Мэй Юйчжэ

Поэма о Шанъян. Том 1–2

Серия «Сердце Азии»

Переводчик В. Симакина

© ООО Издательство «Питер», 2025

《帝王业》

Volume I, II

Original story and characters created and copyright

© Author: 寐语者Mei Yu Zhe

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2025

© Серия «Сердце Азии», 2025

Десять лет до, целая жизнь после

Предисловие к юбилейному изданию «Поэмы о Шанъян»

Утром меня разбудили кот и сообщение от редактора: «Вы закончили писать предисловие к юбилейному изданию “Поэмы о Шанъян”?»

Нет, даже не начинала. Я напрочь забыла об этом. Это точно последствия самогипноза. Десять лет прошло, а я удивляюсь этому, как в первый раз.

Я варила кофе, раздумывая, что же написать. Кот запрыгнул на стол и потребовал открыть шторы, чтобы проверить – вдруг голуби снова бессовестно вторглись на его территорию. Улица за окном скрылась в густом тумане, голуби еще не проснулись. По утрам Европа всегда выглядит тихо и мирно, словно застывшая во времени картина маслом. Зима в этом городе была влажная и туманная, она напомнила мне другую зиму, в которую десять лет назад я начала писать эту историю. Я задумалась о древних временах и пятнадцатилетней девочке, которая должна была пройти церемонию цзили[1].

Девочка жила беззаботно, в праздности, у нее не было амбиций или высоких целей. Она спокойно следовала воле судьбы, с любопытством гадая, кого она встретит и что ждет ее впереди… В те годы у меня не было какого-то конкретного описания героини, не было даже структуры романа. Я просто хотела следовать за этой девушкой, чтобы посмотреть, какой будет ее жизнь.

За свою жизнь она познала и мгновения славы, и минуты отчаяния. Наивная, простодушная, она смело и решительно шла сквозь тьму, любовь, ненависть, предательства, чтобы однажды встретить утреннее солнце, разливающее свет под ее ногами. Возможно, многие читатели до сих пор помнят этот момент, когда она, достигнув вершины, стояла озаренная лучами света. Снова и снова я представляю себе эту сцену – героиня стоит ко мне спиной, затем оборачивается и смотрит вдаль. Я не только наблюдала, но участвовала в ее жизни, будто она – живой человек, а не персонаж книги.

Работая над книгой, я создавала всех этих людей и вершила их судьбы. Они надолго поселились в моем сердце, и я разделила с ними свои время и опыт. Но все эти десять лет за их жизнью следила не только я, но и миллионы читателей.

За это время один бросил учебу, другой устроился на работу, третий вступил в брак, а есть те, кто стал родителями. Я же проехала тысячи ли через моря и океаны и пережила не одну увлекательную историю. В тот день, когда я узнала, что выходит юбилейное, десятое издание «Поэмы о Шанъян», мой старый друг сказал мне: «Всего десять лет прошло? Почему такое ощущение, будто пролетело несколько жизней?»

Каждый раз, открывая книгу, мы погружаемся в чью-то жизнь. Разве люди, все эти годы читавшие мои романы, не переживали вместе радости и горести? Не проживали одну жизнь за другой?

Эта чудесная история началась в тот момент, когда одна девочка пятнадцати лет взглянула на нас и улыбнулась. Наша Ван Сюань, наша маленькая А-У, которая выросла у нас на глазах.

Спустя десять лет разлуки старый друг вернулся.

Как твои дела?

Ноябрь, 2016 год

Том первый. Опали лепестки

Непревзойденное совершенство

Тринадцатого дня восьмого лунного месяца мне исполнилось пятнадцать лет и настало время церемонии цзили, которую проводила старшая принцесса Цзиньминь в присутствии почетной гостьи – императрицы.

На церемонии также присутствовали приближенные императрицы из числа чиновных жен. Приглашения получили все женщины именитых родов столицы. За стенами храма предков выстроились в ряд роскошные повозки, запряженные великолепными скакунами. Собравшиеся в храме гости утопали в пряных ароматах духов и витиеватой дымке благовоний.

В час цзиши [2] наступила тишина. Из-за стен раздался протяжный голос церемониймейстера, он объявил:

– Шанъян-цзюньчжу [3] проходит церемонию цзили!

Я медленно ступала по длинному парчовому ковру, в последний раз одетая в пестрые детские одежды. Волосы мои были собраны в прическу шуанхуань [4]. Позади, замедлив шаги, шли евнух и придворная дама. Издалека я увидела, как поднялась по ступеням западной лестницы жена наследника престола в парадном облачении.

Бросив на императрицу взгляд, я преклонила колени перед нефритовым помостом и отдала смиренный земной поклон. Затем поднялась, повернулась лицом к югу и низко поклонилась гостям, после чего отошла назад, чинно опустилась на колени и выпрямилась.

Украдкой я взглянула на прекрасную строгую красавицу – жену наследного принца, – и уголки моих губ тронула едва заметная улыбка.

Ее красивый глубокий взгляд был спокойнее самой воды. Она являла собой пример сдержанности и строгости, женщины, которая не упустит из виду ни единой мелочи. Она собственноручно распустила мою прическу шуанхуань, взяла с блюда нефритовый гребень и тщательно расчесала мои волосы. Закончив, жена наследника престола отошла от меня, и по нефритовым ступеням спустились императрица и старшая принцесса.

Я стояла, затаив дыхание и не поднимая взгляда, и увидела перед собой пару туфель с изображением феникса и подол оранжевого одеяния, украшенный вышитым золотой нитью изображением феникса-луань.

Императрица встала передо мной и торжественно произнесла:

– В счастливый месяц и счастливый день да начнется твоя новая жизнь. Оставь юношеское честолюбие, будь покорна и добродетельна.

Опустившись на циновку, она взяла из рук старшей принцессы нефритовый гребень, провела ладонью по моим длинным волосам, зачесала их в высокий пучок и воткнула в него золотую шпильку с ажурным узором из цветов пиона. Я медленно подняла голову и встретилась взглядом с добрейшей женщиной, императрицей, моей родной тетей по отцу, с нежной, как отражение ласкового весеннего солнца, улыбкой в ее взгляде.

Цзиньминь, старшая принцесса и моя матушка, стояла рядом с ней. На ее лбу переливалась подвеска в виде феникса, а в глазах блестели слезы. Когда прическа была завершена, меня переодели в белое платье с длинными рукавами. Благоговейно преклонив колени, я снова отдала земной поклон родителям, еще одним поклоном поблагодарила гостей и, выпрямившись, села лицом к востоку.

Тетя вновь спустилась по нефритовым ступеням и взяла из рук матушки долгожданную заколку для волос в форме лотоса, украшенную нитями из бус, и вручила ее мне, произнеся подобающие церемонии пожелания. Затем на мои плечи опустился халат цюйцзюй-шэньи [5], и я снова поклонилась.

Я принимала торжественные позы, боясь лишний раз пошелохнуться с того момента, как в моих волосах оказалась драгоценная шпилька с фениксом. В праздничном одеянии с длинными широкими рукавами я в очередной раз поклонилась.

К моему многослойному и сложному наряду все добавлялись и добавлялись одежды, над моей головой мерцала шпилька и покачивались нити из драгоценных бусин. Позади меня растянулась по полу длинная широкая юбка. Шелковые одеяния, что я привыкла носить, уже не казались такими легкими и воздушными, как раньше. Каждое движение теперь давалось с трудом, словно на мои плечи опустились тяжелые незримые руки. Но я продолжала сидеть прямо и торжественно, со всей серьезностью глядя перед собой.

Еще три поклона – и церемония цзили завершена.

На тронах сидели старейшины, а из-за их спин на меня с высоты взирали портреты предков из рода Ван. Их взгляды хранили в себе всю славу и величие рода, все благородство их фамилии. Сотни лет горестей и радостей, таившихся в их безмолвных взорах, словно высвободились и окутали меня.

Церемониймейстер декламировал нараспев так громко, чтобы каждая женщина в храме услышала его слова:

– Ухаживайте за родителями, будьте почтительны, добры и милосердны. Нежны, порядочны и скромны. Не будьте самоуверенны и высокомерны, не льстите и не обманывайте. Так говорили наши предки, берегите и соблюдайте их завет.

Отзвук голоса церемониймейстера постепенно затих в стенах храма предков, но эхо его до сих пор звучало в сердце.

– Несмышленая дочь благодарит за милость…

Затаив дыхание и подняв сложенные ладони ко лбу, я смиренно склонила голову и отдала глубокий земной поклон. Я бесконечно благодарила предков за их милость, императрицу за шпильку, благодарила родителей и брата. Когда объявили об окончании церемонии, я медленно встала и обернулась. Я стояла в центре великолепного, освещенного солнечным светом зала. Вокруг меня царила торжественная атмосфера.

Нефритовая плитка под ногами смутно отражала мою новую высокую прическу, тяжелые одежды с длинными широкими рукавами. Будто сквозь сон, на меня из отражения смотрела незнакомка.

Меня по очереди поздравили императрица, старшая принцесса и жена наследника престола. Потом меня поздравили отец и старший брат. Только после – гости. Каждого я благодарила за теплые слова, снова и снова склоняла голову, снова и снова поднимала ее, заглядывая в глаза каждому. Одна-единственная среди всех в потоке искрящегося света.

Когда мои волосы распустили, а меня облачили в новую одежду, я сама стала светом. Впервые в жизни родители и брат стояли позади меня, передо мной не было никого, ничьи руки не оберегали меня от огромного мира. Все теперь были так далеко от меня. А бесконечные нефритовые ступени вели меня в неизвестность, в новую жизнь. С этого момента мое юношество безвозвратно ушло.

На следующий день, еще до рассвета, меня разбудила Сюй-гугу [6]. Я поспешила одеться, напудриться и причесаться. Сегодня я впервые исполняю долг взрослой женщины – я должна отдать родителям поклон и справиться об их здоровье.

Когда я оделась, тетя набросила мне на плечи воздушную молочно-зеленую накидку, улыбнулась, отошла в сторону и попросила развернуться и посмотреть в зеркало.

В зеркале отражалась девушка с собранными в пучок волосами, который был украшен шпильками с жемчужными подвесками. В шелковой полупрозрачной нижней рубахе, белой юбке, подвязанной узким, украшенным яшмой пояском… Я улыбнулась и покрутилась перед зеркалом. Пояс взлетел в воздух, и я уловила слабый аромат.

– Что это за аромат?

Я подняла руку и принюхалась к рукаву. Запах был не такой, как раньше.

– Цзюньчжу, взгляните на ноги, – улыбнулась Сюй-гугу.

Если присмотреться, на носках с вышитыми цветами можно было различить порошок благовоний, а на подошве пудру из лепестков роз – она рассеивалась в воздухе при ходьбе, оставляя на полу едва заметные следы.

– Какая замечательная идея!

Я была вне себя от радости. Приподняв подол юбки, я увидела на полу слабый розовый след – в пыли словно распустился цветок. И эти цветы проворно распускались за мной, пока я шла по коридору. Сюй-гугу и служанки поспешили за мной.

– Цзюньчжу, пожалуйста, помедленнее!

Я сделала вид, что не услышала их, и поспешила дальше.

После дождя, прошедшего минувшей ночью, в первых проблесках зари покачивались на слабом ветру ветви растущего у веранды османтуса, роняя мелкие ароматные лепестки.

Свернув в восточный коридор, я столкнулась лицом к лицу со своим старшим братом – он был в простой одежде с широкими рукавами, в руках сложенная мухогонка c рукоятью из рога носорога.

Он остановился и оглядел меня, вскинув длинные, вразлет брови.

– Это у кого такая красивая дочь? У нас в доме есть одна дикарка, но она не так красива.

Я задрала подбородок и постаралась его передразнить, также высоко вскинув брови.

– Как тут оказался столь легкомысленный молодой человек? Ну и хвастун!

– Ай-ай! – Он прищелкнул языком. – Ты так мило улыбаешься, когда злишься, и глаза у тебя красивые.

Притворно прищурившись, отчего в его иссиня-черных глазах затерялась насмешка, он, растягивая звуки, решил подшутить:

– Любимая дочь Ци-хоу [7], ныне жена нашего Вэй-хоу, брат твой в стенах Восточного дворца [8],[9]…

Я схватила его мухогонку и замахнулась – лишь бы он прекратил нести эти глупости! Брат увернулся, рассмеялся, а затем с прежней насмешкой в голосе продолжил:

– Вэй-хоу, Вэй-хоу, где же Вэй-хоу нашей маленькой А-У [10]?

Я прикусила губу, уши и щеки полыхнули от нахлынувшего жара.

– Нет никакого Вэй-хоу! – Я обошла цветущие деревья и бросила ему мухогонку. – Да и ты не из Восточного дворца! Прекрати глупости говорить!

– Может, и нет, но и я недалеко от правды ушел. Разве ты не мэй [11] из Восточного дворца? А если Цзыдань…

Стоило брату произнести это имя, как я тут же перебила его:

– Услышит тебя отец – точно по губам получишь! Забыл, какая участь ждала мэй?!

Брат застыл: он вспомнил, что красавице Чжуан Цзян, воспетой в стихах, не повезло с судьбой. Поспешно прикрыв рот рукой, он затараторил:

– Виноват, виноват!

Этот негодник очень уж хотел заслужить прощения. Он заулыбался, осторожно приблизился и сказал:

– Вчера твой старший брат составил гороскоп. Согласно полученной триграмме, в судьбе моей А-У взыграло созвездие птицы Хунлуань [12], а это значит, что моя А-У скоро встретит порядочного мужа.

Я потянулась к его ребрам – мой любимый старший брат до смерти боялся щекотки, – а он торопливо отшатнулся в сторону и во весь голос принялся возмущаться моим поведением. Служанки уже привыкли к нашему баловству – стояли в сторонке, прикрывая рты руками и тихонько смеясь.

Сюй-гугу, не зная, смеяться ей или плакать, поспешно заставила меня замолчать:

– Цзюньчжу, прекращайте себя так вести! Канцлер скоро вернется домой.

Брат, воспользовавшись случаем, как ни в чем не бывало удалился, но его смех еще долго звенел среди опавших лепестков.

Махнув рукавом, я обратилась к Сюй-гугу:

– И так каждый раз! Я же сестра своего брата! Ты жестока!

Она рассмеялась, прикрыв рот рукой, и выглядела при этом совершенно прекрасно. Затем тихо проговорила:

– После церемонии цзили дóлжно покинуть дом и выйти замуж. Неудивительно, что в твоей судьбе взыграло созвездие птицы Хунлуань…

Служанки тихо захихикали. Только моя любимая Цзинь-эр [13], с которой я росла, никогда надо мной не смеялась. Я была настолько возмущена, что дар речи потеряла. Топнув ногой, я воскликнула:

– Цзинь-эр, идем! Не слушай их!

Затем резко обернулась, стараясь скрыть тронутые жаром щеки, и под всеобщий беспрерывный хохот быстрым шагом направилась к дому матушки.

– Цзюньчжу, осторожнее.

Цзинь-эр догнала меня и, поддерживая под руку, помогла подняться по ступеням.

До сих пор смущенная, я отмахнулась от нее и огляделась по сторонам. Прохладный ветер из коридора обдувал лицо. В воздухе медленно кружили ароматные желтые лепестки османтуса.

В этом году османтус распустился небывало рано, но сейчас уже отцвел. Всем сердцем я отдалась этой мысли – он отцвел… На дворе поздняя осень, близился конец года. Конец года… конец года… вернется ли Цзыдань?

Конечно, матушка говорила, что его величество думал пригласить Цзыданя ко двору раньше положенного. Тетя же настаивала, что трехлетний траур по его родителям еще не закончился. А значит, будучи сыном императора, он должен служить образцом для всей Поднебесной [14] и нести траур до конца. Сюй-гугу всегда добавляла, что она лишь повторяет слова матушки. Я знала, что во внутренних покоях дворца было принято придерживаться строгих устоев, но почему-то все вокруг уверены, что я глупая и ничего не понимаю.

Я подняла растерянный взгляд к затянутому дымкой небу и вздохнула – императорская усыпальница была далеко за горами, к порогу дома подступала холодная осень. Меня охватила печаль от слов брата, что созвездие птицы Хунлуань вмешивается в мою судьбу и что скоро я встречу любимого… Мой любимый сейчас несет траур по матушке и императорской наложнице в стенах императорской усыпальницы. Как же он возьмет меня в жены до истечения этих трех лет?

Три года… я даже представить не могу, как это долго.

Стоявшая рядом Цзинь-эр вдруг сказала, понизив голос:

– Цзюньчжу, вам стоит дождаться возвращения его высочества.

У меня снова вспыхнули щеки.

– Цзинь-эр, престань говорить такое!

Цзинь-эр опустила голову. Она знала, что я не буду сердиться на нее, поэтому тихонько продолжила:

– Кто еще достоин жениться на дочери из рода Ван, кроме его высочества?

Ветер и поток[15]

Я дочь из рода Ван из Ланъи [16].

Моя матушка – родная старшая сестра нынешнего императора, старшая принцесса Цзиньминь, любимица вдовствующей императрицы [17].

Моя родная тетя, чье поведение – образец для всех матерей, стала хозяйкой во дворце императора, почтенной славной пятой императрицей рода Ван.

Меня зовут Ван Сюань, мне пожаловали титул Шанъян-цзюньчжу. Но все, от вдовствующей императрицы до жены наследника престола, зовут меня моим детским именем А-У.

Когда я была маленькой, я не знала, где мой дом – в императорском дворе или в поместье канцлера. Сколько себя помню, бóльшую часть детства я проводила во дворцах. В одном из дворцов Фэнчи до сих пор сохранились мои покои. В любое время я могу отправиться в центральный дворец или почитать и порезвиться в императорском саду вместе с принцами.

У нынешнего императора дочерей нет, но есть три принца. Моя мать – единственная дочь вдовствующей императрицы. Некогда тетя пошутила: «Старшая принцесса – прекраснейший цветок небесной династии [18], а наша маленькая цзюньчжу – пронизанная светом капелька росы на краю лепестка».

Я родилась, когда вдовствующая императрица уже вошла в императорский дворец. Она занималась моим воспитанием, и я росла в бесконечной любви моей бабушки по материнской линии, матушки и тети.

Император и тетя всегда хотели маленькую, избалованную радостями и почестями принцессу, но, к сожалению, у тети был только один сын Цзылун-гэгэ [19],[20]. Мне кажется, что император любит меня больше, чем наследного принца… У императора черная-черная борода и усы и нежные белые руки. Когда я была маленькой, он сажал меня к себе на колени и кормил мандаринами, а еще он позволял мне вытирать рот его одеянием дракона [21]. Когда он изучал поданные ему доклады, я засыпала у него под боком. Потом приходила тетя и уносила меня во дворец Чжаоян [22], укладывала на фениксовое ложе [23], и я продолжала безмятежно спать.

Я любила фениксовое ложе, оно было широкое и мягкое. Когда я засыпала на нем, никто не мог меня найти. Матушка просила моего брата, чтобы он отводил меня домой, но каждый раз я ему отказывала, ведь дома не было такого фениксового ложа. В ответ мой юный и энергичный старший брат смеялся надо мной:

– А-У, бесстыдница, неужели ты не знаешь, что на фениксовом ложе может отдыхать только императрица? Неужели ты думаешь, что сможешь выйти замуж за наследного принца?

Матушка и тетя поддержали его шутку смехом.

– Она постоянно плачет, не хочу я ее в жены брать! – недобро ухмыльнулся наследник престола Цзылун и уже собрался снова потянуть меня за волосы, но я резко отмахнулась от него.

Тогда мне шел всего седьмой год, я еще не понимала, что значит «в жены брать», а своего брата Цзылуна-гэгэ ненавидела за то, что он всегда над всеми издевался.

– Ну уж нет! Не собираюсь я императрицей становиться! – сердито ответила я.

Тетя погладила меня по щеке, мягко улыбнулась и вздохнула:

– А-У, ты все правильно говоришь. К тому же фениксовое ложе слишком мягкое, на нем не так просто хорошо выспаться. Не нужно тебе становиться императрицей.

Несколько лет спустя тетя мыслила уже иначе – она решила, что Цзылуну-гэгэ стоит дождаться, когда я достигну брачного возраста, чтобы сделать меня женой наследника престола. Вдовствующая императрица, император и матушка не поддержали тетю, и той ничего не оставалось сделать, кроме как сдаться. Император выбрал невесту из рода Се.

Невеста наследного принца Се Ваньжу была талантлива и красива. Она старше меня на пять лет, и когда-то мы вместе учились играть на цине [24] во дворце благородной супруги Се-фэй [25]. Во всей Поднебесной не найдется той, кто сможет сыграть лучше нее. Се-фэй – мать третьего принца Цзыданя, с которым у меня сложились крепкие дружеские отношения.

У всех в роду Се тонкие и мягкие руки, а еще ясные и теплые глаза. Мне нравятся такие люди, а вот моей тете – нет.

После свадьбы наследный принц стал равнодушен к Ваньжу-цзецзе [26] и завел в Восточном дворце целую толпу наложниц. Как бы ни была нежна и добродетельна Ваньжу-цзецзе, она оставалась дочерью из рода Се.

Моя тетя ненавидела Се-фэй, весь род Се и особенно сына наложницы Се – его высочество Цзыданя. Иногда я втайне размышляла о том, что во всем мире нет такого человека, который так сильно ненавидел бы Цзыданя, как моя тетя.

Он прекрасный человек. Он лучше наследника престола, лучше второго принца Цзылюя и даже лучше моего старшего брата.

Мы с братом выросли во дворце, учились вместе с принцами. Во всем дворце нет девушки, которая понимала бы их лучше меня. Под защитой вдовствующей императрицы мы радовались шумным играм, не зная ни забот, ни велений неба. Какие бы беды за нами ни следовали, мы скрывались во дворце вечного долголетия, полагаясь на заботу бабушки, которая избегала любого наказания, – тут даже император ничего не мог поделать. Она была подобна шелковому зонту, укрывавшему нас от непогоды, чтобы мы никогда не знали тревог.

В то время мой брат «утопал» в коварных замыслах, а наследный принц Цзылун доставлял проблем больше других. Второй принц, Цзылюй, был несловоохотлив и нелюдим – наследный принц постоянно помыкал им. Временами я смотреть не могла, как наследный принц издевался над ним, но и в защиту Цзылюя-гэгэ ничего сказать не умела – меня просто не послушали бы. И все же, что бы ни случалось, Цзыдань всегда без лишних слов вступался за меня. Он – мой вечный щит.

Этот добродушный юноша унаследовал благородные манеры императорской фамилии, пусть сам по себе он и был скромен в желаниях да довольствовался малым. Он очень был похож на свою хрупкую сентиментальную мать, которая, казалось, по природе своей не способна утратить самообладание.

Что бы другие ни делали, он будет молча пристально смотреть на тебя ясными светлыми глазами. И ты никогда не сможешь на него разозлиться. В моих глазах Цзыдань всегда будет лучшим.

Как же быстро пролетели беззаботные и счастливые годы.

Налились плоды кардамона [27], пролетели молодые годы, неразумный ребенок скоро повзрослеет.

Каждый раз, появляясь на людях, мой брат и его высочество притягивали взгляды дворцовых дам. Особенное внимание привлекал мой брат – где бы он ни был, всегда находилась девица, что пряталась за шторами и подсматривала. А если мы отправлялись в путешествие, чтобы отдохнуть или насладиться пейзажами, эти гордые и высокомерные женщины накладывали красивый макияж и надевали лучшие украшения, чтобы произвести на него впечатление.

Однако всем известно, что среди столичных красавцев Ван Су занимает второе место. Красивее только его высочество Цзыдань. Принц Цзыдань не только красив, но и обладает превосходными манерами, он одаренный, возвышенный и необычайно талантливый. От моего брата его отличает и то, что взгляд свой он задерживает только на мне. Что бы я ни говорила, он всегда обращается в слух и улыбается. Куда бы я ни шла, он всегда меня сопровождает. За такое император смеется над ним, глупым ребенком называет…

На пиршестве в честь дня рождения императора мы сидели рядом и провозгласили тост в его честь. Император, уже изрядно захмелевший, поднял руку протереть глаза и выронил золотой кубок. Он рассмеялся, склонился к сидящей рядом Се-фэй и сказал:

– Ай-цин [28], ты погляди! Бессмертный служитель спустился с девятого неба [29] в суетный мир, дабы поздравить Нас [30] с днем рождения!

Се-фэй улыбнулась и нежно посмотрела на нас. Взгляд тети, наоборот, пронизывал холодом.

После пиршества тетя предупредила меня: когда я стану старше, мужчины будут относиться ко мне иначе, а потому мне не следует приближаться к принцам. Ее словам я тогда значения не придала, полагаясь на безграничную любовь вдовствующей императрицы. Затем отправилась вместе с тетей во дворец Се-фэй учиться играть на цине и смотреть, как Цзыдань пишет картину.

В середине осени, на восьмой месяц по лунному календарю, вдовствующая императрица Сяо Му скончалась. Впервые я столкнулась со смертью. Матушка, проливая слезы, старалась утешить меня, но я категорически отказывалась принимать действительность.

После глубокого траура я, как и прежде, когда вдовствующая императрица была жива, бегала во дворец Ваньшоу. Прижимая к себе ее любимую кошку, я садилась и ждала, когда бабушка выйдет из внутренних покоев, засмеется и будет звать меня: «Где моя маленькая А-У?» Конечно, за мной тут же прибегали дворцовые служанки и пытались меня увести, но я сердилась и гнала их прочь – никто не имел права ступать во дворец. Я боялась, что дух бабушки не вернется.

Однажды я сидела возле глицинии, которую бабушка посадила когда-то собственными руками, глядела, как порывы осеннего ветра срывают увядшую листву, и глубоко задумалась: как же быстротечна жизнь, пролетит – и глазом моргнуть не успеешь.

Морозный осенний ветер пробирался сквозь тонкие рукава, и совсем скоро мне стало так холодно, что кончики пальцев заледенели. И не на кого мне было опереться… Вдруг я почувствовала, как пара рук нежно обняла меня, – я даже не заметила, что кто-то подошел. Я замерла, а руки чуть крепче сжали мои плечи. Я хорошо помню исходящий от одежды аромат магнолии, заполнивший все вокруг. Я боялась шелохнуться, не осмеливалась повернуться, я слышала, как бешено бьется мое сердце. Тело окутала приятная нега.

– Бабушка ушла, но я еще здесь, – коснулся уха мягкий грустный голос.

– Цзыдань!

Я развернулась и бросилась в его объятия, не в силах больше сдерживать слезы.

Он опустил ладони на мое лицо и чуть наклонился, чтобы посмотреть мне в глаза. В его взгляде я увидела то, чего раньше никогда не замечала, – он чуть прищурился. Сильный и мужественный, он был так близко, а исходящий от его одежды запах окончательно вскружил мне голову – похоже, я совсем растерялась и даже запаниковала. Но как же я была счастлива!

– Сердце от боли сжимается, когда я вижу твои слезы.

Он взял мою руку и положил на свою грудь, туда, где бьется сердце.

– Я хочу видеть, как моя А-У улыбается.

Я лишилась дара речи, я таяла под его пристальным взглядом, уши и щеки залило обжигающим, как кипяток, жаром.

Сорванный ветром, упавший лист задержался в моих волосах.

Цзыдань протянул руку и смахнул его. И когда тонкие пальцы скользнули между моими бровями, я почувствовала странную дрожь.

– Не хмурься, хорошо? Ты так красива, когда улыбаешься.

Его лицо тронул румянец, и он нежно прижался щекой к моему виску. Это был первый раз, когда Цзыдань сказал, что я красивая. Он видел, как я росла. Называл то сметливой и послушной, то глупой и непослушной… но никогда не называл красивой. Как и мой брат, он бесчисленное количество раз держал меня за руку, трогал мои волосы, но никогда так не обнимал. Это были настолько теплые, уютные объятия, что мне не хотелось с ним расставаться.

В тот день он сказал мне, что страдания человеческой жизни – рождение, старость, болезни и смерть – неизбежны. И неважно, богат ты или беден, благороден или скромен, – жизнь не менее мучительна, чем смерть. Когда он произносил это, в его глазах затуманилась печаль, заискрилась скорбь.

Его слова наполнили мое сердце, словно родниковая вода, оно смягчилось, и страх постепенно отступил. С того дня я больше не боялась смерти.

Скоро отступила и печаль от смерти бабушки.

Тогда я была еще молода, боль отступала быстро, но вместе с тем множилась моя неразумность. У меня начали появляться секреты. Секреты, о которых, как я думала, больше не знал никто.

Вскоре после того случая старший брат достиг совершеннолетия и прибыл ко дворцу. Отец послал его учиться к своему шуфу [31]. Шуфу получил высочайшее повеление, принял должность командующего и отправился к реке, в Хуэйчжоу. Старший брат сопровождал его.

Когда брат уехал, мне вдруг показалось, что во всем дворце не осталось никого, кроме меня и Цзыданя.

Теплым весенним днем третьего лунного месяца стены дворцового города утопали в зелени стройных амомумов. Юная девушка в весеннем платье с полупрозрачными рукавами окликала молодого человека:

– Цзыдань, я хочу посмотреть, как ты пишешь картину.

– Цзыдань, пойдем в императорский сад покатаемся на лошадях.

– Цзыдань, давай еще раз сыграем в вэйци [32].

– Цзыдань, я недавно выучила новую мелодию, позволь исполнить ее для тебя. Цзыдань, Цзыдань, Цзыдань…

Он всегда отвечал на любые мои просьбы. Однажды у него не было выхода и пришлось пойти мне навстречу, он тогда притворился грустным, вздохнул и произнес:

– Ты такая капризная. Когда же ты вырастешь и выйдешь замуж?

Я возмутилась, как кот, которому наступили на хвост, стыдливо отвернулась и ответила:

– Какое тебе дело до моего брака?!

За моей спиной Цзыдань залился нежным смехом. Я до сих пор его помню.

Обычно девушки неохотно покидают дом – они боятся, что после церемонии цзили их сразу просватают. Каждая женщина прекрасно знает, что ее место – семья. Они должны покинуть своих родителей, с трепетом прислуживать родителям мужа, заботиться о муже и растить детей. Жизнь будет скучна и монотонна. Даже подумать страшно о том, что тебе каждый день до самой старости придется встречаться с малознакомым мужчиной.

Но, к счастью, у меня был Цзыдань.

У наследного принца и второго принца были наложницы. Среди знати по положению и возрасту Цзыданю подходит дочь из рода Ван. А это значит, что принцу как раз должна подойти дочь старшей принцессы и канцлера.

Император и Се-фэй были счастливы знать, что Цзыдань проводит время со мной. Матушка также выражала молчаливое согласие на мои тайные, заветные мечты. Только тетя и отец оставались при своем мнении.

Всякий раз, когда матушка тактично упоминала о Цзыдане в присутствии отца, он никак не реагировал. Я же еще несовершеннолетняя, о чем речь? Мы с отцом были не очень близки. Я выросла во дворце и до пяти лет практически не виделась с ним.

Повзрослев, я осознала, что отец очень любит меня. Но он грозный, властный и не такой ласковый, как мне хотелось бы. И еще я поняла, что его гложет что-то, – временами он казался таким беспомощным. Что до моего брака, никто бы не пошел против воли императора.

Когда Цзыданю исполнилось восемнадцать – в таком возрасте он мог завести наложницу, – я еще не достигла брачного возраста, иначе Се-фэй давно обратилась бы к императору и просила бы о нашем браке.

Тогда я была уверена, что время течет ужасно медленно. Я ждала пятнадцатилетия и боялась, что Цзыдань не дождется, пока я вырасту, или что император бестолково женит его на ком-то другом.

Когда мне исполнилось пятнадцать, Цзыдань достиг совершеннолетия – ему исполнилось двадцать лет. Тогда я сказала: «Почему ты такой старый? Когда я вырасту, ты уже в дряхлого старика превратишься!» Цзыдань ответил не сразу – он смотрел на меня и не знал, смеяться ему или плакать.

Но… до того как мне исполнилось пятнадцать, еще до церемонии цзили, Се-фэй скончалась. Как она была прекрасна! Точно портрет, писанный разведенной тушью. Годы не тронули ее красоту, не оставили на ее совершенном лице ни следа. Как бы тетя ни была груба, Се-фэй никогда с ней не ругалась, не пользовалась благосклонностью императора, не зазнавалась, чаще безмолвствовала и вела смиренный, покорный образ жизни.

Мороз и холодные ветра принесли Се-фэй тяжелую болезнь. Самые искусные лекари беспомощно опускали руки. Каждую весну ей в подарок за тысячу ли [33] привозили сочные сливы, но этой весны она не дождалась и скоропостижно скончалась.

Сколько себя помню, Се-фэй всегда была слаба здоровьем и грустна. Она жила в уединении, а ее радостью была игра на цине. Как бы император ни был к ней милостив, улыбка редко трогала ее лицо.

Когда она заболела, мы посетили ее вместе с матушкой. Она была прикована к постели, но макияж по-прежнему оставался аккуратным. Тогда она спросила меня о недавно выученной мелодии… У матушки из глаз бежали слезы, и она смотрела на меня, не в силах проронить ни слова.

Цзыдань как-то сказал мне, что даже на смертном одре его мать не убивалась горем… она устало закрыла глаза и заснула навсегда.

В дождливую ночь протяжно гудели колокола, в покоях императрицы скорбели по умершей. Цзыдань стоял перед гробом на коленях, по его лицу тихо бежали слезы. Я долго стояла за его спиной, а когда он меня заметил, протянула ему шелковый платок. Он поднял на меня взгляд, и его слезы упали на мою руку. Тонкий, почти прозрачный шелк от влаги чуть сжался – то были складки, которые уже невозможно было разгладить. Я утерла его слезы, а он обнял меня, прижал к себе и попросил не плакать. Я и не заметила, что пролила гораздо больше слез, чем он.

Прижавшись к его худому телу, я всю ночь простояла с ним на коленях. С тех пор я прячу этот шелковый платок на дне шкатулки под замком, запечатав каждую складку, хранящую слезы Цзыданя.

Цзыдань лишился матери, и в огромном дворце ему больше не на кого было положиться. Пусть я была еще совсем молода, я понимала всю важность материнской любви.

С тех пор как мой отец стал канцлером, с каждым днем положение наследного принца укреплялось. Хотя жена наследника престола была из рода Се, она попала в его немилость. Император любил Се-фэй, к своему младшему сыну Цзыданю испытывал жалость, а тетю он уважал и в то же время остерегался ее. Ради любимой наложницы он мог отвернуться от покоев императрицы, но не мог поколебать устои Восточного дворца – опорой страны был наследный принц.

Делами жен и наложниц во дворце занимался лично император, а вот что до соперничества между двумя влиятельными семьями при дворе – это уже было делом государственного масштаба. Семья Се многие годы враждовала с моей семьей. Самой главной соперницей моей тети была Се-фэй. Но в конце концов семья Се лишилась власти – все, кто когда-либо пытался перейти дорогу роду Ван из Ланъи, редко заканчивали хорошо.

Род Ван из Ланъи существовал с самого основания страны. Дочери из рода Ван из поколения в поколение выходили замуж за принцев императорской фамилии, а потому обладали безграничной властью. Это самый влиятельный и богатый род в стране, из которого вышли самые уважаемые мужи и ученые.

Начиная с рода Ван и до самого Су-цзуна [34] опорой страны выступали также роды Се, Вэнь, Вэй и Гу.

Давным-давно три вана [35] вступили в сговор с внешним врагом и подняли восстание. Война длилась семь лет, сыны влиятельных домов охотно отправлялись на поле боя. В те времена никто не думал, что война продлится так долго. Дети аристократов в нарядных одеждах на норовистых скакунах во весь опор мчались на битву за подвигами и заслугами, жертвуя вечности и пескам сражений свои таланты, горячую кровь и юные жизни.

После большой войны жизненные силы благородных родов иссякли. Военные походы уничтожили сельскохозяйственные угодья, и люди были вынуждены покинуть свои дома. Затем случилась сильнейшая засуха. От голода и войн погибли десятки тысяч невинных людей. Дети из знатных родов не знали, как сеять хлеб и убирать урожай, они кормились за счет земельных налогов. Огромные семьи остались без финансовой поддержки и в одночасье ослабели.

В лихолетье ханьские [36] воины быстро нарастили военную мощь. Прежде скромные воители, которых презирали и унижали, приблизились к власти и теперь могли соперничать с влиятельными домами.

Славная эра процветания безвозвратно ушла. За несколько десятков лет войн влиятельные семьи терпели неудачу за неудачей, их власть была полностью подавлена. В конце концов осталось несколько семей, таких как Ван, Се и Вэнь. У них хватало сил бороться с внешним врагом, но и между ними постоянно возникали распри. Среди них наибольшее влияние имели род Ван и род Се.

Род Ван обладал огромной властью везде – от родного города Ланъи до столичного императорского двора, от внутренних покоев дворца до шатров подле пограничных застав. Род Ван – сложный и запутанный, подобный переплетенным в глубине земли корням, стал основой династии ныне правящего императора. Род Ван мог похвастаться не только влиятельными потомками, выдающимся канцлером, но и военной властью. Мой отец – высший сановник двух династий – не только был удостоен должности канцлера, но и обладал титулом Цзин-гогун [37]. Что до двух шуфу, то один из них командовал столичной гвардией и подчинялся генералу Вану, второй занимался речными перевозками соли недалеко от Цзяннани [38]. А у их отца было очень много учеников, от чиновников до обычных граждан, что разбрелись по всей стране. Если кто-то и захочет пошатнуть мой род, боюсь, что это не под силу даже императору.

Только после смерти Се-фэй я поняла, как влиятельна и опасна моя семья Ван. По высочайшему указу Цзыданя сразу выслали из дворца. Согласно церемониалу, после смерти матери принц обязан нести траур в течение трех лет. Прежний император соблюдал этот церемониал не так строго – зачастую после смерти родственника траур держали не дольше трех месяцев, а по истечении этого срока император мог послать кого-нибудь на замену. Однако если принц хочет жениться, он обязан нести траур три года.

После смерти Се-фэй императрица велела Цзыданю лично отправиться в императорскую усыпальницу, чтобы нести трехгодичный траур по матери. Я была поражена дерзостью тети: много лет она никак не могла избавиться от Цзыданя, как от занозы в глазу, а теперь, когда Се-фэй скончалась, она уже ничего не боялась.

Сколько бы я ни стояла на коленях перед дверями в Чжаоян, сколько бы ни умоляла ее передумать, тетя меня не слушала.

Я прекрасно знала, что тетя никогда не хотела, чтобы дочь из рода Ван вышла за Цзыданя, она не желала, чтобы родной сын Се-фэй благодаря этому браку получил еще больше покровительства. Но Цзылун-гэгэ уже был наследником престола и неизменным хозяином Восточного дворца, а Цзыдань не собирался нарушать мир, у него не было и мысли о посягательстве на трон. Я не понимаю, чего именно боялась моя тетя. Она даже не позволяла ему исполнять свой сыновний долг перед отцом-императором [39]. Ей нужно было как можно быстрее прогнать его подальше и отнять у меня.

Впервые в жизни я не верила, что женщина, которая носит фениксовую корону [40], – моя родная тетя. Я стояла на коленях перед дверями в Чжаоян до поздней ночи, чем встревожила мать, но тетя все же ко мне вышла.

Из ее взгляда испарились былая любовь и нежность, оставив вместо себя холод и злобу. Приподняв мое лицо за подбородок, она сказала:

– А-У, тетя любит тебя, а императрица – нет.

– Прошу, молю, стань еще раз и моей тетей, и моей императрицей! – Я с трудом сдерживала слезы. – Всего один раз…

– Я надела эту корону, когда мне было шестнадцать, – холодно ответила она. – Как я могу теперь сбросить ее?

Я застыла, слезы ручьями текли по моему лицу, и я надеялась, что хотя бы матушка сжалится. Тетя обернулась к ней и чуть склонила голову – я не могла ясно разглядеть выражение ее лица.

– Старшая принцесса, – прошептала она, – пусть А-У злится на меня сейчас, в будущем она будет мне благодарна.

Мать ничего не ответила.

Я встала, взмахнула рукавом и отступила на несколько шагов вглубь великолепно убранных покоев. В тайниках моего сердца разрастались пустота и отчаяние. Лишившись дара речи, я взглянула на тетю и медленно покачала головой. Я не буду злиться на нее. Но и благодарна никогда не буду.

Покинув дворец, я думала, что у меня была еще одна, последняя, надежда – император. Он любил и меня, и Цзыданя. Он же мой родной гучжан и цзюфу [41]!

Я молила императора дать повеление и оставить Цзыданя при дворе. Он посмотрел на меня, устало улыбнулся и сказал, что в императорской усыпальнице безопасно и что нет ничего плохого в исполнении сыновней почтительности и соблюдении траура по родителям.

Он сидел за императорским столом, его худое тело погрузилось в великолепный, сверкающий золотистым сиянием драконий престол. За одну ночь император как будто постарел сразу на десять лет. После смерти Се-фэй его тоже одолела болезнь, и очень долго на доклад к императору никого не пускали. Кажется, он до сих пор не оправился от недуга.

Я не могла вспомнить, когда он превратился в этого угрюмого старика. Человек, у которого я сидела на коленях, который кормил меня сочными мандаринами, просто исчез. Я больше не видела его ясной, веселой улыбки. Императрицу он не любил, как и наследного принца. Лишь изредка, когда он сталкивался с Цзыданем, он вел себя как любящий отец, а не как растерянный император.

А теперь он позволил императрице прогнать своего любимого сына. Я не понимала, что он тогда за отец… что он за император…

Глядя на мои заплаканные глаза, он вздохнул:

– А-У, ты у меня такая умничка. Как жаль, что твоя фамилия Ван.

В его взгляде я прочитала неподдельное отвращение. Этот взгляд превратил мои мольбы и надежды в лед, разлетевшийся на мелкие кусочки и обратившийся в пыль.

Когда Цзыдань уезжал из столицы, я не пошла его провожать. Я помнила, как ему было больно видеть мои слезы. И надеялась, что он улыбается, как прежде. Он был гордый, уважаемый сын императора. Никто не должен был видеть и его слезы.

Я стояла на холме за городом и наблюдала, как он подъехал к вратам Тайхуа, где его поджидала моя служанка Цзинь-эр. Цзинь-эр подошла к его коню и протянула принцу крохотную деревянную шкатулку, в которой для него кое-что было. Цзыдань наклонился и взял ее. Он долго неподвижно смотрел на мой подарок, но, к сожалению, я не могла разглядеть выражение его лица. Затем Цзинь-эр поклонилась – она, кажется, плакала и что-то говорила. А Цзыдань взмахнул кнутом, пришпорил коня и без оглядки двинулся в путь.

Ветер и дождь

После церемонии цзили все мирно потекло по-старому. Поздней осенью лепестки османтуса окончательно опали. Из императорской усыпальницы по-прежнему не было вестей – предсказание брата о созвездии птицы Хунлуань казалось сущей ерундой.

Матушка собралась в храм отдать поклон Будде и поинтересовалась, не хочу ли я пойти с ней. Вся эта напыщенная столичная жизнь мне изрядно поднадоела, поэтому я согласилась.

В тот день мы обсуждали, как украсить загородный дворец и что стоит взять с собой. И в этот же день отец и старший брат привезли новость, потрясшую всю округу, – в столицу с победой возвращается Юйчжан-ван.

Больше месяца назад с юга пришли первые вести о великой победе.

Юйчжан-ван повел многочисленное войско на южные рубежи страны. Он был подобен мечу, который рассекает бамбук [42], – он разбил двадцать семь племен южных варваров. Вожаки племен покорно капитулировали один за другим. Юйчжан-ван расширил наши территории на тысячи ли к югу до самого моря, заставляя другие страны со всех четырех сторон света трепетать от ужаса. В южных землях, в которых до этого дня многие годы царили беспорядки, наконец настал мир.

Когда пришли первые вести о победе, при дворе и в народе все воодушевились, а мой брат в тот же день принялся живо и образно рассказывать мне о военных походах.

Война всегда тревожила моего отца, однако когда он получил добрые вести, то никак не проявил себя, хотя, кажется, остался доволен. Но было что-то еще – что-то беспокоило его. Я спросила брата: «Что же с отцом такое?» Он ответил, что отец, конечно, рад, что в южных землях наконец наступил мир, но он беспокоился, что победа Юйчжан-вана еще сильнее укрепит авторитет ханьских воинов. Беда не приходит одна – когда император только взошел на престол, на границу напали северные туцзюэ [43], затем и южные варвары посеяли смуту. Вражеским вторжениям не было видно конца. Казна была пуста, по всей стране бушевала эпидемия, а чиновники, пользуясь суматохой, набивали карманы. Бедность порождает зло. К шестому году правления императора в Цзяннани случилась катастрофа, в ходе которой пострадали сотни тысяч людей. Повсюду вспыхивали восстания. Чтобы усмирить бунт, император отправлял на границы генералов, однако те, пользуясь смутой, расширяли свою власть и, игнорируя приказы императора, поддерживали собственных людей. Так силы ханьских воинов росли. И императорский двор был вынужден обратиться за помощью к высшим чинам. Таким образом, ванский титул получил не человек знатного рода, прослуживший от солдата до генерала и от генерала до полководца, а удельный ван с другой фамилией.

Им стал Юйчжан-ван Сяо Ци. Конечно, я слышала об этом человеке. От дворцовых стен до рынка нет никого, кто не знал бы славное имя Юйчжан-вана.

Он родился в простой семье из Хучжоу, в шестнадцать лет вступил в армию, а в восемнадцать возвысился до военного советника и отправился с командующим Цзинъюанем в карательный поход на туцзюэ.

В битве при Шохэ он вел за собой больше ста кавалеристов. Прорвав вражеский тыл, он спалил дотла провиант, фураж и все обозы. Под командованием одного человека пали сотни врагов – все трупы потом свалили в одну кучу. В ходе битвы он получил одиннадцать тяжелых ранений, но выжил. Благодаря этому походу Сяо Ци прославился и заслужил огромное уважение командующего Цзинъюаня. После он перешел из армии в должность помощника полководца.

За три года на границе он отразил больше ста вторжений туцзюэ, обезглавил тридцать два генерала. Его люди даже убили любимого сына хана, что нанесло огромный ущерб моральному духу врага. Воспользовавшись этим, Сяо Ци долгие ночи преследовал разгромленного противника и вернул себе плодородные земли в трехстах ли к северу от реки Шохэ, что многие годы была оккупирована туцзюэ.

Добрая слава о Сяо Ци разносилась по северу страны, ему присвоили титул – генерал Ниншо [44]. Жители северной части Синьцзяна звали его «генерал Тянь [45]».

На четвертый год правления императора Юнъаня [46] гордый цыши [47], отвечающий за юг провинции Юньнань, решил самовольно распределить войска по границе. Более того, он вступил в сговор с племенем Байжун и утвердился как местный царь. Тогда генерал Ниншо Сяо Ци получил высочайший указ, в котором говорилось об очередном карательном походе. Забравшись в горы, он застиг предателей врасплох и обезглавил мятежного полководца. Царь племени Байжун держал в заложниках женщин и детей, что очень разозлило Сяо Ци. Поначалу он пытался склонить царя к капитуляции, но в итоге вырезал все население города, обезглавил мятежных лидеров и выставил их головы на шестах. В этой битве Сяо Ци подарил мир южной границе, и теперь его звали главнокомандующим Динго [48].

На седьмой год правления Юнъаня эпидемия чумы на южных землях привела к очередному мятежу. Главнокомандующий Динго вновь повел свои войска на юг. По пути они пережили наводнение, лишились провианта и фуража, несколько раз они давали отпор врагу, и несколько раз на генерала совершали покушение. Наконец, Сяо Ци смог выбраться из осады и прорвался в тыл мятежных войск. За ночь его войска завоевали три города, заставив противника только при одном известии о появлении врага бросаться врассыпную. Отступить и занять оборонительную позицию им уже никто не дал.

Высочайшим указом Сяо Ци был удостоен похвалы и награды от императора, и ему был положен титул Юйчжан-гун [49].

На следующий год, когда люди Сяо Ци отдохнули и оправились, он повел их на юг, где пресек сговор между варварами и повстанцами в Синьцзяне. Генерал преследовал и полностью уничтожил всех сбежавших к границе провинции Фуцзянь. Благодаря этому подвигу ему даровали титул Юйчжан-ван. Таким образом, он стал единственным ваном не из членов императорской семьи нынешней династии.

Вскоре все двадцать семь племен южных варваров сдались.

Последние десять лет Юйчжан-ван возглавлял войско, силы и влияния которого хватило для удержания границ страны. Имя его завоевало громкую славу по всей стране и за ее пределами. Сяо Ци стал самым могущественным человеком среди ханьцев.

У него не было семьи, не было знатного происхождения – только плоть и кровь. Он ступал по полям сражений, устланным истлевшими костями, и стал обладателем власти и положения выше, чем у моего отца. А ведь Сяо Ци было только тридцать лет.

Какой он был человек? Я знаю о нем только удивительные истории. Одни говорили о нем как о грозном, могущественном боге войны. Другие – как о человеке, рожденном под роковой звездой, несущем с собой беды и несчастья. Даже Цзыдань, которого никогда не интересовали политические дела, однажды упомянул его имя. Тогда он сказал, что человек этот был дарован нам небом, что он благословение для страны и народа. Но он же и тот, кто принесет им страдания.

Я никогда не видела настоящих генералов.

У моего шуфу, как и у многих потомственных служилых при дворе, была выдающаяся внешность, блестящий шлем, и, говорят, он был неплох в охоте. Как по мне, такой воин подобен мечу, усыпанному чистым жемчугом, золотом и драгоценными камнями. Для церемоний при дворе такой меч, может быть, и подойдет, но человека в бою им не убить. Большинство из таких генералов до самой старости не выходили на поле боя. Хотя, конечно, они проводят ежедневные тренировки в лагерях за пределами императорского города и совершенствуют навыки. А в роскошном облачении появляются только во время торжественных церемоний, чтобы продемонстрировать величие царствующего дома.

Я понятия не имела, каким человеком мог быть генерал, который ходил карательными походами на все четыре стороны света и убил бесчисленное множество людей.

Когда сообщили, что Юйчжан-ван скоро прибудет в столицу, император думал лично встретить его, но здоровье Дракона [50] еще не окрепло. он приказал наследному принцу созвать всех официальных чиновников, чтобы они встретили генерала и одарили подарками его людей. Наследного принца сопровождали мой отец и второй канцлер.

Отец отправил моего брата на самую высокую башню на городской стене, откуда лучше будут видны величие и мощь Юйчжан-вана.

– Отец! Я тоже хочу посмотреть! – сорвалось с языка.

Отец и старший брат медленно обернулись ко мне. Их очень удивило, что девочку может интересовать нечто подобное.

Огнем и мечом заправляли мужчины, это не для нежных, ласковых женских рук. Женщинам всю свою жизнь приходится полагаться на отцов, братьев, близких, но никак не идти на войну с мужчинами – это что-то непостижимое, о таком только сказки сочинять.

Я и сама не понимала, кто потянул меня за язык. Быть может, во мне взыграло любопытство.

– На что именно ты хочешь посмотреть? – спросил отец.

Я подумала немного и ответила:

– Нюй-эр [51] хочет увидеть разницу между генералами, которые убивали врагов, и теми, кто никогда не бывал на поле боя.

Отец замер и многозначительно улыбнулся.

– Моя дочь из рода Ван и в самом деле гораздо лучше многих мужчин.

Через пять дней брат повел меня смотреть на награждение воинов. Был полдень, с неба светило палящее солнце.

Я стояла на самой высокой башне городской стены, несущей название «врата Чаоянмэнь», и взирала с высоты на город. Ясно, как на ладони, я могла увидеть ошеломляющее своим величием и торжеством зрелище – Юйчжан-ван и его отряд вступали в город.

С самого утра у казенного тракта собралось так много народу, что воде было не просочиться. Куда ни взглянешь – от городских врат до дворцов, – люди были повсюду.

Я слышала, что войско Юйчжан-вана насчитывало более трех тысяч кавалеристов. Большая часть солдат осталась за пределами города, в город же за ним вошло пятьсот кавалеристов. Я думала, что пятьсот лошадей – это не так уж и много. Когда тетя выезжает в походный дворец, чтобы воскуривать благовония, ее сопровождают даже больше пятисот человек.

Прозвучал низкий торжественный горн, городские врата медленно отворились, и издалека донесся грохот такой силы, что сотряслась земля, что, казалось, пошатнулись стены императорского града. Полуденное ослепительное солнце вмиг потускнело, кожу тронул прохладный ветер. Весь мир замер в торжественном благоговении. Затаив дыхание, я широко распахнула глаза – неужели то, что я вижу сейчас, не сон?

С горизонта вливались в город кавалеристы в черном, как воды чистого холодного металла, сияющие в солнечном свете. На ветру развевался гигантский, высоко поднятый черный флаг главнокомандующего, расшитый по краю золотом, а в центре серебряной нитью был вышит иероглиф «Сяо». Конница в черных шлемах и железных доспехах разделилась на пять колонн и замерла в торжественном строю.

На боевом коне, что был чернее туши, сидел мужчина в тяжелом доспехе и с мечом на поясе, на голове его был шлем с копной белого конского волоса и развевающейся на ветру лентой. Мужчина сидел уверенно, с прямой, как меч, спиной.

Сжимая поводья, он медленно вел своего коня, а следом шаг в шаг ступала кавалерия, словно один человек. Врата Чаоянмэнь вздрагивали от каждого сотрясающего землю удара копыт о каменную кладку. Я смотрела на человека, о котором слагают легенды. Он был подобен злому духу, непостижимому небожителю… И он, и его всепобеждающее войско.

По железным доспехам его людей стекала кровь вражеских захватчиков; угрожающий длинный меч генерала в солнечных лучах указывал в небо, разделяя небесные чертоги на четыре стороны света. Единственный ван неимператорской фамилии, главнокомандующий, тот, кто внушает страх и благоговейный трепет, злой дух и небожитель в лице одного человека.

Юйчжан-ван.

Его титул звучал точно заклятье. Слышу его, и мне хочется истреблять, побеждать и погибать.

Город ревел от церемониальной музыки и взрывов смеха, криков, аплодисментов. Трижды раздался грохот золотых барабанов и гонгов. Облаченный в парадные одежды наследный принц вывел сотни чиновников из врат Чаоянмэнь. Почетный караул императорского дома выглядел величественно – под ярко-желтыми балдахинами, с веерами из перьев и расшитыми знаменами. Императорская гвардия в ярких, не знавших битв доспехах выстроилась конницей в два ряда.

Генерал в черных доспехах и в шлеме с копной белых конских волос натянул поводья и поднял правую руку – тяжелая кавалерия тотчас же остановилась. Вперед генерал поскакал уже один. В десяти чжанах [52] от цели он спешился, снял шлем и, сжав меч на поясе, уверенно двинулся в сторону наследного принца.

Он был так далеко от меня, что я не могла ясно разглядеть его лицо. Пусть я и видела его силуэт издалека, но этого хватило, чтобы сердце мое сжалось от страха – даже воздуха не хватало.

Сяо Ци, облаченный в тяжелый черный доспех, стоял в пяти шагах от наследного принца. Мгновением после он опустился на колено, чуть склонил голову и стиснул меч. Он даже голову склонял высокомерно…

Наследный принц развернул ленту желтого шелка и зачитал императорский указ о награде. В парадных одеждах он выглядел величественно, стройно. Золотая корона [53] ярко сияла в солнечных лучах. Однако весь его блеск терялся на фоне черных, как темная ночь, доспехов генерала и белоснежного украшения на черном шлеме.

Как только наследный принц зачитал высший указ, Сяо Ци принял его двумя руками, встал, развернулся к генералам, окинул их строгим, величественным взглядом и демонстративно приподнял перед собой.

– Да здравствует император!

Голос его – глубокий, торжественный, властный – я слышала даже с такой высокой башни.

Пятьсот кавалеристов в тяжелой броне сотрясли воздух, трижды крикнув «ура» в один голос. По всей столице содрогнулась земля, зашелестела черепица на крышах, застучали камни на земле. В громких, сильных криках утонули все вокруг, даже славные императорские кони перепугались могущества воинов Сяо Ци и растерянно затоптались на месте.

По одну сторону стояла императорская гвардия в золотых шлемах, ярких чистых одеждах да с новыми блестящими мечами, а по другую – кавалеристы в черных доспехах, которые принесли с собой ветер и иней [54] и с которых они даже не соизволили стряхнуть дорожную пыль. Рядом с ними великолепная императорская гвардия походила на кукол на театральных подмостках.

Воины, проделавшие путь в десятки тысяч ли, ступая по лужам крови. Воины, окропившие свою форму горячей кровью врагов. Воины, сразившие сотни врагов своими мечами. Закаленные в боях воины, пролившие реки крови на полях сражения, без страха ступающие по грани между жизнью и смертью. Они так спокойно смотрели в глаза смерти, что от них веяло духом истребления. И человек, о котором говорят, что он – асур, вышедший из пруда крови [55], также стоял здесь, перед лицом всей столицы, грозный и величественный, словно божество.

Я никогда и подумать не могла, что в мире существуют такие люди.

Я росла в величии императорского града, в стенах его дворцов. Это мой родной дом. И здесь я раньше не знала, что такое страх. Но теперь, находясь в нескольких десятках чжанов от этого человека, я не могла решиться поднять на него глаза. Он обладал выдающейся внешностью, был словно палящее солнце знойным днем, на которое было больно смотреть.

Человек, которого сравнивали со злым духом и небожителем, вышедшим из моря крови, ступающим по истлевшим костям, был прямо перед глазами. Я смотрела на него, но не могла до него дотянуться. Конечно, я знала, что он меня не видел, но не сдержалась и от напряжения чуть поджала плечи. Но стоило мне спросить себя, отчего я, Шанъян-цзюньчжу, боюсь какого-то отважного воина, как я снова выпрямилась.

Я не собиралась так просто сдаваться. Поджав губы, я изо всех сил напрягла глаза, чтобы разглядеть его лицо. Интересно, слухи правдивы? Оно такое же страшное, как его разящие руки? Сердце в груди бешено билось, я была немного напугана, однако в душе вдруг заиграло волнительное желание – сбежать с башни и подойти поближе, чтобы рассмотреть его.

Рядом с наследным принцем стоял мой отец – всего в нескольких шагах от Юйчжан-вана. Как только я это заметила, у меня под ложечкой засосало, – похоже, отец тоже его испугался. Мои ладони вспотели. Чуть наклонившись к брату и мягко прижавшись к его плечу, я почувствовала, как напряглись и его мышцы.

Вопреки обыкновению, брат не сводил глаз с черного потока воинов в железных доспехах. Его тонкие губы были плотно сжаты, пальцы рук с побелевшими от напряжения костяшками крепко сжимали перила.

Когда церемония закончилась, я села в повозку и вернулась домой. Меня удивило, что шторку повозки приподняла служанка, а не брат, который обычно помогал мне спуститься. Я выглянула – брат уже спешился, в руках он сжимал пурпурные поводья и задумчиво гладил коня по гриве.

– Молодой господин, мы прибыли. – Я подошла к нему и слегка поклонилась на манер служанки.

Старший брат опомнился, тотчас бросил кнут слуге и обратился ко мне со словами:

– Это было радостное зрелище!

– Было бы чему там радоваться…

Я замерла, как только эти слова слетели с моих губ. Хорошо подумав, я поняла, что именно брат хотел сказать, – и мне стало неловко.

– Значит, в следующий раз я не буду брать тебя с собой.

Похоже, он снова рассердился на меня.

– Конечно, следующего раза и не будет, награждать-то будет некого! Если только ты не отправишься на войну, не одержишь победу и не будешь выглядеть, как он.

Мы привыкли перебраниваться, поэтому слова сами собой срывались с языка.

Старшему брату ответить было нечего. Он опустил взгляд и улыбнулся. Сегодня он в самом деле вел себя очень странно. У меня на глазах он прошел через врата. Я невольно, призадумавшись, покачала головой.

Когда мы с братом вошли во двор, я сразу увидела мать с высокой прической. Она вышла из дома с Сюй-гугу и служанками. Я поприветствовала их.

– Вы идете во дворец? Мы только оттуда.

Мать улыбнулась и пригладила волосы на висках.

– Я не успела сменить одежды.

– Почему вы идете туда так скоро?

Меня всегда удивляло, почему тетя всегда ходит на ужин вместе с моей мамой.

– Сегодня во дворце устраивают прием. Императрица будет очень занята хлопотами, я не смею ее беспокоить. – Мать улыбнулась. – Она попросила прийти на прием вместе с твоим отцом. Ты только не серчай на него.

Что-то в ее словах было не так. Я отвела взгляд и спросила:

– Император дает банкет в честь Юйчжан-вана?

Мать удивилась.

– Ты и это знаешь?

Я гордо задрала подбородок и ответила:

– Не просто знаю! Мы с братом только что вступили в армию!

Лицо матери потемнело.

– Возмутительно! Бесстыдное ты дитя! Не дóлжно золотым ветвям и яшмовым листьям [56] сражаться и проливать кровь!

Я бросила взгляд на своего молчаливого брата, и мне стало не по себе.

Мать всегда упорно защищала честь семьи. Она всю свою жизнь ненавидела ханьцев и считала воинов грубыми и дикими варварами. Она не придала значения тому, что император пожаловал Сяо Ци титул вана. А сейчас император устраивает прием в его честь и приказал прибыть и старшей принцессе. Неудивительно, что матушка недовольна.

– Я просто пошутила…

Чтобы не сердить родную мать, я подмигнула брату.

– Матушка не права, – заговорил вдруг брат. – Юйчжан-ван – выдающийся воин с непобедимой армией.

От его слов я лишилась дара речи. Он перечит матери с совершенно серьезным выражением лица – раньше он никогда так себя не вел. Он продолжил:

– Эр-цзы [57] стыдно. Сегодня я понял, на что должен пойти настоящий мужчина!

Мы с матерью оцепенели.

Матушка нахмурила свои тонкие, изогнутые полумесяцем брови и недоуменно поинтересовалась у меня:

– О чем твой старший брат говорит? Что за вздор?

Я рассмеялась и ответила:

– Он просто своих книг начитался! Матушка, не обращайте на него внимания, пусть делает что хочет!

Я отправилась сопровождать матушку, сейчас мне уже было не до брата. Но незаметно оглянулась и бросила на него взгляд – он стоял на том же месте. Из него будто душу вытянули.

В ту ночь во дворце был большой пир. Мой отец на нем тоже был, и вернулся он очень поздно. Я отдыхала в покоях матушки и занималась вышивкой, когда он проходил мимо. Коротко взглянув на отца, я сразу заметила, что он был слегка пьян. На следующий день, в полдень, я вышла из родительских покоев и снова столкнулась с отцом. Тот на мгновение замер и странно посмотрел на меня. Я не понимала, что со мной не так, – неужели я недостойно повела себя?

Следующие несколько дней шли непрекращающиеся дожди, из дома я не выходила, и сил прихорашиваться у меня не было. Отец возвращался домой поздно, матушка в своих покоях за закрытыми дверями переписывала священные тексты. Все были чем-то заняты, кроме меня, умирающей от скуки. Я решила поприставать к брату, желая услышать от него еще что-нибудь о Юйчжан-ване. Но ничего нового и интересного я не узнала, и любопытство мое осталось не удовлетворено.

Как жаль, что брат не смог встретиться с ним лично. Прием был не совсем обычным семейным ужином, поэтому ни он, ни я присутствовать не смогли. Тогда я спросила его, знает ли он хотя бы, как выглядит этот Юйчжан-ван. Он, не раздумывая, ответил:

– У него квадратное лицо, большие уши, еще у него львиная пасть и тигриная борода, ну и еще медвежье сердце и смелость, как у леопарда.

Разумеется, я понимала, что все это сказки, однако, живо представив образ генерала со слов брата, рассмеялась так сильно, что шелковый веер выпал у меня из рук.

Дождь усиливался, и не было ему конца. В тот день, когда природа особенно бушевала, из дворца пришло сообщение, что тетя желает меня видеть. Я уже хотела ложиться спать, поэтому решила особо не наряжаться. Быстро собравшись, я направилась в императорский дворец.

Я спешно прибыла по первому же зову тети, однако в Чжаоян ее не оказалось. Служанка сообщила, что она пошла навестить императора. Я не знала, как скоро она вернется, и от скуки отправилась в Восточный дворец, чтобы повидаться с Ваньжу-цзецзе.

В Восточный дворец привезли свежие сливы. Откусив от плода сочный бочок, я в ярких красках описывала Ваньжу-цзецзе, что собственными глазами видела на церемонии награждения Юйчжан-вана. Ваньжу и несколько других наложниц изумленно вытаращили глаза.

– Я слышала, что Юйчжан-ван убил десятки тысяч людей, – тихо произнесла Вэй Цзи, и сердце ее сжалось от тревоги, а лицо исказилось от отвращения к генералу.

Другая наложница, понизив голос, сказала:

– Боюсь, он унес столько человеческих жизней, что не счесть! Еще я слышала, что он человеческую кровь пьет!

Я была не согласна с женщинами. Только я собралась поспорить, как в разговор вмешалась Ваньжу-цзецзе – она покачала головой и сказала:

– Как можно доверять слухам с улиц? Да даже если они правдивы, разве они не говорят о том, как страшны люди?

Вэй Цзи усмехнулась:

– Убийство – страшное преступление. Что может быть ужаснее, чем идти против человечества? В жилах убийцы всегда будет течь нечистая кровь.

Мне не нравилась эта Вэй Цзи. Она полагалась на благосклонность наследного принца и была груба с Ваньжу-цзецзе.

Я подняла брови, скользнула по ней взглядом и, улыбнувшись, сказала:

– На границах полыхают пожары войны. Если Вэй-цзецзе станет генералом, ей не обязательно отправляться на границу, чтобы бить врагов. Вэй-цзецзе говорит о гуманном отношении к людям – об этом можно сказать и врагу, быть может, тогда противник отступит за тысячи ли от наших границ. Туцзюэ и мятежники покорно сложат оружие, и войны закончатся.

Вэй Цзи залилась румянцем.

– Значит ли это, что цзюньчжу считает убийство проявлением человеколюбия?

Я перебросила сливу из одной руки в другую и строго ответила:

– Пока нужны карательные походы, будут и убийства. Юйчжан-ван служит императору и народу без личной выгоды. Если он не убьет врагов, тогда те убьют наш народ. Если это не любовь к человечеству, тогда что? Если бы не было генералов, не боящихся запятнать кровью наши границы, как бы мы наслаждались миром?

– Хорошо сказано.

Из коридора раздался приятный, совершенно спокойный голос тети. Все встали и поклонились. Ваньжу-цзецзе тоже склонилась в низком поклоне, и тетя вошла в зал. Сев на главное, почетное, место, она окинула всех взглядом и медленно спросила:

– Чем занимается жена наследного принца?

Ваньжу-цзецзе покорно опустила брови [58] и ответила:

– Отвечаю му-хоу [59], ваша покорная слуга разговаривает с цзюньчжу о домашних делах.

Губы тети тронула улыбка, но взгляд оставался холоднее льда.

– Может, расскажешь и мне какие-нибудь интересные истории?

– Эр-чэнь [60] говорила с цзюньчжу о Юй…

Похоже, Ваньжу-цзецзе решила все рассказать тете! Я быстро перебила ее:

– Я рассказывала интересную историю об одной весенней прогулке! Тетушка, этой весной цветы за городом были особенно красивы, не как в прежние годы!

С этими словами я медленно опустилась перед тетей на колени и протянула ей чайную чашку.

Тетя посмотрела на меня, затем перевела взгляд на Ваньжу-цзецзе.

– Разве правила Восточного дворца позволяют обсуждать придворных?

– Эр-чэнь признает свою вину!

Ваньжу-цзецзе страшно боялась тети. Лицо ее побелело, она склонилась в земном поклоне – следом за ней склонились и наложницы.

– А-У слишком много говорит, это все вина А-У!

Я тут же следом опустилась на колени. Выражая свое недовольство, тетя взмахнула рукавом. Я приподняла голову и встретилась с ней взглядом – у тети было очень странное выражение лица. Она отвернулась, чтобы не смотреть на меня.

– Жена наследника престола должна вести себя достойно, следить за своими словами и делами и впредь не совершать ошибок.

Тетя выглядела грозно и властно.

– Встаньте.

Ваньжу-цзецзе и наложницы отдали поклон и удалились. В пустом зале остались только я и тетя.

– Тетя очень сердится на А-У?

Я прильнула к ней и осторожно посмотрела на ее лицо. Скорее всего, сегодня она снова не сладила с его величеством: император и императрица не живут в мире и добром согласии – это уже ни для кого не секрет. Но в былые дни тетя никогда не была со мной так жестока. Она молчала и смотрела прямо на меня, отчего мне стало не по себе.

– Временами мне кажется, что ты еще так мала, но ты уже выросла, и выросла настоящей красавицей. Как же мне тебя жаль.

Уголки губ тети тронула улыбка – нежная, но натянутая. Она сделала комплимент, но от ее слов мне почему-то стало неспокойно. Не успела я ответить, как тетя задала вопрос:

– Ты не получала писем от Цзыданя?

Она вдруг заговорила о Цзыдане, и у меня сердце сжалось от тревоги. Я покачала головой, не решившись сказать ей правду.

Тетя не сводила с меня пристальный взгляд. Кажется, мой ответ разочаровал ее.

– Тетя понимает переживания дочери. Цзыдань – очень хороший ребенок, но ты – дочь из рода Ван…

Она словно хотела сказать что-то еще, но промолчала. В глазах ее заискрилась печаль.

Я знала, что тетя может выйти из себя от гнева. Знала я и другую ее сторону – холодную, как иней и лед. Сегодня же я впервые увидела ее с еще одной стороны… Она никогда так со мной не говорила, это было необычно. В душу закралось дурное предчувствие, укоренилось там и притаилось.

Тетя протянула руку и коснулась моей щеки прохладными кончиками пальцев.

– Скажи тете, быть может, ты таила какие-нибудь обиды с самого детства и не решалась сказать?

У меня перехватило дыхание, и я застыла от удивления. Конечно, у меня были обиды. Цзыдань уехал, вот что меня угнетало. Но как сказать об этом тете? Я опустила голову и задумалась. Помимо этого, больше меня ничего не тревожило.

– Есть. Цзылун-гэгэ постоянно обижает меня.

Я специально так сказала, надеясь, что тетя больше не будет задавать мне такие странные вопросы. Рука тети остановилась на мгновение, затем медленно провела по волосам на висках. В ее темных глазах искрилось глубокое сожаление.

Последний раз она так смотрела на меня, когда я умоляла на коленях не прогонять Цзыданя. Но сегодня печаль и сожаление в ее глазах были даже еще сильнее, чем тогда.

– Ты уже взрослая, но до сих пор во многом не смыслишь.

Она опустила взгляд и грустно улыбнулась.

– Я тоже была такой, не знающей печалей. С самого рождения со мной обращались как с жемчужиной на ладони [61]. Я была уверена, что всем моим желаниям суждено исполниться, что все будет только так, как я захочу… А потом я поняла, что годы юности – лишь сладкий сон, что каждому человеку суждено проснуться, чтобы принять на свои плечи уготованное небом, что не выйдет вечно прятаться под крылом семьи.

При ее словах мое сердце затрепетало от ужаса, сжалось от боли, медленно подступил леденящий душу холод. Что все это значит? О каких снах речь? Что значит проснуться? Что уготовано небом?

Тетя холодно посмотрела на меня.

– Если однажды случится так, что тетя обойдется с тобой несправедливо, заставит вырвать из сердца самое дорогое, отказаться от самого любимого, принудит сделать то, что делать ты не захочешь, вынудит заплатить огромную цену, А-У, ты будешь готова?

Сердце сжималось от боли, кончики пальцев похолодели, в голове вспыхивали тысячи и тысячи мыслей. Я не хочу отвечать ей, не хочу больше слушать ее, хочу развернуться и бежать прочь!

– Ответь мне, – настаивала тетя.

Самое обидное, что я, конечно, понимала, что речь о Цзыдане, – она не желала, чтобы Цзыдань женился на дочери из рода Ван. Неужели она хотела, чтобы я в бессилии наблюдала, как он женится на другой женщине?

– Нет! Не буду!

Сердце охватила ярость, я мелко задрожала. С трудом подавив дрожь в голосе, я спросила:

– Тетя знает, что самое дорогое в моем сердце, так отчего же я должна отказываться от этого?

– Потому что у тебя есть кое-что более ценное.

Взгляд ее был холоден, словно ледяные воды.

– Что же? – сдерживая слезы, спросила я. – То, что так дорого тебе, тетя, едва ли интересует меня!

В ее глазах самое важное – это положение, власть и статус наследника престола. Какое мне до этого дело? Какое это имеет отношение к Цзыданю?

– Возможно, каждый человек ценит свое, возможно и то, что интересы людей разнятся. Но есть то, что всегда было важно для меня в прошлом и что остается важным и навеки. И это неизменно из поколения в поколение. Что же это? Самое важное. Самое ценное.

Она спрашивала у меня, но как будто обращалась к себе. Казалось, взгляд ее холодных глаз пронизывал меня насквозь и устремлялся куда-то далеко, в другие времена. Голос ее слегка охрип.

– Некогда в моей жизни тоже был человек, которого я очень любила. Он был радостью всей моей жизни и моим горем… Радости и печали принадлежат только мне. Но есть то, что я могу приобрести, и то, что могу потерять, что-то, что тяжелее моих личных радостей и горестей. И это будет со мной до конца моих дней. Честь семьи.

Честь семьи.

Я прекрасно знала, что это значит, но в тот момент мне показалось, что я впервые в жизни об этом услышала. Как только эти слова сорвались с ее губ, мое сердце стало гонгом, по которому ударил гигантский молот. Из уголков глаз тети побежали слезы, но взгляд ее оставался твердым и решительным. Она медленно продолжила:

– В тот год только закончилась война, при дворе царствовали четыре фамилии, но никто не желал уступать другому. Тогда мой старший брат женился на старшей принцессе Цзиньминь, но этого союза было недостаточно для поддержания власти семьи Ван над другими домами. Затем моя вторая тетя вышла замуж за Цинъян-вана – он был гораздо старше нее, но обладал огромной военной мощью. Я же должна была стать самой добродетельной и красивой женщиной – женой наследника престола, хозяйкой центрального дворца, чтобы подлинно поддерживать власть и авторитет семьи Ван, превзойти заклятых врагов, подавить их и спасти наш род от краха. Будь иначе, как бы ты сегодня наслаждалась роскошной жизнью?

Перед глазами потемнело, и мир, некогда похожий на сияющее царство бессмертных, потускнел, обнажив угнетающую серость. Я никогда не думала о том, что за брачным перстом судьбы моих родителей и за материнской заботой тети скрывалась самая настоящая беспомощность. Всю жизнь я жила за стеной иллюзий и грез.

Когда однажды в стене появится первая трещина, она, покоряясь обстоятельствам, поползет дальше, пока стена не разлетится на мелкие кусочки.

У меня не было сил слушать дальше, не было сил думать обо всем, что тетя мне наговорила, но я была вынуждена погружаться в холод ее глаз и внимать ее уверенному, проникновенному голосу.

– А-У, мы родились в славное время и росли в лучшие годы. Не считая дочерей императора, дочери нашего рода самые благородные и уважаемые во всем мире [62]. Ты тоже среди них, просто еще не до конца это понимаешь. Я столько лет живу во дворце. Я жила в Восточном дворце, теперь мой дом – дворец Чжаоян. Сколько я видела печалей, сколько радостей, сколько взлетов и падений! Знаешь ли ты, сколько в этих стенах женщин скромного происхождения, лишившихся в свое время власти? Они тщетно скитаются в бесконечных внутренних покоях дворца. У муравьев жизнь лучше, чем у них! Стоит тебе лишиться власти, из какого бы влиятельного рода ты ни была, оставшись без средств к существованию, ты упадешь ниже простолюдинов!

Глядя мне в глаза, тетя продолжала, чеканя каждое слово:

– Все, чем ты гордишься, твое положение, твой облик, твои таланты – все это дала тебе семья. Не было бы ее – не было бы ничего ни у тебя, ни у меня, ни у наших потомков. Пользуясь этими благами, мы должны взять на себя ответственность и отстаивать честь семьи.

Слава и ответственность. Оказывается, у счастья была цена.

Я опустилась на колени и была не в силах пошевелиться, не в силах сделать хотя бы вдох. Тело бросало то в жар, то в холод. В сердце бушевал огонь, но руки и ноги словно погрузили в ледяную воду. Мужчина, что провел со мной все беззаботные годы во дворце, не сможет жениться на мне. На ком же тогда он женится? Меня охватила кромешная безысходность. Я не хотела знать, кто отнимет его у меня, и все-таки спросила:

– Если не Цзыдань, то кто?

Тетя смотрела на меня печально и холодно.

– Юйчжан-ван Сяо Ци. Он желает взять в жены дочь старшей принцессы и сделать ее своей наложницей.

Благородный муж

Чуть покачиваясь, императорская повозка с колокольчиками покинула двор. Многослойные шторы не пропускали внутрь свет, в темноте ничего не было видно. Как не было видно и холодной земли, по которой мы ехали.

Выйдя из дворца, я утерла слезы, выпрямила спину и проводила тетю взглядом. Затем я неторопливо, с гордо поднятой головой покинула Восточный дворец, прошла через врата и спокойно села в императорскую повозку. В тот момент я решила для себя: никаких слез, никакой постыдной слабости… пока не опустились шторы, пока тени не окружили меня… пока я, наконец, не осталась одна. Силы, которые помогали мне дойти до врат дворца, оставили меня, и тело сковал невероятный холод. Я безвольно опустилась на скамью, усыпанную мягкими парчовыми подушками. Разум мой опустел, мысли словно окутало густым безбрежным туманом. Я ничего не понимала, ничего не видела… Мы уже далеко отъехали от Восточного дворца, но голос тети до сих пор ясно звучал в моей голове. Каждая ее фраза, каждое ее слово будто врезались в мое сердце острием ножа. Так глубоко и так больно.

Я сложила руки и впилась ногтями в ладони, но физическая боль не смогла избавить от спирающего грудь удушья. Я попробовала глубоко вздохнуть, но каждый вздох давался с огромным трудом. Казалось, что я тону в необъятной тьме.

Я схватилась за тяжелые шторы и из последних сил раздвинула их – в глаза резко ударил свет. С улицы доносились крики и возгласы. Толпа бушевала, подобно приливу, она рвалась к повозке, желая разглядеть Шанъян-цзюньчжу, которая смело открыла окно и показала себя. Императорские телохранители охотно отгоняли людей ударами кнута. Помимо телохранителей спереди, по обе стороны от повозки ступал императорский эскорт. Даже если бы я была на той стороне, даже если бы смогла подобраться поближе, я бы все равно не смогла разглядеть сидящего внутри человека.

Но люди наперебой продолжали бороться за лучшие места на обочине. Из толпы протиснулся мужчина и с силой толкнул стоящего перед ним человека, освобождая себе место. Затем он встал на цыпочки и вытянул шею. Он походил на сумасшедшего.

Этот мужчина не видел и кончик моего пальца, что за безумное помешательство? Только из-за моего титула? Потому что я Шанъян-цзюньчжу? Как смешно, право. Ну и пусть смотрят! Смотрите! Перед вами дочь старшей принцессы и канцлера, в жилах которой течет кровь императорской фамилии и рода Ван, слава которого содрогает Поднебесную! Вот она я – беспомощная, в отчаянии, с драгоценной шпилькой в волосах и дворцовых одеждах, создающих видимость совершенно нелепого благородства! А ждет меня дорога в никуда…

Но они не видели меня. Они видели только ослепительной красоты императорскую повозку с колокольчиками да мою тень. Никого не волновало – красивая я или нет, смеюсь я или плачу.

Если бы моя фамилия была не Ван, если бы я родилась в другой семье, я бы сейчас не пряталась в императорской повозке, не собирала бы столько пристальных взоров… Возможно, я стала бы молоденькой цветочницей, ходила бы на цыпочках в толпе да высматривала своего покупателя. А может, была бы чьей-нибудь служанкой, покорно ступающей позади императорской знати, позволяя пыли пачкать мои одежды.

Я не выбирала, кем родиться – цветочницей или дочерью семьи Ван. Но теперь я должна нести это бремя. Стиснув пальцами штору, я полностью распахнула ее и позволила яркому свету беспрепятственно ворваться в повозку. Я высунулась в окно, вздохнула и будто очнулась от долгого сна – наконец я увидела все радости и печали мира, залитого палящим солнцем. Толпа вновь взорвалась восторженными криками, и вездесущий шум поглотил меня.

Сопровождающие повозку вновь принялись отгонять любопытных зевак, а служанки, перепугавшись, задернули шторы, снова спрятав меня в кромешной тьме. Я откинулась на мягкую парчовую подушку, закрыла глаза и улыбнулась. Больше из моих глаз не вытекло ни одной слезинки.

Я не помню, как добралась до дома, как перешагнула порог. Все это время я думала о матери. Я хотела увидеть ее как можно скорее.

Я прошла передний дворик и ступила во внутренний. Этот короткий путь впервые показался таким долгим и трудным. Когда я наконец добралась до покоев матери, я услышала, как она плачет. Моя прекрасная матушка, добрейшая и нежная, плакала так горько, что мое сердце разрывалось от боли. Я сжала руку Цзинь-эр и почувствовала, как ушла земля из-под ног. Небо и земля содрогнулись, тело мое, казалось, плыло в незримом потоке. Я видела перед собой знакомый двор, знакомые двери, но у меня не хватало смелости сделать и полшага вперед.

Раздался грохот, и я испуганно вздрогнула. Под скорбный плач за дверь вылетела любимейшая чашка с изображением карпов и разбилась вдребезги.

– Какой из тебя отец?! Какой канцлер?!

– Цзиньжо, как старшая принцесса ты должна понимать, что это дело государственное, не семейное.

Голос отца звучал равнодушно и бессильно.

Я замерла у самого входа и боялась шелохнуться. Цзинь-эр сжимала мой рукав, и я почувствовала, что она немного дрожит. Взглянув на нее, я распознала страх на ее юном красивом лице. Я хотела было ответить ей спокойной улыбкой, но в отражении ее темных тревожных глаз разглядела свое лицо – куда бледнее и мрачнее, чем у нее.

От горьких слез голос матери охрип, он был уже не такой мягкий и нежный, как раньше.

– Принцесса я или нет, государственные это дела или нет, в первую очередь – я мать! Что у родителей может быть важнее любви к детям?! Неужели личная выгода теперь выше собственных детей?! Ты же отец А-У! Неужто тебя это не волнует?!

– Это не ради личных интересов! – повысил голос отец.

Повисла долгая минута тишины, затем хриплым, уставшим голосом отец продолжил:

– Это не ради личных интересов… Я получил должность канцлера, разве могу я думать о большем?.. Цзиньжо, ты – мать и старшая принцесса, а я – отец А-У и глава благородной семьи Ван. – Голос его дрогнул. – У нас с тобой не только дочь, семья, но и страна! Брак А-У – это не обычный брачный союз, как было у нас с тобой, это союз с женщиной из рода Ван, союз, который должен быть заключен с влиятельным генералом!

– Положим, ради того, чтобы переманить военных на нашу сторону, я выдам свою дочь замуж за генерала, но что сделают чиновники?

Вопрос моей матери иглой пронзил мое сердце. Да, матушка, больше всего на свете я хотела бы получить ответ на этот вопрос. Почему императрица и канцлер хотят, чтобы я, пятнадцатилетняя девочка, сделала то, чего не могут сделать ни императрица, ни канцлер?

Отец не спешил с ответом. Тишина давила так сильно, что на мгновение я забыла, как дышать. Я уже успела подумать, что отец и вовсе не ответит, как вдруг раздался его уставший голос:

– Ты думаешь, что знать, как прежде, живет в роскоши? Что вокруг царит прежний мир?

Казалось, что с моей матерью говорил какой-то старик. Это правда голос моего отца? Когда мой выдающийся отец так состарился и обессилел?

– Ты родилась в стенах дворца, вышла замуж за канцлера, ты живешь в роскоши. Но, Цзиньжо, знаешь ли ты, что наш некогда богатейший и могущественный род уже давно лишился былой славы? На твоих глазах род Се и род Гу постепенно лишались власти. У кого сейчас в роду нет родственников императорской фамилии? Думаешь, А-У – единственный ребенок, пострадавший ради рода Ван? Все эти годы я много работал, но без Цинъян-вана и его влиятельного имени в войсках едва ли император так скоро назначил бы наследного принца и вряд ли наш род смог бы и дальше подавлять влияние рода Се.

Слова отца будто окатывали меня с головы до ног ледяной водой. Цинъян-ван скончался пять лет назад, но я до сих пор вздрагивала от ужаса при упоминании его имени. Некогда его авторитетное имя было символом императорской военной власти.

У меня было две тети: одна – императрица, а вторая – Цинъян-ванфэй [63]. Моя вторая тетушка скончалась от болезни в очень раннем возрасте. Я тогда была совсем маленькой и едва ее помнила. Мой гучжан Цинъян-ван вырос в армии. Я запомнила его как грозного и властного старика. Когда он ушел из жизни, мне было десять. Я хорошо помнила, как гвардейцы и его подчиненные во время траура по нему носили белые [64] ленты на шлемах.

– После смерти Цинъян-вана влияние императорской фамилии в армии практически полностью утратилось, и никто не может его восстановить, – беспомощно произнес отец.

После долгой семилетней войны никто из знатных детей, увлекавшихся литературой и отличавшихся добродушием, в армии служить не хотел. Их интересовали разгул, веселье, музыка, они любили писать стихи и пить вино. Получив в наследство титул и жалованье, эти дети могли позволить себе до конца жизни ничего не делать. Единственными, кто еще желал сражаться, были простые люди из числа ханьских воинов. Свои награды и славу они заслужили потом и кровью. Они уже не были простой толпой, они стали сильнейшими и храбрейшими воинами.

Юйчжан-ван Сяо Ци методично расширял свое влияние. И сейчас его военная мощь превышала былую мощь Цинъян-вана.

– Раньше ханьские дети даже подумать не могли о славе. У них была непростая жизнь, полная лишений, в то время как в знатных семьях дети рождались сразу знаменитыми. Но теперь и знать стареет, и дети их слабы. Где наши воины и полководцы? Среди богатых и знатных семей? Кто из них готов защищать границы? Если бы не ханьские воины, отдававшие жизнь за императорскую фамилию, если бы не Сяо Ци, разгромивший внешнего врага, мир давно погрузился бы в хаос! Император засы´пал его наградами, а теперь пожаловал ему ванский титул. Могли бы ханьские дети помыслить о том, что благодаря Сяо Ци они смогут служить нашему императору? Не говоря уже о том, чтобы просить у императора руки дочери из рода Ван!

Голос отца садился. Пусть я не видела его лица – я нутром чувствовала его боль. Мать, лишившись дара речи, громко рыдала.

От ее криков мое сердце болело так, словно незримая рука раздирала его на части.

– Цзиньжо, – строго сказал отец, – ты все понимаешь, просто ты не хочешь в это поверить.

– Нет! – кричала мать. – Не верю!

Я не выдержала и, стиснув зубы, наконец толкнула дверь.

И вдруг я услышала из-за спины голос брата:

– Отец, благородный муж не станет использовать право женщины на брак для укрепления власти семьи!

Я испуганно оглянулась – все это время брат стоял за моей спиной!

Его красивое лицо было белее бумаги. Он взглянул на меня и вошел в покои родителей. Длинные рукава его одежд медленно колыхались на ветру. Я попыталась остановить его, но кончики пальцев едва задели края его рукавов. Я хотела окликнуть его, но из пересохшего горла не вырвалось ни звука. Не раздумывая я бросилась за ним, но из-за пелены слез не смогла ясно разглядеть лиц родителей. Приподняв полы одежд, старший брат опустился на колени.

– Отец, я хочу в армию!

Отец не сдвинулся с места. Его аккуратная борода покоилась на груди, но его сильное высокое тело, казалось, чуть пошатнулось. Мать мягко упала в кресло. Я тут же подбежала к ней и крепко обняла. Распахнув свои прекрасные глаза, она посмотрела на меня, затем на брата. Губы ее непрестанно дрожали. Отец поднял палец, указал на брата, желая что-то сказать, но ни слова не вырвалось из его рта.

Некогда трепетавший перед величием отца старший брат смотрел теперь в его сердитое лицо с высоко поднятой головой.

– Слава семьи и империи – дело мужчин! Не нужно ради этого жертвовать судьбой женщины! Прошу, пустите сына в армию! Пусть ваш эр-цзы бездарен, но я буду следовать за добрым именем Цинъян-вана и охранять границы нашей империи столько, сколько потребуется!

– Вздор! – Отец сердито замахнулся рукой на брата.

Моя мать тут же вскочила с кресла, схватила отца за рукав, задрала голову и, заскрежетав зубами, отчеканила:

– Будь то твоя воля или воля самого императора, если хоть кто-то отнимет у меня детей, я покончу с собой прямо на твоих глазах!

Отец замер, глаза его покраснели, а занесенная над братом ладонь мелко задрожала.

– Нюй-эр желает выйти замуж за Юйчжан-вана!

С каким усилием я выговорила эти слова! И опустилась перед родителями на колени.

– А-У! – крикнул старший брат.

Отец смотрел на меня так, будто перед ним сидела чужая женщина, вовсе не его дочь. Лицо матери вмиг побелело. Она пристально посмотрела на меня и едва слышно спросила:

– Что ты только что сказала?

Я выпрямилась и ответила:

– Нюй-эр долгое время восхищалась Юйчжан-ваном и хочет выйти замуж за героя. Прошу родителей исполнить желание дочери.

Матушка приблизилась на полшага и очень медленно и тихо переспросила:

– За кого, ты сказала, хочешь выйти?

Я глубоко вздохнула.

– Я хочу выйти замуж за Сяо Ци, Юйчжан-вана.

В ушах звенело, щеки горели, внутри меня все сжималось от боли и напряжения, в глазах начало темнеть. Мать замахнулась и ударила меня по лицу с такой силой, что я рухнула на пол.

Я лежала на ледяном и твердом полу. Мир вокруг меня дрожал и кружился, все цвета перемешались. Брат помог мне подняться и прижал к своей груди.

Отец держал мать – она вырывалась и кричала:

– А-У! Ты сошла с ума! Вы все сошли с ума!

Нет, я не сошла с ума. Когда я прижалась к брату, сердце мое успокоилось. Теперь я точно знала, что делаю. Я подняла голову и слабо улыбнулась.

– Гэгэ, А-У не сделала ничего плохого, да?

Слезы покатились по щекам моего брата и упали мне на лицо. Он не ответил. Державшие меня руки похолодели, но объятия стали крепче. Уткнувшись лицом ему в грудь, я закрыла глаза.

Силы оставили и мою мать, она едва держалась на ногах. Поспешившая на помощь служанка поддержала ее и помогла сесть в кресло. Закрыв лицо руками, матушка снова заплакала.

Отец подошел к нам с братом, наклонился и печально посмотрел на меня. Затем он протянул руку и нежно погладил мою раскрасневшуюся щеку.

– Больно?

Я отстранилась. Не желала, чтобы он или кто-либо еще прикасался ко мне.

Гадатель определил счастливый день для бракосочетания, соответствующий случаю официальный указ был составлен и всенародно объявлен. Указ все приняли, с благодарностью преклонив колени.

В столице новость о свадьбе Юйчжан-вана и Шанъян-цзюньчжу вызвала фурор. Люди наперебой начали приносить поздравления и сплетничать. Одни утверждали, что Юйчжан-ван – настоящий герой, непревзойденный во всем. Другие – что цзюньчжу не имела равных в добродетели и красоте. Все любили истории о героях и красавицах, и не было среди народа тех, кто не завидовал бы счастливым супругам. Все восторженно повторяли снова и снова, какой это был идеальный брак – сказочный союз, благословленный небом.

В одночасье все забыли о Цзыдане и о том, что его высочество третий принц и Шанъян-цзюньчжу идеально подходят друг другу. Мне тоже стоило забыть об этом.

Как оказалось, меня ждала другая судьба. Кто-то на небесах уже принял решение, что Цзыданя в моей судьбе быть не должно. Вот только я до сих пор не была готова в это поверить. Но теперь я наконец поняла, что брачный союз – это не моего ума дело. И даже не его. Это дело моей семьи и императорского двора. Пока брак приносит выгоду, можно не думать о том, кто на самом деле интересен лично тебе. И тем более можно забыть о взаимной любви.

Никого не волновало, с кем ты проведешь всю свою жизнь. В этом не было ничего радостного, но и грустного в этом тоже ничего не было. Стану ли я Юйчжан-ванфэй или какой-нибудь другой ванфэй – меня теперь все устраивало. Мне было абсолютно безразлично, что обо мне будут говорить и думать.

Мне много чего говорили отец, мать, брат. Что-то я помню, а что-то уже забылось. Император и императрица тоже вызвали меня к себе. Что они мне сказали, я тоже не помню.

Согласно моему высокому статусу сговорные дары [65] Юйчжан-вана были невероятно щедры. Глаза разбегались и от количества подарков со стороны императорского дворца. Приданое, дарованное императрицей, заносили в дом в течение трех дней: свадебная одежда, фениксовая корона, редчайшие драгоценности ослепительной красоты. В покоях канцлера высились горы сокровищ. В столице давно не случалось столь грандиозного и радостного события. Прошлогодняя свадьба второго принца и та была не так роскошна.

Меня навестила Ваньжу-цзецзе и поздравила как жена наследника престола. Отослав служанок, мы остались одни, и она заплакала.

– Цзыдань до сих пор не знает о твоей свадьбе, – всхлипнула она.

– Рано или поздно узнает, – спокойно ответила я, опустив взгляд. – Было бы лучше, если бы сначала он женился на ком-то, а я уже потом вышла замуж.

Ваньжу-цзецзе открыла нефритовую шкатулку – внутри лежал ее подарок: заколка в виде феникса, инкрустированная тысячелетним жемчугом из акульих слез [66], выполненная руками непревзойденного мастера. От ее красоты захватывало дух.

– Я хотела воткнуть эту заколку в твои волосы на свадьбе с Цзыданем, – сказала она дрожащим от слез голосом.

Я разглядывала заколку и неясными, обрывочными образами мне привиделся великолепный несбыточный день – моя свадьба с Цзыданем. Закрыв нефритовую шкатулку, я спокойно сказала:

– Спасибо, дорогая а-цзы [67]. Я сохраню ее для будущей ванфэй.

Она покачала головой, положила заколку на ладонь, посмотрела на нее и печально ответила:

– Ты стала другой.

Судорожно выдохнув, я заставила себя улыбнуться.

– Может быть, я стала лучше прежней.

Она снова горько заплакала. И я заметила, как сильно она похудела. Перед глазами живо предстали образы из детства, особенно ее яркая, солнечная улыбка. С тех пор как она ступила в Восточный дворец, взгляд ее становился все печальнее и печальнее.

– А-цзы, – обратилась я, – почему в детстве ты мечтаешь об одном, а повзрослев, получаешь все совершенно другое? Почему даже лучшие друзья вынуждены идти каждый своей дорогой?

Ваньжу-цзецзе не знала, что ответить. Она взглянула на меня заплаканными глазами и спросила:

– Ты правда хочешь выйти замуж за Юйчжан-вана?

– Хочу я или нет – это неважно.

Я поджала губы, опустила взгляд. Сердце болезненно сжалось.

– У нас с Цзыданем нет будущего… Юйчжан-ван – герой и благородный муж. С ним у меня будет хороший брак.

Пусть Ваньжу-цзецзе думает, что это действительно желанный для меня брак. Пусть об этом узнает вся Поднебесная. Тогда об этом узнает и Цзыдань. Пусть все узнают, что я не дождалась его.

Цзыдань рассердится на меня. А потом и вовсе позабудет обо мне.

Цзыдань женится на красивой и добродетельной ванфэй.

Цзыдань будет любить ее трепетно, а она – его. Красные рукава принесут счастье – Цзыдань и ванфэй будут любить и почитать друг друга долгие годы до самой старости.

Цзыдань, Цзыдань, Цзыдань… Мир закружился перед глазами, имя его звучало в голове, а лицо проступало в облаках.

Странная тупая боль кольнула сердце, и холод разлился по жилам.

– Тогда поздравляю цзюньчжу с великой радостью.

Ваньжу-цзецзе в последний раз посмотрела на меня залитыми слезами глазами. Затем, холодно улыбнувшись, подняла руку и воткнула заколку в волосы моей служанки. До самой церемонии бракосочетания цзецзе меня больше не навещала.

Близился день свадьбы.

Юйчжан-ван не мог долго оставаться в столице, вскоре он будет вынужден вернуться в Ниншо, чтобы охранять северную границу: туцзюэ в очередной раз готовились к нападению. После свадьбы я останусь жить в столице в резиденции Юйчжан-вана, а он отправится в северный лагерь. Возможно, для меня это лишь смена места жительства – я просто перееду из дома в его резиденцию. Видеть его я буду редко. Мне нужно будет выдержать только свадьбу и первую ночь…

– Потерпи немного, все вскоре пройдет, – так сказала мне Сюй-гугу.

Она и дворцовые кормилицы начали учить меня всему, что следовало знать замужней женщине. Этому должна была учить меня моя мать, но она так сильно разозлилась, что отказалась со мной разговаривать и даже видеть не желала. Ее требования никак не могли повлиять на мой брак. Она продолжала пытаться хоть как-то помешать ему, но все шло строго по плану.

Теперь я была невеста, бесконечно изучающая правила этикета. Как же я устала…

Время пролетало в постоянной суете. Дня своей свадьбы я ждала, как заключенный ожидает казни.

Однажды мне привиделся человек в скромных, повседневных одеждах. Я понимала, что еще нескоро увижу Цзыданя, и обрадовалась, что он вернулся, что он заберет меня и мы уедем далеко-далеко… Конечно, это оказалось всего лишь сном, но после него я проснулась с улыбкой.

Цзыдань снился мне лишь раз, но был еще кое-кто – он снился мне трижды.

В первом сне этот человек предстал передо мной едва различимой, размытой фигурой. Я знала только его необычное имя – Сяо Ци… Я следила за его неразборчивым силуэтом, а вот лицо разглядеть никак не могла. Я снова наблюдала за церемонией награждения его войск за заслуги.

В двух других снах он предстал передо мной великаном, способным достать до небес, и был с ног до головы в крови. Подстегивая коня, он мчался мне навстречу. Оба раза я просыпалась в холодном поту и уснуть после уже не могла.

Сяо Ци – это имя будет преследовать меня до конца жизни.

Я больше не буду носить титул Шанъян-цзюньчжу, стану Юйчжан-ванфэй и буду жить с мужчиной, которого никогда раньше не знала.

В день свадьбы меня желала увидеть вся столица.

Бракосочетание проходило согласно всем правилам: ровно в полночь мне нанесли церемониальный макияж, волосы зачесали в широкий узел и закрепили яшмовыми подвесками.

На рассвете я совершила прощальный визит и преклонила колени перед отцом и матерью, после чего отправилась в императорский дворец, чтобы отблагодарить государя за милость. Дворцовый евнух объявил высочайшую волю, и в сопровождении роскошной свиты я покинула дворец.

Гремели колокола и барабаны [68]. Сотни солдат из почетного караула императора вышагивали под пологами из красного шифона, украшенными перьями зимородка. За ними шли шестьсот человек из числа императорской стражи, сопровождая императорскую повозку с невестой. Следом шли красавицы-танцовщицы, они кружились, разбрасывая вокруг себя золотую стружку и лепестки, взлетающие к алеющему небесному зареву.

Великолепное свадебное платье было таким тяжелым, словно неподъемные доспехи. Фениксовая корона была украшена цветами, жадеитовыми подвесками и сотнями жемчужин с далеких южных морей, нанизанных на нить золотого шелка. Украшенные перламутром золотые крылья феникса касались волос на висках. На лбу покачивалась нить из драгоценных бусин, а на макушке убора мерцала высокая золотая шпилька. Я прикрыла глаза, опустила голову, стараясь принять торжественный вид, и спрятала лицо за веером из шелковых акаций.

Церемония проводов невесты в дом жениха, казалось, длилась целую вечность. В конце концов меня доставили в резиденцию Юйчжан-вана.

После этого все происходило слишком быстро. Я как могла, с горем пополам, соблюдала утомительный и хлопотный этикет: благоговейно преклонила колени и отдала земной поклон, затем встала, сохраняя невозмутимое выражение лица, и прошла несколько шагов. В каждом движении я была осторожна и строга и в какой-то момент поняла, что это измученное, уставшее бренное тело больше мне не принадлежало.

Благодаря вееру никто не мог рассмотреть мое раскрасневшееся от усталости лицо, еще меня скрывали румяна и пудра. Вот бы и в первую брачную ночь также спрятаться за веером [69]…

На моем пути промелькнул шелковый веер-опахало. Совсем скоро супружеская пара встретится лицом к лицу.

Наконец мой жених появился прямо передо мной, но я по-прежнему не могла разглядеть его лицо. Сквозь веер я видела нижнюю оторочку его праздничных одежд, разглядела орнамент с изображением дракона, а еще его обувь с облачным узором. Он был высок, строен и силен. Мужчина, которого я видела лишь издали и который так сильно напугал меня, теперь стоял совсем близко и вот-вот должен был стать моим мужем.

Сановники пристально смотрели на нас. Мы поклонились друг другу и произнесли торжественную клятву жить вместе до старости.

Этот человек, что был подобен и злому духу, и непостижимому небожителю, вдруг ворвался в мою жизнь… И оказалось, он был таким же обычным человеком, как и я, из плоти и крови.

Я больше не боялась. Лучше сохранять спокойствие, чем теряться в страхе.

В покоях новобрачных ярко горели свечи. Приняв почтительный вид, я сидела не шелохнувшись и ожидала, когда войдет муж и мы завершим обряд бракосочетания. Со внутреннего двора доносилась праздничная музыка, свадебный банкет продолжался до глубокой ночи.

Пожилые служанки новобрачной продолжали суетиться, долгом каждой было отдать надлежащий поклон и пожелать счастья. Казалось, церемонии не было конца, а я очень устала. От тяжести свадебного наряда и фениксовой короны мне становилось все хуже и хуже. Как же я ждала той минуты, когда все закончится.

Совсем скоро мы столкнемся с самым тяжелым моментом нашей жизни. Только вот что необычно: когда я думала об этом человеке, сердце в груди замирало, а усталость отступала.

Нужно было как-то набраться сил – не дóлжно проводить первую брачную ночь в таком состоянии, и перед этим мужчиной нельзя было показывать свои слабости. Я огляделась – служанки тихонько болтали о чем-то радостном. Как будто они впервые были на таком событии.

И тут я замерла – голоса гостей снаружи заметно оживились. Что-то произошло, но я не понимала, что именно. Я с беспокойством взглянула на Цзинь-эр, но та тоже ничего не понимала. Она склонилась ко мне и прошептала:

– Цзюньчжу, не беспокойтесь, рабыня сейчас же все узнает.

Я кивнула, подождала, затем встала и попробовала сама снять с себя фениксовую корону.

Пожилые служанки остановили меня и попросили оставаться на месте. Затем за дверью раздался торопливый топот – ко мне бежала служанка и кричала: «Цзюньчжу, цзюньчжу!» Ворвавшись в покои, она наспех поклонилась, нарушив все возможные правила приличия.

Я нахмурилась – эту женщину я узнала сразу, она служила моей матери уже много лет и остального мира не видела. Какое же дело так ее напугало, что лицо сделалось смертельно бледным.

– Цзюньчжу, беда! Старшая принцесса настолько разгневалась, что лишилась чувств!

Я была поражена.

– Что случилось с моей матушкой?

– Потому… потому что… Юйчжан-ван… – Голос служанки шелестел как листва, готовая сорваться с ветви. – Юйчжан-ван только что получил военное сообщение, в котором говорится о вторжении туцзюэ… он… тотчас снял свадебный наряд и покинул столицу!

Мне показалось, что я ослышалась.

– Ты говоришь, что Юйчжан-ван уехал?

Дрожащая от страха служанка кивнула в поклоне, боясь сказать хоть слово. Я же оцепенела и не могла шевельнуться. В голове не осталось мыслей.

От услышанного и гости, и слуги побледнели и молча обменивались растерянными взглядами. В покоях новобрачных повисла мертвая тишина – весенней ночи [70] не суждено было состояться. Никто не мог и представить, что жених сбежит с собственной свадьбы, что он просто возьмет и покинет невесту.

Я не знала, как выглядит мой муж, не знала, как звучит его голос. Он бросил меня одну в покоях для новобрачных. Неужели и первую брачную ночь я должна провести одна? Он выступил в военный поход, спешно покинул столицу. Допустим, ситуация не терпит отлагательств. Допустим, туцзюэ действительно нарушили границу. Но неужели для того, чтобы просто попрощаться, нужно так много времени? Даже если бы всю страну охватили пожары войны, для прощальных слов всегда могло бы найтись немного времени.

Юйчжан-ван, величайший из величайших, самолично потребовавший руки дочери из рода Ван. Его не волновало чужое мнение, ему были безразличны чужие чувства. Взять меня в жены было исключительно его выбором.

Я же пошла на компромисс, поступилась своими интересами ради общего блага. И в ответ получила такой позор. Едва узнав о вторжении, он сразу бежал из столицы, не удосужившись даже проститься со мной. Мне не было дела до того, что он не дошел до покоев новобрачных, неважно было и то, что он думал обо мне как о женщине, – но я не потерплю такого отношения к моим родителям, никому не позволю смотреть на мою семью свысока!

Я встала, отбросила веер и двинулась к выходу.

Служанки пытались остановить меня. Кто-то кричал «цзюньчжу», кто-то «ванфэй». Одна за другой они падали передо мной на колени, кричали, что церемония бракосочетания еще не закончена, что ни в коем случае нельзя покидать покои новобрачных, иначе меня будет ждать череда несчастий.

Я сердито взмахнула рукавом и крикнула:

– Прочь! Уходите!

Служанки задрожали от страха и замолкли.

Я толкнула тяжелую, украшенную красными флажками дверь – ночной ветер охладил мое лицо и нежно всколыхнул красный шифон свадебного платья. Я перешагнула порог и быстро направилась в главный дом – подвески на поясе из самоцветов и нефрита звонко ударялись друг о друга при каждом шаге.

Когда остальные слуги увидели меня в свадебном платье, они были так потрясены, что отступали с дороги, не решаясь ничего предпринять. Зал, где проходила церемония бракосочетания, был заполнен гостями, и, увидев меня, они в смятении сжались по углам.

У входа в зал стояло несколько воинов в тяжелых доспехах и с мечами на поясах. Один из них хотел было войти за мной внутрь, но другой попытался его остановить.

– Генерал вооружен, меч может причинить непоправимый вред, не нужно приближаться к брачному чертогу. Прошу генерала оставаться на месте.

– По приказу ван-е, генерал обязан передать ванфэй сообщение, – донесся из-под шлема грубый голос.

Я остановилась прямо перед ними и холодно спросила:

– Кто твой ван-е?

В зале воцарилась тишина. Видя мое состояние, гости опасливо озирались, им стало не по себе.

Человек в доспехе не опустился на колено, как было положено, а только сжал меч и слегка поклонился. Он произнес:

– Мое имя – Сун Хуайэнь, прошу у ванфэй аудиенции. Дело срочное. Ван-е приказал мне передать вам сообщение. Прошу у ванфэй прощения за мой неподобающий вид.

Я смерила его ледяным взглядом.

– И что Юйчжан-ван попросил передать?

Мужчина выдержал паузу, затем твердо ответил:

– Отвечаю ванфэй. Ван-е получил сообщение с границы от цыши Цзичжоу: туцзюэ вторглись на наши земли, потеряно три города, тысячи людей пострадали. Ван-е немедленно повернул армию и отправился в поход, чтобы подавить врага. У него не было времени, чтобы попрощаться с ванфэй. Он специально послал подчиненного, чтобы доложить об этом. Одержав победу, ван-е немедленно вернется в столицу и будет просить ванфэй о снисхождении. Ситуация не терпит отлагательств, прошу ванфэй понять ван-е.

Вот что выходило: Юйчжан-ван уехал не попрощавшись и послал ко мне своего мелкого подчиненного с грубым и неприятным голосом. А Юйчжан-ван хорош! Его высокомерию можно позавидовать! Отец был прав: эти военные те еще гордецы, грубые и дикие варвары, не было им дела до императорской фамилии, не проявили они никакого уважения. Высокомерные невежи!

Меня словно окружили тигры и волки – вот за какого человека я вышла замуж!

Ночной ветер колыхал мои одежды. Я с силой сжала кулаки, сердце мое наполнилось гневом и вспыхнуло неугасимым пламенем. В свете праздничных фонарей я медленно направилась к выходу. Фениксовая корона стала невыносимо тяжелой, от нее ужасно болела шея. Я больше не могла это терпеть. Юйчжан-ван прояснил ситуацию и просит прощения. Вот, значит, как…

– Хорошо. Это же ради общего блага. Нет нужды в этой показной вежливости!

Я остановилась, медленно развернулась, сняла корону и со всей силы швырнула ее перед собой. По полу звонко покатились чистейший жемчуг и драгоценные камни, замирая подле кожаных сапог воинов, а нефритовые подвески разлетелись на мелкие кусочки, ударяясь о тяжелые ножны.

Потрясенный генерал молча смотрел, как я бросаю корону на пол, как стою перед всеми со спутанными волосами. Он еще ниже склонил голову, но глаз с моего лица не отводил.

Наконец наши взгляды встретились, и в тот же миг он потупил взор.

– Генерал молит о пощаде!

С этими словами он опустился на колено. Следом опустились на колени стоящие позади него воины – раздался лязгающий звук их тяжелых доспехов. Перепуганные дворцовые слуги тоже попадали на колени и слезно молили:

– Ванфэй, умерьте гнев!

Я окинула ледяным взором стоящих на коленях людей и, наконец, задержала взгляд на генерале в холодных сияющих доспехах, который застыл, как резная скульптура из камня. Он сказал, что имя его – Сун Хуайэнь. Приближенный Юйчжан-вана.

Его господин, мой благородный муж Юйчжан-ван Сяо Ци, таким образом показал, какой он на самом деле человек – своевольный и гордый, жестокий и надменный.

Сдержав крик, дрожащей рукой я сорвала связывающую волосы ленту. Когда женщина выходит замуж, ее волосы завязывают длинной лентой. А в первую брачную ночь мужчина должен снять цветную ленту, а затем своими руками собрать жене волосы.

– В любви нашей не может быть сомнений, мои волосы сплетены лентой.

Умерив гнев, я улыбнулась и бросила ленту к ногам Сун Хуайэня.

– Чтобы заключить брак, нужно соблюдать все правила, это дань уважения предкам и императору. Благородный муж обязан относиться к церемонии со всей серьезностью и довести дело до конца! Затрудню вас просьбой – передайте эту вещь своему ван-е и скажите, что я любезно потрудилась за него!

Пожилые служанки принялись отговаривать меня, твердили, что нельзя так говорить, что это навлечет на нас несчастья.

– Юйчжан-ван – человек чести, он герой, а хорошему человеку помогает небо. Я же вышла замуж за благородного мужа, за полководца, о каких несчастьях может идти речь?

Я мрачно усмехнулась. Муж мой уехал на войну, фениксовая корона лежала на полу, ленту с волос я сорвала своими руками. Так какая тогда разница – собраны мои волосы в узел или нет?

– Генерал не смеет, прошу ванфэй забрать эту вещь. В будущем ванфэй сможет отдать ее ван-е лично. Прошу ванфэй о благосклонности.

Голос Сун Хуайэня теперь звучал не так грубо, как раньше. Он чуть склонился и подал мне ленту двумя руками.

Я улыбнулась и ответила:

– Генерал не побоялся ворваться в зал, где проходила наша свадьба, а теперь боится такого пустяка?

Лицо Сун Хуайэня покраснело. Он крепче сжал меч и опустил голову еще ниже.

– Генерал признает свою вину!

Вот только он ни в чем не виноват.

Глядя на этого молодого и смелого воина, стоящего перед всеми на коленях, подавленного и побежденного, я не почувствовала удовлетворения. Даже если бы я собственными руками уничтожила этого Сяо Ци, сожаления о браке с ним не оставили бы меня. Моя жизнь уже полностью переменилась.

Этот брак между знатным родом и воином зародил в моем сердце проблеск надежды, разбившейся на мелкие осколки о холодный пол. Сердце сжималось от скорби, все мечты мои обратились в пепел, все надежды рассыпались в прах.

Я подняла взгляд к бескрайнему ночному небу. Длинные распущенные волосы рассыпались по плечам, ласкаемые прохладным ветерком.

– Генерал, ступайте.

Я развернулась и медленно пошла обратно через весь восхитительный зал, вдоль стен которого еще горели праздничные свечи. Позади меня тянулся длинный шлейф свадебного платья, и каждый шаг давался с трудом.

Той ночью я заперлась в покоях новобрачных и никого не пускала, как бы и кто бы ни просил. Подоспела и Сюй-гугу, и убитая горем матушка. Несмотря на правила, прибыли старший брат и отец. Я не пускала их за порог, не хотела никого видеть.

Бездарные пожилые служанки перепугались настолько, что убрали из комнаты все твердые и острые предметы, опасаясь, что я покончу жизнь самоубийством. А я и в самом деле слишком сильно распереживалась. Но вскоре отчаяние отступило, а вместе с ним и гнев. Меня мучила только невыносимая усталость.

Закутанная в свадебные одежды, я упала на свадебное ложе, покрытое красным шелком с изображениями дракона и феникса, с мягкими кисточками по краям. Со следами карминно-красного румянца на щеках я разглядывала полог над кроватью, украшенный сросшимися ветвями акации, за которыми утки-мандаринки переплелись шеями, а гуси летели куда-то вдаль крыло к крылу. Я все никак не могла определить, насколько мне одиноко. Я обняла себя руками, не в силах унять пульсирующую тупую боль, в тайниках моего сердца воцарились тишина и пустота, как в стенах покоев для новобрачных, где спутником мне была лишь собственная тень. Сквозь сон я еще могла расслышать, как стоявшая за дверью Цзинь-эр, лишившись от слез голоса, шептала кому-то:

– Цзюньчжу нужен отдых, ей нужно поспать, прошу, не беспокойте ее…

Цзинь-эр была хорошей девочкой.

Я повернулась на бок и спряталась под тенью тюлевого полога. На сердце медленно разливалось тепло. Во сне я не видела никого – ни отца, ни мать, ни брата, ни Цзыданя. В одиночестве я шла босыми ногами по влажной тропе в темный и холодный туман, и пути моему не было видно ни конца ни края.

Неожиданные перемены

Время беспощадно к людям. Не успела я и глазом моргнуть, как пролетело три года.

Шел четвертый лунный месяц. Я отдыхала во дворе под крышей галереи, кожу ласкал приятный теплый ветер, а внутри меня разливалось приятное опьянение. Время от времени на лицо падали и нежно щекотали кожу крошечные лепестки цветов.

Тело мое обессилело, хмель не спешил отступать. Я пошевелила рукой и случайно опрокинула нефритовый чайник для вина – он лениво покатился по ступеням, разлив остатки драгоценного сливового вина, аромат которого тут же подхватил порыв ветра.

Вино это мне привез брат из столицы где-то полмесяца назад – я выпила почти все без остатка. Интересно, когда он в следующий раз приедет навестить меня в Хуэйчжоу?

Я неспешно поднялась с лежанки и дважды позвала Цзинь-эр, но никто не отозвался. С тех пор как мы покинули столицу, она стала совсем небрежной и обленилась. Отбросив шелковые туфли, я босиком пошла по галерее, как вдруг мое внимание привлекла цветущая магнолия – за ночь ее побил мороз и листья покрылись инеем. Разум мой затуманился, мысленно я перенеслась домой.

– Цзюньчжу наконец протрезвела. Вы выпили слишком много и заснули. Еще и вышли без накидки, простудитесь же… – сетовала Цзинь-эр, набросив на плечи хозяйки теплую накидку.

Облокотившись на перила, я спросила:

– Как скоро расцветет магнолия у нас дома?

– В столице теплее, чем здесь. Там она распустилась даже раньше, чем у нас, – не сдержав восхищения, вздохнула Цзинь-эр. Затем нежно улыбнулась и продолжила: – Пусть здесь и холоднее, зато солнечных дней больше, чем в столице, а еще дождь идет не так часто! Мне здесь больше нравится!

Эта милая маленькая служанка умеет делать людей счастливыми. Когда она увидела, как я поджала губы, то улыбнулась, присела рядом и сказала тихо-тихо:

– Если вам надоело в Хуэйчжоу, почему бы не вернуться в столицу? Цзюньчжу, за три года вы наверняка соскучились по дому, ведь так?

Вернув контроль над собственными мыслями, я улыбнулась, посмеялась над собой, затем выпрямилась и сказала:

– Я скучаю только по домашнему сливовому вину. Я не готова пока вернуться домой, тут же так прекрасно.

Договорив, я стряхнула с рукава лепестки.

– Какая сегодня прекрасная погода, давай-ка пройдемся.

Цзинь-эр поспешила за мной.

– Вчера ван-е послал гонца, и он… до сих пор ждет, когда цзюньчжу… когда ванфэй даст свой ответ!

Я резко остановилась. Сердце сжалось от недовольства.

– Можешь дать ответ за меня, – равнодушно ответила я, не оглядываясь. – Посмотри, что он на этот раз передал. Что-то интересное оставь мне, драгоценности передай Сюй-игуаню [71], а со всем остальным делай что хочешь.

Сюй-игуань приедет через два дня, нужно будет подкупить его щедрыми дарами.

Вместе с подарками от мужа пришло письмо от матери. Она интересовалась, отчего я до сих пор не поправилась и не вернулась в столицу. Сюй-игуань опасался, что я не смогу долго скрывать правду. Конечно, на моей стороне еще был старший брат, он поддерживал меня в глазах родителей. А вот Сюй-игуань был страшно труслив, но жаден и прекрасно знал, как обращаться с деньгами. Чем больше у него будет денег, тем дольше он будет держать рот на замке. Разумеется, матушка постарается принять ответные меры. Боюсь только, что тетя однажды заставит меня вернуться домой.

Но пока я здесь, у меня все хорошо. Я не стремилась возвращаться в столицу, не хотела вспоминать те кошмарные дни. Три года я жила в уединении в Хуэйчжоу и восстанавливала силы. У меня была счастливая, беззаботная жизнь. И все благодаря моему благородному мужу.

В нашу первую брачную ночь мой муж в спешке покинул столицу, не сделав и шага в покои новобрачных. На южной границе царил мир, но на северной разгорелась война – туцзюэ вторглись на наши земли и пошли на Центральную равнину [72].

Сяо Ци, Юйчжан-ван, той же ночью повел войска на север, неся на плечах долгожданный мир. Слухи об этом быстро разлетелись при дворе и в народе, не было никого, кто не восхищался бы его героизмом. Разумеется, все также восхваляли и Юйчжан-ванфэй, поскольку она приняла выбор своего мужа и строго следовала принципам. Отец же, вместо того чтобы обвинить своего любимого зятя, что тот уехал, даже не попрощавшись с женой, бросился в императорский дворец и продолжил осыпать его щедрыми наградами. Тетя поддержала его.

О том, что отъезд Юйчжан-вана опозорил меня и мою мать, разумеется, никто не упоминал. Но чем чаще его хвалили, тем грязнее становились сплетни за моей спиной. Не нужно обладать острым слухом, чтобы узнать, насколько красочно пересказывали друг другу историю, как муж бросил Шанъян-цзюньчжу в первую же брачную ночь. Многих, безусловно, порадовало, что дочь из благородного рода так низко пала, но нашлись и те, кто решил побросать камни на упавшего в колодец.

На следующий после свадьбы день я сама переоделась и отправилась во дворец, чтобы выразить свою благодарность. По пути я ловила на себе столько взглядов – как же много людей желали увидеть на моем лице грусть и печаль. Вот только они не получили, чего хотели.

А после, как порядочная жена, я стала одеваться в яркую, красивую одежду, гулять по садам и пировать как ни в чем не бывало.

Через полмесяца я простудилась и заболела. Болезнь застала меня врасплох, все силы разом покинули мое тело, казалось, что вместо него осталась лишь хрупкая, пустая оболочка. Из-за какого-то ветра я провела в постели целых два месяца и страшно исхудала. Сутками напролет меня одолевал ужасный кашель.

В одну из ночей придворный лекарь сообщил, что жизнь моя в смертельной опасности. Той ночью мать долго молилась в буддийском зале и умывалась слезами. Она сказала отцу, что, если А-У погибнет, она никогда в жизни не простит его.

Отец тогда промолчал, словно воды в рот набрал. Всю ночь он простоял у дверей моей спальни. Вечерняя роса насквозь промочила его одежду.

Проснулась я на рассвете. Перед кроватью стояла моя постаревшая, изможденная мать. Слышался шепот Цзинь-эр – она говорила, что отец до сих пор стоит за дверью… В тот момент накопившаяся в моем сердце обида испарилась. Я взяла матушку за руку, и впервые со дня свадьбы из глаз моих полились слезы.

В конце концов мне надоела излишняя забота со стороны родителей. Лучше бы они, как раньше, ругали меня. Глядя на проливающую слезы мать, я чувствовала, как усталость снова начала давить мне на плечи. У меня не было сил жаловаться, не было сил злиться. Мне нужен был уголок, в котором я могла бы спрятаться ото всех.

В столице наступил сезон дождей. После болезни у меня все еще оставался сильный кашель. Придворный лекарь беспокоился, что дождливая погода и повышенная влажность будут губительны, поэтому предложил родителям отправить меня в более теплые края, на юг, чтобы я могла поправить здоровье. Когда мой шуфу служил в Хуэйчжоу, он жил в загородном поместье в горах. С момента его перевода на другую должность он уехал, и теперь поместье простаивало. В Хуэйчжоу был прекрасный климат и потрясающей красоты пейзажи – лучшего места для отдыха и восстановления здоровья было просто не найти. Конечно, родители не хотели расставаться со мной, но ради моего здоровья они были готовы на все.

Когда я только приехала в Хуэйчжоу, меня встретили сотни слуг, стражей и лекарей – всех их послали родители. Меня пришли навестить цыши Хуэйчжоу с супругой. Небольшое поместье было переполнено – как же меня это раздражало. В конце концов все нарушители спокойствия вернулись в столицу, и в поместье остались лишь несколько слуг и лекарей – наконец можно было позволить себе немного отдохнуть от шума и суеты.

Стоило мне поселиться здесь, как я сразу поняла, что поместье моего шуфу – совершенно иной мир. Тут рос бамбук, были и горячие источники. По утрам я наслаждалась туманом на вершинах гор, а по вечерам – закатами. Двор усажен вечнозелеными деревьями, вокруг разбиты пышные клумбы, есть тихий пруд и уютные беседки, птицы заливаются – невероятная красота! Разумеется, по сравнению со столичными садами.

Но больше всего меня радовало то, что у шуфу в поместье был глубокий погреб, в котором хранилось вино.

Хуэйчжоу был так далеко от столицы, а мир вокруг был так величествен. Я словно родилась вновь или оказалась в новом теле, теперь-то я это точно чувствовала.

Поначалу родители думали, что я отдыхаю и восстанавливаю силы, чтобы совсем скоро вернуться в столицу. Но неожиданно для себя я влюбилась в Хуэйчжоу, в это беззаботное и прекрасное место. Жила я тут уже долго и возвращаться не собиралась. Старший брат помог подкупить придворного лекаря деньгами и шелком, чтобы родители даже не думали о моем возвращении в столицу.

За последние три года я возвращалась домой только в первые дни Нового года и на дни рождения родителей. Достаточно было задержаться в столице чуть дольше, как мне сразу нездоровилось и я немедля направлялась в Хуэйчжоу.

В резиденцию Юйчжан-вана я не заходила со дня свадьбы.

Сам Юйчжан-ван в столицу тоже не возвращался, он все время находился с лагерем в Ниншо. Я уже три года была замужем и за все три года ни разу не видела мужа в лицо.

Он был на границе, а я в Хуэйчжоу, в тысячах ли от него.

Той ночью в порыве злости я сорвала с головы фениксовую корону и отдала его подчиненному ленту. Меня снедала обида, я ненавидела этого человека всем сердцем. Когда я болела, он написал мне письмо, в котором искренне раскаивался и молил о прощении. С тех пор каждые несколько месяцев он присылал письма, дорогие подарки и шелка.

Поначалу я испытывала к такому вниманию отвращение, но постепенно привыкла. В какой-то момент поведение этого грубого воина даже показалось мне любопытным – быть может, ему действительно было очень стыдно и он такими подарками старался искупить свою вину, считая, что это его долг как мужа? Он, конечно, был человеком простым и грубоватым, но хотя бы делал все это от чистого сердца. Письма у него были лаконичные, он всегда спрашивал о здоровье. Очевидно, что их писал один и тот же помощник, но печать принадлежала Юйчжан-вану. Он же был воин, а воины не умеют писать так аккуратно и красиво. В общем и целом он старался соблюдать правила приличия, вел себя, как полагается мужу в отношении жены, и, возможно, самую малость мучился от угрызений совести.

Но я не отвечала на его письма и даже не справлялась о его здоровье. Ответным подарком для него было уже то, что я ношу титул Юйчжан-ванфэй.

Юйчжан-ван – великий воин, превосходящий всех по положению, обладающий огромной военной мощью, был щедр к супруге и не показывался ей на глаза, чтобы не раздражать. Мне и этого было достаточно. Сколько женщин выходит замуж за незнакомцев, и им приходится постоянно всем улыбаться, прислуживать свекру и свекрови, воспитывать детей и притворяться, что они уважают своих новых родственников, а все ради того, чтобы сохранить честь семьи. Ваньжу-цзецзе, например, жене наследника престола, постоянно приходится искать благосклонности среди других жен и наложниц.

Так что я жила в идеальном мире, в тишине и покое. Провести жизнь в таком месте была отличная идея. Мне стоило поблагодарить мужа за такую жизнь.

Наступила осень, я наблюдала, как ветер срывал и уносил пожелтевшие листья. За осенью пришла зима, и выпал первый снег. А когда снег растаял, наступила весна, за которой последовало лето… Время стремительно, оно утекает, как вода. День за днем. Месяц за месяцем. Год за годом… Но что-то менялось, я чувствовала это.

Все началось с моего маленького слабого сердца – оно стало холодным, жестким.

Прежней малышки А-У, любимицы матушки и отца, больше не было. Теперь я, Ван Сюань, замужняя женщина. Некоторые вещи, изменившись однажды, никогда не станут прежними.

Не изменился только мой брат. Для него я была не Юйчжан-ванфэй, для него я по-прежнему оставалась Шанъян-цзюньчжу. Для него я навсегда останусь маленькой игривой девочкой. К сожалению, он не мог часто навещать меня. Он получил должность при дворе, стал чиновником, поэтому виделся со мной и писал мне письма всего несколько раз в год.

Даже Цзыдань давно не навещал меня во снах.

Траур его давно миновал, но император немедля издал новый указ, в котором он направил Цзыданя контролировать производство – теперь он должен был руководить ремонтом императорской гробницы и храма предков. На такие работы всегда требуется много времени, не знаю, когда Цзыдань сможет вернуться в столицу.

Раньше я не понимала, почему император позволил тете отправить своего самого любимого сына так далеко от дома.

Теперь понимала. Держать Цзыданя подальше от дворца был единственный способ защитить его в безумном водовороте власти и силы. Совершишь малейшую ошибку – и тут же погибнешь. Старший брат рассказывал, что император хотел сменить наследного принца, поэтому и поссорился с тетей. Когда внезапно скончалась Се-фэй, в Восточном дворце началась полная неразбериха. Ее смерть стала тяжелым ударом для императора, осознавшего, что влияние рода Ван и наследного принца стремительно расширялось. Заключив договор с Сяо Ци, император заручился поддержкой военных.

Сменить наследного принца император уже не мог. Все, что мог сделать император, – это отправить Цзыданя подальше от дворца, подальше от императрицы. Только теперь я поняла, на что пошел император. Цзыдань тоже все понимал. Именно поэтому он покорно оставил свой дом.

Я же исполнила волю судьбы – вышла замуж, как и полагается женщине. Моей радостью остались лишь сны, в которых я блуждаю по императорской усыпальнице, издали наблюдаю за Цзыданем и желаю ему счастья.

Хуэйчжоу находился на пересечении трактов с севера на юг – именно по этим дорогам и шли все поставки как по земле, так и по воде. Поэтому тут всегда собирались богатейшие купцы. Погода в Хуэйчжоу сильно отличалась от столичной: здесь было не так дождливо, летом жарко, а зимой холодно. Зато круглый год в Хуэйчжоу было солнечно.

С давних времен сюда переселялись люди как с севера, так и с юга. Жили они вместе, а потому народные нравы и обычаи также перемешались – были тут простота и открытость северян и теплота и ум южан. Стихийных бедствий тут практически не бывало, а если год выдавался неурожайным, выручала ловля рыбы.

У Цянь – цыши Хуэйчжоу, талантливейший человек и ученик моего отца. За четыре года пребывания в должности благодаря благосклонности отца он добился значительных высот в политических делах. Пока я жила в Хуэйчжоу, господин У был очень ко мне внимателен и заботлив, а его супруга, госпожа У, часто приходила ко мне в гости. Боясь показаться неучтивой, она пыталась проявить уважение ко мне самыми разными способами. Я никогда не любила все эти льстивые официальные правила вежливости, особенно со стороны женщин, но отказать госпоже У не смела.

Благодаря своим заслугам и поддержке моего отца У Цянь сделал успешную карьеру и, как ожидалось, получил повышение по службе. Его единственная дочь уже взрослая, она много лет живет в Хуэйчжоу с родителями, и у нее не было возможности познакомиться с высокопоставленными столичными господами. Совсем скоро она достигнет брачного возраста, конечно, родители ее тревожатся. Они хотят найти для любимой дочери хорошего мужа, чтобы она смогла выйти замуж в столице и зацепиться за какой-нибудь знатный род. Временами родители настолько озабочены своими детьми, что могут зайти слишком далеко.

Я хотела помочь дочери семьи У, но не имела ни малейшего представления, кто из знатных родов мог ей подойти.

Последние два дня в городе выдались людными и оживленными, ведь не было ничего лучше, чем праздник «тысячи бумажных змеев». Весной все соревнуются в этой забаве. В столице тоже так развлекались, но в основном это была забава девушек из знатных домов.

Каждой весной, на третий или четвертый лунный месяц, придворные дамы столицы приглашают лучших мастеров, чтобы те изготовили им самых красивых бумажных змеев. Затем они собирают подруг, отправляются за город, на природу, устраивают пиры, поют, декламируют стихи и соревнуются в красоте бумажных змеев… Изначально в Хуэйчжоу не было такого праздника, но с тех пор, как я приехала сюда, госпожа У сделала все возможное, чтобы проводить этот праздник на девятый день четвертого лунного месяца в саду Цюнхуа. Обычно на праздник собирался весь город.

Цзинь-эр тайком смеялась над ними, что они только строят из себя знать. Я же была очень благодарна госпоже У за все, что она делает. Она всегда заботилась обо мне и облегчала мою тоску по дому. Не было большего счастья, чем простая жизнь вдали от столицы, особенно когда запускаешь в небо собранного собственными руками бумажного змея.

Раньше мы с братом находили лучших мастеров для изготовления змея. Затем рисовали на нем портреты придворных женщин и писали стихи собственного сочинения. Змей взмывал в воздух и безмятежно покачивался на ветру. Однажды змей улетел так далеко, что мы не могли найти его. Когда какие-то люди нашли его, они посчитали его сокровищем и попытались продать. Его тогда назвали «бумажный змей красавицы».

Интересно, а в этом году кому мой брат будет так же красиво расписывать змея? Цзинь-эр была права – я очень скучала по дому.

Какими бы прекрасными ни были бумажные змеи в Хуэйчжоу, они никогда не сравнятся с теми, что расписывал мой брат. Я решила, что трех лет такой жизни достаточно, не стоит дольше мучить родителей и дальше проявлять непочтительность. Этой весной я должна вернуться домой.

Девятого числа четвертого лунного месяца в Хуэйчжоу прошло грандиозное пиршество.

Стояла середина весны, и сад пестрел красотой разнообразных цветов. Здесь собрались девушки из самых известных семей Хуэйчжоу. У большинства из них взгляды на мир были такие же, как и у госпожи У. На этом празднике каждая красавица желала продемонстрировать все лучшее, что есть у нее, чтобы завоевать расположение Юйчжан-ванфэй и подняться в высшие эшелоны знатных домов.

Для них я была недосягаемая благородная госпожа, которая одной мыслью способна изменить судьбу любой из них. Они жаждали, чтобы благородные особы как-то повлияли на их судьбы, но не знали, что и моя судьба находится во власти других людей.

В сопровождении госпожи У и нескольких влиятельных местных дам я прогуливалась по саду. Все, кто видел меня, склонялись в знак приветствия. Залитое весенним солнцем поле было усыпано яркими, непревзойденной красоты цветами [73] – один краше другого.

Три года назад я придумала, что каждый день в течение всего месяца буду носить разные прически и грим. Как же я радовалась, когда кто-то во дворце начинал подражать мне, стараясь выглядеть краше. Когда я приехала в Хуэйчжоу, я обленилась. Наносить румяна и пудру, втыкать в волосы шпильку и вдевать серьги в уши стало так обременительно. На праздник я прибыла в платье из голубой узорчатой струящейся парчи с облачным орнаментом, подпоясанном простым шелковым поясом. Волосы были убраны в низкий пучок. Единственным украшением была заколка в виде феникса, которую мне подарила моя любимая цзецзе, – я никогда не снимала это украшение, а больше на мне ничего и не было. Никакого жемчуга, самоцветов или нефрита.

Когда я оказалась в кругу местных красавиц, я невольно почувствовала себя старой. Заиграла музыка – праздник начался. В центр вышли разодетые в разноцветные одежды танцовщицы и пустились в пляс.

Под музыку и танцы в небо поднялся первый – вишнево-золотой бумажный змей-бабочка. Выглядел он великолепно, было видно, что в него вложили много труда. Похоже, это была работа дочери из семьи У.

Я мягко улыбнулась и произнесла:

– Крылья у бабочек обычно тонкие и почти прозрачные, чего не скажешь об этих. Но как же замечательно они украшены цветами.

– Неуклюжий змей моей дочери рассмешил ванфэй, – склонилась в смиренном поклоне сияющая от радости госпожа У.

Девочка в желтой рубашке встала со своего места, подошла ко мне и низко поклонилась.

Госпожа У улыбнулась и сказала:

– Моя дочь Хуэйсинь всегда восхищалась ванфэй.

Я кивнула с улыбкой, задумавшись, как дóлжно ее отблагодарить.

Передо мной стояла стройная изящная девочка в нежно-желтой рубашке. Лицо ее было прикрыто тонкой вуалью, плавно колыхавшейся на ветру. Я слыхала, что на юге еще сохранился старый обычай, согласно которому незамужние девушки должны носить такую вуаль. Но я не знала, что этот обычай до сих пор соблюдали в Хуэйчжоу. Дочь из семьи У, вероятно, воспитывали в особой строгости.

Внимательно рассматривая девочку, я вдруг услышала свист и увидела, как в небо взмыл изумрудно-зеленый змей-ласточка. Он был такой легкий, что напоминал живую юркую ласточку, летящую между деревьев. Не успела я рассмотреть этого змея, как рядом всплыл еще один – в форме карпа, расписанного золотой и красной красками. Следом взмывали персики, цветы лотоса, нефритовые цикады, стрекозы… Небо заполнилось яркими цветными бумажными змеями – даже голова пошла кругом.

Пока все восторженно смотрели в небо, дочь семьи У грациозной походкой подошла ко мне ближе и склонилась в изящном поклоне, точно стройная ива.

– Какая красавица.

Я обернулась и улыбнулась госпоже У, но лицо ее вдруг изменилось. Она испуганно смотрела на дочь, начала что-то говорить, но слова ее заглушил резкий и пугающий свист.

Я испуганно замерла – с юго-востока шквальный ветер нес гигантскую тень. В небо взмыл синий змей, похожий на ястреба-тетеревятника, размах крыльев которого достигал целого чжана [74]. Он стремительно пролетел над садом.

Перед глазами мелькнуло желтое пятно, дочь семьи У вдруг оказалась прямо передо мной и схватила меня за плечо. Боль была невыносимой. Пальцы ее с силой впились в плоть, казалось, она вот-вот переломит мне кости. Я не чувствовала собственных рук и ног, силы стремительно покидали меня.

– Ты не Хуэйсинь… кто ты? Назовись!

Под пронзительный вопль госпожи У девушка свободной рукой вздернула узкий рукав, под которым прятался смертоносный меч. Холодное лезвие коснулось моей шеи.

– Никому не приближаться, или я убью ванфэй!

Над головами черной гигантской тенью пронесся бумажный змей. Тьма заслонила небо, покрыла землю.

Я попыталась вырваться, но краем глаза успела заметить, как девушка в желтом подняла руку. Лезвие резануло плоть – я ощутила острую боль, и перед глазами потемнело… Раздался крик Цзинь-эр:

– Цзюньчжу!

Я почувствовала, как меня оторвали от земли и понесли. Последнее, что я услышала перед тем, как потерять сознание, было завывание ветра…

Хэлань

Было темно и невыносимо душно. Я проснулась от стука конских копыт и первым делом подумала, что мне приснился кошмар, но, когда поняла, что не могу пошевелиться, оцепенела от ужаса. Я не могла проронить ни звука – в рот затолкали кусок ткани. Вокруг царила кромешная темнота, хоть глаз выколи… Это был сон, это точно был сон, простой кошмар! Я хотела проснуться, и проснуться немедленно!

Я шире распахнула глаза, попыталась сфокусировать взгляд, но ничего не могла разглядеть. Я попыталась дергаться, чтобы вырваться из пут, но силы покинули меня, и я даже пальцем пошевелить не смогла. Сердце билось так быстро, грозило вот-вот выскочить из груди в этой удушливой темноте. Нечем было дышать… одежда пропиталась холодным потом и неприятно липла к коже.

Где я? Где?

Я слышала быстрый стук лошадиных копыт, хруст попадающих под их ноги веток, а еще ужасно трясло и что-то постоянно стучало в стенку… Скорее всего, я ехала в повозке, вот только меня окружало что-то деревянное… как будто я в длинном узком ящике. Неужели это был… гроб?

В гроб кладут только мертвецов… По телу пробежал холодок. Меня начали одолевать страшные сомнения – а действительно ли я жива? Если не считать боли в руках и ногах и того, что я не могу пошевелиться, других повреждений я не чувствовала. Похоже, я все-таки была жива. И кто осмелился бы убить меня? Политические противники отца? Его давнишние враги? А может, мятежники и разбойники… ну ограбят они меня, дальше что? Зачем им заходить так далеко?

Сотни, тысячи мыслей проносились у меня в голове, тело безудержно трясло, страх и ужас нахлынули на меня и погрузили во тьму. В удушающей темноте я отчаянно боролась, старалась вырваться на свободу, как вдруг… я ударилась о что-то мягкое и теплое… нет… только не это… человек… рядом со мной в этом тесном, узком и темном гробу и в самом деле лежал человек!

Я так перепугалась, что хотела закричать, но из горла не вырвалось ни звука.

Вдруг рядом со мной раздался холодный голос:

– Тише.

Я замерла.

– Не буди меня. Если ты еще раз ко мне прикоснешься и разбудишь…

Человек говорил медленно, очень тихо и растягивая слова, а еще он постоянно вздыхал. Вдруг моей щеки коснулась холодная, как у смерти, рука. Я задрожала. Пальцы медленно скользнули по моим губам к подбородку, затем ниже, остановились на шее и начали медленно сжиматься.

– Я сломаю твою шейку…

Кто же это? Человек или злой дух? Я задрожала сильнее, сжимая губами тряпичный кляп во рту.

Лежащий рядом мужчина закашлялся – кашель был такой силы, что, казалось, человек вот-вот задохнется и умрет.

Повозка замедлилась, снаружи раздался голос:

– С молодым господином все в порядке?

В ответ послышался сердитый голос:

– Кто тебе велел останавливаться? Пошел! Вперед!

Повозка снова набрала скорость – я сильно ударилась о деревянную стенку и вся сжалась от боли. Лежащий рядом злой дух тоже застонал от боли, его холодные руки беспорядочно блуждали по моему телу, он цеплялся за одежду так, будто падал, точно терпел невыносимые муки.

Меня словно обвивала ядовитая змея. Как же мне было холодно, голодно… и страшно…

Повозка держала прежний путь. Я старалась не заснуть, цепляясь за все раздающиеся снаружи звуки… Я слышала шум воды, голоса людей с рынка, могла различить шум ветра и дождя… Лежащий рядом человек засыпал, но каждый раз, когда повозка дергалась, снова просыпался.

Не знаю, сколько времени прошло, но становилось все холоднее и холоднее. Я очень хотела есть, и было ужасно больно. Казалось, я вот-вот умру.

Я пришла в себя от громкого хлопка. Ослепительно-яркий свет ударил мне в лицо, я с трудом разлепила веки.

– Молодой господин! Молодой господин!

– Осторожнее! Быстро выведи молодого господина!

Среди беспорядочных голосов и силуэтов я разглядела, как вытащили лежащего рядом со мной человека.

В моей гудящей голове не было ни одной мысли. Я чувствовала, как меня подняли, вытащили из гроба и бесцеремонно бросили на холодную твердую землю. Силы окончательно покинули меня. В горле пересохло, я не чувствовала конечностей и не могла пошевелиться.

– Эта девка плохо выглядит. Подохнет скоро, как я погляжу. Может, позовем старину Тяня?

– Старина Тянь сейчас будет заниматься молодым господином. Бросьте ее в сарай и дайте миску каши – проживет еще немного, – ответил кто-то холодным тоном.

У первого человека был очень грубый голос и сильный акцент – на Центральной равнине так не говорят. А второй голос принадлежал женщине.

Когда глаза чуть-чуть привыкли к свету, я смогла разглядеть, где нахожусь. Похоже на ветхий дом… Поперечная балка почти развалилась, на ней образовался слой пыли и грязи.

Передо мной стояло несколько человек разной комплекции и роста. Наряды их напоминали одежду пастухов с северных земель. Лиц я разглядеть не смогла – они прятали головы под войлочными шапками. Кто-то развязал мне руки, вытащил тряпку изо рта и окатил холодной водой. Затем двое здоровенных мужчин подняли меня, потащили вглубь, бросили на покрытую сеном мокрую землю.

Через какое-то время появился еще один человек. Он вошел, положил что-то на землю рядом со мной, развернулся и ушел, закрыв за собой дверь.

Я лежала на сене, мне было холодно и больно – кровь стремительно приливала к онемевшим конечностям. Мне казалось, что я сейчас лишусь чувств. Вдруг я почувствовала странный запах, из-за которого сильно захотелось есть. Впервые в жизни я почувствовала, что значит быть голодным – словно когти тысяч обезьян раздирают внутренности. В трех шагах от меня стояла потрескавшаяся миска, наполовину наполненная чем-то серым и вязким.

Этот запах… он исходил из этой миски, там было что-то из зерна.

«Обезьяньи когти» заскребли сильнее. Из последних сил я приподнялась и протянула руку – но никак не могла достать до миски хотя бы кончиками пальцев. В глазах у меня потемнело. Я легла на землю и поползла. Достав миску, я проглотила липкую кашу одним большим глотком. Грубая кожура от отрубей оцарапала пересохшее горло – мне захотелось ее выплюнуть.

И тут я почувствовала во рту что-то соленое и горькое – это слезы потекли по моим щекам, и я глотала их вместе с плевелами. Миска опустела, горло болело, сладкий вкус зерен таял на кончике языка. Мне стало заметно лучше. Казалось, что это была вкуснейшая еда за всю мою жизнь.

Утерев губы тыльной стороной ладони, я тяжело опустилась на сено. Силы начали постепенно возвращаться. Наконец я поняла, что в мире не было ничего важнее жизни. Я выживу, выйду отсюда живой и живой же вернусь домой.

Голос в голове повторял эту мысль снова и снова. Еще я сказала себе: дочь рода Ван из Ланъи не должна умереть зазря здесь, в сарае! Отец и брат обязательно придут, чтобы спасти меня. Придет Цзыдань, чтобы спасти меня. Тетя придет, чтобы спасти меня… Может быть, даже Юйчжан-ван придет, чтобы спасти меня.

Юйчжан-ван…

Вдруг, будто сквозь пелену холодного тумана, у меня перед глазами всплыли образы того дня, когда награждали войска Юйчжан-вана. Черные доспехи, его черный шлем с копной белого конского волоса. Как он сидел на коне с прямой спиной, как держал меч… вот только ступал он теперь не по столичным улочкам – под конскими копытами хрустели высохшие кости северных варваров – ху [75]. Развевались на ветру бунчуки и знамена, вершил их флаг с иероглифом «Сяо»… Бог войны, герой, мой муж, способный покорить весь мир!

Верно. Мой муж был непревзойденным героем, способным принести мир во всем мире. Он запросто мог перебить нескольких разбойников.

Пока я лежала на сырой холодной земле и дрожала, эти мысли придали мне сил и подарили надежду. Приятное тепло разлилось по конечностям. Вот только если сейчас кто-то зайдет сюда, он увидит лежащую на земле и дрожащую, как умирающее животное, жену Юйчжан-вана… Нет, я должна быть сильной! Никому не позволено видеть меня униженной!

Держась за стену, я медленно поднялась и шевельнула онемевшими ногами.

Глаза привыкли к темноте, и я смогла увидеть слабые очертания сарая. Пусть тут сыро и холодно, но это лучше тесного гроба. По крайней мере, тут есть сухая копна сена, не трясет, и рядом нет ужасного змееподобного человека с ледяными руками.

Задумавшись о человеке, к которому обратились «молодой господин», о его холодной руке на моей шее, я упала на сено и свернулась калачиком.

Как же я скучала по дому. По родителям. По брату. Скучала по Цзыданю… Когда я думала о близких, каждый раз, представляя их лица, я обретала немного смелости. В итоге я снова начала думать о Сяо Ци. Именно тот человек, за которым в прошлом я наблюдала издали с высокой башни, оказал мне самую твердую поддержку.

Усталость навалилась на меня горой.

Во сне я распахнула глаза и увидела Цзыданя – он сидел под ветвями цветущей глицинии в простых зелено-голубых одеждах. Он протянул мне руку. Я хотела коснуться ее, но не смогла даже пошевелиться.

– Цзыдань! – кричала я. – Скорее! Сюда!

Он медленно приближался ко мне, но его лицо постепенно растворялось в тумане, а одежды превращались в пронизанные холодным светом доспехи. Я испуганно попятилась. Он ехал верхом на черном, похожем на дракона крепком коне, выдыхающем из раздувающихся ноздрей пламя. Всадник склонился ко мне и протянул руку. Но лица его я так и не разглядела.

Я проснулась от хлопка двери – кто-то вошел и толкнул меня.

Меня вывели из сарая, и я оказалась в ветхом деревянном доме. Наконец, я увидела изящную красавицу в желтой рубашке – «У Хуэйсинь». Она переоделась в мужскую одежду, накинула на плечи ватный хлопковый халат, голову ее венчала войлочная шапка. Глядя на ее красивое, но суровое лицо, я сразу поняла, что статус у девушки был выше, чем у здоровяков за ее спиной.

Люди эти были рослые, крепко сложенные, носили высокие сапоги, на поясах по мечу, вьющиеся бороды были заплетены в косы. Очевидно, что передо мной были не люди Центральной равнины.

«У Хуэйсинь», увидев, что я смотрела прямо на нее, смерила меня пристальным злым взглядом:

– Невежественная ты мерзавка!

Я пропустила ее слова мимо ушей и пробежалась взглядом по помещению: двери и окна заколочены, вокруг пусто, а у столов и стульев переломаны ножки. Была дверь во внутреннюю комнату, но она занавешена плотной тканью. Оттуда доносились густые лекарственные запахи.

Я не могла понять – день сейчас или ночь. За стенами слышалось завывание ветра. На Центральной равнине не такой ветер. Скорее всего, я была на севере. Меня толкнули в спину, и я, пошатываясь, сделала несколько шагов к двери.

– Молодой господин, мы привели ее.

– Пусть войдет, – раздался знакомый ледяной голос.

У входа сидел сгорбленный старик. Окинув меня взглядом с ног до головы, он медленно приподнял занавеску. Изнутри полился тусклый свет. На кане [76] полулежал человек. Комната была наполнена сильным запахом трав, смешанным с запахом мертвечины. Воняло как в том гробу…

Старик отступил, и занавеска за мной опустилась.

Лежащий на кане мужчина, похоже, был тяжело ранен. Он завернулся в толстый ватный халат, прислонился к одной из теплых стенок печи и холодно посмотрел на меня.

– Подойди.

Говорил он с трудом.

Я поправила волосы и медленно двинулась к его кровати, собрав все силы в кулак и стараясь не выказать страх. Сквозь оконную щель падал тусклый свет. Отведя от окна взгляд, я встретилась с парой темных холодных глаз.

Передо мной полулежал красивый молодой мужчина. Лицо бледное, скулы острые, брови вразлет, бескровные, тонкие губы плотно сжаты, но глаза его… яркие, притягательные. Взгляд острый, как кончик иглы. Он буквально пронизывал меня взглядом.

Это он меня похитил. Лидер разбойников, свирепый злодей, что ехал со мной в одном гробу. Его взгляд бесцеремонно скользил по мне.

– Когда я прикоснулся к тебе в той повозке, у тебя было такое мягкое и ароматное тело. Как же мне хотелось увидеть твое лицо… Ты и в самом деле настоящая красавица. Сяо Ци редкий счастливчик.

Взгляд его был злым, а говорил он словно с проституткой. Неужели он и правда считал, что у него получится унизить меня такими словами?

Я с презрением смотрела на этого отвратительного человека.

Встретив мой взгляд, он торжественно улыбнулся:

– Здесь так холодно… иди сюда и согрей меня.

Преодолев отвращение, я как можно спокойнее ответила:

– Ты болен и скоро умрешь. В таком положении только женщин унижать и можешь?

Он замер, а белые щеки начали медленно наливаться болезненно-красной кровью. Как вдруг он вскочил и попытался схватить меня.

Я отшатнулась – кончики его холодных пальцев застыли всего в миллиметре от горла.

От усталости он рухнул обратно на кан и засмеялся – сквозь боль, кашель, задыхаясь. Потрепанные белые одежды заалели от крови. Он походил на призрака, искупавшегося в крови.

– А ты храбрая.

Его пронзительный взгляд снова встретился с моим – он смотрел на меня с презрением, точно хищник, не способный достать до добычи.

– Благодарю! – Я спокойно смотрела в ответ.

Губы его растянулись в презрительной улыбке.

– Человек создал нож не просто так – рыбку нужно чем-то разделывать. Какими бы острыми ни были у человека зубы, рыбе не уйти от ножа. Почему бы тебе, рыбка моя, не подумать, как тебе было бы интереснее умереть? Может, сорвать с тебя одежду, подвесить на деревянный столб и наблюдать, как черная буря сдерет с тебя кожу? А может, вышвырнуть тебя глубокой ночью на съедение диким голодным волкам? И наблюдать, как хищники будут разрывать твою кожу, стараясь добраться до мяса… Кстати, когда волк поедает женщин, он предпочитает начинать с лица, пока не останется только скальп с волосами. Как же мне это нравится!

У меня перехватило дыхание, по спине пробежал холодок. Стиснув зубы, я снова взяла себя в руки, стараясь сохранить голос ровным и спокойным.

– Если хочешь убить меня, тогда сделай это на глазах моего мужа Юйчжан-вана. Пусть поглядит, как ты расправишься со мной.

Ухмылка тронула его губы, торжественный взгляд задержался на моих глазах.

– Думаешь, я боюсь его?

– Это же твой план – похитить меня и отвезти к северной границе. Разве нет?

Я не сводила глаз с его сердитого лица, с растекающихся по одежде пятен крови. Похоже, моя догадка оказалась верна – передо мной сидит заклятый враг Сяо Ци. Стоило ему услышать титул моего мужа, как его зубы заскрежетали от гнева.

Если бы он хотел, то давно убил бы меня, еще во время праздника в Хуэйчжоу у всех на глазах. Но нет – он похитил меня, связал, засунул в гроб и отвез куда-то на север. Я, наверное, точно где-то недалеко от пограничной заставы. Его целью была не я. Похоже, я стала его заложницей или приманкой, чтобы выманить Сяо Ци.

– А это значит, что я тебе нужна живой и что умирать мне пока нельзя.

Я неторопливо отошла к старому стулу, стряхнула с него пыль и изящно села. Он прищурился – и смотрел на меня глазами волка, оценивающего свою добычу, – от этого взгляда у меня руки похолодели.

– Верно, ты очень полезна. Но все зависит от того, как я захочу тобой воспользоваться.

Он злобно улыбнулся, снова оглядывая меня с ног до головы.

Я сжала кулаки – сердце пылало от злости.

– Твой муж вообразил себя героем. Что же он будет делать, когда узнает, что его ванфэй лишили целомудрия хэланьцы, которых он беспощадно истребил?.. – От его улыбки веяло холодом, а в глазах блуждали огоньки. – Как думаешь, что почувствует главнокомандующий Сяо?

Меня будто молнией ударило. Хэлань! Он из племени Хэлань [77]… Стертого с лица земли и преданного забвению руками Сяо Ци…

Более века назад племя Хэлань выросло из небольшого кочевого народа. Они смогли основать собственную страну, установили ее границы, выплачивали ежегодную дань правящей династии, а также успешно занимались торговлей. Многие из хэланьцев создавали семьи с жителями Центральной равнины и постепенно перенимали их традиции – их язык и правила этикета ничем не отличались от языка и этикета жителей Центральной равнины.

Потом началась война, и туцзюе, воспользовавшись этим, вторглись на их земли. Чтобы защитить себя, хэланьцы сдались туцзюе, обезглавили воинов Центральной равнины, разграбили торговцев и разорвали отношения с правящей династией. Они стали врагами.

Впоследствии туцзюе захватили Северный Синьцзян и сдерживали его много лет, пока не потерпели поражение от рук Сяо Ци в битве при Шохэ. Три года спустя они бежали в пустыню.

Сяо Ци предложил правителю Хэлани сдаться, но тот отклонил его предложение и обезглавил посыльного Сяо Ци. Обратившись к туцзюе за помощью, он устроил засаду на торговых путях и сжег провиант и фураж для войск Сяо Ци. Последний, в то время еще генерал Ниншо, разгневался и собрал десять тысяч лучших воинов, чтобы взять в блокаду столицу Хэлани и перерезать все пути к воде и продовольствию. Правитель Хэлани снова обратился к туцзюе и просил у них людей, но у тех не было времени даже о себе позаботиться – они вынуждены были противостоять многочисленному войску Сяо Ци.

Когда положение Хэлани изменилось в худшую сторону, наследник трона поднял восстание, вынудил отца покончить с собой и сдал город Сяо Ци. Тот принял капитуляцию, назначил наследника новым правителем Хэлани, заставив присягнуть на верность правящей династии. Оставив в городе гарнизон, Сяо Ци отправился со своими войсками на север, на туцзюе.

Но, воспользовавшись отъездом Сяо Ци, правящий род Хэлани снова поднял восстание. Перебив всех в гарнизоне, они напали на туцзюе, затем нагнали Сяо Ци, возглавлявшего десятитысячную конницу, и попытались совершить покушение. Вот только они недооценили лучших воинов Сяо Ци, особенно его приближенную стражу. Больше пятидесяти тысяч хэланьских солдат проливали на пески кровь два дня и две ночи. Кавалеристы Сяо Ци сохранили жизнь пяти тысячам солдат, что позорно бежали в столичный град.

Новый правитель Хэлани молил Сяо Ци о капитуляции, но тот даже не взглянул на прошение, переданное ему посыльным. Он ворвался в город и казнил больше трехсот человек правящего рода и собственными руками в знак нарушения договора о союзе обезглавил правителя и повесил его голову на крепостную стену на десять дней.

Я до сих пор ярко помню каждую деталь этой кровавой резни. Когда я вышла замуж, отец приказал прислать мне копии всех документов, в которых рассказывалось о многолетних великих подвигах Сяо Ци.

Понимая, сколько сил ушло на составление копий, да и ради отца я прочитала со вниманием каждое слово. Может, у меня с детства была и не очень хорошая память, но сложно забыть такие яркие истории о его походах. Я все еще не видела лица Сяо Ци, не слышала его голос, но знала обо всех битвах, которые он прошел за всю свою жизнь. Как будто я была там и видела все собственными глазами.

– Ванфэй, а знаешь ли ты, как твой дорогой муж добился таких высот? Знаешь ли ты, что слава Юйчжан-вана строится на костях безвинно погибших душ? – хэланьский сирота чуть склонился, глядя на меня в упор. Взгляд его был словно блестящее острое лезвие, приставленное к горлу. А лицо белое, как у ужасного призрака. – В тот день погибло больше трехсот человек из правящего рода, включая новорожденных младенцев! Мирные жители были растоптаны железными копытами его кавалерии, как муравьи!

Я закусила губу и боялась шелохнуться. Конечности немели от холода, горячая кровь прилила к ушам и щекам. Перед глазами возникали кровавые сцены тех дней. Я наблюдала за тем, как воины вырезают все население города. Глядя на безумные, широко раскрытые глаза хэланьца, слушая его ужасные речи, мне казалось, что меня окунули в ледяную бездну.

Разгорающееся пламя ненависти в его глазах было направлено на меня.

– Ванфэй, ты плод с золотых ветвей и яшмовых листьев, видела ли ты когда-нибудь сирот и вдов? Как женщины и дети замерзали насмерть или умирали от голода? Как они падали замертво посреди дороги? Видела ли ты, как дикие животные глодали их кости? Как старики своими же руками хоронили собственных детей и внуков… Как в одночасье город охватило пламя… Знаешь ли ты, каково это – просто стоять и в бессилии смотреть, как разрушается страна, как гибнут люди?

– Я знаю, что нет ничего страшнее и ужаснее. – Подавив легкую дрожь в голосе, я закрыла глаза и попыталась скрыть в темноте возникшие перед глазами кровавые образы. – Также я знаю и то, что, если бы правитель Хэлани не предал свое обещание и союз, это бы не привело страну к катастрофе.

Вдруг у меня потемнело в глазах. Единственное, что я заметила, – это движение воздуха, едва покачнувшее полы моих одежд. Мгновение назад лежащий на кане мужчина с обезумевшим лицом бросился на меня и с силой прижал к стулу.

Его пальцы яростно сжали мое горло, всем телом он прижимал меня к спинке стула, до хруста и боли. Казалось, что он вот-вот сломает мне спину.

Мне нечем было дышать, я не могла пошевелиться. Не могла даже закричать от боли. Я видела перед собой его кроваво-красные глаза. Чувствовала его дыхание.

– Хочешь сказать, что благороднейший род Хэлани должен был просто сидеть и ждать смерти?! Считаешь, что злодею мало смертной казни?! – кричал он, сжимая напряженные пальцы только сильнее, грозясь сломать мне шею.

Старый деревянный стул треснул от тяжести и разломился под нами, отчего мы вместе повалились на пол. Воспользовавшись моментом, я схватила сломанную ножку и со всей силы ударила его.

– Тварь!

Он выдернул меня с пола и вжал в стену. Я замерла на мгновение, а после – не знаю, откуда у меня появились силы, – ударила его в грудь. Он застонал от боли, и хватка его ослабла.

Я упала на пол, он отшатнулся назад, прикрывая грудь, – его белые одежды снова пропитались кровью. Он дрожал и смотрел на меня с ненавистью. Лицо его было белее бумаги. Он сплюнул кровь, губы его окрасились в алый – несколько капель крови попало и на меня.

Прикрыв рот рукой, стараясь заглушить крик, я в ужасе отшатнулась к окну, сердце билось в груди как бешеное.

Он прислонился к кану, мягко упал на подушки, открыл рот, но не издал ни звука.

За занавеской ничего видно не было. Даже если кто-то что-то и слышал, то это были его оскорбления, звук разрываемой на мне одежды, хруст ломающегося стула, как я сопротивлялась… Никто не станет врываться, чтобы нарушать «добрые дела» своего молодого господина.

Окно было плотно заколочено, а вот на кане лежал кинжал. Я решительно бросилась вперед и схватила кинжал. Освободив его из ножен, я встретилась с ослепительным металлом. Он почти такой же, как кинжал моего брата, рукоять которого была сделана из чистого железа с морского дна.

Стиснув зубы, я ударила им по окну – пары ударов хватило, чтобы сбить доски. Молодой господин распахнул глаза, открыл рот и собрался закричать.

Сердце на мгновение пропустило удар. Я подскочила к нему и направила острие прямо ему в грудь – он был тяжело ранен, а потому не оказал сопротивления. Он прекрасно понимал, что достаточно одного удара, чтобы убить его.

Я крепко сжала губы, руки мои дрожали, когда я смотрела в его ненавидящие, бесстрашные глаза.

Кровь продолжала разливаться по его груди, из горла вырвался тихий стон. Его худое тело содрогалось от боли, лицо стало белее снега, кожа была почти прозрачной. В его темных глазах отражался блеск моего кинжала… В одно мгновение ненависть в его глазах стала горячее огня, он словно лишился страха. Пусть он был и ужасный человек, но стоило восхищаться его храбростью.

Но действительно ли он был ужасный человек? Я занесла кинжал и уже собралась нанести удар, как меня начали одолевать сомнения.

Я вспомнила его слова о том, что благороднейший род Хэлани должен был просто сидеть и ждать смерти, что злодею мало было смертной казни. В моих глазах он – отблеск воспоминаний иного народа. В его глазах я – смертельно опасный враг иного народа. Королевский род или простолюдины – каждый заслуживает право на жизнь. Я опустила руки и посмотрела в его ледяные глаза. В какой-то момент мне стало его жаль.

Да, он варвар [78] и инородец, но его красивое, выражавшее одиночество лицо было подобно морозу и снегу. Глядя на него, я вдруг вспомнила человека, которого прятала глубоко-глубоко в сердце… Цзыдань… Когда он болел, то выглядел таким же слабым и беспомощным. Цзыдань…

Суровый взгляд этого человека наложился на ледяной взгляд Цзыданя, пронзив самую мягкую часть моего сердца. Вот и все… Перехватив кинжал, я приставила его к шее мужчины и сказала:

– Юйчжан-ван убивал твой народ, его долг – уничтожать врагов своей страны. Решив отомстить за свой народ, ты не делаешь ничего плохого, я не стану убивать тебя.

Он не сводил с меня налитых кровью глаз. И вдруг в его взгляде мелькнула неподдельная скорбь.

В лицо ударил порыв ветра, когда я освободила окно от досок. За ним растянулось желтоватое пастбище. Стиснув зубы, я пролезла в окно и спрыгнула вниз. Упала я на мягкий стог сена. Спотыкаясь, поднялась, а после побежала так быстро, как только могла.

Не успела я пробежать и несколько чжанов, как запуталась в подоле и упала на землю, больно ударившись коленями. Перед глазами замерцала холодная сталь. Сердце упало на самое дно. Заскрежетав зубами, я медленно подняла голову.

– Думаешь, что с десяток мужчин слепы и просто так дадут тебе сбежать? – раздался грубый мужской голос. Мужчина рассмеялся, затем протянул руку, чтобы поднять меня с земли.

Я отмахнулась и холодно сказала:

– Не трогай меня! Я сама пойду.

– Ого-го, какая суровая женщина! – На этот раз он все-таки схватил меня.

Я резко подняла голову и строго посмотрела на него.

– Да как ты смеешь!

Он пораженно замолк.

Я встала, спокойно оправила одежду, развернулась и пошла к дому, из которого только что сбежала. Только я перешагнула порог, как земля из-под ног снова куда-то поехала, в ушах зазвенело, а на щеке вспыхнула жгучая боль. Передо мной оказалась одетая в мужскую одежду женщина – это она только что ударила меня по лицу.

– Мерзавка! Если еще хоть раз тронешь молодого господина, тебе конец!

В глазах потемнело, а во рту показался вкус крови. Я посмотрела на женщину – она снова замахнулась, как вдруг кто-то крикнул:

– Стой! Сяое.

Голос подал сгорбленный длинноусый старик у двери. Чуть приподняв занавеску, он сказал тяжелым голосом:

– Молодой господин приказал не причинять ей вреда.

– Что с ним?!

Девица вмиг забыла обо мне.

Старик равнодушно посмотрел на меня. Меня вернули в сарай.

На этот раз, дабы наверняка предотвратить мой побег, руки и ноги мне связали толстыми грубыми веревками. Когда дверь сарая захлопнулась и я осталась в кромешной тьме, я горько улыбнулась. Если бы знала, что не смогу сбежать, лучше бы убила этого их «молодого господина».

Среди ночи девица в мужской одежде, которую звали Сяое, вытащила меня из сарая и затолкала под войлочный шатер на заднем дворе. Там меня ждало ведро с горячей водой и одежда. Пусть и грубая, но чистая.

Я облегченно вздохнула – что нужно было для счастья? Ведро с горячей водой, чтобы искупаться. И уже было все равно, какие они преследовали цели. Я переоделась, высушила волосы, завязала их и вышла с новыми силами.

Сяое без лишних слов подошла ко мне и снова связала мне руки пеньковой веревкой – специально потуже.

Я неохотно улыбнулась.

– Мужская одежда тебе не очень идет. Та желтая рубашка смотрится на тебе лучше.

С холодным выражением лица она больно ущипнула меня под ребрами. Тетя как-то говорила мне, что женщины пытают женщин гораздо ожесточеннее мужчин.

Меня снова отвели в комнату молодого господина. Он лежал на спине – такой же бледный. Он мрачно посмотрел сначала на мое лицо, а затем на руки.

– Кто тебя связал? – нахмурился он. – Иди сюда.

Он протянул руку и чуть потянулся, чтобы развязать веревку. Пальцы у него были тонкие и очень холодные, ни намека на тепло.

– Синяки остались! – Он взял меня за запястье.

Я убрала руку, отступила на шаг и холодно посмотрела на него.

Он долго спокойно разглядывал меня. Затем чуть нахмурился и спросил:

– Жалеешь, что не убила меня?

– Неважно, возможно, у меня появится еще шанс.

Я улыбнулась, ожидая, что еще он придумает, чтобы попытаться унизить меня.

Он рассмеялся и сказал:

– Сяо Ци косит людей, как коноплю, но в жены он взял добрую и очень интересную женщину!

– Генерал убивает врагов ради страны. – Я улыбнулась. – Я не хочу запятнать руки кровью, но если я буду вынуждена кого-то убить, то решительно пойду на этот шаг.

– Ты так заботишься о своем муже. – Он усмехнулся. – Как же жаль, что Юйчжан-ван не может ответить тем же такой красавице, ведь ложе новобрачных пустует вот уже три года.

Я сжала губы, унимая наливающиеся в сердце стыд и гнев, боялась, что он заметит хоть тень моего смущения.

– Какое посторонним дело до моих семейных дел? – холодно спросила я.

– О твоих обидах, ванфэй, знают во всем мире. К чему тогда держать лицо? – Его губы тронул злорадный смешок.

– Ты не был на моем месте, откуда тогда тебе знать, что со мной поступили несправедливо? – Я подняла брови и улыбнулась. – Мой муж – человек чести. Он сражается за нашу страну. Он не подлый злодей, который только и может, что чинить козни женщинам и детям. О каких обидах речь?

Он снова взглянул на меня своим пронзительным взглядом, лицо исказилось от гнева, а улыбка стала коварной и злой.

– Похоже, тебе нравится быть брошенной женой.

Я сердито рассмеялась.

– Не нужно завидовать своему врагу, у которого хотя бы жена есть!

Грудь его вздымалась от гнева.

– Пошла прочь! Выметайся!

Опасная дорога

Прошло несколько дней. На ночь меня по-прежнему запирали в сарае, а днем приводили к раненому главарю банды. Я стала его новой служанкой – подавала ему воду и лекарства, а затем сидела в сторонке и слушала его болтовню и очередные язвительные комментарии в свой адрес. Я была покорна и молчалива, смысла сопротивляться я не находила, но терпеливо выжидала удобный случай для побега.

Раны разбойника иногда мучили его, а иногда он как будто забывал о них. Нрав у него тоже был изменчив: временами он спокойно разговаривал со мной о самых обыденных вещах, напрочь забыв, что я – жена его врага. Но затем он без видимой причины раздражался – срывался и на мне, и на своих подчиненных, сурово их наказывал. Когда же он ненадолго засыпал, то выглядел таким беспомощным, разговаривал во сне.

Больше всего он терпеть не мог, когда его жалели. Если кто-то от чистого сердца пытался прийти ему на помощь, он выходил из себя и кому-то приходилось очень несладко.

Несмотря на его самонадеянность и крайнюю чувствительность, подчиненные были преданы ему – как бы он ни срывался на них, они всегда отвечали ему с должным уважением и никогда не жаловались.

Семь дней прошло, а я до сих пор не знала, где находилась. Четвертый лунный месяц выдался ветреным, а последние два дня еще и очень дождливыми. С очередным порывом ледяного ветра бумага отклеилась от окна, я потянулась, чтобы приклеить ее обратно, но зацепилась рукой за деревянную планку и задела торчащую из стены щепку – на тыльной стороне руки осталась кровавая царапина.

– Все еще хочешь сбежать?

Главарь проснулся и приподнялся на кане, хмуро и холодно глядя на меня. Ответа он не получил – я плотно заклеила окно и разглядывала рану, из которой текла кровь.

– Подойди! – приказал он.

Я медленно подошла и остановилась в шаге от него. Он схватил меня за руку, осмотрел сочащуюся рану и впился в нее ртом, чтобы высосать кровь. Когда его горячие губы коснулись кожи, я испуганно отдернула руку. Он смерил меня ледяным взглядом и процедил сквозь зубы:

– Неблагодарная!

Лицо мое пылало – какой стыд! Я взглянула на то место на руке, которого только что коснулись его горячие губы. Как же мне хотелось стереть это ощущение!

Молодой господин глядел на меня и вдруг от души расхохотался.

– Господин? – Занавеска приподнялась, и из-за нее выглянула Сяое, ее очень удивил смех хозяина.

Как только девушка попалась ему на глаза, он крикнул:

– Вон! Только попробуй войти! Выйти у тебя уже не получится!

Сяое ошеломленно глядела на своего господина, но не проронила ни звука.

Тогда он схватил миску с лекарством и яростно швырнул в ее сторону.

– Прочь!

На глаза Сяое навернулись слезы. Побледнев от испуга, она скрылась за занавеской.

Я вжалась в угол комнаты и не сводила глаз с лежащего мужчины – он походил на загнанного дикого зверя. За последние несколько дней раны его практически затянулись. Конечно, он еще не полностью поправился, но сил у него стало значительно больше. Обычно, когда ему становилось лучше, он сразу хмурился, вел себя непредсказуемо да злился без причины.

Сейчас он сорвался на Сяое, но легче ему от этого, похоже, не стало.

– Где лекарство?! – сердито и резко спросил он. – Я должен его принять!

Я вышла из своего угла и направилась к двери.

– Бесстыдница! Разве я не приказал и тебе убираться прочь?! – снова закричал он.

– Ты только что разбил миску. Для лекарства нужна миска. – Я замерла у двери не оглядываясь. Воцарилась тишина.

Вдруг он спросил:

– Я тебе противен?

Я вздрогнула и поняла, к чему был этот вопрос, – он видел, с каким отвращением я смотрела на руку, которую он трогал. Мне пришлось ответить:

– Когда мужчины и женщины что-либо передают друг другу, руки их не должны соприкасаться [79]…

Он ничего не ответил. Раздался шорох, и в тот момент, когда я собралась обернуться, пара рук обхватила меня за талию, и я оказалась в его объятиях.

– Ты об этом? Когда мужчина и женщина соприкасаются… – Он злобно улыбнулся и выдохнул мне на ухо: – Ванфэй же никогда не обслуживала Сяо Ци, верно?

Меня затрясло от страха – меня поймали в ловушку, из которой я не могла вырваться. Слова застряли в горле, все накопившиеся печали, гнев и обида до боли стиснули сердце.

Нежеланная свадьба, потом ночь в покоях новобрачных, откуда мой супруг сбежал, не попрощавшись, затем меня похитили и моей жизни угрожала опасность… И все это случилось по вине человека, которого я так и не увидела! Я терпела все эти унижения только из-за него! Но где он был сейчас? Меня похитили больше десяти дней назад. Родители мои были далеко, в столице, и мне никак с ними не связаться. А мой муж – что это за главнокомандующий северной границей, который даже свою жену защитить не может! Я терпела унижения и оскорбления этого отвратительного похитителя в ожидании спасения, но теперь во мне не осталось ни капли надежды. Ярости моей не было предела.

– Ты ванфэй лишь номинально и все еще хранишь свою девственность для мужа, верно? – Он развернул меня к себе, заставил запрокинуть голову и посмотреть ему в глаза.

И тут я замахнулась и со всей силы влепила ему звонкую пощечину. Голова его дернулась, а на бледной щеке заалела отметина.

В ответ он одарил меня ледяным взглядом. От его улыбки мороз шел по коже.

– Я хочу знать, действительно ли Юйчжан-ванфэй целомудренна!

Послышался треск шелка – он разорвал подол моей одежды! Я не могла сдержать дрожь и закричала:

– Если ты – настоящий воин, то честно сразишься с Сяо Ци на поле брани! Оскорбив невинную женщину, ты не сможешь отомстить за свой народ! Предки хэланьцев узнают об этом, они будут стыдиться тебя!

Его рука замерла на моей груди, а красивое лицо исказилось от злости, глаза налились кровью.

– Предки узнают?! – Он громко рассмеялся. – Они стыдились меня еще двадцать лет назад! Думаешь, теперь что-то изменится?

Он сорвал с меня нижнее платье и пальцами впился в обнаженные плечи.

– Бесстыдник! – Я сопротивлялась из последних сил. Волосы рассыпались по плечам. Левой рукой я выхватила заколку в виде феникса, стиснула зубы и отчаянно, вложив в удар все силы, вонзила ее в шею противника. Я почувствовала, как глубоко она вошла.

Глаза его вспыхнули от ярости. Он сильнее стиснул мое запястье, от боли я выпустила заколку из рук. Запястье захрустело под его пальцами, казалось, он вот-вот сломает мне руку. Холодный пот заливал мою спину и впитывался в порванные одежды. Сдерживаться больше не было сил, и я вскрикнула от боли.

– Значит, ты правда хочешь убить меня, – прохрипел он.

– Я сожалею, что не убила тебя раньше, – прошептала я.

Зрачки его медленно уменьшились, от ледяного взгляда и безумной улыбки кровь стыла под кожей. Я закрыла глаза и стала ждать смерти.

Плечо пронзила острая боль – он впился зубами в обнаженную плоть.

– Ты причинила мне боль – я отплатил тебе тем же. – Тыльной стороной ладони он утер кровь с губ. Затем он выдернул из себя шпильку, воткнутую в изгиб между плечом и шеей – по груди его потекла кровь. Пальцы его сжались на моем горле, и он сказал: – Шрам этот будет тебе напоминанием о том, что отныне твоим хозяином будет Хэлань Чжэнь!

Меня заперли еще на два дня и две ночи в сарае. Кроме разносчика еды, я больше никого не видела. Стоило мне только подумать о Хэлань Чжэне, как меня в дрожь бросало. В тот день мне удалось избежать унижения, но я не знала, что еще он мог учудить. Он ненавидел Сяо Ци и вымещал на мне всю свою злобу на него. Этот Хэлань Чжэнь был безумен!

Если он хотел использовать меня как приманку, чтобы шантажировать Сяо Ци, то будет разочарован. Может, даже больше, чем я. Чем дольше я находилась в обществе этого безумца, терпеливо ожидая спасения, тем больше осознавала, что Юйчжан-вана, похоже, вообще не заботила моя жизнь. Я стала его пешкой ради союза с влиятельной и богатой семьей. Он даже не вспомнит обо мне, когда я умру, возьмет и женится на другой.

Забившись в угол, я твердила себе: вот выберусь отсюда, немедля поеду к Юйчжан-вану и потребую развода. Уж лучше всю жизнь прожить в одиночестве, чем оставаться Юйчжан-ванфэй.

Ночью я проснулась от шума. Дверь сарая распахнулась, вошла Сяое и кинула мне какую-то одежду.

– Переоденься! – Она злобно уставилась на меня, ее взгляд почти прожег во мне пару дырок. От моего платья остались лишь лохмотья, я могла прикрыться только накидкой. Я подобрала с пола пестрый комплект – такую одежду обычно носят варвары. Когда я переоделась, Сяое заплела мои длинные волосы в две косы, набросила мне на голову яркий и красивый платок, закрывающий половину лица, и вытолкнула меня из сарая.

Когда я впервые пыталась сбежать, то не успела рассмотреть местность. Теперь, оглядевшись, я поняла, что нахожусь в оживленном лагере. Несмотря на то что сейчас была ночь, повсюду мерцали огни. У дороги стояло несколько повозок. Вдали, возле земляных домиков, горели костры. Несколько женщин неуверенно жались друг к дружке – одеты они были, как и я, в платья и головные уборы северных варваров.

Небо медленно светлело, холод пробирал до костей. Вероятно, миновала пятая ночная стража [80]. Двое здоровяков и Сяое волокли меня в одну из повозок, окна которой были плотно занавешены.

Вдруг я услышала женский крик – несчастная рыдала и стенала, стоны ее прерывались свистом кнута.

– Сжальтесь, прошу! Мой малыш еще не отнят от груди, он не сможет жить без матери! Умоляю, отпустите!

– Заткнись! Твой муж тебя продал! А каким чистейшим серебром он расплатился со мной! Веди себя хорошо, и, кто знает, быть может, лет через восемь или десять я тебя отпущу! Будешь вести себя плохо – забью до смерти!

Женщина вцепилась в оглоблю повозки, отказываясь садиться в нее. Стоящий позади нее рослый верзила хлестал ее кнутом, не обращая внимания на надрывные завывания женщины.

Сердце мое замирало от страха, я вся неосознанно сжалась, как вдруг кто-то схватил меня за руку. Это был Хэлань Чжэнь – он тоже был одет как северный варвар.

– Это проститутки. Их продали в Ниншо, чтобы они обслуживали солдат.

Я ужаснулась его словам.

– Садись в повозку и не дай им тебя отхлестать. – Он слабо улыбнулся и повел меня к повозке.

Когда повозка с зашторенными окнами тронулась, я прижалась к стене, вслушиваясь в стук конских копыт, в голове вспышками молний проносились тысячи мыслей.

Оказывается, они притворились торговцами и переодели меня в проститутку, чтобы проникнуть в Ниншо. Обычно проституток отправляли вместе с запасами провианта и фуража. Такой груз мог беспрепятственно проходить через заставы – для этого не нужно было предоставлять верительную бирку, которую можно получить только в военном министерстве. Поставка необходимых ресурсов, да еще и с проститутками – как еще безопаснее можно было проникнуть в Ниншо?

Совсем скоро мне предстояла встреча с Сяо Ци.

Сяо Ци – мой муж, главнокомандующий сильнейшего войска Поднебесной – сможет ли он меня спасти? Я закрыла лицо и горько засмеялась.

– Что смешного?

Хэлань Чжэнь приподнял мое лицо за подбородок, голос его на удивление оказался тихим и даже нежным. Я отвернулась, не желая смотреть на него.

– Разве ты не радуешься возможности наконец воссоединиться со своим мужем?

Он погладил мое лицо холодными пальцами – я мелко задрожала, но так ничего ему и не ответила. Больше он ничего не сказал, только спокойно смотрел на меня.

Вдруг повозку резко тряхнуло, отчего меня подбросило вперед и я ударилась о стенку. Хэлань Чжэнь потянулся, чтобы помочь мне. Я отшатнулась, избегая его прикосновений.

– Неужели я настолько тебе противен? – Он смотрел на меня и горько улыбался. – Не ты ли мне сказала, что в этом нет ничего плохого? В тот день я был так счастлив услышать от тебя эти слова… Я не ожидал, что первой, кто скажет эти слова после моей матери, будешь ты.

Для меня в этих словах не было ничего особенного, но почему они были так важны для него?

Он снова слабо улыбнулся и пробормотал:

– Раньше, чтобы я ни говорил, чтобы я ни делал, все смеялись надо мной или кричали на меня. Если кто-то бил меня, а я отвечал – виноват был только я. А потом мама обнимала меня и говорила: «Чжэнь-эр, ты не сделал ничего плохого…»

Не понимаю, почему он вдруг решил заговорить о прошлом, но я слушала его, и от его слов мне стало немного грустно.

Он смотрел словно в никуда и продолжил:

– В тот день, когда ты сказала это… я подумал о своей матери… подумал, что это она мне говорит…

Я тихо спросила:

– Твоя матушка знает, чем ты сейчас занимаешься?

Он напрягся и холодно ответил:

– Она давно мертва.

Я не знала, что ответить, и просто молча опустила взгляд.

– Она всегда называла меня Чжэнь-эр, – произнес он, а затем спросил: – А тебя как мать называла?

– А-У, – честно ответила я, пусть и не желая, чтобы он знал об этом.

Он улыбнулся, чуть приподняв густые брови, и дымка в его глазах сменилась чистотой родниковых вод.

– А-У, А-У. – Он дважды просмаковал мое имя так тепло и нежно. – Очень приятно звучит.

Я не понимала, как отличить сидящего передо мной человека от злого и раздражительного молодого господина, коим и был настоящий Хэлань Чжэнь.

В повозке были только я и Хэлань Чжэнь. Вел ее крупный мужчина с бородой. Позади ехало еще несколько повозок.

Когда мы останавливались возле почтовых станций [81] немного отдохнуть, я помогала кормить лошадей. Сяое тоже переоделась в проститутку и не отходила от меня ни на шаг. Вела я себя предельно осторожно, но никак не могла найти удобный момент, чтобы позвать на помощь, не говоря уже о том, чтобы сбежать.

Чем дальше мы продвигались на север, тем ближе был город Ниншо. Я очень часто смотрела на это место на императорских картах. Но никогда не думала, что впервые ступлю на эти земли в таком положении.

Этот стратегически важный город раньше носил не такое название.

Генерал Ниншо Сяо Ци именно на этих землях нанес сокрушительное поражение туцзюэ, положив конец многолетней войне на северной границе, благодаря чему прославился на весь север. В качестве награды за столь исключительную заслугу и беспримерный подвиг этот город переименовали в честь генерала.

Жители этого города пролили слишком много кровавых слез. Теперь Сяо Ци, главнокомандующий сорокатысячным войском, держал под своим началом гарнизон в Ниншо, благодаря чему северная граница долгие годы оставалась неприступной. Ниншо – город, который не смогли отвоевать лучшие кавалеристы туцзюэ, стал логовом тигра, в которое собрался бесстрашно наведаться Хэлань Чжэнь с жалкой кучкой людей.

Что же он задумал в качестве отмщения? Какой зловещий заговор вынашивал? Чем ближе мы подбирались к Ниншо, тем тревожнее мне становилось. Меня пугала неизвестность – с чем я столкнусь, когда ступлю на эти земли? При каких обстоятельствах я встречусь с Сяо Ци? Как он отреагирует на мое появление? А как на заговор хэланьцев?

До Ниншо оставалось полдня пути. С наступлением ночи путь через горы наводнил густой туман, лошади с тяжелыми повозками за собой двигались неохотно. Пришлось сделать привал на почтовой станции Чанфэн.

Как только мы покинули повозку, Сяое отвела меня в комнату на постоялом дворе, она следила за каждым моим шагом. Эти дни я была послушна и молчалива, не сопротивлялась и даже иногда была нежна с Хэлань Чжэнем. Возможно, именно благодаря моему послушанию Хэлань Чжэнь теперь не так раздражался на меня и даже был ко мне внимателен. Чего не скажешь о Сяое – при любой удобной возможности она обязательно бросала в мою сторону несколько резких слов. Я подозревала, что она была влюблена в Хэлань Чжэня.

В комнату принесли ужин – сегодня подали кашу с фаршем и душистым луком. Когда я потянулась за деревянной ложкой, Сяое быстро выбила ее у меня из рук и бросила мне пару холодных, приготовленных на пару пампушек.

– Ты заслужила только это!

Пампушки покатились по столу и упали на пол. Я взглянула на Сяое.

– Шлюха, смерти ищешь?! На что уставилась?! Еще раз посмотришь на меня, я тебе глаза вырежу!

– Хорошо! Вырезай! – Я улыбнулась. – А потом не забудь передать мои глаза твоему молодому господину. Интересно, как он тебя вознаградит за это?

Она вскочила со своего места, ее лицо и уши загорелись от ярости.

– Не надоело повторять «молодой господин»? Думаешь, я не замечаю, как ты пытаешься его соблазнить? Перед смертью никак не надышишься?

– Как жаль, что ты не видишь этого собственными глазами, питаясь безудержными фантазиями о твоем молодом господине. – Я скосила на нее глаза.

Сяое не находила себе места от злости, казалось, она готова изрешетить меня взглядом.

– Бессовестная, наглая сучка! – Сяое трясло от злости. – Через три дня я увижу, как ты подохнешь! Три дня!

Мое сердце замерло. Неужели они собрались воплотить свой план так скоро?

– А если Хэлань Чжэнь передумает? – Я вскинула брови, продолжая раздражать ее. – Вдруг я так ему понравилась, что он не сможет меня убить?

Она рассмеялась как обезумевшая, у нее даже лицо перекосило.

– Думаешь, что сможешь нарушить наши планы? Сяо Ци сравнял с землей наш дом, убил наших родных! Молодой господин всем сердцем ненавидит его! Вы двое заплатите жизнью за наших родных, за Хэлань!

Ее пронзительный смех сочился от яда и желания скорее отомстить.

Я ничего не ответила, но сердце напряглось от мучительного ожидания. Три дня…

На столе передо мной мерцал огонек масляной лампы. В углу стояла покрытая грудой одеял кровать. Это был мой последний шанс, у меня не было больше времени ждать. Я должна была рискнуть. Я молча наклонилась и подняла с пола хлебцы.

Сяое холодно фыркнула:

– Сучка, хватит смелости съесть их?

Я продолжала ее игнорировать, смахнула пыль с хлебцев и аккуратно положила их на стол рядом с лампой.

– Не хотелось бы растрачивать такие хорошие пампушки. – Я улыбнулась, взглянула на Сяое, схватила лампу и швырнула ее прямо на стоявшую рядом кровать. Масло вылилось, одеяло вспыхнуло. Сяое побледнела от ужаса и бросилась к кровати, принявшись бить руками по горящему одеялу.

На севере сухой климат, поэтому ватное одеяло разгорелось моментально. Пламя стремительно вырвалось по стене на крышу – теперь его точно так просто не потушишь. Сяое била по огню, языки которого принялись ласкать подол ее платья – он чуть не загорелся. Она поспешно отскочила, и бушующее пламя мгновенно захватило столы и стулья.

Я выбежала из комнаты.

Хэлань Чжэнь и остальные жили в комнате слева – я в отчаянии побежала по коридору направо. Позади кто-то кричал:

– Пожар! Воды!

Все засуетились, на постоялом дворе началась суматоха. Кто-то пробежал мимо меня, несколько человек уже тащили ведра с водой. Я опустила голову, спрятав лицо, и, пользуясь суматохой, пробивалась к выходу.

Навстречу смерти

За окнами царила темная ночь, затянутая густым туманом. Нужно было быть решительнее! Стиснув зубы, я пробивалась к выходу. Среди людей я не могла отличить друзей от врагов, поэтому не могла просить о помощи. Вдруг из-за угла выскочил человек, и перед глазами потемнело, незнакомец зажал мне рот рукой и потащил в укромное место под карнизом.

– Ванфэй, не рискуйте. Подчиненный прибыл по приказу Юйчжан-вана, чтобы спасти ванфэй.

Вытаращив глаза, я недоверчиво уставилась на незнакомца. В темноте я не могла разглядеть лица здоровяка, но его голос с сильным акцентом показался мне знакомым. Не успела я опомниться, как этот мужчина схватил меня за талию, перекинул через плечо и широким шагом вышел из тени. Держал он меня крепко, я не могла пошевелиться, сердце бешено билось в груди, в голове вихрились тысячи мыслей.

Когда мы оказались во дворе, он закричал:

– Чья-то шлюха сбежала! Раз папочка поймал ее, значит, теперь она принадлежит папочке!

– Мать твою! Ах ты тварь неблагодарная!

Тут послышался голос бородатого здоровяка:

– Дружище, спасибо что поймал ее, жаль было бы столько денег потерять!

Все завертелось перед глазами – меня швырнули прямо в руки бородача. Он болезненно скрутил мне руки, выворачивая плечи. Я притворилась, что отчаянно сопротивляюсь, при этом тайком разглядывала незнакомца, поймавшего меня в коридоре.

Мужчина в серой одежде и ботфортах расхохотался и холодно усмехнулся:

– Благодарю за любезность, благодарю. Вот только она тот еще живчик. Надеюсь, ловил я ее не за просто так.

Здоровяк с бородой заискивающе улыбнулся и нащупал в кармане, в рукаве, кусочек серебра.

– Подарок пустяковый, позволь угостить дагэ [82] кувшином отменного вина. Я лишь прошу понимания – так уж вышло, что впервые занимаюсь подобным бизнесом.

Незнакомец принял серебро, сплюнул на землю и хмыкнул:

– Девчонка-то эта – красавица. Ты точно сможешь продать ее за хорошую цену. Вот продашь, тогда и угостишь дагэ хорошим вином!

Незнакомец расхохотался, подошел ко мне и посмотрел прямо в глаза. Казалось, у него сейчас слюни потекут. Он протянул руку и сжал мой подбородок.

– Какое личико хорошенькое. Бешеная она или нет, это несущественно… Ты уж глаз с нее не спускай! За эти два дня точно продашь. Смотри, чтобы серебро твое не пропало зря!

Бородатый здоровяк заискивающе улыбнулся и потащил меня прочь.

Боль пронизывала мышцы скрученных за спиной рук. Я шла и думала об услышанном – меня одолевали смешанные чувства.

Когда он сказал, что меня «точно продадут за два дня», то сжал мой подбородок и внимательно на меня посмотрел. Хотелось думать, что это означало, что меня спасут в ближайшие два дня. Если только он в самом деле был человеком Сяо Ци. Быть может, его люди уже давно наблюдали за Хэлань Чжэнем. А если это так, значит, Сяо Ци знал о планах Хэлань Чжэня и о том, что он задумал воплотить их через три дня. Сяо Ци, Юйчжан-ван, человек, за которого я вышла замуж, в конечном счете не разочаровал меня. Ладони вспотели, я ужасно нервничала, сердце бешено билось в груди. Неужели он пришел спасти меня.

Я была уверена, что осталась совсем одна, лишенная всякой поддержки, что никто больше не поможет мне. Но в тот самый момент, когда я потеряла всякую надежду, луч света разогнал тьму. Человек, которого я меньше всего ожидала увидеть, появился в самый нужный момент. Я закусила губу, терпя боль, наслаждаясь радостью. В моем сердце больше не было места страху.

Лицо и голос того незнакомца снова и снова вспыхивали в моем сознании. Я была уверена, что где-то видела его раньше. Когда мы выезжали, рослый верзила хлестал кнутом женщину под ее надрывные завывания и просьбы. Это точно был он! Каждый мускул напрягся, колени ослабели.

Получается, что уже тогда на пастбище были люди Сяо Ци. И это значило, что Сяо Ци знал о моем местонахождении с момента похищения. Пока Хэлань Чжэнь всеми правдами и неправдами пытался затесаться среди повозок с провиантом и проститутками, Сяо Ци невозмутимо ждал момента, когда тот окажется в ловушке.

О чем Сяо Ци вообще думал? Почему он не спас меня сразу? Что ему помешало? Неужели он не понимал, что моя жизнь была в смертельной опасности, что меня в любой момент могли подвергнуть пыткам? Ему как будто была безразлична безопасность собственной жены, оказавшейся в лапах его врагов. Меня бил озноб. Сознание будто подбрасывало меня в толщу облаков, а затем роняло вниз, на землю.

Пожар потушили. Ветер разносил остатки дыма и смога. Бородач затолкал меня в покои Хэлань Чжэня. Внутри оказалось несколько человек – они молча стояли и смотрели куда-то в сторону. Хэлань Чжэнь в простой потертой одежде с каменным лицом сидел на стуле. Посреди комнаты позорно склонилась Сяое – волосы ее были растрепаны, лицо грязное, с остатками сажи и копоти. На меня Хэлань Чжэнь внимания не обратил, он не сводил глаз с Сяое.

– Сяое, как она сбежала?

Девушка подняла голову и уставилась на меня. Казалось, от накопившегося гнева из ее глаз вот-вот хлынет кровь.

– Рабыня недосмотрела за ней. Она подожгла комнату и, воспользовавшись суматохой, бежала.

Хэлань Чжэнь покосился на меня и улыбнулся – нежно, незлобно.

– Какая пылкая женщина. Очень хорошо. Мне нравится.

Я молчала и холодно взглянула на него в ответ, стараясь сохранять спокойствие, твердость и не выказывать страха.

Он снова посмотрел на Сяое и сказал:

– Из-за своей невнимательности ты чуть не лишила меня жизни.

Сяое упала на пол в земном поклоне.

– Рабыня осознает свою вину и ждет наказания от молодого господина!

Лицо его побелело.

– Ты – ничтожество, какой смысл тебя наказывать?

Сяое съежилась на земле.

Хэлань Чжэнь равнодушно продолжил:

– Дело даже не в том, что мне тебя не жаль, а в том, что я должен научить других, как дóлжно себя вести и как не стать таким же ничтожеством, как ты… Со Ту, отрубить ей руку.

Сяое задрожала, лицо ее сделалось мертвенно-белым. Она впилась взглядом в Со Ту. Бородач с суровым выражением лица шагнул вперед, впился в ее плечо пальцами, похожими на когти ястреба, и свободной рукой со свистом обнажил меч, высоко занося его над головой.

– Нет! Умоляю! Я должна заботиться о молодом господине! Не отрубайте мне руку!

Обезумевшая от ужаса Сяое вырвалась из рук Со Ту, бросилась вперед и упала к ногам Хэлань Чжэня, хватаясь за полы его одежд и ударяясь лбом о пол в частых поклонах. Здоровяк схватил ее за волосы, оттащил от хозяина и занес меч, желая скорее выполнить приказ.

– Стойте! – крикнула я. – Хэлань Чжэнь, неужели ты только и можешь, что вымещать свой гнев на ни в чем не повинных людях и притеснять женщин?

Все замерли. Хэлань Чжэнь медленно повернул голову и холодно посмотрел на меня.

– Это я устроила пожар – она тут ни при чем. Даже если ты лично будешь следить за мной, я все равно убегу!

Он долго угрюмо прожигал меня своим ледяным взглядом, затем так же холодно улыбнулся и произнес:

– Хорошо. Теперь я лично буду следить за тобой.

Верный своему слову, он действительно запер меня в своей комнате.

Несмотря на то что мы остались вдвоем в одном помещении, Хэлань Чжэнь меня не тронул. Он приказал принести ему ватное одеяло, постелил его на пол и сел на него, поджав под себя ноги. Закрыв глаза, он погрузился в медитацию. Я не решилась лечь на его кровать, и остаток ночи бдительно не спала.

Как только рассвело, мы покинули постоялый двор и вновь двинулись в Ниншо.

К полудню повозка неторопливо двигалась по дороге. Галдели люди, ржали кони. За стенами повозки царило какое-то волнение. Сквозь тяжелый полог ничего не было видно, а из-за шума трудно было разобрать, что происходит. Я прижалась к стенке, прислушалась, вдохнула полной грудью и почувствовала сухой холодный воздух.

Мы прибыли в Ниншо. К Сяо Ци. Эта мысль придала мне смелости и спокойствия. Я поняла, что наконец была не одна. Затеплился огонек надежды. Повозка привезла меня в город к моему мужу. Я ждала встречи с ним. Неважно, где, когда и при каких обстоятельствах.

Голоса стихли, меня вытолкали из повозки и чем-то накрыли голову. Краем глаза я успела разглядеть казармы. Мы прошли несколько порогов, налево, затем направо и наконец остановились. С головы сняли накидку, и я оглянулась. Я оказалась в сияющей чистотой комнате. За дверью виднелся небольшой дворик, огороженный белыми стенами.

Дверь охраняла личная стража Хэлань Чжэня, его самого не было, что меня удивило. Зато рядом оказалась Сяое.

С наступлением ночи я, не раздеваясь, легла в постель. Сяое стояла у двери с ножом. Лунный свет проникал через окна пограничной заставы, покрывая землю, подобно инею.

– Ты не устала стоять так весь день?

Сон не шел, поэтому я решила поговорить с Сяое.

Она проигнорировала меня, а встретившись со мной взглядом, посмотрела злобно и холодно.

– Я в долгу перед тобой, – мрачно сказала она. – Если у тебя есть какие-нибудь пожелания перед смертью, говори.

Я хотела рассмеяться, но не смогла. И желаний никаких придумать не могла. Перед глазами пронеслись лица моего брата, родителей, Цзыданя. Я обняла колени, покачала головой и слабо улыбнулась.

– Тебе правда совсем ничего не хочется? – Сяое удивленно посмотрела на меня.

За последние восемнадцать лет у меня было все – от целого зала самоцветов до безграничных средств к существованию. Как оказалось, теперь мне и вправду ничего не хотелось.

Если однажды я исчезну из мира, моим родителям, брату, Цзыданю… конечно, им станет грустно, но ненадолго. Печаль отступит, они проживут мирную жизнь и умрут счастливыми. Ничего не изменится.

– Молодой господин прибыл!

За дверью началось какое-то движение. Я быстро натянула на себя одеяло, чтобы прикрыться, – привести себя в порядок я не успела. Дверь открылась, и порог перешагнул Хэлань Чжэнь, заложив руки за спину.

В серебристом лунном свете его одежда сияла белее снега, отчего Хэлань Чжэнь казался одиноким и неживым. Он вошел, не проронив ни звука. Поглядел на меня, сидящую на кровати, обхватившую колени руками. Внимательно всмотрелся в мое скрытое во тьме ночи лицо.

Он двинулся к кровати, махнул рукавом в сторону Сяое и приказал:

– Прочь!

– Молодой господин!

Сяое рухнула на колени.

– Заложница расхрабрилась, молю молодого господина помнить о великой мести!

Хэлань Чжэнь взглянул на нее сверху вниз.

– Что ты сказала?

Сяое напряглась и ответила дрожащим голосом:

– Никто не пожалеет, если рабыня умрет, но позвольте рабыне прислуживать молодому господину, как и раньше! Позвольте рабыне сказать! – Она упрямо подняла залитые слезами глаза и сказала: – Сколько дней мы ждали начала великой мести, сколько людей погибло. Успех или поражение зависят от завтрашнего дня!.. Если молодой господин падок до женской красоты и сбился с пути, кто тогда не посрамит память всего рода Хэлань и отомстит кровью за все павшие души?!

Хэлань Чжэнь не сводил с нее глаз. Лунный свет падал на его лицо, отчего оно стало пугающе белым.

– Благодарю тебя за преданность, – спокойно сказал он.

С этими словами он замахнулся и с силой оттолкнул Сяое – падая, она ударилась головой об угол стола. Она сплюнула кровь и без сил сползла на пол.

В смятении, даже не подумав о своем внешнем виде, я вскочила с постели и помогла Сяое подняться. Из уголка рта Сяое капала кровь, лицо ее было белее бумаги. Ее трясло от ярости, она не могла вымолвить ни слова.

– Хэлань Чжэнь, ты… – Я была вне себя от злости. Я просто не могла поверить, как человек в чистых, незапятнанных одеждах способен с такой легкостью срываться на слабой, но всем сердцем преданной ему женщине!

Он отряхнул рукав и сказал:

– Уведите ее.

Стоящий за дверью телохранитель молодого господина зашел в комнату и вывел Сяое. Прежде чем она скрылась за дверью, я успела заметить ее затуманенный от боли взгляд, устремленный на Хэлань Чжэня. С какой же тоской она посмотрела на него.

Хэлань Чжэнь подошел к кровати, сел и коснулся моего лица рукой, которая только что с такой силой ударила Сяое. Я застыла, боясь шелохнуться. По телу пробежал холодок.

– Убить человека – это так просто. – Он улыбнулся и откинул с моего лица прядь волос. – Меня никогда не волновало, сколько человек я убил. Но от одной мысли, что завтра мне придется убить тебя, меня одолевает печаль.

Пара черных зрачков сверкнула в лунном свете – в его глазах действительно затерялась печаль.

– Всякий раз Небо сначала одаривает меня чем-то прекрасным, а затем разрушает это на моих глазах. Чем больше мне что-то нравится, тем меньше шансов, что это станет моим. – Не отводя взгляда от моих глаз, он склонился к моему лицу. – Я родился с ужасной судьбой, я проклят, именно поэтому все, что я полюблю, будет уничтожено.

От слова «полюблю» из его уст я онемела. Глаза его горели от совершенно безумной печали.

– Ты достойна быть моей женщиной. Такая свирепая. Такая красивая. И такая… порочная… – Он приподнял мое лицо за подбородок и влюбленно посмотрел в глаза. – Если бы я не был принцем, а ты не была бы моим врагом, быть может, тогда ты… Или я настолько тебе противен?

– Ты противен мне, но это никак не связано с твоим происхождением. – Я всмотрелась в его красивые черты лица и поняла, что у него действительно лицо настоящего принца. – Я ненавижу тебя за то, что ты унижаешь слабых, вымещаешь свой гнев на ни в чем не повинных людях и за то, что ради мести беспощадно убиваешь людей.

Мои слова не задели его, он не рассердился, только взгляд стал печальнее.

– Я родился таким человеком… родился с такой судьбой.

Мне так хотелось возразить ему, но я не знала как.

Он не сводил с меня глаз.

– Знаешь, как я выжил? Если бы я не захватил инициативу и первым бы не нанес удар, я бы точно погиб. Никто никогда не был ко мне милостив. Кроме моей матери. Кроме тебя.

Он опустил глаза и горько улыбнулся:

– У тебя очень доброе сердце.

Сегодня Хэлань Чжэнь напоминал мне беспомощного ребенка. Он никогда еще таким не был.

– Когда ты схватила кинжал и захотела убить меня, ты ведь совсем не струсила. Ты была готова убить человека. Я понимаю твои чувства… Но как же ты тепло посмотрела на меня – как моя мать. Я был готов умереть от твоих рук, понимаешь?

Он осторожно обнял меня за плечи и медленно заключил в свои объятия. Я услышала, как быстро-быстро билось в его груди сердце. Я не сопротивлялась, вела себя послушно и спокойно. В момент тишины я позвала его по имени:

– Хэлань Чжэнь, люди не испытывают к тебе злобу… Если бы ты жил мирной жизнью, у тебя рядом всегда было бы много женщин, которые были бы нежны к тебе…

Он взглянул на меня и сказал с улыбкой:

– Мне не нужно много женщин. Мне нужны только две головы – твоя и твоего мужа.

Холод сковал меня с головы до ног. Но я заставила себя тоже улыбнуться.

– Даже если ты убьешь Сяо Ци, ты не сможешь вернуть свою страну. Ты только можешь попросить своих сородичей похоронить тебя рядом с твоими родными.

Жестокая, ледяная усмешка сквозь дымку ночного тумана проглядывала в его черных, как смоль, глазах.

– Я расскажу тебе историю. – Он сел поудобнее. – У правителя Хэлани была дочь невероятной красоты. Она была настолько уважаема, что один взгляд на нее считался ужасным оскорблением. Ты очень на нее похожа. Правитель выдал дочь замуж за самого благородного воина. В тот день на свадьбе присутствовал наследник туцзюэ – увидев, какой красоты она была, он похитил ее у всех на глазах прямо во время церемонии. Правитель Хэлани боялся оскорбить своих союзников, а потому в бессилии наблюдал ее унижение. Она была слабой, нежной женщиной, ей не хватало храбрости, чтобы оказать сопротивление. Наследник туцзюэ осквернил ее, после чего она родила двойняшек.

Хэлань Чжэнь рассказывал старую историю и улыбался.

– Правящий род Хэлани посчитал ее детей величайшим позором. Правитель отказался от собственной дочери и внуков и изгнал их из дворца. Единственный, кто оставался непоколебимо предан принцессе, – это капитан дворцовой стражи. Он во всем помогал ей, учил детей читать, сына ее обучал боевым искусствам.

Я посмотрела на красивое лицо Хэлань Чжэня и почувствовала болезненный укол в сердце.

– Дети мало-помалу подросли, и все трое жили, помогая друг другу, проживая полную лишений и горестей жизнь. Однажды ее дочь тяжело заболела, и царевна отправила сына просить помощи во дворце. Там его обозвали ублюдком и прогнали прочь. Много лет спустя наследник туцзюэ послал человека, чтобы найти мальчишку и похитить его.

Я выпалила:

– Но почему он раньше отказывался признавать в нем своего сына?

– Его единственный сын погиб на войне, а наследников у него не осталось, – ухмыльнулся Хэлань Чжэнь. – Тогда-то он и вспомнил, что в Хэлани есть один его отпрыск.

Я промолчала.

– Когда мальчишку похитили, между туцзюэ и жителями Центральной равнины началась война – Хэлань оказался между ними. Война оказалась хэланьцам не по зубам, люди страдали от страшных бедствий. Мальчишка, оказавшись на землях туцзюэ, зная, как страдают его родные, ничего не мог сделать.

Он задрал голову, не в силах сдержать падающие с глаз слезы.

– Туцзюэ, потерпев поражение, бежали на север. Мальчишка молил о смерти, но наследник передал его в руки караульного отряда и отправил в Хэлань найти свою мать. – Он замолчал, зрачки его резко сжались, и он перешел к самой жестокой части своей истории. – Но было слишком поздно. Он опоздал всего на день… Правитель Хэлани был повержен, вся страна была уничтожена руками Сяо Ци, повсюду лились реки крови. Он предал смертной казни всех членов правящей фамилии, не пощадив ни женщин, ни детей. Конечно, у мальчика еще теплилась надежда, что его мать просто изгнали, что ее не казнили. Но когда он пришел в деревню, где жила его мать, то увидел, что вся деревня была охвачена огнем. Среди развалин своего дома он нашел два обгоревших трупа – своей матери и сестры.

У меня перехватило дыхание, и перед глазами предстали ужасные образы. Я видела, как отчаявшийся мальчик пронзительно кричал среди руин. В страшной войне человеческие жизни не дороже жизней муравьев. Королевский род или простолюдины – война не пощадила никого. Сяо Ци убивал мирный народ, они тяжело пострадали от ужасов войны. Не каждый генерал умывает руки в крови невинных жертв, не у каждого генерала заслуги строятся на грудах костей.

Хэлань Чжэнь застыл, словно камень. Он крепко сжимал мою руку – ладонь его была ледяной, без намека на тепло.

– То, что в тот день волновало меня больше всего, – обратилось в пепел. У меня не осталось ни страны, ни рода, ни дома. Я превратился в одинокого призрака, у которого не было пути назад. Со Ту, капитан дворцовой стражи, который все это время заботился о моей матери, нашел меня и отвел к дворцовым слугам, которым посчастливилось сбежать. Он назвал меня своим молодым господином и поклялся жизнью, что поможет мне отомстить за Хэлань.

Глаза его снова обезумели и пугающе блеснули в темноте.

– Забавно! С чего это я должен мстить за Хэлань?! Что еще за молодой господин? Какой-то ублюдок от наследника туцзюэ, брошенный родственниками! Все это не имеет значения! Не имеет никакого значения! Ублюдок я или молодой господин – я сделаю все, чтобы отомстить за мать и сестру! И тот, кто причастен к их гибели, заплатит за это!

Я не находила слов, сердце сжималось от горечи.

От постоянных войн испил горя не только Хэлань Чжэнь, но и простые жители – многие лишились матерей, отцов, сестер и братьев… В сердце этого одинокого молодого господина мать и сестра были чем-то единственно хорошим, что у него оставалось. Горечь и скорбь он вынужден был нести в одиночку, не желая принимать жалость. А весь его гнев был направлен на моего мужа, мою семью и мою страну. И в его непоколебимом желании отомстить я стала пешкой.

Воплощение ужаса

В тот самый момент в темной комнате я вспомнила, как однажды тетя сказала мне, что у каждого человека есть самое дорогое и важное воспоминание из прошлого. Оно укореняется глубоко в сердце и становится бесценным для человека. И если кто-то бесцеремонно попытается посягнуть на него, человек будет изо всех сил защищать его, возможно, даже ценой собственной жизни. Если бы на месте этого человека оказалась я, если бы я увидела, как пострадал самый дорогой мне человек, я бы провела остаток жизни, обдумывая план мести.

– Ты когда-нибудь кого-нибудь ненавидела так сильно? – спросил меня Хэлань Чжэнь.

Ненависть – это слово смутило меня.

– Нет. – Я опустила взгляд и грустно улыбнулась. – Мне некого ненавидеть.

Те, кто на протяжении всей моей жизни лишь пользовались мной, те, кто предавал меня, были мои родные и мой муж. Как я могла их ненавидеть? Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:

– Если в один прекрасный день ты поведешь войско на юг, чтобы захватить Центральную равнину, ты пощадишь женщин, детей и стариков?

Он пристально смотрел на меня, чуть наклонил голову, но не ответил.

Не отводя взгляда, я продолжила:

– Если ты убьешь меня, разве ты не продолжишь отнимать невинные жизни? У тебя были мать и сестра, а у меня еще живы родители и братья. Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы другие сделали тебе. Как то, что ты задумал, можно сравнить с поступками Сяо Ци? Он сражается за свою страну, а ты – из личной обиды. Ты думаешь, что не делаешь ничего плохого. Но что плохого тогда сделал Сяо Ци?

– Заткнись! – Он разозлился, замахнулся и моей щеки коснулся ветерок, но не его ладонь. Он собрал все свои силы, чтобы сдержать ярость. Однако глаза его налились кровью, в них читалось желание убивать.

– Ты очень стараешься снять вину с Сяо Ци, покаяться за его ошибки. Все люди Центральной равнины лицемерны и коварны. Мужчины должны умереть, а женщины не заслуживают доверия! Настанет день, когда я истреблю южных инородцев и сравняю с землей все дома Центральной равнины!

Он вжал меня в угол стены – мне некуда было бежать. Глядя на его безумное, перекошенное лицо, я совершенно ясно осознала: кровавая вражда между народами тянется из поколения в поколение, убийства не закончатся никогда.

На поле брани есть только победители и проигравшие. Нет правых, нет виноватых. Генералы заливают поля сражений кровью, только чтобы простые люди могли наслаждаться миром. Если бы Юйчжан-ван не сражался эти десять лет, защищая свою страну, женщины и дети Центральной равнины подверглись бы гонениям со стороны инородцев.

– Хэлань Чжэнь, ты пожалеешь об этом. – Я гордо улыбнулась. – Пожалеешь, что стал врагом Сяо Ци.

Зрачки Хэлань Чжэня сузились, он склонился к моему лицу и сжал подбородок.

– Он даже собственную жену защитить не способен. Твой Сяо Ци не более чем мясник!

Он держал меня крепко, но я все равно нашла в себе силы, чтобы ответить:

– Я не буду жалеть о смерти, но у тебя ничего не выйдет.

Руки Хэлань Чжэня были подобны железным клещам – он впился в мое горло и начал сжимать. Я зажмурила глаза и скорчилась от боли, тогда он склонился к моему уху и с холодным смешком сказал:

– Правда? Тогда открой глаза и смотри!

Его рука забралась под мои одежды и медленно потянула за пояс. Холодные губы впились мне в ухо.

– Может, тогда станешь моей женщиной? Когда я убью Сяо Ци, ты не останешься одинокой вдовой.

Я почувствовала во рту вкус крови – не заметила, как прокусила себе губу, стараясь болью заглушить ярость и унижение. Он толкнул меня на постель. Я не сопротивлялась, лишь презрительно улыбалась.

– Хэлань Чжэнь, твоя мать наблюдает за тобой с небес.

Хэлань Чжэнь замер, грудь его вздымалась от злости, а лицо стало мертвенно-бледным. В темноте я не видела его глаз и выражения лица. Затем он медленно встал и отошел от кровати. Я смотрела на его прямую, окостенелую спину. Хэлань Чжэнь походил на живого мертвеца.

Прошел еще один день. Сегодня все должно было случиться. Но ни Хэлань Чжэнь, ни Сяо Ци не предприняли никаких действий. Я оставалась запертой в маленькой комнате. Никто не входил, не приносил ни еды, ни воды. С наступлением ночи в комнате ничего не было видно.

Я свернулась калачиком у изголовья кровати и потянула к лицу ворот платья, думая, что это поможет закрыть следы унижения и боли. Вот только никакого воротника не хватит, чтобы скрыть их. Я не хотела, чтобы Сяо Ци увидел меня такой – несчастной и униженной. Если он и увидит мое тело, оно должно быть чистым и ухоженным.

Вдруг дверь распахнулась и комнату залило светом факела. Хэлань Чжэнь стоял в дверях в черной накидке, ниспадающей до пола, сливающейся с густой темнотой ночи. Позади него стояли бородач и еще восемь человек в черных доспехах. Все были в плащах.

Хэлань Чжэнь подошел ко мне. Он походил на привидение.

– Пора? – Я спокойно встала и пригладила растрепанные волосы.

Хэлань Чжэнь потянул руку и схватил меня за подбородок.

В лунном свете его лицо белело, как снег. Пальцы были холодные, тонкие губы слегка дрожали.

– Сегодня, если ты не умрешь… если я не умру… я отвезу тебя в пустыню…

Слова давались ему с огромным трудом. Он старался не раздражаться.

– Даже если ты отвезешь туда мой труп, Сяо Ци отвоюет его обратно. Тебе не достанется ничего, – спокойно ответила я.

Он не шелохнулся. Его пристальный, налитый пылкой яростью взгляд постепенно охладился. В комнатку вошел бородач и протянул Хэлань Чжэню черную шкатулку. Хэлань Чжэнь положил одну руку на крышку шкатулки. Уголки его глаз чуть дернулись в несостоявшейся улыбке. Бородач пробормотал едва слышно:

– Молодой господин, время.

Лицо Хэлань Чжэня стало почти прозрачным от бледности. Вдруг рука его задрожала, он поднял крышку шкатулки. Внутри лежал изысканный, украшенный яшмой нефритовый пояс. Он медленно достал его и повернулся ко мне.

Я отшатнулась, избегая его прикосновений. Мне не нравился этот пояс, в нем таилась какая-то опасность. Меня словно хотели обвить ядовитой змеей. Здоровяк с бородой схватил меня, удерживая на месте. Хэлань Чжэнь обхватил нефритовым поясом мою талию, с характерным звуком защелкнул замок. Нежно погладив пояс ладонью, Хэлань Чжэнь сказал:

– С этого момента тебе лучше вести себя хорошо. – Он усмехнулся. – Пояс этот содержит в себе то, что называется «юлинь [83]», – опаснейший и очень ядовитый порошок. Повредишь пояс – и все в радиусе нескольких чжанов вспыхнет и сгорит дотла.

Я застыла на месте, боялась лишний раз вдохнуть.

– Помолись небесам, чтобы я быстрее зарубил Сяо Ци, тогда, может, и ты поживешь подольше.

Хэлань Чжэнь нежно погладил меня по лицу, но улыбка его на глазах становилась злее и кровожаднее. Он накинул мне на плечи плащ. В лунном свете я разглядела хорошо знакомую эмблему алого тигра. Такие отличительные знаки носила охрана императорского комиссара.

Значит, они собрались пробраться в военный лагерь под чужой личиной? Я испугалась, в голову лезли самые недобрые мысли. Не успела я опомниться, как Хэлань Чжэнь схватил меня за запястье.

– Следуй за мной и помни: один неосторожный шаг, и ты сгоришь в ядовитом пламени.

Мои руки и ноги похолодели от ужаса, я с трудом заковыляла за ним.

Холодный ночной ветер подхватывал рукава. Вдали виднелся свет казарменных костров. Была полночь. Ночь выдалась тихой. Я ступила на путь смерти, и отступать было некуда. Хэлань Чжэнь начал действовать, чего нельзя было сказать о Сяо Ци.

Во дворе нас ожидали подчиненные молодого господина. Среди них была и Сяое – лицо ее было бледным, и выглядела она очень плохо – казалось, вот-вот потеряет сознание. Ее придерживала пара крупных мужчин. Еще ее переодели – высоко взбитые локоны были украшены жемчугом и самоцветами. Она походила на знатную даму.

Я испугалась – вдруг она собирается притвориться мной, чтобы подобраться к Сяо Ци?

Впереди шел бородач, Хэлань Чжэнь шел позади. Мы прошли мимо рядов казарм. Патрульные, завидев нас, почтительно уступали дорогу. Костры у казарм разгорались и тянулись к небу. На каждом кордоне бородач показывал ярко-красный жетон и нас беспрепятственно пропускали. Если я не ошибалась, то жетон красного тигра заменял личное присутствие комиссара.

Проходя через очередной кордон, я увидела знамя главнокомандующего – оно высилось над зданиями, покачиваясь под завывающим ветром. Украшал его ярко-красный орнамент с изображением тигра во всполохах огня.

Пройдя через последний кордон, мы вышли на учебный плац главного лагеря северной части Синьцзяна. Располагался он у подножия горы, вдоль обширного лесного массива. Неподалеку стояла сигнальная вышка высотой в несколько чжанов. В тридцати чжанах от нас была высокая трибуна главнокомандующего, с которой он проводит смотр войск и отдает команды.

Помню, как шуфу рассказывал мне, что когда в лагерь приезжает комиссар из военного министерства для инспекционной поездки, для него проводятся строевые учения и военный парад. На полигоне зажигают сигнальный огонь, а сидящий до этого момента в военном шатре главнокомандующий выходит, поднимается на трибуну и отдает приказ начать парад. После чего командиры армий занимают позиции и демонстрируют послу свои умения.

Я увидела, что под гигантской сигнальной вышкой в несколько рядов выложили дрова. Нам навстречу вышли люди в таких же черных накидках с капюшонами и с такими же эмблемами на груди.

– Кто вы такие и что тут делаете?

– Мы прибыли для инспекции по приказу императорского комиссара.

Бородач показал жетон.

Глава второй группы вышел вперед, взял жетон, внимательно рассмотрел его и тихо спросил:

– Почему опоздали?

– Сейчас только третья ночная стража [84], мы не опоздали, – ответил бородач.

Мужчина кивнул, вернул жетон, затем слегка поклонился и спросил:

– Прибыл его превосходительство господин Хэлань?

Стоявший рядом со мной Хэлань Чжэнь притворялся обычным охранником. Он спрятал лицо в воротнике и сохранял спокойствие.

– У господина есть важное поручение, ступайте.

Бородач тихо ответил:

– Слушаюсь, гарантирую неукоснительное исполнение приказа.

Мужчина кивнул и добавил:

– Рабочие силы готовы. Как все будет готово, дайте знать.

– Благодарю за услугу, господин! – Бородач сложил руки и склонился в поклоне.

Я наблюдала, как группа людей в черных накидках исчезает в ночи.

От осознания чего-то ужасного у меня все похолодело внутри. Конечно! У Хэлань Чжэня были свои люди даже среди подчиненных Сяо Ци! Неудивительно, что они с такой легкостью выехали из Хуэйчжоу, смешались с поставщиками провианта, да еще и средь бела дня без проблем проникли в Ниншо!

Я все думала, откуда у Хэлань Чжэня столько власти? Оказывается, за его спиной скрывалась огромная поддержка. Он вступил в сговор с выжившими хэланьцами, захватил ванфэй в заложники, задумал убить Юйчжан-вана, тем самым нажив себе врагов в лице не только Сяо Ци, но и всего рода Ван! Неужели Хэлань Чжэнь был действительно такой храбрый? Какую выгоду он преследовал? И как ему удалось найти союзников в стане врага? Как он смог внедрить туда своего человека?

Меня вывели за территорию плаца, в сторону леса. На опушке были установлены несколько деревянных столбов и барьеров. Чуть дальше стояли какие-то поразительные снаряды – наверное, для того, чтобы отрабатывать наступательный бой и построение войск.

К четвертой ночной страже [85] повсюду бегали солдаты. Кто-то уже вышел в патруль, кто-то только готовился. Никто не обращал внимания на людей «императорского комиссара». Всякий раз, как какой-нибудь патрульный проходил мимо меня, я чуть шевелила рукой, но Хэлань Чжэнь тут же предостерегающе хватал меня за нефритовый пояс.

Моя жизнь была в руках другого человека. Я не могла закричать, мне некуда было бежать. Оставалось только выжидать возможность. Хэлань Чжэнь отвел меня к заставе на возвышенности, остальные пошли за нами.

Небо светлело, костры медленно затухали. Последние следы сумерек скрылись в утренних лучах, пробивающихся сквозь ряды облаков, согревающих замерзшую за ночь землю.

Вдруг всю округу заполнил звук низкого горна. Застучали барабаны, природа заиграла красками: гонимые ветром облака обнажили утренний горизонт, из-за которого выглядывал солнечный диск. Земля под ногами задрожала, и на плацу кругом поднялись столбы пыли.

Со всех сторон набежали кавалеристы в тяжелом обмундировании и выстроились ровными рядами. Удары железных подков сотрясали землю, поднимая пыль и песок, – ветер подхватывал их, отчего те напоминали извивающихся в воздухе золотых драконов.

Прозвучало три грозных удара барабана. Вперед выехала группа кавалеристов, они подняли поражающий своими размерами черный стяг главнокомандующего и медленно направили коней на высокую платформу.

Во главе на рослом черном коне ехал человек в знакомом черном шлеме с пучком белых конских волос, в дорогой военной форме с изображением дракона, обвившегося вокруг своей головы. На поясе покачивались ножны огромного меча, а вся поза человека выражала надменность и гордость. Ветер подхватил полы черной накидки. Рядом с ним на проворной рыжей лошади с черной гривой и черным хвостом ехал человек в ярко-красном одеянии, пояс его так же украшал меч.

Сяо Ци…

Я снова наблюдала за ним издалека, как тогда, когда впервые увидела его с башни. Глаза словно застилала легкая дымка, это навернулись слезы.

– Внимайте главнокомандующему!..

Снова прозвучал мощный сигнал горна, и отряды со своими командующими в унисон прокричали приветствие, заполняя своими сильными голосами необъятную ширь.

Вперед из строя вышли девять генералов в тяжелых доспехах – они церемониально поклонились главнокомандующему. Сяо Ци, глядя на всех с высоты помоста, чуть приподнял руку, и несколько десятков тысяч воинов мгновенно замолкли, благоговейно внимая. Несколько долгих секунд стояла мертвая тишина.

Наконец ветер донес его величественный и властный голос:

– Командированный по высочайшему повелению императорский комиссар Сюй Шоу лично посетил Ниншо, чтобы по доброй милости императора провести инспекцию пограничных территорий. Слушайте мой приказ! Сегодня вы должны продемонстрировать всю нашу силу и мощь во славу Сына Неба!

Воины и полководцы подняли оружие высоко над головой и закричали, голоса их потрясли небо и всколыхнули землю, отчего зазвенело в ушах и сердце бешено забилось в груди в такт тяжелым ударам барабана.

На помосте четыре солдата, обращенные ко всем четырем сторонам света, размахивали флагами. Снова зазвучал горн, и без того оглушительные удары в барабаны становились все сильнее, все быстрее.

Несколько кавалеристов отделились от основного строя и поскакали вокруг плаца – они то наступали, то отступали от его границы, следуя за красным знаменем генерала, отрабатывая построение «Девять дворцов». Вслед за ними выступили несколько батальонов: тяжелых пехотинцев, легких пехотинцев, солдат с огнестрельным оружием и колесницы для прорыва. Каждый батальон возглавлял опытный и хорошо подготовленный генерал.

Песок и пыль стояли столбом, солнечные лучи отражались от холодного железа доспехов, повсюду развевались флаги, в небо летели воинственные крики. Конечно, это было не настоящее сражение, но от увиденного у меня мороз шел по коже.

Я почувствовала силу, о которой и помыслить не могла в тот день, когда наблюдала за войском Сяо Ци в столице. Глядя на выступающих передо мной воинов, я забыла обо всем, даже о смертоносном нефритовом поясе на моей талии. Хэлань Чжэнь стоял рядом, сжимая рукоять своего меча. Он пронизывал Сяо Ци острым, как острие ножа, взглядом. Выражение его лица было сосредоточенным и жестоким.

Тем временем на высокой платформе Сяо Ци взмахнул рукой, одним легким движением отстегнул с плеч накидку, принял из рук генерала лук и стрелу с горящим наконечником, уверенно натянул тетиву, пока лук не изогнулся в форме месяца. Мгновение спустя огненная стрела искрой влетела под дрова на сигнальной вышке. Сигнальный огонь взмыл в небо, и вновь землю сотряс мощный сигнал горна.

Солдаты прокричали в унисон воинствующий клич, сотрясая силой своего голоса горы. Сяо Ци обнажил меч и поднял его над головой, вытягивая лезвие к небу, – холодная сталь заискрилась под солнцем. Конь его встал на дыбы и торжественно застыл. Ряды кавалеристов расступились по обе стороны, освобождая путь. Сяо Ци перехватил поводья и вместе с Сюй Шоу пустился галопом в открывшийся проход.

Мог ли Сюй Шоу быть тем человеком, который управлял Хэлань Чжэнем? Или он был его сообщником?

Увидев, как он следует за Сяо Ци, мне захотелось броситься к нему и предупредить об опасности. Хэлань Чжэнь усмехнулся, положил руку мне на талию и прошептал:

– Если не хочешь умереть вместе с ним, веди себя хорошо.

Я поджала губы и ничего не ответила.

Понизив голос и зловеще улыбнувшись, он произнес:

– Смотри внимательно – сейчас ты станешь вдовой.

Я тотчас перевела взгляд обратно к плацу: конь Сяо Ци стоял по центру, за ним расположились девять генералов. Один из них размахивал флагом, приказывая кавалеристам рассредоточиться. Как вдруг Сяо Ци развернул голову лошади вправо и поскакал прочь. Кавалеристы сомкнули за ним ряды, пехота с тяжелыми щитами преградила путь Сюй Шоу. Солдаты мгновенно перестроились, и теперь Сяо Ци и Сюй Шоу оказались по обе стороны баррикады из кавалеристов.

Возглавив правое крыло, Сяо Ци поскакал в сторону леса, где мы прятались. Сюй Шоу же остался в левом крыле. Он натянул поводья и попытался развернуться, но ему некуда было двинуться: строй плотно сомкнулся вокруг него и медленно двигался к центру, вынуждая Сюй Шоу переместиться в центр формирования. Сюй Шоу разворачивал свою лошадь несколько раз, но все пути к отступлению были отрезаны.

– Худо дело! – хрипло сказал Хэлань Чжэнь и сплюнул.

Овладеть душой

Раздался невероятной силы грохот, задрожала земля, в небо взвились клубы пыли, плац накрыло густым дымом. Гул голосов и лошадиное ржание слились воедино. От шума и дыма у меня заложило уши и зарябило в глазах, я едва стояла на ногах.

На месте, где только что был Сюй Шоу, образовался гигантский провал! Большинство солдат вокруг защитились щитами, но несколько человек лежали на земле. На первый взгляд казалось, что потери незначительные.

Лошадь Сюй Шоу провалилась в яму, а его самого вместе с доверенными телохранителями разнесло на куски. Человек, который только что был жив, буквально испарился на моих глазах – от него почти ничего не осталось. Глядя в образовавшуюся пустоту, я не могла поверить собственным глазам. Поджилки тряслись от ужаса, дыхание сводило, тело прошибло холодным потом.

Сквозь пороховой дым высоко поднялся черно-золотой флаг.

Из-под развевающегося на ветру флага выскочил крепкий боевой конь и встал на дыбы – Сяо Ци, сидящий верхом, выхватил меч из ножен и поднял высоко над головой. Небо словно пронзила молния – сверкнул смертоносный клинок. Внутри меня заклокотали новые, ранее неизвестные мне чувства, от которых кровь мгновенно вскипела в жилах.

– Слушайте мой приказ! – закричал Хэлань Чжэнь. – Покинуть засаду и начать атаку!

– Молодой господин, невозможно! Сяо Ци нанесет встречный удар! Мы тоже можем попасть в его ловушку! – быстро доложил бородач.

– Ну и что? – Хэлань Чжэнь с силой сжал мое плечо. Я прикусила губу, стараясь не закричать от боли.

Бородач продолжил, негодуя:

– Мы в невыгодном положении! Настоятельно прошу молодого господина отозвать людей и немедленно отступить!

– Хэлань Чжэнь не знает такого слова – «отступить»! – Свирепо улыбнувшись, он добавил: – Самое худшее, что с нами может случиться, так это то, что нас перебьют, как кур!

Беззаветные храбрецы в лице воинов Хэлань Чжэня в один голос закричали:

– Подчиненные клянутся идти с молодым господином до конца!

Бородач застыл и, наконец, издал тяжелый вздох:

– Подчиненный готов идти на смерть.

Вдруг раздалось пугающее завывание горна. Сквозь крики и шум прорвался грозный голос Сяо Ци:

– За попытку покушения самозванцы будут наказаны смертью!

В ответ раздались торжественные крики воинов. Сяо Ци развернул своего коня, вновь поднял меч над головой и, криком расчищая дорогу, приказал:

– Слушайте мой приказ! Перекрыть территорию, убивать всех самозванцев без права на помилование!

В ответ ветер донес крики:

– Убить…

Но фраза оборвалась на полуслове – раздался очередной пронизывающий душу грохот, и земля вновь содрогнулась!

Прямо перед конем Сяо Ци с пронзительным свистом вспыхнул сноп огня, раздался взрыв. Генерал пришпорил коня и отступил назад. В этот же миг из толпы солдат выскочило несколько человек. В небо взметнулась черная тень, и на голову Сяо Ци посыпался беловатый порошок. Пыль от порошка затянула небо и покрыла землю – на генерала будто опустили колпак. Еще двое пронеслись мимо коня и резанули мечами по его ногам.

Среди летающей в воздухе пыли свет отражался от взмахов мечей – на Сяо Ци обрушилось еще несколько ударов. Солдаты со щитами окружили его. В тяжелых, блестящих на солнце доспехах они походили на непобедимое небесное воинство. Они двинулись вперед – черный металл щитов в их руках слился в единую линию, как неуязвимая железная стена, противостоящая атакам врага.

Мечи шестерых убийц не достигли цели, и они тенью скрылись за линией щитов. Воины-защитники закричали в унисон, резко подняли щиты и взмахнули мечами – формирование не дало убийцам так просто сбежать. Конь разъяренно заржал, и Сяо Ци, подстегнув его, бросился вперед. Двое убийц побежали за Сяо Ци, двое же других бросились прямо на его меч, жертвуя собой. Огонь уничтожает и яшму, и камни [86] – их кровь открыла путь оставшимся наемникам. Вооруженные железными копьями, они кинулись на Сяо Ци, стараясь сбить его с коня, – один слева, второй справа.

Я не отводила глаз, но не смогла поймать момент, когда нападавшие полегли замертво. Я видела слепящую глаза вспышку света, затем почувствовала пробегающий по жилам холод.

Мечи убийц были забрызганы кровью. Меч генерала излучал пронизывающий свет и заливал все вокруг холодом. Молния блеснула, вспыхнул камень [87] – конь Сяо Ци оттолкнулся от земли, перепрыгнул через формирование солдат с щитами и, сливаясь с ветром, умчался прочь, оставляя позади лишь шум взмывающей за плечами накидки.

Землю окропил кровавый дождь из песка, замерли под копытами коней отделенные от тел головы убийц. В воздухе еще витала известковая пыль, оседая на землю смешанными с кровью каплями, расцветая красными и белыми цветами.

Засада. Сражение. Прорыв. Убийства. Все произошло так быстро…

– Смотрите, вот она – Юйчжан-ванфэй! Подумайте, прежде чем атаковать!

Громкий крик потряс всю округу – он донесся из-под сигнальной вышки.

Я посмотрела в ту сторону и от потрясения широко распахнула глаза – там в самом деле была связанная женщина в красном. Стоящий позади нее мужчина держал у ее шеи нож. Я тут же вспомнила о Сяое – как она была одета в нашу последнюю встречу. Ванфэй-самозванка – вот она, настоящая ловушка!

Мужчина продолжил кричать:

– Сяо Ци, грязный ты пес [88], хочешь сохранить жизнь своей женушки – сразись со мной один на один! Посмотрим, кто сильнее!

Солдаты черным приливом хлынули к сигнальной вышке и окружили ее, оставив проход для коня Сяо Ци. Генерал твердой рукой натянул поводья, принуждая коня оставаться на месте.

– Отпусти ванфэй, и я позволю тебе умереть быстро, – говорил он спокойно, но голос его сквозил холодом.

Мужчина расхохотался во все горло.

– Убей меня! Но сначала попрощайся со своей женушкой!

Потеряв всякое терпение, я собрала остатки сил и закричала:

– Нет! Он лж…

Хэлань Чжэнь резко схватил меня за подбородок, не дав закончить фразу. Он медленно склонился к моему уху и сказал:

– Так спасти его хочешь? А я так хочу посмотреть, готов ли он рискнуть своей жизнью, чтобы спасти… «тебя».

Я вырвалась из его цепких пальцев и укусила за руку. Зашипев от боли, он наотмашь ударил меня по лицу левой рукой. Из уголка губ потекла струйка крови, я пошатнулась, потеряла равновесие и упала прямо ему в руки.

– Как хорошо, он в самом деле решил спасти… тебя. – Хэлань Чжэнь улыбнулся.

Хэлань Чжэнь ударил меня так сильно, что у меня перед глазами потемнело. От его слов почти остановилось сердце. С огромным трудом я подняла взгляд. Я видела, как Сяо Ци скакал к сигнальной вышке, как убийцы направили на него свои арбалеты.

Нет! Там была не я! Не я!

От страха, что Сяо Ци попадет в эту ловушку, у меня сознание помутилось. Я отчаянно начала бороться в руках Хэлань Чжэня, стараясь вырваться.

Со стороны войск Сяо Ци снова раздался сотрясающий воздух грохот. Со всех четырех направлений в сторону сигнальной вышки полетели каменные глыбы, они обрушились на вражеских солдат, вызывая новую волну душераздирающих воплей. Одно из формирований противника установило баллисты и вооружилось арбалетами. Солдаты со щитами выступили на защиту Сяо Ци. Стоящие на возвышенности арбалетчики, оказавшись под каменным градом, рухнули на землю, где их изрубили на куски копьями и алебардами.

Камни разлетались во все стороны, под удар попала и «ванфэй» – меня начали одолевать сомнения, что ей сохранят жизнь… Но Сяо Ци оказался на шаг впереди.

Он указал на высокую платформу под сигнальной вышкой и приказал:

– Убить всех! Никакой пощады!

От его громогласного приказа сердце сжалось от ужаса, и я задрожала. Не из-за его решимости, не из-за смелости. Из-за его безжалостности. Лучше быть разбитой яшмой, чем целой черепицей [89]; умереть было лучше, чем оставаться Юйчжан-ванфэй и жить в страхе.

Под платформой стояла его «ванфэй», там была «я», и он отдал приказ расправиться со «мной».

– Он решил тебя убить… – злобно прошипел Хэлань Чжэнь, поднял мое лицо и заставил меня смотреть вперед. – А ты для него действительно всего лишь пешка. Ему совершенно неважно, кого он освободит – живого человека или мертвеца.

Каждое его слово было подобно ядовитой игле, пронзающей мое сердце. Я была всего лишь пешкой. И неважно было, выживу я или нет. Глаза налились слезами. Я стиснула зубы, стараясь сдержать их.

Люди Сяо Ци снова перестроились – стрелки остались позади формирования, прикрывая с тыла авангард. Справа и слева разместились лучшие воины. Вооружившись короткими мечами, они расправлялись с людьми Хэлань Чжэня. Их удары были быстрее ветра, уверенные, безжалостные. Воины Хэлань Чжэня, даже поверженные, оборонялись до последнего вздоха, пока смертоносный меч не отделял их головы от плеч.

Фальшивая ванфэй съежилась от ужаса, а державший ее человек громко кричал:

– Ванфэй в моих руках!..

Стрела с белым оперением вонзилась в его горло, и он замолчал навсегда.

Лучник гордо поднял оружие над головой, натянул тетиву, и в небо со свистом полетела еще одна стрела.

Три года назад я впервые увидела Сяо Ци. Я стояла далеко-далеко. Видела его величественный облик… Образы того дня наложились на ужасы, что происходили прямо сейчас. Ветер трепал мои волосы. Я закрыла глаза, и на сердце нахлынула волна печали.

Всех воинов Хэлань Чжэня казнили. Стоящие в авангарде солдаты увели «ванфэй». Сяо Ци без какой-либо охраны поскакал вперед. За ним последовало несколько солдат в серебряных доспехах с копьями.

Хэлань Чжэнь схватил меня за горло.

Я не могла издать ни звука. Сяо Ци не узнал меня. Даже не взглянул в «мое» лицо. Я видела, как солдаты, поддерживая «ванфэй», всего в десяти чжанах [90] от Сяо Ци подвели ее к его коню. «Ванфэй» высвободилась из рук солдат. Одежда и волосы ее развевались на ветру. Она медленно подняла голову.

– Это не ванфэй! – вдруг крикнул солдат в серебряных доспехах, затем спрыгнул с лошади, перехватив железное копье с красной лентой у наконечника. Сверкнув на солнце, оружие со свистом полетело в сторону женщины. Сяое, продолжая притворяться ванфэй, даже не шелохнулась – напротив, она шагнула ему навстречу и выбросила вперед руку – что-то вылетело из ее руки, заискрившись на свету. Сяо Ци выхватил меч и сбил метательный нож. Стоявший рядом с Сяое солдат ударил ее по ногам.

– Оставить в живых! – приказал Сяо Ци.

Солдаты бросились, чтобы схватить Сяое. Девушка надрывно засмеялась, вытащила из рукава свой последний метательный нож и вонзила его себе в грудь.

– Молодой господин… берегите себя…

С последним вздохом она упала на колени, кровь забрызгала песок.

Что было дальше, я не увидела: Хэлань Чжэнь схватил меня и посадил на лошадь, затем вскочил в седло сам.

Крепко прижав меня к своей груди, он пришпорил коня и помчался на плац. Поднялся невообразимый шум – ржали кони, шумел ветер. Лучи солнца отражались от сияющих доспехов солдат в черном, сжимающих устрашающие копья и алебарды.

Я увидела, как величественная фигура Сяо Ци приближалась к нам в лучах утреннего света. Она была все ближе и ближе. Гигантский конь скакал мимо десятков людей, проходил сквозь омут жизни и смерти. Под шлемом генерала я не могла ясно разглядеть выражения лица, но его взгляд прожигал мне сердце.

Солдаты окружили нас. Пехота и кавалерия застыли позади. Перед ними в линию выстроились солдаты со щитами. За нами кольцо замкнули солдаты с копьями и алебардами. Несколько сотен стрел были направлены на нас. Загремели мечи, преломляя холодный, слепящий глаза свет.

Сяо Ци поднял руку, и повисла гробовая тишина.

Я почувствовала, как за моей спиной напрягся Хэлань Чжэнь, как он задрожал. Я выступала разменной монетой. Если он потерял самообладание, все было кончено.

– Юйчжан-ван, сколько лет, сколько зим, – холодно поприветствовал противника Хэлань Чжэнь.

– Господин Хэлань, давно не виделись, – равнодушно отозвался Сяо Ци. Взгляд его холодно скользнул по Хэлань Чжэню и задержался на моем лице. Казалось, он вообще никого не замечал и смотрел только на меня.

Хэлань Чжэнь схватил меня за подбородок. Ладони его вспотели, кончики пальцев дрожали. Язвительно улыбнувшись, он сказал:

– Смотри внимательно. Сейчас решится вопрос жизни и смерти. И все зависит только от тебя.

Взгляд Сяо Ци был острее его клинка.

Я собрала последние силы, чтобы рассмотреть его, но взгляд туманился. Мы встретились лицом к лицу впервые за три года. Он не сводил с меня глаз. И сейчас уже совершенно неважно было, кто я – ванфэй, его жена или просто пешка… Жить мне или умереть – зависело только от него. Наши взгляды встретились. Мы могли сказать тысячи слов, но между нами царила тишина.

Хэлань Чжэнь приставил к моей шее холодный кинжал. Арбалетчик позади Сяо Ци приготовился стрелять.

– Ванфэй… – начал генерал в серебряных доспехах, но Сяо Ци поднял руку и не дал ему договорить.

Я узнала этого генерала. В день свадьбы я отругала его. Еще я помнила, как его звали, – Сун Хуайэнь. Я улыбнулась ему.

Сяо Ци продолжал смотреть на меня. Взгляд его был подобен полуденному солнцу, светившему мне в лицо. Сил держать глаза открытыми больше не было, но я чувствовала обжигающее тепло его взгляда, нежно ласкающее кожу.

– Что тебе нужно? – равнодушно спросил Сяо Ци.

Значит, он готов был вести с Хэлань Чжэнем переговоры, понимал нависшую надо мной угрозу.

Хэлань Чжэнь, чеканя каждое слово, ответил:

– Первое – открой южные врата. И никакой погони. Второе – если хочешь вернуть свою женщину, сразись со мной один на один.

– И это все? – низким голосом спросил Сяо Ци.

Хэлань Чжэнь холодно фыркнул, потянул свободной рукой поводья, пришпорил лошадь и отвел ее чуть в сторону. Кинжал у моей шеи сверкнул на свету.

На глазах многочисленного войска Сяо Ци, подстегивая коня, выехал из строя и медленно поднял правую руку.

– Открыть южные врата!

За ними находился густой лес. Если кто-то сбежит туда, преследовать его будет непросто.

Хэлань Чжэнь, не убирая кинжал от моего горла, медленно двигался к южным воротам с оставшимися людьми. С громоподобным грохотом ворота поднялись. Чувствуя острие кинжала, я аккуратно повернула голову, чтобы еще раз быстро взглянуть на Сяо Ци, – я до сих пор не видела его лица.

Хэлань Чжэнь пришпорил лошадь и помчался за врата.

На грани жизни и смерти

Густые кроны горного леса заслоняли небо, не пропуская ни единого лучика солнца. Дорога становилась все более труднопроходимой и ухабистой.

Из всех людей Хэлань Чжэня осталось чуть больше двадцати выживших – они бежали на юг, в лес, разбившись на группы по три-пять человек. Хэлань Чжэнь скакал так быстро, что пыли за ним не было видно. Вот только его маршрут лежал не к югу – он решил обойти гору и выехал на извилистую тропинку, ведущую в глубь леса. За ним следовали бородач и еще пара солдат.

На нашем пути не встречалось никаких препятствий, позади же не наблюдалось преследователей – Сяо Ци сдержал свое слово.

Путь через горы выдался непростой, но Хэлань Чжэня это не пугало, дорога была ему хорошо знакома. Не просто так он выбрал именно этот путь для отступления.

Бородач нагнал Хэлань Чжэня и сказал:

– Молодой господин, Сяо Ци следовал за нами до развилки, после чего исчез.

Хэлань Чжэнь натянул поводья и оглянулся. За ним вытянулись густой лес и крутые скалы, завывал ветер. Больше ничего и никого не было.

– Возможно, Сяо Ци настолько труслив, что побоялся следовать за нами дальше, – напряженно предположил бородач.

– Он еще проявит себя. Остерегайтесь засады, – холодно ответил Хэлань Чжэнь.

Да. И я верила, что он придет. Я с силой поджала губы, стараясь унять смятение в сердце. Уже находясь однажды на грани жизни и смерти, я успела подумать, что больше бояться нечего. А теперь мысли, что Сяо Ци преследовал нас, грели сердце и дарили надежду на спасение и счастливую жизнь, почему-то от этих же мыслей мне становилось страшно.

Я понимала, что мне уже была не страшна смерть от меча. Я боялась, что меня опять оставят одну.

– Молодой господин… – начал было бородач, но Хэлань Чжэнь поднял руку, призывая к тишине. Он прислушался.

В ушах ревел горный ветер, заглушая остальные звуки.

Хэлань Чжэнь сосредоточенно посмотрел на бородача и сказал:

– Будьте предельно осторожны, постарайтесь не делать глупостей.

– Впереди долина Инцзуй [91] и склон Фэнюнь [92], – сказал бородач. – За ними мост, наши люди будут ждать нас там на лодках. Река очень быстрая, если двинемся вниз по течению, то сможем перейти границу менее чем за большой час.[93]

Хэлань Чжэнь кивнул, хлестнул лошадь и поскакал вперед.

Подъем становился более крутым, ветер с силой бил в лицо, волосы развевались. Все это время Хэлань Чжэнь не отпускал меня, сильнее прижимая к себе и кутая в накидку. Вдруг он сказал:

– Держись за меня.

Я вздрогнула от этих слов… Я была не в силах совладать с нахлынувшей грустью.

Однажды в детстве прохладной лунной ночью мы с Цзыданем катались верхом на одной лошади. Одет он был в легкие развевающиеся белые одежды. В ту ночь он склонил голову и сказал мне на ухо: «Не бойся, держись за меня».

Горная дорога резко оборвалась, и перед глазами возник крутой обрыв с уносящимся в небо мостом. У подножия гор разбивались о скалы стремительные волны бурлящей без устали реки.

Бородач вышел вперед к мосту, огляделся, затем посмотрел на молодого господина и сказал:

– Мы прибыли! Веревки готовы. Подчиненный спустится первым.

Хэлань Чжэнь натянул поводья и сказал:

– Будь осторожен.

Я смотрела, как бородач спешился и взял в руки моток веревки. Страх снова охватил меня – неужели Хэлань Чжэнь в самом деле увезет меня по ту сторону границы и я буду вынуждена встретить свою смерть на Срединной равнине?! Где же Сяо Ци?! Он же не бросил меня? Он же не трус!

Хэлань Чжэнь заскрежетал зубами и прошипел мне на ухо:

– Раз уж ты ему не нужна, пересечешь со мной границу. На том и покончим.

С какой легкостью он это сказал – слова его пронзили тайники сердца и всколыхнули затаенное горе, заставили вспыхнуть огонь обиды.

– Если он не убьет тебя сегодня, однажды я прикончу тебя собственными руками! – сказала я сквозь зубы.

Хэлань Чжэнь громко рассмеялся. Он продолжал смеяться до хрипоты, до крика! Как вдруг в воздухе пролетели брызги крови. Ехавший позади нас стрелок упал с лошади и покатился по земле. Из его шеи торчала стрела – кончик с белым опереньем мелко дрожал. Изо рта и носа хлынули потоки крови. Он лежал на земле, глаза широко раскрылись от ужаса и застыли.

– Молодой господин, берегитесь! – крикнул бородач, вскочил на лошадь и закрыл своим телом Хэлань Чжэня.

Крепко прижав меня к себе, Хэлань Чжэнь обнажил меч и крикнул во весь голос:

– Он на юго-востоке!

Бородач левой рукой достал стрелу из колчана за спиной, поднял лук и натянул тетиву.

– Берегись! – надрывно закричала я.

Бородач выпустил три стрелы подряд – они бесшумно исчезли в лесу. На юго-востоке была только одна тропа, пролегала она через косой склон. Часть тропы скрывали заросли.

– Он там!

В ту сторону ринулись несколько всадников. Бородач разъяренно крикнул им вслед:

– Назад!

Не успело затихнуть эхо его голоса, как со свистом вылетела еще одна стрела с белым оперением, – она пронзила шею всадника, и тело его повалилось на спину лошади.

Будто с небес донеслось лошадиное ржание, и с вершины утеса спрыгнул на тропу великолепный черный конь, который гулко приземлился на землю, поднимая столбы пыли и грязи. Верхом восседал Сяо Ци, держа над головой меч. От его сияющих доспехов веяло холодом, а плащ за спиной развевался, точно крылья орла. Всадник был олицетворением силы и беспощадной бури, живым воплощением асура, вышедшего из пруда крови. От него веяло духом истребления.

– Молодой господин, уходите!

Подстегивая лошадь, бородач развернул ее, обнажил свой мощный ханьдао с девятью кольцами [94] и яростно взревел:

– Грязный пес, сразись со мной!

Хэлань Чжэнь хлестнул лошадь и ступил на настил вдоль отвесной скалы, двигаясь в сторону моста.

Сяо Ци бросился на бородача.

На узкой обрывистой тропе столкнулись два всадника. Мечи скрежетали друг о друга в яростном противостоянии. Вдруг в воздухе рассыпались багряно-красные брызги – на землю пролилась кровь.

Сердце мое налилось страхом. Все, что я успела увидеть, – вспышку отразившегося от меча света. Вдруг Хэлань Чжэнь остановил лошадь, спустился сам и спустил меня, затем нащупал стрелу, положил на лук и нацелился на спину Сяо Ци.

Мечи Сяо Ци и бородача столкнулись. Я видела, как за их спинами широко открылись врата пустоты над обрывом. Тетива натянулась, вся сила и ярость Хэлань Чжэня сосредоточились на кончике стрелы.

Я развернулась и вцепилась зубами в его запястье. От боли он выпустил стрелу раньше времени, и она улетела в другом направлении. Стрела едва задела опереньем лицо Сяо Ци. Я почувствовала во рту неприятный вкус крови.

– Тварь!

Хэлань Чжэнь, обезумев от злости, ударил меня кулаком по спине.

Сердце на миг замерло, горло наполнилось кровью, а в глазах потемнело. В то же мгновение Сяо Ци резко развернул коня и молниеносно взмахнул мечом. В воздухе разлетелись брызги крови, и голова бородача свалилась на землю.

Сяо Ци вновь развернул лошадь и бросился сквозь кровавый дождь – пучок белых конских волос на его шлеме окрасился в красный. Увиденное завладело моей душой, в сердце снова вспыхнул свет надежды.

Но как же мне было плохо… я сплюнула полный рот крови, каждый вдох приносил мне невыносимую боль. Хэлань Чжэнь чуть отступил к краю моста, снова схватил меня, вытащил меч и прижал его к моему горлу. Меня трясло, и не было больше сил сопротивляться.

Мост находился на огромной высоте, по узкому настилу к нему мог подойти только один человек.

Хэлань Чжэнь не выпускал меня из рук.

– Будешь драться со мной?

Сяо Ци спрыгнул с коня, шагнул на настил, вытянул перед собой меч и презрительно ухмыльнулся. Лучи полуденного солнца отражались от острия его смертоносного меча, вынуждая отвести взгляд. С головы до ног он был залит кровью. Этот человек был подобен мечу. А его меч был подобен человеку.

Хэлань Чжэнь с силой сжал мое плечо. Желание убивать наполнило каждый цунь [95] его тела. Вокруг колыхался лес, завывал горный ветер, и звук этот походил на шум волн, вторя бурлящим внизу водам.

Хэлань Чжэнь язвительно улыбнулся:

– Решай, чья жизнь тебе нужнее – этой женщины или моя.

Сяо Ци молчаливо застыл на месте. Неподвижный, как скала. Луч полуденного солнца замер на кончике его смертоносного меча.

– Мне нужны обе.

Хэлань Чжэнь еще сильнее стиснул мое плечо и громко рассмеялся. От этого убийственного смеха горный ветер до костей пронизывал холодом. Сяо Ци качнул мечом.

Рука Хэлань Чжэня скользнула к моей талии и сжала скрытый механизм пояса. Я в ужасе воскликнула:

– Не подходи!

Только эти слова сорвались с моих губ, как мужчины бросились друг на друга.

Вспышка света – и ветер от взмаха меча коснулся волос на моих висках. Сила клинка была холоднее взгляда убийцы. Сделав ложный выпад, Хэлань Чжэнь закрыл меня своей спиной, в это же время он легким движением чем-то щелкнул на моем поясе. Я успела заметить, как он стиснул в руке несколько серебряных нитей.

Я вспомнила его слова, что ядовитое пламя, сокрытое в этом поясе, способно испепелить все в трех чжанах вокруг себя. Но в поясе был и спусковой механизм – эти серебряные нити. Он собирался спрыгнуть вниз, потянуть за нити и запустить механизм. Сяо Ци и я превратились бы в пепел, а он – сбежал.

Я резко подняла голову и взглянула в глаза Хэлань Чжэня.

– А-У, увидимся в следующей жизни!

Я видела в его пристальном взгляде печаль. Он крепче сжал нити и спрыгнул.

Стиснув зубы, я обхватила его и полетела вниз вместе с ним.

В ушах свистел ветер.

– Ван Сюань!..

Сяо Ци бросился за мной и схватил за рукав. Шелк нещадно рвался в его руке.

Я огляделась – вместе с Хэлань Чжэнем мы висели на веревке под мостом. Хэлань Чжэнь был белее снега, одной рукой он держался за веревку.

Шелк в руках Сяо Ци оборвался лишь наполовину. Несмотря на опасность, он наклонился и попытался схватить меня за руку.

– Не трогай меня! В моем поясе спрятан юлинь! Мы сгорим заживо!

Глядя на Сяо Ци, я продолжила дрожащим голосом:

– Уходи быстрее! Я погибну вместе с ним!

Сяо Ци изменился в лице. Он тянул ко мне руку.

– Не дергайся! Хватай меня за руку!

Я решительно покачала головой.

– Какие трогательные утки-мандаринки [96] – вместе жить, вместе и умереть! – расхохотался Хэлань Чжэнь и поднял над головой кулак, сжимающий серебряные нити. – Довольно! Решите свои проблемы по дороге на тот свет!

Я была в ужасе – я почувствовала, как затягивается мой пояс, – механизм вот-вот сработает! А Сяо Ци гневно крикнул:

– Дай мне руку!

Его залитые кровью доспехи выглядели сурово, демонстрируя его могущество, а взгляд оставался свирепым. Это был взгляд человека, который не терпит непослушания.

На грани между жизнью и смертью я, собрав всю волю в кулак, ухватилась за его руку. Серебряные нити затрещали на моей талии, затем меня ослепил блеск занесенного меча. Я слышала хруст костей, напоминавший звук раскалывающегося фарфора. В лицо ударили горячие брызги крови.

Хэлань Чжэнь завопил нечеловеческим голосом. Мешочек с юлинь выпал из тайника на поясе, вспыхнул и мгновенно охватил мужчину пугающим зеленым пламенем. Пылающее тело упало вниз к подножию скалы.

Сильные руки одним рывком подняли меня вверх, и я оказалась на земле рядом с Сяо Ци. Пояс вокруг моей талии остался на месте, а концы серебряных нитей по-прежнему были сжаты в кулак отрубленной руки Хэлань Чжэня. Руки, отрубленной мечом Сяо Ци.

– Вот и все, ванфэй…

Его голос был низким и мягким.

У меня не осталось сил, чтобы проронить хоть слово. Я открыла глаза и постаралась рассмотреть лицо своего мужа. Но видела я перед собой лишь кровь. Небо и землю словно затянуло алой пеленой, а за ней опустилась удушающая тьма.

Огонь… ярко пылающий огонь, накрывший землю, взметнувшийся к небу… в ушах свистел бушующий ветер… взмах меча, отразивший лучи полуденного солнца… все вокруг было залито кровью – она клокотала и бурлила… я утопала в крови… Кровавое течение уносило меня, и я снова и снова тонула. Я пыталась прийти в сознание, но не было сил открыть глаза. Мне было так больно, будто я находилась в самом сердце испепеляющего огня. Острая боль от малейшего движения пронизывала мое тело до костей.

Затем я провалилась в глубокий сон. Несколько раз я просыпалась в холодном поту и снова засыпала. Иногда сквозь сон я видела пару сияющих спокойных глаз, дарящих тепло моему сердцу. Я чувствовала нежное прикосновение рук к своему лбу. А еще слышала чей-то тихий голос. Я не понимала, что он говорит, но он успокаивал.

Когда я в очередной раз проснулась, сквозь веки пробилось пятно света, я медленно открыла глаза. Я была в темноте под пологом, за которым дрожали огоньки свечей, вокруг витал сильный лекарственный запах. Я медленно вдохнула, а когда нащупала пальцами мягкое теплое одеяло, сразу поняла, что я не во сне.

Кошмары закончились. Я была в постели. Я была в безопасности.

Образы из сна внезапно снова вернулись ко мне: кровавый глянец на острие меча, дрожащие тени, обступившие меня, когда я находилась на грани между жизнью и смертью… я зависла в пустоте… На волоске – тяжесть в тысячу цзюней [97]. Снова почувствовала лезвие у моей шеи. А потом пара сильных теплых рук увела меня с дороги на тот свет… Я задрожала всем телом, во рту снова почудился сладковатый вкус крови. В горле пересохло. Я не удержалась и тихо застонала.

За пологом колыхнулась чья-то тень. Оттуда донесся низкий голос:

– Она очнулась?

– Отвечаю ван-е! Состояние ванфэй заметно улучшилось, ее жизни ничего более не угрожает, но она еще не очнулась.

Отвечал, судя по голосу, какой-то старик.

– Два дня прошло. У нее повреждены внутренние органы и меридианы [98], ее жизни в самом деле ничего не угрожает? – Голос был обеспокоенный. Он принадлежал Сяо Ци.

– Все верно, у нее были повреждены жизненно важные центры, но раны не коснулись сердечной меридианы. Пульс у ванфэй слабый, не стоит спешить давать ей лекарства, это может навредить ей.

Повисла тишина. Я вдыхала густой лекарственный запах, затем с трудом подняла руку и попыталась одернуть полог, но у меня не хватило сил.

Раздался тяжелый вздох.

– Если бы Хэлань Чжэнь вложил в удар по ее спине всю свою силу, она бы умерла.

– Хорошему человеку небо помогает, ванфэй непременно способна обратить несчастье в удачу.

Чей это был голос? Это уже не старик говорил. Но голос показался очень знакомым.

– Я был неосторожен и недооценил врага. Я чуть было не погубил ее.

В голосе Сяо Ци слышалась вина.

– Всю жизнь я провел на полях сражений верхом на боевом коне, а тут не уследил и подверг ее, слабую, нежную девушку, таким страданиям.

– Теперь, когда ванфэй в безопасности, ван-е может расслабиться. Вы уже несколько дней не отдыхали.

– Мне не нравится, что она до сих пор не очнулась.

– Ван-е…

Сяо Ци спросил с улыбкой в голосе:

– Хуайэнь, чего замолчал? Что ты хотел сказать?

– Генерал лишь хотел сказать, что… Иногда чувства путают мысли…

Снова повисла долгая тишина.

Я глянула через щель в пологе и увидела высокого стройного мужчину, его великолепный профиль. Он стоял уверенно и неподвижно. Взгляд его будто был направлен в сторону моих импровизированных покоев.

Я перепугалась и на мгновение задержала дыхание – вдруг он заметил румянец на моих щеках? Чувства путают мысли… Эти три слова вертелись в моей голове, и я никак не могла понять, каковы они были на вкус.

Любовь и ненависть

К пятому лунному месяцу погода за окном радовала переменами: воздух стал теплее, по земле стелилась легкая дымка.

Служанка, старик-лекарь и генерал незаметно удалились. В налитой лекарственными ароматами комнате воцарилась тишина. Внезапно послышались шорохи шагов, точно перекатывающиеся в ладонях жемчуга и драгоценности, опущенный полог колыхнулся. Мужской силуэт отчетливо отразился по ту сторону ткани. Сяо Ци молча стоял на месте, словно мог разглядеть меня сквозь завесу, затем поднял руку, нерешительно коснулся полога, но не отдернул его.

Я окончательно растерялась и затаила дыхание, не отводя взгляда от его силуэта. Сердце грозилось вырваться из груди.

– Ванфэй, я знаю, что ты проснулась… – заговорил он медленно и спокойно. – Я не оправдал твоих ожиданий и не заслуживаю прощения. Если ты дашь мне шанс загладить вину, прошу, скажи, что я должен буду сделать. Если нет, Сяо-моу [99] более не будет беспокоить тебя, а когда ты поправишься, я помогу тебе вернуться в столицу.

Я внимательно вслушивалась в каждое его слово. В тайниках сердца ветер принес за собой тучи – кажется, скоро начнется дождь, – я почувствовала предшествующую ему духоту.

Я смотрела на скрытую тканью фигуру и не могла понять, чего в моем сердце больше – печали или ненависти. Не успела я задать ему тысячи вопросов, не успела обвинить его во всех проступках, как он уже заявил о своей «ответственности», – только рот открыл и сразу поставил себя ниже всех. Я даже не успела решить: проявить милость или разозлиться на него. Он все уже сделал за меня. Мне оставалось только сделать выбор: что-то сказать или промолчать, простить его или уехать. А он все стоял там, заложив руки за спину, и молча ждал мой ответ.

В полной тишине по стенам проносились пестрые тени, а в воздухе витал едва заметный аромат орлиного дерева [100].

Сяо Ци был человеком решительным и властным, он точно не оставит места для двусмысленности – я должна либо простить его, либо уехать. Конечно, от такого отношения ко мне впору было возмутиться, но, как нарочно, он предоставил выбор мне и заставил задуматься над ним. Простить. Или возненавидеть. Третьего было не дано.

Он уже долго ждал мой ответ. Он был от меня так близко, но я могла разглядеть лишь силуэт. В сердце снова затеплились незнакомые мне ранее чувства.

Не скрывая грусти в голосе, он тихо вздохнул, постоял еще немного, затем развернулся и молча направился к двери.

– Сяо Ци… – тихо позвала я.

У меня совсем не было сил, чтобы позвать его громче, голос был настолько хриплый, что я сама себя едва слышала. Конечно, он не услышал меня и двинулся к выходу на улицу.

Я рассердилась и бросила все силы, чтобы хоть чуть-чуть повысить голос:

– Постой!

Он застыл на месте и обернулся в замешательстве:

– Ты сказала мне остановиться?

Всего пара слов лишила меня драгоценных сил, внутри все сжалось от боли такой силы, что я лишилась речи. Сяо Ци поспешно вернулся, схватил за край полога и распахнул его.

В лицо ударил яркий свет. Открыв наконец глаза, я встретилась с парой горящих бездонных глаз. Именно этот взгляд вдохнул в меня безграничные силы и спокойствие там, на утесе. А сейчас эти глаза становились все темнее и глубже, я тонула в них и не видела дна. Тонула, пока чувства вновь не начали покидать меня.

Наверное, в этот момент я выглядела так жалко – от стыда я хотела отвернуть голову, чтобы он не видел меня такой.

– Не шевелись.

Он нахмурился, наклонился, тронул меня за плечо и позвал лекаря.

Лекарь появился в тот же момент, вместе с ним подоспело несколько его помощников: кто-то готовил лекарство, кто-то налил воды в стакан, еще один проверял пульс и задавал вопросы. Служанка поднесла лекарство и попыталась приподнять мою голову, чтобы помочь выпить его.

Сяо Ци забрал у служанки пиалу, сел рядом со мной и очень осторожно помог приподняться мне, позволив опереться на его плечо.

Я почувствовала исходящий от него незнакомый и очень резкий мужской запах, а через одежду – жар его тела.

– Удобно?

Придерживая меня за плечи, он чуть опустил голову и тепло, сосредоточенно посмотрел на меня.

Лицо мое горело – я отвела взгляд, не осмелившись взглянуть на Сяо Ци.

Он улыбнулся и сказал:

– Мы уже давно женаты, не нужно стесняться и придерживаться этикета.

Отчего я стала такой трусливой? Из-за полученных травм? На мгновение мне стало несколько досадно от услышанного. Но я все равно подняла глаза и посмотрела на него… Наконец, я смогла ясно разглядеть его лицо: густые брови вразлет, выразительные глаза, тонкие губы. Вблизи он не выглядел грозно или злобно. Тем не менее он показался мне самым незаурядным, даже выдающимся господином.

– Рассмотрела как следует? – Он не удержался от усмешки.

Уши вспыхнули от жара, я испугалась, что жар перебросится на мое лицо. Я распахнула глаза и без стеснения окинула его взглядом с головы до ног.

– Как тебе? – Он смотрел на меня с улыбкой.

Я спокойно посмотрела ему в глаза и сказала:

– У тебя не три головы и не шесть рук.

Он громко рассмеялся, поднес чашу с лекарством к моим губам и наблюдал, как я пью, робко придерживая меня за спину. Пока я пила лекарство, то чувствовала тепло его ладони на своей спине. Не знаю отчего, но сердце мое смягчилось и на мгновение будто замерло.

У лекарства был горький вяжущий вкус, поэтому пила я его, зажмурившись. Затем взглянула на Сяо Ци и спросила:

– И где же мой медовый сыр?

– Что?

Он пораженно уставился на меня, а я – на него.

Когда я была маленькой, матушка знала, как я не люблю все горькое. Когда я пила лекарства, она всегда после угощала меня медовым сыром, завернутым в листья снежного лотоса. Откуда ему тут взяться? Вспомнив о матушке, отце и брате, о доме, я опустила голову, слезы покатились по моим щекам.

Даже когда моя жизнь висела на волоске, я не плакала… А сейчас я не сдержалась и простодушно расплакалась прямо перед Сяо Ци. Он отставил чашу из-под лекарства и протянул руку, чтобы нежно утереть мои слезы. Я отвернулась, избегая прикосновений, но он все равно коснулся моего лица, и я почувствовала мозоли на кончиках его пальцев.

– Хорошее лекарство горько во рту, – спокойно сказал он. – Когда ты проснешься, боль отступит и ты будешь чувствовать себя гораздо лучше.

Да, во рту до сих пор оставался этот неприятный вкус, а вот горечь и тоска на сердце начали постепенно отступать. Мне стало спокойно и хорошо.

– Поспи.

Он опустил меня на подушку и нежно взял за руку – я чувствовала жар его ладоней.

Не знаю, что было потом. Сон то был или это действие лекарства, но я была уверена, что видела перед кроватью маленького Цзыданя. Временами он лежал рядом со мной, временами стоял у кровати и приподнимался на носки, чтобы дотянуться до моего лба. Я отчетливо слышала его голос. Он говорил:

– А-У-мэймэй [101], выздоравливай поскорее.

Я открыла глаза, посмотрела на сидящего рядом человека. Лицо Цзыданя постепенно расплылось, оставив вместо себя лицо Сяо Ци.

Человек, который в этот момент гладил меня по лбу и держал за руку, был моим мужем, за которым я была замужем уже три года, но с которым познакомилась впервые. Это был не Цзыдань. Тоска пронзила мое сердце, и горе это было сильнее физической боли.

Последние несколько дней я всегда засыпала после приема лекарств. Мое состояние действительно заметно улучшалось. Если я не засыпала сразу, то с нетерпением ждала вестей о Сяо Ци от служанки. С тех пор как он ушел в тот день, он больше не возвращался.

Генералу Сун Хуайэню было велено каждый день спрашивать лекаря о моем состоянии и докладывать обо всем Сяо Ци. Мне же он сказал, что ван-е занят военными делами и хочет, чтобы я спокойно отдыхала… Я ответила молчанием, пытаясь понять, что чувствую… как будто я снова осталась одна.

Быть может, не нужно было ни на что надеяться. Быть может, между нами ничего и не изменилось. Он все еще был он. А я все еще была я. Но я хотела знать, известно ли в столице о моем спасении? Успокоены ли были мои родители?

Еще неизвестно, где сейчас был Хэлань Чжэнь.

Как будто это было вчера, я ясно видела перед собой, как ему отрубили руку и он упал со скалы. Когда я прыгнула за ним, я испытывала страшную обиду, что вынуждена буду умереть вместе с ним.

Я ненавидела его. Столько дней он унижал меня и мучил. На моем теле до сих пор остались следы от его увечий, а внутренние органы были повреждены из-за его удара кулаком по спине и до сих пор не зажили. В дурных снах иногда я видела залитого кровью человека в белых одеждах, летящего вниз с обрыва в бездну. Снова и снова я видела, как меч Сяо Ци отрубал ему руку… Возможно, его труп все еще тлел на дне реки…

Когда он ударил меня, то не вложил в удар всю свою силу. Получалось, он проявил ко мне милосердие. Иногда я вспоминала тот момент, и моя злоба обращалась в жалость. Сколько людей тогда погибло… Сначала случилась резня на плацу в лагере Сяо Ци, затем у отвесной скалы. Была погоня, во время которой Сяо Ци убил троих: одного стрелой в горло, второго он обезглавил, а третьему отрубил руку, и тот упал со скалы… сколько крови было пролито… Я в жизни не видела ничего подобного, даже помыслить о таком не могла.

Однажды мы с братом были на охоте в императорском саду. Брат тогда застрелил своего первого оленя и подарил его императору. Увидев мертвого оленя, жена наследника престола, Се Ваньжу, потеряла сознание. Император тогда вздохнул и сказал, что она была очень добра и великодушна, с чем тетя не согласилась.

Если так подумать, получалось, что, раз я не упала в обморок, значит, я непременно злобная и бесчеловечная женщина.

Императорский комиссар вступил с хэланьцами в сговор, чтобы похитить ванфэй и совершить покушение на Юйчжан-вана. Но дело провалилось, и он погиб. Когда вести дошли до столицы, должно быть, императорский двор дни и ночи не находил покоя. Что рассказал Сяо Ци? Какой представил доклад перед троном? Что ответил отец? Что подумала об этом тетя?

Рассудок у меня был омрачен, на сердце полная неразбериха, но я не могла перестать думать обо всем, что случилось до моего похищения и после, – что-то мне подсказывало, что во всем этом была какая-то тайная связь. Но я пока ничего не понимала.

Сяо Ци не возвращался, поговорить я могла только со служанками – они всегда были рядом. Вот только девушки эти знали лишь два ответа: «Рабыня повинуется приказу» или «Рабыня не знает, как ответить, рабыня заслуживает смерти!»

Еще тут жила совсем маленькая девочка-служанка – она была очень шустрая и время от времени болтала со мной обо всем на свете, иногда даже отвечала на мои вопросы.

Как же мне было грустно… Я очень скучала по Цзинь-эр. Нас разлучили в Хуэйчжоу. Интересно, она осталась там или вернулась в столицу?

В один из вечеров, уже ближе к ночи, прислонившись к изголовью кровати, я читала книгу. Вдруг среди тишины я выхватила скрежет доспехов – воин благоговейно преклонил колени. Затем последовал голос Сяо Ци:

– Ванфэй уснула?

– Отвечаю ван-е! Ванфэй еще читает книгу, – ответила служанка.

Его неожиданное появление немного напугало меня – я не знала, что делать! Быстро отложив книгу, я закрыла глаза и притворилась спящей.

– Это еще зачем? – Сяо Ци снова перед кем-то остановился.

– Отвечаю ван-е! Рабыня должна помочь ванфэй наложить лекарственную мазь.

– Дай ее мне и ступай.

Служанка поспешно вышла, и в комнате воцарилась тишина – было слышно каждый вздох. Полог у кровати приподнялся, и Сяо Ци сел на край, поближе ко мне.

Глаза мои были закрыты, но я словно чувствовала на себе его пристальный взгляд. Я почувствовала прикосновение к плечу – он аккуратно отодвинул одеяло, затем расстегнул мой воротник и осторожно коснулся пальцами изгиба плеча и шеи. От его прикосновений я мелко задрожала, кровь вскипела в жилах и прилила к лицу. Вдруг он рассмеялся и тихо спросил:

– Получается, во сне человек тоже может покраснеть?

Я распахнула глаза и встретилась с его горящими глазами – от его взгляда у меня запылали не только щеки, но и все тело. Смутившись, я увернулась от его руки и натянула одеяло, чтобы прикрыть грудь.

Он беззастенчиво смотрел на меня, вдруг глаза его пугающе сверкнули, и он схватил меня за запястье. Я нахмурилась от боли – он схватил меня за старый синяк. Улыбка исчезла с лица Сяо Ци, и он спросил голосом тихим, подобно завыванию холодного ветра:

– Они пытали тебя?

– Всего лишь царапина, ничего страшного.

Я отдернула руку и подняла голову – его будто покрытый инеем взгляд внушал ужас. Я хотела сказать что-то еще, но у меня не было сил открыть рта, будто меня всю заморозило.

– Позволь посмотреть. – Вдруг Сяо Ци притянул меня к себе в объятия, одеяло соскользнуло с плеч. От потрясения и его строгого взгляда я даже забыла, что в таких случаях принято сопротивляться.

В лампе колыхнулся огонек, я оказалась перед Сяо Ци практически обнаженной – на мне было лишь скромное тонкое исподнее. Когда он убедился, что на моем теле больше не было повреждений, складка между его бровями распрямилась и он укрыл меня одеялом.

– Все хорошо, – спокойно сказал Сяо Ци, – если бы они пытали тебя, не пришлось бы возиться с похоронами хэланьцев.

Он так беззаботно говорил о подобных вещах, что я даже немного испугалась.

– Получается, ты изловил всех бежавших хэланьцев? – шепотом спросила я.

Я помнила, что в тот день он пообещал Хэлань Чжэню, что не будет преследовать его людей.

– Они всего лишь бродячие разбойники, к чему посылать за ними всю армию? – спокойно ответил Сяо Ци. – На границе давно гостят туцзюэ, разве мы можем отказать им в приеме?

– Разве Хэлань Чжэнь не сын хана туцзюэ? – Я оторопела.

Сяо Ци улыбнулся и ответил:

– Верно. Но, к сожалению, у туцзюэ есть еще один великолепный воин, старший двоюродный брат Хэлань Чжэня и племянник хана туцзюэ – наследный принц Хулань.

– Тогда ты и туцзюэ… – Я испугалась, прикрыла рот рукой и не осмелилась продолжить предложение.

Кто бы мог подумать, что Юйчжан-ван Сяо Ци, ведущий многолетние войны с туцзюэ, станет сотрудничать с вражеским наследником?

Получается, тот здоровяк, что следовал за мной всю дорогу, едва ли хотел узнать о планах Хэлань Чжэня – он просто следил за его местонахождением. С самого начала его предали собственные люди, и первым виновником этого предательства был его двоюродный брат, имевший притязания на трон.

Холодно не было, но тело мое задрожало от ужаса.

Хэлань Чжэнь рассчитывал на поддержку императорского комиссара, но даже не предполагал, что Сяо Ци объединился с Хуланем. У каждого звена были свои планы, за углом кого угодно могла ждать смерть. Ошибившись лишь раз – погибнешь. В каких ужасах все живут…

Я посмотрела на Сяо Ци, в его прекрасные бездонные глаза – он смотрел в пустоту. Затем он встретился со мной взглядом и спросил:

– Боишься меня?

Пара ледяных глаз напоминала тающий снег.

В ту минуту, когда я издалека наблюдала за ним, как он вел три тысячи кавалеристов в доспехах к вратам Чаоянмэнь, я боялась его. Вместе с ним я побывала на грани между жизнью и смертью, собственными глазами увидела, как он убивал людей.

Глядя на него, я ясно вспомнила день нашей свадьбы.

– Я ненавижу тебя.

Я поджала губы, уши вспыхнули от жара. Он не сводил с меня глаз и улыбнулся.

– Я в самом деле ужасный человек.

Он так легко признал это – я на мгновение потеряла дар речи, но продолжила:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я прикусила губу, на сердце было неспокойно. Раз дошло до таких разговоров, отступать уже было нельзя.

– И что ты хочешь узнать?

Он правда задал мне этот вопрос.

У меня в груди мгновенно вспыхнул яростный огонь, свело дыхание. Я подняла взгляд и увидела его улыбку. Он весь буквально светился от счастья. Но в нашу первую брачную ночь он ушел, не попрощавшись. Как он это компенсирует – меня не волновало. Но он должен был объясниться – это касалось моей чести и чести моей семьи. За эти три года я так и не смогла смириться с тем, что он бросил меня в нашу первую брачную ночь.

Я смотрела на его улыбающееся лицо, злобно ухмыльнулась и медленно проговорила:

– Я кое-что должна тебе, и я готова отдать тебе это прямо сейчас.

Сяо Ци напрягся, но улыбаться не перестал.

– И что же это?

Я приблизилась к нему, улыбнулась, и со звонким хлопком моя ладонь встретилась с его щекой. Эта нежная ладошка, собрав в себе все силы, совершенно беспристрастно ударила Сяо Ци по левой щеке.

Получив пощечину, он не увернулся. Его горящие глаза уставились на меня, а на щеке начал наливаться кровью отпечаток моей ладони.

– Я должна была отдать тебе это в нашу первую брачную ночь. Не думала, что останусь в долгу так надолго.

Я не сводила с его лица глаз. Ладонь горела, но как же было хорошо на сердце – гнев, который я копила все эти годы, наконец вышел на свободу.

– Благодарю, ванфэй. Теперь мы квиты.

Он чуть поджал уголки губ, взял мою горячую руку, перевернул ладонью к себе, отметил, что она покраснела и опухла, улыбнулся и сказал:

– Старые раны зажили, и сразу появились новые.

Руку я не высвободила, зато заметила, как его глаза скользнули с моего лица ниже, к груди, – только теперь я поняла, что верхние застежки на вороте распахнулись и он мог заметить белоснежный изгиб моей груди.

– Отвернись! – Я стыдливо дернулась, но он держал меня за руку и не спешил отпускать.

Приобняв меня одной рукой, он потянулся за баночкой с целебной мазью.

– Будешь дергаться, мне придется раздеть тебя донага и наносить мазь в таком виде.

Его словам я охотно верила – он действительно мог пойти на такое. Поджав губы, я не решилась больше предпринимать попытки освободиться.

Обмакнув пальцы в мазь, он осторожно нанес ее на мою шею, плечи и запястья. Раны почти зажили, я даже не чувствовала боли. Но хорошо запомнила прикосновения его пальцев к моей коже, как он втирал мазь… И как он смотрел на меня с улыбкой.

Служанке я не сопротивлялась, и теперь он решил поиграться со мной. Я возмущенно уставилась на него, не находя слов.

Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:

– Какая дерзкая… Очень хорошо. Тебе было суждено выйти замуж за полководца.

Несчастье и благо

Дрожали огоньки пары свечей. Тень Сяо Ци подрагивала на ткани полога.

Я беспомощно отвернулась, не в силах глядеть ему в лицо и сопротивляться, позволяя его рукам наносить лекарственную мазь.

За окнами стояла глубокая ночь – служанки опустили на окна занавески из тонкого шелка и погасили почти все свечи. Мы остались с Сяо Ци одни, сидя лицом к лицу, касаясь кожи друг друга… Волосы мои были растрепаны, и одежда была неподобающей для свидания с мужчиной. Пусть мы и были женаты уже три года, я не могла скрыть смущения, незаметно сжимая край одеяла.

Сяо Ци будто воды в рот набрал – он иногда поглядывал на меня, и я все никак не могла понять, улыбается он или нет. От его взглядов я еще больше волновалась и чувствовала, как снова вспыхивали жаром уши.

– Пойдем прогуляемся, – наконец произнес он и, не желая слушать мои возражения, отставил банку с мазью и приобнял, помогая слезть с кровати.

Только мои ступни коснулись пола, земля тут же ушла из-под ног – сил в теле практически не было, и мне пришлось цепляться за руку Сяо Ци.

– Ты слишком долго лежала, – Сяо Ци улыбнулся. – Раз уж твои внутренние повреждения зажили, нужно двигаться. Если все время лежать, никогда не поправишься до конца.

Я подняла голову и взглянула на него – меня одолело странное, незнакомое чувство, удивительно приятное. С детства я отличалась слабым здоровьем. Стоило мне простыть и слечь с лихорадкой, то вокруг меня сразу суетились люди, приговаривая, что мне нужен постоянный покой и отдых. Впервые в жизни мне предложили для поправки прогуляться. Впрочем… это соответствовало моему характеру.

Мы подошли к окну, Сяо Ци открыл его, и в лицо ударил ночной ветер, что нес с собой запах глинистой почвы и едва заметные ароматы свежей зелени. Ветер был очень холодный – как же давно я не испытывала его прикосновений к своей коже, – я жадно вдохнула полной грудью. Вдруг плеч коснулось что-то теплое – Сяо Ци снял свою накидку и закутал меня в нее.

Я застыла, оказавшись в его теплых объятиях, закутанная в теплую толстую накидку, чувствуя его силу и обволакивающий резкий аромат мужчины. Я никогда не думала, что мужчины пахнут именно так… запах был теплый, напоминал жгучее полуденное солнце, конскую кожу и железо. В этом запахе я слышала десятки тысяч ли ветра и песка.

Я помнила запахи брата и Цзыданя. От брата всегда пахло растением дужо [102], а от Цзыданя – его любимой магнолией. Ароматы были слабыми, но я очень хорошо их помнила. Еще в столичных поместьях знатных семей всегда воскуривали благовония с Западного края [103], и в каждом доме была красивая молодая служанка, способная смешивать ароматы, чтобы создавать уникальные сочетания. Даже у иностранцев, таких как, например, Хэлань Чжэнь, на одежде потом оставался запах благовоний. Чего не скажешь о Сяо Ци – от его одежды не веяло нежными ароматами благовоний. У него был свой сильный, острый, но при этом сдержанный аромат.

Голубовато-белая луна глядела на нас, а мы молча глядели на нее, обдуваемые ночным ветром.

Кажется, я слышала бешеный стук собственного сердца, мне стало неловко. Набравшись храбрости, я сказала:

– Мне не холодно.

И попыталась вырваться из его объятий, чтобы хоть немного успокоить сердцебиение.

Он посмотрел на меня парой бездонных глаз.

– Почему бы не спросить, где я был последние несколько дней? – Он нерешительно улыбнулся.

Этим вечером он прибыл с уставшим выражением лица – наверное, потому, что вернулся из долгого путешествия. Может, именно поэтому он и не навещал меня эти дни. Но если бы он хотел, то рассказал бы мне сам обо всем еще до своего отъезда. Зачем было теперь задавать мне подобный вопрос? Я оглянулась и сказала:

– Ван-е был занят военными делами, зачем мне расспрашивать о том, где именно ты был?

Уголок губ Сяо Ци дернулся. Он сказал:

– Я не очень люблю лицемерных женщин.

– Правда? – Я подняла голову – теперь ветер дул мне прямо в лицо. – А я-то всегда считала, что самые выдающиеся мужчины специально выбирают себе двуличных избранниц.

Он замер, затем громко рассмеялся – смех его эхом раздался в ночи. Вслед за ним и я расплылась в улыбке. Когда я смотрела на него, сердце мое почему-то то сжималось от грусти, то вновь загонялось от счастья.

Даже если он откажется от власти и своего положения, от своей славы, сбросит с плеч всю возложенную на него ответственность, он все равно останется замечательным человеком с выдающимися манерами и хорошим мужем.

Если бы не свадьба три года назад, если бы сегодня мы встретились впервые, если бы не было Цзыданя… влюбилась бы я в него сейчас? Стал бы наш брак завершением его героических походов? Я так хотела высказать все, что хранилось в моем сердце, но не могла. Говорят: время лечит. Если мы будем молчать о прошлом, сможем ли двигаться дальше?

Ветер стал холоднее.

Сяо Ци повернулся ко мне спиной, подошел к окну и закрыл его. Между делом он равнодушно сказал:

– Последние два дня я провел в одной безлюдной деревне на границе.

Я села на край кровати, подумала немного, потом спросила, нахмурившись:

– Ты собираешься встретиться со своим особым врагом?

Сяо Ци обернулся, посмотрел на меня с улыбкой и спросил:

– Что такое особый враг?

Я опустила голову и задумалась: должна ли я делиться с ним своими мыслями? В итоге я открыла рот и медленно заговорила:

– Временами враги становятся друзьями, а друзья – врагами.

– Верно, – Сяо Ци кивнул и улыбнулся. – Этот человек и в самом деле мой враг.

Значит, он встречался с Хуланем. Неудивительно теперь, где он пропадал эти дни. Его подчиненные думали, что он отправился на инспекторский осмотр по военным делам, но где он был на самом деле – не знал никто. Главнокомандующий встречался на стороне с главарем врага – если об этом поползут слухи, эту встречу приравняют к серьезному преступлению, соизмеримому с изменой императору.

Я нахмурилась и сказала:

– Сюй Шоу мертв, Хэлань казнен – доказательство преступления неопровержимо. Зачем тебе продолжать вести дела с Хуланем?

Сяо Ци не ответил – он загадочно смотрел на меня и улыбался. Еще я увидела в его взгляде приятное удивление. Но я в самом деле не понимала – все доказательства были в руках принца Хуланя, ему достаточно было передать кому-нибудь секретное письмо с донесением, чтобы его вручили лично в руки императора. Зачем Сяо Ци продолжал так рисковать и лично ездил к наследнику туцзюэ?

Но, возможно, у него были другие планы?

– Угадала, но только наполовину. Ты говоришь не о том человеке, – усмехнувшись, сказал Сяо Ци. – Мой особый враг не Хулань.

Я прикусила язык. Он спокойно продолжил:

– Хулань отважен и искусен в бою, на поле брани ему нет равных. К сожалению, храбрости в нем с избытком, а вот хитрости недостаточно. Он не умеет строить интриги, как Хэлань.

Свет свечи озарил профиль Сяо Ци, из-за чего его тонкие губы казались вырезанными из нефрита. Их тронула слабая улыбка.

– Если бы этот дурень не послал сообщение, у Хэлань Чжэня не сложилось бы обо мне ложного впечатления и ты не попала к нему в руки. – Он хмыкнул, – И теперь, если мне придется снова встретиться с ним в бою, боюсь, он умрет в муках.

Я испуганно встала.

– Хочешь сказать, что Хэлань Чжэнь все еще жив?!

Сяо Ци покосился на меня, в глазах его промелькнул огонек. Он улыбался и молчал.

– Ты ездил на встречу с Хэлань Чжэнем!

Эта новость очень напугала меня. Ему отрубили руку, он упал со скалы, но выжил! Больше всего меня напугало то, что вместо приказа нагнать и добить Хэлань Чжэня Сяо Ци тайно встретился с ним. Когда я поймала его загадочный взгляд, у меня по спине холодок пробежал.

– Я не просто встретился с ним, я отправил с ним несколько своих доверенных людей, чтобы они сопроводили его до туцзюэ и отразили атаку Хуланя. – Улыбка Сяо Ци была ледяной. Он медленно продолжил: – Все зависит от него. Я лишь надеюсь, что он вернется в свой родной город, чтобы оправдать мой тяжелый труд.

Я опустила голову – мое сознание словно озарила вспышка света и тысячи запутанных мыслей, все детали случившегося слились в одну нить… Сяо Ци объединился с Хуланем, чтобы избавиться от Хэлань Чжэня, использовал замысел противника к своей выгоде и уничтожил Сюй Шоу и его людей. Узнав, что Хэлань Чжэню посчастливилось выжить, планы Сяо Ци переменились: вместо того чтобы добить Хэлань Чжэня, он помог ему вернуться к туцзюэ. С нравом Хэлань Чжэня он будет ненавидеть Хуланя так сильно, что ненависть въестся в его кость. Это будет кровопролитная битва за трон. Когда два тигра встретятся в бою, у туцзюэ воцарится хаос.

Тысячи мыслей проносились в моей голове, и я невольно вернулась в тот день, к вратам Чаоянмэнь, когда впервые увидела войско Сяо Ци. В то время он создавал впечатление недосягаемого грозного воина, непревзойденного во всем мире. Юйчжан-ван Сяо Ци – его славное имя стало легендой. Потом я вышла за него замуж и три года прожила одна. Я до сих пор ничего не знала об этом человеке.

Чтобы отвоевать Ниншо, он шагал по лужам крови, убивал врагов без милости. Имя его было отлито из железа и крови. Сейчас он стоял прямо передо мной и спокойно вел беседу – и это был самый обычный разговор между мужем и женой. Между тем по мановению его руки на поле судьбы была установлена бесконечная шахматная доска – и игра уже давно началась… Боюсь, что в этой игре были замешаны все границы Небесной династии, правящая верхушка туцзюэ и тысячи невинных душ. Подумать страшно, сколько судеб могла изменить эта игра…

Но как обычный воин способен на все это?

Передо мной стоял не просто солдат, разящий врагов на поле брани, не герой. Когда ладони были обращены к небу, руки его становились облаками. Но стоило ему опустить ладони к земле – они обращались дождем [104]. Он носил титул вана, он имел все права казнить и миловать. Он был не только непобедимый генерал, но еще и всесильный сановник. Глядя на его обрамленный серебристым лунным светом силуэт, я увидела будущее поколение храбрецов, способных криком вызывать ветер и тучи [105], свирепо глядя сверху на Поднебесную. От этих мыслей сердце мое забилось в тревоге.

Мне не давала покоя одна мысль – Хэлань Чжэнь ненавидел Сяо Ци всем сердцем. Я не сдержалась и спросила:

– Он ненавидит тебя, но ты выпустил тигра назад в горы [106]. Не думаешь, что он снова начнет строить козни против тебя?

Сяо Ци слегка улыбнулся и сказал:

– Сложно найти хорошего друга, большое счастье найти достойного противника.

Вот, значит, каким должен был быть герой.

– Ты осмелился отпустить его, чтобы контролировать. Ты отпустил тигра в горы не для того, чтобы убить, а чтобы приручить, – сказала я на выдохе.

Сяо Ци снова улыбнулся и ничего не сказал. Заложив руки за спину, он пристально посмотрел на меня с нескрываемой радостью в глазах.

– Какая проницательная женщина в моем доме.

От его похвалы у меня заалели щеки. Старший брат всегда называл меня честолюбивой и высокомерной женщиной. Он тогда не знал, что я вовсе не была высокомерна, просто еще не встретила человека, способного покорить меня своим умом.

Но теперь встретила. Когда я в задумчивости опустила голову, Сяо Ци подошел ко мне и нежно приподнял лицо.

– Ты тревожишься, что Хэлань Чжэнь может навредить мне? – Он еле заметно улыбнулся и многозначительно посмотрел на меня.

Сердце мое обдало жаром – я тут же отвернулась, чтобы избежать его прикосновений.

За окнами стоял пятый лунный месяц, а мне вдруг стало невыносимо жарко, в комнате стало так душно – дышать было нечем.

– Хочешь чаю? – стараясь скрыть нахлынувшую на меня панику, невпопад ответила я.

Я отошла, схватила чайную пиалу и повернулась к Сяо Ци спиной, но все равно чувствовала на себе его горящий взгляд. Заставив себя успокоиться, я молча попробовала налить в пиалу чай. Но сердце продолжало биться так сильно, отчего у меня слегка дрожали руки… Что происходит? Я никогда в жизни так не выходила из себя.

Вдруг моя рука напряглась. Сяо Ци крепко схватил меня за запястье, и я в испуге осознала: я схватила не тот чайник – он был пуст! А я неосознанно долго держала его над чашкой, «наливая чай».

Он улыбнулся, молча забрал у меня из рук пиалу, неторопливо налил в нее горячий напиток и протянул мне. Я смутилась.

– Для меня радость ухаживать за ванфэй, – говорил он тихо и мягко, а улыбка его была такой теплой.

Он держал пиалу с чаем, но я не протягивала руку, чтобы взять ее. Я медленно подняла взгляд и посмотрела на него – я очень хотела понять, какая часть эмоций в его глазах была настоящей, а какая – фальшивкой. Наши взгляды встретились, и повисла тишина.

– Пусть вместо вина чай, я хочу искупить вину за ту ночь.

Сердце защемило от нахлынувшей боли – образы той ночи всплыли перед глазами. Моя первая брачная ночь стала позором, который я никогда не забуду.

Тень свечей упала на Сяо Ци, и я особенно отчетливо увидела выражение его лица. Он долго молчал. Губы его были плотно сжаты – будто человек передо мной был нем.

– В тот день у меня не было выбора, и мне очень жаль.

По сей день он молил о прощении, но не готов был признать себя заносчивым и своевольным.

Я холодно сказала:

– Когда туцзюэ пересекут границу в следующий раз, ты в тот же миг все бросишь и помчишься туда.

Он удивленно посмотрел на меня – как будто услышал что-то странное.

Я сердито рассмеялась и спросила:

– Что такое? Ван-е уже и забыл?

Выдержав паузу, Сяо Ци изумленно поинтересовался низким голосом:

– Канцлер… Тесть ничего тебе не сказал тогда?

– О чем ты говоришь? – Сердце остановилось на мгновение, я не сводила с Сяо Ци глаз.

Он нахмурился, взгляд внушал ужас.

– Когда я ушел, канцлер больше ничего тебе не говорил?

От выражения его лица, от его слов у меня все похолодело внутри. Я заставила себя успокоиться и снова посмотрела на Сяо Ци.

– Прошу прощения за невежество, но прошу ван-е выражаться яснее.

В комнате повисла звенящая тишина. Наши взгляды встретились, но мы не решались проронить ни звука. Я чувствовала напряжение. Вдруг фитиль свечи расслоился и вспыхнул искрами. Я снова вспомнила ту ночь и как потухла одна из красных свечей. Глубокая печаль поднялась из глубин моего сердца, и у меня замерло дыхание.

Сяо Ци не сводил с меня глаз, выглядел он пугающе и загадочно.

– Ты в самом деле хочешь знать?

– Да.

Я поджала губы и смотрела прямо ему в глаза.

Он медленно сказал:

– Хорошо. Ты заслуживаешь знать правду, готова ты принять ее или нет?

Прикусив губу, я кивнула. Он подошел к окну, встал ко мне спиной и медленно сказал:

– Ты никогда не думала, как в день нашего бракосочетания я смог единолично мобилизовать пограничный гарнизон и в ту же ночь покинуть столицу – и сделать все это без предписания канцлера?

Меня будто бы ударили хлыстом, сердце сжалось.

– Продолжай. – Я выпрямила спину и перевела взгляд на дрожащий огонек свечи.

Сяо Ци спокойно заговорил – он как будто рассказывал о чем-то незначительном.

– Император недоволен наследным принцем – тот упрям и ни на что не годен. Родственники по его матери хотят узурпировать власть, потому его величество и думает сменить наследного принца. Наследник опирается на влияние семьи Ван, и если он хочет сохранить свою власть, он должен от многих избавиться. За все эти годы императрица и твой отец склонили в свою сторону большинство сановников. Лишь второй канцлер, Вэнь Цзуншэнь, не позволил своим родственникам вмешиваться в политику, тайно поддерживая императора. При дворе действуют две влиятельные семьи – они сильны и не уступают друг другу в битве за власть. Военные дела их не интересуют, они полагаются на простых ханьских воинов. Когда я умиротворил пограничные земли и начал командовать четырехтысячной армией, императорский двор стал меня бояться. Второй канцлер думал сократить военную мощь, но испугался, что двор снова потеряет контроль над пограничными землями, и не осмелился безрассудно принимать подобные решения. Сомневаюсь, что он знал о планах канцлера и императрицы.

Он выдержал паузу. Я начала понимать, что происходило при дворе. Мне на голову будто высыпали снег, так стало холодно… Уже тогда они строили планы на мой брак… Неудивительно, что моя тетя так противилась моим отношениям с Цзыданем, как неудивительно и то, что мой отец всегда отказывал тем, кто был заинтересован в браке со мной. Среди всех именитых родов столицы с родом Ван по уровню влияния мог соперничать только род Хоу. Моя мать смеялась и говорила: «Боюсь, что в глазах твоего отца никто не подходит тебе лучше наследного принца».

Тогда я тоже так думала. Думал ли Цзыдань, что отец задумает связать меня узами брака с человеком неимператорской фамилии? Даже если Цзыдань завладел бы троном, отец ни за что не согласился бы выдать меня за него. Тетя же не потерпит попыток отобрать трон у ее сына.

Род Ван был огромен и могуществен, но, помимо власти при дворе, роду нужна была и поддержка военных. С самого начала им понравился Сяо Ци, а они понравились ему.

Сдержав смех, я улыбнулась и посмотрела на Сяо Ци:

– Так ты просил императора о браке со мной или ты женился на мне лишь по приказу императрицы?

Сяо Ци обернулся и посмотрел на меня с жалостью во взгляде:

– Я узнал об этом на тайной встрече с императрицей и канцлером.

Он мог не говорить так прямо – я же понимала, как тяжело ему было говорить о таких вещах и не ранить собственную гордость.

– Что тогда произошло в день нашей церемонии?

Я говорила медленно, стараясь четко выговаривать каждое слово, не позволяя голосу дрожать. Сяо Ци нахмурился и долго виновато смотрел на меня. Я упрямо смотрела в его глаза, желая услышать ответ.

– В качестве награды за освобождение южных границ я попросил у императора позволения взять в жены дочь из рода Ван. Императрица сразу дала согласие, император беспомощно поддержал ее. Второй канцлер обеспокоился этим и вступил с императором в сговор: пока я был в пути в столицу на нашу церемонию, он захватил военную власть в Ниншо. После бракосочетания император должен был задержать меня в столице, чтобы забрать контроль над армией. Император и второй канцлер работали сообща – они долго строили планы и держали их в глубокой тайне. Узнал я об этом в день нашей свадьбы. Канцлер, твой отец, принял моментальное решение – мобилизовал гвардию и среди ночи приказал открыть городские ворота, чтобы я смог покинуть столицу. Так совпало, что Небо благоволило мне и в ту же ночь туцзюэ действительно нарушили границу. План императорского двора по захвату военной власти провалился. Воспользовавшись нападением туцзюэ как предлогом, я остался в Ниншо и не возвращался три года, чтобы император и канцлер ничего не смогли предпринять.

Я вслушивалась в каждое слово и старалась услышать хоть что-то, что могло доказать, что все это было ложью. Но в этом не было смысла. Чем больше я думала о его словах, тем больше деталей складывалось в моей голове в цельную картинку. Все совпало. Да, раньше я думала о многом, что происходило при дворе, но тогда я даже подумать не могла, что все это случилось из-за самых близких мне людей… Я просто не могла так подумать. Я бы не посмела подумать об этом.

Отец и тетя… Как они могли так обмануть меня? Они лгали мне, использовали меня и до сих пор скрывали правду, свалив всю вину на Сяо Ци! Это они погрузили меня в пучину боли и одиночества. Я как будто сама стала тетей – одинокой, без друзей. Теткой, которая должна думать только о чести семьи. Быть преданной только семье. И свою жизнь я должна была положить ради семьи.

Отец и тетя. Они могли лгать мне, но я не могла лгать себе. Теперь я все поняла. Теперь я знала правду.

Как же холодно… холод пробирал до костей. Сяо Ци обнял меня за плечи и прижал к себе. Его объятия были теплые, а голос исполнен жалостью:

– Ты дрожишь.

Я снова показала свое упрямство – вырвалась из его объятий.

– Кто сказал, что я дрожу? Я не… Не трогай меня!

Как же мне было больно – боль сковала все мое тело. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались.

– Убирайся…

Я ухватилась за край стола, не в силах устоять на месте. Дрожь усилилась. Он молча смотрел на меня, его жалостливый взгляд резал меня, как нож.

Я посмотрела на него и сказала ослабевшим голосом:

– Все в порядке. Мне нужно побыть одной.

Он еще долго смотрел на меня. Потом он развернулся, я слышала каждый его шаг, пока он шел к двери.

Ноги не удержали меня. Я ослабела и опустилась на пол, закрыв ладонями лицо. В голове моей не осталось ни одной мысли, мне нечего было сказать. Я расплакалась – это все, на что мне хватило сил. Вдруг меня окутало приятное тепло. Я оглянулась, забыв утереть слезы. Сяо Ци склонился надо мной и накинул на плечи теплый плащ.

– Я буду за дверью.

Это все, что он сказал. Я смотрела, как он снова уходил, и вдруг сердце мое сжалось от страха и невыносимого одиночества.

– Сяо Ци… – тихо позвала я.

Он вернулся ко мне и заключил в свои объятия.

– Все это в прошлом. – Он гладил меня по волосам. – Все осталось в прошлом.

Он обнимал меня так крепко, что невольно сжал места, на которых еще остались синяки. Мне было больно, но я промолчала. Боялась, что, если заговорю, он уйдет и я больше не почувствую тепло его объятий. Его подбородок коснулся моей щеки – щетина щекотала кожу. Но мне было хорошо и спокойно в его руках.

– Пусть все и осталось в прошлом, но рано или поздно тебе придется что-то сделать. Ты не сможешь прятаться под крыльями семьи до конца своей жизни. – Он посмотрел мне в глаза и строго сказал: – Отныне ты моя ванфэй, и я намерен провести эту жизнь с тобой. Я не позволю тебе сдаться!

Отчуждение

С самого моего рождения на всем пути взросления меня всегда поддерживали только родные – и больше никто. Когда я узнала правду, поддерживающая меня сила рухнула.

Некогда идеальный и хрупкий мир рассыпался на осколки в день церемонии бракосочетания, а сегодня окончательно обратился в пыль. Я до сих пор помнила дворцовые покои – их великолепие оставалось неизменно годами. Помнила разноцветные пиалы – пестрые, яркие, словно собравшие в себе все морские цвета, – как мы пили из них и болтали обо всем на свете… Все это никогда не станет прежним.

Все изменилось в один момент. За всю свою жизнь я не плакала так сильно, никогда не выглядела так жалко. Даже когда умерла бабушка, и мне, безусловно, было очень грустно и больно от этого, я уже понимала, что в мире существовала боль куда сильнее. Тогда у меня еще был Цзыдань, родные мои были рядом… но теперь у меня остались только объятия человека, которого я совершенно не знала.

Я не помню, что говорила в ту ночь. Не помню, что говорил мне Сяо Ци. Помню только, что он не отпускал меня, а я рыдала в голос, как маленькая. Свернувшись в его объятиях, я постепенно успокоилась, мне больше не хотелось шевелиться или открывать глаза…

Следующим утром я проснулась в своей постели, Сяо Ци уже тихо ушел – куда, я не знала. Я продолжала лежать, сжимая край его накидки. Неудивительно, что во сне я была уверена, что он рядом. Вдруг на сердце у меня стало пусто. Как будто чего-то не хватало.

Я позволила служанкам помочь мне встать, умыться, причесаться и поесть. Я растерянно смотрела на себя в отражении. Еще совсем юная служанка с круглым лицом и большими глазами опустилась перед кроватью на колени и двумя руками подала мне поднос, на котором стояла миска с лекарством.

Она была невысокой – примерно такого же роста я была до дня моей свадьбы. Некоторое время я смотрела на нее, затем не выдержала и попросила ее встать. Она еще ниже наклонила голову и начала осторожно подниматься, вдруг она выронила поднос – миска перевернулась, а лекарство немного пролилось на меня.

Остальные служанки перепугались и бросились наводить порядок. Каждая кричала: «Рабыня заслуживает смерти!» Маленькая служанка припала к земле – она была так напугана, что потеряла дар речи.

– Вставай, – вздохнула я, беспомощно оглядела мокрые пятна на одежде. Затем я посмотрела на перепуганных дрожащих служанок и задумалась о собственном положении. Я опустила голову и горько улыбнулась. Я тоже была молодая женщина, а старалась выжить, как мелкое насекомое. Кто сказал, что я должна отказаться от себя и своего будущего?

Я еще очень долго не вставала с постели. Ежедневно мне обтирали кожу распаренным полотенцем, но я так ни разу нормально и не помылась. К счастью, на северных землях был прохладный климат. Если бы стояла жаркая погода, было бы гораздо хуже. В эти дни я особо не разглядывала себя в зеркало и не знала, в кого превратилась. Даже если родные бросят меня, а остальные перестанут любить… я должна была беречь себя.

Никто не увидит моих слез – только улыбку и ямочки на щеках. Как в день свадьбы, я зашла в церемониальный купальный зал. В клубах водяного пара я запрокинула голову и улыбнулась, позволяя влаге скрыть мои слезы. Здесь не было горячего источника, не было и ароматов коричного дерева и агара – только простая бочка для купания, но она была чистой и почти новой. Когда я смыла с себя пыль и грязь, на душе стало легко, а в теле появились силы.

Служанка принесла чистый наряд – увидев его, я обомлела. Ткань была яркая, невероятной красоты, вот только… где такое носить?

– Кто приготовил это все?

Я небрежно приподняла золотое платье, расшитое ализариновыми пионами, и бросила взгляд на лежащий на подносе изумрудный браслет. Едва сдерживая смех, спросила:

– Я должна в этом играть на сцене?

Красивое лицо юной служанки раскраснелось, она склонилась в коленях и поспешно извинилась.

– Не нужно! – Я подняла руку, чтобы она прекратила церемониться. Смотреть на эту одежду я уже просто не могла. – Найдите что-нибудь попроще.

Я развернулась, распустила еще влажные волосы и медленно подошла к зеркалу. Женщина передо мной была одета в белоснежное шелковое платье, длинные волосы ниспадали с плеч, как черный атлас. Кожа была нежная и белая, локоны высоко взбиты на висках, брови тонкие… все было по-старому. Только лицо немного вытянулось и побледнело, к тому же я заметно похудела. Но эти глаза… Ресницы пушистые, взгляд глубокий, но не такой, как прежде. Что именно изменилось, я не могла сказать, но увидела в этих черных, как смоль, зрачках дымку. Глаза были уже не такие яркие и ясные. Я улыбнулась – женщина в зеркале улыбнулась в ответ. Но во взгляде ее не было и тени улыбки.

– Ванфэй, посмотрите, подойдет эта одежда?

Юная служанка вернулась с новым нарядом и робко склонила голову. Я оглянулась и невольно улыбнулась. Она принесла небесно-лиловое платье с широкими рукавами и белоснежной газовой накидкой. Выглядело очень утонченно и просто – мне понравилось.

– Как тебя зовут? – Переодеваясь, я бегло оглядела юную служанку. Она же всегда опускала глаза, не смея посмотреть на меня.

– Рабыню зовут Юйсю.

– Сколько тебе лет? – спокойно спросила я, завязав мокрые волосы и воткнув яшмовую заколку.

– Пятнадцать.

У нее был тонкий голосок, как писк комара.

Я все присматривалась к ней, сердце сжалось от досады… Когда я вышла замуж, мне тоже было пятнадцать лет… Эта девочка была, может, и не такая красивая, как Цзинь-эр, но очень милая, и было в ней что-то особенное.

Стоило подумать о Цзинь-эр, как печаль снова одолела меня, а я ведь с таким трудом только подавила ее… Несмотря на то что я была ее хозяйка, а она – моя служанка, мы выросли вместе, потому у нас сложились немного иные отношения. Сейчас у меня не было времени, чтобы даже о самой себе позаботиться. Меня словно носило по ветру, и я даже не догадывалась, куда меня могло унести.

Я молча подошла к окну и взглянула на чарующую красоту за ним. Солнечный свет пронизывал кроны деревьев и шелковыми нитями проникал в комнату. Оказывается, за окнами царила поздняя весна, близилось лето.

– Тут так душно. Составишь мне компанию? Пойдем прогуляемся.

Я отослала всех остальных служанок, оставив возле себя только Юйсю.

Когда я вышла за порог, лица коснулся нежный весенний ветерок, кожу согревало теплое солнце, перед глазами высились дома с загнутыми углами по краям кровли, во внутреннем дворе покачивались лазурные кроны деревьев. Впервые за столько дней я смогла вздохнуть полной грудью.

– Ванфэй… накиньте вайпао [107], снаружи холодно.

Юйсю с обеспокоенным выражением лица протянула мне вайпао.

Я взглянула на нее – она очень за меня переживала. Улыбнувшись, я сказала:

– Как я могу носить вайпао в такое время года?

Лето всегда было моим самым любимым временем года – в столице обычно стояла жара. В позднюю весну придворные дамы носили легкие элегантные газовые накидки – рукава их развевались при ходьбе, а ветер ловил длинные ленты поясов. Как же красиво они смотрелись – в императорский сад будто спустились небожительницы.

Юйсю восторженно слушала мой рассказ. По пути нам встречались простые домики – самые заурядные дома северян. Одно здание чуть отличалось – оно походило на приказ. Я обернулась и спросила Юйсю:

– Ван-е здесь живет?

Юная служанка задумалась ненадолго, затем нерешительно кивнула и ответила:

– Иногда ван-е остается в военном лагере.

В целом я понимала, почему Сяо Ци ночевал в приказе, а не в специально отстроенной для него резиденции. Я слышала, что северяне были бережливы и скромны. Похоже, слухи оказались правдивы. Если бы мой брат был здесь, он бы не смог жить настолько скромно.

Мне стало кое-что любопытно, и я спросила у Юйсю:

– Чем ван-е обычно занимается в резиденции?

– Ван-е всегда занят. Когда он возвращается в резиденцию, то занимается своими делами до глубокой ночи. – Юйсю задумалась на мгновение. – Если у ван-е появляется свободное время, он играет в сянци [108] с генералом Сунем или генералом Ху. Еще он может читать или упражняться в фехтовании… больше ничего.

Когда Юйсю говорила о Сяо Ци, лицо ее светилось от благоговения, она даже болтать стала больше. Я опустила голову и улыбнулась. Какой же Сяо Ци был косный – день за днем он проживал такую скучную жизнь.

– Неужели у него в резиденции даже гэцзи [109] нет?

Я небрежно рассмеялась и не сразу услышала взрыв хохота неподалеку. Я замедлила шаг, подняла взгляд и увидела, как по крытой галерее шли несколько женщин. Увидев меня, они остановились, растерянно уставившись на меня. Одна из них поспешно опустилась на колени.

– Ванфэй!..

Остальные последовали ее примеру.

Я задержала на женщинах взгляд – двое из них, похоже, были родственницами. Первая, с красивым лицом и утонченной фигурой, была одета в абрикосово-красное платье с узкими рукавами, волосы были убраны в аккуратную прическу – ветер чуть покачивал нити жемчуга, украшающие спрятанные в волосах шпильки. Вторая была одета попроще, выглядела помоложе, и черты лица были более прелестны.

Одежда второй отличалась от наряда служанки – это было видно с первого взгляда. Сердце бешено забилось в груди, у меня снова перехватило дыхание, а горло словно сжала незримая рука. Конечно! Как я могла забыть о наложницах?..

– Юй-эр, поздоровайся с ванфэй, – раздался голос женщины в абрикосово-красном платье.

Юй-эр посмотрела на меня, окинув взглядом одежду, – солнце заиграло на ее изумрудных серьгах. Я вдруг узнала в ее серьгах браслет, который мне принесла юная служанка. Тогда я поняла, кто приготовил для меня всю эту одежду.

– Юй-эр? – Я улыбнулась. – Это же ты приготовила для меня одежду?

Она чуть приподняла взгляд и ответила:

– Прислуживать ванфэй – долг рабыни. Рабыня лишь опасается, что слуги глупы и оскорбят ванфэй.

Как же она была красноречива – так обычно говорят хозяйки дома со своими гостями. От удивления я невольно улыбнулась.

Увидев мою улыбку, она осмелела и теперь не сводила с меня глаз. Встретившись со мной взглядом, она застыла от изумления. Я видела в ее глазах не только восхищение, но и зависть.

– Какая милая служанка. – Я слабо улыбнулась. – Мне как раз не хватает сообразительной помощницы. Приходи завтра, будешь помогать мне вместе с Юйсю.

Юй-эр покраснела до корней волос – ее как будто страшно оскорбили. Чуть повысив голос, она сказала:

– Отвечаю ванфэй – рабыня служит ван-е.

Я вскинула брови.

– О? Я не могу воспользоваться помощью служанки ван-е?

Юй-эр застыла, ее красивое личико побелело.

Я нахмурилась и обратилась к Юйсю:

– В резиденции есть такое правило?

Юйсю решительно ответила:

– Отвечаю ванфэй – рабыня никогда не слышала о таком правиле.

Лицо Юй-эр кипело под тяжестью позора. Она опустила голову, прикусила губу, ее плечи слегка дрожали. Красивая женщина позади нее поклонилась и сказала:

– Рабыня признает свою вину, Юй-эр повела себя грубо и невежественно, у нее не было намерения оскорбить ванфэй. Прошу ванфэй о прощении.

Я взглянула на нее и слабо улыбнулась:

– Мне нравится, когда человек знает свое место. Жду тебя завтра.

Стоявшие на коленях женщины переглянулись, затем опустили головы ниже к земле, дрожа от страха.

Я развернулась и пошла прочь.

Когда мы ушли и свернули в одну из галерей, где нас уже никто не видел и не слышал, Юйсю не сдержалась и весело рассмеялась.

– Вот это да! Теперь она не будет такой самонадеянной, и все благодаря ванфэй!

Я остановилась, поджала губы и чуть опустила голову. Юйсю поймала мой взгляд, напряглась и не посмела продолжать болтать.

В груди полыхало пламя, каждый вдох давался с огромным трудом, и мне никак не удавалось взять себя в руки. Какая же я была глупая! Мне следовало давно подумать об этом. У кого сейчас не было наложниц? Не говоря уже о Сяо Ци – облеченном властью молодом мужчине во цвете лет. Более того, он был удельный ван… Сейчас у каждого чиновника была наложница, даже у моего брата они были.

Еще до того, как у моего брата появилась невеста, у него уже были три любимые наложницы. Когда он женился, наложниц было уже четыре. С тех пор как его супруга скончалась от болезни, он больше не женился, но взял себе в наложницы еще несколько красавиц.

Моя мать – старшая принцесса. После того как она вышла замуж за моего отца, она выделила для его наложниц целый дворец. Род Хань перестал существовать еще до моего рождения, поэтому мой отец никогда не брал себе наложниц, он искренне любил только мою мать. И такое бывало.

Однако, думая о своем брате или отце, о том, сколько наложниц могли себе позволить мужчины, я все равно не смогла унять бушующий в сердце огонь. Я даже не понимала, что это было за чувство – раздражение, презрение или что-то еще. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, в былые дни я спокойно проживала жизнь и ни на кого не обращала внимания, мне не было дела до других женщин, в отличие от брата и наследного принца, постоянно обхаживающих их. Видела я только женщин Восточного дворца, готовых на все, дабы заполучить благосклонность наследника. Тогда я была еще совсем глупой и была уверена: когда я выйду замуж, никогда не позволю своему мужу заводить наложниц, не позволю ни с кем делить его.

Но тогда я думала о Цзыдане, о возлюбленном моего детства. Он был единственным мужчиной в моих глазах, а я должна была стать единственной в его сердце.

Сяо Ци был другим. Мы с ним даже не были влюблены друг в друга. Он – мой номинальный муж, которого отец использовал как разменную монету. Со дня нашей свадьбы мы не виделись три года. Он спокойно жил один, более того – у него были наложницы. Это все – его личное дело, меня это не касалось.

Когда я думала об этом, то смеялась над собой, а сердце мое разрывалось от мук. Сложно было описать эту боль. Я прислонилась к столбу, обняла саму себя и горько улыбнулась.

Юйсю перепугалась.

– Рабыня оговорилась, ванфэй, прошу, умерьте гнев, не сердитесь так…

– Все хорошо, мне все равно.

Я покачала головой и улыбнулась – я сказала то, во что сама не верила.

– Рабыне не дóлжно так много болтать, это все моя вина!

Юйсю была готова расплакаться. Глядя на ее встревоженное лицо, я понимала, как сильно она волновалась за меня. И меня это еще больше огорчило. Здесь были мой муж, мой новый дом, много слуг, беспрекословно подчиняющихся мне, но только эту девочку волновали мои настоящие чувства.

Прижимаясь к столбу, я огляделась – все вокруг было чуждо мне. Разве это – мой дом?

Я хотела домой… Но где теперь был мой дом? В столице? В Хуэйчжоу? Или здесь? Как же больно… и холод пронизывал меня до костей…

Я опустила голову, стараясь подавить печаль, раздирающую сердце в клочья, унять рвущиеся наружу трусливые слезы. Как бы Юйсю ни звала меня, я отказывалась поднимать голову. Затем она дернула меня за рукав и опустилась на колени.

Я подняла наконец голову и увидела на другом конце галереи Сяо Ци – он стоял там, заложив руки за спину. Несколько стоящих позади него генералов отступили в сторону. Он подошел ко мне, и я застыла, не успев утереть собравшиеся в уголках глаз слезы.

Сегодня он был одет не в военную форму, а в черный наряд с глубоким воротником и широкими рукавами. Волосы высоко собраны в пучок. Смотрелось очень красиво и достойно.

– Почему ты не в комнате? – Он нахмурился, но говорил со мной нежно. – На севере холодно, ты должна беречь себя.

Когда я услышала его заботливые речи, на сердце стало еще горше. Я опустила равнодушный взгляд и сказала:

– Благодарю ван-е за заботу.

Он не нашелся, что ответить.

Ветер усилился – подхватил край моего пояса и забрался под одежду – стало холодно. Он пристально смотрел на меня, точно хотел что-то сказать, но продолжал молчать. Мы стояли рядом друг с другом, а сказать было нечего…

Вежливо приклонив голову, я развернулась и ушла.

Я вернулась в комнату, чувство стеснения в груди не проходило. Я прилегла вздремнуть немного, но сон так и не пришел – все время ворочалась с боку на бок.

Стоило мне закрыть глаза, как сразу возникал образ Сяо Ци. Спустя какое-то время появились мои отец и мать. Я вспомнила и свою тетю. Вспомнила, как она говорила, что, если бы не все, что дала мне семья, у меня ничего бы не было. Если я потеряю покровительство семьи и останусь одна, как я буду жить дальше? Мои слава и позор, мои беды и благополучие, даже моя жизнь и смерть – все сосредоточилось в руках семьи.

Вот только я больше не цзюньчжу, не любимица тысяч людей, не своенравная игривая девочка, любящая спать на коленях родителей и просить ласки их рук, я больше не их маленькая А-У… Для них меня больше не существовало.

С того дня, как я вступила в свадебный зал и стала Юйчжан-ванфэй, мне суждено было стоять рядом с этим человеком до конца своей жизни, носить его фамилию и идти рядом с ним в неизвестное будущее.

Ветер бился в пограничные заставы северной границы, как же холодна была здесь луна. Я была так далеко от дома. И единственный, кто был у меня в этих пустынных краях, – мой муж. Быть может, если на то будет его желание, он создаст для меня новый мир.

А если затем он уйдет, что тогда? Мой мир снова рухнет? Я продолжала беспомощно ворочаться среди подушек, не в силах совладать с печалью. В этом мире от меня отвернулись собственные родители. Неужели и он меня бросит? Его слова крутились у меня в голове: «Отныне ты моя ванфэй, и я намерен провести эту жизнь с тобой. Я не позволю тебе сдаться!»

Если бы я только могла, как бы я хотела поверить ему… Но впереди меня ждет длинная жизнь, в которой будут не только я и он. Нас будет окружать еще столько всего – посторонних людей, ненужных вещей…

До сих пор все это не имело никакого значения, я всегда думала, что все это было неважно. До того момента, пока я не встретила тех женщин на галерее… его женщин… его наложниц… Как это могло быть неважно?

Сквозь сон я услышала голоса – как же они сейчас раздражали меня.

– Кто там шумит? – Я села, нахмурилась и пригладила волосы.

Юйсю быстро ответила:

– Госпожа Лу привела двух девушек – Юй-эр и Цинлю. Они ждут ванфэй снаружи.

Я поморщилась и впервые обратилась к служанке строго:

– В этой резиденции существуют хоть какие-то правила приличия? Кто разрешал врываться в мою спальню, когда я сплю?!

Все служанки попадали на колени, съежились и задрожали от испуга. Юйсю робко ответила:

– Отвечаю ванфэй – госпожа Лу сказала, что исполняла приказ ван-е, поэтому привела сюда этих двух девушек. Он настаивал, чтобы они ждали, когда ванфэй проснется… Рабыня не смела отказать ван-е в исполнении приказа.

Еще и какая-то госпожа Лу появилась… Досада в моем сердце вспыхнула с новой силой. Сколько у него этих наглых рабынь, хотела бы я знать. Сколько еще его ванфэй будет терпеть эту пустую лесть?

– Передай мой приказ – пусть все, кто посмел разбудить меня, ждут меня стоя на коленях.

Я задернула полог, встала с постели и принялась переодеваться и причесываться.

Друг за друга

В одной руке я держала чайную пиалу, а в другой – керамическую крышку и, не говоря ни слова, игралась краем крышки с плавающими в чае чаинками.

На пороге открытого зала на коленях стояла женщина в теплом шелковом платье на подкладке. На ее запястье и шее красовались золотые украшения. Лицо ее землистого цвета было низко опущено. Госпожа Лу и две наложницы уже давно стояли на коленях. С моего дозволения она стояла почти на пороге, а наложницы – позади нее. После того как она отдала мне первый поклон, я отвела взгляд и молча сделала глоток чая, неторопливо пробуя его на вкус. Когда я приводила себя в порядок, то слышала, как Юйсю раздавала всем указания.

Госпожа Лу, Лу Фэн, до сих пор считалась формальной женой Сяо Ци. Сяо Ци постоянно занимался военными делами, его помощники и генералы – мужчины, и у него долго не было женщины, способной присматривать за его резиденцией и ведать внутренними делами. Военный советник Лу в Ниншо порекомендовал взять Лу Фэн в жены, чтобы она временно управляла делами в резиденции. Лу Фэн происходила из богатой семьи, была образованна и остра умом – она неплохо справлялась с делами в резиденции. Сяо Ци никогда не вмешивался в ее работу, доверяя госпоже Лу все повседневные заботы, как будто она действительно была полноправной хозяйкой.

Два года назад госпожа Лу привела двух родственниц – они тоже были умны и красивы. Им было велено тесно сдружиться с Сяо Ци. Судя по рассказам Юйсю, Сяо Ци мог годами находиться на войне, а потому редко общался с ними. Юй-эр и Цинлю открыто предлагали Сяо Ци разделить с ним подушку и циновку [110], но это ни к чему не привело.

Когда я жила в Хуэйчжоу, в доме не было других женщин, потому я считала себя полноправной хозяйкой. Я была уверена, что всегда буду так радоваться жизни.

Учитывая возраст и статус Сяо Ци, до того, как он остался в Ниншо, и до свадьбы со мной у него наверняка были и другие женщины. Но я не могла вспомнить, чтобы кто-то говорил о его наследниках… Я спросила об этом Юйсю, но она была молода и глупа – вместо ответа она раскраснелась и потупила глаза. Я тогда горько улыбнулась. Я родилась в большой семье знатной фамилии и многого не видела. Знала лишь понаслышке, как наложницы искали способы войти в милость наследника.

Царила звенящая тишина. Женщины стояли на коленях, опустив головы, госпожа Лу обливалась потом. От высокомерия на их лицах не осталось и следа.

Я наконец поставила чашку и равнодушно спросила:

– Какое дело привело тебя ко мне?

Госпожа Лу торопливо положила еще один земной поклон и впервые заговорила:

– Отвечаю ванфэй – рабыня следовала приказу ван-е и привела двух девушек, чтобы молить о прощении и наказании.

– И кто сказал, что я собираюсь кого-то наказывать? – Я сдержанно усмехнулась. – Кто сказал тебе об этом?

Увидев, как заискрились глаза госпожи Лу, я лениво продолжила:

– Можешь увести их. Никто никого наказывать не будет.

Лицо госпожи Лу стало мертвенно-бледным. Опустив голову, она сказала:

– Старая рабыня запуталась… Ван-е приказал привести помощниц, чтобы они служили ванфэй… Старая рабыня стыдится, что не смогла обучить их должным образом, потому мы пришли с повинной и просим у ванфэй наказания.

Я холодно посмотрела на нее – похоже, она с самого начала планировала превратить большие проблемы в маленькие, а маленькие свести в ничто, а потому требовала у меня наказания. Госпожа Лу оказалась довольно смелой – решила испытать мое терпение. Но опыта в таких делах у нее было маловато – какая жалость. Увидев, что что-то пошло не по ее плану, она решила подобраться к Сяо Ци через меня.

– Вот оно что. – Я выпрямила спину и улыбнулась. – И что сказал ван-е?

Госпожа Лу ответила, понизив голос:

– Ван-е сказал… Если ванфэй нужны две помощницы, просто пошли их к ней.

Меня одолевали смешанные чувства. Я молчала. Я специально отругала наложниц, думая, что они побегут жаловаться Сяо Ци. Мне было интересно, как он на это отреагирует. Оказалось, что эти две его совершенно не волновали. Такой результат оправдал мои ожидания.

Сяо Ци не отличался сентиментальностью, он бы не стал ссориться с главной наложницей из-за двух служанок. Однако, подумав о том, как он был холоден к ней, мне стало не по себе. Красота блекнет, любовь истощается – как бы он их ни любил, они для него не больше, чем игрушки.

Заметив, что я молчу, госпожа Лу сказала с улыбкой:

– Они уже раскаялись. Ванфэй скажет старой рабыне, как дóлжно их проучить?

– Прогони их прочь, – спокойно сказала я.

Госпожа Лу вздрогнула и, забыв все правила приличия, в ужасе уставилась прямо на меня.

– Ванфэй говорит, что…

Больше ничего не сказав, я холодно отвела взгляд.

– Рабыня все поняла… – Лицо ее продолжало белеть. Она низко склонила голову и сказала дрожащим голосом: – Рабыня немедленно исполнит приказ ванфэй.

Она думала, что, наказав и унизив служанок, я таким образом продемонстрировала свою власть. Я была ближе всех к Сяо Ци, а потому могла распоряжаться и его рабынями. Если ему что-то не понравится, самое большее – выдержу горький выговор и какое-нибудь наказание. А когда гнев мой утихнет, я все поставлю на свои места. Быть может, Сяо Ци думал, что я глотнула уксуса [111] и просто завидовала им… Я опустила голову, взглянула на аккуратно подстриженные ноготки и улыбнулась. Я никому не позволю смотреть на меня свысока.

Двух наложниц вывели – а ведь они даже не переступили порог. Я слышала, как Юй-эр и Цинлю плакали. Постепенно их вопли удалялись, голоса их становились все тише.

Я подошла к выходу, молча остановилась, затем развернулась и хотела было пойти во внутренние покои, как вдруг сквозняк колыхнул мои одежды. Я повернулась и взглянула во двор. Лето стремительно вступало в свои права. Порывы ветра гоняли в воздухе лепестки весенних цветов. Сорванные лепестки были так же несчастны, как судьба краснощекой красавицы.

Она вынуждена была жить не свою жизнь, идти не своей дорогой, встречаться не с теми людьми – не с теми, с кем ей хотелось бы.

Безусловно, существуют и те, кто может с радостью принять свою судьбу и прожить долгую счастливую жизнь. Жаль только, что сердце человека обычно выше облаков, а жизнь тоньше листа бумаги [112]. Но были и те, кто вынужден всю свою жизнь пробираться через тернии, стараясь выбраться на новый путь или вернуться назад, к прежней жизни, полной невзгод.

Я медленно пошла вперед во двор, и все, кому я попадалась на глаза, тут же склоняли головы. Позади ступали несколько служанок – они боялись даже вздохнуть. Увидев, с какой легкостью я прогнала из резиденции двух некогда влиятельных женщин, они лишний раз боялись подойти ко мне.

Поначалу, стоило мне только попросить что-то, как все охотно отзывались и спины гнули, но теперь, глядя на меня, все испытывали благоговейный трепет, страшились моего каменного сердца и тирании…

Я никогда не была добрым человеком, с рождения в моих жилах текла ледяная кровь самого крупного и влиятельного дома Поднебесной. Отныне никто не посмеет пренебрегать моим достоинством или не подчиниться моим желаниям. Сяо Ци не увидит, как его жена и наложницы соперничают за его благосклонность. Моя фамилия и кровь, текущая в моих жилах, не позволяли мне так опозориться. Как женщина из рода Ван, я не могла принять мужчину, которого со мной разделял кто-то еще. И теперь я хотела узнать, как Юйчжан-ван, главнокомандующий и великий полководец, мой муж, ответит на мои решительные действия.

Под столом валялись клочки скомканной бумаги – ни на одном листочке не выведено и штриха. С другой стороны были изображены пейзажи древних лет: павильоны на воде, террасы, беседки, лазурная густая листва банана-бацзяо [113] и цветущее вишневое дерево. Застыв, я глядела на беспорядочные кляксы, но мысли в голове никак не могли найти покой.

Пятый лунный месяц, время наслаждаться вишней…

В тени вишни, вкушая плоды,

Ярко-красные, розовые едва,

Юноша предпочитает ягоды незрелые,

Чтобы всегда видеть улыбку сестрички Бо.

Эти строки напевали столичные девушки и юноши. Тогда и у меня был юноша, который делился со мной вишней.

Я витала в облаках. Запястье дрогнуло, и тяжелая капля туши скатилась с кончика кисти и растеклась по бумаге.

– Опять…

Я выпрямилась, отложила кисть и тихо вздохнула.

Книги способны утешить сердце, написание картин – успокоить дух. Но спокойнее не становилось, то, что вышло из-под кисти, отныне безвозвратно испорчено чернотой туши. Я проводила за закрытыми дверями целые дни, отдавая всю себя каллиграфии и живописи. Окружающие меня люди думали, что я была довольна жизнью и что я, наконец, успокоилась.

Но только одной мне было известно, что я на самом деле чувствовала – радость или гнев.

Я выгнала наложниц за порог, а мужу было как будто все равно. Неважно было все, что я делаю. Несколько дней прошло, а Сяо Ци ни разу об этом не заговорил со мной. Было ощущение, что все забыли о моем поступке. Будто камень кинули в глубокий пруд, и он утонул.

За последнее время мы с Сяо Ци не перекинулись и парой слов. Он иногда навещал меня, но всегда ненадолго. Пару дней назад он пришел ко мне поздним вечером – я уже собиралась ложиться спать. Он видел, что в моих покоях горят свечи, – я опиралась об изголовье кровати и читала книгу. Сяо Ци не позволил служанке сообщить о его визите, постоял немного за порогом, а затем ушел.

Но какое-то время он все же простоял снаружи. Я знала об этом. Пусть Юйсю и не решалась доложить мне, ее взгляд был направлен в его сторону. Притворившись, что я ничего не заметила, я погасила свечу и легла спать.

Он ждал, что я первая заговорю с ним и все объясню.

Я сидела под окном, смотрела на смятую бумагу и разведенную тушь. Я и не заметила, как солнце уже село и начало темнеть.

Юйсю заботилась, чтобы мне вовремя приносили еду. За эти дни мы лучше узнали друг друга, она набралась храбрости, стала более смышленой и аккуратной. Для пятнадцатилетней девочки она очень быстро схватывала новые навыки. Меня охватила жалость – что же ей пришлось пережить, чтобы так быстро всему учиться?

– Все, идите, я справлюсь, – строго сказала Юйсю и отослала служанок.

Я удивленно посмотрела на нее – оглядываясь по сторонам, она открыла короб с едой.

– Ванфэй! Тут есть кое-что, что очень вам понравится! – Она широко улыбнулась, вздернув кончик аккуратного милого носика, а края ее красивых глаз чуть изогнулись.

Я почувствовала сильный запах вина. Я чуть нахмурилась, затем пораженно заметила:

– Ты достала вино!

– Только тише, никто не должен узнать об этом!

Юйсю тут же посмотрела на дверь, чуть прикрыла рот и сказала:

– Я из кухни его украла.

Она так забавно выглядела – я не сдержалась от смеха. Никогда в жизни я не пила ворованного вина – это звучало очень увлекательно.

С того дня, как я оказалась в Ниншо, я страдала от травм и болезней – лекарь неоднократно повторял, что мне не стоит притрагиваться к вину. Сейчас мне уже стало гораздо лучше, раны зажили, но я до сих пор не сделала и глотка вина. Когда же я почувствовала его терпкий запах, цветы сердца моего бурно расцвели и грусть отступила.

Служанки ушли, мы с Юйсю направились в сад, уселись среди цветов, и я заставила ее тоже выпить со мной. Как оказалось, Юйсю была жадна до чарки – жар прильнул к ее щекам, она быстро захмелела и стала говорить больше.

Юйсю рассказала, что ее отец сильно пил, часто бил и ругал ее.

– Где сейчас твой отец? – подпирая голову кулаком и чуть нахмурившись, спросила я.

Вино немного ударило и мне в голову.

– Он давно умер, мама тоже…

У нее слегка заплетался язык. Девушка оперлась на садовый столик.

– Иногда мне кажется, что отец снова будет ругать меня… а теперь я совсем одна…

С грустью на сердце я вспомнила о своем отце. Собираясь задать ей еще пару вопросов, я и не заметила, как Юйсю уснула прямо на столике. В сумраке я смотрела на ее алеющие щеки. Она была совсем ребенком. Я улыбнулась, покачала головой, взяла бутыль с оставшимся вином и встала. Чуть шатаясь, я отошла к разбитому в саду великолепному цветнику – я хотела найти тихое место, чтобы допить остатки вина в одиночестве.

Повсюду царили спокойствие и тишина. Слышались легкий шелест травы и стрекот ночных сверчков. Серебристый лунный свет скользил по далекой пограничной заставе, в небе медленно загорались звезды и плыли едва заметные облака.

В тени вишни, вкушая плоды,

Ярко-красные, розовые едва,

Юноша предпочитает ягоды незрелые,

Чтобы всегда видеть улыбку сестрички Бо.

Я неосознанно пропела эти строки и вдруг почувствовала, что ноги уже совсем меня не держат, и присела на ближайший камень. Волосы я распустила, скинула с ног расшитые туфли, подняла бутыль вина и, запрокинув голову, прильнула губами к узкому горлышку.

Светлая прекрасная ночь, лунный свет – сегодня они составили мне компанию.

Сколько сил я бросила, чтобы не вспоминать его, но не смогла избавиться от знакомого образа. Зрение мое затуманилось. Я знала, что это лишь иллюзия, но как же хотелось подойти к нему. Вдруг образ растворился, оставив вместо себя покачивающиеся цветы и тихую ночь. Я горько улыбнулась, подняла бутылку и позволила терпкой жидкости пролиться прямо на меня – брызги попали на лицо, и я распахнула глаза, словно пробудившись ото сна.

Бутыль постепенно опустела. Я хотела сделать последний глоток, как вдруг бутыль пропала из моей руки – вино просто испарилось. Кто-то выхватил бутыль и обнял меня.

– Не шуми, Цзыдань…

Я закрыла глаза и улыбнулась, позволив себе купаться в тепле иллюзий. Не успела я открыть глаза, как меня крепко сжали за талию и вдруг ноги мои оторвались от земли. Как же было хорошо – мне стало так легко, я будто летала во сне.

– Я теперь замужем, знаешь, – пробормотала я.

Горячие руки сжали меня сильнее. Слезы катились по моему лицу. Я крепко зажмурила глаза, не решаясь взглянуть Цзыданю в лицо.

– Он… – грустно сказала я. – Он очень хорошо ко мне относится… Тебе лучше уйти…

Он остановился и сжал меня так сильно, что я даже пошевелиться не могла.

Я протянула руку, хотела упереться ему в грудь, но под пальцами вдруг почувствовала холод железной брони. От потрясения хмель будто рукой сняло и сознание прояснилось. Я увидела перед собой разъяренное лицо Сяо Ци. Я лишилась дара речи, мир перед глазами кружился.

Сяо Ци молча отнес меня в покои и уложил на кровать. В комнате было темно, я не могла ясно разглядеть выражение его лица, только видела очерченный лунным светом профиль.

В груди похолодело. Вдруг он разорвал подол моей юбки и принялся снимать с меня одежду.

– Не хочу!

Я моментально пришла в себя, натянула на себя одежду и забилась в угол кровати.

Он холодно посмотрел на меня – я видела в его взгляде острие клинка, направленного прямо на меня.

– Чего ты не хочешь?

Каждый вдох давался мне с огромным трудом, сердце бешено колотилось. Я замотала головой и сильнее вжалась в угол кровати. Когда он приблизился ко мне, я так перепугалась, что соскочила с постели и попыталась сбежать, но он схватил меня за запястье.

– Ты вся в вине и не переоделась. Как думаешь, что я буду делать?

Он сердился на меня. Свободной рукой он сорвал с меня мокрые тряпки.

Я остолбенела, в ужасе наблюдая, как он снимает с меня одежду, обнажая ослепительно-белую кожу, не оставляя ни лоскутка. Он не впервые снимал с меня одежду, не впервые видел мое тело. Я же его жена, это естественно. Но я не могла этого выдержать! Как оскорбительно!

Когда он наклонился, чтобы снять с меня юбку, я дала ему пощечину.

– Я – твой муж, – сказал он, не поднимая головы, и сжал мое запястье. – Тебе не стоит давать волю рукам.

Он холодно посмотрел на меня с поджатыми губами.

– Моя женщина может быть гордой, но не своевольной.

Я ахнула от изумления – хмель снова ударил в голову. Я старалась утопить обиды в бутылке, но отчего-то стало только хуже.

– Я – твоя жена! Я не твой враг и не строптивая лошадь, которую нужно приручить!

Я подняла глаза и посмотрела прямо на него, глотая слезы. Я поджала губы и резко отвернулась – непрошеные слезы, как же это раздражало! Он молчал. Затем отпустил меня, накинул на мои плечи халат, обернул вокруг меня и осторожно утер пальцами мои слезы.

Я оттолкнула его руку и сердито выпалила:

– Если я буду своевольной, ты будешь и дальше унижать меня? После нашей свадьбы я три года жила одна в Хуэйчжоу. Ты даже не думал обо мне – наслаждался тут благами жизни!.. Сяо Ци, спроси себя: считал ли ты когда-нибудь меня по-настоящему своей женой?

Он застыл, не сводя с меня взгляд. Я не могла понять, что таится в этом взгляде.

– Меня не волнует, зачем ты женился на мне, считаешь ли ты меня своей женой. Все осталось в прошлом, и я не виню тебя!

Я снова расплакалась, и голос мой дрожал.

– Отныне меня не интересуют твои наложницы. Ты останешься в Ниншо, а я вернусь в столицу. Мы будем жить в мире, но далеко друг от друга. Ты – Юйчжан-ван, я – цзюньчжу. Лучше так, чем разделять общее ложе, но видеть разные сны.

– Замолчи! – вдруг обрушился на меня его гнев.

Он сжал мой подбородок с такой силой, что я боялась шевельнуться.

Его яркие глаза отражали лунный свет, я отчетливо видела в них собственное отражение. В моих глазах он, наверное, видел себя. Мы смотрели друг на друга, и нас перестал волновать мир вокруг. Наступила тишина. Я дрожала, слезы стекали по моим щекам в его ладонь. Я никогда не думала, что смогу выплакать столько слез. Казалось, вся печаль, что копилась эти три года, пролилась сегодня.

Он не сводил с меня глаз. Гнев в его взгляде сменился печалью. В какой-то момент он тихо вздохнул и спросил:

– Значит, все кончено. Как с твоего языка вообще могли сорваться такие ужасные слова?

Когда я услышала, что «все кончено», у меня замерло дыхание. Мне стало так больно, что я не могла найти силы снова что-то сказать.

– Тебе в самом деле все равно?

Взгляд его смягчился, но брови нахмурились. От его вопроса мне стало еще хуже.

Мне и в самом деле было все равно? Наш брак… этот мужчина… Моя жизнь уже никогда не будет прежней. Как я могла продолжать лгать себе и говорить, что мне все равно?

Холодный лунный свет отразился в его глазах, и я почувствовала безграничное одиночество. В этот момент Сяо Ци словно стал другим человеком. Передо мной стоял не всемогущий генерал, не могущественный Юйчжан-ван, а простой одинокий мужчина. Будет ли ему без меня тоже одиноко? Сложно было поверить. Но я ясно видела в его глазах не только одиночество, но и разочарование.

Лунный свет превратился в воду, медленно струящуюся сквозь мое сердце, смягчая его боль, оставляя позади себя лишь неприятную горечь.

– Если тебе все равно, почему тогда приняла так близко к сердцу тех наложниц?

Я сердито выпалила:

– Ничего я близко к сердцу не принимала, я на тебя рассердилась…

Только после того, как слова слетели с губ, я поняла, что сказала – а слов обратно уже было не вернуть. Смущенно поджав губы, я встретилась с ним взглядом – теперь он смотрел на меня чуть теплее.

– Почему ты на меня рассердилась? – Он нежно улыбнулся, чуть склонившись ко мне. – Сердишься, потому что у меня есть другие женщины или потому что не уделяю тебе достаточно внимания?

От его постоянных вопросов у меня в голове смешались все мысли, и мне стало совсем стыдно. Я сердито посмотрела на него и попыталась вырваться из его рук. Тогда этот отвратительный мужчина громко рассмеялся и толкнул меня на кровать. Он был так близко ко мне – его дыхание обжигало мою шею.

– Вы, женщины, никогда не говорите прямо, вы всегда хотите показать свою истинную природу.

Как же его слова раздражали! Меня уже не заботили манеры и правила приличия – я не сдерживалась и билась в его руках, стараясь всеми силами оттолкнуть от себя.

Он усмехнулся мне на ухо.

– Все так – свирепая и безудержно ревнивая женщина. Ее я встретил тогда на краю обрыва – женщину с горящими от любви и ненависти глазами!

Высвободив правую руку, я собралась одарить его второй пощечиной, но от этих слов сердце мое сжалось в груди. Рука застыла в воздухе. Так живо я вспомнила тот день, когда находилась на грани между жизнью и смертью. Наши взгляды. Его рука. Его меч. Его брови…

Он схватил мою руку и прижал к своей груди. Я почувствовала ладонью холод железной брони. Я смотрела ему в глаза, сердце смягчилось, и вся злоба будто вмиг испарилась.

– Почему ты в доспехах? – прошептала я и осознала, какой сейчас час.

Он слабо улыбнулся.

– Нужно объехать лагерь.

– Уже за полночь…

Я нахмурилась, и на сердце похолодело. Последнее время он был очень занят военными делами.

– Что-то случилось?

– Все в порядке. Военными делами дóлжно заниматься каждый день.

Он улыбнулся, складка между бровями разгладилась. Теперь он выглядел, как обычно.

– Уже поздно, ты должна отдохнуть.

Я отвела взгляд и кивнула, но не знала, что сказать. Он поднялся, развернулся и направился к выходу. Вдруг, кое-что вспомнив, я встала и крикнула:

– Подожди! Твоя накидка… там холодно…

Я смотрела в его сияющие глаза, голос мой смягчился, уши обдало жаром. Я снова лишилась дара речи. Ничего не сказав, он забрал накидку из моих рук. Я опустила голову, не решаясь снова взглянуть на него. Вдруг он приподнял мое лицо, и не успела я понять, что происходит, его губы коснулись моих…

В один миг закрутилось небо, завертелась земля, и я будто оказалась в самом сердце огненной бури. Я чувствовала силу – словно непреодолимая мощь осадила неприступную крепость. Неукротимый и дерзкий поцелуй решительно ворвался в тайники сердца, освободил мои самые сокровенные чувства.

Давным-давно – так давно, что я почти забыла об этом, – был один юноша, который подарил мне свой нежный поцелуй… Между извилистых коридоров зала Яогуан, где ласковый ветер колыхал мои одежды, юноша, что был нежнее весенних родниковых вод, брови которого тоньше ивовых ветвей, склонил голову, и его губы встретились с моими. Так нежно, мягко… Тогда от удивления я распахнула глаза. Первый поцелуй закончился моим пронзительным криком: «Ах! Цзыдань! Ты меня укусил!»

Цзыдань…

Цзыдань…

В этот момент силы покинули меня, я едва не рухнула на пол – но он крепко обнял меня за талию и прижал к себе. Эта сильная рука принадлежала Сяо Ци… моему мужу…

Сегодня тот нежный юноша навсегда ушел как завершение минувшего дня. И наш первый поцелуй остался в воспоминаниях, что были словно целую жизнь назад.

Сяо Ци твердо сказал:

– Между нами больше никого нет.

Я вздрогнула и опустила лицо, не решаясь поднять глаза. Он все знал о нас. Знал, когда женился на мне. Все в столице знали, что Шанъян-цзюньчжу и его третье высочество идеально подходят друг другу… Он слышал, кого звала его выпившая жена. Мне стало холодно. Не сразу я поняла, что стояла на полу босыми ногами.

Сяо Ци улыбнулся, усадил меня на кровать и нежно посмотрел – но между бровями снова появилась словно вырезанная ножом морщинка.

– Отныне и впредь у меня больше никогда не будет другой женщины. – Он слабо улыбнулся и отстранился. – Между мной и тобой больше никого нет.

Он ушел без оглядки, а я смотрела ему в спину. Я до сих пор чувствовала его горячее дыхание на своей коже.

Наступление и отход

Госпожа Лу заботливо подала имбирный чай и отошла в сторону, опустив руки. Заметив, что я нахмурилась, сделав глоток, она заискивающе улыбнулась и сказала:

– Если ванфэй недовольна вкусом, рабыня немедленно попросит заварить новую порцию.

Я отмахнулась и безразлично спросила:

– Все улажено?

– Рабыня отправила Цинлю достаточно серебра в качестве ее приданого. Вот только Юй-эр постоянно скандалит – она всем недовольна…

Госпожа Лу скривила губы и собралась сказать что-то еще, но я перебила ее:

– Она служила ван-е, потому я не могу относиться к ней пренебрежительно.

– Доброе сердце ванфэй – благословение для слуг. – Госпожа Лу поспешно склонилась.

Я усмехнулась собственным словам – как же иронично они прозвучали.

От госпожи Лу я также узнала, что не случайно у наложниц не было детей. Она объяснила: когда наложница ложилась с ван-е в постель, он давал ей какое-то снадобье. Скорее всего, он считал, что женщина такого низкого статуса недостойна носить ребенка ван-е. Мне что-то не верилось в это. Если бы все это происходило между детьми из благородных семей, в том не было бы ничего такого. Но Сяо Ци был совершенно другим человеком.

У госпожи Лу был очень острый ум: она говорила убедительно, умела прислушиваться к речам и изучать выражение лица собеседника. Она сразу приметила, что меня очень волнует повседневная жизнь ван-е, а потому, когда мы говорили с ней о нем, она украдкой посматривала на меня. Улыбнувшись, она подошла ко мне и прошептала:

– Последнее время ван-е ни с кем не делит ложе. Тело ванфэй оправилось, но она до сих пор ночует одна. Боюсь, что это расходится с вашим положением…

Я отвернулась, скрывая заалевшие щеки. Однако она продолжила говорить совершенно возмутительные вещи:

– Ван-е тайком заглядывает к ванфэй. Конечно, ванфэй чиста и целомудренна, однако мужу и жене следует…

У меня уши вспыхнули, и я холодно сказала:

– Госпожа Лу, вы уже много лет управляете делами резиденции ван-е. Каждое ваше слово – пример для тех, кто подчиняется вам. Вы должны понимать, как следует общаться со слугами, а как – с хозяевами.

Госпожа Лу побледнела, она отошла в сторону и не осмеливалась больше открыть рот.

Я нахмурилась и посмотрела на нее – любила же она низко кланяться, и помыслы у нее были дурные. Лучше ей держаться от меня подальше. Я даже подумала: а почему бы не прогнать и ее? Однако она была уже достаточно стара и много лет положила на службу ван-е. У меня бы просто не поднялась рука.

Жар не спешил сходить с моего лица. Несмотря на то что госпожа Лу говорила мне о не самых приличных вещах, слова ее не были лишены смысла. Последнее время Сяо Ци был очень занят и пропадал целыми днями на военных смотрах. Когда он возвращался в резиденцию, ему нужно было обсудить дела с генералами… Несмотря на это, он по-прежнему каждый вечер навещал меня, разговаривал со мной и уходил, только когда я засыпала.

После той ночи он больше не вел себя по отношению ко мне легкомысленно или грубо, от случая к случаю был даже ласков, но никогда не преступал границы. Даже Юйсю как-то спросила – раскраснелась, правда, как рак, – почему ван-е никогда не остается со мной на ночь.

Они не понимали, зато я понимала – Сяо Ци ждал. Он был слишком горд, а потому не мог терпеть сопротивление или пойти на компромисс… Мы в этом были похожи. Он ждал, когда я добровольно и охотно сама пойду ему навстречу, ждал, когда я избавлюсь от всего, что мешает нам быть вместе. Чтобы слова его обрели смысл. Слова о том, что «между нами больше никого не было».

Сяо Ци понимал, что с моей стороны был не кто-то чужой, а Цзыдань… Мы с ним когда-то были слишком привязаны друг к другу. Даже если мы отбросили в сторону отношения, которые строятся между мужчиной и женщиной, мы навсегда останемся братом и сестрой, близкими друзьями и людьми, которые прожили вместе самые прекрасные годы нашей жизни. Даже если все теперь можно было стереть парой слов: «чужие люди». Эти воспоминания укоренились в сердце, и их невозможно было так просто стереть из жизни.

Днем я собралась вздремнуть, как вдруг торопливо вбежала служанка.

– Докладываю ванфэй – только что прибыл ван-е, он просит ванфэй немедленно зайти к нему.

Я немного испугалась – с тех пор как я оказалась здесь, я ни разу не была в его покоях. Мне стало не по себе. Переодеться я бы не успела, поэтому просто причесалась и поспешила на встречу с ван-е. На душе было неспокойно, меня одолевали смутные сомнения, вдруг что-то произошло. Когда я наконец дошла до его покоев, то, кажется, уже окончательно перенервничала. Не дожидаясь, когда стражник сообщит о моем визите, я толкнула приоткрытую дверь.

Только перешагнув порог, я заметила, что в комнате был кто-то еще… Сяо Ци стоял, заложив руки за спину, и все свое внимание сосредоточил на огромной карте. Позади него по обе стороны стояли генералы. Когда я вошла, они обернулись и пораженно уставились на меня. Похоже, я помешала их разговору. Виновато улыбнувшись, я развернулась и собралась было уйти.

Как вдруг раздался голос Сяо Ци. Он улыбался, но голос его звучал властно:

– Куда ты?

Мне пришлось вернуться на прежнее место, слегка кивнуть генералам и слабо улыбнуться. Крепкий пожилой генерал с густой бородой, стоявший слева от Сяо Ци, какое-то время смотрел на меня и только затем смущенно отвел взгляд. Справа же стоял красивый и молодой генерал. Он сразу опустил голову, избегая смотреть на меня. Между его изящными бровями затерялось волнение.

Я опустила взгляд, чуть приподняла уголки губ и мягко поклонилась Сяо Ци.

Сяо Ци подавил улыбку и строго сказал:

– Поскольку ванфэй здесь, ступайте, обсудим все завтра.

Генералы ответили в унисон:

– Подчиненный повинуется приказу!

Грубый и высокомерный пожилой генерал слегка поклонился, развернулся и ушел, а тот, что помоложе, как будто растерялся на мгновение, но потом также поспешно удалился.

Я не удержалась от смеха.

– Какие у тебя невежественные генералы – совсем не знают манер!

Сяо Ци улыбнулся и покачал головой:

– И об этом мне говорит одна неуступчивая женщина.

Я подняла брови.

– Я пришла проведать своего мужа, для кого это я должна быть уступчивой?

Сяо Ци улыбнулся, взял меня за руку и повел к огромной карте.

– Это карта рек и гор [114] императора?

Я широко распахнула глаза и, затаив дыхание, оглядела принадлежащие императору земли – с востока на запад и с юга на север.

Сяо Ци слабо улыбнулся, указал на карту и сказал с гордостью:

– Полжизни я провел на этих землях, командуя миллионами солдат, защищая наши реки и горы.

Меня напугало выражение его лица – в этот момент Сяо Ци будто встретился с опаснейшим драконом. Глядя на беспрерывную череду прекрасных рек и гор, я лишилась дара речи, сердце волнительно колотилось в груди. Последнее время до меня не доходили вообще никакие новости, но я чувствовала какое-то напряжение в воздухе. Генералы всю ночь приходили к Сяо Ци, что-то обсуждали, стоя перед этой огромной картой… Наконец, я убедилась: что-то действительно произошло.

Я жила в Ниншо чуть больше месяца, мирные и спокойные дни пролетели так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. От этой мысли мне стало грустно. Я вздохнула и посмотрела на Сяо Ци, ожидая, когда он заговорит.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Ты помнишь Вэнь Цзуншэня?

Я опешила – я не ожидала, что он упомянет именно его, – это был второй канцлер, всесильный сановник, равный моему отцу, единственный, кто осмелится конкурировать с родом Ван, старый соперник отца. Я не сдержала улыбку и задала встречный вопрос:

– Почему ты вдруг упомянул второго канцлера?

Сяо Ци перевел равнодушный взгляд на карту и ответил:

– Он больше не второй канцлер.

Этого услышать я не ожидала.

– Неужели господин Вэнь получил новый титул?

– Девять дней назад Вэнь Цзуншэня осудили и лишили должности. Семь дней назад всю семью Вэнь бросили в тюрьму.

Голос Сяо Ци был холоден, как железо.

– Если посчитать от срока доставки секретного донесения, три дня назад его должны были приговорить к обезглавливанию.

Я внезапно отступила на пару шагов назад и натолкнулась спиной на ширму. Перед глазами всплыло хорошо знакомое лицо. Неужели красивый, гордый, выдающийся человек, один из самых уважаемых при дворе сановников, теперь лежал в гробу? Холод пробрал меня до костей. Я была в ужасе от услышанного.

– Что произошло в столице? – пробормотала я. – Тетя, отец, матушка… что с ними?..

От одной мысли, что с ними могло что-то случиться, у меня перед глазами потемнело. В миг забылись все обиды и горести – единственное, что меня сейчас волновало, так это благополучие моих родных.

Сяо Ци протянул руку и мягко подозвал к себе:

– Подойди.

Он взял меня за руку и заключил в нежные объятия. Глядя ему в глаза, я чувствовала, как его сила проникала внутрь меня. И только благодаря этой силе я могла взять себя в руки и постепенно успокоиться.

– Рано или поздно ты узнала бы об этом. Но это все ерунда. В будущем тебе придется возложить на свои плечи еще бóльшую ответственность.

Он ласково улыбнулся и погладил мои распущенные волосы.

– Даже если небо опрокинется, не бойся, я всегда буду рядом.

На пограничной заставе в пятый лунный месяц было очень холодно. Пока я слушала рассказ Сяо Ци о Вэнь Цзуншэне, холод коснулся кончиков моих пальцев и постепенно распространился по всему телу. Я была уверена, что после смерти Сюй Шоу и поражения Хэлани все кризисы закончились, но не могла даже представить, что это привело к новой череде убийств.

Легкомысленный наследный принц обладал недостаточными добродетелями – император давно разочаровался в нем. Тетя хотя и замужем за императором, но между ними давно не было никаких чувств. В течение многих лет фавориткой императора была Се-фэй, а Цзыдань был его любимым ребенком. Растущее между императором и императрицей отчуждение однажды привело его к мысли отречься от престола. Се-фэй скончалась, Цзыданя выслали из столицы, за политические дела отвечала тетя, отец имел исключительную власть за пределами дворца, а благодаря моему браку с Сяо Ци власть и могущество рода Ван поднялись, как солнце в зените.

После возвращения Сяо Ци на север пламя раздора между членами императорской фамилии разгорелось только сильнее. Император наконец понял, что власть наследника престола окрепла. Теперь, когда тигра выпустили назад в горы, а четыреста тысяч солдат и шесть округов находились во власти Сяо Ци, род Ван стал практически непобедим. Когда наследный принц вступит на престол, вся Поднебесная будет принадлежать роду Ван.

Император в столице остался без поддержки: северные уделы погибли в военной смуте, несколько ванов удерживали земли Цзяннани, и, к счастью, им удалось сохранить часть былой силы и власти, однако они были за тысячи ли от столицы. Только второй канцлер Вэнь Цзуншэнь поддерживал императора в идее сменить наследного принца, противостоял отцу и вступил в тайный сговор с ванами Цзяннани.

Женившись, Сяо Ци вернулся в Ниншо и при поддержке тети и отца захватил контроль над шестью округами. Неоднократно он отказывался исполнять высочайшее повеление и не возвращался в столицу, используя как предлог чрезвычайное военное положение на северной границе. Войско Сяо Ци из четырехсот тысяч солдат и конницы внушало императорскому двору ужас, а потому на его неподчинение ничем не могли ответить.

Наследный принц пользовался влиянием родственников, но за стенами дворца нависла угроза со стороны могущественных войск. Если он захочет захватить власть, первое, что ему придется сделать, – отнять власть у Сяо Ци. Поскольку Сяо Ци открыто не подчинялся приказам императора, император, наконец, ожесточился и вместе со своим вторым министром придумал коварный план – отправил в Ниншо с инспекцией по высочайшему повелению своего доверенного комиссара в лице Сюй Шоу и левого шилана [115] из военного министерства Ду Мэна. Они планировали тайно похитить Сяо Ци и, дождавшись удобного случая, захватить военную силу.

Кто бы мог предположить, что Сюй Шоу окажется весьма амбициозным человеком, жадным до власти и славы, – он задумал сменить Сяо Ци на его посту, а потому вступил в тайный сговор с Хэлань Чжэнем, дабы совершить покушение на Сяо Ци взятым взаймы ножом [116]. После чего Сюй Шоу скинул бы всю ответственность на хэланьцев, сняв с себя все возможные последствия.

Сяо Ци – что он за человек? Он узнал о планах Сюй Шоу и обратил против врага его собственный план – он смог убить двух орлов одной стрелой: Сюй Шоу и Хэланя. Но у Сяо Ци была еще одна стрела, которую он направил на человека, стоящего за спиной Сюй Шоу, – Вэнь Цзуншэня, заставив императора повернуть копье против собственных сановников.

Покушение на Сяо Ци провалилось, Сюй Шоу погиб, Ду Мэн сбежал, десяток хэланьцев были арестованы и брошены в тюрьму. У Сяо Ци на руках остались железные доказательства.

Сяо Ци составил императору докладную записку и предоставил к ней тринадцать доказательств о том, что Вэнь Цзуншэнь вступил в тайный сговор с внешним врагом с целью совершения мятежа. В то же время в столице отец вместе с чиновниками всех министерств представил доклад перед троном и под давлением вынудил императора бросить Вэнь Цзуншэня в тюрьму и, согласно закону, приговорить его к обезглавливанию.

Преданные второму канцлеру люди, рискуя собственными жизнями, обрушили на отца контрудар, подав жалобу, что род Ван, пользуясь исключительным положением, собрался узурпировать власть, а Сяо Ци, собрав войска, продолжал игнорировать высочайшую волю императора, опираясь на свою мощь и, таким образом, оскорблял трон.

Под давлением отца и тети у императора не было другого выбора, кроме как бросить Вэнь Цзуншэня в тюрьму, сделав его, таким образом, козлом отпущения, – его признали виновным в тяжком преступлении, караемом смертной казнью, лишили должности и понизили в ранге, а семью изгнали из столицы, отправив бродяжничать на юг.

Когда дошло до этого, император уже окончательно лишился власти, склонив голову перед тетей и отцом. Однако по какой-то неизвестной причине отец проигнорировал отговоры тети и настоял на казни Вэнь Цзуншэня до того, как тот признал все свои злодеяния. Отец, не считаясь с мнением других, самовольно подделал указ и отправил его в министерство наказаний. Три дня назад Вэнь Цзуншэня приговорили к обезглавливанию.

– Нет!

Я больше не могла слушать все это. Встретившись с холодными ясными глазами Сяо Ци, я застыла от ужаса, а после упала в кресло. Сяо Ци ничего не скрывал от меня. Секретные письма отца одно за другим легли на стол прямо передо мной – я сразу узнала его почерк…

Я была страшно разочарована, когда узнала, что отец и тетя тайно планировали мой брак с Сяо Ци. Но сейчас, когда я услышала, что они совершили против второго канцлера, образ достойного и уверенного выдающегося человека более не вязался с моим отцом. Я словно слышала историю о небожителе, изгнанном в бренный мир.

Никому не было известно, почему отец так поступил, – из желания заполучить в свои руки больше власти или вследствие других причин. Император в моих глазах всегда был трусливым и слабовольным человеком, а сейчас его загнали в угол. Я была в ужасе и понимала, что мне, невзирая на последствия, придется однажды пойти против всего рода Ван!

В одном из последних секретных донесений корявым почерком, переходящим от кайшу к синшу [117], скрывались ошеломляющие слова: несколько дней назад император издал указ, в котором потребовал низложить наследного принца и в качестве нового наследника престола назначить Цзыданя. Цзяньнин-ван должен немедленно отправиться на север к императорской усыпальнице. Наследного принца обязаны должным образом встретить в столице!

Цзяньнин-ван, старший двоюродный брат императора, жил в Цзяннани. Среди всех удельных ванов, за исключением Сяо Ци, он обладал самой мощной военной силой в сто пятьдесят тысяч солдат. Император также приказал ему помочь Цзыданю и сопроводить в столицу, что стало явным объявлением войны тете и отцу.

Отец и тетя немедленно закрыли императорский город и объявили, что император тяжело болен и находится в критическом положении. В минуту опасности наследный принц получил приказ временно исполнять обязанности императора. Шуфу мобилизовал пятьдесят тысяч солдат для обороны столицы. Тетя отправила к усыпальнице императорскую гвардию и заключила Цзыданя в тюрьму. Воздух в столице накалился от напряжения.

Если Цзяньнин-ван выдвинет войска, Сяо Ци отправит своих людей, чтобы прорвать оборону столицы.

В секретном донесении отец просил Сяо Ци о помощи. Нужно было срочно подготовить все необходимое, включая провиант и фураж, и отправить готовых к бою людей на юг.

Я медленно взглянула на огромную карту и заметила несколько красных линий. Я сначала не знала, что они означают. Но сейчас, после его рассказа, я вдруг образумилась – это военные маршруты Сяо Ци: войска выходят из Ниншо, проходят три перевала, переправляются через реку, заходят в самое сердце Центральных равнин, отрезав важнейшие пути сообщения с юга и севера, затем у перевала Линьлян войска разделяются на три группы, чтобы перехватить вражеских солдат с востока, запада и юга. Таким образом он сможет полностью контролировать столицу как маленький, изолированный городок.

Пока я изучала карту, меня снова сковал холод – он медленно разливался от кончиков пальцев, цунь за цунем. Эта битва была неизбежна… И в этой битве участвовали самые близкие мне люди…

Я не заметила, как Сяо Ци подошел ко мне и положил руки на плечи. Только тогда я поняла, что слегка дрожу. Он молча вместе со мной смотрел на огромную карту, прежде чем спросить:

– Ты умеешь читать карты?

Я кивнула и сухо ответила:

– Да, мой брат раньше любил рисовать карту водных путей.

– Дети из рода Ван и в самом деле очень талантливы. – Он улыбнулся, обнял меня и спокойно продолжил. Он говорил со мной как будто о простых повседневных делах. – Я должен был рассказать тебе обо всем раньше, но ты еще не до конца выздоровела. Я боялся, что подобные новости навредят тебе.

Он говорил об этом так легко и спокойно, как будто происходящее – лишь сущий пустяк, а вовсе не серьезная проблема, связанная с выживанием моей семьи и раздорами масштаба всей Поднебесной. Я посмотрела на него, не в силах поверить, что на его лице все еще сияет улыбка.

Знал ли он, что стоит ему собрать войска и выступить на юг – его будет ждать битва не на жизнь, а на смерть? Он вместе с моими родственниками окажется на краю судьбы, и один неверный шаг приведет их в бездну.

– Ради чего это все?..

Я закрыла лицо, не в силах сдерживать рвущуюся из тайников сердца боль, разразившись беззвучными рыданиями.

Я в самом деле не понимала – ради чего все это? Осенний ветер столицы, прохладная морось, восхитительные пейзажи, самые близкие и любимые родители… Мир, который только распустился передо мной самыми яркими красками, из-за раздоров вновь обрушился в пыль. Быть может, я и все вокруг с этого момента изменятся. Какова цель всех этих ужасов, всего этого абсурда?

– Зачем мобилизовать войска? Зачем идти на войну? – спросила я дрожащим голосом.

Он вдруг рассмеялся, но смех его пробирал до костей – впервые я слышала его таким. Он не улыбался.

– Ради чего?.. – спокойно повторил он мой вопрос, слегка приподняв уголки губ. – Всего два слова: гегемония императора.

Я ошарашенно посмотрела на него, потеряв дар речи. Издревле герои преклонялись перед этой парой слов.

– Если ступить на этот путь, дороги назад уже не будет. Победитель получит все, а победителей не судят.

Он смотрел на меня и сказал именно то, о чем я прямо сейчас думала. Я встретилась с ним взглядом – в голове моей проносились тысячи мыслей. Он понимал, о чем я думала в этот момент, как и я понимала смысл этой пары слов. Если бы я могла начать свою жизнь заново, хотела бы я снова стать слабой, нежной девушкой, наслаждающейся роскошной жизнью в достатке во внутренних покоях дворца? Как моя мать. Или, быть может, я хотела бы провести жизнь рядом с Сяо Ци?

Он спокойно ждал моего ответа, но теперь я заметила в его глазах печаль.

– От канцлера есть письмо и для тебя.

Он развернулся и достал из неприметной шкатулки запечатанный конверт с гербом моей семьи. Это первое письмо от отца с тех пор, как я оказалась в Ниншо.

Он и раньше втайне обменивался письмами с Сяо Ци, но до этого момента писем для меня не было. Казалось, что он вмиг позабыл о своей замужней дочери. Возможно, он думал, что, узнав от Сяо Ци правду, я не смогу его простить.

Я взяла письмо и опустила взгляд – настроение мое отчего-то стало еще мрачнее.

Сяо Ци молча отошел к окну и встал у него, заложив руки за спину, ожидая, когда я открою письмо из дома. Я смотрела на его одинокую спину, крепко сжимая письмо от отца и невольно сминая бумагу.

– Поскольку мы теперь муж и жена… – Я тихо вздохнула. – Как бы далеко ни был родной дом, как бы далеко ни были реки и озера, я всегда буду с тобой.

Послеполуденный солнечный свет просачивался сквозь оконную решетку и падал на его плечи, отбрасывая на пол тень высокого генерала, отчего он казался еще более одиноким. Он стоял ко мне спиной, я не видела выражения его лица. Через мгновение, казавшееся вечностью, он прошептал:

– Хорошо.

Я взглянула на письмо.

– А-У, – вдруг позвал меня Сяо Ци.

– Да? – нежно ответила я и тут же вздрогнула от собственной реакции.

Вдруг Сяо Ци обернулся и посмотрел на меня с улыбкой на лице.

– Тебя зовут А-У.

Я никогда не видела такой яркой и теплой улыбки на его лице. Казалось, что из глаз его лучился свет самого солнца. Я ошеломленно смотрела на него.

– Откуда ты знаешь мое детское имя?

Только последнее слово сорвалось с моих губ, как я опустила взгляд на конверт, на котором рукой отца написано: «Лично для А-У». Я улыбнулась, подняла голову и встретилась с Сяо Ци взглядом. Мы улыбнулись друг другу. Я чувствовала легкий аромат туши на конверте и тепло весеннего солнца. Я будто на мгновение вернулась в былые времена, когда солнце заливало цветущие поля за окном.

Когда он так посмотрел на меня, я еще больше смутилась и опустила голову, чтобы, наконец, открыть письмо. Но вдруг Сяо Ци схватил меня за запястье и отобрал конверт. Приложив палец к моим губам, он сказал с улыбкой:

– Прочтешь, когда вернемся. Сначала сходи со мной кое-куда!

Я опешила. Он взял меня за руку и без каких-либо объяснений вывел во двор. Снаружи толпились слуги и генералы, но Сяо Ци было все равно: крепко сжимая мою руку, он вел меня за собой через крытую галерею – слуги испуганно отшатывались в стороны. Поначалу я смутилась, но теперь мне стало волнительно и любопытно – я следила за каждым его шагом, гадая, куда он меня ведет.

Его широкая ладонь накрывала мою целиком. Я тайком взглянула на его лицо, но он сразу это заметил…

– Пришли.

Он улыбнулся и указал на конюшни.

– Иди выбери лошадь!

– Выбрать лошадь?

Я вскинула брови, ошеломленно уставившись на него.

– Ты собираешься повести меня на войну?

Он рассмеялся.

– Откуда силы столько болтать? Говорю – выбери лошадь. И попроси слуг выдать тебе холщовый хуфу [118].

Кажется, я начала понимать, что он задумал.

– Ты хочешь, чтобы мы втайне отправились в путешествие?

Он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Скажи об этом громче, и все в округе узнают, что ванфэй собралась в путешествие.

Вдруг я услышала звонкое лошадиное ржание. Из конюшни вывели очень красивого и энергичного коня – шерсть его была подобна чистой туши, копыта – аккуратные и здоровые, грива развевалась на ветру. От вида такого красавца у меня перехватило дыхание.

– Его зовут Моцзяо [119]. – Сяо Ци улыбнулся, отпустил мою руку и направился к своему любимому коню.

Я сразу заметила, что лошадей Сяо Ци любил больше, чем людей, – от этого сердце мое невольно сжалось от досады. И тут я поднесла пальцы к губам и свистнула – дрессировщики лошадей частенько используют такой свист, чтобы насторожить табун. Когда я была помоложе, я научилась ему у лучшего императорского конюшего – Му Чэна. Как и ожидалось, все лошади замерли и удивленно уставились на меня. Даже Моцзяо повернул голову в мою сторону.

Сяо Ци тоже удивился. Он улыбнулся и сказал:

– А ты способная девушка!

Я незаметно улыбнулась и, вскинув брови, сказала:

– Едва ли я научусь владеть мечом и вести бой так же искусно, как ты.

Неразрывная связь

Косые лучи заходящего солнца покрыли выразительными и сочными полосами безграничные владения, обрисовали точно золотой нитью величественные пики гор, разрывавшие медленно плывущие облака. Под ногами стелилась высокая сочная трава – простирающимся до горизонта зеленым полям не было видно конца и края. Я не знала, что по ту сторону Великой стены настолько необъятные пастбища – они были в несколько раз шире императорских охотничьих угодий. Безбрежные небо и земля, безграничные цепи гор и рек – все, что императорский двор никогда не сможет охватить своими цепкими руками.

Сяо Ци вывез меня из города за непреступные стены пограничной заставы, и передо мной открылась красота широкой равнины, земель, которые он защищал своей кровью. Десять лет назад эти плодородные и невероятной красоты зеленые луга принадлежали туцзюэ. До битвы под Ниншо Сяо Ци разгромил врага и расширил территорию Небесной династии более чем на шестьсот ли [120], до подножия пика Ходо.

Впервые я была так потрясена красотой самой природы. Оказывается, за пределами императорского города была иная сила, на фоне которой меркло даже величие императорской династии.

Сяо Ци поднял хлыст и указал в сторону горизонта.

– Это пик Ходо – самая высокая точка севера. Снег на его вершинах не тает тысячи лет, и никому еще не удавалось забраться выше середины склона. Пастухи севера говорят, что на вершине живут боги и не стоит простым смертным осквернять их дом.

– Я никогда не бывала на такой высоте. – Я не сдержала восторженный вздох, сердце забилось от нахлынувших на меня чувств.

– Я доходил только до того склона. – Он улыбнулся и добавил со смехом: – Единственное, что в этом мире вызывает у меня восторг, – это сила природы.

Подобные вольные и мятежные слова срывались с его уст уже не впервые. Поначалу меня пугали такие речи, но теперь я понимала его чувства. Если бы кто-то другой сказал что-то подобное, это звучало бы легкомысленно, как будто человек осознанно оскорбляет действующую власть. Но когда Сяо Ци говорил о таком, он скорее преуменьшал заложенный в его слова смысл. Среди подобных ему эти слова звучали совершенно естественно, как само собой разумеющееся.

– За этими горами – пустыня. Высокие холмы превращаются в огромное поле беспощадного песка с бездонными оврагами зыбучих песков. За сотни ли к северу можно выйти на оазис. Если продолжить идти дальше на север, там уже начинаются земли туцзюэ.

Глядя на край его хлыста, я замечталась, представляя северные пустыни.

Поднялся ветер, развевая его накидку и путая мои длинные волосы.

Связав вместе наших лошадей, без охраны, отбросив мирские дела, мы медленно двинулись вперед по безмолвной равнине. Чем выше было небо, тем больше становилось сердце и ближе люди… Последний луч заходящего солнца вспыхнул в небе, заливая золотом округу.

Глядя на залитый солнцем алеющий горизонт, я невольно почувствовала себя самым настоящим героем. Повернув голову, я с улыбкой посмотрела на Сяо Ци.

– Быть может ван-е посоревнуется со мной в навыках верховой езды?

Сяо Ци громко рассмеялся, остановил лошадь и сказал:

– Я подарю тебе триста шагов!

Ничего не ответив, я подняла левой рукой хлыст и с силой ударила коня под седлом Сяо Ци. Уверена – Моцзяо никто посторонний так не бил: конь сердито раздул ноздри, поднял копыто и заржал. Сяо Ци опешил – он уже протянул руку, чтобы остановить мою лошадь, но не успел – я вжалась в седло и, подхлестывая лошадь, поскакала вперед.

Мою белоснежную красавицу звали Цзинъюнь [121]. Шерсть ее была подобна снегу, грива густая, будто заиндевелая. Когда она помчалась, я будто взлетела, оседлав ветер.

Сяо Ци погнался за нами следом. Моцзяо был и в самом деле превосходным скакуном – он летел быстрее молнии. Всадник на черном коне стремительно приближался к всаднику на белом, а когда обогнал, Сяо Ци обернулся, изумленно глядя на меня, и, рассмеявшись, спросил:

– На что же ты еще способна?

Я улыбнулась и не ответила. Взмахнув хлыстом, я подгоняла лошадь, позволив ветру преследовать меня. Скрутив полы хуфу, я подмяла их под себя. Длинные волосы взвихрились на ветру, я будто летела, пересекая необозримые луга. Грудь наполнили головокружительные, пьянящие запахи травы и глины.

С самого детства верховой езде меня лично учил мой шуфу – моими навыками восторгался даже Цзыдань. Однако теперь я, безусловно, была в восторге от навыков Сяо Ци и сноровки Моцзяо – конь был заметно быстрее и сильнее Цзинъюнь. Когда я и лошадь чуть утомились, Сяо Ци оставался невозмутимым, а у Моцзяо словно открылось второе дыхание.

– Все! Ты победил! – Переведя дыхание, я улыбнулась и бросила хлыст Сяо Ци.

– Ванфэй, вы дали мне победить.

Сяо Ци, нежно глядя на меня, с улыбкой чуть поклонился прямо в седле, затем натянул поводья и медленно подъехал.

– Устала?

Я с улыбкой слегка покачала головой и пригладила растрепанные волосы. Только сейчас я поняла, как далеко мы уехали, – вокруг растянулась бескрайняя равнина, а небо уже начало стремительно темнеть. В сумерках пышным цветом раскрывались дикие цветы. Вдалеке стояло несколько юрт и деревянных домиков – пастухи уже разожгли костры и готовили пищу. Мальчишки-пастухи погоняли скот, ветер доносил умиротворяющие пасторали.

– Где мы? Мы так далеко заехали! – Я удивленно посмотрела на Сяо Ци.

Сяо Ци вмиг стал очень серьезным.

– Похоже, сегодня мы в город уже не вернемся. Придется спать под открытым небом.

Я открыла рот и притворилась испуганной.

– Как же быть, как же так? А если придут волки?

– Волки не придут. – Сяо Ци натянуто улыбнулся и посмотрел на меня. – Однако есть тут один нехороший человек…

От его слов у меня загорелись уши. Притворившись, что я не понимала, о чем он вообще говорит, я отвернулась и не удержалась от смеха.

С наступлением ночи мы дошли до домов пастухов – многие уже вернулись домой. Одна добрая женщина подала нам густой и ароматный мясной суп и горячее козье молоко.

Радушные и простые пастухи очень обрадовались незваным гостям. Никто не спрашивал, кто мы такие, не интересовался нашим положением, только устроили нам теплый прием и угощали вкуснейшей едой. Они обращались к нам как к почетным гостям. Несколько детишек окружили Моцзяо и Цзинъюнь – они восторженно гладили их и прищелкивали языками, пытаясь привлечь их внимание. Женщины же без всякой застенчивости сели рядом с нами, смеясь и обмениваясь добрыми вестями. Они дивились моему облику, восхищались белой, как молоко, кожей и длинными гладкими, как шелк, волосами. Я не слышала ничего милее этих простых, но самых искренних комплиментов.

Потом все прильнули к чаркам с вином и, напившись, начали танцевать и петь вокруг костра. Они играли на инструментах, которых я никогда не видела, и пели песни, слова которых я не понимала.

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– Это на языке туцзюэ.

Я уже обратила внимание на некоторые отличия от нас.

– Они не все с Центральной равнины? – прошептала я.

Сяо Ци улыбнулся и кивнул.

– Северные народы до сих пор живут смешанно и вступают друг с другом в брак. Большинство пастухов – северные инородцы ху. Их нравы и обычаи весьма отличаются от наших.

Я слегка кивнула, но сердце сжалось от тревоги. Мы уже столько лет воюем с туцзюэ и взаимно глубоко ненавидим друг друга. Но были и те, кто вел простую жизнь и радовался ей. Эти люди жили тут вместе и создавали семьи больше ста лет. Конечно, мечами и кровью можно разделить земли, но не обычаи и нравы.

Сяо Ци вздохнул и сказал:

– Племена ху и хань зависят друг от друга, как губы и зубы [122]. Сколько бы сотен лет ни шла война, кто бы ни побеждал или проигрывал, страдать всегда будут простые люди. Только если устранить границы и продолжать смешивать кровь, распространяя народные обряды, они, наконец, станут одними из нас, а мы – одними из них, и тогда мы сможем жить в любви и согласии, только так можно на корню пресечь убийства.

Женщина подала нам огромное блюдо с бараниной и говядиной. Цельный кусок мяса еще шипел, плавая в горячем масле, а под кожей ароматного и обугленного куска можно было разглядеть красные прожилки. Она что-то начала жестикулировать в мою сторону, а лицо ее вытянулось от нетерпения. Я взглянула на Сяо Ци, прося о помощи.

Он достал из-под рукава холодный, как снег, кинжал, лезвие которого блеснуло в свете костра. Женщина испуганно охнула, а сидящий рядом мужчина восторженно, с завистью во взгляде вздохнул. Я не разбиралась в оружии, но, взглянув на кинжал в его руке, сразу поняла, что он необычайно редкий – драгоценность, передающаяся из поколения в поколение.

Я наблюдала, как он уверенно использовал кинжал, чтобы разделать мясо. Срезав кожу и добравшись до сочного, нежного ломтя, он отрезал его и протянул прямо на кинжале к моим губам.

Я пораженно уставилась на Сяо Ци – никогда не ела мясо с кончика ножа. Мужчина ласково улыбнулся. Я смотрела не на кусок мяса, с которого капало горячее масло, а на острое лезвие перед самым моим носом. Глубоко вздохнув, взяв себя в руки, я чуть склонилась и взяла сочный ломоть губами и дважды прожевала. Приятный вкус растворился на моем языке.

Сяо Ци наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Я этим кинжалом убивал людей.

Я резко проглотила кусок и чуть не подавилась. Сяо Ци быстро и заботливо протянул мне чашу. Посмотреть, что там была за жидкость, я не успела. Только сделав большой глоток, удивилась тому, какое в чаше оказалось крепкое вино – оно обожгло меня изнутри, от самого рта, и жар разлился по всему телу.

У меня перехватило дыхание, и я закашлялась до слез в глазах. Сквозь слезы я увидела улыбку Сяо Ци, а вокруг все разразились смехом. Я не удержалась и залпом выпила оставшееся вино. Пастухи восторженно закричали и захлопали в ладоши.

Сяо Ци улыбнулся, забрал чашу из моих рук и нежно похлопал меня по спине. Я попыталась оттолкнуть его от себя.

– Какая дерзкая девчонка – ну что ты можешь сделать мне? – Сяо Ци крепко прижал меня к себе.

Как же раздражало, что он дразнил меня. Я снова попыталась вырваться из его рук, как вдруг к нам подошла молодая румяная девушка – она уверенно протянула чашу вина Сяо Ци. Все снова разразились смехом и потешно посмотрели прямо на меня.

Я не понимала их обычаев, а вот Сяо Ци посмотрел на меня, покачал головой и ответил с улыбкой:

– Она у меня уже есть.

Ничуть не смутившись, девушка вызывающе посмотрела на меня и прямо спросила:

– Ты его женщина?

Я встретилась с ней взглядом.

– Я его жена.

Она глядела на меня мерцающими глазами.

– Я хочу пригласить его потанцевать со мной. Ты разрешишь?

Потанцевать? Я невольно улыбнулась и посмотрела на Сяо Ци – конечно, было бы любопытно увидеть его в танце. Едва представив себе это зрелище, я уже не могла сдержаться от смеха. В его глазах я увидела нетерпеливое ожидание ответа.

Превозмогая смех, я подавила улыбку и со всей серьезностью ответила:

– Я не могу тебе этого позволить.

– Почему? – Взгляд ее стал острее, даже сердитее, но говорила она спокойно.

Не сводя с нее глаз, я улыбнулась и сказала:

– Мой муж не дает врагу зайти на наши земли, а я не позволяю никому прикасаться к нему.

Девушка пораженно замолчала. Вокруг воцарилась тишина. После долгого и пристального молчаливого взгляда она топнула ногой, улыбнулась и вытянула передо мной большой палец.

– Молодец!

Пастухи зааплодировали и подняли в нашу сторону чаши с вином. Из толпы встал высокий молодой человек и запел девушке песню на непонятном мне языке, но слова ее звучали настолько пылко, что щеки девушки вспыхнули румянцем… Я невольно подумала о своем лице – похоже, я выгляжу ненамного лучше.

В свете костра Сяо Ци пристально смотрел на меня. Улыбка его была подобна терпкому вину, а из его горящих глаз будто летели искры, обжигающие меня. Он прошептал мне на ухо:

– Тут так принято: если мужчина принимает от женщины приглашение на танец, он должен стать ее любовником.

Я удивилась.

– Даже несмотря на то, что у него уже есть жена?

Он улыбнулся и, довольный собой, кивнул.

Я зажмурилась и перевела взгляд на поющих и танцующих вокруг костра пастухов, среди них были крепкие молодые мужчины, некоторые обладали выдающимися танцевальными навыками.

– Может, мне тоже пригласить какого-нибудь мужчину потанцевать?..

– Не посмеешь!

Я рассмеялась. Я встретилась с ним взглядом и поняла, что вина он выпил немного, но голова у него уже закружилась.

Глубокой ночью мы попрощались с веселыми пастухами и поехали обратно в город. Ночное небо искрилось яркими звездами. В тишине зеленых равнин слышался размеренный стук копыт. На плечи нежным полотном опустился бархат ночи. Я подняла лицо навстречу ветру, позволяя ему сдуть жар с моих щек, вот только сердце не спешило униматься.

– Иди сюда! – Сяо Ци приобнял меня, без лишних слов пересадил в свое седло и закутал в свою накидку.

Я оглянулась на него и встретила нежный взгляд.

– Тебе здесь нравится?

– Нравится, – ответила я с улыбкой. – Я никогда не видела таких красивых мест и давно не была так счастлива.

Сяо Ци шире улыбнулся и прошептал мне на ухо:

– Когда война закончится, я заберу тебя и покажу все четыре стороны света, от безграничных берегов Дунхая и неприступного западного Шу до роскошных югов Юньнани. Покажу, как цветут абрикосы, как стелется туман под пеленой дождя… Ты увидишь необъятную красоту природы, изгибы рек и гор, увидишь то, что представить себе не могла.

Война… от нее никуда не спрятаться. Прижавшись к его груди, я тихо вздохнула. Всю ночь мы старались не говорить о неизбежном – о войне. Хотя бы на полдня мы попытались отложить все переживания, чтобы просто пожить для себя в радости.

Я закрыла глаза и улыбнулась.

– Хорошо. А после нашего путешествия мы найдем самое красивое место, построим там дом и разобьем самый красивый сад. Будем начинать работать с восходом солнца, а с его закатом – наслаждаться отдыхом…

Сяо Ци крепче прижал меня к себе и прошептал:

– Я построю для тебя самый красивый дом на свете. Там будем жить только ты и я. И больше никто тебя не потревожит.

Я посмотрела на небо. Какая прекрасная спокойная ночь. И сегодня в глазах моих не было слез. Его рука на моей талии чуть сжалась, а тонкие губы мягко коснулись моего уха. Горячее дыхание ласкало мою шею. Так приятно и мягко, будто я снова сделала глоток сладкого терпкого вина. Я мелко задрожала в его руках, и у меня не было сил сопротивляться. Невольно наклонив голову, я позволила его губам целовать мою шею.

– Обними меня.

Он говорил тихо и, как обычно, спокойно, вот только голос его теперь звучал холодно.

– Что бы ни случилось – не отпускай меня.

Я открыла глаза и напряглась – меня объял ужас. В бархате ночи я чувствовала, как от Сяо Ци исходил жгучий холод – словно он обнаженный клинок, готовый оборвать чью-то жизнь. Моцзяо, кажется, тоже что-то заметил – он замедлил шаг и настороженно поднял уши. Цзинъюнь, ступая за нами, беспокойно заржала.

Сяо Ци одной рукой сжимал меч, а второй крепче прижал меня к себе.

Моцзяо медленно шел вперед. Каждый удар копыт о землю заставлял сердце напряженно содрогаться. Я и не заметила, как над головой сгустились тучи и ветер принес с собой запах весеннего дождя.

Мы уже подошли к краю пастбищ, вдали виднелись невысокие холмы, мелькали слабые огоньки из пригородных домов. По дороге в ночи можно было еще разглядеть разбросанные повсюду стога сена. Но сердцу моему по-прежнему было неспокойно, и зловещее предчувствие становилось только сильнее. Пусть мы находились на беспредельной равнине, от взгляда Сяо Ци не укрылась ни одна птица. Чуть дальше, уже за пастбищем, рельеф изменился. Стога сена преградили обзор – будто в ночи нас на пути поджидало ужасное чудовище, готовое в любой миг броситься.

По небу прокатился раскат грома, ветер усилился, и собирался дождь.

Я обняла Сяо Ци за талию. Кончики пальцев коснулись золотой головы зверя, выгравированной на пряжке ремня уздечки. От холодка и твердости железа я почувствовала себя в безопасности. Вдруг Моцзяо остановился, опустил голову и настороженно фыркнул. Я затаила дыхание, Сяо Ци обнял меня крепче, незаметно подгоняя лошадь.

На лицо упало несколько холодных капель – наконец пошел дождь. Перед глазами пролетело несколько темно-зеленых светлячков. Вдруг свет их погас.

– Ложись! – закричал Сяо Ци и толкнул меня на седло.

Я ничего не увидела, но услышала рев и как мимо нас что-то пронеслось с пронзительным свистом. Спину прошиб холодный пот – мы только что могли погибнуть.

Моцзяо напрягся всем телом, встал на дыбы и бросился к стогу сена, вокруг которого летало еще несколько светлячков.

Ветер пугающе завывал в ушах, все проносилось перед глазами со скоростью молнии, но еще я слышала спокойное дыхание Сяо Ци. Он продолжал одной рукой крепко держать меня, а во второй сжимал меч. Вдруг меч со свистом пронзил ночь, точно разрубая кусок черного, как густая тушь, шелка, – я успела заметить только блеск на кончике острия.

И только теперь я увидела темную тень – будто призрак ступал прямо на нас!

Но тут все перед глазами погрузилось в темноту – Сяо Ци снял накидку и накинул ее мне на голову. Последнее, что я увидела, – холодные глаза незнакомца в черных одеждах. Лицо его скрывала маска, а в руке он сжимал тяжелый меч… в тот момент он занес меч над головой – лунный свет отразился от острия. Я видела, как клинок несется в мою сторону, словно ураган, от которого поздно бежать. Словно меч этот одним махом способен смести тысячную армию врага.

А потом наступила тьма. Я больше ничего не видела, чувствовала только собственное горячее дыхание. А потом что-то брызнуло мне на щеку. За очередным раскатом грома послышался шелест дождя, Моцзяо бил копытами о землю и злобно фырчал, раздувая ноздри. Я слышала лязг металла, свист каждого взмаха меча, затем услышала, как что-то пролилось на землю, как трещат кости и раздирается плоть… А потом наступила тишина… После всего, что произошло на том склоне, подобные звуки мне уже были нечужды. Ночной воздух наполнил густой запах крови и ударил мне в нос.

Прижимаясь щекой к груди Сяо Ци, я замерла, позволяя его накидке закрыть меня от всех ужасов этой ночи. Я ясно слышала, как ровно бьется его сильное сердце. Чувствовала, как под одеждой от каждого его движения напрягались и расслаблялись мышцы. Словно он был способен уничтожить все в этом мире.

Моцзяо рвался вперед, тяжело барабаня копытами о мокрую землю, он словно был драконом, стремящимся в небо, чтобы оседлать ветер. И не важно, куда он полетит, в темноте я чувствовала себя под защитой. Я никогда прежде не ощущала столько спокойствия и счастья. Я думала о мужчине, к теплой и сильной груди которого я прижималась: даже если прямо сейчас передо мной разверзнется чистилище и оттуда по кровавым ступеням взойдут асуры, я не испугаюсь.

Железный лязг утих, но запах крови не исчез. Шум дождя и ветра заметно усилился. Дождь пропитал накидку и постепенно добрался до моей одежды, принося с собой прохладу… Но даже сейчас, когда я прижималась к нему в мокрой холодной одежде, я все равно чувствовала его тело. Я выглянула из-под накидки, но не смогла открыть глаза – в лицо ударил сильный ветер и дождь. В мгновение я промокла насквозь.

– Веди себя тихо. – Рука Сяо Ци сжалась на моей талии, а в следующий момент он обхватил меня и спрыгнул вместе со мной с седла.

Мы оказались на обочине дороги прямо в мягком стоге сена. Сяо Ци, не отпуская меня, быстро спрятался за стогом сена. Моцзяо и Цзинъюнь галопом побежали прочь. У меня все похолодело внутри: мимо пронесся звук копыт, из-под которых во все стороны расплескивалась вода, – кто-то помчался за нашими лошадьми.

Сяо Ци не шевелился, его левая рука ни на мгновение не отрывалась от моей талии, он продолжал крепко прижимать меня к себе. Дождевая вода стекала со стогов сена прямо на нас. Но холод и влага совершенно меня не волновали – затаив дыхание, я продолжала держать руку Сяо Ци. Он молча сжал мои пальцы, успокаивая меня.

Когда звук копыт лошадей преследователей удалился, он строго сказал:

– За мной.

Держа меня за руку, он вышел навстречу ветру и дождю, ступая сквозь пелену ночи. Под ногами хлюпали грязь и вода… За стогами сена и деревянными столбами я увидела спрятавшийся домик. Сяо Ци толкнул дверь, и в дом ворвались порывы ветра и дождь. Внутри царила темнота, в нос ударил запах сена. Я быстро закрыла за нами дверь – пусть она и была совсем тонкой, но могла хоть как-то защитить нас от непогоды.

Тут когда-то хранили фураж и держали коней. Сяо Ци некогда нес тут ночное дежурство, а потому и вспомнил про это место. Сяо Ци достал огниво, убедился, что окна и двери плотно закрыты, что снаружи никого нет, и поджег остатки древесного угля в очаге в полу. На севере было очень холодно по ночам, поэтому люди пользуются такими специальными очагами, вырытыми прямо в полу. В домике, помимо очага, был примитивный деревянный стол и несколько куч сена.

Я прислонилась к столу и только сейчас поняла, что меня трясло. Но не понимала – то ли от холода, то ли от страха. Подосланных убийц временно отвлекли, несколько человек Сяо Ци убил. Если бы меня не было рядом с ним, возможно, он смог бы разобраться со всеми… Я подняла глаза, посмотрела на него и перепугалась – с его накидки до сих пор стекала вода, вот только лужа на полу разливалась пугающего темно-красного цвета.

– Ты ранен!

Я бросилась к нему, откинула полы накидки и лихорадочно искала рану по всему его телу. Он схватил меня за руку и нежно рассмеялся:

– Зачем ты меня трогаешь? Разве мужчины и женщины могут так запросто касаться друг друга?

Его шутку я пропустила мимо ушей и с тревогой спросила:

– Какая разница? Где тебя ранили?

Сяо Ци ничего не сказал и пристально посмотрел на меня. Вся его одежда промокла насквозь, а под его ногами разлилась лужа крови, но я не понимала, где его рана. Я схватила его за руку и упрямо не собиралась отпускать.

– Я не ранен, – тихо сказал он.

Я вздохнула, но в горле до сих пор остался комочек досады.

– Это чужая кровь.

Он подумал, что я не поверила, потому что я быстро сняла с него накидку. Я уставилась на него, не в силах вымолвить хоть слово. Я не понимала, смеяться мне или плакать. Меня до сих пор трясло от страха.

– У тебя лицо бледное.

Он вздохнул и тепло посмотрел на меня.

– Глупышка. Боишься, что я умру?

От слова «умру», сорвавшегося с его уст, у меня сердце снова сжалось от тревоги. Я не сводила с него глаз и думала: если он действительно умрет, а я останусь Юйчжан-ванфэй, какой в этом будет смысл? Я – его жена, а это значит, что мы все должны делать вместе и до конца своих дней оставаться верными друг другу.

Я выдавила из себя слабую улыбку:

– Я не хочу становиться вдовой. Вот пройдет сто лет, я умру первой, а ты станешь вдовцом.

Сяо Ци сдержал смех и протянул руку, чтобы обнять меня крепко-крепко, до нехватки воздуха.

– Хорошо. Я позволю тебе первой сделать этот шаг. Но только через сто лет, – сказал он, а затем улыбнулся и прошептал мне на ухо: – До того момента ты будешь моей до самой старости, пока у нас волосы не станут белыми, как перья журавля. И даже если мы облысеем и у нас выпадут зубы, мы все равно будем любить друг друга.

Убийц было много, мы оказались в невыгодном положении. Сяо Ци принял моментальное решение и смело бросил лошадей, благодаря чему Моцзяо и Цзинъюнь смогли увести убийц, а мы, воспользовавшись ночью, спрятались в этом домике. Дождь смыл все следы, а убийцы явно были незнакомы с местностью – им будет непросто найти наше укрытие.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, поближе к огню. Сяо Ци сбросил окровавленную накидку и верхнюю одежду, оставшись в облегающем нательном нижнем платье, из-под которого ярко выделялась его крепкая грудь. Я отвела взгляд, не решаясь взглянуть на него. Он наклонился, чтобы подкинуть еще немного угля в очаг. Похоже, он очень глубоко о чем-то задумался, поэтому и не заметил моего смущения.

Я тихо кашлянула, вздохнула и спросила:

– И что нам теперь делать? Придется ждать рассвета?

Сяо Ци улыбнулся и ответил:

– До рассвета прибудет подкрепление.

Я пораженно скосила на него глаза и заметила, что он уверен в своих словах наверняка. Он снова улыбнулся и сказал:

– Ночью мы не вернулись домой – Хуайэнь это сразу заметит, поэтому кто-нибудь обязательно выедет из города на наши поиски. Моцзяо знает дорогу домой и помнит мой запах, это и приведет Хуайэня к нам. Мы недалеко от города, нас заберут до рассвета.

Я глубоко вздохнула и немного успокоилась. Но тут заметила, как Сяо Ци помрачнел.

– Убийцы знали, где мы… – спокойно сказал он. – В резиденции завелся шпион.

Сердце мое пропустило удар, а по спине побежал холодок. О том, что мы с Сяо Ци покинули город, знали только несколько слуг резиденции. Даже если среди них затесался шпион, были и те, кому можно было доверять.

– Неужели снова Хэлань…

Я задумчиво нахмурилась и сказала:

– Нет. У туцзюэ и Хэлань Чжэня нет времени, чтобы позаботиться хотя бы о себе. Откуда у них силы на очередное покушение?

Уголки губ Сяо Ци чуть приподнялись, но в них не было ни намека на улыбку. В глазах его мерцал загадочный свет.

– Как думаешь, кому так сильно нужна моя жизнь, что он смог пробраться в Ниншо с несколькими десятками убийц?

Я чуть наклонилась вперед и хотела перевернуть несколько угольков, но тут моя рука дрогнула и железные клещи чуть не выпали из пальцев. Меня снова начало сильно трясти. Возможно потому, что одежда на мне была насквозь мокрой и мне было очень холодно.

– Холодно? – Сяо Ци приобнял меня со спины и сжал край рукава. – Так не пойдет, снимай!

Сердце волнительно заколотилось, но у меня не было сил вырываться из его рук. Я до сих пор не отошла от смущения – он только что снял с себя почти всю одежду, а теперь принялся развязывать мою.

– Нет! – поспешно заговорила я. – Мне не холодно…

Он сжал мою руку, наклонился и прошептал на ухо:

– Почему ты боишься меня?

Я кашлянула – во рту вмиг будто пересохло, а по телу прошлась волна жара. Запинаясь, я пробормотала:

– Я… я не…

Он молча обнял меня, его теплое дыхание ласкало мою шею. Время от времени от очага с треском взлетали снопы искр. Конечно, тут было очень холодно, но внутри меня все горело.

– А-У.

Он тихо позвал меня, голос его звучал нежно.

– Я три года думал о тебе.

Его губы нежно прижались к мочке моего уха, затем осторожно коснулись изгиба шеи. Я крепко зажмурилась, боялась пошевелиться и даже вздохнуть, а сердце билось так быстро, как будто вот-вот выпрыгнет из груди.

Перед церемонией бракосочетания меня успели научить многим вещам, а еще когда я была помоложе, то случайно увидела, как брат наследного принца тайком занимался любовью со служанкой тети… Конечно, я была достаточно робкая, но не настолько ограниченна, чтобы не понимать о радости, происходящей между мужчиной и женщиной…

Его тонкие губы обжигали шею, а по всему телу, до кончиков пальцев ног, я чувствовала необычные покалывания. Он крепко прижимал меня к себе, и я словно погрузилась в безграничный теплый прилив, медленно плыла и покачивалась на бархатных волнах.

Дыхание его участилось, и рука медленно скользнула выше. Длинные пальцы потянули за завязки моих одежд. Широкая ладонь генерала поднялась еще выше – очень нежно и медленно поглаживая кожу, как будто в руках его было самое драгоценное сокровище мира.

Я судорожно выдохнула, дрожащим голосом прошептала его имя и крепко переплела свои пальцы с его.

Он остановился и развернул меня к себе лицом – наши взгляды встретились. С совершенно глупым влюбленным видом я смотрела на его волосы, брови, губы и на каждом изгибе его красивого лица задерживала взгляд. Я приподняла руку и мягко коснулась его шеи, кончиками пальцев провела по кадыку, затем коснулась его тонких, как острие бритвы, губ… Вдруг он резко обхватил меня за талию и прижал к себе. Он поднял руку и вытащил шпильку из моих волос – они шелком рассыпались по плечам, закрывая его руки. Медленно опустив меня на мягкое сено, он внимательно посмотрел прямо мне в глаза затуманенным взглядом.

Слой за слоем он развязывал мою одежду, и мое чистое, девственное тело более не было скрыто от его глаз.

Угольки в очаге снова приятно затрещали, тающий свет огня дрожал на стенах, затмевая своим теплом холод ветреной, дождливой и темной ночи. Комната новобрачных, уставленная свадебными свечами, в которой три года назад мы должны были провести свою первую ночь, сменилась скромным деревянным домиком в глуши с потрескивающим очагом. А служанки и все окружение невесты сменились убийцами…

С тех пор как я впервые увидела его, а он меня, я поняла: быть может, все это было неслучайно? Быть может, нам суждено идти рука об руку сквозь страшные валы и яростные волны? Потому что это было предначертано нам самой судьбой. Потому что это была наша жизнь.

Разлука

Снаружи завывал ветер и шелестел дождь, горячие угли старательно разогревали крошечный деревянный домик – тепло огня напоминало о солнечных весенних днях.

Я спокойно, неподвижно лежала на руке Сяо Ци, мои длинные волосы рассыпались у него по груди. Несколько прядей взмокли от пота и прилипли к его обнаженной, исчерченной медными шрамами коже. Его тело было буквально усыпано старыми ранами. Самая большая проходила через плечо на спину… Конечно, они все давно зажили, оставив после себя бледные следы, но по-прежнему выглядели пугающе и волновали ум.

За столько лет войны, забрав столько жизней и душ, растоптав несчетное количество скелетов, пробираясь через моря крови, медленно, но верно Сяо Ци дошел до сегодняшнего дня… И все эти годы Сяо Ци был один… Я никак не могла себе этого представить.

Когда страсть утихла, он прижал меня к себе и закрыл глаза. Сяо Ци словно погрузился в мирный сон, пусть брови его до сих пор были сурово нахмурены, а уголки губ плотно сжаты. В одной руке он сжимал обнаженный меч – вдруг на нас снова попытаются напасть. Нужно быть постоянно начеку. Я еще долго смотрела на его умиротворенное лицо, но в душе отчего-то не утихала боль, смешанная с медовой сладостью.

Протянув руку, кончиками пальцев я нежно разгладила морщину, затерявшуюся между его хмурыми бровями. Он по-прежнему не открывал глаз и не двигался. Уголки его рта чуть расслабились, сменившись слабой улыбкой. Я чуть наклонилась и натянула на него почти высохшую накидку, чтобы прикрыть обнаженное тело. Вдруг он схватил меня за талию и подмял под себя.

Я возмущенно вскрикнула от неожиданности, но тут увидела сверкающие глаза Сяо Ци. Оседлав мои бедра, он крепко сжал меч. Я затаила дыхание и боялась пошевелиться – я никого не слышала, но ощущала, что к нам как будто кто-то приближается… Взгляд Сяо Ци снова сменился, и он резко взмахнул мечом – холодный свист разрезаемого воздуха раздался в бархатной ночи.

За домом послышался такой же свист и раздался хмурый мужской голос:

– Подчиненный опоздал и напугал господина! Подчиненный заслуживает смерти!

Я выдохнула от облегчения, но в тот же миг меня захлестнул стыд. Я быстро встала и принялась одеваться, поспешно оправляя одежду. Сяо Ци вложил меч в ножны и, слабо улыбнувшись, сказал:

– Очень хорошо. Твои движения стали быстрее.

– Подчиненный в смятении.

Мужчина стоял возле дома и не двигался. Голос его показался мне знакомым.

– Что с убийцами?

Голос Сяо Ци был холоден и серьезен.

– Убийцы столкнулись с подчиненным на восточных подступах к городу. Семеро убиты, девять ранены, остальные двенадцать обратились в бегство. Генерал Танцзин повел своих людей в погоню, а генерал Сун оцепил город. Подчиненный не смел задерживаться и немедленно отправился за господином.

Голос этого человека был холодный и суровый, с выразительным иностранным акцентом… Сердце мое вдруг снова пропустило удар.

Сяо Ци открыл дверь – в домик ворвались холодные порывы ветра и ледяной дождь, я задрожала от холода. Но смогла увидеть, как перед дверью, прямо под дождем, с опущенной головой стоял, как утес, вооруженный солдат. В нескольких чжанах от него стояли десять всадников с пропитанными сосновым маслом факелами – такие факелы не боятся ветра и дождя. Огонь покачивался на ветру, в небо тянулись струйки черного дыма.

Сяо Ци заложил руки за спину – в дрожащем свете он выглядел беззаботно, но гордо.

Солдат почтительно протянул зонт и шагнул вперед. Сяо Ци забрал зонт, с улыбкой развернулся ко мне и протянул руку.

Убрав волосы заколкой, я медленно подошла к нему, опустила руку на его ладонь и шагнула вместе с ним под ветер и дождь. Капли дождя барабанили по зонту, холодный ветер развевал мои волосы, но Сяо Ци защищал меня от холода дождливой ночи и постоянно делился жаром своего тела.

Когда мы вышли наружу, всадники спешились и преклонили колени перед Сяо Ци. От их холодной железной брони раздавался равномерный лязг, среди шума ветра и дождя он внушал еще больший ужас.

Как и ожидалось, Моцзяо и Цзинъюнь тоже были среди них. Увидев нас, они взволнованно заржали. Я покосилась на крепкого генерала в доспехах и, наконец, смогла ясно увидеть его лицо. Он также слегка приподнял глаза, и мы встретились взглядами. Я понимающе улыбнулась – это действительно был он. Здоровяк в серой одежде, который поймал меня на постоялом дворе.

Когда мы вернулись, Сяо Ци приказал немедленно бросить в тюрьму всех слуг, знавших о нашем отъезде. Туда попало несколько служанок и конюхов. В самой резиденции о нашем отъезде знали только Юйсю и госпожа Лу.

Когда стража пришла за Юйсю, она ничего не сказала и заплакала. Упрямо поджав губы и не сдерживая слез, она позволила страже отвести ее за решетку. Когда ее подвели к камере, она неожиданно повернула голову и посмотрела на меня, а потом стража бросила ее худое и маленькое тело на землю, но взгляд ее сияющих глаз оставался твердым.

– Юйсю не предавала ванфэй, – тихо сказала она.

Через какое-то время ее вытащили из камеры для разбирательства. Поджав губы, я наблюдала, как она уходит.

– Стой! – наконец, велела я.

Стражники обернулись и остановились. Юйсю упала на землю и посмотрела на меня грустными, залитыми слезами глазами. Я понимала этот взгляд – раздирающее изнутри горе оттого, что меня бросил тот, кому я больше жизни доверяю. Беспомощность, которая была слишком хорошо знакома и мне. Когда я посмотрела на эту худую и упрямую девушку, сердце мое дрогнуло. И тогда я просто поверила ей – мне не нужны были основания.

– Это не Юйсю, – спокойно сказала я страже. – Отпустите ее.

Юйсю, глядя на меня, снова чуть не разрыдалась. Стражники нерешительно переглянулись. Я медленно шагнула вперед и сама помогла Юйсю подняться с земли. Стражники растерянно поклонились и были вынуждены отступить. Вот теперь Юйсю разрыдалась в полный голос. Утирая слезы, она снова опустилась передо мной на колени.

Похлопав ее по плечу, я тихо сказала:

– Юйсю, я тебе верю.

Она плакала так сильно, что не могла и слова сказать. Позади нее стояли несколько служанок с красными глазами и всхлипывали.

Той ночью муж госпожи Лу, солдат с фамилией Фэн, покончил жизнь самоубийством. В тюрьме госпожу Лу подвергли пыткам, и она, наконец, созналась, что о местопребывании Сяо Ци она рассказала своему мужу, но не знала, что именно он стоял за этим покушением. Сун Хуайэнь оцепил город и провел тщательный обыск. К югу от городской стены среди толпы торговцев он выхватил одного «ученого». Им оказался Ду Мэн, левый шилан из военного министерства, который сопровождал Сюй Шоу в Ниншо.

Я почти ничего не знала об этом неказистом человеке. Ему было больше тридцати лет, он происходил из знатного рода с севера. Ду Мэн был талантлив в литературе, отличный всадник и превосходный стрелок из лука. Еще он – любимый ученик Вэнь Цзуншэня, второго канцлера. Ду Мэн – выдающийся по уму и способностям человек, но из-за своего эксцентричного нрава ему было непросто следовать веяниям времени, а потому он быстро стал объектом насмешек.

Люди из знатных домов обычно разводят лошадей и журавлей, а он разводил крупный рогатый скот. В его родовом поместье было больше десяти буйволов, более того, он сравнивал себя с буйволом и даже сам себе дал прозвище – Бешеный буйвол. Характер у него был упрямее, чем у старого быка. Ду Мэн успел обвинить множество чиновников в служебных проступках, он даже с моим отцом несколько раз бодался. Единственный, кто мог сдерживать этого чудака, – второй канцлер.

Я смутно помнила его злобное лицо. Ду-шилан всегда ходил в просторном халате с широкими рукавами [123] и выглядел сердитым. Но никто не ожидал, что он свяжется с заговорщиками, которых поддерживал второй канцлер, чтобы избавиться от важных чиновников императорского двора.

Теневые последователи – это всегда что-то загадочное и непостижимое. Я знала, что у моего шуфу были собственные теневые последователи, которые присягнули на верность роду Ван. Но никто никогда не видел их и не знал, где они прячутся. Однако стоит им получить приказ от Сына Неба, они тут же появятся, чтобы исполнить его волю.

Необузданному и непреклонному Ду-шилану придется стать предводителем теневых последователей. А мой отец, обладающий доброй репутацией, с легкостью сможет исказить любое императорское повеление. Юйчжан-ван, первый в мире герой, открыто нападет на императорский город и поднимет восстание… Что до верности и предательства, я только недавно поняла, что невозможно быть абсолютно преданным или абсолютным изменником. Говоря по существу, все знают, что победитель получает все, а победителей не судят. Все созданы из плоти и крови, всех заботят только личные интересы, совершенно все стремятся к выгоде, и каждая жизнь одинаково хрупка под острием меча. А сейчас голова Ду Мэна уже висела на городской стене Ниншо.

Когда он находился на вершине власти, то вел красноречивые речи и всегда настаивал на своем, а помогали ему в этом теневые последователи, по одному его приказу то появляясь, то снова скрываясь в неизвестности. Он всю свою жизнь оставался верным и храбрым человеком и поплатился жизнью за благосклонность самого близкого ему человека, господина Вэня. Однако в один прекрасный день его светлую голову отделили от тела скотобойным ножом, и кровь разбрызгалась всего на три чи [124].

Поначалу Сяо Ци, помня благодеяния Ду-шилана, думал предложить ему службу под своим началом, но в итоге все равно отдал приказ обезглавить. Нужно уметь принимать такие решения. Если ты способен на это, к тебе будут относиться с уважением. Если же нет, впереди тебя будет ждать только смерть. Отец, возможно, более гуманный человек, способный ценить таланты других людей. Но Сяо Ци – нет. Он – могущественный полководец и стратег, способный с легкой руки миловать и казнить. В его руках была сосредоточена безграничная власть над жизнью и смертью. Убить Сюй Шоу, казнить Ду Мэна, а острие меча направить прямо на императорский двор. Сяо Ци перебил хэланьцев, не раздумывая оборвал жизнь Сюй Шоу, а сегодня уже голова непреклонного Ду Мэна висела на городской стене.

Скоро пришло второе письмо от отца.

В столице снова случилась беда – приверженцы второго канцлера оказались нечисты на помыслы и в день казни Вэнь Цзуншэня, пытаясь вызволить его из тюрьмы, учинили нападения и убийства. К счастью, императорская гвардия под командованием моего шуфу остановила преступников. Также шуфу получил высочайший указ проконтролировать исполнение смертного приговора, но один из нападающих ранил его. Чтобы избежать повторной волны убийств, Вэнь Цзуншэня снова заключили в тюрьму. Тогда его лично навестила тетя и убила отравленным вином.

Обстановка в столице постоянно менялась, как ветром гонимые облака. Цзяньнин-ван покинул Цзяннань и привел своих людей в состояние боевой готовности, из его лагеря выдвинулся авангард. Именно в это время приверженцы второго канцлера отправили своих теневых последователей, чтобы тайно убить Юйчжан-вана. Это и стало лучшим моментом для Сяо Ци, чтобы отправить своих людей на юг. Солдаты из Ниншо были прекрасно обучены, сильны, у них были полные обозы провианта и фуража. Для охраны пограничной крепости он оставил двести пятьдесят тысяч солдат и лично возглавил кавалерийский отряд из ста пятидесяти тысяч человек. Три дня спустя они должны были выдвинуться на юг.

Я взошла вслед за Сяо Ци на башню, чтобы посмотреть, как идет подготовка.

Впервые я видела мощь его войска. И когда солдаты подняли свои алебарды и закричали в унисон, когда из-под копыт лошадей взлетела в небо пыль и их громоподобные возгласы сотрясли землю… Я испытала тот же восторг, что три года назад, когда Сяо Ци перешел врата Чаоянмэнь. Я посмотрела на его профиль и задержала взгляд на вышитом золотом свернувшемся драконе на военном кафтане в свете заходящего солнца.

Силы Сяо Ци окрепли, а меч его был остер.

Пусть небо и просторы Ниншо необъятны, я боялась, что этого было недостаточно для непоколебимых амбиций Сяо Ци. Той ночью я приказала Юйсю собирать вещи и готовиться к выезду на юг. Юйсю впервые должна будет покинуть Ниншо, и сделать это придется в окружении многочисленной армии. Ее это и пугало, и волновало одновременно.

Заметив, что она собирает очень много теплых вещей, я невольно улыбнулась и сказала:

– Чем дальше на юг, тем теплее. В столице ты не сможешь носить теплые вещи, не нужно их брать с собой.

Позади раздался голос Сяо Ци. Он улыбался.

– Пусть берет все с собой.

Он вошел во внутренние покои, не снимая доспехов. Служанки поспешно поклонились и ушли.

Я с улыбкой посмотрела на него и сказала:

– Ты просто не знаешь, что в это время в столице носят газовые ткани и яркую одежду. Кто будет носить такую громоздкую и некрасивую?

Сяо Ци ничего не сказал и просто посмотрел на меня – от его взгляда мне стало неловко. Я подошла к нему и расслабила связывающие его нагрудник шнурки. Усмехнувшись, я спросила:

– Разве ты не переодеваешься, когда возвращаешься домой? Неужели тебе так холодно?

– Ты тоскуешь по дому.

Он взял меня за руку и внимательно посмотрел в глаза.

– Ты правда хочешь вернуться в столицу?

Я тихо вздохнула и отвела взгляд. Он только что сказал слова, которые я меньше всего хотела бы слышать. На мгновение мне стало немного грустно, но я заставила себя улыбнуться.

– Рано или поздно мне придется вернуться. Но и Ниншо покидать не хочется.

Он погладил меня по волосам, глядя немного виновато.

– Я отвезу тебя в столицу, когда будет поспокойнее. Я не заставлю тебя долго ждать.

Я ошеломленно отступила и пристально посмотрела на него.

– Ты не возьмешь меня с собой?

– Не в этот раз. – Он достал из рукава письмо и протянул его мне. – Прочитай, что написал канцлер.

Это было письмо для меня от отца. Сяо Ци сказал, что даст мне его прочитать, когда мы вернемся с прогулки. Сердце мое упало, в голове не осталось ни одной мысли. Я взяла письмо, но не нашла в себе смелости, чтобы открыть.

Когда я узнала, что он вынужден отправиться со своим войском на юг, я не чувствовала колебаний, не думала о коварстве войны, только решила, что мы должны быть вместе: вместе подниматься, вместе падать – это закон неба и принцип земли! Более того, мои родители и родные были до сих пор в столице под бдительным оком армии Цзяньнин-вана. Я – дочь рода Ван и разделяла общую судьбу со своей семьей, разделяла скорбь и смерть, все то же, что и со своим мужем, не смея колебаться и бояться.

– Хочу вернуться в столицу! – Я холодно посмотрела прямо на Сяо Ци. – Ты не оставишь меня здесь одну.

Он посмотрел на меня и медленно сказал:

– Завтра утром ты отправишься в Ланъю.

– Ланъю?

Я почти поверила, что ослышалась. Он действительно сказал: «Ланъя». Зачем он упомянул родной город нашей семьи Ван?

– Старшая принцесса уже отправилась туда. – Он мягко сжал мое плечо. – Тебе следует быть с ней.

Получается, все это время моя мать была на пути в родной город – я была поражена этой внезапной новостью. В голове снова зароились тысячи вопросов, я была в замешательстве, а это письмо… письмо в моих руках будто весило тысячу цзюней [125]…

Я открыла конверт и достала письмо, написанное хорошо знакомым почерком, одним взглядом охватила десять строк – и вдруг мир перед глазами пошатнулся, а бумага выпала из рук. Сяо Ци молча сжал мои плечи и посмотрел на меня.

В письме отец сообщил, что моя мать заболела, поэтому она должна вернуться в родной город вместе с Сюй-гугу, чтобы поправить здоровье. Ей предстоял долгий путь, и потому он надеялся, что я смогу поддержать ее, поскольку она очень по мне скучала.

Я опустила голову: в мыслях – полная сумятица, а сердце будто окунули в ледяную воду.

Матушка, моя бедная матушка. Когда в столице была такая напряженная обстановка, никто не подумал о ней… даже я… Кто во внутренних покоях дворца вообще вспомнит о женщинах? Все уже почти позабыли ее имя, едва помнили лишь ее титул – старшая принцесса. Еще не забыли, что она – супруга канцлера, Цзин-гогуна.

Немощный император, которого заперли в собственном дворце, был не только императором, но еще и ее братом. Его лишили власти и достоинства, и сделала это женщина, которая так гордилась родовой фамилией. Она – старшая принцесса Цзиньминь, единственная старшая сестра нынешнего Сына Неба, и в ее жилах течет кровь императорской фамилии. Я не верила, что моя матушка решила сбежать. Да, она была хрупкая и излишне добрая, но не слабовольная.

Вероятно, отец насильно заставил ее уехать в Ланъю, чтобы она не стала свидетельницей мятежа между семьей мужа и ее родственниками.

И как мне теперь предстояло думать об отце? Он поступил великодушно? Или жестоко?

Вспомнив, что отец написал про ее здоровье, и о том, как она скучает, я не сдержалась и бросилась в объятия Сяо Ци, заливаясь слезами. Со мной были его руки, его объятия, но с моей бедной матушкой сейчас не было никого, только Сюй-гугу. Сяо Ци нежно похлопал меня по спине, позволяя плакать, прижиматься лицом к его груди и заливать слезами его одежду.

Через какое-то время он вздохнул и сказал:

– Ты должна быть сильной. Когда увидишь свою мать, не нужно так плакать.

Задыхаясь от слез, я кивнула. Он нежно взял мое лицо в свои ладони. Сегодня Сяо Ци был не таким нежным, как обычно.

– В Ниншо я твоя поддержка. Но когда ты доберешься до Ланъи, ты станешь поддержкой для других, – сказал он не терпящим возражения тоном.

– Да, я понимаю, – стараясь унять слезы, я встретилась с ним взглядом. – Завтра поеду.

Повисла тишина. Холод в глазах Сяо Ци постепенно растаял и сменился знакомыми мне легкой беспомощностью, одиночеством и глубокой привязанностью. Вчера он не позволил мне вскрыть письмо и даже отказался от неотложных военных вопросов. Он забрал меня с собой, и мы тайком уехали за город – так он хотел показать мне красоты за стеной. Это был мой самый счастливый день в Ниншо… Нет… Это был самый счастливый и незабываемый день в моей жизни. Он знал, что завтра мы должны будем распрощаться, просто хотел подарить мне еще один счастливый день.

Я снова должна с кем-то расстаться. Когда Цзыданя отправили к императорской усыпальнице, я думала, что моя жизнь уже никогда не будет прежней, что я больше не познаю счастья. В тот день я даже не решилась проводить его лично. Но сегодня я втайне пообещала сама себе – сейчас мы должны расстаться, чтобы встретиться вновь. Как тогда, в день нашей свадьбы.

Красная свеча продолжала гореть. Наступила тихая ночь. Я так хотела поговорить с ним обо всем на свете, о всякой ерунде, так хотела увидеться с ним вновь.

В ту ночь он уложил меня в постель. Я закрыла глаза, вцепившись в его рукав и не желая отпускать.

– Я скоро вернусь. – Он нежно поцеловал меня в лоб, но голос его невольно дрогнул. – Я приказал Хуайэню сопровождать тебя.

Я посмотрела в сторону и ничего не сказала. Потом перевела взгляд, ведя пальцами по вышитому дракону, и выпалила сердито:

– Опять глупости говоришь! Сказал бы сразу, что я – обуза!

Он усмехнулся и ответил:

– Такая суровая женщина, как ты, с избытком может надавать врагу в бою. Как ты можешь быть обузой?

Я разозлилась и с силой сжала его руку. Он переплел пальцы с моими и крепко поцеловал меня в губы…

Я лежала на подушке и вспоминала, как участилось дыхание Сяо Ци, как у меня помутились мысли и щеки залило жаром. Силы покинули меня в тот же миг, и я не могла вырваться из его рук. Он тихо рассмеялся, затем с трудом поднялся на ноги и, прежде чем поспешно уйти, сердито шепнул мне на ухо:

– Я тебе это еще припомню!

Щеки горели от стыда, а вспомнив нашу ночь в том домике, мне стало невыносимо жарко.

Я ворочалась на подушке, не в силах заснуть. Перевернувшись, я тихо вздохнула и вдруг увидела на стойке для вышивания халат с незавершенной вышивкой. С детства я не любила заниматься рукоделием, и за всю жизнь мне не постичь навыков, как орудовать иглой и нитью. Матушка пыталась заставить меня научиться хоть чему-то, но выходило грубо и неуклюже. В тот день я не знала зачем, но послушалась Юйсю – затея была дурацкая – и решила попробовать повышивать… Конечно, бóльшую часть работы выполнила Юйсю, а я только вышила небольшой узор на вороте. Но я даже представить не могла, сколько нужно труда и времени, чтобы вышить такого сложного дракона.

Я взяла халат с незаконченной вышивкой и долго смотрела на него. Затем повесила его обратно, зажгла огонь в лампе и принялась вышивать, стежок за стежком. Водяные часы для ночных сторожей [126]молчали, я и не заметила, как миновала четвертая ночная стража. Сяо Ци еще не вернулся, а меня начало клонить в сон. Я легла в постель – нужно немного отдохнуть, потом продолжу вышивку… Уже сквозь сон я почувствовала, как кто-то забирает халат из моих рук. Резко распахнув глаза, я поняла, что это был Сяо Ци.

Увидев, что я проснулась, он уверенно выхватил халат и отбросил его в сторону, свирепо глядя на меня.

– Ты должна отдыхать, а не заниматься подобным!

Я в ужасе посмотрела на лежащий на полу халат – я еще не дошила когти дракона. Разозлившись, я указала на халат и сердито сказала:

– Подними! Я всю ночь вышивала, а ты посмел бросить его на пол! Даже не думай, что я вообще закончу эту вышивку для тебя!

– Для меня?.. – Эти слова поразили Сяо Ци.

Он наклонился, поднял халат с пола, отряхнул от пыли и взглянул на вышивку. За все это время он не проронил ни слова. Его глупый вид позабавил меня. Бросив в него вышитую подушку, я сердито сказала:

– Раз тебе не нравится, точно ничего делать не буду!

Он улыбнулся, аккуратно сложил халат и вернул подушку на постель.

– Даже если не закончишь вышивку, ничего страшного. Я все равно надену этот халат, и пусть все смотрят на дракона, похожего на трехлапого ворона Саньцзу, которого вышила моя А-У.

Я была готова прыснуть от смеха и уже подняла руку, чтобы стукнуть его, но он улыбнулся и поспешно прижал меня к подушке… Серебристый полог чуть покачнулся, и волосы мои рассыпались по подушкам.

Из-за штор показались первые лучи восходящего за пограничной крепостью солнца.

Я встала ранним утром и своими руками уложила волосы Сяо Ци. Он был слишком высоким, и для того, чтобы завязать ему волосы, пришлось встать на носочки. Он обхватил меня за талию и прошептал с улыбкой:

– Когда я взял тебя в жены, я был уверен, что ты еще совсем ребенок…

Я вздрогнула и замерла, ощутив приливший к щекам жар. Тяжело вздохнув, я сказала:

– За три года та маленькая девочка подросла.

– На сей раз я не заставлю тебя долго ждать. – Он крепче обнял меня. – Мы соединились на краю пропасти, между жизнью и смертью. С тех пор и до самой смерти я буду с тобой в горе и радости… А-У, я хочу, чтобы ты запомнила: так будет всегда – так было тогда и будет впредь в этой жизни.

Наши взгляды встретились, и его глаза, казалось, собрали в себе все радости и печали моей жизни. Я улыбнулась и энергично закивала, изо всех сил улыбаясь и стараясь сдержать слезы. Я не должна была плакать в момент разлуки. «Как было в тот день, так будет и впредь», – эти слова отпечатались в моем сердце и останутся со мной до конца моих дней.

Сяо Ци послал своего доверенного генерала, помощника полководца Сун Хуайэня, сопровождать меня в Ланъю. Я покинула резиденцию, не замедляя шаг и не оглядываясь, не позволив Сяо Ци провожать меня.

Когда я забралась в повозку, караульный отряд выстроился в строй, лошади ударили копытами о землю и помчались вперед. За окнами проносились весенние пейзажи. Только теперь я позволила себе оглянуться назад, и слезы покатились по лицу.

Когда я впервые оказалась в Ниншо, я потеряла контроль над собой. И теперь, когда я уезжала отсюда, снова стала беспомощной девушкой, которая не в силах на что-то повлиять.

Когда я приехала в Ниншо, я была одинока и не знала, что ждет меня – жизнь или смерть. Но теперь, уезжая, я уже была не одна и не несчастна.

Три года пролетели так быстро, что я не успела и глазом моргнуть. Судьба моя переживала взлеты и падения. Я преодолела целый круг и в итоге дошла до новой стороны собственного предопределения. Он был жив. И была жива я. Мы вынуждены разлучиться, но только для того, чтобы встретиться вновь.

Том второй

Неожиданные перемены

Ловушка

В пятый лунный месяц император тяжело заболел, и его обязанности исполнял наследный принц, которому помогали императрица и первый канцлер.

Цзяньнин-ван из Цзяннани заявил, что император утратил контроль и монархическая власть незаконно перешла в руки императрицы. Он призывал всех ванов поднять войска и повести их на столицу, чтобы лишить узурпаторов контроля над императором, особенно просил о содействии Цинь-вана. В то же время Юйчжан-ван Сяо Ци, следуя приказу императрицы, лично повел на юг сто пятьдесят тысяч солдат, чтобы избавить императора от нечестивых министров и наказать предателей, противостоять повстанцам Цзяннани и охранять императорский город. Часть солдат он оставил для защиты границ от туцзюэ, чтобы те не воспользовались его отъездом. Под командованием генерала Танцзина осталось двести пятьдесят тысяч солдат, оберегающих границы.

Цзяньнин-ван отправил на север сто тысяч солдат. На его призыв ответили некоторые ваны Цзяннани, и в частности Цинь-ван – его войско составляло почти двести тысяч солдат.

Путь до Ланъи предстоял неблизкий. Нужно было как можно быстрее добраться до Хуэйчжоу, затем свернуть на восток, в Ланъю. Хуэйчжоу считался важнейшим стратегическим пунктом, где пересекались пути с юга на север и находилась паромная переправа к перевалу Лулин. Перебравшись через реку Чанхэ и направившись на юго-запад через перевал Линьлян, можно выйти на спокойную и ровную дорогу, ведущую прямо к столице. Если от перевала Линьлян отправиться на юг через Чучжоу, затем переправиться через реку Цаншуй, можно выйти на путь, ведущий к Цзяннани.

После того как мы переправимся через реку, нужно будет свернуть на восток и пересечь три области, только после этого мы доедем до Ланъи и Дунхая. Ланъя находилась на восточной границе, была окружена поросшими лесом горами, плодородными полями и выходила к морю. С давних времен жители Ланъи чтили обычаи и берегли культуру. Это было место, полное очарования и красоты, до которого еще никогда не добирались войны. А еще это были родные земли рода Ван.

Мы ехали без отдыха несколько дней и ночей, пока наконец не прибыли к перевалу Юнлань. Я уже узнавала знакомые пейзажи – за перевалом находился Хуэйчжоу, где я прожила в одиночестве три года.

Косые лучи заходящего солнца заливали землю. Нам оставалось проехать десять с небольшим ли [127], но все уже ужасно устали. Моя повозка остановилась на берегу озера – было решено немного отдохнуть, набраться сил и вновь отправиться в путь, чтобы с наступлением ночи прибыть в Хуэйчжоу.

Я устало прислонилась спиной к повозке – все тело ломило. Переведя дух, я вместе с Юйсю решила прогуляться вдоль берега озера. В последнее время долгие путешествия давались мне с огромным трудом. Юйсю без устали заботилась обо мне, ее округлая нежная мордашка чуть исхудала. Когда я посмотрела на ее уставшее лицо, мне стало жаль Юйсю. Я улыбнулась и сказала:

– Когда мы доберемся до Хуэйчжоу, сможем как следует выспаться. У меня дома хранится отличное вино. Пригласим генерала Суна и вместе выпьем.

Юйсю была очень юна и потому, едва услышав о вине, тут же запрыгала от радости.

– Большое спасибо, ванфэй! Рабыня немедленно скажет обо всем генералу Суну!

– Подчиненный почтет за честь.

Мужской голос позади напугал нас – я оглянулась и встретилась взглядом с Сун Хуайэнем.

– А! Генерал, мы и не заметили, как вы подошли!

Юйсю прижала руки к груди, щеки ее залились краской – она не на шутку перепугалась от его внезапного появления. Молодой генерал, как и всегда, был серьезен. Он стоял в пяти шагах от меня, на поясе висел меч. Слегка поклонившись, он сказал:

– Место это захолустное. Генерал получил приказ – защищать ванфэй и не отходить от вас ни на полшага.

Я мягко улыбнулась и ответила:

– Генерал Сун всю дорогу очень внимателен ко мне, благодарю.

На мгновение мне показалось, что мои слова чуть смутили Сун Хуайэня. Он почтительно сказал:

– До города еще десять ли. Генерал считает, что не стоит задерживаться тут надолго и дóлжно как можно скорее добраться до города.

Я обернулась и взглянула на солдат – кто-то сидел на земле и отдыхал, а кто-то кормил лошадей… Даже я очень устала от длительной поездки, не говоря о них. Я вздохнула.

– Они терпеливо выдержали такой путь, пусть еще немного отдохнут.

– Нам приказано сопровождать ванфэй, чтобы ванфэй благополучно прибыла в Ланъю. Мы не смеем говорить о своей усталости.

Я не сдержалась от смеха – какой же генерал упрямый и забавный, спорить с ним было бесполезно.

– Хорошо, едем.

Сумерки сгущались, ветер всколыхнул воды озера, зашелестели густые леса. Юйсю поспешно накинула мне на плечи теплую мягкую накидку с бархатным подбоем.

Сун Хуайэнь молча следовал за нами, а затем сказал:

– Ночь особенно холодна, прошу ванфэй беречь себя.

Я остановилась, и сердце тревожно замерло в груди. Развернувшись, я взглянула на генерала в затухающем в сумерках свете. Он был еще совсем молодой, стройный и высокий, с превосходными манерами, отважный – рядом с ним я чувствовала себя спокойно. В Ниншо я несколько раз встречалась с ним, но постоянно была так занята, что никогда не рассматривала его лицо. Но теперь, глядя на эти красивые черты, подумала, что где-то видела его раньше. И самое главное – где-то слышала его голос.

Заметив, что я остановилась и начала всматриваться в его лицо, он напрягся и покорно опустил голову, как будто оказался перед лицом могучего врага. Я вскинула брови, улыбнулась и протянула:

– Генерал Сун, неспроста ваше лицо мне знакомо?

Он резко поднял голову и посмотрел прямо на меня. Этот взгляд промелькнул у меня в памяти, такой же, как тогда, давным-давно…

– Это же ты? – спокойно продолжила я. – Генерал, явившийся на порог в день моей свадьбы?

Щеки Сун Хуайэня залились краской, а глаза пугающе заблестели. Он открыл рот, хотел было что-то сказать, но с губ не сорвалось ни слова. Юйсю удивленно посмотрела на нас, а я не удержалась от улыбки и воскликнула:

– Так это точно ты!

Он опустил голову, помолчал немного, а затем, покраснев еще сильнее, улыбнулся и сказал:

– Подчиненный был груб с ванфэй в тот день. Надеюсь, ванфэй простит меня.

Меня переполняли эмоции, а мысли вернулись к той ночи, изменившей всю мою жизнь… Я отругала еще совсем молодого и такого заносчивого генерала. Он стоял тогда передо мной на коленях, не смея поднять голову. Он раскаивался за Сяо Ци и не мог рассказать мне о настоящих причинах его побега, а я выместила на нем всю свою злобу. И сегодня беседа с ним вдруг всколыхнула былые воспоминания.

– В тот день я была груба с генералом.

Я криво улыбнулась, глядя на строгое лицо молчаливого генерала, я испытывала к нему исключительно дружеские чувства. Он еще больше смутился и не смел поднять на меня взгляд.

– Благодарю ванфэй за эти слова, подчиненный не заслуживает такой чести.

Юйсю улыбнулась, прикрыв рот. От ее улыбки следом за щеками у Сун Хуайэня запылали и уши. Он всегда был застенчивым, уже давно служил под строгим началом Сяо Ци – с каждым годом говорить с женщинами ему становилось все сложнее.

Я стерла улыбку с лица и сказала со всей серьезностью:

– Я даже предположить не могу, где сейчас ван-е. Авангард Цзяньнин-вана, вероятно, уже пересек реку Цаншуй… И сколько им еще до Чучжоу?..

– Вести о том, что ван-е выдвинул войска на юг, дошли до шести городов на севере, – ответил Сун Хуайэнь. – Северная граница далеко от Центральной равнины, и жители сполна испили чашу горя от военной смуты. Последние годы люди полагались на защиту ван-е, чтобы на границе наконец наступил долгожданный мир. Шесть северных городов преклонялись перед ван-е, поддерживая его больше, чем императорский двор. Начальники гарнизонов всех северных округов и областей примкнули к нему, открыли перед ним все городские ворота, заготовили провиант и фураж, с почтением принимая его людей. Когда они пройдут Хуэйчжоу и пересекут реку, то доберутся до перевала Линьлян быстрее Цзяньнин-вана.

Я улыбнулась и кивнула.

– У Цянь, цыши Хуэйчжоу, – ученик моего отца. При его поддержке люди ван-е легко и быстро перейдут реку.

В пригород Хуэйчжоу мы прибыли глубокой ночью.

Сун Хуайэнь заблаговременно позаботился о том, чтобы сообщить о нашем визите цыши Хуэйчжоу. Хотя в предместьях стояла темнота, сам город встречал огнями. У Цянь собрал всех чиновников – от мелких до наиболее влиятельных, – и вместе они выехали навстречу, чтобы должным образом поприветствовать нас.

Я сидела в повозке, выглядывая наружу через щель в пологе, – нас окружали знакомые пейзажи, и люди смотрели на мою повозку с прежним дружелюбием. Только теперь я была не такой, как раньше: тогда я постоянно оказывалась во власти скверного настроения, несмотря на солнечные дни, наполненные песнями и танцами, да крепкое абрикосовое вино. Все это осталось в прошлом. Я думала о Цзинь-эр: где она сейчас? И что стало с моим домом? Кто-то же должен был позаботиться о растущих в саду яблонях…

Повозка въехала в город, но проследовала не в центр и торговые кварталы, а свернула к западной стене, к казенному тракту, в сторону постоялого двора на почтовой станции.

Меня удивил этот маршрут. Я остановила повозку и обратилась к У Цяню:

– Почему мы не заезжаем в город?

У Цянь поспешно поклонился, улыбнулся и сказал:

– Солдаты проделали долгий и тяжелый путь, на постоялом дворе при почтовой станции подчиненный устроил пир. Когда генерал Сун и рядовые устроятся на отдых, подчиненный лично сопроводит ванфэй в путевую резиденцию. До нее быстрее доехать от постоялого двора.

Сун Хуайэнь тут же нахмурился и сказал:

– Куда бы ванфэй ни направилась, генерал обязан следовать за ней и не смеет отходить ни на полшага.

У Цянь виновато улыбнулся и сказал:

– Генерал, возникло недопонимание. Путевая резиденция, в которой жила ванфэй, находится в пригороде. Боюсь, что присутствие посторонних там будет затруднительно…

Он имел в виду, что присутствие Сун Хуайэня в одном доме со мной будет неуместно, и генерал застыл в непонимании. У Цянь, всегда отличавшийся скромностью и покорностью, сегодня настаивал особенно упорно, даже спорил с моими подчиненными, чем очень удивил меня. Я покосилась на него и спокойно сказала:

– Благодарю господина У за доброту. Я хотела бы пригласить вас и генерала Суна в путевую резиденцию, чтобы мы вместе попробовали изысканные вина из погреба.

– Благодарю ванфэй за доброту! – У Цянь несколько раз поклонился и улыбнулся так широко, что длинная борода задрожала. Выглядел он еще более скромно и почтительно. – Если стража последует за нами, сложно будет избежать шума… Если спокойствие ванфэй будет нарушено, как подчиненный сможет объяснить все ван-е?

Он продолжал настаивать – похоже, он и впрямь был полон решимости разделить меня с сопровождающими. Мурашки побежали по моей коже… Я взглянула на Сун Хуайэня. Тогда генерал улыбнулся, оперся на свой меч и, встретившись со мной взглядом, громко сказал:

– Господин У шутит! Ванфэй переживала, что наши братья столько трудились и так утомились, потому хотела разделить с ними счастье на пиру. Что до ее личного отдыха – гость с радостью подчинится хозяину, но стоит прислушаться к желаниям ванфэй.

– Вот только… – замялся У Цянь. – Пир ждет своих гостей на почтовой станции…

– Я так долго была вдали от Хуэйчжоу и очень соскучилась по прекрасным местным пейзажам… – Я намеревалась выведать, что задумал У Цянь. Улыбнувшись, я продолжила, обращаясь к нему и генералу: – Завтра утром мы вынуждены будем покинуть город и продолжить путь. Почему бы не прогуляться до центра, чтобы господин Сун увидел, как прекрасны улицы Хуэйчжоу в свете фонарей? По сравнению с Ниншо тут более празднично.

Сун Хуайэнь чуть склонился с улыбкой на лице, и наши взгляды снова встретились. Кажется, он понял правила моей игры. Выражение же лица У Цяня начало стремительно искажаться. Делано улыбаясь, он со смехом сказал:

– Ванфэй, дорога утомила вас, лучше как можно скорее отправиться в путевую резиденцию и отдохнуть.

– Господин У, мы же виделись совсем недавно, с каких пор вы стали таким скупым?

Посмеиваясь, я медленно посмотрела прямо У Цяню в глаза.

– Мы только по городу прогуляемся и никого не побеспокоим. Неужели и этого нельзя?

У Цянь поспешно извинился, но взгляд его остался встревоженным.

Я посмотрела на Сун Хуайэня – мы оба почувствовали, что происходит что-то очень странное. Ладони мои вспотели. Какая же я глупая! Как я могла так слепо довериться ученику своего отца, совершенно не подумав о предосторожности? Если в Хуэйчжоу что-то изменилось и У Цянь стал жертвой чьего-то заговора, попади мы в его ловушку – бежать будет некуда. Вероятно, и в путевой резиденции, и на почтовой станции нас уже поджидают. Как бы ни были пятьсот солдат отважны и искусны в бою, им не выстоять перед десятитысячным гарнизоном Хуэйчжоу. Когда мы окажемся в городе, у У Цяня появится бесчисленное множество возможностей воплотить коварный план. Он был чрезмерно осторожным и предусмотрительным человеком, однако в отношении нас у него точно были какие-то недобрые намерения… В конце концов, я – цзюньчжу царствующего дома, а эти пятьсот храбрых мужчин – лучшие солдаты Юйчжан-вана, закаленные походами на юг и север Поднебесной.

Я подозревала, что У Цянь так просто не сдастся. Чтобы узнать о его коварном плане, нужно было добраться до путевой резиденции. На мгновение от бесконечного потока мыслей у меня закружилась голова. У Цянь тоже молчал.

– Если у ванфэй имеется такое желание, подчиненному надлежит исполнить его и сопроводить ванфэй. – Угрюмое выражение лица У Цяня снова сменилось улыбкой. – Ванфэй, прошу.

Тяжелый камень упал с души, и я тайком вздохнула с облегчением. Кивнув Сун Хуайэню, я улыбнулась и вернулась в повозку. Повозка и сопровождающие развернулись, и мы направились в сердце города.

Приподняв шторку, я оглянулась на городскую стену, постепенно удаляющуюся от нас. В темноте мерцали огни факелов в руках патрулирующих солдат.

Чем ближе мы подбирались к путевой резиденции, проезжая торговые кварталы города, тем больше меня снедала тревога, словно под спокойной с виду водной гладью кружили скрытые подводные течения.

У Цяня сопровождали около ста стражников из его приближенных. Когда мы оказались в центре города, присоединился еще отряд стражи, потому что, по словам цыши, в городе было слишком много людей и нужно было бросить все силы на защиту моей безопасности. Его слова прозвучали благоразумно, однако они еще сильнее укрепили мою догадку об опасном положении дел. От обычной расхлябанности солдат хуэйчжоуского гарнизона не осталось и следа. Солдаты выглядели строго, подтянуто и аккуратно – невооруженным глазом было заметно, что они экипированы и ждут приказа. У Цянь нарочно хотел отправить Сун Хуайэня и остальных на почтовую станцию под предлогом грандиозного пира – очевидно, он просто попытался выманить тигра с гор [128]. Я поступила верно, не позволив своим людям отойти от повозки, я опасалась, что в путевой резиденции меня поджидает очередная ловушка, из которой будет не выбраться.

Я сжала кулаки, сердце бешено билось в груди, на спине выступил холодный пот. Раньше брат говорил мне, что я вырасту коварной и хитрой женщиной и оправдаю свое имя Сюань, что значит «изворотливая». Но сейчас, чем сильнее я беспокоилась, тем больше сама себя сбивала с толку. Как же хотелось поскорее выкинуть все эти мысли из головы! Мы были в меньшинстве, а У Цянь как следует подготовился. Мы оказались в невыгодном положении…

Как-то я охотилась на зайцев в императорском саду и заметила одного коварного храбреца – заяц притворился мертвым, чтобы отвлечь ловчего сокола. Если сокол теряет бдительность, то в момент, когда он бросается на зайца, последний хватает его, опрокидывает на землю и забивает ударами лап, после чего, воспользовавшись случаем, спасается бегством. Отец говорил мне, что, и обладая слабыми силами, можно победить могущественного врага – победа будет непростая, но достойная.

Одержать победу в одно мгновение – единственный шанс. Поймаешь его – выживешь. Упустишь – погибнешь.

Стало светло как днем – мы почти прибыли в центр города. Тут всегда горит множество огней и повсюду толпы. Увидев великолепную повозку, прохожие бросались с дороги на обочину, провожая нас завороженными взглядами. Ночь в Хуэйчжоу – самое оживленное время, в центре города были забиты все питейные заведения, повсюду беспорядочно сновали люди…

Если хочешь сбежать или спрятаться, лучше всего смешаться с толпой! Эта идея вспыхнула в моей голове так внезапно, что я сама себя испугалась. Я слышала, как ускорился стук копыт о землю, – каждый удар отзывался в моем сердце. Холодный пот выступил сквозь одежду. Это мой единственный шанс выжить – пусть цена высока, у меня не было иного выбора.

– Стойте! – раздался вдруг звонкий голос Юйсю.

Сердце мое сжалось от нахлынувшего ужаса. Она громко сказала:

– Ванфэй нездоровится, остановитесь!

Что задумала эта несносная девчонка?! Я нахмурилась и наклонилась к ней – она приоткрыла опущенный занавес, наклонилась ко мне, подмигнула и громко спросила у меня:

– Как ванфэй себя чувствует? Что-то серьезное?

Я сразу поняла, чего она добивается. И так же громко ответила:

– Как же голова болит! Прошу, помедленнее…

– Генерал Сун попросил меня передать вам сообщение… – прошептала Юйсю, задергивая занавес и закрывая окно своей спиной. – Скоро людей будет больше – вы сможете сбежать. Только не переживайте.

Как я и думала! Ее слова меня и удивили, и обрадовали. Сердце колотилось безумно быстро, я не могла совладать с тревогой и волнением.

– Передай генералу Суну, прежде всего он должен думать о том, как выйти из окружения. Я запрещаю ему сражаться до последнего вздоха и пытаться одолеть врага силой.

Я сняла с шеи подвеску с кроваво-красным нефритом, вложила в ладонь Юйсю и крепко сжала ее кулачок в своих руках.

– Деревня Ланьюэ, что к югу от Хуэйчжоу, – быстро заговорила я, – там мой шуфу обучал теневых последователей. Если что-то случится, отправляйся туда с этой подвеской. Увидишь там наш родовой герб Ван…

Снаружи донесся встревоженный голос У Цяня. Сун Хуайэнь подошел к повозке. Я подтолкнула Юйсю и, заскрежетав зубами, прошептала:

– Будь осторожна и не вызови подозрений У Цяня!

Заострившееся личико Юйсю побледнело, но она по-прежнему смотрела на меня спокойно. Она молча кивнула и покинула повозку – занавес колыхнулся, когда она спрыгнула на землю. Я не видела, что происходило снаружи и как все отреагировали на появление Юйсю, но услышала ее звонкий, юный и спокойный голос:

– Недуг ванфэй нетяжелый, она просто очень утомилась от долгой дороги. Ванфэй просила добраться до путевой резиденции как можно скорее…

Я не знала, как Юйсю удалось передать сообщение Сун Хуайэню прямо перед носом У Цяня, но сейчас меня это не особо волновало. Я лишь надеялась, что смогу поймать свой шанс и выжить. Даже если придется кем-то пожертвовать, кто-то должен был покинуть город и обо всем доложить Сяо Ци.

Огромное количество солдат, лошадей и великолепная повозка привлекали внимание прохожих – каждый останавливался на обочине, наблюдая за нами. Чем дальше мы пробирались в город, тем оживленнее становилась толпа. У Цянь со своими людьми лично расчищал дорогу перед повозкой, а пятьсот упорных солдат следовали позади…

Наконец, мы доехали до самого сердца Хуэйчжоу – все было залито огнями, повсюду царила праздность, и люди толпами переходили от одного питейного заведения к другому. Вот он – мой шанс. Это был лучший момент, чтобы сбежать. Дальше невозможно было спокойно ни стоять, ни сидеть. Страх снова накатил на меня, ладони потели… Если не приму меры…

Вдруг раздался резкий окрик:

– У Цянь, цыши Хуэйчжоу, замыслил измену! Юйчжан-ван Сяо Ци приказал подавить восстание и арестовать изменника!

Крик этот – точно гром среди ясного неба. В одно мгновение все перевернулось с ног на голову – пятьсот кавалеристов обнажили мечи и бросились на противника. Лошадиное ржание, человеческие голоса и крики – все звуки слились воедино! Стража У Цяня не сразу сообразила, что происходит, – солдаты в мгновение оказались прямо перед ними и яркие отблески мечей прорéзали тьму. У Цянь в панике закричал:

– Сюда! Скорее! Избавьтесь от мятежников!

Простолюдины в ужасе бросились бежать врассыпную. Пышущие роскошью торговые кварталы наполнились нечеловеческими воплями, и праздность сменилась бесконечной чередой убийств. Изнеженный гарнизон Хуэйчжоу оказался беспомощным перед лицом крепких кавалеристов и их железных клинков. Они пытались бежать прочь, отступали под натиском опытных солдат, но, ослепнув от ужаса, падали прямо под железные копыта… Улочки Хуэйчжоу были достаточно узкими, и многим все же удалось сбежать, скрывшись в паникующей толпе. Во всем городе воцарился хаос.

Повозку окружал личный караул У Цяня, и когда началась суматоха, они первые трусливо бежали, не удосужившись обратить на меня внимание. Юйсю запрыгнула в повозку и застыла передо мной. Она дрожала, как осенний лист на ветру, и сказала:

– Ванфэй, не бойтесь! Рабыня защитит вас!

Я прижала ее к себе, мы замерли близко-близко друг к другу. Мы вслушивались в лязг мечей и бесконечные крики… Я затаила дыхание и боялась пошевелиться, а перед глазами потемнело. Вдруг я увидела перед собой образы родителей, родственников, Сяо Ци…

Внезапно среди шума я услышала стук копыт приближающегося к нашей повозке коня! Я открыла глаза, подняла голову и увидела, как сверкнул обнаженный меч. Ветер подхватил плащ всадника, меч его приоткрыл занавеску повозки.

Перед нами стоял залитый кровью Сун Хуайэнь. Он наклонился и протянул мне руку:

– Ванфэй, садитесь на коня!

Потянув Юйсю за собой, я дала генералу руку, как вдруг услышала пронзительный свист – в плечо генерала вонзилась стрела!

– Осторожнее! – Он толкнул меня обратно в повозку, и на него полетел целый дождь из стрел – вдали показался отряд арбалетчиков.

Сун Хуайэнь поднял щит, защищаясь от стрел, и был вынужден отступить на три чжана [129] в сторону. Кавалеристы, сраженные стрелами, попадали с лошадей, но никто не бежал – все держались в плотном построении и продолжали медленно надвигаться на врага.

До нас добрались остатки гарнизонных войск – если мы не сбежим сейчас, потерпим поражение на пороге победы… Повозку усыпал ливень стрел. Сун Хуайэнь, подстегивая коня, снова подобрался ко мне. Набравшись смелости, я крикнула ему:

– Беги!

Очередной залп стрел градом посыпался на нас. Сун Хуайэнь защищался щитом и отбрасывал мечом нападающих на его коня солдат. Несмотря на все эти атаки, он не отходил от повозки. Я отломила древко одной из стрел и приставила сломанный край к горлу, решительно сказав:

– Сун Хуайэнь, я приказываю тебе немедленно, без промедления, бежать отсюда прочь!

Сун Хуайэнь резко остановил коня – тот сердито заржал и ударил копытами о землю, а глаза генерала так покраснели от злости, что готовы были лопнуть. Я гордо задрала голову, гневно глядя на него.

– Подчиняюсь приказу!

Два слова, что были крепче металла и тяжелее железа, сорвались с его губ. Сун Хуайэнь резко развернул голову коня и выкрикнул приказ оставшимся кавалеристам, выстроившимся железной стеной. Лошади бросились по телам павших солдат и врагов, сотрясая землю и спасая жизни всадников в узких лабиринтах улочек Хуэйчжоу…

Лишившись последних сил, я оперлась о стенку повозки, а затем медленно осела на пол.

Хуэйчжоу – большой город. Кавалеристы вырвались из окружения и разбежались по всем направлениям, точно струи воды. Возможно, У Цянь еще получит по заслугам. Более того, в городе скрывался один теневой последователь, воспитанный моим шуфу… Несмотря на то что У Цянь – цыши Хуэйчжоу, род Ван разбросан по всей Поднебесной, наши глаза и уши были повсюду, возмездие обязательно настигнет его.

Трусливый генерал

У Цянь отвел меня в путевую резиденцию и запер там. Внутри и снаружи он оставил целый отряд солдат – небольшой домик будто обвили железным поясом. Я оказалась в хорошо знакомых стенах – за окнами все тот же великолепный пейзаж, вот только теперь я была не хозяйка, а пленница.

Я слегка улыбнулась, спокойно села, указала У Цяню на место за столом и произнесла:

– Господин У, прошу, присаживайтесь.

У Цянь холодно фыркнул, лицо его по-прежнему было землистого цвета, а физиономия исказилась от негодования.

– Какова же Юйчжан-ванфэй, сама любезность!

Я вскинула брови и улыбнулась – от этого он еще больше разозлился.

– Памятуя о нашей прежней дружбе, позволю тебе расценивать это место как временное пристанище. Надеюсь, ванфэй сможет о себе позаботиться! Но если посмеешь снова чинить проблемы, не удивляйся, если я поведу себя грубо!

– Если уж вы заговорили о нашей прежней дружбе, все это вы получили благодаря поддержке моего отца и вашей преданности семье Ван. Сегодня господин был весьма гостеприимен к нам, мы не заслужили такой чести.

Я продолжала с улыбкой смотреть на него – без тени раздражения или гнева на лице. От моих слов лицо У Цяня раскраснелось, как помидор, и он грубо прикрикнул на меня:

– Замолчи! Лаофу [130] – заслуженный ученый, но чего бы я добился без поддержки твоей семьи Ван?! Полжизни усердно трудился чиновником, но надежды на продвижение по службе не было! Я не виноват, что тебя похитили в тот день! Я специально отправился в столицу, чтобы признать свое упущение и вину, – так канцлер не только сорвал на мне свою злость, опозорив меня при всем императорском дворе, но и удержал жалование! Если бы не господин второй канцлер, попросивший снисхождения, боюсь, твой любимый отец с легкостью лишил бы меня должности цыши…

Он продолжал исходить злобой, но я пропускала его слова мимо ушей – услышала только, что отец, оказывается, разозлился, когда меня похитили… Отец, ты в самом деле так дорожишь мной? Когда я покидала столицу, он ни разу не пытался уговорить меня остаться. Когда меня похитили, он не направил людей, чтобы спасти меня. Даже в его письме не было ни одного утешительного слова… Когда я была маленькой, как бы мой отец ни был занят работой, он каждый день навещал меня и брата, спрашивал, как у нас дела и как идет учеба. Еще он часто ругал брата за шалости, а меня без конца хвалил. Помню, как он постоянно хвастался друзьям и сослуживцам своей драгоценной, сияющей жемчужиной на ладони. Пока он не выдал меня замуж, он был самым любящим отцом во всем мире. До сих пор я считала, что отец просто забыл обо мне, использовал, как игральный камень. Что его уже не волновала моя судьба, потому что я взяла чужую фамилию. Но… Вдруг глаза обожгли слезы, и я отвернула голову в сторону, скрывая раздирающую сердце печаль.

У Цянь холодно усмехнулся и постоянно повторял один и тот же вопрос:

– Ванфэй боится?

Я взглянула на него, улыбнулась и сказала:

– Я счастлива… Благодарю, господин У.

Он пораженно посмотрел на меня и вновь усмехнулся.

– Верно говорят – ты и в самом деле умалишенная. Я все силы отдал, чтобы поймать какую-то сумасшедшую. Боюсь, твоему новому хозяину это не понравится.

Я спокойно сказала:

– Ты напрасно тратишь свое время.

Лицо У Цяня посинело – я просто сказала ему правду, а он тут же попытался прикрыть смущение вспышкой гнева.

– Боюсь, что его высочество третий принц будет не очень доволен твоим возвращением.

У меня сердце упало, когда этот презренный злодей посмел упомянуть Цзыданя.

– Ты недостоин говорить о его высочестве.

У Цянь громко рассмеялся.

– Ходят слухи, что Юйчжан-ванфэй и его высочество третий принц тайно общаются. Похоже, это тоже правда.

Я холодно смотрела на него, впиваясь ногтями в ладони.

– Поскольку сердце ванфэй уже не принадлежит принцу, лаофу поведает тебе одно радостное известие.

Рот У Цяня растянулся в безумной улыбке, и его былые превосходные манеры вмиг испарились.

– Армия Цзяньнин-вана уже достигла Чучжоу. Лаофу направил им секретное донесение. Цзяньнин-ван возглавил авангард и рассредоточил войска, отправив часть на север, через уезд Пэнцзэ, обошел Чучжоу и добрался до южного берега Чанхэ. Через несколько дней они уже переправятся через реку.

Ладони болели от царапин, я сломала несколько ногтей.

– Невозможно! – говорила я медленно, не позволяя своему голосу дрожать. – Пэнцзэ неприступна, как мятежникам удалось ее взять?

У Цянь не сводил с меня глаз. Он рассмеялся так громко, будто услышал самую нелепую шутку в своей жизни.

– Неужели ванфэй и этого не знает? Цыши Пэнцзэ тоже мобилизовал свои войска.

Мое горло сдавила огромная незримая рука – я не могла произнести ни слова, а вторая незримая ладонь стиснула сердце.

– Когда Цзяньнин-ван пересечет реку и вступит в город, твой муж уже не доберется до Хуэйчжоу! – У Цянь подошел ко мне, заложил руки за спину и со смехом добавил: – Тем временем Цинь-ван уже захватил Чучжоу и двинул своих людей к перевалу Линьлян, встретил его высочество третьего принца, покинувшего императорскую усыпальницу, и вступил в столицу. Он истребил предателей и стал новым…

Я не дала ему договорить и ударила по лицу. Я вложила в удар всю силу – и раздался выразительный звонкий шлепок. Запястье онемело от боли, но как же это было приятно!

Прижав ладонь к лицу, У Цянь задрожал и отступил. Он замахнулся, но не посмел опустить руку.

– Как смеешь ты быть такой самонадеянной?!

Я взмахнула рукавом [131] и холодно усмехнулась.

– Я не собираюсь сдаваться!

У Цянь ничего не ответил и ушел, а меня заперли во внутренних покоях путевой резиденции, окруженной солдатами. Я долго просидела в зале абсолютно неподвижно, и все тело окоченело.

– Ванфэй! У вас руки в крови!

Крик Юйсю вывел меня из оцепенения. Я опустила взгляд и увидела, как из ладони, расцарапанной ногтями, сочится кровь. Вот только я совсем не чувствовала боли. Юйсю подбежала ко мне и взяла за руку. Я смотрела на алеющие царапины на ладонях, а в голове бесконечно повторялись обжигающие слова У Цяня. Если все, что он сказал, – правда, если Цзяньнин-ван лично возглавил авангард и повел войска на Хуэйчжоу, значит, он задумал отрезать путь в столицу и устроить Сяо Ци засаду… Даже если Сяо Ци разгромит людей Цзяньнин-вана, многочисленное войско из гарнизона Хуэйчжоу задержит его, из-за чего в столице может произойти все, что угодно. На Чучжоу напали со всех сторон – город выстоит долго. Если перевал Линьлян будет захвачен, Сяо Ци не сможет вовремя добраться до столицы… Мой отец, тетя, шуфу, брат – все мои родственники были в опасности!

На спине выступил холодный пот, я с силой закусила губу, но никак не могла унять поднимающийся в моем сердце ужас. От нахлынувшего на меня холода я не чувствовала собственных рук и ног. И все же одно я понимала точно: я не могла продолжать сидеть сложа руки и смотреть, как вредят моей семье! Несмотря ни на что, я… я хотела найти Сяо Ци! Найти его и спасти мою семью!

Я резко встала, оттолкнула Юйсю и, словно умалишенная, бросилась к выходу, но меня тут же схватил один из солдат. Юйсю закричала и побежала за мной, крепко обняла. Ноги мои подкосились, в глазах потемнело, а сердце рухнуло в бездонную пропасть. Я слышала, как откуда-то издалека эхом доносился голос Юйсю, как она звала меня, но у меня не было сил ответить ей…

Прошла, казалось, целая вечность. Я пришла в себя и услышала, как рыдала какая-то женщина. Поначалу я подумала, что это моя мать снова плачет.

– Бедняжка, она же еще совсем ребенок!

Я узнала этот страдальческий голос, но он принадлежал не моей матери. Пара нежных рук коснулась моего лба – сердце снова сжалось от тревоги. Я резко открыла глаза и схватила женщину за руку. От испуга она подскочила и чуть не опрокинула пиалу с лекарством, которую держала стоящая позади Юйсю.

– Ванфэй очнулась! – Юйсю с радостью в глазах подбежала к кровати. – Ванфэй, это госпожа У пришла навестить вас.

Голова моя болела и кружилась, как никогда. Мне потребовалось время, чтобы сфокусировать взгляд и понять, что передо мной действительно была госпожа У.

Юйсю поспешно помогла мне сесть.

– Рабыня до смерти испугалась за ванфэй! К счастью, госпожа своевременно пригласила лекаря. Он сказал, что ванфэй нездоровится из-за холода и ярости, но угрозы жизни нет. А еще сказал, что у вас жар и что вам нужно соблюдать постельный режим!

Госпожа У растерянно смотрела на меня, затем вдруг опустилась на колени и охрипшим от рыданий голосом сказала:

– Лаошэнь [132] заслуживает смерти! Лаошэнь так виновата перед ванфэй!

Глядя на ее седые волосы, я вспомнила, с какой добротой она в прошлом относилась ко мне. Тогда я думала, что она добра из вежливости, и не ожидала, что и теперь, когда я – пленница в собственном доме, она будет относиться ко мне с прежней теплотой. Правду говорят: искренняя дружба и любовь познаются лишь в трудные времена.

Я попросила Юйсю помочь мне встать с постели, но она не подчинилась – упала на колени и заревела. Я вздохнула, сама встала с постели и, ступая по полу босыми ногами, подошла к ним.

Госпожа У была достаточно упитанной женщиной, мне не удавалось поднять ее на ноги – у меня самой почти не было сил. Вдруг она обняла меня, а я нежно обняла ее в ответ. Эти мягкие, теплые объятия, исходящий от ее одежды запах благовоний всколыхнули воспоминания о матери. Мы молча обнимались несколько мгновений, а Юйсю стояла в стороне, хлюпая носом. Затем я осторожно отстранилась и сказала:

– Госпожа У, Ван Сюань будет вечно помнить о вашей доброте. Уже поздно, возвращайтесь домой. Вам не стоит навещать меня, чтобы не раздражать господина У.

Она печально опустила голову и сказала:

– Признаюсь честно, лаошэнь ничего не сказала господину и прибыла сюда тайно…

– Понимаю.

Я кивнула и с улыбкой попросила Юйсю помочь мне встать, а потом мы помогли встать и госпоже У. Я отступила на шаг и низко поклонилась. Госпожа У настолько растерялась, что я подняла голову и сказала:

– Это – великая милость, когда в тяжелые времена мы оберегаем друг друга. Ван Сюань обязательно отблагодарит вас в будущем за вашу доброту.

Она вновь горестно заплакала и с печалью в глазах распрощалась со мной. Я, улыбаясь, кивнула и снова взглянула на ее седые волосы. Не знаю, свидимся ли мы снова… Я хотела сказать ей вслед, чтобы она была осторожна, как вдруг за дверью кто-то шепотом обратился к ней:

– Тетя, уже очень поздно, гучжан [133] скоро вернется домой!

Выражение лица госпожи У тут же изменилось. Она поспешно поклонилась и уже собралась уйти.

– Кто это там? – удивленно спросила я.

– Ванфэй, не переживайте, это мой родной племянник, – быстро ответила госпожа У. – Господин приказал ему охранять эти двери. Он очень хороший ребенок, безмерно уважает ван-е и ни в коем случае не поставит ванфэй в затруднительное положение. Я велела ему помогать ванфэй во всем посильном… Лаошэнь немощна, но у меня есть хотя бы такая крошечная возможность быть полезной ванфэй…

Я посмотрела на грустное лицо госпожи У, и меня вдруг осенило!

– Ваш племянник, вы же рассказывали о нем раньше! Му… – Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. – Му…

– Му Лянь! – Госпожа У была приятно удивлена. – Это Му Лянь! Ванфэй еще помнит этого дурачка!

Я расплылась в улыбке, набросила халат и проводила госпожу У за порог. Как и ожидалось, стража расступилась. У двери стоял высокий молодой человек. Увидев, что мы выходим, он поспешно склонил голову. Я невозмутимо обошла госпожу У, взглянула на него и не удержалась от улыбки – этот «дурачок», как назвала его госпожа У, был гораздо старше меня, крупный и крепко сложенный, с густыми бровями и свирепым, как у тигра, выражением лица.

Я стояла у двери и наблюдала, как Му Лянь уводил госпожу У. Вскоре он вернулся, двигаясь в мою сторону широкими шагами. Увидев меня издалека, он остановился и слегка поклонился, сжимая меч. Не сводя с него глаз, я чуть кивнула. Му Лянь нерешительно стоял на месте, затем все же подошел.

– Генерал Му рад знакомству с ванфэй.

Другие солдаты продолжали патрулировать вокруг дома. Я спокойно сказала:

– Поскольку госпожа У ушла, следуй за мной.

С этими словами я развернулась и пошла прямо в дом. Му Лянь дважды окликнул меня, но, заметив, что я даже не замедлила шаг, был вынужден идти за мной. Мы зашли во внутренние покои, разделенные занавеской, у которой и остановился Му Лянь.

– Генерал не смеет войти в покои ванфэй.

Я сняла с запястья жадеитовый браслет и попросила Юйсю передать его генералу. Служанка взяла украшение двумя руками и вышла за занавеску. Сквозь ткань я увидела, как Му Лянь опустил голову и присмотрелся. Выражение его лица вмиг изменилось, все лицо залилось краской, и он быстро опустился на колено.

– Ванфэй, это какая-то ошибка. Он принадлежит императорскому дому и стоит нескольких городов.

Я улыбнулась и сказала:

– Правда? Тогда отдай его уважаемой госпоже [134].

Му Лянь еще сильнее смутился и сказал:

– Генерал в смятении и разделяет добрые намерения ванфэй. Но прошу ванфэй забрать браслет.

Шире улыбнувшись, я продолжила:

– Когда-то этот браслет принадлежал императрице Минчжао. Во всем мире нет второго такого, и стоит он дороже нескольких городов.

Му Лянь продолжал настаивать с нотками раздражения в голосе:

– Ванфэй, прошу, заберите его обратно!

Я наслаждалась его непреклонностью, сердце мое успокоилось.

– Госпожа У говорила правду, генерал Му в самом деле человек высоких моральных качеств и благородный муж.

Я вышла из-за занавески и встала перед ним, улыбнувшись. Му Лянь пораженно смотрел на меня. Вздохнув с облегчением, он поспешил отдать браслет Юйсю.

– Нижайший не заслужил похвалы от ванфэй… – Он опустил голову и затем тихо добавил: – Ванфэй может не тревожиться, пусть у нижайшего мало власти, но я сделаю все возможное, чтобы защитить вас.

– В самом деле? – Я улыбнулась, но тут же приняла невозмутимый вид. – Ты командующий при императорском дворе, который должен положить на служение императору собственную жизнь. Однако сейчас ты служишь мятежникам. Это предательство. Более того, присягнув У Цяню на верность, ты осмелился ослушаться его приказа и теперь говоришь, что будешь защищать меня, предав его. Это бесчестно. Талантливый и крепкий мужчина, ростом в семь чи [135], как же так вышло, что ты только и можешь, что нарушать приказы?

Пока я говорила, выражение лица Му Ляня несколько раз изменилось. На лбу вздулись вены, смуглое лицо побагровело.

Юйсю побледнела от ужаса – она то и дело бросала на меня многозначительные взгляды, опасаясь, что Му Лянь рассердится на эту правду и сделает что-то нехорошее. Я сделала вид, что не замечаю ее взглядов, и продолжила холодно смотреть на генерала. Он еще ниже опустил голову и крепче сжал рукоять меча, так что костяшки на руках побелели. Му Лянь застыл, не смея шелохнуться.

За окнами царила холодная ночь. В путевой резиденции стояла звенящая тишина.

Му Лянь открыл рот. Каждое слово он цедил сквозь зубы, говорил хрипло, с трудом.

– Слова ванфэй – чистая правда. Му Лянь всем сердцем хотел служить родине. Нижайший – человек неверный и бесчестный, и за эти поступки меня отвергло небо и люди. У каждого своя судьба, уже поздно оглядываться в прошлое, у Му Ляня нет выбора… Прошу ванфэй простить меня!

С этими словами он уже не мог скрыть отражавшуюся на лице боль. Он отдал земной поклон, затем резко выпрямился и широкими шагами направился к выходу.

Глядя ему в спину, я неторопливо сказала:

– Твоя жизнь зависит от воли неба, все остальное – от людей. Никогда не поздно оглянуться в прошлое.

Его шаги замедлились, и он замер.

– Юйчжан-ван бережет таланты и дорожит ими, независимо от их происхождения. Человек выдающихся способностей, талантливый человек может стать героем. Ты нашел свое пристанище под началом У Цяня, но за столько лет так ничего и не добился… – говорила я строго, не стесняясь порицать его, но и ему нечего было возразить на это. – Неужели генерал десять лет точил свой меч, но и на полшага не ступил на поле боя? Зато сегодня генерал готов убить собственных соратников. Госпожа У как-то сказала мне, что ты восхищаешься Юйчжан-ваном и хотел бы следовать за ним. Но теперь, когда его люди приближаются к городу, ты решил стать его врагом?!

Крепкая, как камень, спина Му Ляня напряглась. После моих слов его плечи задрожали. Я смотрела на его неподвижную фигуру, и ладони мои снова вспотели. Наступил переломный момент. Если я не произвела на него впечатление сейчас, боюсь, другого шанса уже не будет. Отец как-то сказал мне, что у каждого человека есть свои слабости – на них и нужно давить… О Му Ляне мне ничего неизвестно, я знала только, что он восхищался Сяо Ци и посвятил себя службе императору, но страдал от того, что никто не признавал его таланты. И я попробовала воспользоваться этой его слабостью, чтобы переманить на свою сторону.

Я вздохнула и сказала:

– Кем бы ты ни хотел стать – злым духом или самим Буддой, либо бери все в свои руки, либо все брось. Подумай над этим.

Раздался щелчок, и медное украшение на рукояти его меча треснуло – так крепко он сжимал его. От внезапного щелчка сердце пропустило удар. Му Лянь обернулся и пристально посмотрел на меня, в глазах его застыл ужас, кадык чуть подрагивал.

Как будто стрела, положенная на натянутую тетиву, опустилась. Я почувствовала облегчение, но по спине продолжал стекать холодный пот.

– Мне больше нечего сказать. Надеюсь, генерал Му сможет во всем разобраться сам.

Я слегка поклонилась, развернулась и шагнула за занавеску, оставив его наедине с собственными мыслями. Я опустила руку на грудь, опасаясь, что учащенное дыхание выдаст мою тревогу. Через какое-то время я услышала тяжелые шаги Му Ляня – он ушел, даже не попрощавшись. Прислонившись к ширме, я глубоко вздохнула и улыбнулась Юйсю.

– Быть может, нас спасут.

Юйсю обхватила себя руками:

– Как же страшно, ванфэй, я до смерти напугалась… Почему вы такая смелая? А если бы он рассердился, что тогда?!

Я вздохнула и ответила:

– В любом случае сейчас мы в безвыходном положении, а потому, невзирая на опасность, стоило рискнуть.

– Ему вообще можно доверять? – спрашивала охваченная страхом Юйсю со страдальческим выражением лица. – Мы даже не знаем, жив ли генерал Сун. С нами не больше десятка женщин – обычных служанок! А снаружи так много солдат…

Я ничего не ответила. Будет ли Му Лянь искать сторонников? Я снова сжала руки в кулаки, ладони были мокрые от пота. Этот Му Лянь старше меня, он генерал и командующий. Разве под силу такой маленькой девочке, как я, напугать его? Могут ли мои слова повлиять на него? Я полагалась только на две вещи – на его слабую волю и авторитет Сяо Ци. Для молодого и пылкого генерала Юйчжан-ван, вероятно, не больше, чем легенда.

Я уже воспользовалась дорогим браслетом, чтобы выяснить, насколько он жадный и недальновидный, – такому человеку нельзя было бы довериться. К счастью, он оказался человеком вдумчивым и благородным – как раз то, что мне нужно. Я увидела в нем редкий талант… Но от моих слов его начали одолевать сомнения. Я вовремя остановилась: если бы я продолжила давить на него, все закончилось бы плохо.

Болезнь, вызванная холодом и тревогой, снова напомнила о себе, у меня совсем не осталось сил, я очень устала и с трудом стояла на ногах. Юйсю помогла мне лечь, закутала в одеяло и осталась оберегать мой сон.

Когда голова моя коснулась подушки, перед глазами возникли новые образы. Я видела, как ко мне навстречу скакал всадник, да так быстро, что и пыли за ним видно не было. Всадником в восхитительном седле с резными узорами оказался молодой человек в роскошной одежде. Он летел ко мне навстречу, солнечно улыбаясь и излучая радость… Это был мой брат, скакал он на подаренном ему легендарном даваньском коне [136] – как же он гордился этим подарком. Следом появился отец. Заложив руки за спину, он холодно сказал:

– Смирную лошадь легко приручить, а человека – трудно. Норовистый конь как талантливый генерал. Ты поняла, как приручить человека?

Вопрос его эхом повторялся в моей голове: «Ты поняла, как приручить человека?» Я словно вернулась в те счастливые дни, когда могла беззаботно резвиться и весело прыгать, стараясь доставить радость отцу, тянуть его за рукава и капризничать.

– А-У поняла… – шепнула я и улыбнулась.

Повернувшись на бок, я крепко обняла одеяло, чувствуя, как в уголках глаз собрались слезы. Я мгновенно провалилась в глубокий сон. И всю ночь мне снились кошмары.

Пробила четвертая ночная стража [137] – я услышала, как солдаты сдавали пост и им на смену пришли другие. Уткнувшись лицом в одеяло, я старалась избавиться от образов из кошмарных снов. Вдруг раздался шум – в покои, спотыкаясь, ворвалась одна из служанок. Она кричала:

– Юйсю-гунян [138], просыпайтесь скорее! Кто-то идет! Скорее, ванфэй, скорее!

Я испуганно поднялась и накинула халат.

– Ванфэй, бегите скорее! Мятежники приближаются! Рабыня защитит вас!

Босая Юйсю одной рукой схватила подсвечник, а второй взяла меня за руку и без лишних слов побежала прочь. За нами побежали пленные служанки – все растрепанные и одетые как попало.

– Чего вы все испугались? А ну, стойте! – жестко крикнула я и вырвала руку из пальцев Юйсю.

Девушки испугались моего голоса, остановились и съежились от страха. Как и ожидалось – снаружи донеслись лязг оружия и крики. Все происходило близко к дому, я боялась, что нападавшие вот-вот ворвутся внутрь. Сердце бешено колотилось, я старалась успокоить мысли и быстро придумать, что нам теперь делать… Те, кто сейчас сражался снаружи, пришли либо убить меня, либо спасти. Кроме У Цяня, в городе, вероятно, никто больше не желал мне смерти. Я не знала, как отличить врага от союзника, и рисковать было нельзя.

Я подошла к окну и увидела стоящих у дверей солдат – они обнажили мечи и были напуганы, точно перед ними возник свирепый враг. Я обернулась и прошептала:

– Если вдруг что-то произойдет, мы воспользуемся суматохой и сбежим. Мы пройдем до западного крыла по крытой галерее, потом выйдем в сад орхидей, пересечем мост Цюйшуй и побежим к беседке Люшан – там есть тайный ход, о котором мало кто знает. Вы меня поняли?

Крики и звон мечей раздавались уже у самого входа – как же быстро они добрались до нас!

Оборона города

Лязг мечей усиливался, воздух сотрясали душераздирающие вопли. Вдруг ночь на мгновение сменилась днем, воздух заискрился, и все заволокло густым дымом – раздался громкий, сотрясающий землю взрыв.

– Осторожнее! – Юйсю заслонила меня.

Я задыхалась от дыма и не могла говорить. Ничего не было видно! Я вцепилась в Юйсю.

Тут раздался мужской голос.

– Цзюньчжу! Подчиненный Пан Гуй прибыл!

Сквозь дым я увидела приближающегося мужчину. Он подошел и опустился на одно колено. Он назвал меня цзюньчжу и представился как Пан Гуй… У теневых последователей не было имен, их лидеры использовали вместо них названия «небесных стволов [139]». Этот Пан Гуй совершенно точно был из их числа [140]!

Меня охватили удивление и радость. Я быстро выпалила:

– Наконец вы пришли за нами!

Сжав меч в руке, Пан Гуй сказал:

– Время не ждет, генерал Сун снаружи. Прошу, следуйте за подчиненным!

Под покровом густого дыма и ночи мы быстро покинули дом. За нами последовали теневые последователи – пока мы бежали к воротам внутреннего двора, они прикрывали нас. За воротами сражалось около сотни солдат в доспехах, среди них был и Сун Хуайэнь. Позади извивались огни факелов, топот сотрясал землю – приближалась новая группа солдат.

Пан Гуй крикнул:

– Ванфэй спасена! Генерал Сун, сопровождайте ванфэй! Мы будем прикрывать отступление!

Сун Хуайэнь вскочил на лошадь, выехал из окружения, подхватил меня и с легкостью усадил перед собой. Крепко обняв меня и вскинув поводья, он помчался прочь с поля битвы. Я чувствовала жар его рук и то, как из его раны хлестала кровь. Недолго думая, я зажала его рану, пытаясь остановить кровотечение.

– Не нужно! – Он наотмашь отбил летящую в нас алебарду-цзи [141]. Стиснув зубы от боли, он процедил: – Ванфэй, не нужно пачкать руки.

От его слов у меня закололо в сердце. Я своими глазами видела, как эти молодые воины истекали кровью и жертвовали жизнями, сражаясь за меня. Пронзившая меня боль была сильнее удара меча. Как бы я хотела приказать, чтобы все это остановилось.

Вдруг впереди раздался резкий приказ:

– Стойте!..

Мы увидели Му Ляня – с мечом в руке он стоял в десяти чжанах [142] от нас, окруженный лучниками и арбалетчиками, солдатами с копьями и мечами. Факелы многочисленного гарнизонного войска залили небо огненно-красным светом и отражались ослепительным блеском в холодных латах и шлемах. У Сун Хуайэня перехватило дыхание. Он крепко прижал меня к груди, выставив вперед меч.

Пан Гуй приказал своим людям выстроиться перед нами. Разъяренные солдаты с залитыми кровью лицами и глазами испепеляли нас взглядами. Нервы мои были натянуты до предела, и я пристально смотрела на Му Ляня. Свет огня величественными всполохами пытался дотянуться до неба. Лицо Му Ляня было скрыто в тени дрожащих огней. Ночной ветер разносил по округе запахи селитры и соснового масла, среди которых выделялся скверный запах пролитой крови.

Сун Хуайэнь медленно опустил меч и сжал висевший на седле резной лук.

Му Лянь поднял меч и отдал приказ:

– Отступить! Пропустить их!

Его слова ошеломили людей У Цяня. Сун Хуайэнь напрягся от удивления, а я вздохнула с облегчением. Спустя мгновение солдаты отступили от ворот, вернули мечи в ножны и опустили копья и алебарды, оставив проход для наших коней.

Пан Гуй посмотрел на нас. А я прошептала генералу:

– Ему можно доверять.

Сун Хуайэнь чуть кивнул и громко крикнул Му Ляню:

– Спасибо!

Му Лянь кивнул и махнул рукой:

– Осторожнее на дороге!

Он смотрел на нас, но я до сих пор не могла разглядеть выражение его лица. Но что-то подсказывало мне: он хотел сказать больше, но не решался. Вдруг из-за него выскочил всадник, обнажил меч и бросился прямо на нас.

– Это люди Юйчжан-вана! Схватить ванфэй!

Пан Гуй схватился за меч, однако Му Лянь опередил его и обрушил на всадника весь свой гнев:

– Вздор! Где твой Юйчжан-ван?! Открой глаза!

Всадником оказался второй воевода – натянув поводья, он остановил лошадь и приблизился к Му Ляню.

– Как смеешь ты, Му Лянь, потворствовать врагу?! Схватить предателя!

Но никто не шелохнулся – солдаты застыли на месте, как камни, направив взоры на Му Ляня. В его взгляде читалось пугающее, убийственное намерение. Второй воевода принялся потрясенно озираться.

– Вы… Вы все предатели?!

Тишину пронзил нечеловеческий вопль – Му Лянь выхватил меч, молниеносно замахнулся и ударил всадника! Тот не успел даже звука издать, как рухнул на землю. Все произошло мгновенно. Тело мужчины покатилось по земле, а когда застыло – раздались крики ужаса. Я бы никогда не подумала, что Му Ляню хватит смелости убить второго воеводу, и была настолько потрясена, что лишилась дара речи. Му Лянь долго пристально смотрел на окровавленный меч в своей руке. Вдруг он поднял голову и крикнул нам:

– Скорее уходите!

Сун Хуайэнь натянул поводья, но я крепко сжала его руку и сказала:

– Прошу, погодите.

Все взгляды были сосредоточены на мне. Глубоко вздохнув, я обратилась ко всем со всей серьезностью в голосе:

– Мятежник У Цянь замыслил измену и восстал против императора. Му Лянь поступился личным ради общего блага, он – верный и храбрый генерал, достойный великой чести. Когда армия Юйчжан-вана подавит восстание в Хуэйчжоу и вступит в город, он непременно предоставит трону доклад, в котором обозначит ваши заслуги и выставит их как пример благочестия. Все солдаты будут вознаграждены за достойную службу в подавлении мятежа.

Му Лянь ошеломленно посмотрел на меня. Когда повисла тишина, Сун Хуайэнь поднял меч к небу и громко сказал:

– Мы поклялись Юйчжан-вану следовать за ним до самой смерти и быть верными императору! Да здравствует император!

– Да здравствует император!

Кавалеристы, Пан Гуй и остальные в тот же миг опустились на колени. До этого неуверенные офицеры и солдаты из хуэйчжоуского гарнизона решительно преклонили колени, вознося в небо:

– Да здравствует император!

Му Лянь развернул коня и спешился. Молча опустив голову, он упал на колени и крикнул:

– Да здравствует император!

Время не ждало… Как только У Цянь узнает, что произошло в путевой резиденции, мы окажемся в ловушке. Сун Хуайэнь, Му Лянь и Пан Гуй обсудили план подавления мятежа и разделили своих людей.

Му Лянь возглавил гарнизон и, воспользовавшись сменой караула на стене города, совершил ночной налет на стражу на северных воротах. Разделив войска, он отправил людей захватить слабо защищенные восточные и западные ворота. Пан Гуй выслал несколько подчиненных из теневых последователей за город. Они выехали под покровом ночи через северные ворота с моим тайным донесением для Сяо Ци, отправившись на север, в Ниншо. Сун Хуайэнь взял лучших кавалеристов и, воспользовавшись суматохой, ворвался в резиденцию цыши. Взяв У Цяня в заложники, он затем присоединился к Му Ляню, отправился в гарнизон к югу от городской стены и приказал оборонять город, воспользовавшись верительной биркой военачальника [143]. В то же время Пан Гуй проник в значимые для военных места Хуэйчжоу – продовольственные и казенные казармы. Он совершил поджог и распространил новость о том, что войска Юйчжан-вана штурмуют город, тем самым поколебав боевой дух войск Хуэйчжоу.

Небо начало светлеть. Прошла пятая ночная стража [144], горожане постепенно просыпались. Это был наш последний шанс – мы либо нанесем решительный удар, либо потерпим полное поражение.

Сун, Му и Пан приказали своим людям готовиться к решительной битве – экипироваться и седлать коней. Сун Хуайэнь остановил лошадь, натянув поводья, посмотрел на меня и смиренно склонил голову.

Я пристально смотрела на его молодое решительное лицо и поклонилась им троим:

– Ван Сюань будет ждать вашего скорейшего возвращения!

Более двухсот солдат остались на страже путевой резиденции. Я отвела Юйсю и остальных служанок позаботиться о раненых в ночном бою солдатах. Сама резиденция практически не пострадала – стража встретила врага во всеоружии. Все ожидали сигнала из центра города. Я вернулась в свои покои, чтобы быстро привести себя в порядок.

Когда прогорели две-три палочки благовоний [145], ко мне прибежал солдат и доложил, что в центре начался пожар. Я поспешно взобралась на самый высокий балкон в резиденции и оперлась на перила, чтобы с высоты взглянуть на город.

Небо над Хуэйчжоу затянули густые облака; сквозь утренний туман и дым костров, поднимающийся по всему городу, с огромным трудом пробивались солнечные лучи. За облаками сгущались тяжелые тучи – вероятно, сегодня будет сильный дождь. С высоты я наблюдала ужас войны – повсюду бегали и кричали люди… Едва разомкнув глаза ото сна, они увидели перед собой то же, что и я. Весь Хуэйчжоу погрузился в непроглядный хаос.

Как вдруг со стороны северных ворот раздался рокот сигнального рога – я ждала этот сигнал – в рог затрубил Му Лянь. Это означало, что он захватил контроль над северными воротами. Густые облака пугающе низко застыли в небе – в городе было темно как ночью. Северные ворота были захвачены, и теневой последователь покинул город. Глядя на север, я закрыла глаза и мысленно вознесла мольбу к Небесам: Сяо Ци, поспеши…

Согласно плану Пан Гуя, город должны были покинуть более сотни кавалеристов, чтобы зажечь сигнальные огни. Также они привязали горящие ветки к хвостам своих лошадей и поскакали вокруг города, на расстоянии ли от него, поднимая в воздух пыль, песок и дым. Солдаты хуэйчжоуского гарнизона трепетали перед влиянием Юйчжан-вана – им уже сообщили, что Юйчжан-ван в городе, и они не могли проверить, правда это или ложь. План Пан Гуя сработал – не прошло и половины большого часа, как с восточных и западных ворот раздался рокот сигнальных рогов. Солдаты сдались Му Ляню без боя.

Хаос в городе нарастал, небо от костров войны затянуло алым, а густой дым напоминал гигантского танцующего змея. В Хуэйчжоу началась смута. Цзяньнин-ван должен был видеть все это с того берега реки. Поверит ли он, что это Сяо Ци штурмует город? Удастся ли обмануть этого старого лиса? Что делать, если он все же решит перебраться через реку? Ладони мои вспотели – я снова оказалась на грани между жизнью и смертью. Глядя на полыхающий город, я понимала, что решающей битвы не миновать. Меня трясло от захлестнувшего сердце ужаса.

Вдруг я услышала, как за моей спиной кто-то всхлипнул. Я обернулась и увидела бледную Юйсю – она утирала слезы.

– Чего ты боишься? – Я оглядела вооруженную мечами и облаченную в доспехи стражу. – Нас окружают только храбрые воины, готовые пожертвовать своими жизнями. Для нас большая честь переживать эту войну вместе с ними.

От моих слов лица воинов изменились в изумлении. Юйсю упала на колени и сказала:

– Рабыня признает свою неправоту.

Этой крошке было всего пятнадцать лет, но она уже такая смелая. Лицо мое немного смягчилось, и я протянула руку, чтобы помочь ей подняться.

– Солдаты сражаются, не щадя жизни, им бы не хотелось видеть, как кто-то проливает слезы.

Но глаза Юйсю снова увлажнились. Она сказала дрожащим голосом:

– Рабыня не боится. Рабыня лишь переживает, что генералу Суну и остальным угрожает опасность…

В больших и ярких глазах девушки таились беспокойство и страх. Сердце мое сжалось от тревоги, и я поняла: если бы сегодня на моих глазах сражался Сяо Ци, я, возможно, не смогла бы оставаться такой спокойной.

Внезапно я словно увидела его глаза прямо перед собой – такие спокойные, но строгие… Сердце мое точно наполнилось необъяснимой силой, и разум прояснился. Я посмотрела прямо на Юйсу и решительно сказала:

– Все они – очень храбрые воины. Они обязательно благополучно вернутся…

Но не успела я договорить, как за городской стеной, с юга раздался оглушающий своей мощностью грохот. Он взлетал ввысь, пронзая утреннее небо, сотрясал землю, будто в унисон забили десятки тысяч боевых барабанов. Вероятно, Сун Хуайэнь захватил гарнизонный лагерь. Как и было заранее обговорено, он приказал своим солдатам бить в барабаны и трубить в горны, чтобы продемонстрировать свою силу Цзяньнин-вану.

Вцепившись в ограждение, я никак не могла поверить в то, что все прошло так гладко. Юйсю, позабыв об этикете, схватила меня за рукав и тарабанила вопрос за вопросом:

– Ванфэй! Слышите? Что это? Неужели все кончено?

Я плотно сжала губы, не смея открыть рта, – я должна была услышать эту новость от солдат. Время тянулось невыносимо долго: прогорели всего две палочки благовоний, а я уже едва не лишилась способности преодолевать тревожащие мысли.

– Докладываю!

К нам подбежал один из стражи.

– Цыши Хуэйчжоу У Цянь казнен! Командиры гарнизона бросили латы [146] и капитулировали! Городские ворота захвачены! Генерал Сун и генерал Му приняли на себя военное управление Хуэйчжоу. Господин Пан со своими людьми возвращается в резиденцию!

Юйсю подскочила и радостно закричала:

– Спасибо небу и земле! Спасибо!

Солдаты громко зааплодировали и закричали – их радость от победы невозможно было выразить словами.

Я кивнула и улыбнулась, стараясь подавить сердечные переживания. Сдерживая дрожание голоса, я сказала:

– Хорошо! Подготовьте повозку – я возвращаюсь в город.

Я обернулась и поглядела в небо. Закрыв глаза, мысленно повторила слова Юйсю. Как же захотелось упасть на колени и горячо поблагодарить небеса за благословение.

Когда Пан Гуй вернулся в резиденцию, небо разразилось дождем. Не успел он преклонить колени в поклоне, как я остановила его и с улыбкой поблагодарила, обращаясь к нему и стоящим позади него залитым кровью воинам. Пан Гуй снял шлем, утер лицо и громко рассмеялся:

– Полжизни я был теневым последователем и сегодня вместе со своими верными воинами прошел через огромное сражение! Для подчиненного это – величайшая честь!

Передо мной стоял настоящий герой. Жаль, что он из числа теневых последователей и до конца жизни не видеть ему белого света. Я пристально посмотрела на него и улыбнулась.

– Согласитесь ли вы отправиться со мной в столицу и присягнуть на верность Юйчжан-вану?

Пан Гуй молча опустился на колени, затем сказал:

– Ваш покорный слуга – теневой последователь. Род Ван оказывает мне великую милость, я дал клятву служить верой и правдой и до самой смерти не имею права присягнуть на верность другому хозяину.

Я замерла – в сердце заструилась грусть. Но я быстро опомнилась и спросила:

– А если ты последуешь за мной?

– Род Ван в руках ванфэй! – Пан Гуй поднял голову и посмотрел на меня с улыбкой и горящими глазами.

Глядя на Пан Гуя и стоящего позади него смуглого мужчину, я вдруг осознала: в прежние времена, когда род Ван находился на вершине власти, мой отец и шуфу, обладающие самым большим влиянием, действовали как тайно, так и явно. Но теперь, когда я выросла и вышла замуж, власть впервые переменилась – я заместила собой авторитет отца. В моих руках сосредоточились теперь не только жизни стоящих передо мной людей, но и их преданность и доверие роду Ван. От одной подобной мысли сердце мое вдруг наполнилось незримой мощью и ожесточилось.

Я покинула резиденцию, повозка в сопровождении кавалеристов въехала в город. Солдаты были повсюду – город строго охраняли. После тяжелой битвы жители Хуэйчжоу были в смятении. Одни пристально наблюдали за экипажем, а другие в ужасе убегали. Богатейшие семьи бежали из города. Обычные люди не могли позволить себе покинуть свои дома и отправиться в дальние путешествия, поэтому старались как можно быстрее запастись продовольствием, чтобы пережить очередное военное бедствие. По дороге я заметила, как несколько рядовых, воспользовавшись суматохой, учинили беспорядки. Еще вчера Хуэйчжоу считался роскошным, праздным городом, но всего за одну ночь он пришел в запустение. Я опустила занавеску – не могла больше на это смотреть.

Повозка подъехала к резиденции цыши – здесь царил полный беспорядок. На каменных ступенях еще оставались лужи крови – прошлой ночью тут прошло ожесточенное сражение. Повсюду валялись свитки и документы, но не было видно ни одной служанки. Внутри суетились солдаты в железных доспехах и как могли разбирали учиненный беспорядок.

Нам навстречу вышел Сун Хуайэнь с несколькими чиновниками и генералами. Они все были знакомы мне – я виделась с ними и раньше, всякий раз, когда в Хуэйчжоу устраивали пиршества и праздники. Куда бы я ни ступала, все смиренно склоняли передо мной головы, боясь сделать лишний вдох. Все было как тогда, когда я впервые приехала в Хуэйчжоу. Вот только здесь и сейчас все ощущалось совсем иначе…

Сун Хуайэнь все еще был в доспехах. Рану на его руке наспех перевязали. Его глаза были налиты кровью, но выглядел он воодушевленным победой. Сун Хуайэнь кратко доложил о боевой обстановке, не упомянув ни словом о потерях, только добавил, что У Цянь в панике бежал, пытаясь скрыться среди мятежников, которые его и застрелили. Цзяньнин-ван отослал около десяти лодок по реке, чтобы оценить ситуацию, но больше движения с его стороны не было.

Столько всего произошло, меня крайне взволновали все новости, но перед чиновниками Хуэйчжоу я должна была сохранять спокойствие. Я отдала три приказа. Во-первых, до наступления темноты нужно успокоить горожан и предотвратить беспорядки и волнения на улицах. Во-вторых, необходимо укрепить оборону города и приготовиться к тому, что армия Цзяньнин-вана может напасть в любой момент. В-третьих, нужно отложить провиант и фураж и дождаться прибытия Юйчжан-вана.

Я нигде не видела Му Ляня. Когда я спросила о нем у Сун Хуайэня, он выглядел растерянным. Отпустив чиновников, мы вернулись во внутренний зал. Я хмуро посмотрела на генерала, и он тихо доложил:

– Командир Му в покоях госпожи У.

Я вскинула брови – сердце сжалось от страха. Но генерал продолжил:

– После того как пришло известие о смерти У Цяня, госпожа У покончила с собой.

Му Лянь лично похоронил госпожу У.

После себя она не оставила ни слова, решительно покинув земную жизнь. Две наложницы У Цяня спрятались в его покоях и заливались слезами. Они смогли рассказать, что госпожа проводила к ним Хуэйсинь, а сама ушла в свои покои. Никто и подумать не мог, что она убьет себя, перерезав горло мечом мужа. Женщина, никогда не державшая в руке оружие, выбрала именно такой способ лишить себя жизни, чтобы последовать за супругом.

Я не пошла в погребальный покой, не проводила ее в последний путь – очевидно, она не хотела бы меня видеть. Когда мы прощались, я вспомнила, что сказала ей, – слова эти еще звучали в ушах: «Великая милость, когда в тяжелые времена мы оберегаем друг друга. Ван Сюань обязательно отблагодарит вас в будущем за вашу доброту». Когда случилась беда, она защищала меня, но ее ожидала лишь смерть. Я отплатила ей смертью ее мужа и тем, что переманила ее гордого родного племянника на свою сторону.

– Ванфэй, скоро стемнеет. Вам нужно поесть, – тихо позвала Юйсю, стоя за дверью.

Я молча сидела у окна и глядела на раскинувшееся северное небо, сумерки медленно опускались на землю. Я не хотела никого видеть или с кем-то говорить, поэтому и заперлась в своей комнате. Мне даже не хватило смелости взглянуть на Му Ляня или Хуэйсинь. Я слышала, что У Хуэйсинь несколько раз теряла сознание от слез, а затем ее сняли с балки, когда она попыталась повеситься. Сейчас она лежала в кровати без капельки воды и зернышка риса во рту с самого утра.

Юйсю молила меня открыть дверь. Я подошла и молча открыла ее.

– Отведи меня к У Хуэйсинь, – спокойно сказала я.

Юйсю молча посмотрела мне в глаза, не решившись отговаривать. Она сразу развернулась и повела меня к ней.

Не успела я открыть дверь, как услышала женский плач и звук разбивающегося фарфора. Изнутри выбежала женщина в скромных одеждах. Она взглянула на меня с почтением и поприветствовала. Она назвала себя – Цао. Мне по-прежнему не хотелось ни с кем говорить, я молча перешагнула порог. Я увидела бледную, хрупкую девушку, которой служанка протягивала миску с рисовой кашей. Я забрала миску из рук пожилой служанки, подошла к девушке и протянула ей еду, не отрывая от нее пристального взгляда. Служанки тут же попадали на колени. Хуэйсинь растерянно взглянула на меня – ее лицо и глаза опухли от слез.

– Открой рот.

Я зачерпнула ложкой немного каши и поднесла к ее губам. Она только поглядела на меня широко раскрытыми глазами. Я холодно сказала:

– В каше есть яд. Съешь, и твоя душа может отправляться в путь.

Губы Хуэйсинь задрожали, в глазах затаился ужас.

– Если хочешь умереть, тогда сделай, о чем прошу. – Я поднесла ложку к ее губам.

Девушка невольно сжалась и задрожала всем телом, снова заливаясь слезами.

– Кто ты?..

Я отставила миску и медленно сказала:

– Я – Юйчжан-ванфэй.

Вдруг глаза ее распахнулись еще шире, и она закричала:

– Это ты убила моих родителей!

Она бросилась на меня и схватила за одежду, но я не сопротивлялась. В какой-то момент все перед глазами потемнело – она ударила меня по щеке. Юйсю и госпожа Цао тут же бросились ко мне, но я подняла руку, чтобы они не подходили. Хуэйсинь продолжала избивать меня, но я крепко схватила ее за запястья. Я умела ездить верхом и стрелять – мои руки были сильнее, чем у обычных девушек. Хуэйсинь оказалась не только хрупкой, но и очень слабой. Стоило мне схватить ее, и она уже не могла пошевелиться.

– Этой пощечиной ты расквиталась за мать. – Я посмотрела ей в глаза. – Если так хочешь отомстить – сначала выживи, а там видно будет.

Я отпустила ее и отошла, взмахнув рукавом. Все это время госпожа Цао не отходила от меня. Склонившись, она произнесла:

– Благодарю ванфэй.

– Хуэйсинь не собиралась умирать, она поживет еще немного.

Я устало вздохнула и вдруг вспомнила, о чем мне как-то обмолвилась Юйсю: об У Хуэйсинь заботилась жена Му Ляня…

– Вы – госпожа Му?

Госпожа Цао склонила голову и ответила:

– Да.

Я на мгновение лишилась дара речи.

– Как поживает генерал Му?

– Благодарю ванфэй за заботу. Мой муж спешно отправился в лагерь, чтобы помочь генералу Суну.

У госпожи Цао был приятный, нежный голос, в отличие от остальных женщин. Я кивнула и сказала:

– Благодарю генерала Му и его супругу за все, что вы сделали.

Госпожа Цао покраснела и замолчала. Мне от этого стало как-то неловко. Она на мгновение замешкалась, прежде чем сказать:

– Муж мой – лишь командир. Должность его скромна. Вы слишком любезны, называя его генералом…

Ее слова удивили меня. Я спросила:

– Как такое возможно, что у него столь низкий статус? Разве он не племянник госпожи У?

Госпожа Цао смутилась еще сильнее. Она снова какое-то время помолчала, а затем, казалось, набравшись смелости, сказала:

– Муж мой отказывается полагаться на тетю, а гуфу [147] боялся за свою репутацию… Вот почему мой муж отказался от идеи служить родине и много лет не продвигался по службе. Гуфу обратился к покровительству мятежников, а вместе с ним – и мой муж. Когда ванфэй вернулась, вы смогли удержать коня моего мужа на самом краю обрыва, чтобы он не совершил самую большую ошибку в своей жизни. Пусть цешэнь [148] невежественна, но мне хорошо известно, что добрый конь должен встретиться с Бо Лэ [149], а талантливый генерал – с просвещенным государем. Молю, ванфэй, будьте к моему мужу добры. Пусть в его семье случилась беда, ванфэй, молю – не лишайте талантливого генерала возможности послужить родине! – она говорила практически на одном вдохе. Щеки ее раскраснелись, и она упала на колени. – Цешэнь здесь, чтобы поблагодарить ванфэй!

Конечно, она говорила все это из корыстных побуждений. Я боялась, что на Му Ляня будут смотреть свысока, поэтому придется просить за него пощады… Однако говорила она искренне и от сердца, без намека на лесть. Я заметила, что была она примерно того же возраста, что мой брат. В храбрости и уверенности она не уступала мужчинам. Я пришла в восторг от слов этой женщины и помогла ей встать.

– У Му Ляня замечательная жена, что говорит о нем не только как о талантливом генерале, но еще и как о счастливом полководце [150].

Я вскинула брови и улыбнулась, невольно подумав, что она очень близка моему сердцу.

– Ван Сюань еще совсем молода и мало что знает. Если госпожа Му не возражает, я хотела бы почаще встречаться с вами, чтобы вместе обсуждать дела.

Госпожа Цао была вне себя от неожиданной радости и снова упала на колени в знак признательности.

Наступила ночь, а с ней и бессонница.

Сун Хуайэнь настоял, чтобы я перебралась из своей резиденции в резиденцию цыши. Да, ее тщательно охраняли, я была в полной безопасности, но стоило мне закрыть глаза и подумать о госпоже У и Хуэйсинь, как сон стремительно отступал. Стояла глубокая ночь, спать совсем не хотелось. Я оделась и вышла во двор. Небо было темное, луны не видно. Вдалеке мерцали огни, можно было разглядеть городские патрули. На ночное дежурство вместо Юйсю я пригласила несколько служанок. Юйсю за эти дни так измоталась, что стоило ей опустить голову на подушку, как она сразу же заснула. Неторопливым, прогулочным шагом я дошла до ворот во внутренний двор и заметила, что во внешнем дворе было очень светло – солдаты и чиновники до сих пор были чем-то заняты.

Я незаметно подошла к одному из зданий и подала знак охраннику на входе, чтобы тот молчал и не выдал меня. Внутри перед картой стояло несколько генералов, среди них был и Сун Хуайэнь. Он переоделся в темно-синий парадный халат. В свете лампы он выглядел еще красивее. Его слова и жесты были четкими и строгими – истинный талантливый генерал.

«Когда Сяо Ци был помоложе, он, скорее всего, выглядел таким же воодушевленным и уверенным солдатом», – думалось мне. Я какое-то время молча стояла за дверью. Никто меня не замечал. Генералы обсуждали расположение войск для защиты города. Я вздохнула с облегчением, развернулась и уже собралась уйти, как вдруг кто-то позади меня удивленно воскликнул:

– Ванфэй!

Я оглянулась – Сун Хуайэнь поднял голову и пристально посмотрел на меня.

– Время уже позднее. Если у вас нет срочных дел, вам стоит вернуться в свои покои и отдохнуть.

Я вынужденно обернулась, окинув всех теплой улыбкой. Сун Хуайэнь улыбнулся в ответ, кивнул и всех отпустил.

Я медленно подошла к карте, он молча последовал за мной, держась на расстоянии нескольких шагов. Как и положено – с уважением и сдержанно.

– Как твоя рана?

Я улыбнулась, чуть опустив взгляд. Он тут же склонил голову и ответил:

– Ничего серьезного, обычное ранение. Благодарю ванфэй за заботу.

Я сразу заметила, что выражение его лица снова становится все более и более смущенным. Я не сдержалась от смеха.

– Хуайэнь, отчего каждый раз, когда ты разговариваешь со мной, ты будто вступаешь в бой с могучим врагом?

Он остолбенел – похоже, его очень смутили мой смех и мои слова. Я заметила, как начали краснеть его уши. Я просто не посмела смеяться дольше, чтобы совсем не свести его с ума. Развернувшись к карте, я слегка кашлянула и сказала со всей серьезностью:

– Согласно текущей обстановке, как думаешь, Цзяньнин-ван первым делом переправится через реку?

Сун Хуайэнь ответил не сразу – ему потребовалось время, чтобы снова взять себя в руки и принять благочестивый вид.

– Сейчас в Хуэйчжоу неспокойно, повсюду полыхают пожары войны. Цзяньнин-ван с давних пор слывет человеком мнительным и осторожным. Видя, в каком положении город, он не осмелится необдуманно переправляться через реку. Однако подчиненный обеспокоен – чем дольше мы будем тянуть, тем больше вызовем у него подозрений.

Я кивнула и сказала:

– Верно. Если армия действительно добралась до города, защищать его смысла уже нет. Чем дольше мы будем бездействовать, тем больше вызовем подозрений. Рано или поздно он узнает, что у нас происходит на самом деле.

– Ван-е получил сообщение. Если на его пути не возникнет трудностей, он прибудет через пять дней. – Сун Хуайэнь нахмурился. – Самое сложное придумать, как выстоять эти пять дней. Му Лянь, согласно плану, установил по всему городу флаги Юйчжан-вана. В гарнизоне усилили дым от костров, патрули ходят днями и ночами, создавая ложное впечатление, что в город уже вступила многочисленная армия… Однако подчиненный считает, что этого хватит, чтобы отвлечь внимание Цзяньнин-вана лишь на три дня.

Я молчала, будучи готовой к подобному исходу. Меня пугало, что солдатам снова придется обнажить мечи.

– Получается, через три дня может начаться очередная битва?

Я строго посмотрела на него. Сун Хуайэнь решительно кивнул.

– Мы должны задержать Цзяньнин-вана за пределами Хуэйчжоу и дождаться ван-е.

Я нахмурилась и продолжила рассуждение:

– В Хуэйчжоу мало солдат, а люди из гарнизона издавна привыкли бездельничать за императорские деньги, они от природы ленивы и не уделяют достаточного внимания тренировкам. Когда им придется сражаться, они… Если мы будем вынуждены принять бой, я лишь беспокоюсь, что два дня мы не продержимся.

– У нас нет другого выбора! – Сун Хуайэнь посмотрел на меня. Взгляд его был холоднее льда. – Подчиненный отдал приказ. Если мятежники ворвутся в город, я подожгу его! И тогда все – солдаты, старики, женщины и дети – все будут похоронены вместе с мятежниками!

Я в ужасе посмотрела на него, не в силах говорить. Не сводя с меня глаз, он медленно произнес:

– Мы разобьем котлы, мы потопим лодки [151], пути отступления не будет. Мы будем сражаться, не щадя собственной жизни!

Плечом к плечу

Ночной ветер в Хуэйчжоу был теплее и мягче, чем в Ниншо. Глубокой ночью пятого лунного месяца он пробирался под одежду, развевал волосы. Я стояла в среднем дворе и смотрела на небосклон.

– Когда все закончится, что станет с городом? – спросила я.

Сун Хуайэнь ответил не сразу.

– Цыши Пэнцзэ выдвинул свои войска, на юго-востоке уже полыхают пожары войны. Если дорога Шуйцзэ попадет под контроль врага, в Ланъе больше не будет мира. Старшая принцесса была в пути, когда узнала, что в Пэнцзэ началась военная смута. Она боится, что не доберется до Ланъи.

Я грустно вздохнула.

– Вероятно, матушка решила вернуться в столицу… Я знаю ее нрав – она бы именно так и поступила.

– Разве старшая принцесса не знает об опасностях в столице? – Сун Хуайэнь нахмурился, обеспокоенно глядя на меня.

– Именно потому, что в столице неспокойно, моя мать и хочет вернуться.

Я беспомощно улыбнулась – она была замужем за моим отцом уже несколько десятилетий. Даже если она и держала обиду на отца, в самый роковой момент их жизни она захочет быть рядом с ним. Старшая принцесса Цзиньминь была своенравна – никому не под силу остановить ее. Мятежный военачальник в Пэнцзэ – виновник нависшей над столицей угрозы, возможно, еще и виновник решения матери вернуться в столицу.

– Ванфэй, что вы хотите сказать? – тревожно спросил Сун Хуайэнь.

Я никому не хотела рассказывать о том, что происходило в моей семье. Слабо улыбнувшись, я ответила:

– Я уверена, что она хочет вернуться в столицу так же, как и я хочу остаться в Хуэйчжоу.

– Вы хотите остаться в Хуэйчжоу?! – Сун Хуайэнь вдруг повысил голос. Забыв обо всех правилах приличия, он сердито выпалил: – Абсолютно невозможно!

В темноте я видела, как он вскинул брови, как глаза его загорелись от тревоги и волнения. Сердце мое сжалось. В его взгляде не было и тени прежней учтивости и благоговейного трепета, не было в них и беспредельной милости и страсти. Он смотрел на меня не как слуга на хозяина. Он смотрел, как мужчина смотрит на женщину.

Он продолжил говорить заметно быстрее обычного:

– В Хуэйчжоу скоро начнется война. Утром я попрошу Пан Гуя сопроводить ванфэй из города на север, к ван-е… Несмотря ни на что, ванфэй нельзя здесь оставаться, это слишком опасно!

Я отвернулась от его палящего взгляда – сердце бешено забилось. На мгновение я лишилась дара речи, чувствуя лишь развевающий мою одежду ночной ветер.

– Ты должен всеми силами защищать город. Уйти мне или остаться – я решу сама, – спокойно сказала я, умерив свою тревогу.

Сун Хуайэнь был в ярости. Он уже открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не решился, крепко сжав губы в тонкую линию.

Я спокойно посмотрела на него.

– Ты столько лет сражался плечом к плечу с ван-е. Неужели бывало и такое, что вы отступали перед самым началом сражения?

Он нахмурился и ответил:

– Генерал считает своим долгом пасть на поле боя. Ванфэй, не вам, будучи женщиной, принимать такие решения!

– В таком случае… – Я слегка улыбнулась. – Если бы ван-е сейчас был здесь, разве он бросил бы вас, а сам бежал бы от беды?

– Это другое! – сердито выпалил Сун Хуайэнь.

Я с улыбкой смотрела на него:

– Разве есть разница? Я – Юйчжан-ванфэй, и мне само собой надлежит идти вместе с солдатами и подчиненными Юйчжан-вана.

Сун Хуайэнь молча опустил взгляд, перестав со мной спорить. Он прошел вместе со мной через внутренний двор и остановился на пороге резиденции, наблюдая, как я захожу. Я медленно ступила в темноту, чувствуя на себе пристальный взгляд… Не сдержавшись, я обернулась и взглянула на одиноко стоящего на пороге мужчину в халате с развевающимися на ветру рукавами. И меня одолевало то же чувство безграничного одиночества…

На рассвете молодой разведчик пересек перевал Лулин. Вернувшись, он сообщил, что Цзяньнин-ван усилил контроль над строительством военных кораблей. Ранним утром он послал в нашу сторону разведывательный отряд, но ночной городской патруль вовремя обнаружил вражеских солдат и обстрелял из арбалетов.

Му Лянь закрыл городские ворота и велел всем запастись продовольствием и готовиться к войне. Он лично мобилизовал солдат, выставил на перевале Лулин гарнизон, приказав контролировать движения со стороны юга, чтобы никто не смог проникнуть в город. В город стекались толпы людей – все помогали друг другу, поддерживая старых и ведя за руку малых. Сегодня в полдень уже никто не сможет пересечь перевал Лулин.

Через два дня корабли Цзяньнин-вана выстроились у противоположного берега реки. В лучах полуденного солнца можно было разглядеть, как на ветру колышутся боевые знамена.

На третий день реку пересекло значительно больше шлюпок с разведывательными отрядами. С городской стены со свистом летели стрелы и слышались провокационные возгласы. Му Лянь и Сун Хуайэнь несли дежурство по очереди. Они отдали строжайший приказ защищать город не на жизнь, а на смерть и запретили отвечать вражеским солдатам на контрудары. Чем больше Цзяньнин-ван посылал людей, тем больше предавался сомнениям. Он был практически уверен, что мы лишь создаем видимость присутствия войск Юйчжан-вана.

Солдаты на городской стене ожесточились. Люди были напуганы. Простолюдины запасались зерном – торговые дома один за другим закрывали двери. Бедняки слезно молили пожертвовать им немного риса. В Хуэйчжоу много лет не было войн, запасы продовольствия, провиант и фураж давно никто не проверял, и большинство запасов сгнило. На сколько хватит этих ресурсов – не знал никто.

Из-за полной неразберихи я не понимала, как дóлжно действовать, какие следует принимать решения. В детстве меня многому учили. Я знала о существовании книг о военном искусстве, о тактиках и стратегиях. Все, что я слышала, – впитывала ушами и глазами. Однако бóльшая часть информации касалась императорских покоев и двора. Например, я знала истории о тех, кто злоупотреблял властью. Но сейчас я столкнулась с тем, о чем в жизни не слыхала, – с войнами и распределением самых заурядных потребностей народа, от одежды до пищи. Чиновники Хуэйчжоу, от малых до более влиятельных, целыми днями бездельничали. Когда на пороге города объявилась угроза настоящей войны, они только и могли, что слагать поэмы да вести беседы.

Оказавшись в ситуации, когда ни одного плана не осуществить, госпожа Му Цао порекомендовала несколько чиновников более скромного происхождения. Она передала мне в управление целых семь человек. В свое время они отдали много лет службе в разных государственных учреждениях – глубоко понимали чувства народа и по опыту знали, как грамотно выйти из любой ситуации. Огонь уже был у самых бровей [152] – и это стало лучшим решением.

Последние несколько дней мы без сна и отдыха пересчитывали запасы продовольствия на казенных складах. Нам удалось распределить провиант и фураж, а также выделить отдельное помещение для оказания помощи пострадавшим. Люди в городе немного успокоились, и беспорядки постепенно сошли на нет.

Прежде я знала, что правительственные чиновники коррумпированы, а дети ванов бездеятельны, однако не думала, что все настолько плохо. Утерев лоб, я тяжело вздохнула и подумала о своем брате. Как он там, в столице? Сердце сжималось от беспокойства и беспомощности.

С наступлением четвертой ночи, как Сун Хуайэнь и ожидал, терпение Цзяньнин-вана исчерпалось. Мы с госпожой Цао поднялись на городскую стену. Время близилось к полуночи. Луна была яркой, а звезды редки. Этой ночью в Хуэйчжоу было особенно спокойно и красиво. Солдаты на городской стене по-прежнему оставались невозмутимы – на их лицах не было и тени страха. Но город затих в тревожности, обороняющие отряды войск у всех четырех ворот, положив боевой топор под голову [153], ждали утра.

К нам подошли Сун Хуайэнь и Му Лянь – они облачились в тяжелые доспехи с мечами на поясах, белки´ их уставших глаз пронизывали красные прожилки. Как рассказала госпожа Цао, Му Лянь не возвращался домой целых три дня, все это время он дежурил в гарнизоне. Этой ночью он наконец встретился со своей женой на городской стене. Вероятно, сегодня начнется великая битва. Они молчали, невозмутимо глядя друг на друга. Но им и не нужно было слов, они понимали друг друга и без них.

Эта немая сцена тронула мое сердце. Обернувшись, я с улыбкой сказала Сун Хуайэню:

– Генерал Сун, пожалуйста, уделите мне немного времени.

Мы отошли от супругов Му на несколько чжанов. Я остановилась, улыбнулась и сказала генералу:

– Пусть побудут наедине.

Сун Хуайэнь улыбнулся, но ничего не сказал. Внимательно посмотрев на меня, он потупил взгляд.

За последние три дня я сознательно избегала встреч с ним. Мы пересекались только для обсуждения важных вопросов. Если дело было несерьезным, я отправляла к нему Юйсю с посланием. Каждый раз, когда она возвращалась, она восхищенно рассказывала о генерале Суне. Молодые люди были влюблены, не иначе. Но сейчас мы снова стояли друг напротив друга. Он опустил голову, не решаясь даже взглянуть на меня.

Битва была неизбежна. Сердце мое заливалось трепетным теплом от любви в семье Му, от тайных переживаний Юйсю.

Сун Хуайэнь слабо улыбнулся и перевел взгляд на реку вдалеке. За все это время он не сказал ни слова о грядущей битве, словно не хотел пошатнуть столь хрупкое спокойствие Хуэйчжоу.

Долго мы не находили слов, пока тишину не нарушила Юйсю.

– На реку опустился туман. Мне принести ванфэй теплую одежду? – тихо спросила она.

Я покачала головой и заметила, что по воде, под порывами холодного ветра, молочной дымкой действительно струился туман.

– Через два больших часа [154] туман станет особенно густым, – тихо, но серьезно прошептал Сун Хуайэнь. – Лучшее время для нападения на город. Если в час иньши 1[155] противник не нападет, мы переживем еще один день.

Сердце разом похолодело, но я все равно ответила с улыбкой:

– Уже миновал час цзыши [156], ван-е уже близко. Быть может, завтра прибудет подкрепление.

– Мудрец подозрителен, а храбрец бесстрашен. – Он улыбнулся. – Мы пользуемся стратегией отсрочки. К счастью, наш враг – Цзяньнин-ван. Он уже в преклонных годах и подозрителен. Вероятно, он будет действовать осторожно, боясь попасть в ловушку.

Я хлопнула в ладоши и радостно засмеялась:

– Верно! Надеюсь, он будет действовать осторожно, а не как строптивые юнцы – необдуманно и опрометчиво.

Мы встретились с Сун Хуайэнем взглядами и снова засмеялись.

Когда я вернулась в свои покои, то не смогла заснуть. Я вслушивалась в звуки водяных часов. Два больших часа тянулись уже целую вечность. Снова и снова я спрашивала время у Юйсю – с первой половины часа цзыши до второй половины часа иньши. Но мы так устали, что незаметно для себя уснули прямо за столом… Вдруг я испуганно проснулась, растолкала Юйсю и спросила время у дежурившей служанки – оказывается, миновала первая половина часа маоши [157]!

Минул еще один день.

Глядя на побелевший небосклон и дрожащие огни на далекой городской стене, я почувствовала успокоение, но еще и усталость. Последние несколько дней мне не удавалось как следует выспаться. С сердца упал большой камень, но я больше не могла сопротивляться желанию отоспаться. Я смежила веки и повелела Юйсю разбудить меня в час чэньши [158], но почти сразу же заснула и не услышала ее ответ. Спала я глубоко, спокойно и без снов. Под утро я видела Сяо Ци – как он с важным видом медленно ступал мне навстречу верхом на своем великолепном Моцзяо… слишком медленно… Я хотела отхлестать его коня, чтобы этот непослушный красавец бежал быстрее!

– Прибыл! Он здесь! Ван-е прибыл!..

Я слышала восторженные возгласы, как шумно его приветствовали.

Перевернувшись на другой бок, я почувствовала, как кто-то с силой толкнул меня, – я моментально проснулась. Юйсю безжалостно трясла меня, и я не сразу смогла разобрать, что она кричала, а потом расслышала – ван-е прибыл.

Стоящие на пороге резиденции служанки сияли от счастья – со двора доносились шаги солдат. Это был не сон! Я спрыгнула с постели, накинула на плечи халат, наспех обулась в шелковые туфли и выбежала за порог, под крышу галереи.

Ветер подхватил широкие рукава и игриво коснулся длинных волос. Я каждый день ходила по этой галерее, но отчего сегодня путь был особенно долгий и тяжкий? Средь бела дня, на глазах у всех, я впервые проигнорировала все правила поведения. Задрав юбки, я бежала по коридору, желая отрастить крылья и в один миг броситься в его объятия.

Добежав до главных ворот, я увидела высоко поднятый, развевающийся на ветру, в лучах солнца, черный флаг с узорчатым свернувшимся драконом, вышитым золотой нитью. Флаг Юйчжан-вана. Главнокомандующий Сяо Ци лично прибыл в Хуэйчжоу. Он сидел на черном как смоль строевом коне, в лучах полуденного солнца. Величественный, прекрасный, точно небожитель, спустившийся на землю.

Солнце било прямо в глаза, но сильнее слепили не солнечные лучи, а стоящий в их ореоле всадник на великолепном коне. Драконьи доспехи из черного металла, яркие и сияющие; чернее туши густая грива строевого коня; ветер, надувающий черный плащ с вышитым золотым драконом, – казалось, он колыхал его, как пушинку. Позади огромное могучее войско – цепь кованых щитов, точно накатывающие с горизонта волны черного металла.

Все, как один, упали на колени, кроме меня. Я стояла перед ним в однослойной одежде, боясь шелохнуться.

Я горячо ждала его – по утрам и вечерам, засыпая, во снах… А сейчас так ясно видела его прямо перед собой. Наверное, я глупо выглядела и слова сказать не могла. Он подъехал ко мне и протянул руку.

Ноги мои оторвались от земли, будто я снова летала во сне. Взяв меня за руку – какая же у него была теплая и сильная ладонь, – он осторожно приподнял меня и усадил перед собой. В ослепительных солнечных лучах я видела его лицо, его улыбку. Это и правда был Сяо Ци, человек, которого я так жаждала увидеть, которого я так не хотела отпускать.

– Я здесь.

Улыбка теплая, глаза горят, а голос тихий, спокойный. Только я вижу эту улыбку. Только я слышу эти два слова. Путь его длился пять дней, но теперь он был здесь, со мной. Все эти дни плащом его были звезды, а вместо шлема – луна [159]; переживая, он без устали вел войско за собой… Пусть мне были не знакомы эти чувства, но я способна представить их. Мы смотрели друг на друга, и не нужно было медовых речей, не нужно лишних слов. Главное, что мы снова были вместе.

В лучах палящего солнца войска Юйчжан-вана ступили в город. На глазах у всех мы ехали в одном седле под восторженные приветствия и возгласы людей. Подобно раскату грома, кричали солдаты, и от их возгласов рос и боевой дух. Голоса эхом разносились по городу, люди готовились к большому празднику. Я никогда не видела такого восторга – будто люди, потерявшие всякую надежду, оказавшись в полной безысходности, приветствовали спустившихся на землю небожителей, которые спасут их от огня и воды [160]. И я впервые собственными глазами увидела, как высок авторитет Юйчжан-вана.

И сейчас, как Юйчжан-ванфэй, я еду вместе с ним, принимая всеобщее восхищение. Вероятно, никто из императорской родни не сможет насладиться столь искренними и восторженными ликованиями. Это была явленная сила сердец народа. То, что я видела, слышала и чувствовала, потрясло меня, и я еще долго не могла сказать ни слова.

Когда конь помчался по городу, я вдруг кое-что осознала: лицо мое было чистое, без косметики, одежда без подклада, волосы распущены – и я в таком виде сидела перед Сяо Ци. Все увидели меня такой – простые солдаты и высший командный состав, не говоря уже о гарнизонных войсках, дежуривших на городской стене, и простолюдинах… Щеки мои мгновенно вспыхнули – как же хотелось спрятаться в расщелинах земли. Я быстро опустила низко голову, боясь встретиться взглядом хоть с кем-то.

– В чем дело? – удивленно спросил Сяо Ци, наклонившись ко мне.

Щеки снова обдало жаром. Я тихо и напряженно ответила:

– Мне неловко ездить по городу в таком виде.

Генералы и полководцы следовали за нами буквально по пятам. Сяо Ци звонко рассмеялся и сказал:

– Ты целый город держала под своим контролем, а теперь тебе стыдно?

Позади нас кто-то тихо засмеялся… мне стало совсем неловко – я не осмелилась пошутить в ответ.

Когда мы доехали до приказа, я спрыгнула с коня и без оглядки направилась во внутренний двор. В негодовании я даже словом ни с кем не перекинулась. А после того как я поспешно омылась, переменила одежды, тщательно причесалась и накрасилась, Юйсю сообщила, что ван-е отправился в военный лагерь. Я застыла на месте и горько усмехнулась. Военные дела – наиболее важные. Стало очевидно, что он ехал сюда днями и ночами не ради меня.

Я села, прислонившись к туалетному столику, и не чувствовала ни раздражения, ни сожаления. Несколько дней я жила в страхе. Я была измотана как физически, так и морально. Я так ждала встречи с ним и, когда он прибыл, должна была испытывать радость, но вместо этого сердце мое сжималось от горя… Когда я была одна, то думала, что со всем смогу справиться сама, что я неуязвима. Но теперь, когда он здесь, я снова стала такой же, как и раньше. И я просто хотела, чтобы он был рядом, как тогда, ночью в Ниншо.

Но теперь я слишком быстро потеряла к этой мысли интерес. Вытащив шпильку из волос и сняв серьги, я почувствовала, как на мои плечи снова опустилась усталость. Я так устала… Откинувшись на спинку парчовой лежанки, я думала подремать немного, но сама не заметила, как крепко заснула.

Сквозь сон я чувствовала, как кто-то накрыл меня одеялом. Еще я почувствовала знакомый мужской запах. Так не хотелось открывать глаза, сил хватило только отвернуть голову.

– Не хочешь видеть меня? – Муж нежно погладил меня по щеке, я слышала его теплый низкий голос. – Не ты ли бежала прямо ко мне, ничего не видя перед собой?

Мое сердце от этих слов смягчилось – я спокойно открыла глаза и взглянула на него. Выглядел он устало – белки его глаз были покрыты паутинкой из тонких алых нитей, на подбородке виднелась колючая щетина. Я не могла продолжать злиться на него, потому протянула руки, обняла за шею и тихо спросила:

– Сколько дней ты не спал?

Он улыбнулся, но не ответил, только крепко обнял меня.

– Ванфэй, ты хорошо потрудилась. – Он серьезно посмотрел на меня. – Этот ван в восторге от тебя.

Я оторопела, но не успела и рта открыть, как он вмиг сменил тему разговора – теперь он говорил сурово:

– Однако, А-У, как бы ты ни была талантлива, как бы удачлива ни была твоя судьба, этот город не стоит того, чтобы ты так рисковала!

– Но опасность миновала. Даже если бы Цзяньнин-ван захватил Хуэйчжоу, мне нечего было бы бояться.

Выражение его лица стало жестким, как и его слова.

– У тебя была возможность покинуть город, но ты решила остаться, взяв город под свой контроль… Тебе прекрасно известно, что у оружия нет глаз. Малейшая ошибка, и даже если бы я обрел крылья, чтобы в одночасье оказаться в Хуэйчжоу, где бы я искал твои останки?!

Теперь, подумав об этом, я содрогнулась при воспоминаниях о той ночи. Все действительно могло закончиться плачевно. Но я продолжала говорить твердо:

– Но мы же в конце концов победили.

– И что с того?

Сяо Ци продолжил сердиться.

– Сяо-моу закален в боях и выиграл сотни сражений! И что с того, что Хуэйчжоу выстоит? Что, если ты проиграешь? Где мне искать вторую Ван Сюань? Даже если мы потеряем хоть десять Хуэйчжоу, хоть сто, я не могу…

Он посмотрел на меня, но не решился закончить фразу.

– Не можешь что?

Я прекрасно знала, что он хотел сказать, но не могла не задать ему этот вопрос – не сдержалась. Улыбаясь, я смотрела на него и ждала ответ.

Сяо Ци долго смотрел на меня, затем беспомощно вздохнул, крепче обнял меня, прижавшись подбородком к моей шее.

– Не могу… потерять тебя.

Сорвавшиеся с его губ нежные, трепетные слова… как трудно они ему дались. Я засмеялась, прижалась к его плечу, а на глаза нахлынули слезы.

– Всю дорогу я думал, как отхлестаю тебя! Совсем распоясалась! – Он горько усмехнулся. – Чем ближе мы подъезжали к Хуэйчжоу, тем больше я боялся… Я боялся, что, если что-то случится, вы уничтожите весь Хуэйчжоу вместе с людьми Цзяньнин-вана.

Я цеплялась за его одежду и улыбалась, тайком утирая слезы о его плечо – они непрестанно бежали из глаз. Опустив голову, он посмотрел на меня в смятении.

– Женщина…

За окнами сгущались сумерки – я и не заметила, как проспала до самой ночи. Я видела, как сильно он устал, – не успел он вступить в город, как сразу занялся военными делами и организацией обороны города. Кажется, у него весь день ушел на это.

Нежно обнимая его, я сказала:

– У тебя глаза красные. Давай поспим немного.

Сяо Ци ответил с улыбкой:

– Я правда устал.

Я тут же встала с постели, приказала служанке принести горячей воды и чая. Скрутив платок, я помогла ему умыться.

– Цешэнь поможет ван-е приготовиться ко сну.

– Ванфэй мудра и добродетельна. – Сяо Ци слабо улыбнулся и собрался лечь в постель прямо в одежде, но я быстро схватила его.

– Как ты можешь спать в одежде?!

– Солдаты на городской стене доспехи не снимают, как могу я раздеваться в женских покоях?

У него еще остались силы подшучивать надо мной! Потянув меня к себе на постель, он нежно сказал:

– Полежи со мной немного и разбуди через половину большого часа.

Я кивнула и накрыла его одеялом. Я хотела что-то сказать, но услышала его размеренное дыхание – он провалился в глубокий сон. Его тонкие губы до сих пор были изогнуты в нежной улыбке, а морщинка между бровями разгладилась. Руки его по-прежнему крепко обнимали меня, и он отказывался отпускать меня, даже когда задремал. Я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить его. Вот так, лежа в его объятиях, я разглядывала его лицо, чувствуя, что никогда не смогу вдоволь насмотреться.

Распахнув глаза, я обернулась, чтобы разбудить Сяо Ци, но рядом никого не оказалось.

За окнами стояла безмолвная ночь – я крепко заснула и даже не заметила, как Сяо Ци ушел. Я проспала почти всю ночь и, наконец, почувствовала себя отдохнувшей. Поужинав, я привела себя в порядок, накинула на плечи накидку и отправилась к стене. Всю дорогу Юйсю весело смеялась и подшучивала надо мной – она стала заметно смелее.

Когда мы поднялись на стену, я увидела Сяо Ци – он стоял в доспехах и с мечом, отдавая команды группе генералов, дежуривших по ночам. Я медленно подошла – боялась отвлечь их от дел, – попросила солдат не выдавать моего присутствия, затем встала недалеко от Сяо Ци и стала слушать. Высокая и прямая фигура Сяо Ци выделялась среди здоровенных генералов.

В это же время далеко от городской стены, у реки, что-то происходило – все было залито светом, и солдаты суетливо чем-то занимались. Позже я узнала, что они строят военные корабли и без отдыха сооружают укрепления. Патрульные ходили к реке и возвращались к городу. Лучники то и дело выпускали в сторону реки горящие стрелы, чтобы в свете огня как следует рассмотреть положение противника. Отчего-то сейчас мне стало еще волнительнее, чем когда мы брали людей Цзяньнин-вана на испуг.

Я нахмурилась и задумалась – отчего так? Вдруг в мою сторону донесся чей-то грубый голос.

– Кто здесь?!

Я испугалась – рядом с Сяо Ци стоял здоровенный генерал – он-то меня и заметил. Я медленно вышла из тени, и все генералы встрепенулись – поспешно поклонились, сложив руки в знак уважения. Сяо Ци слабо улыбнулся и спросил:

– Как ты прошла?

Я протянула ему его же накидку и улыбнулась, не говоря ни слова. Он взял накидку, нежно взглянул на меня, затем обеспокоенно сказал:

– Ночь холодна, тебе лучше вернуться.

Отважный генерал вдруг рассмеялся, обнял одной ладонью кулак другой и сказал:

– Кто же знал, что ванфэй окажется столь храброй женщиной! Это она придумала столь хитроумный план и смогла захватить контроль над городом. Она и в самом деле выдающаяся женщина! Я, лао [161] Ху, восхищаюсь ванфэй!

Пусть речь его была груба, но меня впечатлили эти слова. Я чуть поклонилась и сказала с улыбкой:

– Генерал Ху, я не заслужила такой похвалы.

Сун Хуайэнь и Му Лянь переглянулись и улыбнулись. Сяо Ци заложил руки за спину, улыбнулся и сказал:

– Это генерал Ху Гуанле [162].

– Глупости! – ответил кто-то. – Все знают, что его зовут генерал Ман [163]!

Все рассмеялись. Ху Гуанле беспомощно почесал затылок, но совсем не рассердился. Так я узнала, что генералы, когда оставались наедине с Сяо Ци, не стеснялись шутить и иногда им бывало очень весело. Они и в самом деле стали братьями друг для друга. Когда все начали шутить, Му Лянь тоже больше не сдерживался.

Сяо Ци осыпал Му Ляня похвалами за все, что он совершил. То, что Хуэйчжоу еще стоял, в основном его заслуга. Конечно же, генерал Му тут же отказался от всех заслуг и ответил, что все случилось благодаря мне, Сун Хуайэню, Пан Гую и остальным.

Ху Гуанле снова расхохотался, улыбнулся и, подмигнув остальным, сказал:

– Наши ван-е и ванфэй – идеальная пара!

Я тут же смутилась – генералы потупили глаза и рассмеялись. Сяо Ци улыбнулся, но почти сразу переменился в лице и строго сказал генералам:

– Время позднее – возвращайтесь в лагерь и отдохните. Остальные – продолжайте дежурство. Наберитесь сил, не ослабляйте бдительность!

– Есть! – в один голос ответили генералы и разошлись по постам.

Ночной ветер обдувал покрытый ночью город. Сяо Ци взял меня за руку, и мы пошли вдоль городской стены. Я молча ступала рядом с ним, надеясь, что война обойдет нас стороной, что никто не погибнет, и я смогу так ступать рядом с ним, пока не опустеет небо и не состарится земля.

– Сегодня будет битва за Хуэйчжоу? – Я остановилась и вздохнула.

Сяо Ци искоса посмотрел на меня, не скрывая своего восторга.

– Как жаль, что ты женщина. Такой талант напрасно расходуешь.

– Если бы я не была женщиной, как бы я с тобой познакомилась? – Я оглянулась и улыбнулась. – Мы уже взяли врага на испуг – разумеется, он поймет, что дело нечисто. Цзяньнин-ван несколько дней пытался разузнать, что тут творится. Рано или поздно его терпение лопнет.

Сяо Ци кивнул и улыбнулся, указав на южный берег реки.

– Цзяньнин-ван стар и недоверчив. Он прекрасно знает, как я веду войну и что предпочитаю наступательный бой. Атака – это лучшая оборона. Он уже знает, что я несколько дней не выхожу из города и ничего не предпринимаю, а потому подозревает, что меня в городе просто нет. Мало кто знает, что ты воспользовалась тактикой оттягивания боевых действий – ты тянула время. До моего прибытия эта тактика работала, но сегодня в ней уже нет смысла. Теперь иллюзия того, что я все это время был в городе, и настоящая ситуация поменялись местами. Я намеренно продолжил наводить тень на ясный день и брать противника на испуг, вызвав у него еще больше подозрений и заставив думать, что меня до сих пор нет в городе, что Хуэйчжоу пуст, а значит, это отличная возможность атаковать город. Если все пойдет по плану, сегодня, в час иньши [164], под покровом густого тумана Цзяньнин-ван пересечет реку. Он первым высадится на берег, а когда его люди пересекут половину реки…

Мои глаза загорелись, и я сказала:

– И тогда мы сможем поймать черепаху в кувшине [165]!

Сяо Ци рассмеялся.

– Каким бы он ни был опытным военачальником, сегодня в Хуэйчжоу его алебарда утонет в песках [166]!

Дух истребления

На рассвете внезапно поднялся ветер, черные тучи разразились ливнем и всполохами молний. Хуэйчжоу накрыло тьмой, и сложно было различить – утро сейчас или ночь. Но никого не волновали завывания ветра и сотрясающий землю гром. Шум ветра, дождя и грома заглушался яростными криками битвы, развернувшейся под стенами города.

Тридцать тысяч солдат Цзяньнин-вана еще до рассвета начали пересекать реку, часть уже высадилась на берег под покровом ночи и взяла штурмом перевал Лулин.

Вражеские судна доходили высотой до нескольких чжанов – они тащили за собой более мелкие маневренные корабли, стянутые между собой стальными тросами, отчего вся цепь напоминала железную стену. Развевались пятицветные знамена, попутный ветер доносил звуки барабанов и золотых гонгов. Под натиском огромной силы бурлящие волны омывали берега.

Вселяющие ужас звуки раздавались все громче и громче, приближались душераздирающие вопли, смешанные с лязгом тяжелого железа доспехов. За перевалом Лулин, подобно саранче, в землю врезались каменные снаряды катапульт, и мощная армия беспрерывным потоком ринулась на стены города.

Дождь лил стеной и стремительно усиливался. Казалось, что сама природа почувствовала запах крови и решила омыть стены Хуэйчжоу.

Я стояла с Сяо Ци на самой высокой башне и могла видеть все, что происходит на берегу реки и за перевалом Лулин.

С поля боя в нашу сторону бежал генерал в окровавленных доспехах. Остановившись под дождем, он громко доложил:

– Докладываю ван-е! Войска противника стремительно движутся в сторону города. Наши люди отступили за перевал Лулин!

Сяо Ци развернулся, сел в кресло цилиня [167] и спросил со всей серьезностью:

– Какова обстановка на реке?

– Противник полным числом занял корабли и форсирует реку.

– Ждем.

Лицо Сяо Ци было спокойнее водной глади.

Через какое-то время прискакал еще один генерал и доложил:

– Докладываю ван-е! Противник пересек больше половины реки!

– Ждем дальше.

Выражение лица Сяо Ци оставалось неизменным, но губы тронула еле заметная улыбка. От него веяло сильнейшим духом истребления.

Я смело сидела с ним рядом. Стояло начало лета, но я была уверена, что сейчас середина зимы – холод пронизывал меня до костей. Я потянулась к глиняному чайнику и налила из него крепкое вино в нефритовую чашу с тигровым узором. До того как напиток наполнил чашу до краев, с докладом прискакал еще один генерал.

– Докладываю ван-е! Противник перешел в наступление! Все войска высадились на берег! Генерал Чжэн Лу приказал своим людям отступать за перевал Лулин!

Сяо Ци поднял глаза, и в этот момент небо расколола вспышка молнии, отражаясь холодом в его глазах, и холод этот был сильнее любой суровой зимы.

– Слушайте приказ! Левый и правый фланги – разделить высадившиеся на берег войска, отобрать корабли для контратаки!

Генерал подчинился приказу, сел на коня и поскакал прочь.

Сяо Ци поднял меч и закричал:

– Слушайте приказ! Отбить перевал Лулин! Всех, кто движется к городу, – уничтожить!

– Генералы повинуются приказу!

В унисон ответили солдаты, затем поклонились и ускакали прочь.

Командиры двух флангов замерли в торжественном молчании, кони нетерпеливо били копытами землю. От доспехов и обнаженных мечей веяло холодом. Сяо Ци поднял чарку, залпом выпил крепкое вино и бросил чарку на землю.

– Седлать лошадей! В бой!

Я молча стояла на стене города, провожая Сяо Ци взглядом, – ветер подхватывал его тяжелый расшитый плащ.

Только когда закончился дождь, утихли ветра, рассеялись тучи и туман, когда алое солнце склонилось к горизонту, жестокая битва приблизилась к завершению… Пламенел закат.

Два фланга всадников несли в своих руках всесокрушающую мощь – они спустились со склона горы и бросились в атаку на едва ступивших на берег солдат Цзяньнин-вана. Нечеловеческие вопли сотрясли землю. Воспользовавшись нерешительностью их предводителя, воины Сяо Ци усыпали берег трупами. Три тысячи арбалетчиков захватили ведущее судно и уничтожили всех, кто управлял им. Потеряв управление, судно и следующие за ним корабли начали отплывать по течению прочь. Люди, оставшиеся на кораблях, стали заложниками хаоса – им некуда было деваться. Ни сбежать, ни добраться до противоположного берега. Военные корабли были связаны между собой стальными тросами, и, когда основное судно потеряло управление, корабли столкнулись друг с другом и множество солдат попадали в воду. Тех же, кому удалось выбраться на берег, мечами встретили кавалеристы Сяо Ци, а арбалетчики – стрелами… Вопли залили округу, в потоках крови плавали щиты [168], река окрасилась в цвет киновари.

На подступах к перевалу Лулин кавалеристы одного из флангов блокировали путь авангарду Цзяньнин-вана, второй фланг отрезал вражеское подкрепление с тыла. Люди Ху Гуанле, отступив от перевала, встретились с войсками во главе с Сяо Ци и, развернувшись, с боем прорвались через перевал. После чего Ху Гуанле вырвался в авангард, отозвал часть людей и выдвинулся к городским воротам. Длинный меч чжан-дао [169] неистовствовал в его руке – острый клинок обезглавливал вражеских генералов одного за другим. Куда бы Ху Гуанле ни вел своего коня и людей – никто не смог остановить его.

Цзяньнин-ван много лет возглавлял войска – все его подчиненные были храбры. Люди Сяо Ци практически разгромили их, но противник стоял насмерть, не смея даже помыслить о побеге.

Вдруг я услышала громовой звук барабанного боя – доносился он с флагманского судна противника. Цзяньнин-ван вернулся на корабль и бил в барабан. Генерал в золотых доспехах перед целым строем солдат с беспримерной яростью размахивал огромным топором, прорубая себе кровавую дорогу, дабы воины могли вырваться из окружения противника и отступить к кораблям.

На некоторое время боевой дух противника значительно повысился, все стояли насмерть с надеждой взять реванш.

Я перевела взгляд и увидела белого коня с красными кисточками на уздечке, которого подгонял всадник в серебряных, белее снега, доспехах. Это был Сун Хуайэнь, в руках он сжимал копье цвета яшмы, одним махом проскочил сквозь тысячную армию врага и встретился лицом к лицу с воином в золотых доспехах. Звук боевых барабанов сотрясал небо, Цзяньнин-ван все настойчивее призывал солдат сохранять строй.

Холод пронзил меня до костей – с вершины города я глядела на кровавый дождь и вдыхала пахнущий кровью ветер, казалось, небо разверзнется от бесконечных нечеловеческих воплей. Я будто оказалась среди асуров и собственными ногами ступала по кровавым рекам царства мертвых. Вдруг раздался горн, и городские ворота распахнулись. Развевались на ветру бунчуки и знамена, среди которых выше всех колыхался флаг главнокомандующего.

В одно мгновение Сяо Ци направился прямо на Цзяньнин-вана, обнажил сияющий холодом длинный меч и указал на южный берег.

Со всех сторон заржали разъяренные кони.

– Юйчжан-ван выступает против мятежников! Сдавайтесь – и будете жить! Мятежникам – смерть!

Войска взревели от восторга, высоко подняв копья и алебарды, снова и снова подавая боевой клич.

Флаг Юйчжан-вана развевался на ветру, и Сяо Ци верхом на своем любимом коне бросился вперед, а за ним черной волной помчались преданные кавалеристы. Несколько рядов солдат с железными щитами выстроились в авангарде. Все двигались нога в ногу, каждый шаг воинов сотрясал землю, а холодный блеск оружия светил ярче солнца, едва пробивающегося сквозь пасмурное небо и тучи.

Войска противника были практически разгромлены, на мгновение Цзяньнин-ван даже перестал бить в барабаны. Арбалетчики с кораблей нацелили орудия в сторону Сяо Ци, и стрелы дождем посыпались на железную стену из щитов.

С высоты городской стены вся битва была видна как на ладони. Сердце мое сжималось от ужаса и тревоги. Боевая обстановка менялась бесконечной чередой. Душа словно покинула мое тело, и мне казалось, что еще немного – и от постоянных потрясений я упаду со стены.

С кораблей до меня доносились возгласы солдат Цзяньнин-вана, я слышала, как они обвиняют Сяо Ци в мятеже. Сейчас барабанный бой звучал особенно пугающе и тревожно. Что до ситуации на берегу – вражеские войска неуклонно отступали под натиском людей Сяо Ци, но они по-прежнему не бежали, храбро и упорно отстаивая позиции. Однако, несмотря на дождь из стрел, Сяо Ци и его кавалерия стремительно приближались к реке.

Вдруг дождь из стрел прекратился. Я посмотрела на Сяо Ци и увидела, как он уже натягивает тетиву своего лука, выпуская в сторону корабля три стрелы подряд. Вопреки ожиданиям, он целился не в Цзяньнин-вана – все три стрелы пронзили крепления фока флагманского судна!

С носовой части корабля под нечеловеческие вопли раздался громоподобный грохот – рухнул парус весом в несколько сотен цзиней [170]! Он также потянул за собой горизонтальную мачту – она обломилась и рухнула прямо на украшенный резьбой, с изображениями драконов, нос корабля – он разлетелся на куски. Те, кто не успел убежать, погибли под обломками, кто-то упал в воду. Под парусом оказался и Цзяньнин-ван.

Я видела, как флагманское судно буквально рассыпалось на глазах. Видела, как Цзяньнин-вана придавило мачтой, но жив он или мертв – было неизвестно. Вражеские солдаты тут же рассредоточились, в строю воцарился хаос. Генерал в золотых доспехах яростно сражался с Сун Хуайэнем, однако, когда с флагманского судна раздался оглушительный грохот, он отвлекся, чем и воспользовался Сун Хуайэнь – он перехватил копье и, ударив со всей силы, сбил противника с коня.

Команды дюжины вражеских кораблей, которым еще удалось уцелеть, бросили своих раненых и искалеченных братьев по оружию, развернулись и отступили на южный берег.

Вражеские войска полностью лишились боевого духа и были не готовы продолжать битву.

Кто-то закричал, бросив оружие:

– Сдаюсь Юйчжан-вану!

Несколько десятков человек из авангарда побросали свое оружие и бросились бежать. Когда вражеские генералы попытались остановить беглецов, уже больше ста человек сложили оружие и бежали. От грозного войска Цзяньнин-вана ничего не осталось.

В финале этого сражения авангард Цзяньнин-вана был полностью уничтожен. Больше половины его войск сдалось Сяо Ци. Те, кто оказал сопротивление, были убиты. Все корабли, за исключением флагманского судна, Сяо Ци также захватил и без проблем переправил через реку. Теперь переправиться на ту сторону было так же легко, как перевернуть руку ладонью вверх.

Однако, когда поле битвы тщательно осмотрели, тело Цзяньнин-вана так и не нашли.

Он тот еще хитрый лис. Вероятно, когда он начал понимать, что над ним и его людьми нависла угроза, что авангард потерпел чудовищный разгром, он подменил себя, а сам сбежал на одном из кораблей, бросив своих людей погибать.

Той ночью Сяо Ци позаботился о щедрых наградах, вине и еде для своих людей. Банкет устроили в резиденции цыши.

К полуночи до города дошли еще сто тысяч солдат. Сяо Ци отдал приказ отдохнуть и укомплектоваться, пополнить провиант и фураж. На следующий день нужно было двигаться дальше – пересечь реку и отправляться на юг.

Когда награждение закончилось, я почувствовала, что немного перебрала с вином, и покинула пиршество, оставив Сяо Ци со своими соратниками. Сяо Ци отпустил меня спокойно, но все равно тихо спросил, не из-за поведения генералов ли я ухожу. Они стали достаточно резки на язык. Я покачала головой и улыбнулась: железо и кровь, вино и мечи – это был мир мужчин.

– Я не хочу идти ни по стопам Мулань [171], ни…

Но договорить мне не дали – слова застыли на губах. Ху Гуанле обнял Сяо Ци, чтобы чествовать его вином. Когда генералы пьяны, они такие беспомощные… Воспользовавшись этим, я поспешно поклонилась и ушла.

Покинув резиденцию, я в ужасе оцепенела… Как я вообще могла сказать такое? Как я могла сравнить себя с… Люй Чжи. Ведь именно ее именем я должна была закончить фразу. «Я не хочу идти ни по стопам Мулань, ни по стопам Люй Чжи [172]». Мысль эта не давала мне покоя. Я и не заметила, как моя повозка подъехала ко входу в резиденцию.

Завтра утром войска Сяо Ци выдвигаются на юг. Им было неведомо, что ждет их впереди. Неведомо, смогут ли они вернуться домой.

Медленно ступая по крытой галерее среди цветов и деревьев, я вспоминала, какой была три года назад. Маленькая цзюньчжу – босоногая, счастливая, с распущенными волосами, на досуге любящая выпить вина и заснуть в тени цветов, шептаться с деревьями, а в час тоски ждать дождя. Ныне от нее не осталось ни тени, ни следа.

Когда я вернулась в свою резиденцию, то вдруг вспомнила, как играла с Цзинь-эр в сянци… Я спрашивала всех – служанок от пожилых до молодых, чиновников, но все как один отвечали, что в тот день, когда меня похитили, гунян бесследно пропала. Я боялась, что с ней совершили что-то ужасное… Цзинь-эр, моя прелестная Цзинь-эр с такой очаровательной улыбкой – неужели ее аромат в самом деле исчез да потускнела яшма [173]?

Стоя перед зеркалом, напротив которого Цзинь-эр умело помогала мне одеваться и причесываться, я ощутила, как сердце сжалось от горя. Я протянула руку к холодному стеклу и коснулась глядящей на меня в отражении женщины – она казалась мне такой знакомой, но при этом я словно видела перед собой незнакомку, во взгляде которой читался лишь неисчерпаемый поток безмолвного холода.

По дороге в Хуэйчжоу Сяо Ци получил секретное донесение, в котором говорилось, что моя мать вернулась в столицу. Он отдал мне кинжал, который всегда носил с собой долгие годы, и из числа женщин выбрал лучших, чтобы они верно и преданно служили мне. Мы вместе смотрели на поле боя, как горячая кровь умывает мечи, на тысячи огоньков под военными шатрами. Жизнь и смерть. Победа или поражение. Теперь только мы в ответе за все жизни и пролитую кровь. Мы вместе и впредь никогда не будем одиноки.

Когда я вернулась в резиденцию цыши, генералы уже разошлись, и меня поприветствовал Пан Гуй.

– Ванфэй покинула резиденцию поздней ночью. Ван-е очень волновался.

Я слегка улыбнулась.

– Ван-е отдохнул?

– Во время пиршества ван-е выпил немного больше положенного, после он сразу отправился в свои покои.

– Ты очень постарался. Прошу, отдохни как следует.

Я кивнула и с улыбкой уже собралась войти внутрь, как вдруг Пан Гуй остановил меня и приглушенно сказал:

– Подчиненный должен кое о чем вам доложить.

Я удивленно обернулась и встретилась с ним взглядами. Он прошептал:

– Подчиненный всю ночь ходил дозором и встретил вражеского солдата – тот собирался передать донесение об обстановке в Хуэйчжоу. Вероятно, его послал Цзяньнин-ван. Но подчиненный поймал его.

Враги обменивались информацией – в этом не было ничего удивительного. Нахмурившись и не сводя с Пан Гуя глаз, я спокойно сказала:

– Вероятно, его следует передать генералу Суну. Почему вы действуете самовольно?

Пан Гуй заговорил нерешительно и еще тише:

– Подчиненный обнаружил, что на донесении стоит печать господина канцлера.

– Что?!

Я испуганно оглянулась – служанки были далеко, это хорошо. Взяв себя в руки, я быстро спросила:

– Где он? Он в чем-нибудь признался? Кто-нибудь еще знает о нем?

Опустив голову, Пан Гуй сказал:

– Дело это особой важности – подчиненный не решился распространяться об этом. Подчиненный бросил его на одиночное содержание под стражей, никто еще не знает о нем. Он пытался покончить жизнь самоубийством, но ему не удалось. Он до сих пор не говорит с нами.

Сердце мое успокоилось.

– Где донесение?

Пан Гуй вытащил из рукава бамбуковый тубус и протянул мне двумя руками. Восковая печать сломана, внутри тубуса – тонкий листок бумаги, исписанный бисерным почерком кайшу. В нем подробно говорилось о смерти У Цяня и обстановке в Хуэйчжоу. Но вот киноварная печать была хорошо мне знакома – руки мои задрожали, словно я ошпарилась. Это абсолютно точно была печать моего отца! Я сжимала тонкий листок все сильнее и сильнее, ладони вспотели.

Стояла тихая непроглядная ночь. Я вошла в резиденцию в сопровождении нескольких солдат и приказала Пан Гую привести пленника ко мне. Я зашла в рабочий кабинет – стража тут же расступилась. Внутри горел слабый огонек свечи. Шпиона привел сам Пан Гуй, рот незнакомца заткнули клочком ткани. Он испуганно, непонимающе смотрел на меня. Я сразу отметила, что он был одет в форму личной охраны Сяо Ци. Пан Гуй молча отступил и тихо закрыл за собой дверь.

Глядя на незнакомца, я медленно сказала:

– Я – Шанъян-цзюньчжу, дочь канцлера.

Глаза мужчины округлились.

– Если ты – его подчиненный, можешь обо всем доложить мне. Не стоит волноваться.

Я показала ему донесение.

– Я не отдам его ван-е и не выдам тебя.

Мужчина задумчиво опустил голову – размышлял он долго. Глубоко вздохнув, он наконец кивнул.

Тронув краем донесения дрожащий огонек свечи, я смотрела, как бумага превращается в пепел.

– Ты притворялся солдатом Юйчжан-вана, чтобы шпионить по приказу моего отца?

Мужчина кивнул.

– Ты действуешь один? – Я посмотрела на него.

Мужчина решительно покачал головой. Глаза его вспыхнули, он весь напрягся.

Я некоторое время молча смотрела на него – он выглядел еще таким молодым…

– За преданность моему отцу Ван Сюань хочет поблагодарить тебя.

Я опустила голову, чуть поклонилась, развернулась и вышла за дверь. Ко мне тут же подошел Пан Гуй – он молча опустил голову, ожидая указаний.

С моих губ сорвалось лишь одно слово:

– Казнить.

Ветер в Хуэйчжоу никогда не был таким холодным. Я шла, опустив голову. Сердце мое словно сжимала незримая рука. С каждым шагом она сжималась все сильнее и сильнее – мне не хватало воздуха. Сама того не осознавая, я шагала все быстрее и быстрее.

Никто не знал канцлера – моего отца – лучше меня. Он переживал всякие превратности судьбы, несколько десятков лет в его руках было сосредоточено столько власти, сколько никто за всю жизнь не видел, а его интриги превосходили все мое воображение. На доске сошлись достойные противники: с одной стороны – он, с другой – Сяо Ци. Но на самом деле не было крепче союза между тестем и зятем… Как говорится, союзники – лишь те, кто обратился против общего врага.

Я прекрасно знала, что мой отец никогда не доверял Сяо Ци, а Сяо Ци никогда не доверял моему отцу – он всегда говорил о нем как о канцлере, но никогда не называл юэфу [174]. О чем думал мой отец, когда я, надев свадебное платье, покинула отчий дом? Быть может, тогда он уже считал меня не своей самой любимой маленькой дочуркой, но женой своего соперника… С того дня, как он выдал меня замуж за Сяо Ци, он стал бояться своего зятя с огромным войском, начал охладевать ко мне и теперь везде подсылал своих шпионов.

На сей раз Сяо Ци выдвинул войска, чтобы поддержать наследного принца и род Ван, однако Сяо Ци все же воспользовался своим положением, чтобы стать частью императорского двора и получить титул вана. Если мы одержим победу, боюсь, Юйчжан-ван станет вторым канцлером и будет с моим отцом на равных.

Разумеется, отец хорошо это понимал, но у него не было другого выбора – он заведомо знал, что привел в дом волка. Ему нужны были войска Сяо Ци, чтобы подтолкнуть наследного принца к трону. Когда Сяо Ци победит Цзяньнин-вана и поможет наследному принцу вступить на престол, отец не сможет безучастно наблюдать за возвышением Сяо Ци, он не сложит руки, чтобы передать всю свою власть постороннему человеку.

Сяо Ци прекрасно это понимал. Мой отец умел использовать солдат для того, чтобы слышать и видеть все, что происходит в Поднебесной. Все, что происходило в столице, он представлял предельно ясно. У отца были свои теневые последователи, как и у Сяо Ци. Между ними шла постоянная, пусть и скрытая, борьба, и длилась она не день и не два.

Раньше я думала о таком, вот только… Если они действительно станут заклятыми врагами, что мне делать? С одной стороны – семья. С другой – любовь. Эти два понятия несравнимы. Вырвать из сердца одно из двух равносильно неописуемой боли и мукам!

Чем больше я размышляла об этом, тем отчетливее представляла последствия. Этим вечером, когда я увидела секретное донесение, когда смотрела прямо в глаза тому мужчине… мне пришлось делать выбор. Освободить или убить? Смог бы он притворяться, что всего этого не было? Или мне следовало стереть этого человека с лица земли, чтобы точно никто ничего не узнал? В тот момент я, восемнадцатилетняя девушка, чувствовала, как кровь бежит по жилам. И я смогла сделать выбор. Я не знала, кто был прав, а кто – нет. Знала только, что с одной стороны – мое прошлое, а с другой – будущее. В моих жилах текла кровь, исполненная холодного расчета. Кровь, принадлежавшая поколениям всесильных сановников.

Отец всегда дарил мне лучшие подарки. А потом собственными руками толкнул меня к Сяо Ци… Все лучшее обратилось в пыль и пепел. Долг не позволял оглядываться назад. Тогда я была готова следовать по пути, который мне указал отец… Без обид. Без сожалений. Лишь посеянная в сердце надежда, сменившаяся безысходностью, да раненое сердце, которое никто не способен был исцелить.

После стольких взлетов и падений, когда я несколько раз побывала на грани между жизнью и смертью, я наконец осознала, насколько трудна жизнь. С кем я должна идти рядом, чтобы всегда было ясное небо и не было ветра и дождя? Когда я останусь одна, без защиты, где искать пристанище?

Отец, я была верна тебе, но лишь однажды. Три года назад я добросовестно исполнила твое желание, но теперь я буду поддерживать своего мужа.

Дорогу преградил мужчина. В глаза бросился край черной накидки с расшитым драконом. Опустив голову, я не смогла остановиться – так и неслась вперед, пока не упала в объятия сильных рук.

– Куда ты ходила посреди ночи?

Голос низкий, хриплый, немного раздраженный. В нос ударил сильный терпкий запах вина. Не поднимая головы, я прижалась щекой к его груди и крепко обняла – я цеплялась за него как за спасательную соломинку. Протянув руку, он нежно коснулся моего лица и спросил:

– Что-то случилось?

Я не знала, что ответить. Печаль, которую я все эти годы глушила в себе, комочком встала в горле. Я задыхалась – столько хотелось сказать! Но не могла…

– Винишь меня, что я эту ночь провел с генералами и вином, а не с тобой?

Сяо Ци улыбнулся, приподняв мое лицо. Я зажмурилась, не желая, чтобы он видел застилающую мои глаза печаль. Он думал, что я просто злюсь на него. Усмехнувшись, он поднял меня на руки и двинулся в сторону резиденции. Когда мы дошли до моих покоев, служанки тут же разбежались. Он усадил меня на кровать и внимательно посмотрел.

– Глупышка, что случилось?

Я изо всех сил старалась улыбнуться, но горечь, сжимающая сердце, оказалась сильнее.

Теперь он смотрел на меня серьезно, без тени улыбки.

– Ты не должна улыбаться, если сама того не хочешь… Я ни в чем не буду тебя принуждать, ты ничем мне не обязана.

Я резко спрятала лицо за ладонями, скрывая кривую улыбку и бегущие по щекам слезы. И только в этот момент я вдруг осознала разницу между моим отцом и Сяо Ци: когда отец просил меня о чем-то, его не волновало – принуждал он меня или нет. Его не интересовало мое мнение. Но Сяо Ци был не таким. Он хотел, чтобы я все делала добровольно. Только он не будет терпеть сопротивление и не пойдет на компромисс.

Возможно, я и не сделала ничего плохого, а просто делала то, что хотела. Добровольно. Буду жалеть я или нет – это уже неважно. Потому что это – мой выбор.

Сяо Ци молчал, больше не задавая вопросов, прижал меня к себе, позволяя мне дать волю слезам. Боль раздирала меня на куски, я не могла перестать плакать. Я предала своего отца. Я потеряла его. Я уже никогда не смогу вернуть то время. Родительская любовь, привязанности, все, что связывало меня с детством, разом исчезло…

– Что же так огорчило тебя? – Глубоко вздохнув, Сяо Ци осторожно приподнял мое лицо и жалостливо посмотрел прямо в глаза.

Я схватила его за руку, и вдруг меня охватил нескрываемый ужас.

– Если я однажды потеряю все и буду бесполезной, ты по-прежнему будешь любить меня до самой старости и никогда не оставишь?

Он со всей серьезностью смотрел на меня. Я выдавила из себя горькую улыбку, на сердце похолодело.

Наконец он склонился ко мне и мягко сказал:

– Как по мне, глупости все это. Ты же моя женщина!

Наступил новый день. Над Хуэйчжоу растянулось лазурное безоблачное небо. С востока дул теплый ветер, а землю и реку озарили солнечные лучи, словно неоглядный золотой дракон рассекал волны, оседлав попутный ветер. Воцарился долгожданный мир, от кровавой бури минувшего дня не осталось и следа.

Под бой золотых барабанов маршировали солдаты – доспехи их ярко сияли в лучах солнца.

На носу корабля в порывах ветра развевался черный флаг главнокомандующего. На огромном судне подняли паруса, и острый форштевень прорезал воды длинной реки. Я стояла рядом с Сяо Ци на самом носу корабля. Волосы мои развевались под порывами могучего ветра. Я коснулась его руки – в ответ он улыбнулся, протянул руку и пригладил мои волосы.

– Если уж быть чиновником, то чжицзиньу [175]; если уж жениться, то на Инь Лихуа [176].

Он рассмеялся, настроение у него заметно улучшилось.

– Когда я был молод, я всем сердцем восхищался императором Гуанъу. И амбиций много было.

Он упорно следовал за мечтой юности. Если раньше чжицзиньу казался вершиной, теперь и титул вана вряд ли сможет сдержать его амбиции.

Я встретилась с его сияющим взглядом, сердце мое дрогнуло. Я улыбнулась и сказала:

– Императрица Гуанли последовала за императором Гуанъу, и ее прекрасная жизнь не прошла напрасно. Вспоминая, как тогда страной правили красивейшие император и императрица, сердце поет…

Сяо Ци громко рассмеялся:

– Я буду ходить в походы на тысячи ли, а ты всегда будешь рядом со мной. Я буду таким же мудрым, как Гуанъу.

Перед его глазами вытянулась длинная река, а необъятный мир был как на ладони. Но великолепие рек и гор затмевала искрящаяся в его взгляде гордость.

Столица

На пятый лунный месяц Цзяньнин-ван потерпел поражение под Хуэйчжоу. Оставшиеся войска он повел в Сюйчжоу, где объединился с Чэнхуэй-ваном, Канпин-цзюньваном [177], Чуань-хоу, Синьюань-хоу, Уле-хоу, Чэндэ-хоу и Цзинъань-хоу. Войска Юйчжан-вана прошли через три перевала, захватили четыре города и ступили в самое сердце Центральной равнины.

В начале шестого лунного месяца Цзяньнин-ван и Цинь-ван собрали под своим командованием войско из двухсот пятидесяти тысяч солдат и разделили их на три фланга для контрудара. Чучжоу оказался в критическом положении. Юйчжан-ван подавил восстание в Пэнцзэ и убил местного цыши. Соседние округа и области испугались мощи Сяо Ци и капитулировали.

На третий день седьмого лунного месяца Чучжоу был потерян. Уле-хоу стремительно выступил в поход, отрезав единственный путь к столице.

На пятый день седьмого лунного месяца левый фланг Юйчжан-вана совершил неожиданное нападение на путь Хуанжан. Через четыре дня и три ночи ожесточенного сражения Уле-хоу потерпел поражение и погиб в бою.

На девятый день седьмого лунного месяца войска Юйчжан-вана взяли штурмом перевал Силу и в долине Гуйу устроили засаду войскам Канпин-цзюньвана. Генерал Чжэнлу неожиданно напал на тыловой лагерь Цзяньнин-вана, взял в плен Цзинъань-хоу и Синьюань-хоу. Канпин-цзюньван получил тяжелое ранение.

Одиннадцатого дня седьмого лунного месяца Юйчжан-ван лично повел главные силы армии в Синьцзинь и в Долине безудержных ветров столкнулся в кровопролитной битве с многочисленным войском Чэнхуэй-вана.

Цзяньнин-ван разделил войска – с одной частью он помыслил бежать, вторую часть оставил у перевала Линьлян.

Потерпев поражение, Чэнхуэй-ван бежал. Одни из оставшихся войск обратили оружие против своих же, а другие капитулировали. Юйчжан-ван приказал своим войскам преследовать беглеца.

Пятнадцатого дня седьмого лунного месяца всего в трехстах ли [178] от столицы, за перевалом Линьлян, снова встретились войска Цзяньнин-вана и Юйчжан-вана.

На следующий день прибыл разведчик с донесением. Второй принц поджег дворец, у ворот императорского дворца напал на полководца дворцовой стражи второго ранга, затем, переодевшись в форму охраны внутренних покоев дворца, бежал из Запретного города. Той же ночью выяснилось, что он выполнял тайный указ императора и вступил в войска Цзяньнин-вана.

В тайном указе говорилось, что семья Ван вступила в сговор с Юйчжан-ваном, они исказили императорские повеления, чтобы заставить императора отречься от престола. Императорский род находился в смертельной опасности. Согласно высочайшему указу императора, тот низверг императрицу и понизил до простолюдинки, а наследным принцем приказал назначить Цзыданя. Полководец охраны второго ранга Ван Сюй погиб в результате покушения.

Когда пришло донесение, я как раз помогала Сяо Ци – разбирала военные донесения. Когда я услышала, что Цзылюй поджег дворец, я в растерянности уставилась в потолок, вмиг позабыв о своем занятии. Я не могла поверить в то, что Ван Сюй погиб… Как это понимать? Мой шуфу, тунлин [179], командир императорской гвардии, полководец охраны второго ранга Ван Сюй… мертв? Я взглянула на Сяо Ци, он пристально смотрел на меня.

Молодой офицер продолжал стоять на коленях. Сяо Ци, не шелохнувшись, поджал уголки рта и равнодушно сказал:

– Ясно. Можешь идти.

Я уронила стопку бумаг на стол – несколько листков медленно опустились на пол. Я наклонилась, чтобы поднять их, но в этот момент Сяо Ци схватил меня за руку. Он заключил меня в крепкие, сильные объятия, лишив возможности отстраниться. Я непонимающе посмотрела на него и пробормотала:

– Это неправда. Они его с кем-то перепутали. Как мой шуфу мог умереть?.. Мой шуфу…

У него всегда была широкая яркая улыбка. Я будто увидела его перед собой – он словно прошел мимо, а его длинная борода покачивалась на ветру. Я росла на его руках, он учил меня верховой езде и стрельбе из лука. Шуфу… как он мог погибнуть?! Мы уже почти приехали, до столицы оставалось всего несколько сотен ли! Остался последний рывок!

– Это правда. Генерал Ван погиб, сражаясь за родину.

Сяо Ци пристально, строго смотрел на меня. В его глазах я видела сожаление и скорбь.

– Я опоздала всего на шаг!

Ноги мои стали словно ватные. Я прижалась к Сяо Ци, чувствуя, что сейчас упаду. Силы покинули меня, мне не хватало воли, чтобы сделать простой вздох. Сяо Ци крепко молча прижимал меня к себе. Я чувствовала, как напряжено его тело. Спустя время он прошептал мне на ухо:

– А-У, обещаю, что за его жизнь принесу тебе голову Цзылюя!

Цзылюй… Меня словно окунули в снег и лед, я не могла поверить во все это! Как это мог быть Цзылюй?! Наследный принц – Цзылун-гэгэ, его второе высочество Цзылюй, третий принц Цзыдань… Эти трое совершенно разных юношей провели со мной во дворце больше десяти чудесных лет. По кровным узам ближе всех ко мне был наследный принц; в чувствах и вопросах первой любви – Цзыдань. Только Цзылюй оставался молчаливым, нелюдимым юношей.

Наследный принц отличался своим высоким положением, он был уважаемым человеком. К родной матери Цзыданя у императора была особая любовь. Только родная мать Цзылюя была слабой по здоровью наложницей – она скончалась от болезни, когда он был совсем маленьким, поэтому воспитание легло на плечи вдовствующей императрицы. Бабушка с детства проявляла к слабому и болезненному ребенку особое внимание и сострадание, она хорошо заботилась о нем. Даже когда он подрос, служанки не отходили от него ни на шаг, а в его покоях круглый год стоял едва заметный лекарственный запах.

В тот год, когда мой брат женился, Цзылюй тяжело заболел. Когда он поправился, то остался холодным как лед и иней [180]. Он перестал мне улыбаться. Тогда я была еще молода и глупа, поэтому была уверена, что Цзылюй-гэгэ просто не хочет больше со мной играть… В тот год произошло много печальных событий: жена старшего брата через полгода после свадьбы скончалась от болезни, а он уехал в Цзяннань. Осенью умерла бабушка. Когда скончалась вдовствующая императрица, Цзылюй еще больше закрылся в себе. Он целыми днями не выходил из дворца, зарылся головой в литературу, и настроение у него постоянно менялось от хорошего к плохому.

Я почти забыла, как он выглядит. В последний раз я краем глаза заметила его накануне моей свадьбы – он вышел из бокового входа дворца Дунхуа, в его руках был старый свиток. Он был одет в темные одежды с широкими рукавами, а волосы скреплены черной шелковой головной повязкой. Он встал в тени между кустарником сирени и яшмовыми листьями гибискуса. Тогда я заметила, как он слегка улыбнулся мне, словно холодный омут колыхнули едва заметные порывы весеннего ветра. Но улыбка его исчезла в тот же миг.

Как же холодно… Я дрожала всем телом, и даже в горячих объятиях Сяо Ци не чувствовала тепла. Накинув мне на плечи накидку, он отстранился, чтобы позвать лекаря. Я схватила его за руку, покачала головой и сказала с грустной улыбкой:

– Со мной все в порядке. Просто побудь со мной.

Его взгляд словно добрался до тайников моего сердца. Он будто видел меня насквозь.

– Если хочется плакать – плачь. Не заставляй себя улыбаться.

Но мне не хотелось плакать, я лишь ощущала пронизывающую меня пустоту и бессилие. Чувствовала, как холод добрался до моего сердца от кончиков пальцев. Мой шуфу мертв. Я потеряла родного мне человека, и даже не смогла увидеть его в последний раз. Шуфу… Я так любила своего шуфу…

Свет погас. За шатром кричали вороны – от этого становилось еще тревожнее. Я лежала в объятиях Сяо Ци, наслаждаясь его теплом.

– Разве Цзылюй способен на такое?..

В темноте я широко распахнула глаза и с силой сжала руку Сяо Ци. Но он не ответил. Наверное, заснул.

Я никак не могла поверить, что именно Цзылюй убил моего шуфу. Что этот болезненный и такой одинокий юноша оказался вовлечен в борьбу за императорскую власть. В борьбу не на жизнь, а на смерть. Возможно, я давно должна была быть готова к такому исходу, но никогда не думала о том, насколько мне будет больно, когда такой день настанет. Но если Цзылюй был способен на такое, на что способен тогда тот, о ком мне меньше всего хочется думать? По телу снова растекся невыносимый холодок. Я боялась, что если закрою глаза, то увижу залитых кровью Цзыданя и моего шуфу. Меня уже не волновало, спит Сяо Ци или нет. Я продолжила делиться с ним своими детскими воспоминаниями о шуфу и о том, что помню о Цзылюе. Вдруг Сяо Ци перевернулся, подминая меня под себя. В темноте я видела, как блестят его глаза.

– Почтенный годами и добродетельный генерал покинул этот мир, а что до императорских детей – они не имеют к тебе никакого отношения!

И он заставил меня замолчать, закрыв рот поцелуем… Тепло, разливающееся между нами, постепенно рассеяло тьму, застилающую глаза.

Этой ночью я просыпалась еще несколько раз, но Сяо Ци все время был со мной рядом, каждый раз крепко прижимая к себе. В этой темноте были только мы вдвоем, и наше молчание было дороже тысяч слов.

Цзылюй сбежал, а в силу тайного указа Цзяньнин-ван, получается, вел войну за правое дело. Он застиг нас врасплох.

Однако разве мог высочайший указ императора остановить Сяо Ци? Победитель получает все, а победителей не судят – это непреложная истина. И Сяо Ци выполнял указ – он служил трону и вышел в поход против мятежников. Во всей Поднебесной нет воина, у кого было бы больше солдат и лошадей. Те, кто пошел против императорской фамилии, потерпели поражение от рук Сяо Ци. Упорно сопротивлялись только два генерала – Чэнхуэй-ван и Цзяньнин-ван. Мало кто из наместников окраинных областей знал, что императорской семье грозит опасность. Как говорится: богомол лапками задерживает колесницу [181], а мудрец себя оберегает [182], – поэтому наместники никогда не вмешивались в конфликт, оставаясь сторонними наблюдателями.

Наследный принц был сейчас далеко, у императорской усыпальницы, он не один, так что все эти разговоры о престолонаследии – пустая болтовня. Иными словами, это были последние попытки императора лишить тетю власти, чтобы наследный принц перенял императорский трон и правил в мире и спокойствии.

Одну выдали замуж, другого отправили подальше от столицы. За одно утро император рассорился с императрицей. Все это ведет к логическому завершению.

Император смог пресечь детально проработанный план тети, и в игру вступил Цзылюй. Как только все узнают об этом тайном указе, трон будущего императора будет навеки запятнан позором. Каким бы мудрейшим императором он ни был, какой бы мирной ни была его страна, он не сможет оставаться безукоризненным во всем.

Однако, даже если бы тайного указа не существовало, Цзяньнин-ван в любом случае потерпел бы сокрушительное поражение.

Третьего числа восьмого лунного месяца, за десять дней до моего девятнадцатого дня рождения, Сяо Ци отвоевал перевал Линьлян. Цзяньнин-ван получил семь тяжелых ранений, он сражался не на жизнь, а на смерть. Силы его иссякли, в итоге он погиб.

Цзылюй и Чэнхуэй-ван приказали оставшимся войскам, численность которых была менее пятидесяти тысяч, бежать вдоль по реке на юг и присоединиться к войскам Цзяньчжан-вана. Сяо Ци обрядил Цзяньнин-вана и положил в гроб, затем, после оплакивания, приказал сопроводить гроб на похороны.

Этот верный и храбрый ван ценой своей жизни отстаивал честь императорского дома. Сяо Ци сказал тогда, что завоевать уважение врага – величайшая честь для солдата. Я не знала, что такое слава для солдата, но понимала: если солдат завоюет уважение противника, он сможет завоевать всю Поднебесную.

На следующий день войска выдвинулись в путь. Мы остановились в сорока ли [183] от столицы.

Тетя прислала указ: согласно повелению императрицы, Сяо Ци должен отвести людей на триста ли от столицы и прибыть ко двору без солдат и коней. Сяо Ци в ответ сообщил, что дворец императорских жен не должен вмешиваться в политику и что его люди не подчиняются императрице. Два дня ничего не происходило. Наконец, свое посредничество предложил отец – он убедил тетю пойти на компромисс с Сяо Ци.

На восьмой день восьмого лунного месяца дорогу от ворот Чаоянмэнь до главного лагеря Сяо Ци на протяжении сорока ли обнесли стенами [184] и засыпали песчаным грунтом. Вдоль дороги выстроилась дворцовая гвардия. Простолюдины прятались в своих домах. Из ворот Чаоянмэнь наследный принц лично вывел сотню гражданских и военных чиновников, чтобы за пределами города с особым почетом встретить Юйчжан-вана. Все чиновники и сановники склонились перед Сяо Ци в знак уважения.

Три тысячи кавалеристов еще раз ступили через ворота Чаоянмэнь. Вдоль дороги подняли флаги, развевались на ветру знамена. Все присутствовавшие склонили перед Сяо Ци головы.

Сяо Ци сменил свои испачканные дорожной пылью доспехи и прибыл ко дворцу в придворных одеждах вана. Я собственноручно помогла ему одеться в парадную мантию из узорчатого шелка с вышитым золотом свернувшимся драконом и убрала его волосы под тянгуань [185] с изображением летящих драконов. Его смертоносный, внушающий ужас меч я забрала и вручила ему меч сияющей Луны и звезд. Впервые со дня свадьбы я переоделась в парадные одежды, положенные ванфэй, – красные одежды с пурпурными лентами, на парадном поясе покачивались яшмовые подвески и девять драгоценных украшений, инкрустированных золотом. Мы ехали в императорской повозке в сопровождении почетного караула до самого Небесного дворца.

Скинув боевые доспехи и сменив их парадными одеждами, проделав долгий путь из пограничной крепости, Сяо Ци наконец ступил в Небесный дворец. Глядя через шторку в императорской повозке на его гордую фигуру, теперь я точно поняла, что отныне этот герой, генерал Юйчжан-ван, стал самым могущественным человеком Поднебесной. Когда-то я наблюдала за ним издалека и была так напугана его мощью, что даже не решалась поднять на него глаза. Но сегодня, когда я стала Юйчжан-ванфэй, я ехала с ним рядом. И мы вместе перешагнули порог императорского дворца.

Запретный город – именно здесь я родилась и выросла. Не сосчитать, сколько раз я смотрела с башни на город, чтобы узнать, что же там, за стенами. Тогда я никогда не думала, что настанет день, когда я, ступив на порог императорского дворца, буду взирать на всех с высоты.

Наследный принц был облачен в желтый халат, на голове – золотая корона. Лицо его сияло от счастья. Он выглядел совсем как в былые дни. Позади него стоял мой отец в пурпурном халате с украшенным яшмой поясом [186]. Как и прежде – напыщенный и манерный. Старший брат был одет в серебристо-зеленые одежды – с годами он стал только красивее, точно яшмовое дерево. Встречали меня самые близкие родственники. Несмотря на военное положение, встреча проходила торжественно и очень впечатляюще. В тот момент, когда отец встретился со мной глазами, он слегка улыбнулся – в лучах солнца засеребрилась седина на его висках. До моего отъезда волосы его были без проседи.

Сяо Ци спешился в десяти чжанах [187] от входа во дворец, я вышла из императорской повозки с колокольчиками и медленно пошла рядом с ним. С каждым шагом я приближалась к отцу.

На восьмой лунный месяц солнце в столице слепило глаза до боли. Глядя на отца в солнечном ореоле, я до сих пор не могла поверить в реальность происходящего.

– Презренный слуга прибыл с опозданием, чем встревожил его величество. Молю о прощении!

Голос Сяо Ци звучал звонко и ритмично. С достоинством он опустился на колено, однако голову не склонил. Я последовала его примеру и также опустилась на колени, лицом к отцу и старшему брату.

– Юйчжан-ван тяжело трудился, заслуги его огромны!

Наследный принц выступил вперед и помог Сяо Ци встать. От слов наследного принца веяло великодушием и почтением. Я опустила голову, потупив взгляд и незаметно расплываясь в улыбке, – сердце залилось приятным теплом… Как долго ему пришлось заучивать эти слова? Он не произнес бы их даже под угрозой смерти. Наследный принц держался с положенным ему достоинством, но в его глазах была прежняя беззаботность.

Вдруг перед глазами колыхнулся подол пурпурного халата – я подняла голову и встретилась взглядом с отцом. Тоска и боль, что я сдерживала все эти годы, словно прилив накрыли меня с головой. Слишком поздно я поняла, что была не готова к этой встрече.

– Отец… – выдохнула я, в ответ на что отец чуть склонил голову на глазах всех министров.

Сяо Ци – удельный ван, а я – его жена. По статусу я превзошла собственного отца. Несмотря на это, я поклонилась отцу.

– Ванфэй просит не церемониться.

Теплые руки отца коснулись меня, и я почувствовала, как он помогает мне встать, – лицо его оставалось невозмутимым, но я чувствовала, как дрожат его руки.

Несмотря на то что мой отец стал для Сяо Ци частью семьи, он по-прежнему обращался к нему «господин канцлер».

Глядя через плечо отца, я увидела улыбку своего брата. Он спокойно смотрел на меня, но потом перевел взгляд на Сяо Ци. В его сияющих от радости глазах я заметила едва различимую тень печали. Сердце мое сжалось от тоски. Поджав губы, я подняла голову и попыталась улыбнуться.

В окружении гражданских и военных чиновников наследный принц повел нас во дворец. Сяо Ци шел слева от меня, а отец – справа. В боковом зале меня приветствовал придворный евнух. Через золотой занавес, разделяющий помещение, я издалека увидела, как на красных ступенях на коленях стояли министры, опустив головы. Императора сразила тяжелая болезнь. Этот неуклюжий, иссохший старик в парадном платье был совсем не похож на того справедливого и воодушевленного государя, которого я знала в детстве. Его будто подменили.

Рядом с ним стояла императрица в парадном платье и фениксовой короне – во всем дворце не было равных ей. Я не могла разглядеть выражение ее лица, но ясно видела расшитое драгоценностями ярко-красное платье и необыкновенной красоты макияж. Она, как и прежде, оставалась непреклонной и блистала перед другими, не позволяя себе проявлять слабость. Только два близких человека смогли получить все, чего только желали, – ее муж и сын. И сейчас она сидела возле своего мужа, которому посвятила золотые годы своей жизни, – возле медленно умирающего императора. Он уже почти дошел до конца своего пути, а ей суждено остаться одной в скорби и печали до конца своих дней.

Я молча смотрела на тетю сквозь занавес. Рядом со мной в полной тишине собрались служанки, с печалью глядя на меня. Сколько глаз сейчас устремлены на этот глубокий, как бездонное море, дворец? Сколько людей – коварных и нет – наблюдали за императором? В этом мире, где беспрерывно царит смута, никто не знает, сколько людей следит за нами.

У императора уже не было власти – его обязанности исполнял наследный принц. Когда он вышел ко двору, то объявил высочайшую волю императора, а также наградил почестями тех, кто способствовал подавлению мятежа. Канцлер удостоился титула тайши [188], Юйчжан-ван – титула тайвэй [189], Сун Хуайэнь и другие генералы были повышены до третьего ранга, Му Ляня возвели в звание и также повысили до третьего ранга.

Мятежники в лице второго принца Цзылюя, Цзяньнин-вана и Чэнхуэй-вана были понижены до простолюдинов за искажение императорского повеления и стремление узурпировать трон. Остальных приверженцев мятежников обвинили в преступлениях за попытки организации восстания. Полный гражданскими и военными чиновниками двор залили восторженные возгласы. Отец и Сяо Ци стояли рядом, но между ними чувствовалось незримое напряжение.

Медленно сомкнув веки, я вдруг почувствовала, как по нефритовым ступеням дворца стекает бурлящая кровь. Это битва за императорский трон – не на жизнь, а на смерть. Павшие, обратившись в пыль, будут навеки погребены под блистательным величием небес. Когда все закончилось, тетя увела императора и чиновники удалились.

Сяо Ци улыбался и разговаривал с моим отцом, они вели себя как мудрые и почтительные тесть и зять. Старший брат слегка поклонился и ушел – вероятно, он не желал общаться с Сяо Ци. Мне так хотелось позвать брата, побежать за ним до самого дома, так хотелось увидеть матушку… А я просто сидела, боясь пошевелиться.

Я вернулась домой, но уже не могла делать все, что вздумается. Избалованная Шанъян-цзюньчжу, не знавшая ни печалей, ни забот, могла смело прибежать в родительский дом. Однако Шанъян-ванфэй должна ни на шаг не отходить от Юйчжан-вана и следить за каждым своим поступком.

Наблюдая, как брат все дальше и дальше уходил от дворца, я опустила взгляд и посмотрела на свои руки. Сидя в оцепенении, я вдруг вспомнила день своей свадьбы, мой великолепный наряд, то, что я сидела перед всеми и наблюдала, как служанки все делают за меня, а я только и могла, что молча сидеть не двигаясь, точно безупречная нефритовая кукла.

– Императрица приглашает Юйчжан-ванфэй на аудиенцию, – донесся до меня высокий голосок.

Обернувшись, я увидела придворного евнуха в красно-бурых парчовых одеждах. Это был евнух Сюэ – я сразу узнала его. Он много лет служил моей тете. Он поклонился – все лицо его расплылось в улыбке – и сказал:

– Мы так давно не виделись. Ванфэй еще помнит старого слугу?

Покинув двор, тетя сразу же велела пригласить меня к себе. Я не знала, как буду говорить с ней. От этих мыслей я не могла успокоиться. Неохотно улыбнувшись, я ответила:

– Евнух Сюэ, давно не виделись.

– Прошу ванфэй проследовать в покои императрицы.

С этими словами он сопроводил меня. Знакомые коридоры, павильоны, сады, зеленые деревья… Я опустила голову, не в силах смотреть по сторонам – это было невыносимо. Вокруг дворца Чжаоян все было как прежде… Я остановилась на пороге, молча постояв какое-то время. Отослав служанок, я медленно перешагнула порог.

Прежде, когда я входила и выходила из дворца Чжаоян, мне никогда не требовалось докладывать об этом евнуху. Сегодня, когда стража увидела меня, они почтительно склонили головы и отступили. Евнух Сюэ опустился на колени и доложил:

– Докладываю императрице – прибыла Юйчжан-ванфэй.

Звон подвесок и колец на поясе императрицы, поспешные шаги, хорошо знакомые запахи благовоний вдруг перенесли меня в прошлое.

– Это А-У?

Тетя быстро вышла из-за ширмы и подошла. Она не успела переодеться и заметно суетилась. Наконец, когда она приблизилась, я смогла ясно разглядеть ее лицо. И я была в ужасе от увиденного… Плотный слой пудры уже не мог скрыть глубокие морщины на ее лбу и в уголках глаз. В этом году я возвращалась в столицу на Праздник фонарей [190] и видела ее, но за бóльшую часть года она словно постарела сразу на десять лет! Я стояла от нее всего в нескольких шагах, она смотрела на меня рассеянным взглядом.

– Это А-У?

Тетя изящно улыбнулась и прищурилась, стараясь рассмотреть меня. Я тут же бросилась к ней.

– Тетя! Это я!

Как вдруг я увидела вспышку холодного света. Я видела, как блестит сталь на солнце, чувствовала холод мечей, знала, что такое дух истребления, и мне знакомо чувство опасности.

– Берегись!..

Не раздумывая, я бросилась к ней и оттолкнула в сторону. Почти в тот же момент я увидела, как метнулась фигура в красно-бурых одеждах. Рука его взметнулась над головой, и в сжатом кулаке заискрился клинок.

– Я убью тебя, чудовище!

Толкнув тетю, я упала рядом с ней. Вспышка света пронеслась мимо, разрезая воздух. Обхватив тетю, я закрыла ее своим телом. От холодного блеска клинка я зажмурилась, по спине пробежал холодок. Я слышала, как кричали служанки. Подняв глаза, я увидела свирепую физиономию евнуха Сюэ – его круглое розовое лицо пугающе исказилось. Короткий клинок в его руке едва не задел меня. Вдруг сзади его схватила Юйсю – одной рукой она вцепилась в его запястье с клинком, а сама яростно укусила его за локоть. Евнух заорал от боли, перехватил клинок и попытался резануть Юйсю по шее.

– Сюда! Скорее! Здесь убийца! – кричали служанки. Кто-то бежал, а кто-то пытался сбить евнуха с ног.

Евнух покачнулся и ударил Юйсю в плечо. Я помогла тете подняться, и мы побежали к выходу из дворца. Стража и мои служанки, услышав шум, бросились нам навстречу. Коридор во дворце Чжаоян казался бесконечным. Когда прибыла подмога, тетя вдруг запуталась в подолах юбок и споткнулась. Пытаясь удержаться на ногах, она невольно потянула меня на себя, и мы обе повалились на пол. Тетя завизжала:

– Сюда!..

Сквозь тяжелые парадные одежды я почувствовала неприятный холодок, как вдруг вспомнила, что носила с собой кинжал Сяо Ци! Вдруг раздался нечеловеческий вопль – но я не могла разобрать, женский он был или мужской. Стиснув зубы, я достала кинжал, с трудом встала и увидела залитую кровью Юйсю – она вцепилась в ногу евнуха Сюэ. Тот, стоя ко мне спиной, поднял клинок и снова ударил Юйсю.

Схватив кинжал двумя руками, я двинулась к евнуху, вложив все свои силы и мужество в пять цуней [191] кинжала, способного рубить железо, как глину. Я слышала, как лезвие входит в плоть до самой рукояти. Я резко выдернула кинжал, и на меня хлынула кровь евнуха. Все перед глазами затянуло алой пеленой. Тело евнуха Сюэ напряглось, он медленно развернулся ко мне и пристально посмотрел прямо в глаза, поднимая руку с клинком. Позади него тут же появился императорский гвардеец, выбил из его рук оружие, ударил по ногам и пригвоздил алебардой к полу! Пухлое лицо евнуха побелело, кровь хлынула из его рта. Перед смертью он лихорадочно засмеялся и сказал:

– Ваше величество, ваш старый слуга бесполезен!

Из моего тела словно вытащили все кости, я не решалась выпустить кинжал из рук и чувствовала, как по телу бегут холодные струйки пота. Все произошло так быстро, в одно мгновение – вспышка света, убийство, жизнь оборвалась, и явилась смерть… и время застыло.

– А-У! А-У! – Лежащая на полу дрожащая тетя потянулась ко мне.

Я поспешно наклонилась, чтобы помочь ей встать, но поняла, что меня тоже трясет, ноги меня не держали, и я медленно опустилась рядом с ней на колени.

– Ты не ранена?

Она обхватила меня, быстро начала исследовать мое тело руками, но, когда дотронулась до моих залитых кровью ладоней, вдруг снова закричала.

– Тетя, не бойся, я в порядке, все хорошо…

Я крепко обняла ее и с удивлением обнаружила, как сильно она похудела. Я как будто обнимала несколько тоненьких косточек. Какое-то время тетя смотрела прямо на меня потухшим взглядом, затем раздраженно выдохнула и сказала:

– Хорошо, с тобой все в порядке. С нами все в порядке.

Солдат опустился на колено и доложил:

– Докладываю императрице! Убийца Сюэ Даоань мертв!

Тетя вдруг напряглась всем телом и разразилась гневом.

– Ничтожество! Вы все – ничтожество! Убить меня вздумали?!

Стража и служанки попадали на колени, боясь лишний раз вздохнуть. Я обернулась и увидела Юйсю, лежащую на земле в луже собственной крови. Я закричала, требуя позвать императорского лекаря, а страже приказала осмотреться – у евнуха могли быть сообщники. Юйсю была тяжело ранена и потеряла сознание; кроме нее пострадали еще две служанки. Ляо-гугу – нюйгуань [192], которой тетя доверяла больше всех, – получила удар в шею и моментально скончалась.

Осмотревшись и взяв себя в руки, я гневно закричала:

– Немедленно отправить гвардейцев в Восточный дворец – защищать его высочество наследного принца! Направьте дополнительную охрану во дворец Чжаоян. Передайте Юйчжан-вану и канцлеру, чтобы немедленно прибыли в покои императрицы! О случившемся никому не рассказывать – если поползут хоть малейшие слухи, все во дворце Чжаоян будут безжалостно казнены!

Свои и чужие

Тетю сопроводили в ее покои, служанки помогли мне умыться и переменить платье, а евнухи быстро отмыли полы от крови. Я осмотрела Юйсю – ее ранили в плечо. Несмотря на то что она потеряла много крови, ее жизни ничего не угрожало.

Когда служанка помогала мне раздеться, она коснулась моей руки, и я вдруг почувствовала невыносимую боль. Мне не удалось тогда увернуться от удара евнуха, и лезвие задело левую руку. К счастью, рана оказалась неглубокой.

Волосы тети были растрепаны и торчали во все стороны, лицо казалось обескровленным, а ее пышные парадные одежды с золотыми украшениями – запятнаны кровью. Она не подпускала к себе служанку, чтобы та помогла ей переодеться. Она свернулась калачиком у изголовья кровати и что-то бормотала себе под нос. Когда служанка подала ей чашу с отваром лекарственных трав, помогающих успокоиться, тетя опрокинула ее.

– Прочь, уходите! Вы все, ничтожные рабы, желаете мне смерти! Ничего у вас не выйдет!

Я попросила служанку побыстрее перевязать мою рану и поспешила к тете, чтобы крепко обнять ее. Сердце сжималось от горя.

– Тетя, не бойся, А-У здесь, никто не причинит тебе зла!

Дрожащей рукой она коснулась моего лица – руки ее были холоднее льда.

– Это правда ты, А-У… А-У не ненавидит меня…

– Тетя снова шутит… – Глаза обожгли слезы. Заставив себя улыбнуться, я сказала: – Твое платье в крови, давай я помогу тебе переодеться, хорошо?

На этот раз она перестала сопротивляться и позволила дворцовой служанке переодеть и умыть ее. Тетя смотрела на меня с улыбкой на лице, но во взгляде затаилась грусть. Ее взгляд душил меня – я невольно отвела глаза, стараясь скрыть раздирающую сердце печаль. Вдруг я услышала, как зазвенел ее голос:

– Ты ненавидишь тетю?

Я подняла взгляд на ее измученное лицо, сердце разрывалось от противоречивых чувств. Она вырастила меня, любила как родную дочь, она обожала меня, но в то же время я была для нее не больше, чем шахматная фигура, которую она собственными руками вышвырнула из дворца, обманула и бросила. Раньше, когда ветер и иней [193] тревожили меня, бывало, что я обижалась на нее. Тогда я не очень понимала, как дóлжно относиться к ней? Как к императрице или все-таки как к родной тете? Однако в тот момент, когда евнух бросился на нее, я без колебаний поспешила на помощь, рискуя своей жизнью. Глядя на ее несчастное, изможденное лицо, я почувствовала, как сердце мое словно пронзили тысячи иголок и не осталось в нем места для обид. Погладив ее по худым плечам, аккуратно поправив спутанные волосы, я тихо сказала:

– Тетя так сильно любит А-У, как А-У может ненавидеть тетю? Наследный принц скоро вступит на престол, вы получите титул тайхоу [194], станете самой уважаемой и дорогой матерью во всей Поднебесной. Тетя должна быть счастлива.

Губы тети изогнулись в едва заметной улыбке, в растерянном взгляде появился легкий блеск. Она посмотрела на меня и сказала:

– Верно. Мой сын скоро станет императором. Я хочу, чтобы он занял драконий престол, чтобы множество поколений восхваляли его как хорошего императора!

Я внимательно посмотрела в ее глаза, пытаясь понять, насколько ясно она видит.

– Но он ненавидит меня! Они все ненавидят меня!

Она крепко сжала мою руку, и я почувствовала, как она дрожит. В уголках ее глаз собрались морщинки.

– Он не хочет говорить со мной, отказывается видеться! Он мне жизнь сломал! Он пытается низложить меня! Шлет людей, чтобы убить меня! Меня ненавидит даже родной сын! Что я сделала не так?! Я столько лет думала о тебе, терпела тебя, во всем потакала тебе… Что тебе еще от меня нужно?!

Тетя вдруг громко рассмеялась, цепляясь за меня и не отпуская, пока смех не сменился кашлем. Ее глаза полыхали от отчаяния и печали, а ногти начали впиваться мне в кожу. Служанки бросились к ней, пытаясь удержать. Я же настолько перепугалась, что не могла понять, о чем она говорит. Что бы я ни говорила, мои слова не успокаивали ее. Напротив – она только сильнее раздражалась и выходила из себя. Придворный лекарь еще не пришел, сердце мое сжималось от тревоги. Вдруг прибежала юная дворцовая служанка – в руках она сжимала едва заметный пузырек. Встав передо мной, она очень быстро заговорила:

– Ванфэй, рабыня видела, как Ляо-гугу давала императрице это лекарство. Каждый раз, когда императрица выходит из себя, ей нужно принять лекарство из этого нефритового пузырька.

Этой хрупкой и миловидной дворцовой служанке на вид было не больше четырнадцати-пятнадцати лет. Нахмурившись, я забрала пузырек из ее рук – внутри плескалась изумрудная жидкость с нежным ароматом лекарственных трав.

Тетя злилась только сильнее, она кричала во весь голос и громко ругалась. Больше она меня не узнавала. Молодая служанка, низко склонившись, отошла в сторону. В этот момент с порога донесся голос другой служанки:

– Докладываю ванфэй – Юйчжан-ван и канцлер прибыли ко дворцу!

– Скажи им, чтобы ждали снаружи!

Тетя так громко ругалась и несла бред – как она в таком состоянии сможет приветствовать господ? Без колебаний я влила лекарство тете в рот. Продолжая биться в руках служанок, она постепенно успокоилась. С уставшим видом тетя легла в постель и заснула. У меня внутри все сжалось от переживаний, когда я посмотрела на ее измученное лицо. Уже собираясь встать, я вдруг заметила торчащий из-под подушки край шелкового носового платка. Переведя взгляд на лоб тети, я заметила, что на нем искрились капельки холодного пота. Вздохнув, я достала платок и утерла пот. Вот только платок был странный: мятый, пожелтевший от старости, с пятнами от чернил. Развернув его, я увидела едва заметную строчку текста: «Цинь и сэ [195] в руках твоих, будет радости полон дом» [196]. Я присмотрелась, стараясь понять, кому принадлежит этот сильный, но изящный почерк. Сердце мое пропустило удар – во всей Поднебесной не было второго человека, который мог бы написать эту строку, – он единственный, кто среди всех при дворе и в народе славился своей каллиграфией. Все высокопоставленные лица и ученые пытались копировать его стиль письма, который в народе прозвали «теплым почерком». Его имя едва не сорвалось с моих губ – Вэнь Цзуншэнь, второй канцлер, осужденный за сговор с внешним врагом с целью совершения мятежа. Когда его бросили в тюрьму, тетя подала ему отравленное вино.

Покинув покои, я увидела отца и Сяо Ци – сердце мое смягчилось и силы покинули тело.

– А-У! – крикнули они в один голос и бросились ко мне.

Сяо Ци, оказавшись впереди, схватил меня за плечи и строго спросил:

– Ты ранена?

Отец остановился и медленно опустил застывшую в воздухе руку. Увидев это, мне стало совсем грустно. Вырвавшись из объятий Сяо Ци, я бросилась в объятия отца. Отец вздохнул и крепко обнял меня… Его объятия были такие же теплые, как в моих воспоминаниях.

– Все хорошо.

Он нежно похлопал меня по спине, и я закусила губу, чтобы сдержать слезы. Только теперь я почувствовала, как похудел мой отец, – плечи его уже не такие широкие, как в моих воспоминаниях.

– Если будешь продолжать вести себя как избалованный ребенок, муж будет смеяться над тобой.

Отец слабо улыбнулся и мягко отстранил меня от себя. Сяо Ци тоже улыбнулся и сказал:

– Она постоянно плачет. Похоже, господин тесть избаловал ее.

Отец рассмеялся, но приводить аргументы в свою защиту не стал. Мягко щелкнув меня по лбу, он сказал:

– Ты погляди, репутация твоего лаофу хуже некуда.

Они болтали и шутили как самые обычные отец и сын… Однако в душе я понимала, что эти двое мужчин просто пришли к молчаливому согласию ради меня. Я – дочь канцлера, жена Юйчжан-вана, девушка, которую они любили и оберегали. Но даже если их молчаливый союз продлится лишь мгновение, я все равно буду самой счастливой женщиной на свете.

Наконец, они узнали о евнухе и покушении на императрицу. Я подробно рассказала обо всем, что произошло. Отец и Сяо Ци обменялись взглядами, выглядели они серьезно. Пусть кровь и смыли, вокруг царила напряженная атмосфера. Глядя на встревоженное лицо отца, я обеспокоенно сказала:

– Тетя не пострадала, но она очень перепугалась. Сейчас она не в лучшем расположении духа…

Отец ничего не ответил. Он нахмурился, а тревога на его лице только усилилась. Сяо Ци тоже нахмурился и спросил:

– Что с ней?

– Сейчас она спит… – Я на мгновение замолчала, нерешительно посмотрела на отца и продолжила: – Она говорила какие-то глупости и уснула сразу, как приняла лекарство.

– Кто-нибудь еще слышал, что она говорила? – строго спросил отец.

Он не спрашивал, что именно она говорила, но его волновало – слышал ли ее кто-то еще. Я сразу поняла, что мой отец знал куда больше. Шелковый платок я спрятала в рукаве. Потупив взгляд, я спокойно ответила:

– Рядом больше никого не было. Там были только я и тетя. Она говорила несвязно, я сама не понимала ее речей.

Отец облегченно выдохнул.

– Императрица тяжело трудилась все эти дни. Ей пришлось непросто из-за такого сильного испуга. Все в порядке.

Я молча кивнула – в горле встал ком, а сердце объяло холодом.

Сяо Ци нахмурился и спросил:

– Ты сказала, что убийцей был старый дворцовый евнух?

Я уже хотела ответить, но отец холодно перебил меня:

– Сюэ Даоань, этот ничтожный раб. Несколько месяцев назад его бросили в Цзиньшань-сы и понизили в должности.

– Как? Почему?

Я удивилась, что в Цзиньшань-сы занимались задержанием рабов, пониженных в должности. Они и без того выполняли самую тяжелую и неблагодарную работу. Сюэ Даоань больше десяти лет служил моей тете и был известной фигурой при императорском дворе. Когда я в последний раз посещала дворец Чжаоян, он еще служил там.

– Однажды этот раб не подчинился воле императрицы и без разрешения вошел во дворец Цяньюань. Тогда и начали говорить, что он зазнался и его нужно забить палками до смерти. – Отец нахмурился. – К сожалению, императрица слишком мягкосердечна. Она помнила о его долгих годах службы, потому он и отделался лишь заключением в Цзиньшань-сы. Никто не знал, что этот раб – человек императора и что все десять лет замышлял заговор против императрицы.

Я удивленно спросила:

– Как тогда человек, которого заключили в Цзиньшань-сы, смог сбежать и передать мне указ императрицы?

Лицо отца стало белее мела.

– Чжаоян очень хорошо охраняется, этот раб не смог бы так просто пробраться внутрь. Вероятно, что у него появился план. Он воспользовался тобой как прикрытием, чтобы пробраться во дворец. Однако ему неведомо, какая сейчас погода во дворце.

Сяо Ци пробормотал:

– Возможно, что своими силами он мог сбежать из Цзиньшань-сы – достаточно переодеться, а вопрос с охраной решить клинком… Однако без тайных сообщников, боюсь, это невозможно.

– Верно. Я отправил дополнительную стражу в Восточный дворец, чтобы помешать его сообщникам причинить вред наследному принцу.

Посмотрев на отца, я сказала с тревогой:

– Во дворце много преданных императору служанок и евнухов. Если наследный принц будет продолжать прятаться, могут возникнуть проблемы.

– Лучше убить по ошибке, чем случайно упустить убийцу. Невозможно будет предугадать все дурные последствия, если хотя бы одна рыба ускользнет из сети [197].

Сяо Ци холодно посмотрел на отца и сказал:

– Сяо-сюй [198] считает, что это дело серьезнее, чем мы думаем. Сообщником может быть кто угодно – от охраны внутренних покоев дворца до дворцовых служанок. Нужно проверить каждого, одного за другим, – так мы отыщем сообщников.

Мое сердце сжалось – я сразу поняла намерения Сяо Ци. Он всегда пользовался любыми благоприятными моментами. Я встретилась взглядом с ним, затем мы вместе посмотрели на отца. Отец сохранял спокойствие, но во взгляде читалась глубина его мыслей. Он спокойно сказал:

– Едва ли. Покои императора охраняются верными и храбрыми людьми, выбранными из тысяч. Такое бывает, что рыба ускользает из сетей. Нет причин беспокоиться.

Взгляд Сяо Ци резал острее ножа. Он сказал:

– Слова тестя разумны, однако императрица и наследник престола обеспокоены безопасностью рек и гор, халатность недопустима!

– Слова зятя также разумны, но это дело дворца – решение должна вынести императрица.

Отец улыбался, после его слов и капле воды было не просочиться [199]. Сяо Ци пытался занять первенство в этом разговоре, но, похоже, ему не хватило места для маневра, чтобы взять реванш. Императорские покои – поле боя без крови, и на этом поле брани Сяо Ци все еще уступал моему отцу.

– Цзю-фу [200] ошибается!

Голос раздался из зала. Наследный принц стоял в окружении стражи с обнаженным мечом в руках. Мы перепугались и поспешно склонились в приветственном поклоне.

– Почему мой цзю-фу столь беспечен?! Откуда такая уверенность, что бунтовщики не нанесут новый удар?! Даже людям матери-императрицы нельзя доверять! Кто тогда будет нести ответ за безопасность Восточного дворца?!

В крайнем раздражении он осыпал моего отца вопросами, покачивая мечом в воздухе.

– Презренный слуга признает свою вину!

Отец был крайне зол, но при этом беспомощен. Что он мог сделать наследнику, окруженному стражей?

Принц с улыбкой огляделся вокруг. Когда он открыл рот и хотел что-то сказать, я холодно посмотрела на него. Он ошеломленно взглянул на меня, голос его стал тише.

– Юйчжан-ван прав, никому из этих рабов нельзя доверять. Я собираюсь проверить каждого и не позволю предателям пробраться в Восточный дворец!

Сяо Ци слегка улыбнулся.

– Его высочество мудр. Безопасность Восточного дворца – залог безопасности Поднебесной.

Принц несколько раз кивнул – гордость захлестнула его. Ему понравилась похвала Сяо Ци.

Глядя на багровое лицо отца, я тайно вздохнула. Наследный принц всегда был упрямым и непослушным ребенком, тетя была с ним строга, а император часто ругал. За исключением дворцовых служанок и евнухов, мало кто хвалил его и поддерживал его идеи. Теперь он пользовался похвалой Сяо Ци. Вот только Юйчжан-ван вынужден подчиняться ему. Боюсь, наследный принц в сердцах считал Сяо Ци человеком, которому можно полностью доверять.

Наконец, отец сердито заговорил:

– Ваше высочество, не стоит слишком сильно переживать. Императорская гвардия сможет защитить Восточный дворец.

Наследник выпалил:

– Если бы от императорской гвардии была польза, позволили бы они сбежать этому задохлику Цзылюю?

Как только эти слова сорвались с его губ, все разом переменились в лицах. Он сам ошеломленно глянул на моего отца.

Цзылюй сбежал после смерти своего шуфу. Смерть шуфу была нашей общей болью, но никто не решался говорить об этом, однако все задавались этим вопросом: как ему удалось сбежать?

Я видела, как напряглось лицо отца, – он был на грани ярости. Он сделал шаг вперед, и прежде, чем я успела остановить его, увидела, как он поднял руку и ударил принца. Эта пощечина ошеломила всех. Сяо Ци в ужасе застыл на месте, окружающая наследника стража не знала, что делать, – наследного принца унизили прямо во дворце, при всех, а виновником оказался канцлер и его подчиненные. Их следовало немедленно схватить, но никто даже не шелохнулся.

Меч выпал из рук наследного принца и со звоном ударился о пол. Наследник закрыл щеку рукой.

– Ты… цзю-фу… зачем… – Голос его дрожал.

Отец впился в него взглядом, его борода дрожала от гнева.

– Ваше высочество, умерьте гнев!

– Отец, не серчайте!

Я крикнула одновременно с Сяо Ци. Он сделал шаг вперед и закрыл принца собой, а я быстро схватила отца за руку. Сяо Ци махнул рукой, приказав стражникам отступить. Во дворце осталось только четверо.

Раздраженно взмахнув рукавом, отец вздохнул и сказал:

– Когда ты будешь хоть немного походить на наследного принца?!

Сяо Ци поднял меч наследника и вернул его тому в ножны.

– Тесть, пожалуйста, выслушайте сяо-сюя. Пусть меч вначале всегда острый, его все равно нужно затачивать. Его высочество еще молод, но наступит день, когда он будет править миром. Император болен, а наследный принц исполняет его обязанности. Настало время его высочеству набраться опыта. По моему скромному мнению, опасения его высочества не лишены смысла. Господин тесть, прошу, подумайте дважды.

Его слова были направлены на увещевание отца, но на самом деле обращены к наследному принцу. И слова эти невозможно было опровергнуть. Принц посмотрел на него с огромной благодарностью во взгляде.

Отец холодно фыркнул, взгляд его переменился, и он пристально посмотрел на Сяо Ци – тот оставался спокойным, но взгляд его был острее клинка. Меч обнажен, и натянута тетива самострела[201] – эти двое снова начали враждовать.

Сердце мое сжалось от волнения, ладони вспотели.

Наследный принц пристально смотрел на этих двоих – похоже, теперь он, наконец, понял, какие между ними были отношения. Он обеспокоенно перевел взгляд на Сяо Ци. Выражение лица Сяо Ци резко переменилось, и он пристально посмотрел на принца – тот в беспомощном замешательстве застыл на месте. Он всегда трепетал перед отцом, но сейчас его разрывало от эмоций – он перепугался подосланного убийцы, а также, заняв трон, зазнался от успехов. Более того, вопреки обыкновению, отец разозлился и у всех на глазах опозорил его.

Не стерпев смущенного вида наследника, я постаралась вывести его из затруднительного положения и сказала:

– Императрица напугана. Ваше высочество, пожалуйста, навестите ее.

Вдруг отец снова повысил голос:

– Императрице дóлжно поправляться на покое! Не нужно беспокоить ее своей болтовней и чушью! Возвращайся в Восточный дворец!

Наследный принц резко поднял голову, лицо его вспыхнуло от гнева, и он, повысив голос, выпалил отцу:

– Это я несу чушь? Неужели в глазах цзю-фу все, что я говорю, – лишь болтовня и чушь? Неужели я хуже А-У? Сегодня чуть не убили мою мать! Боюсь, что следующим буду я! Я лишь хочу, чтобы Юйчжан-ван ввел свои войска в императорский город! Что в этом плохого? Какой из меня император, если я даже себя защитить не могу?!

– Замолчи! – Отец снова пришел в ярость.

Я хотела вмешаться, но поймала спокойный взгляд Сяо Ци – лучше пока держать язык за зубами.

– И я отдам этот приказ! – Лицо наследника раскраснелось. Он громко и выразительно сказал: – Юйчжан-ван – слушай мой приказ! Как наследный принц, исполняющий обязанности императора, я приказываю немедленно ввести войска в императорский город, выследить мятежников и защитить императорскую семью!

Сяо Ци опустился на колено:

– Подчиненный принял указ!

И тут мы услышали, как закашлялась тетя. Похоже, она проснулась.

Отец пристально посмотрел сначала на принца, затем на Сяо Ци и, наконец, развернулся, чтобы взглянуть на меня. Лицо его побелело, а ярость в его глазах сменилась разочарованием и сожалением. Мы стояли напротив него не шелохнувшись. Наследный принц, которого он всегда считал бесполезным, отвернулся от него и доверился Сяо Ци. Отец тихо рассмеялся и сказал:

– Хорошо… Хорошо… Наследный принц мудр. В таком случае ваш старый слуга вынужден откланяться!

Когда мы покинули дворец, уже было темно. Сяо Ци ехал верхом впереди, а я одна ехала в императорской повозке. Всю дорогу я молчала. Когда повозка отъехала от ворот, я устало закрыла глаза. Только сейчас я почувствовала боль от пореза на руке. В голове проносились путаные мысли, а сердце сжималось от тупой боли. Но у меня не осталось сил ни на радости, ни на печали.

Императорская повозка остановилась у резиденции Юйчжан-вана, построенной в соответствии с указом императора. Я не ступала сюда ни разу с того дня, как на следующий день после свадьбы в гневе покинула столицу. Занавес повозки колыхнулся – я увидела Сяо Ци. Улыбнувшись, он протянул мне руку и сказал:

– Мы дома.

Я на мгновение растерялась – от этих двух слов сердце мое застыло в груди. Да… Мы были дома. Это – наш дом. Над красными воротами [202] висела доска с позолоченными иероглифами. Надпись гласила «Резиденция Юйчжан». В темноте ночи ярко светили внутренние лампы, на входе слуги и служанки преклонили колени, чтобы приветствовать нас.

Сяо Ци помог мне спуститься из повозки и случайно коснулся раны. Было больно, но я стерпела и промолчала. Он остановился и взглянул на меня – между его бровей залегла знакомая складка. Только он хотел что-то сказать, как из резиденции вышли несколько привлекательных служанок в легких, парящих белых платьях [203]. Они медленно ступали прямо к нам. Мы обменялись с Сяо Ци растерянными взглядами. Последними вышли две красавицы – одна в красном, другая в зеленом. Они низко поклонились нам и выстроились с другими красавицами в два ряда по обе стороны от нас.

Из освещенной комнаты медленно вышел мой старший брат. Высокий, с прямой спиной и чувством собственного достоинства, красавец в скромных одеждах с широкими рукавами, в серебристом, чистом свете выглянувшего из-за крон лунного диска. Улыбнувшись, он широким шагом направился к нам – рукава развевались на ветру, будто в лунном свете к нам ступал изгнанный в бренный мир небожитель.

Сяо Ци улыбнулся. Опомнившись, я воскликнула:

– Гэгэ! Что ты здесь делаешь?

Он поприветствовал сначала Сяо Ци, а затем шутливо улыбнулся мне.

– Я здесь, чтобы встретить свою мэймэй и своего мэй-сюя [204] и поздравить с возвращением домой!

Глядя на восхитительную вышивку на его одеждах, я задумалась. Я ожидала, что, когда увижу брата, меня переполнят всевозможные эмоции, однако сейчас, в смятении чувств, я даже не знала, смеяться мне или плакать.

– Не нужно было…

Все это выглядело как-то фальшиво – раньше я сказала бы об этом прямо, но сейчас, поскольку Сяо Ци был рядом, я должна была держать лицо. Горько улыбнувшись, я сказала:

– Слишком торжественно.

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– Благодарю за любезность, ты хорошо потрудился.

Пропустив мои поддразнивания мимо ушей, он улыбнулся и обратился к Сяо Ци:

– А-У у нас избалованный ребенок, слишком разборчивой выросла. Я переживал, что ваши новые служанки не знают о ее предпочтениях и о том, что ей не нравится, поэтому специально позвал сюда своих. В доме все устроено согласно вашим привычкам. Взглянете?

С Сяо Ци он говорил достаточно невозмутимо, а последнее предложение сказал мне с улыбкой. В его глазах я видела огромную любовь ко мне… Я оторопела. Сердце сжалось от горести, глаза обожгло от слез.

Сяо Ци поблагодарил его за доброту и пригласил пройти внутрь, но он отказался.

– На том и покончим. Сегодня у меня еще много дел. Устроим семейную пирушку как-нибудь в другой раз. Еще успеем собраться вместе.

Сяо Ци слегка поклонился, не обращая внимания на хладнокровность брата.

Я знала, что брат держит на Сяо Ци обиду, но что я могла с этим поделать? Улыбнувшись Сяо Ци, я сказала:

– Я провожу гэгэ.

Его повозка стояла недалеко от нашей резиденции. Мы медленно шли к ней плечом к плечу, позади ступали его наложницы. Я опустила голову. В голове крутились тысячи слов, но я не знала, что сказать.

– Он – тот порядочный муж? – с тихим вздохом спросил брат.

Он до сих пор помнил ту шутку про Хунлуань… И я помнила. Если в моей судьбе взыграло созвездие птицы Хунлуань, это значит, что я скоро встречу порядочного мужа.

– Ты тогда все правильно рассчитал.

Я улыбнулась и снова замолчала. Брат остановился и взглянул на меня.

– Правда?

В лунном свете я глядела на его сияющее, красивое, как нефрит, лицо, и в его ярких глазах видела собственное отражение. Его всегда нежная улыбка стала надменной.

– Правда, – ответила я мягко, но решительно, спокойно встретив его взгляд.

Он долго смотрел на меня и, наконец выдохнув с облегчением, снова широко улыбнулся.

– Это хорошо.

Я больше ничего не могла с собой поделать. Обняв его за шею, я крикнула:

– Гэгэ!

Он тут же обнял меня и снова тихо вздохнул:

– Ты опять похудела.

Когда я была маленькой, то любила вставать на цыпочки, чтобы крепко-крепко обнять его за шею. И каждый раз удивлялась, как он вырос таким высоким. Но теперь выросла я, правда, мне все равно приходится вставать на цыпочки, чтобы дотянуться до него… Мы будто вернулись в детство. Будто ничего не изменилось.

– Как мама? – Я подняла лицо. – Она знает, что я вернулась в столицу? Хочу завтра рано утром навестить ее… Нет! Я пойду сегодня! Пойду с тобой!

Подумав о матери, я забыла обо всем, что меня волновало. Никогда я не мечтала попасть домой настолько сильно – я хотела броситься к ней прямо сейчас. Брат отвернулся, и я не могла ясно разглядеть выражение его лица. Ответил он не сразу.

– Мамы нет дома.

Я опешила. Брат улыбнулся и добавил:

– Матушка недовольна шумом, поэтому отправилась в Цыань-сы [205], чтобы успокоить сердце. Уже поздно, я навещу ее с тобой завтра.

– Все в порядке… – Я выдавила из себя улыбку, но в сердце царил холод.

Брат сказал, что ее волнует только шум, но это неправда. Я понимала, почему она уехала туда. Моя матушка укрылась в Цыань-сы, потому что боялась, что сердце ее превратится в потухший пепел [206].

Густые брови Сяо Ци нахмурились. Он осторожно поднял мою левую руку, чтобы осмотреть рану. Я видела, как в его глазах заблестела ярость. Не решившись заговорить с ним, я покорно подчинилась, позволив ему нанести лекарство на рану. Движения его были умелыми, но иногда он нажимал слишком сильно, отчего я тихо шипела от боли.

– Теперь ты знаешь, как может быть больно? – Он сохранял невозмутимое выражение лица. – Понравилось демонстрировать свою храбрость и бесстрашие?

Я молча слушала, как он ругал меня, не осмеливаясь поднять голову. Юйчжан-ван не спешил умерить гнев.

– Ладно, отдыхай. Можем продолжить ругаться завтра…

Я лениво легла на кровать и, улыбнувшись, посмотрела на него.

– Тогда пора ложиться спать.

Он беспомощно посмотрел на меня и резко отвернулся. Даже потушив свечу и опустив полог, он не захотел говорить со мной.

Я открыла глаза и впотьмах посмотрела на многослойный навес над кроватью, расшитый изображениями луаня, феникса [207] и шелковой акации. В воздухе витал сладковатый аромат благовоний – он струился, как вода. Все казалось до боли знакомым, будто я вернулась в ту первую брачную ночь: одетая в красное платье, я проспала на великолепном свадебном ложе до самого рассвета. А потом я отправилась домой и больше не возвращалась сюда. Этот великолепный, роскошный дворец возвел император, когда Сяо Ци получил титул вана. Все эти годы он охранял границу и не жил здесь. Даже спустя годы резьба на колоннах выглядела как новая. В этой резиденции мы проведем с ним остаток своей жизни.

– Сяо Ци… – тихо позвала его я.

Он что-то пробормотал в ответ, затем снова повисла тишина. Вдруг он обернулся ко мне лицом.

– Скоро все закончится.

Он вдруг обнял меня – я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую шелковую одежду.

– Понимаю.

Я прижалась щекой к его груди, слушая, как размеренно бьется сердце в его груди.

– Рука болит? – Он осторожно погладил меня по плечам, избегая прикосновения к руке, чтобы не тревожить рану.

Я улыбнулась и покачала головой. Он нанес на рану лекарство, поэтому она болела не так сильно, как сердце… Казалось, он хотел что-то сказать, но вместо этого нежно поцеловал меня в лоб и неслышно вздохнул.

– Давай спать.

Возможно, это было молчаливое раскаяние, но я этого не поняла. Не сдержавшись, я сказала:

– Отец мой стар, а тетя больна… Несмотря ни на что – они не чужие мне люди.

Сяо Ци долго не отвечал. Он крепко сжал мою руку, и наши пальцы переплелись. Я понимала его чувства – он тоже не всесильный.

Утром я проснулась одна, Сяо Ци уже уехал ко двору. Он всегда вставал рано и никогда меня не будил.

Позже утром я пошла навестить Юйсю – ее отправили в резиденцию, и теперь она отсыпалась. От Ниншо до Хуэйчжоу она всегда была рядом со мной и даже рисковала жизнью, чтобы спасти меня. Если бы не она, вцепившаяся в Сюэ Даоаня, он мог бы убить меня. Глядя на ее измученное спящее личико, я тихо сказала:

– Юйсю, я дам тебе все лучшее, чтобы отплатить за то, что ты, рискуя своей жизнью, защищала меня.

Больше всего она была бы счастлива, проснувшись, увидеть перед собой Сун Хуайэня. Однако Сун Хуайэнь несколько дней назад тайно повел свои войска к императорской усыпальнице. Боюсь, что вернется он не скоро. Стоя перед окном, я грустно глядела в сторону усыпальницы. Меня одолевали смешанные чувства – Цзыдань, возможно, все еще был в безопасности.

В тот день, когда Сяо Ци прорвался через перевал Линьлян, он приказал Сун Хуайэню двигаться к императорской усыпальнице и вызволить заключенного в тюрьму императорской гвардией Цзыданя.

Цзыдань – самая серьезная головная боль моей тети. Я всегда переживала, что тетя попытается избавиться от него, чтобы предотвратить грядущие бедствия. К счастью, ее одолевали сомнения. Она не хотела, чтобы наследный принц прославился братоубийством, поэтому оставила Цзыданя в покое. Но теперь, когда Цзыдань оказался в руках Сяо Ци, он стал разменной монетой в борьбе против тети. Но хотя бы он не причинит вреда Цзыданю.

Перед отъездом я попросила Юйсю передать Сун Хуайэню несколько слов: «Когда я была маленькой, по пути к императорской усыпальнице я посадила орхидею. Если это не затруднит генерала, пожалуйста, полейте ее, не позвольте ей засохнуть». После Юйсю рассказала, что генерал Сун, услышав эти слова, уехал, не вымолвив ни слова. Я понимала этого высокомерного генерала – молчание лучше любого обещания.

– Докладываю ванфэй – госпожа Сюй ожидает вас, чтобы просить аудиенции со старшей принцессой, – сообщила служанка.

Я удивилась визиту тети Сюй настолько, что выбежала, даже не закончив макияж.

Утонченная тетя Сюй стояла на входе в главный внутренний двор в темной одежде, волосы ее были завязаны узлом. Издалека увидев меня, она медленно склонилась в поклоне.

– Рабыня выражает почтение ванфэй.

Я поспешила помочь ей выпрямиться – я до сих пор не могла поверить, что она пришла. Глаза ее наполнились слезами. Я заметила, как волосы на ее висках лишь слегка заиндевели, на самом деле она была намного старше.

Мать и дочь связаны – это непреложная истина. Я не оставляла мысли, что сегодня поеду в Цыань-сы, а матушка уже успела послать тетю за мной. Я немедленно приказала приготовить повозку и даже не стала дожидаться брата, быстро переоделась, докрасилась и побежала к повозке, чтобы скорее увидеть маму, чтобы она увидела меня и поняла, что у ее дочери все хорошо.

Ошибки прошлого

Я в растерянности замерла перед чередой высоких каменных ступеней трехсотлетнего храма. Набравшись смелости, я перешагнула через врата пустоты. Цыань-сы возвел император Шэнцзу в знак благодарности вдовствующей императрице Сюаньдэ. Он спрятан среди облаков, глубоко в пустых горах, где вдоль дороги к небу тянутся древние деревья с сочными зелеными кронами и между которых витают бесконечные нити благовоний.

Император и моя мать – сводные брат с сестрой, но они были близки и росли как родные. После бракосочетания император уехал в Хуэйчжоу. Мой отец не только попытался вынудить императора отречься от престола, но и рассорил императора с женой. Моя бедная матушка была старшей принцессой, всю свою жизнь она не знала ни печали, ни забот и мирно существовала в женских покоях императорского дворца. И теперь, на склоне лет, она должна была наслаждаться счастьем с детьми и внуками, однако судьба уготовила для нее лишь череду перемен, пыль бренного мира и уединенный покой среди облаков.

В глубине души я лучше всех понимала, как ей сейчас плохо: муж, который несколько десятков лет любил ее, теперь ведет борьбу с родными ей людьми – не на жизнь, а на смерть, а сам император стал безвольной куклой в руках всесильных сановников. Как можно такое вытерпеть? Она не нашла своего пристанища в огромной столице, не нашла его и в императорских дворцах – только этот уголок спокойствия в горах мог подарить ей долгожданный покой и радость.

Шаг за шагом поднимаясь по каменным ступеням, я прошла через главные ворота монастыря и ступила на уединенную тропу, ведущую в зал для созерцания, за которым спрятался тихий сад, усыпанный пышными цветниками молчаливой гардении. В двух шагах от себя я заметила полуоткрытую деревянную дверь. Я подняла руку и попыталась ее толкнуть. Мне показалось, что она весит больше тысячи цзюней. Дверь со скрипом приоткрылась, и перед моими сонными, полными слез глазами возникла худая фигура в темной одежде с редкими седыми волосами. Я застыла на месте, не в силах поверить в увиденное.

Когда я покинула столицу, у матушки были черные, как грозовые тучи, шелковистые и густые волосы. Сама она была полна волнующей красоты и обаяния, а лицо – точно у тридцатилетней госпожи. Но теперь волосы ее были белее снега, а сама она превратилась в старуху.

– Ты вернулась.

Матушка сидела под стрехой на бамбуковом стуле, она нежно улыбалась, выражение ее лица было спокойным, но в глазах стояли слезы. Все это было похоже на сон. Я вдруг лишилась дара речи, не могла сказать ни слова. Все, что мне оставалось, – растерянно смотреть на мать. Она протянула руку и тепло сказала:

– Иди сюда. Иди к маме.

Тетя Сюй подавленно шепнула мне на ухо:

– Старшей принцессе тяжело стоять на ногах.

Шаг за шагом я медленно прошла через сад, пока не коснулась края одежды матери. От грубого полотна ее одежды доносился едва заметный аромат сандалового дерева. Я помню, что раньше от нее пахло орхидеями… Отчего-то мне вдруг стало очень страшно. Как будто что-то отделило меня от матери незримым заслоном. Я упала ниц, уткнулась лицом в ее колени и разрыдалась. Руки матери были нежными, но холодными. Пытаясь поднять меня, она со вздохом сказала:

– Теперь, когда ты вернулась, меня больше ничего не тревожит.

– Матушка! – Я встретилась с ней взглядом. Из глаз моих бежали слезы. – Но ведь есть еще столько всего, о чем стоит тревожиться! Гэгэ еще не срастил струну [208]! С мужем я свиделась совсем недавно… Еще отец, он… Не говори, что ничего тебя не тревожит! Не верю, что ты так просто отпустишь нас!

По дороге сюда я без конца думала, как уговорить маму вернуться домой… Но когда увидела ее, то поняла: ничего у меня не выйдет.

– А-У… – Матушка опустила глаза, уголки ее губ слегка задрожали. – Я всю жизнь была бесполезной старшей принцессой… в итоге я разочаровала тебя.

Я обняла ее и отчаянно замотала головой. Слезы текли по щекам рекой.

– А-У – непочтительный ребенок, я не должна была оставлять матушку!

Только сейчас я поняла, какой была эгоисткой… Покинув столицу на те три года, я оставила мать совсем одну, пряталась в Хуэйчжоу, бросив родных. Для меня было очевидным, что родители всегда будут ждать дома и, когда я вернусь, встретят с распростертыми объятиями.

– Матушка, пойдем домой? – Я быстро утерла слезы и попыталась улыбнуться ей. – Горы так далеко, и тут так холодно, я не хочу, чтобы ты жила здесь! Поехали домой, там тебя ждут гэгэ и отец!

Она слабо улыбнулась.

– Дом… у меня давно нет дома.

Я не ожидала услышать такой отчаянный ответ.

– Ты уже вышла замуж, моя А-У стала женой. – Мать опустила глаза и грустно улыбнулась. – Резиденция канцлера принадлежит роду Ван. Я – уроженка императорской фамилии, и мне надлежит вернуться в столицу. Но во дворце… Как я буду говорить с императором? Как найти силы, чтобы после смерти смотреть в глаза вдовствующей императрице, предшествующему императору и его предкам, нашедшим покой в земле?

Слова матери лишили меня дара речи, словно мне на грудь упал гигантский камень. Я пробормотала:

– Отец поддерживает наследного принца и помогает ему во всем, чтобы он вступил на престол. Когда его высочество станет императором, все распри прекратятся…

У меня не хватило сил продолжить свою мысль – я не верила собственным словам. Но хватило духа солгать матери. Я боялась, она еще не знает об отношениях между отцом и Сяо Ци и о том, что отец отвернулся от наследника.

– Наследный принц создает лишь видимость. – Мать медленно подняла потяжелевшие веки и с глубокой печалью в глазах посмотрела вдаль. – Ты все еще не понимаешь своего отца. Он так долго ждал этого дня.

Я бы не удивилась, если бы узнала, что отец в сердцах мечтает узурпировать трон. Но матушка давно все знала, и ее слова стали неожиданностью для меня.

Печально улыбнувшись, она тихо сказала:

– Он всем сердцем желает быть выше императорского дома, чтобы больше никогда в жизни не страдать от несправедливости.

– Отец в самом деле хочет… занять трон?

Я прикусила губу – говорить о таком равносильно великой измене[209].

Матушка покачала головой:

– Едва ли. Он просто хочет стать выше хозяина Поднебесной.

Выше хозяина Поднебесной, но при этом не занимая драконий престол… Я испуганно взглянула на матушку, не понимая, что она хотела этим сказать.

– Он всегда был честолюбивым и заносчивым. По молодости его заботило лишь одно – женитьба на мне.

Она закрыла глаза, говорила быстро и беспорядочно – ее слова звучали в моей голове, как раскаты грома. Матушка спросила меня, слышала ли я когда-нибудь о некой девушке из рода Хань. Я слышала о ней – она была единственной наложницей моего отца, но скончалась от болезни еще до моего рождения.

– Она умерла не от болезни, – тихо сказала мать. – Вдовствующая императрица пожаловала ей белый шелк, и она повесилась на глазах твоего отца.

Я в ужасе уставилась на мать.

– Женщина, которую любит твой отец со времен зеленых слив и бамбуковых лошадок [210], – из рода Хань… Все говорили, какой у него выдающийся ум, незаурядный характер, все восхищались им. Когда он женился на дочери императора, никто не знал, что сердце его принадлежало другой женщине. После свадьбы мы относились друг к другу с должным уважением, но через два года, когда А-Су исполнился год, он сообщил мне, что госпожа Хань носит его дитя и что она будет жить со мной в одних покоях. Оказалось, что эти два года она жила с нами, просто не под одной крышей. В порыве гнева я пожаловалась матушке императора со слезами на глазах. В тот же вечер она устроила семейный ужин и пригласила госпожу Хань, чтобы она просила у меня прощения. Я думала, что матушка желает примирить нас, однако, когда наступила торжественная часть пиршества и все подвыпили, она вдруг прилюдно отругала госпожу Хань и твоего отца и вручила ей белый шелк… Перед ним, передо мной, перед наследным принцем и его женой… госпожа Хань повесилась…

Голос матери дрожал. Я взяла ее за руку и поняла, что дрожу еще сильнее, чем она. Я никак не могла поверить, не могла даже представить себе, что моя благороднейшая и добрейшая во всей Поднебесной бабушка могла быть такой жестокой и что мои любящие родители ненавидели друг друга!

– В тот день твой отец упал перед матушкой императора на колени и молил о пощаде, вместе с ним о снисхождении просила и твоя тетя. Вот только было слишком поздно – госпожа Хань уже обмотала белый шелк вокруг шеи. От страха она сама не осознавала, что делала. Евнухи пытались остановить ее, но она нашла в себе силы оттолкнуть их, а потом… Я так испугалась, взгляд твоего отца резал острее ножа, и я лишилась чувств…

Мимо павильонов мчались порывы ветра. Мы с мамой молчали, слушая, как ветер шуршит в кронах деревьев.

– Что было потом? – медленно спросила я.

Матушка ответила не сразу.

– Меня одолевало чувство вины. Я стала более уступчивой и терпеливой. От моей прежней гордости не осталось и следа. Твой отец больше никогда не говорил о госпоже Хань. С тех пор он сосредоточил все свое внимание на власти, бросив все силы на то, чтобы быть ближе к трону… Через несколько лет у меня родилась ты – тогда, во время родов, я чуть не умерла. После этого он стал относиться ко мне гораздо лучше, а ты для него стала настоящим сокровищем – он в тебе души не чаял… Я даже подумала, что за столько лет он позабыл о госпоже Хань. До того года, когда А-Су женился…

Мать выглядела несчастной и снова надолго замолчала.

Старший брат женился, когда мне было двенадцать. Я еще смутно помню, какой тогда был радостный день в столице.

– Я была готова выбрать для него самую талантливую и красивую девушку, достойную моего А-Су, но твой отец был категорически против. Тогда я спросила почему. Он ответил, что жениться должно на женщине добродетельной и высоконравственной, невзирая на статус и положение. Как я могла верить твоему отцу? Как не могла понять, что он за человек? Мы долго не уступали друг другу, а А-Су влюбился в Хуань Ми.

Я потрясенно посмотрела на мать: никогда бы не подумала, что мой брат сам выбрал себе жену. Я смутно помню свою сао-сао [211] – она была очень талантлива, особенно в игре на цитре, пусть и не слыла несравненной красавицей. Помню, что она была очень нежна, холодна и немногословна, – я редко видела ее улыбку. Матушка не очень ее любила, зато брат обожал всей душой. Почти сразу после их свадьбы брат отправился в дальние странствия в Цзяннань, а сао-сао целыми днями сидела взаперти. Иногда из их дворца можно было услышать печальные звуки цитры. Через полгода сао-сао простыла. Заболев, она так и не поднялась и не дождалась возвращения брата. Когда сао-сао была жива, брат не отходил от нее ни на шаг. После ее кончины брата долгое время одолевала тоска, и он не спешил жениться вновь. Я всегда думала, что к этому браку брата принудил мой отец.

Я снова услышала тихий голос матери:

– А-Су не знал, что Хуань Ми должна была стать главной женой Цзылюя.

– Цзылюй! – По спине пробежал холодок.

За покрытым пылью прошлым скрывалась не только любовь, но и ненависть. И все эти годы я жила в неведении…

– Я не хотела, чтобы А-Су женился на Хуань Ми, но на их свадьбе настоял твой отец. Я была вынуждена отправиться во дворец, к твоей тете, и просить ее выбрать наследному принцу другую жену, а Хуань Ми выдать замуж за А-Су. Я ссорилась с твоим отцом дважды – из-за брака А-Су и из-за твоего брака. – Она опустила голову и горько улыбнулась. – В тот год я впервые увидела, каким он может быть жестоким, в тот год я, наконец, узнала правду…

– Что отец сказал? – Я внимательно посмотрела на мать.

Она улыбнулась.

– Он сказал: я полвека гнул голову и спину под властью императорской фамилии и никогда не позволю А-Су следовать по тому же пути. И если А-Су решил взять в жены женщину наследного принца – я отберу ее у наследника! Если она выйдет за старшего сына из рода Ван, по статусу не будет уступать Дракону и Фениксу[212]!

Покинув Цыань-сы, я вышла из ворот и спустилась по каменным ступеням. Я остановилась и оглянулась. Меж гор разносился переливчатый колокольный звон. Нехоженые тропы накрыло облаками и туманом. Врата пустоты разделяли десятилетия благоволений и вражды, любви и ненависти. Мне не удалось ее уговорить. Еще она сказала, что близился мой день рождения и что она хочет еще раз отметить его, а затем примет постриг. Если бы она не напомнила об этом дне, сама бы я и не вспомнила. Через несколько дней мне исполнится девятнадцать лет… Почему в столь юном возрасте на сердце моем такая пустота? У меня впереди целая жизнь. Но я никак не могла представить, что уже через десять, двадцать или тридцать лет моя голова будет такой же белой, как у матери. Вся власть была у моих ног, однако, оглядываясь назад, я видела перед глазами зеленоватое пламя масляной лампы у ног древнего Будды[213].

Тетя Сюй ждала меня у подножия горы возле императорской повозки. Она бросилась ко мне и со слезами на глазах причитала:

– Цзюньчжу, неужели тебе не удалось уговорить старшую принцессу вернуться? Как же так?.. Она… решила принять постриг?

– Не знаю. – Я отрицательно покачала головой. Затем сказала хриплым голосом: – Возможно, только один человек сможет уговорить ее вернуться.

Тетя Сюй поникла, не найдя, что сказать.

Я подняла на нее взгляд и заставила себя улыбнуться.

– Я постараюсь уговорить отца. Все может быть – вдруг она его послушает?

– Канцлер приезжал сюда несколько раз, но старшая принцесса отказывалась видеть его, – печально покачала головой тетя Сюй.

– Посмотрим. – Я слабо улыбнулась, но сердце сжималось от горя.

В прежние годы я тяготилась излишне подробной показной вежливостью и все делала спустя рукава. Но я никогда не думала, что это будет мой последний день рождения, который я отпраздную с родителями.

Всю дорогу разум мой был словно в тумане, я даже не сразу заметила, что мы приехали домой. Служанка помогла мне переодеться, напоила чаем и накрасила. Я чувствовала себя деревянной куклой, не желающей ни говорить, ни двигаться.

– Ванфэй, Юйсю проснулась.

Эти слова долетели до меня словно сквозь сон – ничто не шевельнулось в душе – я равнодушно смотрела перед собой, словно в никуда. Служанка повторила это несколько раз, прежде чем до меня наконец дошло – Юйсю! Юйсю очнулась! Когда она очнулась, первое, что она спросила у служанки, – не ранена ли ванфэй.

Когда она увидела меня, то рухнула на колени и снова и снова повторяла, какая она бесполезная и никчемная рабыня. Не говоря ни слова, я крепко обняла ее, и печаль, что я так долго всеми силами сдерживала в себе, захватила меня. Она испуганно нежно обняла меня в ответ, и мы прижались друг к другу, как той ночью в Хуэйчжоу, доверчиво и молча.

Несколько дней в резиденции Юйчжан приходилось заниматься множеством всяких мелких поручений. Сяо Ци рано уходил и поздно возвращался, а его отношения с моим отцом становились все более напряженными.

Наследный принц желал поскорее отделаться от отца, а Сяо Ци считал своим самым верным союзником. Наследник чувствовал невероятную уверенность и ходил, гордо подняв голову. Воспользовавшись тем, что тете нездоровится, он заменил всю императорскую гвардию на людей Сяо Ци. Под предлогом поиска мятежников он также вышвырнул из дворца большинство пожилых чиновников и сановников. Отец злился на наследного принца, говорил, что он презрел долг, позабыл о добре и решил отплатить ему черной неблагодарностью. Усилив контроль над наследником, он всячески старался давить на Сяо Ци, из-за чего непримиримая вражда между ними только ужесточалась. Я видела отца почти каждый день, но каждый раз, когда замечала его, вспоминала все то, что матушка рассказала о нем… Я не хотела в это верить, но не могла смотреть такому отцу в глаза.

Я с нетерпением ждала разговора с отцом, но стоило мне увидеть его издалека – я сразу же старалась избежать встречи. Он всегда ходил в сопровождении слуг и подчиненных чиновников. Время от времени, когда мы оставались наедине, я видела, что он хотел о чем-то спросить, но у него не хватало сил.

Я хотела рассказать Сяо Ци о былых делах между отцом и матерью, но не могла. Из-за этого я каждую ночь ворочалась с боку на бок, не в силах успокоиться, а днем снова утопала в хлопотах. Через несколько дней такой жизни я совершенно выбилась из сил.

Тетя никак не шла на поправку – она бросила все силы, чтобы скорее поправиться, но ей становилось только хуже. Несмотря на то что она была в ясном сознании, временами силы совсем покидали ее.

Времена сейчас тревожные, и невзгоды приходят, откуда их не ждали. Целая череда несчастий преследовала семью и императорский двор. Мы переживали взлеты и падения. Во дворце Цяньюань остался лишь император, но и он едва держался на этом свете… Когда тетя заболела, во дворце императорских жен не осталось хозяйки. Наложницы оказались посредственными и робкими, и все дела в итоге легли на плечи беременной жены наследного принца Се Ваньжу. Тетя немедленно вызвала меня к себе и приказала во всем ей помогать и поддерживать в решении дворцовых дел. Мы и не заметили, как в бесконечных покоях дворца остались втроем.

С самого детства я проводила с тетей много времени, а потому ей не нужно было мне ничего объяснять – я понимала без лишних слов. Вот только я не очень соглашалась со многими ее идеями.

Тетя оперлась на спинку парчовой лежанки, взглянула куда-то за меня и, вздохнув, сказала:

– И почему ты не моя дочь?

– Гугу больна и запуталась… – Я мягко улыбнулась. – Я дочь из рода Ван.

– Правда? – Она перевела на меня взгляд, и я увидела, как заблестели ее тусклые глаза.

На сердце похолодело, я растерянно встретила ее взгляд. Она же, смежив веки, снова тихо вздохнула. Тетя знала, что наследный принц очень подружился с Сяо Ци. Знала она и то, что влияние Сяо Ци просочилось во дворец. Она решительно отдала бразды правления наследному принцу и больше никак не влияла на Восточный дворец, таким образом принимая поражение от рук Сяо Ци. Скорее всего, она и вправду боялась его людей и кавалерии. Возможно, так же сильно, как страшилась существования Цзыданя. Но что известно мне – моя тетя не из тех, кто так просто сдастся и склонит в покорности голову. Она позвала меня и передала дела дворца мне и Ваньжу. Однако мы никогда не заведовали делами одни – за каждым нашим шагом постоянно кто-то следил… Она никогда не доверяла Ваньжу только потому, что та была из рода Се. А что до меня – какое ко мне доверие? Я же жена Сяо Ци.

Я старалась не думать о том, насколько она зависела от нас. Но при этом тетя воспользовалась всей своей властью, чтобы следить за нами. Время от времени я задавалась вопросом: насколько я искренна с тетей, а насколько настороженна? Глядя в ее глубокие глаза, я никогда не могла понять, о чем она думает. Точно так же она смотрела и на меня, и на Ваньжу, и на наследника… На всех вокруг. Все знали ее как сильную и упрямую женщину. Даже когда спала, она словно продолжала держать меня за руку, сама того не осознавая.

Придворный лекарь сообщил, что болезнь тети укоренилась в ее сердце и что излечить ее не удастся ни лекарствами, ни каменными иглами.

Я видела, что она пытается держать себя в руках – следит за дыханием и старается его выровнять. В отличие от моей матери, у нее слишком много забот, она не может просто закрыть на них глаза и слечь. Я смотрела, с каким трудом ей теперь все давалось, и сердце мое сжималось. Три части своей жизни она отдала семье, три – наследнику престола. Я не знала, кому она посвятила еще три, но лишь одну она пожертвовала себе.

Мы боялись, что дни императора сочтены. Каждый день тетя спрашивала, как его состояние. Если бы с ним было все в порядке, она бы оставалась равнодушна. Если бы состояние императора ухудшилось, она впала бы в меланхолию. Передо мной она не стеснялась в выражениях и постоянно высказывала свою неприязнь к его величеству. Однако, когда наступит день смерти Сына Неба, она лишится желания жить. Как бы она его ни любила, как бы ни ненавидела, он – часть ее жизни.

В тот день, когда я нашла у нее платок, я вернула его, стараясь не потревожить сон тети. Если это единственная греза, которая помогает ей жить, пусть радует ее всегда.

У каждой из трех высокопоставленных женщин из внутренних покоев дворца было свое мнение и не было доверия ни к кому. Я уже несколько лет как отдалилась от Ваньжу. Когда-то мы были близки, как родные сестры, не разлей вода, но мы уже никогда не сможем быть настолько близки, как раньше. Время беспощадно подгоняет людей к старости. Она родила дочь. Пусть лицо ее оставалось очаровательным, тело раздуло, потускнел и нежный блеск в ее глазах. Тогда она была нежнее цветка лотоса, теперь же – бесстрастная и умиротворенная простая замужняя женщина. Ей было все равно, как к ней относится тетя. Ее не волновало, какие решения принимает наследный принц при дворе. Но стоило заговорить о ее двухлетней дочурке и будущем дитя, как ее бледное лицо начинало сиять.

И я никогда не упоминала то имя перед ней. Как-то раз она со слезами на глазах спросила меня: «Ты в самом деле позабыла Цзыданя?..» Когда Ваньжу-цзецзе была очаровательна и наивна, она с надеждой ждала, что история нашей чистой любви закончится добром.

Мы все – девушки благородного происхождения, мы пользуемся благосклонностью многих людей, и все мы были вынуждены выйти замуж за тех, кого нам выбрали. Возможно, мне повезло немного больше, потому что судьба свела меня с Сяо Ци. А Ваньжу-цзецзе всегда пребывала в одиночестве в стенах внутренних покоев и видела, что наследного принца окружает целый цветник наложниц. Все, что ей оставалось, – неукоснительно соблюдать этикет и быть образцом материнства. С каждым днем Ваньжу-цзецзе становилась все тише и тише… С годами пришло и смирение. Какой бы талантливой она ни была, не в ее власти было побороть одиночество, поселившееся во внутренних покоях дворца.

Мы сидели напротив друг друга под крышей галереи во внутреннем дворике дворца Цюнтин, улыбались и вспоминали дни, когда пили подогретое вино и обсуждали стихи… На ее коленях сидела дочь, а я говорила, что жизнь долгая и беспредельная, что обязательно найдется тот, кто позаботится о ней. Она же ответила, что время меняет нас, что изменчива супружеская любовь и неизменной останется только любовь к дитя, связанному с тобой кровью. Любой блеск потускнеет, и лишь материнская любовь способна превзойти власть имущих. Слегка улыбнувшись, Ваньжу сказала:

– А-У, ты поймешь, когда станешь матерью.

Я натянуто улыбнулась, подумав о матери, тете… Для меня эти великолепные покои лишь напоминание о самых счастливых годах моей жизни, а для них – место разочарований и скорби.

За день до моего дня рождения Сун Хуайэнь вернулся из императорской усыпальницы в столицу и доложил о выполнении приказа. Цзыданя заключили под надзор в селении Синьи, недалеко от усыпальницы, под строгим контролем многочисленного войска Сяо Ци. По прибытии Сун Хуайэнь первым же делом направился не ко мне, а незаметно навестил Юйсю. Когда он вошел в ее комнату, я услышала, как она засмеялась, – голос ее звенел, точно рассыпавшийся по полу жемчуг.

– Вон туда, туда! – торопила она служанку. – Вот там поставь!

– Отчего столько радости в твоих глазах? – Я стояла у порога и улыбалась, глядя, как она упирается о спинку кровати и размахивает руками, что-то указывая горничной. Похоже, рана ее почти зажила.

Увидев меня, Юйсю тут же залилась краской, но взгляд ее был пронизан светом.

– Ванфэй! Только что приходил генерал Сун!

Она показала на целую кучу разных лекарств и мазей, которые принес генерал. Я незаметно улыбнулась – нет у генерала чувства прекрасного. Как можно подарить такой красивой девушке лекарства?

Глядя на алеющие щеки Юйсю, я намеренно решила подразнить ее:

– Это он подарил? В моей резиденции полно такого. Не такая это и редкость.

Юйсю сердито надула щечки. Я улыбнулась и сказала:

– Дороже всего то, что он искренне переживает за тебя.

Нежные щеки Юйсю снова залились краской. Ее распущенные волосы мягко обрамляли очаровательное личико, из-за чего она выглядела еще милее. Забрав несколько ее прядей за ушко, я мягко сказала:

– Может, тебе принарядиться и повстречаться со всеми?

Потупив взгляд, Юйсю прошептала:

– Он не входил. Попросил только принести все это.

Я немного удивилась. Рана Юйсю почти зажила, она могла встать с постели и выйти из комнаты. Он хотел увидеть ее, но не решился войти… Юйсю посмотрела на меня и застенчиво улыбнулась:

– Еще он передал цветы. И попросил поставить их в солнечном месте.

– Цветы?

Я посмотрела в сторону служанки. Вот, значит, почему Юйсю так раскомандовалась – она приказала служанке переставить горшок с… орхидеями. Я встала с постели и медленно подошла к посаженному в простой керамический горшок цветку. Передо мной чуть покачивались бело-голубые бутоны. Листья подрезаны, ветки гладкие.

– Еще он сказал, что вез их прямо из Синьи. – Юйсю смущалась, когда говорила о генерале, но улыбалась, а голос ее лился, как нектар.

Я долго смотрела на орхидеи и через какое-то время спокойно сказала:

– Какие красивые цветы.

«Когда я была маленькой, по пути к императорской усыпальнице я посадила орхидею. Если это не затруднит генерала, пожалуйста, полейте ее, не позвольте ей засохнуть». Тогда я попросила Юйсю передать генералу эти слова. Он в самом деле позаботился о ней. Она выглядела превосходно. Как мне отблагодарить Сун Хуайэня? Как отплатить ему за доброту?

По сей день

Визит Сун Хуайэня к Юйсю для меня был самым обычным явлением, а потому я по невниманию решила рассказать об этом Сяо Ци.

– Юйсю преданна и бескорыстна, талантлива и красива, но она – низкого происхождения… – Сяо Ци задумался. – Думаешь, она достойна Хуайэня?

Я чуть отвернулась и улыбнулась, избегая взгляда Сяо Ци.

– Происхождение – это не самое важное. Когда двое влюблены, неважно – достоин ты или нет.

– Среди всех подчиненных больше всего я ценю именно Хуайэня. – Сяо Ци широко улыбнулся. – Много лет мои братья следуют за мной в военных походах, и большинство из них не знали семейного счастья. Но теперь, когда мы осели в столице, я лишь надеюсь, что они найдут себе самых красивых жен. Хуайэнь талантлив, его ждет прекрасное будущее. Женщина, которая станет его женой, будет благословлена.

Я взглянула на Сяо Ци, натянуто улыбнувшись.

– Значит, и у тебя такие же мирские взгляды.

Сяо Ци улыбнулся и утянул меня к себе на колени.

– Верно. Простые люди должны следовать мирским взглядам. Если бы я был самым обычным солдатом из младшего комсостава, вышла бы за меня Шанъян-цзюньчжу?

Подавив улыбку, я пристально посмотрела на него. Он говорил верные вещи, я знала это, но мне все равно стало горько на душе. Увидев, что я поменялась в лице, он не сдержал улыбку и сказал:

– Недаром говорят, что нельзя женщинам правду говорить… Я нарушил это правило, ванфэй должна принять это.

У меня не было сил улыбнуться. Я опустила глаза и на какое-то время затихла.

– Ты прав. Теперь я точно знаю, что никто никогда не морочил нам голову. Никто не хочет слышать правду. Никто не хочет открыть глаза и взглянуть на реальный мир. Все мы думаем, что если закрыть глаза, то все останется по-прежнему. Что все будет хорошо.

– Мы? – Сяо Ци нахмурился.

Я кивнула, слабо улыбнулась и сказала:

– Я, матушка, гэгэ… золотые ветви и яшмовые листья, все из знатных домов. Все такие.

Сяо Ци внимательно посмотрел на меня и тихо сказал:

– Ты не такая.

Я молча прижалась к его плечу.

– Последнее время ты выглядишь грустной, – вздохнул Сяо Ци, запустив ладонь в мои длинные волосы, мягко пропуская пряди между пальцев.

Я закрыла глаза и лениво улыбнулась.

– Я думала, тебе нет до этого дела.

– Если не хочешь, можешь ничего мне не говорить. Я не буду спрашивать. У маленьких девочек всегда столько забот.

Я слегка стукнула его и возмутилась:

– Кто это тут маленькая девочка?!

– Тебе всего девятнадцать… – Сяо Ци медленно покачал головой. – Ну у нас и семья, где муж намного старше жены… Что тут поделаешь?

– Тебе едва тридцать исполнилось! Прекращай спекулировать своим возрастом!

Я не знала, смеяться или плакать. Зато благодаря ему моя тоска отступила, и я, обнимая Сяо Ци, смеялась вместе с ним.

Беззвучно горели благовония, покачивались на ветру лампы из разноцветной стеклянной мозаики, а через расписной экран ширмы виднелись силуэты влюбленных.

Через два дня ко мне пришел Сун Хуайэнь. Я была в парадных одеждах и встретила его в главном дворцовом зале. Он же был одет в заурядный халат с меховыми вставками. Не ожидая увидеть меня в таком виде, он немного смутился.

Служанка подала чай. Приподняв чайную чашку, я равнодушно улыбнулась и сказала:

– Генерал Сун, прошу, садитесь. Не нужно церемониться.

Он молча сел и не спешил открывать рот. Он даже к чаю не прикоснулся. Выглядел он очень серьезно.

– Генерал, вы пришли ко мне по какому-то делу? – Я посмотрела на него улыбнувшись.

– Да, – ответил он. – Я хочу кое о чем попросить.

Я кивнула.

– Пожалуйста, говорите.

Сун Хуайэнь встал из-за стола, подошел ко мне, опустился на колени и спокойно сказал:

– Подчиненный хочет жениться на Юйсю-гунян. Прошу у ванфэй разрешения.

Я молча внимательно смотрела на него. Лицо его было непоколебимо спокойно, тонкие губы сжаты в линию, а взгляд устремлен в землю – еще немного, и своим взглядом он пробьет трещину в нефритовых кирпичах ханьской династии… Видели бы вы выражение его лица. Кто бы мог подумать, что этот молодой человек просит руки и сердца. Он словно готовился к долгому походу и тяжелой битве. Я долго молча смотрела на него, а он неподвижно стоял на коленях.

– Ты искренне хочешь жениться на ней? – спокойно спросила я.

Не шелохнувшись и не поднимая головы, он ответил:

– Да.

– По доброй воле и по собственному желанию? Без сожалений? – медленно продолжила я.

– Да! – громко ответил он.

– Ты будешь всеми помыслами с ней, будешь заботиться и оберегать ее? – спросила я с особой строгостью.

Генерал ответил не сразу, но ответ его звучал уверенно и решительно:

– Да!

Я задала ему три вопроса, на все три он ответил «да». Я поняла, что он намерен идти до конца в своем желании, а потому дала ему выбор: жениться на Юйсю или отказаться от этой затеи.

Юйсю пользовалась моим доверием. Когда он возьмет ее в жены, он будет не только доверенным лицом Сяо Ци, но и моим. С этих пор никто – ни при дворе, ни в армии – никто не сможет вступать с ним в спор. Вместе с тем я хотела, чтобы он прекратил предаваться сумасбродным идеям, впредь считал меня своей хозяйкой, был всем сердцем и душой верен Юйсю и добр к ней. Учитывая амбиции Сун Хуайэня, едва ли его удовлетворят многочисленные военные заслуги. Если он хочет быстро подняться к синим облакам [214], лучший способ – заручиться поддержкой влиятельных людей. Это станет моим обещанием ему. Это будет наш союзный договор. Если он захочет заслуг и славы – я поддержу его. Если он захочет жениться на красавице – я подарю ему красавицу.

Мне следовало привлечь на свою сторону больше людей. Не только Пан Гуя, Му Ляня и Юйсю… Оказавшись на пике власти, лишь ухватившись за собственную силу, можно устоять в самом сердце вихря.

Возможно, Юйсю и не мечтала, что однажды станет его женой. Она посвятила мне свою жизнь, стала моей преданной служанкой, а я дала ей все, чего она желала больше всего, – статус, красивый брак. Единственное, что я не могу дать ей, – сердце этого мужчины. Это не в моей власти. Никто не способен на такое. Единственный, кто способен побороться за его сердце, – она сама. Заполучить его – это счастье. Не получить – судьба.

Это честная сделка. Да, они стали пешками в моих руках, но я и дала им то, что они хотели. Я попросила тетю узаконить этот брак, на что она охотно согласилась. Глядя, как я своими руками ставлю печать на указе, тетя одобрительно улыбнулась. Однако за ее улыбкой я видела и насмешку. В прошлом я ненавидела ее за то, что она вмешивается в мою судьбу. Но сегодня я, ничуть не колеблясь, сама меняла судьбы других. Быть может, так судьба и работает. Быть может, именно так мы и идем по одной дороге. Я чуть поклонилась, и когда собралась уйти, тетя спросила меня слабым голосом:

– А-У, ты чувствуешь себя виноватой?

Я опустила глаза и задумалась.

– Вы чувствовали себя виноватой за то, что тогда выдали меня замуж?

Тетя улыбнулась и ответила:

– По сей день я чувствую себя виноватой.

Я подняла глаза, посмотрела прямо на нее и спокойно сказала:

– А-У не чувствует себя виноватой.

Когда высочайший указ был обнародован, Юйчжан-ван отблагодарил Юйсю за службу и за то, что она была готова пожертвовать собой ради меня. Он взял ее в семью, и она стала его и-мэй [215] Сяо Юйсю. Она получила титул Сяньи и вышла замуж за генерала из Нинъюани. Сун Хуайэня повысили до полководца и предоставили удел в семьдесят ли [216].

Все шло своим чередом, я хлопотала без отдыха и не успела и глазом моргнуть, как настал день моего рождения. Брат заехал за мной, чтобы отвезти в Цыань-сы. Он был один. Я спросила его об отце, но он ничего не ответил. Он долго его уговаривал, чтобы мы вместе навестили матушку в Цыань-сы, и отец даже согласился. Вот только сейчас его нигде не было видно. Конечно, я рассердилась – отец не сдержал слово, – но внешне никак этого не показала – рядом был Сяо Ци.

Императорская повозка с колокольчиками тронулась в путь. Я и не заметила, как быстро мы оказались у подножия горы. Я сидела, глубоко задумавшись, покачиваясь в такт движения повозки. Чем больше я думала об отце, тем больше сердилась. Вдруг я рассмеялась, а потом почти сразу расплакалась.

– Остановитесь!

Когда повозка остановилась, я подняла занавеску, выбежала на дорогу и встала прямо перед лошадью брата.

– Отдай мне лошадь!

Брат испугался, спрыгнул с лошади и подошел ко мне.

– Что случилось?

– Отойди! – Я оттолкнула его и холодно сказала: – Я буду требовать от отца объяснений!

– Что ты делаешь?

Он нахмурился и мягко сжал мою руку. Он не отпускал меня. Я взглянула на него и вдруг поняла, что лицо брата мне кажется таким… незнакомым. Даже в критической ситуации он сохранял спокойствие. Его лицо было совершенным, без единого изъяна, очень красивым. И за всем этим, за его легкой, нежной улыбкой, скрывались его истинные чувства, которые он никогда не покажет.

– Я вот что хочу спросить у тебя… Гэгэ, что ты делаешь?!

Глядя на него, я болезненно улыбнулась. И тут брат изменился в лице. Озираясь, он схватил меня, не давая вырваться. Я резко оттолкнула его от себя и холодно сказала:

– Как долго ты сможешь сохранять спокойствие? Мои родители рассорились – они теперь ненавидят друг друга! С какой радостью мы прежде готовились к празднованию дня рождения, ждали вечерний банкет в резиденции, а потом ночами напролет пели и танцевали. Получается, все только притворялись радостными? А потом все просто стояли и смотрели, как моя мать уходит от мирской жизни в буддийский монастырь!..

Я хотела продолжить свою мысль, но брат вдруг запрыгнул на лошадь и потянул меня за собой.

– Замолчи! Поедешь со мной!

Никогда он не говорил со мной так грубо. Никогда я не видела его таким злым. Он ускакал прочь от повозки, оставив позади толпу перепуганных слуг. Так мы вышли на лесную дорогу. Путь оказался неблизкий. Мы добрались до ручья. Вокруг царили тишина и покой. Брат спешился и медленно подошел к воде, за все это время не проронив ни слова. Я смотрела на его напряженную спину. Сердце мое будто несколько мгновений назад обуяло бушующее пламя, но сейчас вместо него остался лишь пепел. Я подошла к брату и опустила взгляд на текущую воду. В прозрачных водах отражались брат и сестра в дорогих одеждах.

– А-У… – послышался спокойный голос брата. – Ты и так все знаешь. Зачем бередить прошлое?

Я горько улыбнулась.

– Пусть лучше все сгниет в твоем сердце, вместо того чтобы постараться привести все к миру?

Он не посмотрел на меня и ничего не ответил. От нахлынувшей грусти у меня все сжалось в груди, до нехватки воздуха.

– Гэгэ, когда мы стали такими? Неужели все радости, что были в нашем детстве, – лишь пузыри на воде и тень? Неужели и безмерная любовь наших родителей была ложью?

Брат продолжал молчать, но его плечи чуть дрогнули.

– Я не верю, что мой отец стал таким…

Я прикусила губу, все мысли спутались, я не знала, что еще сказать.

– Как ты думаешь – каким должен быть твой отец? А мать? – В голосе брата сквозил холод. – Ты когда-то говорила, что все мы – просто смертные люди.

Я подняла на него взгляд – он равнодушно смотрел на журчащий ручей.

– А-У, спроси себя, много ли мы с тобой знаем о наших родителях?

Слова его окатывали меня потоками ледяной воды. Как много мы, дети, знаем о своих родителях? Пока мама не рассказала мне обо всем, я даже подумать не могла, что они пережили не только радости, но и горести. Что до отца – мне казалось, он всегда был таким, с самого рождения.

– Кто не совершал глупостей по молодости? Когда наши потомки увидят меня? Тебя? Сколько лет пройдет? – Брат грустно улыбнулся. – Даже если наши родители совершали по молодости ошибки – это все осталось в прошлом.

– В прошлом?

Я горько усмехнулась. Если все действительно осталось в прошлом, в чем тогда причина этих обид? Десятилетий обид…

Брат посмотрел на меня.

– Ты в самом деле веришь, что они ненавидят друг друга?

Вздохнув, я ответила:

– Матушка говорит, что обижена… Но я не верю, что отец настолько низкий человек! Как будто все, что он делает, – из ненависти!..

Я была не в силах продолжать. Я сама уже не хотела слышать это, не говоря о том, чтобы в это еще и верить!

Брат взглянул на меня с печалью в глазах.

– Матушка никогда не понимала амбиций отца. Она не могла исправить свои ошибки, постоянно испытывая угрызения совести. Оставалось только затаить на него обиду.

Я резко посмотрела брату в глаза и спросила:

– Чьи это слова?

– Отца.

Брат спокойно смотрел на меня, его глаза будто заволокло туманной дымкой. С самого начала отец видел ее любовь, радости и печали. Он все знал и понимал. Единственным человеком, который видел страдания моего отца и понимал его, была не моя мать и даже не я, а мой циничный старший брат.

– Кто-нибудь думал о том, какие муки за эти годы испытал наш отец?

Он говорил все тише и тише, а выражение его лица омрачилось печалью.

– Помнишь тот год, когда мы вдрызг напились с ним?

Я помнила, конечно. Единственный раз, когда мой отец и брат напились, – день после смерти моей сао-сао.

– Той ночью отец говорил больше обычного… – Старший брат закрыл глаза. Речь его была тихой и медленной: – Он был очень рад тому, что произошло с Хуань Ми, и крайне сожалел… Он рассказывал, что по молодости творил совершенно абсурдные вещи, что ему стыдно перед матушкой… Он был гордым и норовистым, глубоко ненавидел всех, кто пытался управлять его судьбой. Хотя он принадлежал к знатному роду, он зависел от хозяина Поднебесной, потому понимал, что до самого конца жизни не узнает, что такое быть свободным. Род Ван был верен императорскому дому несколько сотен лет и заслужил непоколебимую благосклонность. И цена тому – бесконечные горести и похороненные мечты. Отец старался думать сильно наперед – не как его родители и родители его родителей. Всю жизнь он был недоволен своим положением и хотел занять вершину власти. Он был готов пойти на все, лишь бы род Ван добрался до этого пика. Он добился того, что род Ван сместил с вершины даже род Цзян!

Слова его были подобны выпавшему на голову снегу. Верно. Мой отец такой. С такими амбициями. Для такого человека личные чувства не имеют никакого значения. Чтобы добиться желаемого, ему пришлось от многого отказаться. И я, и мой брат были вынуждены идти по пути, откуда нет дороги назад. И власть над этой дорогой всегда будет в руках нашего отца.

Выдержав паузу, я не сдержалась и спросила:

– Ты правда хотел жениться на сао-сао?

– Да, – решительно ответил он.

Вот только я не поверила ему.

– Разве отец не выдал ее за тебя специально просто потому, что его волновала военная власть, сосредоточенная в руках рода Хуань?

Или, как считала матушка, что отец заставил невесту Цзылюя выйти замуж за моего брата, чтобы пригрозить императорскому дому и выразить свое презрение. Слишком сложно в это поверить… Конечно, род Хуань не шел ни в какое сравнение с родом Ван, но главнокомандующий Хуань располагал большим войском в Цзяннани.

Старший брат какое-то время молчал. Затем спокойно сказал:

– Конечно, отца интересовала военная мощь Хуаня, но он ни к чему меня не принуждал… Жениться на Хуань Ми – мое собственное желание.

Я прикусила язык. Стоило только подумать о том, что брат бросил Хуань Ми одну, о том, что моя сао-сао была настолько подавлена, о ее скоропостижной смерти… После этого весь ее род пришел в упадок. В такие моменты я чувствовала себя такой беспомощной…

Брат долгое время молчал – он словно витал в облаках… словно вернулся в те дни. Больше о старых обидах мы не говорили… Под ногами журчал ручеек, иногда мимо пролетали птицы, бесшумно падали листья. Все обиды остались в прошлом. Впереди нас ждали новые взлеты и падения.

– Нужно ехать, матушка нас уже заждалась, – улыбнулась я и взяла брата за руку.

Из столицы мы выехали достаточно рано и даже не заметили, как начало смеркаться.

Слуги продолжали ждать нас возле повозки и не смели идти за нами – чтобы не отвлекать. Когда мы уже собрались тронуться в путь, вдруг услышали конский топот – кто-то спешил с казенного тракта. Когда мы увидели, кто к нам так спешил, сначала напряглись, потом переглянулись и улыбнулись. Нас не было слишком долго, и никого домой не посылали с посланием, что у нас все хорошо. Отец запереживал и поэтому решил отправиться на наши поиски. Когда он спросил нас, почему мы до сих пор не поднялись в гору, мы снова переглянулись, но не нашли, что сказать. Отец пристально посмотрел на меня, и я в отчаянии выпалила:

– Гэгэ отвел меня на берег горной речки, и мы заигрались…

Брат не смог ничего сказать в свое оправдание, он лишь горько усмехнулся.

– Чушь! – Отец взглянул на брата, но не рассердился. Нахмурившись, он сказал: – Мать вас небось заждалась.

Мы с братом переглянулись и сразу все поняли – заждалась нас не мать, а отец.

– Я замерзла у воды, и у меня разболелась голова. – Я надула губы и продолжила: – Раз отец решил приехать за нами, на гору мы не поедем. Гэгэ, поехали домой.

Не дожидаясь ответа отца, я покачала головой, совершенно бесцеремонно запрыгнула на коня одного из стражников и поехала прочь. Брат же, проигнорировав пристальный взгляд отца, подхлестнул лошадь и быстро нагнал меня.

– Очевидно, что он ждет возвращения матери, но не говорит об этом! Я никак понять не могу – с чего он так упрям? – Я тяжело вздохнула.

Брат невольно улыбнулся и прыснул смехом.

– Что смешного?! – Я сердито взглянула на него, но чувствовала себя такой беспомощной. – Раньше я даже подумать о таком не могла, но теперь я понимаю – вы все упрямцы!

Брат еще какое-то время улыбался, но потом лицо его снова стало спокойным. Он тихо сказал:

– Мы не изменились. Просто ты выросла.

Сердце болезненно сжалось в груди. Я не нашлась, что сказать.

– А-У, это ты выросла и изменилась, – слабо улыбнулся брат.

Я посмотрела на него.

– Это я-то изменилась?

– Разве ты не чувствуешь, что с каждым днем ты все больше и больше кое на кого походишь? – Вскинув брови, он посмотрел на меня с улыбкой.

Вдруг я поняла – он имел в виду Сяо Ци.

– Когда ты выходишь замуж – ты подчиняешься своему мужу… Каждая женщина, выходя замуж, становится сварливой и жестокой.

Выдавив улыбку, я пристально посмотрела на брата, подняла кнут и хлестнула лошадь под его седлом.

– Как ты посмел так говорить обо мне?!

От боли лошадь заржала и галопом понеслась вперед. Брат так испугался, что даже не сразу смог ее остановить. Глядя на них, я не удержалась от смеха. И затем, оглянувшись на вершины гор Юньшань, я задумалась: доходил ли отец когда-нибудь до ворот монастыря?

На следующий день в резиденции Юйчжан состоялся праздничный пир по случаю моего дня рождения. Я думала, что это будет простой семейный ужин, но никак не ожидала, что он окажется настолько грандиозным. Помимо родственников, прибыли влиятельные сановники, родня императора и главы влиятельных домов – все как будто собрались на торжественный банкет во дворце императора.

Это все задумал Сяо Ци. Он никогда не любил шумные пиры, но сегодня приложил все усилия, чтобы должным образом отпраздновать мой день рождения. Кто-то мог подумать, что все это – лишь показуха, чтобы все видели могущество Юйчжан-вана и благородство Юйчжан-ванфэй… Только я понимала, что таким образом он старался искупить свою вину за произошедшее в день нашей свадьбы.

Матушка сделала высокую прическу и с улыбкой сидела рядом с отцом. Несмотря на то что между ними витал холодок, она была готова немного с ним поговорить. Старший брат привел с собой двух любимых наложниц, но на глазах у отца вел себя с ними исключительно прилично.

Когда прибыл наследный принц, перед отцом ему было как-то неловко. Но тут пришла Ваньжу-цзецзе со своей маленькой дочкой – маленькая девочка только-только научилась делать свои первые шаги, – чем привлекла к себе все внимание гостей. Брат тут же пошутил, что она отобрала всеобщее внимание у меня, именинницы, на что мама ответила:

– Когда А-У была маленькой, она была такой красавицей. Интересно, будет ли моя внучка такой же красивой?

Я тут же залилась краской, чем вызвала смех у отца и Сяо Ци.

Пока я болтала и смеялась с родителями, Ваньжу-цзецзе подошла ко мне с дочкой, чтобы поздравить. Я потянулась, чтобы обнять девочку, на что она звонко рассмеялась и побежала прямо к Сяо Ци. Сяо Ци растерянно застыл – девочку он не обнял, но и не избежал ее объятий. Малышка обвила его шею ручками и поцеловала в щеку – главнокомандующий моментально изменился в лице. Смущение Сяо Ци всех очень позабавило, особенно принца. Наконец, с огромным трудом, но Сяо Ци даровали свободу, когда служанки увели малышку.

К сожалению, тетя не смогла прийти. Несколько дней назад ей стало лучше, но сегодня она снова почувствовала себя плохо и попросила принца передать поздравление и подарок.

В ярком пламени свечей я оглядела гостей. Сегодня тут собрались самые близкие мне люди, мои родные. Этим вечером тесть и зять, держа чарки с вином, вели задушевную беседу, но уже завтра они снова будут спорить при императорском дворе, а быть может, начнется война, и придется стоять не на жизнь, а на смерть. Я и не думала, что меня будет ждать такой великолепный праздник – это оказался большой сюрприз. Сегодня я была готова забыть о Юйчжан-ване, канцлере, старшей принцессе… Достаточно того, что сегодня со мной рядом мой муж и мои родители.

Все самое прекрасное уходит слишком быстро… Вдруг наступила глубокая ночь, праздник закончился, люди разошлись, и веселье сменилось тишиной.

Выпила я совсем немного. Проводила отца, мать и брата. Но, когда собралась идти спать, тело мое словно витало в облаках. Пытаясь добраться до постели, в какой-то момент я поняла, что Сяо Ци несет меня на руках. Он помог мне раздеться. Слабо обняв его за шею, я сказала с улыбкой:

– Значит… ты боишься детей.

– Я тебя боюсь, девчушка! – беспомощно улыбнулся Сяо Ци.

Немного пьяная, немного сонная, я протянула руку и провела подушечками пальцев по его бровям, волосам. Вздохнув, я улыбнулась и спросила:

– Что бы ты делал, если бы существовал малыш, похожий на тебя?

Он обнял меня, задумался со всей серьезностью на лице, затем ответил со вздохом:

– Если вдруг это будет девочка, похожая на меня, боюсь, она не сможет выйти замуж.

Зарывшись в его объятия, я лениво улыбнулась. Раньше я не особо любила детей, но теперь мне стало любопытно – я начала думать о том, как было бы здорово, если бы у нашего ребенка были такие же брови и глаза, как у нас.

Я крепко заснула и спала без снов.

Около четвертой ночной стражи [217] я резко распахнула глаза. Вокруг царила тишина. Похоже, я разбудила Сяо Ци – он тут же крепко обнял меня и нежно погладил по спине. Я посмотрела на его расслабленное во время сна лицо, и сердце залилось теплом. Лучшая ночь – тихая ночь. Сердце мое переполняла любовь к Сяо Ци. Осторожно подняв руку, я нежно провела кончиками пальцев по его тонким губам. Сквозь сон, не открывая глаз, он запустил руку под мое нижнее платье, скользнул вниз по спине и отозвался на мою ласку…

К пятой страже[218] начало светать. Сяо Ци пора вставать и отправляться во дворец. Притворившись спящей, я неподвижно лежала на его груди. Он осторожно коснулся моего плеча, а я не удержалась, рассмеялась и крепко обняла его. Сяо Ци беспомощно застыл – он прекрасно понимал, что если не встанет, то опоздает во дворец. Он чуть наклонился и нежно поцеловал меня… Вдруг за дверью послышались торопливые шаги, затем кто-то постучал.

– Докладываю ван-е! Вас срочно ждут во дворце!

Сяо Ци тут же встал – я испуганно замерла. Скорее всего, случилось что-то очень серьезное – стража никогда не посмеет так грубо врываться в резиденцию.

– Что произошло? – спросил Сяо Ци.

Посыльный дрожащим голосом ответил:

– Этим утром, в четвертую ночную стражу, император скончался.

Смена власти

Всего мгновение назад я купалась в нежности – как же было тепло и уютно на нашем семейном ложе, но стоило нам услышать эту новость, как меня словно окунули в ледяной омут. Два дня назад императорский лекарь сообщил, что император сможет пережить эту зиму. Даже несмотря на то, что болезнь проникла в самое нутро [219], он все равно оставался благоговейно почитаемым и уважаемым Сыном Неба. Пока император был жив, даже в таком состоянии он мог поддерживать хрупкий баланс всех враждующих сторон – никто не осмелился бы действовать опрометчиво. Как же неожиданно, что в ночь после моего дня рождения, когда гуляния закончились и веселье рассеялось, его величество скоропостижно скончался.

Сяо Ци немедленно передал распоряжение страже императорских покоев: двери императорского дворца опечатать, запретить входить и выходить, строго охранять Восточный дворец, придворных лекарей бросить в тюрьму и не выпускать из виду. Стотысячное войско маршировало между воротами Запретного города, готовое ворваться в город в любой момент. Я поспешно оделась и накрасилась, но тут кровь отхлынула от моих конечностей, перед глазами потемнело. Я обернулась и чуть не упала, но меня успел подхватить Сяо Ци.

– А-У!

– Все в порядке… – Я с трудом встала на ноги, но чувствовала, как в груди свело дыхание, в глазах снова потемнело.

– Ты останешься дома. – Он помог мне лечь и строго сказал: – Я немедленно отправляюсь во дворец. Как у меня появятся новости, я сразу сообщу тебе.

Он надел свои военные доспехи и взял меч – от него исходила смертоносная аура. От мимолетного прикосновения к его броне мне стало страшно, я задрожала.

– Если отец попытается принять меры, ты…

Он встретился со мной взглядом, но в его глазах не осталось и тени прежней нежности. В них я видела лишь желание убивать.

– Мы не знаем, что произошло на самом деле. Я лишь хочу, чтобы все были осмотрительны!

Грустно глядя на Сяо Ци, я закусила губу. У меня не осталось сил, чтобы сказать что-то еще. Он же долго смотрел на меня глубоким, задумчивым взглядом. Миг, когда наши взгляды встретились, казалось, длился целую вечность. Развернувшись, он, не оглядываясь, вышел за порог. Глядя на его суровую спину, я горько улыбнулась. Сердце сжималось от боли. Тем не менее времени грустить у меня не было. Я вызвала к себе Пан Гуя и приказала ему отправить своих людей в резиденцию Чжэнь-гогуна и узнать, какая сейчас обстановка в столице.

После скоропостижной смерти императора отец в любой момент мог начать принимать меры. Он был готов встретиться с трудностями и дать отпор. Вероятно, он попытается обвинить Сяо Ци и приговорить его к смертной казни. Это будет битва не на жизнь, а на смерть. Что, если отец действительно хочет избавиться от него? Я не хотела в это верить, но не смела отбросить эту ужасную мысль… Сердце бешено колотилось, спина взмокла от холодного пота, душа моя словно раскололась надвое.

Кровь, которая гуще воды[220], – с одной стороны. А с другой – тот, с кем я разделила жизнь и прошла через смерть. Каждая часть невыносимо болела, но какая особо сильно – я не могла понять.

Прибыл кавалерист Пан Гуя с докладом. Канцлер приказал пограничному гарнизону вступить в город, вся столица была под усиленной охраной. Во дворец Чжэнь-гогуна ступили три тысячи кавалеристов Ху Гуанле.

Едва стоя на ватных ногах, я покачнулась и упала на стул. В ушах гудело, а сердце будто разрезали на кусочки острым ножом. Я знала, что этот день наступит, но не ожидала, что так быстро. На самом деле, нет никакой разницы – рано это случится или поздно. То, чему суждено случиться, – случится. Я медленно встала и приказала Пан Гую:

– Приготовь повозку. Мы едем во дворец.

Издалека я видела, как солдаты плотным кольцом выстроились за пределами Запретного города.

Рассветное солнце едва коснулось еще не потухших огней факелов и костров, скользя по сияющим доспехам и оружию в руках солдат. Главные ворота на Восточной стороне города находились под контролем Сяо Ци, в то время как южные и западные – в руках отца. Обе стороны разместили своих людей вокруг города и яростно противостояли друг другу. Воздух искрился от напряжения. Никто не решался сделать первый шаг, боясь, что по малейшей невнимательности Запретный город потонет в море крови.

Повозка въехала во двор. Мы остановились у ворот дворца. Дорогу перекрыл облаченный в тяжелые черные железные доспехи Сун Хуайэнь. Рука его лежала на мече, а лицо оставалось холодным как лед.

– Ванфэй, проезд запрещен.

– Какая обстановка во дворце? – невозмутимо спросила я.

Ответил он не сразу – слова давались ему с трудом, но говорил он со всей серьезностью:

– Канцлер на шаг впереди. Он ворвался в Восточный дворец и принудил наследного принца к покорности. Ван-е противостоит ему.

– Получается, канцлер решил принять меры? – тихо спросила я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

Сун Хуайэнь поднял глаза и посмотрел на меня.

– Это подчиненному неизвестно. Известно лишь то, что канцлер на шаг опережает ван-е.

Я прикусила губу, стараясь приглушить раздирающую сердце боль.

– Где сейчас императрица?

– Во дворце Цяньюань, – уверенно сказал Сун Хуайэнь. – Входы в Цяньюань также заблокированы людьми канцлера. Какая обстановка внутри – подчиненному неизвестно.

– Цяньюань…

Я опустила глаза и задумалась – тысячи хаотичных мыслей сливались воедино, точно незримая нить, связывающая между собой разных людей и вещи. Я ступала по этой нити, стараясь дойти до ее конца, который все яснее виднелся вдали. Я подняла глаза, улыбнулась Сун Хуайэню и медленно сказала:

– Пожалуйста, уступите дорогу.

Сун Хуайэнь сделал шаг вперед.

– Нет!

– Почему? – Взгляд мой похолодел. – Теперь я – единственная, кто может войти в Цяньюань.

– Вы не можете подвергать себя такому риску! – Он схватил повод коня, преграждая путь моей повозке. – Даже если ванфэй придется переехать мое тело – сегодня вы не сможете войти во дворец!

Слабо улыбнувшись, я сказала:

– Хуайэнь, я не собираюсь переезжать твое тело. Но если сегодня что-то случится с канцлером или ван-е – тебе придется вывозить уже мое тело.

Он потрясенно, но внимательно посмотрел на меня. Я мягко вывернула запястье и вытащила из рукава кинжал – солнечный луч отразился от холодной стали, ресницы мои задрожали. Под моим пристальным взглядом Сун Хуайэнь был вынужден медленно, шаг за шагом, отступить, но поводья он решительно отказывался отпускать. Я перевела взгляд на ворота дворца и, больше не глядя на генерала, холодно приказала ехать дальше.

Императорская повозка медленно тронулась, а Сун Хуайэнь, не отпуская поводья, ступал рядом, внимательно глядя на меня сквозь занавеску. Не выдержав такого контроля, я посмотрела на него сквозь тонкую ткань и тихо сказала:

– В конце концов, моя фамилия по-прежнему Ван, так что мне ничего не угрожает… Твои чувства я тоже понимаю. Но сейчас тебе лучше отпустить поводья.

Наконец, Сун Хуайэнь оставил меня. Он застыл на обочине и глядел, как повозка въехала в дворцовые ворота.

Во дворце царил хаос, никто не мог должным образом завершить приготовления к трауру по императору: придворные евнухи и служанки в страхе попрятались по углам некогда славных и великолепных дворцов и павильонов. Повсюду царила суматоха – надвигалась буря, и дворцовые стены пронизывал ветер.

Как кавалерия, так и солдаты отца и Сяо Ци завладели дворцами Запретного города и готовились к открытой конфронтации – в любой момент могла начаться кровопролитная война. Небо посветлело, но над высокими сводами дворца Цяньюань нависли тучи. Я не знала, что скрывают его стены, какую они таят правду, но там точно что-то происходило. Что-то было не так.

Неужели мой отец настолько глуп, что смог пойти на убийство императора, да еще в такое неспокойное время? С его влиянием и количеством подчиненных, с его авторитетом он стоял выше Сяо Ци. Если их люди столкнутся в битве, им достаточно только развязать руки, чтобы Сяо Ци победил. В этой партии обе стороны находятся в тупиковом положении.

На входе во дворец Цяньюань лесом стояли солдаты в тяжелых доспехах с копьями и алебардами. Только завидев повозку, солдаты из императорской гвардии мгновенно обнажили мечи – всем своим видом они словно говорили: «Сделай хоть шаг, и прольется кровь». Перед дворцом войска держали два командира, но отца нигде не было видно.

Устремив свой взгляд на главные ворота, ведущие в Цяньюань, взмахнув рукавом, я уверенно направилась прямо к ним. Оба командира, завидев меня, тут же вышли вперед и попытались преградить мне путь. Я холодно посмотрела на них и продолжила идти вперед. Испугавшись моего взгляда, они не решились остановить меня силой, но тех, кто сопровождал меня, не пустили дальше. Я медленно ступила на нефритовые ступени. Сверкнув, передо мной пересеклись два смертоносных меча.

– Юйчжан-ванфэй Ван Сюань просит аудиенции у императрицы! – Я встала на колени и опустила взгляд, со смирением ожидая ответа.

Сквозь одежду я чувствовала холод нефритовых ступеней. Через какое-то время из дворца донесся высокий голос евнуха:

– Императрица ожидает Юйчжан-ванфэй!..

В главном зале пестрые занавесы сменили на кипенно-белые. Тонкие занавесы темного зала, непонятно откуда берущего свое начало, раскачивались от порывов холодного ветра. Я медленно прошла через весь гигантский зал, оглядываясь на служанок в белом шелке – они были похожи на безжизненные погребальные куклы, беззвучно, не шелохнувшись, стоявшие на коленях. Вокруг царила пугающая атмосфера – я с детства боялась ее. Будто правители минувших династий не хотели уходить отсюда, будто они до сих пор были здесь, витали незримыми душами. Тут все было пронизано пугающим холодом – каждая стена, каждый карниз, столб, шкаф, каждый стол.

За ярко-желтым пологом, за ширмой с изображением девяти драконов стояло великолепное, украшенное резьбой с изображениями драконов и феникса, золотом и яшмой императорское ложе. За этим тяжелым пологом лежало холодное тело Дракона. Он больше никогда мне не улыбнется, никогда не заговорит со мной.

Тетя в белом шелковом платье стояла за ширмой на коленях. Ее иссиня-черные волосы шелком ниспадали по ее спине. Она медленно повернула голову – ее лицо было белым, будто она только умерла, а глаза чуть покрасневшими. Передо мной словно сидел не живой человек, а призрак.

– А-У – хорошая девочка. – Глядя на меня, она слабо улыбнулась. – Только ты пришла навестить свою гугу.

Я растерянно смотрела на нее, пока мой взгляд медленно не двинулся в сторону императорского ложа.

– После смерти все исчезает, да? Любовь и ненависть… все…

Тетя тоже перевела взгляд и холодно улыбнулась.

– Его величество отправился на небеса гостем [221]. Прошу гугу умерить печаль.

Я посмотрела на ее лицо, но не увидела на нем и тени печали. Тетя улыбнулась какой-то холодной и очень странной улыбкой. Она нежно заговорила со мной:

– Он ушел. Он больше не будет меня ненавидеть.

Холод пронзил меня от кончиков пальцев ног и цунь за цунем начал подниматься к сердцу. Я резко развернулась и бросилась к ложу Дракона.

– Стой! – крикнула тетя. – А-У, ты куда?!

Не оборачиваясь, я холодно сказала:

– Я хочу увидеть императора! Увидеть… моего гуфу [222]!

– Император ушел, не тревожь его! – холодно ответила она.

Судорожно выдохнув, я сжала ладони в кулаки.

– Как император попал сюда?

– Хочешь знать? – Тетя медленно повернулась ко мне, глядя с полуулыбкой. – Или уже знаешь?

Я неосознанно попятилась, не в силах подавить раздирающую сердце боль.

– Так это правда ты? – выпалила я.

Она шагнула ко мне, пристально глядя прямо в глаза.

– А ты как думаешь?

Я не нашла в себе силы ответить. От ее улыбки мне стало дурно – сердце словно сжала незримая рука изо льда… Тетя убила императора. Это она спровоцировала ситуацию, чтобы отец и Сяо Ци убили друг друга… В глазах потемнело, земля начала уходить из-под ног. Я согнулась и закрыла рот рукой, пытаясь совладать с невыносимой болью. Тетя протянула руку и приподняла мою голову за подбородок, заставляя смотреть в ее обезумевшие глаза.

– Я сделала что-то не так? Неужели ты думала, что я буду просто спокойно смотреть, как ты пытаешься отобрать трон у моего Лун-эра? Что буду терпеливо ждать, как ты загонишь меня в угол?

Холодный пот бежал по спине, я прикусила губу, не найдя в себе силы что-то ответить ей. С сожалением в голосе тетя сказала:

– Ради семьи я пожертвовала всем, что у меня было! Но теперь у меня не осталось ничего, кроме сына, у которого ты хочешь отобрать императорский трон! Пусть Лун-эр – никудышный ребенок, но он все равно мой сын! Никто не посмеет отобрать у него трон!

Найдя в себе силы, я отмахнулась от нее и дрожащим голосом выпалила:

– Это твой родной старший брат! Отец всегда доверял тебе, защищал тебя, много лет поддерживал наследного принца!.. Ты лгала ему, чтобы избавиться от Сяо Ци!

Меня трясло от злости, раздирало от боли и печали. Тетя, которой я так восхищалась с детства, оказалась губящим людей злым духом.

– Ты убила императора, возложила всю вину на Сяо Ци, обманом заставила отца послать людей для защиты наследного принца, заставила его сражаться с Сяо Ци и ждешь, когда они оба проиграют! Ты решила выловить всех одной сетью!.. Все так?!

Голос мой охрип, я вплотную подошла к ней, вынуждая ее отступить. Лицо тети стало еще белее – она растерянно смотрела на меня, словно не могла поверить, что я могу быть так с ней жестока. Глядя ей прямо в глаза, я чеканила каждое слово:

– Это ты предала моего отца. Это ты предала весь род Ван!

– Я этого не делала! – завизжала тетя. Вдруг она толкнула меня, и я, пошатнувшись, упала спиной на холодную яшмовую ширму с девятью драконами.

Тетя расхохоталась во все горло, как сумасшедшая. Каждое ее слово резало сильнее ножа:

– Это он заставил меня! Он говорил, что Лун-эр безнадежен, что, хоть он и наследный принц, его поддерживает Сяо Ци! Он говорил, что Лун-эр – ничтожество! Что ему не удержать даже род Ван, что, если он сядет на трон, ему не удержать страну!.. Пока мой брат жив, Лун-эр всегда будет марионеткой в его руках и в сто раз бесполезнее своего отца-императора! Лун-эр, мой глупый сын, подумал, что Сяо Ци будет поддерживать его… дурачок… Он даже не догадывается, что вы все только и хотите, что избавиться от него! Лишь я, твоя мать-императрица, могу защитить тебя, глупыш! Но ты не веришь своей матери…

Я снова увидела, как сознание ее помутилось. Сначала она скрежетала зубами от гнева, но вдруг из своевольной и гордой, жестокой женщины она превратилась в заботливую мать, готовую на все ради своего ребенка. Вжимаясь в яшмовую ширму, я старалась встать на ноги, но чувствовала, как холод охватывает меня с ног до головы. Она обезумела… Моя тетя и в самом деле обезумела, а довела ее до этого императорская семья. Вдруг со стороны Восточного дворца раздался оглушительный грохот, словно обрушилась одна из стен. Следом послышались крики тысяч солдат, наводнивших дворец Цяньюань.

Шум шел со стороны Восточного дворца. Отец и Сяо Ци начали действовать…

Я закрыла глаза, позволяя крикам вливаться в мои уши. Все мое тело словно превратилось в камень.

– Докладываю императрице! – В зал ворвался один из командиров. Он поспешно сложил руки и доложил: – Юйчжан-ван ворвался в Восточный дворец!

– Правда? – Тетя обернулась и с холодной улыбкой посмотрела вдаль. – Он смог долго продержаться. Как я и предполагала, войска канцлера оказались сильнее… Если бы не твой замечательный муж, боюсь, никто бы не смог подавить влияние твоего отца.

Императорская гвардия в руках моего отца не могла остановить кавалерию Юйчжан-вана. Позволить им охранять Восточный дворец – все равно что бросить яйцо в камень. Сейчас стены Восточного дворца, должно быть, залиты кровью, а на земле лежит множество трупов.

Я подняла глаза и улыбнулась.

– Верно. Поскольку они начали действовать, силы отца не идут ни в какое сравнение с войсками Сяо Ци. Боюсь, что вас, ваше величество, это тоже касается.

Тетя рассмеялась.

– Глупышка, ты правда считаешь своего мужа непобедимым героем? – Она показала пальцем в сторону Восточного дворца. – Моя хорошая, посмотри туда!

За пределами дворца поднимался густой столб дыма – огромный пылающий пожар алел на фоне светлеющего неба, захватив дворцовый город.

– Думаешь, я позволю своему драгоценному Лун-эру послушно оставаться в Восточном дворце, пока там распоряжается твой Сяо Ци? – Гордо подняв голову, тетя выпрямилась и ласково улыбнулась. – В Восточном дворце уже давно подготовлена ловушка. Когда люди канцлера потерпят поражение, Юйчжан-ван войдет в Восточный дворец. В одном из потайных ходов твоего героя уже будут ждать три тысячи лучших воинов… Даже если он устоит перед тысячей солдат, он ничего не сможет сделать против десяти тысяч выпущенных в него стрел – Восточный дворец будет сожжен дотла, и огонь этот уничтожит и яшму, и камни [223]!

Я глядела на совершенно обезумевшую и жестокую женщину, убившую своего мужа-императора, подстрекающую собственного брата убить моего мужа. Тетя, которой я восхищалась с детства, которую любила всем сердцем. Мать-императрица… Глядя прямо на нее, я понимала, что раньше никогда так не вглядывалась в ее лицо.

Огонь впитывал в себя стены Восточного дворца. Даже во дворце Цяньюань можно было услышать, как обваливаются балки и колонны, как кричат служанки. Гора мечей и море огня охватили Запретный город, повсюду лились реки крови, только среди высоких стен Цяньюани царила звенящая тишина. Охраняла нас не только императорская гвардия снаружи, но и лежащее внутри на императорском ложе мертвое тело.

Его величество – почетный гость на небесах, но тело его еще не успело остыть. Кто осмелится ворваться в его покои, вызовет небесный гнев и будет наказан как за убийство императора. Солдаты и кавалерия Сяо Ци окружали Цяньюань, точно железный пояс, но без приказа Сяо Ци они не сделают и шага внутрь. Солдаты императорской гвардии обнажили мечи и натянули луки – они ждали приказа, чтобы омыть ворота дворца кровью.

Улыбнувшись, я сказала:

– Ты с такой легкостью задумала избавиться от моих отца и мужа, но подумала ли ты, как поступишь со мной?

Когда она снова холодно посмотрела на меня, я увидела, как в глазах ее сплелись злоба и сострадание. На мгновение она показалась мне той нежной и любимой гугу, какой я знала ее раньше.

– Ван Сюань попала в ловушку, ваше величество довольна?

Я смотрела на нее с улыбкой, ее лицо снова начало меняться, а в зловещем взгляде появилась нотка печали. Она медленно развернулась и встала ко мне спиной. Повисла тишина. После она заговорила со мной тихим, нежным голосом:

– Как было бы хорошо, если бы ты не взрослела. Моя маленькая А-У была похожа на куклу, на крохотный снежный комочек. Сколько бы любви ей ни дарили, ей всегда было мало…

Я молчала, закусив губу.

– Но ты повзрослела и стала непослушной… Тогда я спросила тебя, ненавидишь ли ты свою тетю, но ты солгала мне. – Она глубоко вздохнула. – Я знаю: ты ненавидишь меня. Разве может быть иначе? Я тоже ненавижу. Столько лет ненавижу. Ни дня не проходит без ненависти!

Я открыла рот, но с губ не сорвалось ни единого слова. От лица отлила кровь, и я даже не заметила, как из глаз побежали слезы. Ее слова о ненависти словно вскрыли все раны на сердце, они резали плоть незримым ножом, и кровь медленно покидала мое тело. Я не могла больше слушать ее.

– Гугу, – дрожащим голосом обратилась я, – я хочу сказать тебе только одно… А-У никогда не ненавидела тебя.

Она обернулась, я выхватила взглядом ее дрожащие губы, а потом она резко крепко обняла меня. Я чувствовала, как сильно дрожит ее тело. Я прижалась лицом к ее худому плечу и дала слезам волю. В темном и холодном просторном зале, под дрожащими на ветру белыми шелками, мы, обнявшись, тихо плакали. Много лет назад, когда я давала волю своему нраву – плакала, скандалила, – она обнимала меня, а ее мягкий, тихий голос всегда успокаивал. Эти до боли знакомые теплые объятия, быть может, последние между нами. Возможно, в последний раз я могу позволить себе быть настолько беспомощной. А потом она отпустила меня, повернулась ко мне спиной и больше не смотрела на меня. Я смотрела на ее напряженную, чуть сгорбленную спину.

– Сюда! Схватить Юйчжан-ванфэй!

Служанки, не шелохнувшись, стояли за занавесками, точно высеченные из камня и дерева скульптуры. Никто не отозвался на приказ.

– Сюда! – строго кричала она, но голос ее дрожал от страха. – Где стража?!

Отозвалась стоящая за дверью стража – я услышала, как обнажились мечи, услышала приближающийся стук сапог. Тут я подняла руки и хлопнула в ладоши – три звонких хлопка разнеслись по залу.

За ширмой, из-за полога, из тени колонн… Среди этих беззвучных ваяний вдруг началось движение, и мгновенно нас окружило несколько безликих призраков. Не успела стража приблизиться к нам, как служанки вышли вперед, в руках у них сверкали ножи. Они схватили тетю за плечи – одна слева, вторая справа – и прижали ножи к ее шее. Остальные окружили нас плотным кольцом – оружие в их руках было холоднее снега. Один из солдат перешагнул порог и ошеломленно замер от увиденного.

– Ты…

Тетя тряслась от страха, лицо ее побелело, и она с ужасом смотрела на меня.

Командир императорской гвардии заметил шум и бросился внутрь – я слышала, как звенят его меч и доспехи. Уверенно шагнув вперед, я строго сказала:

– Храбрец! Его величество, правя драконом, посетил небеса! Как посмели вы ворваться в его покои с оружием?!

Тетя пыталась вырваться из рук служанок, не боясь лезвий на шее. Она кричала:

– Быстрее! Схватить Юйчжан-ванфэй!

Командиры не шелохнулись – они видели, что императрицу взяли в плен, но не знали, стоит им исполнить ее приказ или отступить.

– Сборище недоумков! Чего застыли?! – Тетя была в ярости. – Почему не исполняете приказ?!

Но никто не двигался. Командир нерешительно шагнул вперед и, стиснув зубы, схватился за рукоять меча. Я холодно посмотрела на него, заставив застыть на месте.

– Хотите сразиться со мной? – Я окинула всех надменным взглядом.

Командир, глядя на меня, побледнел. Он вытащил меч наполовину, но больше не двигался.

Я строго продолжила:

– Вы ворвались во внутренние покои императорского дворца с оружием – это тяжкое преступление! Согласно закону, за такое следует истребить всех ваших родственников до девятого колена! Войска Юйчжан-вана окружили дворец. Вы еще можете осознать свои заблуждения и вернуться на правильный путь – искупите вину заслугами, и Ван Сюань дает слово, что никто не пострадает!

Снаружи раздались новые шаги. Кто-то крикнул:

– Юйчжан-ван приказал усмирить бунт! Дезертиров – убить на месте!

Все видели, что к шее императрицы приставили острые ножи. Ситуация снова поменялась. Один из солдат, кто стоял слева, выронил меч из рук и с грохотом упал на колени. Остальные, не выдержав, один за другим последовали его примеру, смиренно склонив головы.

– Отбросы! Ничтожества!

Тетя отчаянно закричала и вырвалась из рук служанок – лезвие едва оцарапало ей шею. Служанки быстро убрали оружие и схватили тетю. Я приказала командирам увести людей, а служанку отправила в Восточный дворец, чтобы она доложила Сяо Ци о произошедшем: императрица признала свою вину, ее схватили. Также я просила освободить канцлера.

Тетя продолжала яростно браниться, ее длинные волосы растрепались. Глядя на нее, сложно было разглядеть некогда благородную императрицу. Я медленно подошла к ней и внимательно посмотрела прямо в глаза.

– Гугу, ты проиграла, – прошептала я. – Победитель получает все, а победителей не судят. В этом нет ничего постыдного… Даже если ты проиграла – дóлжно принять поражение с достоинством.

Продолжая дрожать, она посмотрела прямо на меня. Взгляд ее снова затуманился, будто она вновь мыслями вернулась в прошлое. Когда мне было девять, я проиграла брату в сянци. Конечно же, я сразу рассердилась и закапризничала, на что тетя сказала мне: «Побеждать и проигрывать нужно с достоинством. Даже если ты проиграла – дóлжно принять поражение с достоинством». Тетя смотрела на меня так, словно перед ней стояла какая-то незнакомка. Вскоре взгляд ее совсем потускнел. Горько улыбнувшись, она сказала:

– Верно… Победитель получает все, а победителей не судят… Какой же я была самоуверенной… А в итоге проиграла тебе!

Я хотела поправить ее растрепанные волосы, но, когда протянула руку, замерла. Сердце болезненно сжалось в груди. Я отвернулась и равнодушно сказала:

– По крайней мере, ты проиграла не чужому тебе человеку.

Вдруг она громко рассмеялась, и смех ее еще долго звенел в холодных стенах дворца Цяньюань.

В тот же день убийца настиг любимую служанку тети, и она настолько перепугалась, что лишилась чувств. Я немедленно отправила к ней нескольких своих служанок, чтобы больше никто не причинил ей вреда. Этих женщин лично выбрал Сяо Ци – они были лучшими из лучших и притворялись служанками, чтобы защищать меня.

Поначалу я не позволяла им отходить от меня, но теперь они защищали тетю. После того как в императорских покоях провели чистку, я оставила их во дворце, и они больше не прислуживали мне в резиденции. Многих пожилых слуг выслали из дворца, а на их место набрали новых людей. Мои подчиненные служанки смешались с новыми, поэтому тетя даже не заметила подвоха. Они дали мне слово, что, за исключением чрезвычайной ситуации, они не раскроют себя. Также им необязательно подчиняться чужим приказам, кроме моих.

Я не могла сама себе ответить на вопрос: с каких пор я начала опасаться собственной тети? Быть может, потому что я постоянно становилась жертвой ее идей или потому, что я всегда вела себя с ней настороженно, а может, потому что я по природе своей очень недоверчивая.

– Подчиненный прибыл с задержкой, ванфэй напугана! – Пан Гуй ворвался во дворец со своими людьми. – Кавалерия Юйчжан-вана задержала солдат снаружи! Ван-е и его высочество наследный принц покинули Восточный дворец!

Посмотрев на него, я спросила дрожащим голосом:

– Где канцлер?..

– Канцлер в целости и сохранности. Господин Ван Су временно принял на себя командование императорской гвардией. Генерал Ху получил приказ охранять императорский дворец. Он не ступил во дворец ни на полшага.

Понизив голос, он мягко, с приятным удивлением в голосе, добавил:

– Ванфэй, не волнуйтесь, ван-е воспользовался пожаром и обратил против врага его собственный план, поэтому никто не пострадал. В столице воцарилось спокойствие!

Последние два слова – лучшая музыка, которая слаще благовестия Будды. Мир перед глазами постепенно перестал кружиться, я начала чувствовать под ногами твердую почву и только теперь поняла, что вспотела так сильно, что мое платье промокло насквозь и холод пронизывал меня до костей. Кто-то подошел ко мне и, поддерживая под руку, помог сесть на стул. Стоило мне сделать шаг, как я словно наступила в пустоту и мир перед глазами вновь закружился. Служанка тут же перепугалась и закричала:

– Ванфэй! – Голос ее дрожал от страха. – Кто-нибудь! Сюда!

У меня снова закружилась голова. Когда я опомнилась, то поняла, что служанки опять подняли шум по пустяку.

К счастью, отец не повел войска в императорский дворец и не поднял безрассудное восстание. Если бы столичная императорская гвардия столкнулась с отважными людьми Ху Гуанле, обе стороны понесли бы необратимые потери. Тетя думала, что смогла организовать превосходную западню и любезно предложила путь в котел [224]. Вот только в ее котел попал не Сяо Ци, а она сама. Я отчасти понимала, почему тетя пошла на все это. Если бы она собственными глазами увидела сына, которого так любит и бережет, стоящего рядом с Сяо Ци и сияющего от радости, – сложно представить, что бы она почувствовала в этот момент.

Поджог Восточного дворца – не более чем отвлекающий маневр, вот только дворец Люли сгорел дотла. Тем не менее Юйчжан-ван одержал победу в обороне Восточного дворца и заслуженно усмирил бунт железом и кровью.

– Ванфэй во дворце? – раздался издалека голос Сяо Ци. Он звучал не так спокойно, как обычно, я слышала в нем тревогу. Я испугалась, что он увидит меня в таком виде, и попросила служанку быстрее помочь мне встать.

Но стоило мне встать на ноги, как тело пронзила ужасная боль, а по ногам хлынул жар… Я мягко опустилась обратно на стул – у служанки не хватило сил удержать меня на ногах… Мучительная боль раздирала меня на части. Стараясь стерпеть боль, я прикусила губу, но жар продолжал стекать по ногам. Что происходит?! Я опустила голову, трясущейся рукой приподняла юбку, по ногам стекали струйки крови.

Двери распахнулись, и порог перешагнул Сяо Ци, облаченный в сияющие доспехи.

– А-У!.. – Он резко остановился и ошарашенно, пристально посмотрел на меня.

Я в ужасе посмотрела на него, не зная, как объяснить, что происходит… Меня не ранили, но из меня необъяснимым образом текла кровь… Сяо Ци резко изменился в лице и перевел взгляд с залитых кровью ног на мое перепуганное и искаженное от боли лицо.

– Немедленно вызовите лекаря! Скорее!

В следующее мгновение он оказался рядом и заключил меня в могучие объятия – я чувствовала, что он дрожал. Я заставила себя улыбнуться и очень хотела сказать, что со мной все в порядке, что ему не стоит так переживать. Но, едва открыв рот, я судорожно прижалась к нему. С каждым вдохом мне становилось все холоднее и холоднее, а взгляд затуманился…

Не вмешивайся!

Император Чэнцзун скончался во дворце Цяньюань на восьмой лунный месяц. Скорбела вся Поднебесная. Гроб императора перенесли в зал Чундэ. Ваны и сановники вместе со своими женами в белых одеяниях собрались у входа в зал и громко рыдали, с утра до вечера совершая траурную церемонию по государю – общий плач.

Следующим днем был оглашен посмертный указ императора – наследному принцу Цзылуну было приказано вступить на престол. Юйчжан-ван Сяо Ци, Чжэнь-гогун Ван Линю и Юндэ-хоу Гу Юну было приказано помогать императору в управлении.

Пять дней спустя императорская повозка покинула дворец и гроб повезли в Цзинлин. О кончине императора узнали на всех границах, но его посмертное храмовое имя сообщили только жителям в предместьях столицы.

Спустя тысячи лет в анналах истории останется лишь несколько строк текста – за каждой сменой престола чудесное перо придворного летописца вычеркивало все о перипетиях и катастрофах, кровавых дождях и пахнущем кровью ветре [225], оставляя между строк лишь несколько слов о благоденствующем мире и великом спокойствии.

Но я навечно запомню великий ужас этого дня… Никогда не забуду, что в этот день я потеряла нашего ребенка.

Я едва помню, как тетя Сюй сквозь слезы что-то говорила мне, а лекарь вливал мне в рот лекарственное снадобье – горькое и вяжущее. Она что-то говорила про выкидыш, а я просто не слушала, постоянно растерянно оглядываясь по сторонам и ища Сяо Ци. Тетя Сюй говорила, что ван-е не пускают во внутренние покои, потому что оружие в его руках и кровь на его одежде приносят беды. Не успев закончить фразу, я услышала, как кто-то резко отдернул перекрывающую часть комнаты штору и закричал. Не обращая внимания на слуг, бледный Сяо Ци ворвался во внутренние покои. Тетя Сюй тут же попыталась преградить ему путь, говоря, что он приносит несчастья, на что Сяо Ци разгневался.

– Чушь! Выметайтесь отсюда!

Я никогда не видела, как он метает молнии: взгляд его был готов превратить все в зольную пыль. В такой момент никто не осмелился неповиноваться. Вместе с тетей все медленно отступили. Он подошел к кровати, опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в край моей подушки и, не шевелясь, замолк.

Отзвуки голоса тети Сюй звенели у меня в ушах. Теперь я начала понимать, что она пыталась донести до меня… Я не могла в это поверить…

– Это правда?.. – слабым голосом спросила я.

Сяо Ци не ответил. Он поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я видела его покрасневшие глаза. Человек передо мной никогда не выражал ярких эмоций, но в этот момент я видела на его лице все: боль, раскаяние, вину. Его глаза поймали мой взгляд. Ужас произошедшего кинжалом пронзил меня насквозь – я не сразу почувствовала эту боль. Но теперь тысячи и тысячи тонких игл словно врезались в мое сердце. Теперь я все прочувствовала, все поняла, и от этой боли не могла вымолвить ни слова. Я потянулась к его ладони и крепко прижала к своей щеке, а он чувствовал, как по его руке стекали мои слезы.

– Я могу раздвигать границы и убивать наших врагов, но не способен защитить свою единственную женщину и дитя…

Говорил он чрезвычайно тихо, надломленно, точно голос его разлетался на тысячи осколков. Я хотела утешить его, но у меня не было сил сказать хоть слово. Я только могла сжимать его ладонь и пытаться передать чуточку смелости, оставшейся во мне, чтобы мы вместе могли сопротивляться трескучему морозу, охватившему нас.

Мы не знали, что наше дитя отправилось вместе с нами на юг, защищало целый город, а потом верхом на коне перешагнуло дворцовые врата. Он пережил с нами столько трудностей и опасностей, а потом беззвучно оставил нас одних. Придворный лекарь сообщил, что ему меньше двух месяцев… мы даже не знали о его существовании, а когда узнали – потеряли навсегда.

Я лишилась сознания на два дня и две ночи, постоянно истекала кровью и едва не умерла.

Сяо Ци рассказал, что эти два дня матушка не отходила от меня – без сна и отдыха, без еды и питья. Только два больших часа назад, когда она совершенно утомилась, ее заставили вернуться домой, дабы немного отдохнуть. Она своими руками кормила меня и поила лекарствами. Горькое и вяжущее рот лекарство было ничем по сравнению с болью, раздирающей мое сердце. Всего за два дня блаженство сменилось ужасом, сравнимым с тем, который ждет в царстве мертвых, будто место реальности занял дурной сон. Я уже едва помнила радости семейной жизни на торжественном обеде в честь дня моего рождения, а потом в одночасье все изменилось: император скончался, тетя замыслила восстание, отец попытался решить спор с Сяо Ци оружием, мы потеряли ребенка… Жизнь и смерть, правда и ложь – все образы смешались… Быть может, все это правда было лишь дурным сном. Однако стоило мне закрыть глаза, как я снова видела падающую на императорское ложе тень, холодный, точно снег, блеск тяжелого оружия и брони, до сих пор слышу пронзительный хохот тети, чувствовала боль, когда она толкнула меня и я ударилась о ширму…

Сяо Ци не послушал наследного принца и насильно заточил тетю в холодный дворец [226]. Всех придворных лекарей из дворца Цяньюань казнили, а о том, что императора убила моя тетя, никто так и не узнал. В тот день отец потерпел поражение от рук Сяо Ци – его заключили под домашний арест в резиденцию Чжэнь-гогуна. Мой старший брат принял на себя командование гвардией. Сун Хуайэнь запечатал все двери дворца и убил всех прихвостней императрицы. К самой длинной ночи года окончательный исход событий в столице был уже ясен.

Если бы старший брат не был настойчив и позволил отцу выставить войска в первый же удобный момент, в срочном порядке перебросить людей Ху Гуанле и расположить гарнизоны на стратегически важных позициях вокруг столицы, чтобы захватить контроль за столичными стенами, – все это вылилось бы в большую ошибку. Мой отец не доверял тете, своей родной младшей сестре, союзнику, с которым служил больше десяти лет. Он бы ждал, когда наследный принц вступит на престол и, воспользовавшись потерей власти рода Ван при дворе, рано или поздно неспешно ослабил бы влияние Сяо Ци. Однако амбиции тети обратились неприятными последствиями – она не только предала отца, но и подвела себя. Тетя завела отца в тупик, отрезав все пути к отступлению. Они подняли людей для того, чтобы принудить императора отречься от престола, используя собственные недостатки для атаки на сильные стороны противника. Стоит им вновь столкнуться с Сяо Ци на узкой дорожке – он одержит верх.

Всю свою жизнь мой отец отличался умом и мудростью, но в конце концов он проиграл из-за амбиций своего самого надежного союзника. Тетя действовала согласно детально продуманному плану, но не ожидала, что ее без колебаний предаст собственный сын.

На следующий день наследный принц в стенах дворца Тайхуа зачитал посмертный указ императора всем чиновникам и официально унаследовал трон. Сотни стражников из числа охраны внутренних покоев дворца, евнухов и дворцовых служанок были приговорены к смерти за сговор с мятежниками. Остальные гражданские и военные чиновники, поддерживающие наследного принца, получили новые титулы и были щедро одарены золотом и серебром. Кровавый отрезок событий в столице был бесследно вырезан из тысячелетних анналов истории.

Я не могла и не хотела даже представлять, что чувствовал мой отец, когда узнал, что тетя предала его. Когда все отвернулись от него, он был вынужден сдаться с позором. С его гордостью он скорее умрет, чем примет позор. Однако если бы он решил покончить жизнь самоубийством, то опозорил бы весь род. Как бы то ни было, как бы он ни был зол, в каком бы безнадежном положении ни находился – он должен жить, нести на своих плечах, пусть и номинально, должность канцлера, бессильно принимая и жалость, и злобные насмешки – то было самым жестоким наказанием для него.

На пятый день десятого лунного месяца, в благоприятный день, в стенах дворца Тайхуа состоялась церемония вступления нового императора на престол.

Он вышел в парадных одеждах из Восточного дворца, за ним следовал эскорт из самых преданных людей. Все официальные чины и сановники, собравшиеся у главных ворот, опустились перед ним на колени. В траур по почившему императору не играла музыка. У подножия ступеней трижды щелкнул хлыст – министр обрядов со свитком в руках опустился на колени. За ним следом перед троном опустились Юйчжан-ван Сяо Ци, Чжэнь-гогун Ван Линь и Юндэ-хоу Гу Юн, чтобы совершить обряд троекратного коленопреклонения с девятикратным прикосновением лба к полу.

Возле красных ступеней, ведущих к трону, зазвенел колокол – чиновники смиренно склонили головы.

Когда же новый император занял свое место на троне, он немедленно издал указ – императрица из рода Ван наделялась титулом вдовствующей императрицы, а главной жене нового императора жаловался титул императрицы.

Во время церемонии я и матушка отдыхали в пригороде столицы, во дворце Танцюань. Юйсю наконец полностью поправилась и, несмотря ни на что, последовала за мной, чтобы прислуживать мне. После всего, что произошло в столице, матушке стало нездоровиться. Смерть императора, мятеж отца, несчастье с моим ребенком – матушка не выдержала столько ударов судьбы: она спряталась в своей резиденции и целыми днями тихо плакала. С тех пор как у меня случился выкидыш, я целыми днями лежала в постели. Временами я чувствовала себя лучше, временами – хуже. Каждую ночь я просыпалась от дурных снов. Придворный лекарь сказал, что, если я не смогу очистить сердце от неспокойных помыслов, какие бы чудодейственные лекарства я ни принимала, – ничего мне не поможет… Я знала, что наш переезд во дворец Танцюань вместе с матушкой – очередная попытка укрыться от бед. Как тогда, когда я уехала в Хуэйчжоу. Я устала – как физически, так и эмоционально. Я очень переживала за здоровье матушки, устала от постоянных конфликтов и понимала, что не выдержу и дня в столице.

В день нашего отъезда Сяо Ци отменил все свои дела и лично сопроводил нас до Танцюаня. Когда мы прощались, он всячески выражал беспокойство и велел нам беречь себя. Во дворце, вдали от споров и забот, время словно остановилось.

Каждый день мы с матушкой играли в сянци, болтали о незначительных мелочах, определяли на вкус сорт чая, вспоминали забавные случаи из детства… Я снова попыталась научиться по урокам матушки рукодельному искусству. О горестях мы ни разу не говорили. Отец и брат часто навещали нас. Отец даже оставался несколько раз на ночь, однако матушка общалась с ним равнодушно, как с посторонним проезжим гостем. Сяо Ци тоже навещал нас, но он всегда очень спешил – я видела, что он измотан и устал. Всякий раз, когда он навещал нас, он никого не брал с собой и запрещал кому-либо докладывать о его отъездах. Также он потребовал от придворного лекаря, чтобы каждые три дня тот докладывал ему о моем состоянии, и никогда не спрашивал у меня, когда я вернусь домой.

После восхождения нового императора на престол вдовствующая императрица уединилась во дворце Юнъань [227]. Отец по-прежнему занимал самое высокое положение, однако сказался больным и почти не выходил из дома. Старшего брата провозгласили Цзянся-цзюньваном, он ведал делами канцелярии императора. Род Ван не просто сохранил прежнее величие – его власть и положение стали значительно выше. И все-таки императорская гвардия на постоянной основе перешла в руки Сяо Ци. Придворные приспешники и доверенные лица отца были либо отстранены от службы, либо перешли в подчинение Сяо Ци. Мои родственники и их дети боялись, что их будут подозревать в связях с мятежниками, потому были осторожны в речах и осмотрительны в поступках… Влиятельные дома, стоявшие на вершине власти более двухсот лет, понесли самые большие потери. Род Ван потерпел жестокое поражение, отчего все влиятельные дома испытывали панический страх. Юйчжан-ван полностью ликвидировал противоборствующие стороны при дворе, единолично захватил власть над столичными войсками, чем весьма воодушевил ханьских чиновников и военных.

Мы были далеко от дворца, но слухи доходили и до нас. Одни говорили, что род Ван никогда не оправится. Другие – что власть Юйчжан-вана еще не окрепла, а потому род Ван, возможно, еще найдет силы снова встать на ноги. В конце концов, в жилах императора течет часть крови рода Ван, и вдовствующая императрица – тоже из рода Ван. Были и те, кто говорил, что пока Юйчжан-ванфэй, которая тоже из рода Ван, будет рядом с Юйчжан-ваном – он не причинит вреда роду Ван.

Во дворце обитали император и вдовствующая императрица – об этом знали все. Однако большинству известно, что вдовствующая императрица не способна влиять на политику двора, а император – марионетка в руках Юйчжан-вана. Меня же считали последним связующим звеном между вершиной власти и родом Ван. По всей столице обо мне расползались слухи. Были те, кто говорил, что союз между родом Ван и Сяо Ци бесполезен, что Сяо Ци в ближайшем будущем разорвет все связи с ванфэй. Были и те, кто утверждал, что ванфэй попала в немилость и что Юйчжан-ван уже давно охладел к ней. Конечно, нашлись и те, кто говорил, что между Юйчжан-ваном и его супругой глубокая, чистая любовь… Но больше всего было тех, кто заявлял открыто: поскольку Юйчжан-ванфэй не присутствовала на церемонии вступления императора на трон и таинственным образом исчезла из столицы – это дурное предзнаменование.

Когда я была совсем маленькой, я уже понимала, какой изменчивой бывает погода во дворце. Когда семья в борьбе за власть лишается всего, чем жила, какой бы благородной она ни была – проиграешь лишь раз, и тебя растопчет тысяча людей.

Сяо Ци никогда не давал мне обещаний, однако я прекрасно знала, что он сделает все возможное, чтобы защитить близких мне людей.

Поздней осенью, когда желтые листья усыпали коврами землю, придворный лекарь сообщил мне, что я мало-помалу иду на поправку. Наконец, я приняла решение вернуться в столицу и взглянуть в глаза всем трудностям.

В резиденцию Юйчжан я приехала после заката и переоделась. Сяо Ци еще не возвращался. Терпения мне не хватало… Я обращала внимание на каждый шорох за дверью, иногда я слышала чьи-то шаги и тут же радовалась, а когда оказывалось, что это не Сяо Ци, – тут же расстраивалась. Это было очень забавное чувство – раньше я не испытывала любовной тоски. Но теперь, в минуты разлуки, я понимала, что это такое… Замирая, я вновь вслушалась в шаги и на этот раз не ошиблась – Сяо Ци вернулся домой.

Бросив свиток на кровать, не успев накинуть халат на плечи, я поспешила навстречу. Служанки чуть опередили меня и тотчас же, одна за другой, попадали на колени. Двери распахнулись, и Сяо Ци ступил на порог в длинном одеянии с тяжелыми широкими рукавами. Ступал он быстрыми широкими шагами, величественно, точно полет дракона и шаг тигра, оставляя за собой порывы духа настоящего вана. Остолбенев, я остановилась и взглянула на него – в какой-то момент я вдруг поняла, что он немного изменился.

– А-У, – шепотом обратился он ко мне, а взгляд его на мгновение затуманился.

Забыв обо всех правилах приличия, на глазах у всех я бросилась в его объятия. Не проронив ни слова, он подхватил меня на руки и понес во внутренние покои. Когда мы остались одни, он осыпал меня страстными поцелуями – лоб, брови, щеки, шею… Пока наши губы не сомкнулись в долгом горячем поцелуе.

Шестигранный фонарь покачнулся, и сквозь цветную глазурь света мы встретились с ним взглядами – в этот миг он поразил меня своим очарованием, и я, точно охмелев, прильнула к нему. Никто так ничего и не сказал, боясь спугнуть столь трепетный и сладкий момент воссоединения. Он мягко прижался подбородком к моему лбу, закрыл глаза и тихо вздохнул.

– Я уже начал думать, что ты разозлилась на меня настолько, что я потерял тебя.

Я подняла лицо, взглянула в омут его глаз и нежно улыбнулась.

– И тогда я решил – если А-У простит меня, я дам ей все, что она пожелает. Вот только если… А-У будет хорошей…

Слова так и не слетели с его губ. Я видела в его глазах бесконечную радость, но было там место и страху, граничащему с отчаянием. Человек, что всегда был острее наточенного клинка, в этот момент стал мягким и хрупким. Закрыв глаза и улыбнувшись, я утонула в его теплых объятиях, позабыв обо всех невзгодах. Но чего я хочу? Что я не получила? И что потеряла? Все самое прекрасное, самое ценное, самое скорбное – у меня было все, пока я всего не лишилась… Золотые ветки и яшмовые листья императорской фамилии, знатный род, эта показная роскошь – все исчезло, но вместо этого в моих ладонях осталось одно – любовь. Любовь семейная, любовь между братом и сестрой. И я никогда не потеряю ее. Я думала, что стала сильной, но именно эта сила не выдержала и одного удара судьбы. А то, что считается самым хрупким, – осталось в моих руках.

Через три дня после моего возвращения в столицу произошло радостное событие – императрица Се родила худосочного мальчика – первого законного принца правящего императора. Благодаря приходу новой жизни императорский двор вновь обрел радость, и, казалось, многолетний мрак начал постепенно рассеиваться. Согласно придворному этикету, через три дня все жены чиновников третьего ранга и выше должны были посетить императорский дворец, чтобы поздравить с рождением маленького принца.

Вот только совсем скоро поползли слухи о том, что императрица захворала и что маленький императорский сын тоже очень слаб. Придворные лекари чередой сновали из дворца Чжаоян… Только через пять дней благородных жен пригласили ко дворцу для поздравлений.

В тот день я и супруга Юньдэ-хоу повели жен к трону. Издалека мы видели центральный дворец, в котором засыпали императрицы минувших династий. Я вновь ступила на знакомые с самого детства ступени дворца Чжаоян, в котором моя тетя провела больше тридцати лет… Эти безмолвные двери дворца проводили прежнюю хозяйку и приветствовали новую императрицу. Если бы эти роскошные, изукрашенные резные балки и расписные стропила обладали слухом и могли мыслить – интересно, что бы они запомнили? Несколько десятков облаченных в парадные одежды и дорогие украшения жен чиновных особ собрались у стен дворца, прибыла даже супруга Гу-лаофу. Все ждали только меня. Увидев издалека императорскую повозку, придворный евнух пропел о моем прибытии, и следом повисла звенящая тишина. Служанка приподняла штору, и я, медленно покинув повозку, окинула всех взором. Любопытство, насмешки, неприкрытый ужас… Все смотрели прямо на меня, испытывая самые разные эмоции. Гордо задрав подбородок, не глядя куда не следует, я медленно двинулась в толпу жен. Жены гунов и хоу, а также все, кто был второго ранга и ниже, покорно опускали брови и полы одежд, смиренно склоняли голову и кланялись, мягко отходя, уступая мне дорогу.

Но тут появилась придворная служанка и сообщила, что императрице нездоровится и она не сможет вынести маленького принца для поздравлений. Жены молча обменялись растерянными взглядами. Все, что им оставалось, – передавать поздравления и подарки через слуг, желая императрице и маленькому принцу счастья и здоровья. Дворец Чжаоян оказался не таким радостным местом. Напротив, его словно окутала невыразимая тоска.

Женщины начали удаляться по очереди в соответствии с рангом, как вдруг одна из нюйгуань сказала:

– Юйчжан-ванфэй, задержитесь, пожалуйста. Императрица желает повидаться с Сюань-ванфэй.

Я последовала за ней. Проходя через слои покачивающихся с потолка занавесов, я вдруг услышала, как из-за тяжелой ширмы донесся слабый голос.

– А-У! А-У!

Она вышла мне навстречу в белоснежных одеждах – служанка поддерживала мою цзецзе под руку. Я не видела ее несколько месяцев – она еще сильнее похудела, лицо ее было белым как бумага. Она была похожа на увядший лист, ее словно вот-вот унесет ветром. Я тут же шагнула ей навстречу, но не успела коснуться ее рукавов, как она упала на колени. Ее длинные волосы рассыпались по полу. Схватив меня за руку, она взмолилась:

– А-У, прошу, спаси моего ребенка!

– Императрица!

Я испуганно схватила ее за руку, но она не шевельнулась. Тело ее дрожало, а по лицу катились слезы.

– Прошу, спаси его, спаси маленького принца! Его хотят убить! Никто не верит мне… даже император… А-У! Умоляю тебя! Спаси моего малыша! Не дай убить его…

– Никто не посмеет причинить вред сыну императора. Погляди – с твоим сыном все в порядке.

Я растерянно наклонилась и обняла ее, стараясь утешить, одновременно жестом требуя принести ребенка. В какой-то момент в моих руках оказался крохотный малыш в пеленке из ярко-золотого атласа. Такой легкий, такой маленький – сердце мое невольно сжалось от боли. Я не выдержала и отвела взгляд – мне не хватило сил и дальше смотреть на малыша. И именно в этот момент малыш расплакался, но голос его был не сильнее мяуканья котенка. Ваньжу-цзецзе взяла его на руки, мягко погладила, отчего он заплакал еще сильнее, – личико его раскраснелось, а уголки ротика едва заметно посинели. Я испугалась и невольно потянулась, чтобы обнять малыша, но цзецзе вдруг подняла голову и прикрикнула на меня:

– Не трогай его!

Она настороженно смотрела на меня, отступая назад, – выражение ее лица вмиг изменилось и стало жестоким. Я неохотно отошла в сторону, подальше от нее, стараясь успокоить ее мягким, ласковым голосом. Она еще долго растерянно смотрела на меня и вскоре, наконец, успокоилась. Тело ее продолжало дрожать, глаза налились слезами. Она сильнее прижала малыша к себе.

Я тут же позвала придворного лекаря и нюйгуань вместе с ним, чтобы потребовать от них объяснения. Нюйгуань, перепугавшись, рассказала, что принц родился слабым и никак не мог оправиться от болезни, из-за чего ее величество начала сомневаться и в духах, и в демонах [228]. Она никому не давала малыша в руки и никому не позволяла подходить к нему. Маленький принц плачет без остановки с минувшего вечера. Ему дали немного лекарства, прописанного придворным лекарем, но лучше ему не стало. Напротив – он начал только сильнее плакать.

Нюйгуань нерешительно сказала:

– Императрица все время говорит, что кто-то хочет навредить маленькому принцу…

Сердце мое сжалось, и я спросила:

– Император знает об этом?

Нюйгуань тут же ответила:

– Его величество знает, но… он говорит, что императрица излишне тревожится и потому болтает вздор…

Как оказалось, позавчера Ваньжу-цзецзе приснился кошмар, в котором кто-то убивает принца. Когда она проснулась, то услышала, как малыш бесконечно плачет, и с тех пор начала подозревать, что все хотят причинить ее ребенку вред. Естественно, никто в это не верил. Придворный лекарь сказал, что маленький принц здоров и что все новорожденные неизбежно слабы, им нужно набраться сил. Она рассказала мне о своем сне, и я почти была готова поверить ей – она умоляла меня поверить и глядела с мучительным отчаянием во взгляде… Изучая ее беспомощное выражение лица, мне самой становилось не по себе. Она осторожно протянула мне малыша:

– А-У, пожалуйста, обними его. Он очень хороший… Будь нежной, не напугай его.

Такой хрупкий, мягкий… Я видела в нем черты его родителей, но прикоснуться к его маленьким ручкам, ножкам и личику не смела. Я только могла вот так держать его. У него не осталось сил плакать. Я смотрела на его сморщенное личико, смотрела, как он задыхается от рыданий. Его как будто кто-то очень сильно обидел. Невольно из моих глаз побежали слезы – сердце разрывалось от печали. Как же мне было жаль его. Я была готова заплатить любую цену, чтобы облегчить его печаль. Только теперь я начала понимать чувства Ваньжу-цзецзе. Вот что, значит, испытывает материнское сердце… Она могла тревожиться за своего малыша, могла беспокоиться о нем, а у меня такой возможности не было.

Вскоре прибежал и придворный лекарь. Осмотрев малыша, он в растерянности долго размышлял. В итоге он заключил, что сын императора здоров, но слишком слаб. Вероятно, у него мог быть врожденный порок. Императрица осыпала его вопросами, и он отвечал с тревогой:

– Презренный слуга предполагает, что маленький принц чего-то очень испугался…

С этими словами придворный лекарь упал на колени, боясь поднять голову. Я обменялась с Ваньжу-цзецзе растерянными взглядами.

В Чжаоян полно приближенных императрицы – каждый день, круглые сутки служанки и кормилица присматривали за ним, и никто из посторонних к нему не приближался. Трудно поверить в то, что его кто-то так сильно напугал.

– Его прокляли?! – вдруг воскликнула Ваньжу-цзецзе.

От ее слов у меня лицо вытянулось. Каждый во дворце прекрасно знал, какие за такое могут быть последствия.

Императрица немедленно издала приказ – допросить всех императорских жен во дворце. Даже если придется копать на глубину в три чи [229], каждая наложница, каждая нюйгуань должна нести ответственность. Если кто-то будет вести себя подозрительно – казнить!

Я опросила всех, кто подходил к принцу, но никто не вызвал у меня подозрений – ни кормилица, ни служанки, ни нюйгуань. Эти женщины уже были в летах, и они всю жизнь прислуживали Ваньжу-цзецзе. Особенно две пожилые няньки, которым доверял весь род Се, присматривавшие за моей цзецзе, когда еще была жива Се-фэй. Они начали служить ей, когда она вошла в Восточный дворец и стала женой наследного принца…

Я медленно подошла к окну и вдруг остановилась – образ очаровательной Се-фэй возник перед глазами. Она была похожа на небожительницу, которой неведомы мирские привычки, а питалась она лишь фруктами. Но вдруг облик ее сменился, и я увидела перед собой невозмутимую девушку в легких широкополых одеждах. Как давно я не вспоминала о ней, но, когда образ ее всплыл у меня перед глазами, кончики моих пальцев похолодели.

– Хуэйянь, – тихо позвала я главную служанку Инь Хуэйянь, – с этого вечера ты должна притвориться караульным и остаться в Чжаоян. Никто не должен узнать о тебе и твоем задании… Особое внимание уделяй тем, кто подходит к принцу. Особенно двум пожилым нянькам.

Покинув дворец Чжаоян, я вернулась в резиденцию Юйчжан. Как же я не хотела оставлять там Хуэйянь – я боялась, что она действительно может что-то выяснить. Меньше всего я хотела бы знать, что опасения императрицы окажутся правдивы.

Я остановилась у кабинета Сяо Ци, собралась с мыслями и только после толкнула дверь, перешагнув порог. Сяо Ци склонил голову над столом, сосредоточившись на документах, – стол был доверху завален свитками и бумагами. Когда он отвлекся и увидел меня, морщинка между его нахмуренными бровями исчезла. Я коротко рассказала ему обо всем, что случилось с маленьким принцем, опустив некоторые факты и не упоминая пожилых нянек. Сяо Ци молча выслушал меня, затем поднял на меня загадочный взгляд и равнодушно бросил:

– Малыш просто хочет больше внимания.

Я вздохнула.

– Ты просто не видел его. Он слишком маленький и худой. Он вызывает только жалость … Представить не могу – повезло ему переродиться в императорском доме или это его наказание.

Сяо Ци ничего не ответил – я знала, что эти слова были ему не очень приятны. Но он решил никак не реагировать. Он посадил меня к себе на колени и нежно, с любовью во взгляде, посмотрел на меня. Чтобы понять его чувства, не нужно было лишних слов.

После ужина я должна была принять лекарство, а Сяо Ци настоял на том, чтобы я выпила его до конца. Оно очень уж горькое – пить невозможно, поэтому каждый раз ему приходится выслушивать, что мне это не под силу. Вечером, когда служанка подала мне лекарство, кто-то пришел ко мне с сообщением. Воспользовавшись этим, я незаметно вылила лекарство в цветочный горшок. Вот только Сяо Ци все равно заметил, что я наделала.

Я показала ему язык и, улыбнувшись, сказала:

– Его невозможно пить. Даже придворный лекарь сказал, что я уже здорова и мне не нужно его принимать!

– Так не пойдет. – Сяо Ци бесстрастно повернулся к служанке и сказал: – Приготовь еще порцию.

Глядя на его серьезное лицо, я состроила грустное личико и упрямо сказала:

– Если я сказала, что не буду пить его – я не буду пить!

– Нет уж! – еще строже сказал он.

– Я уже не маленькая! Не нужно следить за мной! – выпалила я.

Вдруг он притянул меня к себе и поцеловал. Он целовал меня долго, скользнув языком в мой рот, все глубже и глубже, сминая губы и не отпуская, пока я не перестала сопротивляться и обмякла в его руках.

– Ты и правда не хочешь, чтобы я вмешивался в твою жизнь? – Он слабо улыбнулся, но я видела, что он до сих пор сердился на меня. – Я буду присматривать за тобой, даже когда тебе исполнится восемьдесят.

Не зная, смеяться или плакать, я посмотрела на него. От его слов на сердце было очень приятно. Служанка подала новое лекарство – тут уж ничего не поделать, его нужно было выпить. Но я не сдержалась и спросила:

– Что же в этом лекарстве такого, что мне приходится пить его каждый день?

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– Это просто питательный напиток. Ты слишком слаба. Если будешь плохо есть и не выздоровеешь – будешь пить его каждый день.

– Ты что, хочешь меня на тот свет отправить?!

Горе

За десять дней Хуэйянь не обнаружила ничего подозрительного. Я начала думать о том, что придворный лекарь был прав и у малыша действительно врожденные проблемы со здоровьем. Но Ваньжу-цзецзе не унималась и неустанно подозревала любого, отчего страшно пугала своих слуг. Любимые наложницы императора одна за другой обращались к нему с причитаниями, но его величество ничего не мог поделать.

В тот день я собиралась навестить отца. Прежде чем я успела покинуть резиденцию Чжэнь-гогуна, ко мне подбежал посыльный из дворца – он сообщил, что императрица обезумела и заставляла императора казнить Вэй-фэй. Когда я прибыла в Чжаоян, то узнала подробности, оказалось, что Вэй-фэй страшно обиделась на императрицу и при всех сказала о ней: «Сын его величества родился слабым здоровьем. Смерть в младенчестве – обычное явление. Не нужно поднимать столько шума по пустякам». Когда императрице доложили об этом, она пришла в ярость и решила, что это Вэй-фэй и прокляла маленького принца, а значит, заслуживает смертной казни. Император обожал Вэй-фэй и на требование императрицы лишь слегка отчитал ее, и это еще больше разозлило ее величество. Она продолжала настаивать, что Вэй-фэй должна умереть.

Ваньжу-цзецзе была в такой ярости, что никто ничего не мог поделать. Только когда я навестила ее, мне удалось поговорить с ней и умерить ее гнев. Чтобы прекратить конфликт и успокоить людей, император временно отправил Вэй-фэй в холодный дворец и запретил покидать его. С огромным трудом убедив императрицу вернуться в Чжаоян, я горько улыбнулась императору, а он – мне. Мы остались в безлюдном, безмолвном дворце Цяньюань и тихо вздохнули.

– Ваше величество…

Не успела я даже обратиться к императору, как он сразу перебил меня:

– Тут нет посторонних. Мы можем обращаться друг к другу как раньше! Не как император с ванфэй.

В прежние времена я называла его Цзылун-гэгэ. С тех пор много воды утекло, и я давно так не обращалась к нему. А сейчас он как будто ухватился за возможность хоть с кем-то поговорить по душам – он безостановочно жаловался мне на жизнь и непрестанно выражал недовольство тем, как тоскливо быть императором. Он едва вступил на престол, а при дворе уже царила неразбериха. Мятежные войска из Цзяннани еще не пересекли реку, а во дворце и без них содрогаются стены от больших потрясений. Я растерянно слушала его сетования, а сама думала: «Ты император и сейчас откровенно мне лжешь о том, как тяжела императорская судьба, в то время как большая часть государственных дел лежит на плечах Сяо Ци, от которого я ни разу не услышала ни слова об усталости. А ты только и можешь, что бесконечно жаловаться…»

– А-У! – вдруг взревел император, и я испугалась.

– Что-то не так?

– Ты вообще меня слушаешь? – Он глядел на меня с несчастным выражением лица.

Я замялась, пытаясь оправиться от испуга.

– Слушаю. Ты только что сказал, что цензор целыми днями доставляет тебе хлопоты, верно?

Он пристально смотрел на меня. Что удивительно – он не затаил на меня обиду, как раньше. Помрачнев, он бросил:

– Забудь, как-нибудь в другой раз поговорим… Ступай!

Я утомилась, а потому не сразу нашлась, что ответить. Я встала и поклонилась, собираясь уйти. Когда я отошла к выходу, он начал что-то бормотать. Обернувшись, я услышала:

– Я только что сказал: как было бы здорово, если бы мы не взрослели.

Я застыла, молча глядя на молодого императора, одиноко сидевшего в главном зале сгорбившись. В ярко-желтых одеяниях дракона он выглядел еще более подавленным – он походил на ребенка, на которого никто не обращал внимания.

Наконец, и у Хуэйянь появились новости – она узнала правду о «проклятии» во дворце Чжаоян.

Ваньжу оказалась права – вероятно, ее не подвел так называемый материнский инстинкт, связь с сыном. Также подтвердились и мои подозрения – к «проклятию» были причастны две пожилые нянечки, которые проводили с ним большую часть времени. Когда служанки и кормилица ложились спать, маленький принц ни с того ни с сего начинал громко плакать – так продолжалось каждую ночь. Из-за того что он не мог нормально спать, он, само собой, совсем изнемог. Неудивительно, что в еде и одежде маленького императорского сына не было ничего подозрительного. Никто даже не догадывался, что самый простой способ замучить маленького принца – не давать ему спать. Несчастный малыш не спал спокойно уже много дней! Я была в ужасе, когда узнала, что они смогли придумать такой хитрый и гениальный способ, не оставляющий следов! Хуэйянь пришлось очень постараться, чтобы найти улики. Я и подумать не могла, что у двух пожилых нянек могут быть такие злые сердца.

После пыток няньки, наконец, признались в содеянном. Они с самого начала подчинялись только Се-фэй. Их послали в Восточный дворец служить жене наследного принца – пешке в руках Се-фэй. Она была не в силах противостоять моей тете и делала все возможное, чтобы заслужить доверие будущей императрицы, дабы впоследствии ударить в самое слабое место тети – наследного принца. Но Се-фэй скоропостижно скончалась. В Восточном дворце остались две ее преданные пожилые служанки, которые по сей день строили коварные планы, чтобы помочь третьему принцу отвоевать трон. Они решили лишить его величество наследников, чтобы в конце концов трон перешел в руки Цзыданя.

В Восточном дворце у наложниц императора давно не было сыновей. Недавно один из новорожденных мальчиков погиб при родах. Зато было много девочек, и они стремительно взрослели. Я опасалась, что они тоже замешаны в коварном заговоре против императора.

Се-фэй была хрупка и прекрасна, точно силуэт, написанный бледной тушью. Женщина, которая до самой смерти скрывала свои намерения… Никто не ожидал от нее такого. Спустя какое-то время я задумалась: если Се-фэй преследовала свои цели, как она смогла выдержать железную руку тети и столько лет оставаться любимой наложницей? Вероятно, в стенах дворца ни одна женщина не оставалась с чистыми помыслами. Если только всех отправить за пределы дворца, туда, где они никогда не увидят дневного света. Как Цзыданя. Возможно, именно так, за стенами дворца, исчезли многие безымянные невинные души.

Мне не было холодно, но по телу побежали мурашки. Я порадовалась, что Цзыдань не замешан в этом… Если бы и он оказался причастен к такому кровавому и темному плану, я бы не оправилась от ужаса. Я размышляла о том, кто бы мог до такого додуматься… Столь жестокий заговор мог оказаться делом рук кого-то из самого близкого моего окружения.

Нянечек немедленно забили палками до смерти – если хоть кто-то узнает, что все это заговор Се-фэй, к ответственности привлекут и Цзыданя, и весь род Се. Ваньжу собралась с силами и с огромным трудом смогла сдержать злобу и сохранить все в тайне. Она повелела Вэй-фэй стать козлом отпущения и повеситься.

Я узнала одну правду, чтобы защитить маленького принца, но скрыла другую, чтобы защитить Цзыданя. Ценой этому стала жизнь невинной женщины. Повернув ладонь в одну сторону, я могу спасти чью-то жизнь. Перевернув в другую – лишить жизни. Спасти человека или убить – вот на что я способна… Похоже, мой брат был прав: я все больше и больше похожу на Сяо Ци.

С тех пор Ваньжу-цзецзе изменилась и стала все больше напоминать спесивую императрицу. Она строго следила за порядком во дворце. Наложниц, к которым она некогда была благосклонна, внезапно начала порицать. Император отправил к ней новых служанок, но на следующий день она всех отослала обратно. Она часто вступала с правителем в конфликты. Несколько раз он доходил до точки и был готов лишить жену власти… Вскоре молва о репутации ее величества Се как ревнивой и капризной императрицы распространилась по всей столице.

В первый лунный месяц все во дворце начали готовиться к празднику фонарей, а Сяо Ци – к военному походу на Цзяннань.

В этот день мы вместе прибыли ко двору. Он отправился по южному коридору, чтобы посовещаться о военных делах, а я пошла во дворец Чжаоян, чтобы обсудить предстоящий пир. Когда я переступила порог главного зала, то увидела, как в его сердце на коленях стояла женщина, а дворцовые служанки заставляли ее пить какой-то отвар. Императрица Се сидела в стороне и холодно смотрела на происходящее. Я давно поняла, какой она стала жестокой правительницей, но впервые видела, как она заставляет кого-то пить подобные отвары. Обратив на меня внимание, Ваньжу слабо улыбнулась и встала, чтобы поприветствовать. Вдруг женщина смогла вырваться из цепких пальцев служанок, опрокинула миску с отваром и бросилась к ногам императрицы, моля о пощаде. Даже не взглянув на нее, императрица махнула рукавом и велела увести.

Густой отвар растекался по полу, в воздухе повис острый лекарственный запах… До боли знакомый запах. В это время императрица что-то говорила мне, а я ошеломленно смотрела в ее глаза и не слышала, что она говорит.

– А-У? – Она удивленно посмотрела на меня. – Что с тобой? Почему ты такая бледная? Эта служанка напугала тебя?

Заставив себя улыбнуться, я извинилась, сказав, что мне нездоровится, и поспешно удалилась. Выбежав из дворца Чжаоян, не дожидаясь Сяо Ци, я вернулась домой.

Я как-то спрашивала у придворного лекаря, что за отвар я принимала. Тот отвечал, что это обычный тонизирующий и питательный напиток, поэтому я особо не задумывалась о его составе. Однако резкий запах, который я почувствовала сегодня во дворце, был точно таким же, как у моего лекарства. Я бы никогда не спутала этот запах с чем-то другим.

Послышался звук торопливых шагов – на пороге появился Сяо Ци.

– А-У…

Я обернулась и посмотрела на него – на его лбу выступили капельки пота. Похоже, он очень торопился ко мне.

– Императрица сказала, что ты внезапно почувствовала себя плохо. Что случилось? Ты звала лекаря?

– Ничего серьезного. – Я слабо улыбнулась и бросила взгляд на стоявшую на столе миску с лекарством. – Я попросила разогреть лекарство. Приму его и мне сразу станет лучше.

Сяо Ци, даже не взглянув на лекарство, сказал:

– Это лекарство не помогает тебе! Пожалуйста, позови лекаря!

– Почему не помогает? – Я посмотрела на Сяо Ци, продолжая улыбаться. – Разве это плохое лекарство? Я же должна принимать его каждый день.

Взгляд Сяо Ци слегка изменился – он пристально смотрел на меня. Когда я увидела, как изменилось выражение его лица, сердце мое успокоилось. Я взяла чашу в руки и опустила взгляд на отвар.

– Оно правда не помогает?

Он не ответил, а губы его сжались в тонкую линию.

Я улыбнулась, подняла чашу к губам, а затем расслабила пальцы, позволив ей выпасть из рук. Густой отвар расплескался по полу, а фарфоровая чаша разлетелась на куски. Я громко, от всей души, рассмеялась. Как же мне было смешно! Я смеялась так громко, что меня трясло. Сяо Ци позвал меня и, кажется, что-то сказал, но я слышала лишь собственный смех… Вдруг он заключил меня в сильные объятия, а я начала биться в его руках, стараясь вырваться, – как же я не хотела, чтобы он прикасался ко мне! Сколько бы я ни пиналась, он не разжимал рук. Вдруг шпилька выпала, и длинные волосы, точно тонкие шелковые нити, рассыпались по плечам. Любовь. Ненависть. Негодование. Муки. Чувства, от которых не сбежишь.

Силы покинули меня, и я просто обессиленно упала на его грудь, точно безжизненная тряпичная кукла. Я чувствовала, как от его тела исходил холодок, будто ледяные щупальца заползали в душу, пробираясь через кости и жилы к сердцу и заполняя собой пустоту. Я больше ничего не чувствовала. Ни гнева. Ни печали. Ничего. Внутри меня царила лишь безмолвная пустота.

Вот что за отвар он мне давал…

Он не позволил мне носить его дитя, не хотел, чтобы в жилах его потомков текла кровь рода Ван, он был против, чтобы в роду императора остался хоть кто-то с моей фамилией. О какой любви может идти речь? О какой верности до конца своих дней? Все это меркнет на фоне власти и силы. Сяо Ци продолжал звать меня. Я видела, как двигаются его губы, как он что-то говорит мне, – но не слышала ни единого его слова. Вдруг я почувствовала, как весь мир погрузился в безмолвие, как все замерло и все краски померкли. Его лицо было так близко ко мне, но при этом так далеко от меня, и образ его расплывался у меня перед глазами…

Я чувствовала его сильные объятия, слышала его дыхание, едва различала и то, как он продолжал звать меня. Но я не хотела просыпаться. Не хотела открывать глаза. Я почувствовала во рту горький, возможно, даже слегка сладковатый лечебный отвар… Отвар… Я снова задрожала всем телом, нашла в себе силы, чтобы оттолкнуть Сяо Ци, но его руки продолжали удерживать меня с такой силой, что я не могла пошевелиться. Лекарство постепенно вливалось в мой рот, а я не могла ничего поделать. Я просто сдалась. Застыла. Пока из уголков глаз не потекли слезы.

Сяо Ци отставил миску с лекарством и осторожно вытер остатки лекарства с моих губ. Я открыла глаза, посмотрела на него, слабо улыбнулась и спросила мягким, до боли нежным голосом:

– Теперь ван-е доволен?

Его пальцы застыли на моих губах, он пристально смотрел на меня.

Я улыбнулась и сказала:

– Если тебе не нужны наследники с кровью рода Ван, достаточно просто развестись и жениться на другой невинной женщине! Зачем принимать такие жестокие меры?!

Вдруг зрачки его сузились, а взгляд стал холоднее льда. Сколько боли было в его глазах…

– Неужели в твоих глазах я настолько ужасный человек?

Я снова рассмеялась.

– Ван-е – непревзойденный герой, которому я безоговорочно доверила свою жизнь!

– А-У, замолчи!

Он сжал кулаки. Он не сводил с меня глаз, и я видела, как холод в его глазах сменился неподдельной печалью.

– Ты – единственный человек, которого я люблю больше всех в этом мире! Но теперь даже ты считаешь меня своим врагом.

Он говорил хриплым голосом, и голос этот разбивал мне сердце.

Сказать было больше нечего, слишком поздно что-то менять. Любовь, ненависть, все чувства обратились в пепел.

Когда матушка вернулась из дворца Танцюань в столицу, она даже не заехала домой, а сразу направилась в Цыань-сы. Она была убита горем… И я понимала ее чувства.

В укромном домике под черным листоколосником вился зимний туман, из-за чего заросшая мхом ограда казалась холодной и прозрачной. Мы сидели с матерью, друг напротив друга, под крышей галереи и, наслаждаясь ароматом чая, вслушивались в долетавшее до нас издалека пение сутр. Тоска, пустота и печаль в моем сердце развеялись, не оставив после себя и следа. Матушка перебирала между пальцами буддийские четки и тихо вздохнула.

– Каждый день я молю о счастье перед Буддой за своих детей. У моего А-Су так много работы, не мне беспокоиться о нем. Но я никак не могу не беспокоиться о тебе.

Время позднее, а матушка, похоже, опять собралась ворчать на меня – нужно было собираться домой. Я встала и попрощалась с ней. Перед отъездом матушка попросила меня задержаться, чтобы я поела вместе с ней, но в храме подавали только скромную пищу – вкус этой еды мне совсем не нравился. Я горько улыбнулась и начала отказываться от еды.

Тетя Сюй улыбнулась и попыталась мне помочь:

– Ванфэй ждут дома. Юйчжан-ван очень любит свою супругу. Нет никаких сомнений в том, что любовь их крепка и сладка, как мед. Рабыня сама видела это собственными глазами! Старшей принцессе не стоит задерживать ванфэй.

Матушка посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ, но так и не смогла ничего сказать на прощанье. Сердце мое разрывалось от боли… Все до сих пор были уверены, что мы с Сяо Ци по-прежнему глубоко любим друг друга. Но матушка понимала мои чувства и знала, как я страдаю. С того дня он перебрался в свой кабинет и больше не спал со мной. Уходил он рано, весь день его не было дома, а возвращался очень поздно. Мы жили под одной крышей, но встречались редко, раз в несколько дней. Я не ходила к нему, а он не навещал меня. Помню, как мы жили в Ниншо, – гордые, влюбленные. А теперь он ходил, понурив голову, даже не смотрел на меня… Вдруг у меня защипало нос, и я едва не заплакала прямо на глазах у матери.

Распрощавшись с матушкой, мы засобирались обратно. По пути к повозке тетя Сюй рассказывала мне разные сплетни, но она явно хотела сказать что-то еще, вот только никак не решалась. Я улыбнулась и спросила:

– Сюй-гугу, почему ты подражаешь характеру матушки? Раньше ты была более разговорчивой.

Она посмотрела на меня, и только когда она наклонилась, я увидела в ее глазах слезы.

– Старая рабыня хочет сказать кое-что. Рабыня просит прощения за дерзость, но такого сказать ванфэй я не могу!

Я склонилась к ней, помогая выпрямиться, и вдруг испугалась ее серьезного выражения лица.

– Сюй-гугу, ты наблюдала, как я росла. Пусть сейчас мы разного положения, но я всегда считала тебя выше по рангу. Если тебе есть что сказать – говори.

Она подняла голову, взгляд ее потускнел.

– Несколько десятков лет старая рабыня собственными глазами наблюдала, как старшая принцесса и господин канцлер учились на собственных неудачах. И старая рабыня поняла, что в нашем мире сложнее всего сохранить любовь. Ванфэй и ван-е глубоко любят друг друга, но сердца их не радуются смеху потомков. Старая рабыня переживает, что с годами тело ванфэй будет не таким крепким и вы не сможете выносить ребенка ван-е… Рано или поздно у ван-е появится наследник от наложницы. Слава сына возвеличивает мать, и род Хань затмит ванфэй! Ванфэй нужно как следует подумать об этом и быть начеку!

В глубинах храма, высоко в зимних горах, слова тети словно окунули меня в ледяной омут.

Я резко отвернулась, грудь моя вздымалась и опускалась, бурные эмоции захлестнули меня с головой. Мне потребовалось немало сил, чтобы взять себя в руки.

– Что делать, если я не смогу вернуть свое положение? Только говори ясно!

Тетя Сюй ошеломленно посмотрела на меня, не зная, что ответить. Голос мой дрожал, я продолжала:

– Что делать, если я не могу иметь детей?

На лице тети Сюй промелькнули тысячи всевозможных эмоций, а слова давались ей с огромным трудом:

– Ванфэй… ты…

– Что мне делать? Что ты скрываешь от меня?!

Я пристально смотрела ей прямо в глаза, а сердце мое было готово вылететь из груди. Создавалось впечатление, что все что-то знали, а меня держали в неведении. Вдруг тетя Сюй закрыла рот рукой, лицо ее исказилось от горя, и она зашлась в рыданиях.

– Старая рабыня заслуживает смерти! Старая рабыня слишком много болтает!

– Ты сама во всем призналась – говори!

Я не сдержалась и рассмеялась – как же больно! Но от горя я все равно хотела смеяться, постоянно задаваясь вопросом: что еще от меня скрывают?

Заливаясь слезами, тетя Сюй упала на колени. Задыхаясь от рыданий, она все равно говорила – с придыханиями и паузами, – но каждое слово было словно гром среди ясного неба. В какой-то момент я в ужасе застыла, вслушиваясь в ее речи:

– В тот день, когда у ванфэй случился выкидыш, началось обильное кровотечение. Жизнь ванфэй была под угрозой. Придворный лекарь сделал все возможное, и самого страшного удалось избежать. Однако он сказал, что подобное может повториться, и ежели ванфэй снова понесет дитя, никто не сможет поручиться, что дитя родится здоровым, а ванфэй выживет. Если снова случится выкидыш, произойдет большое несчастье…

Я и не заметила, как мы почти доехали до резиденции Юйчжан. В голове роились тысячи мыслей, но в сердце царила пустота. Я не чувствовала ни радости, ни печали. С одной стороны, меня одолевали печальные вести, а с другой – слова о том, как избежать верной гибели… Мне до сих пор неведомо чувство материнского счастья, но я уже понимала, что значит для женщины невозможность понести ребенка. Сяо Ци знал об этом, но отказывался говорить мне правду. Неужели он настолько самоуверенный, что думает, что сможет скрывать это от меня до конца своей жизни? Думает, что я не узнаю? Ему легче нести это горе одному?.. Глупец, который каждый день с улыбкой уговаривал меня принять лекарство. Глупец, который просто не смог донести до меня правду, особенно в моменты, когда я неправильно его поняла… Сколько всего я ему наговорила? Только теперь я понимала, что мои слова ранили его в самое сердце, раздробили ему кости, уничтожили все его труды. Он любил меня больше всего на свете, он всегда был искренен со мной, а в беде мы всегда были вместе, доверяли друг другу. Я и не заметила, как разрыдалась.

Когда повозка остановилась у главных ворот, уже стемнело. Не обращая внимания на слезы, бегущие по щекам, я побежала в кабинет Сяо Ци, думая лишь о том, будет ли он злиться на меня или найдет в себе силы и простит… Какая же я глупая! Как только я свернула в дальний коридор, я вдруг увидела женщину в парадных одеждах. Она шла мне навстречу. Волосы черные, талия тонкая, глаза ясные, зубы белые. Она вся светилась от счастья. Присмотревшись, я узнала Юйсю – теперь она госпожа Сяньи, Сяо Юйсю. Когда она переоделась в эти одежды, то словно переродилась. Я и удивилась, и обрадовалась одновременно.

– Юйсю, это ты!

Она робко опустила голову и прошептала:

– Сун… Генерал вернулся в столицу. Сегодня он прибыл в императорский дворец, чтобы поблагодарить за высочайшую милость, а также выразить бесконечную благодарность ван-е и ванфэй.

Меня вдруг осенило – с того дня, как ей позволили выйти замуж за Сун Хуайэня, во дворце произошла серия перемен. С тех пор у них не было возможности посетить дворец, чтобы выразить свою благодарность. Когда я была прикована к постели, в столице было относительно спокойно. Сун Хуайэня отправили в Синьи, чтобы держать Цзыданя под контролем и предупреждать о малейших изменениях среди рода Се и императорской семьи. Теперь же, когда все утряслось, траур прошел, Хуайэнь вернулся в столицу и доложил об исполнении приказания. Близился день их свадьбы. Я тут же поздравила Юйсю, а она раскраснелась от смущения. Я наблюдала, как эта прекрасная пара становится семьей, и печаль в моем сердце отступила, а на душе потеплело. Также Юйсю сказала, что Хуайэнь обсуждал военные дела в кабинете Сяо Ци. Ей неудобно было входить, поэтому она пошла сюда, чтобы дождаться меня. О Хуайэне она говорила стыдливо, отчего во всей красе раскрывалось ее обаяние. Я шла рядом с ней и улыбалась. Она сказала:

– Когда он вернулся, он снова привез орхидеи. Цветы были очень красивы, но листья оказались сломаны – какой он неосторожный…

Сердце вдруг пропустило удар – кажется, что-то случилось с Цзыданем… Два дня назад он должен был передать через Юйсю сообщение, но я все эти дни была не в себе и избегала встреч с гостями. Юйсю же просто не поняла, что Сун Хуайэнь пытался донести до меня какие-то сведения.

Только когда Сун Хуайэнь навестил меня, он все рассказал. Несколько дней назад оставшиеся войска мятежников совершили набег на Синьи, намереваясь похитить Цзыданя. Замысел их не удался, зато они вызвали гнев Сяо Ци. Император отдал приказ провести тщательное расследование и отправил своих людей в Синьи для охраны заключенного. Я вздохнула с облегчением – мне достаточно знать, что Цзыданю ничего не угрожает. Вот только я не ожидала, что мятежники, верные почившему императору, окажутся настолько упрямы и снова попытаются вернуть трон. Я боялась, что своими действиями они ставили под угрозу жизнь Цзыданя.

Проводив Сун Хуайэня, я долго тревожно размышляла. Я и не заметила, как оказалась у двери кабинета Сяо Ци… Происходили страшные вещи. Цзыдань находится между огнем и водой. Если я попытаюсь рассказать ему обо всем, сможем ли мы помириться? Или он подумает, что я преследую какие-то свои скрытые мотивы? Камень еще не спал с сердца, а подливать масла в огонь не хотелось. Я опасалась: что бы я ни сказала, ему трудно будет поверить. Я в нерешительности стояла у дверей, наблюдая за его силуэтом, отражающимся в окне при свете свечей. Как же было страшно просто перешагнуть порог…

В глубине ночи потухли фонари. Я долго стояла на месте, затем развернулась и ушла. Всю ночь я ворочалась и не могла заснуть. Проснулась я до рассвета и больше не могла закрыть глаз. Подумав, что Сяо Ци пора вставать и идти во дворец, я умылась и, не накрасившись, вышла.

Ранним зимним утром во дворе стелилась морозная дымка. Несмотря на то что меня согревала бархатная накидка с мягким подбоем из меха чернобурой лисицы, я чувствовала пронизывающий холод – он неприятно покалывал лицо. Вдохнув полной грудью, я насладилась морозным воздухом. Похоже, через несколько дней пойдет снег. Давно я не просыпалась так рано. Я вспомнила, что матушка всегда вставала раньше всех, одевалась, завтракала с отцом, а потом он отправлялся по делам. Три года после свадьбы я жила одна, поэтому совсем обленилась и любила поспать подольше. Да и Сяо Ци никогда не позволял мне вставать рано. Теперь же, когда я снова думала о нем, я понимала, что он всегда шел мне на уступки и терпел меня, а я для него почти ничего не делала…

Я двинулась в сторону его кабинета и увидела, как он вышел, облачившись в парадную одежду для приемов при дворе. Выражение его лица оставалось серьезным, брови слегка нахмурены – похоже, он о чем-то очень глубоко задумался. Остановившись под крышей галереи, я молча, не издавая ни звука, смотрела на него. В какой-то момент он вдруг остановился, поднял глаза и взглянул на меня. Похоже, он не ожидал увидеть меня. Я встретила его пристальный взгляд и увидела тепло в его глазах. Вот только выражение его лица оставалось спокойным или даже безразличным.

– Почему ты так рано встала?

Я вздохнула и ничего не ответила. Затем подошла к нему, протянула руку и коснулась морщинки меж его нахмуренных бровей. Ладонь моя медленно опустилась на изысканный шелк его парадных одежд, расшитых золотым драконом, пока не замерла у него на груди. Он неподвижно стоял и молча смотрел на меня. Опустив взгляд, я почувствовала ладонью его ровное сердцебиение. Сердце мое сжалось от грусти, и вся тоска обратилась в безмолвный вздох. Он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала его тепло. Наконец, он прошептал:

– На улице холодно. Быстро возвращайся в свою комнату.

От нежности этих слов у меня защипало в глазах. Я быстро отвернулась и коротко кивнула. Но только Сяо Ци хотел сказать что-то еще, как слуга начал поторапливать его:

– Ван-е, время позднее, вы можете опоздать ко двору.

Я тут же отстранилась, подняла взгляд, беспомощно улыбнулась и тихо сказала:

– Возвращайся пораньше.

Он кивнул, а в глазах его затеплилась нежность, губы тронула мягкая улыбка. Он поправил накидку на моих плечах, затем развернулся и поспешно ушел.

Весь день я думала о нем и верила, что он вернется пораньше, а потому приказала приготовить хороший обед. Однако время ушло за полдень, а он так и не вернулся. Ожидание тянулось целую вечность, я уже не находила места от скуки. Вдруг ко мне подлетела служанка и доложила, что меня хочет видеть генерал Ювэй. Я удивилась услышанному, а когда вышла наружу, увидела, как ко мне в доспехе и с мечом на поясе шел Сун Хуайэнь. Я в ужасе остановилась и тут же спросила:

– Что случилось? Где ван-е?

– Ванфэй, не волнуйтесь, ван-е во дворце. Генерал получил приказ защищать резиденцию Юйчжан и владения императора. Прошу ванфэй не покидать резиденцию!

Сун Хуайэнь говорил строго, жестом он просил меня отступить. Я отступила, но вдруг он шагнул прямо ко мне и прошептал:

– Два больших часа назад император упал с лошади. Он тяжело ранен.

Сирота

Мы все недооценили влияние мятежников. Несмотря на постоянные чистки во дворце, в его стенах до сих пор скрывались люди, верные почившему императору.

Во время утренней аудиенции с его величеством все шло хорошо. Однако, когда Сяо Ци возвращался в резиденцию, он получил срочное сообщение из дворца – император упал с лошади.

Салу – лучшая лошадь, подаренная императору жителями Западного края. Как только ее привели во дворец, преисполненный радости император сразу же решил ее испытать. Все наблюдали, как император, подстегивая лошадь, мчался против ветра. Все было хорошо, не происходило ничего необычного. Но вдруг лошадь заржала и начала неистово метаться, сбив с ног несколько придворных евнухов. Император закричал во весь голос… Несколько человек пытались остановить лошадь, но она подскочила и скинула императора с седла… Все произошло в одно мгновение.

Я слушала Сун Хуайэня с ужасом в глазах. По телу побежали мурашки, и я едва могла устоять на ногах.

Сяо Ци спешно вернулся во дворец, приказал запереть все ворота, мобилизовал императорскую гвардию и велел бросать в тюрьму всех, кто попадет под подозрение. Вслед за тем охрана внутренних покоев обнаружила, что евнух, укрощавший лошадь, покончил с собой, выпив яд.

Чтобы помешать мятежникам воспользоваться суматохой, Сяо Ци приказал Сун Хуайэню возглавить людей и держать под контролем все важные районы столицы. Также он приказал ему лично охранять резиденцию Юйчжан, чтобы не дать мятежникам убить меня. Мне же велели оставаться в резиденции. Мне было не по себе, тревога снедала сердце. Все это было слишком странно. Я не представляла, что угрожает Сяо Ци и насколько серьезно ранен император… Я поняла, что Сяо Ци не смог предугадать последствия, поэтому и заставил меня остаться в резиденции, чтобы я опрометчиво не поспешила во дворец.

В голове роились тысячи ужасных мыслей, и чем больше я думала о произошедшем, тем тревожнее становилось. Я помнила, как глядела на Сяо Ци впереди многотысячного войска. Он был подобен божеству, и я верила, что он всемогущ, непобедим, что он не проиграет ни в одном сражении. Я никогда не задавалась вопросом, что он будет делать, если однажды его жизни будет угрожать опасность. За столь недолгое время, что мы были вместе, я привыкла полагаться на него и что-то требовать, но я все время забывала о самом важном – о том, что он смертный. Я давала ему так мало внимания и поддержки…

Когда я окончательно погрузилась в бессознательный поток мыслей, за дверью послышались торопливые шаги. Я распахнула двери и увидела Сун Хуайэня.

– Ван-е передает сообщение: ванфэй немедленно ждут во дворце!

Дворец был оцеплен солдатами – каждые сто шагов патрулировали отряды гвардейцев, опечатали все ворота. Однако в столь напряженной обстановке не было смуты. Похоже, ситуация была под контролем Сяо Ци.

Дворец Цяньюань строго охранялся. Заходящее солнце окрасило нефритовые ступени кровавым заревом. В тени бескрайнего зала, затаив дыхание, на коленях стояли слуги и придворные евнухи, туда-сюда сновали лекари. Были там и высокопоставленные чиновники, включая моего отца и старого Гу-хоу, который боролся с застарелой болезнью. Сяо Ци стоял впереди, скрестив руки на груди. Лицо у него выглядело сурово, а от него самого веяло убийственной аурой. Стоило мне увидеть его, как сердце, до этого бешено бившееся в груди, успокоилось. Но сама атмосфера во дворце ужасала – мои руки и ноги похолодели.

Я медленно вошла в зал и окинула взглядом гражданских и военных чиновников. Среди них я была единственной женщиной и потому привлекла к себе всеобщее внимание… Я поприветствовала Сяо Ци, отца и Юньдэ-хоу. Лицо отца было мертвенно-бледным – он не проронил ни слова. Гу-хоу слуги поддерживали под руки – он тяжело дышал. Сяо Ци пристально посмотрел на меня и строго сказал:

– Императрица ожидает ванфэй во дворце Чжаоян.

Я на мгновение растерялась.

– Императрица желает увидеть цешэнь?..

Сяо Ци не сводил с меня сосредоточенного взгляда, а его слова пронизывали холодом:

– Император огласил посмертный указ – его место займет единственный сын. Дворец императорских жен неизбежно будет вовлечен в дела двора. По особому пожалованию императрица Се может отдать жизнь во имя долга и чести.

У меня гудело в ушах, как от бесконечных раскатов грома. Дыхание перехватило, и я едва не лишилась чувств… Цзылун-гэгэ… Совсем недавно мы разговаривали с ним, он жаловался на свою участь, говорил, что хочет навестить мою матушку в Цыань-сы и просить у Будды за счастье своего единственного сына… Маленький принц… Он еще так мал, даже говорить не мог. Он еще ни разу не позвал маму, а уже лишился родителей…

– Императрица желает повидаться с Юйчжан-ванфэй, прежде чем лишит себя жизни.

Вдруг голос Сяо Ци показался мне таким странным, таким далеким. Я застыла, меня всю трясло, а невысказанные слова застряли в горле. Сяо Ци молча смотрел на меня, тень скрывала часть его напряженного лица. Я посмотрела на него, затем на отца. Мой взгляд медленно скользнул по лицам чиновников.

Когда принц вступит на престол, императорскую власть примет вдовствующая императрица, воцарится род Се. Не говоря уже о том, что в руках рода Се сейчас были Цзыдань и мятежники, до сих пор верные почившему императору. Они считали Цзыданя его прямым потомком… Если род Се воспользуется случаем, царские покои и императорский двор в скором времени снова окропит кровь. Ни Сяо Ци, ни отец никогда не позволят повториться случившимся ужасам. Это непреложный факт, как и неминуемая гибель императрицы.

Ноги отказывались меня слушать. Чтобы добраться до дворца Чжаоян, мне потребовалась помощь служанки. Чуть покачивался дворцовый фонарь, порывы ветра подхватывали белоснежные шторы, врываясь во дворец. Издалека доносился надрывный, душераздирающий плач младенца.

Три чи [230] белого шелка, золотые ножны и серебряный меч, нефритовая чаша с отравленным вином… Несущие смерть предметы стояли на резном золотом подносе, укрытом ярко-желтым шелком. Даже смерть в императорском дворце была роскошна и красива, как милость Сына Неба.

Облаченная в белое платье императрица Се держала младенца на руках. Склонившись, она поцеловала его в лоб, задержавшись губами на нежной коже. Я застыла у входа в зал, глядя на эту печальную сцену. У меня просто не было сил перешагнуть порог.

Увидев меня, императрица оторвалась от малыша и слабо улыбнулась.

– Я так долго ждала тебя.

Я медленно подошла к ней, не в силах вымолвить ни слова. Все, что я могла, – молча глядеть на нее… Передо мной стояла невинная женщина, которую довели до смерти мои отец и муж. А я не только не могла остановить ее – я была вынуждена ее провожать.

– Малыш снова плачет… Прошу, успокой его.

Нахмурившись и вздохнув, она протянула мне малыша в золотой пеленке.

Бедное дитя… Он родился в лишениях. Даже придворный лекарь как-то сказал, что он долго не проживет. Но он выжил. Сколько сил было в этом маленьком теле? Но теперь он должен был остаться один, без родителей. Держа малыша на руках, я подняла голову – слезы лились из моих глаз и падали мальчику на лицо. И вдруг он перестал плакать. Протянул свою маленькую ручку к моему лицу, словно хотел утереть мои слезы.

Губы Ваньжу-цзецзе растянулись в улыбке, она засияла и на мгновение стала той очаровательной красавицей, какой была в подростковые годы.

– Смотри, ты ему нравишься!

И тут я отвела взгляд – я не могла смотреть на него.

– А-У, – тихо позвала меня Ваньжу. Голос ее был бесконечно нежным. – Теперь ты должна растить его. Ты будешь учить его говорить. Для меня. Смотреть, как он растет. И никому не позволяй обижать его… Присматривай и за моей дочерью. Кем бы они ни стали – императором, императрицей или даже простолюдинами, – они должны прожить хорошую долгую жизнь.

С каждым ее словом мне в спину будто вонзался нож – удар за ударом, снова и снова.

Она посмотрела на меня и вдруг чуть склонила голову с совершенно очаровательной и наивной улыбкой – совсем как раньше. Вот только взгляд ее был бесконечно печален.

– Ты должна обещать мне. Только потом я смогу отдать свою жизнь.

Не выдержав, я тяжело упала на колени и сказала дрожащим голосом:

– С сегодняшнего дня они – мои дети. Я буду защищать их и любить, как свою собственную плоть и кровь. И не позволю им пострадать от несправедливости.

– Спасибо, А-У.

Ваньжу тоже опустилась на колени, взглянула на малыша, заливаясь слезами, и тихо сказала:

– Быть может, все это мое возмездие. Я причинила столько вреда людям. Теперь моя очередь… Ничего страшного! Я за все отплачу. Главное, чтобы мои дети были счастливы.

Вдруг малыш что-то залепетал, повернул голову и посмотрел на нее. Глаза его были темными и блестящими. Он как будто понял каждое ее слово.

Ваньжу резко встала, отступила на несколько шагов и сказала с грустной улыбкой:

– Унеси его! Он не должен видеть, как душа моя отправится в путь!

Стиснув зубы, я прижала к себе малыша и встала. Отдав Ваньжу-цзецзе глубокий поклон, я в сердцах последний раз обратилась к ней:

– Путь на тот свет долог, любимая цзецзе, береги себя.

Покинув дворец Чжаоян, я медленно спустилась по нефритовым ступеням. Позади раздался высокий, пронзительный голос евнуха:

– Императрица скончалась!..

Я растерянно ступала на ватных ногах от Чжаоян через павильоны и дворцы. Тяжелые юбки и рукава шелестели в порывах ветра и скользили по ступеням, а тонкие ткани накидки струились, точно летящие по ветру драконы и фениксы. В царящей тишине холодный ветер дул мне в лицо, забирался под колыхавшиеся рукава. Но ветер был не холоднее разливающегося в моем сердце мороза. Единственное тепло сейчас сосредоточилось в сердце лежащего на моих руках младенца. Этот дрожащий, точно хрупкий котенок, малыш даже не догадывался, сколько горестей пришлось на его едва начавшуюся жизнь.

Я медленно вошла в зал, игнорируя взгляды чиновников, подошла к Сяо Ци. Он стоял перед яшмовой ширмой с орнаментом девяти драконов. Широкие рукава касались его бедер, выглядел он грозно и внушительно, но гнева и злости не показывал. Он словно слился с безграничным залом – на мгновение я даже подумала, что он стал хозяином дворца. Прижимая младенца к себе, я медленно опустила голову и произнесла:

– Императрица мертва.

В зале воцарилась тишина.

– Пусть император посмотрит на его высочество.

Это раздался голос моего отца. Тихий, чуть дрожащий. Его борода слегка покачивалась. Взглянув на него, я поняла, что он заметно постарел. Сяо Ци молча кивнул и посмотрел на малыша в моих руках. Его брови едва заметно расслабились, а в глазах будто мелькнула тень сострадания.

Я прошла сквозь занавес, поднесла малыша к огромному драконьему ложу и опустилась перед ним на колени.

– Ваше величество, А-У принесла его высочество.

Умирающий молодой император слабо вздохнул, опустил с кровати руку и едва заметно махнул ею. Я подошла поближе и положила малыша рядом с подушкой. Краем глаза я взглянула на императора – лицо белое, глазницы посинели, губы без кровинки. Император долго молча смотрел на меня. Затем моргнул, и губы его тронула слабая улыбка.

Я словно вернулась в прошлое и увидела перед собой еще совсем мальчишку – заносчивого, своевольного, бесцеремонного наследного принца и моего гэгэ. Он всегда дразнил нас с Цзыданем. А когда ему удавалось совершить свою очередную пакость, он подмигивал нам и гаденько улыбался. На глаза навернулись слезы, и я тихим дрожащим голосом позвала его:

– Цзылун-гэгэ…

Скривив рот в улыбке, он снова выглядел как ленивый мальчишка, любящий похулиганить. Вдруг я увидела, как расширились его зрачки, а взгляд стал ясным, ярким.

Я поднесла малыша к нему поближе, чтобы он мог ясно видеть его:

– Цзылун-гэгэ, смотри, его высочество так на тебя похож! Когда он вырастет, он станет непослушным маленьким императором!..

Дыхание перехватило, и я больше не могла сказать ни слова. Он глухо рассмеялся и сказал слабым голосом:

– Маленький бедолага… – Каждое слово давалось ему с трудом. Смерть уже дышала в спину императора, но взгляд его горел неведомой силой. – Когда лошадь прыгает, она будто летит… парит в воздухе…

На мгновение мне показалось, что ему стало лучше. Я обернулась и позвала лекаря, но вдруг император напрягся всем телом, взгляд его впился в полог драконьего ложа, а щеки вспыхнули нездоровым румянцем.

– Я парил… А потом увидел врата дворца… И я летел… Прямо туда…

Голос его оборвался.

Во дворце Цяньюань вновь развевались белые полот

нища – символ того, что император скончался. Не прошло и года, как снова загудели горны и зазвенели колокола в знак скорби. Два поколения императоров отправились в путь… Императрица Се последовала за своим мужем, отдав свою жизнь во имя долга и чести. Ей пожаловали посмертный титул – Минчжэнь и похоронили вместе с императором в императорской усыпальнице.

Император и императрица скончались в одну ночь. Всю жизнь они ссорились и никак не могли ужиться вместе, но после смерти у них не было выбора, кроме как остаться навсегда вместе в стенах пронизанной холодом усыпальницы.

В ту же ночь из дворца Юнъань пришли плохие новости. От череды трагических вестей вдовствующая императрица лишилась чувств. Когда я приехала навестить ее, она оцепенело лежала на кровати – взгляд ее потускнел. Что бы я ни говорила, она никак не реагировала. После всего случившегося она закрылась в своем дворце и никого не желала видеть. Она еще больше стала ненавидеть не только меня, но и своего родного сына – она была уверена, что он предал ее.

Когда император навещал ее во дворце Юнъань, она осуждала его и оскорбляла неприятными словами. Меня она вообще не пускала, поэтому я наблюдала за ней издалека, когда она выходила наружу. За несколько месяцев она превратилась в старуху – волосы ее побелели, спина сгорбилась… Теперь император скончался, и она полностью лишилась поддержки, что для нее было подобно смертельному удару.

Я снова и снова звала ее, но она продолжала безучастно смотреть вдаль. Время от времени губы ее двигались, она что-то беззвучно бормотала. Никто не понимал, что она говорит. Никто – кроме меня. Цинь и сэ в руках твоих, будет радости полон дом.

С момента основания действующей династии никто и никогда не хоронил императрицу таким образом. Внезапная мученическая смерть императрицы Се потрясла как правительство, так и общественность.

В столь тяжелое время Сяо Ци и мой отец отбросили старые обиды и снова стали временными союзниками. Сяо Ци надавил на старого Гу Юна и других высокопоставленных чиновников, принудив императрицу покончить жизнь самоубийством. Отец сделал все возможное, чтобы предотвратить расползание слухов о тете, заставив всех думать, что вдовствующая императрица заболела из-за чрезмерного горя. После смерти императрицы за воспитание маленького принца в ответе была только вдовствующая императрица. Когда маленький принц занял трон, вдовствующая императрица стала регентом, что означало, что род Ван вновь взял императорскую семью под свой контроль.

Старая партия почившего императора, возглавляемая главами рода Се, открыто говорила: пока богомол ловит цикаду, его подстерегает чиж [231] – род Ван был свергнут, а положение Сяо Ци пошатнулось, они перехватили инициативу и свергли нового императора, из-за чего новым правителем стал его только родившийся сын. Они были уверены в своей победе, поскольку в их руках были две пешки в лице Цзыданя и императрицы. Вот только они не знали, что над их головами давно занесли холодную сталь закаленного меча, в первую очередь опустившегося – без толики колебаний – на голову императрицы.

В тот же день чиновники и слуги, которые не смогли остановить лошадь, были брошены в тюрьму и подверглись допросу под пытками. Вскоре выяснилось, что главным подстрекателем, замышлявшим расправу над императором, оказался главный приверженец Цзыданя и покорнейший старый слуга императорской родни – Цзинчэн-хоу Се Вэй. Убийство императора – преступление, наказание за которое понесут девять поколений. Так весь благородный род, который некогда не уступал роду Ван, был стерт из анналов истории.

С падением рода Се я еще более ясно увидела, что прежняя слава благородной семьи больше не могла скрывать ее ветхость. Очень многие, ослепленные славой, не стремятся двигаться дальше, особенно их пугает возможное противостояние невзгодам. Быть может, это общая проблема всех знатных домов. Сегодняшний мир уже не тот, что был раньше. Сяо Ци тоже отличался от моего отца. Он не был приверженцем Конфуция и Мэнцзы. Он был уверен – победитель получает все, победителей не судят, а успех зависит не от лояльности и доброжелательности… Успех генерала стоит многих жизней. Быть может, однажды он проложит дорогу в новый мир, отстроит царствующую династию железом и кровью лишь с одним мечом в руках, ступая по горам трупов и пересекая моря крови.

В оппозиции двора стояли три шоуфу [232], вдовствующая императрица из дворца Юнъань и Сяо Ци, в руках которого сосредоточилась огромная военная мощь. Нерешительные старые министры, некогда поддерживающие восхождение Цзыданя на трон, один за другим перешли на сторону противника и уверенно заявили, что восхождение маленького принца ко престолу – закон неба и принцип земли[233].

Император и императрица умерли в раннем возрасте, и вся Поднебесная оплакивала их. Белые занавесы сменили черными. В день похорон я стояла в пустом зале дворца Цяньюань, и у меня больше не было сил лить слезы. Став свидетелем рождения новой жизни и явления смерти, сердце мое отвердело. Цзылун-гэгэ и Ваньжу-цзецзе канули в пучине памяти, и в тайниках моего сердца остались лишь их имена.

Церемонию вступления нового императора на престол провели через месяц. В главном зале за опущенным занавесом стоял отливающий золотом и яшмой роскошный драконий трон. Вдовствующая императрица, поддерживаемая верной служанкой, с трудом вошла в зал и сменила занавес, затем она заняла трон. Я села рядом с тетей, держа в руках маленького императора.

Сяо Ци с почтением регента поднялся по красным ступеням к трону, держа руку на мече. Вот только в этот раз, увидев государя, он не преклонил колени. Министры и сановники совершили троекратное коленопреклонение перед троном, провозглашая императору многая лета, – императорский дворец наполнился звуками и голосами.

Быть может, каждый, кто ступал по красным ступеням, задавался вопросом: перед кем все благоговейно преклоняют колени и отдают земные поклоны – перед крохотным малышом или регентом, за спиной которого десятки тысяч людей? Никто наверняка не знал, в чьих руках была сосредоточена власть в столице.

Я скользнула взглядом по линии черных занавесов и посмотрела на мужа, стоящего от меня в трех шагах. Он был облачен в черное придворное одеяние, расшитое золотым орнаментом с девятью драконами. Его волосы были убраны под золотой вангуань [234], а на поясе блестел смертоносный меч. Опустив глаза, со своей высоты он окинул взглядом министров. Его острый профиль тронула едва заметная презрительная улыбка. Вдруг он, словно ненароком, повернул голову и встретился со мной взглядом сквозь унизанный жемчугом занавес.

Я знала, сколько крови пролилось под его мечом, знала, сколько костей было под его ногами. Но и мои руки уже не были чисты. Испокон веков победители получали все. На вершине власти всегда были люди, которым суждено пасть. Как всегда, были и те, кто занимал их места. Но сейчас, в данный момент, мы стояли на вершине Золотого императорского дворца и взирали с высоты на пресмыкающихся существ, а Ваньжу и Цзинчэн-хоу отдали свои жизни трону и упали в загробный мир.

Я лишь могла искренне радоваться тому, что победителем, стоящим здесь прямо сейчас, был Сяо Ци, а женщиной рядом с ним была я.

Пыль осела, темная и холодная зима отступила от столицы.

Чтобы присматривать за маленьким императором, я была вынуждена задерживаться во дворце, порой на всю ночь. Говорят, что мать и ребенок связаны – похоже, в этих словах есть доля истины. После смерти Ваньжу бедный малыш безостановочно рыдал несколько дней подряд, даже кормилица оказалась беспомощной. Только в моих объятиях он мог немного успокоиться и отдохнуть. Он очень привязался ко мне и желал быть рядом только со мной. Хотел он есть или спать – об этом он давал знать лишь мне. В ином случае он мог проплакать всю ночь.

Сяо Ци стал регентом, у него появилось еще больше работы. Обстановка при дворе постоянно менялась. Влиятельные дома теряли власть, а ученые из числа ханьцев стремительно продвигались по службе. Однако, чтобы избрать таланты из их числа, нужно немало времени. Управлять государством не то же самое, что вести людей на войну. Сяо Ци по-прежнему вынужден был полагаться на влияние благородных семей. Беспрерывной чередой сменялись поручения, каждый занимался своим делом, но никто не уделял внимания сердечным бурям. Всякий раз, когда я ступала во дворец, я молча ловила его фигуру взглядом, а он, словно ненароком, смотрел в ответ.

В начале весны, в первый месяц года по лунному календарю, дни были особенно солнечными. Свет проникал сквозь нефритовые ветви вечнозеленых деревьев, отчего на сердце становилось особенно тепло. Погода была чудесной. Вместе с кормилицей и Цзин-эром мы вышли погулять в императорский сад.

Согласно правилам императорского дома, отец должен дать малышу имя, когда тому исполнится месяц. Цзин-эру не повезло, отец не успел дать ему имя. Канцлер долго уговаривал императрицу-бабушку дать указания, но тетя продолжала бормотать те десять слов: «Цинь и сэ в руках твоих, будет радости полон дом». Поэтому я и решила называть его просто Цзин-эр.

За последние дни он вновь привык к кормилице и больше ко мне не приставал, даже давал поспать ночью. Я задумалась – нужно бы вернуться в резиденцию. Слишком долго оставаться во дворце небезопасно.

Покачивая малыша на руках, кормилица вдруг восторженно воскликнула:

– Ах! Император улыбнулся!

Я взглянула на него – малыш сощурил свои яркие черные глазки и искренне улыбнулся мне. Сердце мое растаяло, я просто не могла отвести взгляд от этой невинной улыбки.

– У него такая красивая улыбка!

Я взяла мальчика на руки и подняла перед собой – кормилица и служанки тут же опустились на колени.

Сяо Ци стоял под крышей зимней комнаты, и на его лице промелькнула слабая улыбка. Я не знала, как давно он там стоит и наблюдает за нами. Я повернулась к нему и на мгновение утонула в нежности его взгляда, лишившись дара речи. Он медленно подошел, и я увидела столь редкое, теплое, выражение его лица. В этот миг он не был тем строгим и торжественным регентом. Кормилица мягко забрала малыша у меня из рук и незаметно велела всем служанкам уйти.

– Давно я не видел тебя такой счастливой.

Он говорил тихо, в голосе его затаилась печаль. Я опустила голову, сделав вид, что мне все равно. Улыбнувшись, я ответила:

– Просто ван-е давно не обращал на это внимание.

– Правда? – Он слабо улыбнулся, не сводя с меня глаз. – В словах ванфэй чувствуется обида женского сердца.

Щеки мои тут же залились румянцем. Мы давно так не общались, я даже не сразу нашлась, что ответить.

– Пойдем со мной! – Он улыбнулся, спокойно взял меня за руку и повел вглубь императорского сада.

Узкая тропинка вела нас к пустой и безмолвной беседке. Изредка мимо нас проносились щебечущие птицы, а в кустах жужжали насекомые. Под ногами шуршала сухая листва. Мы молча шли вперед, держась за руки. Никто не решался заговорить первым, нарушить тишину. Он переплел свои пальцы с моими, и я почувствовала такое знакомое особое тепло его рук. Я вспомнила былые дни, когда мы несчетное количество раз вот так ходили, держась за руки. И нам не нужно было слов.

– Ты хорошо спала прошлой ночью? Малыш тебя не беспокоил? – Он говорил со мной спокойно, словно обсуждал будничные вопросы простой семейной жизни.

Я улыбнулась и ответила:

– Цзин-эр теперь хорошо себя ведет и не так капризничает. Он уже почти привык спать с кормилицей.

– Тогда почему ты выглядишь такой уставшей? – Он мягко сжал мои пальцы и притянул меня к себе.

Я опустила глаза и замолчала. Набравшись смелости, я выпалила:

– Потому что кое-кто другой не давал мне спать всю ночь.

Глаза его вспыхнули.

– Каждый раз, когда я беспрерывно думаю об этом человеке, я не могу перестать волноваться о нем. И я не знаю, что с этим делать.

Я нахмурилась и вздохнула. Взгляд Сяо Ци вновь переменился и стал нежным и теплым, согревающим.

– Что же тебя волнует?

Поджав губы, я ответила:

– Однажды я обвинила его… но я была не права, и мне очень жаль… Я не знаю, винит ли он меня с тех пор…

Вдруг Сяо Ци громко рассмеялся и широко, солнечно улыбнулся.

– Глупышка! Кто осмелится винить тебя?

Вдруг я почувствовала, как холод сменился весенним теплом. Подняв на Сяо Ци взгляд, я улыбнулась. Заметив, что и он довольно улыбается, я не сдержалась и со всей серьезностью в голосе отшутилась:

– Думаешь, отец правда на меня не сердится?

Улыбка мгновенно исчезла с лица Сяо Ци. Я не сдержалась и рассмеялась. Вдруг он обхватил меня своими сильными руками за талию и заключил в свои объятия. Похоже, я рассердила его – он прищурился, глаза его пугающе сверкнули. Закусив губу, я заулыбалась и уверенно встретилась с его взглядом. Он медленно склонился ко мне, его тонкие губы почти коснулись моих, но тепло поцелуя застыло на щеке, а теплое дыхание защекотало ухо. У меня не было сил сопротивляться его ласке – прикрыв глаза, я подалась вперед и коснулась его губ теплым поцелуем… Вот только он не ответил мне. От удивления я распахнула глаза и увидела его хитрую улыбку.

– Так чего ты ждешь?

Мне было так неловко, что я тут же попыталась оттолкнуть его от себя, но он только крепче прижал меня к себе. Вдруг он принялся осыпать меня поцелуями – уши, щеки, шею… Закрыв глаза, я прильнула к его груди и наконец сказала то, о чем давно думала:

– Если я не смогу понести твоего ребенка, ты возьмешь себе еще одну жену или наложницу?

Его руки вдруг напряглись, и он сжал меня сильнее обычного.

– Я говорил тебе об этом еще в Ниншо. Если ты забыла – я могу напомнить!

– Я никогда не забывала.

Я пристально посмотрела на него и заговорила, но мой голос дрожал:

– Но если я правда не…

– Не возьму! – мгновенно перебил он меня. Глаза его горели, и, глядя в них, я понимала, что он не изменит своим словам. – Поднебесная безгранична. Я уверен, что есть способ излечить тебя! Срединная равнина [235], север Великой пустыни [236], Южный Синьцзян… Ради тебя я обойду тысячи рек и гор и найду в этом огромном мире лекарство.

– А если не найдешь? – Глаза мои налились слезами. – Если не сможешь найти, состаришься и умрешь… Будешь ли ты жалеть об этом?

– Если подобное неизбежно, значит, такова моя судьба. – Он уверенно и решительно смотрел на меня. Вздохнув, он добавил: – Я убил столько людей, оставив столько сирот и вдов, мне не положена награда за содеянное. Однако небеса даровали мне тебя… Для Сяо-моу это огромное счастье. Даже если небо лишит меня всего, мы всегда будем вместе! Когда я состарюсь и тело мое станет слабым, ты будешь рядом со мной. Мы состаримся вместе. Если нам суждено прожить эту жизнь так – это большая радость.

Если он доволен такой жизнью, то и я довольна. Я смотрела на его брови, глаза, волосы… Я смотрела на него как глупая влюбленная девчонка. Я любила его всего. Тепло медленно разливалось в моем сердце и превращалось в яркое пламя, поглощающее все подозрения и печали. Слезы неудержимо катились по моему лицу, и, медленно улыбнувшись, я сказала:

– Однажды ты сказал, что мы проведем эту жизнь вместе. И с этого момента я запрещаю тебе нарушать данное слово! Да, я безудержно ревнивая, бездетная, и ты знаешь обо всех семи поводах развода со мной [237] – ты не должен сожалеть о сказанном и обязан сдержать свое слово!

Слова мои тронули его сердце. Он молча протянул руку и сжал мою ладонь. В какой-то момент я заметила холодный блеск, за которым послышался щелчок, – Сяо Ци вложил меч в ножны. Ладонь вспыхнула от боли, и когда я опустила взгляд, увидела, как из появившегося на ладони пореза просочились алые капли крови. Чуть подняв взгляд, я увидела, как и из его ладони побежала кровь. Он переплел наши пальцы, ладони соприкоснулись, и кровь смешалась.

Сяо Ци со всей строгостью посмотрел на меня и медленно сказал:

– Моих сыновей и дочерей сможет понести только Ван Сюань. Даже если у меня никогда не будет потомков, я до конца своих дней не женюсь на другой женщине. Свою клятву я закрепляю кровью, небо и земля тому свидетели.

Примечания

1

Торжественная церемония скрепления волос девушки, знаменующая переход ко взрослой жизни. После церемонии девушка получает право на замужество и разделяет семейные обязанности. Иероглиф «цзи» в названии церемонии обозначает шпильку для волос. Заколотые шпилькой волосы, собранные в пучок на голове девушки, символизируют, что она стала взрослой. – Здесь и далее, если не указано иное, – примечание переводчика.

2

Час цзиши – особо благоприятное время или счастливый час.

3

Цзюньчжу – титул принцессы или великой княжны. Шанъян – девичий титул.

4

Прическа молодых девушек, два пучка в форме колец.

5

Особенность этого длинного халата в загнутых краях и изогнутом шлейфе в виде ласточкиного хвоста.

6

Гугу – сестра отца.

7

Хоу – наследственный титул аристократии, эквивалентен европейскому «маркиз». Ци – титульное имя, в данном случае обозначающее княжество. Ци-хоу буквально можно перевести как «маркиз княжества Ци».

8

Дворец наследника престола.

9

Строчка из песни «Красавица» («Шожэнь») из «Книги песен» («Шицзин»). В песне повествуется о талантливой красавице Чжуан Цзян, жившей в 111 веке до н. э.

10

«А» – уменьшительно-ласкательный префикс, который ставится перед именами. Буквально «А-У» можно перевести как «очаровашка».

11

Мэй – сестра.

12

Хунлуань – это жар-птица, счастливая звезда, знаменующая удачный брак.

13

«Эр» – уменьшительно-ласкательный постфикс.

14

Поднебесная – императорский Китай.

15

Ветер и поток («фэнлю») в даосизме означает соединение образов мужского «ветра» и женского «потока».

16

Род Ван считается одним из самых влиятельных.

17

Титул матери правящего императора.

18

Под небесной династией имеется в виду Китай.

19

В именах детей из влиятельного рода первый иероглиф одинаковый. Здесь это иероглиф «цзы». Это упрощает понимание родственных отношений в большой семье.

20

Гэгэ – обращение к старшему брату или мужчине, который старше говорящего.

21

Так называли повседневную одежду императора, обычно золотого цвета и с изображением дракона.

22

Название дворца, где жила императрица или любимые наложницы императора.

23

Кровать или тахта, на которой отдыхала императрица. Феникс – символ императрицы.

24

Щипковый музыкальный инструмент.

25

Фэй – императорская наложница/супруга.

26

Цзецзе – обращение к старшей сестре или женщине, которая старше говорящего.

27

Метафора, имеется в виду, что девочка превращается в юную красавицу, расцветает.

28

Ай-цин – обращение к дорогому человеку. Буквально можно перевести как «моя дорогая». Также используется при обращении государя к придворному.

29

Считается самой высшей сферой неба.

30

Император говорит о себе в третьем лице, используя возвышенное императорское «Мы».

31

Младший брат отца. Можно перевести как «дядя» или «дядюшка».

32

Многие знают эту игру под японским названием «го». Цель игры – отгородить на игровой доске фишками своего цвета бóльшую территорию, чем противник.

33

За тысячу ли – «очень далеко».

34

Су-цзун (711–761) – китайский император династии Тан.

35

Ван – титул правителя в Древнем Китае, первоначально означавший верховного монарха, позднее – князя или вассального правителя.

36

Речь идет о простых людях незнатного происхождения: фермерах, рабочих, торговцах, возможно даже рабах.

37

Цзин – «мирный, умиротворить». Гогун – третий из девяти почетных титулов знати.

38

Правобережье реки Янцзы.

39

В конфуцианской традиции сыновний долг включал заботу о родителях, служение им, выражение уважения и преданности.

40

Женский церемониальный головной убор с украшениями в виде фениксов, который носили жены императора.

41

Гучжан – муж тети по отцу. Цзюфу – брат матери. То есть император одновременно является дядей Ван Сюань и по отцовской, и по материнской линии.

42

Имеется в виду стремительная победа, движение войск, которые все сметают на своем пути.

43

Туцзюэ – тюркский кочевой народ.

44

Буквально можно перевести как «тот, кто успокоил север».

45

Тянь – «небо».

46

Юнъань переводится как «вечное спокойствие».

47

Цыши – чиновник, отвечающий за провинцию. Более современное название должности – губернатор провинции. В зависимости от династии определяется и почетность данной должности.

48

Почетный военный титул, буквально можно перевести как «великий генерал, который сеет мир и порядок в государстве»

49

Гун – аналог европейского титула герцога.

50

Драконом называли императора.

51

Нюй-эр буквально переводится как «дочь». Так девочка говорит о себе вместо «я».

52

Около 33 метров.

53

Речь идет о головном уборе цзиньгуань. Обычно это выполненная из золота заколка со шпилькой. В разных династиях выглядела по-разному.

54

Устойчивое выражение, означающее непростую жизнь.

55

В буддизме асуры – это демоны-титаны, враждебные божествам. Пруд крови в буддизме – место для грешников в аду.

56

Так говорят о членах императорской фамилии.

57

Эр-цзы буквально переводится как «сын». Так юноша говорит о себе.

58

Так говорят о добродушном выражении лица, о покорности.

59

Обращение к императрице.

60

О себе при разговоре с императором или императрицей.

61

Так говорят о горячо любимом ребенке, особенно часто о дочери.

62

Речь идет о Поднебесной.

63

Принцесса Цинъян, жена Цинъян-вана.

64

Белый цвет считается символом траура и смерти.

65

Речь о подарках родителям невесты.

66

По древним легендам, жемчуг появляется из слез акулы.

67

Обращение, которое можно перевести как «старшая сестра, сестрица».

68

Символы неба и земли, мужских и женских предков.

69

Из свадебных стихотворений Хэ Сюня (поэт VI века н. э.). В древности, когда женщины выходили замуж, они прятали лицо за веером. Эта традиция носила название «цюэшань» (раскрыть веер в знак согласия на свадьбу). Она встречалась от династии Цзинь до династии Тан. – Примеч. автора.

70

Имеется в виду брачная ночь.

71

Игуань – военный врач, также имеет статус чиновника.

72

Имеется в виду Китай.

73

Речь идет о женщинах и женской красоте.

74

Один чжан – около 3,33 метра.

75

Общее название народностей на севере: сюнну, монголов и тюрков.

76

Кан – печь, на которой можно лежать. Такая система отопления очень проста и до сих пор используется во многих северных регионах Китая.

77

Родовые названия сяньбийских племен часто происходят от названий гор и долин. Горы Хэлань находятся к западу от гарнизона Нинся, на расстоянии 60 ли. Горы покрыты зеленой и белой травой и напоминают издалека шкуру пятнистой лошади. Люди туцзюе пятнистую лошадь обозначали словом «хэлань», поэтому и горы и племя назывались так же.

78

Так называли жителей некитайских племен внутри страны.

79

Существует конфуцианская традиция, по которой женщинам и мужчинам запрещено передавать из рук в руки какие-либо предметы.

80

Ночных страж всего пять – это двухчасовые отрезки ночи с 7 часов вечера до 5 часов утра. Пятая ночная стража с 3 часов до 5 часов утра.

81

На почтовых станциях люди во время путешествия передавали важные документы, могли сменить лошадей, отдохнуть и переночевать.

82

Буквально переводится как «старший брат». Обычно используется в дружеском разговоре.

83

Юлинь – белый фосфор, твердое и ядовитое вещество, которое имеет свойство воспламеняться в воздухе, соединяясь с кислородом. При горении его температура достигает 800–900 градусов, выделяется едкий дым, который вызывает ожоги и отравление. Воздействие белого фосфора на человека крайне губительно. Всего 0,1 г фосфора вызывает смерть человека. Смерть от ожогов будет медленной и мучительной.

84

Время с 11 часов вечера до часа ночи.

85

Время от часа до 3 часов ночи.

86

Устойчивое выражение о борьбе не на жизнь, а на смерть.

87

Это значит «в мгновение ока».

88

В китайском языке «пес» – очень серьезное оскорбление.

89

Это значит, что почетная смерть лучше позорной жизни.

90

Примерно в 33 метрах.

91

Переводится как «клюв орла».

92

Переводится как «летящие облака».

93

Одна двенадцатая части суток. Равен двум часам.

94

Ханьдао – железный меч династии Хань. Тяжелые кольца с легкого конца меча снижают силу и скорость удара, поскольку бойцу требуется больше усилий на замах и сам удар.

95

Цунь – вершок, дюйм.

96

Так называли супругов.

97

Это значит «висеть на волоске от смерти».

98

Каналы, связанные с внутренними органами и конечностями. Принято разделять меридианы на две группы: двенадцать основных и восемь «чудесных».

99

Буквально означает «этот Сяо». Форма уничижительного «я».

100

Орлиное дерево, или алойное дерево, принадлежит к роду Аквилария.

101

Мэймэй буквально переводится как «младшая сестра».

102

Известно как поллия японская (Pollia japonica).

103

Сиюй – принятое в китайских исторических хрониках наименование регионов, расположенных западнее заставы Юймэньгуань.

104

Так говорят о хитрых, опасных людях, манипуляторах, чаще непостоянных.

105

Так говорят о людях, обладающих огромной властью и могуществом.

106

То есть дал врагу уйти.

107

Обычно достаточно теплый халат из плотной ткани с рукавами.

108

Китайские шахматы.

109

Так называли женщин, которые пели и танцевали в богатых семьях. Отчасти похожи на японских гейш.

110

То есть изъявляли готовность разделить ложе с мужчиной.

111

Пить уксус – ревновать.

112

Фраза из романа «Сон в красном тереме». Означает, что человек может обладать высокими амбициями, но при этом не распоряжается своей жизнью. Амбиции человека могут быть выше облаков, но жизнь его хрупкая и жалкая, как лист бумаги.

113

Сорт Musa basjoo – травянистое растение высотой до 2,5 м, наиболее холодостойкий вид рода Банан (Musa).

114

Имеется в виду территория страны.

115

Буквально переводится как «первый заместитель министра».

116

Это выражение означает «делать грязную работу чужими руками».

117

Кайшу – распространенный стиль письма, который считается официальным. Синшу – письмо «бегущей руки»; кисть практически не отрывается от бумаги, иероглифы пишутся быстро и немного небрежно.

118

Речь идет об одежде кочевых народов севера.

119

Мо переводится как «тушь», а цзяо – «водяной дракон».

120

Около 300 км.

121

Цзинъ переводится как «испугаться», а юнь – как «облако».

122

Устойчивое выражение, которое означает неразрывную связь.

123

Считается роскошной и дорогой одеждой.

124

Около 1 метра.

125

Цзюнь – мера веса в старом Китае; тысяча цзюней – устойчивое выражение, которое означает очень большой вес.

126

Простейший образец подобных часов – клепсидра.

127

Один ли – около 0,5 км.

128

Имеется в виду, что это был отвлекающий маневр.

129

Около 10 метров.

130

Пожилой человек о себе и чаще при обращении к младшим (вместо «я»).

131

Это выражение недовольства.

132

Так пожилая женщина говорит о себе вместо «я».

133

Муж тети по отцу.

134

Тут используется уважительное обращение к родственнице собеседника.

135

Не буквально семь чи – так говорят об очень высоких людях.

136

Даваньские кони – особая порода верховых лошадей, которую разводили в древнем среднеазиатском государстве Давань (Фергана). Эти кони были красивыми и выносливыми; китайцы называли их «небесными конями».

137

Время от часа до 3 часов ночи.

138

Гунян – обращение к незамужней девушке.

139

Знаки десятеричного цикла, применявшиеся в Китае для летосчисления.

140

Второй иероглиф его «имени» – гуй – десятый знак десятеричного цикла.

141

Цзи – традиционное древнекитайское оружие, разновидность алебарды; сочетает в себе функции копья и секиры.

142

Около 33 метров.

143

Передается военному при выступлении в поход, позволяет отдавать войскам приказы.

144

Время с 3 часов ночи до 5 часов утра.

145

Здесь палочками благовоний исчисляется время. Три палочки – это полтора часа.

146

То есть потерпели поражение и сдались.

147

Муж тети по отцу.

148

Уничижительное «я», когда женщина говорит о себе.

149

Согласно китайской легенде, именем Бо Лэ называли бога – покровителя лошадей в небесном царстве. Имя легло в основу идиомы, которая буквально переводится как «Бо Лэ оценивает лошадь» и используется, когда говорят о том, кто может распознать талант и дать возможность в полной мере проявить себя.

150

То есть о полководце, от которого враг бежит, не принимая боя. Так говорят о баловнях судьбы.

151

Стоять насмерть, отрезать себе путь к отступлению.

152

Так говорят о ситуации, которая не терпит отлагательств.

153

То есть были в боевой готовности.

154

Через 4 часа.

155

Время от 3 до 5 часов утра.

156

Первый большой час суток – от 11 часов вечера до часа ночи.

157

Время от 5 до 7 часов утра.

158

Время от 7 до 9 часов вечера.

159

То есть он ехал без сна и отдыха, от зари до зари.

160

То есть от бедствий и несчастий.

161

Буквально переводится как «старина».

162

Его имя можно перевести как «великое дело».

163

Можно перевести как «грубый».

164

Время от 3 часов ночи до 5 часов утра.

165

Устойчивое выражение, которое означает «взять ситуацию под полный контроль».

166

То есть он потерпит поражение.

167

Цилинь – мифическое существо в китайском фольклоре. Этот диковинный зверь символизирует благополучие и долголетие, он объединяет в себе два начала, мужское и женское. Как правило, у него несколько рогов, зелено-голубая чешуйчатая кожа, тело с копытами коня или оленя, голова дракона и медвежий хвост. Кресло цилиня – традиционный китайский стул, украшенный изображениями или резьбой в виде цилиней. Такие стулья были в домах знати и символизировали высокий статус владельца.

168

Образное выражение, аналогичное выражению «кровь лилась рекой».

169

Чжан-дао – длинный и очень тяжелый китайский меч с изогнутым лезвием, внешне напоминающий японскую катану. Его нередко называют «мечом генералов» – за внушительный вид и невероятную боевую мощь.

170

Цзинь – около 500–600 граммов.

171

Хуа Мулань – легендарная девушка-воин. Переодевшись мужчиной, она ушла в армию вместо своего отца.

172

Императрица Люй Чжи – женщина, чья жестокость не знала границ ни по отношению к соперникам, ни по отношению к собственным детям и внукам, больше 15 лет возглавляла империю Хань и осталась в истории как самая жестокая правительница Китая.

173

Так говорят о смерти девушки.

174

То есть тестем.

175

Чжицзиньу – важная должность в имперском Китае, особенно во времена династии Хань; глава городской стражи.

176

Инь Лихуа – императрица Гуанли, вторая жена императора Гуанъу, основоположника Восточной династии Хань. Она была образцом целомудренной жены и хорошей императрицы для последующих поколений. Впервые увидев Инь Лихуа, император Гуанъу сказал: «Если я женюсь, то только на Инь Лихуа».

177

Цзюньван – титул придворных особ, немного выше простого вана.

178

Около 150 км.

179

Командующий войсками, военачальник среднего ранга.

180

Стал ко всему равнодушным.

181

Так говорят о тех, кто обречен на поражение, если взвалит на плечи непосильную задачу.

182

То есть не вмешивается.

183

Около 20 км.

184

Для невидимого народу прохода императора. Стена не обязательно была из камня.

185

Заколка-корона.

186

Атрибут высшего чиновничества.

187

Около 33 метров.

188

Старший министр, высочайший чиновник.

189

Верховный главнокомандующий.

190

Проходит 15-го числа первого месяца по китайскому лунному календарю.

191

Около 16 см.

192

Нюйгуань – придворная дама, имеющая высокий ранг. Служит не только императрице, но и высокопоставленным женщинам.

193

Горести жизни.

194

Титулом наделяется мать правящего императора.

195

Цинь – цитра или лютня. Сэ – гусли в двадцать пять или пятьдесят струн.

196

Строчка из «Шицзина», «Книги песен», из цикла «Нравы царств», песни царства Чжэн.

197

То есть преступник избежит наказания.

198

Зять о себе вместо «я».

199

То есть было невозможно оспорить его слова.

200

Брат матери (дядя со стороны матери).

201

Имеется в виду, что обстановка стала напряженной.

202

Символ богатого дома, жилища знати.

203

В древности белое платье надевалось по случаю ухода сановника от двора государя или отъезда с родины, что воспринималось как траур.

204

Муж младшей сестры.

205

Буддийский монастырь.

206

То есть очерствеет.

207

Изображения символизируют неразлучную супружескую пару.

208

То есть не женился повторно после смерти жены.

209

Великой изменой считается преступление против правящей власти, а также отцеубийство.

210

Так говорят о влюбленных, которые дружили с детства.

211

Сао-сао – жена старшего брата.

212

То есть императору и императрице.

213

Так говорят об одинокой монашеской жизни.

214

То есть быстро вырасти в должности.

215

Младшая названая сестра.

216

Около 35 км.

217

Время от часа до 3 часов ночи.

218

Время с 3 часов ночи до 5 часов утра.

219

То есть недуг стал неизлечимым.

220

Имеются в виду кровные связи.

221

Так говорят об императоре, который отправился на тот свет. В те времена в отношении императора было нельзя сказать просто «умер».

222

Муж тети по отцу. Буквально: дядя.

223

То есть истребит и правых, и виноватых.

224

Отсылка к фразе «Прошу вас, милостивый сановник, пожаловать в котел!» Эти слова были сказаны сановнику-предателю после того, как последний рекомендовал сажать в раскаленный котел несознающихся преступников. Выражение означает: попасть в собственную ловушку, запутаться в собственных сетях.

225

О кровопролитных сражениях.

226

Дворец, куда ссылали опальных жен и наложниц императора.

227

Название дворца можно перевести как «вечное спокойствие».

228

То есть бояться собственной тени, подозревать всех и вся.

229

То есть глубоко копать, чтобы узнать правду.

230

Около 1 метра.

231

Что значит «строить планы, чтобы совершить нападение со спины».

232

Буквально – великий секретарь. Главный чиновник при дворе.

233

Непреложная истина.

234

Парадный головной убор (корона) вана.

235

Историческая область, очерчиваемая южной частью Великой Китайской равнины и средним и нижним течением реки Хуанхэ.

236

О Внешней Монголии или пустыне Гоби.

237

Семь законных поводов для развода с женой: бездетность, прелюбодеяние, непослушание родителям мужа, болтливость, воровство, ревность, дурная болезнь.

Content

Мэй Юйчжэ
Поэма о Шанъян. Том 1–2

Десять лет до, целая жизнь после

Предисловие к юбилейному изданию «Поэмы о Шанъян»

Том первый. Опали лепестки

Непревзойденное совершенство

Ветер и поток

Ветер и дождь

Благородный муж

Неожиданные перемены

Хэлань

Опасная дорога

Навстречу смерти

Воплощение ужаса

Овладеть душой

На грани жизни и смерти

Любовь и ненависть

Несчастье и благо

Отчуждение

Друг за друга

Наступление и отход

Неразрывная связь

Разлука

Том второй Неожиданные перемены

Ловушка

Трусливый генерал

Оборона города

Плечом к плечу

Дух истребления

Столица

Свои и чужие

Ошибки прошлого

По сей день

Смена власти

Не вмешивайся!

Горе

Сирота

Примечания