Кхм.

Бабушка усмехнулась: невесело.

— Вот так просто? — спросила она. — Просто взял и пришёл? Сказал: здравствуй, папа?

— Примерно так и было, — сказал Юрий Григорьевич. — Пришёл. Сказал.

— Зачем?

Варвара Юрьевна всё же посмотрела на своего отца.

— Папа, зачем ты ему вдруг понадобился? — спросила она. — Через столько лет. Что ему от тебя нужно?

Бабушка Варя указала на меня пальцем.

Теперь уже нахмурился мой прадед.

— Варя, ты сомневаешься, что Сергей мой сын? — сказал он.

Варвара Юрьевна взмахнула чашкой, покачала головой.

— Вот в этом я, папочка, не сомневаюсь. У него ж это на лице написано. Он же полная твоя копия. Гляди. Брови, лоб, скулы. Глазища в точности, как у тебя и у моей Насти. Родственничек. С этим и не поспоришь. Мне непонятно другое, папа…

Бабушка Варя взглянула на меня сверху вниз и строго спросила:

— Тебе что от нас нужно, родственничек? Зачем припёрся? Родственные чувства проснулись?

Я приоткрыл рот… но прадед меня опередил.

— У Сергея появилась способность, — сообщил он. — «Поиск». Он приехал, чтобы посоветоваться.

Варвара Юрьевна усмехнулась. Тряхнула головой. Вздохнула.

— Ясно, — сказала она.

В два глотка допила кофе из чашки Сан Саныча.

Посмотрела на Александрова.

— Что сидишь, Сан Саныч? — сказала она. — Неси уже коньяк. Знаю: он у папы в спальне припрятан. Неси, чего смотришь? Сейчас можно. Праздник ведь у нас. Отпразднуем знакомство… с моим братом.

* * *

— Ну, и кто его мать? — спросила Варвара Юрьевна.

Она уселась за стол между моим прадедом и Сан Санычем. Посмотрела на меня: с нескрываемым интересом и без стеснения, будто на стоявший в витрине магазина манекен.

— Его мама — хорошая женщина, — ответил Юрий Григорьевич. — Кхм. Умная. Красивая.

Бабушка Варя (её сорокалетний вариант) усмехнулась и кивнула.

— Это понятно, — сказала она. — Была бы уродиной, ты бы на неё не позарился. Где ты её нашёл, папа?

Юрий Григорьевич нахмурился.

— В больнице, — ответил он. — В тридцать девятом году. Тогда у меня начался кризис среднего возраста.

— Какой ещё кризис, папа⁈ Предынфарктный кобелизм у тебя был, не иначе.

Мой прадед пожал плечами.

— Кхм.

— Мама об этом твоём романе знала? — спросила Варвара Юрьевна.

Она вновь обожгла моё лицо взглядом.

Юрий Григорьевич покачал головой.

— Нет, конечно, — ответил он. — Зачем бы я ей о таком сказал? Кхм. О разводе я тогда не помышлял. Я тогда вообще… не думал, что творил. То было мимолётное увлечение. Короткая вспышка страсти. Мы… оба знали, что продолжения не будет. Она уехала.

Мой прадед махнул рукой, словно указал направление.

— Больше я её не видел, — добавил он. — Никогда.

Мой прадед вздохнул и спросил:

— Что ты, дочь, на меня так смотришь? Неужели ты думала: твой отец идеален? Нет, я не такой. Идеальных людей вообще не бывает. Точнее, они встречаются исключительно редко. Идеальной была твоя мама. Она… Кхм. Твоя мама тогда ни о чём не догадалась.

Юрий Григорьевич опустил взгляд на чашку.

— Как и я, — произнесла Варвара Юрьевна. — Я тоже тогда ничего не почувствовала. Хотя… тогда мне было не до этого. Тридцать девятый год? Я тогда была сопливой девчонкой. Только в школу пошла. Как её зовут? Где она сейчас? Папа, ты её всё ещё любишь?

Мой прадед вздохнул, отодвинул от себя пустую чашку.

— Я любил только одну женщину, — заявил он, — твою маму. Люблю её и сейчас.

— А как же его мама? — спросила Варвара Юрьевна.

Она указала на меня пальцем, усмехнулась.

— Я всё сказал, дочь, — произнёс Юрий Григорьевич. — Больше мне добавить нечего. Это была мимолётная интрижка, не более. И для неё, и для меня. Я тогда много работал. Ты знаешь. На работе, бывало, злоупотреблял… от усталости. Она была красивой женщиной.

Мой прадед вновь шумно вздохнул.

Варвара Юрьевна хмыкнула.

— Неплохо ты поработал, папа, — сказала она. — Постарался. Справного брательника мне смастерил. Вон, какой здоровый лоб вырос. Плечи-то какие широкие! Высоченный, как и ты. Морда смазливая. Взгляд, точно как у тебя. Мать то его как зовут?

Бабушка посмотрела мне в глаза.

— Анастасия, — сказал я.

Почувствовал, как Сан Саныч под столом толкнул меня ногой.

— Да неужели? — произнесла Варвара Юрьевна. — Так же, как и мою дочь? Это ведь не случайно, да, папа?

Она взглянула на Юрия Григорьевича и сказала:

— Папа, а ведь это ты придумал имя для моей дочери. Помнишь? Назвал её в честь бывшей любовницы?

— Не говори ерунду, Варвара! — сказал мой прадед.

Он сверкнул глазами — в точности, как это только что сделала его дочь.

— Анастасией звали твою бабушку, — сказал Юрий Григорьевич. — Ты это прекрасно знаешь.

Он кашлянул.

На пару секунд в кухне установилась тишина, притихли даже птицы за окном.

— Варвара Юрьевна, ты чего пришла-то? — вклинился в разговор Сан Саныч. — Соскучилась по отцу? Или у тебя к нему дело какое? Только не говори, что просто шла мимо. Случилось что? Помощь нужна?

Бабушка Варя взглянула на Александрова — тот ей улыбнулся: открыто, обезоруживающе.

Вздрогнуло от порыва ветра оконное стекло.

— Борщ вам сварю, — ответила Варвара Юрьевна. — Сами вы этого никогда не сделаете. Знаю я вас. Мужчины. Портите желудок бутербродами. Лучше бы в столовой поели, честное слово. Разве это еда?

Бабушка Варя указала на стоявшие на столе тарелки с нарезками.

Сан Саныч потёр ладонь о ладонь и с преувеличенной радостью заявил:

— Борщ — это хорошо! Борщ я люблю! Это ты правильно решила!

Оконное стекло снова вздрогнуло, словно испугалось громких звуков голоса Сан Саныча.

Варвара Юрьевна улыбнулась. Повернула голову и посмотрела мне в глаза.

— Вовремя, как вижу, пришла, — сказала она. — С братцем познакомилась. Сами-то вы меня не позвали. Спрятали от меня родственничка. Партизаны. Как, говоришь, братец, тебя зовут? Сколько тебе лет, тридцатник исполнился?

Я кивнул, сделал короткий вдох…

— Сергей Юрьевич Красавчик он по паспорту, — ответил Сан Саныч прежде, чем я открыл рот. — Приехал в Москву из Владивостока. Гостинцы нам с Дальнего Востока привёз. Кофе вон… и ещё коё-чего по мелочи.

Он похлопал меня по плечу.

— Сергей Юрьевич, — повторила бабушка Варя. — Фамилию папину, значит, тебе не дали. Ну, хоть в отчестве не отказали. Получается: про отца ты не только что узнал. Фамилия у тебя интересная: Красавчик. Тебе она подходит.

Варвара Юрьевна усмехнулась и спросила:

— Так что тебе нужно от моего отца, Красавчик?

— Мне нужно…

Сан Саныч пнул меня под столом — я прервался на полуслове.

Мой прадед шумно выдохнул. Он посмотрел на свою дочь, нахмурился.

Бабушка Варя отреагировала на его взгляд ироничной усмешкой.

— Мы посовещались и решили, — сказал Юрий Григорьевич, — что я обучу Сергея нашим фамильным умениям. Всем умениям, дочка. Так надо. Кхм. Я обучу его и «лечению».

Варвара Юрьевна вскинула брови и спросила:

— Папа, ты сошёл с ума?

Глава 8

— Папа, ты знаешь этого Красавчика всего два дня, — сказала Варвара Юрьевна. — Два! И уже разболтал ему все свои тайны? Что с тобой? Помутилось сознание? У тебя, Сан Саныч, тоже? Мужчины, вы сумасшедшие? Папа, я всё понимаю. Пусть он твой сын, пусть у него уже появился этот твой «поиск». Что с того? Ты ведь сам мне говорил, что «лечение» — страшная тайна. Помнишь наш разговор на эту тему? Я его не забыла. Или с тех пор что-то изменилось? Что-то, о чём я пока не узнала?

Сан Саныч выбрался из-за стола и объявил:

— Я за коньяком!

Скрипнул паркет — Александров сбежал в прихожую. Никто не посмотрел ему вслед. Я и бабушка Варя не спускали глаз с лица Юрия Григорьевича — тот хмурился и разглядывал содержимое своей чашки, словно гадал на кофейной гуще. Мой прадед вздохнул, поднял лицо. Он встретился взглядом сперва со мной, затем взглянул на мою бабушку.

— Варвара, — сказал он. — Это я так решил. Саня меня отговаривал. Но это мой сын, и моё решение.

Он будто бы толкнул свою дочь взглядом: та отшатнулась.

— Папа, но… почему?

Бабушки вопрос прозвучал едва слышно.

— Потому что я тоже человек, — сказал Юрий Григорьевич. — У меня тоже есть желания.

— Какие желания, папа? Я не понимаю?

Варвара Юрьевна развела руками.

— Хочу увидеть правнука, — сказал Юрий Григорьевич. — Хочу, чтобы вы жили долго и были здоровы. Хочу пожить ещё лет десять, а лучше двадцать. Хочу!.. Кхм. Есть у меня в этой жизни ещё кое-какие дела. Мне всё ещё интересно жить, Варя.

Мой прадед чётко проговаривал каждое слово.

— Это мои, собственные желания, дочь. Мне их не навязали. Они всегда у меня были. Вот только до приезда Сергея их осуществление от меня почти не зависело. Скорее, я понимал, что эти желания не сбудутся. Теперь я вижу своё будущее иначе.

Юрий Григорьевич опёрся ладонями о столешницу, расставил локти.

— Разве ты не поняла, Варя, что с появлением Сергея всё изменилось? — спросил он. — Ведь ты же знаешь, как обстоят дела с моим здоровьем. Сколько мне осталось? Месяц, три месяца? Вряд ли я проживу с таким сердцем год. Ты это знаешь.

— Папа…

— Знаешь?

Варвара Юрьевна кивнула.

— Знаю. Папа, я давно тебя уговаривала лечь в стационар…

— Не обманывай себя и меня, дочь, — сказал Юрий Григорьевич. — Лечение в стационаре лишь немного отсрочит неизбежное. Подарит мне полгода, не больше. Сейчас у меня есть возможность получить десять или двадцать лет жизни. Понимаешь это?

— Папа, но ты же не надеешься, что…

— Я надеюсь, Варя, что все эти десять-двадцать лет вы будете у меня под присмотром. И ты, и Настя, и Сан Саныч. И даже потом, когда я умру… а я обязательно умру… вы будете под присмотром у твоего брата. Как бы ты к нему ни относилась.

Бабушка Варя взглянула на меня.

Сестринскую любовь я в её взгляде не почувствовал — лишь ощутил бабушкину настороженность.

— Папа, но ты же понимаешь: это большой риск, — сказала Варвара Юрьевна. — Ты доверишь… эту способность совершенно незнакомому человеку. Пусть он и твой сын. Но мы же его совсем не знаем! За этой его красивой внешностью может прятаться безответственный человек. А то и вовсе негодяй. Не ты воспитывал его, папа. Кто знает, что заложили в его голову воспитатели. Ты слишком торопишься, отец. Что, если он вернётся в свой Владивосток и засыплет его трупами?

— Тогда во Владивосток поеду я, — произнёс у меня за спиной голос Сан Саныча, — и исправлю ошибку твоего отца.

Александров прошёл на своё место, установил в центре стола бутылку с коньяком.

Я отметил, что ни одна планка паркета при его возвращении на кухню не скрипнула.

— Варвара Юрьевна, твой отец прав, — сказал Александров. — Времени у нас мало. Если ты помнишь, Григорьич учился этому своему «лечению» много лет. Да, он делал это методом тыка. С помощью наставника-то он наверняка обучился бы быстрее. Но никто не знает, сколько времени займёт обучение у Красавчика. Надеемся, что он уложится в несколько месяцев. За это время мы с ним хорошо познакомимся. И ты познакомишься. Узнаем, что за фрукт к нам явился из… Владивостока.

Сан Саныч громыхнул дверцей шкафа, поставил на стол рюмки.

— Времени для знакомства у нас полно, — заверил он. — А вот на обучение Красавчика этого времени мало. Григорьич сказал, что приступит к обучению твоего братца уже на этой неделе. Платок с кровью у них для учёбы есть. Там, глядишь, я раздобуду ещё один. Преступность в нашей стране не дремлет. Вон, сигнал недавно поступил: у одного внешне приличного советского гражданина на даче захоронены три женских тела. Проверим, разберёмся. Смочим кровью этого гражданина платочек.

Бабушка Варя подняла на Александрова глаза.

— В каком смысле… захоронены три тела? — спросила она.

Александров развёл руками. Он посмотрел моей бабушке в глаза, глуповато улыбнулся.

— Пока без смысла, — ответил Сан Саныч. — Это предварительная информация, не доказанная. Следствие ещё разбирается. И обязательно разберётся. Со дня на день я жду конкретные результаты. Поделюсь ими с тобой, Варвара Юрьевна, обещаю. А пока… не будем о грустном. Я уверен, что всё у нас получится. И папку твоего мы вылечим. И правнука своего Григорьич на руках подержит. Поздравляю тебя с обретением брата, Варвара Юрьевна! Больше ты не единственный ребёнок у Григорьича. Радуйся. Ну, или смирись.

* * *

Бабушка Варя с нами за столом не засиделась. Она отметила знакомство со мной (мы чокнулись — Варвара Юрьевна пригубила рюмку) и занялась приготовлением обещанного борща. Варвара Юрьевна в приказном порядке загрузила Сан Саныча работой: усадила его за чистку картофеля. Мне работу бабушка не предложила. Хотя вниманием не обделила: она то и дело на меня посматривала, будто следила за мной. Юрий Григорьевич к коньяку при дочери едва притронулся. Я снова приготовил ему кофе: ему и Варваре Юрьевне. А вот Сан Саныч налегал на коньяк смело: пользовался тем, что пока не был мужем моей бабушки. Тот Сан Саныч, который стал бабушкиным супругом ещё до моего рождения, обычно в присутствии жены скрывал свою любовь к алкоголю.

Я снова рассказал о заполненном контрабандными товарами Владивостоке и о холодных течениях в Японском море. Уделил десяток минут истории о нелёгкой работе слесаря на засекреченном дальневосточном заводе «Металлист». Работу завода я не описал, как и не сказал о подробностях работы слесаря: сослался на секретность и на «подписки», взятые «соответствующими органами» у работников завода. Упомянул о своих занятиях спортом. Похвастался спортивными достижениями. Сказал Варваре Юрьевне, что не женат (и не был женат). Признался, что в Москве не задержусь: уеду отсюда ещё до конца осени. Пообещал: сделаю всё возможное для скорейшего освоения новой способности. Заверил, что приму для этого любую помощь.

От разговоров обо мне прадед и бабушка перешли к обсуждению не касавшихся меня дел. Поговорили они о работе. Варвара Юрьевна сейчас трудилась в больнице, главным врачом которой в настоящий момент был Юрий Григорьевич. Заведующей отделением она пока не стала. Хотя бабушка заведовала отделением интенсивной терапии едва ли не всю мою сознательную жизнь. Услышал я и о делах своей мамы (которую Юрий Григорьевич теперь называл моей племянницей). Бабушка будто бы вскользь упомянула о том, что её дочь сейчас «подружилась» с «очень приятным молодым человеком». Но на вопрос своего отца (о сроках появления на свет его правнука) она ответила уклончиво: заявила, что говорить об этом пока рано.

Бабушка доварила борщ, когда на улице уже стемнело. Повесила на дверную ручку шкафа фартук и объявила, что поедет домой. Сан Саныч тут же объявил: отвезёт её на своей машине. Напоследок Варвара Юрьевна выдала серию ценных указаний своему семидесятилетнему отцу. Убрала со стола наполовину опустевшую бутылку с коньяком. Вновь внимательно посмотрела на меня. Мне указаний не выдала — словно я пока не заслужил подобную привилегию. Сан Саныч и Варвара Юрьевна ушли — мы с дедом проводили их до входной двери. Александров уже за порогом обернулся и заявил, что на сегодня с нами не прощается. Бабушка Варя по-хозяйски взяла его под руку и повела к ступеням (подобную сцену я в своей жизни наблюдал уже много раз).

Мы с Юрием Григорьевичем на кухню не вернулись. Прошли в гостиную (где гудел вентилятор), уселись на стулья около аквариума. Я взглянул на трепыхавшийся под полкой платок, окрашенный Алёниной кровью. Дед будто бы озадаченно рассматривал суетившихся в аквариуме рыб и забрасывал меня вопросами. Спросил он меня о том, как жили «там, в будущем» Сан Саныч и Варвара Юрьевна. Я честно ему рассказал всё, что помнил на эту тему. Признался, что в детстве думал: у бабушки Вари звание выше, чем полковник. Потому что своим мужем она командовала, как генерал. Заверил прадеда, что в моём присутствии Александров никогда не повышал на свою жену голос. Рассказал, что бабушка часто бывает на могиле мужа: там она «разговаривает» с ним.

Мой прадед поставил в гостиной раскладушку ещё до возвращения Александрова. Сказал мне, что это спальное место для Сан Саныча. «Знаю его, — пояснил Юрий Григорьевич. — Теперь он с твоими бумажками полночи провозится». Сан Саныч его ожидания оправдал. По возвращении он организовал себе на кухне офис: обложился привезёнными мною из двухтысячного года газетными и журнальными вырезками, запасся чистыми листами бумаги, налил себе в пол-литровую чашку кофе. Меня он вопросами почти не побеспокоил. Выписывал в свои черновики встречавшиеся в статьях фамилии и даты, рисовал между ними стрелки, нечитаемым почерком выводил над стрелками пояснения. Я с четверть часа наблюдал за его работой. Затем пошёл в гостиную.

— Погоди, Красавчик! — окликнул меня Александров, когда я уже перешагнул порог кухни.

Я обернулся.

Сан Саныч указал на меня пальцем.

— К Гарину пока не суйся, — сказал он. — Жди моей команды. Слышишь меня?

— Слышу, Сан Саныч. Слышу.

Прадеда я нашёл в гостиной — тот рассматривал копошившихся в аквариуме рыб.

Он взглянул на меня и спросил:

— Что там Саня? Кхм. Командует?

— Командует, — ответил я.

— Любит он это дело. Оно у него хорошо получается. Слушайся его, Сергей. Саня опытный человек. Плохого он тебе не посоветует.

Я кивнул и улёгся на диван.

— Как ты возьмёшь кровь у этого школьного физрука? — спросил Юрий Григорьевич. — Под каким предлогом? Уже придумал легенду?

— А что там придумывать…

Я зевнул.

— … Возьму его на удушающий. Я же борец. Не вижу в этом большой проблемы. Суну ему в вену иглу, как только он вырубится. Сделаю всё тихо и без пыли. Не переживай, дед. Или мне теперь называть тебя папой?

— Зови меня по имени отчеству, Сергей, — ответил Юрий Григорьевич.

Он пару секунд помолчал и спросил:

— Какой ещё удушающий? Сергей, ты же самбист. В самбо нет удушающих приёмов.

Я улыбнулся, ответил:

— В спортивном самбо много чего нет, дед. Ты по этому поводу не грузись. Кровь маньячилы я тебе принесу, не волнуйся. Сработаю чисто. Без шума и пыли.

— Но только после того, как тебе скомандует Саня, — сказал Юрий Григорьевич.

Он кашлянул.

— Пусть командует, — произнёс я. — Спокойной ночи, дед.

* * *

Утром я проснулся без будильника. Сразу же посмотрел на платок, который чуть покачивался под полкой от сквозняка. Затем взглянул на прикрытое полупрозрачным тюлем окно. За окном ещё не рассвело. Небо выглядело почти чёрным, беззвёздным. С улицы пока доносился лишь шелест листвы и едва уловимый шум проезжей части. На кухне гудел холодильник. В маленькой комнате раздавалось монотонное похрапывание Юрия Григорьевича. На раскладушке около телевизора сопел Александров.

Сан Саныч пришёл из кухни примерно два часа назад. Я ночью слышал сквозь сон, как скрипнули под ним пружины раскладушки. Тогда же я почувствовал, что Александров принёс собой в гостиную аромат кофе и уже притупившийся запах одеколона. Сейчас эти запахи почти выветрились. Но мысли о кофе потревожили мой желудок — тот требовательно заурчал. Я взглянул на часы. Прикинул, что до открытия метро почти час: у меня достаточно времени, чтобы умыться и выпить чашку кофе.

Через сорок минут я уже нарядился в спортивные штаны и кроссовки. Натянул на себя безальтернативную белую футболку. Сунул в левый карман три пятака, пятидесятирублевую купюру и чистый носовой платок. В правый карман запихнул стеклянную банку (ту самую, в которой вчера привёз Юрию Григорьевичу смоченный Алёниной кровью платок). Банка оттопырила карман. Я взглянул на себя в зеркало, покачал головой. Вздохнул и всё же переложил банку и деньги в коричневый портфель.

Подумал о том, что в кроссовках и в спортивных штанах с портфелем в руке я выгляжу забавно. Прислушался. Юрий Григорьевич по-прежнему храпел, Сан Саныч посапывал в гостиной. Я снова взглянул на своё отражение в зеркале. Невольно вспомнил фразу из знаменитого фильма: «Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню…» Сам себе я ответил, что с портфелем иду не в баню, а на пробежку. Почти бесшумно закрыл за собой дверь, спустился по ступеням.

Вдохнул утренний московский воздух — он пах пылью, цветами и скошенной травой. Мимо дома проехал автомобиль, добавил в утренний коктейль ароматов запашок выхлопных газов. Я окинул взглядом безлюдный двор. Отметил, что проснулся не только я — в трёх окнах дома уже (или ещё) горел свет. Я снова сверился с часами. Сунул портфель подмышку и трусцой побежал вслед за автомобилем к улице Дмитрия Ульянова (в направлении станции метро «Академическая»).

* * *

Заметил, пока стоял около входа в метро в компании таких же ранних пассажиров, что небо над крышами домов посветлело и подрумянилось. Почудилось даже, что я услышал звуки робких птичьих голосов, с трудом пробившиеся сквозь шум, который создавали проезжавшие мимо спуска в метро автомобили. Надышался табачным дымом. Почувствовал себя знаменитостью: меня рассматривали почти все дожидавшиеся открытия метро граждане. В спортивных штанах и с портфелем в руке я привлёк к себе внимание даже пары хмурых пенсионеров, которые в такую рань направлялись не иначе, как на рынок (не на рыбалку же).

В вагоне поезда мне улыбнулась сонно потиравшая глаза девица. Я ответил ей вполне бодрой улыбкой. Рассматривали мы с ней друг друга недолго: я вышел уже на следующей станции — девица проводила меня печальным вздохом. Я взглянул на неё через окно (когда двери вагона уже закрылись), подмигнул ей и махнул рукой. Девица радостно сверкнула зубами. Поезд увёз её в тёмный тоннель. Я прошёл по гранитному полу мимо отделанных белым и жёлтым мрамором колонн. Вспомнил: в прошлый раз я был на этой станции в девяносто девятом году — мне показалось, что в то время она выглядела примерно так же.

Вышел из метро и зашагал в сторону отмеченной на указателе площади Гагарина. Обнаружил, что в утреннем полумраке площадь выглядела похожей на пустырь. Памятник Юрию Алексеевичу на ней я не увидел. Даже остановился от удивления. Потому что полагал: изготовленная из титана скульптура первого космонавта Земли находилась на этой площади всегда. Запоздало вспомнил, что этот памятник установили к началу Олимпийских игр восьмидесятого года (как и гостиницу «Космос»). Увидел около площади знакомый торговый центр («Дом обуви», «Дом ткани», «Дом фарфора», магазин «Тысяча мелочей»).

Подивился тому… что всё ещё удивлялся. Словно только вчера очутился в СССР образца семидесятого года. Почти не увидел вблизи площади советской символики. Сверился с часами и трусцой побежал вдоль проезжей части. Сердце подсчитывало шаги, ветер склонял в мою сторону росшую на газонах пожелтевшую некошеную сорную траву. Всё ещё светили у шоссе фонари. Они же освещали неровный тротуар у меня под ногами. Немногочисленные пока прохожие провожали меня сонными, но любопытными взглядами. Словно мой утренний забег с портфелем подмышкой показался им диковинным зрелищем.

К дому своего бывшего тренера по самбо я прибежал ещё до того, как небо над его крышей вспыхнуло цветами рассвета — оно пока оставалось тёмным и беззвёздным. Вошёл в пропахший табачным дымом подъезд, зашагал по ступеням. Разглядывал выцарапанные на стенах и на перилах надписи, раздавленные окурки под ногами, свисавшие с потолка сгоревшие спички. На лестничной площадке второго этажа остановился, прислушался. Об оконное стекло между первым и вторым этажами бился мотылёк. Гудел невидимый для меня механизм в шахте лифта. Стучала кровь в висках. Муха у меня перед глазами ползла по стене совершенно беззвучно.

Я поставил на ступеньку портфель, стянул с себя футболку — муха при виде моих мускулов пугливо улетела в направлении третьего этажа. Я щёлкнул пряжками, спрятал футболку в портфель. Вынул из него газетную вырезку и посмотрел на чёрно-белое изображение круглолицего курносого мужчины. Секунд пять рассматривал глаза Василия Гарина и залысины на его голове. Взглянул влево на обитую коричневым дерматином дверь. Там сейчас проживал вместе с родителями мой тренер. Вход в квартиру учителя физкультуры Василия Семёновича Гарина находился прямо передо мной. Я подошёл к нему и пальцем нажал на кнопку дверного звонка.

Внутри квартиры Гарина прогудел сигнал. Я переложил портфель в левую руку, сфокусировал взгляд на стеклянном кругляше дверного глазка. Погладил гладко выбритые щёки, поправил причёску. Нажал на кнопку трижды, прежде чем за дверью скрипнул паркет, а внутри глазка появилась желтоватая точка. Точка погасла — я растянул губы в улыбке. Услышал, как звякнула цепочка, как щёлкнул замок. Дверь распахнулась. В прихожей за порогом я увидел невысокого коренастого круглолицего мужчину (в белой майке и в цветастых семейных трусах). Он сонно щурил глаза: те самые глаза, которые я только что рассматривал на картинке в газете.

Я удержал на лице улыбку. Вдохнул хлынувший на лестничную площадку из квартиры школьного физрука запах алкогольного перегара.

Мужчина взглянул на кубики моего пресса. Поднял взгляд на мои грудные мышцы. Лишь после этого посмотрел мне в лицо.

— Вы к кому? — поинтересовался он.

Наши взгляды встретились.

Я сжал ручку портфеля, погасил улыбку.

— Здравствуйте. Я к вам. Ведь вы Василий Семёнович Гарин?

Я вопросительно приподнял брови. Мужчина кивнул, скрестил на груди руки.

— Да, — ответил он. — Я Василий Гарин. А что случилось?

Я услышал ноты недовольства в его голосе. Мужчина вскинул подбородок, скривил губы.

Я тряхнул портфелем и спросил:

— Сантехника вызывали?

Глава 9

В прихожей квартиры Василия Гарина горел желтоватый свет — он был ярче того, что освещал лестничную клетку. За спиной хозяина квартиры я рассмотрел оклеенные бежевыми обоями стены. Посмотрел в ведущий на кухню узкий коридор — тот упирался в невысокий (примерно мне по грудь) холодильник с блестящей ручкой. Слева от входа я увидел широкий дверной проём с двустворчатой дверью. Обе её створки сейчас были приоткрыты, словно приглашали меня пройти в комнату.

А вот хозяин квартиры меня к себе в гости пока не пригласил. Он угрюмо смотрел на меня через порог. Мятая майка (из-под которой выглядывал волосатый живот), чуть покосившиеся на правую сторону трусы (под ними красовались заточенные под кавалерийскую походку ноги). Гарин смотрел мне в лицо и будто бы соображал спросонья, почему к нему с утра пораньше явился по пояс голый мускулистый мужик с солидным по нынешним временам коричневым портфелем в руке.

— Сантехника? — переспросил Гарин. — К… какого ещё сантехника? Для чего?

Василий Гарин моргнул; снова взглянул на мою грудь, а затем и на живот.

— Что бы прочистить трубы, разумеется, — ответил я.

Пошевелил портфелем — привлёк к нему внимание Гарина.

Шагнул вперёд. Впечатал правый кулак в челюсть хозяина квартиры.

Гарин запрокинул голову, на мгновение замер, закатил глаза. Подогнул ноги. Я выронил портфель, подхватил заваливавшегося на спину хозяина квартиры и уложил на пол прихожей. Гарин стукнул локтями о паркет, упёрся в моё лицо мутным взглядом. Пошевелил головой. Я прижал его затылком к полу, ударил кулаком в нос. Нанёс дублирующий удар. Кровавые брызги окрасили пол и стену. Я развернул обмякшего Гарина на бок, чтобы он не захлебнулся кровью. Выпрямился.

Прикрыл входную дверь, подобрал свой портфель. Извлёк из него стеклянную банку. Заметил, как дёрнул ногой Гарин. Глаза он не открыл, будто пока не нашёл сил, чтобы приподнять веки. Я вынул из кармана носовой платок. Развернул его и накрыл им скопившуюся около головы хозяина квартиры лужицу. Ткань быстро пропиталась кровью. Окрасилась равномерно. Я смял её и затолкал в банку. Банку оставил на полке под висевшими на стене оленьими рогами, пошёл в ванную.

Взглянул на себя в зеркало, смыл с рук и с живота следы крови. Вытер руки и кубики пресса о хозяйское полотенце. Вернулся в прихожую. Увидел, что Гарин приподнял голову и приподнялся на локте. Из его смятого в лепёшку носа ещё струилась кровь. Хозяин квартиры вздрогнул при виде меня. Он приоткрыл рот — на губах у него надулся и лопнул кровавый пузырь. Гарин засучил ногами, сдвинулся к стене. Я накрыл крышкой банку, вытер её о висевший на рогах пиджак.

Гарин снова надул пузырь — я расслышал лишь его мычание.

Я указал на него банкой и сообщил:

— Это тебе за ложный вызов. Штрафные санкции.

Я взял за ручку портфель.

Взгляд Гарина прояснился.

Хозяин квартиры тыльной стороной квартиры размазал по своему лицу кровь, сипло произнёс:

— Я… в милицию пойду.

— Туда тебе и дорога, — ответил я.

Вышел из квартиры, прикрыл за собой дверь. Услышал приглушённую дверью грозную ругань Гарина. Поставил на ступень лестницы портфель. Вынул из него оставшуюся белоснежной футболку, сунул на её место банку с окровавленным платком. Сердце в груди билось ровно и спокойно. Я неспешно оделся, придирчиво оглядел кроссовки — не увидел на них ни единого бордового пятна. Порадовался, что сдержался и не пнул Гарина под рёбра. Я бросил взгляд на небо за окном и зашагал по ступеням.

* * *

Вернулся домой — ни Юрия Григорьевича, ни Сан Саныча там не застал (хотя от выхода из метро «Академическая» до дома своего прадеда я бежал). Вдохнул ещё не выветрившийся запах кофе, придирчиво осмотрел своё отражение в зеркале. Обнаружил второе бурое пятно на штанах (первое я увидел ещё на обратном пути в метро). Мысленно вновь похвалил себя за то, что уберёг от крови футболку (не то возвращался бы домой окрашенным в кровавые крапинки). Решил, что пятна на штанинах в глаза не бросались. Пока что махнул на них рукой. Дальше прихожей в квартире я не прошёл. Оставил портфель на полу под вешалкой, отправился на улицу.

Утренней пробежкой я себе зачёл бег до метро и обратно. Но тренировку не отменил. По уже оживлённой улице дошёл до школы. Порадовался, что занятия у школьников пока не начались: в школьном дворе и на спортплощадке я никого не встретил. Вот только на тротуаре у забора вскоре собралась группа мальчишек. Они указывали в мою сторону руками и обсуждали между собой проделанные мною на турнике и брусьях упражнения. Рядом с мальчишками временами останавливались и девицы: студентки или ученицы старших классов. Тоже на меня глазели. Вот только мальчишки осыпали их шутками — девицы краснели от смущения и торопливо уходили.

Я уже завершал тренировку, когда парни всё же перемахнули через забор (словно идти в обход им показалось «несолидным» занятием). Они повторили проделанные мною недавно упражнения. Неумело. Посмеивались друг над другом. Искоса посматривали на меня. Я подошёл к парням, пожал им руки. Дал пару советов. Продемонстрировал правильную технику выполнения упражнений. Пояснил, какие именно группы мышц эти упражнения развивали. Парни завистливо взглянули на мою мускулатуру. Сравнили её со своей. Подошли к турнику уже без улыбок. Подбадривали друг друга возгласами, подсчитывали проделанные повторения.

Дома я на скорую руку перекусил бутербродами и приступил к чистке найковских штанов. Намочил пятна крови холодной водой, натёр их кашицей из поваренной соли. Оставил пятна в солевом растворе — как и учил меня в детстве Сан Саныч: на час. Во время этого часового ожидания я пил кофе на кухне и изучал найденные в прихожей газеты. От газетных заголовков буквально дохнуло детством. «Тебе, Родина, ударный труд», «XXIV съезду КПСС — достойную встречу!», «Горячая пора на хлебных трассах» — похожие заголовки я читал, будучи ещё учеником начальных классов. В девяностых годах названия передовиц выглядели уже не столь приятно.

Из коротких статей на пятой странице газеты «Правда» я узнал о международных событиях. Они выглядели не такими радостными, как дела в СССР. «Английские докеры не сдаются»: порты Англии парализованы всеобщей забастовкой, правительство ввело чрезвычайное положение, бастующих поддерживают портовые рабочие других стран. «На фронтах Индокитая»: бои против американских интервентов в районе высоты 935 в южновьетнамской провинции Тхыатхьен, начатые 1 июля, продолжаются. «Мощная волна протестов»: Совет Безопасности ООН вчера продолжил рассмотрение вопроса о поставках оружия расистам Южно Африканской Республики…'

Пятна крови я отстирал — найковские штаны благополучно спас. Собственное достижение вернуло мне хорошее настроение, испорченное «тревожной» обстановкой на международной арене. Я даже проявил щедрость: покормил аквариумных рыб (выполнил просьбу Юрия Григорьевича). Не увидел под полкой в гостиной пропитанный Алёниной кровью платок — висевшие на нём ещё утром прищепки я нашёл на столе около вентилятора. Я пару часов поспал (по уже выработавшейся у меня в семидесятом году привычке). Затем нарядился в брюки и туфли своего прадеда, сунул в карман советские деньги и отправился на прогулку по Москве.

* * *

Целью прогулки по советской Москве я наметил покупку рубашки. А лучше — нескольких рубашек. Прадедовские брюки меня пока вполне устраивали. Им на смену у меня были джинсы, шорты и две пары новых фирменных спортивных штанов. Коричневые полуботинки и кроссовки вполне удовлетворяли мои потребности в обуви. Альтернативой подаренным мне Порошеными белым футболкам были только ещё две мои собственные футболки: тоже белые, но с логотипом иностранных производителей спортивной одежды на левой стороне груди. Покупка рубашек явно напрашивалась. Сегодня я решил, что её время пришло.

По пути к метро я прикинул свой сегодняшний маршрут. Сразу отбросил мысли о поездке на рынок: известные мне вещевые рынки в Москве семидесятого года ещё не существовали. Магазинчики на ВДНХ тоже явно ещё не открылись. Как не распахнул свои двери покупателям и несуществующий пока универмаг «Московский» около площади трёх вокзалов: я точно помнил, как мы с папой и мамой ездили в этот универмаг, когда он только открылся. Сейчас мне вспомнились ЦУМ, ГУМ, универмаг «Москва». Год, когда открыли универмаг «Москва» я не припомнил. Но в моей памяти открытие этого универмага ассоциировалось с Хрущёвым.

Мои планы по экскурсии в советские универмаги нарушил встретившийся мне по пути к метро магазин «Одежда». В его витрине я увидел наряженный в мужской костюм манекен и манекен в женском платье. Прямо передо мной в магазин вошли две симпатичные молодые женщины (на пару лет младше меня). Они уже у двери стрельнули в меня глазами — я посчитал это за приглашение, вошёл в магазин вслед за комсомолками. Но к женскому отделу не пошёл — сразу направился к вешалкам с мужскими брюками и пиджаками. Там меня заметила рыжеволосая продавщица. Она призывно улыбнулась и поспешила мне навстречу.

Кто мне говорил, что продавцы в СССР были сплошь неприветливы и высокомерны? Наглые лжецы! Рыжеволосая женщина едва ли не подхватила меня на руки и повела к отделу мужских рубашек. При этом она пожирала меня глазами, не обращала внимания на завистливые взгляды своих коллег. Она сходу определила размер моей одежды, сунула мне в руки ворох рубашек, проводила меня в примерочную кабину. Она собственноручно задёрнула шторку у меня за спиной: задёрнула неплотно. В зеркало я видел сквозь узкую щель у меня за спиной её чуть взлохмаченные рыжие (крашеные) волосы и бледное лицо с тонкими бровями.

Из магазина я вышел обладателем трёх рубашек с коротким рукавом и двух с длинным (ткань рукавов во время примерки чуть потрескивала на моих бицепсах). Всё это добро мне досталось примерно за тридцать рублей. Рубашки я выбрал в светлых тонах, классического покроя. Рыжеволосая продавщица заверила: все они мне «к лицу». Поправила при примерке ткань на моих плечах, собственноручно застегнула-расстегнула пуговицы на манжетах. Я принёс ей из кассы чек — она заботливо упаковала мои рубашки в обёрточную бумагу. Наградой за покупку мне стали мечтательные взгляды продавщиц, проводившие меня до самого выхода из магазина.

Со свёртком в руках я к метро уже не пошёл. Зашагал по улице Дмитрия Ульянова в сторону Университетского проспекта. Погода была хорошая: ярко светило солнце, тёплый ветерок шелестел листвой кустов и деревьев. Я ел купленное в ларьке мороженое. Глазел на вывески магазинов, на ларьки и киоски (непохожие на те, которые появятся тут в конце восьмидесятых и в начале девяностых годов). Я рассматривал натянутые на фасадах домов баннеры с советской символикой и с советскими лозунгами. Не обделял вниманием и шагавших мне навстречу девиц — те отвечали на мои взгляды улыбками, кокетливо поправляли причёски.

Смотрел на проезжавшие мимо меня автомобили. Любовался архитектурой. Не увидел по пути застеклённых балконов; отметил, что на фасадах зданий ещё не красовались коробки кондиционеров — от чего здания выглядели опрятно. На пересечении Университетского и Ленинского проспекта заглянул в ресторан «Молодость». Пообедал там салатом из свежих помидор, вермишелевым супом с курицей и тушёной бараниной с рисом. Запил всё это чашкой кофе «Глясе» за шестнадцать копеек (которое в меню значилось, как «Гляссе»: с двумя буквами «с»). Оплатил счёт: восемьдесят пять копеек — оставил хмурому официанту сдачу с рубля и рубль сверху.

В неспешном темпе я дошёл до проспекта Вернадского. Издали посмотрел на строительство Большого московского цирка. Увидел за деревьями Главное здание Московского государственного университета — порадовался, что хоть что-то в знакомой мне Москве осталось неизменным. В прекрасном настроении свернул к метро. Полюбовался по ходу на стройные загорелые ноги комсомолок (количество молодых женщин вблизи здания МГУ в процентном соотношении к остальным прохожим заметно увеличилось, несмотря на «не учебное» время года). Переглядывался с девицами в вагонах метро (вплоть до того, как приехал на свою станцию).

Ещё на подходе к своему кварталу я отметил, что прохожих на улице заметно прибавилось. Стало больше людей и во дворе прадедовского дома. У подъездов появились автомобили. Около песочниц собрались дети. Пенсионеры молотили по столешницам установленных во дворах столов костяшками домино и пыхтели папиросами. На поросшей травой площадке пинали резиновый мяч подростки. Я прошёл к своему подъезду, поднялся по ступеням к квартире. Распахнул дверь, сразу же почувствовал запах кофе и услышал бормотание включенного на кухне радиоприёмника. Различил и покашливание Юрия Григорьевича.

Сандалии деда я заметил около своих кроссовок. Полуботинки Сан Саныча в прихожей не обнаружил.

Я сбросил обувь, положил на полку под зеркалом свёрток с рубашками.

Заглянул в кухню и сообщил:

— Дед, я вернулся.

— Ты голодный? — спросил Юрий Григорьевич.

Он сидел за столом, ел бабушкин борщ.

— Нет. В ресторане пообедал. Но чай или кофе с тобой выпью.

— Тогда переодевайся, Сергей. Кхм. Жду тебя на кухне.

Я прошёл в большую комнату — ещё на её пороге услышал гул вентилятора. Взглянул на полку, где до сегодняшнего утра сох носовой платок с Алёниной кровью. Платок там висел и теперь (трепыхался в потоке воздуха). Вот только это был другой палаток: полностью бордовый, в отличие от неравномерно смоченного Алёниной кровью «пятнистого». Я подошёл к полке и пару секунд рассматривал раскачивавшийся под ней квадратный кусок материи. Увидел на нём окантовку из зелёных нитей — такой окантовки на «том» платке точно не было. Я сменил брюки на шорты, развесил на стуле футболку. Вернулся в кухню.

— Дед, что это там за платок? — спросил я.

Юрий Григорьевич поставил передо мной на стол чашку с кофе, уселся около тарелки с недоеденным борщом. Окунул ложку в борщ. Кашлянул, поднял на меня глаза.

— Я его принёс, — сказал Юрий Григорьевич.

— Чья это кровь?

Я уселся за стол, придвинул к себе тарелку с хлебом и сырную нарезку.

— Кхм. Женщина. Тридцать два года.

— Вылечишь её? — спросил я.

— Убью, — ответил дед.

Теперь уже кашлянул я.

Произнёс:

— Не понял, дед. Кого ты убьёшь? Меня или эту тётку?

— Её убью, — ответил Юрий Григорьевич.

Он опустил взгляд в тарелку, выудил ложкой из борща кусок картофеля.

Я следил за его действиями — ждал, когда он пояснит свой ответ.

Не дождался — сказал:

— Ну? Рассказывай, дед. Что за тётка? Чем она тебе не угодила? Как убивать будешь?

Юрий Григорьевич сунул картофель в рот, прожевал.

Лишь после этого он ответил:

— Дура. Всё равно помрёт. Да и незачем ей жить.

Мой прадед опустил ложку в тарелку, снова взглянул на меня.

— Пациентка, — сказал он. — Кхм. Неудачная попытка самоубийства. К нам сегодня ночью привезли.

Я положил перед собой кусок белого хлеба, накрыл его толстым куском варёной колбасы.

— Ясно. Решил, что поможешь ей? Добрый ты, дед.

Я уложил поверх колбасы два тонких жёлтых ломтика сыра.

— Помогу, — ответил Юрий Григорьевич. — Обязательно. Муж от неё вчера ушёл.

Он снова выудил ложкой из борща картофель. Но не съел его, а поднял лицо и посмотрел мне в глаза.

Появившаяся на моём лице усмешка от его взгляда тут же погасла.

— Решила, что проучит мужа, — сказал Юрий Григорьевич. — Ночью зарубила своих детей топором. Пыталась убить и себя. Неудачно. Соседи прибежали на шум. Вызвали скорую помощь и милицию. Кхм. Её спасли. Детей — нет.

— Х-хрена себе…

Юрий Григорьевич съел картофель, кивнул.

— Сказала: всё равно себя убьёт, — сообщил он, — и мужа тоже. Потому что это он во всём виноват. Кхм. Твоя бабушка взяла у неё кровь. Принесла мне. Попросила… чтобы поскорее. Думаю, в нашей больнице её просьбу многие бы сейчас поддержали.

Я покачал головой, взглянул на бутерброд с неприязнью. Перевёл взгляд на прадеда.

— И… что теперь? — спросил я.

— Убью, — сказал дед. — Как ты обычно говоришь: тут без вариантов.

Он кашлянул и спросил:

— Как у тебя, Сергей, дела? Где был сегодня? Что видел?

Я придвинул к себе чашку с кофе, сделал из неё осторожный глоток.

Наблюдал за тем, как мой прадед преспокойно (ложка за ложкой) уплетал борщ.

Похвастался Юрию Григорьевичу, что купил рубашки. Признался, что ассортимент советских магазинов не так плох, как мне запомнилось. Да обслуживание там «вполне приемлемое». Выдал прадеду отчёт о своей сегодняшней прогулке по столице. Сообщил, что Большой московский цирк на проспекте Вернадского пока не построили. Рассказал, как в детстве вместе с бабушкой смотрел представления в этом цирке не реже, чем раз в полгода. Признался, что обычно с нетерпением дожидался, когда на цирковой арене появятся тигры. Уточнил, что цирк вместе со мной и с бабушкой Варей почти всегда посещал и её муж Сан Саныч.

— Кстати, — произнёс Юрий Григорьевич, — Саня мне сегодня звонил. Сказал, что к тебе не дозвонился. Сообщил: две из трёх женщин, которых в той статье назвали первыми жертвами этого физрука Гарина, действительно сейчас числятся пропавшими.

Мой прадед взмахнул ложкой.

— Упоминаний о третьей жертве он пока не нашёл. Но это и немудрено: Москва большой город. Пропали женщины примерно в то же время, которое указали в статье. Саня пообещал, что уже завтра утром на дачу к этому Гарину нагрянет милиция. А потому…

Дед кашлянул, опустил ложку в тарелку.

— … Саня скомандовал, чтобы ты посетил этого Гарина сегодня. Пока его не спугнули или не задержали. Если завтра на той даче что-нибудь найдут… В общем… поезжай к этому физруку сегодня, Сергей. Пусть лежит у нас платок с его кровью, ждёт своего часа.

— Уже, — сказал я. — Сделал.

Выбрался из-за стола, принёс из прихожей портфель. Вынул из него банку с платком, установил её на столешнице рядом с деревянной хлебницей. Юрий Григорьевич хмыкнул, поднял на меня глаза.

— Чья это кровь? — спросил он. — Кхм. Неужто физрука?

— Да, — ответил я. — Кровь Василия Гарина. Был у него рано утром.

Мой прадед покачал головой.

— Сергей, мы ведь вчера тебе сказали: жди Саниного сигнала…

Я улыбнулся, перебил:

— Зачем мне ваш сигнал, дед? Историю этого маньяка я слышал ещё лет десять назад. С подробностями от своего тренера. Читал о ней в газетах. Я знаю, что Гарин убийца. Это доказали в суде: там, в будущем. Да и сам Гарин «там» признался в убийствах.

Я развёл руками.

— Чего бы я ждал, дед? Пока вы проверите мои слова? Проверяйте. Я ведь не возражаю. Трупы у него на даче обязательно найдут. Как бы только физрук после этого не свинтил из города. Что ты мне только что сказал? Пусть полежит платок, подождёт своего часа.

Юрий Григорьевич указал на портфель, спросил:

— Что это за пятно? Кровь? Откуда?

Я пожал плечами.

— Наверное, в метро к чему-то прислонился, — ответил я.

Поинтересовался:

— Когда ты Лену Лебедеву вылечишь, дед? Что тебе нужно? Ещё один платок с кровью принести?

Мой прадед на секунду задумался, дёрнул головой.

— Хватит пока платков, Сергей, — сказал он. — Успокойся пока. С этими бы разобраться. Один у меня был. Второй… сушится. С другими душегубами Саня… всё сам решит. Когда посчитает нужным. Ему это дело привычнее. Не суетись, Сергей. Угомонись.

Юрий Григорьевич посмотрел мне в лицо, вздохнул и сообщил:

— Сегодня твою актрису вылечим. Кхм. Сегодня ночью.

Глава 10

Юрий Григорьевич мне сказал, что ночью самое оптимальное время для «лечения». Не потому что на небе была луна и звёзды. И не по иным мистическим причинам. Он пояснил свой выбор времени для «лечения» тем, что в будний день в три-четыре часа ночи Лебедева уже наверняка уляжется в кровать. Днём же она при «лечении» свалилась бы без чувств на репетиции в театре, на улице, а то и в вагоне метро. Он заверил, что в любом случае исцелил бы и ушиб от Алёниного падения в том числе. Однако подобное падение привлекло бы к процессу лечения ненужное внимание. Особенно по той причине, что Лебедева пролежит без движения почти сутки.

— … Вот дома в кровати пусть и побудет, — сказал он. — Это лучший из вариантов.

* * *

Вечером в квартиру моего прадеда позвонил Александров — по телефону.

Юрий Григорьевич говорил с ним кратко, не упомянул при этом никаких подробностей моего сегодняшнего похода к Гарину. Даже имени физрука он вслух не назвал, точно опасался прослушки. Я слушал его слова, стоя на пороге спальни. Слышал, как на другом конце провода кричал Сан Саныч: он возмутился моей «самодеятельностью». Юрий Григорьевич его выслушал и спокойным тоном сообщил, что «Сергей уже взрослый парень, самостоятельный». Заявил, что «по большей части» он согласен с моим решением. Сказал, что «ты, Саня» на его месте поступил бы точно так же. Юрий Григорьевич взглянул на меня, усмехнулся.

— … Чувствуется твоё воспитание, Санечка, — сказал он в трубку. — Ведь это же ты учил Аркадия самостоятельности. Вот и Сергея тому же научил. Когда стал его дедом. Молодец, Санечка. Справился с обучением внука на «отлично».

Голос Александрова в трубке ответил моему прадеду длинной тирадой — слов я не разобрал.

Юрий Григорьевич усмехнулся и спросил:

— Варя тебе уже рассказала о своей пациентке? Той, которую привезли ночью?

Сан Саныч ответил:

— …

Слов Александрова я снова не разобрал, но они прозвучали, будто лязг металла.

— Сделаю, Саня, — ответил мой прадед. — Сегодня ночью сделаю. Завтра сожгу оба платка.

— …

— Понял тебя, Саня. Кхм. Понял. Этот платок пока полежит. Не притронемся к нему без твоей команды. Обещаю.

— …

— Сергей тоже не притронется, — сказал Юрий Григорьевич. — Вот увидишь, Саня. Он мне пообещал.

Прадед скосил на меня взгляд, усмехнулся.

— …

Юрий Григорьевич кивнул.

— Ты правильно понял. Да, её. Вареньке передавай привет.

— …

Юрий Григорьевич улыбнулся.

— Не свисти мне, Саня, — сказал он. — Кхм. Я ведь чувствую, что она сейчас рядом с тобой стоит. Слушает наш разговор?

Александров ответил коротко:

— …

— Не слышит? Это хорошо. Ты бы уже определился, Саня.

— …

Я различил в словах Сан Саныча вопросительную интонацию.

— А то ты меня не понял, — произнёс Юрий Григорьевич. — Вы ведь не дети уже, Саня, что бы от родителя прятаться. Не играйте со мной в прятки. Я и раньше замечал. А теперь… Кхм. Или сейчас вы тоже дождётесь моей смерти?

— …! — выдал в трубке неразборчивую тираду голос Александрова.

— Хорошо, если так, Саня. Хорошо. Кхм. Я тоже этого хочу. Попытаемся.

Юрий Григорьевич попрощался с Сан Санычем.

Он положил на рычаги трубку и сообщил:

— Платок с кровью Гарина мы завтра обработаем — не сегодня. Ну его! Не до него пока. Да и настроения нет. Оставь его пока в банке, Сергей. Ничего с ним там до завтра не случится. Этой ночью он нам не понадобится.

* * *

В гостиной квартиры моего прадеда горел «верхний» свет. На столе гудел вентилятор. Покачивался под полкой пропитанный кровью платок. Я сидел в кресле около стены. Юрий Григорьевич примостился на стуле около ярко освещённого аквариума.

— … Сергей, выброси из головы мысли о том, что будешь лечить людей, — говорил Юрий Григорьевич. — Лечат врачи. А не такие, как мы. Наша способность людей убивает. Две смерти против одной спасённой жизни — это всё же больше убийство, а не исцеление. Важно, что бы ты, Сергей, не думал иначе. Мы убийцы, палачи. Не спасители. Спасение людей — это лишь приятное дополнение к нашей способности. Дополнение, которое важно для нас с тобой. Но не само по себе. Не думай о себе, как о чудотворце. Помни о загубленных жизнях, которые всегда сопутствуют сотворённому тобой чуду. Старайся, чтобы эти смерти не легли на твою совесть тяжким грузом.

Мигнул экран телевизора.

— … Определённых успехов добились труженики сельского хозяйства, — сообщил из динамика голос диктора телевидения, — они организованно провели весенние полевые работы, расширили посевы более урожайных культур, увеличили поголовье крупного скота и птицы…

Я повернул лицо в сторону своего прадеда, сказал:

— Дед, смерти таких уродов, как Гарин, мою совесть не побеспокоят. Даже не вариант. Когда этот маньячило умрёт, спать я хуже не стану. Платок с его кровью собственноручно пущу в дело: рука у меня не дрогнет, не сомневайся.

Юрий Григорьевич покачал головой.

— Это ты сейчас так говоришь, Сергей, — произнёс он. — Потому что ещё не почувствовал себя убийцей. Пока ещё ты представляешь только улыбку на лице своей Алёны. Наше вечернее дело ты представляешь именно, как исцеление Елены Лебедевой. Твой мозг пока не понял, что этой ночью умрут люди. Они умрут по нашей с тобой прихоти. Именно так вижу задуманное нами дело я. Этой ночью умрёт находящийся сейчас в тюрьме приговорённый к казни преступник; и больше не испортит своим дыханием воздух мать, убившая прошедшей ночью троих детей. Эти новые смерти лягут на мою совесть. Станут на ней очередным несмываемым пятном.

Я пожал плечами.

Ответил:

— Это потому что ты не видел тех зарубленных топором детей, дед. Скажи о муках своей совести тем врачам, которые приехали к этой сошедшей с ума мамаше на вызов. Странно, что они её спасли, а не добили её там же. Наверное, не решились на конфликт с законом. У нас сегодня такого конфликта не будет, дед. Так что не стращай меня. Моя совесть не страдает понапрасну. Тут без вариантов. И Гарина этого я с удовольствием бы собственноручно удавил. Это было бы правильно, дед. Даже правильнее, чем воспользоваться кровью уже сидящего в заключении смертника. Потому что так я не просто покараю убийцу — я спасу много человеческих жизней.

Заглянул Юрию Григорьевичу в глаза.

— Я говорю не о твоей жизни, дед, и не о жизни Алёны. Этот Гарин убьёт ещё с десяток молодых женщин, если я его сейчас пожалею. Это не казнь, дед. В данном случае это и есть работа спасителя. Самая настоящая. В статьях, которые мне подсунули Порошины, спрятан шанс спасти множество людей, дед. Тех людей, которые в известном будущем лишились шанса прожить счастливую жизнь из-за таких уродов, как этот физрук Гарин. Каждый платок с их жизнью вылечит не одного человека. Он исцелит многих. В том числе и тех, кому эти долбанные маньячилы в прошлый раз вообще не дали шанса родиться. Вот как я вижу это твоё «лечение», дед.

Юрий Григорьевич вздохнул.

Он посмотрел на раскачивавшийся в потоке воздуха под полкой платок и сказал:

— Если сведения из тех газетных вырезок подтвердятся…

— Они подтвердятся, дед, — заверил я. — Вот только я бы не хотел, чтобы они все подтвердились. Ждать этого подтверждения я бы вам не советовал. Здесь именно тот случай, когда лучше уж перебдеть, чем недобдеть. Кровь всех этих нелюдей — только на платки! Я сам их прикончу, если твоя совесть вдруг взбрыкнёт. Как только научишь меня этому, дед. Пусть будущее станет хоть немного лучше.

Юрий Григорьевич улыбнулся.

— Со своей совестью я договорюсь, Сергей, — сказал он. — Кхм. Это уже проверенно не раз. Справлюсь. Пугает только то, что с каждым разом договариваться с совестью становится всё проще.

Мой прадед покачал головой.

Под лампой в аквариуме засуетились рыбы.

В телевизоре по-прежнему бубнил диктор:

— … Интересы нашего социалистического общества требуют мобилизации трудящихся на решительное преодоление этих и других недостатков, тормозящих наше движение вперёд…

— Прислушивайся к голосу своей совести, Сергей, — сказал Юрий Григорьевич, — пока он есть. Не игнорируй его. Не забывай о нём.

— Не забуду, дед, — пообещал я. — Не беспокойся.

* * *

В полночь мы снова пришли на кухню пить кофе. Шторы на кухне мы не задёрнули. Поэтому я увидел через приоткрытую форточку московское небо. Оно выглядело почти чёрным. Мерцание звёзд на нём я снова не заметил. Почувствовал, что с улицы в квартиру проник запах табачного дыма (наверное, на балконе этажом выше сейчас курили). Поставил на плиту чайник. Юрий Григорьевич уже зевал (почти так же часто, как и подкашливал). Он уселся за стол, наблюдал за тем, как я суетился у плиты. О задуманном нами деле мой прадед не говорил ничего конкретного — в гостиной он всё больше читал мне приправленные житейской философией нотации.

Смена локации повлияла и на тему нашего разговора.

Юрий Григорьевич взглянул на часы, зевнул и спросил:

— Сергей, напомни: когда там умрёт наш дорогой Леонид Ильич? Помню, ты об этом говорил. Но дата вылетела у меня из головы.

— Осенью восемьдесят второго года. Через два года после московской Олимпиады. Я тогда пошёл в первый класс.

Мой прадед покачал головой.

— Сколько ему лет в восемьдесят втором будет? — сказал он. — Семьдесят шесть? Он же на шесть лет младше меня. Нет, семьдесят пять: он декабрьский, насколько я помню. Нестарый ещё. Хрущёву вон… уже семьдесят шесть. Живой пока. Хотя в шестьдесят четвёртом ему неслабо нервы потрепали. А что же Лёня? Почему умер?

Я насыпал в чашки по ложке растворимого кофе, пожал плечами.

— Понятия не имею, дед. Болел он, насколько помню. Долго. Ничего конкретного не скажу. Потому что его историей болезни не интересовался. Но даже я помню, как он выступал с трибуны, словно сонный. Бабушка говорила, что это он страну проспал. Злилась она на него сильно. За то, что вовремя не уступил место молодым и здоровым.

— Кхм.

Дед усмехнулся.

— Семьдесят лет — это много для спортсменов. А для политика и чиновника — в самый раз. Говорю тебе по собственному опыту. Я ведь тоже депутат, если ты помнишь. Да и должность у меня сейчас чиновничья. В этом возрасте нам только болезни мешают. У Брежнева ещё в пятьдесят втором инфаркт случился. Чехословакия в шестьдесят восьмом его здорово подкосила…

Юрий Григорьевич вздохнул.

— Но Лёня мужик хороший, — сказал он. — Не гений. Но и не глупец. С людьми общий язык находит. Да и вообще…

Мой прадед замолчал, взглянул на плиту, где уже застучал крышкой чайник.

Я перекрыл газ, налил в чашки кипяток.

— Ну, а послё Лёни кто у штурвала страны встал? — спросил Юрий Григорьевич. — Ты говорил, что Юрий Андропов? Это который сейчас Председатель КГБ? Как он себя проявил? Молодой ведь. Лет на пятнадцать младше меня.

Я пожал плечами, ответил:

— Не помню его. Он правил года полтора. Потом умер. Тоже болел. А вслед за ним умер и Черненко. После них к рулю страны дорвался Михаил Горбачёв. При нём случились те самые «перестройка, гласность и ускорение». Я тебе об этом рассказывал.

Я вернул чайник на плиту, уселся за стол.

— Расскажи ещё, Сергей, — попросил Юрий Григорьевич. — О будущем нашей страны. С удовольствием послушаю.

Мой прадед зевнул, посмотрел на часы и добавил:

— Времени у нас с тобой на разговоры предостаточно.

* * *

— … Мне потом приятель рассказывал, как его танк стоял около Белого дома, — сообщил я. — Им сказали: в Белом доме засели террористы. Сказали, что дадут целеуказание и надо будет стрелять. Они и стреляли. А друг у друга спрашивали: мы за Ельцина, или против него? Им, по большому счёту, было всё равно. Приказ — есть приказ. В общем, там такой бардак творился: мама не горюй. Мы с парнями с моста за всем этим цирком наблюдали. Нас потом всех и повязали. Два дня сидели в кутузке. Ждали, пока разберутся.

— Сам-то ты, Сергей, за кого тогда был? — спросил Юрий Григорьевич.

Я пожал плечами.

— Да фиг его знает, дед. У меня тогда другие проблемы и интересы были: не политические. Мы тогда толком и не разобрались: кто и с кем дерётся. Вроде бы, и одни совсем недавно «нашими» были, и «другие». Но Белый дом тогда полыхал знатно. Радует, что гражданская война не случилась, как после революций семнадцатого года. Хотя и без войнушек не обошлось. Я тебе рассказывал. На Кавказе стреляли. В Приднестровье. В Таджикистане. В Москве вон… в девяносто девятом дома взорвали. Бардак, в общем.

— М-да, — произнёс Юрий Григорьевич. — Кошмар. Рассказал ты мне страшных историй, Сергей!.. Даже сонливость исчезла.

Он посмотрел на часы и добавил:

— Но это и хорошо. Потому что пора заняться делом. Надеюсь, что твоя актриса уже вернулась домой и улеглась в кровать.

Мы с дедом одновременно подняли со стола чашки, допили уже остывший кофе. Юрий Григорьевич встал из-за стола, будто бы с трудом распрямил поясницу. Первые шаги он сделал не спеша и неуверенно, словно ноги его не слушались. Но быстро расходился. Вышел из кухни, скрипнул в прихожей паркетом. Я последовал за ним. Вслед за своим прадедом вошёл в большую комнату. Замер у входа. Наблюдал за тем, как Юрий Григорьевич приоткрыл дверцу серванта и взял с полки наполовину оплавленную толстую белую свечу. Дед установил свечу на журнальный столик около кресла, взглянул на меня.

Я поинтересовался:

— Мне что делать?

— Ничего, — ответил Юрий Григорьевич. — Присядь на диван, Сергей. Наблюдай и не мешай.

Я кивнул и выполнил его распоряжение (скрипнул пружинами дивана). Следил за тем, как мой прадед чуть развернул кресло и установил перед ним журнальный столик со свечой. Юрий Григорьевич развернул свечу наиболее оплавленной стороной в мою сторону. Он отключил вентилятор, снял с верёвки платок и бросил его на столешницу радом со свечой. Я посмотрел прадеду вслед, когда он вышел в прихожую. Остался на диване. Услышал, как в прадедовской спальне скрипнула металлическая дверь сейфа. Юрий Григорьевич вернулся в гостиную с двумя стеклянными банками. Вытряхнул из них на журнальный столик два платка.

Пропитанный Алёниной кровью платок он сразу же сдвинул в мою сторону. Два других переместил ближе к креслу. Выпрямился, кашлянул. Задел меня задумчивым взглядом. Юрий Григорьевич выглядел серьёзным, сосредоточенным. Но не сонным. Он снова ушёл — на этот раз на кухню. Я услышал, как он громыхнул там дверью шкафа. На улице за окном едва слышно взвыл ветер, царапнул оконное стекло ветвями кустов. Он будто бы обиделся на то, что не посмотрит затеянное нами представление: расстроился ветер из-за того, что Юрий Григорьевич ещё вечером зашторил в гостиной окно. Прадед вернулся, уронил на стол свёрнутый в рулон бинт.

— Кхм.

Юрий Григорьевич поджёг на свече фитиль.

По комнате поплыл дымок, запахло сгоревшей спичкой.

Я наблюдал за тем, как мой прадед сложил пополам снятый пару минут назад с верёвки платок. Он обернул этим платком своё левое запястье, забинтовал его явно уже бывшим в употреблении куском бинта. Похожие манипуляции Юрий Григорьевич проделал и с правым запястьем — туда он прибинтовал тот платок, что хранился в его сейфе ещё до моего воскресного появления в этой квартире. Повязки на руки он наложил небрежно. С его предплечий свисали похожие на бахрому нити. Юрия Григорьевича этот факт явно не смутил. Прадед бросил на меня рассеянный взгляд. Уселся в кресло, придвинул к своим коленям стол.

Пламя свечи задрожало — дымок над ним задрожал. Запах расплавленного воска усилился. Я чуть подался вперёд; внимательно наблюдал за тем, как Юрий Григорьевич поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее. По команде деда я погасил в комнате «верхний» свет. Лампы на люстре погасли, не работала и подсветка над аквариумом. Дрожал яркий язык пламени над свечой. На стенах и на полу вздрагивали тени. Серебрился поднимавшийся к потолку дымок. Юрий Григорьевич взял со стола пропитанный Алёниной кровью платок, небрежно смял его и зажал в кулаке. Дважды вздохнул: будто бы выровнял дыхание. Посмотрел на меня.

— Всё готово, — сказал он. — Приступим.

Юрий Григорьевич откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок, сжал между ладонями платок. Я замер, взглянул на его лицо. Увидел, что мой прадед пристально смотрел на плясавшее над свечой язык пламени. Отметил, что Юрий Григорьевич сейчас выглядел спокойным. Его лицо застыло, будто превратилось в гипсовую маску. Пламя над свечой потрескивало, изредка склонялось в сторону окна. Тикали часы, отсчитывало секунды сердце. Юрий Григорьевич сидел неподвижно и не моргал. Словно экспонат музея восковых фигур. Я будто бы подражал ему: тоже не шевелился. Смотрел на его лицо, на его руки, на пламя свечи.

Время я не засёк. По моим ощущениям прошло примерно пять минут, прежде чем мой прадед всё же кашлянул и закрыл глаза. Сидел он всё так же напряжённо: с прямой спиной, с приподнятой параллельно полу линией подбородка. Я видел, как вздымалась его грудь. То и дело посматривал на его сцепленные в замок пальцы (под которыми мой прадед спрятал платок). Свечка роняла на блюдце у своего основания капли воска; дым над горящим фитилём то выпрямлялся, то снова превращался в ползущую по воздуху змею. Я затаил дыхание. Всматривался в лицо прадеда. Заметил, как тот напрягся — у него на шее едва заметно вздулись жилы.

Юрий Григорьевич вздохнул — пламя свечи на секунду склонилась под острым углом к столешнице. Я тоже выдохнул — язык пламени склонился в сторону прихожей. Тихо скрипнуло кресло. Мне показалось: плечи прадеда чуть поникли, словно на них вдруг опустилась тяжёлая ноша. Я видел, как Юрий Григорьевич открыл глаза. Он дважды моргнул — будто убрал с глаз пелену. Я напрягся, прислушался. Вновь различил треск горящего фитиля, стук сердца, тиканье часов, жалобное завывание ветра в ветвях кустов за окном. Мой прадед будто бы с трудом расцепил пальцы, протянул к столу правую руку и выронил платок на столешницу.

Он посмотрел мне в лицо и сообщил:

— Вот и всё, Сергей. Готово.

Дёрнул головой и добавил:

— Сегодня я провозился долго.

— Всё? — переспросил я.

Взглянул на смятый платок: на тот самый, который с Алёниной кровью.

— Всё, — повторил Юрий Григорьевич. — Твоя Лебедева здорова. А эти…

Он взглянул на свои забинтованные запястья и добавил:

— Два трупа. Очередных.

— Ты… уверен, дед?

Юрий Григорьевич кивнул.

— Уверен, Сергей, — сказал он. — Я их больше не чувствую.

— Вот так просто? — спросил я. — Пять минут посидел в кресле около свечи… и всё? А как же заклинания и молитвы? Где размахивания руками и танцы с бубном? Ты бы хоть взвыл пару раз для приличия, как нормальный шаман.

Мой прадед устало вздохнул.

— Вот так и происходят самые ужасные вещи, Сергей, — сказал он. — Тихо и незаметно. В темноте.

Он пожал плечами.

Я покачал головой.

— Но это же несолидно, дед. Я думал: вот-вот что-то начнётся. А ты только повздыхал немного. Что ты вообще только что сделал? Объясни толком. Я понял, что эти красавцы умерли, а Лебедева исцелена. Но как именно ты это провернул?

Юрий Григорьевич кивнул.

— Обязательно расскажу, Сергей, — пообещал он. — Только завтра. Сейчас я иду спать.

Глава 11

Утром я встал на рассвете. Неспешно выполнил водные процедуры. Но не рванул на пробежку. Вместо этого я пришёл на кухню, вскипятил на газовой плите воду в чайнике. Полюбовался на кусты за окном: выждал, пока в комнате моего прадеда прозвенит будильник. Дед явился на кухню в трусах и в майке. Поздоровался, зевнул. По-стариковски покряхтел и шаркнул ногами. Я налил ему кофе, поставил перед ним на стол тарелку с бутербродами. Уселся на табурет, взглянул Юрию Григорьевичу в лицо. Подождал, пока пара глотков кофе вернули деду осмысленный взгляд. Лишь тогда приступил к расспросам.

— Ну а чего ты ждал, Сергей? — сказал Юрий Григорьевич. — Мы с тобой живём не в сказке. В нашем мире все события подчиняются законам физики. Несмотря на то, что некоторые законы мы ещё не поняли. В древности люди обычный огонь считали магией. А дождь и грозу принимали за гнев богов. Теперь огнём и грозой никого не удивишь. А лет через тридцать…

Прадед поднял на меня глаза.

— … Ладно, лет через шестьдесят, — произнёс он, — физики тебе запросто объяснят, как и что я сделал сегодня ночью. Я, к сожалению, не физик. Ничего тебе не объясню. Только уверяю тебя, Сергей: вчера я не сделал никакого волшебства или колдовства, не призвал древних богов. Я совершенно уверен, что все мои вчерашние действия подчинялись обычным физическим законам.

Я ухмыльнулся и сказал:

— Именно так это и выглядело, дед. Совершенно обыденно. Даже неинтересно. Честно признаюсь: ждал нечто большее. Думал, увижу за работой великого колдуна и шамана. Поражусь твоим величием и могуществом. Паду ниц при виде сотворённых тобой чудес. А ты… ты меня вчера немного разочаровал, дед. Ты бы хоть для приличия взмахнул бубном или выкрикнул заклинание!

Я покачал головой.

— Ты, Сергей, тоже пользуешься «поиском» без помощи заклинаний и бубна, — ответил Юрий Григорьевич. — Разве не так? Да и вообще. Напрасно ты сейчас иронизируешь. Этой ночью случились очень серьёзные вещи, которые не заслуживают шутливого отношения. Два человека умерли, один исцелился. Это совсем не шутки. Которое из этих событий тебя рассмешило?

Я вскинул руки.

— Ничего смешного, дед. Я не смеюсь ни над кем и ни над чем. Я иронизирую по поводу своих обманутых ожиданий. Ночь, полумрак, свеча на столе. Я ожидал, что вот-вот увижу чудо. А увидел только твою десятиминутную медитацию. Признаться, я почувствовал себя обманутым. Как ребёнок, который узнал на ногах Деда Мороза папины тапки.

Юрий Григорьевич прожевал кусок бутерброда, запил его глотком кофе.

— Я тебе объяснил, почему предпочёл для «лечения» ночь, — сказал он. — Кхм. Это был логичный выбор, а не необходимость. Полумрак и свеча по большому счёту тоже не обязательны для работы моей способности. Они нужны лично для меня. Как и любимое кресло. Вид открытого пламени меня расслабляет, помогает сосредоточиться. Не более того.

Прадед дёрнул плечом.

— Это то же самое, как ты, Сергей, при работе с «поиском» зажмуриваешь глаза и кладёшь своему помощнику руку на голову. Тебе так привычно и удобно. Я, к твоему сведению, при «поиске» не делаю ни то, ни другое. Кто-то ест макароны при помощи вилки, а кто-то — использует для этого ложку. Суть процесса это не меняет. Мы делаем так, как нам удобно.

Я кивнул.

— Это мне понятно, дед. Непонятно, что именно ты вчера делал при свече. Со стороны это выглядело так: ты посидел немного, повздыхал, помял в руках платок. Всех чудес вчера было: зажженная свеча. Потом ты заявил, что «всё готово». Я так и хотел вчера сказать: «Не верю!» Без предварительных танцев с бубном это твоё «всё готово» прозвучало недостоверно.

Юрий Григорьевич хмыкнул.

— Что именно ты вчера сделал, дед? — спросил я. — Мне сейчас интересен не результат твоих действий. Непонятен сам процесс. При «поиске» я представляю стрелку компаса. Что вчера представлял ты? Как это «лечение» виделось тебе? Только не говори мне снова про Архимеда, сообщающиеся сосуды и закон сохранения энергии. Объясни своими словами.

Мой прадед улыбнулся.

Он поставил на столешницу чашку и сказал:

— Только своими словами и объясню, Сергей. Я всё же не физик, а, скорее, лирик. Мне «лечение» видится очень простым действием. Я перекачиваю жизненную энергию из двух источников в третий. Пока первые источники не иссякнут. Происходит это быстро. Я трачу гораздо больше времени на то, чтобы эти источники энергии почувствовать. Кхм. Никакого волшебства.

Юрий Григорьевич вновь пригубил чашку.

— Что такое эта «жизненная энергия», дед? — спросил я.

Посмотрел на то, как мой прадед ребром ладони сдвинул в сторону упавшие с бутерброда на столешницу хлебные крошки.

— Понятия не имею, — ответил Юрий Григорьевич. — Я сам придумал это название. Потому что ничего похожего в учебниках не нашёл. Я знаю, что эта энергия существует. Потому что работаю с нею. На этом мои познания о ней заканчиваются. Я научился управлять ею. Точнее, направлять её. Как сделал это сегодня ночью: перегнал её из двух сосудов в третий. Два из этих сосудов теперь пусты.

Мой прадед указал на стоявшее около мойки металлическое ведро.

На дне ведра я увидел смятые носовые платки (пропитанные засохшей кровью).

— Третий сосуд полностью заполнен. Все три платка я сейчас сожгу. На улице. По уже сложившейся традиции. В этом нет необходимости. Но я всегда так делал. Сделаю и сегодня. Все мои познания о «жизненной энергии» и «лечении», Сергей, состоят из того, чему я научился сам. Учителя у меня не было. Так уж получилось. Кхм. Поэтому моя учёба заняла очень много времени.

Прадед вздохнул и сказал:

— Сразу отвечу на вопрос, который у тебя, Сергей, рано или поздно возникнет. Вполне возможно, что наши способности не уникальны. Я допускаю, что и другие люди научились бы хотя бы «поиску». Если бы знали о нём, и если бы поверили в возможный успех. Но это бы точно получилось не у всех. Саня… Сан Саныч Александров мучил себя попытками лет пять. Безрезультатно.

Юрий Григорьевич развёл руками.

— Нашим главным преимуществом является то, что мы с тобой, Сергей, не сомневаемся: такие способности нам доступны. Потому что они были у наших предков. Поэтому я и не прекратил попытки, поэтому всё же добился результата. Вот только я много лет шарил в темноте, словно слепой котёнок. Кхм. Тебе же, Сергей, повезло. У тебя есть советчик и учитель.

— Когда начнём обучение? — спросил я.

— Как только ты будешь готов, Сергей, — ответил Юрий Григорьевич. — Сегодня ехать к Лебедевой тебе не советую. Если только у тебя нет ключа от её квартиры. Твоя Алёна будет без сознания ещё долго: до полуночи точно. Поезжай к ней завтра. Убедись в том, что «лечение» сработало. Кхм. К обучению приступим в субботу вечером. Думаю, ситуация с Гариным к тому времени прояснится.

Юрий Григорьевич допил кофе, взглянул на часы.

— К Алёне не поеду, — сказал я. — Ни сегодня, ни завтра. Как я узнаю, что у тебя, дед, получилось? Диагност из меня тот ещё. Опухоль я через ухо не увижу. То, что Алёна проспала на работу — это ещё не показатель. Если Алёна действительно уснула на сутки. В этот понедельник Лебедеву обследуют в Питере… то есть, в Ленинграде. Вот тогда и станет понятно, каковы результаты твоего, дед, лечения.

— Ты говорил, ей удалили аппендикс… — сказал Юрий Григорьевич.

Я пожал плечами.

— Говорил, дед, было такое дело, — ответил я. — Что с того? Если полезу сейчас искать шрам, то рядом со мной Лебедева быстро не уснёт, как в прошлый раз. Это я точно знаю. Сомневаюсь, что просто развернусь и уйду. Задержусь у неё до утра. Ночь будет замечательная, в этом я тоже нисколько не сомневаюсь. Наш роман разгорится с новой силой. Пусть даже и ненадолго. Это уже будет лишним, дед.

— Почему?

— Потому что мы сейчас находимся в СССР. Ты забыл?

Юрий Григорьевич пожал плечами.

— Что с того? — спросил он.

— Я здесь не останусь, дед, — ответил я. — Сто раз тебе об этом говорил. Говорю и в сто первый. Плановая экономика, субботники, комсомол и КПСС — всё это не для меня. Я к такому не привык. Моя сознательная жизнь прошла в иных условиях. Я рассуждаю иначе, чем ваша нынешняя молодёжь. Не хочу жить в рамках. Поэтому я свалю за границу. Это без вариантов. Понимаешь, дед?

— Что с того? — повторил Юрий Григорьевич.

— Проблема в СССР, дед. И в вашем отношении к таким, как я. Думаешь, не понимаю? Чуть только я помашу Советскому Союзу рукой, так сразу стану здесь для всех врагом и предателем. Разве не так? Долбанные «Голоса» ещё подольют водицы, раздуют эту историю в чёрт знает что. Мне на это плевать. Вот только всё это коснётся не только меня, дед. Но и тебя. Достанется и Алёне, если…

Я развёл руками.

— … Если она засветится в моей компании. Улавливаешь проблему, дед? Ты-то объявишь меня проходимцем и самозванцем. Вот и все дела. Скажешь, что выставил меня за дверь, как того сына лейтенанта Шмидта. В случае с Лебедевой такой финт не прокатит. Влюбилась во врага советской власти и предателя — вот что о ней скажут. Что станет с её карьерой? Для Алёны это гарантированная чёрная метка.

Юрий Григорьевич вздохнул, потёр небритый подбородок.

— Я люблю свою страну, — сказал он. — Мне не нравится твоё, Сергей, отношение к ней. Но… в случае с Лебедевой я с тобой соглашусь. Только это не проблема страны. Это наша общая проблема: общечеловеческая. Думаешь, в Америке к перебежчику в СССР отнеслись бы иначе? Считаешь, там живут другие люди? Я разочарую тебя, Сергей: люди везде одинаковы, где бы они ни жили.

Прадед отодвинул от себя пустую чашку.

— Сути проблемы это моё наблюдение не меняет, — продолжил он. — Поэтому соглашусь с твоим решением. Кхм. Карьера Лебедевой действительно пострадает, в случае твоего побега за границу. Но в этом случае и вопрос о серьёзности ваших отношений не стоит. Раз уж ты всё равно её скоро бросишь. Поэтому поддержу твоё решение. Оставь Лебедеву в покое. Не морочь девчонке голову.

— Не буду, дед. Оставлю.

Юрий Григорьевич тряхнул головой.

— Вот и славно, — сказал он. — Кхм.

— Что дальше? — спросил я. — Ищем второй платок?

Юрий Григорьевич нахмурился — будто бы задумался.

— Второй нам пока не нужен, — ответил он. — Хватит и одного. Ждём только Саниной отмашки. Спланируем обучение, как только ситуация с Гариным так или иначе разрешится. Ты научишься чувствовать чужую энергию при «поиске». Я тоже так начинал. Потому что мне говорили: головная боль для этой способности не обязательна. Вот я и экспериментировал. Пока не добился успеха.

— Не понял тебя, дед. Поясни.

Я опёрся локтями о столешницу.

— Ты уже знаешь, Сергей, что при «поиске» я не испытываю головную боль, — ответил Юрий Григорьевич. — Это правда. Бабушка тебя не обманула. Но я не испытываю боль только в том случае, когда использую при работе с «поиском» чужую энергию. Получаю её так же, как при работе с «лечением»: через пропитанный чужой кровью платок. Достаточно одного платка…

— По трупу за каждое использование внутреннего компаса?

Мой прадед растерянно моргнул и тут же покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Ты не понял. При «поиске» мы никого не убиваем. Во всяком случае, убиваем далеко не сразу. Там та же вероятность смерти, как и при работе с собственной энергией. Важно не использовать «поиск» слишком часто за короткий промежуток времени. Ты попросту компенсируешь свою энергию чужой. Вот, что происходит. Головная боль в этом случае случается не у тебя.

Я хмыкнул и развёл руками.

— Ты хочешь сказать: я отдам головную боль условному Гарину?

— Да, — сказал Юрий Григорьевич. — Так и есть. Если получишь энергию для работы со своей способностью от его крови. Вот только и при таком использовании чужой энергии ты столкнёшься с её потерей при использовании. Головная боль у хозяина задействованной для «поиска» жизненной энергии появится раньше, чем появилась бы у тебя. Ощущения у него будут значительно более болезненными.

Я махнул рукой и заявил:

— Это уже детали, дед. Каждый «поиск» ударит тому же Гарину по голове вместо моего кулака. Это же прекрасно! Я бы ударил ему ещё и по почкам, и по печени. Так что вариант с платком — щадящий вариант для него. Зачем тогда ждать сигнала от Сан Саныча? Даже если вы мне не поверили. То какая проблема в том, если я воспользуюсь платком уже сейчас? Головная боль Горина не убьет…

— Не думай, что почувствуешь чужую энергию так скоро, Сергей.

— Тем более! — сказал я. — В чём проблема, дед? Пусть Сан Саныч проверяет мои слова и гладит этого маньячилу по шерсти. Мы ему не помешаем. В нашем с тобой случае промедление смерти подобно. Твоей смерти, дед. Веришь ты мне, или нет — не важно. Потому что дату твоей смерти на кладбищенском надгробии я всё равно видел. Как и Гарин в моём будущем признался в убийствах женщин.

Я вскинул руки.

Спросил:

— Так зачем нам ждать?

Юрий Григорьевич задумчиво пожевал губы, шумно выдохнул.

— Думаю, Сергей, ты прав, — ответил он. — Вряд ли ты почувствуешь энергию так быстро. Точно не в первый месяц учёбы. Если только ты не гений, каким был мой отец. Да и если почувствуешь… Физрук от этого не умрёт. Саня к тому времени уже разберётся с его виной… или невиновностью. Время нам действительно дорого. В этом я с тобой, Сергей, тоже согласен. Поэтому… Так и быть.

Прадед посмотрел мне в лицо и заявил:

— Я обработаю платок с кровью Гарина прямо сейчас. Сане мы пока ничего не скажем. К твоему обучению приступим вечером.

* * *

Я вместе с Юрием Григорьевичем прогулялся за дом и сжёг на крохотном костре три платка. В том числе и пропитанный Алёниной кровью. Прадед сказал, что нам он больше не понадобится. С его слов, существовала опасность, что мы перепутаем этот платок с «другими» — «во время дальнейшей работы». Платки обратились в пепел. Мы с Юрием Григорьевичем молча наблюдали за этим процессом, будто присутствовали на похоронах.

В определённом смысле это для нас и были похороны тех людей, чьей жизненной энергией мой прадед исцелил Елену Лебедеву. Юрий Григорьевич меня заверил: оба этих человека действительно мертвы. Он повторил моё любимое выражение: «Тут без вариантов, Сергей». Прадед сказал, что я сам бы это понял, если бы уже научился работе с чужой энергией. Он описал гибель этих людей двумя словами: «Остановилось сердце».

Юрий Григорьевич ещё был дома, когда я отравился на пробежку. По возвращении, я его в квартире не застал. Но там уже гудел вентилятор, а под полкой у стены покачивался на верёвке окрашенный в бордовый цвет носовой платок. К ароматам растворимого кофе и расплавленного воска в гостиной добавился металлический запашок крови. Я по традиции улёгся после пробежки спать — чувствовал запах крови даже сквозь сон.

* * *

Днём я пообедал бабушкиным борщом, вернулся в гостиную и вынул из рюкзака тетрадь, полученную от Сергея Петровича Порошина будто бы в прошлой жизни. Уселся в кресло у стены (раньше мне его расположение в комнате казалось странным и неудобным). Пролистнул пару страниц.

Рассматривал написанные мелким каллиграфическим почерком слова и словосочетания: «Чемпионат Европы по баскетболу 1971 год», «Чемпионат Европы по боксу 1971 год», «Чемпионат мира по волейболу среди мужчин 1971 год», «Чемпионат мира по биатлону 1971 год», «Чемпионат мира по хоккею с шайбой 1971 год»…

Я вздохнул и пробормотал:

— Учиться, учится и ещё раз учится. Как говорил Ленин. Он в этом разбирался.

Я наткнулся взглядом на надпись: «Футбол. Кубок европейских чемпионов 1970/1971».

— Вот, — сказал я, — это то, что доктор прописал. Пожалуйста. Здесь хоть более-менее знакомые названия клубов. Так. Запоминаем. Четвёртого ноября семидесятого года. «Базель» — «Аякс»: один — два. Прекрасно. В тот же день. «Легия» — «Стандард»: два — ноль…

* * *

Вечером мой прадед явился с работы вместе с Александровым.

Я встретил их в прихожей.

В квартире снова запахло одеколоном.

Сан Саныч пожал мне руку и спросил:

— Какие новости, Красавчик? Что ты снова учудил? Кому ты набил морду сегодня?

Александров усмехнулся.

Юрий Григорьевич нахмурился.

— Кубок европейских чемпионов в следующем году завоюет амстердамский «Аякс», — ответил я.

Юрий Григорьевич кашлянул.

Александров снял полуботинки и произнёс:

— Серьёзно? «Аякс»?

Я кивнул и заверил:

— В финальном матче голландский «Аякс» обыграет греческий «Панатинаикос» со счётом два — ноль.

— Молодцы голландцы, — сказал Сан Саныч. — Ценная информация, Красавчик. С мужиками на бутылку коньяка поспорю. Если, конечно, они интересуются этим твоим Кубком европейских чемпионов.

Александров сощурился.

Он посмотрел на меня, хмыкнул и сообщил:

— У меня, Красавчик, тоже есть кое-какие интересные новости. Об этом твоём физруке Василии Гарине. Интересно? Расскажу. Иди, Красавчик, на кухню, налей нам с Григорьичем своего кофе.

Глава 12

Юрий Григорьевич пришёл на кухню переодетый в домашнюю одежду. Сан Саныч к тому времени уже смолотил два бутерброда и выпросил добавку кофе. Рассказ о Гарине он отложил до появления «Григорьича». До прихода прадеда я выслушал рассказ Сан Саныча о завершавшейся сегодня пятой летней Спартакиаде народов СССР.

Основной акцент в рассказе Александров сделал на волейболе — сообщил мне, что мужская сборная Москвы «вчера» всё же уступила сборной РСФСР: проиграла с разницей в одно очко, заняла второе место. А вот московские женщины волейболистки завоевали золото, подвинули на вторую ступень спортсменок из сборной команды Ленинграда.

Мой прадед кашлянул, уселся за стол. Придвинул к себе тарелку с изготовленными Александровым бутербродами и чашку с кофе. Он терпеливо дослушал эмоциональное повествование Сан Саныча о достижениях советских спортсменов. Выждал, когда Александров отвлёкся на поедание очередного бутерброда и выразительно кашлянул.

— Давая, Саня, — велел он. — Расскажи Сергею то, что говорил мне. О Гарине.

Александров потряс пальцем и с набитым ртом ответил:

— Фифяс.

Сан Саныч сделал глоток из чашки, стряхнул с ладоней на стол крошки.

— В общем, Красавчик, в той статейке не соврали, — сообщил он. — Трупы и женские вещи у этого школьного физрука на даче нашли. Подробности обыска пока не знаю. Отчёты не видел. Только ясно уже, что у Василия Гарина рыльце-то наверняка в пушку. Это для тебя, Красавчик, как я понимаю, не новость. Новость в том, что Василия Гарина уже задержали. Причём, он сам явился в милицию. Представляешь? Написал заявление. Утверждал, что вчера утром подвергся нападению со стороны неизвестного сантехника. Описал нападавшего, как молодого, высокого и мускулистого.

Сан Саныч и Юрий Григорьевич скрестили взгляды на моём лице.

Александров хмыкнул и погрозил мне пальцем.

— Гарин написал в заявлении, что рано утром к нему в квартиру вторгся громадный по пояс голый молодой мужчина. Назвался мужчина сантехником. Заявил, что почистит в квартире Гарина трубы. А вместо выполнения обещанной работы сантехник набросился на гражданина Гарина с кулаками и сломал ему нос. Не поверите, но эту хохму сейчас уже по всей Москве пересказывают. Те, разумеется, кто ещё не слышал о находке на даче у этого школьного физрука. Девчонки в нашей бухгалтерии уже мечтают о встрече с этим таинственным мускулистым сантехником. Говорят…

Сан Саныч хохотнул и продолжил:

— … Говорят, что «хорошие трубы всегда нуждаются в чистке». Это я вам повторил слова нашей бухгалтерши. Роскошная женщина, я вам скажу! Сорокалетняя полутораметровая брюнетка. Девяносто килограмм красоты! Развелась в позапрошлом году с мужем. Сказала, что опоздает завтра на работу. Если вдруг встретит утром преступника. Это она про сантехника, если вы не поняли. Сказала, что вступит с этим мускулистым негодяем в схватку. Призналась, что наденет для этой битвы снаряжение: новое импортное бельё. Пообещала, что не выпустит сантехника из рук до приезда милиции. Сказала…

Александров прервался, вдохнул воздух.

— … Сказала, что проклянёт любого, кто явится на её вызов раньше вечера.

Сан Саныч провёл костяшкой пальца под глазами, словно вытер слёзы.

— Примерно то же самое, Красавчик, сегодня говорили и женщины в отделе кадров, — сообщил он, чуть похрюкивая от смеха. — Ещё обсуждали нижнее бельё. Так что ты теперь «тот самый сантехник». Весь обеденный перерыв я только о тебе и слушал. Думаю, слушал не только я. Скоро о тебе вся Москва шептаться будет. Как о том проклятом попугае, о призраке старой графини или о замурованном в стену прорабе. Только эта история будут рассказывать с другим подтекстом. Не поверишь, Красавчик, но даже сломанный нос Василия Гарина женщин не испугал. Говорят, что Гарин сам виноват: потому что…

Александров шумно выдохнул и добавил:

— … Потому что у него не те трубы.

Юрий Григорьевич кашлянул.

Сан Саныч вскинул руки и пообещал:

— Всё, Григорьич, всё! Я понял. Ни слова больше про «сантехника», обещаю.

Александров затолкал в рот остатки бутерброда.

Мы с Юрием Григорьевичем наблюдали, как он пережёвывал, чуть вздрагивал и шмыгал носом. Сан Саныч залпом допил кофе, отставил в сторону чашку.

— Шутки в сторону, — заявил он и снова шмыгнул. — Всё указывает на то, Красавчик, что твоя статейка не соврала. Поэтому смело берите платок Василия Гарина в работу. О новостях по делу физрука я вам расскажу, когда сам их узнаю. Там уже всё завертелось, не остановишь. Три трупа — это не шутки. Делом заинтересовались на самом верху. Щёлоков в курсе. Пообещал помощь, торопит, ждёт отчёты. В невиновность Гарина я уже и сам не верю. Но… для «лечения» его использовать рано. А вот для тренировок с «поиском» — в самый раз. Я так понял, что учёбу вы начнёте уже сегодня?

Я кивнул и ответил:

— Хотел бы. Уже пора.

Сан Саныч похлопал меня по плечу.

— Вот и дерзай, Красавчик, — сказал он. — Желаю тебе удачи. Помогу вам, чем смогу. Сегодня. Но в ближайшие дни на мою помощь не рассчитывайте. Уеду в командировку. В Ставрополь. Очень удачно она мне подвернулась. От Ставрополя недалеко до Невинномысска. Загляну и туда. Побываю на предприятии «Азот». Проведаю там гражданина Сливко. Того, о котором была другая статейка в твоей, Красавчик, папочке. Посмотрим, как он работает с детьми. Глядишь, второй платок вам привезу. Да и коллегам в Невинномысске помогу. Потому что такие заслуженные учителя нам в СССР точно не нужны.

Александров посмотрел мне в глаза и сообщил:

— Сегодня ночью уеду. Поезд в начале второго. Вернусь на следующей неделе.

Он вздохнул и строго сказал:

— Красавчик, ты уж поосторожнее с Григорьичем. Не расстраивай его без повода. Учись поскорее, не лодырничай. Григорьич выполнил свою часть договора. Осталось дело за тобой.

* * *

После ужина (для меня он состоял из чашки растворимого кофе) мы пошли в гостиную: я сообщил, что готов к учёбе (в висок тут же кольнула воображаемая боль). Сан Саныч вызвался в мои помощники. Он уселся на диван, скрестил на груди руки, взглянул в сторону аквариума — над тем уже светилась лампа. Юрий Григрьевич снял с верёвки платок, одобрительно кивнул. Он принёс платок мне; заявил, что прибинтовывать платок к запястью нет необходимости — достаточно сжать этот пропитанный кровью кусок материи в кулаке.

— Сергей, попробуй пока так, — сказал мой прадед. — Позже поймёшь, как тебе удобнее. Мне кажется, что все эти ритуалы при использовании наших способностей — дело сугубо индивидуальное. Они подчинены больше нашему воображению, нежели необходимости. Мы используем способности каждый по-своему. Нам они видятся по-разному. Одинаков лишь результат.

Юрий Григорьевич кашлянул и продолжил:

— При использовании «поиска» ты, Сергей, работаешь с воображаемым компасом. Именно он указывает тебе направление. Я при работе с этой же способностью никакой стрелки не представляю. Мне будто бы посылает сигналы сам спрятанный или утерянный предмет. Кхм. Я словно ощущаю его. По большому счёту, мы с тобой чувствуем одно и то же. Только представляем это по-разному.

Мой прадед указал на платок.

— Скорее всего, работу с энергией мы тоже представим каждый по-своему. Это нормально. Потому что мы с тобой не одинаковые, и наше воображение работает по-разному. У каждого из нас возникает при работе со способностью свой ассоциативный ряд. Важен результат, а не воображаемый процесс работы. Поэтому не жди, Сергей, что почувствуешь то же, что обычно чувствую я.

Юрий Григорьевич покачал головой.

Я смял платок — мне показалось, что тот ещё был слегка влажным. Почувствовал я и запах крови. Он будто бы слегка оттенил ещё не выветрившийся запах одеколона Сан Саныча.

— Дед, ты так и не объяснил мне, что именно чувствуешь при работе с этой «жизненной энергией», — сказал я. — На что она похожа? Какой ты её ощущаешь? Она теплая или холодная? Или у неё есть запах?

Сан Саныч поёрзал на диване, словно уже томился в ожидании.

Мой прадед посмотрел на ковёр поверх головы Александрова.

— Она… Кхм.

Юрий Григорьевич задумался — будто подбирал правильные слова.

— Она не тёплая и не холодная, — сказал он. — Она ощущается словно… укол новокаина. Появляется онемение на коже — там, где с ней соприкасается чужая кровь. Это онемение будто бы проходит по моему телу. В случае с «поиском» я чувствую онемение кожи на руке и на шее — энергия будто бы проходит в мозг и топит в себе мою головную боль. Она остаётся во мне — не переходит даже частично на моего помощника.

Мой прадед потёр правое запястье о ткань у себя на груди.

— При «лечении» я чувствую примерно такое же онемение, — продолжил он. — Только направляю чужую энергию в платок «пациента». Я будто бы лью в платок это онемение с двух рук. До тех пор, пока процесс перекачки энергии не завершится. Длится это обычно не больше пары минут. Гораздо дольше я готовлюсь к этому процессу. Потому я и зажигаю свечу, приглушаю свет и убираю прочие раздражители.

Юрий Григорьевич повёл плечом.

— Как это происходит у других… я тебе, Сергей, не скажу. Никогда об этом не слышал. Мне и самому это интересно. Послушаю твои рассказы. В данном случае я такой же неопытный учитель, и ты — неопытный ученик. Пока не представляю, как буду тебя учить. А ты сейчас ещё не совсем понимаешь, как именно будешь учиться. Важно то, что мы с тобой чётко представляем конечный результат занятий. Понимаем, что он вполне реален.

Юрий Григорьевич потряс указательным пальцем.

Я кивнул.

— Это всё хорошо, товарищи колдуны, — подытожил рассуждения моего прадеда Александров. — Просто прекрасно.

Он запрокинул голову, взглянул на меня и спросил:

— Красавчик, не пора ли уже начать твоё обучение? Время дорого. Мне скоро на вокзал. А я ещё трезв, как стёклышко. Не оттягивайте неизбежное-то. Ваше вступление слишком затянулось. Работайте, товарищи. Хватит лирики. Что мы ищем сегодня, Красавчик? Какие варианты? Что мне представить?

Я взглянул на Юрия Григорьевича — пот пожал плечами.

— Сан Саныч, представляй, что угодно, — ответил я. — Лишь бы ты сделал это хорошо. Выбери хорошо знакомый тебе предмет. Ну, и… дальше ты сам всё знаешь. Какая у меня сейчас задача, дед?

Юрий Григорьевич ответил с двухсекундной задержкой.

— Твоя задача, Сергей, — произнёс он, — что бы ты почувствовал заключённую в чужой крови энергию. В той, что на платке. Делай всё, как обычно. Одновременно прислушивайся к ощущениям в твоей руке. Какие они будут — этого я не знаю. Лишь они бы появились. Замечай их все. Хоть зуд, хоть холод. Как только ощутишь энергию, тут же направь её в сторону своего внутреннего компаса. Не на Сан Саныча.

— Ладно, — произнёс я. — Попробую. Только как мне её направить, дед?

Юрий Григорьевич вскинул руки.

— Подключи фантазию, Сергей, — сказал он. — Вообрази, что это обычная вода. Тёплая или холодная — неважно. Мысленно проложи для неё русло по своему телу. Или вскинь руку вверх, чтобы энергия стекла в нужном тебе направлении. Здесь нет готового рецепта, Сергей. Да и не важен он сейчас. Поначалу просто почувствуй эту энергию. Уже это сегодня будет отличным результатом. Там… сам поймёшь свои дальнейшие действия.

Я усмехнулся, спросил:

— Сколько ты мучился, дед, пока её ни почувствовал?

Юрий Григорьевич повёл плечом.

— Много, Сергей, — ответил он. — Я затратил на это гораздо больше времени, чем мы можем себе сейчас позволить. Если учитывать предсказанную тобой дату моей смерти. Но там были иные начальные условия. Совершенно иные. Кхм. Я не знал даже того, что моя идея с окровавленной тряпкой сработает. Я придумал её едва ли не случайно. Сейчас мы в этом варианте не сомневаемся. Он рабочий.

Я кивнул.

— Допустим.

— Поэтому, Сергей, ты не думай ни о чём, кроме конечного результата.

Прадед прикоснулся к моему плечу и сказал:

— Почувствуй стрелку компаса, как обычно. В то же время ищи и энергию платка. Сделай это одновременно. Первую часть задания ты выполнишь без проблем. Поэтому большую часть усилий и внимания направь именно на платок. Главная цель сейчас не поиск предмета, а поиск энергии. Мы знаем, что у тебя получится. Кхм. Вопрос только в том, когда это случится. Терпение и труд, Сергей — вот лучший рецепт.

Я сжал в кулаке платок — не почувствовал в нём ни тепло, ни холод.

Скривил губы.

— Терпение и труд сожгут мне мозги, — пробормотал я. — Ненавижу всё это циркачество с внутренним компасом…

Покачал головой.

— Не рассусоливай, Красавчик! — сказал Сан Саныч. — Работай уже. Начинай.

Александров ухмыльнулся.

Я взглянул на его лицо сверху вниз и заверил:

— Работаю, Сан Саныч. Что мы ищем? Что ты представил?

— Давно бы так.

Александров мечтательно зажмурил глаза.

— Что нужно нормальному уставшему на работе мужчине? — сказал он. — Вариантов немного. Конечно же: бутылка с коньяком. Вот её я и представляю сейчас, Красавчик. Уже представил. Почти наполовину полную. Ту самую бутылку, которую я распечатал позавчера. Надеюсь, что вы её не допили без меня. Вижу её сейчас, как настоящую. Тёплая, гладкая, манящая. Две царапины на правой верхней стороне этикетки. Не картинка — мечта.

Александров вздохнул.

Я усмехнулся и сообщил:

— У деда в сейфе она стоит. Это я тебе, Сан Саныч, скажу без всякого «поиска». Сомневаешься?

Александров пожал плечами.

— Сам знаю, что она в сейфе у Григорьича, — сказал он. — Что с того? Пусть себе там стоит. Пока. Не об этом речь-то. Ты почувствуй её этой своей стрелкой, Красавчик. Вот что тебе сейчас надо сделать. А не логикой блистать. Компас это свой дурацкий в башке оживи. Платок этот в руке почувствуй. Работай, Красавчик, а не разглагольствуй. Где взять коньяк и без тебя знаю. Не в этом сейчас дело. Я правильно сказал, Григорьич?

— Конечно, Саня, — ответил Юрий Григорьевич. — Всё правильно. Сергей, Сан Саныч верно рассудил. Твоя задача — ощутить заключённую в чужой крови «жизненную» энергию. За тот промежуток времени, пока ты работаешь со своим компасом. Удерживай внимание на стрелке. Но и уделяй ей не всё своё внимание. Сейчас ты работаешь со способностью не для других, а для себя. Твоя цель — «жизненная» энергия Гарина.

Я тряхнул головой, вытер о шорты ладони.

— Понял тебя, дед. Сейчас попробую.

— Не пробуй, Красавчик. Сделай!

— Сделаю, Сан Саныч, — пообещал я.

Прижал ладонь ко лбу Александрова и скомандовал:

— Сан Саныч, представляй бутылку.

* * *

Сегодня я почувствовал стрелку внутреннего компаса трижды.

Два раза она указала из гостиной в направлении сейфа в спальне моего прадеда. Третий раз я даже прошёлся вместе с Сан Санычем до неё из кухни. Платок в моей руке никак себя не проявил. Даже не вспотела под ним ладонь.

После третьего использования «поиска» бутылку мы из сейфа всё же извлекли. Моя голова потребовала анестезии. Александров посмотрел на часы — до отправления поезда оставалось всё меньше времени.

Юрий Григорьевич интереса к коньяку не проявил. Но всё же уселся вместе с нами за стол. Он время от времени прижимал ладонь к правой стороне своей груди. На вопросы Александрова отвечал: «Всё нормально, Саня. Сейчас пройдёт».

* * *

Ночью я так и не уснул. Ворочался на диване, прислушивался к храпу своего прадеда. Слушал, как отсчитывали секунды часы. Изредка посматривал на их стрелки — убеждался в том, что на сон мне оставалось всё меньше времени.

Головная боль после полуночи ослабела (подействовала таблетка). Но окончательно она исчезла только под утро. Сонливость ей на смену не пришла. Поэтому я вышел на пробежку раньше, чем обычно: скорее, ночью, чем утром.

Добежал до закрытого ещё входа в метро. Встретил по пути лишь пару десятков прохожих. Вернулся к школе. Подивился царившей там тишине: шум машин остался у шоссе, птицы пока не проснулись, не скребли по тротуарам мётлами дворники.

Упражнения я выполнил «через не хочу». Моё тело казалось вялыми, будто оно растратило всю энергию на борьбу с головной болью. Поблажек я себе не сделал. Отработал весь комплекс. По пути домой впервые за сегодняшний день зевнул.

Дома застал уже пробудившегося Юрия Григорьевича. Он встретил меня, сидя за столом в кухне. Прадед налил мне кофе, сдвинул в мою сторону тарелку с бутербродами. Мой желудок радостно поприветствовал этот его жест доброй воли.

Я пожевал сыр и колбасу, выпил кофе. Выслушал, как диктор по радио рассказал о новых достижениях советских граждан. Слушал радио не без интереса; потому что в отличие от меня, Советский Союз за вчерашний день добился немалых успехов.

Юрий Григорьевич покачал головой и сказал:

— Сергей, может, откажешься на время от этой своей утренней беготни? Ты, конечно, ещё молод. Но даже твой организм не железный.

Я улыбнулся и покачал головой.

— Всё нормально, дед, — ответил я. — Мне никакие поблажки не нужны. Я упорный: так воспитан. Поэтому у меня всё и всегда получается.

Глава 13

В пятницу я большую часть дня проспал. Уснул уже через полчаса после того, как Юрий Григорьевич ушёл на работу — проснулся за час до его возвращения домой. Вчера я мусолил в голове идею о том, что прогуляюсь сегодня в обед до столовой или до ресторана. Но теперь отложил эту идею на потом. Снова пообедал бабушкиным борщом. Пришёл в гостиную, включил подсветку над аквариумом. До появления в квартире Юрия Григорьевича я сидел на табуретке в большой комнате и наблюдал за суетой рыб. При этом то и дело потирал пальцем правый висок, гнал из своей головы мысли о предстоявшей мне сегодня вечером работе с внутренним компасом.

Вечер пятницы получился схожим с вечером четверга. С тем лишь исключением, что сегодня я не слушал шутки Сан Саныча. Но снова были поиски предметов в прадедовской квартире (ассистировал мне Юрий Григорьевич), вспышки боли в голове и мои безуспешные попытки погасить эту боль при помощи пока неощутимой энергии из платка. Сегодня я отважился на четвёртый запрос к внутреннему компасу. Он дал ожидаемый результат: усилил головную боль. От нового всплеска боли у меня на пару секунд потемнело в глазах, лоб покрылся крупными каплями холодного пота. Я выругался и в сердцах швырнул на диван всё ещё бесполезный платок.

Ночью не уснул. Хотя и провалялся в постели почти до рассвета.

Утром (по пути к метро) звуки моих шагов звучали в такт биению сердца — при ещё ощутимом болезненном покалывании в висках.

* * *

В субботу утром я после завтрака снова проглотил таблетку — сделал это по требованию Юрия Григорьевича. Завалился на диван. С сожалением вспомнил о том, что коньяк в «той самой» бутылке закончился ещё в четверг при Сан Саныче. Подумал о том, что уже послезавтра Алёна поедет на обследование в Ленинград. Прикинул, как прошёл визит Александрова на завод «Азот». Подсчитал, что уже на следующей неделе Порошины, Рита с Васей, Валентина Кудрявцева, Нарек Давтян и Аркадий Александров вернутся в Москву.

Размышлял с уже закрытыми глазами о чём угодно, но только не о предстоявшей мне вечером работе с внутренним компасом. Боль в голове то накатывала, то отступала — она будто бы имитировала морской прибой. Не представляю, сколько я перед сном рассматривал трещины на потолке. За окном полностью рассвело, прежде чем я всё же уснул.

* * *

Разбудил меня Юрий Григорьевич. Сегодня утром он ушёл на работу. Несмотря на то, что суббота уже три года как считалась в СССР выходным днём. Этот момент я выяснил ещё в пансионате во время общения с Нареком и Аркадием (превратил своё незнание в шутку, чтобы не выглядеть пришельцем из другого времени). Я увидел над собой раскрасневшееся от жары лицо прадеда, услышал доносившееся со стороны кухни позвякивание посуды, почувствовал запах жареного лука и варёного мяса. Взглянул на часы — отметил, что мой прадед сегодня вернулся с работы раньше, чем обычно (я проспал тот, момент, когда Юрий Григорьевич входил в квартиру).

Я снова прислушался. На кухне сейчас действительно кто-то грохотал. Ещё там не умолкал радиоприёмник.

— Вставай, Сергей, — сказал Юрий Григорьевич. — Варя уже сварила суп.

* * *

Суббота для меня продолжилась встречей с Варварой Юрьевной (моей сорокалетней бабушкой). В честь этой встречи я сразу же после пробуждения натянул шорты — не щеголял по квартире в китайских трусах. Поприветствовал бабушку Варю с порога кухни. Варвара Юрьевна наградила меня ответным приветствием и внимательным, настороженным взглядом. Она сегодня принарядилась в фартук своего отца, хозяйничала в кухне без всякого смущения. Этот факт меня совершенно не удивил: я с детства привык к подобному поведению бабушки Вари. Не удивили меня и её колкости. Хотя раньше она их адресовала не мне, а всё больше своему мужу.

— Ты б футболку-то надел, братец, — сказала Варвара Юрьевна. — Сан Саныч говорил, что в Москве сейчас орудует банда сантехников. Расхаживают по квартирам граждан почти голые. Пугают женщин, дерутся с мужчинами. Смотри, братец: примут тебя за бандита — завтра проснёшься не в квартире отца, а в изоляторе временного содержания. Ты уже бывал в таких местах, братец?

— В обезьяннике, что ли? — переспросил я и зевнул. — Бывал пару раз. По молодости и по глупости.

Я уселся за стол напротив Юрия Григорьевича.

Бабушка Варя тут же поставила перед нами по большой тарелке с парящим супом.

— Что ж ты такого натворил? — спросила она. — В эти пару раз.

— Оказывался не в том месте и не в то время.

— Это как понимать?

— Шёл мимо, никого не трогал…

— Поскользнулся, упал, очнулся, гипс? — сказала Варвара Юрьевна.

Она поставила на стол тарелку с супом и для себя.

— Примерно так всё и было, — ответил я. — Только без гипса.

Варвара Юрьевна усмехнулась.

— Как же нам повезло, что ты приехал к нам уже повзрослевший и мудрый! — сказала она. — Попрошу Сан Саныча, что бы он не выпускал тебя быстро из этого… Как ты сказал? Из обезьянника? Если ты всё же окажешься недостаточно поумневшим.

— Спасибо, ба… сестрёнка. Ценю твою заботу.

Юрий Григорьевич выразительно кашлянул — будто скомандовал «брейк».

— Сергей, — сказал он, — Варя предложила прогуляться в кино. Втроём. Пойдёшь с нами в кинотеатр?

— Вечером мне будет не до кино, де… папа, — ответил я. — Вечером у меня тренировка. Или ты забыл?

Мне показалось: от моего слова «папа» Варвара Юрьевна вздрогнула и скривила губы.

На пару секунд в кухне установилась относительная тишина: лишь потрескивала газовая плита, да чирикали птицы за окном.

Я окунул в суп ложку.

— Не будет сегодня тренировки, — заявил Юрий Григорьевич. — Сделаем тебе выходной. Вчера ты весь синий вечером был. Того и гляди схлопочешь инсульт. А мне тебя, Сергей, лечить пока нечем: Саня ещё не раздобыл второй платок.

Варвара Юрьевна усмехнулась и дёрнула головой.

— В кино сегодня пойдём, — сказала она. — Посмотрим, на кого вы потратили прошлые платки.

Она будто бы с вызовом посмотрела мне в глаза.

— Купила вам билеты на фильм «Три дня до лета», — сообщила она. — Знаю: все его уже видели… кроме меня. Хоть посмотрю сегодня на эту Лену Лебедеву. Может, пойму, что вы в ней нашли. Глядишь, узнаю, чем она лучше тех людей, кому эти платки не достались.

В её голосе и во взгляде я почувствовал нескрываемый упрёк.

Поелозил ложкой в тарелке и сказал:

— Вкусный суп.

Варвара Юрьевна усмехнулась.

— Врун ты, братец, — сказала она. — Ты мой суп ещё даже не попробовал. Но он действительно вкусный.

* * *

На кухне мы долго не засиделись. Потому что с момента моего сегодняшнего пробуждения и до начала киносеанса оставалось всего лишь два с половиной часа. По пути к метро в основном говорили Юрий Григорьевич и Варвара Юрьевна. Они обсуждали свою работу. Пару раз они попытались втянуть меня в беседу. Бабушка Варя поинтересовалась, какие фильмы мне нравятся. Я сухо перечислил ей все те советские кинофильмы, которые во время наших бесед в пансионате Алёна назвала стоящими (хотя сюжет примерно каждой второй из этих кинокартин я не знал или не помнил). Я благоразумно умолчал о том, что примерно десять предыдущих лет я смотрел почти исключительно голливудские фильмы.

На Арбатскую площадь мы приехали за полчаса до начала сеанса. Полюбовались на афиши, что красовались у кинотеатра «Художественный». Из всех представленных там новинок кинопроката я узнал только «Приключения жёлтого чемоданчика» и «Три дня до лета». Прочие названия помнил лишь смутно или не помнил совсем. Хотя мужское лицо на афише фильма с названием «Возвращение 'Святого Луки» выглядело знакомым. Фамилию этого актёра я всё же не вспомнил, а у своих спутников её не спросил (на случай, если этот актёр сейчас был знаменитостью и моё неведение покажется бабушке Варе странным). На входе в кинотеатр я вдохнул запах табачного дыма, но не уловил аромат попкорна.

В кинотеатре я занял место по правую руку от своего прадеда. Варвара Юрьевна села слева от отца. Я не следил за бабушкиной реакцией на развернувшееся на экране действо. Потому что наблюдал за игрой Елены Лебедевой. Сюжет кинофильма меня сегодня не интересовал. Я не прислушивался к репликам актёров. Зато внимательно следил за выражением Алёниного лица. Отметил, что Лебедева на экране не походила на ту Алёну, с которой я общался на море. Здесь у неё едва ли не фанатично блестели глаза. Она была настоящей «комсомольской активисткой». В её образе на экране я увидел задорное веселье. Но не заметил той спокойной иронии, к которой привык за время общения с Алёной в пансионате.

С Варварой Юрьевной мы расстались ещё в метро. Бабушка поехала домой — мы с Юрием Григорьевичем отправились в его квартиру. По поводу актёрских способностей Лебедевой моя сорокалетняя бабушка после просмотра фильма не обронила ни слова (даже не пошутила на эту тему). Зато об Алёне много говорил по пути от метро мой прадед. Юрий Григорьевич озвучил мелькнувшую сегодня и у меня в голове мысль о том, что «Три дня до лета» стоило посмотреть уже только из-за Лебедевой (особенно из-за той сцены купания, которую показали в начале фильма). Мой прадед заявил, что у Орловой нашлась достойная преемница. Юрий Григорьевич поинтересовался у меня, в каких фильмах снималась Елена Лебедева сейчас.

Я ответил прадеду, что Алёна пока отвергла все предложения о съёмках. В том числе, она отказалась от роли в фильме, который даже я считал шедевром советского кинематографа. По запросу прадеда пересказал сюжет фильма «Офицеры». Упомянул о том, что в фильме одну из главных ролей сыграл Василий Лановой. Предположил, на какую роль в этом кино приглашали Елену Лебедеву (хотя Алёна мне об этом не говорила). Даже спел прадеду песню «От героев былых времён» — сделал это без музыки, под аккомпанемент из наших шагов, птичьего чириканья и рычания проезжавший мимо нас по шоссе автомобилей. Текст песни Юрию Григорьевичу понравился. А вот моё исполнение он не оценил. Сказал, что пение — занятие не для меня.

* * *

Субботний вечер мы с Юрием Григорьевичем провели дома. Я снова делился с прадедом воспоминаниями о будущем. Вновь вывалил на него ворох информации. Вот только не подкрепил её точными датами, произошедших в этом будущем событий. Не припомнил я имена и фамилии участвовавших в тех исторических событиях персонажей. Даже информация об изменениях в нашей стране в конце восьмидесятых и начале девяностых годов в моём изложении звучала сумбурно. Я часто путался в последовательности событий. Понял, что раньше акцентировал своё внимание вовсе не на том, о чём меня сейчас расспрашивал прадед.

В полночь Юрий Григорьевич ушёл спать. Напоследок прадед пообещал, что завтра снова меня разбудит: в воскресенье займёмся учёбой пораньше. Уже через десять минут после этого я услышал храп Юрия Григорьевича. Завистливо вздохнул. Потому что сна у меня не было пока ни в одном глазу. Хотя я чувствовал себя неплохо: уже не осталось и следа головной боли (по возвращении из кинотеатра я всё же разок потревожил внутренний компас — сделал это больше из упрямства, чем из необходимости). Я уселся в кресло, положил на журнальный столик тетрадь с результатами спортивных соревнований, листы бумаги и ручку.

Пробормотал:

— Дырявая у меня память. Так… что там я учил? Кубок европейских чемпионов семидесятого и семьдесят первого годов? Прекрасно. Проверим, так ли плохо я запоминаю. Итак…

Я придвинул к себе бумагу и по памяти записал: «04.11.1970 „Базель“ — „Аякс“: 1:2. 04.11.1970 „Легия“ — „Стандард“: 2:0…»

* * *

В воскресенье днём мы с Юрием Григорьевичем отправились в Парк культуры и отдыха имени Дзержинского. Я не сразу сообразил, что сейчас за этим именем скрывался Останкинский парк. Мой прадед пояснил свою идею тем, что с удовольствием полюбуется на построенную «меньше двух лет назад» Останкинскую телебашню. А заодно, сказал он, продолжим моё обучение (которое я теперь называл не иначе, как «мучение») на природе и на свежем воздухе. Холодное умывание и чашка кофе не избавили меня от сонливости. Юрий Григорьевич усмехнулся и сообщил, что «там» я проснусь быстро.

Около выхода со станции метро «ВДНХ» нас встретила Варвара Юрьевна. Она сообщила своему отцу, что «всё подготовила». Только тогда я узнал, что эта парочка моих родственников сговорились ещё вчера. Юрий Григорьевич решил разнообразить моё обучения (моё мучение) — перенёс его в парк Дзержинского. Бабушка Вера сегодня утром спрятала в парке четыре предмета. Она объявила, что станет сегодня моим ассистентом при использовании «поиска». Я невольно вспомнил наши с ней прежние занятия (тогда, в детстве), когда бабушка прятала от меня новые игрушки и конфеты в своей квартире.

По пути к входу в парк Варвара Юрьевна всё же вспомнила о просмотренном вчера вместе с нами фильме. Признала его «неплохим», подбор актёров назвала «средненьким». Сказала, что лет через десять этот фильм уже никто и не вспомнит. По её словам, пересмотрят его в будущем снова разве что поклонники Елены Лебедевой. Да и то, лишь «из-за той сцены купания», потому что «мужикам такое нравится». При этом Варвара Юрьевна посмотрела на меня и усмехнулась. Она укоризненно покачала головой, когда Юрий Григорьевич признался: посмотрел «Три дня до лета» в третий раз, и «с удовольствием» посмотрит его в четвёртый.

Варвара Юрьевна покачала головой и с печальным вздохом произнесла:

— Всё с вами понятно. Сын пошёл в отца. Бабники.

Мы с Юрием Григорьевичем переглянулись и обменялись ухмылками.

У входа в парк я полюбовался на портрет Ленина, на табличку с надписью «МПКиО имени Дзержинского», прочёл на баннере: «Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!» Отметил, что ни Варвара Юрьевна, ни Юрий Григорьевич на эти достопримечательности не взглянули. Они перешагнули бордюр и направились в парк. Рассматривали при этом не архитектуру и вывески, а лица и наряды прохожих. Я уклонился от летевшего мне в лицо облака табачного дыма, перешагнул лежавшие на асфальте окурки. Взглянул на хорошо знакомую мне часть Москвы: на Останкинскую телевизионную башню.

* * *

Первый предмет в парке я отыскал быстро — бабушка его спрятала около памятника Дзержинскому. Но энергию платка я не ощутил. Перед вторым поиском мы выдержали получасовую паузу. Я помассировал в это время виски, Юрий Григорьевич обсуждал с дочерью план моего дальнейшего обучения (в общих чертах он звучал, как 'дорогу осилит идущий). Бабушка Варя разглядывала меня без особого стеснения — словно всё ещё не определилась с отношением ко мне. Я тоже на неё поглядывал: сообразил, что её фигура и жесты напоминали мамины (в двухтысячном году моей маме исполнилось сорок восемь лет).

Второй «поиск» затянулся почти на десять минут. Не по моей вине. Стрелку компаса я ощутил быстро. Вот только бабушка схитрила: к лежавшей около скамейки расческе мы шли не меньше трёх сотен метров. Всё это время я держал Варвару Юрьевну за руку, удерживал внимание на «стрелке» и сжимал в кулаке всё ещё «бесполезный» платок. Платок во время этой попытки никак себя не проявил, сколько я ни прислушивался к своим ощущениям. Зато ожидаемо усилилась головная боль. Она уже не казалась лёгким покалыванием — настойчиво прожигала мне мозг, словно надеялась сократить время сегодняшних занятий.

Я отыскал в траве расчёску, вернул её бабушке.

Показал прадеду платок и сказал:

— Ничего нового. Ни покалываний, ни онемения. Башка раскалывается.

Юрий Григорьевич сощурился.

— Сергей, всё это время, пока мы сюда шли, ты ощущал эту свою стрелку? — спросил он.

Я усмехнулся, сжал руками голову, ответил:

— Не только её. Думал, что мой мозг расплавится. Где там уже эта твоя «жизненная» энергия?

— Кхм.

Юрий Григорьевич покачал головой.

— Как долго ты способен удерживать внимание на «поиске»? — спросил он. — Я имею в виду, без перерыва: как сделал это сейчас.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Ни разу не засекал время. Но минут пять-десять обычно могу.

Юрий Григорьевич снова кашлянул — на этот раз он это сделал будто бы озадаченно.

— Напомни мне, Сергей, завтра. Засечём время. Мне интересно.

— Какой у тебя рекорд, де… папа? — спросил я.

— Нет у меня таких рекордов, — ответил Юрий Григорьевич. — Обычно я только узнаю направление. За руку с ассистентом я пока при «поиске» не разгуливал. Мне такое, признаться, даже на ум не приходило.

Мой прадед покачал головой и сообщил:

— Но я попробую. Обязательно попробую.

…Сегодня в Москве светило солнце, в густых кронах деревьев Парка имени Дзержинского щебетали птицы. По парку разгуливали советские граждане: мамаши с колясками, влюблённые парочки, родители с детьми. Варвара Юрьевна рассказывала нам о жизни своей дочери. Дед при этом мечтательно улыбался (будто бы уже воображал себя прадедом). Я бабушкины слова слушал вполуха (готовился к третьему испытанию). Третий «поиск» я сделал только через два часа после второго. Сегодня мне третье за день обращение к внутреннему компасу далось с большим трудом и с сильной головной болью.

Юрий Григорьевич взглянул на брелок с изображением Московского Кремля (я нашёл его в траве под кустом), перевёл взгляд на моё лицо и покачал головой.

— Четвёртого «поиска» сегодня не будет, — сказал он.

— Папа, а как же моя заколка? — спросила Варвара Юрьевна. — Красная. Которую ты мне подарил, помнишь?

— Забирай её. Сергею на сегодня достаточно.

— Папа, ты думаешь, я помню, где она?

Бабушка развела руками.

Мой прадед усмехнулся и покачал головой.

Заколку отыскал под деревом Юрий Григорьевич. Для «поиска» он воспользовался платком с кровью Гарина. Опробовал мой метод: прогулялся по парку за руку со своей дочерью.

* * *

Предельное время моего единовременного контакта с «внутренним компасом» мы с прадедом определили в понедельник вечером. Засекали время дважды. Оба раза я ощущал стрелку ровно одиннадцать минут и восемь секунд. Моя голова при этом не взорвалась от боли. Словно при работе со способностью засчитывалось количество призывов к «внутреннему компасу», а не продолжительность работы со способностью.

Поэкспериментировал с «поиском» в понедельник и мой прадед. Мы не без удивления обнаружили, что Юрий Григорьевич непрерывно ощущал сигнал спрятанной в квартире вещи то же самое время: ровно одиннадцать минут и восемь секунд. Хотя он и использовал при «поиске» окровавленный платок. От повторного испытания своей способности мой прадед отказался. Он заявил, что не видит в том необходимости.

— Вот видишь, Сергей, — сказал Юрий Григорьевич. — Время «поиска» в нашем с тобой случае — конкретная и постоянная величина. Как число «пи» или ускорение свободного падения. Никакого волшебства или колдовства. Как я тебе и говорил. Обычная физика, не более того. Только этот физический закон нами пока ещё не изучен.

* * *

Сан Саныч приехал во вторник вечером.

К тому времени я уже проглотил таблетку от головной боли. Она пока не подействовала — я усиленно растирал указательными пальцами свои виски. Александров выглядел непривычно: хмурился, шумно вздыхал.

О результатах своей поездки в Невинномысск он оповестил нас коротко.

— В общем… в той статье не соврали, — сказал Сан Саныч. — Всё так и есть. Я проверил. Вот. Работайте, товарищи колдуны.

Александров поставил на кухонный стол банку с окровавленным платком. Он пообещал, что расскажет подробности поездки «потом». Выслушал наш отчёт о результатах моего обучения (об отсутствии прогресса).

Во вторник Александров задержался в квартире моего прадеда лишь на одну чашку кофе.

* * *

Сан Саныч позвонил в среду днём, когда я спал после утренней пробежки и упражнений на спортплощадке.

Телефон в спальне прадеда дребезжал долго и упорно. Он будто бы не сомневался, что разбудит меня.

Я снял трубку и услышал в динамике голос Александрова.

— Просыпайся, Красавчик. Умывайся, пей кофе. Минут через сорок я за тобой заеду.

— Что случилось? — спросил я.

— Дело есть к тебе, Красавчик, — ответил Сан Саныч. — Важное и срочное. Жди меня.

Глава 14

Александров пришёл не через сорок минут — через полчаса. Он буквально ворвался в прихожую. Сан Саныч сегодня выглядел вполне обычно (бодрый, весёлый), источал удушающий запах одеколона, блистал ироничной улыбкой. От кофе он оказался. Заявил, что на кофе у нас уже нет времени. Александров сообщил, что подыскал для меня дело: ответственное и нужное, которое сейчас особенно «в тему».

От моих расспросов он отмахнулся. Сан Саныч лишь пояснил, что мы «через час встретимся с человеком». Он понаблюдал за тем, как я натянул прадедовские брюки с широкими штанинами. Настоял на том, чтобы я прихватил с собой платок с кровью Василия Гарина. Более того: Александров собственноручно прибинтовал платок к моему предплечью и проследил, чтобы я надел рубашку с длинными рукавами.

— Что-то буду искать? — спросил я.

Сунул ноги в начищенные ещё вчера вечером коричневые туфли, посмотрел на Александрова.

Сан Саныч вновь улыбнулся и кивнул.

— Будешь, Красавчик, обязательно будешь, — ответил он. — Сегодня-то ты потренируешься уже не без пользы. Григорьич в курсе, если что. Не переживай. Он поддержал мою идею… по большей части. Так что не дрейфь, Красавчик. Только поторопись. Опаздывать я не люблю, как ты, наверное, знаешь. Да и дел у меня сегодня ещё много. Накопились, пока я ездил в командировку. Будет тебе, Красавчик, инструктаж, не волнуйся. В машине тебе всё расскажу.

* * *

К моему удивлению, Сан Саныч сейчас колесил по Москве не на привычном для меня ГАЗ-24 «Волга», но котором я вместе с ним часто разъезжал в своём детстве. Александров распахнул передо мной дверь припаркованного около входа в подъезд темно-зелёного автомобиля «Москвич» (четырёхдверный седан). Захлопнул он дверь едва ли не с размаху. Я уселся на застеленное потёртым покрывалом сидение, вдохнул коктейль из запахов старой резины, бензина, масла и тормозной жидкости.

Поинтересовался у разместившегося на водительском кресле Сан Саныча номером модели его автомобиля. Александров ответил, что это «Москвич-408». С нотками гордости в голосе заявил мне, что «машина почти новая». С третьей попытки он завёл двигатель. «Москвич» рывком тронулся с места. Сан Саныч лихо вырулил со двора, спугнул с кустов стаю воробьёв. Я по привычке потянулся за ремнём безопасности. Не обнаружил его. Озадаченно хмыкнул и взглянул на не пристёгнутого Александрова.

— Куда мы едем? — спросил я.

— К дружку твоему, — ответил Сан Саныч. — К твоему собутыльнику.

Он усмехнулся и пояснил:

— Аркадий вчера с моря вернулся. Довольный и загорелый. Невесту с собой привёз, как ты и обещал. Я-то её пока не видел. Эту вашу Риту. Только слышал о ней восторженные отзывы сына.

Александров ухмыльнулся.

— Не думал, что Аркаша снова втрескается, как подросток. Считал, что он поумнел после своей первой женитьбы. Радует, что он о свадьбе пока не говорит. Посмотрим, как оно дальше будет.

Сан Саныч хмыкнул, резко повернул руль — автомобиль выехал на шоссе.

— Что искать будем? — напомнил я.

Посмотрел на профиль Сан Саныча.

Александров чуть покачивался, будто бы пританцовывал под неслышную для меня мелодию. Он бросил на меня взгляд и снова уставился через лобовое стекло на дорогу.

— Мне вчера вечером позвонила знакомая, — сказал Сан Саныч. — Хорошая женщина. Нужная. В Министерстве культуры работает. Это она, между прочим, нашла для тебя тогда адрес Елены Лебедевой. Вчера она обратилась ко мне за помощью.

Сан Саныч снова стрельнул в меня взглядом: срисовал выражение моего лица.

— Несчастье у неё в семье вчера случилось, — сообщил он. — Угнали машину её сына. Её сын, к слову, актёр. Довольно известный. В Театре сатиры служит, снимался в кино. Евгений Хлыстов. Ты слышал о таком актёре, Красавчик?

Я пожал плечами и ответил:

— Может, и видел его в старых фильмах. Но я не фанат советского кино. Помню фамилии только самых известных советских актёров: Миронов, Папанов… Хлыстов — знакомая фамилия. Вполне возможно: узнаю его, если увижу.

— Увидишь, Красавчик, — пообещал Сан Саныч. — Совсем скоро.

Он нажал на педаль тормоза — наш «Москвич» замер около светофора.

Я взглянул на переходивших через дорогу комсомолок. Девицы меня не увидели — поэтому не одарили меня улыбками. Мне показалось, что они выглядели, как те рабочие с завода в фильме «Три дня до лета»: серьёзными, целеустремлёнными. Невольно вспомнил о Лебедевой — прикинул, вернулась ли Алёна из Ленинграда. Отметил, что Сан Саныч тоже не без интереса проследил за шагавшими мимо автомобиля женщинами. Я представил, как отреагировала бы на этот его взгляд бабушка Варя; усмехнулся.

Светофор порадовал нас сигналом зелёного цвета — «Москвич» продолжил свой путь по шоссе.

— Так вот, Красавчик, — снова заговорил Александров. — Дело такое. У этого Евгения Хлыстова вчера угнали автомобиль. Ориентировочно: днём. Примерно такой же «Москвич», как и у меня. Мама этого Хлыстова попросила, чтобы я автомобиль нашёл.

Сан Саныч взглянул на меня и продолжил:

— Эта работа не по моему профилю, разумеется. Но и отказать я не смог. Хлыстова мне недавно помогла. Точнее, она нам помогла. Поможет в будущем ещё. И не раз. Поэтому я вспомнил о тебе. И об этом твоём компасе. Как раз потренируешься, Красавчик.

Александров покачал головой.

— В милицию они об угоне не заявили, — сказал он. — Евгений уверен, что машину переставили на другое место его коллеги актёры. Говорит, что у них в театре принято друг над другом подшучивать. Считает, что и этот угон — всего лишь шутка.

Сан Саныч пожал плечами.

— Мне сегодня, честно признаюсь, не до поиска автомобилей. Есть дела и посерьёзнее. Поэтому машину ты поищешь вместе с Аркадием. Мой сын ещё не заступил на службу-то. Поэтому время на работу с «шутками» у него есть.

«Москвич» резко вильнул в сторону — нам вслед истерично просигналил «подрезанный» Александровым «Запорожец».

— Аркадий обрадовался, что поработает с тобой, Красавчик, — сообщил Сан Саныч. — Оказывается, он и сам планировал, что привлёчёт тебя к милицейской работе. Он мне даже теорию вчера выдал о правильном использовании твоей способности.

Александров дёрнул плечом и усмехнулся.

— Аркадий целую методу уже придумал. Вчера мне её втолковывал, но я запомнил только его слова про карту и про компас. Про обычный — не про твой воображаемый. В общем, он тебе сам всё объяснит. Не люблю я эти игры в испорченный телефон.

Сан Саныч покачал головой.

— Только ты… это… Красавчик. Помни, что Аркадий парень горячий и увлекающийся. Для хранения тайн он совершенно не подходит. Поэтому ты с ним особенно не откровенничай. Ладно? Не говори ему обо всех этих… платках.

Александров скосил в мою сторону взгляд.

— О наших с Григорьичем делах Аркаша ничего не знает, — сказал он. — И узнать не должен. В секреты Георгича посвящены только два человека: я и его дочь Варя. Ну, и ещё ты… теперь. Аркадия в наши дела не посвящай, Красавчик.

Сан Саныч посмотрел мне в глаза — я кивнул.

— Напусти туману, Красавчик, соври ему, что… работаешь сейчас во благо страны.

Александров пальцем указал вверх.

— Наплети о секретности… я, в принципе, ему всё это уже рассказал. Не говори, где живёшь. О Григорьиче вообще не упоминай. Втолкуй Аркадию, что твои координаты и твоя работа — государственная тайна. Ты понял меня, Красавчик?

Я снова кивнул.

Сан Саныч нахмурился и повторил:

— Сына моего во все эти дела с кровью и платками не впутывай. Такая тема не для него. Да и вообще… ты же не хочешь, чтобы он привлекал тебя к поиску каждой пропавшей в его районе ерунды? Только дай Аркадию волю — он тебя быстро завалит работой.

Я улыбнулся и кивнул.

— Понял, Сан Саныч. Я это ещё в пансионате осознал. Не волнуйся насчёт секретности. Нагоню для Аркадия туману — мало ему не покажется. Изображу Штирлица. Или Джеймса Бонда. Поиск краденых вещей и денег из сберкассы меня тоже не прельщает.

Сан Саныч бросил на меня задумчивый взгляд.

О Штирлице и о Бонде он не спросил, но уточнил:

— На все эти безумные проекты моего сына не обращай внимания. Он тот ещё фантазёр. Скажешь Аркадию, что связь с ним будешь держать через меня. Если эта связь вам вообще понадобится. Меня он не разжалобит, не переживай.

Александров махнул рукой. Тут же резко повернул руль влево — переместил автомобиль на другую полоску.

— Ясно, Сан Саныч, — сказал я. — Не переживаю. Так куда мы сейчас едем?

«Москвич» свернул влево и проехал мимо очередного красного баннера с изображением профиля Ленина.

— На площадь Маяковского, — сказал Александров. — К Театру сатиры. Аркадий и Евгений уже там.

* * *

К Триумфальной площади (сейчас она всё ещё носила имя Маяковского) мы поехали через Ленинский проспект. По дороге я снова подивился, насколько отличалась Москва нынешняя от Москвы двухтысячного года. Отличия были не только глобальными: как, например, ещё не появившийся на Площади Гагарина (через которую мы тоже проехали) памятник первому космонавту Земли. Но и будто бы незначительными: заключались в оформлении самих московских улиц. Я не увидел у дороги многочисленных ларьков, киосков и палаток. Не заметил броскую рекламу импортных и новых российских брендов.

Зато повсюду висели красные флаги и алели баннеры с советскими лозунгами.

Сан Саныч всю дорогу не умолкал. Я слушал его вполуха, рассеяно отвечал на его вопросы.

В окно автомобиля я рассматривал Москву семидесятого года: знакомую мне и в то же время чужую.

Проехали мимо здания Московского горного института. Я не увидел перед ним привычный для меня забор, зато рассмотрел на его фасаде знакомые скульптуры — порадовался им, словно родным. Полюбовался на Главный вход Парка Горького на улице Крымский Вал. Взглянул на реку с Крымского моста. По Новинскому бульвару (сейчас он именовался улицей Чайковского) мы пересекли Новый Арбат (который в настоящее время был лишь частью проспекта Калинина). Центр Москвы мне показался чужим и незнакомым. Ни неоновых вывесок казино, ни верениц роскошных иномарок на дороге. Я словно очутился в старой московской кинохронике.

Около входа на станцию метро «Маяковская» мы свернули к зданию Московского театра сатиры. Какие в этом месте случились (точнее, ещё не случились) за тридцать лет изменения я не определил. Потому что появлялся здесь нечасто (если вообще тут появлялся). В самом театре я точно никогда не был. Поэтому единственное, что бросилось мне в глаза — это надпись над зданием на площади Маяковского: «Коммунизм это молодость мира» (знак «тире» в этой надписи отсутствовал). Я мысленно поприветствовал шестиметровую бронзовую скульптуру Владимира Маяковского. Взглядом отыскал на фасаде здания надпись: «Театр Сатиры».

Сан Саныч припарковал свой «Москвич» позади бежевого ГАЗ-21, из приоткрытого окна которого вылетал серый табачный дым. Двери автомобиля «Волга» тут же приоткрылись. Из его салона выбрался Аркадий Александров (я снова отметил, что он внешне очень походил на Сан Саныча) и узкоплечий, темноволосый мужчина (он выглядел на пару сантиметров ниже Аркадия). Я взглянул на лицо мужчины: большеглазый, темнобровый, с пухлыми губами. Невольно улыбнулся. Потому что сообразил, где и когда я уже видел этого человека. Это был тот самый «товарищ Женя», который в прошлый понедельник подвёз Елену Лебедеву домой.

Я выбрался из машины вслед за Сан Санычем. Аркадий увидел меня — сверкнул белозубой улыбкой. Он воскликнул: «Сергей!» Ринулся в мою сторону. Но вдруг смущённо замер в двух шагах от меня: точно застеснялся. Погасил улыбку. Будто бы неуверенно протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями и устными приветствиями. Протянул мне руку и «товарищ Женя» (мягкую и хрупкую). Я узнал и запах его парфюма: приятный, мужественный. «Товарищ Женя» взглянул мне в лицо, чуть приподнял брови. Представился, как «Евгений Хлыстов» — услышал моё имя, озадаченно нахмурился. Но он тут же отвлёкся на Сан Саныча.

Хлыстов «передал» Сан Санычу «привет» от своей мамы. Поблагодарил Александрова-старшего за то, что тот откликнулся на «зов о помощи». Из салона «Волги» нам махнул рукой усатый водитель — мы тоже с ним поздоровались. Сан Саныч похлопал «товарища Женю» по плечу. Заверил его, что «не мог остаться в стороне». Сказал, что выделил ему в помощь «лучших сотрудников», которые отыщут его автомобиль «в два счёта». Сан Саныч представил меня, как «непревзойдённого» специалиста по розыску угнанных автомобилей «и не только». Намекнул на мою работу с КГБ и с высшим партийным руководством страны.

Сан Саныч приблизил своё лицо к уху Хлыстова и произнёс:

— Евгений, я уже сказал твоей маме. Повторю и тебе. Я воспользовался сегодня своим служебным положением…

Он выразительно взглянул в мою сторону и добавил:

— … Только ради нашей с вами дружбы. Поэтому буду вам благодарен, если вы с мамой сохраните информацию о моём участии в вашем деле в секрете. Сергей очень ценный специалист. Вы скоро и сами это поймёте. Привлекать его для… в личных целях я не имел права. Секретность, гостайна — сами всё понимаете. Если информация просочится, начальство меня по голове не погладит. Это ещё мягко сказано. У моего поступка могут быть более чем серьёзные последствия. Но я не мог вам не помочь. Поэтому…

Сан Саныч замолчал — выразительно посмотрел Хлыстову в глаза.

Евгений Хлыстов вскинул руки и закивал, как болванчик.

— Александр Александрович! — сказал он. — Я всё понял! Буду нем, как рыба. Клянусь вам!

Хлыстов взглянул на меня слегка испуганно, будто на ту самую «гостайну».

— Александр Александрович! — воскликнул он. — Я… мы вас не подведём! Честное слово! Спасибо вам!

Сан Саныч и «товарищ Женя» вновь обменялись заверениями в дружбе, уважении и пожали друг другу руки. Александров-старший заговорщическим тоном сообщил, что уведомил меня о предстоящей работе «в общих чертах». Попросил, чтобы Евгений и Аркадий провели для меня «подробный инструктаж». Сан Саныч будто бы взволнованно взглянул на часы и сообщил, что его уже «ждут». При этом он будто бы невзначай взглянул вверх в направлении крыши театра. Аркадий тут же сказал отцу, что «со всем» справится. Сан Саныч пожелал нам удачи. Он уселся в свой автомобиль и укатил в сторону памятника Маяковскому.

Мы проводили его взглядами.

«Москвич» Александрова выпустил на прощанье клубы чёрного выхлопного газа и скрылся за поворотом. Аркадий и Евгений посмотрели друг на друга и тут же скрестили взгляды на моём лице.

— Что дальше, Сергей? — спросил Хлыстов. — Что будем делать?

Александров поддержал его вопросы едва заметным наклоном головы.

Я поправил манжету рубашки и скомандовал:

— Рассказывайте, товарищи. Только чётко. Что, где и когда случилось.

— Здесь случилось, — ответил Хлыстов. — Вчера. Вон там мой автомобиль стоял, рядом с тем столбом.

Он указал рукой вправо.

— Я вышел из театра… примерно в шестнадцать часов, — сообщил Евгений. — Его там уже не было!

Хлыстов посмотрел мне в глаза и заявил:

— Сергей, я уверен, что это просто шутка моих коллег. Точно вам говорю. У нас похожие вещи время от времени происходят. Не угон автомобилей, конечно. А шутки. Похожие на эту. Вы бы видели, как усмехнулся вчера Андрюша Миронов, когда я сообщил в театре о пропаже моей машины. Это они надо мной так подшутили! Наверняка, давно уже задумали эту шутку. Я ещё две недели назад один ключ от машины потерял: тоже около театра. Они его нашли. И вот. Устроили розыгрыш.

Евгений развёл руками.

— У нас здесь собралась большая компания шутников, — сообщил он. — Да и я тоже… не далеко от них ушёл. Миронов чуть больше года назад купил себе «Волгу». Андрюша очень переживал за свой автомобиль. Я один из первых ему сказал, чтобы он хорошо прятал её от Деточкиных. Это был такой шутливый намёк, понимаете? Ведь вы же помните фильм «Берегись автомобиля»? Я в нём, кстати, тоже сыграл небольшую роль. Вслед за мной эту шутку повторили многие. Вот я и дошутился.

Хлыстов ухмыльнулся.

— Евгений, вы свой автомобиль помните хорошо? — спросил я. — Какая модель? Чем ваш автомобиль отличается от других таких же? Какие у него отличительные особенности? Всё это очень важно. Всё это нам понадобится для поиска. Чем лучше вы запомнили индивидуальные особенности именного вашего автомобиля, тем быстрее мы его отыщем.

Евгений закивал.

— Понимаю, понимаю, — сказал он. — Это белый… я бы даже сказал, молочного цвета «Москвич-412». Мне повезло: я раздобыл «экспортный» вариант с красным салоном. Все… почти все пластмассовые детали в салоне красного цвета. Новая рукоять переключения передач — с розочкой внутри. Мне её один знакомый из-за границы привёз. Что ещё…

Евгений скороговоркой перечислил все известные ему дефекты на кузове пропавшего автомобиля. Описал содержимое «ящика для перчаток». Сообщил о тех украшательствах, которые сам добавил в салон.

Он пожал плечами и спросил:

— Этого достаточно?

— Прекрасно, — сказал я. — Все эти детали нам очень помогут.

Хлыстов в очередной раз тряхнул головой.

Вдруг нахмурился и произнёс:

— Сергей… прошу прощения. Ваше лицо мне всё же кажется знакомым. Я вас точно раньше видел. Вот только где? Никак не соображу.

Я украсил своё лица самодовольной улыбкой и сообщил:

— Мне часто говорили, что я похож на Алена Делона. Наверное, дело в этом сходстве?

Хлыстов взглянул на моё лицо и чуть сощурил глаза.

— Может быть… — произнёс он. — Может быть…

Я повернулся к Александрову.

— Аркадий, твой отец мне сказал: у тебя есть идеи на счёт организации поиска.

— Конечно, есть! — воскликнул Александров. — Я тебе ещё там, в пансионате их рассказал. Всё легко и просто… ну, легко для тебя. Мы по компасу отмечаем указанное тобой направление на карте. Едем в точку пересечения нарисованных на карте лучей. Уже там проводим корректировку. Три раза… работы твоей способности нам должно хватить. Ну… за четыре мы справимся точно.

— Прекрасно, — сказал я. — Тогда не будем терять время. По коням, товарищи!

Я положил Евгению Хлыстову руку на плечо — как тогда, около Алёниного дома.

Сказал:

— Аркадий со своим компасом и с картой поедет впереди. Евгений, вы сядете на пассажирское сидение рядом со мной. Сейчас я вам поясню, какие действия мне от вас понадобятся.

Глава 15

В салоне ГАЗ-21 пахло табачным дымом.

Усатый водитель при нашем появлении выбросил в окно недокуренную сигарету.

Он повернулся к усевшемуся рядом с ним Александрову и спросил:

— Куда едем?

— Пока никуда, — сказал я. — Стоим на месте.

Аркадий и Евгений взглянули на меня.

Я пояснил:

— Сразу отметим первое направление.

Александров кивнул и зашуршал картой Москвы. Водитель пожал плечами и вынул из пачки новую сигарету, чиркнул спичкой. В салоне автомобиля вновь закружили завитушки табачного дыма. Я спокойно и подробно объяснил Хлыстову его задачу. Евгений выслушал меня, кивнул; но тут же прикоснулся рукой к моему плечу.

— Сергей, простите… — сказал он. — Я понял, что вы мне сказали. Но я не понял, зачем всё это нужно. Для чего я должен представить свою Ласточку? Вы не подумайте: мне не сложно. Только…

— Женя, сделайте, как велел Серёга, — произнёс Александров. — Он…

Я нахмурился и поднял руку с растопыренными пальцами.

Аркадий послушно умолк. Усатый водитель взглянул на меня из салонного зеркала заднего вида.

— Евгений, что вы знаете об экстрасенсорике? — спросил я.

— Эээ, нууу… — протянул Хлыстов. — Я что-то такое слышал, конечно…

— Экстрасенсорика — это подраздел элекстромеханики, изучающий взаимодействие человека с энергетической оболочкой материальных тел, — сообщил я. — Евгений, вы слышали про Архимеда, сообщающиеся сосуды и закон сохранения энергии?

Я взглянул на Александрова, улыбнулся и сообщил:

— В последние дни меня поднатаскали в теории.

— Нууу, да, — промямлил Евгений. — Это я знаю. Слышал… про Архимеда.

— Прекрасно, — сказал я. — В настоящее время я как раз участвую в экспериментах по исследованию экстрасенсорики человека. Мы изучаем законы её воздействия на энергетическую структуру материальных предметов. Это строго секретные эксперименты и исслелования. Поэтому большего я вам о них не скажу. Потому что не имею права. Но Аркадий Александрович представляет суть моей нынешней работы. Поэтому, Евгений, просто прислушайтесь к его совету. Доверьтесь мне и моему опыту работы с энергией. Физика — это сложная наука. Всё и сразу я вам сейчас всё равно не объясню. Да и не смогу: потому что пока ещё сам «плаваю» в теории.

Я пожал плечами и заявил:

— Но это так, к слову. Нам же с вами сейчас теория экстрасенсорики не важна. Нам важен результат. Не так ли? Вот этот результат я сейчас и обеспечу. С вашей помощью, разумеется.

Я улыбнулся, поправил спрятанную под рукавом моей рубашки повязку.

— Евгений, вспомните, что я вам недавно объяснил, — сказал я. — Выбросьте из головы все посторонние мысли и сосредоточьтесь на образе вашего автомобиля. Воскресите в воображении каждую его царапину и индивидуальную особенность. Почувствуйте тот запах, что обычно вдыхаете в его салоне. Ощутите вибрацию работающего двигателя.

Хлыстов кивнул и закрыл глаза. Он вздрогнул, когда я припечатал ладонь к его холодному лбу. Усатый водитель замер и будто бы позабыл о дымившейся у него в руке сигарете. Я глубоко вдохнул, прислушался к ощущениям на коже запястья под бинтовой повязкой. Мне почудилось, что я ощутил на руке лёгкий зуд. Сообразил, что чувствовал этот зуд ещё по пути к театру. Увидел, что Аркадий затаил дыхание. Ощутил болезненный укол в правый висок. Справа боль почти всегда появлялась раньше. Нынешний случай не стал исключением: в левый висок боль кольнула с трёхсекундной задержкой.

Я встретился взглядом с глазами Александрова, указал рукой за окно и сообщил:

— Вон там.

Аркадий кивнул и посмотрел на компас.

— Понял, — сказал он. — Зафиксировал направление. Отмечаю на карте.

Я взглянул мимо Хлыстова на прошагавших мимо машины прохожих.

Евгений привстал и наблюдал за тем, как Аркадий водил линейкой по карте. Усатый водитель курил и тоже наблюдал за действиями Александрова.

Аркадий прошуршал картой и сообщил:

— Это почти на севере.

Он взглянул на меня.

Я потёр руками виски.

— Предлагаю сделать второй замер направления у площади трёх вокзалов, — сказал Александров.

Он показал пальцем в лобовое стекло.

Я пожал плечами и сказал:

— Прекрасно. Не возражаю. Поехали.

* * *

По пути к вокзалам Евгений снова сказал, что ему знакомо моё лицо. Он спросил, часто ли я бывал на спектаклях в его театре. Хлыстов удивлённо заморгал, когда я сообщил, что ещё ни разу не был в Московском театре сатиры.

— Сергей, но я вас определённо уже видел, — сказал Евгений. — У меня хорошая память на лица. Да и ваше лицо… очень выразительное. Но на Делона вы не похожи. Извините. Точнее, вы мало на него похожи. Разве что только у вас схожий типаж.

Хлыстов внимательно посмотрел на мой профиль.

— Сергей, мне всё же кажется: я видел вас в театре. Или кого-то очень на вас похожего. Кстати, это… да. Сергей, у вас есть брат? Или похожий на вас близкий родственник? Быть может, я видел в нашем зрительном зале кого-то из них?

Я пожал плечами и ответил:

— Разумеется, Евгений, у меня есть родители. Папа и мама. Меня не в пробирке сделали.

Даже я почувствовал в своём голосе раздражённые ноты.

Александров обернулся.

— Серёга, как ты себя чувствуешь? — спросил Аркадий.

— Пока ещё нормально, — ответил я. — Голова болит, но терпимо. Очень надеюсь, что твой метод сработает, и мы уложимся в три сеанса. Надеюсь, конечно, на два. Но… уже понял, что за два сеанса точно не управимся.

Я встретился взглядом с отразившимися в зеркале глазами водителя и скомандовал:

— Остановите вон у того автомата с газировкой. Запью таблетку.

* * *

Почти не удивился тому, что площадь около Ярославского, Ленинградского и Казанского вокзалов выглядела непохожей на ту, которую я видел не так давно (когда встречал здесь в тысяча девятьсот девяносто девятом году своих вернувшихся с юга родителей). Хотя вокзалы изменились несильно (мне так показалось). Людей и машин на площади было много. А вот того разгула торговли из девяностых я здесь сейчас не увидел. Хотя всё же присутствовали ларьки и киоски, стояла жёлтая бочка с квасом и прилавки с овощами. Увидел я и продавцов мороженого. Женщины у дороги продавали цветы и семечки.

Наш усатый водитель припарковал машину около той самой бочки с квасом.

— Схожу, промочу горло? — спросил он.

Аркадий кивнул и ответил:

— Конечно. Идите.

Он снова взял в руки компас и взглянул на меня.

Посмотрел на меня и Хлыстов.

— Работаем, Евгений, — сказал я. — Сосредоточьтесь на образе своей машины.

Я взглянул на нашего водителя, который уже пристроился в хвост стоявшей около бочки очереди. Чётко уловил в воздухе запах хлебного кваса. Мой желудок среагировал на него печальным урчанием. Хлыстов зажмурился и чуть запрокинул голову. Аркадий следил за его действиями: будто строгий учитель, он смотрел на Евгения поверх спинки сидения. Я заметил, как по щеке Хлыстова прокатилась капля пота. Бесшумно вздохнул. С тихим хлопком припечатал ладонь к голове Евгения. Зуд под повязкой всё ещё ощущался. Вот только никакого холода, тепла или онемения под платком я так и не почувствовал.

Я поднял руку и указал пальцем точно на затылок разливавшей по кружкам квас женщины.

— Нам туда, — сказал я.

Скривил губы — боль в голове заметно усилилась, хотя таблетка по моим прикидкам подействовала ещё четверть часа назад.

Александров тряхнул головой и склонился над компасом. Он развернул карту, уложил на неё компас и линейку.

— Тааак, — протянул Аркадий. — Посмотрим…

Хлыстов открыл глаза, лишь только я убрал руку с его головы. Он привстал и заглянул в карту Александрова.

Я же с завистью наблюдал за тем, как наш водитель всё ближе походил к сидевшей около бочки продавщице.

— Есть пересечение! — сообщил Аркадий.

Он поднял голову и улыбнулся.

Евгений вытянул шею и спросил:

— Что там? Где?

Александров показал нам карту и сказал:

— Лучи сошлись в Медведково. Вот здесь.

Он ткнул пальцем в карту.

— Там новый район, — сообщил Аркадий. — Я его почти не знаю.

Александров потёр подбородок, нахмурился.

— Так это же… рядом с моим домом! — заявил Хлыстов.

Он показал на карту и сказал:

— Вот это улица Полярная. Мне там недавно квартиру дали. Вот здесь… нет, вот тут находится мой дом. Видите? Ваши полосы пересекаются совсем близко от него. Буквально в паре домов от моего! Вы хотите сказать, что моя машина сейчас находится там?

Хлыстов вскинул брови.

— А что, может быть, — произнёс он. — Вполне ожидаемый поворот… в розыгрыше. Я бы… так и сделал. А что? Скажут, что у меня склероз. Что я сам её там поставил. И забыл об этом. Вот гады! Пригнали машину к моему дому! Странно, что я её сегодня утром не увидел.

Евгений усмехнулся.

— Мы ничего такого пока не сказали, Женя, — ответил Александров. — Но вашу машину обязательно найдём. Продолжаем поиск, как видите. Но прогресс уже налицо. Во всяком случае, район поисков мы определили чётко. И, судя по вашей реакции, не ошиблись.

Аркадий повернул в мою сторону лицо и спросил:

— Едем в Медведково?

Я кивнул, стиснул между ладонями голову.

— Поехали! — воскликнул Хлыстов.

Мы дружно взглянули сквозь лобовое стекло на очередь около бочки с квасом.

Аркадий махнул рукой водителю. Тот удивлённо вскинул брови и указал на отделявших его от встречи с продавщицей граждан: четверых (хотя изначально перед нашим водителям была очередь из почти десятка человек). Я снова почувствовал в воздухе аромат кваса — его оттенял запах одеколона Евгения и остаточный запашок табачного дыма. Александров снова подал водителю сигнал — сделал это требовательно, по-начальственному. Сигнал Александрова нетерпеливо продублировал и Хлыстов. Усатый водитель в сердцах махнул рукой, пробормотал нечто неразборчивое и побрёл к автомобилю.

* * *

Наш водитель по неведомой мне причине поехал в Медведково по улице Ботаническая. Похоже, он знал что-то о нынешнем состоянии московских дорог и улиц, чего не знал я. Под фон из гула двигателя и рассказы приободрившегося Евгения Хлыстова мы проехали по хорошо знакомому мне району. Вот только сейчас этот район казался совершенно чужим. Я не заметил ни одного знакомого рынка, не увидел давно ставшие привычными вывески магазинов.

Я с удивлением отметил, что в семидесятом году ещё не построили кинотеатр «Байконур» (около ещё не открытой станции метро «Отрадное»). В начале улицы Полярная я не обнаружил казино «Золотое яблоко» (там я впервые попробовал лягушачьи лапки). Лишь при виде кинотеатра «Полярный» я понял, что мы не ошиблись улицей. На время позабыл о головной боли — подивился тем изменениям, что случатся со столицей СССР за ближайшие тридцать лет.

Водитель не спросил у Евгения номер дома. Я сделал вывод, что эта информация ему уже известна. Александров и Хлыстов притихли. Они рассматривали совсем не столичные пейзажи, мимо которых мы проезжали. Я отметил, что картину за окном сейчас украшала листва на молодых деревьях — без неё этот район выглядел бы совсем уныло. Я потёр запястье (с удовольствием бы сейчас снял с руки бинт и платок, нормально бы почесал зудевшую кожу). Хлыстов указал пальцем за окно.

— Вот мой дом, — сообщил он. — Вон та пятиэтажка.

Усатый водитель посмотрел на Александрова.

— Едем вокруг дома, — скомандовал Аркадий. — Только медленно. Осмотримся на местности.

Усатый едва заметно кивнул и вывернул вправо руль. ГАЗ-21 провалился колесом в очередную выбоину в асфальте — мы отметили это событие синхронными кивками. Смотрели за окно: на немногочисленные припаркованные у дома машины. Я насчитал два автомобиля «Запорожец» (белый и голубой), заметил красный «Москвич». Во дворе напротив спрятавшейся за кустами детской песочницы замерла бежевая «Волга» с нарисованными на дверях «шашечками» такси.

— Не вижу, — произнёс Евгений. — Свою машину не вижу. Вон тот мой подъезд. Последний. Её там нет. Может…

Хлыстов взглянул на меня, но тут же привстал и посмотрел на лежавшую перед Александровым карту.

— Может, вы неправильно начертили линии? — спросил он.

Аркадий нахмурился. Он чуть склонился вперёд. Указал рукой вперёд: на молодой тополь у подъезда.

— Останови вон там, — скомандовал он водителю.

Водитель послушно направил машину к побеленному у основания дереву.

Александров обернулся и спросил:

— Сергей, попробуешь ещё раз?

Я кивнул.

Наш автомобиль подкатил к тополю и остановился. Усатый водитель не заглушил двигатель, но извлёк из кармана пачку с сигаретами и закурил. Он взглянул на меня из зеркала, тут же отвернулся к окну. Хлыстов и Александров повернули в мою сторону лица. Я нехотя повторил Евгению свои требования. Тот тряхнул головой и прикрыл глаза. Заблудившееся в салоне автомобиля облачко табачного дыма проплыло у его головы и юркнуло в приоткрытое окно. Я уже в третий раз за сегодняшний день прикоснулся ладонью ко лбу Евгения. На пару секунд затаил дыхание — в ожидании новой порции головной боли.

Стрелка компаса послушно откликнулась. Боль усилилась, словно в её очаг подбросили дровишек. Под повязкой на руке я не почувствовал теперь даже зуд.

— Машина вон там, — сказал я.

Указал рукой в лобовое стекло: в направлении соседнего двора.

Александров тряхнул картой.

— Я тоже так думаю, — сказал он. — Лини сошлись в двух домах отсюда.

Аркадий обернулся и спросил:

— Пройдёмся пешком?

Я равнодушно пожал плечами — аккуратно, чтобы лишний раз не качнуть головой. Хлыстов распахнул дверцу и выбрался из салона. Двигатель автомобиля смолк. Я чётко услышал тревожные голоса птиц и шелест листьев тополя. Выбрался из машины Александров. Я тоже неохотно распахнул дверь и слез с сидения. Стиснул зубы — перетерпел болевую вспышку в потревоженной голове. Распрямил спину, бросил взгляд на спрятанный за кустами и деревьями соседний двор. Заметил нетерпеливый взгляд Хлыстова. Отметил, что наш водитель на улицу не вышел — он всё так же пыхтел сигаретой и рассматривал не зашторенные окна дома.

Аркадий сунул в карман брюк компас, сложил карту.

— Сергей, как ты себя чувствуешь? — спросил он.

Александров заглянул мне в глаза.

— Пока живой, — ответил я. — Но четвёртого сеанса точно не хочу. Не сегодня. Это без вариантов. Давайте уже отыщем этот долбанный… «Москвич».

Аркадий кивнул и посмотрел вслед рванувшему в соседний двор Хлыстову. Мы двинулись за Евгением. Шагали в тени деревьев: солнце сегодня замерло на почти безоблачном небе и нещадно прожаривало всё живое на городских улицах. Я смахнул со лба каплю пота. Увидел, что Евгений замер около угла дома, дождался нас (будто опасался выйти за пределы своего двора в одиночку). Дальше мы пошли втроём, плечо к плечу: Хлыстов и Александров окружили меня с двух сторон. Мы вышагивали почти в ногу (громыхали по асфальту каблуками), шарили взглядами по округе, вдыхали пропитанный городскими ароматами тёплый воздух.

Мы пропустили мимо себя громыхнувший по «разбомбленному» асфальту грузовик, вошли в следующий двор. Я тут же зацепился взглядом за багажник бежевого автомобиля, стоявшего около фонарного столба вблизи первого подъезда. Сообразил, что бежевый цвет — не молочный и даже не просто «белый». Да и модель автомобиля я узнал: не «Москвич-412», а горбатый «Запорожец». Разочарованно вздохнул шагавший слева от меня Хлыстов: он тоже взглянул на ЗАЗ-965. Нахмурил брови и Александров. Я пробежался взглядом по двору. Покачивалось сушившееся на верёвках постельное бельё, по свежеокрашенной лавке прыгали воробьи.

— Так вот же она! — воскликнул Хлыстов.

— Кто? — переспросил Аркадий.

— Моя Ласточка!

Евгений вскинул руку в ленинском жесте. Но указал он не в светлое коммунистическое будущее, а в сторону первого подъезда. Туда, где в тени от ветвей дерева стоял грязно-белый автомобиль «Москвич».

— Это она! — прокричал Хлыстов и рванул вперёд.

Мы с Аркадием переглянулись и тоже ускорились. Я невольно скривил губы — каждый шаг отзывался в моих висках болевыми уколами. Издали я наблюдал за тем, как Хлыстов распахнул водительскую дверь автомобиля и заглянул в салон.

Евгений обернулся и крикнул:

— Они оставили ключ! Я же говорил, что это просто розыгрыш! Вот гады!

Шагавший рядом со мной Александров выдохнул и качнул головой. Мы подошли к автомобилю. Я заглянул в приоткрытую дверь и увидел сделанную на лобовом стекле красной губной помадой надпись: «Женя — дурак!»

Глава 16

Хлыстов обследовал найденный нами автомобиль и сообщил, что его «Ласточка» при угоне не пострадала. Надпись на стекле он будто бы не заметил. Евгений погладил ладонями рулевое колесо, улыбнулся. Вынес вердикт о том, что над ним действительно пошутили его коллеги. Хлыстов предположил, что его приятели перепутали дома, когда парковали машину. Потому шутка и получилась «несмешной». Он тут же сощурился, словно уже обдумывал план мести.

Его мечтания развеял Аркадий. Александров заявил, что мы выполнили свою работу. Евгений тут же закивал, выбрался из машины и поочерёдно заключил нас в объятия. Он рассыпался в устных благодарностях. Поблагодарил Аркадия и Сан Саныча. Вскинул руки и восхитился моими способностями поиска. Я тут же напомнил ему о секретности и о «гостайне». Евгений снова потряс головой, заверил: он никогда, никому и ни за что… только отчитается вечером перед мамой.

Хлыстов перегнал найденную Ласточку в свой двор. Поблагодарил за помощь усатого водителя. Передал через него устное послание для своей мамы, работавшей в Министерстве культуры. Евгений пригласил нас к себе на рюмку чая. Но мы решительно отказались. Я сослался на головную боль — Александров заявил, что его дома заждалась невеста. Мы попрощались с Хлыстовым. Укатили с его двора всё в том же бежевом ГАЗ-21 (усатый водитель пообещал, что подбросит нас до метро).

* * *

Но до метро мы не доехали.

Я заметил у дороги здание с большими панорамными окнами. Вывеска над зданием гласила: «Кафе 'Молодёжное». Мой живот напомнил, что я не так давно на площади трёх вокзалов «зажал» для него кружку кваса. Он тоскливо взвыл. Я печально вздохнул и поддался на его провокацию.

Из салона «Волги» я и Александров выбрались у самых ступеней кафе. Попрощались с усатым водителем.

Я решительно указал на видневшиеся за стёклами окон столы и заявил:

— Зайдём.

Надавил указательными пальцами на свои виски.

Аркадий взглянул на кафе и почесал кончик носа.

— Сергей, я… это… — промямлил он.

Аркадий посмотрел мне в лицо и сообщил:

— Я же только после отпуска.

Александров развёл руками.

— Сергей, я сейчас совсем без денег, — признался он. — Думал, что на работе займу у парней рублей пятнадцать-двадцать до аванса. Но буду на работе только в понедельник…

Аркадий вздохнул.

Я махнул рукой и заявил:

— Не проблема. Деньги у меня есть. Вообще не вопрос. Я же из Владивостока. У нас там зарплаты повыше ваших. У нас же там Дальний Восток! Так что деньги для меня сейчас не проблема. Честное слово.

Я вынул из кармана пятидесятирублёвую банкноту и продемонстрировал её Аркадию.

— Угощаю, — сказал я.

Александров задумчиво посмотрел на купюру в моей руке. Перевёл взгляд на трёх девиц, поднимавшихся по ступеням к дверям кафе. Аркадий тоскливо вздохнул и махнул рукой, будто пускался во все тяжкие.

— Согласен, — сообщил он.

— Вот и правильно, — сказал я. — Вот и молодец.

* * *

В похожее кафе (только находилось оно на Тверской улице) я пару раз захаживал с родителями, когда был школьником. Потом в здании того кафе (в начале девяностого года) открылся «Макдональдс». Кафе «Молодёжное», где мы с Александровым разместились сейчас у окна, на «Макдональдс» не походило. Оно больше напоминало то старое кафе (из моего детства) на улице Тверская. Здесь в воздухе витали аппетитные запахи кофе и блинчиков, звучала бодрая музыка из включенного на максимальную громкость радиоприёмника, позвякивал посуда, слышались звонкие девичьи голоса и весёлый смех.

Я прислушался к увещеваниям своего разворчавшегося желудка и заказал жареную курицу с маринованными фруктами (Аркадий озадаченно хмыкнул при виде её цены: один рубль и пятьдесят восемь копеек). Добавил к курице две порции куриного бульона с ватрушками, две тарелки с блинчиками «по-московски». Себе я купил ещё блины с творогом в шоколадном соусе — Аркадий вместо сладких блинов предпочёл салат «Столичный». Под все эти вкусности я взял для себя и для Александрова по бокалу шампанского и по стакану холодного шоколада с взбитыми сливками.

При виде расставленных перед нами на столе блюд чуть притихла даже моя головная боль. Аркадий взглянул на курицу и на тарелки с блинами, неуверенно улыбнулся. С любопытством посмотрели в сторону нашего стола разместившиеся справа от Александрова (слева от меня) девицы: та самая троица, которая явилась в кафе почти одновременно с нами. Я решительно придвинул к себе бульон, вооружился ложкой и улыбнулся. Потому что понял: еда будет для меня лучшим лекарством от головной боли. Пузырившееся в бокале шампанское я сейчас тоже рассматривал в качестве анестезии.

В радиоприёмнике сменилась музыкальная композиция: голос Андрея Миронова пропел первые строки песни «Остров невезения» из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Я указал рукой на стол и сказал:

— Не стесняйся, Аркадий. Ешь. Пока всё это добро не остыло.

— Мне кажется, я всё это не съем, — произнёс Александров.

Его взгляд заметался между салатом и бульоном.

— Тебе это только кажется, — ответил я. — Уверен: ты справишься.

Я показал Аркадию пример: окунул ложку в бульон.

Александров улыбнулся и сказал:

— У меня сейчас такое ощущение, будто бы я снова вернулся в пансионат. Нарека только нет. Жаль.

Я кивнул и поинтересовался, что произошло в пансионате после моего отъезда. Аркадий вновь сверкнул белозубой улыбкой и взмахнул ложкой (приём пищи он всё же начал с поглощения бульона). Александров сообщил, что ни он, ни Давтян не поставили администрацию пансионата в известность об освободившемся в их комнате спальном месте. Вплоть до отъезда Нарека и Аркадия из пансионата мою кровать в их комнате никто не занял. Аркадий чуть склонился над столом и будто бы по секрету мне сообщил: как только я «тогда» сел в автобус, в нашу бывшую комнату перебралась Валентина Кудрявцева.

Александров смущённо улыбнулся и признался:

— … Ну… а я тогда ушёл к Рите.

Аркадий рассказал, что фактически «прожил» в комнате вместе с Ритой и её сыном Василием больше недели. Сказал, что ему такая жизнь понравилась. Сообщил мне, что он и Рита решили пожениться («не сейчас — весной»). Заявил, что Вася не возражает против того, чтобы они с мамой переехали в квартиру Александрова. Аркадий тут же пояснил: его отец (Сан Саныч) сейчас редко ночевал дома, поэтому до недавнего времени в двухкомнатной квартире Александровых фактически обитал только Аркадий. Я поднял бокал с шампанским «за семейное счастье» — звоном бокалов мы снова привлекли к себе внимание сидевших за соседним столом девиц.

Горячий бульон чуть успокоил головную боль. Она не исчезла, но стала вполне терпимой. Я снова порадовался тому, что не воспользовался сегодня воображаемым компасом в четвёртый раз — понадеялся, что под утро всё же усну. Сидевшие слева от меня комсомолки не сводили с меня глаз. Они перешёптывались, хихикали, подкручивали пальчиками локоны волос. Я привычно одарил девиц улыбкой, выслушал фантазии Александрова о его будущей свадьбе. Планы Аркадия звучали менее грандиозно, чем те, которые озвучил в пансионате Нарек Давтян. Три комсомолки за соседним столом вновь дружно рассмеялись.

Аркадий взглянул на женщин, тут же вновь склонился над столом и тихо спросил:

— Сергей, тебе ещё не надоело, что женщины постоянно на тебя смотрят? Вот как сейчас. Такое же было и в пансионате. Я бы от такого, наверное, с ума сошёл. Вон, смотри, они снова на тебя уставились.

Я пожал плечами, улыбнулся и ответил:

— Солнце горячее, вода мокрая, а я нравлюсь женщинам. Это нормально, я к этому давно привык. Постоянно работаю над тем, чтобы это продолжилось подольше. Пусть смотрят на меня. Не жалко. Мы ведь тоже их рассматриваем.

Аркадий хмыкнул, взмахнул ложкой.

— Всё хочу спросить… — произнёс он. — Если не захочешь, не отвечай. Ты нашёл её?

— Кого?

— Ну… эту Алёну из пансионата.

Я кивнул.

— Нашёл.

— И… что? — спросил Аркадий. — Я имею в виду, вы снова… встречаетесь?

Я покачал головой.

— Нет.

Александров взмахнул ложкой — будто сбил пролетавшую мимо него невидимую муху.

— Вот и правильно, — сказал Аркадий. — Зачем тебе замужние женщины? Свободных девчонок вокруг тебя всегда полно. Вон, как они все тебя разглядывают. Только помани пальцем, как тогда, в пансионате.

Александров покачал головой и вдруг вскинул брови.

— Кстати! — сказал он. — Помнишь ту рыжую девицу, которая сидела неподалёку от нас в столовой. Эту… забыл, как её звали. Ту, с которой ты перед самым отъездом ходил в кино.

Аркадий пощёлкал пальцем.

— Надя, — ответил я. — Её имя Надя.

— Точно. Надежда. Эта Надя, между прочим, спрашивала о тебе. Расстроилась из-за того, что ты уехал. Мы с Нареком ей сказали, что тебя срочно вызвали на работу. Сказали, что ты уехал в спешке, потому с ней и не попрощался.

Александров пожал плечами.

— Ну… девчонка выглядела такой несчастной… — произнёс он. — Она спросила твой адрес или телефон. Мы ей ответили, что у нас нет ни того, ни другого. Это же правда! Я твой московский адрес не знаю до сих пор: отец мне его не сказал.

Аркадий звякнул ложкой о край тарелки.

— Эта рыжая…

— Надя.

— Сергей, эта рыжая Надя написала тебе записку, — сообщил Александров. — Указала там, где живёт. Представляешь, её дом в моём районе! Буквально в паре кварталов от моего. Нарек отдал записку мне. Она у меня дома. Если хочешь…

— Не хочу, — сказал я.

Надкусил ватрушку.

Александров посмотрел мне в лицо, кивнул.

— Я так и подумал, — признался он. — Вот и правильно. Вряд ли ты на ней женишься. Ведь так? Она ведь… не твой типаж. Так зачем морочить девчонке голову? Правильно делаешь, Сергей. Тем более, вон их у тебя сколько. Выбирай любую.

Аркадий кивнул на троицу комсомолок. Девицы заметили наше внимание, насторожились.

Я проигнорировал девичьи улыбки, спросил у Аркадия:

— С понедельника выходишь на работу?

— Да…

Александров пожаловался на то, что отпуск «буквально промелькнул». Вновь сообщил, когда получит на работе аванс. С улыбкой отметил, что его план сегодня сработал: мы нашли машину Хлыстова «всего за три сеанса». Аркадий горделиво распрямил плечи и едва ли не впервые привлёк к себе внимание сидевших справа от него девиц. Он быстро позабыл о своём бедственном финансовом положении и пустился в рассуждения о том, какие «дела» мы можем с ним теперь «провернуть». Я минут пять выслушивал его фантазии на тему использования моего внутреннего компаса.

Затем покачал головой и сообщил:

— Не получится.

Я без упоминания «конкретики» напомнил Аркадию о важности и секретности моей нынешней «работы». Не сказал ни слова лжи — выдал лишь намёки, которые фантазия Александрова сама раздула до уровня «государственной тайны» и «подписки о неразглашении». Аркадий разочарованно повздыхал. Поинтересовался, каким таким чудесным образом я познакомился с его отцом, и как попал к нему в подчинённые. Я ответил, что Сан Саныч мне не начальник, а «старший товарищ». Честно признался, что очень его уважаю. Ни словом не обмолвился о том, как именно и когда я с отцом Аркадия познакомился.

Александров поморщил нос и произнёс:

— Не люблю я эти папины тайны. Вечно он где-то пропадает. Никогда ничего не объясняет. С самого моего рождения. Вот исчезнет он так однажды… Не узнаю даже, куда ему передачку нести.

Я пожал плечами, не ответил.

Из динамика радиоприёмника зазвучал голос Никиты Михалкова: «…А в них блестит Садовое кольцо. А в них бежит Садовое кольцо…»

Аркадий усмехнулся, махнул ложкой.

— Понятно, — сказал он. — Вы с моим отцом теперь в одной лодке. Жаль. Я надеялся, что мы с тобой поработаем. Быстро же тебя взяли в оборот. Хотя… чему тут удивляться?

Александров усмехнулся.

— Где я тебя найду, Сергей? — спросил он. — Если вдруг… мало ли что. Если просто захочу с тобой пообщаться.

Аркадий посмотрел мне в глаза.

Я развёл руками и ответил ему, что не оставлю ни свой адрес, ни телефон. Сказал, что связаться со мной можно через Сан Саныча. Но всё же пообещал, что приду к Аркадию домой: чуть позже, когда «появится свободное время». Александров написал мне карандашом на клочке бумаги свой адрес. Сообщил своё рабочее расписание и расписание Риты. Поинтересовался, чем именно я сейчас занимался на своей «секретной» работе. Я усмехнулся и ответил, что на подобные рассказы сейчас не способен: уж слишком болела голова. Пообещал, что мы поговорим на тему моей работы… когда я приду к Аркадию в гости.

* * *

Домой я приехал раньше Юрия Григорьевича.

Выпил чашку кофе.

Принёс к аквариуму табурет и до прихода прадеда рассматривал плававших за стеклом рыбок. Юрий Григорьевич мне говорил, что это занятие приглушало головную боль. Раньше я это утверждение не проверял. Занялся этим сегодня. Потому что уснуть не надеялся. Не рассчитывал сейчас и на то, что запомню очередную порцию результатов спортивных соревнований.

* * *

Отчёт о моих сегодняшних приключениях Юрий Григорьевич выслушал, не перебивая. Он лишь изредка хмурил брови и покачивал головой. Наблюдал за тем, как я потирал виски.

Я завершил рассказ.

— Сергей, опиши мне тот зуд, который ты чувствовал под платком во время «поиска», — попросил Юрий Григорьевич.

Он кашлянул.

Я махнул рукой и показал прадеду своё запястье, где за день появилась красноватая сыпь.

— Ерунда всё это, дед, — сказал я. — Аллергия у меня на эту вашу «жизненную» энергию.

— У тебя аллергическая реакция на грязный платок, — ответил Юрий Григорьевич. — Кхм. Но никак не аллергия на чужую жизненную энергию быть не может.

* * *

В среду я свой внутренний компас больше не потревожил. Мы с Юрием Григорьевичем решили, что на сегодня мучений с меня достаточно. До позднего вечера мы с прадедом просидели в гостиной. Обсудили мои воспоминания о пока не наступившем будущем. Я снова продемонстрировал прадеду свои познания о политической обстановке в Советском Союзе семидесятых и восьмидесятых годов — припомнил несколько незначительных на мой взгляд деталей, ранее не упомянутых в беседах с Юрием Григорьевичем. Поговорили мы сегодня и об обстановке в мире: в мире будущего. Рассказал я и о достижениях науки — о тех, которые сейчас казались выдумками писателей-фантастов.

Сан Саныч в среду вечером не пришёл и не позвонил.

Ровно в полночь мой прадед ушёл в свою спальню.

Я отметил, что головная боль почти прошла. Но спать не лёг. Достал из рюкзака тетрадь со спортивными результатами и уселся в кресло. Пролистнул страницы — задержал взгляд на надписи: «Чемпионат мира и Европы по хоккею с шайбой 1971».

Я удивлённо вскинул брови и пробормотал:

— Так это чемпионат мира или чемпионат Европы?

Снова взглянул на надпись — не увидел в ней ответ на свой вопрос.

— Ладно, — произнёс я. — Что тут у нас? Девятнадцатое марта семьдесят первого года. СССР — ФРГ: одиннадцать — два. Та же дата. ЧССР — США: один — пять. Двадцатое марта. ФРГ — Финляндия: три — четыре…

* * *

Сан Саныч не появился и в четверг. Хотя я вчера не сомневался: в четверг вечером Александров примчится в квартиру моего прадеда с расспросами о вчерашних поисках автомобиля Хлыстова. В итоге я пришёл к выводу, что ответы на свои вопросы Сан Саныч уже получил от Аркадия. Ближе к ночи я даже порадовался, что Сан Саныч не потревожил меня сегодня расспросами. Потому что меня измучил Юрий Григорьевич. Он настоял, чтобы я воспользовался своей способностью четыре раза. Я поддался на уговоры прадеда. Поэтому в пятницу отправился на утреннюю пробежку с головной болью.

* * *

Сан Саныч разбудил меня в пятницу днём. Он буквально ворвался в квартиру моего прадеда — улыбчивый, энергичный. Взглянул на моё сонное лицо и на мои китайские трусы, осыпал меня шутками и колкостями. Поинтересовался, не закончился ли ещё «твой кофе». Не дождался моего ответа. Рванул на кухню, загрохотал там о раковину чайником. Я зевнул и протёр руками глаза; убедился, что пришествие Сан Саныча мне не почудилось (в этом мне помог ещё и появившийся в квартире запах одеколона). Я натянул в гостиной шорты и вошел на кухню, когда там уже шумел на газовой плите чайник.

— Ну, Красавчик, рассказывай, — потребовал Александров.

Он замер около плиты, скрестил на груди руки.

Я уселся за стол и снова зевнул.

— Давай с самого начала, Красавчик, — потребовал Сан Саныч. — С того момента, когда я позавчера высадил тебя около театра.

Я повторил для Александрова всю ту историю, которую озвучил позавчера своему прадеду. Вот только Сан Саныч, в отличие от Юрия Григорьевича, то и дело прерывал мой рассказ вопросами. Его интересовали не мои ощущения во время использования способности. Вопросы Александрова звучали в духе: «Что ты ему сказал?» и «Что он тебе ответил?» Сан Саныч усмехнулся, когда услышал мои слова об экстрасенсорике. Потребовал, чтобы я повторил озвученное мной Евгению и Аркадию пояснение этого термина. Усмехнулся, покачал головой. Похвалил меня за находчивость. Налил мне чашку кофе.

— Молодец, Красавчик, — сказал Александров. — Справился не на «отлично», но на «хорошо». Помог и мне, и хорошим людям. Вот тебе и награда от них. Я к тебе не с пустыми-то руками пришёл. Держи, Красавчик. Заслужил.

Сан Саныч вынул из кармана рубашки клочок бумаги и положил его на стол.

— Что это? — спросил я.

Опустил взгляд на бумагу.

— Это билет в театр, — ответил Александров. — На эту субботу. Хлыстовы сегодня утром передали.

Я заметил на билете знакомый красный логотип с надписью «Московский театр сатиры» — такой же логотип я видел позавчера и на здании, около которого встретился с Евгением Хлыстовым и с Аркадием Александровым.

— Что за спектакль? — поинтересовался я.

Сан Саныч пожал плечами.

— Понятия не имею, — ответил он. — Не спросил. Знаю только, что там Евгений Хлыстов играет. И Андрей Миронов. Помнишь такого актёра, Красавчик? Тот, который Гена Козлодоев из фильма «Бриллиантовая рука».

— Козодоев, — поправил я.

Александров махнул рукой.

— Без разницы, — заявил он. — Не в этом суть, Красавчик. Ещё в том спектакле есть роль у Елены Лебедевой. Мне так сказали. Её-то, я уверен, ты точно не забыл.

Я поднял на Сан Саныча глаза и заметил, как тот усмехнулся.

— Мне дали три билета, — сообщил Александров.

Он показал мне три пальца и перечислил:

— Для меня, для тебя и для Аркадия.

Я сдвинул билет в сторону Александрова и сказал:

— Забери, Сан Саныч. Вместе с Варварой Юрьевной в театр пойдёшь. Бабушка Варя любит театр.

Сан Саныч усмехнулся и покачал головой.

— Не получится, Красавчик, — ответил он. — Свой билет я уже отдал. Своей будущей невестке Рите. А один я в театр точно не пойду. Да и не любитель я расхаживать по театрам. Мне там разве что только буфет нравится.

Александров ухмыльнулся.

Я снова посмотрел на билет.

— Так что не морочь мне голову, Красавчик, — сказал Сан Саныч. — Забери билет и не выделывайся. В жизни не поверю, что он тебе не нужен. Неужто ты не полюбуешься из зрительного зала на свою Алёну?

Глава 17

Сан Саныч пробыл в квартире моего прадеда меньше часа.

Он ушёл, не дождавшись возвращения с работы Юрия Григорьевича.

Я закрыл за ним дверь, вернулся на кухню. Уселся за стол лицом к окну, придвинул к себе оставленный Александровым на столешнице билет. Прочёл надпись на его верхней части: «Главное управление культуры исполкома Моссовета. Московский ордена Трудового Красного Знамени театр сатиры». Опустил взгляд на строки «Партер», «Правая сторона», «ряд 1» и «место 15». Заметил на билете два чернильных оттиска. На первом увидел: «8 августа 1970». На втором: «Начало в 19−00».

Вечером я показал этот билет своему прадеду.

Юрий Григорьевич надел очки и тоже внимательно рассмотрел надписи на билете.

Он поднял на меня глаза и заявил:

— Сергей, завтра я сам наглажу стрелки на твоих брюках. И туфли начищу. В театр пойдёшь, а не в магазин. Хочу, чтобы ты выглядел там прилично. А то знаю я вас, молодёжь…

* * *

В пятницу я воспользовался внутренним компасом трижды. От четвёртого «поиска» меня отговорил Юрий Григорьевич. Он заявил, что «один раз погоды не сделает». Напомнил, что «завтра» я «собрался в театр».

В субботу прадед выполнил свои угрозы. Я проснулся днём (утреннюю пробежку я и сегодня не пропустил) и увидел на спинке стула отглаженные брюки. В прихожей я заметил натёртые коричневой ваксой туфли.

По совету Юрия Григорьевича я надел для похода в театр рубашку с длинными рукавами (голубую «с погончиками»). Перед выходом из квартиры я брызнул на себя туалетной водой «Hugo Boss». Тщательно причесал волосы.

Прадед придирчиво осмотрел меня и вынес вердикт: для похода в театр мой внешний вид годился. Он поправил воротник моей рубашки. Пробормотал, что «культурные люди» надели бы ещё пиджак и галстук.

* * *

Я вышел из вагона на перрон станции «Маяковская» за час до начала спектакля. Пропустил мимо себя устремившуюся к выходу из метро толпу. Полюбовался мозаичными панно на потолке, взглянул на бюст Владимира Маяковского. Путь до театра я разведал ещё в среду. Поэтому не опасался, что опоздаю. Прогулялся по площади, издали заметил толпившихся около Театра сатиры людей. Сразу к входу в театр я не пошёл — полюбовался на афиши. Увидел на них множество знакомых лиц. Хотя вспомнил фамилии не всех внешне знакомых мне артистов. Узнал, на какой спектакль я сегодня явился.

Сегодня в Московском театре сатиры показывали «Дон Жуан, или Любовь к геометрии». Я отыскал афишу этого спектакля. Увидел на ней и знакомые, и совершенно незнакомые мне лица. Узнал на фото Андрея Миронова, Михаила Державина, Евгения Хлыстова и… Елену Лебедеву. Пришёл к выводу, что у Алёны в этом спектакле не главная роль. Пару минут я рассматривал на фотографию, где Лебедеву и Миронова сфотографировали на сцене во время спектакля. Алёна на том фото выглядела неопытной и стеснительной девицей — не походила на комсомольскую активистку из кинофильма «Три дня до лета».

У входа в театр я надышался табачным дымом. У меня с десяток раз спросили «ненужный билетик». По пути к зрительному залу я разглядывал нарядно одетых женщин и мужчин (отметил, что не только я пришёл сюда без пиджака и галстука). Гости театра рассматривали меня. Ещё до входа в зал я пропах чужими парфюмерными ароматами. Прошёл в зал по сигналу звонка (второго, судя по оставшемуся до начала спектакля времени). Повертел головой — полюбовался театральными видами. Вновь поймал на себе любопытные женские взгляды и неспешно прогулялся до своего ряда.

Сцену ещё скрывал плотный занавес. Он выглядел солидным и тяжеловесным. Солидно выглядели и сидевшие в первых рядах партера мужчины. Они походили на «больших начальников», явившихся сюда прямо из своих рабочих кабинетов. На их нарядных спутницах поблёскивали золотые украшения. Сверкали и глаза этих «спутниц» — в тот самый момент, когда они замечали меня. Женщины рассматривали меня с улыбками на лицах. Мужчины при виде меня хмурились. Всё, как обычно. Я дошёл до самой сцены и свернул к своему месту. Увидел Аркадия и Риту. Они уже разместились в креслах.

Александров выглядел смущённым и будто бы очутившимся не на своём месте. Примерно так же выглядела и его спутница. Александров что-то нашёптывал не сводившей взгляда с занавеса Рите; ерзал на сидении, словно оно оказалось неудобным. Я не сдержался: подмигнул следившей за моим продвижением к месту «даме бальзаковского возраста» — та ухмыльнулась и отвела взгляд в сторону. Но щёки её всё же порозовели. Я мазнул взглядом по тяжеловесной золотой булавке на галстуке сидевшего рядом с дамой мужчины. В тот же миг Рита и Аркадий заметили меня, улыбнулись.

Я подошёл к своему креслу — Александров и Рита поздоровались со мной. Я отвесил Рите пару комплементов, от чего спутница Александрова снова одарила меня улыбкой и тут же смущённо опустила взгляд. Аркадий протянул мне сложенный пополам лист плотной бумаги. То оказалась театральная программка. На ней я первым делом прочёл: «Московский театр сатиры. Макс Фриш. Дон Жуан, или Любовь к геометрии. Комедия в 2 частях». Уселся в кресло. Александров извинился за то, что они не дождались меня около театра — пошли в зал. Я улыбнулся, пожал плечами. Мазнул взглядом по занавесу и снова заглянул в программку.

Первым делом узнал, что на роль Дон Жуана заявлены два актёра: Р. Д. Ткачук и А. А. Миронов. Невольно поймал себя на мысли о том, что этот факт меня удивил. Хотя я тут же сам придумал объяснение увиденному: любому актёру в спектакле нужна замена — на «всякий» случай. Пробежался взглядом по указанным в программке фамилиям. Увидел там фамилии Державина, Хлыстова и Лебедевой. Только они у меня ассоциировались с конкретными лицами. Другие фамилии мне показались смутно знакомыми (хоть и не все), однако лиц этих актёров я не вспомнил. Как не вспомнил и облик постановщика: народного артиста РСФСР Валентина Плучека.

Признал, что Алёна (тогда, в пансионате) не зря удивилась моими плохими познаниями в сфере советского кино и театра. Я сам себе признался, что уже с конца восьмидесятых годов иностранный кинематограф почти полностью отвлёк моё внимание от советских фильмов. Особенно от кинофильмов, снятых ещё до моего рождения. Те советские и российские актёры, которых я помнил, в нынешнем семидесятом году ещё малоизвестны… или неизвестны совсем. За редким исключением. В актёрском составе сегодняшнего спектакля таким исключением стали Миронов и Державин. Даже Елену Лебедеву и Евгения Хлыстова ещё недавно я не знал.

Аркадий заметил мой интерес к содержимому программки и подсказал:

— В этом спектакле будет Лебедева. Вот её фамилия, смотри.

Александров ткнул пальцем в страницу.

— У неё не главная роль, — добавил он. — Но всё же…

Аркадий замолчал, потому что прозвучал третий звонок. Собравшиеся в зале граждане тоже притихли. Они прекратили общение и повернули лица в сторону сцены. Я тоже поднял взгляд на занавес: туда, где на сцене вскоре появятся актёры… и Алёна в том числе. Отметил, что совершенно не волнуюсь. Сам себе напомнил, что волнуются сейчас артисты за занавесом, а не сидевшие в зале зрители. Я приосанился. Услышал справа от себя шёпот Александрова: «Сейчас начнётся». Заметил, что Рита схватила Аркадия за руку. Я пробежался глазами по занавесу… в тот самый момент, когда тот пришёл в движение.

Спектакль начался бодро: музыка, танцы. Я рассматривал лица актёров и с удивлением понимал, что уже видел их раньше (не только на театральной афише). Наблюдал за развернувшимся на сцене действом, следил за сюжетом. Вместе с другими зрителями улыбнулся, когда на сцене появился Дон Жуан (Андрей Миронов). Я не сразу почувствовал, что замер в кресле, затаив дыхание. Рассматривал лицо актёра, который выглядел сейчас молодым (чуть старше меня) и… точно живым. Я вспомнил, как расстроились мои родители при известии о смерти Андрея Миронова. Расстроился тогда и я, потому что фильмы с Мироновым мне нравились.

Но сейчас Миронов расхаживал по сцене всего в нескольких метрах от меня. Я подивился лёгкости, с какой двигался Дон Жуан. Слушал его голос (тот самый, который я совсем недавно слышал по радио). Сам не заметил, как с головой погрузился в развернувшееся на сцене действо. Появление Лебедевой зрители отметили прокатившимися по залу томными вздохами. Алёна вышла на сцену и тут же произнесла первую реплику. Я почувствовал, как от звуков её голоса побежали у меня по телу мурашки. Прислушался к весёлому диалогу между Алёной и Державиным. Невольно улыбнулся — у меня за спиной раздался громкий мужской смех.

Краем глаза я увидел, как заворожено смотрели в сторону сцены Аркадий и Рита. Ритины пальцы то и дело сжимали руку Александрова. Я почувствовал, как будто бы случайно коснулся моего лица Алёнин взгляд. Мне почудилось, что голос Лебедевой дрогнул. Но Алёна справилась с замешательством. Или же это замешательство было частью её образа. Лебедева отвернулась, прошлась по сцене. Прогулялся следом за ней и энергичный Дон Жуан. Я снова услышал смех в зале. Тоже усмехнулся, помял край зажатой в руке программки. Понаблюдал за Алёниным танцем и… снова почувствовал на себе Алёнин взгляд.

За первую часть спектакля я ловил на себе Алёнины взгляды не меньше десятка раз. При этом не заметил, чтобы Лебедева хоть полраза вышла из образа взбалмошной юной девицы или позабыла реплику. Антракт зрительный зал встретил печальными вздохами. Вздохнули и седевшие справа от меня Аркадий и Рита. Александров грустным взглядом посмотрел на вновь отгородивший нас от сцены занавес. Он немного растерянно спросил у своей спутницы, не хочет ли она прогуляться в буфет. По чуть растерянному и напряжённому тону Аркадия я понял, что Ритин ответ Александров ждал едва ли не с испугом.

Рита ответила, что у неё «немного» пересохло в горле. Сказала, что «с удовольствием бы что-нибудь выпила». Александров озадаченно вздохнул. Но всё же кивнул и решительно поднялся со своего места. По дороге к буфету я сунул в руку молодой (и небогатой) версии своего «дяди Аркадия» десятирублёвую банкноту. Поначалу Александров взглянул на червонец с удивлением и негодованием. Но потом он поборол свою праведную натуру и шёпотом меня поблагодарил. Рита эту сцену не заметила. Потому что она с любопытством и не без зависти разглядывала наряды женщин, шагавших рядом с нами в направлении буфета.

В буфете Московского театра сатиры я не обнаружил кофе. Даже растворимого. Хотя шёл в буфет именно за этим напитком. От растерянности я купил бокал шампанского. Угостил шампанским и Аркадия, и Риту. Плюшки в буфете продавали вполне съедобные. Хотя их стоимость Александрова удивила. Я в нынешних ценах пока ориентировался плохо. Поэтому стоимость плюшек не испортила их вкус. Взглянул я и в сторону коньяка. Подумал было, что прикуплю его, как сувенир для Сан Саныча (бутылку или две). Но решил, что подобный поступок Рита и Аркадий посчитают странным. Да и не прихватил я из дома для переноски коньяка авоську.

С Ритой и Аркадием я обсудил в буфете впечатления от первой части спектакля. В целом, они у нас совпали. Мы дружно восхитились актёрским талантом Андрея Миронова. Рита заявила, что «вживую» Миронов «даже лучше, чем в кино». И я, и Аркадий согласились с этим утверждением. Поддакнули Рите и стоявшие рядом с нами женщины (они бесцеремонно разглядывали меня и прислушивались к нашему разговору). Александров обратил наше внимание на «игру» Елены Лебедевой. Он назвал Алёну «талантищем» — это его высказывание поддержали только я и Рита (подслушивавшие нас женщины в ответ на слова Аркадия лишь фыркнули).

В буфете театра я отметил, что тут было превосходное место для знакомства с перспективными невестами. Потому что заметил на многих дамах отнюдь не дешёвые драгоценности. «Простые» советские женщины подобные украшениях не носили. «Простые» женщины и в двухтысячном году не расхаживали в золотых украшениях с рубинами и бриллиантами. Хотя я на работе насмотрелся на тех, для кого бриллианты были едва ли не частью будничного наряда. Я обменялся улыбками с тремя украшенными драгоценными каменьями женщинами (тридцати пяти-сорока летними). Вернулся следом за Аркадием и Ритой в зрительный зал.

Вторая часть спектакля мне показалась уже не столь «лёгкой» и весёлой, какой была первая. Дон Жуан во второй части утратил былую жизнерадостность, и этот момент поменял моё восприятие пьесы. Миронов был по-прежнему великолепен. Его игра завораживала. Я невольно отметил, что на театральной сцене он смотрелся лучше, чем даже на киноэкране. Не разочаровали меня и другие актёры. Лебедева в образе легкомысленной «простушки» выглядела непривычно, но убедительно. Глядя на Алёну, я сегодня не терял нить сюжета, как это было при втором просмотре фильма «Три дня до лета» — её улыбка не затмевала прочее действо.

Хлыстова я на сцене почти не замечал. Хотя он всё же появлялся там время от времени в эпизодах. Однако в те моменты всё моё внимание к себе привлекали другие актёры. Хлыстов рядом с ними становился невидимкой. Он выдал несколько малозначительных для сюжета пьесы фраз. Пару раз рассмеялся. Но его фразы и смех по большей части растворились в словах и улыбках прочих артистов. Я и обратил внимание на Евгения лишь в тот момент, когда он несколько неуклюже прошёлся по сцене под руку с Еленой Лебедевой. Так и не понял, была ли та неуклюжесть Евгения частью его сегодняшнего сценического образа.

Во второй части спектакля Алёна появлялась на сцене реже, чем в первой. Но я от этого не заскучал. Потому что вдруг почувствовал некое родство душ с представшим передо мной на сцене Дон Жуаном. Я будто бы увидел самого себя со стороны. Сообразил, что в главном герое пьесы заметили свои черты и другие сидевшие сейчас в зрительном зале мужчины. В этом была несомненная заслуга Андрея Миронова, который мастерски приковывал к себе взоры публики. Зал смеялся и печалился вместе с ним. А в финале пьесы зрители порадовались концовке спектакля; и одновременно с этим они огорчились его «скорым» окончанием.

Я тоже печально вздохнул при финальных нотах музыки. Вместе со всем залом я стоя рукоплескал выстроившимся вдоль сцены артистам. Актёры улыбались и кланялись публике: благодарили нас за внимание и за овации. Я встретился взглядом с глазами Алёны, улыбнулся. Мне почудилось, что глаза Лебедевой влажно блеснули. Я заметил, как Алёне на ухо что-то шепнул стоявший слева от неё Михаил Державин (энергичный, молодой, темноволосый). Лебедева чуть заметно тряхнула головой. При этом она всё ещё не спускала с меня глаз. Актёры снова поклонились, один за другим покинули сцену. Ушла и Алёна.

Вот только зрительный зал не смирился с расставанием — мы лишь усилили овации. Позади меня прозвучал залихватский свист. Я увидел, как неистово колотили в ладоши и стоявшие справа от меня Аркадий и Рита. Наши усилия принесли плоды. Раскрасневшиеся от духоты и от смущения актёры появились снова: теперь уже в ином порядке. Рядом с Лебедевой на сцене замерли Миронов и Хлыстов. Евгений Хлыстов вновь будто бы потерялся: всё зрительское внимание перетянули к себе его соседи по сцене. Я тоже на него не смотрел. Я улыбнулся Алёне. А через пару минут опять проводил Лебедеву взглядом.

Актёры выходили к публике на поклон четыре раза. Всё это время зрители не расходились — стояли, хлопали в ладоши, издавали восторженные возгласы. Букеты цветов давно уже перекочевали из зрительного зала в руки артистов. Во время четвёртого сеанса поклонов из зала на сцену не вынесли ни единого цветка. Вполне возможно, что именно поэтому я и прочие гости театра поняли: четвёртый выход на поклон к публике станет финальным. Актёры ушли. Зрители опустили руки, печально вздохнули, обменивались улыбками. Публика из партера направилась к выходу. Я тоже поднял с сидения программку и повернулся лицом к двери.

Но тут же замер, когда краем глаза заметил спускавшуюся в зрительный зал Алёну. Лебедева всё ещё была в сценическом костюме и с гримом на лице. Она сбежала по ступеням и решительно устремилась в мою сторону вдоль кресел первого ряда, мимо замерших от неожиданности и от удивления гостей театра. Она поспешила ко мне. Это я понял, потому что Алёна не сводила с моего лица глаз. Она будто бы удерживала меня взглядом на месте. Мужчины и женщины в первых рядах тоже застыли. Они точно не верили своим глазам: не верили, что Елена Лебедева действительно снизошла к ним, что это им не померещилось.

Алёна едва ли не пробежала мимо стоявших около кресел людей до середины ряда. Лишь в шаге от меня она остановилась. По её щекам скользнули две слезы.

Алёна схватила меня за запястье — словно испугалась, что я сейчас сбегу. Улыбнулась.

— Серёжа, как хорошо, что ты пришёл! — воскликнула она. — Я думала, что больше тебя не увижу! Иди за мной!

Лебедева дёрнула меня за руку — я сошёл с места. Алёна повела меня по уже пройденному ею только что маршруту: мимо замерших у кресел зрителей, к ведущим на сцену ступеням. Она не смотрела по сторонам — я огляделся. Отметил, что теперь зрители из зала рассматривали не только Алёну, но и меня. Они покачивали головами. Я услышал их удивлённые голоса. Заметил недоумение и любопытство во взглядах следивших за нами мужчин и женщин. Тоже улыбнулся. На ходу оглянулся. Взмахнул зажатой в руке программкой: попрощался с Александровым и с Ритой. Увидел, что Аркадий застыл около сцены с приоткрытым ртом.

Глава 18

Алёна остановилась, когда мы очутились за сценой — тут светили лампы, пахло табачным дымом. Алёна выпустила мою руку, развернулась. Посмотрела мне в лицо. По её щекам одна за другой скользили окрашенные чёрной тушью слёзы. Лебедева улыбнулась — мои руки привычно легли на её талию. Секунду я смотрел Алёне в глаза. Сейчас они были яркими, будто подсвеченное солнечным светом небо. Лебедева шмыгнула носом, вскинула руки и сжала ладонями мою голову. Она поцеловала меня в щёки, в поспешно прикрытые веки. Торопливо покрыла поцелуями едва ли не каждый участок моего лица.

Я вдохнул запах её грима, её кожи, её волос. Затем почувствовал: Алена в очередной раз всхлипнула. Ощутил вкус её губ и губной помады. Мы целовались долго и жадно. Стояли около выкрашенной в белый цвет кирпичной стены. Жмурили глаза от светивших нам в лица ламп. Под нами устало скрипели доски пола. Пальцы Лебедевой давили на мой затылок. Я поглаживал Алёнину спину. Слышал, как постукивали каблуками проходившие мимо нас люди (не обращал на них внимания). Чувствовал, как стучало в Алёниной груди сердце (оно билось чаще, чем моё). Судорожно вдыхал воздух во время коротких нечастых пауз.

Алёна снова вздрогнула, чуть отстранилась, заглянула в мои глаза.

— Куда же ты пропал, Серёжа? — произнесла Лебедева. — Почему ушёл от меня тогда, не попрощавшись? Почему не приходил всё это время? Мне показалось, что я больше никогда тебя не увижу!

Лебедева чуть нахмурилась.

Я пожал плечами и ответил:

— Я не исчез. Я здесь. Я пришёл.

Алёна провела по своему лицу кончиками пальцев, размазала по щекам слёзы. Не спускала с меня глаз.

Тряхнула головой и вновь одарила меня улыбкой.

— Да, ты пришёл, — сказала она.

Лебедева шмыгнула носом.

— Как видишь, — ответил я.

Развёл руками.

Алёна глубоко вдохнула и сказал:

— Серёжа, я ездила в Ленинград!..

Она не закончила предложение. Замолчала: услышала за спиной топот шагов. Повернула голову и посмотрела на проходивших мимо нас мужчин в рабочей одежде. Те тоже на нас взглянули, ухмыльнулись.

Алёна нахмурила брови, взяла меня за руку.

— Идём, Серёжа. Мне нужно переодеться. Позже тебе всё расскажу.

Мы так и прошли по коридору: держась за руки, будто шагавшие под присмотром строгих воспитателей детсадовские детишки. Запах табачного дыма усилился. Я вскоре понял, почему это случилось — когда мы свернули за угол и подошли к стоявшим около приоткрытого окна мужчинам. Актёры. Четыре человека. Ещё в сценических костюмах, но уже вне сценического образа. Они пыхтели сигаретами и разговаривали. Я узнал голос Андрея Миронова. Услышал окончание произнесенной Мироновым фразы: «…Я им говорю: артиста обидеть может каждый, а лучше бы помогли материально». Мужчины рассмеялись.

При виде меня и Лебедевой актёры замолчали, повернули лица в нашу сторону. Я отметил, что курили только трое: Миронов и два других артиста, которых я видел сегодня на сцене (но фамилии которых не запомнил). Евгений Хлыстов тоже стоял около приоткрытого окна. Улыбался. Ни сигарету, ни папиросу я у него в руках не заметил. Актёры поприветствовали «Алёнушку», оглядели меня с ног до головы (словно прикинули, кто я такой, как я очутился в служебном помещении, и почему держал Елену Лебедеву за руку). Хлыстов первый среагировал на моё появление. Он назвал меня по имени (не скрыл удивления), поздоровался.

Я отметил, что руку для рукопожатия мне никто не протянул.

Алёна выпустила мои пальцы, сказала:

— Подожди меня здесь, Серёжа. Я быстро. Только сменю одежду. Никуда не уходи! Очень тебя прошу.

Она повернулась к позабывшим на время о сигаретах и об общении друг с другом артистам. Пробежалась взглядом по их лицам. Будто бы автоматически поправила кружевной воротник своего платья.

— Мужчины! — воскликнула Лебедева. — У меня к вам большая просьба. Присмотрите, пожалуйста, за Сергеем. Что бы он снова от меня не сбежал. Если придётся, удержите его силой; я разрешаю. До моего возвращения. Я быстро переоденусь и вернусь за ним.

Алёна прикоснулась к моему плечу, привстала на цыпочки и чмокнула меня в щёку. Она улыбнулась и поспешила дальше по коридору. Я взглянул ей вслед, а всё ещё молчавшие артисты снова посмотрели на меня.

— Серёжа, как вы посмели⁈ — громко произнёс Андрей Миронов. — А главное: как вы сумели?

Он указал на меня дымящейся сигаретой и добавил:

— Почему и когда вы убежали от нашей Алёнушки? Как вы нашли в себе на это силы? Признавайтесь! И почему мы об этом вашем поступке до сих пор ничего не знали? Нам нужны подробности! Рассказывайте!

Артисты улыбнулись, выдохнули клубы серого дыма.

Миронов снова потряс сигаретой и заявил:

— Серёжа, а ведь я вас узнал.

Он хмыкнул и взглянул на своих коллег.

— Друзья, кто вспомнил, где и когда мы с вами уже видели Сергея?

Он выдержал двухсекундную паузу, пока его приятели меня рассматривали.

— Ну, же, друзья! — поторопил он. — Вы точно его видели! Только немного в ином… эээ… амплуа. Вспоминайте! Скорее!

Артисты сосредоточенно посмотрели мне в лицо.

— В… КГБ? — спросил Евгений Хлыстов.

Миронов в притворном испуге взмахнул руками.

— Женя, не поминай всуе! — сказал он. — Какой КГБ? Ты что?

Андрей Александрович затянулся сигаретой, выдохнул в сторону окна дым и спросил:

— Вспомнили?

Артисты покачали головами.

— Вы точно его видели, — заявил Миронов. — Гарантированно! Мы с вами его даже обсуждали. Простите, Серёжа, что сделали это у вас за спиной. Шевелите извилинами, друзья. Ну же! Присмотритесь внимательно.

Он снова ткнул в мою сторону сигаретой.

— Посмотрите на его подбородок, на ширину плеч, — сказал он. — Вспомните фотографию, которую Алёнушка повесила в гримёрке по возвращении с моря. Вы же видели того молодого атлета! Не замечаете сходство?

Артисты неуверенно улыбнулись.

— Сергей, так вот где я тебя видел! — воскликнул Хлыстов. — Я ведь сразу понял, что мне знакомо твоё лицо! Помнишь, я ведь сразу это сказал⁈ Конечно, же! В гримёрке! Это ты был там, около пальмы, на той фотографии!

Актёры с удивлением посмотрели на Евгения.

Миронов спросил:

— Женя, так вы с Серёжей знакомы?

— Конечно, — ответил Хлыстов. — Познакомились. Недавно.

Миронов театрально развёл руками и посетовал:

— Совсем я заработался. Обо всём узнаю последним. Где же вы познакомились, Женя?

Хлыстов усмехнулся.

— Сергей мне помог, — сообщил он. — Когда я искал свой автомобиль. Вот только я вам ничего не расскажу. Потому что не имею право. Сергей работает… в секретном учреждении. Я пообещал, что не проболтаюсь.

Евгений вскинул руки и приподнял подбородок.

Актёры снова взглянули на меня.

Миронов хмыкнул.

— Так вот почему ты, Женя, вспомнил о КГБ, — произнёс он и чуть сощурился, окинул меня взглядом. — Обычные брюки. Неприметные туфли. Новая рубашка, явно купленная, чтобы слиться с рядовыми советскими гражданами. Вот только при этом на руке дорогущие импортные часы… Швейцарские? И аромат превосходного парфюма. Чувствуете запах, друзья? Такой одеколон в ЦУМе не купишь.

Миронов улыбнулся.

— Так кем вы работаете, Серёжа? — спросил он. — Расскажите нам? Или это большой секрет?

Я пожал плечами и заявил:

— Временно безработный. Ещё недавно трудился слесарем на заводе. Во Владивостоке.

Миронов всплеснул руками, пробежался взглядом по лицам своих приятелей, снова посмотрел мне в глаза.

— Разумеется, — сказал он. — Слесарь. Я сразу так и подумал.

Его коллеги дружно хмыкнули.

— Не очень-то вы похожи на слесаря, Серёжа, — сообщил Миронов. — Не тот типаж. Вы больше походите…

Он улыбнулся и кивнул.

— … На сантехника, — произнёс Миронов. — Точно! Особенно там, на той фотографии с пальмой — вы вылитый сантехник!

Актёры хохотнули — все, кроме Хлыстова.

Евгений переспросил:

— Андрюша, почему это Сергей похож именно на сантехника? — спросил он. — Я не понял твою шутку.

Артисты рассмеялись.

Миронов устало вскинул к потолку взгляд, затем всё же посмотрел на Хлыстова.

— Женя, вспомни ту фотографию из гримёрки, — сказал он. — Серёжа на ней стоит в одних лишь плавках. Широкоплечий, мускулистый. Такой, какими описывают тех бандитов-сантехников. Понял моё сравнение?

Евгений пожал плечами.

— Каких ещё бандитов? — спросил он. — Я не понимаю. Это такая шутка? В каком месте над ней смеяться?

Миронов покачал головой, затянулся дымом.

На выдохе он спросил:

— Женя, только не говори, что ещё не слышал о банде московских сантехников. Мы над этой хохмой ещё три или четыре дня назад ухохатывались. После репетиции, помнишь?

Хлыстов покачал головой.

— Не помню, — сказал он.

Миронов развёл руками.

— Не удивительно, — сказал носатый актёр. — Женька не помнит даже, где собственный автомобиль тогда оставил. Куда уж ему вспомнить мой рассказ. Следил бы ты за своим здоровьем, Женя! Мы волнуемся за тебя.

Актёры дружно закивали, улыбнулись.

Хлыстов вскинул руки и раздражённо заявил:

— Хватит уже этих ваших шуточек! Что за банда такая? Причём тут сантехники и Сергей?

Миронов вздохнул и обратился к носатому:

— Вадик, расскажи ему. Это же твоя история. Просвети, нашего забывчивого Женю.

«Вадик» шумно выдохнул табачный дым в сторону приоткрытого окна.

— Это мне… одна знакомая дамочка из МУРа рассказала, — произнёс он. — По большому секрету, разумеется…

Хмыкнул и сказал:

— Тебе, Женя, я тоже по секрету говорю. Учти это. Поэтому…

Он поднёс указательный палец к своим губам.

— … Никому не повторяй мои слова, — сказал Вадик.

Тут же добавил:

— Потому что у нас в театре их уже все слышали. Кроме тебя, разумеется. Так вот в чём тут дело. У нас в городе появилась банда преступников. Жестокая и неуловимая. Они называют себя «сантехники». Страшные люди, прямо тебе скажу! Эти сантехники не грабят и не убивают, как прочие бандиты. Во всяком случае, пока никого не убили. Они приходят по ночам в квартиры к одиноким людям, представляются им сантехниками и такое с ними вытворяют!..

Носатый покачал головой, указал рукой на Хлыстова и заявил:

— Я бы на твоём месте, Женя, особенно насторожился. Ведь ты проживаешь в квартире один. А значит: ты потенциальная жертва для этих ужасных бандитов. Не подходи ночью к двери, Женя. И уж тем более, никому её ночью не открывай. Это я тебе советую, как твой друг и уважающий тебя коллега. Но если уж ты открыл дверь… и увидел у себя на пороге высокого мускулистого мужчину… по пояс голого и с сумкой инструментов в руке… похожего на Сергея…

Вадик кивнул в мою сторону — артисты дружно скрестили на моём лице взгляды и усмехнулись.

— … Берегись, Женя! — произнёс Вадим. — Потому что тебе не повезло. Или повезло — это с какой стороны посмотреть. К тебе нагрянул тот самый «сантехник»!

Актёры дружно хохотнули.

Евгений нахмурился и спросил:

— Причём тут я? Какой ещё голый мужик? Ничего не понимаю.

— Моя знакомая из МУРа уверена, — сказал Вадим, — что «сантехники» чаще всего приходят к женщинам. Наивные дамочки открывают им ночью дверь. И тут же оказываются в руках полуголого красавца-злодея. Моя знакомая уверена, что бандиты-сантехники творят с одинокими женщинами ужасные вещи. Видел бы ты, Женя, с каким… испугом в глазах она мне это говорила. Она считает, что злодеи творят с женщинами свои самые злодейские дела. А потом они запугивают жертв…

Вадим покачал головой и сообщил:

— Запугивают основательно. Потому что ещё ни одна женщина не пожаловалась на действия сантехников в милицию.

— Хорошо, работают, гады, — добавил стоявший рядом с Мироновым блондин. — Качественно.

Актёры дружно усмехнулись — все, кроме Хлыстова.

— В каком смысле? — спросил Евгений. — Что они делают?

Хлыстов чуть приподнял брови.

— Они очень качественно запугивают, Женя, — сказал Вадим. — Потому что в милицию пока обращались только пострадавшие от действий сантехников смелые мужчины. Хотя есть версия, что мужчины стали просто случайными жертвами бандитов. Якобы, сантехники просто ошибались адресом и заставали в квартире не одиноких женщин, а одиноких мужчин. Бандиты огорчались и с особой жестокостью били этим мужчинам морды. Но милиционеры допускают, что… вполне возможно… никаких ошибок не было.

Вадим покачал головой (выглядел он серьёзным, но его глаза смеялись), сообщил:

— Моя знакомая из МУРа намекнула, Женя, что среди бандитов есть те, кто сознательно подбирает себе в жертвы одиноких мужчин. Специально! Понимаешь, что это значит?

— Что… значит? — переспросил Евгений. — Не понимаю.

— Это значит, Женя, что тем мужикам бандиты не только били морду. Вполне возможно, что жертвы нападений сантехников попросту утаивают часть информации от следствия. Это значит…

Вадим выдержал паузу.

Я покачал головой. Хлыстов нахмурился. Миронов поднёс к лицу руку, скрыл за ладонью улыбку.

— Это значит, Женя, — продолжил Вадим, — что я бы на твоём месте не остался дома в одиночестве. Мой тебе совет: поживи пока вместе с родителями. Хотя бы до тех пор, пока эту злостную банду не поймают.

— П… почему?

Артисты всё же рассмеялись. Дружно.

Я тоже усмехнулся.

Евгений взглянул на лица своих коллег, хмыкнул.

Он махнул рукой и сказал:

— Да ну вас с вашими дурацкими шутками! Придумали… фигню какую-то. Банда сантехников!..

Хлыстов фыркнул.

Вадим развёл руками.

— Можешь мне не верить, Женя, — сказал он. — Только всё же будь осторожен. Мы очень переживаем за твою… голову. Помнится, ты хвастался связями в милиции? Вот и поговори со своими знакомыми милиционерами. Тебе-то они по знакомству расскажут правду.

Хлыстов бросил взгляд на меня и снова повернулся к своим коллегам.

— Поинтересуюсь, — сказал он. — Обязательно поинтересуюсь. Хотя я не сомневаюсь, что вы сейчас опять морочили мне голову.

Артисты хором заверили Хлыстова, что и не думали с ним шутить.

Миронов стряхнул с сигареты пепел в стоявшую на подоконнике жестяную банку.

Он посмотрел на меня и спросил (будто бы для того, чтобы сменить тему разговора):

— Сергей, вы нам так и не рассказали, почему, когда и куда сбежали от нашей Алёнушки. Мы даже пока не узнали, где вы с ней познакомились. В каком звании, вы говорили, сейчас служите?

— Слесарь шестого разряда, — ответил я. — Рабочий на заводе. Был. Во Владивостоке.

Андрей Александрович взмахнул руками и несильно стукнул себя кончиками пальцев по лбу.

— Ах, да, — сказал он, — вы же слесарь! Даже не сантехник. Вы нам это уже говорили. Простите. Я запамятовал.

Артисты хмыкнули.

Миронов улыбнулся, посмотрел на меня из-под бровей.

— Простите, Серёжа, — повторил он. — Память подводит. Наверное, это от усталости.

— Не прибедняйся, Андрюша, — прозвучал у меня за спиной Алёнин голос. — У тебя отличная память.

Я обернулся. Увидел, что Лебедева уже сменила наряд испанской дамы на платье советской женщины, дополненное шляпкой во французском стиле и уже знакомыми мне очками с тёмными стёклами.

Алёна улыбнулась — её накрашенные вишнёвой помадой губы влажно блеснули. Лебедева взяла меня под руку.

— Мужчины, спасибо, что присмотрели за Серёжей, — казала она. — Знала, вы не откажете в помощи. Нам, женщинам, сейчас нелегко. Отвернуться не успеешь, как уведут мужчину.

Она с показной грустью вздохнула.

Миронов всплеснул руками.

— Алёнушка, — сказал он, — да какой же мужчина от тебя уйдёт? Таких сумасшедших у нас в стране нет.

Андрей Александрович покачал головой.

Лебедева взглянула на меня через стёкла очков, усмехнулась.

— Сама так думала, Андрюша, — ответила она. — Да только ошиблась. Вот, держусь теперь за мужчину двумя руками.

Она демонстративно сжала мой локоть.

— Конкуренция в борьбе за хороших мужчин сейчас сумасшедшая, — сообщила Алёна. — Уж поверьте мне. Я знаю, что говорю.

Актёры улыбнулись.

— Ну да, ну да, — произнёс Вадик. — Хорошие сантехники… простите, слесари шестого разряда сейчас в цене.

Он фыркнул.

Лебедева погладила меня по плечу и серьёзным тоном ответила:

— И не говори, Вадик. Глаз да глаз за такими мужчинами нужен. Москва — это вам не Владивосток. Тут завидных невест хватает. С хорошими родителями. Не каждой из этих невест достанется такое сокровище.

Алёна склонилась к моей голове и пометила мою щёку помадой.

Она посмотрела на коллег поверх тёмных стёкол и сказала:

— Хорошего вам вечера, мужчины! До скорой встречи. Мы вас покидаем. Нас с Серёжей уже ждёт такси.

Я попрощался с артистами. Честно сказал им, что спектакль они отыграли превосходно.

— До встречи, Серёжа, — сказал Миронов. — Вы нас заинтриговали. Надеюсь, что мы с вами ещё встретимся и побеседуем. В более располагающей для общения обстановке. Если, конечно, вы не сбежите от нашей Алёнушки снова.

* * *

Около служебного выхода Лебедева взглянула на меня и сказала:

— Поедем ко мне, Серёжа. Пожалуйста.

Она посмотрела мне в глаза — я кивнул. Таксисту Алёна назвала свой домашний адрес. В такси Лебедева прижалась ко мне плечом, обняла мою руку. Я вдохнул аромат её духов и волос. Почувствовал, как билось у Алёны в груди сердце. Взглянул на проплывавшие за окном огни московских улиц. Заговорил о спектакле. Я поделился с Алёной своими впечатлениями и восторгами от пьесы. Похвалил игру актёров. Алёна мне призналась, что допустила сегодня на сцене несколько ошибок. Улыбнулась и печально вздохнула.

Лебедева сообщила, что устала и проголодалась. С десяток раз я замечал, как водитель такси посматривал на нас в салонное зеркало заднего вида — после того, как Алёна уже в салоне машины сняла шляпу и очки. К дому на улице Большая Дорогомиловская мы доехали меньше, чем за десять минут. За всё это время Алёна ни разу не упомянула о своём здоровье, и ни о чём меня не спрашивала. С таксистом расплатился я. Оставил ему рубль с мелочью «на чай». Поднялся вместе с Алёной на третий этаж, вошёл в квартиру.

Алёна заперла дверь, подняла на меня глаза и сообщила:

— Серёжа, я ездила в Ленинград.

— Прекрасно, — произнёс я. — Что сказали ленинградские медики?

— Сейчас я тебе всё расскажу, — пообещала Алёна. — Проходи на кухню.

Глава 19

С моего прошлого визита на кухне у Лебедевой почти ничего не изменилось. Там всё так же рычал холодильник с блестящей ручкой. Пахло чаем, почувствовал я и едва уловимый аромат валерианы. Вот только теперь на столе появилась хрустальная ваза. Сейчас в ней лежали карамельки «Раковые шейки» и шоколадные конфеты «Мишка на Севере». Я невольно улыбнулся. Потому что сообразил: именно эти два вида конфет я обожал в детстве. Ещё мне тогда нравились конфеты «Белочка». Вот только сейчас я уже не помнил их вкус. Я взял из вазы карамельку, посмотрел на рисунок: на красного рака с длинными усами.

На кухню вошла Алёна. Она всё ещё была в платье, только уже без шляпы и без очков. Лебедева положила на стол две картонные папки, явно не пустые, посмотрела на меня.

— Вот, — произнесла она.

Указала на одну из папок и сообщила:

— Это то, что у меня нашли наши московские врачи.

Положила ладонь на другую папку (что была явно тоньше «московской»).

— А вот это результаты моего обследования в Ленинграде, — сказала Алёна.

Я кивнул, развернул на карамельке фантик и сунул конфету себе в рот. Дробил карамельку зубами и слушал, о чём говорила Лебедева. Я смотрел на раскрасневшиеся Алёнины щёки; представлял всё то, о чём Лебедева рассказывала. Любовался Алёниными глазами, наслаждался звучанием её голоса. Бросал взгляды на декольте платья. Смотрел я и на бумаги с печатями, которые Алёна вынимала то из одной, то из другой папки. Послушно просматривал сделанные от руки (нечитаемым почерком) и отпечатанные на пишущей машинке записи. Хмурил брови. Думал о том, что вкус у «Раковой шейки» действительно неплохой.

В общих чертах Алёнин рассказ свёлся к тому, что ленинградские медики обозвали своих московских коллег идиотами и обвинили их в халатности. Алёна рассказала, что «папин знакомый академик» едва ли не топал ногами от негодования, при виде результатов Алёниного обследования. Сказала: он хватался за голову и закатывал глаза, когда сравнивал эти результаты с теми, которые Лебедева привезла из Москвы. Алёна сменила тон и манеру речи, когда мне дословно повторила некоторые фразы ленинградского академика. Я даже посочувствовал московским врачам, у которых в тот день почти наверняка измучила икота.

Алёна улыбнулась и сообщила:

— Серёжа, нет ничего. Понимаешь? У меня нет никакой опухоли. Совсем. Её больше нет!

Она прижала руки к груди. Посмотрела на меня сквозь толстые линзы из слёз, улыбнулась. Слёзы смывали с Алёниных ресниц тушь, катились вниз и оставляли серые разводы на всё ещё пылавших румянцем щеках.

— Серёжа, всё было именно так, как ты говорил, — заявила Лебедева. — Я не пошла на работу. Потому что проспала. Ко мне приходили несколько раз, стучали в дверь квартиры, но не разбудили. Я проспала больше суток. Без снов. А потом…

Алёна приподняла подол платья, чуть приспустила бежевые трусы.

Я посмотрел на гладкую кожу у неё на животе.

— Серёжа, он исчез! — сказала Лебедева. — Шрама после операции больше нет. Видишь? Ничего. Ведь ты такое предсказывал? А я тебе тогда не поверила. Нет больше шрамов и на колене. Как такое может быть? Как?

Алёна вскинула руки — платье снова прикрыло её украшенный родинками и аккуратным пупком живот. Лебедева посмотрела мне в лицо. Слёзы одна за другой капали с её подбородка, оставляли на платье сероватые пятна.

— Как такое случилось? — спросила Алёна. — Как ты это сделал, Серёжа? Я бы поверила папиному знакомому в то, что московские врачи ошиблись. Если бы не помнила те жуткие боли. И если бы не исчезли шрамы. Но эти шрамы…

Лебедева покачала головой.

— Ведь это и было то самое чудо, о котором ты говорил? Ведь так? Ведь ты для этого и брал у меня кровь? Я тогда у тебя ничего толком не расспросила. Но… теперь опухоль просто исчезла. Как… как такое вообще возможно, Серёжа?

Я пожал плечами и ответил:

— Чудеса случаются. Теперь и ты это точно знаешь. Это всё, что тебе обо всём вот об этом нужно знать.

Я указал на бумаги, которые Алёна разложила на столе.

— Всё остальное тебе уже растолковали в Ленинграде. Была обычная ошибка. Такое бывает. Так всем и говори. Даже своим родителям. Московские доктора подсунули тебе результаты чужих анализов. Вот и всё объяснение.

Я развёл руками.

Алёна шмыгнула носом.

— Мне всё ещё не верится, — сказала она. — Боюсь, что вот-вот проснусь. Пойму, что поездка в Ленинград мне приснилась. Что всё остальное тоже было только сном. Что шрамы всё ещё на мне. И… эта опухоль… там.

Лебедева прижала руку к голове.

Я улыбнулся и показал на «ленинградскую» папку.

— Если не верится, тогда взгляни на эти бумажки снова. Там чёрным по белому написали: ты здорова. Прогуляйся снова к столичным врачам. Уверен: они подтвердят заключение ленинградский коллег. Тут без вариантов. Я в этом не сомневаюсь.

Алёна обошла стол, остановилась в полушаге от меня.

Я запрокинул голову, взглянул на её блестевшие от влаги щёки.

— Серёжа, как ты это сделал? — спросила Лебедева. — Как такое вообще возможно? Кто ты такой, Серёжа? Я вдруг поняла, что почти ничего о тебе не знаю. Ты почти ничего не говорил о себе. Знаю только, что ты приехал из Владивостока.

Алёна чуть приподняла брови.

Я взял её за руку, улыбнулся и сообщил:

— По паспорту я Сергей Юрьевич Красавчик. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Рабочий. Прописан в городе Владивосток на улице товарища Ленина. Я хороший парень и действительно красавчик. Вот и всё, что ты должна обо мне знать.

* * *

Уснули мы на рассвете (в то самое время, когда я обычно выходил на утреннюю пробежку) — уставшие, но довольные. Ещё вчера Алёна заявила, что в воскресенье она совершенно свободна: не задействована ни в одном из воскресных спектаклей. Поэтому мы прекрасно выспались. Проснулись от голода: вчера мы поужинали только бутербродами и чаем. Внушительного размера холодильник в Алёниной квартире утром оказался «внушительно» пуст. Найденные в нём плавленый сырок «Дружба» и посыпанный крупной солью кусок свиного сала мне не приглянулись. К тому же, хлеб закончился ночью, как и колбаса.

Алёна сказала, что «сбегает» в продуктовый магазин. Но я отверг её предложение. Велел Лебедевой принарядиться; заявил, что поведу её в ресторан. Времени на поиск точки общепита я не потратил. Вспомнил, что Алёна жила неподалёку от Киевского вокзала и Кутузовского проспекта. А значит, от её дома было рукой подать до гостиницы «Украина». В советские времена я в этой гостинице не бывал (и в постсоветские тоже). Но ещё в детстве слышал восторженные отзывы своих родителей о ресторане, который находился в гостинице «Украина» на первом этаже. Мама и папа побывали там лишь однажды, но вспоминали о том случае часто.

Нарек Давтян ещё в пансионате посвятил меня в особенности работы советского общепита. От него я узнал, что в лучшие рестораны Москвы проблемно было попасть вечером. Но днём вход туда был свободным, да и цены там до наступления вечера «не кусались». Укусы цен меня сейчас не страшили (вчера я благоразумно прихватил с собой в театр в общей сложности две сотни рублей). А до вечера сейчас было далеко (по моим ощущениям, только-только пришло время завтрака). Поэтому я смело повёл свою даму к гостинице. Лебедева вновь спрятала лицо за солнцезащитными очками и украсила голову модной шляпкой.

Прогулка усилила аппетит — около гостиницы мы, не сговариваясь, ускорили шаг. В здание вошли без проблем, как и в ресторан. Пухлощёкий метрдотель при виде снявшей очки Лебедевой расплылся в улыбке, рассыпался в приветствиях и комплементах (направленных исключительно на «несравненную Елену»). Зал ресторана меня приятно впечатлил хрустальными люстрами, дубовыми столами, накрахмаленными скатертями и салфетками. А вот здешние официанты с треском бы вылетели из того ночного клуба, где я раньше трудился охранником. Потому что не улыбнулись даже при виде Елены Лебедевой.

Я бросил взгляд в меню — убедился, что цены там не столь впечатляющие, как интерьер зала. Сделал заказ; велел, чтобы кофе принесли сразу (чашка кофе была едва ли не главной целью для моего похода в ресторан). Окинул взглядом полупустой зал. Отметил, что сидевшие сейчас в ресторане мужчины и женщины выглядели нарядно (по нынешним реалиям). Но они совершенно не походили на фарцовщиков, валютных проституток или комсомольских вожаков (которые, по словам Нарека, были главными завсегдатаями популярных московских гостиничных ресторанов). Гости ресторана тоже на нас посматривали: они явно узнали мою спутницу.

Особенно пристально на нас смотрели сидевшие около окна мужчина и женщина. На вид им было чуть за тридцать. Фарцовщиком и проституткой они точно не выглядели. Мужчина походил на начальника среднего звена — его спутница: на дочь обеспеченных родителей. Лишь только нам на стол поставили кофе, как эта следившая за нами парочка расплатилась с официантом. Но сразу мужчина и женщина к выходу не пошли. Они заговорщически переглянулись, и нерешительно подошли к нашему столу. Мужчина вынул из кармана блокнот в кожаном переплёте, его спутница чуть растерянно улыбнулась.

Мужчина взглянул на Алёну, кашлянул и сбивчиво произнёс:

— Прошу прощения. Елена… эээ, вы не дадите нам автограф? Мы с женой поклонники вашего таланта. Мы уже семь раз смотрели ваш новый фильм «Три дня до лета». Каждый раз восхищались вашей актёрской игрой. Простите, что побеспокоили вас.

Мужчина виновато пожал плечами. Алёна улыбнулась, приняла из рук поклонника блокнот и ручку. Открыла блокнот на чистой странице и написала: «От чистого сердца! Елена Лебедева». Поставила под выведенными почти каллиграфическим почерком словами красивую подпись с похожими на вензель завитушками. Я заметил, как радостно блеснули глаза у женщины, заглянувшей в блокнот через плечо своего мужа. Мужчина многословно поблагодарил Алёну. Повернулся ко мне и протянул блокнот теперь уже в мою сторону. Попросил, чтобы я тоже расписался. Я поднял руки и сообщил, что пока не стал кинозвездой.

— Обязательно станете! — сказала Алёнина поклонница. — Вы такой красивый! Наверняка вы тоже очень талантливый! Вы обязательно будете знаменитым! Елена будет вами гордиться!

Мужчина кивнул — словно подтвердил слова своей жены.

Алёна улыбнулась, прикоснулась к моей руке и попросила:

— Серёжа, распишись. Пожалуйста.

— Ладно, — произнёс я. — Мне не трудно.

Пожал плечами, положил перед собой блокнот и оставил на его странице размашистый росчерк.

* * *

Кофе в ресторане гостиницы «Украина» меня не впечатлил. А вот борщ с пампушками мне понравился. Будто бы получивший нагоняй от начальства официант всё же несколько раз нам улыбнулся, чем заслужил чаевые. Пухлощёкий метрдотель проводил Лебедеву слащавой улыбкой. На меня он внимания так и не обратил, словно я и вовсе не входил в здание гостиницы «Украина». На улице Алёна снова спрятала лицо в тени от шляпки, глаза прикрыла большими тёмными стёклами солнцезащитных очков.

Я предложил ей прогуляться до Парка культуры и отдыха имени Дзержинского (иного места, пригодного для прогулок в нынешнее время, я пока не разведал). Алёна согласилась. Она держала меня за руку, точно боялась потеряться. То и дело заглядывала мне в лицо. До парка мы доехали на такси. Выбрались из машины рядом с Главным входом. Там же, около входа, я прикупил две порции мороженого. Мы спрятались от солнечных лучей в тени от древесных крон, неспешно побрели по аллее.

Рассматривали шагавших нам навстречу людей, ели мороженое. Алёна сообщила мне, что её роль в фильме «Офицеры» досталась Наталье Рычаговой, которая недавно сыграла Зою в кинокартине «Возвращение 'Святого Луки». Призналась, что нисколько из-за этого не расстроилась. Потому что сейчас всё ещё пребывала в эйфории после известия о внезапном выздоровлении. Лебедева сказала, что прочие роли в кино тоже себе не вернула: «раз отказалась от них, значит, так тому и быть».

Алёна усмехнулась и заявила, что ей «буквально в пятницу» сообщили: Юрий Любимов хочет видеть её в своей новой театральной постановке. Пояснила мне, что Любимов — главный режиссер Театра на Таганке. С усмешкой рассказала, что эта новость дошла до руководства Московского театра сатиры едва ли не раньше, чем до неё. Руководство «родного» театра тут же вызвало Алёну к себе на ковёр и клятвенно пообещало «много интересных ролей» уже в самом ближайшем будущем.

В Парке Дзержинского мне показалось, что мы с Алёной снова вернулись в пансионат «Аврора». Беззаботно гуляли по аллеям. Вот только теперь Лебедева утратила ту грустинку, которая проглядывалась в пансионате за её улыбками и ироничными репликами. А вот во мне прибавилось задумчивости. Я смотрел на Алёнино лицо, слушал Алёнин голос. Будто бы преспокойно вёл беседу и даже удачно шутил. Но часть моего сознания сейчас будто бы всё это время решала неразрешимую задачу.

* * *

По парку мы гуляли до вечера, который наступил будто бы неожиданно для нас. По пути к метро мы заглянули в кафе. Там Алёна снова сняла очки и тут же собрала вокруг нашего стола толпу из восторженных поклонников её творчества. Минут двадцать она отвечала на вопросы, потом нас всё же оставили в относительном покое (поклонники с нескрываемым обожанием смотрели на Лебедеву со стороны — на меня они посматривали с любопытством и… с негодованием). Мы с Алёной съели в кафе по порции блинов, по пирожному и выпили по молочному коктейлю. Но спокойной застольной беседы у нас тут не случилось.

До Киевского вокзала мы добирались в метро. Лебедеву советские граждане рассматривали на эскалаторе; в вагоне метро на неё смотрели даже девицы, которые при иных обстоятельствах разглядывали бы меня. Алёна то и дело поправляла шляпку, опускала взгляд, пряталась от назойливых взглядов за моей спиной. На выходе из метро она снова надела очки и будто бы с облегчением вздохнула. В тёмных стёклах её очков отразились огни фонарей и яркие пятна фар проезжавших мимо нас по дороге автомобилей. По дороге к Алёниному дому мы всё же заглянули в магазин. Я набил там продуктами найденную у Алёны в сумочке сетку-авоську.

Вечером Алёна принесла из комнаты своей бабушки три толстых альбома. Разлила по чашкам чай с мятой и устроила мне экскурсию в своё прошлое. Показывала мне оклеенные чёрно-белыми фотографиями страницы альбомов. Рассказывала о прошлом своих родителей. О том, как её родные пережили Войну. Продемонстрировала изображение своего погибшего на войне деда. Похвасталась фотографией отца, с которой на меня посмотрел не седовласый профессор, а лихой командир-танкист с подкрученными на концах тонкими щёгольскими усами. Показала свою молодую маму, стоявшую медицинской сумкой в руках.

Посмотрел я на детские Алёнины фотографии. Узнал, что родилась Лебедева уже здесь, в Москве. Увидел сделанный в фотоателье портрет серьёзной круглолицей девочки — на нынешнюю Алёну она походила лишь взглядом и родинкой над губами. Выслушал пересказ Алёниных детских воспоминаний. Сравнил их со своими воспоминаниями и пришёл к выводу, что родился в хорошее время (не во времена послевоенной разрухи, в которые прошли детские годы Лебедевой). Полюбовался на фотографию, сделанную во время первого в Алёниной жизни выступления на сцене — на снимке пятилетняя Алёна с серьёзным выражением на лице рассказывала стихотворение.

Посмотрел я и на фотографии из театральной Алёниной жизни. Увидел Лебедеву в компании других актёров, часто мне совершенно незнакомых. Алёна комментировала каждое показанное мне фото. Рассказала мне и о своих коллегах. На одной из фотографий я увидел Лебедеву радом с Владимиром Высоцким. Владимир Семёнович на этом снимке выглядел молодым, невысоким и самоуверенным. А вот Алёна на фотографии походила на старшеклассницу. О Высоцком Лебедева упомянула вскользь. Зато долго мне говорила о своих нынешних сослуживцах: об Андрее Миронове, о Татьяне Пельтцер, о Михаиле Державине…

Вспомнила она и о моём недолгом общении с её коллегами. Заметила, что я при виде знаменитых артистов совершенно не стушевался, как это случалось со многими «нетеатральными» людьми. Я лишь пожал плечами (умолчал о том, что на прошлой работе регулярно встречался и общался с российскими звёздами и звёздочками). На расспросы о своём прошлом я отвечал уклончиво. Даже ничего не сочинил. Потому что так ничего толком и не узнал о Владивостоке. Ответил, что я почти всё Алёне уже о себе рассказал там, в пансионате. Сказал, что о нынешней своей жизни в Москве пока не расскажу «в силу независящих от меня обстоятельств».

* * *

Уснули мы раньше, чем вчера: понедельник для Алёны был рабочим днём. Проснулись снова на рассвете. От звонка в дверь.

Поначалу Лебедева мне шепнула, что «кто-то ошибся, сейчас уйдёт». Звонок задребезжал снова: требовательно, настойчиво. Алёна посмотрела на часы.

— Кто это так рано? — удивилась она.

Мне послышались в Алёнином голосе нотки удивления и тревоги.

Я свесил с кровати ноги и пробормотал:

— Надеюсь, что не сантехник.

Звонок задребезжал снова. Ночной (или всё же утренний?) гость не сдавался.

Я натянул ещё влажные после стирки китайские трусы и пошёл в прихожую. Услышал позади себя скрип паркета — это Лебедева закуталась в халат и последовала за мной. Я нажал на кнопку выключателя, зажмурился от яркого света. Выглянул в дверной глазок и тут же дважды щёлкнул замком.

Распахнул дверь у видел стоявшего за порогом Сан Саныча. Александров выглядел чуть взъерошенным и будто бы слегка смущённым. Но точно не сонным.

Сан Саныч вежливо поздоровался с выглянувшей у меня из-за спины Алёной.

Посмотрел мне в лицо, сощурил глаза и сказал:

— Собирайся, Красавчик. Дело есть. Жду тебя внизу, в машине.

Глава 20

На сборы я потратил меньше минуты.

Уже надел полуботинки, когда кутавшаяся в халат Алёна всё же поинтересовалась причиной моей спешки. Я ответил Лебедевой, что причину пока не знаю. Но «явно случилось что-то серьёзное, иначе бы меня здесь не побеспокоили». Алёна растеряно моргнула и спросила, когда мы увидимся снова.

Я пожал плечами и пообещал:

— Обязательно увидимся.

Заглянул Алёне в глаза, улыбнулся. Поцеловал Алёну в губы.

Поцелуй получился недолгим, торопливым.

* * *

На улице ещё не рассвело (я вообще не заметил на небе признаков рассвета). Машину Сан Саныча увидел на том самом месте, где не так давно при мне Хлыстов высадил из своего автомобиля Алёну. Уселся в салон, вдохнул аромат мужского одеколона и пластмассы.

Сан Саныч повернулся ко мне и потребовал:

— Закати рукав, красавчик.

— Зачем?

— За надом.

Александров включил в салоне тусклую подсветку. Я зажмурился, увидел у Сан Сануча руке скрученный в рулон бинт и уже хорошо знакомый мне платок, пропитанный кровью Василия Гарина. Александров скомандовал, чтобы я протянул к нему руку.

— Это условие Григорьича, — пояснил он. — Григорьич потребовал, чтобы ты работал в повязке.

— Что случилось?

Я вытянул перед собой правую руку.

— Случилось, Красавчик. Работёнка появилась. Срочная, и как раз по твоему профилю.

Сан Саныч наложил мне на запястье холодный платок, торопливо обернул его бинтом. Завязал тугой узел, с которого свисали белые нити. Повязка получилась чуть кривой — Александров спрятал её под рукав моей рубашки, застегнул на манжете пуговицу.

— Какая ещё работёнка? — спросил я.

Я чуть сдвинул пальцем узел повязки, тут же прикрыл рот ладонью и зевнул.

— Сейчас расскажу, — пообещал Сан Саныч.

Он провернул ключ. Двигатель автомобиля зарычал. Я опять по привычке потянулся к ремню безопасности и снова его не обнаружил. Сан Саныч бросил взгляды по сторонам. «Москвич» вздрогнул и покатился мимо окон Алёниного дома.

* * *

Сан Саныч вырулил на проезжую часть. За окном автомобиля ярко светили фонари. На тёмных фасадах домов я заметил несколько освещённых жёлтым светом окон, походивших сейчас на глаза притаившихся в полумраке великанов. Людей на тротуарах я не увидел, что для московских центральных улиц даже ночью было нетипичной картиной. Но машин на дороге заметил предостаточно. Одни автомобили проносились нам навстречу (ехали в сторону Киевского вокзала), другие мчались вместе с нами в направлении шумевшего там, впереди, Кутузовского проспекта. Я отвлёкся от разглядывания ночных улиц, посмотрел на Александрова.

Сан Саныч бросил на меня взгляд и сообщил:

— Вчера в Одинцовском районе пропала девочка. Наташа Иванова, семь лет. Жительница деревни Лидино. Пошла в субботу утром вместе с друзьями в Лидинский лес и не вернулась. В субботу вечером начались её поиски. Участвовали милиционеры и добровольцы. Безрезультатно. Следов девочки в лесу не обнаружили. Вчера в Лидинской лес привезли солдат из ближайшей военной части. Лес прочёсали вдоль и поперёк. Хотя там немаленькая территория-то. Девчонку не нашли.

Сан Саныч вновь посмотрел мне в лицо.

— В багажнике лежат резиновые сапоги Григорьича, — сообщил он. — Для утренней прогулки по лесу тебе сгодятся. Ночью я выяснил адрес тётки этой самой Наташи Ивановой. Она живёт в Москве: в Кунцево. Аркаша сейчас у неё. Проводит инструктаж гражданки. Что делать ты примерно представляешь: недавно вы с Аркадием потренировались. Одного потерявшегося ребёнка ты, Красавчик, уже нашёл: там, в пансионате. Аркадий мне тоже о том случае говорил. Поэтому найдёшь и девчонку.

Я взглянул на проплывшую за окном площадь Дорогомиловская Застава, где пока не появился обелиск «Москва — город-герой».

Покачал головой и поинтересовался:

— У этой Наташи Ивановой есть влиятельные родственники?

— Почему ты так решил? — спросил Александров.

Он приподнял брови.

— Очень уж много людей её искали, — ответил я. — Даже армию задействовали.

Я поднёс руку к лицу и снова зевнул.

Сан Саныч пожал плечами.

— Родственники у Наташи Ивановой есть, — сказал он. — Даже наверняка. Слышал, что Наташины родители живут в Лидино. Работают там в совхозе. Вот, разузнал сегодня про её тётку. Она школьная учительница. О других родственниках Ивановой пока ничего не знаю. Зато знаю: Наташа Иванова — наша, советская девочка. Этой информации мне, вполне достаточно. А тебе, Красавчик, должно быть вообще без разницы, где и когда тренировать этот твой внутренний компас. Хотя… в лесу-то сейчас, конечно, прохладно.

Александров большим пальцем указал себе за спину.

— Бросил в багажник куртки для тебя, для меня и для Аркадия, — сообщил он. — Не замёрзнем.

Я невольно дёрнул плечами и снова посмотрел за окно: на проплывавшую за окном Триумфальную арку. Триумфальная арка находилась недалеко от пока ещё не построенных общежитий Московского горного института. Я был около неё не раз. Я взглянул поверх головы Александрова, но обелиск «Монумент Победы» на Поклонной горе не увидел. Вспомнил, что часто прогуливался неподалёку от того обелиска в начале девяностых: выгуливал около фонтанов симпатичных студенток. Я вздохнул и покачал головой. Потому что снова подивился тому, как много всего построят в Москве за всего лишь тридцать ближайших лет.

— Прости, Красавчик, что выдернул тебя из кровати актрисы, — сказал Сан Саныч. — Так уж получилось. Но… сам понимаешь, Красавчик: надо найти девчонку. Тем более что нам это вполне по силам.

* * *

В тёплом салоне «Москвича» я едва не задремал. Обязательно бы уснул, если бы мы ехали вдвоём ещё хоть четверть часа. Мою дремоту спугнул (но не развеял окончательно) голос Александрова. Я открыл глаза и тут же зажмурил их от яркого света придорожного фонаря.

— Приехали, Красавчик, — сказал Сан Саныч. — Нам нужен вон тот дом. Видишь?

Сан Саныч указал на ни чем не примечательное пятиэтажное здание.

— Нас там уже ждут, — сообщил он. — Вон они. Стоят.

Я зевнул и посмотрел за окно. Отметил, что в пятиэтажке светились с десяток окон. Увидел на тротуаре около дороги людей: сонно потиравшего глаза Аркадия Александрова и худую темноволосую женщину, что замерла с объемной сумкой по правую руку от Аркадия.

Сан Саный остановил автомобиль в шаге от своего сына и скомандовал:

— Пересядь на заднее сидение, Красавчик. Поедешь рядом с Аллой Владимировной.

Я кивнул и выбрался на улицу. Пожал Аркадию руку, поздоровался с Аллой Владимировной. Аркадий уселся на переднее сидение рядом со своим отцом и тут же отчитался: компас он взял, а вместо карты прихватил с собой атлас автомобильных дорог.

— Ты же мне сказал: тебе нужна карта Одинцовского района, — проворчал Сан Саныч.

— Где я её ночью найду? — спросил Аркадий. — Я и ради этого атласа перебудил всех соседей.

— Балбес, — устало обронил Сан Саныч.

— Это ты виноват, — заявил Аркадий. — Хотя бы вчера вечером меня предупредил.

Я пропустил Аллу Владимировну в салон, забрался в машину следом за ней. Женщина поставила на сидение сумку — будто бы воздвигла между нами стену. Она взглянула на меня с любопытством, словно прикинула: кто я такой и почему оказался в этой машине.

Сан Саныч посмотрел на меня из зеркала.

Я зевнул, хлопнул дверью и сообщил:

— К поездке готов.

* * *

Алла Владимировна быстро освоилась в нашей компании. Она осведомилась «кто есть кто». Аркадий промолчал (вероятно, уже представился). Сан Саныч продемонстрировал нашей спутнице своё удостоверение. Женщина взглянула на меня — я в ответ лишь пожал плечами. Александров-старший представил меня, как «гражданского» специалиста, ответственного за «процесс поиска». Алла Владимировна окинула меня внимательным взглядом, словно прикинула мою значимость. Ответила на серию вопросов Сан Саныча. Сказала, что сестра ей не звонила, и что сама она с сестрой связаться не смогла. Поинтересовалась результатами Наташиных поисков.

Сан Саныч покачал головой и сообщил:

— Не нашли. Пока. Но найдём.

Он тряхнул головой.

Аркадий повернул в нашу сторону лицо, взглянул на Аллу Владимировну.

— Сергей её обязательно отыщет, — заявил он. — Вот увидите. Он такое уже проделывал. Я видел.

Автомобиль то и дело вздрагивал. Я покачивался: то толкал локтем сумку, то прижимался плечом к двери.

Тётка Наташи Ивановой снова посмотрела мне в лицо. Я тоже на неё взглянул. Отметил, что симпатичной она мне не показалась. Но и не выглядела страшилищем. Обычная. Прикинул: ей «немного за тридцать».

— Сергей, а кем вы работаете? — спросила Алла Владимировна.

Я прикрыл рукой рот и громко зевнул — выиграл себе пару секунд на раздумья.

— Сергей физик, — ответил Аркадий. — Работает над…

Аркадий встретился взглядом с глазами отца и замолчал.

Алла Владимировна удивлённо вскинула брови.

— Сергей Юрьевич! — воскликнула она. — Так мы с вами коллеги! Я как раз преподаю физику в старших классах. Хотя раньше мечтала быть физиком-математиком. А где вы работаете? Преподаёте? Какая у вас специализация?

В салонном зеркале заднего вида я увидел глаза Сан Саныча.

— Сергей трудится в строго засекреченной лаборатории, — сообщил Александров-старший. — О подробностях своей работы он вам не расскажет. Сергей Юрьевич, надеюсь, вы не забыли: болтун находка для шпиона.

Алла Владимировна усмехнулась.

— Александр Александрович, какой же я шпион? — сказала она.

Встретилась взглядом с глазами Александрова-старшего и слегка побледнела.

Она кивнула и пробормотала:

— Вы правы, Александр Александрович. Нельзя — значит нельзя. Служебные инструкции для того и написаны, чтобы мы их выполняли.

Алла Владимировна повернулась ко мне и смущённо улыбнулась.

— Простите меня за любопытство, Сергей Юрьевич.

В салоне автомобиля примерно двадцать секунд царило молчание. Гудел двигатель, шуршали по асфальту шины, поскрипывал и постанывал кузов «Москвича». Аркадий снова повернул голову.

— Сергей, а я ведь догадался! — заявил Александров-младший. — Сразу же, как только там, в театре, ты ушёл вместе с Еленой Лебедевой. Серёга, ведь это же была она? Там, в пансионате. Я прав? То-то мне её голос показался знакомым!

Алла Владимировна снова встрепенулась. Она и Аркадий скрестили на моём лице взгляды. Сан Саныч бросил короткий взгляд на своего сына, чуть заметно покачал головой и вздохнул.

— Я просто… и подумать о таком не мог! — сказал Аркадий. — Ты и Елена Лебедева! Тем более, там в пансионате! А потом я сообразил, что это она к тебе приходила. Эта её шляпа, очки… Я её тогда не узнал. Но узнал её голос. Сергей, ведь это была она?

«Москвич» наехал на камень. Алла Владимировна взмахнула руками и громко ойкнула, я схватился я спинку переднего кресла, Аркадий звонко клацнул зубами. Сан Саныч в зеркале ухмыльнулся.

— Сергей Юрьевич, проведите для гражданки Красновой инструктаж, — сказал Александров-старший. — Машин на дороге мало. Скоро мы будем на месте. Поэтому не теряйте времени. Мы и так его уже много потеряли.

Я кивнул и посмотрел Алле Владимировне в глаза. Спросил, давно ли она видела свою племянницу. В глазах Красновой тут же появился влажный блеск. Алла Владимировна ответила, что встречалась с Наташей в начале августа этого года. Я пояснил Алле Владимировне, что именно от неё потребуется. На этот раз обошёлся без рассказов об экстрасенсорике, сообщающихся сосудах и Архимеде. Просто сухо перечислил нужные нам «для работы» действия. Сан Саныч вклинился в мои объяснения напоминанием о секретности. Сказал, что Алла Владимировна не подписала «бумагу о неразглашении» только из-за нехватки на такие действия времени.

— Наташа сейчас в лесу, — напомнил он. — Она там уже почти двое суток. С каждой секундой становится меньше шансов на то, что мы найдём девочку живой. Вы все это прекрасно понимаете. Поэтому не тратьте время на споры и расспросы.

Строгий голос Сан Саныча прозвучал негромко, но чётко.

Александров-старший взглянул из зеркала на Краснову и сказал:

— Алла Владимировна, выполните все инструкции Сергея Юрьевича. Чётко и по возможности быстро. Жизнь племянницы сейчас зависит от ваших действий. От вас не требуются рассуждения и размышления. Просто сделайте то, что вам скажут.

Краснова тряхнула головой.

— Александр Александрович, я всё поняла, — ответила она. — Я очень переживаю за Наташеньку, честное слово. Когда мне вчера сказали… у меня чуть сердце не разорвалось. Это… ужасно. Я… всё сделаю. Больше никаких расспросов, обещаю.

Алла Владимировна прикоснулась к моему плечу и сказала:

— Сергей Юрьевич, ещё раз извините за моё неуместное любопытство. Внимательно вас слушаю. Что я должна сделать?

* * *

На Можайском шоссе я едва снова не задремал. А может и уснул, потому что огненный шлейф рассвета по моим ощущениям появился на небе у горизонта уж очень резко. Я открыл глаза. Увидел перед собой затылок Аркадия Александрова. Повернул голову, взглянул на профиль Аллы Владимировны, напряжённо следившей за дорогой через лобовое стекло. Поверх головы Красновой я рассмотрел на небе зарево рассвета. Снова услышал шуршание колёс, скрип кузова и рычание двигателя. Отметил, что к витавшим в салоне ароматам добавился запах скошенной травы — он проник сюда через приоткрытое Сан Санычем окно.

Алексанров-старший взглянул на меня из зеркала, затем посмотрел на своего сына и спросил:

— Аркаша, где этот лес начинается-то? Мы не мимо него сейчас едем? Посмотри на карте.

Аркадий зажёг в салоне свет, зашуршал страницами атласа.

Я посмотрел на мелькавшие за окном силуэты деревьев. Отметил, что московские улицы уж очень быстро сменились «диким» лесом. Сделал вывод, что всё же поспал — четверть часа, если не дольше.

— Это ещё не Лидинский лес, — сообщил Аркадий. — Мы только что проехали Луговое. Лидинский лес будет через два перекрёстка от него. Если, конечно, здесь не проложили новые дороги. У меня атлас за шестьдесят шестой год.

— Что могло измениться в Одинцово? — сказал Сан Саныч. — Тем более, всего-то за четыре года. Здесь и через сто лет будут только дремучие леса. Чтобы ни одна вражина к нашей любимой столице дорогу не нашла. Так и задумано. Точно вам говорю.

Александров-старший усмехнулся и посмотрел на меня из зеркала.

— Просыпайся, Сергей Юрьевич, — сказал он. — Мы почти приехали. Скоро приступишь к работе.

Сидевшая слева от меня Краснова выпрямила спину, поёрзала на сидении, будто уже настраивалась на поиск племянницы. Аркадий выключил освещение — небо за окном стало светлее. Я заметил, что стена из деревьев около дороги не походила на дремучий лес: уж очень ровным рядом те деревья росли. Мелькнул между древесными стволами солнечный диск, обрезанный хорошо заметной сейчас линией горизонта. Блеснул дорожный знак у перекрёстка — первого из тех двух, за которыми начинался обещанный Аркадием Лидинский лес. Я зевнул, потёр глаза. Поправил на запястье спрятанную под рукавом рубашки повязку.

Платок под бинтом уже не холодил кожу. Я его сейчас почти не ощущал. Хотя предчувствовал, что сегодня платок вновь подарит мне аллергическую сыпь — та станет дополнением к головной боли. «Москвич» провалился колесом в ямку и нервно задребезжал — я тряхнул головой, Аркадий ударился локтем о дверь, Алла Владимировна вцепилась руками в спинку водительского сидения. Снова мигнуло между стволами деревьев солнце. В свете фар блеснули дорожные знаки. Сан Саныч чуть склонился к рулю, взглянул на видневшиеся за очередным перекрёстком заросли. «Москвич» сбавили скорость, остановился у обочины.

— Приехали, — сказал Александров-старший.

Он указал рукой за окно и заявил:

— Вот это уже точно похоже на лес.

Сан Саныч взглянул на ещё не оторвавшееся от горизонта солнце и сказал:

— Вовремя приехали. Скоро тут снова будет полно народу. Станет не протолкнуться.

На этот раз Александров-старший не посмотрел в зеркало, а обернулся.

— Сергей Юрьевич, Алла Владимировна, теперь дело за вами, — произнёс он. — Готовь линейку и компас, Аркаша. Работайте.

Глава 21

На этот раз Алла Владимировна обошлась без лишних расспросов. Хотя я почувствовал в её взгляде недоверие. Без вороха липовых объяснений наша с ней задача выглядела совсем фантастичной. Поэтому я отбросил привычную для работы с внутренним компасом показуху — взял учительницу физики за запястье (а не прижал ладонь к её голове, как поступал в таких случаях раньше). Краснова зажмурила глаза, послушно выполнила мои указания. Именно выполнила, а не лишь сделала вид. Потому что уже через десяток секунд нашего с ней контакта я почувствовал стрелку компаса — та покачнулась и указала в направлении темневшего у дороги леса.

Платок на моём предплечье никак себя не проявил. Зато проснулась головная боль (и окончательно пробудила меня) — иглы боли в этот раз вонзились в мозг едва ли не одновременно с двух сторон. Я привстал, поднял руку и указал поверх плеча Аркадия. Заявил: «Там». Александров-младший сдвинулся к лобовому стеклу, пару секунд смотрел на мои пальцы. Затем он сверился с компасом, кивнул и склонился над атласом. Зашуршал по бумаге карандашом и деревянной линейкой. Почти пять секунд мы молчали и едва дышали, будто опасались, что шумным дыханием помешаем работе Аркадия. Аркадий выпрямился, взглянул на своего отца и тряхнул головой.

— Первый луч есть, — сообщил он. — Сергей её почувствовал. Значит, она действительно всё ещё в лесу.

Краснова взглянула на меня и спросила:

— Что вы почувствовали, Сергей Юрьевич? Наташу?

Она навалилась локтем на свою сумку.

— Наташа Иванова находится вон там, — сообщил ей Аркадий и показал рукой за окно. — Скоро мы поймём, где именно это «вон там» находится. Когда нарисуем второй луч. Наташу найдём в точке пересечения лучей. Всё просто.

Аркадий посмотрел на своего отца и потребовал:

— Поехали, пап. Нам нужен ещё один ориентир. От которого я проведу второй луч.

— Понял, — сказал Сан Саныч. — Едем к следующему перекрёстку. Других ориентиров в этой глухомани нет.

* * *

К следующему пересечению дорог мы без спешки ехали чуть больше пяти минут. То оказался Т-образный перекрёсток. Слева к шоссе примкнула просёлочная дорога, а справа от нас по-прежнему темнела стена Лидинского леса (пока непроницаемая для лучей только что оторвавшегося от линии горизонта солнца). Сан Саныч припарковал «Москвич» у поворота: там была поросшая сухой травой площадка, будто бы специально предназначенная для стоянки легкового автомобиля.

Александровы обернулись к нам и выжидающе замерли. Алла Владимировна зажмурилась. Я обхватил пальцами левой руки её запястье. Тоже на мгновение прикрыл глаза. Почувствовал стрелку — и тут же получил ожидаемое поощрение за проделанную работу в виде усиления головной боли. Стиснул зубы (сдержал ругательство). Отметил, что появился зуд и под повязкой — будто бы в насмешку над моими стараниями ощутить под платком холод, тепло или онемение.

Правой рукой я указал за окно.

— Там, — сказал я.

Выпустил запястье Красновой.

Взгляды моих спутников устремились в указанном мною направлении.

Две секунды спустя отозвался Аркадий.

— Понял, Сергей, принял, — произнёс он и зашуршал страницами атласа.

Я сжал между ладонями голову. Затем сунул в рот таблетку, проглотил её без воды. Привезённое из будущего лекарство от головной боли давно закончилось. Уже дней пять я заглушал боль полученными от прадеда пилюлями. «Хорошее средство, — порекомендовал мне эти таблетка Юрий Григорьевич. — Сам Сталин их принимал. А Сталину, сам понимаешь, ерунду бы не посоветовали». Прадедовские таблетки действовали хуже моих. Но после тренировок с внутренним компасом я радовался даже такому эффекту.

Сан Саныч достал из ящика для перчаток чуть помятую металлическую флягу с водой и протянул мне.

Затем он взглянул на сына и спросил:

— Ну? Далеко отсюда? Где?

Я запил тёплой водой застрявшую было в горле пилюлю.

Сан Саныч и Алла Владимировна заглянули в атлас.

— Пока не пойму, — ответил Аркадий. — Подожди немного.

Он почесал подбородок и снова зашуршал страницами.

— Что там непонятного? — спросил Сан Саныч. — Где пересеклись эти твои лучи? Далеко отсюда?

Сан Саныч нетерпеливо взмахнул руками. Алла Владимировна чуть приподнялась с места и посмотрела в атлас. Аркадий дёрнул плечами.

— Да в тот-то и дело, что… непонятно, — сказал он. — Не соображу, как лучше эти лучи соединить. Они на разных страницах атласа. Тут карта нужна. С атласом… сложно. Вот как мне эту линию дальше провести? Подскажешь?

Аркадий указал карандашом на страницу.

Сан Саныч тут же склонился над ней, нахмурился. Вновь привстала со своего места и Алла Владимировна. Лишь я не пошевелился: при движении головная боль обычно усиливалась.

— Балбес, — произнёс Александров-старший.

Он посмотрел на своего сына.

— Как ты их теперь совместишь? — спросил Сан Саныч. — А если и совместишь… ерунда получится. Ни о какой точности тут и речи быть не может. Почему не сказал сразу? Мы бы остановились раньше. Чтобы эти твои лучи пересеклись.

Аркадий развёл руками.

— Где бы я это твоё «раньше» в атласе нашёл? — сказал он. — Тут сплошной лес и дорога. Кроме этих двух перекрёстков других ориентиров нету. Ты и сам это говорил. От какой ещё точки я поведу тебе в сторону леса луч?

Сан Саныч, Аркадий и Алла Владимировна снова посмотрели в атлас. Секунд тридцать они молчали. Я всё это время прижимал ладони к пульсировавшим болью вискам.

По шоссе мимо нас промчался автомобиль.

— Да чёрт его знает, — произнёс Сан Саныч.

Аркадий в очередной раз перевернул страницу атласа.

— Но они наверняка пересекутся, — сказал Сан Саныч. — Вот здесь, посмотри, как этот твой луч идёт. Видишь? От этого места он ведёт в лес почти что под прямым углом. Вон туда.

Александров-старших ткнул пальцем за окно: туда же, куда совсем недавно указал я.

Сан Саныч обернулся и взглянул на меня.

— Значит, отсюда в лес и пойдём, — заявил он. — Решено. Как ты там, Крас… Сергей Юрьевич?

— Прекрасно, — ответил я. — Живой. Слава КПСС.

Александров-старший усмехнулся и сказал:

— Прекрасно. Тогда выгружаемся здесь. Переодеваемся и чешем в лес.

Он посмотрел за окно.

— Видимость уже нормальная, — сообщил Сан Саныч. — Направление для поисков у нас есть. Ну а там… по ходу дела разберёмся.

* * *

Переобмундирование мы провели молча. Не задавала вопросы даже Алла Владимировна. Причину смены одежды Сан Саныч пояснил ей ещё до начала переодевания (в салоне автомобиля).

Он указал рукой на лес и сообщил:

— Наташа Иванова там. Сейчас мы за ней пойдём. Нужны сапоги.

Краснова в ответ на слова Сан Саныча кивнула и вынула из своей сумки верхнюю одежду.

Сапоги прадеда мне пришлись по размеру. А вот полученная от Александрова-старшего потёртая зелёная ветровка хрустнула на моих плечах. Сан Саныч в ответ на этот хруст махнул рукой.

Солнце уже оторвалось от земли, небо заметно посветлело. На листьях и на травинках заблестела роса. Над травой и между стволами деревьев я заметил похожий на клубы дыма туман.

Сан Саныч окинул нас командирским взглядом — Алла Владимировна выпрямилась по стойке смирно, Аркадий втянул живот, я хрустнул тканью ветровки и надавил указательным пальцем на правый висок.

— Готовы? — спросил Александров-старший.

Мы синхронно кивнули.

— Идём друг за другом, — сказал Сан Саныч. — Не растягиваемся в шеренгу. Ещё не хватало, чтобы я искал потом в лесу кого-то из вас. Тщательными поисками займёмся, когда вычислим конкретную точку на карте. При помощи Сергея Юрьевича, разумеется. Движемся по лесу шумно, поочерёдно выкрикиваем Наташино имя. Ровно через полтора часа привал. Там уже скоординируем наши дальнейшие действия. Если не найдём девочку раньше. Это всем понятно?

— Понятно, — хором отозвались мы.

Сан Саныч махнул рукой и скомандовал:

— Тогда вперёд.

* * *

В прошлый раз я заходил в подмосковный лес, когда учился в восьмом классе. Отправился в тот день за грибами. Причём, я и тогда шёл по лесу под присмотром Сан Саныча. Мы с Бабушкой Варей в тот раз несли сплетённые из бересты «лукошки» для грибов (бабушка принципиально собирала грибы только в них — не в вёдра). Сейчас же я шёл без ноши — лишь с головной болью. Аркадий шагал с компасом и с атласом автомобильных дорог в руках (который ещё в машине он обозвал «бесполезным»). Алла Владимировна опиралась, будто на посох, на подобранную с земли палку. Сан Саныч прихватил с собой в лес небольшой рюкзак, о содержимом которого я не имел ни малейшего представления (знал только, что там лежала фляга с водой).

Шли мы неспешно, выстроившись в линию. Впереди всех шуршал сапогами по траве Александров-младший. За ним шагал я. Спину мне сверлила взглядом Алла Владимировна Краснова. Сан Саныч замыкал шествие нашей колонны. Под ногами у нас то и дело хрустели прятавшиеся в густом зелёном подлеске опавшие ветки. В кронах деревьев тревожно чирикали уже пробудившиеся птицы, явно недовольные нашим утренним вторжением и нашими криками: мы примерно раз в тридцать секунд звали потерявшуюся в Лидинском лесу Наташу Иванову. Я кричал реже других из-за головной боли. Хотя таблетка подействовала: боль в голове притупилась. Поэтому я уже вертел головой, рассматривал всё ещё прятавшиеся в густых тенях от древесных крон «красоты природы».

Тропинки у меня под ногами не было. Поэтому я почти след в след шагал за Аркадием. Александров-младший смотрел на стрелку компаса, придерживался намеченного направления. Солнечные лучи пока ещё с трудом пробивались сквозь ветви деревьев к земле, покрытой зелёным покрывалом трав и кустов. Пахло сыростью и неизвестными мне травами (из растений я в этом лесу пока опознал только берёзы и клёны). Минут десять нас сопровождала крикливая сорока. Она порхала над нами с дерева на дерево, всему Лидинскому лесу сообщала о нашем передвижении. В итоге птица не выдержала постоянных разноголосых возгласов моих спутников «На-та-ша, ау!», нашла для себя иное занятие (подальше от нашей шумной компании) — в лесу стало гораздо тише.

Мы дважды пересекли проложенные дикими зверями тропки. Услышали журчание ручья (но не свернули к нему). Я отметил, что заросли вокруг нас выглядели «первозданными» только на первый взгляд. Стало слегка светлее. Я всё чаще замечал в лесу следы, оставленные побывавшими тут до нас людьми. Увидел старые и относительно свежие зарубки на стволах. Встретил сделанные при помощи топора пеньки. Дважды переступил через ещё не поросшие травой остатки старых костров. Попадались нам по пути и совсем уж явные следы пребывания тут людей: заметил я под кустом консервную банку, смятую пачку от папирос «Беломорканал» и стёкла от бутылок. Однажды увидел слева от себя остатки давно уже поглощённого лесом строения: часть стены из почерневших досок.

С каждой минутой в лесу становилось светлее. Этот факт будто бы взбодрил нас. Кричали мы всё громче. После каждого выкрика по-прежнему задерживали дыхание и прислушивались, не прозвучит ли в ответ на наш зов голос потерявшейся в лесу девочки. Солнце поднималось всё выше — уже после сорока минут ходьбы я расстегнул ветровку (моему примеру последовала Алла Владимировна). Я утирал со лба пот; ещё с четверть часа назад почувствовал, что рубашка на спине стала влажной. Голос Наташи Ивановой мы пока не услышали. Зато до нас всё чаще доносились далёкие и едва уловимые голоса других людей (доносились они с разных сторон). Сан Саныч сказал, что не только мы сегодня приступили к поиску Наташи — в лесу появились и другие поисковики.

Около стоявшего посреди поляны дуба Сан Саныч скомандовал остановку. Я снял ветровку, стёр со лба пот. Взял у Сан Саныча флягу, сделал глоток тёплой невкусной воды. Александров присел на корточки, заглянул в атлас. Алла Владимировна испугала чирикавших в кроне дуба птиц громким криком: она снова позвала Наташу. Мы дружно замерли и прислушались. Но девочка не откликнулась на зов своей тётки и на этот раз. Ветер пошелестел листвой, насмешливо прокричала сорока. Аркадий ткнул в страницу атласа пальцем в том месте, где мы по его прикидкам сейчас находились. Уточнил, что это «примерно». Сан Саныч взглянул на страницу атласа, нахмурился. Повернулся ко мне и уточнил, сколько раз ещё «сработает» сегодня мой внутренний компас.

— Два раза, — ответил я. — Но лучше бы мы обошлись одним.

Александров-старший кивнул.

— Понял тебя, Сергей Юрьевич, — сказал он. — От дороги мы ушли далеко. Пора подкорректировать наш маршрут. На случай, если мы отклонились от верного курса. Или если мы уже прошли мимо нужной точки.

Алла Владимировна вскинула брови и спросила:

— Как это… мимо? Разве мы могли пройти мимо Наташи? Вы же сами говорили, что Сергей Юрьевич показал правильное направление. Мы же звали Наташу. Она не отозвалась. Или вы хотите сказать…

Краснова прикрыла ладонью рот.

— Я хотел сказать только то, что сказал, — ответил Сан Саныч. — Мы уже далеко зашли. Самое время уменьшить отрезок для поисков. Убедимся, что движемся в правильном направлении. Или, что мы уже…

Александров-старший посмотрел на меня.

— Давай, Сергей Юрьевич. Поработай ещё разок.

Он повернулся к Красновой и спросил:

— Алла Владимировна, вы готовы?

Краснова кивнула — у неё в глазах блеснула влага.

— Подождите, — сказал я. — Сан Саныч, у меня рацпредложение.

Я сообщил Сан Санычу, что при необходимости сохраню контакт с внутренним компасом на протяжении одиннадцати минут и восьми секунд. Поинтересовался у Аллы Владимировны, удержит ли она своё внимание на образе племянницы так долго (Краснова тут же кивнула). Я заявил, что за одиннадцать минут мы проёдём по лесу «приличный» отрезок пути. Если я понесу Аллу Владимировну на руках — чтобы та не отвлеклась от своей задачи. Сан Саныч уловил мою идею. Он сразу же сказал, что Краснову понесёт Аркадий («кто не работает головой, тот работает мускулами»). Александров-младший взглянул на Аллу Владимировну: он словно сопоставил примерный вес её тела со своими «тягловыми» возможностями.

— Сам понесу, — заявил я. — Мне так будет удобнее.

— А ты… сможешь? — поинтересовался Аркадий. — Одиннадцать минут?

Я хмыкнул, окинул взглядом Краснову и ответил:

— Справлюсь. Без вариантов.

Аркадий неуверенно предположил, что достаточно будет «просто откорректировать направление». Мы с Сан Санычем отклонили его поправку. Я пояснил, что эти одиннадцать минут работы со стрелкой сойдут за «один раз». Вот только за это время мы точно мимо Наташи Ивановой не пройдём. Так зачем терять такую возможность? Сан Саныч и Алла Владимировна со мной согласились. Аркадий пожал плечами. Ещё минут пять мы топтались на поляне под дубом: прорабатывали детали предложенного мною мероприятия. Я взял на руки Краснову (весила она примерно шестьдесят килограмм). Велел, чтобы Алла Владимировна прикоснулась к моей шее, чтобы она ни на мгновение не разрывала с моей кожей тактильный контакт.

Перед началом работы с компасом я проглотил вторую таблетку. Юрий Григорьевич говорил, что двойная доза лекарства нежелательна. Советовал её лишь в «исключительных» случаях. Но я уже предчувствовал, что сегодня именно такой случай. Потому что заподозрил: третьим обращением к «поиску» сегодняшние поиски не завершатся. Сан Саныч сунул флягу с водой и мою ветровку в рюкзак. Аркадий взял наизготовку компас. Я в очередной раз проинструктировал Краснову — так кивнула и сообщила, что «готова». Давно отработанным движением я поднял женщину с земли. Алла Владимировна мне смущённо улыбнулась, согнула в коленях ноги. Я почувствовал, как её холодные пальцы прикоснулись к моей шее. В листве дуба насмешливо прокричала сорока.

— Алла Владимировна, закройте глаза, — скомандовал я. — Ни на что не отвлекайтесь. Сосредоточьте внимание на образе своей племянницы. У нас одиннадцать минут. Всё это время думайте только о Наташе.

— Я… поняла, Сергей Юрьевич.

Краснова ещё мгновение смотрела мне в глаза, затем зажмурилась. Я сосредоточился на своих ощущениях. В том числе и на том отвлекающем зуде, что ощущался под платком на запястье. Сорока не умолкала — она будто бы мстила за те громкие возгласы, которыми мы недавно её отпугивали. Алла Владимировна со своей первоначальной задачей справилась. Стрелку я почувствовал. Она чётко указала направление. Вот только я всё же пару секунд промедлил. Прислушался к своим ощущениям. Затем развернулся и зашагал по поляне. Туда, откуда мы на эту поляну не так давно пришли: в направлении стаявшего там, за лесом, автомобиля Сан Саныча. У меня за спиной звонко хрустнула ветка — Сан Саныч и Аркадий последовали за мной.

* * *

Я не следил за временем. Понял, что одиннадцать минут и восемь секунд истекли, когда исчезла воображаемая стрелка компаса. За это время боль у меня в голове заметно усилилась.

Я остановился и сказал:

— Всё. Не чувствую больше.

Краснова открыла глаза и посмотрела мне в глаза. В её взгляде я заметил удивление и… разочарование. Я поставил Аллу Владимировну на землю, потёр ладонями виски.

Указал вперёд и сказал:

— Мы не дошли.

— Сергей Юрьевич, ты уверен? — прозвучал у меня за спиной голос Александрова-старшего (впервые с того момента, когда мы покинули поляну).

Я обернулся и ответил:

— Сан Саныч, я уверен. Девочка где-то там.

Снова показал рукой направление и добавил:

— Мы её прошли. Тогда.

— Мы тогда шагали точно по этой линии, — тихо произнёс Аркадий. — Вон там, впереди, наши следы. Видите примятую траву? И это поваленное дерево я помню…

Мы дружно взглянули на дерево.

— Значит, мы тогда что-то всё же не заметили, — сказал Сан Саныч. — Проглядели.

Он указал на атлас.

— Найди-ка, Аркаша, где мы сейчас, — скомандовал он. — Мне нужна конкретная точка.

— Мы шли одиннадцать минут… При нашей скорости… Вот.

Аркадий отыскал нужную страницу и ткнул в неё пальцем.

— Примерно вот здесь, — сказал он.

— Прекрасно, — заявил Сан Саныч. — Это уже кое-что. Теперь у нас есть чёткий отрезок для поисков. Не такой уж и большой, если сравнить его с площадью всего леса. Но это ещё не всё. Мы его чувствительно сократим, если…

Александров-старший выдержал паузу.

— … Если пройдём по нему ещё минут пятнадцать. А после повторим всё то, что вы, Сергей Юрьевич и Алла Владимировна, только что проделали. Что скажешь, Кра… Сергей Юрьевич?

Сан Саныч поднял на меня глаза.

— Сергей Юрьевич, это будет уже четвёртый раз, — произнёс он. — Последний, как я понимаю. Вероятность, что мы всё же сами найдём Наташу, теперь очень высока. Очень! Но если и не найдём сами…

Сан Саный повернулся в Красновой и указал рукой в сторону приметного дерева.

— … Сейчас в этом лесу уже собралось столько народу, что они буквально на четвереньках обследуют весь этот обозначенный нами отрезок! Заглянут под каждую кочку! Это уже не бесцельно по лесу бродить, это…

— Под… кочку? — переспросила Алла Владимировна.

Её голос сорвался.

— Вы думаете, что Наташа…

— Мы ничего пока не думаем, — сказал Сан Саныч. — Мы продолжаем поиски. Аркадий, достань уже свой дурацкий компас! Иди первым. Мы следуем за тобой. Засеки время, сын. Ровно пятнадцать минут. Вперёд!

* * *

Мы возвращались по собственным следам (они ещё вполне чётко виднелись между деревьями). Сан Саныч, Аркадий и Алла Владимировна вновь выкрикивали имя заблудившейся в лесу девочки. После каждого такого крика мы прислушивались. Но слышали в ответ лишь чириканье мелких птиц и насмешки порхавшей над нами сороки. По пути я заметил, что испачкал рубашку (на левом рукаве появилось зеленоватое пятно). Боль пронзала мой мозг при каждом шаге. Я шагал за Аркадием. Крепко сжимал челюсти и хмурил брови. Мысленно ругал таблетку, которая пока не выполнила свою работу.

До нас всё чаще доносились отзвуки человеческих голосов. Звучали они и справа, и слева от меня. Будто сегодня был выходной день и в Лидинский лес нагрянули многочисленные московские грибники. Я оглянулся на шагавшую позади меня Краснову. Заметил блестевшие у неё на глазах слёзы. Тут же отметил, что капли росы с травы исчезли. Развеялся и туман между деревьев. Солнечные лучи теперь уверенно пронизывали лес, подсвечивали уже дважды примятый нами подлесок. Краснова снова прокричала имя своей племянницы. Ответила ей только сорока. Аркадий сообщил, что четверть часа прошли.

— Сергей Юрьевич, Алла Владимировна, — сказал Александров-старший. — Попробуйте ещё раз.

Я вздохнул, встретился взглядом с глазами Красновой. Алла Владимировна вытерла с глаз слёзы, кивнула — я подхватил её на руки. От резкой боли в затылке у меня перед глазами заплясали яркие точки. Краснова прикоснулась к моей шее и зажмурилась. Уже через пару секунд я почувствовал стрелку — она по-прежнему указывала в сторону стоявшей у дороги машины, на которой мы приехали к Лидинскому лесу. Я двинулся по ещё на распрямившейся траве. Услышал слева шум ручья, выслушал насмешки сороки. Почувствовал на своей щеке тёплое дыхание Красновой. Ощутил, как скользнули у меня по вискам капли пота.

Каждый шаг отзывался у меня в висках и в затылке болезненными уколами. Они будто подсчитывали секунды. Капли пота теперь скользили и по щекам, и вдоль позвоночника по спине. В ушах нарастал звон. Но сердце в груди билось ровно и спокойно. Оно будто бы говорило, чтобы я перетерпел боль, чтобы ни в коем случае не выпустил из рук Аллу Владимировну. Я взглянул на лицо Красновой. Увидел, что её губы вздрогнули. Вздохнул… и тут же задержал дыхание. Потому что стрелка моего воображаемого компаса будто угодила в магнитную аномалию. Она заметалась… замерла. Я расслабил руки и поставил Краснову на землю.

Увидел справа то себя знакомую картину: выглядывавшие из зарослей кустов остатки стены из почерневших досок.

Я указал в основание стены рукой и выдохнул:

— Она там, под землёй.

Увидел, как Краснова вздрогнула и прижала руку к груди.

— Наташа!!! — прокричала Алла Владимировна.

От звуков её голоса у меня в голове будто бы взорвалась бомба. Я стиснул челюсти, процедил сквозь зубы ругательство. Земля покачнулась подо мной. Справа, слева, сверху и снизу — со всех сторон ко мне устремилась тьма.

Понял, что теряю сознание.

В тот же миг мне почудилось, что там, в темноте, детский голос воскликнул:

— Мама!

Глава 22

— … Сергей!

В темноте грохотали шаманские барабаны.

На фоне этого грохота голос Аркадия Александрова повторял моё имя.

— Сергей!

Я с трудом приподнял тяжёлые веки и тут же зажмурился от яркого света. Вместе со светом вернулась головная боль. Я выругался. Боль от этого лишь усилилась.

Я увидел над собой загорелое лицо Аркадия.

Александров-младший улыбнулся.

— Наконец-то! — сказал он. — Думал уже, что понесу тебя на руках. Сергей, как ты себя чувствуешь?

Я моргнул. Увидел позади Александрова стволы деревьев, и кустарник. Сообразил, что сижу на траве. Почувствовал за спиной твёрдую поверхность (дерево?). Тут же вспомнил о прогулке по Лидинскому лесу.

— Сергей!

Я вскинул руку к голове и тут же скривил губы от боли.

Произнёс:

— Не ори ты так. Голова раскалывается. Я вырубился?

Вверху, надо мной, насмешливо прочирикала спрятавшаяся в листве птица. Боль в висках дублировала удары сердца. «Платок снова не подействовал, — промелькнула у меня в голове мысль. — Сопротивляется… тварь такая».

Аркадий кивнул.

— Да, — сообщил он. — Ты потерял сознание. Как только мы нашли девчонку.

— Нашли?

Я дёрнул головой, взглянул на лицо Александрова. Заскрежетал зубами от резко усилившейся головной боли. Прижал руки к вискам: стиснул между ладонями голову.

— Нашли! — повторил Аркадий.

Он радостно улыбнулся и снова тряхнул головой. Я помассировал ладонями виски; наблюдал за тем, как шевелились губы Александрова. Слышал рассказ Аркадия, но понимал сейчас не каждую фразу.

Понял, что Наташу Иванову обнаружили в некой яме: в старом погребе или в подземной пещере. В эту глубокую «яму» снаружи вело небольшое спрятанное в траве отверстие. Куда и провалилась Иванова.

Аркадий сказал: Наташа при падении получила травму. Она то ли ушибла, то ли вывихнула ногу. Очень хотела пить. Сан Саныч спускался за ней под землю. В то самое время, когда я валялся на траве без чувств.

— … Батя понёс девчонку к машине, — сообщил Александров-младший. — Краснова с ними ушла. А я остался с тобой. Ты вроде как дышал нормально. Я тебя вон к дереву прислонил. Ты уже минут десять так сидишь.

Я ухмыльнулся и пробормотал:

— Странно. В прошлый раз я только после пятого раза отрубился. Старею, наверное.

* * *

По лесу я побрёл сам. Хотя Аркадий и предложил мне «дружеское плечо». Иглы боли всё ещё впивались в мой мозг. Но за дни «тренировок» я уже привык к подобным ощущениям. Да и вторая таблетка явно оказалась не лишней. Аркадий по пути не умолкал. Но говорил вполголоса — прислушался к моему требованию. Александров покаялся в том, что это он «напортачил с картой». Атлас автомобильных дорог для нашей цели не подошёл. Поэтому мы сегодня по его словам «ходили по лесу, как стадо мамонтов»; и из-за чего я воспользовался своей способностью четыре раза, вместо запланированных трёх.

Вдвоём с Александровым-младшим мы прошагали минут пять. Прежде чем встретили следовавшего к нам навстречу Сан Саныча. Александров-старший первым делом осведомился моим самочувствием. Затем он снова отругал своего сына и его атлас. Сообщил, что отправил Наташу Иванову и Аллу Владимировну в Москву. Уточнил для Аркадия, что девочку повезли в больницу «к Юрию Григорьевичу». Сообщил мне: Юрий Григорьевич Новых, его «давний друг», работал сейчас главным врачом. Сан Саныч пообещал нам, что Новых девочку обязательно вылечит, «что бы там у неё ни обнаружили».

Около автомобиля я с удовольствием сбросил с себя резиновые сапоги. Отметил, что мои брюки и рубашка нуждались в чистке и стирке. По дороге в город я разместился на заднем сидении, вполуха слушал разговоры Александровых. Те беседовали теперь на «мужском» языке, без «поправки на присутствие женщин». Я снял с руки повязку, сунул бинт и платок в карман. Убедился, что на запястье вновь появилась сыпь. Подумал о том, что этой «жизненной энергии» пора бы уже и пробудиться (пока я частым использованием внутреннего компаса не превратил себя в пускающего слюни идиота).

Головная боль не позволила мне задремать. Поэтому я на обратном пути в столицу наслушался рассказов Аркадия и вдоволь налюбовался красотами Подмосковья и окраин Москвы. Сам я в беседах участия почти не принимал: головная боль мешала «душевным» беседам. Первым делом Сан Саныч высадил из машины своего сына. Аркадий указал мне в окно на пятиэтажный дом, где находилась его квартира. Пригласил меня в гости. Он заверил, что Рита обрадуется моему появлению (Сан Саныч отреагировал на слова сына ироничным хмыканьем). Мы договорились, что я приду к Аркадию домой завтра вечером.

Сан Саныч высадил меня из машины на углу прадедовского дома. Сказал мне, что заглянет к нам в гости «на днях». Вновь предупредил, чтобы я завтра не сболтнул «лишнего» в присутствии Аркадия. Пожал мне руку. Квартира прадеда встретила меня тишиной и запашком лекарств — этот запах мне показался приятным после витавших в салоне машины Сан Саныча ароматов. Я помылся, позавтракал. Печально взглянул на пустую банку из-под «контрабандного» кофе. Уселся в любимое кресло Юрия Григорьевича и замер. Издали посмотрел на суетившихся в аквариуме рыб. Через минуту боль в голове притихла — она поощрила меня за неподвижность.

* * *

Я всё же задремал в кресле. Открыл глаза, кода услышал прозвучавшее в прихожей знакомое покашливание — вернулся с работы Юрий Григорьевич. Я пошевелил головой, отметил: боль не исчезла, но притупилась. Мой прадед заглянул в гостиную, внимательно посмотрел мне в лицо. Покачал головой. Сказал, что я выгляжу «неважно». Тут же объявил, что «Саня позвонил, рассказал о ваших приключениях». Юрий Григорьевич ухмыльнулся и заявил: «с атласом автомобильных дорог вы, конечно, промахнулись». Признал, что мы всё же молодцы. Сообщил, что с Наташей Ивановой «всё будет нормально». «Полежит в стационаре недельку-две, — произнёс мой прадед. — Организм молодой, быстро восстановится. Без всяких там платков».

Юрий Григорьевич снова кашлянул и похвастался:

— Смотри, Сергей, какую мне хорошую штуку принесли.

Он вынул из сумки и продемонстрировал мне медную турку для варки кофе.

— Кофемолка-то у меня давно в шкафу лежит, — сообщил Юрий Григорьевич. — Ещё с прошлого юбилея. Так что без кофе мы с тобой, Сергей, не останемся. Завтра мне и зёрна хорошие достанут. Говорят, что настоящие: бразильские. Так что снова заживём. Кхм. Потому что после твоего «кофе из будущего» глотать цикорий мне теперь совсем не хочется.

* * *

После ужина мы с Юрием Григорьевичем пили чай.

Прадед выслушал мой рассказ об утренних приключениях.

Покачал головой, кашлянул и сообщил:

— Ты не злись, Сергей. Я ещё после того случая с поисками машины поговорил с Саней. Сказал, чтобы он не привлекал тебя для своих дел. Он согласился с моими доводами. Кхм. Этот случай с потерявшимся ребёнком был исключением. Так уж получилось. Тут… нужно знать Саню. Я даже не отговаривал его, когда он мне ночью позвонил — после того, как он назвал имя потерявшееся девчонки.

Юрий Григорьевич вздохнул.

— Сергей, ты знал, что Саня был женат дважды? — спросил он.

Я покачал головой и тут же прижал к правому виску указательный палец.

Юрий Григорьевич посмотрел мне в глаза.

— Я познакомился с Саней в сорок втором году, — сказал он. — Тогда шёл второй год войны. Александров бы совсем ещё молодым лейтенантиком. Его привезли к нам ночью с пробитым животом. Я сам занялся его раной. Сразу понял: он был безнадёжен. Саня орал от боли. Кхм. Но ему тогда повезло: я как раз раздобыл набор крови для «лечения».

Мой прадед пожал плечами.

— Не скажу, что Саня мне чем-то особенно приглянулся. Скорее, сыграло роль то, что его рану кроме меня никто толком не осмотрел. Поэтому «чудесное исцеление» никого не встревожило. Мало ли, что место ранения поначалу выглядело ужасно: они всегда так выглядят. А ещё меня заинтересовала Санина должность: он охранял военнопленных.

Юрий Григорьевич усмехнулся.

— Дальше, Сергей, ты и сам понимаешь, что именно я Сане предложил. Вот только я не учёл его возраст. И его характер. Александров мне тогда отказал. Наговорил всякой чуши о служебном долге и о Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Но уже через месяц он принёс мне ворох окровавленного тряпья. Он даже внешне к тому времени изменился: постарел.

Юрий Григорьевич вздохнул.

— Саня в первый раз женился в сороковом году. За месяц до начала войны у него родилась дочь. Назвали её Наташей. Александров всего несколько раз подержал её на руках. Через месяц после своего чудесного выздоровления Саня получил письмо. Узнал, что его дом в начале августа разбомбили немцы. Случилось это ночью. Его мать, младшая сестра, жена и годовалая дочь погибли.

Прадед кашлянул.

— Вот тогда Женевская конвенция утратила для него значение. Он мне признался, что поначалу хотел сам всех немцев расстрелять и рвануть на передовую. Чтобы убивать их дальше. Но потом он вспомнил наш разговор. Саня решил, что десятки выживших смертельно раненных советских бойцов убьют гораздо больше фашистов, чем это бы сделал он один. И вот…

Юрий Григорьевич развёл руками.

— С тех пор мы с Александровым и сотрудничали, — сказал он, — до конца войны. За это время мы с ним сдружились. Время от времени Саня приносит мне кровь на платках до сих пор. Кхм. Мы с ним сделали свой выбор. Ты, Сергей, тоже выберешь, что «правильно» именно для тебя. Сам это решишь, без посторонней помощи. После того, как научишься «лечению».

Юрий Григорьевич приподнял брови.

— Я сейчас не оправдывался перед тобой, Сергей, — заявил он. — И не оправдывал Саню. Я только рассказал тебе историю из Саниной жизни. Чтобы ты понял, почему Александров примчался сегодня утром к твоей актрисе, и почему он повёз тебя в лес. Повторяю: я даже не отговаривал его. Не воззвал к его разуму: сегодня всё это было бы попросту бесполезно. Понимаешь?

Я кивнул и прижал к виску ладонь.

— Понимаю, дед. Претензий у меня к Сан Санычу за сегодняшнее нет. Действовали, конечно, мы бестолково. Но это из-за дурацкого атласа. При помощи карты наши поиски прошли бы проще и быстрее. Я бы не повалялся в лесу без чувств. Голова бы сейчас уже почти не болела. Но это всё детали, дед. Главное, что мы девчонку нашли. И что она жива. А остальное… бывает.

Я дёрнул плечами.

— Бабушка Варя мне о первой жене Сан Саныча ничего не рассказывала, — сказал я. — Как-то она говорила о покойной маме Аркадия. Потому что я о ней спросил. Сказала, что жена Сан Саныча погибла в пятьдесят четвёртом году в авиакатастрофе. Почему тот самолёт разбился, она мне не рассказала. Говорила только, что Сан Саныч растил сына один.

Юрий Григорьевич кивнул.

— Так и есть, — сказал он. — Вторая Санина жена тоже погибла. Ты думаешь, почему они с Варей от меня до сих пор прятались? Как дети малые, честное слово. Я об их отношениях только недавно от тебя, Сергей, узнал. Кхм. Так в том всё и дело: в Саниных погибших жёнах. Саня втемяшил себе в голову, что приносит женщинам несчастье. Думал, что и у меня такой же бред в голове.

Юрий Григорьевич поднял руку и повертел кистью.

— Я недавно говорил с ним на эту тему. Выяснил. Он мне сказал: не женился на Варваре только потому, что боится за её жизнь. Потому что его жёны долго не живут. Вот скажи, Сергей: откуда этот бред в башке у взрослого советского человека? У коммуниста! И ведь Саня действительно в это верит. Понимаешь, Сергей? Уму непостижимо. Это в нашем-то двадцатом веке!

Прадед вскинул брови.

— Саня мне пообещал, что распишется с Варей по-людски, — сообщил он. — Поклялся, что они явятся в ЗАГС до следующего лета. Даже если меня к тому времени уже не будет. Так что у нас в следующем году две свадьбы намечаются. Оба Александрова женятся. Кхм. Вот так вот, Сергей. А ты что надумал? Я об этой твоей актрисе Лебедевой говорю. Как ты с ней поступишь?

Я сделал глоток чая из чашки — взял паузу для раздумий. Юрий Григорьевич не спускал с меня глаз. Вот так же в детстве на меня смотрела и мама, когда «выпытывала» мои тайны.

— Тут без вариантов, дед, — ответил я. — Мои планы не изменились. С Лебедевой — всё, спектакль окончен. Я тебе уже это говорил. Я на этот спектакль в субботу пошёл, чтобы узнать результаты твоего «лечения»…

— Узнал?

Я кивнул.

— Всё нормально с Алёной. Теперь. Наши столичные врачи ошиблись. Нет у Алёны опухоли в голове. И аппендикс ей не удаляли… как оказалось. Так что всё замечательно, дед, не переживай.

Юрий Григорьевич усмехнулся, взял из вазы печенье.

— Я и не переживал, — заверил он. — Это у тебя, как вижу, сердце не на месте.

— Всё в порядке у меня с сердцем, дед.

— Очень на это надеюсь, Сергей. Кхм. Ты сказал актрисе, что между вами… спектакль окончен?

Я покачал головой.

— Не успел. Сан Саныч туда приехал. Я уходил от Алёны в спешке. Так дела не делаются, дед. В воскресенье с Алёной спокойно поговорю. Глаза в глаза. Специально для этого поеду к ней домой. Скажу…

Я на секунду задумался, махнул рукой и сообщил:

— Придумаю что-нибудь. Потом. Не в первый раз.

Мой прадед кашлянул. Он не спускал с меня глаз. Будто считывал мои эмоции.

— Молодец, — произнёс Юрий Григорьевич. — Хорошо, что ты, Сергей, разобрался в своих желаниях. Не передумал ещё с этой своей заграницей? Сбежишь от нас? Или всё же останешься? На Родине. С Алёной.

Прадед улыбнулся.

Я стукнул чашкой по столешнице, скрестил на груди руке. Встретился взглядом с глазами прадеда.

Спросил:

— Как ты себе это представляешь, дед? Расскажи. Чем я тут займусь? В этом вашем СССР. Что мне тут светит?

Я развёл руками.

— Кхм. Работать будешь. Как все.

— Если только… как все.

Я ухмыльнулся и сообщил:

— Вот не поверишь, дед. Я уже раздумывал над таким вариантом. Прикинул, что будет… если останусь. И понял, что ничего хорошего не будет. Потому что здесь у меня будет только тихая и незаметная жизнь. Ты правильно сказал: как у большинства советских граждан. Вот только я не желаю такой жизни. Особенно если… останусь с Алёной. Поэтому — тем более не получится.

Я хмыкнул.

Юрий Григорьевич сунул в рот печенье.

— Работать, как все, — повторил я. — Да, дед. Это единственный возможный вариант. Работать слесарем на заводе, жениться на соседке, жить в своём квартале и не высовывать из него нос. Если сольюсь с толпой, не буду отсвечивать — вероятно, так я и проживу в СССР до его развала. Вот только рядом с Еленой Лебедевой я уже буду не «как все», дед. Лебедева для меня в СССР — не вариант.

Я пару секунд прободался с жующим прадедом взглядами и добавил:

— Ты и сам это понял. Раз ничего сейчас не спросил. Мои нынешние документы сгодятся для отдела кадров завода. Или для участкового. В мои рассказы о Владивостоке поверят только девчонки и простаки. Стоит лишь копнуть мою биографию, как найдётся и настоящий Красавчик. Который трудится сейчас на заводе «Металлист». Вопросы ко мне возникнут быстро. Тут без вариантов, дед.

Я улыбнулся.

— Путешествие во времени — это последнее, что придёт в голову нашим советским контрразведчикам. А вот шпиона во мне распознают сразу. Это ведь самое логичное объяснение моим липовым документам и историям. Чем тогда порадует меня, Родина, дед? Да и плохо это отразится на карьере Лебедевой… кем бы я в итоге ни оказался: иностранным шпионом или человеком из будущего.

Я склонил набок голову и заявил:

— Лебедева станет большой звездой, дед. Её свет не даст мне остаться в тени. Да и не хочу я остаться в тени. Ни в чьей. Вы живёте с надеждой на светлое советское будущее, дед. Строите коммунизм. Я в это всё уже не верю. Потому построю светлое будущее сам. Хотя бы для себя и для своих близких. Но в СССР такое не получится. Нет у меня волшебной таблетки для спасения этой страны.

Я вскинул руки и тут же прижал их ладонями к столешнице.

— За границей меня, само собой, поначалу тоже примут за шпиона КГБ. Но в Страшную Сибирь они не поедут: в мою биографию капиталисты далеко не зароются. Покажут мою рожу всему миру по телевизору. Сделают из меня жертву советского режима. Но в тюрьме не сгнобят. Потому что это спугнёт других будущих перебежчиков. А на Западе я развернусь по полной программе, дед…

Я улыбнулся и пообещал:

— Встречу вас после перестройки хлебом-солью и с распростёртыми объятиями. Даже Лебедевой помогу. Чтобы она не снялась в девяностых в рекламе прокладок. Это лучший вариант, дед. Думаю, ты и сам это уже понял. А для меня он ещё и единственный приемлемый. Так что планы у нас прежние. Тренируюсь что есть сил. А в октябре… в любом случае, дед: я уеду и Союза.

Я тут же добавил:

— Очень надёюсь, дед, что следующей весной на свадебных фотографиях Александровых я увижу и тебя.

— Я тоже на это надеюсь, Сергей, — ответил Юрий Григорьевич.

* * *

Утром во вторник голова ещё болела (пусть и не так сильно, как ночью). Но днём головная боль исчезла — я почти четыре часа поспал. Порадовался, что во вторник я восстановил свой режим: пробежка, зарядка, дневной сон.

К Александровым я отправился до возвращения с работы Юрия Григорьевича. Ещё вчера вечером я заявил прадеду, что не отменил сегодняшнюю тренировку «поиска». Лишь перенёс её на поздний вечер: приступлю к ней по возвращении домой.

Поездка к Аркадию сегодня уже не виделась мне удачной идеей. Я сам себе пообещал, что в гостях не задержусь. Тем более что только в понедельник утром Александров-младший уже посвятил меня во все свои новости.

* * *

Александровы сейчас проживали в двадцати минутах ходьбы от станции метро «Проспект Вернадского». В панельной пятиэтажке. В этой «старой» квартире Сан Саныча я побывал за свою прошлую жизнь раз десять. Сначала помог вывезти из неё вещи погибшего в девяносто втором году дяди Аркадия: квартиру тогда готовили к сдаче в аренду. Ещё через шесть лет я вместе с отцом перевозил оттуда мебель к бабушке на дачу. Потому что эту квартиру продали: мы тогда собирали деньги на лечение Сан Саныча.

Я вышел из метро на поверхность, сориентировался в считанные секунды. Сверился с часами (я сознательно приехал почти на час раньше уговоренного срока) и свернул с проспекта Вернадского к занимавшим первый этаж девятиэтажного здания магазинам. Заглянул в «Гастроном». Заполнил там тряпичную сумку съедобными подарками: вспомнил, что Аркадий ещё не получил аванс. Купил сыры, колбасы и конфеты. Специально для пятилетнего Васи взял большой украшенный цветами из крема торт.

С сумкой и с тортом в руках я спустился по ступеням магазина. Зажмурился от яркого солнечного света. Повернул в направлении Аркашиного дома.

Отошёл от ступеней магазина лишь на пять шагов, когда меня окликнули.

— Сергей! — раздался у меня за спиной женский голос. — Сергей! Серёжа, подождите, пожалуйста!

Я сделал по инерции очередной шаг. Остановился. Обернулся. Посмотрел на ссутулившуюся под тяжестью сумок с продуктами молодую женщину. Память послушно подсказала её имя.

Я недоверчиво покачал головой и улыбнулся.

Глава 23

— Сергей, подождите! — повторила Надя (я только сейчас сообразил, что не спросил тогда, в пансионате, её фамилию).

Надя улыбнулась (её покрытое веснушками лицо сейчас выглядело, будто позолоченное).

Она тряхнула рыжими волосами и воскликнула:

— Здравствуйте, Сергей! Я вас сразу узнала. Ещё там, в магазине. Только удивилась. А вы… уже ушли.

— Привет, Надежда, — отозвался я. — Разве мы ещё не перешли на «ты»?

Надя подошла ко мне, чуть запрокинула голову и ответила:

— Перешли… кажется.

— Не кажется, а точно.

Я окинул взглядом свою стройную молодую собеседницу, наряженную в голубое платье с короткими рукавами.

Потребовал:

— Давай мне свои сумки. Они сейчас руки тебе оторвут. У тебя уже плечевые суставы хрустят.

Надежда взглянула на мой торт и покачала головой.

— Не оторвут, — заявила она. — Я крепкая. Часто тяжёлое таскаю.

Тут же добавила:

— Я же комсомолка.

Посмотрела мне в глаза — в её взгляде я увидел добрую, почти щенячью радость.

Я усмехнулся, чуть наклонился к Надиному лицу — заглянул в глаза. Почувствовал на лице тепло Надиного дыхания. Перехватил ручки Надиных тряпичных сумок.

Надежда разжала пальцы.

— Серёжа…

Надя замолчала. Словно у неё не хватило воздуха, чтобы произнести всю задуманную фразу.

Я снова выпрямился, взвесил в руках заметно потяжелевшую ношу.

— Ты где живёшь, комсомолка? — спросил я.

Надежда приподняла брови.

— Разве Аркадий и Нарек вам не передали мой адрес? — спросила она.

— Не успели. Нарека в Москве я ещё не видел. Аркадия встретил в понедельник. Работал вместе с ним. Как раз сейчас иду к нему в гости.

Я чуть приподнял купленный только что в магазине торт.

Мне показалось, что Надины губы обиженно изогнулись. Наверное, всё же именно показалось, потому что Надежда мне снова улыбнулась.

— Ваши друзья мне рассказали, — сообщила она, — что вас тогда срочно вызвали на работу.

Я тряхнул головой и произнёс:

— Уехал по делу. По важному. Так куда мы идём, комсомолка? Провожу тебя. Если ты не против.

Надя потрясла головой.

— Не против, — ответила она. — Я… рада, что мы с вами… с тобой, Сергей, снова встретились. Сперва я даже не поверила, что это действительно вы… ты. В рубашке ты выглядишь очень… солидно.

Надежда вновь посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд в сторону. На её щеках запылал румянец. Надя снова улыбнулась и указала рукой в том направлении, где находился дом Александровых.

— Я вон там живу, — сообщила она. — Видите за тем деревом уголок пятиэтажки? Серый такой. Это и есть мой дом.

Надя повернулась ко мне. Поспешно убрала с лица локоны рыжих волос.

Я кивнул, бросил взгляд на циферблат своих наручных часов.

Посмотрел на конопатое лицо и сказал:

— Прекрасно. Нам с тобой ещё и по пути. Рад, что прогуляюсь в хорошей компании.

Надежда кивнула, стрельнула в моё лицо взглядом.

— Я тоже… рада, — сказала она. — Очень рада… Серёжа.

Надя вздохнула, мечтательно улыбнулась.

Я тряхнул сумками и сказал:

— Неплохо ты затарилась. Молоко, хлеб, картошка и капуста: полный набор. У вас дома праздник наметился?

Надя покачала головой.

— Бабушка и дед пенсию получили, — ответила она. — Я-то получу зарплату ещё не скоро. Только вчера на работу вышла…

Мы неспешно зашагали по тротуару мимо расположенных на первом этаже жилого дома магазинов. Наши фигуры отражались в стёклах витрин: высокий широкоплечий мужчина и стройная рыжеволосая девица. Как и тогда, в пансионате, во время нашей прогулки сейчас говорила в основном Надя. Я лишь направлял нить беседы короткими репликами. Слушал приятный девичий голос, посматривал по сторонам. Заметил компанию молодёжи — хмыкнул при виде нелепых расклешённых брюк на парнях, не без интереса взглянул на загорелые ноги комсомолок. Отметил, что Надю молодёжь не заинтересовала: Надежда не сводила глаз с моего лица.

Надя мне рассказала, как провела финальные дни своего отпуска в пансионате «Аврора». Призналась, что отдых на море показался ей очень коротким. Сообщила, как встретили её на работе «коллеги». Вспомнила о том, как мы с ней ходили в кино — тут же сообщила: в кинотеатрах сейчас идёт «хороший фильм» «Возвращение 'Святого Луки». Сказала, что «девочки на работе» его расхваливали. Снова взглянула мне в лицо и спросила, понравился ли этот фильм мне — я ответил, что пока его не смотрел. Надежда пару секунд молчала, будто бы выжидала. Затем она опустила взгляд и рассказала: скоро на проспекте Вернадского достроят цирк.

— Вот этот цирк я бы с удовольствием посетил, — заявил я. — Цирк я люблю.

Надежда подняла на меня глаза, улыбнулась.

— Я тоже обожаю цирк, — призналась она. — Особенно выступления акробатов…

Надя рассказала, что она «раньше» каждый год бывала в цирке на Цветном бульваре вместе с родителями. Ходила туда и вместе со своими одноклассниками, когда училась в школе. В прошлый раз она была в цирке четыре года назад. Надя замолчала, будто отвлеклась на воспоминания. Вздохнула. Затем она тряхнула головой и спросила: хороший ли цирк во Владивостоке. Я озадаченно хмыкнул и пожал плечами. Ответил, что цирк во Владивостоке неплохой. Сказал, что сравнить его с московским пока не могу. Надя кивнула. Посмотрела мне в глаза. Я указал ей на пятиэтажный дом, к которому мы подошли.

Спросил:

— В каком подъезде живёшь?

— В первом, — ответила Надежда.

Мне послышались в её голосе печальные ноты.

Заметил, что Надины плечи поникли.

— Серёжа, спасибо, что проводил, — сказала Надежда. — И… что помог мне… с сумками.

Она протянула руки за своими покупками.

Рыжие локоны спрятали от меня её глаза.

— На каком этаже ты живёшь? — спросил я.

Надя вздохнула… и вдруг улыбнулась.

— На пятом! — произнесла она. — Вооон те два окна на самом верху. Видишь?

Надежда показала рукой вверх, в направлении крыши пятиэтажки.

Я хмыкнул, покачал головой и сказал:

— Высоко вы забрались. Открывай дверь. Сделаю тебе доставку сумок к порогу квартиры.

Надя радостно сверкнула глазами, кивнула и поспешила к двери подъезда. Скрипнули дверные петли. Подъезд оказался на удивление чистым: свежая краска на стенах, белоснежный потолок. На ступенях я не заметил ни фантиков от конфет, ни окурков. Запах карболки напомнил мне о моём двухнедельном пребывании на больничной койке (случилось это, когда я учился в третьем классе). На широких подоконниках между этажами я увидел керамические горшки с комнатными растениями. Около дверей квартир лежали полосатые коврики (не около всех дверей, но на каждом из этажей я замечал как минимум один такой коврик).

На пятом этаже ковриков было два. На одном из них остановилась Надя. Она сняла с шеи верёвку с ключом, сунула ключ в замочную скважину. Щёлкнула замком. Надежда открыла дверь, шагнула через порог квартиры и обернулась. Я услышал рычание холодильника и бубнёж голосов (в квартире работал либо телевизор, либо радиоприёмник). Почувствовал запах лекарств (такой же витал в квартире моего прадеда), застоявшийся запах табачного дыма и… запашок мочи. Окинул взглядом тесную прихожую: желтоватые обои с мелким рисунком, потёртый коврик на полу, поношенная женская и мужская обувь на полке у стены.

— Кто там? — раздался в одной из комнат мужской голос. — Надька, ты?

— Это я, Вадик! — отозвалась Надежда.

Я ступил на порог и прикинул, где поставлю сумки. Заметил, как приоткрылась дверь, и в прихожую выглянула невысокая седовласая пожилая женщина. Женщина заметила меня — окинула меня строгим взглядом. Поздоровалась со мной — я тоже произнёс «здрасьте». Женщина взглянула на сумки. Надя поспешно взяла у меня свои покупки. Женщина скомандовала, чтобы Надя отнесла продукты на кухню. Заявила, что сама их разберёт. Надежда назвала женщину «бабушкой», представила меня. Поспешно унесла сумки в направлении грозно рычавшего холодильника. «Бабушка» взглянула на торт в моей руке, прошла следом за Надей.

Я развернулся на выход — уйти не успел: меня окликнула Надя. Она поблагодарила меня за помощь. Я пожал плечами и заявил, что «всегда пожалуйста». Надя предложила мне «выпить чаю», но я показал ей торт и напомнил о том, что спешу в гости к Аркадию. Надежда печально вздохнула. Из-за прикрытой двери комнаты снова донёсся мужской голос — он поинтересовался у «Надьки», кого она привела домой. Мне послышались в этом звонком голосе ироничные, почти издевательские нотки. Надя громко назвала моё имя, сказала: я помог ей «дотащить» тяжёлые сумки из магазина. Взглянула на меня, виновато улыбнулась.

Надежда указала на дверь комнаты и сообщила:

— Это мой младший брат Вадик.

Она посмотрела мне в лицо и добавила:

— Сергей, давай я вас познакомлю.

Я покачал головой и сообщил, что спешу. Снова продемонстрировал купленный для Васи торт. Повернулся к выходу.

Надя распахнула дверь в комнату (запах мочи стал отчётливее) и поманила меня к себе рукой.

— Не разувайся, Сергей. Проходи так.

Она замерла в дверном проёме. Я заметил у неё за спиной кровать с металлическими спинками и расположившегося на постели молодого рыжеволосого мужчину, украшенного веснушками даже обильнее, чем Надежда. Под спиной и под головой мужчины лежала большая подушка, из-за чего мужчина на кровати полусидел. Он пристально рассматривал меня, нагловато ухмылялся. Наши взгляды встретились. Я отметил, что глаза мужчины походили на Надины. Вот только их взгляд мне показался колючим и дерзким. Я поставил сумку и торт на пол в прихожей. Прошёл к Надежде, попятившейся вглубь небольшой комнатушки.

— Знакомьтесь, — сказала Надя.

Она кивнула в сторону кровати и сообщила:

— Это Вадим, мой младший брат.

Надежда указала брату на меня.

— А это Сергей, — произнесла она. — Он помог мне с сумками. Вадик, это тот самый Сергей, с которым я познакомилась в пансионате. Помнишь, я тебе о нём рассказывала?

Я подошёл к кровати, протянул Надиному брату руку.

Вадим ухмыльнулся.

— В другой раз пожму, — сказал он. — Сейчас не хочу.

Вадим вызовом посмотрел мне в глаза.

Надя прикоснулась к моему плечу.

— Вадик парализован, — сообщила она. — Он не пожмёт твою руку, Серёжа. Прости, пожалуйста. У моего брата повреждён позвоночник. У него не работают ни ноги, ни руки.

Надежда вздохнула.

— Зато работает голова, — произнёс Вадим.

Он фыркнул и заявил:

— И со зрением у меня всё нормально. Поэтому я вижу, сестрёнка, что ты напрасно размечталась. Этот твой Сергей бабник. У него это на роже крупными буквами написано. Выглядит он, конечно, нормально. С этим я не спорю. Спортсмен, небось. Но это не твой вариант. Ты, Надюха, ему даром не нужна. Тем более, с таким прицепом, как я. Так что закатай губку, сестрёнка. У Сергея таких девок, как ты — вагон и маленькая тележка. По щелчку пальца к нему прибегают. Вот только он на таких простушек и не смотрит уже давно. Насмотрелся. Он найдёт себе жену получше: выгодную. Я правильно говорю, Сергей?

Надя нахмурилась.

— Не слушай его, Серёжа, — сказала она. — Вадик просто… позлить меня хочет.

Вадим вновь ухмыльнулся.

— Не обижайся, Надька, — заявил он. — На правду не обижаются. Ты и сама это знаешь.

— Надежда! — донёсся из кухни требовательный женский голос.

Надя тут же сорвалась с места и прошла мимо меня в прихожую. Чуть задела моё плечо рукой. Три секунды спустя я услышал её голос — Надежда поинтересовалась у «бабушки», что случилось. Я переступил с ноги на ногу, скрипнул паркетом. Пробежался глазами по комнате. Стол, стул, вторая кровать (на ней лежало серое покрывало, стояла «пирамидкой» подушка). Я задержал взгляд на чёрно-белом фотопортрете мужчины и женщины, который висел в деревянной рамке на стене. Отметил, что женщина на фотографии походила на Надю — взгляд мужчины с портрета мне напомнил наглый взгляд смотревшего на меня сейчас Вадима.

— Сергей, что тебе нужно от моей сестры? — спросил Вадим.

Я покачал головой.

— Ничего.

— Тогда отстань от неё! — потребовал Надин брат. — Не морочь ей голову!

Вадим нахмурил брови, стиснул зубы. Он сверлил моё лицо гневным взглядом.

Я дёрнул плечом, ответил:

— Не буду. Не собирался.

— Это хорошо, что не собирался, — сказал Вадим. — Надя клёвая девчонка. Но очень впечатлительная. Ей нужен нормальный муж. Обычный. Не ходок. Ты ей не подходишь.

От резкого дыхания Вадика с одеяла взлетела пушинка и закружила в воздухе.

— С этим и не поспорю, — сказал я.

Пушинка приземлилась Вадиму на щёку — Вадик недовольно скривил губы.

— С чем, Сергей, ты не поспоришь? — спросила вернувшаяся в комнату Надя. — Что у вас случилось?

Она шагнула к брату и аккуратно двумя пальцами сняла пушинку с его лица.

Вадим фыркнул.

— Ничего не случилось, — сказал он. — Всё у нас хорошо. Сергей уже уходит.

Я усмехнулся и махнул Надиному брату рукой: попрощался с ним.

— Катись, — сказал мне вслед Вадим. — Не возвращайся!

Я заметил, как от смущения вспыхнули румянцем Надины щёки. Вернулся в прихожую, поднял с пола заполненную продуктами сумку и торт.

Надя подошла ко мне, сунула ноги в босоножки.

— Деду папиросы не купила, — ответила она на мой не озвученный вопрос.

Надежда виновато пожала плечами и сказала:

— Побегу в магазин. Снова.

Она вышла из квартиры вместе со мной.

Прикрыла дверь и тут же сказала:

— Сергей, не обижайся на моего брата. Вадим — он… хороший. Только… очень грубый… стал.

Мы зашагали по ступеням: я шёл впереди (с сумкой и с тортом в руках) — Надя топала по ступеням у меня за спиной.

Я бросил взгляд через плечо и поинтересовался:

— Что с твоим братом? Почему он парализован? Давно он… так лежит?

— Почти три года, — ответила Надя. — В папину машину на железнодорожном переезде врезался поезд. Они втроём тогда ехали: мои родители и брат. Мама и папа… сразу погибли, а Вадик… теперь вот так.

Надежда указала рукой вверх — в направлении пятого этажа, где остался в квартире её брат.

— Сначала мы надеялись, — сказала она, — что Вадим поправится. Брата почти год лечили в больнице. Нам говорили, что… часть функций восстановится. Но теперь врачи говорят, что… скорее всего Вадик таким и останется.

Я заметил, как Надя пожала плечами.

Её волосы сверкнули.

— Зато у него теперь нет тех болей, — сообщила Надежда. — Теперь он не стонет и не кричит по ночам. Как это было в первый год. Только плачет иногда. Когда думает, что я уже уснула и не слежу за ним.

Надя посмотрела на меня и улыбнулась: невесело.

— Раньше было хуже. Вадик… столько всего вытерпел. Нам тоже было тяжело. Я поначалу и училась, и работала. Теперь хоть учёба закончилась. Да и бабушка с дедом очень помогают. Если бы не они…

Надя покачала головой.

— … Мне было бы намного труднее. Да и за Вадиком они присматривают, пока я на работе. Бабушка у нас главная по хозяйству. Дед — главный мужчина в семье. Да и Вадик уже чувствует себя получше — мне стало спокойнее.

Надежда поправила рукав платья.

— Поначалу Вадим… очень мучился, — повторила она. — Плохо спал из-за болей. Три раза он прекращал есть. Медсестра ему тогда пообещала, что будет вводить в желудок пищу через трубочку. Он кричал… что умрёт.

Надя вздохнула.

— Серёжа, это было очень страшно.

Я повернул голову, встретился взглядом с Надиными глазами.

Спросил:

— А сейчас?

— Сейчас я уже привыкла, — сообщила Надежда. — И Вадик тоже… почти привык. Злой только стал. Но это ничего. Пройдёт. Главное, что в этом году голодовок у него не было. Я даже в пансионат съездила: бабушка меня уговорила.

Надя улыбнулась.

— Там хорошо было. Море. Пляж. С тобой познакомилась. Вадик обещал, что подождёт меня. Говорил, что не будет… вредничать тут без меня. Сдержал обещание. Серёжа, видел бы ты, как он обрадовался моему возвращению!

Надежда покачала головой и улыбнулась.

Мы вышли из подъезда, зажмурились от яркого солнечного света. Ветер снова уронил на Надино лицо локоны рыжих волос. Надежда убрала их за уши, понуро склонила голову.

— Я возвращаюсь в магазин, — сообщила она.

Надя показала рукой в направлении проспекта Вернадского.

— Мне в ту сторону, — сказал я и указал в направлении дома, где жили Александровы.

Надежда печально вздохнула, спрятала за спину руки (словно они ей сейчас мешали). Непослушные локоны вновь легли на Надино лицо. Вот только на этот раз Надежда их будто бы не заметила.

Она подняла лицо, заглянула мне в глаза.

Её щёки вновь подрумянились от смущения.

— Сергей, — произнесла Надя, — мы ведь с вами… с тобой… ещё увидимся?

* * *

Подъезд Александровых заметно отличался от того подъезда, где находилась квартира рыжеволосой Нади. Но был он почти таким же, как тот, по какому я шел к квартире Сан Саныча в девяностых годах. Здесь пахло табачным дымом и жаренным луком. На подоконниках между этажами стояли открытые консервные банки, заполненные окурками. С потолка подобно сталактитам свисали сгоревшие спички. На стенах красовались выцарапанные на зелёной краске слова, которых наверняка не было в советских вариантах толковых словарей русского языка. Заметил я по пути и с десяток вполне безобидных надписей, увидел даже пару сердечек.

Взобрался на этаж Александровых, чиркнул по стене картонной коробкой с тортом, нажал указательным пальцем на кнопку дверного звонка. Услышал знакомую трель — такую же, какая звучала в квартире моего прадеда. С десяток секунд я потоптался по расстеленной у двери на полу ещё влажной тряпке (решил, что это «нововведение» появилось у квартиры Александровых вместе с Ритой). Услышал за дверью голоса. Щёлкнули запоры, звякнули звенья цепочки. Дверь распахнулась — я снова увидел перед собой рыжеволосую женщину. Вот только веснушки на Валином лице я не разглядел. Валентина Кудрявцева вскинула руки.

— Красавчик Серёжа пришёл! — воскликнула она. — Как вовремя! Вот ты-то мне сейчас и нужен!

Валентина улыбнулась. Я заметил пьяный блеск в её глазах. Увидел оставленные слезами на Валиных румяных щеках (подкрашенные тушью) извилистые полосы. Почувствовал, как Валины пальцы вцепились в мои плечи.

Кудрявцева шагнула через порог, выдохнула мне в лицо пропитанный спиртным запашком воздух. Звонко икнула, истерично хохотнула. Клюнула моё лицо тёплым кончиком носа и звонко чмокнула меня в губы.

Конец второй книги

ссылка на следующую часть: (https://author.today/reader/509946/4812619)

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Красавчик. Часть 2

Content

Андрей Федин
Красавчик. Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene