Евгений Кобытев

Хорольская яма

ХОРОЛЬСКАЯ ЯМА

Мужеству, стойкости и светлой памяти товарищей, павших в Хорольском лагере смерти, посвящаю

ПЛЕН

Окаменела память,

Крепка сама собой.

Да будет камнем камень,

Да будет болью боль!

(А. Твардовский.

«Дом у дороги»)

В СЕНТЯБРЕ 1941 года, в конце трагической Киевской операции, когда основная группа Юго-Западного фронта во главе с Военным советом с боями выходила из окружения в районе Пирятин — Городище, я находился в передовом отряде, который прикрывал штаб и осуществлял прорыв. 18 сентября во время боя с немецким заслоном меня ранило в ногу. Сутки спустя, оставив подводу с ранеными, я снова принял участие в очередном бою. Во время боя нашего сводного отряда с наседавшими фашистами штабная колонна ушла вперед — в прорыв. Но на другой день, 20 сентября, она была окружена танками, бронемашинами и мотопехотой немцев в роще Шумейково, у хутора Дрюковщина, Сенчанского района. Пробиваясь из окружения, мы слышали отдаленную канонаду того неравного, смертного боя.

После гибели штаба окруженные организовались в отряды и пробивались на Восток, минуя села и хутора, занятые немцами.

Шли ночью по звездам, так как места были открытые и передвигаться днем отряды не могли. Фашисты, обнаружив их, нещадно бомбили с воздуха и рассеивали танками.

Шли без дорог. Они были забиты немецкими войсками, передвигавшимися к новой линии фронта, проходившей где-то у Га́дяча.

Ночью фашисты разбрасывали пикеты танков, бронетранспортеров, мотоциклистов, автоматчиков, которые при свете осветительных ракет и внезапно вспыхивающих фар, как затаившиеся охотники, расстреливали пробирающихся окруженцев.

То там, то тут в ночной степи вспыхивали быстрые ожесточенные бои. На рассвете бойцы отрядов, выйдя на открытые места, разбредались по два-три человека и на день укрывались в копнах, в оврагах и в мелких перелесках. И тогда начиналась охота на людей. Передвижные отряды фашистов, танки, автоматчики на мотоциклах рыскали по полям, обнаруживали одиночек и мелкие группы в укрытиях, уничтожали их и частью брали в плен. Танки сдвигали копны с места и вынуждали спрятавшихся в них солдат выходить под дула автоматов. По берегам рек Сула, Хорол и их многочисленным рукавам, протокам, старицам и притокам фашисты устраивали засады.

Я примыкал несколько раз к группам бойцов, выходивших из окружения, но из-за ранения в ногу отставал. При переходе даже неглубокого болота, вода через дыру от пули в голенище проникала в сапог, рана все время мокла, кисла и, загрязнившись, начала болеть.

Вместе с одним молодым солдатом мы несколько ночей пробирались по звездам на Восток, но на рассвете одного дня, переправляясь в маленькой верткой лодке через узкую, заросшую по берегам речку, мы нарвались на засаду автоматчиков.

Автоматчик толчком ноги отправляет лодку на противоположный берег: охоту намерены продолжить. Сверху, из-за кустов, появляется еще один автоматчик. Зло перебросившись несколькими словами с приятелями, он ведет нас по дороге, протоптанной скотом, вверх на пригорок. Мы идем к селу, которое виднеется.

Невдалеке у окраины села на бревнах сидят под охраной трех немцев пять-шесть наших солдат. Некоторые из них босы, без шинелей, в мокрой одежде. Видно, перебираясь через речку вплавь, они, как и мы, попали в засаду. Лица у одних бледные, у других красные, возбужденные, но у всех одинаково удрученные. Выделяется бледное лицо пожилого пленного с перебинтованной головой, одетого в кожаную куртку. Он слаб от потери крови, глубокие волевые складки идут от скул к углам плотно сжатых губ.

Все вокруг воспринимается мною обостренно… и не забудется никогда.

Гонят коров в село (а не из села, как всегда бывает утром в деревне). Это захваченный немцами эвакуированный скот. Неподалеку от нас проходит колонна немцев. Они поют маршевую, лающую, с пропуском тактов, страшно чужую песню. Через несколько лет, услышав 7-ю Ленинградскую симфонию Шостаковича, я буду поражен тем, с какой силой советский композитор в «эпизоде нашествия» передал ритм, характер, самый дух маршевых песен захватчиков. И в первый раз и всегда после, когда я буду слышать этот мотив, меня будут охватывать чувства тревоги, тоски, лютой ненависти и стыда, — как раз те чувства, которые я переживаю сейчас здесь, сидя на бревнах. Родную землю топчет враг!

Автоматчики чем-то встревожены. Подъехавший мотоциклист с пустой коляской показывает им орден железного креста и о чем-то рассказывает. Один из слушающих, без пилотки, с лысеющей головой и маленькими злыми глазами, долго угрюмо смотрит на нас. Затем глухо говорит:

— Рус, — палец его указывает на нас, — майне комрад[1], — и он показывает в сторону реки: — пу! — И продолжает с ненавистью смотреть на нас. На лице его играют желваки, и я чувствую, что наша жизнь на волоске…

Еще под Каневом политрук батареи говорил нам, что немцам дан приказ сохранять у линии фронта видимость гуманного обхождения с пленными, но в тылу немцы зверски обращаются с ними. И сейчас, испытывая холод смерти, вместе с тем я удивляюсь, насколько исполнительны фашистские солдаты. Потеряв своего товарища, они не трогают нас: приказ есть приказ. Но они, конечно, знают нашу судьбу лучше, чем мы…

Подходят две украинки, по-старушечьи повязанные темными платками, с завернутой в полотенце какой-то едой, и знаками просят у старшего автоматчика разрешения передать нам ее. Он отказывает:

— Эссен дорт[2]. — И он машет рукой в неопределенном направлении.

Женщины, стоя перед нами, сочувственно, скорбно смотрят на нас, и от этого становится еще более стыдно и горько.

— Застрелили они за сараем нашего… — говорит одна из женщин.

— Зачем ты им это говоришь?! — вскрикивает, заплакав навзрыд, другая.

Наконец, немцы усаживают раненого в кожаной куртке на седло мотоцикла позади ведущего, старший автоматчик садится в коляску, и мы трогаемся в путь.

Куда ведет нас эта дорога по неубранным полям, мимо притихших, затаившихся сел, мимо покрытых осенним нарядом украинских перелесков!?

Впереди, справа и слева, идут конвойные с автоматами, позади, треща мотором и колыхая коляской, едет мотоцикл.

Плен! Фашистский плен!..

Я не помню дороги, которую мы прошли в первый день этапа. Потрясенный случившимся, я смотрел только «в себя», — думал о том, как быть, что делать.

Плен! Плен!!!

Бежать!.. Очертя голову, бежать!

Куда бежать?!

Как затравленный зверь, я лихорадочно оглядываюсь по сторонам. Места кругом открытые. Кое-где среди полей — небольшие перелески и отдельные деревья.

Нет, бежать в открытую бессмысленно! И помощи ждать неоткуда. Наваливается глухое отчаяние. Но на смену ему в глубине души снова зарождается надежда. И только она дает силы жить и, превозмогая боль в ноге, идти дальше.

Время от времени навстречу нам, лязгая и грохоча гусеницами, вздымая тучи пыли движутся немецкие серые танки с черными крестами. На них стоят в рост танкисты. Проезжают и легковые открытые машины с чопорно-сухими, как бы безучастными ко всему, фашистскими офицерами в серо-голубых мундирах и фуражках с необычно высокими тульями. Проходят автомашины, груженные пехотой. Как поезда, идут большие серые грузовые машины — фургоны с прицепами. Мы, уступая всем им дорогу, сходим на забитое дорожной пылью жнивье.

— Рус! Сталин капут! Москва капут!!! — смеясь, кричат, обдавая нас пылью, опьяненные своими успехами проезжающие мимо фашисты.

Не гни свою голову, товарищ! Горька твоя судьба, но ты — еще не Россия! Смеется тот хорошо, кто смеется последним…

Идут и идут, как дымовой завесой, окутанные клубами желто-серой пыли грохочущие гусеницами «крестовые танки», гудящие моторами бронетранспортеры с крикливой пехотой, серые машины-вагоны и тяжелые самоходные пушки.

В глубь Родины, как орды Батыя, запыленные, возбужденные, веселые, горланя под аккомпанемент губных гармошек свои маршевые песни, прут фашистские солдаты, Туда, где идут бои, время от времени в небе пролетают тяжело груженные авиабомбами эскадры бомбардировщиков с крестами на крыльях. Делая большие спирали и круги, вокруг них вьются сопровождающие их длиннохвостые, как стрекозы, «мессершмидты».

И чем больше мы глядим на эту вооруженную до зубов черную силу, тем дальше и дальше кажется нам день нашей победы и освобождения.

— Рус! Москва капут, война капут!..

Как далеки были тогда Берлин, рейхстаг и алое знамя нашей победы над ним!..

Временами в хуторах и селах, мимо которых мы проходим, в нашу колонну вливаются новые группы пленных по 5–6 человек. Их конвой присоединяется к нашему, и колонна в концу дня достигает полусотни человек.

Вечереет.

— Шнель! Шнель! Бистро! — поторапливают конвойные. Они, видно, боятся, что ночь захватит нас в степи.

Мы подходим к большому притихшему селу. Над темными силуэтами украинских хат и островерхих высоких тополей, как зарево пожара, полыхает тревожный багровый закат, охвативший полнеба. Мы идем по безлюдной улице, Окна домов, обращенных фасадом к закату, вспыхивают и сверкают раскаленными зловещими отблесками.

Нас загоняют на ночь в помещение школы, но ни есть, ни пить не дают.

Первая ночь в плену… Полутемная школа стала нам первой немецкой тюрьмой. У каждого из нас (сколько бы лет нам ни было), когда мы входим в школу, обстановка ее, запахи ее всегда вызывают в памяти картины далекого детства. Школьная обстановка еще и тем дорога для меня, что в юности я был сельским учителем. И когда я вижу парты, в моей памяти всегда возникают белокурые головки и широко открытые доверчивые и пытливые глаза моих учеников.

Мои усталые товарищи начали, хлопая крышками парт, усаживаться и укладываться на них. Меня охватывает сложное и противоречивое чувство. Все это: лозунги на стене, написанные нетвердыми детскими ручонками, и портрет Ильича в центре стены среди этих лозунгов — все это родное наше и вместе с тем уже и не наше… Подняв воротник шинели и надев крепче пилотку, укладываюсь на одну из парт и пытаюсь уснуть. В щелях закрытых ставень тлеет жар угасающей вечерней зари. Несмотря на усталость, сна нет. Болит натруженная раненная нога. Всю ночь то ныряю в небытие, то просыпаюсь и думаю, думаю и слушаю доносящуюся порой с улицы чужую речь…

Время от времени кричат петухи. Прошла, наконец, и ночь. В щели ставней забрезжил рассвет… Быть может, сейчас нам дадут есть или хотя бы пить? Двери открываются, мы, щурясь от яркого света, выходим из полутемной школы на улицу и строимся в две шеренги. У крыльца школы стоят двое военнопленных в офицерских шинелях и один, уже знакомый нам, в кожаной куртке. Немец через переводчика о чем-то их расспрашивает. Те что-то односложно отвечают, временами отрицательно качают головой. Человек в кожаной куртке угрюмо молчит. Офицер приказывает всем трем встать в строй.

Снова без еды и питья трогаемся в путь. Пройдя несколько километров, мы вошли в небольшое село и были загнаны в сарай. Внезапно мы услышали в воздухе далекий, приближающийся, ровно рокочущий звук нашего самолета. На улице забегали фашисты, где-то поблизости редко, размеренно, «по-немецки» застучал пулемет.

— Наш! Наш! — слышатся радостные возгласы.

— Явился, наконец! — говорит горько кто-то.

Но рокот самолета утих, перестал клокотать пулемет, фашисты успокоились… На улице заурчали подъезжающие машины; снова оживленно зазвучала многоголосая немецкая речь. Дверь сарая широко открылась.

— Вег! Вон! Шнель! Бистро!

Мы вываливаемся на улицу.

— Стройся по два! — командуют встревоженные чем-то конвойные. Мы выстраиваемся в две шеренги, тревога конвойных передается и нам.

— Снять пилотки! — звучит необычная команда.

«Молиться, что ли, нас хотят заставить?» — мелькает в голове мысль.

И вдруг из-за сарая, подобно стае воронья, метнувшейся на добычу, выскочило несколько фашистов в черных мундирах с черепами и «карающими мечами» на рукавах и петлицах. Они идут вдоль строя. Злые, холодные глаза их, выглядывающие из-под черных козырьков высоких фуражек, шарят по нашим лицам. Они явно кого-то ищут. На левом рукаве у некоторые гестаповцев алые повязки с черной свастикой в белом круге. Это нацисты. За ними вдоль строя идет переводчик. Он, шаря глазами по строю, временами взглядывает в ярко-красную книжечку, которую держит в руке. Переводчик приближается к нам. Стоящий в первой шеренге худощавый солдат резко поворачивается к моему соседу слева и бросает:

— Дай закурить!

Переводчик сразу устремляется к нему, ударяет его по плечу и торжествующе кричит:

— Вот он!

С рыком и ревом вся черная стая кидается к нам. Вижу близко-близко злобные, торжествующие, хищные лица.

— Как фамилия? — спрашивает переводчик.

— Иванов, — отвечает схваченный.

— Твой документ? — кричит переводчик и показывает ему открытую красную книжечку.

Я вижу через плечо впередистоящего, что в документе наклеена пожелтевшая фотография схваченного товарища, только там он в офицерской форме с ремнями. Солдат поводит плечами, как бы расправляя их, и вдруг твердо говорит:

— Мой!

— Почему говоришь не свою фамилию?! Коммунист?! — визжит переводчик.

— Да, я коммунист! — еще тверже говорит наш товарищ.

Гестаповцы выдергивают его из строя, окружают и, грубо подталкивая, ведут к крытой серой машине, выезжающей из-за сарая, Слышатся среди бранных незнакомых слов знакомые слова: комиссар, автомат. Пленный оглядывается назад, как бы прощаясь с нами, лицо его бледно, но полно спокойной решимости. Я глянул на соседей: лица их тоже бледны и строги. Головы наши обнажены, и кажется, что мы отдаем последние почести идущему на смерть…

И снова мы, окруженные конвоем, молча бредем по дороге.

В колонну нашу фашисты вталкивают время от времени и гражданских лиц, схваченных как «переодетых солдат и партизан», Среди них есть почти мальчики и убеленные сединою люди.

Вот один из конвойных хватает идущего по обочине босого дядьку и тащит его в колонну. Тот сопротивляется, старается убедить жестами конвойного, что он не солдат. Конвойный поднимает штанину дядька, показывает на штрипки кальсон и злобно рычит:

— Зольдат! Ком!

Грубо втолкнутый в колонну, бледный, растерянный дядько с совсем не солдатской полуседой бородой возбужденно бормочет что-то о несправедливости, о беззаконии…

Закон! В какой сельсовет, к какому прокурору пойдешь ты теперь, дядя, жаловаться на беззаконие?!

Как и в первый день марша, встречные колонны фашистских бронетранспортеров, автомашин, танков сгоняют нас на обочину и обдают удушливой смесью густой пыли и дыма моторов.

Пропуская очередную колонну, пленные, сгрудившиеся в серую кучу на забитой пылью придорожной траве, угрюмо стиснув зубы, молчат. На запыленных темных лицах недобро поблескивают белки глаз.

— Цыплят по осени считают — цедит кто-то сквозь зубы.

Колонна наша растет и растет. Конвой усилен автоматчиками на мотоциклах. К вечеру нас загоняют в большой глинобитный сарай. Как ни теснят нас конвойные, но мы все не вмещаемся в него. Тогда оставшимся велят лезть на чердак. Трещит камыш, которым устлан потолок сверху для утепления, потрескивают и балки.

— Товарищи, а потолок-то не выдержит! — выдыхаю я из себя: меня до боли в ребрах притиснули спиной к стене.

— Ничего, при таких балках он сто тонн выдержит! — находится утешитель.

Пытаюсь уснуть стоя. Болит голова.

Вдруг раздается протяжный глухой треск и приглушенный вопль сотен голосов. Треснули балки. Ощетинившиеся изломами концы их и люди, находившиеся на чердаке, всею тяжестью своей обрушились на стоявших в сарае, придавили, смяли их. Мы, стоявшие ближе к стенам, оказались в шалашах, которые образовались из обрушившихся балок, досок и стен.

Черный мрак… Крики, стоны, вопли задавленных слились в сплошной глухой рев. Воздух наполнился нестерпимо едкой пылью. Ошеломленный, стиснутый со всех сторон, я несколько минут не могу пошевелить ни рукой, ни ногой… Душно, тяжко и страшно…

Наконец, справа потянуло свежим воздухом и стало просторней. Натыкаясь в кромешной тьме на балки и доски обрушившегося потолка, я вслед за другими вылезаю из завала Пробираясь к выходу, я вижу, что вся торцовая часть сарая вместе с дверьми вывалилась. Темноту сарая прорезал искрящийся в пыли луч ручного фонарика. Луч ослепляет привыкшие к темноте глаза. Это в вывалившуюся на улицу гурьбу людей вбежал с фонарем немец. Одурев от случившегося, я кричу ему:

— Декке! Декке![3]

Как будто немец сам не видит, что произошло! Он же показывает мне на то, что освещает остановившийся луч его фонарика. Смотрю туда и вижу: там в луче света, судорожно сучит ногами человек. Его пригвоздил к земле конец сломанной балки. Я бросаюсь к ней, пытаюсь приподнять ее плечом. Это мне не под силу: на балку навалились сверху доски и камышовый настил. Я кричу во весь голос:

— Товарищи! Помогай, спасай человека!

Слышу у самого уха прерывистое дыхание помогающего мне. Чувствую, что позади него присоединяются к нам и другие. Балка, как бы нехотя, медленно начинает подниматься. Придавленный перестает сучить ногами. Отпустив медленно, но верно поднимающуюся уже без моих усилий балку, я вытаскиваю человека, помогаю ему встать на ноги и скрашиваю:

— Цел?

Он, поводя плечами, как бы проверяя целость кистей, хрипло бросает:

— Цел…

Живых выносим на свежий воздух. Там, на поляне, оцепленной конвоирами я освещенной фарами машин и мотоциклов, другие товарищи чем попало перевязывают им сломанные ключицы, руки, ноги… Фашисты огораживают освещенную поляну веревкой, натянутой на колья, и заявляют нам:

— Вайтер — капут![4]

Как бы решив проверить сказанное, один из пленных поднимает веревку и бросается в темноту ночи.

— Хальт! — ревут хором конвойные, направив на нас автоматы. Один из мотоциклистов срывается с места и, освещая впереди себя лучом фары поле, мчится за убежавшим. В колышущемся луче, как ночная бабочка в свете уличного фонаря, мечется человек. Он тщетно пытается уйти в темноту. Черный силуэт мотоциклиста закрывает его от нас. Слышится короткая очередь…

Фашисты встречают мотоциклиста так, как встречают охотника с удачной охоты. Они одобрительно смеются, похлопывают его по плечу. Тот самодовольно улыбается. Нам всем приказывают лечь на землю.

На рассвете все мы невольно смотрим туда, где среди открытого поля темным комком лежит убитый. Нас, построив большим квадратом в одну шеренгу, снова тщательно обыскивают. Снова мы слышим, видно, крепко заученные русские слова: «Часы, ножи, бритвы!»

Из строя доносится:

— Тринкен! Ессен![5]

Один из конвойных машет рукой в сторону нашего марша:

— Ессен унд тринкен — Миргород! Сегодня, — добавляет он по-русски.

Вот куда ведут нас! По злой иронии судьбы мы идем в город с самым мирным названием, в город, прославленный Гоголем!

Когда мы трогаемся, у сарая остаются лежать люди, тяжело покалеченные обвалом. С ними остается мотоциклист с автоматчиком в коляске.

Но вот сарай скрывается за небольшим пригорком. Мы слышим короткие очереди автомата. Я, насторожившись, ждал этих выстрелов. Но страшное опасение — одно, а жуткая развязка, после которой не остается никаких сомнений, — другое.

Позади нас, на бугре, скоро показался оставшийся мотоциклист с автоматчиком. Вглядываюсь невольно в их лица: мотоциклист бледен, автоматчик в коляске совершенно невозмутим…

Муки голода и жажды нестерпимы.

Или потому, что главные силы и резервы фашистов уже прошли, или оттого, что мы где-то сошли с главных путей их продвижения, но на третий день марша немецкие войска нам встречаются реже и реже.

День выдался облачный. Временами у горизонта появляются синие, с рваными краями дождевые тучи. Мы, глотая вязкую густую слюну, как манны небесной, ждем дождя, Одна из туч, изменив свой синий цвет вначале на сине-серый, потом на серебристо-серый, наплывает на нас справа. После налетевшего внезапно резкого порыва ветра, взметнувшего удушливым облаком тяжелую дорожную пыль, на нас пахнуло свежестью надвигающегося дождя. Зашелестели по запыленной стерне, захлопали по пыли дороги, по нашим пилоткам и плечам крупные первые капли. Как и другие счастливые обладатели котелков, на ходу снимаю вещевой мешок и выхватываю эмалевый котелок и держу его перед собой.

«Теньк! Теньк!» — падают на дно его грязные от собранной в воздухе пыли капли и… все… Дождь прошел позади нас. Оглядываясь назад, вижу, как серая шумящая пелена его заволокла пройденные нами холмы и перелески. Еще больше захотелось пить. По дороге ни ручья, ни речки…

Когда уставшие, измученные голодом и жаждой, мы увидели вдали строения небольшого города, все облегченно вздохнули. Как нам хотелось верить, что там ждет нас пища или хотя бы вода!

Нас загнали в какой-то летний военный лагерь на окраине города. Вокруг ржавая колючая проволока на новых, только что вкопанных столбах. Лагерь состоит из двух длинных тесовых бараков и кухни. Измученные, мы валимся на курчавую травку, разбросанную островками по площадке. На ней уже отдыхает пригнанная раньше нас группа военнопленных. Их человек двести. Кое-кто рвет травку и, сдув с нее пыль, жует ее.

У кухни, где в беспорядке разбросаны большие свежераспиленные чурбаки, расселась и ржет большая компания конвоиров.

То, что их потешает и заставляет смеяться, вызвало у меня острую тоску и ненависть к ним. Бледный, худой, пожилой еврей слабыми, трясущимися от страха руками поднимает тяжелый колун и безуспешно пытается расколоть стоящий перед ним чурбак. Здоровенный, сильный, молодой немец с натренированными мышцами рук и спины, играющими под плотно обтягивающим его мощную фигуру зелено-серым мундиром, вырывает у перепуганного и тоскливо озирающегося старика колун и замахивается им на него. Несчастный из бледного становится серым и закрывает глаза, ожидая удара. Могучий удар колуна раскалывает чурбак надвое. Снова и снова омерзительная сцена повторяется; снова и снова весело ржет компания.

Вот оно то, что мы видели только на экранах, в картинах «Болотные солдаты», «Семья Оппенгейм» и чему не всегда, признаться, верили.

Из компании гитлеровцев отделились двое и, взяв винтовки, стали бродить среди сидящих и лежащих на земле пленных. Пинками они подняли с земли танкиста в синем комбинезоне и повели за барак. Настороженную тишину разорвал одиночный винтовочный выстрел.

Оба фашиста вышли из-за барака и так же пинками и ударами прикладов подняли двух евреев. Вручив им лопаты, они повели их, смеясь, за тот же барак. Наслаждаясь их предсмертной тоской, компания на чурбаках ржет. «Во сне это или наяву?» — думаю я, склонив голову на колени и обхватив ее руками. С замиранием сердца жду выстрелов…

За бараками слышатся взрывы издевательского смеха. Это продолжается долго, очень долго… Наконец, двое, что ушли с лопатами, вернулись. Оставив у кухни лопаты с налипшей на них глиной, они идут среди нас. На пути их поджимаются ноги, убираются руки, давая дорогу, ибо все видят, каких усилий стоит этим опустошенным, потрясенным людям поднять ноги и перешагнуть эти небольшие преграды.

Никто больше не просил ни пить, ни есть. Всем стало ясно, что есть и пить нам не хотят давать и не дадут…

В бараке, куда нас загнали на ночь, устроены нары в два этажа.

Ночью, когда все утихло, кто-то зажег спичку, закуривая. Слитый воедино резкий звук пробиваемой пулей доски и грохот выстрела разбудил всех. Затаив дыхание, слушаем, как там, на улице, долго смеются и переговариваются часовые.

— Ауфштейн! Шнель! Бистро! Р-р-аус! — разбудили нас рано утром злобные крики у входа. Все вскакивают с нар и идут к дверям.

Выходя в числе последних из барака, я увидел на одной из нижних коек убитого; воротник его шинели поднят, руки всунуты в рукава, ноги в обмотках поджаты… Пуля, по-видимому, попала ему в голову, и он умер мгновенно.

Подгоняемый конвоиром, стоящим у входа, я выскочил во двор. Там, тесня друг друга и выравниваясь, уже строились пленные.

В какой-то момент я увидел моих товарищей со стороны, и мне бросилось в глаза то новое, что появилось на их лицах в эти дни. Давно небритые, осунувшиеся, загорелые, запыленные лица стали строже и собраннее. Если в первые дни каждый переживал свое несчастье в одиночку, то сейчас в психике каждого, по-видимому, заработали какие-то социальные колесики, — каждый почувствовал необходимость искать опору в «широком плече» незнакомых, но своих людей.

За минувшие три дня начали завязываться какие-то знакомства, кое-кто встретил людей из своей части; кто-то нашел старых знакомых, которым можно было довериться, на которых можно было опереться. В строю выделялись бледные лица раненных и помятых во время обвала; бросались в глаза белые бинты перевязок и коричневые, черные, синие одежды задержанных гражданских лиц.

Потеснив товарищей, я встал в строй. И тут я увидел стоящую перед нами большую свору конвоиров. Они надели стальные шлемы, как перед боем. Вооружены они автоматами и винтовками. За спинами у них болтаются противогазы в гофрированных цилиндрических коробках. Сбоку у ремней висят фляги, обшитые сукном, и плоские штыки.

Прозвучали незнакомые слова какой-то команды. Конвойные забегали, оцепили нас плотным кольцом. Со скрипом и треском распахнулись ворота — и голова нашей колонны вышла на дорогу с указателем-стрелой на новом столбе и с подписью на немецком языке: «На Хорол — 42 км».

Марш Миргород — Хорол

За этот день один

В селе одном Смоленском —

Не отплатил Берлин

Стыдом своим вселенским.

(А. Твардовский.

«Дом у дороги»)

Я ПОДХОЖУ к наиболее мрачным страницам моего повествования. Человек, далекий от литературной деятельности, я едва ли смогу с достаточной выразительностью обрисовать то, что пришлось мне увидеть и пережить.

Потрясенные происходящим, мы вдруг ловили себя на том, что, хотя все видимое, слышимое, претерпеваемое невероятно, невиданно-страшно, разум отказывается верить в реальность происходящего. Наступало по-своему жуткое состояние какого-то душевного опустошения, прострации. По-видимому, психика человека чем-то защищалась от потрясающих волнений. Те, кто сходил среди нас с ума, вероятно, не обладали этой защитной реакцией.

…В Бухенвальде, на месте стационарного лагеря уничтожения с его крематориями, душегубками стоит башня-монумент. Колокол на этой башне звонит каждый час, чтобы люди не забывали того, что было и что никогда не должно повториться.

Будь моя власть, сейчас, когда через 20 лет тучи новой войны начали снова сгущаться над Западной Германией, я бы повелел каждый час по всем 24 поясам времени Земли передавать по радио тревожные набатные звуки Бухенвальдского колокола с тем, чтобы радиостанции всего мира, транслируя этот бой после своих позывных, встречали рассвет нового дня ударами этого колокола.

На весь мир ежедневно, до тех пор, пока не исчезнет угроза еще более страшной войны, до тех пор, пока не будет устранена возможность возрождения фашизма, должен бить этот священный набат…

— Шнель! Шнель! Бистро!

Наши конвойные предложили нам такой быстрый темп марша, которого многие из нас, утомленные, обессиленные голодом и жаждой, не могли выдержать. На первых же километрах начали падать раненые. И тогда загремели в хвосте колонны винтовочные выстрелы, заклокотали автоматы.

Я из-за ранения в ногу и слабости начинаю отставать. Прилагаю все усилия, чтобы уйти из хвоста колонны, но почти все время оказываюсь позади. И рядом со мной, за моей спиной, разыгрываются человеческие трагедии.

Первой жертвой стал пожилой солдат, босой, с забинтованной головой и рукой на перевязи. На первом километре он сбросил шинель, надетую до этого внакидку, и, тяжело дыша, спотыкаясь, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, брел еще с полкилометра. Когда он упал, потеряв сознание, ничком в пыль и грянул позади винтовочный выстрел, мы, отстающие, поняли, что нас ожидает, если у нас не станет сил.

Идущим позади было страшно тяжело идти еще и потому, что приходилось временами бегом догонять тех, кто шел впереди.

Наша колонна, если бы на нее можно было посмотреть сверху, была похожа на громадную темно-серую ползущую гусеницу, вначале она вытягивалась, вынося вперед голову, потом подтягивала к голове одно за другим свои кольца. Но, в отличие от настоящей гусеницы, голова которой останавливается и, когда кольца подтягиваются, у нашей колонны голова все время продолжала свое движение вперед. Эти вынужденные рывки бегом страшно изматывали силы. Обычно выстрелы гремели позади колонны как раз в тот момент, когда кому-либо из отстающих уже не хватало сил преодолеть бегом очередной разрыв.

С каким отчаянием, с какой предсмертной тоской, ожидая выстрела в затылок, смотрел он тогда на спины товарищей, убегающих в пелену желто-серой пыли!..

Двое молодых солдат уже второй день помогали идти моему израненному, более старшему товарищу. Судя по прическе, это был офицер. У него были забинтованы голова, шея и руки. Обросшее лицо его, по контрасту с белым бинтом, казалось землисто-черным. По лицу его было видно, какие страдания причиняют ему прикосновения даже дружеских рук. Сегодня, когда пришлось бежать, он уже не смог выдержать темпа и стал просить друзей оставить его.

Когда идущие впереди, сокращая очередной разрыв, побежали, он хрипло крикнул:

— Все, товарищи! Сами обессилете — и меня не спасете, вперед! Спасибо! Прощайте!.. — Вырывая свои руки из рук друзей и бороздя упирающимися ногами дорожную пыль, он опустился на землю.

Друзья его, вобрав головы в плечи, не оглядываясь, побежали за колонной. Сзади прогремел выстрел.

Напрягаю силы, чтобы не отстать. Когда звучат выстрелы, не оглядываюсь, знаю, что увидев убийство, могу ослабеть, но каждый выстрел, каждая автоматная очередь обрывает в груди какие-то нити, связывающие меня с жизнью. Постепенно подкрадывается чувство тупого безразличия: «А, хоть бы скорее!» Ловлю себя на этой мысли и ужасаюсь ей. Беру себя в руки, вызываю в себе засыпающее желание жить, и снова, делая нечеловеческие усилия, бегу вперед. Временами по телу, несмотря на жаркий сухой день, проходит озноб: зубы цокотят, как от приступа малярии.

Когда, находясь позади всех, делаю очередной рывок и слышу сзади тяжелый топот кованых немецких сапог, я, похолодев, жду выстрела в затылок…

После, через год, товарищ, подстригая меня, скажет, что на том месте затылка, куда я ждал пулю, у меня образовалось белое седое пятно.

От головы колонны, в гуле топота сотен ног, сначала еле слышно, затем, по мере приближения, более громко звучит передаваемый, как эстафета, возглас: «Под ноги!». Ходившие в строю знают этот сигнал товарищеской солидарности: им идущие впереди предупреждают идущих позади товарищей о том, что на дороге какое-то препятствие: «Берегись, не споткнись!»

Но сейчас этот возглас, многократно повторяемый разными голосами, звучит как-то особенно тревожно и скорбно. «Под ноги! Под ноги!..» — и мы обходим лежащего ничком убитого солдата, заметенного толстым слоем серо-коричневой пыли. Только на затылке пыль не смогла запорошить кровоточащую дыру. Это отставший из этапа, который прошел перед нами.

«Под ноги! Под ноги! Под ноги!..» — слышатся без конца скорбные возгласы, и мы обходим заметенные пылью тела безвестных людей, которые говорят тебе безмолвно: так будет и с тобой, если упадешь силой и духом. У многих убитых черепа разнесены, и серый студень мозгов смешался с почерневшей от крови пылью. Это значит, что у одного из конвойных в том, впереди идущем этапе в патронташе патроны с разрывными пулями.

Будут старики, юноши и женщины — жители сел, которые стоят по тракту Миргород — Хорол (Петровцы, Мелюшки, Ковали, Новая Абрамовка, Вишняки), скорбя и плача от бессильного гнева, хоронить убитых по обочине дороги…

И будут все эти два года черной оккупации на скромных холмиках одиночных могил изо дня в день появляться свежие полевые цветы, положенные руками неведомых людей.

А сейчас женщины, старухи, старики, дети с воплями и стенаниями смотрят в ужасе на расправу над раненными иобессиленными голодом и жаждой людьми.

— Тетки! Дайте поесть! Пить дайте! — слышатся сиплые и хрипящие от жажды голоса.

— Родные, не можно! — хором кричат плачущие женщины. — Стреляют! Вчера старуху убили…

Из-за плетня огорода веером летят в проходящую толпу, трепеща в воздухе зелеными листьями, желтые початки кукурузы, белая рубаха пригнувшегося, убегающего человека мелькает среди подсолнухов. Десятки рук на лету хватают початки.

Из-за другого плетня перелетают сахарные буряки. Из садочков дружеские руки бросают пирожки, куски хлеба, булочки. «Круцификс!»[6] — кричат конвойные, стреляя в воздух или в ту сторону, откуда бросают еду.

Пить! Солнце поднимается все выше и выше. На нашу беду, выдался теплый, сухой день. Пить! Мы, окутанные тучей рыжей пыли, проходим через мостки речек, мимо небольших прудов. Ветерок, шарахаясь, разгоняет по зеркальной глади мелкую, серебристую, сверкающую на солнце рябь.

Вода тянет к себе.

Конвойным ничего не стоит сделать остановку у речки пли озерка и напоить нас, но они не хотят этого делать. Дикая, непонятная, бессмысленная жестокость!..

Когда мы переходим мосты, кое-кто не выдерживает и бросается к речке. И тут опять гремят выстрелы. Падают подстреленные.

У воды лежит, опершись на локоть, пожилой солдат; он потупил голову и, как бы задумавшись, ждет конца… Двое юношей сидят с перебитыми автоматной очередью ногами; лица их бледны, глаза в ужасе широко открыты; один судорожно всхлипывает, другой безголосо плачет.

— Бах! Бах! — подводят черту выстрелы.

После прошедших несколько дней назад дождей в глубоких колеях и придорожных канавах скопилась грязь; от нее ничего не остается к хвосту колонны, только борозды от пальцев рук по сырой земле говорят о том, что сейчас здесь была живительная, прохладная влага.

…Как видения тяжелого горячечного бреда вспоминаются пройденные в этот день села с белыми хатками, утопающими в зелени, толпы рыдающих, причитающих женщин, гул от топота сотен ног, злые крики конвойных, выстрелы, стоны раненых…

Через девятнадцать лет, совершая поездку по дорогам войны, я снова пройду по этому пути, и ужаснусь тому, как я　тогда, хромой, обессиленный четырехдневной жаждой и голодом, сумел преодолеть за один переход этот сорокадвухкилометровый марш…

Сотни подкованных сапог и ботинок наших зацокали по мощенной камнем дороге — мы подходим к городу, и почему-то название его кажется резким, сухим — Хорол.

Проходим по длинному деревянному мосту через речку и входим в город. Улицы пустынны. Сквозь стекла окон смотрят на нас печальные, плачущие лица женщин, девушек, детей. Еще 13 сентября в город ворвались фашисты, и хорольчане напуганы невероятными зверствами: расстреляли коммунистов, комсомольцев, согнали стариков, взрослых, малых детей еврейской национальности и на глазах у всего города расстреляли и закопали в овраге по дороге на Лубны.

А сейчас хорольчане с ужасом ожидают новых зверств, которые им суждено увидеть и пережить: их город наводняют измученные толпы советских военнопленных, гражданских лиц, сгоняемых с большой оккупированной территории в страшный лагерь смерти.

Мы проходим через весь город и сворачиваем вправо, к приземистым строениям с двумя высокими кирпичными трубами. Издали доносится странный шум, похожий на крики многих тысяч птиц на птичьих базарах Севера. Подойдя ближе, начинаем различать в нестройном гуле и шуме отдельные человеческие голоса, выкрики, вопли. Мы входим на территорию кирпичного завода, огороженную колючей проволокой, идем мимо сараев-сушилок и других помещений в отдельный отсек, огороженный колючей проволокой.

Из этого отсека в следующее отделение ведет калитка, в которую начинают нас пропускать по одному и дают — тому, у кого есть котелок, в котелок, тому, у кого нет котелка, в пилотку, в шляпу, в полу шинели — немного манной каши.

Совершенно случайно я прохожу в эту калитку одним из первых и получаю еду, и… тут сразу же выдачу пищи прекращают. В том отделении, куда мы, счастливчики, попали, стоит большой окованный железными обручами деревянный чан, наполовину наполненный водой. Проглотив наспех кашу, мы бросаемся к чану и жадно пьем, пьем…

Оставшиеся без еды и воды наши товарищи, тесня друг друга, бросаются к проволочной изгороди, разделяющей нас.

— Товарищи, воды! Братцы, скорей! — Десятки рук сквозь проволоку протягивают алюминиевые, эмалированные котелки, консервные банки, кружки, тянутся руки с пилотками…

— Дорогой, хоть немного! Пить!! — кричат, хрипят, вопят потрескавшиеся губы, задние напирают, теснят передних, толкают их на колючую проволоку. Брякают, бряцают, звенят, сталкиваясь, котелки, фляги, кружки.

— Товарищ! Принеси пить! Пожалуйста! Пить!

Бросаюсь к проволоке, набираю в обе руки котелки, фляги, бегу стремглав к чану, черпаю воду, несу, стараясь не расплескать воистину драгоценную влагу, и раздаю посудины, не зная, тем ли, у кого их взял. Из своего котелка лью понемногу воды — чтобы хватило многим — в пилотки, в протянутые пригоршни…

— Сюда, хоть немного! Товарищ!..

Снова набираю посудины, мчусь к чану и, зачерпнув воды, раздаю людям, доведенным до отчаяния бессмысленной пыткой жажды. То же самое делают все, кто попал в отсек.

— Братцы! Товарищи! Сюда! Хоть каплю! Сюда!..

Черпаем, носим воду до тех пор, пока котелки не начинают скрести дно чана, пока не роздали воду всю до капли…

В Яме

УТРОМ свора предателей в красноармейской форме и с белыми повязками «полицай» на левой руке врывается в отсек и с улюлюканьем, нещадно колотя палками, гонит нас вон. Мы оторопело, не понимая, в чем дело, смотрим на них и ужасаемся: ведь это наши, наши люди, и так быстро они перелицевались!

— Вы что, обалдели, ребята! Ведь вы наши, советские люди, — разве так можно? — кричит пожилой мужчина в очках, и серой шляпе и толстовке…

— Мы покажем тебе, какие мы советские, большевистское отродье! — рычат полицаи и гурьбой набрасываются на него.

Сбита шляпа, разбиты вдребезги очки. Ошеломленный, ослепленный, пожилой человек, по-видимому, сельский учитель, кричит:

— Мерзавцы!.. Из каких темных щелей повылазили вы… вы… выродки!..

Шквал ударов валит его с ног…

Где же на самом деле выросли, где учились и жили эти подонки? Ведь они воспитывались среди нас!

До глубины души потрясает и возмущает предательство. И будут солдаты, идущие дорогами войны, беря в плен ненавистных фашистов, смертным боем забивать на месте разоблаченных полицаев из лагерей смерти и власовцев… Будет собакам собачья смерть!

Из отсеков нас гонят гурьбой между сараев-сушилок. И тут перед глазами открывается громадная яма-карьер. Клокочущими потоками серой лавы колышатся, перекатываются в ней громадные, тысячные, кричащие, гомонящие толпы людей… Это их беспрерывный, нестройный гул и ропот мы слышали вчера вечером, ночью и утром…

Яма эта образовалась за долгие годы работы кирпичного завода, отсюда брали глину. С юга ее ограничивает территория самого завода, с запада, с востока и севера опоясывают, как крепостные стены, высокие песчаные обрывы, изрытые небольшими овражками, пещерами, норами. У подножья этих обрывов, в овражках и пещерах, на песчаных откосах осыпей — везде толпятся, ютятся, сидят и лежат люди.

По краю обрывов тянется двойной ряд проволочных заграждений, над которыми возвышаются пулеметные вышки.

Дно ямы неровно, оно в рытвинах, рвах и ухабах; группы людей находятся то выше, то ниже, поэтому бегущие тени облаков, погружая временами в тень отдельные планы, все время резко меняют свои очертания, выявляя каждую минуту на неровностях почвы новые силуэты человеческих фигур.

С невольным трепетом мы спускаемся по осыпающимся откосам на дно мрачного песчаного провала, где в массе людей человек кажется затерявшейся песчинкой…

Мы не знали еще тогда, что многотысячные толпы людей, согнанные с оккупированных территорий в этот лагерь под открытым небом, в подавляющем большинстве своем уже обречены фашистами на смерть от голода, холода, болезней, пуль и пыток…

Когда я погружаюсь в бурлящую, кипящую кашу людей, мне становятся понятны нескончаемые возгласы, крики, вопли, которые поначалу так поражают воображение. В этом водовороте легко затеряться, и каждый, у кого есть знакомые, друзья, земляки, поминутно, стараясь перекричать других, окликает, зовет их:

— Ваня! Петя!.. Круглов!.. Косте-ен-ко-о! — слышатся со всех сторон громкие — зовущие, слабые — тоскующие,　хриплые — старческие, молодые — звонкие голоса многих тысяч людей.

— Сеня!.. Коля!.. Орло-о-о-ов!..

Тоскливо и жутко человеку в этом людском океане, и ищет он потерянного товарища:

— Се-е-ня-а!!

В последние дни этапа ежеминутная борьба за жизнь оттеснила духовные терзания. Сейчас же, очутившись в море незнакомых людей, я вновь погружаюсь в думы о том, что произошло, как это все случилось. Как быть? Что делать?..

Желание разобраться в своих мыслях оттесняет на первое время потребность встречи с товарищами — я не ищу знакомых, я брожу в одиночестве по шумящему лагерю, думая свои думы.

Так проходят первые часы в Хорольской Яме. Острое чувство голода вынуждает меня разобраться в лагерной обстановке. «Кормят здесь или нет, а если кормят — где и когда?» Осмотревшись, замечаю, что все стремятся пробраться по　широкой дороге, поднимающейся из центра Ямы к заводским постройкам, возвышающимся с южной стороны: там, говорят «старожилы», кормят и поят.

Начинаю упрямо проталкиваться в том направлении, но после нескольких часов давки, в конце дня, эстафетой приходит слух, что выдача еды закончена. Перед вечером, морщась от боли, обхожу под песчаными обрывами Яму. Мысль одна, нельзя ли бежать? В нижней части обрывов старожилы лагеря выкопали много небольших нор и пещер, чтобы укрыться от непогоды и ветра. В эти норки они забираются на ночь.

Неприступные обрывы Ямы в северной части становятся ниже и переходят в стенки небольшого оврага, поросшего бурьяном и уходящего вниз — в большой лог.

В этом месте только два ряда проволочных заграждений с наваленными между ними большими мотками такой же колючей проволоки загораживают выход на волю. Останавливаюсь и осматриваю это место.

— Что думаешь, солдат? — говорит мне стоящий рядом молодой белокурый военнопленный с лицом «рубахи парня», в ловко посаженной на голове пилотке. Я, вздрогнув, настораживаюсь и, оглядев его, ничего не отвечаю.

— Русский? — спрашивает он, как бы не замечая моей настороженности.

— Русский.

— Опоздали мы, брат, с тобой, — говорит он мне доверительно, — в этом месте бежал не один десяток людей, а теперь смотри — сколько мотков колючки навалили в ложок! — восклицает он с сожалением. — А дня три назад, ночью, немец сошел с вышки: «Рус, ком, — говорит, — нах гаус — к мамке!» — и выпустил несколько человек в ложок. А теперь в этой колючке запутаешься, как муха в паутине! — с горечью говорит мой собеседник.

В этот момент бегущие гурьбой от западной стены люди чуть не сминают нас. Уносимый потоком бегущих людей, я вижу: идущий по краю обрыва немецкий офицер, приближаясь к нам, как по живым мишеням, стреляет из пистолета по узникам. Фигура его черным силуэтом вырисовывается на фоне оранжевого вечернего неба. Поток людей влечет меня от оврага к восточной стене. Кругом слышатся гневные возгласы и проклятья по адресу «охотничка».

Ах ты, душегуб проклятый!　Ишь ты, нашел забаву, мерзавец!

…Наступила темнота. Шум и гул толпы немного стихает. На небе засияли первые звезды, мерцающий свет их вызывает чувство тревоги: он обещает длинную холодную осеннюю ночь. Брожу между грудами лежащих, прижавшихся друг к другу людей, перешагиваю тела и ноги вздрагивающих, бормочащих, вскрикивающих что-то во сне товарищей. Холодно, но сон клонит; спускаюсь на маленький пятачок земли и между двумя незнакомыми товарищами укладываюсь спать.

Засыпая, прижимаюсь к ним плотнее и ощущаю их тепло и дрожь…

Просыпаюсь от холода. Над обрывами с колючей проволокой занимается утренняя заря. Кругом поднимаются озябшие, ссутулившиеся от холода люди. Некоторые греются, толкая друг друга плечом, прыгая на одном месте, энергично машут руками.

Усиливается многотысячный гомон лагеря. Среди взрослых попадаются совсем мальчишки…

— Тебя-то за что сюда, малый? — спрашиваю я трясущегося мальчугана. Он в лыжной фланелевой куртке. Коротко стриженая ушастая голова не покрыта.

— Поймали у окраины Лубенского леса, говорят, партизан, — лязгая зубами, бормочет мальчуган, стрельнув в меня глазами.

— Ну, давай, партизан, пробиваться к еде — говорю я ему, и мы начинаем продвигаться к тому месту, к которому я не смог пробраться вчера.

Мне очень хочется удержать мальчугана около себя, но в давке меня оттирают, и светлая головка его, мелькнув раза два-три среди людских волн, пропадает.

После нескольких часов качки и болтанки по широкой, постепенно повышающейся дороге приближаюсь к территории завода.

В гул и шум врываются резкие звуки медных труб: там где кормят, играет военный оркестр…

Притискиваюсь к первым рядам, начинаю различать мелодию вальса «Тихо и плавно качаясь». Это фашисты заставляют играть попавших в плен музыкантов.

Через головы впереди стоящих вижу полицаев. Они, нещадно колотя дубинками, оттесняют назад людей. Передние не в силах сдержать напора толпы и порой невольно прорывают цепь полицаев. Тогда происходят дикие расправы и свалки.

Когда устанавливается относительный порядок, передние становятся на колени или садятся на землю. Рискуя быть задавленными, они представляют собой живое ограждение. Шествующий вдоль рядов немец в шлеме ударяет палкой сидящих, те вскакивают и бегут к воротцам, где выдают еду, пробегая через свору полицаев, которые усердно колотят их палками.

Протискиваюсь в первые ряды, сажусь на землю и, получив «отметину» палкой, тоже бегу к воротцам, закрываюсь руками и котелком от града ударов. Крики и брань полицаев, шум и гомон толпы перекрывают медный рев оркестра. Наконец я у цели: в нескольких проходах стоят деревянные кадки с баландой; у каждой священнодействует (иначе не скажешь) с черпаком один из поваров. В несоленой бурде плавает немного крупы и один-два кусочка сахарной свеклы.

…Потянулись дни медленного умирания: все слабей и слабей становятся ноги, по утрам глаза заплывают отеками. По лицам товарищей, которые становятся у одних одутловатыми, у других — худыми, изможденными, догадываешься о своем облике.

Когда занимается день, встречаешь его мыслью: «А удастся ли сегодня поесть?»

Идут полные изнуряющей борьбы за жизнь дни.

Над Ямой, задевая рваными краями высокие трубы завода, несутся гонимые осенним ветром, серые, дождевые тучи. Заморосили холодные дожди. Намокает спина, грудь, струи воды стекают по рукам. Просушиться негде, а в теле так мало тепла!..

…По лагерю идет парень без пилотки, широко открытые светло-серые глаза его блуждают, лоб бороздят глубокие складки отчаяния и тревоги:

— Ребята, где моя машина? Немцы близко! — обращается он шепотом к окружающим.

Все молча отходят от него: разум товарища помутился, его не спасешь. Это уже покойник: первый немец, который с ним встретится, обязательно застрелит душевнобольного.

По лагерю рыскают фашисты. Их сопровождают стаи злобных псов-полицаев. В сутолоке народу ничего не стоит смять и растерзать их, но всем ясно, что, если такое случится, пулеметчики на вышках нагромоздят в Яме горы трупов.

Чувствуя себя безнаказанными, гитлеровцы измываются над людьми. Они высматривают жертвы в толпе, хватают и уводят с собой.

В лагере ползут слухи о страшных застенках и пытках, которым подвергают схваченных. Но кто может рассказать, что происходит в застенках Хорольской Ямы? Тот, кого уводят туда, обратно уже не возвращается, а палачи будут немы до гроба — слишком преступны их дела.

Вполголоса люди рассказывают о яме-карцере с десятью камерами, в которых человек может поместиться только в согнутом положении. Говорят о массовых расстрелах командиров. Только жгучее желание, пройдя через испытания фашистского плена, расплатиться за все, только светящийся вдали огонек надежды на освобождение и возвращение в строй удерживают тебя от яростного протеста, за которым последует быстрая расправа и смерть. А изуверы ждут, жаждут отчаянных выходок советских людей: издевательствами и насилиями провоцируют они бурные протесты, чтобы зверски подавить их.

В отгороженном проволокой отсеке содержалось несколько женщин-военнопленных, преимущественно санитарок. Девушка по имени Катя объявила голодовку и отказалась есть баланду. Подруги уговаривали ее есть, считая, что эта форма протеста в условиях дикого беззакония и произвола ни к чему не приведет.

Привлеченный шумом, в отсек зашел в сопровождении переводчика низенький брюхатый унтер-офицер и, узнав, в чем дело, приказал Кате есть баланду. Девушка, встав перед ним, крикнула:

— Нет, не буду есть и не заставишь, гад!

Унтер поднес котелок к лицу Кати и прорычал злобно:

— Бери и ешь, иначе тебе будет плохо!

Не выдержав, девушка схватила котелок, выплеснула баланду ему в лицо и, безоружная, вступила в рукопашную схватку. Переводчик оттолкнул Катю от унтер-офицера, а тот, выхватив пистолет, застрелил ее.

…Перед строем военнопленных шел фашист и издевался над ними. Подойдя к пленному офицеру, гитлеровский молодчик бросил ему несколько злых слов и ударил по лицу. Офицер выхватил из заднего кармана брюк маленький пистолет и выстрелил в обидчика. Автоматные очереди конвойных уложили наповал и офицера-военнопленного и многие десятки стоявших рядом с ним товарищей.

Изо дня в день среди тысяч физически обессиленных военнопленных я по-настоящему начинаю постигать всю силу духа наших людей. Она приводит в замешательство палачей.

У каждого заключенного есть возможность пойти в полицаи или в военные соединения, формируемые гитлеровцами, и тем избавить себя от мук голода, холода, от почти неминуемой гибели. Но как мало здесь, среди этих шестидесяти тысяч обреченных людей, способных ценой предательства спасти свою шкуру!

Прямые попытки заставить военнопленных поднять оружие против Родины не дают результатов. Фашисты стали призывать желающих пойти в военизированную охрану складов, обещая теплую одежду и паек немецкого солдата. Узники сразу разгадали этот маневр: сегодня ты в немецкой форме охраняешь склады, завтра тебя заставят принять присягу «усатому псу» — Адольфу Гитлеру, а затем прикажут стрелять в своих.

…Вдоль неровного строя пленных идет группа офицеров-вербовщиков, один из них в высокой фуражке с черными наушниками, с горбоносым лицом и черными усиками. Стремясь перекричать гул толпы, на чистом русском языке он громко и злобно кричит:

— Последний раз спрашиваю: кто пойдет в военизированную охрану?

Идут и идут вербовщики в расступившейся перед ними толпе, а на лицах измученных узников плохо скрытая ненависть, презрение, осуждение, ирония. В задних рядах слышится злорадный говорок: «Не выйдет, герр!», «Нашего Егорья не объегоришь!»

Но вот один малодушный находится. Выйдя из толпы, сняв угодливо шапку, он заявляет о своей готовности пойти в охрану. Потупясь, стоит он перед народом. Осуждающие и ненавидящие глаза бывших его товарищей будут всю жизнь до гроба преследовать, жечь отступника, труса. Кто-то бросает:

— Ваня догадался да в фашистские солдаты продался!

А из дальних рядов доносится гневное:

— Паршивая овца все стадо портит!

Яма — вулкан страстей и чувств человеческих, самых страшных и глубоких, самых скорбных и потрясающих, самых высоких и самоотверженных. Есть тут, конечно, и трепет шкурника, и предсмертный вопль души, охваченной смятением и отчаянием. Но неизмеримо больше здесь порывов самой чистой товарищеской солидарности и самоотверженности, непримиримости, неукротимой ненависти к врагу и чувств высокого патриотизма.

Палачи ежеминутно ловят на себе ненавидящие взгляды и чувствуют всеобщее презрение. Люди объединяются вначале в небольшие группы, чаще не по данному знакомству, землячеству, а по общности чувств, настроений и убеждений, которые, как я убедился, если даже иной раз и хочешь скрыть от чужих глаз, то все равно не скроешь.

И в объединении чувств, воли людей в борьбе с настроениями пессимизма и отчаяния, как я увидел и понял, большую роль играет искусство самого народа. В поэтических образах, в песенном фольклоре, в художественном слове, в острых, как нож, пословицах, народ конденсирует, сгущает свое настроение и волю, выражает свое отношение к явлениям жизни. Эти образцы, слова песен и стихов, заученные с детства, у народа всегда на уме и на языке, и они сплачивают, объединяют, воодушевляют людей в трудные минуты.

Кто-то однажды сказал, что когда грохочут пушки, молчат музы. Само рождение и победоносное шествие «Марсельезы», «Интернационала», революционных стихов и песен времен гражданской и Отечественной войн полностью опровергают это утверждение.

Современная война — война оружия и война идей.

Могучую объединяющую силу простой русской народной песни ощутил я с товарищами еще в первые дни войны.

Когда в июле 1941 года мы, киевские военнообязанные старших возрастов, призванные в строй, шли на формирование в Лубны, всеобщее внимание привлекал пожилой человек с красным от жары, обрюзгшим, безбровым лицом и начинающей уже тучнеть фигурой. Одет он был в белый бумажный костюм, а на голове его красовалась тоже белая цилиндрическая соломенная шляпа с черной лентой. С лица этого человека никогда не сходило торжественное, степенное, многозначительное выражение. Его белоснежные при выходе из Киева брюки при подходе к Лубнам стали темно-серыми, это вызывало у всех невольную усмешку. При формировании артполка я оказался с этим человеком в одной батарее.

Однажды, когда мы, уже одетые в военную форму, сели за обеденный стол, этот странный человек оказался напротив меня.

— Скажите, товарищ, кто вы по профессии? — спросил я.

Сидящие рядом насторожились и прислушались: всех　интересовала эта «белая ворона».

— Я? Солист «Думки». Корсаков, — с какой-то нарочитой, наигранной солидностью ответил он. — Пел когда-то соло в Париже, во время гастролей капеллы во Франции.

Мы, едва сдерживая улыбки, слушали рассказы певца о его выступлениях. Все повадки, все жесты его изобличали в нем типичного провинциального актера, который играет не только на сцене, но и в жизни, и никто не принял тогда всерьез его рассказы об ариях и песнях, которые он где-то и когда-то пел. Человек он был не очень общительный, и мы его мало знали, но позже, когда мы принимали присягу, я был поражен силой страсти, с которой Корсаков произносил торжественные слова. Быть может, многие почувствовали тогда, что в этом странном, даже чуть комичном на вид актере, бьется сердце настоящего человека и большого патриота.

Когда на правой стороне Днепра разгорелись бои на подступах к Каневу и Киеву, наш дивизион, несмотря на то, что мы не получили еще пушек, форсированным маршем двинулся к Каневу. Шли мы ночами, минуя села и хутора, устраивали дневку в лесах и перелесках. Начались дожди. Нам, промокшим до костей, с полной выкладкой, не привыкшим к тяготам военной жизни, трудно и тяжело было идти ночами по размешанным войсками дорогам.

Прислушиваясь с тревогой к гулу пушек, каждый из нас думал: «Как-то я выдержу этот суровый первый экзамен войны?» А тут этот проклятый дождь без конца и края, и не скрыться, не спрятаться от него. Я надел на голову стальную каску, чтобы хоть голову защитить от дождя; тенькающие по стали капли своим звоном дополняли тревожную музыку далекого боя. К нашему строю на высокой лошади, чавкающей копытами по глубокой грязи, подъехал молодой политрук батареи — чуваш по национальности. Он, конечно, чувствовал наше настроение и, желая, по-видимому, поддержать наш боевой дух, бросил:

— Давайте, товарищи, споем песню!

Хотя мы были еще «молодыми солдатами», но уже умудренными по возрасту людьми, и могли оценить по достоинству благие намерения нашего молодого политрука. Но петь явно никому не хотелось. Представив, как в этот проливной дождь зазвучат хором наши простуженные, срывающиеся от тревожного волнения голоса, я подумал, как, наверное, и все: «И кому на ум взбредет петь в такую минуту?»

Вдруг из строя, сняв шинель и пилотку и передав их соседу, вышел Корсаков.

— Товарищ политрук, разрешите мне спеть соло? — обратился он к немного озадаченному политруку.

По строю, несмотря на общий пониженный тонус, прокатился легкий иронический смешок. Политрук, помедлив, сказал неуверенно:

— Ну, что ж, спойте, Корсаков!

Никто ни разу не слышал голоса певца. И тут, в таких неподходящих условиях, сольное пение грозило обернуться только комичной выходкой, фарсом, и мне стало даже немного жалко чудака Корсакова.

И вдруг сильный, красивый, страстный до самозабвения баритон покрыл и смешки, и шум дождя, и свист ветра, и отдаленный гул пушек…

Ой, да ты, степь широкая, степь раздольная…

Все, все смел голос Корсакова: и наше предубеждение, и наше тревожное настроение, и все шумы, мешающие песне.

Оглянувшись по сторонам, увидев тускло освещенные бледной зарей, изумленные, восторженные лица товарищей, я понял, что песней покорены все.

Ой, да широко ты, степь, пораскинулась!.. —

неслось над нами. И, странное дело, то, что, казалось бы, должно было мешать песне в этих необычных обстоятельствах, как раз это помогало ее звучанию: шум плотного дождя, свист ветра, звон дождевых капель по каске, гул артиллерии за Днепром стали вдруг могучим аккомпанементом вдохновенному певцу, и никакой оркестр не смог бы заменить этого аккомпанемента войны и жизни.

Ой ты, Волга-матушка, река вольная!..

Исполняемая в состоянии величайшего душевного подъема, могучей рекой лилась над нами народная песня о Родине, о Волге-матушке, о степном орле, о бурлаках. В гуле пушек слышалась могучая поступь нашего народа, всей душой ощущалось величие духа его.

Как вспышка магния, осветила сознание мысль: «Нет и не будет темных сил, которые смогли бы покорить, поработить ее, мою Родину! Останусь жив я или нет, но все будет так, как надо…»

Когда Корсаков закончил песню, все мы, ошеломленные, захваченные чувствами, долго молчали. Шумел только проливной дождь да грохотали вдали пушки… Затем восторженные крики:

— Браво, Корсаков! Молодец, Корсаков!

Все из строя бросились к певцу. Обнимали, целовали этого неловкого, большой души человека, качали, подбрасывали вверх. В полумраке над возбужденной толпой взлетала неуклюжая мокрая фигура певца с красным счастливым лицом, возбужденным и разгоряченным великим творческим подъемом…

И здесь, в лагере, на каждом шагу я вижу, как велика сила искусства в условиях неволи.

Восприимчивость узников к искусству, к художественному слову, к песне остра и глубока. Думы, воспоминания о пережитом, гнев, скорбь, возмущение — все условия жизни в лагере смерти подготовляют восприимчивость узника; и часто одна только строка стиха, знакомый с детства мотив песни становятся как бы детонатором и вызывают взрыв чувств и бурю страстей. У пленных большая потребность в песне, которая часто поется больше душой, чем голосом, в художественном слове, в пословице.

Вот, укладываясь спать в груде товарищей, кто-то, смотря на вечернюю зарю за пулеметной вышкой, еле слышно, густым, рокочущим басом запевает первые слова «Заповита» Шевченко.

Як умру, то поховайте

Мене на могили…

Высокий лирический тенор вдруг подхватывает:

…Серед степу широкого,

На Вкраини милий…

Страстный тенор как бы вьется над стелющимся рокочущим басом, то взлетая над ним, то снижаясь к нему. Хорошо, очень хорошо поют певцы:

Щоб лани широкополи

И Днипро, и кручи

Було видно, було пути,

Як реве ревучий.

Все кругом, кто подняв воротник и опустив глаза долу, кто устремив взор в небо, где начинают светиться первые звезды, все — украинцы, русские, белоруссы, грузины — слушают эти задушевные, ставшие всенародными слова…

А когда запоются ожидаемые всеми гневные, страстные слова, звучащие здесь, в неволе, как прямой призыв к борьбе:

Поховайте та вставайте,

Кайданы порвите,

И вражою злою кровью

Волю окропите… —

волнующее сознание, что всю массу окружающих тебя людей захватило большое, могучее патриотическое чувство, заставляет и твое сердце биться в учащенном едином ритме…

И ощущаешь всей душой, что окружающие тебя в Яме тысячи узников — не разрозненные песчинки, а советские люди, объединенные общими чувствами, настроениями мыслями, идеями…

В лагере ходит по рукам маленькая книжка со стихами Лермонтова. Думая свои тяжелые думы, иду по лагерю. Вот сгрудились в кучу люди, слышу слова, необычайно созвучные моим чувствам и настроению:

Синее небо отсюда мне видно:

В небе играют все вольные птицы;

Глядя на них, мне и больно и стыдно.

Протискиваюсь ближе к читающему и слушаю с замиранием сердца строфы стихотворения Лермонтова «Пленный рыцарь»:

Нет на устах моих грешной　молитвы,

Нету ни песни во славу любезной;

Помню я только старинные битвы,

Меч мой тяжелый да панцирь　железный.

В каменный панцирь я ныне закован,

Каменный шлем мою голову давит,

Щит мой от стрел и меча заколдован,

Конь мой бежит, и никто им не правит.

Быстрое время — мой конь неизменный.

Шлема забрало — решетка бойницы,

Каменный панцирь — высокие стены,

Щит мой — чугунные двери темницы.

Мчись же быстрее, летучее время!

Душно под новой бронею мне стало!

Читает стихи молодой парень.

— Товарищ, дай почитаю я! — прошу его.

Он, отдав мне книжку, подул на озябшие руки, засунул их в рукава и приготовился слушать. Быстро перелистав книжку, решаю, что здесь сейчас особенно прозвучит, и читаю:

Гарун бежал быстрее лани,

Быстрей, чем заяц от орла;

Бежал он в страхе с поля брани,

Где кровь черкесская текла.

Читаю со страстью, со злостью, зная, что некоторые из нас, быть может, смалодушничали. Слова Лермонтова здесь обжигают, и вижу, как склоняются у некоторых головы от этих гневных обличающих слов…

Но весь свой запал чувств я вкладываю в призывные пламенные слова:

Отец и два родные брата

За честь и вольность там легли,

И под пятой у супостата

Лежат их головы в пыли.

Их кровь течет и просит мщенья…

Бросаю слова патриота-поэта людям и всем сердцем своим ощущаю, что падают они в души неотразимо, как слова революционных прокламаций…

Своим изменивший

Изменой кровавой,

Врага не сразивши,

Погибнет без славы,

Дожди его ран не обмоют,

И звери костей не зароют…

Как волновали тогда слова другого великого русского поэта, обращенные в свое время к другим узникам, но находившие горячий отклик и в наших сердцах!

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

«И братья меч вам отдадут!» Отдадут ли нам меч наши братья? Доверит ли нам Родина оружие? Ведь фашисты все время трубят в рупоры, что все пути на Родину нам уже отрезаны, что нас, всех без исключения, там объявили предателями, что за один только факт пребывания в плену нас ждет расстрел, в лучшем случае — «сибирская ссылка».

Нет веры у нас этим словам. «Мели Емеля — твоя неделя», — слышатся реплики из дальних толп, но все же какое-то беспокойство зарождается в душе.

«И братья меч вам отдадут», — снова и снова звучат в сердце слова.

…Под обрывом, в затишье от холодного осеннего ветра, расположилась большая группа узников. В центре ее, опершись друг на друга спинами, сидят два парня. Один из них, тонкокостный, белокурый, с большими ввалившимися светлосерыми глазами, всей своей внешностью и манерами напоминает актера. Устремив глаза в пространство перед собой, он что-то декламирует. Подхожу. Опускаюсь на землю среди жадно слушающих парня людей. Слушаю.

В тоске сердечных угрызений,

Рукою стиснув пистолет,

Глядит на Ленского Евгений.

«Ну, что ж? убит», — решил сосед.

Убит!..

Лежащий рядом старичок в фетровой старой шляпе шепчет мне восхищенно:

— Второй час читает, как по книге… Всего «Евгения Онегина» знает. И надо же иметь такую золотую голову. А смотри, сам-то он чуть живой…

…Зарецкий бережно кладет

На сани труп оледенелый;

Домой везет он страшный клад.

Почуяв мертвого, храпят

И бьются кони, пеной белой Стальные мочат удила

И полетели, как стрела.

Вдохновенные стихи поэта воспринимаются как кристально чистый родник, приникая к которому, освежаешься, омываешь свою измученную душу и выпрямляешься.

Если стихи Лермонтова, Пушкина, Шевченко своими поэтическими образами вызывали те чувства, которые укрепляли нас, то советские листовки, которые разбрасывались нашими самолетами и заносились к нам ветром или узниками, выходившими за проволоку на какие-либо работы, были голосом нашего советского народа, ободрявшим нас, рассказывавшим правду о войне (фашисты все время объявляли, что Москва и Ленинград пали). Эти листовки были голосом Родины, приказывавшей нам, своим сынам, встать в строй.

«Прочти и передай товарищу!» С каким волнением читали мы эти маленькие листочки, прилетевшие из-за линии фронта!

Узники ловили каждое слово вестников свободы. «Смерть немецким оккупантам!» — горят напечатанные красным шрифтом призывные слова Родины.

Из нор, вырытых в обрывах, выползают обессиленные большеглазые дистрофики, потерявшие веру в то, что им удастся пробиться к еде, и тихо угасающие в своих могилах-норах. Стоя в толпе, окружающей чтеца, устало склонив головы на плечи товарищей, они тоже ловят волнующие слова родных листовок. Жизнь этих людей теплится, как пламя догорающей свечи, временами вспыхивая и угасая снова; листовки для них — последние весточки Родины.

Более сильные телом и духом слушают листовки как горячий призыв к борьбе, как приказ партии и народа. Лаконичные, пламенные призывы листовок помогают определить линию поведения, заставляют осознать: надо что-то делать!

Ты — советский человек. В каких бы сложных условиях ты ни оказался, находи свое место во всенародной священной борьбе с врагом. Пусть не велик будет твой вклад в общее дело, но из малого складывается большое. Больше пыток, больше смерти бойся, товарищ, поступков, которые могут привести тебя к измене. Коварен и хитер враг: сделав первый ошибочный шаг, ты можешь оказаться в его сетях и поднимешь невольно руку на самое святое — Родину. Останови товарища от необдуманного шага! Не теряй веру в нашу победу, укрепляй ее в поколебавшихся духом, вселяй эту веру в других. Погибнуть, уйти из жизни здесь легко. Пройти все испытания и выжить — неизмеримо труднее. Помоги выжить товарищу! Ищи опоры в товариществе, в «широком плече», в организации. Сила — в единстве! Учись быстро отличать смелого от труса, отважного от малодушного, верного от продажного, своего человека от предателя и провокатора. Все помыслы твои, все мечты твои и чаяния должны быть направлены к тому, чтобы выдержать все испытания, уйти из плена и встать в строй.

Помоги это сделать товарищу!

Если же тебе выпадет тяжкая доля быть угнанным за пределы родной земли и всю войну скитаться по лагерям смерти, ты должен научиться помогать делу Победы и там, организуя взаимопомощь, сопротивление, саботаж, вредительство, подпольные организации и побеги.

…Зная могучую объединяющую силу листовок, фашисты рыскают по лагерю и расправляются с теми, кого застают за чтением. Часовые на вышках, увидев издали сгрудившихся узников, подозревая, что они читают листовки, открывают огонь из пулеметов. Так была расстреляна группа абхазцев, что-то рассматривавших сидя кружком.

Вот из центра Ямы с бранью и криками, орудуя палками, пробивают в толпе проход полицаи. По проложенной дороге идет молодой паренек. Он без пилотки, без шинели и босой, — видно, из команды «голых и босых», переплывавших речки вплавь по пути на Восток. Он зябко кутается в плащ-палатку, худые плечи его под ней торчат острыми углами, на побледневшем лице резко выступают веснушки, белые бескровные губы что-то шепчут. За ним идет немец с листовкой в руках и рассматривает ее.

Это ведут на расстрел схваченного за чтением листовки. У стены обрыва полицаи расступаются. Паренек, упершись лицом в песчаный обрыв, оказывается затылком к палачу. Фашист вынимает из кобуры пистолет. Обреченный резко оборачивается к нему, вскидывает вверх сжатые в кулаки руки, и над притихшими, насторожившимися первыми рядами, над всей Ямой повисает протяжный, громкий и звонкий, как кремлевские куранты, крик:

— Смерть немецким оккупантам!

Палач в ярости разряжает всю обойму в грудь и в лицо юноше. Но разве может злобный, захлебывающийся лай фашистского пистолета заглушить пламенный призыв, грозным эхом отозвавшийся в тысячах сердец:

СМЕРТЬ

НЕМЕЦКИМ

ОККУПАНТАМ!

…Там, где песчаный обрыв понижается к овражку и зарос бурьяном, я решаю вырыть себе на ночь убежище. На уровне груди выдергиваю бурьян и складываю его в кучку, затем котелком рою глубокую узкую пещеру. Использую выдернутый бурьян как подстилку и залезаю в свое первобытное жилище. Угрюмо усмехаюсь, поймав себя на мысли, что похож я сейчас на дикого зверя, укрывшегося в своей берлоге…

Здесь нет дождя и ветра, но холодные, серые песчаные стенки студят промокшую спину и бока. Временами, чтобы согреться, энергично сокращаю одновременно мышцы спины и груди и думаю.

В первый раз за многие дни, недели я остался с самим собой наедине, один со своими мыслями и переживаниями, и необычное одиночество даже приятно мне.

Из-под нависшего надо мной песчаного, пахнувшего свежевырытой землей темного свода смотрю на толпы мокнущих под дождем людей. Многоголосые возгласы, крики, зовы шелестящим, журчащим, слегка рокочущим эхом отражаются сводом пещерки.

Здесь, в моем необычном, непрочном, временном убежище, я получаю возможность как бы со стороны взглянуть на то, что происходит. Находясь в гуще людей, подавленный массой самых различных, ошеломляющих, зачастую противоречивых впечатлений, я не мог еще обобщить их в своем сознании.

Сейчас же я смотрю на лагерь, на людей, в том числе и на себя, как бы отойдя на расстояние, и осмысливаю значение происходящего для меня, для людей и для моей Родины…

Как гигантская воронка страшного водоворота, с выворотами воды из пучины, с всплесками косматых волн и разбегающимися во все стороны более мелкими крутящимися воронками, бурлит, гудит и клокочет Хорольская Яма…

Толпящиеся под обрывом и проходящие мимо заключенные непрестанно заглядывают в мою пещеру. Пилотки с опущенными бортами, натянутые на уши от холода и облегающие плотно головы узников, придают им какой-то странный, монументальный, не то древнеегипетский, не то древнеиндийский облик. Крупным планом, как на широком киноэкране, возникают самые разнообразные лица: одни — худые, с большими, ввалившимися, темными, как бы безглазыми орбитами, с глубокими тенями под четко вырисовывающимися скулами, другие — одутловатые, болезненно-пухлые, с тестообразными голодными отеками; юные, бледные, почти прозрачные и старые, мудрые, испещренные глубокими морщинами и заросшие седой щетиной; обветренные, кирпично-красные, светлоглазые, с выгоревшими светлыми бровями и зеленовато-серые, землистые, чернобородые, с темными, без блеска глазами; спокойно-грустные, печальные, тоскующе-скорбные, измученные и строгие, суровые, решительные, полные внутренней силы и мужества…

Невольно вспоминаются поздние портреты Рембрандта, портреты философов-нищих Веласкеза, суровые головы фресок Феофана Грека и строгие темные лики старинных русских икон.

Но здесь правда жизни выше всякого искусства. Какое бесчисленное количество характеров, народных типов! Какие бесконечно неповторимые состояния, чувства, настроения, мысли отражаются на лицах!

Гул бушующего страстями лагеря и мерное, ритмичное чередование темных экспрессивных лиц с их гордо-скорбными взглядами, словно трагическая симфония повествует о мужестве, стойкости, непоколебимости советских людей, полных неукротимого желания и воли найти свое место во всенародной борьбе.

И тут осенило: если мне удастся вырваться из фашистского плена, если мне суждено остаться после войны живым, я должен буду, как художник, в меру своих сил, рассказать об этих людях, о виденном и пережитом.

Нащупав под шинелью, в кармане гимнастерки, теплый хрустящий пакетик писчей бумаги, вынимаю его. Нахожу в другом кармане химический карандаш и делаю первые наброски голов узников. Намечаю облики безвестных людей, худых, изможденных, с развернутыми и натянутыми на уши пилотками, с печатью глубоких раздумий на лицах…

Плохо слушается застывшая рука, вижу, что вышел я из формы как рисовальщик, но знаю, что эти беглые наброски будут мне очень нужны, они станут документами.

Начинаю обдумывать и записывать темы будущих листов. Зная, что заметки могут быть найдены при обыске, делаю их зашифрованно: список тем выглядит у меня как план к иллюстрированию классических произведений. Будущий лист «Думы, мои думы» обозначаю: «Стихи Шевченко»; лист «Плен, постыдный плен» — «Опера Бородина»; лист «Сошел с ума в лагере» — «Гоголь. Записки сумасшедшего» и т. д.

Листочки с рисунками и записями, когда начало смеркаться, отделяю от чистой бумаги и прячу в потайной карман у пояса, где у самого тела храню свидетельство о рождении и удостоверение об окончании художественного института. Отныне я буду чувствовать себя будущим свидетелем обвинения, как бы находящимся в невольной глубокой разведке, и это сознание в какой-то мере будет укреплять меня.

Ночь провожу в своем новом жилище.

На другой день, после кормежки, сойдя под вечер в Яму, я заглядываю в свою пещеру. Из полумрака норы, из-за поднятого воротника шинели с тревогой и немой мольбой смотрят на меня большие, печальные, уже «нездешние» глаза… То, что я, на какой-то миг задержавшись, прочитал в глубине этих бездонных исстрадавшихся глаз, заставило меня, содрогнувшись, отойти в сторону. Долго не оставляет меня тревожное тягостное чувство: я как будто заглянул в могилу с ожившим от моего взгляда покойником.

Через несколько дней нас, большую партию узников, построили в колонну и погнали по дороге в направлении к Хорольской железнодорожной станции. Как всегда на маршах смерти, позади нашей колонны на холодных, скользких от грязи камнях мостовой остались лежать ничком недвижимо несколько наших товарищей…

Мы вначале думали, что нас гонят в эшелоны, но, не доходя до станции, колонну завернули влево, к пустынной территории, над которой возвышались затянутые пеленой мелкого моросящего дождя невысокие одноэтажные строения, сараи-зернохранилища и высокое серебристо-серое здание элеватора. Приближаясь к элеватору, мы еще издали услышали встревожившие нас невнятные звуки, подобные шуму морской раковины, приложенной к уху. Этот далекий, вначале легкий, журчащий шелест, с одинокими всплесками звуков, при подходе перерастает в звенящий, переливающийся гул. Все существо мое заливает волна тревожных чувств…

Ни с чем не сравнишь и не спутаешь ты теперь этот гул: ни с криками многих тысяч птиц, ни со свистом ветра и ропотом волн во время шторма на могучей сибирской реке, ни с шумом морского прибоя: это многотысячные стоны, крики, зовы, стенания, гневные возгласы, вопли, пулеметные очереди и отдельные выстрелы, слившиеся воедино в нестройной, страшной симфонии лагеря. Это шумы нового лагеря смерти — филиала Хорольской Ямы, который после того, когда зимой в Яме не останется ни одного живого человека, станет основным дулагом № 160.

Хорольский элеватор

КАРКАСНЫЕ, грубо сколоченные из неоструганных досок и опутанные колючей проволокой ворота лагеря широко открылись, пропуская нашу колонну, и снова закрылись: для одних надолго, для многих навсегда…

Многих из нас вынесут отсюда зимой на носилках, замерзшими в самых невероятных позах, и будут сваливать за костеневшие обнаженные тела в большую яму перед входом в лагерь и в противотанковый ров за элеватором.

Стонущая плакальщица-вьюга будет заметать и забивать снегом провалившиеся глазницы и полуоткрытые рты. Когда пройдет необычно суровая для этих мест зима, когда лежащие страшной арматурой груды скелетов, обтянутых кожей, оттают на весеннем солнце, похоронные команды будут укладывать их в ямах плотнее. Зароют землей эти страшные пасти ям, и гитлеровцы распорядятся разбить над ними цветочные клумбы и водрузить большие деревянные кресты…

А сейчас мы разбредаемся по лагерю и знакомимся с нашим новым жильем.

Комендатура, канцелярия, застенки, казармы конвойных, комнаты офицеров находятся перед входом в лагерь, в бывших служебных помещениях элеватора. Как в Яме, над двойным рядом проволочных заграждений, опоясывающих лагерь, возвышаются пулеметные вышки.

Вся территория лагеря разделена надвое высоким проволочным заграждением. В середине его — ворота шириной в четыре-пять метров. Они, как и главные ворота, опутаны колючкой. В левой половине лагеря, за аппель-плацем, в глубине отсека каменный и деревянный сараи (бывшие зернохранилища) и навес — крыша на столбах без стен. Между деревянным сараем и навесом — два смежных прохода для кормления, которые ведут во вторую половину лагеря. Эта половина лагеря служит «отстойником» для получивших баланду. В глубине отстойника, за особым проволочным заграждением, кухня с котлами и большими деревянными чанами для заготовленной впрок баланды. В центре отстойника из-под земли выходит водопроводная труба с краном: воды — хоть отбавляй.

Здесь 15–20 тысяч пленных. На ночь сараи набивают до отказа, но все же значительная часть узников, как и в Яме, ночует под открытым небом. По всему лагерю размешана тысячами ног глубокая жидкая холодная грязь, которая по утрам подергивается застывшей от заморозков коркой. Корка эта проваливается под ногами первых идущих, и снова все бредут и топчутся в вязкой жирной вонючей грязи, которая, как липкая бумага для мух, держит, засасывает ослабевшие от истощения ноги.

День в лагере начинается с того, что двери сараев открываются настежь и в них врываются палочники-полицаи. С гиком, с матерщиной, изощренной бранью, рассыпая направо и налево удары, они выгоняют нас под открытое небо. Сперт и душен воздух в сараях, но там все же тепло, и, выкатываясь гурьбой во двор, мы сразу начинаем мерзнуть и мокнуть, если моросит дождь. Начинается сутолока и давка у проходов, где два раздатчика выдают баланду, черпая ее из стоящих перед ними бочек. Бочки все время наполняются двумя подносчиками баланды. Гитлеровцы могли бы установить определенный порядок и очередность, но они, по-видимому, боятся любой организации среди заключенных, и поэтому везде царит стадный, табунный беспорядок, хаос и свалка. Здесь, как и в Яме, каждый нарочно предоставляется самому себе, будятся в человеке индивидуалистические инстинкты, каждому приходится на первых порах думать только о сохранении своей жизни в этом столпотворении.

Попав в поток идущих к раздатчикам, как сквозь строй, проходишь мимо дюжих псов-полицаев: они обрушивают

на прохожих град палочных ударов. Руками парируешь удары, направленные тебе в голову, подставляешь локти под удары, блокируешь их. Кисти рук и предплечье у тебя будут всегда в синяках, но хоть голова была бы не разбита в кровь, как у многих твоих товарищей.

Молчаливо, стиснув зубы, принимают узники удары палачей. Не укрощают они нас, не парализуют они нашу волю, а ожесточают.

— Бей, собака! Бей, иуда! Бе-ей, твоя сейчас сила и власть! Бей!

Наконец, в котелок (ты счастливец, что он у тебя есть!) получаешь баланду и, лавируя, уклоняешься от встречи с рыскающими около раздачи полицаями, которые, шутки ради, могут ударом палки выбить у тебя котелок из рук.

Отойдя в сторону, сохранившейся у тебя за голенищем ложкой, с тревогой и жалкой надеждой проверяешь густоту сегодняшней порции.

Баланда здесь такая же, как и в Яме: мутная, несоленая жижа с плавающей в ней крупой и иногда двумя-тремя маленькими кусочками буряка. Очень часто в твоем котелке оказываются самые настоящие прокисшие противные помои. Только одно воспоминание о них, об их запахе и вкусе до конца дней твоих будет вызывать тошноту.

Но ты человек, попавший в страшную беду, — в лагерь смерти! Каждый шанс на жизнь у тебя на учете, и ты съешь все, что тебе сегодня дано. Затем целый день до вечера ты стоишь в отстойнике, месишь холодную грязь и стараешься пробраться в толпу товарищей: где теснее, там теплее. И опять думаешь…

Думы, думы!.. Думы о судьбе Родины, борющейся с лютым врагом, думы о судьбе близких, о своей судьбе, о судьбе твоих товарищей, думы в поисках выхода. Сколько дней, недель, месяцев простаивали мы под открытым небом и в дождь, и в снег, подняв воротники шинелей, опустив борты пилоток на уши, думая свои невеселые думы! Когда нет дождя, вынимаю пакетик бумаги и карандаш и делаю зарисовки и наброски к задуманной в Яме серии.

Товарищи интересуются моей работой, ограждают от толчков, услужливо подставляют спину для того, чтобы я мог, положив на нее пакетик с бумагой, «работать с удобством».

— Рисуй, товарищ, рисуй! Нарисуй, чтобы люди после знали и не забыли, что с нами было! — слышу я одобрительные реплики.

— Смотри только, чтобы фашист не увидел твоих «чертежей», а то он так тебя разрисует палкой, что родная мать не узнает! — предупреждает другой.

— Палка — полбеды. Пристрелит, как пить дать! — слышится справа.

— Остаться бы живым да книгу написать! — со вздохом говорит кто-то позади, тяжело, простуженно дыша у моего уха.

Обдумывая темы будущих листов, продолжаю отмечать их в зашифрованном виде для памяти. Сама лагерная жизнь подсказывает композиционные решения, образы.

Вечером, когда отстойник уже набит тысячами людей, к воротам подходят полицаи и открывают их. Каждому, намерзшемуся за день, хочется попасть в сарай. Тысячи людей устремляются к узким воротам, и здесь образуется страшная давка. Толпа заносит людей на колючую проволоку, полицаи глушат палками передних. Слышится брань, стоны, хрипы, вздохи, вскрики сдавленных, поскрипывание столбов ограды, сухой треск рвущихся о проволоку шинелей и характерное дзеньканье отцепляющейся от одежды колючей проволоки.

Как лодка, затертая ледоходом, плыву в толпе, медленно приближаясь к проходу.

Столбы ворот укреплены растяжками — канатами из колючей проволоки, привязанными к кольям, вбитым по обе стороны столбов. Только бы не нанесло на эти ощетинившиеся железными ежами канаты!..

Случилось то, чего так боюсь: толпа прижала меня грудью к колючей тяге. Рядом со мной, ближе к столбу, где канат выше от земли, люди, запаленно дыша, ныряют вниз; кто-то, протискиваясь, увлекает под канат мои дрожащие от напряжения слабые ноги. Ощетинившийся стальными иглами канат, как бульдог в мертвой хватке, медленно, но верно движется к шее, к лицу…

Представив себе, что будет со мной, с моими глазами, когда канат начнет рвать и терзать вместо шинели мое лицо, я прихожу в ужас. Собрав последние силы, резко поворачиваюсь спиной к канату и ныряю под него. Шинель моя, крепко зацепленная колючками, задирается. Закутавшись в нее с головой, барахтаюсь на четвереньках под канатом. Упираюсь руками в холодную грязь, еле отцепляюсь от цепкого каната и вскакиваю на ноги.

Вместе с другими бегу по грязи к сараям. Нельзя назвать, пожалуй, бегом тяжкий переступ ногами с наклоненным корпусом и протянутыми вперед для сохранения равновесия руками. Ослабев от голода, мы не способны бежать…

А в стороне от ворот стоят гитлеровцы и, наблюдая происходящее, весело ржут. Это для них ежедневное увеселительное зрелище.

Вот, наконец, и каменный сарай. Вскакиваю в его двери, прохожу в темную глубину, тускло освещенную дверью и маленькими окнами под потолком. В сарай входят поддерживаемые товарищами подобия людей, с ног до головы вымазанные вонючей грязью. Это затоптанные в давке. Без пилоток (они их потеряли в давке), дрожа от холода и нервного потрясения, широко расставив облепленные грязью руки, они бредут среди людей, отыскивая себе место. Вначале все невольно отстраняются от них. Затем, пока в сарае еще относительно просторно, кто чем может — ложками, щепками, сложенными вдвое ремнями, счищают с пострадавших холодную липкую грязь. Сарай быстро наполняется людьми, громко окликающими друг друга:

— Савченко! Савченко, ты где?

— Ваня, я здесь, давай сюда!

— Полухин! Семен! Ко-о-ля! — слышатся со всех сторон крики.

Помещение набито уже до отказа, все стоят друг к другу впритирку, а в открытые широкие двери с шумом ломятся оставшиеся на улице тысячи узников.

Реберные мышцы от давки устали. Жадно хватаю спертый воздух широко открытым ртом. Сдавленный со всех сторон, не могу глубоко вздохнуть. Хочу выбраться из сарая. Не могу…

«Ох, однако мы все здесь задохнемся!» — приходит в голову паническая мысль и, по-видимому, не только мне одному. Многие вылезают из толпы и ползут один за другим по нашим плечам и головам к выходу.

Постепенно протискиваюсь к выходу. Жадно хватаю ртом свежий воздух.

Поближе к сараям и проволочным заграждениям, где меньше размешана грязь, прижимаясь один к другому и навалившись один на другого, лежат дремлющие и спящие узники. Так сплавляются на льдинах вниз по реке во время весеннего ледохода на Ангаре и Енисее дикие серые гуси…

Разгоряченный давкой в сарае, я быстро остыл и замерз. Холодно, а хочется лечь, уснуть. Земля непреодолимо тянет к себе тяжелую голову. Спать, спать! Подойдя к груде спящих, обернув стынущие колени полами шинели, сажусь на землю и, подняв воротник, наваливаюсь корпусом на лежащего. Мой мимолетный, безвестный друг, проснувшись, не возражает против этого: своим телом в какой-то мере я укрываю его от ночного холода. И мы, не обмолвившись ни словом, засыпаем.

Я проснулся от озноба, охватившего все мое существо. Замерзли руки, ноги, колени, спина, грудь — сама душа замерзла. Скрюченный холодом, еле встаю на ноги. Кутаясь в полы шинели, ежась и стуча зубами, провожу остаток ночи на ногах: не решаюсь лечь на застывшую землю.

В темноте, среди груд спящих, бродят такие же, как я, мученики, и смотрят временами на Восток. Скоро ли кончится эта длинная, холодная, мрачная, проклятая ночь плена?!

Проходя около навеса, вижу висящие, с вытянувшимися носками, уже закостеневшие ноги. На одной нет обмотки: из-под армейских брюк на грязный ботинок выползли серые шнурки кальсон. Кто-то не вынес пыток голода, холода и бессонницы, кто-то не выдержал этой ночи…

Засветился на востоке холодный рассвет, пришло утро, и все началось в лагере сначала…

И пошли чередою дни и ночи упорной борьбы за жизнь, в которой разум твой, как бы отрешившись от тебя, будет рассчитывать каждый твой шаг, будет учитывать каждый шанс, а если нужно, будет принимать мгновенные, быстрые решения.

Вспомнив, как узники Петропавловской крепости, как Ленин в тюрьме занимались гимнастикой, я тоже начинаю заниматься гимнастикой. Днем, отойдя к проволочному заграждению, где относительно просторнее, сняв, если позволяет погода, шинель, делаю размашистые гимнастические упражнения. Проходящий по ту сторону проволоки пожилой часовой-немец в шлеме и с винтовкой за плечом останавливается и, изумленно вытаращив глаза, смотрит на меня. Он, возможно, считает меня помешанным. Я, не обращая на него внимания, продолжаю заниматься своим делом.

— Официр? — спрашивает он, постояв.

— Наин, солдат! — отвечаю я резко в паузе между упражнениями…

Не для развития своего немощного, обессиленного голодом тела, для которого физических упражнений в давках и толкучках лагеря больше чем достаточно, а для укрепления духа делаю я гимнастику…

В тесноте, в толчее быстро размножается наш новый лютый и беспощадный, как фашистская сволочь, враг — вошь.

Начался сыпной тиф. Вспыхнула в лагере и эпидемия дизентерии, распространившаяся с ужасающей быстротой.

С каждым днем, с каждым страшным преступлением (а сколько мы видим их каждый день!) все полнее и ярче показывает нам свое страшное лицо фашизм. Перед нами, обреченными, он не надевает масок, и мы видим ликующее, злобное, отвратительное лицо его.

В городе Хороле фашисты открыли госпитали, куда отправляют часть больных тифом, дизентерией, инфекционными болезнями, раненых и изувеченных побоями. Там, в жутких условиях, в тесноте, без медикаментов и перевязочных средств, ведут героическую борьбу за спасение жизни товарищей советские врачи и санитары из военнопленных. Госпитали завалены тифозными. Раздетые до нага, поражая своей худобой, валяются они в соломе.

В госпиталях проходят практику немецкие врачи Фрюхте и Гредер. Советские люди для них лишь подопытные животные.

После освобождения советскими войсками Хорола в списки военных преступников будут занесены имена и этих врачей.

А на элеваторе зверствуют другие палачи. Под вечер, когда заключенные топчутся в отстойнике, провожаемый их ненавидящими взглядами проходит вдоль перегораживающего лагерь проволочного заграждения главарь банды — комендант дулага капитан Зингер, «Боров», как зовут его узники. Заложив руки за спину, степенно несет он свое громадное брюхо на жиденьких ногах, обутых в лакированные сапоги. Маленькие, настороженные, темно-серые глаза его выглядывают из-под вздернутых верхних век. Тяжело дышащий от жира Зингер сам не может бить узников, но клокочущий злобный крик его, переходящий в визгливый фальцет, то и дело звучит по лагерю:

Партизан! Комиссар! Шиссен!!!

Помощник коменданта унтер-офицер Миллер, кроме обычных «качеств» фашиста, славится тем, что с первого взгляда безошибочно определяет принадлежность к еврейской национальности. Он чистокровный немец, но узники окрестили его кличкой «Финн». Сероглазый, с тонким носом, со стреловидными светлыми усиками над резко очерченными губами, он в сопровождении полицаев ходит среди толп или вдоль строя узников во время различных построений, высматривает свои жертвы. В эти минуты «охоты» ноздри его хрящеватого носа хищно раздуваются. Опознав в строю еврея, он подходит к нему и, улыбаясь, издевательски вежливо, мягким, вкрадчивым голосом спрашивает:

— А ты не еврей?

Получив отрицательный ответ, он обычно говорит:

— А если я посмотрю «паспорт»?

В таких случаях еврей, как правило, подвергнувшийся в детстве древнему религиозному обряду обрезания, смертно бледнеет и говорит:

— Да, я еврей!

Тогда окружающая Миллера свора палочников бросается на уличенного, сбивает с ног, нещадно избивая, заставляет подняться и гонит в группу обреченных евреев, где ему на груди и спине красной эмалевой краской нарисуют шестиконечную звезду — знак обречения. А Миллер торжествующе скалит свои белые крупные и ровные, как клавиши рояля, зубы.

Унтер-офицер Нидерайн, «Усатая собака», совсем не похож на арийца. Резко выделяются на бледно-желтом небольшом квадратном лице его широкие, прямые, черные, сросшиеся на переносье брови. Из-под бровей остервенело смотрят черные, как угли, глаза. Нидерайн — сверхметкий стрелок. Демонстрируя свое искусство, он пулей из винтовки перебивает с первого выстрела провода, протянутые на столбах рядом с лагерем. Это он в Яме убивал с обрыва людей, упражняясь в стрельбе из пистолета. В петлице мундира у него весной 1942 года появится ленточка железного креста. Как ошалелый рыскает он по лагерю, и, как от бешеной собаки, сорвавшейся с цепи, шарахаются от него люди. По малейшему поводу и без всякого повода Нидерайн разражается злобной бранью. Тот, на кого обрушен гнев его, еще живой бледнеет, как покойник, так как пистолет Нидерайна сам вылетает из кобуры. Очень много людей в лагере Нидерайн застрелил лично, и за это свое рвение он и получил, по-видимому, высшую гитлеровскую награду.

Обер-ефрейтор Ганс прозван «Боксером», «Бокс» — его слабость. Он очень любит с одного удара в челюсть нокаутировать немощных узников. Когда очередной, подвернувшийся под руку валится замертво, Ганс, не оглядываясь, косолапит дальше по лагерю, до следующего «раунда». А нокаутированного с трудом приводят в чувство товарищи.

Ефрейтор Судек не имеет клички. Он наиболее крикливый из фашистов. Несмотря на свою крикливость, он, быть может, единственный из всех палачей, тупо добродушен. Но при всем своем добродушии, как младший по чину, он очень исполнителен, и поэтому от его равнодушного добродушия нам не легче.

Кроме Зингера, Миллера, Нидерайна, Ганса и Судека, служивших в лагере на элеваторе до ликвидации его, здесь, как и в Яме, зверствовали многие фашисты, которые приходили в лагерь на отдых от «ратных дел» с фронта. Имена их остались неизвестными узникам, но сами они оставили после себя мрачную память. Выслуживаясь перед начальством, быть может, в тайне питая надежду «зарекомендовать» себя и остаться в лагере до конца, войны, они соревновались друг перед другом в жестокости.

Сознательно сохраняя табунный, стадный порядок в лагере, фашисты зверски уничтожали людей за «нарушение дисциплины». Эти спровоцированные «нарушения» — только повод для уничтожения.

…Под вечер, когда тысячные толпы людей проходят из отстойника в узкие ворота на ночевку в сараи, здесь, в воротах, то и дело образуется давка. Часто под нажимом толпы начинают трещать столбы, и тогда с вышки по сгрудившимся у ворот людям дают «для порядка» длинную пулеметную очередь…

Идущие позади в этих случаях перешагивают через трупы многих убитых. Здесь каждая пуля прошивает несколько голов, и раненых мало — большинство убито наповал.

…В деревянный сарай набились на ночь тысячи людей. Пока еще светло, все с невольной завистью посматривают на человека, висящего под крышей в гамаке из плащ-палатки. Каждый вечер он подвешивает ее на деревянных раскосах, укрепляющих опорные столбы и стропила крыши. Туда добраться по столбам и раскосам не легко, но зато как ему, счастливцу, удобно там спать. Здесь же, внизу, люди стоят один к другому впритирку и на всю ночь обречены на тяжелое полудремотное состояние. В сарае гомон и галдеж. Тысячи людей окликают друг друга, товарищ зовет потерявшегося приятеля, тут и там вспыхивают перебранки.

Сгущается ночной мрак. Чуть-чуть светятся в темноте открытые широкие двери.

— Тише, тише! Слушайте приказ! — сквозь гул и крики еле слышно доносится от входа.

— Тише! Тише! Слушайте, слушайте! — подхватывают тут и там.

В слегка стихнувшем гомоне слышатся слова приказа. «Если через десять минут в сарае не установится тишина, охрана будет стрелять по сараю!» Все понимают, что угроза будет выполнена, и шум немного стихает, но совсем его утихомирить в такой тесноте и давке совершенно невозможно. И ровно через десять минут начинают греметь винтовочные выстрелы. Звуки их усиливаются треском прибиваемых пулями досок. Тишины по-прежнему нет, и методично, упрямо гремят и гремят выстрелы. Тут и там в темноте слышатся вскрики и стоны раненых. Те узники, которые находятся ближе к стенам, замирают, насторожившись, и вздрагивают после каждого очередного удара пули поблизости.

— Тише, вы! Слышите, людей убивают! Тише! Товарищи!.. — слышится в темноте со всех сторон. Но крики увещевающих только усиливают общий шум. Становится жутко от такого бессмысленно жестокого уничтожения беззащитных людей. Вскриков, стонов раненых все больше и больше, и они тоже усиливают общий гомон. В вышине под крышей из мрака нарастает отчаянный вопль:

— Товарищи, помогите! Лопатку прострелили! Братцы, кровью истекаю! Спасите! О-о-о!

Крик постепенно угасает и переходит в глухой стон. Ни какими судьбами не пробраться к раненому в кромешной тьме по сложным переплетам раскосов, да пробравшись, никакими путями не спустишь его вниз. Стон сверху вскоре затихает.

Насторожившись, толпы людей слушают призывы о помощи раненых, хрипы умирающих и грохот выстрелов. Когда стрельба, наконец, прекращается, с разных сторон от стен раздаются просьбы:

— Товарищи, у кого есть санпакет, передайте сюда.

Совсем рядом, в углу сарая, слышатся во мраке приглушенные временами гулом толпы тревожные реплики:

— Потеснитесь, товарищи, дайте место!

— Клади. Осторожней!

— Снимай гимнастерку!

— М-м-м! — мычит, скрипя зубами, раненый.

— Нельзя снять! Фу! Черт, темно, все в крови! — слышится молодой голос.

— На лезвие: режь рубаху, быстро!

— Петро, раскрыл пакет? Клади подушечку на рану!

— Есть!

— Теперь крути бинт, просовывай под него низом ко мне. Так! Опоясывай еще. Туже, туже!

— Пропал я теперь, братцы! — слышится слабый голос.

— Ничего, друже, бывает хуже. Потерпи. Завтра добьемся, чтобы тебя отправили в госпиталь… Если можешь, спи, товарищ!..

Утром, когда в сарае становится светло, взоры устремляются вверх, туда, где висит в гамаке навсегда умолкнувший «счастливец». На плащ-палатке, плотно облегающей мертвое тело, в том месте, где обрисовываются плечи, видно большое темное пятно запекшейся крови…

Фашистов бесит непокорность нашего человека. Она видна во взглядах, в репликах из толпы, в поведении узников. Палачей выводит из себя чувство собственного достоинства у советских людей, отсутствие у них раболепия. Понимая, что для советского человека сильнее всех мук мука унижения, они ищут средства, какими можно было бы унизить его достоинство, надругаться над ним. Каких только мерзких способов ни изобретают они!

Садисты пресытились зверствами в застенках и, чтобы унизить, нагнать ужас, парализовать волю, подвергают узников публичным истязаниям…

В конце дня, когда все узники находятся в отстойнике, в левой половине лагеря, на аппель-плаце устраиваются публичные экзекуции. Идет крупный мокрый снег. В струях и завихрениях ветра падающие снежинки на фоне темных сараев плетут белую сеть, А ближе, перед нашими лицами, черная сеть ржавой мокрой колючей проволоки. Снег облепляет наши головы, плечи, спины; он зудит лицо, и кажется, что по нему ползают мухи. Из комендатуры через главные ворота лагеря валит шумная ватага фашистов и полицаев. Среди них выделяются фигуры приговоренных: они без головных уборов, с пепельно-серыми, страшно напряженными лицами. Никто не знает, в чем они провинились. Их подводят ближе к проволоке, чтобы всем стоящим в отстойнике была видна казнь. Палачи хватают первого попавшегося, спускают до колен его брюки, задирают на спине верхнюю одежду вместе с рубахой и валят ничком на землю. Снежинки падают на обнаженное желтое тело и тают.

Пугает страшная худоба. Даже на расстоянии видно, как выступают обтянутые кожей ребра, позвонки хребта и кости таза… И по этому изможденному телу, вставшие по обе стороны, здоровые сильные люди начинают нещадно бить палками. Толпа пленников за проволокой замирает. В мертвой тишине слышатся только удары палок и одобрительные возгласы фашистской своры, наблюдающей расправу.

— Жги его! Дай прикурить большевистскому агитатору!

— Научи его на свете жить!

— Зо! Зо! Гут![7]

— Бессер! Бессер![8]

Уставших экзекуторов сменяют другие, Но криков жертвы не слышно, Да! Никто не слышит воплей и просьб о пощаде.

«Буцк! Чмок! Хряп! Хряск!» — звучат удары палок по мокрому вздрагивающему телу и костям. Вместе с этим немощным телом вколачивается, втаптывается в грязь твое человеческое достоинство, твоя честь… Все мое существо заливает чувство гнева, омерзения, ужаса, отчаяния. Что ты можешь сделать сейчас, чтобы помочь человеку?! Как прекратить это глумление?! Что ж, кинься на проволоку! Протестуй, кричи!.. Потешь палачей!.. Смеющийся Нидерайн подскочит и выстрелит тебе в рот…

Как мучительно это сознание собственного бессилия!.. Есть же на свете такие муки!

Но удары продолжают сыпаться на обмякшее, бесчувственное тело. Картина отвратительного надругательства над человеком заставляет в ужасе и омерзении закрыть глаза…

— Не закрывай глаза, солдат, смотри! — глухо говорит мне кто-то рядом. — Все запоминай! Все зачти!

Оглянувшись на голос, я вижу незнакомое мне, строгое, продолговатое, заросшее светлой щетиной лицо узника с глубоко посаженными серыми гневными глазами, устремленными туда, где совершается страшное дело.

Глухие удары сердца, как бы вторя ударам палок, отдаются в ушах толчками крови…

Кто-то из узников впереди меня, не выдержав страшного зрелища, валится замертво, потеряв сознание, и виснет на руках товарищей. Ощущение тошноты, шипение в ушах говорят мне о том, что и я сейчас не выдержу и потеряю сознание. Глаза вдруг заволакиваются туманом. Нет! Нет! Нельзя даже и думать о том, что ты не выдержишь! Нельзя!

Посмотри на окружающих тебя товарищей, посмотри на их черные от гнева и горя лица, посмотри, как играют на их худых заросших щеках желваки и горят запавшие глаза!

Учись у своего народа выдержке! Грозное безмолвие его красноречивее всех слов! Придет за все расплата!..

Избитых до полусмерти полицаи, грязно ругаясь, тащат волоком в сторону.

Одного за другим приговоренных грубо раздевают и валят на землю. Снова гнусное глумление, снова отбиваются от костей мышцы, снова ломаются позвоночники и ревут в восторженном исступлении садисты.

Один из избитых шевелится: он очнулся. Бледный, трясущимися руками натягивает он, лежа, одежду и пытается встать. Встал. Поясница его судорожно надламывается, ноги подкашиваются. Сделав два-три шага, он падает на колени, а затем валится ничком в слякоть. Очнувшись, он снова, волоча парализованные ноги, пытается уползти прочь… Пока не откроются ворота отстойника, некому ему помочь…

Снег валит и валит. Лежащие в месиве снега и грязи поруганные тела, как белым похоронным саваном, укутывает снегом метель.

Когда мракобесие и зверства в лагере достигали своего предела и казалось, что над Ямой и элеватором мечется в бешеной свистопляске распоясавшаяся старуха-смерть, когда не было мочи терпеть все это, тогда, обратив свои взоры на Восток, в душе своей мы твердили одно страстное обращение…

Не молитвой к богу было это обращение, ибо если кто и верил до этого в бога, тот потерял здесь веру в него. И ни разу за все время пребывания в лагере я не слышал разговоров о вере: никто не искал утешения в ней, никто не уповал на спасение от всевышнего и никто не упоминал имени его. Только фашистские палачи носили на пряжках своих широких солдатских ремней это имя: Mein Gott mit uns.

И не к матери, выносившей у сердца и вырастившей нас, в беде своей взывали мы в этот час. А обращались мы к тебе, Мать — Святая Отчизна!

О, Родина! Не мифический бог, а ты для нас воплощение всего самого всесильного, всемогущего, олицетворение всего самого высшего, светлого, справедливого! Не выдуманная на утешение скорбящим рабам матерь божия, там, в небесах, а ты, Мать-Родина, здесь, на земле, действительная, единственная спасительница в страшной беде нашей. Родина, освободи, спаси нас!..

Время от времени по лагерю передаются подхватываемые многими голосами вызовы:

— Павлов Петр Иванович из Киева, к воротам: жена пришла!

— Черненко Степан Семенович из Умани, к проволоке: мать пришла!..

Если ты подойдешь к главным воротам лагеря поближе, то увидишь картины скорбных встреч…

По ту сторону проволоки, там, где взад и вперед прогуливается часовой-немец, стоит в черной телогрейке и синей суконной юбке старая худенькая женщина и смотрит пытливо в лагерь. На голове ее серая шаль, на ногах стоптанные, покрытые грязью ботинки, в руках узелок с передачей; на обветренном худом кареглазом лице выражение растерянности и глубокого волнения. Встревоженный, испуганный взгляд ее блуждает по лицам проходящих и подходящих узников.

«Он!.. Нет, не он… Слава богу, не он!..» — читаю я на измученном дорогой, переживаниями и ожиданием лице.

Толпящиеся у ворот заключенные расступаются. Из глубины лагеря медленно идут два узника: они ведут под руки страшное подобие человека. Это подобие человека, повиснув на руках товарищей, еле волочит торчащие из-под короткой, обрезанной выше колен шинели палки-ноги в обмотках, с навернутыми на ступни вместо обуви грязными обрезками шинели. Вот он все ближе и ближе.

Не человек это, чудовище… Не лицо живого человека это, а смертно-бледный, осклабившийся чернобородый череп, увенчанный высоким колпаком развернутой пилотки. Из глубоких затененных орбит скорбно и недоуменно смотрят на мир большие карие глаза с громадными белками Иссохшие, обескровленные губы не в силах закрыть крупных оскаленных зубов, резко выделяющихся на густой черной щетине усов и бороды. Не то смеется, не то плачет это страшное лицо…

Вблизи все замолкает… Вдруг все вздрогнули от страшного, нечеловеческого вопля:

— А-а-а!.. Сы-ы-н!!

— Сын мой!.. — прозвучало сдавленно, почти шепотом. И на весь мир:

— Изверги! Ироды! Что вы творите?!

— Сыночек мой родненький, что с тобой сделали?! — как бы осознав страшную непоправимость свершившегося, зарыдала мать, устремив глаза на сына, подведенного к проволоке.

Упал на землю узелок с передачей… Худые старческие руки судорожно вцепились в колючую проволоку. Как раненная птица бьется, повиснув на проволоке, мать.

— Сынку, мой родненький! Что я теперь делать буду!?. Ой-ой!.. Что я скажу дорогой жене твоей и малым деточкам твоим?!. — всплеснув руками, как на похоронах, запричитала она по-народному, не сводя с сына широко открытых, обезумевших от ужаса глаз.

Видавший виды пожилой часовой-немец, боязливо оглядываясь на окна комендатуры, нерешительно отдирает старуху от проволоки.

— Матка, цурюк! Цурюк, муттер! — твердит он глухо. Затем, махнув рукой, понурив голову, отходит в сторону.

Брови сына сдвигаются, глаза его как бы уходят еще глубже в полумрак орбит и загораются гневом.

— Мать, перестань! Стыдно!.. — вдруг резко бросает он.

Когда стенания встрепенувшейся матери сменяются судорожным всхлипыванием, черты лица сына вновь расслабляются, большие глаза наполняются слезами, и он из глубины души выдавливает:

— Стыдно мне, мама… О-ох! — как сраженный насмерть, вдруг глухо и тяжко вскрикивает он, вскинув голову и вобрав ее в плечи. Медленно стекленеют глаза и приспускаются веки. Падает на грудь голова на обессиленной тонкой, худой шее. С шумным всхлипом вбирает несчастный воздух. Все вблизи замерли и слышат смертно-тоскливое, как шелест листвы:

— Матушка!.. Стыдно…

Ноги сына подкосились, и он всей тяжестью тела, как вздернутый на дыбу, повис на руках товарищей.

А мать… Не нашли еще люди тех слов, тех линий, красок, форм и звуков, которыми можно бы было выразить всю глубину скорби и страданий матери, оплакивающей своего павшего сына! Не потому ли непревзойденные художники прошлого, запечатлевая образ скорбящей матери над телом убитого сына, опускали на лицо ее покрывало?!

И не будет у войны, фашизма более непримиримого, более святого врага, чем обездоленная мать!

Поодаль безмолвно, сняв пилотки, шляпы и шапки, стеной стоят узники, не имея сил поднять глаза и взглянуть на это последнее прощание.

Сырой, резкий ветер шевелит и взъерошивает светлые, темные, черные и убеленные сединой волосы на обнаженных склоненных головах. Каждый сейчас, переживая тяжелое горе старушки, в думах своих, в чувствах своих — со своею матерью, со своей родимой…

Стонет упавшая на колени мать, гладя дрожащей рукой через колючую проволоку волосы замученного сына.

И поднимаются одна за другой потупленные головы. Крепко сжаты руки, держащие головные уборы. Стиснуты до боли заросшие щетиной челюсти. Скорбные глаза устремлены перед собой. Но не видят эти глаза ни проволоки, ни павшего, ни матери его. Смотрят они далеко-далеко… Смотрят они на Восток.

Устремленные вдаль, одну мечту, одно чаяние излучают застывшие, как изваяния, облики…

…Иду от ворот в глубь лагеря, потрясенный виденным.

В стороне от толпящихся узников, опершись плечом на стену деревянного сарая, стоит молодой парень в гражданской одежде и смотрится в маленький осколок зеркала. Судя по его удрученному лицу, видом своим он весьма недоволен.

— Товарищ, дай, пожалуйста, на минутку мне зеркало, посмотрю и я на себя, каким я стал, — обращаюсь я к нему.

Вздохнув тяжело, он передает осколок мне. Трясется не то от холода, не то от пережитого только что волнения моя рука. В маленьком зеркале, зажатом в ладони, то появляясь, то ускользая, смотрит на меня удивленно и растерянно совсем-совсем чужое, незнакомое мне лицо… Неужели это мое — красно-кирпичное, обветренное, полное, одутловатое лицо? Неужели мои — эти ярко-голубые глаза с черными маленькими зрачками, темными окаймлениями радужной оболочки и красными, воспаленными от ветра и бессонницы веками?

Мои глаза были темно-серыми; видно, по контрасту с оранжевым лицом стали они казаться такими голубыми. Впадины щек, орбиты глаз смотрящего на меня из зеркала лица залиты голодными отеками. На страшно старом, усталом, изменившемся до неузнаваемости лице, отраженном в зеркале, выражение удивления и растерянности сменяется выражением огорчения и даже испуга. Не надо было смотреться в зеркало!..

— Да, родная мать не узнала бы меня теперь, — говорю я парню, возвращая зеркальце.

И слава богу, что не может она видеть меня сейчас, в этой чужой, страшной личине!

А в это время в далеком Забайкалье, она, моя мать, получив известие, что я пропал без вести, почти пророчески заявила близким:

— Нет, он жив! Когда наши освободят Киев, он объявится!

И для того, чтобы как-нибудь приблизить этот желанный день, она свои единственные драгоценности — обручальное золотое кольцо и золотые серьги (память покойного мужа — моего отца, погибшего в гражданскую войну) — сдала в фонд обороны…

Время от времени фашисты организуют повальные обыски.

На территории лагеря глубокая грязь, поэтому нас для обыска выводят партиями на выкопанное картофельное поле по соседству с элеватором. Здесь конвой и полицаи выстраивают нас в одну шеренгу, заставляют всех раздеться до нижнего белья, положить перед собой верхнюю одежду с вывернутыми карманами, разложить вещи и головные уборы.

Стоящий со мной рядом узник в шлеме танкиста, снимая с себя синий комбинезон, украдкой вынимает из заднего кармана брюк маленький пистолет и закапывает его в рыхлую землю. Я так же прячу свои документы, наброски и записи.

Вдоль строя идут два немца. Они брезгливо, боязливо, как клубки ядовитых змей, ворошат длинными палками наше барахло. По их настороженным лицам видно, как страшно боятся они нашего завшивленного белья. Приказ есть приказ, но тиф есть тиф.

Дойдя до моих вещей и переворошив их, первый немец поднимает подвязки для носков, сделанные мне матерью из крепкой красной резины. Хранил я их в вещевом мешке не только как память: их можно было применить как жгуты во время ранения. Посмотрев на них, немец что-то говорит второму, показывая ему свою находку.

«Отобрать или оставить?» — по-видимому, спрашивает он. Второй немец недоуменно вскидывает плечи. Первый обматывает несколько раз свое предплечье резиной и показывает приятелю.

«Догадался-таки, с-собака!» — думаю я, смотря угрюмо на него.

После того, как второй немец пренебрежительно машет рукой, первый бросает обратно в мою кучу резину, и оба проходят дальше.

Собирая вещи и одеваясь, я, оглянувшись, незаметно вырываю из земли спрятанное и кладу на свое место. То же делает и танкист со своим пистолетом.

Вечереет. Где-то за сараями садится солнце. Голубовато-серый элеватор и темные сараи проектируются резким силуэтом на лимонно-желтом сияющем небе. Подмораживает. Почти все узники прошли через проходы раздатчиков и сгрудились в отстойнике, ожидая пуска в сарай.

На столб ворот по проволоке, как по лесенке, взбирается молодой худощавый переводчик. Усевшись, словно ворона, он начинает орать, стараясь перекричать шумы лагеря:

— Тише! Тише! Слушайте последние известия! Слушайте, слушайте известия!

Как и в Яме, на элеваторе заведен обычай бросать реплики фашистскому агитатору а виде народных пословиц и поговорок. Начинается своеобразная дуэль.

— Врать — не колеса мазать! Валяй, не замажешься! — иронически замечает кто-то из толпы. Товарищи надежно прикрывают бросающего реплику, она может стоить ему головы.

— С вранья пошлины не берут! Дуй, не стой, голубок! — слышится ласковое стариковское из другого угла отсека.

— Говори почаще, будто двое…

Люди настораживаются, слушают и одобрительными смешками награждают остроумные и ядовитые реплики.

— Слушайте! Слушайте! Доблестные непобедимые немецкие войска наносят сокрушительные удары русским! — завывая, кричит переводчик.

— Хвастливое слово гнило!

— Хорошо петь веселую, да не свернуть бы на похоронную!..

Слышит агитатор реплики и понимает прекрасно их　смысл. Но как переведешь их стоящему рядом фашисту — еще накличешь на себя немилость? И продолжает он врать и орать напропалую.

— Слушайте все! Слушайте! Ленинград пал. По Невскому проспекту гуляют доблестные немецкие офицеры и солдаты!

— Высоко поднял, да снизу не подпер! — кричит кто-то издалека звонким молодым голосом.

— Так уж на роду написано: что ни скажет, все соврет! — отозвался рокочущий бас где-то совсем рядом.

— Не поглядел в святцы, да бух в колокол.

— Тише, слушайте! Советы оставили Москву, и непобедимые войска фюрера заняли Кремль! — распинается переводчик.

Реплики посыпались как из рога изобилия:

— Сказывай тому, кто не видывал Фому!

— Не летай за облака, дорожка далека!

— Ври, да знай, наконец, меру!

— Да, вранья много, видно, колокол льют, — изводят глашатая репликами незримые в толпе «оппоненты».

— Наврет, что и в шапку не складешь!

— Хорош богослов: поет с чужих слов, — переходит на личности разговор.

Уязвленный «богослов» начинает нервничать, но не сдается:

— Самые последние известия! Са-а-мые последние известия! Сталин с дочерью улетел в Америку, — провозглашает он, взглянув сверху вниз на немца, как бы ища у него поддержки своему вранью.

— Ух, как понесло, не надо и весло! — громко, неожиданно весело восклицает кто-то.

— Хе-хе-хе! Ха-ха-ха! Го-го-го! — прокатывается по толпе. Все откровенно, зло смеются. Странно и жутко видеть этот убийственный смех на изможденных, заросших, злых лицах.

Немец недоуменно оглядывается, он не знает, как принять этот смех: как выражение радости или как издевку.

— Полно врать, пора и перестать! — веско вступает кто-то в разговор.

— Война на днях закончится, и всех вас распустят по домам! Скоро будете есть дома горячие пирожки! — стараясь перекричать смех и реплики, истошно вопит агитатор.

— Не кажи гоп, поки не перескочишь!

— Верю, верю всякому зверю, а ему — погожу!

— Напустил туману, да не закрыл изъяну! — продолжают «комментаторы».

— Пустой горшок громче звонит! — кричит вдруг кто-то молодо.

— Хе-хе-хе! Ха-ха-ха! — одобрительно прокатывается по толпе.

Последняя пословица окончательно вывела из себя фашистского пропагандиста, он бледнеет от злобы и начинает грязно ругаться.

— Вы… советские агитаторы! Мало вас… лупят перед строем! Подождите… то ли вам еще будет! — грозится он.

— Не кипи, простынешь! — слышится спокойное, остужающее.

— Знаем, знаем, все вы здесь… коммунисты! — брюзжит, сидя на коле, «оратель».

— Нечего на чужого бога пальцем показывать! — врывается в брань уверенный голос.

— Все равно сдохнете здесь от голода, большевики проклятые! — визжит петушок-переводчик.

Улыбки с лиц как будто сдувает ветром. Лица становятся серьезными. Глаза наливаются гневом и ненавистью.

— Угрозы — глупым страх, — спокойно, дуэтом, как сговорившись, отвечают два голоса с разных сторон.

— Поменьше бы калякать, не пришлось бы вякать! — делает «прозрачный» намек предателю кто-то невидимый.

— Кошка скребет себе на хребет! — поддерживает его голос за моей спиной. Один узник, присев за спиной товарища, сложив ладони рупором, гулко, как в бочку, кричит, подводя итог «дискуссии»:

— Эй, ты! Сорока на коле — лети, лети мать твою… и! Расшумелся, как голик на бане!

Эта крепко посоленная реплика, поддержанная вспышкой уничтожающего смеха, окончательно добивает незадачливого оратора, и он, матерясь и цепляясь штанами и полами куртки за колючки, начинает слезать со столба.

— Не трать, куме, марно силы, та иди на дно! — провожает его мягкий, мурлыкающий голос.

— Да, пословица не укор, а почешется и вор, — говорит, ухмыляясь, стоящий рядом со мной чернобородый сероглазый узник в подшлемнике.

Стоя уже на земле, застегивая дрожащими от злобы пальцами куртку, агитатор визжит из-за проволоки:

— Черт с вами! Пухните, пропадайте с голоду, если не хотите есть дома шанежки и коржи с маком.

И тут кто-то из толпы кричит ему во весь голос такое пожелание в рифму, что не только написать, но и намекнуть нельзя. Оглушительный взрыв злого, торжествующего смеха провожает «агитатора».

Короче и короче становятся осенние дни, длиннее холодные бессонные ночи. Все реже оттаивает земля за день. С каждым днем уносит наши силы голод. Но намного мучительнее его изнуряющие повседневные пытки холодом. Целый день, да и ночь, если не удастся пробраться в сарай, мы мерзнем и мерзнем. От холода ломит пальцы и суставы, не гнется закостеневшая спина, озноб пробирает истощенное тело.

Страшна пытка холодом.

Сколько павших духом ушло добровольно из жизни, не выдержав этой пытки! И скольких мук стоило тем, у которых сила жизни брала верх, перенести эту пытку!

Спасаясь от холода, мы жмемся кучками, тасуемся весь день в толпах и, чтобы не отморозить ноги, все время топчемся, топчемся, топчемся…

— Да, хорошо было Достоевскому в «Мертвом доме»: у него все же над головой была крыша! — меланхолично тянет кто-то.

— Не спросят у гуся, не зябнут ли ножки? — бросает прибаутку какой-то остряк, выстукивая ногами дробь чечетки (остряки — всегда остряки: и под пулями, и здесь, на краю могилы).

— Ешь, коровка, овсяную соломку, поминай, красулька, красное лето.

— Да, было время…

И начинаются воспоминания. Не столько, быть может, для людей, сколько для себя рассказывает человек о тех счастливых днях, когда он жил в кругу семьи, приходил домой с работы, шутил и играл со своими детишками.

Все было так просто, так замечательно. А главное свобода!

Было это или не было?

Выслушаешь рассказ незнакомого тебе человека о его счастливой прежней жизни, опустишь глаза, уткнув лицо в поднятый воротник шинели, и сам уходишь в воспоминания…

Вспоминаешь прошлое, минувшее. Идешь снова по своей жизни, словно просматриваешь старую, знакомую, но все равно страшно волнующую тебя киноленту, выхватывая из нее отдельные кадры…

…Я совсем, совсем маленький белоголовый мальчик. Верчусь под ногами взрослых — ушки на макушке. Разворачивается постепенно огромный мир: двор, улица, околица села, поля, синяя-синяя речка Бурла и за ней темный таинственный лес. Мир полон удивительных растений, цветов, насекомых, бабочек, птиц, животных, зверей, добрых, ласковых людей и невероятных чудесных открытий.

— Ах, мама! Мама! Смотри, облака движутся!

— Они всегда движутся, сынок…

В их непрестанно меняющихся очертаниях вдруг начинаю видеть громадные, подвижные, очень смешные физиономии, страшные хари, живые силуэты неведомых сказочных зверей, фантастических птиц и поразительных чудовищ…

— Мама! Что такое море? Это Бурла?..

Очень рано научился читать. И со страниц газет смотрит набранное крупным шрифтом, непонятное до конца, грозное слово ВОЙНА. Все взрослые говорят только о ней. На страницах журнала «Вокруг света» и «Панорама» вижу страшные картины пожаров, убийств, зверств. Это ОНА. ВОЙНА. Почему там, на войне, люди становятся такими злыми?

Вечер. Вдруг темно-синее окно заполыхало багрово-красным светом, затем ярко-ярко зеленым. Выскакиваю вместе со всеми на улицу. Там, потешая своих детей и село, пускает ракеты ФРОНТОВИК.

— Здорово!

Взрослые гомонят, шумят, радуются.

Смотрю в окно: по заснеженной улице черной цепочкой тянутся школьники с ярко-красным флагом и с ними учительница, моя мать.

— Царя свергли! РЕВОЛЮЦИЯ!

По деревенской пыльной улице едет странная тарахтящая, дымящая телега без лошади. Она вызывает переполох среди кур, собак, ребятишек и взрослых. Это приехал на автомашине проводить митинги БОЛЬШЕВИК.

Со съезда кооператоров приехал из Москвы отец. Привез ярко-красный шелковый бант, портрет лейтенанта Шмидта, гармонь и новые песни. ЛЕНИНА не видел, но был на приеме у Цюрупы.

Учеба в новой советской школе. Детская, многолетняя, тайная любовь…

Вот я юный пионер. Мы носим синюю форму, красные галстуки, соломенные шляпы, длинные посохи и отдаем друг другу, как военные, честь. Зубрим на память 25 законов и 27 обычаев юного пионера.

Комсомольская форма «юнгштурм» с портупеей. Пытаюсь «самоуком» заставить гармонь петь отцовские и наши новые, молодежные песни.

1927 год. Окончил школу второй ступени с педуклоном. В шестнадцать лет — сельский учитель в Сибири. Сорок пар пытливых, доверчивых глаз. Трудно.

Морозов, сухощавый, в кожанке, рабочий-двадцатяпятитысячник, уполномоченный по коллективизации, говорит:

— Кобытев! Ты учитель и комсомолец: выступай на сельских сходах — агитируй крестьян вступать в колхоз!

Это еще труднее…

В табачном дыму разгоряченные спором, угрюмые, бородатые лица.

Выступаю. Задыхаюсь от волнения. Как рыба, выброшенная на берег, хватаю судорожно воздух, и все равно выступаю. А через год в поселке Сарбас один провожу крестьянское собрание, убеждаю, отражаю ядовитые реплики, выхожу победителем из горячих словесных схваток. Мне сам черт не брат!

Всю жизнь буду говорить: «Спасибо моим наставникам юности, сельским коммунистам, за науку!»

Комсомол бросает клич: «Комсомол, за гармонь!» Я тут как тут со своею, отцовской. Организуем комсомольской ячейкой досуг и учебу молодежи. Лунные морозные ночи… Дуэли гармонистов под луной. Моя — громче всех. Борьба за сферы влияния. В сердце учителя-гармониста ворвались гурьбой деревенские девчата, одна другой краше, и вытолкнули оттуда многолетнюю детскую любовь…

1929 год. Решил почему-то стать художником. Омский худпромтехникум. На редкость сплоченный, дружный курс. Друзья на всю жизнь. Учеба. Иногда учиться некогда — многонедельные поездки в деревню уполномоченным по ликбезу, по всеобщему обучению, по коллективизации. Гудит и клокочет сибирская деревня…

1932 год. Преподаватель ИЗО в Красноярском педтехникуме имени Горького. Замечательный коллектив. Заливается на вечерах и воскресниках моя гармонь.

Командировка в институт, трудная учеба в Одесском и Киевском художественных институтах. Круты к тебе дороги, искусство! Полюбил великих мастеров кисти…

Классическая музыка открыла чарующий океан звуков. Состарилась, осипла отцовская гармонь, и хранится она как реликвия…

Музеи, галереи, выставки, оперы, концерты, шумные студенческие собрания, трибуна актового зала института, лыжные соревнования в Голосиевском лесу, стрелковые соревнования на полигонах, шахматные бои на турнирах и бег на 5000 метров на стадионах Киева — бег до одури, до помрачнения в глазах… (А все-таки хорошо я пожил!)

У общежития семейных студентов на Дикой я «пасу» на косогорах киевских холмов свою маленькую дочь. Она тоже открывает мир. Камушки, стеклышки, цветочки, букашки, таракашки — все она заметит на земле и отправит себе в рот. Надо вовремя разжать ее маленькие, цепкие и уже упрямые пальчики.

Папка! Не зевай, не задумывайся! (Где ты теперь, моя веточка, где ты, мой молодой росточек?!) Рядом на солнце полощется на ветру разноцветное белье, которое сушит жена, тоже студентка. Очнувшись от дум, трогаю белье и удивляюсь: только что повесили — уже сухое. Жена, смеясь, говорит нараспев:

— Потому, что лето!

И совсем, совсем недавно. Солнечное утро. Небо без единого облачка. Лежу еще в постели, думаю, как провести выходной день.

За открытым окном оживленные разговоры, восклицания, гул самолетов и отдаленные выстрелы зениток.

— Что случилось?

— Летят самолеты, а около них белые шарики появляются — наверное, маневры!..

Подбежал к окну. Высоко-высоко в мареве голубого неба строем летят самолеты, а вокруг них вспыхивают и тают разрывы зенитных снарядов.

— Нет, это не маневры. Это ВОЙНА…

На другой день, в понедельник, всем курсом отправились в райком и заявили о своем желании пойти добровольцами на фронт. Определили всех в истребительный батальон.

Из мира воспоминаний возвращаюсь к действительности.

Я в плену…

Рядом стоит погруженный в раздумья пожилой чернобородый узник.

Какие усталые глаза! Такими они бывают после тяжелой, продолжительной болезни, — видно, много повидали они..

Нервно вскинуты темные брови. Тяжелые веки приспущены. Смотрит в себя. Все лицо излучает внутреннюю просветленность. Временами, как легкое облако на солнце, на лицо набегает печаль. Затем снова оно озаряется светлой улыбкой, такой странной, необычной на этом суровом облике.

Видно, он тоже сейчас далеко-далеко и вновь переживает большие и малые горести и радости своей прошлой жизни…

Гул лагеря покрывает отдельные выстрелы. Страшно слышать эти хлопки: они обрывают в этот миг чью-то такую же, как моя и моего соседа, жизнь… Какое недостойное человечества, страшное дело — убийство человека!

Снова ухожу в себя и теперь думаю о настоящем.

Думы мои, думы мои…

Одна и та же мысль терзает, жжет и не дает покоя: плен, постыдный плен!..

Минует много, быть может, очень много лет, тот, кто пройдет через испытания лагеря смерти, забудет тяжелые страдания голода, холода, бессонницы и болезней, но никогда не изгладятся в его памяти душевные муки, вызванные горечью поражения, унизительным для советского человека бесправием. Далеко ушел фронт, там идет Великая битва за жизнь, а ты в плену, «и этот плен в России». Ты как будто и не виноват в этом — и виноват.

Задумался и оцепенел. Перестал топтаться, и ноги замерзли…

Включаюсь в общий дробный топот.

«Губ, губ! Губ, губ!» — стучат каблуки и подошвы о застывшую землю.

Разрозненный, дробный топот тысяч ног временами подчиняется единому ритму. Сначала начинают шагать на месте три-четыре человека, к ним присоединяются другие, и общий ритм захватывает все больше людей. Мерзлая земля начинает вдруг гулко отзываться на дружный, размеренный шаг на месте.

«Раз! Раз! Раз-два!» — гудит земля ритмом военного марша.

Я очень люблю эти моменты… Закрыв глаза, я представляю себя в могучем военном строю людей, охваченном единым боевым порывом.

«Раз-два!»

В душе звучат призывные фанфары… Поет душа, ликуя. Стихают разговоры и споры. Чувствую, что все испытывают радость от ощущения своей общей силы, и многие, как и я, идут сейчас в боевом строю.

«Раз-два!»

Не открывать бы глаза! Не видеть бы заросших, страшных лиц товарищей, не видеть бы опутавшей нас колючей проволоки и пулеметных вышек!

Нет! Нет! Нет! Слабы и немощны мы каждый в отдельности, но души наши не опутаны колючей проволокой, и вместе мы — еще сила! Скованная, но боевая сила.

«Раз-два! Раз-два!»

В ворота лагеря вталкивают избитого человека. На рукаве его старой куртки намалевана красной эмалевой краской широкая полоса-повязка. Такими полосами метят верхнюю одежду, гимнастерку и нижнюю рубаху беглецов, коммунистов, «неблагонадежных». Держась рукой за обезображенное багровым кровоподтеком лицо, человек входит в лагерь. Его окружает молчаливая толпа. На угрюмых лицах сочувствие.

— Куришь?

— Курю…

— Закуривай.

Самокрутка в лагере — самый большой дар, быть может, дороже котелка баланды. Новичок не может свернуть самокрутку: трясутся руки. Кто-то помогает. Загоревшаяся спичка, огражденная от ветра крепкими ладонями, осветила снизу горячими отсветами скуластое, энергичное, усатое лицо. Зажжена, наконец, самокрутка. Затянулся.

— Издалека, товарищ? — спрашивает белобрысый узник.

Новичок настороженно оглядывает окружающих.

— Говори, не бойсь — свои здесь все! Подойдет «чужой» предупредим. Семен, посторожи!

Жадно затянувшись, помедлив, новичок рассказывает:

— Шел с Умани. Выскочил из лагеря в карьере. Тыщи людей под открытым небом. Мрут от голода сотнями. Страшное дело… Тиф. Дизентерия. Бросают гранаты сверху. Расстреливают из пулеметов. Казнят.

— Точь-в-точь наша Хорольская Яма. Тут, рядом, — шесть километров. Мы все оттуда! — замечает кто-то.

— Слышал… Про вашу Яму по всей Украине слух. Боялся попасть, хотел пройти между Хоролом и Лубнами на Миргород и вот… влип. Место открытое — за несколько километров видно, да и полицаев гибель… Рыскают, как овчарки, по всем дорогам. — Новичок снова глубоко затянулся. — Долго шел, много видел…

— Расскажи! — просит кто-то. Новичок опять настороженно оглядывается и продолжает:

— Стонет Украина… По всем городам, селам, деревням постреляли всех евреев — жуткое дело! Всех — стариков, старух, ребятишек малых… Сразу всех — за один день. Сроду этакого не было — детей невинных и то… В Киеве, говорят, в Бабьем Яру видимо-невидимо положили… Детей живьем заваливали… Крику что было! Кто поблизости был — с ума сходили… Сейчас везде перерегистрировали коммунистов, комсомольцев. Этих стреляют не сразу. Наедет команда — несколько человек отберут — и в яму. Остальные жди своей очереди. Там, где партизанят, в залог людей берут; в случае чего — в расход…

— А есть партизаны? Где? — врывается молодой возбужденный голос.

— Помолчи! Не перебивай! Всему свой черед! — осаживают нетерпеливого. — Рассказывай, пожалуйста! Плотный круг настороженных, внимательных людей сдвигается.

— Есть. На той стороне Днепра, в лесах. Мало пока, но есть. Кабы знать, поискать самому. Одежу дали добрые люди, а документа нету. Кой-кто, вроде нас, — тянутся к Брянским лесам, а не напрямик к фронту: туда сейчас, под зиму, трудно — сам испытал… Лесов здесь мало — все как на ладони…

— Как на фронте? Что люди говорят?

— Что люди говорят? «Все равно не быть немцу на нашей земле!» — вот что говорят. Подробностей про фронт не знаю. Последнее время брел волком — все больше стороной. Но говорит народ, что вышла у немецкой машинки осечка. Дают им наши прикурить. Хотел Гитлер до зимы кончить, да не получилось. Ноябрьские праздники наши в Москве провели, с военным парадом. Сталин выступал…

— Расскажи еще, как людям живется под немцем.

— Слаще некуда. Очищают колхозные амбары. Колхозы не распускают, называют «общественные хозяйства» так грабить сподручнее. Коров обложили — 900 литров в год молока с головы.

— Ну-ну! А при нашей власти — 150.

— Тогда ты был — товарищ, и никто на тебя руку поднять не мог. А теперь тебя зовут паном, а палкой лупят как последнюю скотину, и молчи — иначе каюк! — со злостью продолжает рассказчик. — Закона для них никакого нет. Их начальнички — обчищальнички, что хотят, то и делают. Из наших сволота вынырнула — служат люто, как продажные… псы. Выдают наших. Палачами заделались. Кой-где шлепают и давят таких люди…

— Собакам собачья смерть! — врывается в разговор кто-то.

— и откуда, из каких нор повылазили эти гадюки? — не выдерживает другой.

— Помолчите, не встревайте! Дайте рассказать человеку.

— Гестапо, жандармерия, гебитскомиссары, шефы районов, полицаи, старосты притесняют народ смертно. Слух идет: будут молодежь в Германию гнать, в рабство… Так-то, браты!..

Долгое, угрюмое молчание…

— Ты эту куртку и нижнюю рубаху с повязкой смени, хоть тепла, но смени: конец все равно тебе в ней будет. Либо забьют палками, либо все равно после пристрелят. Ты будешьс ней здесь вроде вне закона, — советует кто-то новичку.

— Мы все здесь вне закона, а с такой повязкой ты будешь здесь под особым законом — законом смерти, полного уничтожения, — уточняет другой.

— А у какого старшины поменять мне эту одежду? — вдруг зло, раздраженно кричит новичок.

— Поменяй одежду свою с тем, кому она совсем не нужна уже будет… — после паузы говорит вполголоса кто-то из кольца людей.

Человек с красной повязкой делает последние затяжки. Его хмурое лицо еще больше мрачнеет. Окружающие молчат в тяжелом раздумье.

Белобрысый узник, видимо, вожак, подумав, глухо говорит новичку:

— Держись нашей компании, браток!

Фашисты неоднократно объявляли, что будут выпускать из лагеря тех, чьи семьи живут на оккупированной территории. По-видимому, для того, чтобы хоть немного заставить людей верить их повседневному вранью, они отобрали человек сто, выдали им отпускные документы — «аусвайсы» и выстроили перед узниками, стоящими в отстойнике.

— Слушайте все! Все слушайте! — кричит переводчик. — Немецкое командование выпускает из лагеря первую партию пленных, живущих на территории, отвоеванной немцами. Смотрите все на этих людей! Если кто увидит здесь еврея, комиссара, коммуниста или человека, который живет не на отвоеванной еще немцами территории, то пусть он укажет на него. Тому, кто поможет разоблачить таких людей, будет выдан «аусвайс».

Угрюмо молчат толпы людей. Многие узнают среди выпускаемых своих товарищей. Видно, фашисты выхватили из толпы первых попавшихся и, не имея возможности проверить их показания, рассчитывают на предательство.

Дается команда: «Поднять аусвайс!» Вся шеренга поднимает белые бумажки.

— Опустить! Поднять!.. Опустить! — и так несколько раз. Народ молчит…

Тогда выпускаемым приказывают разойтись по лагерю.

— Кто опознает среди выпускаемых неблагонадежных, пусть сообщит это любому полицаю, — объявляет переводчик. Полный расчет: предатель, не посмевший выдать товарища перед народом, может выдать его тайно.

Процедура с выстраиванием перед лагерем одних и тех же людей повторяется несколько дней.

Сегодня, когда все, даже сами «аусвайсники», потеряли окончательно надежду, людей с документами подвели к воротам и… выпустили.

Но прежде фашисты вывели из строя трех-четырех человек, отобрали у них аусвайсы, избили зверски палками, намалевали красную полосу на рукавах и бросили обратно в лагерь…

Есть все же иуды, ценой предательства спасающие свои шкуры, — вот что самое страшное!..

— Да, вот пойдут эти ребята с аусвайсами по Украине, и поползут слухи: «Немцы распускают лагеря!» — говорит вполголоса, как бы самому себе, высокий светловолосый парень.

— Хитер! Ох, хитер немец! — отзывается кто-то из толпы.

— Только хитрость на дураков рассчитана, — отвечает высокий. — Ребята-то расскажут, что здесь пережили…

— Может, и не все расскажут — побоятся: под надзором будут дома…

— Да разве народ не знает, что здесь делается! Вон сколько приходит сюда людей своих выручать! Уйдут, везде, всей Украине расскажут…

— Похоже, что это для нас, для тех, кто здесь остался, делается: надейся, жди… и пропадай с этой надеждой спокойно, без шуму.

— На дураков все это рассчитано.

— Не все найдут силы и до дому добраться: ведь не люди, а ходячие скелеты пошли, — вздыхает кто-то.

Действительно, завтра местные жители через проволоку сообщат нам, что несколько выпущенных с аусвайсами, зайдя в первые хаты, наелись досыта и умерли.

— Эх, если бы мне дали аусвайс, я нашел бы короткую дорожку домой! — мечтательно говорит кто-то в толпе.

— А твой дом где? — спрашивают мечтателя.

— Да тут, совсем рядом… за Уралом.

По толпе, как по камышу ветер, прошелестел смешок.

— Среда выпущенных два твоих земляка пошли — отстал ты от компании, браток! — подшучивает кто-то.

— Анберчи-берчи, лишка не ворчи! — обрывает шутника высокий.

— Тихо! «Боров» идет! — вскрикивают у проволоки. Действительно, вдоль заграждения, тяжело дыша, несет свое брюхо Зингер.

В четырех шагах позади него тянется, как собака с поджатым хвостом за хозяином, корявый полицай с дубинкой.

Трудно сказать, кому из двух причитается больше ненависти и презрения. Сквозь стиснутые зубы цедятся реплики:

— Какова рожа есть, такову в люди и несть!

— Какова Улька, такова и Акулька.

Комендант вдруг оборачивается к полицаю и своим клекочущим, гортанным голосом что-то приказывает ему по-немецки. Полицай знает немецкий так же, как Зингер русский: здесь они два сапога пара на одну ногу. Все насторожились. Вытянувшись перед Зингером, держась на фашистский манер руками за штаны, силясь понять, что хочет от него хозяин, полицай смотрит на него, вылупив глаза, и бормочет растерянно:

— Яволь! Яволь![9]

Зингер, разозлившись, переходит, как всегда, на визгливый фальцет и бьет полицая по физиономии. За проволокой вспыхивает злой смех.

— Ха-ха-ха! Го-го-го! — раскатывается по толпе.

— Тянись, тянись, лакей!

— Тянись, иуда!

— Не угодил своему хозяину, холуй! Ха-ха-ха!

— Дай, гepp, еще «пану» по циферблату за верную службу!

— Го-го-го-го!

Полицай, бледнея, тянется все больше и больше, по-прежнему бормоча растерянно:

— Яволь!.. Нихвирштейн![10]

Не приведи ему бог не угодить коменданту и попасть туда, где смеются его бывшие товарищи: жить ему там только до ночи.

Зингер же принимает смех, по-видимому, как одобрение зрителей: он разжигает его. Злобно вереща, он снова бьет холуя по морде.

— Зо! Зо! Гут, герр! Бессер! Нох айн маль![11] — подзуживает кто-то из-за проволоки Зингера.

— Два чина: дурак да дурачина! — прорывается сквозь хохот дерзкая, зажигающая реплика.

Она вызывает еще большую волну хохота, переходящего в грохот.

— Верно! Попал в точку!

— Какова матка, таково и ягнятко!

— Как ни выслуживайся, золотого горба не сделают!

— Лакей есть лакей! — сыплются реплики.

Сзади жидкие аплодисменты — награда за бесплатный спектакль. Они остудили Зингера. Ударив еще несколько раз полицая, он, почуяв неладное, злобно смотрит за проволоку.

Там, с хитрым лукавым юмором, с откровенной иронией, с ядовитой издевкой смеется и зло хохочет страшная своим видом и неукротимой ненавистью плененная, но не покоренная шумная ватага. Видно, сообразил комендант, что, подзуживая его, узники издеваются над предателем и разыгрывают его самого.

Под его лютым взглядом смех и реплики обрываются. Много, много власти у фашиста: стоит ему захотеть — и пулеметчик нагромоздит здесь сейчас горы трупов!

Передние напускают на лица «невинное» выражение. В задних рядах, как рык сдерживающих ярость, но не укрощенных до конца тигров, долго не затихает злое глухое ворчание. Подбежавший на шум переводчик устраняет недоразумение между герром и «паном». Полицай, вобрав голову в плечи, потрусил выполнять приказание, а разъяренный Зингер с переводчиком идут дальше.

У водопроводного крана в отстойнике, где я каждый день тщательно мою свой котелок, прежде чем спрятать его в вещевой мешок, я встретил сегодня своего учителя — доцента Киевского художественного института Рокитского. До гибели нашего полка мы были в одной батарее. Трудно было нам, обросшим, отекшим от голода, узнать друг друга…

— Евген, это вы?! — воскликнул Николай Андреевич и, обняв меня, горько заплакал не то от радости, не то от горя, не то от воспоминаний о прошлом. Трудно, видно, приходится Николаю Андреевичу: он старше меня, ему больше сорока. Лицо его пожелтело, отекло.

Отныне судьба, независимо от нашей воли, будет нас соединять и разлучать в плену до самой его смерти…

— Я видел вас раненным на повозке и не думал, что вы остались живы, — улыбаясь сквозь слезы своей такой знакомой, добродушной улыбкой, сказал Николай Андреевич.

Мы оба обрадовались этой горькой встрече и стали держаться вместе. Встретили мы на элеваторе студента нашего института Навроцкого, киевского архитектора Гречину и его знакомого архитектора Малиновского. (Я не знал тогда, что с последними двумя меня крепко свяжет судьба — нам троим суждено будет вместе перейти фронт и снова встать в строй). К нашей компании присоединился знакомый мне по институту студент архитектурного факультета Костя Демиденко. Это был человек откровенный, смелый в суждениях, что в условиях лагеря грозило опасностью.

Прекрасный товарищ, он не раз выручал меня из беды. Высокий, стройный, с глубоко сидящими в орбитах небольшими глазами, в длиннополой, подпоясанной веревкой шинели, с развернутой пилоткой на голове, он очень похож на ассирийского царя, сошедшего с древнего фриза. Костя полон энергии — до всего и до всех у него дело. Получив вместе со мной баланду, он всегда проверяет содержимое наших котелков: если у меня нет гущи, — поделится со мной. А ведь он сам распух от голода, и это проявление самоотверженного товарищества глубоко волнует меня.

— Костя, — говорю я ему, — зачем это? Ешь сам!..

— Нельзя, мы должны вместе выжить, — резко говорит он тоном командира, и на этом разговор кончается.

Днем наша компания разбредается на пары, тройки, но на ночь мы собираемся в облюбованном углу деревянного сарая. Беседуем, вспоминаем прошлое, обсуждаем наши дела. То начинаем обдумывать, как достать соли, которую не кладут в баланду, и Костя предлагает совершенно фантастические планы. То поочередно рассказываем рецепты приготовления национальных блюд. Костя и тут такие затевает «коржи с маком», что Николай Андреевич вскрикивает от восторга и ругается. Все, услышав такое непосредственное выражение восхищения, смеются. То обсуждаем, какими путями попал в баланду кусок мяса с горошину, обнаруженный в котелке Кости.

Я показываю Николаю Андреевичу свои лагерные наброски. Верный своему педагогическому долгу и характеру, он подробно, долго, обстоятельно разбирает достоинства и недостатки их…

Иногда мы с Михаилом Игнатьевичем Гречиной мечтаем о том, как распишем фресками построенный по его проекту республиканский стадион в Киеве. По злой иронии судьбы он должен был открыться 22-го июля 1941 года…

Мы все, узники, мечтаем о победе, которая принесет нам мир и освобождение. Мечта о ней сейчас, в грозном 1941 году, кажется иной раз мечтой о почти невозможном, но без нее в лагере жить нельзя. Потеряв цель и надежду, здесь не проживешь и дня.

После одной вынужденной ночевки на улице я сильно простыл и заболел. Жжет огнем в бронхах, душит кашель, с каждым вздохом в спину как будто кто-то ударяет ножом, в ушах звенит, голова как свинцом налита.

Костя опекает меня. Сегодня мы опять не попали в сарай и томимся среди людей у входа. Мерцают звезды: будет холодная ночь. Подкрадывается глухое отчаяние…

— Ничего! Ничего! Все будет хорошо, все пройдет! — успокаивает Костя и отводит меня в сторону, к стенке сарая. — Будем спать «валетом». Снимай шинель! — командует он, снимая свою.

Он садится на землю, поджав ноги, и предлагает мне сесть рядом, но только лицом к лицу. Затем ложится спиной на мои колени. Я, сообразив, делаю то же: ложусь спиной на его худые, но теплые колени. Потом мы набрасываем на себя обе шинели, укрываемся с головой и подтыкаем тщательно под себя их полы.

Немного душновато, но зато скоро становится тепло. Приятно греют больную спину Костины колени. У нас с Костей сегодня все общее: и тепло, и дыхание, и думы, и мечты.

Утром, когда я открыл лицо, легкие обжег морозный воздух. Шинели наши покрылись инеем. Но мне стало легче. Не одну ночь проведем мы с Костей «валетом», и недуг мой пройдет бесследно.

С каждым днем все меньше остается узников на элеваторе. Одних, заболевших, увозят в госпитали Хорола, других выносят за пределы лагеря и сваливают в противотанковый ров. Растет и растет страшная груда.

Мы все стали вмещаться в сарай и закрываем на ночь двери. Так теплее.

Утро. В щелях сарая брезжит рассвет. Притихнув, слушаем приближающийся ненавистный галдеж полицаев. Двери со скрипом отворяются:

— Вон! Хватит нежиться.

— Вон! Падаль несчастная! Вон!! — ревут полицаи, орудуя палками. Лица узников, обращенные к дверям, все больше и больше мрачнеют. На дворе идет густой крупный снег. Зима… Пока передние под ударами дубинок выкатываются на улицу, в холод, в пургу, — мы стоим молча и думаем свои невеселые думы.

— А в Яме, рассказывают, совсем мало народу осталось!.. — говорит угрюмо Костя, смотря в распахнутые двери.

И каждый представил себе, как там, в провале, снег заносит сейчас живых и мертвых наших товарищей.

— Пошли! — как бы очнувшись, резко командует Костя, и мы вываливаемся вслед за передними в снежный буран. Снег облепляет наши плечи, спины, головы, попадает за воротник — тает и течет холодными струйками по телу. Прошли «сквозь строй», получили баланду. Она сегодня горячая. Прежде чем съесть ее, грею озябшие мокрые руки о котелок.

Снегопад утихает. Стряхиваем друг с друга снег, и пока отстойник не заполнился, сбиваемся в отдельные кучи, грея друг друга теплом своим. И вдруг видим за проволокой знакомое ненавистное лицо.

Артур на элеваторе!

Да, это он: тяжелая челюсть, глубоко посаженные маленькие злые глаза. Тепло одет. В руках увесистая палка, почтидубина. Лицо разгорячено выпитой самогонкой.

— Он, с-собака! Он, мерзавец!

Артур — одна из наиболее мрачных фигур Ямы. Злобный, гнусный выродок, предатель из немцев советского подданства, он с первых же дней прославился своей ревностной службой. Вооруженный палкой, с повязкой полицая, делавшей его абсолютно безнаказанным за любые беззакония, он без всяких причин и поводов садистски бьет заключенных, раздевает их, меняя отнятую обувь и одежду на самогонку. Трудно перечесть все его преступления перед народом, перед Родиной! И сейчас Артур здесь. Видно, его перевели из Ямы на элеватор.

Артур, встречаемый и провожаемый взглядами ненависти, зло ухмыляясь, проходит мимо проволоки, разделяющей лагерь. Видимо, довольный своей мрачной популярностью, он идет к раздатчикам. Минуя их, врывается в отстойник и начинает иступленно бить дубинкой кого попало и по чему попало. Многие обессиленные, еле передвигающиеся узники валятся замертво от зверских ударов пьяного садиста. Артур безнаказан. Пулемет на вышке, поводя своим черным стволом, сопровождает его «рейд». Безнаказанность распоясывает его скотские инстинкты. Его захватил исступленный, дикий восторг: «Бить! Бить!! Би-и-ть!». Он осатанел. Задыхающийся от бессмысленной ярости, крушит все на своем пути.

И вдруг, вместо того чтобы бежать от него, все, захваченные единым могучим порывом, устремляются к нему. Артура окружает плотная стена измученных узников.

— Ты предатель, Артур!

— Иуда, сукин ты сын!

— Продажный пес! — летят ему в лицо страстные, гневные слова обличения.

Разъяренный Артур бьет дубинкой по парирующим удары рукам, по костлявым, худым плечам, по головам и кричащим лицам.

Кто-то упал замертво на землю…

— Ни дна тебе и ни покрышки, паскуда Артур!

Кого-то, оглушенного, подхватили на руки товарищи.

— Осиновый кол тебе в могилу, иуда проклятый!

— Будь про…

— Ты сука, Артур!

— Прииде за все розплата, зрадник!

— Вы здесь получаете по черпаку баланды! Вы у меня будете получать по полчерпака — как в Яме! Коммунисты… — исступленно, по-немецки и по-русски, ревет озверевший хам, раздавая направо и налево удары.

— Палач проклятый!

— Гнусный выродок! Зверюга!

— Фашистский ублюдок! Родину продал! — кричат со всех сторон сотни людей, потрясая кулаками.

Бледный от гнева, Костя кричит больше и громче всех:

— Шкура продажная! Садист подлый!

Отведя душу криками, я начинаю беспокоиться за Костю: слишком заметно проявляет он свой гнев. Я хватаю его за полу шинели:

— Костя, хватит! Приметит какая-нибудь сволочь, да и самому Артуру в глаза ты много лез… Довольно, ты его не переубедишь, а народ уже отметил шельму… Всю жизнь не забудет… Хватит!

Вырываясь от меня, через головы людей грозя кулаком Артуру, задыхаясь от гнева, бледный, Костя кричит:

— Ты хуже бешеной собаки, подлый изменник!.. Погоди, поставят и тебя к стенке!..

Накал страстей такой, что, забыв и о пулеметах и о каре за расплату, люди вот-вот растерзают изменника. Он сам это, по-видимому, почувствовал. Уже хватаются немощные, слабые руки за палку, тянутся к одежде палача. Еще миг — и повиснут на нем гроздями рычащие, обезумевшие страшные скелеты-люди!..

— В отхожую яму его, гада!! — повисает над ревущей толпой истошный крик.

Не выдержал Артур. Дубинкой пробив себе дорогу, он трусливо бежит. До самого прохода лавиной катится за ним разгневанная, бушующая толпа. Выскочив за ограждение, бледный от испуга, запаленный Артур молча грозит дубинкой. Он не в силах вымолвить и слова от душащей его ярости. Из-за проволоки тысячи возбужденных лиц смотрят на него с лютой ненавистью.

— Иди, иди жалуйся, прихвостень!

— Катись, катись, подлюга!

— Катись, предатель, пока цел! — слышатся гневные крики, поддерживаемые грозным гулом лагеря.

Вытирая рукавом вспотевшее лицо, трусливо, злобно оглядываясь, Артур, плетется к воротам. Пройдя их, скрывается в дверях комендатуры. Ждем расправы. Но никто не выходит. Не видно ни немцев, ни полицаев. Пулемет на вышке молчит. Быть может, немецкий часовой тоже не любит предателей и поэтому не сказал своего «веского» слова?

Как растревоженный гигантский пчелиный рой, долго гудит и клокочет страстями лагерь…

Пришла необычно суровая и снежная для Полтавщины зима. С вечера полицаи отделили сто узников. Отбирали более крепких. Попал в эту группу и я.

Рано утром, еще затемно, нас вывели за пределы лагеря. Мы стоим кучкой у комендатуры, жмемся друг к другу и топчемся, спасая ноги от лютого мороза.

Там, за проволокой, начинается день лагеря. Из сараев серой кричащей массой вываливаются подгоняемые полицейскими дубинками узники. Над толпами в морозном воздухе витают клубы пара.

От сараев через весь лагерь к воротам потянулась длинная процессия.

Заиндевелый часовой открывает сильно скрипящие на морозе ворота. Мимо нас в утреннем морозном тумане, попарно, с носилками в руках, медленно идут и идут, еле волоча ноги, люди-призраки с большими красными шестиугольными звездами на груди и спине.

Темные силуэты костлявых согбенных фигур с островерхими развернутыми пилотками на склоненных головах напоминают изломанные, гротескные фигуры средневековых монахов, сошедших с картин Маньяско.

Это похоронная команда евреев. Они несут и несут на носилках и в бочках, висящих на палках, обнаженные, закостеневшие, скрюченные мертвые тела… Наши взоры невольно обращаются к страшной ноше… Бросается в глаза контраст сине-черных заросших лиц и темных рук мертвых, с их изжелта-бледными телами и восковыми ступнями.

Люди проходят, шатаясь из стороны в сторону, к большой яме, выкопанной метрах в пятидесяти от ворот, сваливают в нее тела и возвращаются назад.

Большие глаза пленников из команды — одни измученные, скорбные, другие хмурые, угрюмые, — смотрят в землю с тупым безразличием. Некоторые люди-тени поднимают глаза. И тогда видишь не тень, а человека… Читаешь на заросшем худом лице его скорбные думы, безграничное отчаяние и печать обреченности от повседневного ожидания смерти. Ибо он знает, этот человек, что все гражданские лица еврейской национальности на всей оккупированной территории давно уже уничтожены, и он тоже обречен, но оставлен фашистами на муки, издевательства и глумление.

У ямы, заложив руки назад и широко расставив ноги, стоит фашист. Он в теплой шинели и пушистой меховой шапке. Что он делает там? Неужели любуется делами рук своих? У одного из подходящих к яме евреев из окоченевших рук выскальзывают носилки — и труп сваливается в снег. И тогда из-за спины фашиста вылетает резиновая палка и бьет несчастного по спине, по голове, по чему попало. Тот хватает голый труп в охапку и волочит его под градом ударов в яму. Не только для глумления над людьми стоит фашистский ублюдок у ямы! Обреченные евреи из похоронной команды часто выносят в бочках за пределы лагеря, вместо мертвых, живых узников и тем помогают им бежать.

В нашей сгрудившейся толпе ни разговоров, ни реплик.

Переходя дорогу, мы преграждаем путь двум евреям с носилками. Они, уступая дорогу, останавливаются совсем близко от нас.

Мой взгляд на какой-то миг встречается со взором впередистоящего. Худое, рыжеволосое, спокойное лицо интеллигентного человека, на минуту оторвавшегося от своих тяжелых дум…

Как много хочется ему сказать!.. И кажется, он кое-что понял. Его глаза говорят мне об этом… Миг, и снова нет здесь человека, он снова там, во власти своих мрачных дум, а быть может, своих воспоминаний…

Из комендатуры, стуча и бряцая прикладами винтовок о пол и ступени крыльца, выходит команда тепло одетых полицаев, оцепляет нас и гонит в Хорол — и по тракту дальше. Один из них, словоохотливый, сообщает, что нас ведут в дорожный лагерь Тодта в село Елосоветское, в восемнадцати километрах от Хорола, где мы будем расчищать дороги от снега.

Молниеносная война провалилась, у немцев появились непредвиденные заботы. Мы стали нужны фашистам как рабочая сила.

Дорожный лагерь в Елосоветском

ПОД ВЕЧЕР мы пришли в большое село, стоящее на открытом месте, в стороне от столбовой дороги. Перед помещением сельского клуба, оцепленным проволочным заграждением, нас «принимают», пересчитывают и гонят за проволоку. Проходим в помещение бывшего клуба. Большие комнаты тускло освещены окнами, наполовину забитыми досками и опутанными колючей проволокой.

В полумраке у стен, на истолченной соломе, сидит и смотрит на нас с печальным равнодушием множество большеглазых, невероятно худых, измученных людей.

— Здравствуйте… товарищи!..

— Здравствуйте… братцы!..

Кто-то из наших нашел среди старожилов дорожного лагеря своего друга и, плача, обнимает его…

Укладываемся вповалку на пол. Проходит тягостная, бессонная, полная мрачных раздумий ночь. Снова, как в Яме и на элеваторе, слышу я в темноте простуженный кашель, тяжкие вздохи, стоны и бред многих людей.

Кто-то во сне вспомнил свою мать и зовет ее… Кто-то сквозь зубы цедит проклятья.

Утром, еще затемно, распахивается дверь:

— Подъем! Быстро! Выходи! Выходи получать завтрак! Быстро!

Команда эта подкрепляется, как всегда, отвратительной, виртуозной бранью.

В темноте завозились, зашуршали соломой, закряхтели проснувшиеся люди, зазвякали ручками котелки, вынимаемые из сумок и из-под соломы в изголовье. Тяжело поднимаются, ежась и зевая.

— Поднимайсь! Выходи строиться! — гремит опять в открытой двери. Все быстро встают и, толпясь у дверей, молча выходят во двор. На чистом небе светят еще крупные звезды, съедаемые тусклым холодным рассветом. Сильный мороз. Встав в очередь, получаем по кусочку хлеба и по полкотелка жидкого постного бурякового супа. Возвращаемся в помещение и там, кто сидя, кто стоя, съедаем полученное.

— Быстро строиться на работу! Становись! — слышится со двора.

Выскочив опять на мороз, строимся в колонну.

Наши, с элеватора, инстинктивно жмутся друг к другу.

— По пячь! По пячь! — кричат появившиеся откуда-то конвоиры, вооруженные винтовками.

Узнаем от старожилов, что конвоиры, сопровождающие нас на работу, не немцы, а поляки из команды Тодта. Они в желто-зеленых шинелях, с повязкой на руке, на которой написано: «Организацией Тодт».

В бледном утреннем свете начинаем различать угрюмые лица конвоиров. Старший среди них унтер-офицер — немец. Он с повязкой нациста. Нас тщательно пересчитывают: каждый конвоир получает по пятьдесят человек. Подводят к груде штампованных железных лопат для снега с выгнутыми тонкими ручками.

Разбираем их, водружаем, как ружья, на плечо и трогаемся в путь. Унтер-офицер остается в лагере. Нас конвоируют поляки. Коченеют на ветру голые руки. Нестерпимо ломит пальцы. Рукоятка лопаты обжигает холодом. Чтобы спасти руку, втягиваю ее в рукав и использую обшлаг как рукавицу.

Долго, очень долго идем пустынным полем.

Идем молча. Слышен скрип и хруст многих сотен ног по морозному снегу. Время от времени над нашими головами лязгают, сталкиваясь, железные лопаты, да по заснеженной степи, словно клики большой неведомой птицы, далеко разносится тоскливое, унылое:

— По пячь! По-о пячь!.

Перед моим лицом мерно колышутся заиндевелые, ссутулившиеся от холода спины и поднятые воротники шинелей с выглядывающими из-за них пилотками.

«Раз-два! Раз-два!» — мысленно отсчитываю я такт, отгоняя думы и как бы усыпляя сознание.

«Звяк! Дзень! Бряк!» — лязгают над головами лопаты.

— По пячь! По-о пячь! По пя-а-чь! — кричит, как плачет, конвойный.

Я начинаю слушать и ощущать озябшими ногами скрип своих сапог: постепенно для меня словно затихают все шумы, скрежеты, лязги — я слышу только тихое, негромкое поскрипывание снега: «Скрип-скрип, скрип-скрип…»

И вдруг от этого поскрипывания повеяло чем-то мирным, спокойным, радостным. Волной нахлынуло где-то, когда-то давно пережитое, волнующее, счастливое…

Где, когда это было? Вспомнил… О, как давно это было!..

…«Скрип-скрип! Скрип-скрип!»

Поздним зимним вечером через большой огород по узенькой тропинке, проложенной в глубоком снегу, нас, троих малышей — мал мала меньше — отец несет в баню. Отец приютил нас на своей широкой теплой груди, укутав с головой полами большого черного овчинного тулупа. Нам, малышам, под теплым тулупом на груди у отца, как цыплятам под крыльями у наседки, темно, тепло, уютно, необычно, а поэтому ликующе-радостно.

Веселый хохот, визг, бессвязное бормотанье и лепет младшей сестренки. Приятно пахнет овчиной, остро ощущается теплота отцовского тела.

Прильнув ухом к его груди, слышу мерные, глухие удары сильного, по-видимому, большого сердца: «Тук-тук!»

А там, где-то внизу, в темноте, под ногами отца, как и у меня сейчас, звучит мирно, безмятежно, ласково: «Скрип-скрип! Скрип-скрип! Скрип…»

…Вдруг все — визг, скрежет снега, лязг железа, крики конвойных — шквалом снова ворвалось мне в уши.

«Отец! В ту войну, двадцать лет назад, тебе было ровно столько же лет, как и мне сейчас, — ты не вернулся, погиб. Неужели и я не вернусь?»

«Дзень! Звяк! Бряк!»

— По пячь! По пячь!!..

Оглянувшись назад, вижу ряды хмурых, измученных лиц ушедших в себя людей, ресницы, усы и бороды, как и воротники шинелей, облеплены инеем, глаза потуплены. Иной раз поймаешь вскинутый тебе навстречу, понимающий, сочувственный взгляд товарища и читаешь в нем на свой немой вопрос безмолвный ответ: «Холодно, брат? Плохо?». — «Плохо, товарищ! Холодно, голодно…». — «Держись, друже! То ли было, то ли еще, быть может, будет… Крепись!.. Выдержим мы и эту каторгу…»

Лимонный восход окрашивается в золотистые тона. Из-за далеких голых перелесков показывается красно-оранжевый край громадного солнца. Весь полыхающий, огненный диск его поднимается над горизонтом.

Торжественный восход солнца вызывает в душе радостные чувства, такие необычайные в нашем положении. О, живуч человек! Ну, что ж, здравствуй, солнце!

Не греет сегодня, светило, твой пламенеющий жар наши измученные, продрогшие тела, но просветляет и согревает он наши души: «Здравствуй, солнце!»

Дорога, по которой мы идем и которую должны будем очищать от снега, ведет на Полтаву. Конвоир очень словоохотлив и незлоблив. Мы узнаем, что он бывший колбасник, что у него дома осталась большая семья. В организацию Тодта мобилизовали. Он явно хочет добиться хорошего расположения с нашей стороны. Когда мы приходим на место работы, конвоир унылым голосом объясняет нам задание:

— Очищайте, панове, снег с дороги и кидайте его в сторону. Самое главное, срезайте аккуратно снег у края дороги, чтобы было как по линейке. Можете работать с прохладцей — копошитесь, чтобы не замерзнуть. Но если будет проезжать унтер-офицер, вы меня не подводите — шевелитесь побыстрее, пока не уедет.

Мы очень довольны нашим конвоиром, так как работать на фашистов у нас совсем нет желания: ведь дорога, по сути, — военный объект. Мы проводим время в разговорах с конвойным, в топтании на месте и внимательно следим за дорогой, ведущей к нашему лагерю. А когда вдали показывается кошева с немцем-нацистом (он один раз в день объезжает участки), наш конвоир преображается: он кричит на нас, ругается по-польски и по-немецки, а мы, как говорят, симулируем бурную деятельность. Поляк мечется, иногда поддает кое-кому прикладом. Ухмыляясь исподтишка, мы отчаянно скребем дорогу, сталкиваем лопаты, звякаем ими, а когда унтер-офицер проезжает — все идет по-старому.

Иногда вместе с офицером проезжает маленький молодой худощавый эсэсовец в голубой шинели с серебряными регалиями на воротнике. От «старожилов» и от конвойного мы узнаем, что его зовут Миша. Это, по-видимому, сынок влиятельных родителей, который отсиживается в тылу. Никто не слышит от него ни худого, ни хорошего слова, но все его побаиваются — и поляки, и немцы, не исключая унтер-офицера. Одно мрачное слово «эс-эс» нагоняет на всех страх.

Из-за скудного питания, холода, который уносит много сил, и ежедневных переходов люди сильно изматываются. Возвращаясь перед вечером в лагерь, мы несем на руках одного, двух, а иногда и трех окончательно выбившихся из сил товарищей. Время от времени, чтобы не замерз, его ведут под руки. Тяжко ему сознавать, что он своей беспомощностью затрудняет и без того уставших товарищей.

К весне прокатился по лагерю слух, что всех нас отправят на работы в Германию…

В одно из воскресений нас выстроили во дворе лагеря и написали каждому на спине суриком номер. Нумерация была единая для всех Хорольских лагерей. Мне выпал номер 10840. Мы перестали быть людьми со своими именами и фамилиями — мы стали только номерами.

Но еще больше удручало то, что нас взяли на учет и готовят для отправки на фашистскую каторгу.

Пугают, страшат перспективы скитаний по лагерям смерти в чужой, враждебной стране, подневольного, рабского труда на военных объектах врага.

Тяжелые думы угнетают меня, и я делюсь с товарищами.

— А вы, Кобытев, если хотите, сможете оттянуть свою отправку, а быть может, и совсем избежать ее, — говорит мне с глазу на глаз Александр Голен, пожилой, невысокий чернявый узник, работавший до войны шофером в Киеве.

— Каким же это образом? — встрепенувшись, спрашиваю я.

— Покажите немцам, что вы художник и умеете рисовать портреты с натуры. Немцы все — страшные стяжатели и трофейщики: каждому из них захочется послать домой свой портрет, выполненный художником из России. Они наверняка заставят вас делать их и оттянут вашу отправку. А там, кто знает, быть может, вас расконвоируют, и тогда уже надо не оплошать…

— Я тоже слышал, что немцы еще с осени расконвоировали врачей, строителей и других специалистов для работы в Хороле, но не гоже мне, советскому художнику, рисовать портреты немецких оккупантов. Ведь не случайно всю осень и зиму, в самое страшное для нас время, скрывал от них, что я художник, — говорю я угрюмо.

— А ехать и делать снаряды, мины на головы своих людей лучше? — спрашивает меня товарищ.

Я молчу. Доводы Голена звучат убедительно.

— От ваших портретиков, — продолжает он, — никакого вреда и урона не будет нашей армии, Вам придется, скрепя сердцем, заняться ими для достижения своей цели. У вас нет иного выхода. Плетью обуха не перешибешь — вам надо пойти на хитрость. Подумайте об этом. А на вашем месте — я бы долго не думал. Да, пожалуй, вам и грешно плыть по течению и не использовать возможность задержаться на родной земле, а затем бежать… — добавляет Голен.

Ночью, лежа на соломе, вперив невидящие глаза в темноту, я долго рассуждаю сам с собою: «Да, пожалуй, Голен прав! Тебя наверняка заставят в Германии делать мины, снаряды, авиабомбы — на головы наших людей, наших матерей, жен и детишек. Ты станешь невольным участником убийства своих. Ты будешь, конечно, как и твои товарищи, саботировать, вредить на заводах врага, но посмотри, как идут дела на дорожных работах: все волынят, саботируют, каждый узник в отдельности почти ничего не делает, а дорога все же очищается от снега и становится проезжей. Так будет и там, в Германии: из малых толик подневольного рабского труда сложится весомое, вредное для Родины дело.

Кроме того, когда тебя угонят в Германию, тебе придется распроститься с мечтой о возвращении в строй, об участии в Священной войне: ох, как далека и трудна будет дорога к фронту через Германию, Польшу, если тебе посчастливится бежать! Быть может, удастся бежать по дороге в Германию? Нет, нет! Это журавль в небе…

А когда там, на чужбине, после долгих тяжелых лет каторги тебя освободят по окончании войны товарищи, простишь ли ты себе, что сегодня не приложил усилий, чтобы избежать угона и тем потерял возможность вернуться в строй в разгаре войны?

Главная моя задача была — уклониться от угона в рабство, задержаться на родной земле и затем, улучив момент, бежать и вернуться в строй. Но тогда я уже поставил себе и более далекую цель: я знал, что рано или поздно я должен буду в задуманной мною серии рисунков, повествующей о мужестве и стойкости советских людей, показать и конкретных военных преступников, вершивших злодеяния в Хороле.

Если сегодня тебе придется рисовать их с натуры, образы виновников гибели твоих товарищей будут более конкретными, весомыми, зримыми. Так загляни же им в глаза, проникни взглядом художника в самые глубокие, мрачные тайники их черных душ — будь борцом до конца! Точи свое тайное оружие! Действуй!

И я решил действовать.

…В следующее воскресенье я демонстративно рисую «легальный» портрет одного своего товарища. Рыскающей по лагерю переводчик-фольксдойч останавливается, смотрит восхищенно на мою работу, спрашивает:

— Художник?

— Да, я художник, — отвечаю ему я.

— Нарисуй меня! — говорит он, садясь позировать.

Я вкладываю в портрет максимум старания; догадываюсь о вкусах переводчика и обывателей-немцев, разделываю его «под орех» по принципу «смерть фотографии», и главное, добиваюсь припомаженного сходства. У фольксдойча изношенная, дегенеративная, низколобая, курносая физиономия, и сделать это нелегко.

Получив портрет, переводчик обалдело смотрит на свое изображение.

— Похож? — спрашивает он окружающих, сам не веря тому, что он такой красивый.

— Похож!

— Точь-в-точь!

— Как фотография!

— Даже лучше, чем на фотографии: и похож, и красиво! — одобрительно отзываются узники, и смотрят, ухмыляясь, на «красавца».

Переводчик, ликуя, побежал в село, где расположены казармы фашистов и административные помещения лагеря.

— Побежал хвастаться! — говорит кто-то из узников.

Этого-то мне и надо. «Клюнет или не клюнет?» — думаю

я, укладываясь спать.

Клюнуло! Утром, когда началось построение для отправки на работу, переводчик, которого я нарисовал, вывел меня из строя и повел в село.

Переводчик привел меня на немецкую кухню. Оказывается, ефрейтор-немец, находящийся в лагере на отдыхе и работающий поваром, увидев у переводчика портрет моей работы, захотел тоже быть «увековеченным» русским художником. Он добился у начальника лагеря разрешения освободить меня временно от дорожных работ.

Все шло как по маслу. Войдя на кухню, я осматриваюсь. Вправо от двери, в глубине большой, просторной кухни стоит печь с вмурованным котлом. Угрюмый на вид, темноволосый, пожилой повар-немец встречает меня довольно приветливо и усаживает в дальнем углу. Сбросив шинель и положив ее за своим стулом, я быстро ориентируюсь. Держусь с достоинством, сдержанно, без подобострастия, не так, как ведет себя стоящий у дверей, скисший в присутствии немца, угодливо хихикающий переводчик. Этот тон знающего себе цену мастера-художника оказывается верным, я и впредь буду придерживаться его. Он будет внушать уважение ко мне у «заказчиков».

Вместе с тем, я нарочито неловко веду себя как солдат, неловки мои военные приветствия, которые обоюдно обязательны при встречах с военными, медлителен мой шаг, отсутствует военная выправка.

Короче говоря, я разыгрываю из себя мэтра, который попал в армию по недоразумению. Этому помогают и мои пышные усы, они старят меня и маскируют мой возраст.

Роль «маэстро» мне дается, и меня будут иногда называть «профессором». Повар через переводчика спрашивает, что мне нужно для работы.

— Бумага для рисования, папка, карандаш и резинка, — отвечаю я.

Все это быстро приносится и вручается мне. Повар надевает мундир, нацепляет железный крест. Позирует он добросовестно. Временами, не поворачивая головы, он дает указания своим помощницам по кухне — двум украинским женщинам.

Прекрасна понимая, что фашистские солдаты и офицеры, для которых идеалом портретного искусства наверняка является ретушированная фотография, не поймут живого портретного рисунка карандашом. И я, как говорят профаны, рисую «чисто»: чеканю, полирую, тщательно заглаживаю.

Судя по тому, что повар напускает на себя суровый вид, я понимаю: он хочет видеть себя на портрете воякой. Таким я его и делаю. Мне нужно выиграть время, я не тороплюсь, но чтобы сразу показать товар лицом, отделываю портрет по частям. В первый день на бумаге появилось отчеканенное до предела, бритое, суровое, воинственное лицо пожилого чернявого немецкого солдата. Брови его сдвинуты к переносью, губы плотно сжаты.

Когда вечером в кухню явились начальник лагеря и другие фашисты, моя работа прошла экспертизу знатоков (а здесь все знатоки!) и вызвала шумный восторг. Высокомерный в обращении со всеми, начальник лагеря подобрел: он подходит раза три ко мне, улыбаясь, тычет себя в грудь и говорит:

— Михь! Михь!

Довольный повар наливает миску супа и ставит ее возле меня на столе.

На другой день, чтобы избавить повара от позирования, я предлагаю ему снять мундир и повесить на спинку стула. И тут я не жалею времени и раздракониваю регалии, пуговицы и прочие детали мундира до чертиков. Это производит на моих невежественных заказчиков впечатление феноменального мастерства; они чмокают губами и покачивают изумленно головами.

Я не спешу, присматриваюсь к тому, что делается вокруг меня. Повар-немец криклив, шумлив, но в сущности незлой. Женщины-работницы, по-видимому, изучили его и не боятся, на крик повара отвечают неменьшим криком. Время от времени немец изрыгает бессмысленный рев:

— Вишта-не-е!!!

Вечерами, когда конвоиры-немцы, получив по миске супа, с шумом усаживаются обедать, в кухню робко проходят за своей порцией поляки-конвойные. Получив суп, они тотчас уходят в свою казарму. Немцы относятся к ним надменно, подчеркнуто не замечают их присутствия. Мне даже становится обидно за поляков-конвоиров, за их униженное поведение в присутствии немцев. Да, отвыкли за годы Советской власти пресмыкаться перед господами советские люди! Выпрямились они, и, видно, их можно только сломать, но не согнуть.

Через три дня портрет повара был готов.

— Комиссар! Комиссар! — шутливо говорят женщины-работницы повару, указывая на портрет. Тот не налюбуется им.

В это время на кухню ввалились два новых немца. Они пришли с фронта на отдых и привели в лагерь новую партию узников с элеватора. Оба они молодые, здоровые, загорелые. Их окружили немцы из лагеря и наперебой расспрашивают о делах на фронте.

Я, закончив портрет, мог уйти, но желание узнать о положении на фронтах заставляет меня снова взять портрет и сделать вид, что я подправляю и уточняю детали мундира. Жадно ловлю я ухом знакомые слова: Ленинград, Москва, Тула, шлехт, кальт, зер швер, рус…[12]

Фронтовики-немцы, польщенные вниманием тыловиков, возбужденно рассказывая о своих боевых делах, наверняка выбалтывают лишнее. (Как я жалею, что моих знаний немецкого языка недостаточно, чтобы понять их рассказ!)

По унылым лицам служащих видно, что зимняя кампания и дела на фронтах их не веселят. (Будет чем сегодня вечером порадовать и утешить моих товарищей в лагере!) Выходившая во двор одна из женщин-работниц вернулась и рассказала полушепотом своей подруге и мне, что эти два молодых фашиста сегодня по дороге в Елосоветское застрелили нескольких отстающих. Я смотрю на молодые, здоровые лица белокурых весельчаков-немцев, и мне не верится, что они — подлые убийцы беззащитных, ослабевших людей.

Когда немцы уселись за стол ужинать, одна из женщин, разговаривая со мной и с поваром о портрете, бросила опять слово «комиссар».

— Вер комиссар?[13] — взревел, вскочив из-за стола один из новичков.

Длинные, зачесанные назад белокурые волосы свалились ему на лоб длинными космами. Сквозь космы он злобно уставился на меня, бросил ложку и, перешагнув скамейку, зверем ринулся ко мне. Невольно отпрянув и закрыв локтем нижнюю часть своего лица, я увидел близко-близко от себя вместо молодого симпатичного юнца морду бешеного шакала, искаженную слепой, безрассудной яростью.

— Не он, не он, комиссар, вот, вот, комиссар! — вскричала испуганная женщина, указывая на портрет повара, который я держал в руках.

— Хальт! — одновременно громко и резко, как на сорвавшегося с цепи лютого пса, закричал ефрейтор. Он схватил за плечи гитлеровца и оттащил от меня. Затем возбужденно стал ему что-то говорить. Я слышу знакомое: «Прима малер, зер гут, шене бильдер, профессор».

Разъяренный гитлеровец постепенно остыл и принялся снова за еду. Скрывая свою лютую ненависть под маской спокойного, знающего себе цену «маэстро», шокированного наскоком, я рассматриваю «в лоб» фашистских молодчиков. Да, крикни хозяин таким двуногим молодым псам: «Ату его!» — и они растерзают любого человека, даже родного отца, мать.

И заметил я по лицу старого немецкого солдата-ветерана, что непонятна и неприятна ему эта слепая, бездумная выдрессированность молодых служак фашистского режима. Чувствовал я и после, что в душе этого угрюмого, грубоватого кавалера железного креста была какая-то раздвоенность и тайное недовольство.

Еще хуже стало на дорожных работах моим товарищам, когда вместе с поляками-конвоирами стали сопровождать их на работу эти отъявленные, выслуживающиеся фашистские молодчики. Они, по-видимому, были посланы в дорожные лагеря для усиления конвоя: с наступлением теплых дней стали возможны побеги узников.

После того, как портрет повара был закончен, на новооткрытого «маэстро» наложил лапу начальник дорожного лагеря.

Он сел позировать в полной нацистской форме: один погон, портупея и повязка с черной свастикой на левом рукаве. Это — невысокий, плотный, лет тридцати-тридцати пяти немец. По-видимому, он бабник. Все то время, когда он позировал мне, с его лица ни на минуту не сходило блудливое, похотливое выражение. Смотря через мое плечо а окно, он полушепотом без конца твердил:

— О майне кляйне медхен! Ихь ферлибт! Ихь либе дихь! Ихь либе дихь! Ком цу мир!..[14]

Начальник заставляет меня перерисовать свой портрет на другой лист, чтобы иметь два экземпляра. Затем дает мне увеличить фотографию своей семьи. Для проволочки времени я дотошно разделываю все детали одежды, вычеканиваю каждую клеточку материи и в свету и в тени и этим утверждаю свой авторитет «непревзойденного феноменального маэстро».

Когда и этот заказ выполнен, он, самодовольно хихикая, дает мне увеличить до натуральной величины маленькую фотографию своей любовницы — смазливой молодой немки. Бессовестно приукрашенный мною портрет ее сразил наповал всех моих «меценатов».

Втайне я смеюсь над «меценатами», принимающими суррогат за настоящее искусство. Зная некоторый набор слов по искусству, я прощупываю этих «ценителей» и убеждаюсь, что никто из них не слыхал даже о своих великих немецких художниках — Дюрере, Гольбейне, Кранахе, Грюневальде, Кэте Кольвиц, Генрихе Цилле…

Иногда на кухню вваливаются дружки нациста — самоуверенные, нахальные начальники соседних дорожных лагерей. Тогда на столе появляется бутылка шнапса, миниатюрные рюмочки, и гости пьют время от времени «по одной», ничем не закусывая. Лица их еще больше краснеют, и наливается оживленная болтовня наперебой. Но как все скисают и цепенеют, когда на пороге кухни появляется тщедушная фигурка эсэсовца Миши!

Все оживление компании, весь гонор хозяина и гостей как ветром сдувает. Жалкие, съежившиеся, они угодливо　предлагают эсэсовцу шнапса (повара они никогда не угощают).

Молчаливый Миша, выпив, оживляется и начинает махать патриотические речи. Напыщенные слова: фюрер, наци, фатерлянд, дойчшлянд, штурм унд дранк нах Остен, — не сходят с его языка. По жестам, ухваткам и патриотическим выкрикам я вижу, что он из кожи лезет вон, стараясь походить на своего бесноватого фюрера.

Еле сдерживая улыбку, я наблюдаю искоса то раболепие, с каким протрезвевшие немцы — и хозяин и гости — смотрят оратору в рот.

Все это страшно напоминает сцену с подвыпившим, расхваставшимся Хлестаковым в «Ревизоре» Гоголя.

После ухода «гостя», долго еще царит на кухне смущенное молчание.

Это были картины иного, непонятного, чуждого мира, с его смешным, странным и страшным укладом.

Все немцы из лагеря непрочь получить от меня свои портреты, но начальник, пользуясь своим положением, один эксплуатирует меня. Когда же сам Миша захотел увековечить свой облик, начальник сделал галантный скачок в сторону. И я рисую сидящего передо мной плюгавого, невзрачного человечка в парадной серо-голубой эсэсовской форме. Он не похож ни внешностью, ни поведением на тех эсэсовцев и гитлеровцев, которых привелось мне видеть на этапе, в Яме и на элеваторе. Уныло смотрит он в окно за моей спиной, и чувствуется, что он страшно тоскует и боится чего-то.

Иногда он встречается взглядом со мной, и я чувствую в нем нечто человеческое, но загнанное, запрятанное в глубинах души. По-видимому, его, как человека неглупого, гнетет предчувствие расплаты за содеянное фашистами, и жуткий, леденящий душу страх за свою собственную шкуру.

Возможно, что в «тихом омуте черти водятся», и не потому ли Мишу так боятся немцы из охраны? Тщетно пытаюсь я предположениями и воображением понять Мишу по его лицу.

В то время, когда я заканчивал портрет Миши, развернулись события, нарушившие монотонный ход лагерной жизни: приехал не то на отдых, не то для ликвидации лагеря новый эсэсовец. Он — полная противоположность Мише и по облику, и по характеру.

Крупный, матерый, с холеным белым лицом, которое обличает его «канцелярское» происхождение, он чрезвычайно энергичен и предприимчив. Это фашистский карьерист типа Геринга, который для своих целей не погнушается ничем: ни подлогом, ни клеветой, ни провокацией, ни пытками, ни убийствами.

Для демонстрации своего усердия и преданности фюреру такие карьеристы изобретательно создают разные «дела». Благодаря «раскрытию» этих дел они быстро продвигаются по служебной лестнице, оставляя позади себя горы трупов.

«Большому эсэсовцу», как окрестили новичка узники, потребовалось такое «шумное дело» в лагере.

Он приказал конвоиру-поляку, знающему русский язык, а поэтому более близкому к узникам, найти среди заключенных провокатора, который за свое освобождение согласился бы сообщить номера тех узников, которые якобы сговорились напасть на охрану лагеря, уничтожить ее и бежать.

И нашелся подлец, который ценой жизни ничем не повинных людей купил свое освобождение. Черное имя его — Николай Пышкин. Он передал через конвойного поляка номера пятерых узников: Шпака, Шапошникова, Долженко Василия, Антонова и Логутова Ильи. Всех их вместе с провокатором схватили и отделили от остальных. Начались зверские допросы.

В этот день меня привели на кухню для работы, но задания почему-то не дали. В кухне с утра никого не было, только в дверях ее торчал очень плохо говоривший по-русски худощавый фольксдойч из колонистов. Он не спускал с меня глаз, и я насторожился.

Вдруг в окне я увидел, что переводчик, которого я недавно рисовал, подгоняя ударами палки и гикая, гонит на допрос обвиняемых в заговоре товарищей. Позже он, хмурый и угрюмый, вошел в кухню и приказал мне идти за собой. Я понял, что меня или хотят приобщить к группе обвиняемых, или прощупать.

Повел меня переводчик раздетого: без шинели и пилотки. «Если будут бить, без шинели худо», — молнией промелькнула у меня в голове мысль, и вдруг, как иногда бывает в предчувствии страшной опасности, на меня нашло абсолютное спокойствие.

Заснеженная улица, по которой ведет меня переводчик, залита ярким солнечным светом. Мы подходим к приземистому дому, входим в сени. Открыв дверь, переводчик вталкивает меня в невысокую, полутемную, но довольно просторную комнату, освещенную с левой стороны двумя небольшими окнами. Подоконники уставлены цветами в горшках. В центре комнаты, ближе к дальней стене, стоит небольшой стол. За столом сидит, облокотившись, «Большой эсэсовец».

Левее «Большого эсэсовца» сидит, опустив голову, кажущийся еще меньше и невзрачнее эсэсовец Миша. Позади них на стене красуется портрет Гитлера в светло-коричневой нацистской форме, Гитлер стоит на портрете в полупрофиль, горделиво подбоченившись.

На столе лежат бумаги, по-видимому, протоколы допросов. Тут же лежит резиновая дубинка. Влево от меня, перед окном, полузакрытым фикусом, уныло опустив голову, стоит провокатор Пышкин с пилоткой в руках. Он стоит против света, и в первый момент я вижу только его темный силуэт. Отсутствие пилотки на моей голове освобождает меня от военного приветствия по всей форме, и я встаю вольно, по-штатски. На меня холодно, испытующе смотрят большие, немигающие серые глаза матерого гестаповца. Я спокойно, не отводя взгляда, смотрю ему в лицо, и сам дивлюсь своему спокойствию. Эсэсовец, не спуская с меня глаз, говорит что-то переводчику, нарочито медленно, с паузами. Тот неестественно громко переводит мне:

— Он говорит, что заговорщики сказали, что и ты хотел с ними совершить побег, правда ли это?

Я, недоуменно вскинув брови, скривив в презрительной мине губы, медленно повожу головой в отрицательном жесте. Мне здесь нечего играть, я и на самом деле удивлен таким наветом, хотя и ожидал его.

— Кто наговаривает на меня? Позовите его сюда, — спокойно, ровно говорю я, бросив быстрый взгляд на провокатора.

Переводчик переводит мои слова. По его тону я догадываюсь, что он на моей стороне, потому что говорит он и втолковывает эсэсовцу гораздо больше, чем я сказал. Он, вероятно, высказывает свое мнение обо мне. Эсэсовец немного смягчается и о чем-то спрашивает Мишу. Тот, оживившись, начинает что-то быстро-быстро говорить, поглядывая на меня, и опять я слышу знакомые слова: «прима малер, зер гут бильдер, шене бильд».

Я вижу, что Миша не хочет, чтобы меня «приплюсовали» к липовому делу: в этом случае ему может быть приписана потеря бдительности. И он явно заинтересовывает моей работой новичка-эсэсовца. Он убеждает его, что из меня можно извлечь определенную выгоду. Холодная, строгая, неприступная мина «Большого эсэсовца» вдруг сменяется покровительственной приветливой улыбкой, и он, глядя на меня, говорит что-то переводчику. Тот, явно обрадованный ходом дела (он ведь тоже будет виноват кое в чем, если я окажусь заговорщиком), сообщает, что мне верят и что я буду делать портрет «герра эсэсовца».

— Битте! — спокойно говорю я и по знаку переводчика выхожу из комнаты. На этот раз моя профессия, выгодная для лихоимцев эсэсовцев, спасает меня от избиений, а быть может, и смерти.

Несмотря на то, что тучи над моей головой рассеялись, сияющее весеннее солнце, которое встречает меня на улице, не приносит радости: мне жаль товарищей, попавших в беду.

На другой день их увели в Хорол, а вскоре гитлеровцы сообщили, что заговорщики расстреляны за попытку к побегу.

…Я рисую портрет матерого гитлеровца — «Большого эсэсовца». Хитрый, коварный, он один из тех ревностных служак Гитлера, который сумеет всегда доказать начальству свою «незаменимость» в тылу и с удовольствием предоставит честь защиты «фатерлянда» менее пронырливому и ловкому собрату. Но он хочет видеть себя на портрете, который пошлет домой «из снежной России», воякой, фронтовиком.

Он напяливает шинель, подшитую теплым мехом, с большим меховым воротником и водружает на голову пушистую серебристо-серую шапку-ушанку. Затем садится на стул и устремляет на меня свои наглые светло-серые большие глаза.

Я вижу, что он строит из себя, по меньшей мере, бога войны — Марса, смелого, неукротимого, беспощадного. Слов нет, фигура внушительная.

При работе над портретом присутствует молчаливый, как тень, Миша. В один из перерывов, когда на бумаге уже появилось характерное лицо «Большого эсэсовца», он, убедившись, что я действительно художник, спросил мое мнение о висевшем на стене портрете Гитлера. Портрет был цветной фотографией. Я сказал эсэсовцам, что портрет нельзя отнести к произведению искусства, что это фотография — хорошая, но фотография. И тут, черт меня дернул отметить, что у Гитлера на фотографии плохо получилась левая рука. Сказав это, я заметил, что у обоих фашистских молодчиков физиономии вдруг сделались кислыми. Гораздо позже я узнал, что Гитлер был сухорук.

На другой день, получив свой портрет, которым он остался очень доволен, «Большой эсэсовец» сказал мне, что, когда мы придем завтра в дулаг, он порекомендует меня администрации как хорошего художника, мастера портрета. Это как нельзя кстати соответствовало моим планам, и я искренне сказал, что лучшего вознаграждения за мой труд не могу и желать.

Ну и черт с ним, сегодня мне его намерения на руку! В «добрый путь», герр, ни дна тебе, ни покрышки и осиновый кол в могилу!.. И пусть будет для тебя мой подневольный портрет «фаюмским портретом»!　[15]

Ранним утром следующего дня нас подняли еще затемно. Когда рассвело, нас выстроили в две шеренги уже за пределами лагеря, на подстывшей за ночь дороге. В строй встали все: и ходившие на дорожные работы, и кухонные рабочие, все, все… За нашей спиной стоит опустевший клуб-лагерь, с переворошенной, слежавшейся, истолченной соломой, никем уже не охраняемыми, раскрытыми настежь воротами…

Будущее наше неясно, темно… и, бог знает, не будет ли оно еще более мрачным и зловещим, чем эти месяцы в дорожном лагере?..

Последний пересчет и поверка. Перед строем появляются начальник лагеря, Миша и «Большой эсэсовец». Дегенеративное лицо Миши опухло и отекло от слез: ему суждено пойти на фронт, и он проплакал всю ночь напролет. С внутренним ликованием мы наблюдаем первые признаки падения духа фашистской армии. Миша сегодня — первая ласточка, а через год фашистские солдаты-фронтовики, прибывшие на отдых в эти места, получив предписание идти на фронт, будут, придя на квартиру, нисколько не стыдясь ни своих товарищей, ни хозяев жилья — украинцев, плакать горючими слезами и твердить уныло:

— А! Вир нах фронт, дорт рус, вир цурюк![16]

Перестроившись по пять, мы двинулись, окруженные конвоем. Позади нас едут эсэсовцы. Медленно идем мы по раскисшей дороге. Нас не торопят. Видно, наше начальство хочет доставить в дулаг всех учтенных узников: и сильных и слабых. Дорога идет по полям, сбрасывающим свой снежный покров, мимо голых перелесков и стоящих у обочин дороги одиноких ив, тополей и дубков. На ветвях набрякли по-весеннему почки. Временами, когда мы поднимаемся на возвышенность, перед глазами развертываются чистые, ясные дали.

Я слушаю песни вьющихся в ясном синем небе жаворонков и жадно вдыхаю прелые запахи приближающегося обновления и расцвета природы.

В душе, рядом с беспокойством и тоской от неопределенности, вспыхивают и гаснут отблески весенних чувств, пережитых в счастливые времена…

Вот и Хорол. На улицах и в окнах домов осмелевшие, приобвыкшие жители подают нам тайные ободряющие приветственные знаки: сцепленные, сжатые вместе ладони, крепко сжатые кулаки и многозначительный взгляд… Держитесь, товарищи!..

А вот и дулаг на элеваторе. Невольно смотрим туда, где зимой зияла широко открытая пасть ямы-могилы. На ее месте насыпан высокий холм, а на нем большой новый деревянный крест.

На могилу замученным советским людям поставлен чуждый им, оскорбительный для их памяти знак — вековечный символ умиротворения, безропотности и духовного рабства.

У комендатуры — группа встречающих нас немцев. Вижу знакомые ненавистные лица Нидерайна, Миллера, Судека.

«Большой эсэсовец» сдержал свое слово. Он отзывает меня из строя, подходит со мной к немцам, которые вытянулись при его приближении (видно, был он крупная птица!), отдает им честь и рекомендует меня как «кюнстлера» — «большого мастера портрета». Он советует использовать мое умение.

— Гут! Зер гут! Данке, герр! — отвечают наперебой вытянувшиеся во фронт фашисты, с любопытством оглядывая меня.

Снова на элеваторе

ХОРОЛЬСКИЙ лагерь уничтожения — дулаг № 160 — стал с весны 1942 года поставщиком рабочей силы для Германии. Вместо пустой баланды здесь дают один раз в день жидкую гречневую кашу; от такой пищи истощенные узники не поправляются, но и не умирают. Отменен стадный, табунный порядок, пленные организованы в отдельные отряды, за которыми закреплены определенные места в бараках. Поэтому не слышно больше в лагере рева бушующих неорганизованных толп. Глухо, угрюмо ворчит лагерь.

Переход из одного отряда в другой запрещен. Запрещено и общение с заключенными из других групп. За всякое нарушение фашистского «орднунга»[17] — свирепая кара. Мрачным, зловещим символом нового «орднунга» возвышается над лагерем виселица. Живым — виселица, мертвым — крест.

А в вышине над нами, в сияющем голубом куполе неба безраздельно царит яркое весеннее солнце.

Отгороженные от всего мира двумя рядами колючей проволоки, окруженные сторожевыми вышками с нацеленными черными стволами пулеметов, узники лагеря весной еще острее переживают свой плен.

Временами мы смотрим за проволочное заграждение, туда, где было осенью поле, на которое нас выводили для обыска. Там, в каких-нибудь ста метрах от нас, фашисты создали лагерь для плененных во время зимней и весенней кампании казаков. Из них насильно формируют казачий полк. Целыми днями казаки маршируют босиком взад и вперед и нестройно, уныло поют старорежимное:

Соловей, соловей, пташечка,

Канареечка жалобно поет!

Ать! Два! Горе не беда!

Канареечка жалобно поет!

Глупые песни, поющиеся с диким присвистом, нагоняют лютую тоску и злость. Неужели казаки, наши советские люди, поднимут оружие против своих? Да неужели же можно из　них сделать таких же бездумных служак, какими были они при царизме? Нет, не может быть этого! Нельзя повернуть историю вспять!

После я слышал, что насильно сформированный в Хороле полк казаков перебил своих немецких командиров и целиком перешел через линию фронта к своим.

На нас, переживших все ужасы лагеря уничтожения и смерти, на нас, которых никакие пытки не смогли заставить взять в руки оружие, фашисты, видно, поставили крест: среди нас уже не проводят никаких вербовок в военные соединения. Не получится наверняка из нас и работяг в Германии, пусть фашисты не строят на этот счет никаких иллюзий.

Сегодня в казачьем лагере суета и тревога. Там готовятся к встрече каких-то высокопоставленных лиц. С утра метут, убирают мусор, выстраивают и перестраивают узников. В середине дня перед строем полуодетых, грязных, угрюмых казаков проходит большая группа высоких начальников в сопровождении свиты адъютантов, лагерной администрации и прочих подпевал. Сверкают на солнце регалии, до блеска начищенные сапоги, кобуры пистолетов, кортики.

Мы с любопытством смотрим туда, где происходит этот спектакль. Когда вся камарилья проходит середину строя, из него вдруг выступает, сняв шапку, один из казаков и обращается к проходящему начальству с жалобой. Мы все удивлены: какой дурак рассчитывает найти здесь справедливость? Жалобщик заявляет через переводчика, что Артур отнял у него часы.

Разыгрывается комедия «высшей справедливости». Выходит пред «светлые очи» начальства известный нам всем иуда-Артур, изгнанный осенью узниками с элеватора.

Спрашивают жалобщика:

— Часы эти выданы вам советским командованием или вы их купили?

— Они мои, я купил их до войны и пришел с ними в армию, — заявляет тот.

— Как ты посмел отнять у пленного принадлежащую ему вещь и нарушить священный закон собственности? — говорит через переводчика Артуру (хотя тот прекрасно понимает немецкий язык) высокий, сухой, как мощи, начальник.

— Они все здесь коммунисты! — вдруг угрюмо изрыгает вытянувшийся на немецкий манер Артур.

И тут вся камарилья громко ржет на разные голоса. Кто-то, по-видимому, смеется над глупым ответом, кое-кто — оценив здравый смысл его, а большинство потому, что хохочет самый главный. И тут, по приказу главного, Артура под конвоем палочника отправляют в Хорол под арест.

Продемонстрировав «высшую справедливость», фашистское командование отбыло из лагеря. А назавтра Артур уже хозяйничал на железнодорожной станции в полукилометре от лагеря. Разве могли фашисты лишиться хотя и тупоумного, но такого слепо преданного пса!?

Мы сегодня расположились своей группой на плацу лагеря, неподалеку от другого отряда. От него вдруг отделился человек. Пригибаясь и опускаясь временами на четвереньки, он быстро-быстро побежал к нам. Это был молодой, среднего роста парень. Он сел среди нас, поджав под себя по-восточному ноги, и, засмеявшись, весело бросил:

— Здорово, ребята!

— Здорово, если не шутишь! — ответили ему, и все стали оглядывать нивесть откуда появившегося доброго молодца.

Одет он в порядком затасканную телогрейку защитного цвета. На голове его лихо, набекрень, сидит серая шапка с расстегнутыми и торчащими в разные стороны, как у дворняжки, ушами.

Круглолицее, скуластое, сероглазое, слегка осунувшееся лицо парня светится хитростью и подлинной удалью. Над лукаво прищуренными глазами его все время ходят то вверх, то вниз подвижные, тонкие, с энергичным изломом брови. Несмотря на хитринку, которую излучает его все время улыбающееся лицо, оно с первого взгляда вызывает глубокую симпатию и доверие.

После быстрого бега гость учащенно, запаленно дышит и оглядывает нас.

— Как живете, добрые люди? — заговорил он, уняв одышку.

— Да так, ничего себе, кашляем понемногу.

— Закурить есть?

— Э, чего нет, того нет, сынок!

— А вы откуда прибыли? — как бы невзначай спрашивает парень.

— Из Елосоветского дорожного лагеря.

— А, тогда мертвое дело! — говорит он, махнув рукой. — Мы тоже из дорожного, из-под Семеновки. А у дорожников, как правило, курева «дчжёк»[18].

Паренек производит впечатление простого, общительного человека. Он кажется чуточку болтливым простачком. Но я, присматриваясь к нему, вижу, что эта простота тонко наиграрана. Парень не так прост, каким он хочет казаться. Выдает его серьезный, быстро оценивающий, проницательный взгляд, который он время от времени бросает на того или иного собеседника.

Внимание всех привлекает шапка гостя: она порядком измазана, но еще нова и, самое главное, она красноармейская: я приглядываюсь к ней, и мне кажется, что на меховом козырьке ее совсем недавно была красноармейская звездочка.

— Шапку-то где достал? — спрашивает кто-то, как бы мимоходом.

— Что, хороша? — отзывается парень, ухмыляясь, и прихлопывает шапку пальцами, как бы приветствуя нас по-военному. Затем он надвигает ее на лоб. От этого его физиономия становится еще более лукавой.

— Хоть не по сезону, но хороша, — подтвердил чей-то голос.

— Где взял? — упорно допытывается кто-то.

— Нравится? — ухмыляясь, спрашивает гость.

Сняв шапку, он, многозначительно поглядывая на нас, разглаживает ладонью место, где была недавно звездочка.

— Хороша! Очень хороша! — восклицает парень и, надев шапку на кулак правой руки, ловко вертит ею в воздухе. Затем, нахлобучив шапку себе на голову, бросает вполголоса спрашивающему:

— Перейдешь фронт — получишь такую же у старшины в придачу к автомату!

— Слушай, парень! Ты не оттуда ли? — оторопело шепчет кто-то.

— Оттуда, — говорит паренек, став сразу серьезным, и оглядывает всех быстрым, настороженным взглядом.

— Давно?

— Месяц, не больше.

— Слушай, друг, расскажи! Как там? Как дела? — посыпались упрашивающие, умоляющие реплики.

Все тянутся к парню, как будто хотят руками пощупать того, кто совсем недавно был на родной, свободной земле.

— Долго рассказывать, товарищи. Одним словом, идет война. Пообвыкли. Хоть и жмет немец, крепко жмет, но уже держим не так, как вначале. Временами и сами гоним. Но трудно еще, трудно, — степенно, спокойно рассказывает паренек, как бы и впрямь считая себя официальным представителем родной страны в этом мире.

— А как там нас встречают, пленных, которые через фронт приходят? Не стреляют там нас, как немцы говорят? — задает кто-то самый острый, больше всех волнующий нас вопрос.

— Брехня все это! — снова оживляясь, страстно говорит парень. — Все это агитация фашистская! Даже и не думайте, ребята, про то, что не примут вас там добром! Сам я второй раз попадаю, и все равно пойду к своим, потому знаю: оружие доверят — и снова воевать.

— Ты уже был в плену? Где? Когда? — сыплются вопросы.

— Осенью. Сидел в Дарницком лагере. Смылся. Перешел фронт. Всю ведь зиму воевал, а месяц назад под Харьковом в разведке опять застукали! — живое лицо парня становится хмурым и злым.

— А как же там нас принимают? — задается все тот же острый вопрос.

Гость опять оживляется и, подавшись корпусом вперед, доверительно говорит, как вколачивает гвозди:

— Как принимают? Проходишь, конечно, проверку в особом отделе — иначе нельзя, потому, сами понимаете, — бдительность. Если ничем себя не замарал, — получай оружие и в строй. Ну, а этим сукам — палочникам, — с сердцем, зло продолжает парень, — и тем, кто в немецкую армию пошел, добра там ждать нечего. Этим крышка! А вы, ребята, прямо говорю, не бойтесь! Удалось бежать — смело идите к своим. На себе испытал.

— Как же сюда, к нам, ты попал?

— Поездом везли на Кременчуг через Полтаву, а я сиганул, не доезжая Кременчуга: пол в вагоне мы разобрали. И пошел назад. А вот под Семеновкой подобрали меня тодтовцы на дороге: у них один убег из лагеря, ну, они меня для счету и приплюсовали. Она вот меня и подвела! — хлопнув по шапке, смеясь, добавляет парень. — Солдат, говорят, — ком! Ну, да ничего — все равно уйду! Я ведь с ними, с немцами, освоился: очки им втирать при случае научился. Это не особый отдел — вот там надо начистоту все выкладывать, там очков не вотрешь! Заврешься — десятку хватишь, как пить дать. Но, стоп! — вдруг шепчет парень, пригнувшись и выглядывая из-за нас. — Долговязый черт идет. Он меня уже давно заприметил — надо канать в свой кагал, а то враз на этой вешалке очутишься!.. — кивнув головой в сторону виселицы, бормочет гость. — Покеда, хлопцы! — заключает он весело и, сняв шапку, бросается стремглав в свою группу.

Эх, парень, парень! Знаешь ли ты, что делаешь? Если бы ты знал, какую радость, веру, силу ты вселяешь в нас! Как после чтения листовки, долго еще будет обсуждаться каждое брошенное тобой слово…

Началась отправка первых партий в Германию. Из барака, выделенного для прошедших перед дорогой санобработку, двинулась оцепленная плотным конвоем полицаев большая колонна угоняемых товарищей. Они направляются на станцию, где их погрузят в эшелоны.

Мы, остающиеся, выстроились в длинный ряд, параллельный ходу колонны, в 8-10 метрах от нее, и в глубоком молчании смотрим на наших товарищей.

Я стою в переднем ряду и гляжу вслед уходящим. Они хмуры, угрюмы и строги.

— Женя! — вдруг слышу я громкий, взволнованный оклик из колонны.

Из скорбного строя выскакивает совсем незнакомый мне чернобородый узник с опухшим, болезненно одутловатым лицом и устремляется ко мне.

— Костя! — вдруг кричу я и, забыв все на свете, бросаюсь другу на шею.

— Жив! — кричит он радостно, весело, оглушающе, где-то у моего уха, крепко обнимая меня.

— Жив, Костя, жив! Как рад я, что ты уцелел! — отвечаю я ему, чуть не плача от радости.

И тут на наши спины, плечи и головы вдруг обрушился град палочных ударов. С грязной бранью полицаи, ухватив нас за плечи и воротники шинелей, оторвали друг от друга и растащили в разные стороны.

— Прощай, Костя! — кричу я, опомнившись от ударов, другу. Полицай грубо вталкивает его в строй.

— Женя, прощай! — слышу я удаляющийся, затихающий крик, и долго вижу его поднятую руку, посылающую мне прощальное приветствие.

Радость от встречи ушла, нахлынуло горькое чувство утраты.

— Прощай, друг! — И тоже машу ему вслед, пока его поднятая высоко рука не скрылась за воротами лагеря.

Прощай, мой друг, прощай, дорогой Костя! Тебе выпала тяжкая доля до конца войны скитаться по страшным лагерям смерти в Германии. Ты и там покажешь себя верным товарищем и предприимчивым, решительным командиром. Когда по окончании войны ты окажешься на территории, освобожденной американцами, и они будут чинить препятствия возвращению на Родину советских военнопленных, ты возглавишь большую группу советских людей и выведешь ее в расположение советских войск.

Нет, не прощай, а до свиданья, проверенный, испытанный друг мой, Костя! Потеряв, казалось, навсегда друг друга, мы встретимся с тобой совершенно случайно в столице нашей Родины, на Кузнецком мосту, через много-много лет. И ничто не сможет тогда омрачить нашей великой радости.

— До свиданья, друг!

Пришел черед и нашей группе отправляться в Германию

Пока мы были в дулаге, я со дня на день ждал, что меня вот-вот вызовут: ведь должен же кто-нибудь из немцев захотеть быть увековеченным художником. Но шли дни, меня никто не вызывал, и моя тревога с каждым днем усиливалась. И теперь, войдя в полутемный барак для отправляемых в Германию, я понял, что про меня забыли и мне не избежать тяжелой участи.

В дверях барака, поближе к свету, за столиком уселся писарь из расконвоированных узников и стал переписывать наши фамилии и номера. Мои товарищи толпятся у входа.

Я не стал спешить с регистрацией и прошел в глубь барака: хочется побыть одному со своими думами.

Я взбираюсь на верхние нары и укладываюсь в темной глубине их, подложив под голову вещевой мешок.

Вдруг у входа кто-то громко закричал:

— Художник! Маляр! Кто здесь художник?

— Здесь художник! — кричу я, встрепенувшись и в один миг пережив быструю смену чувств.

В проходе между нарами идет ко мне переводчик Подойдя, он говорит:

— Слазь! Ефрейтор зовет. Только честь отдай! — угрюмо предупреждает он.

Я, соскочив с нар и набросив вещевой мешок на плечи, прохожу к выходу. У стола писаря маячит знакомая плотная фигура ефрейтора Судека.

— А, малер! Гут! — говорит он. — Записал его? — спрашивает он через переводчика писаря.

— Нет, — отвечает тот.

— Вег![19] — командует мне Судек, кивнув в сторону выхода, и сам выходит из барака. Я следую за ним. Мы проходим через лагерь, обходя лежащих группами узников, к главным воротам.

Часовой открывает их и пропускает Судека и меня. (Второй раз закрываются, выпуская меня, эти ворота!) Вот и здание комендатуры. Поднимаемся по ступенькам крыльца, проходим через маленькую прихожую без окон в дальнюю комнату, полную полицаев и табачного дыма. При виде Судека галдевшие полицаи вмиг умолкают, вскакивают с пола и подоконников и встают по стойке «ахтунг», лихо клацая по-немецки каблуками. (Выдрессировались, канальи!) В комнате нет мебели, только стол и стул: это канцелярия писаря лагеря, одновременно — место дежурных полицаев и, как я узнаю после, — одно из мест допросов и расправ.

Судек, пробурчав что-то по-немецки полицаям, проходит через канцелярию в следующую, совсем маленькую комнатку — кладовку с одним окном. Она набита до потолка кипами одеял, отобранных у заключенных с приходом весны. На маленьком свободном участке пола стоит столик и стул. На столике уже лежат, ожидая меня, лист бумаги для рисования, карандаш и резинка.

Ефрейтор вынимает небольшую фотографию своей семьи и спрашивает, смогу ли я сделать с нее большой рисунок. Я ответил утвердительно.

— Делай! — говорит он, положив фотографию на стол.

У меня уже был опыт увеличения фотографий, и я, как говорят, не ударил лицом в грязь. Портрет семьи Судека произвел подлинный фурор. И сразу немцы навалили мне уйму подобных заказов. Каждый из них с глазу на глаз со мной требует, чтобы я ему сделал работу в первую очередь. Я втолковываю с помощью переводчика моим заказчикам, что очередность пусть они устанавливают сами: тут я ничего не знаю, и не мое это дело. Субординация — большое дело: вперед вылез тот, у кого был повыше чин.

Кладовка с одеялами стала моей мастерской и жильем. В лагерь меня пускать уже не стали, чтобы я не наловил там вшей. Раз в день дежурный полицай приносит мне с кухни котелок гречневой каши, но я чувствую, что за мной крепко следят днем и ночью.

Я сижу в своей кладовке и, склонившись над столом, «очень не спеша», разделываю «под орех» второй «групповой портрет».

Через открытые двери внезапно доносится до меня приближающийся гул сотен ног, злые крики полицаев и резкие немецкие команды.

Я выскакиваю на крыльцо: из раскрытых настежь ворот лагеря выходит большая, плотно сгрудившаяся колонна узников, теснимая со всех сторон, как стаей злых овчарок, орущими, бранящимися полицаями.

Пленных оцепляют на ходу плотным кольцом конвоиры-немцы. На головах у них шлемы, за плечами туго набитые ранцы, в руках винтовки с примкнутыми штыками. Да, да, несомненно, — эту колонну гонят в Германию!

И сразу остро, больно-больно резануло по сердцу: все знакомые, родные лица.

Вот идет чернявый Ткаченко Мина… Вот белокурый Горлов Илья. Вот, колыхая полами своей кавалерийской шинели, прошел мой «кацо» Алексей Гумба… Все здесь наши — все до единого…

Почему я не с ними, с моими товарищами, друзьями? Правильно ли я делаю, что не разделяю их судьбу?

Мне вдруг захотелось бросить все и встать в строй.

Вот идет темноусый невысокий Александр Голен: он многозначительно, как заговорщик, закрыв на миг глаза, кивнул мне головой и улыбнулся. «Все в порядке, товарищ! Действуй! Не плошай!» — говорит мне его кивок.

Все, все уходят! Я остаюсь здесь один, без друзей и знакомых.

— Прощайте, друзья, прощайте, товарищи!

И вдруг в колонне я увидел лица «расстрелянных» по делу «Большого эсэсовца». Они живы, наши товарищи! Один из них, столяр из Киева, Логутов Илья Васильевич, пожилой человек с большими светлыми свисающими усами, увидев, что я остаюсь, громко кричит:

— Кобытев, ты видишь меня?

Взволнованное, отчаянное выражение его лица сразу сказало мне все: я знал, что к Логутову пришла из Киева жена и что она до сих пор не знает, жив или нет ее приговоренный к смерти муж; и сейчас Логутов дает мне понять, что он очень хочет, чтобы жена узнала о его судьбе. Прямо просить об этом он не может: кругом переводчики, полицаи, немцы.

Я кричу ему:

— Логутов, вижу! — силясь многозначительным тоном сказать, что понял его.

Но Илья Васильевич, видно, не убежден, что я его понял. Уходя все дальше и дальше, оглядываясь на ходу, он продолжает кричать:

— Кобытев! Это я! Логутов! Ты видишь меня, Кобытев? Я это: Логутов!!

— Вижу! Логутов, вижу тебя! — кричу я, давая знать товарищу, что хорошо понял его, что сделаю все возможное.

Колонна уходит, все тише и тише ее гомон и гортанные окрики конвойных, вот она идет по каменке на станцию, свернула влево… Вот голова колонны скрывается за пулеметной вышкой, вот хвост колонны давно уже скрылся за поворотом, а я все еще стою и смотрю ей вслед…

На другой день, когда жена Логутова пришла к проволоке, я сказал ей, что муж ее жив и угнан в Германию. (Логутов останется жив, вернется с фашистской каторги домой, и через восемнадцать лет я встречусь в Киеве с ним и его женой).

Идут дни. Я работаю в кладовке и осваиваюсь с необычной для меня обстановкой.

С немцами и полицаями, окружающими меня день и ночь, у меня складываются своеобразные отношения. С немцами я держусь проверенного мною в Елосоветском тона знающего себе цену, спокойного, сдержанного мастера.

Немцам нравится играть передо мной и друг перед другом роль гуманных, культурных людей, покровительствующих искусству. Кроме того, каждый из них, желая заполучить от мастера интересный «трофей», старается быть поприветливей с ним. К полицаям немцы относятся холодно, с подчеркнутым оттенком превосходства и даже презрения.

Полицаи дрожат за свою шкуру. Перед каждым из них маячит призрак грозной расплаты; они страшатся проштрафиться перед своими хозяевами и оказаться в лагере, где их ждет неминуемый короткий суд узников. Поэтому они лебезят, заискивают и выслуживаются перед гитлеровцами; мой же независимый тон, конечно, злит их, и втайне они меня ненавидят.

Полицаев тяготит присутствие человека, не связанного с ними одной веревочкой, повседневного свидетеля их черных дел.

Перед каждым полицаем уже в 1942 году встала реальная угроза ответа перед своим народом за черные дела, и присутствие свидетеля в канцелярии им не по душе.

В комнате канцелярии, от которой меня во время работы отделяет только жиденькая двухстворчатая дверь, зачастую открытая настежь, происходят допросы, которые всегда сопровождаются зверскими побоями и пытками.

Пошарпанные стены этой комнаты, если бы они могли говорить, сколько бы они рассказали о том, что они видели и слышали здесь осенью и зимой 1941—42 года!

Но и то, что мне пришлось видеть и слышать здесь, в этом фашистском застенке, на всю жизнь останется в памяти как тяжелый, кошмарный бред.

Почти каждый день допрашивают и бьют евреев. Их пригоняют партиями к канцелярии, приказывают сесть на землю у входа и по одному заводят в застенок.

Одно только ожидание своей очереди — уже невыносимая пытка.

В канцелярии за столом сидит писарь и составляет вновь (в который раз!) списки евреев, подлежащих расстрелу.

У стола гурьба полицаев с палками. В стороне Миллер и Нидерайн. Не принимая участия в допросе, они стоят, скрестив руки на груди, о чем-то вполголоса разговаривают между собой и наблюдают за происходящим.

Входит пожилой, высокий худой человек.

— Фамилия?

— Коган.

— А, жид проклятый! А, вонючая… скотина! — следует поток грязной, отвратительной брани и барабанная дробь палок.

— Муха! Открой окно, дышать нечем! — сердито кричит писарь, когда град ударов стихает.

— Имя?

— Борис.

— Не Борис, а Борух! — орет один из полицаев, вытягивая допрашиваемого по спине палкой.

— Ну, пусть будет Борух, — говорит вдруг спокойно тот.

— Комиссар? — спрашивает настороженно кто-то из полицаев.

— Нет, комиссаром не был, — по-прежнему спокойно, невозмутимо отвечает еврей, вытирая рукавом кровь со лба, которая стекает ручьями из набрякших кровью густых волос.

— Ох, однако, был — умен больно!

— Нет. Не был. Был — сказал бы: один конец… — твердо говорит еврей.

И тут у притихшей на минуту волчьей стаи вдруг почувствовалась невольная дань уважения мужеству обреченного.

— Отчество? — нарушает тишину писарь.

— Ицикович, — горько усмехаясь, бросает обреченный. Он явно говорит не свое отчество, а то, которое нужно этим живодерам. Он улыбается в глаза самой смерти.

В это время в дверях, закрыв на миг льющийся оттуда свет, появляется коренастая, косолапая фигура Ганса «Боксера».

— А юд, ляухен![20] — визгливо кричит он и внезапным ударом снизу вверх, в челюсть, валит человека замертво на пол.

Все — немцы, полицаи, писарь — одобрительно склабятся и регочут.

— Гут, Ганс! Прима! — кричат немцы.

— Вот это да! Вот это удар, так удар! — слышатся одобрительно-подобострастные реплики полицаев.

Ганс, румяное лицо которого сияет самодовольством, перешагнув через лежащего, подходит к немцам и что-то говорит им. Затем все трое уходят.

Два полицая хватают оглушенного за ноги и волокут вон. Когда безжизненное тело перетаскивают через высокий порог, голова, повиснув на длинной худой шее, откидывается назад: замученный как бы оглядывается на своих мучителей.

— Следующий! — кричит полицай в двери.

И так изо дня в день идут эти бессмысленные, дикие допросы. Делаются они даже и не для проформы, а просто для глумления и издевательства над людьми, для удовлетворения садистских наклонностей.

Как известно, людоедская политика гитлеровцев во время второй мировой войны приняла чудовищный характер.

Советские люди на оккупированной территории очень часто, рискуя жизнью, спасали, укрывали евреев от палачей.

Так, в Хорольском госпитале военнопленных осенью 1941 года фашисты узнали, что один из находившихся там военнопленных евреев — комиссар. Комиссар подлежал немедленному расстрелу, но вдруг в последний момент он исчез из госпиталя. Обыски не дали результатов, и фашисты решили, что обреченный каким-то путем бежал из оцепленного проволокой госпиталя.

На самом же деле комиссара попытался спасти русский военнопленный повар. Он спрятал его на чердаке госпиталя, заделав в тесовый карниз, нависавший над двором.

Много недель, месяцев — до самой весны лежал там комиссар. (Что он вынес там осенью и зимой, в стужу, часами находясь без движения, пусть каждый себе представит!)

По ночам комиссар спускал вниз веревку: к концу ее повар-солдат привязывал котелок с едой. Весной повара заменили другим военнопленным. Сдавая кухню, старый повар сказал ему:

— Я доверяю тебе военную тайну: ты должен будешь кормить комиссара, которого я прячу.

На беду новый повар оказался предателем — он выдал солдата. Старый повар был схвачен. Несмотря на зверский допрос, место, где был спрятан комиссар, он не указал.

Комиссара стали искать. Предполагая, что он прячется на чердаке госпиталя, фашисты перерыли там все вверх дном, но ничего не нашли. Они уже стали уходить с чердака, считая, что комиссар сумел на этот раз сбежать. Но в последний момент офицер вставил стек в щель между досок, которая тянулась по всему карнизу, и пошел вдоль него, держа стек в глубине карниза. Там, где лежал спрятавшийся, стек уперся в него…

Когда карниз вскрыли и извлекли оттуда комиссара, всех поразил страшный облик человека, месяцы пролежавшего в своеобразном гробу.

И встали под дула автоматов уже потерявший способность ходить комиссар-еврей и поддерживающий его у края могилы, до конца верный своему долгу солдат-русский.

И еще один случай. В Хорольской Яме была группа девушек-военнопленных.

К весне 1942 года из них уцелело всего человек семь-восемь. Их содержали в госпитале, находившемся в помещении бывшей Хорольской школы. Среди этих девушек была еврейка. Рискуя жизнью, подруги всячески скрывали ее, поддерживали павшую духом, измученную переживаниями девушку.

Уже летом, после того, когда все военнопленные-евреи в Хороле были расстреляны, фашисты каким-то путем дознались, что девушки-военнопленные прячут еврейку, и вместе с ней всех их расстреляли.

Выйдя из канцелярии, я смотрю на приведенных на очередной допрос.

Они сидят гурьбой на земле. Здесь и юноши, почти подростки, и зрелые, и старые люди.

Вид их ужасен. Вглядишься в изможденное, измученное, грязное лицо человека — и перед тобой развертывается человеческая трагедия.

Из комендатуры к воротам прошел полицай с дубинкой под мышкой. Он жует на ходу бутерброд. Голодные глаза узников следят за ним.

Привелось мне слышать и иного порядка допросы… В начале лета 1942 года, когда фашисты готовили наступление на Кавказ, немецкая оперативная разведка усиленно собирала сведения о нефтяных районах. В дулаг приехали два оперативных разведчика. Один из них прекрасно говорил по-русски.

В лагере объявили набор людей, работавших до войны в нефтяной и нефтеперерабатывающей промышленности, якобы для направления их на работу по специальности в те места, где они жили.

Некоторые военнопленные, чтобы уклониться от угона в Германию, и надеясь, конечно, что их перевезут ближе к линии фронта, заявили, что они жили и работали в Грозном и Баку. Их стали по одному вызывать в канцелярию для уточнения данных перед отправкой на место работы.

Разведчики или не знали, что в кладовке работает пленный художник, или не придали этому значения.

Я сижу в своей каморке и слышу доносящиеся до меня голоса офицеров и приводимых на допрос товарищей.

— Фамилия? — корректно, вежливо спрашивает офицер.

— Абульгасан, — отвечает настороженный молодой голос с нерусским акцентом.

— Имя?

— Самед.

— Кто вы по национальности? — по-прежнему корректно спрашивает офицер.

— Азербайджанец.

— Где вы жили?

— Где я жил? В Сабунчах…

— В каких Сабунчах?

— Какие Сабунчи? Один есть Сабунчи: около Баладжар, севернее Баку. Большой город такой есть Баку — его, наверно, знаешь?

— Кем работал в Сабунчах? — спрашивает офицер (голос его становится суше и резче).

— Работал помощником бурового мастера.

— В Сабунчах?

— Да в Сабунчах.

— А в Баладжарах и Баку ты бывал?

— Почему не бывал, бывал, — отвечает допрашиваемый (видно, он еще не понял, куда гнет разведчик).

— А скажи, Самед, какие ты заводы знаешь в Баку, в Баладжарах, ну и… в этих самых Сабунчах. Ну… например: крекинг-заводы по переработке нефти, газолиновые, сажевые и разные там… химические, — снова спокойно, ровно спрашивает агент.

Воцаряется длительное молчание. Видно, допрашиваемый понял, зачем его вызвали и, попав в ловушку, думает, как из нее вывернуться.

— Почему молчишь? Расскажи, что где видел! А вот скоро мы Кавказ завоюем, тогда пошлем тебя работать в Сабунчи, да не помощником мастера, а мастером! А быть может, как азербайджанца, сделаем начальником вместо русского, — вкрадчиво убеждает офицер притихшего азербайджанца.

Тот по-прежнему молчит.

— Ну, вот что, Самед, довольно играть в прятки, давай отвечай! Не будешь отвечать — будет плохо! Вот это видишь? — заговорил снова резко и сухо офицер. Глухо громыхнула брошенная на стол резиновая палка.

Опять длинная пауза.

— Отвечать, круцефикс! — взорвался разведчик.

«Чвак, чмок, хряк!» — прозвучали удары резиновой палки.

— Что отвечать? Нечего отвечать! Не был я в Сабунчах, не был в Баладжарах и в Баку совсем не был! — громко кричит допрашиваемый.

— Как не был? Доннер ветер! — воскликнул офицер.

— Брат мой Ибрагим живет в Сабунчах, а я совсем там не был! В Челябинске живу с детства! Письмо брат писал, вот и и знаю: Сабунчи, Баку, Баладжары… А про заводы ничего не знаю!..

— А зачем же ты сказал, что жил к работал в Сабунчах?

— Почему сказал? Думал, к брату подвезешь. Понимаешь? К брату хотел быть поближе! Думал, там, может… ну… работать буду… сам понимать должен… — бормочет Самед.

— Врешь ты все про брата! Сакрамент! Выкручиваешься, мерзавец! — взревел разведчик и снова прозвучали удары палки.

— Зачем дерешься? Зря совсем дерешься! Говорю тебе русским языком: не был я в Сабунчах… Брат мой там! Вот! Нарочно совсем сказал, думал, повезешь туда работать! — оправдывается, выкручивается Самед.

— Доннер ветер! Знаешь, что сделаю с тобой за вранье, азиат подлый? — сквозь зубы цедит офицер, отчаянно колотя палкой азербайджанца.

Тот уже не оправдывается, а молчит и терпеливо выносит удары.

— Век! Вон!! — завопил наконец офицер. И я слышу, как тяжело он дышит от усталости и бессильной злобы.

Затопали, загрохотали каблуки в канцелярии, и в прихожей хлопнула входная дверь. Вякающим, недовольным старческим тенором заговорил что-то низенький разведчик по-немецки. Высокий, отдуваясь, что-то тоже бормочет начальнику. Затем, перебивая друг друга, они долго о чем-то спорят.

— Полицай, давай следующего сюда! — кричит высокий, отдышавшись.

Кто-то входит в двери.

— Ваша фамилия? — опять спокойно, корректно начинается допрос.

— Антонов, — четко, по-военному отвечает басовитый голос.

— Антонов? Хорошо! Имя твое, Антонов?

— Иван.

— Иван Антонов? Ты русский, Иван Антонов?

— Так точно, русский.

— Где же ты жил и работал нефтяником, Иван Антонов? — вкрадчиво, мягко спрашивает немец.

— Жил и работал я на острове Артема у Апшеронского полуострова на Каспийском море, работал буровым мастером, — четко, уверенно бросает, как заготовленные заранее, слова Антонов.

— Врешь ты, Антонов, нет такого острова у Апшеронского полуострова, — спокойно, уверенно произнес офицер.

— Как, герр офицер, нет такого острова там? Неужто не знаете? Я там сызмальства жил. Отец работал там еще при царе, и я работал. Жил в поселке Артем-Остров.

— Нет там такого острова, Антонов, — продолжает утверждать немец. — Там остров Жилой есть, остров Святой, а острова Артема там нет. Врешь, врешь, Иван Антонов!

— Тьфу ты, напасть! Да ведь Святой остров и есть остров Артема! Его раньше так звали: Святой! Теперь только старые люди помнят, что его так звали! — горячо убеждает немца Антонов.

— Ха-ха-ха! — смеется довольно и весело офицер. — Ты, похоже, правду говоришь, Антонов Иван, теперь я вижу, что ты, по-видимому, правду говоришь! — И я слышу доверительное похлопывание руки офицера по плечу Антонова.

— Ну, а теперь скажи, Антонов, — продолжает разведчик, переходя к делу, — какие заводы знаешь ты на острове Артема: крекинг-заводы, газолиновые заводы и другие… Мне это нужно знать для того, чтобы прежде, чем тебя определить на работу в Грозном или Баку, убедиться окончательно, что ты нефтяник и специалист этого дела. Тут ведь многие называют себя нефтяниками — выбор у нас большой. А места те я хорошо знаю, я там был разведчиком перед самой войной… Так какие заводы есть на Артем-Острове, Антонов? — лукаво и весело спрашивает немец.

Антонов молчит, он, по-видимому, как и Абульгасан, понял, чего от него добивается разведчик.

— Почему молчишь, Антонов? — по-прежнему спокойно, испытующе продолжает немец. — Отвечать! — вдруг резко, свирепо ревет он. — Отвечать!! Доннер ветер! — Ислышится удар не то кулака, не то резиновой палки по лицу. — Что, быть может, у тебя тоже там только брат живет, коммунист упрямый?! — исступленно продолжает орать разведчик.

— Забыл! Все забыл, какие заводы там есть, сколько там скважин, все забыл… — глухо говорит Антонов.

— Как забыл? Что дурака валяешь?

— Палкой много раз попадало от полицаев по голове, вот и забыл! Все забыл, понимаешь? — угрюмо, зло отвечает Антонов. И слышится в его голосе отчаянная решимость.

— А, круцефикс! Забыл, русиш проклятый! Я тебе вколочу сейчас память!.. — и методично, упрямо зазвучали чмокающие, хлюпающие удары резиновой палки.

Они звучат долго, очень долго… минуту, быть может, две. Забыв обо всем на свете, слышу я только эти удары, хеканье палача да глухой, тяжелый стук своего сердца.

— Слышишь… ты… герр!.. Или как там тебя!.. — доносится вдруг прерываемое ударами палки злое, непримиримое. — Совсем ты… у меня отбил теперь… память… ничего не помню… имени отца не помню… матери… не помню, но тебя запомню, герр… до гроба! Слышишь, герр… запомню!..

Удары чередуются с обрывками фраз и страстными, гневными словами узника.

Наконец, после гулкого падения тяжелого тела на пол слышится истерический, злобный вопль задыхающегося фашиста:

— Полицай! Ком… Сакрамент!.. Убрать… его! Посадить отдельно… в карцер!.. После… после… я еще с ним поговорю! Круцефикс!!

И снова ругаются между собой разведчики. И снова продолжаются целый день до вечера допросы. Как сговорились, допрашиваемые упрямо утверждают, что они не жили и не работали в нефтяных районах, а сказали это для того только, чтобы их отправили на работу. Разведчикам, конечно, ясно, что многие лукавят, но они никакими путями не могут выколотить из советских людей нужные данные.

Было человека два из допрашиваемых, которые прикинулись придурковатыми простачками и давали кое-какие показания, но были эти показания путаные, противоречивые и, вероятно, ложные. Эти показания были показаниями бравого солдата Швейка. Недовольные и злые разведчики отбыли из лагеря, как говорят, не солоно хлебавши.

Мне нужно нарисовать с натуры фашистских преступников, чтобы «увековечить» для потомства в будущих своих картинах. Через переводчиков я убеждаю их, что рисунок с фотографии не имеет той цены, которую имеет портрет, сделанный художником с натуры. «Ценность» и «стоимость» в убеждениях стяжателей и трофейщиков — аргумент веский, и они соглашаются мне позировать.

Один за другим садятся они передо мной…

Вот он, главарь банды, капитан Зингер, «Боров», комендант дулага № 160, распорядитель и душа режима уничтожения.

В отличие от других «заказчиков», которые всегда хотели получить свои портреты побольше размером, Зингер велел мне сделать его портрет величиной в открытку.

Когда Миллер спросил, почему он заказывает такой миниатюрный портретик, Зингер пропищал:

— Для «панинки»!

Вот его помощник, унтер-офицер Миллер, «Финн», эксперт по евреям. Сколько людей замирало, когда на них останавливался холодный, испытующий взгляд этого утонченного садиста! У скольких людей холодели сердца, когда он торжествующе скалил перед ними свои крупные зубы!

А ведь фильтровка евреев — только частица его гнусных дел. Каков же облик Миллера сегодня, если он ушел от расплаты и уцелел? Так ли торжествующе улыбается Миллер? Впрочем, может быть, он нашел надежный приют и работу по своей «квалификации» в Бонне.

А вот черномазая «Усатая собака» — Нидерайн, человек-зверь, заслуженный ревностный гитлеровский палач. Он, как и его дружок Миллер, был мастером своего дела, сверхметким стрелком по «движущимся целям» — советским военнопленным.

Каждая фашистская бестия находила в лагере применение своей гнусной страстишке. «Боров» любил командовать убийцами, вдохновлять их, распоряжаться ими; «Финн» — любил истязать людей и смотреть, как по мановению его руки подручные звери бьют их. «Усатая собака» любил стрелять в людей, стрелять, вспылив, отводя душу, любил стрелять спокойно, методично. Нашел применение в лагере своим «высоким» страстям и «Боксер», обер-ефрейтор Ганс. Благородная борьба с равным по весу противником на ринге — не в натуре Ганса. Ему куда приятнее нокаутировать живые скелеты. Тут почти каждый удар бьет наповал, и совсем нет шансов получить ответный удар в собственную морду. Но не только зверский мордобой в лагере — грех Ганса «Боксера», он — соучастник массового уничтожения узников, гибнувших тысячами от более «результативных» средств: голода, морозов, инфекционных болезней, пулеметных очередей.

Как трудно мне было во время сеансов скрывать свою ненависть к палачам под маской спокойного, равнодушного «мастера»! Как трудно было смотреть в глаза их, встречать их взор и не выдать своего отношения к ним!..

В лагерь часто наведывался немецкий чиновник из Хорола, фельдфебель Рейнгардт. Он тоже захотел получить свой портрет. Позируя, он сообщил мне, что в Хороле работает скульптором расконвоированный военнопленный Оверчук, учившийся до войны в Киевском художественном институте.

Оверчук учился на младших курсах, и я с ним не был знаком, но помнил его по выступлениям с воспоминаниями о войне в Финляндии, в которой он участвовал как доброволец.

Я попросил фельдфебеля помочь мне встретиться с Оверчуком, Рейнгард своим портретом остался доволен и обещал показать его в Хороле другим офицерам. Возможно, кто-то из них захочет сделать портрет, и тогда Рейнгард поможет мне встретиться с товарищем.

Так оно и вышло.

В Хороле

ДНЯ ЧЕРЕЗ три мне приказали пойти в баню на дезинфекцию, а потом полицай повел меня в Хорол.

Меня привели к зданию военной комендатуры. Мы проходим мимо часового в полной боевой форме и идем полутемными коридорами.

Туда и сюда шныряют немецкие офицеры, солдаты. Непривычная, тревожащая атмосфера вражеского штаба. Хлопают многочисленные двери. Слышатся отрывистые, резкие слова чужой речи. Клацают каблуки сапог нижних чинов, приветствующих начальников а стойке «ахтунг», мелькают сухие, чопорные лица чиновников.

Из полутемных коридоров попадаем в просторную комнату канцелярии.

За столами сидят молодые, совсем молодые пухлолицые солдаты-канцеляристы. По-видимому, это сынки влиятельных папаш, по их протекции отсиживающиеся в тыловом городе. Оказывается, мне будет позировать адъютант коменданта города.

Он усаживается напротив, и сеанс начинается. Адъютанту лет тридцать-тридцать пять. Лицо продолговатое, чуть одутловатое, глаза серые, беспокойные, бегающие, все время они настороже. Так и чувствуется, что одно только у него на уме: как бы не просмотреть, как бы не ошибиться, как бы вовремя угодить.

Во время сеанса донесся отдаленный рокот самолета. Трудно определить, чей это самолет: немецкий ли, советский? Но мой «натурщик» страшно струсил. Глаза его вылезли из орбит, забегали растерянно по сторонам. Брови вскинулись. Рот расслабленно раскрылся. И самое постыдное — смертельная бледность лица его выявила яркие, совершенно неестественные в этот момент пятна румян. Сидящие за столом юнцы переглядываются, ехидно ухмыляются. Они нисколько не скрывают от меня своего отношения к адъютанту; больше того, они заговорщицки поглядывают на меня, как бы говоря: «Видал, маэстро, каков наш начальник?!»

Я проработал весь день, но портрет сознательно не закончил: оставил вместо мундира с регалиями одни очертания.

Угадывая вкус и желания адъютанта, я его подмолодил, сделал, как говорят, из него «конфетку». Он восхищен портретом и показывает его своим подчиненным. Они лукаво поглядывают на меня из_за спины адъютанта и восторженно расхваливают портрет, льстя начальнику.

Адъютант вынимает из стола другой портрет, и начинаются сравнения. Я слышу русскую фамилию с неправильным ударением «Попов». Заинтересовавшись, подхожу. Это портрет адъютанта, сделанный другим художником. Чувствуется рука профессионала, но сравнение в мою пользу: адъютант на моем портрете выглядит красивее.

Тут приходит фельдфебель Рейнгард. Он тоже хвалит мою работу. Тогда прошу адъютанта устроить меня сегодня на ночь у моего товарища по институту Оверчука, чтобы завтра кончить портрет. Ссылаюсь на то, что Рейнгард его знает. Адъютант нервничает, злится, колеблется: по всему видно, что ему до окончания портрета не хочется отправлять меня в лагерь, а отпустить меня к Оверчуку он страшно боится. Наконец он заявляет:

— Иди, переночуй у товарища, но если побежишь — застрелю, как Попова!

Мы идем с Рейнгардтом к Оверчуку. По дороге он рассказывает, что московский художник, военнопленный Попов, сделавший портрет адъютанта, был расконвоирован для работы в театре, затем бежал и был застрелен на чердаке сарая в одном из ближайших сел.

Поднимаемся на деревянное крыльцо с двумя деревянными колоннами, поддерживающими деревянный фронтон. Сдерживая волнение, вхожу в маленькую комнату и сразу узнаю сидящего на топчане Оверчука. Рядом с ним стоит солдат в полной форме часового, с каской на голове.

Анатолий в рыжем поношенном лыжном костюме. Глубоко осевшие в орбиты серые глаза его говорят о недавно перенесенном голоде и тяжелых душевных муках. У подтянутых губ не по возрасту глубокие складки.

— Кобытев!

Я улыбаюсь ему, жму протянутую мне руку.

Нас оставляют вдвоем. Анатолий прикладывает к губам палец и показывает на заколоченную дверь, которая разделяет нас с другой, «пустой», комнатой. Я понимаю его. Анатолий все время косит глазом в сторону двери. Опасения были не напрасны: через несколько часов там хлопнула тихо дверь — кто-то вышел на улицу. Мы проговорили далеко за полночь. Время от времени в незапертую дверь стучат, и входит сидевший рядом с Оверчуком при моем приходе солдат из патруля. Он отдает нам по-военному честь и приветствует словами: «Гутен нахт!»[21] После нашего ответа в этом же роде он уходит. Видно, адъютант дал ему крепкий наказ караулить меня.

Между ничего не значащими фразами и рассказами о том, что мы видели и пережили (здесь мы понимаем друг друга с полуслова), Оверчук обрисовал мне обстановку, в какой он находится. Он расконвоирован для работы в труппе профессиональных актеров и певцов, застрявших в Хороле. Есть в этой труппе и местные любители, уклоняющиеся от угона в Германию. Они не получают жалования и пайка, как коллективы, состоящие на немецкой службе. Труппа ставит классические пьесы. Собранные за спектакли деньги, после уплаты соответствующих налогов, актеры делят между собой. Анатолий стал в этой труппе режиссером, так как до института он был профессиональным актером.

— Мы не ставим ничего антисоветского, вредного нашему народу, — говорит Оверчук. — Немецкая администрация разрешает показывать украинские пьесы, которые ставились «при царе» (для них веский аргумент, что пьесы «несоветские»!) Они не учитывают того, что пьесы эти, написанные передовыми художниками своего времени, потому и вошли в советский репертуарный фонд, что несут передовые, близкие советскому народу идеи. В этих пьесах, как правило, светлые, прекрасные люди борются с темными силами, с произволом, косностью, тупостью, стяжательством, клеветой, мракобесием, то есть как раз с тем, что несут захватчики. Борьба, чувства, думы героев этих произведений близки советским людям, томящимся под фашистским гнетом. Кроме того, мы вытягиваем из-за проволоки советских людей, спасая их от угона в рабство У нас заняты многие молодые девчата и ребята, местные жители. Если бы не это, их бы угнали в Германию.

(Впоследствии, при приближении фронта, все военнопленные, расконвоированные для работы в труппе, несмотря на устрашающие приказы немецкого командования об эвакуации, разбегутся, попрячутся, чтобы с приходом Советской Армии вернуться в строй).

— Если хочешь, — предложил мне Анатолий, — я попытаюсь освободить тебя из лагеря, как художника, для работы в нашей труппе, а там посмотрим!

Полное доверие Оверчука ко мне с первой встречи, его откровенные, смелые в условиях оккупации суждения подкупили меня, и я сказал, что согласен и буду очень благодарен ему, если удастся вытащить меня из-за проволоки.

— Но, заметил я, — где-то в госпиталях Хорола должен находиться доцент Рокитский, надо хлопотать тебе и о нем.

Назавтра, еще до того, как за мной пришел солдат, чтобы отвести в комендатуру, явился Оверчук в сопровождении хорольского бургомистра, (Бургомистр Костюк под любым предлогом добивался от немецких властей освобождения из лагеря многих советских людей и тем помогал им спастись и уклониться от угона в Германию. Когда наши освободили Хорол, Костюк не бежал, а пришел с повинной. Советский суд учел то, что он сделал для советских военнопленных, и сильно смягчил ему наказание, которое Костюк и отбыл).

Вот закончен портрет адъютанта, и мне сообщили, что хлопоты Оверчука увенчались успехом: меня и «профессора» (так мы для вящей убедительности аттестовали Рокитского) освобождают для работы в театре.

После сеанса меня провели в пустовавшую комнату в одном из домов Хорола и оставили одного. Я стою у окна, прислонившись к косяку, и смотрю на освещенную солнцем улицу. Почти год я пробыл за проволокой. Почти год я не мог ступить без зорких, наблюдающих за мною глаз. А теперь меня отпустили… на длинной, невидимой веревочке. Эта веревочка — круговая порука. Она, быть может, еще крепче, чем колючая проволока. Я смотрю в окно невидящим взглядом. От раздумий меня отвлекла непонятная паника на улице.

Со встревоженным лицом, беспокойно оглядываясь, пробежала по противоположной стороне улицы женщина, потом две девушки и парень. Совсем близко от меня, под окном, в тени, которую отбрасывает дом, торопливо протопали две девочки. Их лица растеряны, испуганы. Старшая, оглядываясь, торопит младшую. Обе скрываются за косяком, и я слышу их удаляющийся топоток. На улице все словно вымерло. Даже тополя у дома перестали шелестеть листвой. И вдруг в тишине я услышал далекие, приближающиеся окрики и цокот кованых немецких сапог. Вот появились немецкие солдаты. Они в шлемах. В руках автоматы Пересекают улицу цепью. И за ними я вижу медленно-медленно движущуюся большую, плотную стену людей, оцепленную конвоем. Я понял, что фашисты вершат еще одно страшное дело: гонят на расстрел военнопленных «красноповязочников», «подозрительных» и других.

Без стонов и жалоб идут в свой последний путь товарищи, вздымая босыми, бело-белыми, слабыми, волочащимися ногами пыль на дороге. Нестройная колонна проходит мимо. Что это? Стоны! Да, стоны. Кто так тяжко, тяжко и глухо, как из-под земли, может стонать?

Стоны нарастают, приближаются. Подводы. Одна, за ней вторая, третья… На бричках с высокими деревянными бортами вповалку, один на одном, как дрова, навалены грудами раненые, больные, изможденные люди. Это те, кто не может идти… Из-под груд тел слышатся страшные, глухие, подземные стоны и вздохи…

Приходит ко мне испепеляющая, сушащая душу прострация. Я сам стал живым мертвецом и, судорожно глотая вязкую, густую слюну, ужасаясь своему безучастию, смотрю безучастно на то, как конвойный, идущий позади последней подводы, обрушивает удар приклада на голову старика, который попытался, упираясь немощными руками в борта брички, подняться.

Проехали мимо подводы. Затихли глухие стоны. Улеглась и пыль, поднятая сотнями босых ног. Снова смотрю я невидящим взглядом на эту дорогу, на этот последний скорбный путь товарищей. Вдруг справа опять приближается топот ног по асфальтированному тротуару, и все явственнее визгливые крики:

— Шнель! Шнель! Доннер ветер!

Близко-близко под окнами, в тени, пробежал низенький человек в чисто выстиранной военной гимнастерке командирского образца. Пожилой. Лицо и голова свежевыбриты. Налетая сзади драчливым петухом, его преследует круглолицый молодой, но начинающий уже тучнеть штабной немец. Крича и вереща, немец подгоняет бегущего тычками кулака в спину и пинками.

— Шнель! Быстро! Круцефикс! — затихают за косяком окна вместе с топотом ног крики.

Это помощник начальника гестапо гонит вслед за обреченной колонной военного советского врача, почти год самоотверженно боровшегося в госпитале за жизнь больных и изувеченных товарищей…

Долго не появляются на залитой солнцем улице люди. Долго не могу я прийти в себя.

Пленных пригнали к рвам — траншеям, выкопанным осенью 1941 года для земляных бараков у края Хорольской Ямы. Всех их раздели, поставили у края траншеи и больше часа заставили ждать, пока не пригнали группу военнопленных с элеватора, которые подлежали расстрелу в тот же день. Затем их всех вместе зарыли в траншее. Это видели жители Хорола, работавшие на огородах вблизи кирпичного завода. Было это 15 мая 1942 года.

…В коридоре зазвучали оживленные голоса. Один голос Анатолия. Чей же второй? Низкий, немного ворчливый… Ну, конечно, это он! Он, дорогой Николай Андреевич!.. Он перенес за зиму в госпитале дизентерию, сыпной тиф, чесотку. Долго мы не можем успокоиться, рассказываем друг другу все, что видели, что пережили за это время.

И стали мы жить в этой комнате втроем. Два раза в день ходили получать еду в лагерный госпиталь. Там, в садике, я видел однажды греющихся на солнышке наших девушек-военнопленных. Они были в чистеньких застиранных гимнастерках. Одна из них, в белой кофточке, сидела на скамейке, опустив голову на руки. Остальные сидели и стояли рядом. И не знал я и не ведал, что будут они вскоре расстреляны все до одной!..

Под осень, когда лагерь № 160 ликвидировали, меня и Рокитского вызвали в комендатуру и вручили нам аусвайсы с правом проживать только в Хороле. Нас «освободили» из лагеря, но освободили также и от казенного питания. Это обстоятельство вызвало у Рокитского недоуменный, растерянный вопрос:

— А как же мы будем жить?..

Услышав этот вопрос, находящийся в канцелярии толстомордый помощник начальника гестапо заржал, широко оскалив пасть, ощерив свои белые зубы, и изрыгнул:

— Герр профессор, а не хотите ли вы обратно в лагерь?

Эта «остроумная» реплика вызвала восторженный регот всей канцелярии. Регот этот вдруг мгновенно оборвался: все, кто сидел за столами, встали, хрястнули каблуки кованых солдатских сапог, руки всех немцев ухватились за штаны: в канцелярию зашел в сопровождении начальника гестапо капитана Дитмана сам военный комендант Хорола, майор Лепле, военный преступник № 1, организатор Хорольской Ямы и массового уничтожения советских людей. Физиономия его страшно напоминает бритую наголо морду старой злой крысы.

Лепле беседует о чем-то с оторопевшим, вытянувшимся адъютантом. Дитман — преступник № 2 — подходит к группе канцеляристов, окружающих нас, говорит с ними. Затем смотрит на Рокитского и, еще шире оскалив свои зубы, говорит что-то. Переводчик переводит:

— Капитан Дитман в свободное время тоже любит писать акварелью пейзажи.

Палач, обрекающий на расстрел и пытки тысячи людей, мнит себя человеком высокой культуры и покровителем изящных искусств!

Николай Андреевич, перенесший тяжелые болезни, стал крепко сдавать. На него навалилась вялость, сонливость. Мы с Анатолием старались его расшевелить, тянули из комнаты на свежий воздух. Но он большую часть дня лежал молча на кровати. Мы считали, что он тоскует по семье.

В начале осени Оверчук и Рокитский выхлопотали разрешение съездить к семьям в Киев.

Перед отъездом Оверчук предложил и мне перебраться в Киев, чтобы оттуда вместе уйти к партизанам в приднепровские леса, но в Киеве меня знали и могли схватить.

Оверчук свой план осуществил: вошел в киевское подполье, находясь на легальном положении, руководил подпольным звеном, помогал советским парашютистам в выполнении их заданий. Позднее, когда возникала явная опасность его провала, ушел к партизанам, а затем, после освобождения правобережья Днепра, встал снова в строй.

После отъезда друзей я остался один и вскоре тяжело заболел желтухой. Однажды, при мысли о смерти (я знал, что моя болезнь очень серьезна), я ужаснулся тому, что эта мысль не вызвала у меня ни горечи, ни сожаления, ни печали — ничего. Угас могучий инстинкт жизни. Думами о матери, о маленькой своей дочери, о близких, которые, быть может, ждут меня, я пытаюсь вызвать в себе желание жить.

Во время болезни я вижу сон…

Николай Андреевич и я карабкаемся на песчаный обрыв Хорольской Ямы, стараемся выбраться из нее. Я делаю отчаянные усилия, но сухой песок под руками и ногами осыпается, и я ни на йоту не подвигаюсь вверх.

А Николай Андреевич не тратит никаких усилий, он только для видимости слегка скребет песок руками и, обернувшись ко мне, спокойно, ровно говорит:

— Не выберемся, Евген.

— Что вы, Николай Андреевич! Может быть, вы не хотите выбраться? А я выберусь! — отвечаю ему я.

— Нет, Евген, не выберемся, — уверенно, строго говорит мой учитель, перестав совсем выбираться.

Я начинаю отчаянно карабкаться вверх, но песок все осыпается, осыпается…

Сон оказался «пророческим»: о чем думаешь, чем живешь, чего опасаешься, на что надеешься, то часто и воплощается в снах в «образной» форме.

Николай Андреевич в Киеве заболел скоротечной, бурной формой туберкулеза легких и вскоре умер. Мне помог выздороветь врач из расконвоированных военнопленных, работавший в амбулатории Хорола, и, как всегда, родные, советские люди…

Ко мне перебрался в комнату Карп Пантелеевич Горпинченко, расконвоированный для работы в труппе актер, обладавший рокочущим басом. Ему уже под шестьдесят.

Когда Карп Пантелеевич, заросший густой бородой, вышел из-за проволоки, он был похож на Стеньку Разина. Это был единственный человек, которому я доверял свои планы, рассказывал о задуманной мною серии, перечислил темы рисунков, показал наброски, сделанные в Яме и на элеваторе.

Карп Пантелеевич поддержал меня в моих намерениях:

— Ты должен обязательно сделать эти рисунки после войны, а я напишу к ним текст.

Мы с ним были откровенны, но не сказал мне тогда Карп Пантелеевич, что он совсем не актер, а подполковник Советской Армии, служивший в штабе Армии, и к тому же еще и коммунист. В тех условиях, когда никто не был застрахован от лютых пыток на допросах, кое-что надо было знать только самому.

Карп Пантелеевич тоже не знал, что я был до войны активным комсомольцем и состоял в истребительном батальоне.

Горпинченко попал в плен тяжело раненный в ногу: у него была разможжена пятка, и он после выздоровления остался хромым.

Кем был Карп Пантелеевич, я узнал только тогда, когда встретил его в 1943 году с погонами подполковника на плечах.

Встретив и расцеловав меня, он спросил:

— А как твои рисунки?

Я очень жалею, что после Хорола, во время войны, мы потеряли друг друга из виду.

Где ты, и жив ли ты, дорогой Карп Пантелеевич?

В Хороле я снова встретился с Гречиной и А. Малиновским. Мы знали друг друга хорошо, жили одними помыслами и скоро сдружились. Гречина и Малиновский были расконвоированы немного раньше меня.

Гречина работал архитектором. Играя на тщеславии гебитскомиссаров, хозяйничавших в городе, и используя то обстоятельство, что они очень часто сменялись, Гречина предлагал каждый раз вновь назначенному начальнику проекты перестройки его личной квартиры в более пышном и великолепном виде, чем она была у его предшественника. Все фашистские чиновники клевали на эту удочку. Со всех участков снимали рабочих, столяров, альфрейщиков и бросали на коренную перестройку апартаментов гебитскомиссара. Как только его переводили в другой город, Гречина все начинал сначала: опять новый проект, опять перестройка и опять появляется новый начальник, полный рвения переделать, перестроить на свой вкус особняк.

— Я, Женя, — говорил мне Гречина, — делаю так, что люди, которые должны ремонтировать и строить мосты или объекты военного значения, переоборудывают апартаменты начальников. Мы, по сути, толчем воду в ступе. Кроме того, люди, которые вместе со мной работают, считаются занятыми, поэтому их не угоняют в Германию.

Малиновский работал техником. Его служебная обязанность была — определить необходимость порубок леса для тех или иных построек в селах Хорольского района. Он, по сути, сохранял наши леса, — наши, а не немецкие…

На каждом шагу в Хороле мы наблюдаем тайное, а иногда и открытое сопротивление фашистским властям.

На различных работах и в городе и в селах чувствуется постоянный, повсеместный саботаж.

Наша соседка Александра Ивановна Савенко целый год прятала от отправки в Германию свою невестку Таню.

Все в городе были взволнованы случаем, когда колонна девушек, шедшая под конвоем на станцию, вдруг запела песню о Родине. Страстная патриотическая песня звучала вызовом палачам и ободряла идущих по обочине дороги плачущих матерей.

В селе Софино Хорольского района три полицая пришли в хату, чтобы взять проживавшего там парня, бывшего солдата-окруженца, и увезти его в Хорол для отправки в Германию. Когда полицаи предложили ему одеваться и ехать с ними, парень украдкой взял со стола нож.

Полицаи посадили арестованного в сани, двое сели по бокам, третий стал править лошадьми. В поле арестованный сильными, точными ударами ножа убил наповал сидящих рядом полицаев. Правящий лошадьми, увидев это, соскочил с саней и бросился бежать. Парень схватил винтовку одного из убитых полицаев и с первого выстрела уложил и третьего.

Вся жандармерия и полиция была поднята на ноги. Но беглец как в воду канул.

Не нашли также фашисты и кочегара одного из хорольских учреждений, который на пощечину офицера ответил сокрушительным ударом лопаты.

В Хороле издавалась украинская националистическая газета. Редактором ее был некто Ткаченко.

Газета всегда вывешивалась под стеклом у редакции. Я читал в ней официальные сводки немецкого командования, по которым можно было иногда узнать правду о фронтах, как ни пускали в них туману гитлеровские писаки.

Я дивился глупости редакции. Она время от времени опубликовывала анонимные письма, авторы которых страстно ругали, проклинали предателей Родины. Опубликовав письмо анонима, националистический писака невразумительно, неубедительно доказывал, что «пан аноним» неправ в том-то и в том-то.

Газетка давала трибуну советским людям, которые клеймили предателей — националистов, полицаев, власовцев.

Редактор Ткаченко однажды предложил мне пойти в газету художником. Он обещал мне «золотые горы», паек немецкого солдата и прочее. Я почувствовал, что петля захлестывается на моей шее, и думал уже, что мне придется очертя голову бежать из города.

Но редактор, после того, как я решительно отказался, отстал от меня. Каково же было мое изумление, когда через несколько лет я узнал, что Ткаченко работал в националистической газете по заданию обкома партии, как подпольщик. Тогда мне стали понятны и «письма анонима».

Золотые горы масла и яиц обещала мне и церковная община Хорола, которая, увидев мои декорации церкви к спектаклю «Вий» Гоголя, безуспешно убеждала меня расписать хорольскую церковь в таком же духе.

Наша тройка — Гречина, Малиновский и я, — сговорившаяся бежать вместе, внимательно следит за продвижением фронта. Мы читаем попадающие к нам изредка в руки советские листовки, сброшенные самолетами, — они рассказывают правду о ходе войны. Научились мы узнавать правду о фронтах и по официальным немецким сводкам, неуклюже маскирующим поражения фашистской армии.

Наконец, ставка Гитлера сообщила, что «идут ожесточенные арьергардные бои между Доном и Днепром». И наконец (о, радость!), стекла наших окон начали изредка дребезжать от далеких, еще не слышимых взрывов. Фронт приближается! Нужно готовиться!

Мы решили выкопать убежище на территории бывшего Хорольского лагеря, чтобы спрятаться на случай насильственной эвакуации. Сделали уже крышку из фанеры, которая должна была маскировать вход в наш тайник, облюбовали место, но все вышло иначе.

Снова у своих

НЕОБЫЧНОЕ смятение охватило фашистов. Вздымая уличную пыль, грохоча гусеницами, мчатся мимо нас запыленные немецкие танки, автомашины с молчаливой пехотой (где же ваши ликующие крики 1941 года, господа немцы?!), тарахтят по обочине, вежливо уступая дорогу своим драпающим господам, подводы с немецкими прихвостнями, удирающими от гнева своего народа. Вся эта банда устремляется на Семеновский тракт, ведущий на Кременчуг, к Днепру.

На заборах наклеены какие-то объявления. Их читают молчаливые, угрюмые хорольчане. Подхожу и я: «Приказ немецкого командования. Все население города должно завтра к 12 часам эвакуироваться по направлению к городу Оболонь. Не выполнившие приказа будут расстреляны». Бегу домой, хватаю заранее приготовленный вещмешок, в котором лежит еда, лопата с короткой ручкой и кусок фанеры, заготовленный для крышки убежища, и лечу сломя голову к Гречине. Там уже Малиновский, и тоже с рюкзаком.

Совещаемся. Считаем, что сегодня ночью будут собирать нашего брата — будущих солдат. Сейчас же, немедленно вон из города!

Нам с Александром легче — мы одиночки. Очень трудно и тяжело Гречине оставлять, буквально на произвол судьбы, жену и сына.

Но долг солдата — превыше всего

Людмила Васильевна, бледная-бледная, прощается с мужем и нами. Слез нет. Мы идем по дороге на Семеновку, по которой вереницей тянутся немецкие машины, подводы с драпающими старостами и полицаями. Сразу же за городом сворачиваем в сторону, на дорогу, ведущую на Оболонь Идем стороной, затем еще больше сворачиваем вправо и под покровом вечерней темноты уходим в степь. Мы решили, что будем прятаться около Хорола в сторону Оболони, чтобы если нас схватят, мы, показав свои аусвайсы, могли утверждать, что эвакуируемся по приказу. На ночь приютились у большого зарода скошенного хлеба. Вдруг громадное пламя заполыхало в ночи неподалеку от нас. Горит такой же зарод хлеба, как тот, под которым мы лежим.

— Фашисты жгут хлеб! — восклицает Гречина.

— Какое добро уничтожают, сволочи! Мы долго молча смотрим на это бушующее, тревожное пламя.

Вот и началась наша нелегальная жизнь.

— До чего же паршиво быть безоружным в степи в такое время! — воскликнул Александр, смотря на полыхающее багровое зарево.

Два дня мы прячемся в маленьких околках неподалеку от дороги, идущей на Оболонь. Потом прошли через затаившееся село Богдановку. За селом открылась бескрайняя равнина.

— Ну, братцы, как хотите, а дальше идти нельзя: впереди все, как на тарелке, спрятаться будет негде, — заявил Малиновский.

Свернув с дороги влево, вскоре мы набрели на водохранилище, заросшее высоким, раза в полтора выше человеческого роста, густым камышом. Эти «заросли» и стали нашим убежищем. Сами того не ведая, мы обрекли себя на последнее тяжелое испытание. Мы не знали (да и откуда могли мы тогда это знать!), что по линии деревьев, в 50-100 метрах от ставка, фашисты создали оборонительную полосу, защищавшую Семеновский тракт и железную дорогу, идущую от Хорола до Кременчуга, от группы советских войск, наступавших со стороны Лубен. Группа советских войск имела задачу перерезать эти две важные магистрали, по которым отступали немцы, а противник приготовился их отчаянно защищать. Удар наших войск был направлен через Богдановку. Мы же затаились перед оборонительной полосой фашистов.

Раздвигая руками высокий камыш, мы пробрались в самую гущу зарослей. Подломив близрастущие камыши, устроили себе прекрасное логово. Пришла тихая, безоблачная ночь. На небе взошла полная луна. На фоне неба и сияющей луны темные верхушки камышей плетут изумительно красивый силуэтный узор. Он похож на шедевры китайских и японских рисовальщиков и граверов, Где-то недалеко в селе слышатся детские голоса и песня подвыпившего, по-видимому, на радостях дядьки.

Я подошел к краю камышей и, пораженный, остолбенел.

— Товарищи, посмотрите, что делается! — позвал я вполголоса друзей. Все поля за Богдановкой, насколько видел глаз, горели бесчисленными, как звезды, огнями.

За темным силуэтом старинного парка горит Богдановка, большими сполохами горят зароды, мерцающими огнями большие и маленькие копны и копицы скошенного хлеба. Над Хоролом рдеет большое далекое зарево. Немцы осуществляют изуверский план «выжженной земли» перед своим «неприступным Днепровским валом».

Мы молча глядим на эту страшную картину уничтожения.

Я посмотрел на тускло освещенное луной чернобровое лицо Гречины и понял, что может переживать сейчас наш товарищ, во имя долга оставивший в Хороле жену и сына. Кто там в горящем городе оградит их сейчас от произвола, кто может помочь им?…

Ночь мы проводим в своем убежище.

Пришло утро. У камышей со стороны Богдановки послышались голоса. Александр, пользуясь тем, что камыши, качаясь от ветра, шелестят, пошел на разведку. Вернулся взволнованный:

— Ребята! Кажется, наши — русская речь!.. — пробормотал он.

— А если это власовцы или полицаи? — шепчу я.

О, как трудно в последний момент, когда долгожданное, выстраданное освобождение кажется совсем близким, решиться на опрометчивый, рискованный шаг!

Не успели мы обдумать, что нам делать, не успели принять решение, как разразился шквал огня: на наши головы посыпались мины, стали падать вблизи тяжелые снаряды.

Из черных вееров болотной грязи, взметнувшихся рядом, на нас полетели комья грязи, стебли и корни камыша.

В одно мгновение мы оказались в аду. Самое страшное в этом аду — нельзя ориентироваться, где наши, где немцы.

Александр отскочил и залег где-то в стороне. Мы с Гречиной лихорадочно копаем окопчик. Копать глубже 30 сантиметров нельзя — вода. Копаем окопчик, как гроб, в котором можно лежать, вытянувшись, скрываясь от настильного огня автоматов и пулеметов. Временами, когда поблизости шмякается в болото снаряд и на нас летят корневища камышей и земля, мы с Гречиной прячем головы в выкопанную часть окопчика. Тогда близко-близко вижу его разгоряченное работой и волнением лицо. Затем снова попеременно работаем лопаткой.

Располагаемся рассредоточенно, чтобы не погибнуть всем вместе от одной мины или снаряда. Кто-то из троих должен остаться живым.

В небе вдруг появляется эскадрилья самолетов. Они летят на Богдановку. В утреннем тумане, поднявшемся вверх, видны только слабые очертания их силуэтов.

Над нашими головами они оставляют цепочки бомб. Рев моторов немного затихает, удаляясь. Его заменяет мелодичный свист сотен бомб, перерастающий в согласный звон; звон переходит в зловещий вой и рев сотен сирен, и, наконец, все снимает долго не прекращающийся грохот разрывов.

Я лежу в своем маленьком окопчике на спине, вытянувшись во весь рост. Под лопатки на болотную грязь я положил фанерку, заготовленную для крышки. Вещмешок брошен в ногах. Через болото летят свистящие мины, фырчащие снаряды.

«Шар-шар-шар-ра-ра-ра!» — рвет воздух близко летящий снаряд, и совсем рядом ухает разрыв, взметая черный султан дыма, земли и смертоносных осколков. После оглушающего разрыва долго валятся сверху комья болотной земли с корневищами камышей, сыплются шелестящие по зарослям крупным дождем брызги грязи и медленно приземляются изломанные, исковерканные стебли. Нет-нет, а приходится сплевывать попавшую в рот грязь и протирать залепленные ею глаза.

Ясно, что мы попали в нейтральную полосу. Камыши прочесывают огнем с двух сторон.

«Ппр-р-р-р-р!» — издает пронзительно-резкий звук каждая пуля, пронизывая сотки сухих стеблей. Временами, когда одна из сторон идет в атаку, разражается огневой шквал. Пули начинают буквально жать камыши. Треск пробиваемых стеблей становится оглушительным и сливается в сплошной рев. Чтобы не оглохнуть, я открываю рот. Глаза же плотно зажмуриваю: их засоряет мелкая кострица раскрошенных пулями камышинок.

Когда шквал немного стихает, я беру стоящие у лица простреленные стебли камыша и пытаюсь определить по величине пулевых отверстий, чьи это пули.

«Если бы не лопатка, не быть нам живыми!» — думаю я.

Мы лежим в каком-то огненном котле. Кругом близкие и далекие звуки упорного, смертного боя.

«Бур-лу! Бур-лу!» — глухо ворчит миномет. «П-ку! П-ку!» — как бы стараясь его переспорить, стучит пушчонка. «Дуб-Дуб, дуб-дуб, дуб!» — упрямо, настойчиво долбят скорострельные пушки. После их долбежки вдали глухим эхом отзываются разрывы снарядов: «Гурп, гурп, гурп-гурп, гурп!». «Бух!» — громко, веско, по-хозяйски грохочет тяжелая пушка, и через несколько мгновений ее голос поддерживает разрыв снаряда: «Ба-мм!». «Та-та-та-та!» — работают размеренно и остервенело пулеметы. «Пир-р-р-р!» — огрызаются, захлебываясь, автоматы.

Временами звуки боя сливаются в непрерывный могучий гул. И приходит в разгоряченный ум мысль: как не похож этот наступательный бой на оборонительные бои 1941 года! Если тогда все гулы и грохоты исходили от военной техники врага, подавляющей нас, то в этом бою сражаются две армии, вооруженные по последнему слову боевой техники.

И если могучая фашистская армия позорно бежит, то в этой грозной артиллерийской дуэли наверняка громогласнее наши советские пушки, минометы, танки!

Волнующее сознание того, что пришло, наконец, то долгожданное время, когда родная Советская Армия обрела свою полную силу и мощь и громит, и гонит наглого, вооруженного до зубов врага, наполняет меня несказанной радостью. Я забываю на какой-то миг о своей личной, совсем еще не ясной судьбе…

В эпицентре тяжелого, упорного боя на камышовом острове, в огневом шквале, под дождем пуль и осколков, я лежу, вытянувшись, как в гробу, в маленьком окопчике-канавке, простираю свое раскрасневшееся, разгоряченное, туго налившееся от волнения кровью лицо навстречу освежающему ветру, дующему с Востока, расстегиваю воротник рубахи, открывая ему свою грудь, слушаю оглушительный рев «бога войны» и, стиснув до боли зубы, еле сдерживаю себя от ликующего, исступленного крика, обращенного к своим родным артиллеристам: «Огонь!! Еще огонь!!!»

Ураганный артиллерийский обстрел ведется со стороны Семеновского тракта. Кажется, что проезжающие там танки и самоходные орудия ведут огонь на ходу: сначала выстрелы слышатся вдали, потом они приближаются, затем постепенно удаляются.

Все время в стороне цепи деревьев, где-то совсем рядом, урчат и рокочут моторы не то автомашин, не то танков. Иногда наступает относительное затишье и слышатся отдельные методичные выстрелы. Становится страшно: кажется, что где-то рядом фашисты добивают раненых на поле боя. В лагере смерти врезались в сознание эти отдельные выстрелы, обрывающие жизнь человека…

Ночью артиллерийский и минометный огонь чуть угомонился. Взошла полная луна. Камыши стоят, как завороженные, хотя трассирующие пули прошивают их со всех сторон. Трассы похожи на огненные линии, которые создаются быстрым мельтешением тлеющей лучинки в полной темноте. Эти огненные трассы то сшибают верхушки камышей, то стелются низом, с треском дробя камышовые стебли, то снова вздымаются и чертят свои огненные линии в зените, на фоне ночного звездного неба.

Время от времени взлетают осветительные ракеты. После мрака камышей, их зеленоватый мигающий свет кажется ярче солнечного. Луна тогда меркнет, и чудится, что видна каждая камышинка, прорисовываясь резким черным силуэтом на фоне ослепительно-яркого света.

После падения ракеты мрак камышей еще гуще и черней. Временами слышны разговоры, брань и команды, но определить язык кричащих невозможно. Слышно также бряканье колес у повозок или походных кухонь.

Приходит утро, и все опять начинается сначала.

И так три дня и три ночи…

Трое суток в шквале огня, под дождем пуль…

На второй и особенно третий день начала мучить жажда. Несмотря на то, что вода рядом, в канаве, подняться и подползти к ней опасно: можно попасть под пули или же обнаружить свое присутствие, и тогда — крышка! Особенно опасно было шевелиться в камышах ночью, когда затихал ветер и камыши замирали.

На третий день пошел дождь. Я вынул котелок, поставил его себе на грудь и, направив в него острые листья камышей, стал собирать воду. Это была поистине драгоценная влага. Один раз Александр все же решился в ветреную погоду сползать к канаве с котелком. На обратном пути он поделился водой и со мной. Это был бесценный дар товарища, добывшего воду с риском для жизни.

На рассвете четвертого дня на камыши нахлынул гонимый ветром сырой, густой туман. В трех-четырех шагах ничего не видно. Качаются и шелестят тревожно камыши. Где-то рядом беснуется автоматчик.

За эти трое суток нервы от одиночества и бессонницы расшатались. Мне начинает казаться, что по камышу в тихую атаку идет цепь солдат (не потому ли автоматчик, стоящий на посту, так нервничает?). Быть может, это наши? Но если и наши — смогут ли они в пылу боя, в густом тумане разобраться, кто я такой? Когда начинаешь так рассуждать, то загоняешь сам себя «в трубу».

Нет, не надо думать! Думы распаляют воображение, и начинаешь волноваться. «Спокойно. Спокойно!» — мысленно говорю я себе. Но что это? Сюда и впрямь кто-то идет! Все ближе и ближе, в направлении моих вытянутых ног, шуршат раздвигаемые руками камыши. Слышен треск их под ногами идущего. Передо мной, в моих ногах, камыши раздвигаются — и в тумане блекло-блекло вырисовывается фигура человека. Он остановился, наткнувшись на меня. Фигура перетянута ремнем. Голова круглая, похоже, что на ней шлем. Немец! Я, сам не зная, что буду делать, медленно поднимаюсь, сначала на локтях, потом упираясь ладонями в края окопа. Вдруг «немец» шарахнулся вправо и, треща камышами, побежал напролом в сторону Богдановки. Я сел в канавке. Слышу, еще кто-то идет по проложенному следу. Опять фигура в тумане у моих ног. Теперь я вижу ясно: это тетка-украинка. Ее голова, туго обтянутая шалью, производит впечатление немецкого шлема.

— Тетка! Вы куда? — спрашиваю я шепотом.

— От немцев тикаем! — отозвалась она тоже шепотом.

— Где наши? Скажи!

— Там! — говорит женщина. — В Богдановке.

Этот краткий ответ с меня как будто бы свалил тяжелый могильный камень, который четвертые сутки давил, угнетал мое сознание.

Я вскакиваю, хватаю свой вещмешок и бегу к друзьям.

— Ребята! Вставайте! — шепчу я, расталкивая товарищей. — Вставайте! Наши в Богдановке, давайте быстро туда! Живо! — бормочу я им.

Они, очнувшись, очумело смотрят на меня. Гречина продолжает лежать, косясь недоверчиво, а Александр сел и смотрит испытующе мне в лицо.

— Что вы вылупили глаза? Сейчас же, немедленно, пока не сошел туман, бежать в Богдановку! — со злостью продолжаю я, поняв, что мои друзья не верят мне, считая, что я, лежа в своем «гробу», сошел с ума.

— Тетки сейчас пробежали туда! — добавляю я, сердясь.

Малиновский смотрит на меня в упор, медленно-медленно поднимает руку, потом решительным взмахом опускает ее и говорит резко:

— А! Давай! Веди!

Мы бросаемся напролом в сторону Богдановки. Путь преграждает ров, заполненный водой. Идем вброд через него. Ноги вязнут в иле. Вода достигает пояса… Пить! Нагнувшись, хватаю на ходу воду пригоршнями и жадно пью. Выскочили на ровное место, истоптанное коровьими следами. Кругом туман, хоть глаз коли!

Треск автоматов остается где-то позади. Временами мы обходим воронки от снарядов и авиабомб. Вдруг наш путь наискось пересекает кабель. Чья связь? Наша или немецкая? Медленно, неуверенно мы идем по проводу. Куда он нас приведет? Справа выплывает из тумана груда пустых ящиков от артиллерийских снарядов. Все мы, как сговорившись, бросаемся к ним, хватаем лихорадочно трясущимися руками один из ящиков и читаем ошеломляющее, радостное: «5 штук».

— Наши! На-а-ши! — вполголоса поем, да-да, поем мы от восторга и бежим вдоль провода. Из тумана вырисовываются силуэты вековых деревьев Богдановского парка.

И совсем-совсем близко видим мы нашего, дорогого, родного советского воина…

Сможет ли тот, кто сам не пережил освобождения из фашистского ада, кто не знал мук лагеря смерти, кто не прошел такого чистилища огнем, какое довелось пройти нам при переходе фронта, понять до конца те чувства, которые испытали мы, встретив в тумане этого советского солдата?..

Было радостно за себя, за своих товарищей, за своих исстрадавшихся родных, было неизмеримо радостно, что осуществилась твоя выстраданная мечта и, вместе с тем, было горько — да, да! — было очень горько за всех тех, кто лежал в братских могилах Хорола и не дожил до такого счастья…

Взволнованный не меньше нас и даже чуть смущенный, солдат посоветовал нам идти в Бурбино.

— Здесь, в Богдановке, — сказал он, — будет еще бой.

Как бы в подтверждение его слов, где-то поблизости, в тумане, разорвался тяжелый снаряд и зашелестела градом падающая сверху земля.

И мы пошли в Бурбино — к своим. Жив ли ты, безвестный молодой солдат, встретивший у села Богдановки в сентябре 1943 года троих грязных, мокрых, измученных, безмерно счастливых от встречи с тобой людей, вышедших из фашистского ада? Ты, быть может, нас и забыл, — много таких встреч у тебя было по пути до Берлина, но мы-то тебя не забудем вовек…

По дороге мимо нас, взволнованных, радостных, потрясенных, идут военные части.

На плечах советских солдат и офицеров еще не виданные нами погоны. На груди многих солдат рядом со знакомыми нам боевыми орденами, красуется новый орден — Отечественной войны. И как знамя, над могучим строем бывалых, обстрелянных солдат, мстителей и освободителей, реет тоже незнакомая еще нам волнующая песня:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Песня зовет, влечет, тянет в строй.

…Выпало и мне, как и моим товарищам, великое счастье встать снова в строй и участвовать в великих освободительных походах родной Советской Армии. Я прошел солдатом Украину, Молдавию, Румынию, Польшу, Германию, Чехословакию, Австрию. Видел я много бед и горя, которые принес немецкий фашизм людям. Видел я и тяжесть расплаты которую понесли фашисты за свои черные дела…

Видел я и многие тысячи радостных, ликующих, безмерно счастливых разноязыких людей, освобожденных Советской Армией от фашистской неволи. Не забыть никогда мне их счастливых, заплаканных лиц!

Кому, как не мне, — человеку, пережившему все беды и муки фашистского плена, понять их безмерную радость освобождения, их безграничную благодарность к своим избавителям и спасителям!

Да пусть не будет коротка память у народов, освобожденных Советской Армией от фашизма!

Пусть не забывают они, что такое фашизм и война!

Эпилог

И время шло. И с той поры над ними

Березы, вербы, клены и дубы

В который раз листву свою сменили.

(А. Твардовский.

«В тот день, когда окончилась война»)

ИДУТ и идут годы. Перебирая иногда военные реликвии, подолгу смотрю, задумавшись, на пожелтевшие, затертые листки с рисунками, сделанными в лагере смерти…

Нет, я не оставил мысль создать серию рисунков о людях Хорольской Ямы, но все откладываю ее, потому что не нашел изобразительного языка для нее. Но я уже в годах и начинаю понимать, что нельзя мне откладывать задуманного дела: я должен выполнить его в меру своих сил.

Чувство невыполненного долга начинает угнетать меня. Думаю и думаю о серии.

В ненастные ночи в шелестах, свистах и стонах ветра я слышу отдаленные, нестройные шумы и гулы лагеря. Словно приглушенные минувшими годами, доносятся до меня гомоны тысячных толп и вызывают в душе отзвуки давным-давно пережитых чувств и настроений. Мнится, обступают тебя плотной стеной погибшие в лагере товарищи, смотрят на тебя они строго, с укором и спрашивают: «Что же молчишь ты, товарищ?»

Тревожит и побуждает к работе зловещая тень фашизма, что снова стала подниматься над Западной Германией. Снова там забряцали оружием «большие эсэсовцы», зингеры, миллеры, нидерайны, гансы, судеки. Я работаю над серией.

Первые рисунки серии «До последнего дыхания» тепло принимаются зрителями на выставках. После опубликования некоторых из них в печати, я получаю письма от бывших узников Хорольской Ямы, которые убеждают меня продолжать работу над серией, советуют углублять и расширять ее.

Слова теплого участия и одобрения товарищей, чей суд для меня особенно дорог, воодушевляют в труде.

По настоянию товарищей я пишу и эти воспоминания.

Осенью 1960 года я еду в Хорол, В Киеве, городе моей юности, я встречаюсь со своими друзьями Гречиной и Малиновским, с которыми не виделся с 1946 года.

Из Киева еду в Хорол по автостраде Киев — Харьков.

Асфальтированная дорога проходит вдоль бесконечной аллеи деревьев, одетых а золотые наряды осени. Груды опавших желтых, оранжевых, красных, зеленоватых листьев окаймляют, как кайма украинского килыма, серую ленту дороги. В ворохах осенних листьев временами мелькают лужицы; в них, словно в зеркале, отражаются белоснежные стволы березок.

Как бесконечная ковровая дорожка стелется автострада перед автобусом, и за окном его сменяются одна за другой картины украинской осени. За быстро мелькающими золотыми лиственными деревьями, холодно-голубыми сосенками, ярко-красными и малиновыми кустарниками медленно проходят мимо бескрайние охристо-золотые полосы убранного хлеба, черные полосы только что вспаханной зяби с островками осенних деревьев и кустарников, сине-зеленые капустные полосы.

На полях работают люди. Ставки и озера белы от тысяч гусей и уток, голубеют оросительные каналы с отражающимися в их глади небесами, пестреют села красными и серебристо-серыми новыми черепичными крышами, повсюду животноводческие фермы с ветряными двигателями. Много вижу я по селам вновь строящихся домов и заложенных новых садов.

Давно залечила раны Советская Украина. Но как напоминание о том, каких усилий, каких жертв стоила нашему народу Победа над захватчиками, как напоминание о том, от каких кошмаров избавлены народы, благодаря победе советских людей над фашизмом, — по дорогам и городам Советской Украины, на местах боев и лагерей смерти, стоят чтимые народом памятники над многочисленными братскими могилами.

Автострада проходит по местам ожесточенных боев, и я то и дело вижу эти памятники.

В Пирятине наш автобус сделал остановку на час. И я долго смотрю и смотрю в синие дали поймы Удая, куда через мосты и гати 19 лет назад с боями шла наша группа войск. Там, за этими далями, меня ранило, там я брел к фронту, там попал в плен… Думы, думы…

Когда, подъезжая к Хоролу, я увидел издали трубу кирпичного завода и обрывы его карьера, сердце мое тоскливо сжалось.

Самого города я совсем не узнаю. Много новых кирпичных домов, много новых садов и скверов. Не могу я без волнения смотреть на поколение пятнадцати-шестнадцатилетних юношей и девушек, которые родились и выросли после войны. Они толпятся сейчас, под вечер, на улицах, в скверах, у кинотеатра.

Как не похожа судьба этих, еще не окрепших пареньков и молоденьких девушек на долю их однолеток, живших здесь в страшные годы оккупации!

Я был глубоко тронут и взволнован тем, как чтят братские могилы хорольчане. Над каждой шумят листвой уже многолетние, посаженные заботливыми, любящими руками деревья.

Каждую весну на могилах сажают цветы. «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ И СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОЯХ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ!» — на русском и украинском языках гласят надписи на постаментах памятников.

Поблизости от могил установлены радиорепродукторы: утром каждого дня здесь звучат гимны Советской Украины и Советского Союза. Кажется, что сама мать-Родина рассказывает своим павшим сынам о победах на фронтах Труда и Мира, хоры девушек поют им о жизни и любви.

Пешком я прошел по тракту Миргород — Хорол, по которому проходил этап смерти в Хорольскую Яму.

Здесь каждый ставок, каждый мостик, каждое старое дерево, каждый поворот, каждый встречающийся пожилой человек напоминает мне о трагедиях, которые происходили тут на моих глазах.

Прах убитых на этапе товарищей из бесчисленных могилок по обочине дороги торжественно перенесен в братские могилы, расположенные в больших селах, стоящих на тракте.

На этих братских могилах тоже установлены памятники, шумят листвой многолетние деревья, цветут цветы. На повороте тракта у села Вишняки я увидел возвышающийся на высоком белом постаменте советский танк. Башня его пробита бронебойным снарядом. Это памятник танкистам, погибшим здесь в боях 1943 года. «Вечная память и слава Героям!»

Пришел поклониться я и братской могиле у элеватора… Небо покрыто прозрачными осенними дождевыми тучками. Моросит теплый дождь. Временами сквозь тучки проглядывает диск солнца, и лучи его искрятся в каплях, усыпающих золотую листву деревьев.

Перед могилой, ближе к дороге, на постаменте возвышается фигура воина-освободителя с обнаженной головой. На груди его автомат, в левой согнутой руке — каска.

Правая рука его распростерта над братской могилой, находящейся перед ним. Здесь покоится прах военнопленных, погибших на этапах к элеватору.

От памятника к главной братской могиле, расположенной в стороне от дороги, идет длинная аллея деревьев.

Подхожу, обнажив голову, к памятнику и долго стою перед ним. Горе, настоящее горе переживаю я… Нет сил удержать слезы. Рыдая, иду по аллее под сводом шелестящих золотых листьев к главной могиле…

Люди! Какая она большая!..

Открываю калитку в ограде, обхожу вокруг зеленый скорбный холм.

Думаю я о тысячах моих павших товарищей, замученных палачами, о горькой доле матерей, доживающих одиноко век свой, о судьбе обездоленных вдов и выросших в сиротстве детях, думаю я о всех тех бедах, которые принесли людям война и фашизм. Как расцвела бы наша жизнь, сколько бы неизведанных радостей творчества и созидания пережили павшие и живущие сейчас люди, если бы не было этой войны!

Люди! Это никогда не должно повториться!

…К яме кирпичного завода я пришел уже поздно вечером, когда над пустынной окраиной города сгустился ночной мрак.

Над приземистыми постройками завода и сараями-сушилками (под крышами которых чуть теплятся маленькие электролампочки), как и тогда, в первые дни октября 1941 года, на чистом, усеянном звездами небе поднимается огромная багровая луна.

Мрачный, так знакомый мне темный силуэт завода с большой кирпичной трубой вселяет в душу тревогу.

За заводом раскинулась темным, зловещим провалом тускло освещенная красной луной яма. За ней мерцают далекие огни южной окраины города. Слева, у западного края карьера, расположены братские могилы, в которые перенесен прах павших из самой ямы. Я иду к ним.

Размеренными, гулкими, отдающимися в земле и сердце ударами стучит мотор городской электростанции, расположенной западнее ямы.

«Був-був-був-був!» — стучит мотор. Мирные, ритмичные удары его воспринимаются мной, как выстрелы скорострельной пушки. Они усиливают тревогу.

Из мощного репродуктора, установленного на электростанции, льется протяжная, лирическая румынская мелодия.

Захваченный волнующим, скорбным чувством, подхожу к могилам, утопающим в тени обступивших их деревьев. Над деревьями высится фигура воина в плащ-палатке, снявшего каску и салютующего павшим поднятым вверх автоматом.

Обнажив голову, встаю перед могилами на колени и, сам не зная за что, прошу павших товарищей простить меня…

С трудом поднявшись, медленно иду по краю провала. Там, в глубине его, неровности дна отбрасывают мрачные, зловещие тени. Чернеют внизу многочисленные ямы. Чувствую, что спуститься туда, на дно это провала, мне будет не так легко.

Иду по понижающемуся, заросшему краю оврага вниз.

Спускаюсь все ниже и ниже. Меня сопровождает моя длинная черная тень, которая причудливо искажается и ломается на неровностях дна и впадинах песчаного обрыва. Тускло освещенные луной, песчаные откосы с черными впадинами затененных углублений и пещер снова, как в 1941 году, окружают меня. Они закрывают почти полнеба. Не вижу многих знакомых созвездий. Подняв воротник пальто, сажусь на землю, облокотившись на холмик.

Погружаюсь в мрачную атмосферу, созданную всем окружением и пушечными ударами мотора. Постепенно начинаю слышать, видеть и чувствовать сложную тревожную жизнь, которой живет яма. Блеклый фосфорический свет луны, которая поднялась уже над горизонтом и засеребрилась, черные тени неровностей почвы…

На песчаных откосах у подошвы обрывов темная трава, причудливо разросшаяся на светлом песке, создает сложный камуфляжный узор. Кажется, что там лежат, прижавшись друг к другу, спящие узники. Но я один. Возле меня нет даже мертвых товарищей: они там, над обрывом — ближе к звездному небу. Я совсем, совсем один среди этих немых стен, безмолвных свидетелей страшных злодеяний фашизма…

Как хорошо, что хорольчане перенесли прах павших туда, ближе к небу, к живым! Здесь, на дне ямы, даже мертвым было бы тяжко!

«Буб-був-був-був!» — стучит гулко электростанция.

«Чах-чах-чах-чах!» — вторят глухим эхом обрывы стены.

Время от времени осыпается песок…

Смотрю на небо. Яркие мерцающие звезды, как и тогда, в 1941 году, вызывают тревогу (будет морозная ночь).

Долго лежу я на дне ямы и вновь испытываю давно пережитые, но не забытые чувства горечи тревоги, тоски, гнева, бессильной злобы, жгучей ненависти. Эти чувства вызывают образы прошлого. Я закрываю глаза, и мне кажется, что кругом лежат грудами заключенные, мнится, что слышу я сдержанный ночной ропот толпы, вздохи спящих, бред дистрофиков. Вот-вот застрочит пулемет на вышке…

Я теряю грань между реальностью и воображением. Становится неизмеримо тяжко…

Встаю, поднимаюсь по краю оврага на западную стену. Медленно иду по краю обрыва, думая свои думы. Здесь ходили тогда по ночам часовые. Гляжу их глазами на Яму. С какими чувствами смотрели они тогда в эту преисподнюю, где, подобно морскому прибою у скал, глухо рокотали толпы узников? Что думали, что переживали они, рядовые немецкие солдаты, стоя здесь на посту, наблюдая медленную гибель тысяч людей? Я вспомнил вдруг немецкого солдата, который сошел тогда с пулеметной вышки и выпустил из Ямы через овраг группу заключенных.

И обратились мои думы к тебе, немецкий солдат-ветеран.

Ты не эсэсовец, не гестаповец, не нацист, не из тех, кто вершил свои злодеяния по убеждению, выслуживаясь перед начальством, щеголяя своей жестокостью, и сегодня скрылся от расплаты. Ты — простой немецкий солдат; слепо, быть может, с тяжелым сердцем, выполнял ты приказы начальства: расстреливал мирных жителей, добивал раненых в колонне военнопленных, совершал другие злые дела. «Приказ есть приказ», — думал и говорил ты, снимая с себя моральную ответственность.

Сейчас мы с тобой, бывший солдат, находимся в том возрасте, когда все пережитое на войне всплывает в памяти очень ярко, особенно в ночные часы бессонницы, когда, смотря перед собой в темноту невидящим взглядом, вспоминаем то, что пережили двадцать лет назад…

Вспоминаешь ли ты, немецкий солдат-ветеран, то, о чем никогда не рассказываешь своим близким, своим детям и внукам?

Видишь ли ты искаженные ужасом лица детей, которых ты, прежде чем застрелить, заставлял ложиться на тела убитых тобой матерей? Слышишь ли ты, солдат, их всхлипывающий крик: «Дядя, не надо!»? Видишь ли ты их худенькие затылки, в которые ты стрелял, стрелял, стрелял?… Видишь ли ты узников лагерей смерти, которых сторожил, находясь в тылу «на отдыхе», большеглазых дистрофиков, смотрящих на тебя с ненавистью и презрением? Помнишь ли ты все это, немецкий солдат-ветеран?

Если видишь, слышишь и помнишь, если ты человек, если голос твоей совести терзает тебя, — встань в ряды борцов за Мир! Не дай твоим бывшим начальникам, бряцающим сегодня оружием, твоими руками и руками сынов твоих вновь сеять смерть. Имя твое — Миллион, слово и дело твое на фронте Мира будет веско.

Многое еще передумал и перечувствовал я, стоя под луной у края Ямы.

Вдруг сзади меня внезапно разразился оглушительный залп громовых раскатов, многократно отраженный обрывами Ямы. Словно тысячи артиллерийских стволов взревели в торжественном прощальном салюте и извергли эти громы и грохоты.

Я невольно вздрогнул. Реактивный самолет, обгоняя свой собственный грохот и свист, пролетел над моей головой.

Тень самолета, отброшенная луной, как бы догоняя самолет, черной стрелой мелькнула по дну Ямы, подскочила на обрыве и унеслась. Долго еще рокочут эхом, постепенно затихая, осыпающиеся стены Ямы.

И вспомнил я тот день, когда мы, солдаты всех фронтов, повинуясь команде сердца, все до единого палили изо всех стволов в небо, салютуя Победе Да, прав наш народный солдатский поэт, приветствуя долгожданную, выстраданную Победу:

В конце пути, в далекой стороне

Под гром пальбы прощались мы впервые

Со всеми, что погибли на войне,

Как с мертвыми прощаются живые.

Отзвуком того торжественного салюта Победы и великого прощанья прозвучали для меня разнесшиеся над Ямой громы и грохоты.

Долго смотрю я на ближайшие яркие созвездия, на более дальние и менее крупные звезды, на безмерно далекие скопления мельчайших звезд, сливающихся в серебристые туманности, и меня мало-помалу охватывают новые чувства и ощущения — чувства моего современника.

Я перевожу взгляд на уже высоко поднявшуюся Луну, ищу место, где «прилунилась» наша ракета с вымпелом, вспоминаю противоположный Земле облик ее, явленный миру советскими людьми.

И слышится мне над полями, лесами, над мерцающими вдали огнями города, над кратером Ямы, над могилами павших торжественное, величавое: «ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ВЕРНЫМ СЫНАМ НАШЕЙ РОДИНЫ!»

Послесловие

Эта книга родилась из жгучей потребности очевидца рассказать людям правду о стойкости и мужестве наших людей в тяжелые годы войны и об омерзительном облике немецко-фашистских захватчиков.

Сейчас, когда реакционные круги Западной Германии, вынашивая бредовые идеи реванша, стремятся исказить, фальсифицировать историю и забыть ее уроки, когда они прячут военных преступников и добиваются для них амнистии за давностью лет, — очень своевременно появление новых книг, рассказывающих правду о войне, показывающих подлинное лицо фашизма. Фашизм — это зловещие костры Треблинки, газовые камеры Майданека, зловонные, черные дымы крематориев Освенцима; это лагеря уничтожения под открытым небом, которые создавались гитлеровцами по приказу оберпалача Гиммлера на оккупированной территории Советского Союза.

Рассказывая правду о войне, авторы таких книг свидетельствуют о беспримерном мужестве и беззаветной верности Родине, которые проявляли советские люди не только на полях сражений, но и в таких исключительно тяжелых обстоятельствах, как фашистский плен. Не «генерал Мороз» и не пресловутые «ошибки Гитлера», о которых так много твердят битые немецкие генералы-мемуаристы и фальсификаторы истории за рубежом, повинны в крахе могучей фашистской машины. А миллионы мужественных, стойких, до конца преданных своей Отчизне советских людей — людей, воспитанных, сплоченных и организованных Коммунистической партией, — сокрушили эту темную силу.

Автор книги «Хорольская Яма» — художник Евгений Степанович Кобытев, сразу же после окончания Киевского государственного художественного института, в 1941 году, уходит добровольцем на фронт. Часть, в которой он участвовал в боевых действиях, попала в окружение. Раненный, он оказывается в плену и затем в немецком концентрационном лагере в г. Хороле Полтавской области, устроенном в громадном карьере кирпичного завода и снискавшем мрачную известность под названием «Хорольская Яма». Там художник стал свидетелем не только зверств фашистов, но и товарищества, стойкости, несгибаемого мужества советских людей; там же он задумал рассказать о пережитом и виденном людям и сделал первые зарисовки на случайных клочках бумаги.

В 1943 году Кобытеву удалось бежать из плена, вновь встать в строй и пройти большой путь через Украину, Молдавию и Польшу — в Германию до Дрездена. Орден Красной Звезды был наградой ему за боевые заслуги.

Окончание войны и возвращение к мирной жизни поставили перед художником вопрос: с чего начинать свой творческий путь? Как говорит сам художник, заветная тема у него была, но браться за ее осуществление он не решался. В годы войны автомат был более привычным оружием, чем карандаш и кисть, поэтому нужно было время, чтобы «войти в форму», потребовались годы раздумий.

Период раздумий не был бесплодным. Художник создает ряд живописных произведений — «Рейхстаг пал», «Спутник над городом» и другие. Работает над иллюстрациями к роману Фадеева «Молодая гвардия»: появляются графические листы «Валько на допросе», «Непокоренные». На одной из краевых и межобластной выставках участвует большой серией портретов передовиков-механизаторов целинного совхоза имени XX съезда КПСС в Хакасии. Выполняет монументально-декоративные росписи общественных зданий Красноярска и края. Часть работ Кобытева экспонируется на межобластных и республиканских выставках в Москве.

Но только спустя много лет ему суждено было осуществить давний замысел. В 1959 году он приступает к созданию графической серии, объединенной общим названием — «До последнего дыхания». Позднее он выполняет цикл — «Люди, будьте бдительны!» — серию сатирических портретов военных преступников, зверствовавших в Хорольской Яме. Красноярцам эти серии хорошо знакомы, так как экспонировались на краевой и затем персональных выставках Кобытева, демонстрировались в телевизионном фильме «Листы скорби и гнева» и в специальном выпуске Иркутской студии кинохроники — «Они сказали смерти — нет!». Побывали эти произведения и на выставке Е. С. Кобытева в г. Хороле, куда выезжал художник в конце 1964 года с творческим отчетом перед своими самыми строгими зрителями — очевидцами беззаветного мужества и невиданных зверств.

Многочисленные записи зрителей в книгах-отзывах и отклики в печати свидетельствуют о творческом успехе художника: «Картины чудесны. Все верно, все подлинно. Трудно говорить о них больше», — пишет в книге отзывов бывший узник концлагерей Гросс-Розен, Духенфунт, Дофа (филиал Бухенвальда). «В глубоко волнующем и запоминающемся цикле работ «До последнего дыхания» художник показал не только глубокие страдания, пережитые нашими людьми, попавшими в плен, в фашистский лагерь смерти, но прежде всего величие и силу духа нашего народа», — откликается газета «Красноярский комсомолец» 20 января 1961 г. Работа над серией, посвященной узникам лагеря смерти, натолкнула автора на мысль — поведать людям о Хорольской Яме не только средствами изобразительного искусства, но и словом. Так появилась книга, которая заставляет нас с любовью и благодарностью вспомнить тех, кто, находясь в лагере смерти, сохранил присутствие духа, боролся и остался до последнего вздоха верным Родине; книга, которая заставляет нас с гневом и отвращением заглянуть в звериное лицо фашизма. С зоркостью художника, с впечатляющей силой очевидца изображены в ней кистью и словом картины из жизни узников лагеря и воссозданы мрачные лица убийц.

Рассказанные невольным свидетелем, события тех трагических дней никогда не изгладятся в памяти не только непосредственных ее участников, но и последующих поколении нашего народа.

И. ДАВЫДЕНКО,

искусствовед.

Серии рисунков

ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

«Думы мои, думы мои…»

Листовка в лагере

«И больше нечем ему помочь…»

«Последний раз спрашиваю, кто пойдет в военизированную охрану?»

«Ты предатель, Артур! Ты иуда! Палач! Продажный ты пес!»

«Живи до ночи, изменник!» (Разжалованный и возвращенный в лагерь полицай)

«Да, я коммунист!»

«Так ничего и не сказал, а, наверное, был комиссар!»

Непокоренный.

Барак обреченных.

Выстоим!

Ненависть.

Товарищество.

Перед лицом смерти.

Рисунок на слова Лермонтова:

«…Синее небо отсюда мне видно…»

Реквием («Лист скорби и гнева»)

У колючей проволоки.

«Ой, повiй, повiй…»

«Я вернусь еще к тебе, Россия!»

Снова в строю.

«Л Ю Д И!

БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ!»

Майор Леблер — военный комендант г. Хорола.

Адъютант военного коменданта.

Капитан Дитман — начальник Хорольского гестапо.

Помощник начальника гестапо.

Капитан Зингер — комендант лагеря («Боров»).

«А ты не еврей?» — Помощник коменданта лагеря, унтер-офицер Миллер («Паспортист»).

Унтер-офицер Нидерайн («Усатая собака»).

Ефрейтор Судек.

Обер-ефрейтор Ганс («Боксер»).

«Большой эсэсовец» из дорожного лагеря.

Начальник дорожного лагеря («Нацист»)

Эсэсовец Миша из дорожного лагеря.

Старший конвоир Франц.

Ударения

А́ а ́, Е́е́, И́и́, О́о́, У́у́, Ы́ы́, Э́э́, Ю́ю́, Я́я́

Проверить ссылки href

Заменить дефис с пробелом на дефис.

Примечания

1

Русский моего товарища застрелил.

2

Есть они будут там.

3

Потолок!

4

Дальше — смерть!

5

Пить! Есть!

6

Черт побери!

7

Так, так! Хорошо!

8

Лучше! Лучше!

9

Конечно!

10

Конечно! Не понимаю!

11

Так! так! Хорошо, господин! Лучше! Еще разок!

12

Плохо, холодно, очень тяжело, русские.

13

Кто комиссар?

14

О, моя маленькая девочка! Я влюблен! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Иди ко мне!..

15

Фаюмские портреты — заупокойные живописные портреты в древнем Египте. При погребении вставлялись в бинты мумии на месте лица.

16

А! Мы на фронт, там русские, мы назад!

17

Порядок, режим.

18

Нет (казахское).

19

Вон!

20

А, еврей, смеяться!

21

Доброй ночи!

Content

Евгений Кобытев
Хорольская яма

ХОРОЛЬСКАЯ ЯМА

ПЛЕН

Марш Миргород — Хорол

В Яме

Хорольский элеватор

Дорожный лагерь в Елосоветском

Снова на элеваторе

В Хороле

Снова у своих

Эпилог

Послесловие

Серии рисунков

ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

«Л Ю Д И! БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ!»

Ударения

Примечания