Алексей Леонидович Решетов

Избранное. Стихотворения и поэмы

© А. Л. Решетов, наследники, 2009

© В. Бороздин, А. Зернин, фото

© ООО «Маматов», 2009

Слово о поэте

Много в этом сборнике стихотворений о себе, о поэзии, об ощущении прожитых лет, их тяжести и прелести, и много-много нежно-неповторимого, по-решетовски проникновенно пропетого о женщине, о любви, что и являлось всегда первостепенным «продуктом» поэзии. А «ударных» стихов, с лихими запевами и зазвонистыми концовками в этой книжке не ищите.

Тот, кто вечной славы ищет,

Возомнив, что он пророк,

Не посмеет, не освищет

Наших выстраданных строк.

Закрываю сборник «Не плачьте обо мне», а в сердце моём звучит музыка капели и в каждой капле – зёрнышко солнца, семя небес, земная пылинка, крупинка сломанного луча от мерцающих звёзд. И трепещет, трепещет в груди ожидание уединённо-радостного звука падающей капли, этого, по-русски певучего, складного слова.

На душе сладостно и печально.

Виктор Астафьев (Из предисловия к сборнику стихотворений Алексея Решетова «Не плачьте обо мне», 1999)

Алексей Решетов был представителем совершенно особого поколения: с ним и доживали и выдыхались две великие российские культуры – дворянская, ведомая идеалами чести («Мой долг – служить Отечеству»), и крестьянская, естественно включенная в природный круговорот (землю надо любить); и именно они, эти отцы и дети, спасли нашу культуру и память после – тогда говорили именно так – Великой Октябрьской Социалистической революции и Великой Отечественной войны. <…>

<…> он показал нам, что единственный способ жить – это быть самим собой, иначе не стоит и начинать. Жить самостоятельно трудно всегда, безупречная самостоятельность – редкость, удел посвященных, тайна. Но в те годы, когда он становился известным поэтом, это было особенно трудно по многим весьма уважительным причинам. И главная – вовсе не лагерный режим страны, как утверждают задним числом.

Главная, пожалуй, то, что небывалый, невероятный успех поэзии в оттепельные времена (поэты действительно собирали стадионы и действительно были национальными героями) вызвал к жизни особый образ поэта, особый стиль жизни, который нравился, приветствовался как современный, свободный и желанный. После страшной войны, послевоенной нищеты и железного аскетизма пятидесятых этот – новый – стиль казался исполненным жизни и блеска. Все читали стихи, все писали стихи и были уверены, что поэт должен быть таким, как Евтушенко, – высоким, нарядным, столичным, звездным, с широким жестом и мальчишеской улыбкой… <…> Все любили Хемингуэя, пели про Париж, все куда-то спешили, летели, ехали – коли не в Париж, так на Сахалин или на Колыму, на коктебельские пляжи или на Рижское взморье… А Решетов: «От кирпичного завода на кожевенный завод…» Тогда лихо цитировали: «Постель была расстелена, и ты была растеряна…», а он писал: «Я встреч с тобой боюсь, а не разлук». <…>

Он обладал достоинствами столь редкими и столь высокого ранга, что их – за редкостью – мало замечают и ценят. Он никогда не требовал особого к себе отношения, не унижался до сведения счетов, не обижался на время, родину и народ, понимал, что за отрицанием почти всегда стоит невежество, не кичился ни своим даром, ни своими утратами, говорил то, что думал, делал так, как говорил… То, что со стороны такое поведение выглядело скорей слабостью, чем силой, мало его волновало: человек на все времена – всегда человек не ко времени. <…>

На свете чрезвычайно мало людей, способных любить землю так страстно, нежно, неизбывно и счастливо, как Алексей Решетов. Существует естественная и совершенно искренняя привязанность человека к родному краю, существует связанная с надеждой на исцеление вера в спасительную силу природы, но редкие люди могут любить землю как живое существо, тосковать и болеть без нее и умирать в разлуке с нею. Это не тема природы и не пейзажная лирика, это главная любовь в жизни, это обо всем, и она же – любовь к матери, к женщине, она же преданность делу, только потому, что дело – тоже любовь и служение земле. <…>

На Урале А. Решетова любили всегда, переписывали его стихи и берегли изданные в Перми (по месту жительства) его книжки. На Урале к славе относятся строго. Никто не замечает, что все высокие и пышные слова об Урале («ровесник древней нашей славы и славы нынешней творец», «геологический рай» и т. д.) сказаны людьми не здешними. Здесь говорят не «драгоценный камень», но «камень», следовательно, не «великий поэт», но ПОЭТ. Или еще строже: Решетов.

Поэзия живет в настоящем времени. То есть всегда, то есть сейчас.

Лежу на больничной постели,

Мне снится рябиновый сад.

Листочки уже облетели,

А красные гроздья – висят.

И мать говорит мне:

«Мой мальчик,

Запомни, когда я уйду,

Что жизнь наша горче и ярче,

Чем ягоды в этом саду».

Он и сам не знал, как это делается: он слушал и говорил. И его зов: «я буду кормить тебя ивовым медом и хлебом пшеничным…», не имеющий никаких шансов быть услышанным, полон любви и нежности и живет над нами, как спасительное небо, под которым наши обычные глухота и нелюбовь уже не имеют силы.

Майя Никулина (2002)

Имя и стихи Алексея Решетова хорошо известны всем, кто живет в азиатской части России, от Уральских гор до Дальневосточного побережья Тихого океана. Знают поэзию Решетова и в Москве, и на Русском Севере. Правда, у литературной Москвы память короткая, особенно в эти первые годы третьего тысячелетия: кто не в тусовке, тот – за порогом столичного восприятия и оценки своих опусов. Алексей Решетов – поэт российской глубинки, русской глубины мысли, чувства и воображения, поэт-выразитель русского национального отношения к себе, к людям, к миру, ко всему живому и мертвому, к боли, к счастью, к трагедии, к настоящему, прошлому и будущему, к Богу и к душе. А. Решетов – поэт национальный, то есть не рациональный по-европейски, а стихийный по-русски: его стихи – это нравственно-эстетическая модель русского зрения и говорения, русского менталитета, в основе которого всегда болит и дышит горестное счастье бытия.

«Серебряный голос России», – так определяет поэтическое своеобразие А. Решетова другой, не менее крупный, светлый и трагический поэт, живущий на Урале, – Майя Никулина. <…>

Основа его поэтического мышления и говорения – слово. И поэтому для него такие слова, как Мать, Отец, Россия, Бог, Небо, Жизнь, Любовь и Смерть, – это не поэтические междометия, насыщенные риторикой и дидактикой: для Решетова эти слова – суть выразители громадных, глобальных эмоций жизни, смерти и любви. Стихи Решетова больны счастьем существования и исчезновения, они светлы и пронзительны горькой радостью жизни. Это рябиновые стихи. Даже поэтический язык Решетова визуален и вполне представим – он весь как куст лесной, дикой рябины: отчётливая строфика и синтаксис ствола, веток; непритязательная, но чистая, если не чистейшая, фонетика и рифмы парных резных листочков и, наконец, редкие, но нестерпимо яркие гроздья слов, в которых кровь и смысл – едины.

Русское слово – как и слово любого другого языка – перенасыщено тайным знанием, историко-культурной и национально-этической семантикой. Решетов как истинный русский поэт не мешает слову освобождать потрясающую красоту и смысловую энергию в стихе, в ритме, в укрупненном контексте, когда текст, история, судьба, жизнь, трагедия и надежда-любовь соединяются в живой и живительный сгусток прекрасного, смертного, бессмертного, сильного, слабого, а главное – мудрого. Алексей Леонидович Решетов – поэт-мудрец: мудрец-ребенок, мудрец-мужик, мудрец-старец, мудрец-народ. Он чувствует и выражает природу, мир и саму душу жизни – как животное, как птица, как воздух, как огонь и вода. Вот почему стихи Решетова – это стихи-спасители данного места, данного времени, в которых обитает душа. Стихи А. Решетова – непереводимы на другой язык, поэтому и международное признание ему не грозило. Естественно, как, например, И. Бродский, А. Решетов мог и смог бы сочинять стихи переводимые, скажем, на английский или какой-нибудь другой индоевропейский язык. Но не стал. Потому что человек Решетов не позволил бы поэту Решетову сделаться стихописателем. Человек Решетов вообще помогал поэту Решетову – и своей горькой (а порою и страшной) судьбой, и своей феноменальной скромностью и добротой, и своим самовольным отречением от обывательского, теплого, комфортного и бездумного обихода и уклада жизни большинства нечитающей части населения планеты. Поэт Решетов помог человеку Решетову выжить. Уцелеть после долгой и сплошной череды трагедий. Трагедия поэта – множественна: гибель репрессированного отца, незаконное репрессирование матери, сталинские лагеря, ссылка, трагическая кончина любимого брата Бетала, клеймо сына врага народа, тяжелейший труд на шахте, рвущая душу разобщенность близких людей, любовные драмы и катастрофы, повторяющиеся и учащающиеся разлуки, предчувствие своей, персональной, главной разлуки… Всё это – Решетов. Решетов – поэт и человек.

Заколочены дачи.

Облетели леса.

Дорогая, не плачьте,

Не калечьте глаза.

Все на свете не вечно —

И любовь, и весна.

Только смерть бесконечна,

Тем она и страшна.

А. Решетов – поэт монографический: всю жизнь он будто бы писал одно стихотворение, да и вся его поэзия, все написанное им – это одно бесконечное стихотворение. Стихотворение-взгляд, стихотворение-мысль, стихотворение-образ, стихотворение-боль, стихотворение-смерть, стихотворение-любовь, стихотворение-душа.

Решетов обладал абсолютным слухом и зрением, а еще совершенным чувством оптимального объема стихотворения. Тематически его стихи монолитны («Земля и небо, жизнь и смерть»), поэтому обозримое литературное наследие А. Л. Решетова не являет дифференцированных так называемых периодов творчества. Решетов вообще представляется мне птицей, вдруг заговорившей по-русски и в рифму. Как Пушкин и Мандельштам, Решетов создаёт свою поэтическую судьбу, не летопись её, а плоть и кровь поэзии, языка и культуры. У него каждое стихотворение – это духовный, нравственно-эстетический поступок поэта, гражданина, мужика. Решетов был равнодушен к поиску и оценке своего места в истории литературы. Он – интуитивно – находит и определяет своё место в общенациональной трагедии («Я сын врага народа») и в литературе («Тень стихотворца/Тенью кружки/Пьёт участь горькую свою»).

Юрий Казарин (2008)

Одинокая, но не эгоцентричная личность автора этой книги если чем средь человеческого множества и выделяется, так это пожизненной преданностью слову и выстраданным пониманием того, что собственными стихами поэт творит не литературный свой образ, но самого себя.

В стихах А. Решетова не слово первично, а характер. Вот почему при всей традиционности и обычности оно не воспринимается банальным. Здесь за словом, повторим, – судьба души. Путь и тайна. Поэзия стала для поэта школой самообладания. Не в смысле самообуздания, а в плане самоосуществления, самообретения. Следования своей – в радостях и бедах, в поступках и чувствах – природе.

Леонид Быков (1995)

Творческий масштаб Решетова позволяет без натяжек размышлять о нем в контексте общих проблем русской культуры. В его поэзии и творческой судьбе с фундаментальной простотой выразились ее узловые конфликты – искусства и жизни, эстетики и этики. Он глубоко усвоил этический максимализм русской культуры, и эстетические конфликты его сознания коренятся в неразрешенной, точнее – неразрешимой, этической проблематике, унаследованной от русской литературы XIX века.

<…> Его драматически напряженный и художественно сосредоточенный поэтический мир имеет далеко не местное значение. Это крупное явление русской поэзии последних десятилетий. Явление, оставшееся непрочитанным, неузнанным. <…> Один из немногих он не поддался двусмысленности, скрытой в эпохе. Его осенняя тишина была слишком громкой на общем натужно бравурном фоне.

Владимир Абашев (1998)

В стихах Решетова разных лет постоянно обозначен контраст: черные «маруси» и «воронки» у подъезда, черный «мессер» – знаки гибели; черные птицы возле Иудина древа – знаки предательства. Но всему этому противостоят белый лист и белая ночь, снега белая холстина и вообще весь белый свет. А еще – милые акварельные краски детства в скупом их российском наборе 40-х годов: крылья красной бабочки чердачной, свет алой герани, зеленоватые глаза золотой кошки, красный пламень лесов, синее крыло синички, лазурит знакомой речки, синие цветы горького цикория у тюряги, багровая рубаха костра…

Зная о вечном противостоянии Добра и Зла в этом мире, Алексей Решетов твердо помнил, какова миссия поэта в нем…

Надежда Гашева

Радуга, которую, словно скакалку, держат в зелёных ладонях берёзы.

«Заветный аленький цветочек» – не просто расцветший на лесной полянке, а как будто перенесённый сюда из любимой в детстве сказки. Тонконогие осинки, стоящие на «синих ковриках теней», кусты в зелёных рубашках на речном берегу, что вот-вот бросятся в воду и поплывут, «догоняя плоты»…

Такой, сказочно-красивой, ласковой к своему другу-человеку, раскрывается родная природа в лирических стихах молодого поэта-березниковца Алексея Решетова. Она, эта природа, ещё овеяна романтической дымкой воспоминаний и впечатлений детства, жадно хранящего в памяти жаркие краски лесных и луговых соцветий, приветливый шелест лесов с их манящими грибными и ягодными богатствами. И в то же время она, по признанию поэта, друг и советчик, помогающий «тоньше чувствовать и красивее жить».

И другие стихи А. Решетова созвучны стихам о природе своей искренностью, взволнованностью и задушевностью. Надо уметь верить людям, уметь находить в них прекрасное – утверждает поэт. Богатства людских сердец ещё более неисчерпаемы, чем богатства природы.

Владимир Радкевич (1959)

…У Вас отличный изобразительный дар – это, пожалуй, можно сказать без преувеличения. Вы умеете в нескольких словах – точных, свежих, образных – передать впечатление, представление и в стихах, и в повести. Вот, например, стихотворение «Снится сон слепому человеку». Эти «большие спелые глаза», которые во сне слепой «срывает, нагибая ветку», с деревьев и «вставляет их в глазницы», право слово, производят такое впечатление, что от неожиданности не знаешь, что и сказать: надо же было найти этот старинный, даже, казалось бы, нелепый образ, чтобы с такой выразительностью и внутренней силой передать всю трагедию тоскующего по свету человека!

Юрий Белаш (из открытого письма-рецензии, 1965)

Решетов Алексей Леонидович – настоящий поэт и заслуживает, чтобы его читали далеко за пределами его города.

Доказательство – стихи. Вот одно, неназванное:

Светолюбивы женщины. Они

Не могут пыль на стёклах окон видеть,

Им докучают пасмурные дни,

Их чёрным словом так легко обидеть.

И светоносны женщины. Нельзя

Представить даже, что на свете будет —

Исчезни вдруг их ясные глаза

И маленькие матовые груди.

Вот, кажется, тема – исписанная, исхоженная, выжатая до последней степени. И три звёздочки над этим стихотворением, как три сосны, меж которыми не сыщешь новой тропы. Решетов же сыскал.

Борис Слуцкий (1965)

Пора замаливать стихи,

Стихи замаливать пора мне,

Встав за кузнечные мехи

Или обтёсывая камни.

Откуда знать, в конце концов,

Быть может, я ценою муки

И отыскал своё лицо,

Но потерял при этом руки.

Удивительна смысловая ёмкость подлинной поэзии! Восемь выстраданных строк – и мы вошли в конфликтную ситуацию, которая, пожалуй, будет решена только в бесклассовом обществе. Кто из «интеллектуалов» не переживал этой тоски по действию? Да, конечно, овладевая массами, твоя идея становится материальной силой, но от этого не легче, когда видишь, что сверстники предметно строят будущее из стали и бетона. Первый решающий признак таланта и состоит, по-моему, в такой своевременности и глубине разработки темы. И пусть интонационно голос Решетова не громок – он не кричит, он размышляет вслух, – но Решетов «громок» мыслью, «громок» образом…

Борис Марьев (1968)

Служение искусству в стихах Решетова представало делом возвышенным и благородным, в высшей степени самоотверженным. Художнику дан дар оценить «прообраз чуда», который «не оцениваем мы».

«Правда – моя королева. Я её верный солдат!» – рефреном повторял Решетов в стихотворении «Нету милее напева…». Поэт славил художника, который «не писал своих героев, а впалой грудью защищал» («Автопортрет»). Воссоздавалась атмосфера повышенной строгости и требовательности к людскому словотворчеству («Волчица», «В заповеднике лани…», «Как будто бы еретики…»). Поэт сжигает себя, «переживая тысячи смертей и чьих-то несложившихся любовей» («Поэты»). И постоянно в сознании Решетова возникает пушкинский образ – как высший идеал поэта и как живая традиция.

Решетов – мастер лирической миниатюры. Он густо пишет, а происходит это благодаря тому, что весьма выразительны образы его стихотворений, и сила их умножается посредством взаимодействия и чёткой композиционной связи.

<…>

Художественная мысль А. Решетова прозрачна, она не маскирует свою структуру, стремится к наиболее полному и точному выражению содержания.

Юрий Никишов (1976)

Небо поэзии Решетова держится на неизменных основах, которые славят так или иначе каждое его стихотворение. Мы видим мироздание поэта как «систему» ценностей, благодатей, живых святынь. «Светолюбивы женщины…» – начинаются стихи. Вторая строфа: «И светоносны женщины…» Возвышенные постулаты могут и не провозглашаться, но они звучат в каждом стихотворении Решетова, величающем женщину, русскую женщину, жену, мать… «Петь устала, говорить устала, только доброй не устала быть». Любимая сравнима с Родиной: «Ты у меня, как Родина, одна…» Поэт молит женщину: «Пойди за меня, назови меня мужем…» Он пылко восклицает в другом стихотворении: «Какой сюрприз, какое чудо хотя бы женское письмо!» И вместе с тем, этот порыв служит доказательством определённой мысли.

Поэзия Решетова, я бы сказал, ритуальна, обрядна, – конечно, в переносном, поэтическом смысле. И лирическое, непосредственное переживание соотносится с пафосом добра. Решетов не останавливается подчас перед «наивным» утверждением банальных истин впрямую – это входит в стиль поэта. Если «наивность», то присущая сказке, лубку, народному искусству. Поэзия Решетова к лубку не сводится; её своеобразие, её неповторимая интонация открываются в переплетении «наивного» пафоса с зоркостью, чуткостью, ранимостью поэта. В несовпадении предустановленного с пережитым – драматизм поэзии Решетова.

Станислав Лесневский (1981)

Решетов в своё время настораживал многих глубокой печалью своих стихов. Но ведь печальная песнь не похоронная. И колыбельная песнь может быть печальной. Это песнь над трудной, но и светлой судьбой человека и целого народа. Она не может быть легкомысленной. Грустная, а порой и трагическая нота в стихах поэта – это не модная дань времени, а выстраданная, своя, кровная. И не нужно считать, что война была уже давно и пора петь только весёлые песни. Увы, не только. Для глубокой человеческой натуры трагические события не сходят на нет. Их смысл раскрывается по мере духовного постижения. А в истории всё ещё сложнее, и, порой, ещё трагичнее. Это-то и понимают большие поэты, как Решетов, ранимые более, нежели это можно себе представить. Отсюда всё значительное в литературе.

Леонид Королёв (1981)

Читая Решетова и думая о нём, о его судьбе – живёшь в тихом, неослепительном свете осеннего дня.

Поэт, получивший первое признание как тонкий своеобычный лирик ещё в начале шестидесятых, не покинул родного Урала, не отправился искать счастья на чужой стороне. Хотя, конечно, звали в дорогу. Была возможность прилепиться к одному поэтическому поколению, к другому… Но все агитпоезда Решетов проводил, наверное, тем сумрачно-смущённым взглядом, каким он смотрит на читателя с той фотографии, что помещена в книжке.

Издалека его судьба выглядит самоизоляцией. Или по старинке говоря – уединением. Вдали от столичных искушений, моды, общественного поприща – тоже, можно сказать, романтика.

А на самом деле – совсем другая жизнь. Романтики в ней и со спичечный коробок не наберётся.

Дмитрий Шеваров (2002)

Стихи А. Решетова очень лаконичны. Жанр лирико-философской миниатюры, видимо, излюбленный у поэта. Естественно, что он требует чрезвычайно тщательной работы над словом, над его смысловой загруженностью. В афористичных, сжатых стихах А. Решетова много проповеднического, но без назидательных интонаций. В лучших своих вещах поэт убедительно доказывает, что многословная риторика вообще несовместима с подлинным мастерством.

Николай Кузин (1986)

Стихи Алексея Решетова, поэта, живущего в Перми, широко известны и прочно любимы истинными знатоками русской поэзии. И вовсе не потому, что его книги выходят часто и массовыми тиражами. Скорее, наоборот – за 27 лет профессиональной работы издано всего семь поэтических сборников, многие стихи в них повторяются. Значит, дело вовсе не в количестве стихов и тиражах.

В чём же секрет? Почему в море массовых стихов читатель останавливает своё внимание именно на многих решетовских строках? На это сам поэт вряд ли сможет ответить достаточно ясно, ибо рождение лирического откровения невозможно проанализировать, анатомировать, разложить по логическим полочкам.

Кроме вполне понятной радости после рождения стихотворения, у по-настоящему талантливых людей есть постоянная боязнь потерять свой «божий дар». Мучительное это состояние, попытка осмыслить его – одна из ведущих тем в творчестве Алексея Решетова.

Герман Иванов (1988)

1950–60-е гг.

Сумерки

Сероглазые сумерки глянут в окошко

И уйдут, как обиженный гость;

И гостинец неотданный – звезды в лукошке

Разбросают по небу. И первая горсть

Будет тлеть до рассвета на пиках еловых.

А назавтра, влюбленные в нас без конца,

Сероглазые сумерки явятся снова,

Будто им, а не солнцу открыты сердца.

1957

«Ещё не знаешь точно дня рожденья…»

Ещё не знаешь точно дня рожденья

Цветов, листвы, душистых мягких трав,

Но видишь, как идут приготовленья

В семье полей, полянок и дубрав.

Вот и ручей запел под снегом тонко

О том, что зелень смотрится в него.

Так мама расшивала распашонку

Задолго до рожденья моего.

1958

Руки

Навек остыли руки рыбака.

Но как похожи на живые руки,

Скреплённые при помощи шнурка,

Большие и тяжёлые, как муки.

Неужто им и вёсел не держать,

В раздумье рыжей не сгребать бородки?

Так просто возле ворота лежат,

Как в ливень перевёрнутые лодки.

1958

«Знакомая запевочка…»

Знакомая запевочка

Слышна издалека,

Неведомая девочка

Идёт от родника.

А ветер вьётся около,

Горят цветы кругом…

В одном ведёрке – облако,

И солнышко – в другом.

1958

«На траве золотистые блики…»

На траве золотистые блики,

Ствол сосновый в душистой смоле,

И румяной щекой земляника

Прикоснулась к прогретой земле.

А над Камой, жарой опалённые,

Низко-низко склонились кусты.

Им бы сбросить рубашки зелёные

И поплыть, догоняя плоты.

1958

«Кофточка застенчивого цвета…»

Кофточка застенчивого цвета,

Под косынкой – золотая рожь.

Женщина тиха, как бабье лето,

Протянула запотевший ковш.

Ничего она мне не сказала,

Просто поспешила напоить.

Петь устала, говорить устала,

Только нежной не устала быть.

1958

Земля

В ней золотые жилы не устали

Ждать, что за ними дерзкие придут.

В ней кости и зелёные медали

Солдат, которых девушки не ждут.

В ней всё, в земле:

начало радуг, хлеба,

Тонюсенькой черёмухи, ручья.

И эту землю на седьмое небо,

Живой и мёртвый, не сменяю я.

1959

Небо

На дымок из русской печки

Опирается оно,

На три кедра возле речки

Опирается оно.

И над явью и над былью

Наших дней и прошлых лет

Режут небо птичьи крылья,

Режут, режут, – следа нет.

Нет конца и края небу.

Нет конца, но до клочка

Эта синь над морем хлеба,

Над пиликаньем сверчка,

Над пробитой в травах стёжкой,

Над прищуром добрых вод

Нам близка: мы все немножко

Подпираем небосвод.

1959

«Ставень хлопнул…»

Ставень хлопнул,

Гаснут краски.

Путь-дорога далека.

Колобок из русской сказки

Закатился в облака.

Сонный лось жуёт кувшинку,

Запивает из реки.

Тополиную пушинку

Сонно нянчат ветерки.

Спят лисицы-огневушки,

Спят ежата под сосной,

Спят волнушки на опушке —

На околице лесной.

Вон берёзонька прямая

Задремала в тишине,

Через голову снимая

Платье, сшитое к весне.

1959

«С лесной берёзы, с белого плеча…»

С лесной берёзы, с белого плеча,

Запела птица про мою печаль,

Про то, что я, наверное, смешной,

Про то, что ты смеёшься надо мной.

А ты пройди по травам босиком —

И лёгкий след я пригублю тайком.

Ты по воду пойди – и на пути

Я встречусь, чтобы ношу донести.

Ты будешь жить

в морозе здешних зим,

Я буду добрым солнышком твоим.

Ты станешь задыхаться, близких звать,

А я вакцину буду открывать.

Тебе венки из стружек принесут,

А я тебя, остывшую, спасу,

Как сломанную ветку подниму

И не отдам ни смерти,

никому!

1959

Дворик после войны

Мирный дворик.

Горький запах щепок.

Голуби воркуют без конца.

В ожерелье сереньких прищепок

Женщина спускается с крыльца.

Пронеслось на крыльях веретёшко —

То есть непоседа-стрекоза.

Золотая заспанная кошка

Трёт зеленоватые глаза.

У калитки вся в цвету калина,

А под ней – не молод и не стар —

Сапогом, прошедшим до Берлина,

Дядька раздувает самовар.

1960

«Какие чудо-маки…»

Какие чудо-маки

У нас в саду цвели!

Казалось, что из магмы

Самой они взошли.

Под тенью тучи серой

Их пламень не утих.

И словно пули в сердце

Входили пчёлы в них.

1960

«Настали дни суровые…»

Настали дни суровые,

И спрятаться спешат

Под шали под пуховые

Серёжки на ушах.

В лесу озябла клюквинка,

Меж кочек лёд блестит,

И пар идёт из клювика,

Когда снегирь свистит.

1962

«Я помню: с тихою улыбкой…»

Я помню: с тихою улыбкой

Скрипач, что на войне ослеп,

Водил смычком над тёмной скрипкой,

Как будто резал чёрный хлеб…

1962

«Ах, до чего же осень глубока!..»

Ах, до чего же осень глубока!

В лесу глубоко, во поле глубоко.

Она, как полноводная река,

А я – рыбак в челне своём убогом.

И вот уже я чувствую – тону.

Но мне дышать всё легче,

как ни странно,

И старая замшелая поляна —

Речное дно. Хожу себе по дну.

Подводный мир!

Волшебно хороши

Листы растений,

розовых и рыжих.

И вся печаль смывается с души

Среди поющих в день осенний рыбок.

1962

«Может, чёт – а может, нечет…»

Может, чёт – а может, нечет,

Может, плакать – может, нет.

Может, утро – может, вечер.

Может, темень – может, свет.

Может, дальний голос вьюги,

Может, тихий волчий вой.

Может, губы – может, угли.

Может, сторож – может, вор.

Может, я тебя бросаю,

Может, я тебя ловлю.

Может, я тебя спасаю,

Может, я тебя гублю.

1962

Михайловское

И не видать в окне Россию,

Всю погружённую во мглу,

И только пёрышком гусиным

Скрипит сверчок в своём углу.

И льются нянюшкины песни,

Как будто слёзы по щеке,

И драгоценных женщин перстни

Горят на пушкинской руке.

И на одной из стен лачужки

В глухом неведомом краю

Тень стихотворца тенью кружки

Пьёт участь горькую свою.

1962

«Ах, Пушкин, Пушкин, милый Пушкин…»

Ах, Пушкин, Пушкин,

милый Пушкин,

Чего пустой бульвар стеречь?

Приди ко мне, погрейся пуншем —

Гранитный плащ не греет плеч.

Всё те же снеги, те же сани,

Идалии и Натали,

И только няни,

бедной няни

Твои друзья не сберегли.

Каких я вин заморских не пил,

Каких не нашивал оков —

Стучит,

стучит мне в сердце пепел

Твоих златых черновиков.

1962

Поэты

Л. И. Давыдычеву

Поэты погибают не от пуль,

Поэтов сокрушают не наветы:

Сам по себе мучителен их путь,

Самих себя не берегут поэты.

Расширены глаза, как у детей.

Попробуй жить

и не растратить крови,

Переживая тысячи смертей

И чьих-то

несложившихся любовей!

Да, чистой кровью пишутся стихи,

Да, вечно

словотворчество людское,

И с красной начинается строки,

И красной завершается строкою.

1962

Костёр

Как истинно талантливый актёр,

Чьим мастерством

нельзя не восхищаться,

Всю ночь горел

в глухой тайге костёр,

Не уставая перевоплощаться.

И ярок был его короткий век,

И смерть его была

как роль живая,

В которой умирает человек,

Багровую рубаху разрывая.

1962

Белый лист

Виктору Болотову

О, белый лист, поэту ты претишь,

Так белый флаг немыслим для солдата.

Так белой ночи давящая тишь

В рыданиях девичьих виновата.

Но полон чуда, веры, торжества

Тот миг, когда естественно и просто

Приходят вдохновенные слова

На лист, необитаемый, как остров.

О, белый лист – как белое чело,

Как белые больничные постели,

Как белый снег, что рухнул тяжело

От выстрела на пушкинской дуэли.

1963

«Мы в детстве были много откровенней…»

Мы в детстве были много откровенней:

– Что у тебя на завтрак?

– Ничего.

– А у меня хлеб с маслом и вареньем.

Возьми немного хлеба моего…

Года прошли, и мы иными стали,

Теперь никто не спросит никого:

– Что у тебя на сердце?

Уж не тьма ли?

Возьми немного света моего.

1963

«Время закрытых дверей…»

Время закрытых дверей.

Ночь. Воронёные тучи.

Вот бы уснуть поскорей,

Попусту очи не мучить.

Выключить лампу – и спать.

Лучше подняться пораньше,

Чтобы увидеть опять

Ласточек, в небе парящих,

Дом свой в рассвет и лесок,

Весь потянувшийся к свету,

Завтрак свой – хлеба кусок

С солнечным зайчиком сверху.

1963

Мой брат

Мой брат, твой адрес —

кладбище, бурьян,

Земля сырая, мир потусторонний.

Когда тебе из наших дальних стран

Снесут письмо усталые вороны?

Когда расскажут липы на ветру,

Что ни одна звезда не почернела,

И тёплый хлеб нас будит поутру,

И нет у жизни края и предела?

Мой милый брат, ты – дома,

я в гостях,

Мне здесь, в гостях, то весело,

то грустно.

Когда же я тебе о новостях

Поведаю не письменно, а устно?

1963

«Убитым хочется дышать…»

Убитым хочется дышать.

Я был убит однажды горем

И не забыл, как спазмы в горле

Дыханью начали мешать.

Убитым хочется дышать.

Лежат бойцы в земле глубоко,

И тяжело им ощущать

Утрату выдоха и вдоха.

Глоточек воздуха бы им

На все их роты, все их части,

Они бы плакали над ним,

Они бы умерли от счастья!

1963

«Когда прощально кружат журавли…»

Когда прощально кружат журавли

Над отдалённым призрачным строеньем

И лесом, лиловеющим вдали,

Я полон журавлиным настроеньем.

Мой серый взор стремится в синеву,

И тяжело, и слабо машут веки,

И сам, подобно журавлю-калеке,

Я падаю в осеннюю траву,

Я припадаю к матери-земле,

И вместе с ней горюю и мечтаю,

И привыкаю к медленной зиме,

И самообладанье обретаю.

Так славься та великая печаль,

Которая на лике человека

Стирает безмятежности печать

И мужеству предшествует от века.

1963

«Снится сон слепому человеку…»

Снится сон слепому человеку,

Будто тихо шепчутся леса

И срывает, нагибая ветку,

Он большие, спелые глаза.

Будто он вставляет их в глазницы

И бросает чёрные очки,

И глядят с восторгом сквозь ресницы

Круглые, как косточки, зрачки.

Будто видно, как пчела хлопочет,

Как пригорок солнцем освещён,

Как дрожат на тонких стеблях очи,

Горькие, зелёные ещё.

1963

«Набродиться летними лесами…»

Набродиться летними лесами,

Лечь в траву, вздохнуть и замереть.

И почти закрытыми глазами

В небо полудённое смотреть.

Ощущать цветов благоуханье

И лучей скользящее тепло.

Думать: это женское дыханье

Чудом в глушь лесную занесло.

И внимать земле и небосводу,

И, вернувшись в хмурое жильё,

Потерять, как женщину, природу,

Мучиться и сохнуть без неё.

1963

Точильщик

Как заливала сердце радость,

Подобно вешнему лучу,

Когда звучало за оградой:

– Ножи и ножницы точу-у-у!

Портнихи ножницы тащили,

Садовник – нож, столяр – топор,

И нажимал педаль точильщик,

Как избалованный тапёр.

Вращались каменные диски,

Ритмично щёлкал стык ремня,

И как жар-птица сыпал искры

Станок наждачный на меня.

Я пробивался ближе к чуду —

Не оторвать, не отлучить.

Вот подрасту и тоже буду

Ножи и ножницы точить.

1963

«Когда музеи закрывают…»

Когда музеи закрывают,

Когда за окнами темно,

Портреты тотчас оживают

И с натюрмортов пьют вино.

На берегах пейзажных речек,

Где над кострами вьётся дым,

Портреты-женщины лепечут,

Мужчины плечи гладят им.

И любо им пожить, как людям,

О том, что на сердце, сказать,

Заплакать, если больно будет,

Смеяться…

В рамки не влезать.

1963

Шахматы

Окошки – вроде жёлтых клеток

Для шахмат. И по ним порой

Передвигается нелепо

Разбитый вдребезги король.

Его ладьи лежат в пучинах,

И офицеры спят в земле,

Его жену чужой мужчина

Увёз в серебряном седле.

Он за насмешкою насмешку

Теперь встречает на пути.

О, если б маленькую пешку

У самой пропасти найти!

Одну из тех, кто и без денег,

И без дворцовой мишуры

Тобой живёт, с тобою делит

Все беды шахматной игры.

1963

«Светолюбивы женщины. Они…»

Светолюбивы женщины. Они

Не могут пыль на стёклах окон видеть,

Им докучают пасмурные дни,

Их чёрным словом так легко обидеть.

И светоносны женщины. Нельзя

Представить даже,

что за темень будет —

Исчезни вдруг их ясные глаза

И маленькие матовые груди.

1963

«Куда, куда вы, облака…»

Куда, куда вы, облака,

Не ожидая потепленья,

Без фонаря и посошка,

Без хлеба и благословенья?

И я таков, и я таков —

Покой – беда моя и кара.

Мой герб – на фоне облаков

Четыре пёрышка Икара.

Мой город тих и невелик,

Без шумных улиц с гаражами,

И облаков прощальный клик

Прекрасно слышат горожане.

1964

Март

Не весна, а какой-то кошмар.

Почернел и осунулся город.

И хрипит, задыхается март,

Как февраль

с перерезанным горлом.

Всё навыворот,

всё набекрень,

Вкривь и вкось,

но проходят недели,

И уже без боязни сирень

Вылезает из найденной щели.

Что с тобою, мятущийся мир,

Ты как будто доволен судьбою?

Неужели когда-то и мы

Так же будем довольны собою?

Неужели себя я найду,

И сомненья свои освистаю,

И двенадцати мартов в году

Никогда уже не насчитаю?

1964

«Всё равно в каком аду…»

Всё равно в каком аду —

Этом или том.

Всё равно под чью дуду

Быть шуту шутом.

Лишь бы ты меня ждала

С вечною тоской,

И бубенчики рвала

Белою рукой.

1964

«Нет детей у меня. Лишь стихи…»

Нет детей у меня. Лишь стихи

Окружают меня, словно дети,

Но они и бледны, и тихи,

Не живут они долго на свете.

– Дорогой, потерпи до утра,

Золотой, подожди до рассвета,

Завтра утром придут доктора,

Мы на дачу уедем на лето.

И опять – словно снег – черновик,

И перо – словно посох скрипучий,

И рука – как безумный старик,

И свеча – как звезда из-за тучи.

1964

«Мы бредём, спотыкаясь о корни…»

Мы бредём, спотыкаясь о корни

Слов старинных, —

я их предпочёл,

Молодой человек непокорный, —

Да измученный письменный стол.

Ты, ему говорили, попомнишь,

Как бумагомарак поважать,

Каково без ковровой попоны

Где-нибудь на задворках дрожать.

Он не слушает голос зловещий,

Угрожающий стужей и тьмой.

До свидания, люди и вещи,

Мы не скоро вернёмся домой!

1964

«Время – деньги, это верно…»

Время – деньги, это верно.

Время – лучший капитал.

Но его в таверне скверной

Я с дружками промотал.

Индульгенций по карману

Мне, конечно, не найти,

Но на песенки шарманок

Постараюсь наскрести.

Спой мне песенку, шарманка,

Про далёкие края,

Улыбнись мне, обезьянка,

Ненаглядная моя.

1964

«Не заболочены глаза…»

Не заболочены глаза.

И сердца бедного огарок

Ещё горит во мне, друзья,

Для чёрных дней —

довольно ярок.

Покуда Родина, как мать,

Ко мне протягивает руки,

Ни чести мне не занимать,

Ни сил на творческие муки!

1964

«Пегасу хочется в ночное…»

Пегасу хочется в ночное

К подпаску в розовом дыму.

Не очень весело со мною

В стране заоблачной ему.

Он запах трав далёких ловит,

Трубит в тревожную трубу,

Ему всё лето снится лошадь

С туманной звёздочкой на лбу.

Ах, как вздыхает, как вздыхает

Мой неприкаянный слуга,

Покамест белыми стихами

Не запорошены луга.

1965

«Я снова русской осенью дышу…»

Я снова русской осенью дышу,

Брожу под серым солнышком осенним,

Сухой цветок отыскиваю в сене

И просто так держу его, держу.

Я говорю: отыскивай, смотри,

Пока не в тягость дальняя дорожка,

Пока вкусна печёная картошка

С ещё сырым колёсиком внутри.

А между тем зима недалека,

Уже глаза озёр осенних смеркли,

Лишь вены на опущенных руках

Ещё журчат, ещё перечат смерти.

1965

Крыши

Скажите, вы любите крыши,

Пропахшие запахом звёзд?

Они, как усталые крылья,

Проделали тысячи вёрст.

А мы и не подозревали,

Что, сонные веки закрыв,

В таинственных странах бывали

При помощи машущих крыш.

И только большие поэты

Любуются их серебром,

Которые пишут сонеты

Оброненным крышей пером.

1965

Натюрморт

Вот натюрморт.

Анфас и в профиль

На нём еда, еда, еда.

Бараний бок со струйкой крови,

Бутылки потные со льда.

Но кто отведает гостинцев,

Но где весёлая братва:

По горло сытая постится

Или от голода мертва?

И почему бывает благо

И столь чрезмерно, и мало,

Что уж не в радость нам,

а в тягость,

Как патентованное зло?

1965

«Я в чащу истины проник…»

Я в чащу истины проник:

Мир симметричен и зеркален,

И мой неведомый двойник

Печален, если я печален.

Когда мне не было темно,

То и в его полуподвале

Не пили горькое вино

И зеркало не закрывали.

1965

«Я знал человека. О нём…»

Я знал человека. О нём,

Должно быть, вы слышали прежде:

Он в свой непостроенный дом

Входил в непошитой одежде,

Садился поближе к огню

В несуществовавшем камине

И ласково гладил жену,

Хотя её нет и в помине.

И в этой нелёгкой судьбе,

В особенно горькие миги,

Искал утешенья себе

В никем не написанной книге.

1965

Мама

Ты слышишь, мама, я пришёл —

Твой милый мальчик, твой Алёша.

Нигде я, мама, не нашёл

Таких людей, как ты, хороших.

Руками жёлтыми всплесни:

Какое солнце над востоком!

Не бойся, мама, мы одни

На этом кладбище жестоком.

Уж сколько зим – не знаю сам —

Скребётся вьюга по окошку.

А ты всё бродишь по лесам,

Сбираешь ягоду морошку…

1965

«Нет, ты любовью не зови…»

Нет, ты любовью не зови

То, что на самом деле было

Простым предчувствием любви:

Не замело, не ослепило.

Ведь на пустой осенний брег

И воду чёрную у брега

Сначала падает не снег,

А только слабый запах снега.

1965

«О, женщина! Что за натура!..»

О, женщина! Что за натура!

Нарочно является к нам

Одним волоском белокурым

Связать по рукам и ногам.

Чтоб мы моментально привыкли

И выли, как волки, потом

На лунки от детской прививки

Под строгим её рукавом.

1965

«Своим сиянием зима…»

Своим сиянием зима

Вот-вот сведёт меня с ума.

У той у девочки-гордячки

Такой же был слепящий взгляд.

Я ей дарил цветы «собачки»,

Не помню, сколько лет назад.

Она мне голову вскружила.

Но в бесконечности дорог,

Как в снег упавшую снежинку,

Я отыскать её не мог.

1965

Автопортрет

Сюртук засаленный и драный,

И на губах запёкся бред.

Зачем,

зачем, художник странный,

Ты создавал автопортрет?

Зачем не сглаживал пороки,

Чтобы не ставили в вину

Тебе их некие пророки,

Чредой стекаясь к полотну?

Зачем пристанище сырое

Убогой свечкой освещал,

И не писал своих героев,

А впалой грудью защищал?

1965

«В заповеднике лани…»

В заповеднике лани,

В заповеднике рысь…

Как нам быть со словами,

Чтоб не перевелись?

Мы так часто трубили

В чистом поле стиха —

Столько слов истребили,

Дорогих, как меха!

1965

«Не убивайся, человече…»

Не убивайся, человече,

Что еле движутся дела,

Что ненаглядная далече,

Что вьюга окна замела.

Пока в природе двоевластье

Чудной четы – добра и зла,

Исключено сплошное счастье,

Исключена сплошная мгла.

1965

«Сапожник допился до белой горячки…»

Сапожник допился до белой горячки,

Поэт дописался до белых стихов.

И белая пена в корыте у прачки —

Как белые овцы у ног пастухов.

И белые стены покрашены мелом,

И белый из труб поднимается дым,

И белый наш свет называется белым —

Не чёрным, не розовым, не золотым.

1965

Дельфины

В. Михайлюку

Дельфины, милые дельфины,

Мы вас научимся беречь —

Уже почти до половины

Мы понимаем вашу речь.

О, разыгравшиеся дети!

Вас не обидят корабли,

И вашей кровью красить сети

Отвыкнут жители земли.

И вы, поэты, как дельфины,

Не избегайте с нами встреч —

Уже почти до половины

Мы понимаем вашу речь.

1966

«Душа и природа – в предчувствии вьюг…»

Душа и природа – в предчувствии вьюг,

И стрелки часов улетают на юг.

И маятник жёлтый вот-вот упадёт,

И дворник с метлою уже его ждёт.

Нам долгие ночи с тобой коротать,

Стихи, завывая по-волчьи, читать.

Спаси меня, милый полуночный друг! —

Душа и природа – в предчувствии вьюг.

1966

«За мои печали плата…»

За мои печали плата —

Теплота твоих колен.

Милосерднейшая плаха,

Чудодейственнейший плен.

Как светла моя темница,

Как горьки былые сны,

Как жестоко очутиться

На свободе без вины.

1966

«Фантастический флигелёк…»

Фантастический флигелёк,

Фантастический флигелёк,

Фиолетовый фитилёк,

Марфа в фартуке

чистит фрак,

Фигу прячет в карман дурак.

Фолианты: Фейхтвангер, Франс,

Дьявол в профиль, Фауст в анфас.

И качаешься, обомлев, —

Сколько фосфору в букве «эф»!

1966

«В эту ночь я стакан за стаканом…»

В эту ночь я стакан за стаканом,

По тебе, моя радость, скорбя,

Пью за то, чтобы стать великаном,

Чтоб один только шаг до тебя,

Чтобы ты на плечо мне взбежала

И, полна ослепительных дум,

У солёного глаза лежала

И волос моих слушала шум.

1966

«Пора замаливать стихи…»

Пора замаливать стихи,

Стихи замаливать пора мне,

Встав за кузнечные мехи

Или обтёсывая камни.

Откуда знать, в конце концов,

Быть может, я ценою муки

И отыскал своё лицо,

Но потерял при этом руки.

1966

«Я с природы осенней…»

Я с природы осенней

Серых глаз не свожу,

Словно с девушкой сенной

Далеко захожу.

Но уже не по воле

Возвращаюсь домой,

Но уже я помолвлен

С нелюбимой зимой.

И хожу я, поручик,

И красив, и высок.

И свинцовою тучей

Продырявлен висок.

1967

«О вы, несжатые полоски…»

О вы, несжатые полоски,

Как, видя вас, не горевать?

Трудней, чем камень философский,

Нам хлеб насущный добывать.

Мы полюбили хлеб за муки,

За то, что начали с азов

Без вас, таинственные музы,

Верней, вязальщицы снопов.

Мы покупаем хлеб в лавчонке,

Спеша на Чистые пруды,

И лебедь белый или чёрный

К нему выходит из воды.

1967

Вальдшнеп

Когда за вскинутою шапкой

Несётся вальдшнеп, охмелев,

Бей с прочных ног,

не с кочки шаткой —

Подранок жалок и нелеп!

Ведь ты на тяге не впервые,

И сам любил,

и потому

В его божественном порыве

Не дашь раскаяться ему.

1967

«Стихи не пишутся – и чёрт с ним!..»

Стихи не пишутся – и чёрт с ним!

Они – не проза как-никак.

Давай закусим славой чёрствой,

А лучше – ляжем натощак.

Бог с нею, с вымученной песней,

Уж лучше спать спокойным сном.

Ещё милей и интересней

Глядеть на осень за окном.

Покуда я тетрадь мараю,

Совсем осыпалась ветла

И тучка, розовая с краю,

Уже не полностью бела.

1967

«Вернись, уменье письма создавать!..»

Вернись, уменье письма создавать!

Замолкли их чарующие звуки.

И том последний будет тосковать

По этой удивительной науке.

Но дело не в бессмертии – зачем

Так безмятежно, так напропалую

И подлинным товарищам, и всем

Писали: обнимаю и целую?

1967

«Не перечислить потрясений…»

Не перечислить потрясений,

Невзгод, случившихся со мной,

Но лишь вхожу я в лес осенний —

И все печали за спиной.

Какой-то гордости особой

Полно любое деревцо,

И у озёр в лесных трущобах

Не перекошено лицо.

1968

Цыганка

Цыганка на Перми-второй

Легко руки моей касалась

И милой старшею сестрой,

А не гадалкой мне казалась.

Она бессовестно врала,

Но так в глаза мои глядела

И так ладонь мою брала,

Что счастью не было предела.

1968

«Журавли собирают пожитки…»

Журавли собирают пожитки.

Небо в трещинах, как потолок.

Три-четыре хороших снежинки —

И пиши по теплу некролог.

Я и сам, как природа, невесел,

Проморгал своё счастье, гляжу,

И как будто просроченный вексель,

Жёлтый лист облетевший держу.

Вы не знаете, что это значит,

Когда воет, как баба, пила

И на маленькой брошенной даче

Мыши нюхают ножки стола.

1968

Не вечный сон

Девочка на кладбище уснула.

Ягодку до этого нашла.

Бабочку-капустницу вспугнула

И, зевнув, на лавочку легла.

Где-то прогремела электричка,

Ворон отозвался на сосне.

Словно поминальное яичко,

Солнышко алело в вышине.

1968

Объявление

Одинокий умерший чудак

Все фонтаны, все деревья рая

Экстренно меняет на чердак

Или даже уголок сарая.

1968

«Родная! Опять високосная стужа…»

Родная! Опять високосная стужа

Хватает за горло средь белого дня.

Пойди за меня, назови меня мужем,

Вдвоём веселее.

Пойди за меня!

Я буду вставать далеко до восхода

И ну – за работу, судьбу не кляня.

Я буду кормить тебя ивовым мёдом

И хлебом пшеничным.

Пойди за меня!

Не варит мне матушка зелья —

забыться,

Не дарит мне батюшка резва коня —

Лететь и лететь во весь дух – и разбиться

О камень горючий.

Пойди за меня!

1969

«Чего от меня она хочет?..»

Чего от меня она хочет?

Живу – ни двора, ни кола.

И всё же ко мне этой ночью

Избитая тема пришла.

Разжала припухшие губы

(О, логика бедной рабы!) —

Раз бьют, говорит, значит, любят,

Ты бей меня – только люби.

Друзья не жалеют отравы:

– Да с нею ещё Апулей…

Но мне и надежды и славы

Дороже она и милей.

1969

«Опущу усталую главу…»

Опущу усталую главу:

Поздно для хорошего поэта

Я узрел подземную траву

И потоки косвенного света.

То, что рядом, надоело брать,

Что подальше, всё никак не трону,

Только глажу новую тетрадь —

Белую голодную ворону.

1969

Тень

Мне душа нелёгкая дана,

Я ни с кем не пробовал ужиться.

Только тень осталась мне верна:

Ест и пьёт со мною и ложится.

О, как я бываю одинок,

Как по тени собственной тоскую,

Коротая серенький денёк

Или ночь беззвёздную глухую.

Тень моя в одежде голубой,

Кто тебе слова нежнее скажет?

Кто пойдёт, как мальчик, за тобой?

Кто с тобой в одну могилу ляжет?

1969

1970–80-е гг.

«В гостинице, в номере-люкс…»

В гостинице, в номере-люкс,

Сижу, завываю, как люпус[1],

И на передвижников злюсь:

Зачем увеличивать скуку?

Как славно написана рожь,

Как вольно она колосится!

Как жаль, что сюда не войдёшь

В обнимку с молоденькой жницей.

Ты только что встал на постой,

Прилёг на казённой постели.

Приходит Саврасов седой, —

Грачи, говорит, прилетели.

1970

«Отец мой стал полярною землёй…»

Отец мой стал полярною землёй,

Одной из многих,

золотой крупинкой.

А я хотел бы, в мир уйдя иной,

Вернуться к вам

зелёною осинкой.

Пусть в гости к ней походят грибники

И целый день звенит в листве пичуга.

А эти вот надёжные суки —

Для тех, кто предал правду или друга.

1970

«Я жил далеко на Урале…»

Я жил далеко на Урале,

В почти недоступной дали.

То льдины у ног проплывали,

То сено на лодках везли.

То словно разрытая яма,

То будто поверхность стекла —

То злая, то добрая Кама

Как совесть людская была…

Я плыл в сентябре на пароме

Открытом, без тёплых кабин,

И все человечьи пороки

Казались мне пеной глубин.

1970

«На берегу дороги дальней…»

На берегу дороги дальней,

Седой бродяга,

блудный сын,

За голос

матушки печальной

Я принимаю шум осин.

Я в чёрный день не без призора:

И в чистом поле небеса,

И во сыром бору озёра —

Её усталые глаза.

Я глажу реденькие злаки,

Внимаю шороху ветвей.

И хорошо мне, бедолаге,

С бессмертной матушкой моей.

1970

«Жду осени. Осеннею порой…»

Жду осени. Осеннею порой

Я, словно положительный герой,

Не злюсь на мир,

не пробую вина,

Работаю с темна и дотемна.

Порой болит душа от тяжких дум,

Но шум дождя и крон осенних шум

Смягчают боль.

Порой смягчают страх

Сухие листья:

всё на свете прах!

Но тут же на ближайшей из полян

Ты замечаешь переплёт семян,

И снова жизнь прекрасна,

и «ковёр

Опавших листьев вновь

ласкает взор», —

Как говорят фенологи в статьях…

Жду осени в отеческих краях.

1970

«Скоро снеги седенькие лягут…»

Скоро снеги седенькие лягут,

Волки пьют вино из волчьих ягод,

И стоят осинки на ветру,

Красные,

как гибель на миру.

1970

«Чтоб обращаться к миру…»

Чтоб обращаться к миру,

Паче того – к богам,

Нужно хотя бы лиру,

Ежели не орган.

Ты же от всех в сторонке,

Радуясь и грустя,

Песенки на гребёнке

Складывал, как дитя.

1970

«Алхимик напустит тумана…»

Алхимик напустит тумана

Доверчивым людям в глаза,

И вот уже слиток обманный

Ни в чём заподозрить нельзя.

Старатель и роет, и моет,

Нуждой и надеждой гоним,

И волк енисейский не воет,

А блеет в сравнении с ним.

Поэзия! Странная штука:

Кому-то – шутя, с кондачка,

Кому-то с немыслимой мукой

Даётся любая строка.

И всё же фальшивое – гаснет,

А то, что на совесть – горит.

И всё же со временем ясно:

Поэт ли с тобой говорит.

1970

«Потепленье, нетерпенье…»

Потепленье, нетерпенье,

Чувств прорвавшихся стремнины.

Даже ворон чистит перья,

Собираясь на смотрины.

Даже самый наиробкий

Школьник, вымазавшись мелом,

Вместо эллипсов и ромбов

Выдаёт сердца и стрелы.

Даже там, в больничном зданье,

За решёткой и за шторкой,

Бонапарт целует няне

Руки, пахнущие хлоркой.

1970

«Ночь печальна, ночь темна…»

Ночь печальна, ночь темна.

Жаль, что в доме нет вина.

Жаль, что нету рядом

Друга с добрым взглядом.

1970

Мать жеребёнка

Брела на огни городов,

Бурлачила в роще и в поле.

Возила по тридцать пудов,

Зимой, почитай, и поболе.

Уже засыпая почти,

Безвкусной соломой хрустела.

И всё не могла понести,

А так жеребёнка хотела!

И всё-таки ей повезло,

И вот у неё жеребёнок,

Такой золотой, что село

Глядит, как на солнце, спросонок.

Он вырос, он в силу вошёл.

Он важных начальников возит.

Роскошная грива – как шёлк,

И ноги не вязнут в навозе.

Она ещё издали ржёт,

Его заприметив случайно.

И долго, старательно лжёт,

Что тоже живёт беспечально.

1971

Верблюд

О чём ты думаешь, верблюд,

Когда размеренно ступаешь,

Когда тебя за что-то бьют,

Когда свой тощий горб съедаешь?

В твоих глазах – моя тоска:

Я жду оазиса удачи,

И каждая моя строка —

Верблюжий след в степи горячей.

А этот массовый тираж

И эти званые обеды —

Не что иное, как мираж,

Как иллюзорные победы.

1972

Рябиновый сад

Лежу на больничной постели,

Мне снится рябиновый сад.

Листочки уже облетели,

А красные гроздья – висят.

И мать говорит мне:

«Мой мальчик,

Ты помни, когда я уйду,

Что жизнь наша горче и ярче,

Чем ягоды в этом саду».

1973

«В окна пахнуло душистой смолой…»

В окна пахнуло душистой смолой.

Выглянул – вот тебе на! —

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

Где же её муженёк удалой

Бродит с утра дотемна?

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

Может, в гостях у соперницы злой

Хлещет вино, сатана?

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

Может, сразила калёной стрелой

Этого парня война?

Женщина пилит двуручной пилой

Толстые брёвна одна.

1973

«Не искал, где живётся получше…»

Не искал, где живётся получше,

Не молился чужим парусам:

За морями теплушка – полушка,

Да невесело русским глазам!

Может быть, и в живых я остался,

И беда не накрыла волной

Оттого, что упрямо хватался

За соломинку с крыши родной.

1973

Грустный Бёрнс

Р. Белову

Был когда-то я парень не промах, друзья,

И какая беда ни приди —

И себя, и других успокаивал я:

Наихудшее – всё впереди.

Покосился мой дом, развалилась семья,

Сердце мышью скребётся в груди,

Но ещё не развенчана правда моя:

Наихудшее – всё впереди.

Дождь устало танцует на кучах гнилья,

Ни луча, хоть глаза прогляди.

Ничего, ничего, дорогая земля,

Наихудшее – всё впереди…

1973

«Эти тихие речки под тонкой слюдою…»

Эти тихие речки

под тонкой слюдою,

Это пламя осин

при клубящейся мгле,

Этот стог на лугу,

как с нехитрой едою

Чугунок на шершавом

крестьянском столе…

Далеко, далеко,

далеко моё детство,

Сколько зим,

сколько лет у меня на счету! —

А на русский простор

не могу наглядеться,

Всё гляжу и гляжу

на его красоту.

В путь-дорогу пора

перелётному клину.

Полегли камыши

на глухих рукавах.

Не печалься, мой край, —

я тебя не покину,

Я в России живу

не на птичьих правах.

1974

«От кирпичного завода…»

От кирпичного завода

На кожевенный завод

Заунывная подвода

По лесам меня везёт.

Вот и первые снежинки

Начинают угрожать:

Не сумели паутинки

Дней погожих удержать.

То исклёванный шиповник,

То нахохленный стожок.

И вздыхаешь, как виновник,

Будто мог, да не помог.

Будто эта холодина,

Эта дрожь листвы рябой,

Эта грустная картина

Нарисована тобой.

1974

«Подгулявших ветров голоса…»

Подгулявших ветров голоса

Превозносят предзимье.

Сиротливо глядят небеса

На земное унынье.

Ни цветов, ни порхающих птах,

Ни коровьего стада.

Мёртвый жемчуг дрожит на ветвях

Облетевшего сада.

1974

«Поздняя осень. Дождливо. Темно…»

Поздняя осень. Дождливо. Темно.

Только волшебный горшочек герани

Радует нас сквозь чужое окно,

Всё остальное – терзает и ранит.

Солнце всё дальше от знака Весов.

Вялые волны струятся всё тише.

Вниз головой, как летучие мыши,

Спят отражения чёрных лесов.

1974

«Я был пацаном голопятым…»

Я был пацаном голопятым,

Но память навек сберегла,

Какая у нас в сорок пятом

Большая Победа была.

Какие стояли денёчки,

Когда без вина веселя,

Пластинкой о синем платочке

Вращалась родная земля.

1975

«Опять за окошком подённая медь…»

Опять за окошком подённая медь.

Да, милая, это – Шопен.

Да, лучше железные нервы иметь.

Да, всё, что нам дорого – тлен.

Однажды вот так и меня понесут

На трёх полотенцах друзья,

Поскольку я тоже – скудельный сосуд,

Поскольку не вечен и я.

Но как пресмыкаться,

не лезть на рожон,

Бояться ли царства теней,

Коль скоро я так

хорошо обожжён

Неверной любовью твоей?

1975

«И опять в мой вешний город…»

И опять в мой вешний город

В белом платье ночь пришла

И обиды все, и горечь

Как рукой с души сняла.

И легко-легко мне стало,

Как ребёнку, засыпать.

И откуда-то звучало:

Я приду к тебе опять.

1975

Провинциальные поэты

Провинциальные поэты,

Не вознесённые волной,

Чьи золотые эполеты —

Ладони матушки больной,

Кому не музыка рояля

Вошла под ногти, а земля,

О нет, вы так и не узнали,

Как жалит зависти змея!

И мне бы, други, если локтем

К кому прижмётся красота,

Не мазать ей ворота дёгтем,

Не трогать белого листа!

1975

Черепаха

Одиночество. Однако

Эта каторга не в счёт,

Если рядом черепаха

Закадычная живёт.

Хорошо, что ты сверяешь

Только с вечностью мечты,

Хорошо, что не теряешь

Головы от суеты,

Что рука твоя от страха

Не заметить красоту,

Тяжело, как черепаха,

Продвигалась по листу.

1975

«Ляг, согрейся, разве дело…»

Ляг, согрейся, разве дело

Быть белей стены?

Интересно, сколько съела

Вьюга белены?

– SОS! —

пищит мышонок в норке,

Дом дрожит дрожмя.

Ничего, всё будет в норме,

Помяни меня.

1975

«Вот пустой дом…»

Вот пустой дом.

Кто-то жил в нём.

Вот глухой сад,

Словно вход в ад.

Там на дне гнёзд

Соль от слёз звёзд.

Вот косой крест —

Сколь таких мест!

1975

«Читатель, милый, книгу эту…»

Читатель, милый, книгу эту

Я очень медленно писал, —

Так ствол выносит листья к свету,

Так образуется кристалл.

Увы, кристалл мой слаб и мутен,

Увы, листы мои горьки,

Увы, от истины, от сути

Мои догадки далеки.

Но я пытался жить для ближних,

И пусть вся жизнь моя – провал,

Я никогда на рынках книжных

Душой своей не торговал.

1976

«Когда отца в тридцать седьмом…»

Когда отца в тридцать седьмом

Оклеветали и забрали,

Все наши книги под окном

Свалили, место подобрали.

И рыжий дворник, подпитой,

При всех арестах понятой,

Сонеты Данте и Петрарки

Рвал на вонючие цигарки.

Осколок солнца догорал,

Из труб печных летела сажа.

И снова Пушкин умирал.

И Натали шептала:

– Саша…

1977

Синичка

Увези-ка меня, электричка,

В новогодний серебряный бор,

Где поёт невеличка-синичка

Голоском, уменьшающим боль.

Разменял я свой пятый десяток,

Стал, как зимнее древо, седым,

Но, как прежде, как в юности, сладок

Мне и хлеб, и Отечества дым.

Если женщину встречу младую,

Не усну, а усну, так во сне

Каждый пальчик ей перецелую —

Вот такое смиренье во мне!

А уж ежели с ворогом стычка,

Улыбаясь, иду напролом.

Я ведь знаю, что птичка-синичка

Защитит меня синим крылом.

1978

«Когда стою у Вечного огня…»

Когда стою у Вечного огня,

Когда читаю имена и даты,

Мне кажется – погибшие солдаты

Чего-то ожидают от меня.

Что ж я скажу им —

слабый человек, —

Жизнь за меня отдавшим

добровольно?

Что я в долгу у них

на весь свой век?

Что мне пред ними

совестно и больно?

Как надо стойко,

мужественно жить,

Не поддаваясь злу

ни на мгновенье,

Чтоб высшую награду заслужить —

Убитых молчаливое прощенье.

1979

«Пускай себе шумная слава…»

Пускай себе шумная слава

Меня не задела крылом,

И я своей строчкой корявой

Пытался бороться со злом.

Пускай опускаются руки

И голову трудно поднять,

Но в чёрном предательстве внуки

Не будут меня обвинять.

Пускай не могу веселиться

Без доброй бутылки вина,

Но Пушкин в глазах не двоится

И Родина в сердце одна.

1977

«И суровое детство, и неистовый труд…»

И суровое детство, и неистовый труд

Не дают оглядеться, продохнуть не дают.

Эта горькая чаша тяжелым-тяжела.

Но зато она наша, не с чужого стола.

1977

«Что-то всё тяжелее ночами…»

Что-то всё тяжелее ночами.

Спой, соловушка, спой мне, дружок,

Чтобы я отдохнул от печали,

Чтобы юность припомнить я смог.

Чтобы снова весенние громы

Прогремели бы в честь бытия,

И возникла из пены черёмух

Афродита лесная моя.

Чтобы, милостью тайной возвышен,

Лёгким пламенем райским объят,

Я услышал, как бабочки дышат

И далёкие звёзды звенят.

Чтоб уже никакого значенья

До последнего самого дня

Не имели мои злоключенья,

Ибо юность была у меня.

1978

«Заколочены дачи…»

Заколочены дачи.

Облетели леса.

Дорогая, не плачьте,

Не калечьте глаза.

Всё на свете не вечно —

И любовь, и весна.

Только смерть бесконечна,

Тем она и страшна.

1978

Чаша

Чинов не хочу и червонцев не чаю.

Зачем же сижу и пишу я ночами?

Зачем я не сплю

и у Музы суровой

Прошу, трепеща, драгоценного слова?

Хочу, чтобы вам, горюны-горемыки,

Чуть-чуть помогли мои грустные книги.

Хочу, чтоб моя невеселая чаша

Была бы куда тяжелее, чем ваша.

1978

«Весна-красна, нам говорят…»

Весна-красна, нам говорят.

Но как суров её рисунок:

Вот-вот беззвучно догорят

Огарки чёрные сосулек.

Играет щепками река.

А в небе серый гусь-салага

Летит, отстав от косяка,

Куда-то в сторону ГУЛАГа.

1978

«Любимая, стой, не клянись, всё равно…»

Любимая, стой, не клянись,

всё равно

Кого-то из нас утомит постоянство.

Но я тебя брошу,

как птицу в пространство,

А ты меня бросишь,

как камень на дно.

1979

«С первой встречи, с самого начала…»

С первой встречи, с самого начала

Плоть твоя моей душою стала.

И теперь мне сладко сознавать,

Что тебе в земле не истлевать.

1980

«Гнёт бессонниц, снег седин…»

Гнёт бессонниц, снег седин.

Ты одна, и я один.

Отчего бы нам с тобой

Не подняться над судьбой?

Пью вино и слёзы лью.

Я давно тебя люблю.

Но до самых чёрных дней

Я себя любил сильней.

1980

«Спи, моя бедная странница…»

Спи, моя бедная странница,

Дай передышку себе.

Может быть, что-то исправится

В нашей нелепой судьбе.

Брось эти мысли угрюмые,

Спи-почивай до утра.

Наши соседи подумали,

Будто мы брат и сестра.

Значит, молва тебя минует,

Не омрачит тебе дня.

Спи. Обижать мою милую

Некому, кроме меня.

1980

«Сижу за решёткой дождей…»

Сижу за решёткой дождей

И светлого лучика в небе

Ищу, как напильника в хлебе,

Ни в чём не повинный злодей.

1980

Рябинушка багряная

– Какая осень ранняя!

Простынешь у ручья,

Рябинушка багряная,

Красавица моя.

Не ведаю, что делаю.

Не знаю, что творю.

И с деревцем, как с девицей,

Тихонько говорю.

– Грядёт седая зимушка.

Негоже без жилья.

Пойдём со мной, рябинушка,

Хозяюшка моя.

Не ведаю, что делаю.

Не знаю, что творю.

И с деревцем, как с девицей,

Тихонько говорю.

1980

«Пусть голова побелела…»

Г. Мещерякову

Пусть голова побелела,

Жизнь всё равно хороша.

Только бы раньше, чем тело,

Не умирала душа.

1981

«Я любил этот взгляд…»

Я любил этот взгляд,

Этот пасмурный свет,

А вернулся назад, —

Ничего уже нет.

Лишь трава прошептала

В родимом краю:

– Я не сплю,

Я постель согреваю твою.

1982

Чёрное перо

На красной стороне

от счастья плачут крыши.

Я чёрное перо

нашёл в снегу раскисшем.

Гляжу, оно лежит,

сродни пустой вещице,

А ведь принадлежит

старинной вещей птице.

Ему три сотни лет,

а может быть, и боле.

На нем бессмертный след,

людской беды и боли.

Всё ведомо ему —

как лбы холопам брили,

Как Пушкин с Натали

из церкви выходили.

А может, всё не так,

но было бы вне правил,

Чтоб я в сыром снегу

лежать его оставил.

Оно не ест, не пьёт

и рук моих не свяжет,

А песенку споёт

и сказочку расскажет.

1983

«Здравствуй, пасмурный денёк!..»

Здравствуй, пасмурный денёк!

Молод был —

хандрил в ненастье,

В руки взять себя не мог,

А теперь и это – счастье.

В красном пламени леса,

В белой кипени озёра —

Безрасчётная краса,

Драгоценная для взора.

1984

«Я летел в небесах, я не чуял земли…»

В. Крупину

Я летел в небесах,

я не чуял земли.

Руки странную лёгкость

и мощь обрели.

Стал неистовым дух,

стал пронзительным взгляд.

Я летел и не чаял

вернуться назад.

Даже сердце огнём

полыхало иным.

Только бедный язык

оставался земным.

Никакие пути, никакие века

Не отнимут у нас своего языка.

1985

«Эта первая любовь!..»

Эта первая любовь!

Скрип качелей в детском парке,

Замирающая кровь,

Сладкий клей почтовой марки.

До сих пор душа болит,

Ни отрады, ни покоя.

Что ты делаешь, Лилит,

Полстолетия со мною?

1986

Картина

До чего же печальна картина

«Возращение блудного сына», —

Он гордыню свою превозмог.

Он теперь даже глаз не поднимет,

Он питался дождём и полынью,

Он вернулся на отчий порог.

Но какие-то дальние зовы

Появляются в небе суровом

И зовут день и ночь без конца.

Вот и к свадьбе уже всё готово,

Вот и жить бы, как люди, толково,

А на мальчике нету лица!

До чего же всё это знакомо —

И удары весеннего грома,

И земли отмерзающей пласт.

И на камне сыром аксиома:

Вы в гостях ещё, мы уже дома,

Не судите, помилуйте нас.

1986

«Нежданная пирушка…»

Ирине

Нежданная пирушка.

В кармане ни гроша,

Но так и ходит кружка,

От уст к устам спеша.

Хозяюшка – простушка,

Хозяин – вертопрах.

Но мудрая кукушка

Живёт у них в часах!

И вот уже мы встали,

И вот уже ушли

В неведомые дали

Без неба и земли.

1986

«Станция Жизнь. Первозданный рассвет…»

Станция Жизнь. Первозданный рассвет.

Звон колокольный. На яблоньках – цвет.

Но утомлённо бубнит проводник:

– Поторопитесь, стоим только миг.

1987

«Не сказка ли это?..»

Не сказка ли это?

Вино при свече,

Одна на двоих сигарета,

Твоя голова у меня на плече

И вьюга, поющая где-то.

И вот мы выходим

под снег на балкон

Нагие – чтоб вновь удивиться,

Как может ни разу

не снившийся сон

Нежданно-негаданно сбыться.

1987

«Ветер касается наших седин…»

Ветер касается наших седин,

Морщит осенние воды,

Плоские яблочки сыплет с осин.

Холодно в царстве природы.

Как деревянные стали грибы

От леденящей погоды.

Хоть топором их под корень руби,

Холодно в царстве природы.

Волки голодные в мраке ночей

Воют, устав от заботы:

Шубы продать? Изумруды очей?

Холодно в царстве природы.

Ладно, – твержу я себе, – примирись,

Разве вернёшь свои годы?

И всё сильнее цепляюсь за жизнь…

Холодно в царстве природы.

1987

«Невесёлое вино…»

Невесёлое вино,

Дров осиновых шипенье.

Раз нам счастья не дано —

Дай нам, Господи, терпенья.

1987

«Зачем замёрз ручей?..»

Зачем замёрз ручей?

За что завяли всходы?

И ты, и я – ничей,

Побочный сын природы.

О чём поёт петух,

О чём овечка блеет,

Напрягши весь свой слух,

Никто не разумеет.

До солнца добрались,

Разглядываем пятна,

Но что такое жизнь,

Всё менее понятно.

1988

«Собрать бы последние силы…»

Собрать бы последние силы,

Склониться над белым листом

И так написать о России,

Как пишут о самом святом.

Она тебе зла не попомнит.

Попросишь прощенья – простит.

Настанет твой час – похоронит,

Приидет пора – воскресит.

1988

Владимир Даль

Владимир Даль (казак Луганский),

В отставку выйдя, пишет сказки.

И даже сам Виссарион

Белинский ими восхищён.

Но в Академии имперской

Его пословицам и песням

Свободный вход не разрешён,

Зане народу служит он.

Увы, вошло в слепую моду

Натурой называть природу

И двести тысяч слов родных

Менять на несколько ввозных

Слов супротивных, чужедальних.

О, как бы жили мы без Даля?

Кого бы Пушкин попросил

Поднять его, лишаясь сил?

1989

«Родная речь, прямая речь…»

Родная речь, прямая речь…

Но есть ещё и речь иная.

Кому в сырую землю лечь,

Приходит время – ей внимают.

Зашелестит вокруг листва,

Или пчела прильнёт к могиле,

И ты услышишь те слова,

Которых мы не проходили.

1989

«Когда я во Храме стою у порога…»

Когда я во Храме стою у порога

И колокол душу мою бередит,

Единственный Сын человека и Бога

Глядит на меня испытующе-строго,

А Дева Мария печально глядит.

1989

«Ни чёрных «марусь» у подъездов…»

Ни чёрных «марусь» у подъездов,

Ни ихних дружков «воронков».

Не ищут «убойного места»

На зэках винтовки стрелков.

Исчезли дозорные вышки,

Забор, окружавший страну.

И даже лихие мальчишки

Друг друга не держат в плену.

Живите себе беспечально,

Взирайте, как жизнь хороша.

Но, как соловецкая чайка,

По-прежнему плачет душа.

1989

1990–2000-е гг.

«Что человек? Ни зверь, ни птица…»

Согласование судьбы

со свободой человека

уму не доступно.

Вл. Даль

Что человек? Ни зверь, ни птица

Не позавидует ему.

Ведь это значит согласиться

И на суму, и на тюрьму.

Что человек? Одни нарывы

На бренном теле с малых лет.

Зато душа, её порывы,

Её величественный свет.

1990

«Судьба души моей сурова…»

Судьба души моей сурова.

Без сожаленья, без стыда.

Ей не давали молвить слово

Угрозой вечного, земного,

Отнюдь не Божьего суда.

– Смирись! – твердили ежечасно. —

Ты приживалка, ты раба!

Но всё впустую, всё напрасно…

Необъяснимая судьба.

1990

«Опадают последние листья…»

Опадают последние листья.

Облака чуть повыше земли.

Нынче ночью, когда я молился,

Пролетели на юг журавли.

Доживу ли до их возвращенья?

Скоро станет от снега бело.

Хорошо у огня на Крещенье.

А могилу копать тяжело.

1990

«Всю ночь за коммунальною стеной…»

Всю ночь

за коммунальною стеной

Ребёнок плакал,

маленький, грудной.

Быть может, мамка-нянька

подвела:

Без задних ног всю ночь

сама спала.

А может, зубки резались.

Когда

Глазные зубки режутся —

беда.

А может быть, он плакал

потому,

Что снилась жизнь

грядущая ему…

1990

«В двадцатом беспощадном веке…»

В двадцатом беспощадном веке

Кто думал – разве только Бог —

О беззащитном человеке,

Но что один Он сделать мог?

1990

«Тропки тоненькая нитка…»

Тропки тоненькая нитка,

Старец с высохшим лицом.

Почерневшая калитка

С нержавеющим кольцом.

Снега белого холстина.

Свечка около окна…

Никакая Палестина

Мне в России не нужна!

1990

«Любимая, что ты наделала?..»

Любимая, что ты наделала?

Зачем мне чужая судьба?

Зачем я в окошко зальделое

Взглянул и увидел тебя?

Зачем одинокому узнику

Суровых, насмешливых книг

Такая волшебная музыка

Шагов мимолетных твоих?

И эти озябшие рученьки,

И очи как звёзды во мгле.

Давно уж друзья мои лучшие

Меня ожидают в земле.

Зачем старику окаянному

Метаться, как пламя, в избе

И словно ребёнку желанному

Придумывать имя тебе?

1991

«Ушла, не пощадила…»

Ушла, не пощадила.

А помнишь, ангел мой,

Как весело нам было

Из чаши пить одной?

Услышь мои моленья,

Присутствуй хоть во сне,

Чтоб стало пробужденье

Страшнее смерти мне.

1991

«Печаль души моей безмерна…»

Печаль души моей безмерна:

Старею, близких хороня.

Но мать – сыра земля бессмертна.

И это радует меня.

1991

«О, суровая зима…»

О, суровая зима,

Не своди меня с ума.

В чистом поле, без дорог

Я бреду на огонёк.

Может, я приду к нему,

Всё узнаю, всё пойму.

Может, свет в чужом окне

Негасимым станет мне.

1992

«Первый снег, первый снег на дворе!..»

Первый снег, первый снег на дворе!

И следы птичьих лапок повсюду

Веселят, обращают нас к чуду,

Как когда-то слова в букваре.

1992

«Мы с тобой – огонь и лёд…»

Мы с тобой – огонь и лёд.

Лёд в огне растает.

Но вода огонь зальёт —

Вот что с нами станет.

1992

«Звенят снегири на опушке…»

Звенят снегири на опушке.

Завязли в сугробах дома.

Замёрзла водица в кадушке.

Забава. Забота. Зима.

1993

«Зачем, поэт, словарь толковый…»

Герману Иванову

Зачем, поэт, словарь толковый

Такой большой тебе иметь?

Нужны всего четыре слова:

Земля и небо, жизнь и смерть.

1993

«Опять я взялся за порядок…»

Опять я взялся за порядок,

Опять я жгу свои стишки,

И дым отечества мне сладок,

И краше ягод угольки.

1993

«Отрадная ранняя осень…»

Отрадная ранняя осень.

На утренних лужах ледок.

Но всё ещё пчёлы и осы

Сбирают цветочный медок.

Деревья – одни пожелтели,

Другие – ещё зелены.

И птицы – одни улетели,

Другие – отчизне верны.

«Скажите мне, добрые люди…»

Скажите мне, добрые люди,

А греет ли солнышко вас?

Цветут ли ромашка и лютик,

По-прежнему радуя глаз?

Цела ли природа родная

И после конца моего?

Я умер и больше не знаю

О жизни живой ничего.

1995

«Хорошо бы детишки…»

Хорошо бы детишки

До пятнадцати лет

Не прочли наши книжки,

Наш лирический бред.

Пусть балдеют от жвачки,

Запивая ситром, —

Не от ветреной прачки

С лошадиным бедром.

12 февраля 1996

«Скоро третье апреля…»

Скоро третье апреля,

День рождения мой.

До чего постарели

Люди вместе со мной.

Как пергаменты лица,

Как страницы из книг,

По которым молиться

Не придёт ученик.

Сколько гроз пролетело,

Наши кельи круша!

Всё прозрачнее тело,

Всё заметней душа.

1996

Заповедь

Паша, Юра, Костя, Вова,

Надя, Ира, все друзья,

Это письменное слово —

Воля, заповедь моя.

Вот что сделать будет надо.

Надо мой смиренный прах

Возле матушки и брата

Схоронить в Березниках.

Это хлопотно, конечно.

Но ведь там мой край родной.

Там простой восьмиконечный

Крест поставьте надо мной.

И сидите, поминайте

Друга милого вином.

И стихи свои читайте,

Как читали их при нём.

Тот, кто вечной славы ищет,

Возомнив, что он пророк,

Не посмеет, не освищет

Наших выстраданных строк.

1996

«Птицы не плачут уже, как зимой, а смеются…»

Птицы не плачут уже, как зимой, а смеются.

Вольные льдины бегут по весенней реке.

Скоро с любимой мы сможем раздеться, разуться

И отпечатать себя на прибрежном песке.

1996

«Едет собака в трамвае куда-то…»

Едет собака в трамвае куда-то,

На контролёров глядит виновато.

Где же ей денежек взять на билет?

Может, хозяев давно уже нет?

Имя своё позабыла она,

Чёрную шерсть замела седина.

Ест иногда, что Господь подаёт.

Мечется, ищет, надеется, ждёт.

1996

«Взял я старую холстину…»

Взял я старую холстину,

Кое-как загрунтовал.

И печальную картину

Для себя нарисовал.

Стол в избе накрыт к обеду,

Щи и каша хороши,

Даже штоф стоит. Но нету

Ни одной живой души.

Ни седого ветерана,

Ни золовки молодой,

Ни клопа, ни таракана.

Только этот стол с едой.

Все ушли, исчезли где-то.

Лишь в восточном уголке

С деревянного портрета

Бог глядит в немой тоске.

1996

«Лежит солдат на поле боя…»

Лежит солдат на поле боя,

Пробита пулей голова.

И никого… Лишь вьюга воет,

Как ошалевшая вдова.

1996

«Ночь. Бессонница. Обида…»

Ночь. Бессонница. Обида

На себя, на белый свет.

Невесёлая планида,

Если рядом близких нет.

Даже слесарь с четвертинкой

Не появится теперь.

Даже муза нос с горбинкой

Не просовывает в дверь.

Правда есть любимой фото.

Отыщу и загляжусь.

И до самого восхода

Превосходно продержусь.

1996

«На глазах у меня умирала…»

На глазах у меня умирала.

Уходила на вечный покой.

Край у простыни перебирала

Непослушной прозрачной рукой.

Вот и всё, что осталось от милой,

Только тело, подобное льду.

И стою я над свежей могилой,

Своего подселения жду.

23 октября 1996

«О, как сурова жизнь и коротка!..»

О, как сурова жизнь и коротка!

Но коротка во благо, в утешенье:

Иначе бы не годы, а века

Тянулись наши беды и лишенья.

1996

«Художник может и не рисовать…»

Художник может и не рисовать,

Не прикасаться кисточкой к палитре,

Сидеть себе и водку попивать,

И утверждать, что истина в пол-литре.

Но он художник. Стало быть, должник

Не наш с тобой. Не мэра Иванова.

Но Господа. Он Божий ученик.

Он Божья длань

в известном смысле слова.

1996

«Всю жизнь мы шли по заданному кругу…»

Всю жизнь мы шли

по заданному кругу,

Дыша в затылок стриженый друг другу,

И тяжкий крест безропотно несли.

И слушали полуночную вьюгу,

Единственную верную подругу,

Владычицу и неба, и земли.

1996

Ныроблаг

…И ногу ножкой называть…

А. Ахматова

Пустой барак, пустая зона.

Ни слёз, ни горя, ни костей.

Глядишь – и вроде, нет резона

Корить за прошлое властей.

И кто мешал поэтам нервным

Их пайку чёрствую жевать.

И ногу с биркою фанерной

Шутливо ножкой называть?..

1996

«Не плачьте обо мне: я был счастливый малый…»

Виктору Астафьеву

Не плачьте обо мне:

я был счастливый малый.

Я тридцать лет копал подземную руду.

Обвалами друзей моих поубивало,

А я ещё живу, ещё чего-то жду.

Не плачьте обо мне.

Меня любили девы.

Являлись по ночам, чаруя и пьяня

Не за мои рубли, не за мои напевы.

И ни одна из них не предала меня.

Не плачьте обо мне.

Я сын «врагов народа»,

В тридцать седьмом году

поставленных к стене.

В стране, где столько лет

отсутствует Свобода,

Я всё ещё живу. Не плачьте обо мне.

1997

«Ночь темнее копирки или чёрного дня…»

Ночь темнее копирки

или чёрного дня.

Не светлее коптилки

и душа у меня.

Завтра солнышко встанет,

как вставало вчера,

Только вдруг не дотянет

фитилёк до утра.

1997

Майоль

Я вам скажу: такие бабы,

Каких француз Майоль ваял,

У нас работали на БАМе,

Грузили камень и металл.

Сними с них штопаные шали,

Сними с них ватные порты,

И перед миром бы предстали

Богини вечной красоты!

1997

«Вновь с небес, из Божьих век…»

Вновь с небес, из Божьих век,

Пал на землю первый снег.

Как живое существо,

Я боюсь топтать его.

1997

«Вчера ты меня полюбила…»

Вчера ты меня полюбила.

Вчера ты осталась со мной.

Какая небесная сила

Свела нас в юдоли земной?

Какой беззащитной и нежной

Была ты всю ночь напролёт.

И вот королевою снежной

Глядишь – и в глазах твоих лёд.

И я трепещу, как преступник,

Неловко укравший кусок.

И кажется всё недоступней

Мне твой голубой поясок.

1997

«Как мне легко, когда ты возле…»

Тамаре

Как мне легко, когда ты возле,

Как тяжело, когда не здесь.

Так может разве только воздух

Нам никогда не надоесть.

Сравню ли с тучкой золотою,

С голубкой белою, как снег,

Совсем нисколько вас не стою

Я – камень, ворон, человек.

1997

Колыбельная

Спит подсолнух в огороде.

Спят деревья. Спит река.

И сознание в народе

Тоже вроде спит пока.

Спит жена моя Тамара —

Белым личиком к стене.

Ночью пол земного шара

Забывается во сне.

Лишь печальные поэты

Да ночные сторожа

Смотрят в небо, где планеты

Блещут, медленно кружа.

«Мчатся тучи, вьются тучи» —

Очень жалко, что не я

Сочинил сей стих певучий,

Как кастальская струя.

Только зря один приятель

Слух пускает обо мне:

Дескать, я от водки спятил —

Я ещё в своём уме.

Знаю, знаю, скоро утро

К нам придёт, как верный друг.

И народ светло и мудро

Поглядит на всё вокруг.

1997

«Если бы читатели сказали…»

Если бы читатели сказали:

– Музу нам свою изобрази, —

Я бы вспомнил девку на вокзале,

Спящую, ботиночки в грязи.

1997

«Когда в тупик упрётся даль…»

Ю. Маркову

Когда в тупик упрётся даль

И белый свет сойдётся клином,

Помилуй, Господи, прости нам

Земную радость и печаль.

1997

«Всё меньше друзей остаётся…»

Всё меньше друзей остаётся.

Всё больше уходит во тьму.

А сердце по-прежнему бьётся,

Как будто не больно ему.

Как будто мне сладко живётся

На свете, почти одному.

1998

«Леса таинственны и строги…»

Леса таинственны и строги,

Ночная непогодь блажит.

И тропка малая к дороге,

Как дочка к матери бежит.

1998

Живопись

1

Красная комната, красный квадрат.

На Богородице красный наряд.

Красного в речке купают коня.

Красные маки глядят на меня.

Красную краску я очень люблю.

Даже Всевышнего часто молю:

Только бы серый не съел её цвет —

Красную Шапочку волк-людоед.

2

Над садами над зелёными,

Крепко за руки держась,

В небесах летят влюблённые —

Что им наша пыль и грязь!

Говорят с кленовым посохом

Сам художник Марк Шагал

По воде ходил, как посуху,

И по воздуху шагал!

1998

«Кто слыхал это грозное эхо…»

Кто слыхал это грозное эхо,

Тот едва ли его перенёс —

Сочетание грозного смеха

С переливом младенческих слёз.

Говорят, ничего не слыхали

Люди равного тысячи лет.

Отдалённые ноты звучали,

Но в душе не оставили след.

1998

«То ли ещё будет там, в туманной мгле…»

То ли ещё будет

там, в туманной мгле,

Если станут люди

жить не на Земле.

Если их планета,

брошенная прочь,

Лишь печальным светом

сможет им помочь.

1998

«Если бы не было вас на земле…»

Если бы не было вас на земле,

Я бы умчал на планету другую.

Сотни, а может, и тысячи лет

Там бы разыскивал вас, дорогую.

Если бы не было вас на земле —

Лёгких волос и стремительных ножек,

Я и при солнышке жил, как во мгле,

И всё молил: – Сотвори её, Боже!

1999

«Бедные люди – всё те же они…»

Бедные люди – всё те же они

В наши прекрасные, светлые дни?

Дуня с гусаром умчались в метель.

Двое с Башмачкина сняли шинель.

Холодно, голодно бедным зимой.

– Варенька, маточка, ангельчик мой!

1999

Оле

Лёгкий след одиноких прогулок…

О. Мандельштам

Где наши мысли бесстрашные?

Где наши светлые сны?

Где наши грёзы вчерашние?

Вихрем каким сметены?

Господу Богу помолимся,

Твёрдо уверуем в том,

Что устоим, что не сломимся

С самым тяжёлым крестом.

1999

«Что смерти и сильнее и страшней?..»

Что смерти и сильнее и страшней? —

Лишь наше представление о ней.

1999

«О, эта музыка! О, эта ночь!..»

О, эта музыка! О, эта ночь!

Все наставления школьные прочь!

Звёзды алмазные режут глаза,

И разойтись ослеплённым нельзя.

Лучше валяться в глубоком снегу

И поцелуи срывать на бегу.

И расшнуровывать твой сапожок,

Пробуя внутренний талый снежок.

1999

«Синий-синий колокольчик…»

Синий-синий колокольчик.

Как прекрасен звон его!

Только тот, кто не захочет,

Не услышит ничего!

1999

Сверчок

Я – невидимый сверчок —

Очень добрый старичок:

Не умею песни петь,

Но зато могу скрипеть.

Люди спят, а я не сплю,

Свои песенки скриплю.

Свои песенки скриплю,

Потому что вас люблю.

1999

Тёмные светы

Тёмные светы ненастной погоды,

Тусклые краски предзимнего дня

Горькое чувство ущербной свободы

Вдруг пробудили в душе у меня.

Будто душа никогда не взмывала

В самую высь, возражая судьбе.

Будто бы всё, что со мною бывало,

Я сочинил на потеху себе.

Нет! Я знавал и счастливые годы.

Нет, не всегда угнетали меня

Тёмные светы ненастной погоды,

Тусклые краски предзимнего дня.

1999

«Старею, брат, старею…»

Старею, брат, старею,

Как лист на деревах.

Всё чаще руки грею

В дырявых рукавах.

И всё ж взываю к Богу:

– Хотя бы на версту

Продли мою дорогу

Из этой жизни в ту!

1999

«Побелели на холоде…»

Марии Семёновне Корякиной

Побелели на холоде,

Онемели уста.

И деревья нахохлились.

И дорога пуста.

Небеса тёмно-серые,

Как надгробья плита.

И печалюсь. И верую

Во Иисуса Христа.

1999

«Хлеб молоком запиваю…»

Хлеб молоком запиваю.

Плачу, читая «Муму».

Сколько мне лет – забываю.

Кто я такой – не пойму.

Раз уже в детство вернуться

Я так нечаянно смог,

Где моё синее блюдце?

Где мой любимый свисток?

Где моя бабушка Оля?

Где моя бедная мать?

Нет, из подземной неволи

Мне их сюда не зазвать!

В мире чудес не бывает.

Есть лишь бесхитростный бред,

Ежели кто-то впадает

В детство на старости лет.

10 февраля 2000

«Бабочка петь не умеет…»

Бабочка петь не умеет.

Может, умеет она,

Только от счастья немеет —

Так в этот мир влюблена.

13 февраля 2000

«Не хочу, чтоб жизнь закончилась…»

Не хочу, чтоб жизнь закончилась

Вдруг, однажды, просто так.

Чтобы тело жалко скорчилось,

Сдвинув с места свой тюфяк.

Написать строку бессмертную,

Целовать подругу всласть

И, пройдя по снегу первому,

Неожиданно упасть.

18 февраля 2000

«Страшно в царство тишины…»

Страшно в царство тишины

Уходить навеки.

Стать бы деревом лесным

С птицею на ветке.

Чтобы мог подумать я,

Внемля песне нежной, —

Это женщина моя,

Зов из жизни прежней.

2000

«Потерпи, дорогая, не вздыхай, не грусти…»

Потерпи, дорогая,

не вздыхай, не грусти.

Не всегда, полагаю,

будет нам не везти.

Теплотою весенней

зимний сменится хлад.

«Близ беды и спасенье», —

мудрецы говорят.

2000

«Мне в окошко стукнул голубь…»

Мне в окошко стукнул голубь.

Это был не благовест.

Это был безумный голод,

Наступающий окрест.

Я ему насыпал крошек,

А потом в теченье дня

Вспоминал людей хороших,

Не оставивших меня.

25 декабря 2000

«Я души в тебе не чаю…»

Мы с тобой на кухне посидим…

О. Мандельштам

Я души в тебе не чаю.

Что ж ты хмуришься, жена?

Завари-ка лучше чаю,

Раз уж нет теперь вина.

Хорошо у нас на кухне

У печного огонька.

Вот и жить бы влюбе, вкупе

До последнего звонка.

Не журись, что мы стареем,

Что проходят жар и хмель,

Мы не раз ещё согреем

Нашу грешную постель.

Может быть, Господь и чадо

Нам пошлёт, чтоб жить втроём.

А пока давай-ка чаю,

Как путёвые попьём.

2000

«Мы расстаёмся навсегда…»

Мы расстаёмся навсегда.

Меж нами бурая вода,

Меж нами камни-валуны

И города чужой страны.

Но дебри нашей седины

Неразлучимо сплетены.

Но кожа к коже приросла,

Покуда ты моей была.

Её разъять и разделить —

Ещё живую кровь пролить.

2001

«Не надо спрашивать, друзья…»

Не надо спрашивать, друзья,

Зачем я глух и нем:

Лежат в могиле у меня

Десятка два поэм.

Я их живьём похоронил,

Я их на углях сжёг.

С тех пор мне белый свет не мил.

Я грешен. Видит Бог.

Я их пытался уберечь

От своего суда,

Но зарифмованная речь

Была черней стыда.

Я ничего сказать не смог

Ни против и ни за.

И весь мой творческий итог —

Кровавая слеза.

2001

«Ветер воет и рычит…»

Ветер воет и рычит,

На прохожих злится.

Но порою он молчит —

Сам себя стыдится.

23 декабря 2001

«Как у нас, в миру лесном…»

Как у нас, в миру лесном,

Всё уснуло крепким сном.

Лишь один медведь-шатун

Бродит между снежных дюн.

Он в медведицу влюблён,

Но, увы, не в местную.

Любит этот балабон

Звёздную, небесную.

2002

«Мышка-норушка-зверюшка-простушка…»

Мышка-норушка-зверюшка-простушка,

Ниток катушка у мышки подружка.

Нитка, как хвостик у этой подружки,

Хвостик, как нитка у мышки-норушки.

6 мая 2002

«Прости меня, читатель милый…»

Прости меня, читатель милый,

Что часто я тебя стращал

Неотвратимою могилой

И очень редко утешал

Господней милостью и силой,

Прости, что я в тоске унылой

Дурное действо совершал.

6 мая 2002

«О, не касайтесь участием мнимым своим…»

О, не касайтесь участием мнимым своим

Тех закутков, где мы горести наши храним.

Скрипка рыдает, когда её тронут смычком,

А без него она боль переносит тайком.

2002

«Мы вчера совершили ошибку…»

Мы вчера совершили ошибку:

Мы фамильную продали скрипку.

Мы ее с чердака принесли,

Весь футляр был в столетней пыли.

И лежала она, недотрога,

Как царевна под чарами сна,

Но маэстро сказал:

– Мы немного

Поколдуем, и голосом Бога

Зазвучит во вселенной она!

2002

«Не представляя, как же нужно жить…»

Не представляя, как же нужно жить,

Всю жизнь свою я жить прособирался.

Тянулся к смерти?..

Может быть…

2002

«Когда метели здесь у нас метут…»

Когда метели здесь у нас метут,

В небесном царстве яблони цветут.

Там, может быть, и скучно жить, но там,

Не ходит смерть за жизнью по пятам.

2002

«Зачем вы так рано меня погребли?..»

Зачем вы так рано меня погребли?

Зачем вы меня отпустили?

Там есть только небо, но нету земли,

Хотя бы такой, как в могиле.

2002

«По Господней воле я не только здесь…»

По Господней воле я не только здесь —

В этом чистом поле, я и в небе есть.

За столом небесным с матушкой вдвоём

Мы земные песни радостно поём!

2002

Из стихотворений, не вошедших в прижизненные сборники

(1982–2002)

Картошка

Идиллия бабьего лета.

Теплынь, тишина, благодать.

Ходить бы с корзинкой по лесу,

Да надо картошку копать.

Иные её покупают,

А нам её дарит наш труд:

Обычно мужчины копают,

А женщины в вёдра кладут.

Давно ли цвела она цветом

Сиреневым, белым как снег —

Не надо быть вещим поэтом,

Чтоб видеть, как краток наш век.

Закусим картошкой печёной,

Сухую ботву подпалим

И станем глядеть отрешённо,

Как всё превращается в дым.

Сентябрь 1990

Житие

Помолился. И вот приступаю

К описанию жизни моей.

В прошлом времени тихо ступаю.

Головой побелевшей киваю

Вереницам знакомых теней.

«Когда ни кусочка в столовой…»

Когда ни кусочка в столовой,

Когда ни глоточка воды —

Великое русское слово

Останется нам за труды.

И что ещё нужно иного?

Нет горше и слаще беды.

Великое русское слово —

Его золотые лады.

«Горят стихи моих тетрадок…»

Горят стихи моих тетрадок.

Ура! Повержена тщета.

И дым отечества нам сладок,

Как совмещённые уста.

«Не по мне мировое пространство!..»

Не по мне мировое пространство!

Хорошо, что на шаре земном

Есть моё тридевятое царство

И бревенчатый старенький дом.

Там жена моя жарит картошку,

До которой охоч я, плебей,

И поёт за прозрачным окошком

Мой любимый певец воробей.

30 сентября 1995

«Ты один сидишь в избушке…»

Ты один сидишь в избушке,

Проклиная белый свет.

Нету няни, нету кружки,

Нету устриц, мёду нет.

Нет собратьев из лицея,

Нет былого торжества.

Остаётся панацея —

Однозвучные слова.

23 октября 1996

«На неведомой поляне…»

На неведомой поляне

Цвёл цветок. Хвала ему!

О, святое дарованье —

Быть ненужным никому.

1993

«Воет ветер, такой одинокий…»

Воет ветер, такой одинокий,

Стонет, плачет, не может уснуть.

У него есть и руки, и ноги,

Но неведомо – где прикорнуть.

«Снег лежит ещё, не тает…»

Снег лежит ещё, не тает,

Только снится нам трава,

И морозец доедает

Запасённые дрова.

«Войду в убогую избушку…»

Войду в убогую избушку,

На ощупь свечку отыщу

И ненаглядную подружку

Волшебным светом освещу.

Она лежит в моей постели

И детской лапкой трёт глаза,

Но утверждать – на самом деле

Или почудилось – нельзя.

«Пушкин, Лермонтов, Есенин…»

Пушкин, Лермонтов, Есенин,

Блок, Ахматова, а там

Никого… В какие сени

Спрятан Осип Мандельштам?

Принимайте, чаем с солью

Угощайте —

он ваш друг,

Хоть его судьбой и болью

Не замкнётся тесный круг.

«Не верьте мне, люди, не верьте…»

Не верьте мне, люди, не верьте,

Но я-то уже не треплюсь:

Я жизни боюсь, а не смерти,

Я собственной жизни боюсь.

«Где когда-то колокольчики…»

Где когда-то

колокольчики

Заливались

в старину,

Там сегодня

дальнобойщики

С ног сшибают

тишину.

Весна 2002

«Медленно, будто бы в гору…»

Медленно, будто бы в гору,

На невидимку-звезду

В необратимую пору

Я, задыхаясь, иду.

Стихи без слов

Всё, мной изречённое, лживо.

О, Муза, я чувствую сам,

Что ты навсегда приложила

Свой пальчик к печальным устам.

Тебя, обдирая как липку,

Я жил, искушая судьбу,

Как будто любую ошибку

Успеешь исправить в гробу.

Напрасно истаяло тело,

Напрасно металась душа.

И вот я стою у предела,

Свой суд над собою верша.

1989

Боль

Ты хочешь истины? Изволь:

Жизнь ненадолго нам даётся.

Быть может, только наша боль

На белом свете остаётся…

«…И я растворяюсь, как капля, в воде…»

…И я растворяюсь,

как капля,

в воде.

Я знаю, что буду

всегда

и везде.

26 сентября 2002

Поэмы

Хозяйка маков

I

Лицо в морщинах

и темней, чем глина,

Лишь седина,

как первый снег, светла.

Наверно, это ожила былина

И на Урал рябиновый пришла.

Искровянив о злые камни ноги,

Она брела под солнцем и во мгле,

И падал снег на волосы в дороге,

И не растаял в избяном тепле.

И не слова былина выпускала

Из рукава льняного полотна,

А плакала о ком-то и вздыхала,

Вздыхала,

одинёшенька-одна.

II

Девчушка в ярко-розовой косынке

Тогда стояла на моём пути.

Я мог бы из летучей паутинки

Скакалку ей хорошую сплести,

Я мог отдать ей скопленные марки

И крышки папиросных коробков

И для неё, преодолев помарки,

Переписать «Варяг» и «Сулико».

Да что «Варяг»!

Я мог в то время смело

С одним портфелем

выстоять в борьбе,

Пусть только скажет раз ещё

«Отелло»

Мне этот рыжик из седьмого «бэ»!

Я помню:

часто лампочка мигала,

Ночная птица плакала в лесу.

Я в первый раз

отрёкся от шпаргалок

И написал про «девичью красу».

Я написал о «радостной дороге»,

О «бедном сердце,

вспыхнувшем огнём»,

И кончил тем, что с Ленкой

«мы пороги

Любые дважды два перешагнём».

А дальше очень просто получилось:

Она стихи неспелые прочла

И на меня всю алгебру косилась,

А в перемену мимо проплыла.

Но вдруг вернулась,

за тетрадкой вроде,

Кивнула мне, улыбочкой дразня:

– У Кузьмичихи маки в огороде

Сорви! —

И убежала от меня.

III

У Кузьмичихи маки в огороде —

Как Ленкина косынка, лепестки.

Оса над ними свой движок заводит,

И ветерки летят вперегонки.

У Кузьмичихи в огороде маки.

По листьям капли катятся дрожа…

Да вот покажет, где зимуют раки,

Старуха, коль не сможешь убежать!

Забор зубаст. Одервенели ноги,

Но и назад отрезаны пути.

Ведь я писал про трудные пороги —

Я должен Ленке маки принести!

IV

Давным-давно баклуши било детство,

Махру курило ярую тайком, —

Но разве есть на белом свете средство,

Чтобы забыть о времени таком?!

Я вижу вновь

лицо темней, чем глина,

И седину, что словно снег,

светла.

Нет, это не ожившая былина

К нам на Урал рябиновый пришла.

Нет, это горе-горькое оплакав,

Старуха в тесной горенке жила

И огоньки негаснущие маков

На память о сынах своих зажгла.

Трёх сыновей

она на фронт послала,

Три ворона накаркали беду.

Тогда три грядки старая вскопала

У стихнувших соседей на виду.

Три грядки серых

под весенним небом,

И грядки те напоминали ей

То три кусочка аржаного хлеба,

То три могилки русых сыновей.

…И вот варнак в кепчонке,

в грязной майке,

Воспитанный околицей смельчак,

Как воронёнок, падает на маки,

И вырывает с корнем первый мак!

И над старухой небо почернело,

И губы побелели у неё.

Она сказать, наверное, хотела:

– Не трогай! это кровное моё!

Но не сумела вымолвить словечка,

Лишь заскрипело жалобно крылечко…

. .

Всё как в тумане —

стены, стол и кружка,

На скатерти примятые цветы,

И, наклонившись надо мной,

старушка

Чуть слышно шепчет:

– Борька, милый… ты?!

Мне страшно, а она смеётся тихо:

– Я знала… Вот квашонку завела…

Болтают люди: дескать, Кузьмичиха

Без сыновей совсем с ума сошла…

И вдруг она качнулась, резко встала

И выкрикнула хрипло:

– Это ложь!

Устала, парень, ох, как я устала!

А ты похож…

на младшего… похож…

Три сына было – каждый слава Богу!

Три солнышка – не засветиться им.

Бери – чего уж!

Мёртвым не помогут,

Бери цветы, они нужней живым…

V

Они живым нужней.

Холодный ветер

Хлестал наотмашь по лицу меня,

Когда я нёс цветы святые эти,

Цветы из негасимого огня…

1958

Сентиментальная история

I

Мы жили в таёжном посёлке.

Посёлок – двенадцать бараков,

Поставленных криво и косо

На земляничной земле.

И на следах лосиных

Стоял магазин в посёлке,

И выходил детсадик

Окнами в глухомань.

Я помню из всех бараков

Яснее всего четвёртый,

Похожий на все бараки

И крышей, и писком крыс.

В нём жили почти всё немцы,

А русских раз-два и обчёлся:

Раз – я да братишка с бабкой,

Безногий сапожник – два.

Все будние дни сапожник

Стучал, как голодный дятел,

А в праздники матерился

И пил разведённый спирт.

Он ноги оставил в Берлине,

В Берлине, как говорил он.

Медалью его «За отвагу»

Играла вся ребятня.

Он сам был похож на мальчишку,

Когда война разыгралась.

Когда он вернулся с фронта,

Жена от него ушла.

Она говорила, плача,

Что век бы жила с Глушковым,

Когда б не просил он сонный

Ноги ему укрыть…

Глушков просыпался рано:

Ещё за окошком месяц

И гимна ещё не играло

Радио на стене.

– Чего ты не спишь, служивый?

Он выплюнет мелкие гвозди.

– Какой интерес – без бабы?

Без бабы сплошной кошмар! —

Так взрослым давал ответ он.

А нам бы сказал иначе:

– Приснился мне, хлопцы, леший

С зелёною бородой.

Мигнул он мне красным глазом:

«Глушков, ты мужик исправный.

Сегодня пущу я дождик

Из гвоздиков золотых,

И ты собирай сколь надо,

Хоть горсточку, хоть котомку.

Смотри, не проспи с похмелья —

Товар пропадёт зазря».

– И вы, дядя Петя, ходили?

– Ходилок-то, милый, нету…

– И вы, дядя Петя, не врёте?

– Глушков отродясь не врал!

Глушков разожжёт папироску,

Тонюсенькую, как гвоздик,

– Оставил одиннадцатый номер

Я в Берлине немчуре.

Напрасно мы их тут пригрели —

Они у меня в печёнках!

Да я бы… своими руками…

Подай-ка бутылку мне.

II

Комнатка вся в открытках,

Сладких, пасхальных. Кроме

Этих открыток сладких

Есть у Шарлотты сын…

Есть голубая чашка

С надписью по-немецки:

«Меньше двух зёрен кофе

В чашку не можно класть…»

Часто грустит Шарлотта,

Тихо поёт Шарлотта,

Как заманил матроса

Остров Мадагаскар…

Вечером на крылечке

Молча сидит Шарлотта,

Белый цветок картошки

К кофточке приколов…

То она к нам заскочит,

Будто со сна – в сорочке,

Тряпкою мокрой машет,

Чтобы губам помочь:

– Бабушка, вы старуха,

Вы подержите Ганса,

Ганса, моя сынишка,

Я вам помою пол…

Бабушка отмахнётся:

– Эк всё в тебе играет!

Спрячь, басурманка, груди!

Дети же малые тут.

Пол без тебя помою.

Ганс у тебя капризный.

Разве ты любишь русских?

Тихо Шарлотта: – Нет.

Раньше мы жили на юге,

Вы нас переселили.

Папа у Ганса умер.

Мы не полюбим вас…

III

Вымыты половицы,

Выскоблены на совесть.

Пахнет смолой в бараке,

Солнышком и травой.

В новеньких лодочках ходит

Павой Шарлотта-немка,

И говорят, что с павы

Денег не взял Глушков…

– Ты никому не скажешь?

Брат отвечает: – Что ты!

– Видел вчера я в щелку:

Немка к нему пришла.

Села на табуретку,

Голову наклонила.

Бледный Глушков её гладит:

– Девочка ты моя!

Брат мне не верит: – Брешешь!

Я обижаюсь: – Шиша!

Брат мне на это: – Сам ты,

Лёшка, придумал всё.

– Ладно, Фома-невера,

Хочешь – спроси Глушкова:

Ел из шарлоткиной чашки

Он землянику вчера?

. . .

Вечером разыгралась

С сыном своим Шарлотта

И говорила за стенкой

Ломаным языком

Вместо обычного «паче»,

Вместо обычного «кухен»[2]

– «Ладушки, ладушки» – сыну,

Мальчик смеялся в ответ.

1962–1963

Невыдуманная поэма

Рассказывать об этом тяжело:

Никто не верит – бабушкины сказки.

А я и вправду видел НЛО —

Большое блюдо огненной окраски.

Оно летело над землёй вверх дном

И словно солнце скрылось за холмом.

Не чуя ног, я бросился вперёд:

Неужто это инопланетяне?

И вот опять увидел звездолёт

У маленькой речушки на поляне.

Открылся люк. И вышло из него

В сверкающем скафандре существо.

Не может быть, мне разум говорит, —

Всё это сон, фантастика, нелепость,

Но предо мной, теперь уже без шлема,

Космическая женщина стоит!

Едва ли я как следует сумею

Воспеть её небесные черты.

Ни в жизни, ни в картинной галерее

Я не встречал подобной красоты.

В её больших фасетчатых глазах

То карих, то индиговых, то серых,

То возникал, то снова исчезал

То тёплый свет, то леденящий сердце.

– Кто ты таков? – она меня спросила.

– Я человек, я житель этих мест.

А всё вокруг Земля моя, Россия:

И этот лес, и этот тёмный крест.

Там матушка родимая лежит,

Над нею время вечное кружит…

– Ты веришь в Бога?

– Я пытаюсь верить,

Увы, не так, как верят старики.

Но иногда мне некому доверить

Своей тревоги, страха и тоски.

А если ты на свете одинок,

Тебя поймёт, тебе поможет Бог.

– Ты знаешь страх?

Чего же ты боишься?

– Боюсь всего – таков уж наш удел.

Боюсь, что ты ко мне не возвратишься,

Что твой корабль случайно прилетел.

Ещё одна причина есть для страха:

Я жизнь свою туманную прожил,

Не нынче – завтра стану горсткой праха,

А добрых дел почти не совершил.

А ведь в мечтах мы головы положим

И души растерзаем пополам,

Но никогда Вселенной не предложим

Колымский путь, что был дарован нам.

– Но ты же благодарен был судьбе,

Что человеком на Земле родился?

Ступай за мной. Я покажу тебе

Свою звезду,

чтоб очень не гордился.

И я, как мальчик, поспешил за ней,

Она вдали смеялась и светилась.

И всё-таки какая-то немилость

Чужих планет была её сильней.

Но вот она ко мне поворотилась,

И не было печальней и нежней.

И мы вошли в серебряный отсек.

И прозвучало:

– Здравствуй, человек!

Ты видишь лучезарное пятно?

Там жить тебе отныне суждено.

– Но я же не смогу, я затоскую.

Тебе, всесильной, это не понять.

Всю жизнь свою —

к родной земле взыскую,

Хотя мне очень

хочется летать.

– Вы, люди, не родные близнецы

Камней, деревьев,

темноты и света.

Им ясно всё. Вам – не дано ответа.

Они – провидцы. Вы – полуслепцы.

Мы – Вечный Разум,

Вечная Душа —

Стоим над вами,

Высший суд верша.

О, не печалься и не прекословь,

Ведь мы не льём

себе подобных кровь.

Ты сам увидишь – зависть и вражда

У нас давно исчезли навсегда.

– Нет, – я сказал, – траву родных могил

Мне не забыть. На то не хватит сил.

– Возьми с собою горсть своей земли.

Мы – здесь и там. Наш лик непознаваем.

Мы, неземляне, истину нашли,

Но, до поры до времени, скрываем.

Мы дали вам и хлеб, и молоко,

И тёплый кров, и сладкий звук свирели.

Хоть сделать первый шаг и нелегко,

Но сколько оставаться в колыбели?

– Нет, не хочу в нездешние края.

Да станет гробом колыбель моя!

– Ну что ж, прощай, убогий человек,

Живи своим иллюзиям в угоду.

Дремли себе, не поднимая век

На истину, на высшую свободу.

Прощай же. Сам себя ты осудил

На смерть своим

земным существованьем.

Вся жизнь твоя,

с рожденья до седин,

Была не чем иным, как умираньем.

Но тут коснулось локтя моего

В сверкающем скафандре существо:

– Я не хотела прилетать сюда,

Но хочешь, я останусь навсегда?

Я перейму черты твоих подруг,

Я полюблю и этот лес, и луг.

О, не печалься, мой названый брат,

Я буду тень твоих земных утрат,

Я стану не бессмертна, а стара…

Но прозвучало:

– Кончено! Пора!

– Постой!

Но что за истина дана

Тебе? Скажи, чтоб людям

легче было!

Куда же вы? —

Но чёрная стена

Возникла вдруг и

нас разъединила.

Очнулся я в больничной тишине,

Не понимая, что со мной творится.

Сестра питьё давала с ложки мне,

И я подумал: «Славная сестрица».

Какой-то седовласый человек

Сидел на табурете у окошка

И всё вздыхал, что вот уже и снег,

А у него не копана картошка.

1978–1988

Колокольный глагол

(проза в стихах)

1

Есть ли высший, чем этот,

Божий, сказочный дар?

Как в киношку с билетом,

Я иду на базар!

На базаре играет

Инвалид на пиле,

И друг друга лобзают

Лебедя на ковре.

– Вот две красные масти,

Вот крестовый валет.

А заметили – ставьте.

Не заметили – нет.

Там и свинка морская,

И цыганка как ночь,

Не спросясь, угадают,

Чем вам можно помочь.

Там и мир, и раздоры,

И в лазурном гробу

Та, нет краше которой,

Вдруг вплывает в толпу.

Там в хибарке фанерной

Жил фотограф седой,

И сниматься, наверно,

Труп везли молодой.

На какие подлянки

Роком обречена,

На реке на Зырянке

Утонула она?

Пред звездою-кувшинкой

Подвернулось бревно,

Или с милой кровинкой

Было жить не дано?

Не из школьной программы

Я запомнил, малец:

– До свидания, мама!

До свиданья, отец…

Пусть никто не пригубит

Злополучье моё! —

Это мёртвые губы

Прошептали её.

А вокруг говорили

Кто о чём вразнобой:

– Вот, войну пережили,

А за хлебушком – стой!

– Что же творится, братцы, —

Смерть в такие лета!

– А не надо бояться,

если совесть чиста!

– Надо! – мёртвые губы

Возразили её.

А уж медные трубы

Начинали своё.

– Все мы в мире скитальцы

на недолгую жизнь.

У фотографа пальцы,

Как с похмелья, тряслись.

…И с тех пор благодарный

Я живу, уж старик,

За великий базарный,

Древнерусский язык.

Сколько раз, своевольный,

Убегал я из школ,

Чтоб внимать колокольный,

Наш славянский глагол.

2

Были славные оды.

Только не было од,

Как спасли огороды

Наш голодный народ.

Как при каждом бараке

Из воскресшей земли

И картошка, и маки,

Поднимаясь, цвели.

Там укроп буреломный

И убогий салат.

А над всем – миллионный

Пчёл воздушный парад.

О, какие златые!

Но настолько пусты

Их желудки пустые,

Как посохли их рты!

Только всё ж у бараков

Есть хоть капля еды,

А на кладбищах братских —

Ни листка лебеды.

Потому что там зэки

Вечным преданы снам,

А они – человеки,

Непонятные нам.

А уж дождик и солнце

В их суровой судьбе

Не скорей разберётся,

Чем само КГБ.

В огороде же баско!

Раздербанишь стручок —

Ожерельем из сказки

Засияет горох.

Или калега… Или

Промежутки меж гряд,

Там, где мы хоронили

Умиравших котят.

Лет с восьми, но не боле,

А быть может, и в пять

Радость сердца от боли

Я устал отличать.

3

Скучно было в бараке:

Жили, еле дыша,

Лишь при помощи браги

Оживала душа.

И тогда уж весенней

Становилась зима.

И являлся Есенин,

И Шульженко сама!

Откровенья, признанья

«Всё видавших в гробу»,

Никакого роптанья

На былую судьбу.

Эти люди взывали,

Чтоб их взяли на фронт,

Только им зашивали

Мёртвой дратвою рот.

Эти люди хотели

Людям счастье нести.

Наконец отсидели,

Но куда же идти?

Будет время, дождёмся

Справедливых начал.

И тогда улыбнёмся,

«Как Ильич завещал».

А покамест остались

Люди в норах своих,

Разве что отвязались

От овчарок цепных.

4

Впрочем, что мне пеллагра,

Голод, мат, неуют,

Если завтра нас в лагерь

Пионерский везут!

И велела мне мама:

– На базар побеги

И купи три стакана

Кукурузной муки.

Мы добавим картошки,

Есть штук десять у нас,

И изжарим лепёшки

На дорогу для вас.

И побёг я поспешно

На базар городской.

И узрел там потешный

Балаган цирковой.

Мотогонки Морено!

Кто их с чем-то сравнит?

Там не плоская сцена,

А кадушка стоит.

И спиралью коварной

На предельном газу

Казимир с Александрой

Затевают езду.

То один поотстанет,

То другой изнемог,

То друг друга таранят

Насмерть – кончен виток!

И пока ещё рвутся

За душою душа,

Уж Морено смеются,

Мотоциклы глуша.

Вот они показали

Нам своё мастерство.

И навек доказали:

Жизнь – сильнее всего!

5

…Снова к будке билетной

Я тропу пробивал,

Кем я был?

Малолеткой?

Или отроком стал?

Смерть есть жизнь,

но в тумане —

Голос свыше мне был.

И конечно, мамане

Я муки не купил.

1988

Голоса ночных незнакомцев

Я эту жизнь без памяти люблю.

Так отчего в смятенье и тревоге

Я то и дело по ночам не сплю

И ясно слышу чьи-то монологи?

Монолог звездочёта

Как в марте кот, торчу на крыше я,

Я весь пронизан звёздными лучами.

В великие загадки бытия

Впиваюсь ненасытными очами.

Я с детских лет просиживал штаны

Над скучными трудами Птолемея

О влажном будто действии Луны —

Презренный шарлатан и пустомеля!

Но я и сам вычерпываю муть

В колодцах тайн, мне совестно гордиться,

Равно как тем зачёркивать мой путь,

Кому досталась чистая водица.

Но если нет за нашим братом прав

И на сухую корочку почёта,

Пусть лунным камнем бросит космонавт

В забытую могилу звездочёта.

Молитва поварёнка

Дева Мария, заступница наша!

Не допусти, чтоб сгорели гренки

Или попал таракан в простоквашу, —

Знаешь, как долго болят синяки?

Чищу ли я огурцы для салата

Или слежу, чтоб не выкипел суп, —

Только и думаю: может, когда-то

Был поварёнком и бедный Исус?

Страшен, как склеп, этот пасмурный замок,

Окна в помёте летучих мышей.

Хоть бы единственный Солнечный Заяц

Не погибал от кухонных ножей!

Снимут с него золотистую шубку,

Вымочат в уксусе и – на плиту…

Помнишь, как воины в уксусе губку

Вместо воды подавали Христу?..

Плачет в постели больная сестрёнка,

Стража полночная в колокол бьёт…

Дева Мария, убей поварёнка,

Пусть только Солнечный Заяц живёт!

Монологи повара

I

Ни знать, ни чернь не могут без еды,

Солёной, сладкой, острой или пресной.

Напрасны философские труды:

Духовной пищей жить неинтересно.

Пока мудрец молчание хранит,

И кофей пьёт, и ждёт пищеваренья,

Уж мать дитя любимое бранит

За ложку ежевичного варенья.

Нет! Человек не только хлебом сыт! —

Вы возмущённо машете руками,

И слёзы льёт в моей кладовке сыр,

Огромный, рыхлый, как цедильный камень.

И в бесконечной темени ночей,

Где вечный спор ведут душа и тело,

Пылает Марс – планета палачей

И поваров, уставших до предела.

II

Из кулинарной книги старых лет

Послушайте затейливый рецепт:

Вот глухари – Бетховены лесные,

Сражённые под песню наповал

(Уж больше им сонат не токовать),

Лежат на блюдах, как в гробах роскошных,

Украшены заботливой рукой

Брусникой, мандаринами и вишней…

О, это неземное объеденье!

Монолог любознательного человека

Дитя, разбей свои игрушки!

Что там внутри? А ну, давай,

Горошины из погремушки

Проворной лапкой добывай.

Тебя рассерженная няня

Посмела шлёпнуть? Ничего!

Страшнее, брат, непониманье

Устройства сущего всего.

Терпи, непризнанный учёный,

Готовься, маленький герой,

И к Сиракузам осаждённым,

И к Петропавловке сырой.

И в грозный час, не цепенея,

Ты убедишься, фантазёр,

Что тайна мира жжёт сильнее,

Чем инквизиторский костёр.

Монолог Фауста

Я пытаю железо и серу,

Задеваю огонь бородой,

А за окнами в сумерках серых

Ждёт чудес академгородок.

Мефистофель, голубчик, смотри-ка,

Вот в пальтишке на рыбьем меху

Одиноко бредёт Маргарита,

Без которой я жить не могу.

Я готов под внезапной любовью,

Лишь бы трепет испытывать вновь,

Подписаться и собственной кровью,

Но годится ли белая кровь?..

Монолог о войне и мире

Люди перестаньте воевать!

Пусть уйдут в отставку полководцы.

Что же вы даёте проливать

Кровь свою, как жертвенные овцы?

Люди, перестаньте воевать!

Разве мирный труд вам неугоден?

Разве вам не стыдно вырывать

Друг у друга хлеб и Гроб Господень?

Неужели для окопных вшей

Нас носили матери под сердцем?

Люди, образумьтесь поскорей,

Победите собственное зверство!

Монолог сказочного солдата

– Я бравый сказочный солдат.

Мне служба – трын-трава.

Иду туда, куда велят:

– Ать-два! Ать-два! Ать-два!

Один другому королю

Задумал насолить.

И вот я день и ночь палю,

В кого велят палить.

Меня принцесса в замке ждёт.

Бедняжка без меня

Не ест, не пьёт, лишь слёзы льёт,

Судьбу свою кляня.

Но вот гремит последний залп,

Бежит разбитый враг.

И мы с принцессой пьём бальзам,

Вступив в законный брак.

Я бравый сказочный солдат,

Но очень стыдно мне

Морочить головы ребят

Неправдой о войне.

Монолог зазывалы из тира

Вот вам тир, чтоб стрелять научиться…

Представляете: щёлкнул курок,

И летевшая только что птица

Неподвижно лежит возле ног.

Аккуратно садите по цели,

Прямо в яблочко, не в молоко.

Может, снова дозволят дуэли —

Будет друга прикончить легко.

Или враг трудового народа

Побежал – разлюбил Колыму, —

Нажимаешь на спуск – и свобода

Обеспечена тут же ему.

Я-то вдоволь и всласть настрелялся

И напрасно не тратил свинец,

Хоть Суворов когда-то смеялся:

Пуля – дура, а штык – молодец!

Монолог лесоруба

Топор и паспорт – всё имущество.

Живёшь – и чёрт тебе не брат.

Душа – как девка до замужества,

Как топорище, в аккурат.

Завалишь в три обхвата деревце,

И всё ликует во внутрях.

И шелестят, как листья, денежки

В твоих мозолистых руках.

Но вдруг увидишь: возле саженца

Хлопочет с леечкой малыш,

И провалился бы, и кажется —

Пред грозным Ангелом стоишь!

Голосок из неволи

Сколько разнообразных дорог

До жестокого этого плена

Я прошёл, легкокрылый зверёк,

Голубая пылинка Вселенной!

Человек научился летать,

Но летает ещё плоховато,

Потому что свободу, как тать,

Похищает у нашего брата.

Для чего нас в неволе томят?

Мы уже начинаем сердиться…

А вокруг зоососны шумят.

А вдали зоосолнце садится…

Монолог подсадного волка

О, человек! Прости, прости мне! —

Я волк несчастный подсадной.

Стрихнин, свинец… – тебе не стыдно

Так говорить с моей роднёй!

Ведь тайна звёзд едва почата,

И скорый суд – ещё не суд.

А может, истину волчата

Вам в серых лапках принесут?

Вы злобных псов на нас пошлёте,

Но им пощады не видать.

Вы красных шапочек нашьёте,

Но ими нас не закидать!

Монологи стариков

I

Годы нас не радуют, не красят:

Ты ослеп, а я с ума схожу.

День рожденья для меня не праздник —

Скоро буйну голову сложу.

Наплевать на всё, приободриться —

Или саван заживо надеть?

Стал злословить, стал на ощупь бриться,

Неохота в зеркало глядеть.

II

В ушах не музыка, а сера.

В глазах не пламень, а зола.

Ушли любовь, надежда, вера —

Тоска зелёная вползла.

А что нам чудное мгновенье

Оставило? Вчерашний суп?

Засахарившееся варенье?

Я верил в счастье, юн и глуп!

Я и теперь не злой оракул —

Душа податлива, как воск.

Но, как искусственный каракуль,

Угрюм и холоден мой мозг.

III

Нагим пришёл я в этот мир

Зелёно-голубой.

И ничего в последний миг

Я не возьму с собой:

Ни книг, любезных с детских лет,

Ни сухарей ржаных,

Всё, покидая этот свет,

Оставлю для живых.

Не в барстве дни мои прошли,

И после смерти мне

Четыре кубика земли

Достаточно вполне.

Монолог меломана

А музыка? Ужели и она

От истины навек отдалена?

Когда земля уходит из-под ног,

И злобный рок ступает на порог —

Мне Людвиг Ван Бетховен помогает.

Он так хотел, чтоб в нотных чертежах,

В компактности фонической модели

Идущие по лезвию ножа

Хоть слабую надежду разглядели.

Поставь пластинку. Вслушайся в орган.

И оргия слепого урагана

Разбитый мир швырнёт к твоим ногам

И лишь тогда затихнет покаянно.

Но неизбежен солнечный финал!

Жива во тьме единственная искра!

А разве ты и сам не понимал,

Что счастье есть, хотя оно не близко…

1964–1988

Примечания

1

Волк (лат.)

2

«Паче-кухен» соответствует русскому «ладушки, ладушки».

Content

Алексей Леонидович Решетов
Избранное. Стихотворения и поэмы

Слово о поэте

1950–60-е гг.

Сумерки

«Ещё не знаешь точно дня рожденья…»

Руки

«Знакомая запевочка…»

«На траве золотистые блики…»

«Кофточка застенчивого цвета…»

Земля

Небо

«Ставень хлопнул…»

«С лесной берёзы, с белого плеча…»

Дворик после войны

«Какие чудо-маки…»

«Настали дни суровые…»

«Я помню: с тихою улыбкой…»

«Ах, до чего же осень глубока!..»

«Может, чёт – а может, нечет…»

Михайловское

«Ах, Пушкин, Пушкин, милый Пушкин…»

Поэты

Костёр

Белый лист

«Мы в детстве были много откровенней…»

«Время закрытых дверей…»

Мой брат

«Убитым хочется дышать…»

«Когда прощально кружат журавли…»

«Снится сон слепому человеку…»

«Набродиться летними лесами…»

Точильщик

«Когда музеи закрывают…»

Шахматы

«Светолюбивы женщины. Они…»

«Куда, куда вы, облака…»

Март

«Всё равно в каком аду…»

«Нет детей у меня. Лишь стихи…»

«Мы бредём, спотыкаясь о корни…»

«Время – деньги, это верно…»

«Не заболочены глаза…»

«Пегасу хочется в ночное…»

«Я снова русской осенью дышу…»

Крыши

Натюрморт

«Я в чащу истины проник…»

«Я знал человека. О нём…»

Мама

«Нет, ты любовью не зови…»

«О, женщина! Что за натура!..»

«Своим сиянием зима…»

Автопортрет

«В заповеднике лани…»

«Не убивайся, человече…»

«Сапожник допился до белой горячки…»

Дельфины

«Душа и природа – в предчувствии вьюг…»

«За мои печали плата…»

«Фантастический флигелёк…»

«В эту ночь я стакан за стаканом…»

«Пора замаливать стихи…»

«Я с природы осенней…»

«О вы, несжатые полоски…»

Вальдшнеп

«Стихи не пишутся – и чёрт с ним!..»

«Вернись, уменье письма создавать!..»

«Не перечислить потрясений…»

Цыганка

«Журавли собирают пожитки…»

Не вечный сон

Объявление

«Родная! Опять високосная стужа…»

«Чего от меня она хочет?..»

«Опущу усталую главу…»

Тень

1970–80-е гг.

«В гостинице, в номере-люкс…»

«Отец мой стал полярною землёй…»

«Я жил далеко на Урале…»

«На берегу дороги дальней…»

«Жду осени. Осеннею порой…»

«Скоро снеги седенькие лягут…»

«Чтоб обращаться к миру…»

«Алхимик напустит тумана…»

«Потепленье, нетерпенье…»

«Ночь печальна, ночь темна…»

Мать жеребёнка

Верблюд

Рябиновый сад

«В окна пахнуло душистой смолой…»

«Не искал, где живётся получше…»

Грустный Бёрнс

«Эти тихие речки под тонкой слюдою…»

«От кирпичного завода…»

«Подгулявших ветров голоса…»

«Поздняя осень. Дождливо. Темно…»

«Я был пацаном голопятым…»

«Опять за окошком подённая медь…»

«И опять в мой вешний город…»

Провинциальные поэты

Черепаха

«Ляг, согрейся, разве дело…»

«Вот пустой дом…»

«Читатель, милый, книгу эту…»

«Когда отца в тридцать седьмом…»

Синичка

«Когда стою у Вечного огня…»

«Пускай себе шумная слава…»

«И суровое детство, и неистовый труд…»

«Что-то всё тяжелее ночами…»

«Заколочены дачи…»

Чаша

«Весна-красна, нам говорят…»

«Любимая, стой, не клянись, всё равно…»

«С первой встречи, с самого начала…»

«Гнёт бессонниц, снег седин…»

«Спи, моя бедная странница…»

«Сижу за решёткой дождей…»

Рябинушка багряная

«Пусть голова побелела…»

«Я любил этот взгляд…»

Чёрное перо

«Здравствуй, пасмурный денёк!..»

«Я летел в небесах, я не чуял земли…»

«Эта первая любовь!..»

Картина

«Нежданная пирушка…»

«Станция Жизнь. Первозданный рассвет…»

«Не сказка ли это?..»

«Ветер касается наших седин…»

«Невесёлое вино…»

«Зачем замёрз ручей?..»

«Собрать бы последние силы…»

Владимир Даль

«Родная речь, прямая речь…»

«Когда я во Храме стою у порога…»

«Ни чёрных «марусь» у подъездов…»

1990–2000-е гг.

«Что человек? Ни зверь, ни птица…»

«Судьба души моей сурова…»

«Опадают последние листья…»

«Всю ночь за коммунальною стеной…»

«В двадцатом беспощадном веке…»

«Тропки тоненькая нитка…»

«Любимая, что ты наделала?..»

«Ушла, не пощадила…»

«Печаль души моей безмерна…»

«О, суровая зима…»

«Первый снег, первый снег на дворе!..»

«Мы с тобой – огонь и лёд…»

«Звенят снегири на опушке…»

«Зачем, поэт, словарь толковый…»

«Опять я взялся за порядок…»

«Отрадная ранняя осень…»

«Скажите мне, добрые люди…»

«Хорошо бы детишки…»

«Скоро третье апреля…»

Заповедь

«Птицы не плачут уже, как зимой, а смеются…»

«Едет собака в трамвае куда-то…»

«Взял я старую холстину…»

«Лежит солдат на поле боя…»

«Ночь. Бессонница. Обида…»

«На глазах у меня умирала…»

«О, как сурова жизнь и коротка!..»

«Художник может и не рисовать…»

«Всю жизнь мы шли по заданному кругу…»

Ныроблаг

«Не плачьте обо мне: я был счастливый малый…»

«Ночь темнее копирки или чёрного дня…»

Майоль

«Вновь с небес, из Божьих век…»

«Вчера ты меня полюбила…»

«Как мне легко, когда ты возле…»

Колыбельная

«Если бы читатели сказали…»

«Когда в тупик упрётся даль…»

«Всё меньше друзей остаётся…»

«Леса таинственны и строги…»

Живопись

«Кто слыхал это грозное эхо…»

«То ли ещё будет там, в туманной мгле…»

«Если бы не было вас на земле…»

«Бедные люди – всё те же они…»

Оле

«Что смерти и сильнее и страшней?..»

«О, эта музыка! О, эта ночь!..»

«Синий-синий колокольчик…»

Сверчок

Тёмные светы

«Старею, брат, старею…»

«Побелели на холоде…»

«Хлеб молоком запиваю…»

«Бабочка петь не умеет…»

«Не хочу, чтоб жизнь закончилась…»

«Страшно в царство тишины…»

«Потерпи, дорогая, не вздыхай, не грусти…»

«Мне в окошко стукнул голубь…»

«Я души в тебе не чаю…»

«Мы расстаёмся навсегда…»

«Не надо спрашивать, друзья…»

«Ветер воет и рычит…»

«Как у нас, в миру лесном…»

«Мышка-норушка-зверюшка-простушка…»

«Прости меня, читатель милый…»

«О, не касайтесь участием мнимым своим…»

«Мы вчера совершили ошибку…»

«Не представляя, как же нужно жить…»

«Когда метели здесь у нас метут…»

«Зачем вы так рано меня погребли?..»

«По Господней воле я не только здесь…»

Из стихотворений, не вошедших в прижизненные сборники (1982–2002)

Картошка

Житие

«Когда ни кусочка в столовой…»

«Горят стихи моих тетрадок…»

«Не по мне мировое пространство!..»

«Ты один сидишь в избушке…»

«На неведомой поляне…»

«Воет ветер, такой одинокий…»

«Снег лежит ещё, не тает…»

«Войду в убогую избушку…»

«Пушкин, Лермонтов, Есенин…»

«Не верьте мне, люди, не верьте…»

«Где когда-то колокольчики…»

«Медленно, будто бы в гору…»

Стихи без слов

Боль

«…И я растворяюсь, как капля, в воде…»

Поэмы

Хозяйка маков

Сентиментальная история

Невыдуманная поэма

Колокольный глагол (проза в стихах)

Голоса ночных незнакомцев

Монолог звездочёта

Молитва поварёнка

Монологи повара

Монолог любознательного человека

Монолог Фауста

Монолог о войне и мире

Монолог сказочного солдата

Монолог зазывалы из тира

Монолог лесоруба

Голосок из неволи

Монолог подсадного волка

Монологи стариков

Монолог меломана

Примечания