Мэй Юйчжэ

Поэма о Шанъян. Том 3–4

Серия «Сердце Азии»

В оформлении макета использованы иллюстрации KEKOVSKY

Переводчик В. Симакина

Поэма о Шанъян. Том 3–4. / Мэй Юйчжэ

© ООО Издательство «Питер», 2025

《帝王业》

Volume III, IV

Original story and characters created and copyright

© Author: 寐语者Mei Yu Zhe

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2025

© Серия «Сердце Азии», 2025

Том третий

Лишь ветер и дождь на пути

Великая милость

После череды трагических событий дворец погрузился в тишину. Вслед за смертью императора и случившимся с тетей отца охватила безграничная скорбь – вся его злоба на тетю развеялась как дым. Пережив столько потрясений, отец утратил пылкое стремление к власти, как и неприязнь к Сяо Ци. В неустанной борьбе мы потеряли слишком много родных и совершенно выбились из сил. Мы просто не могли продолжать враждовать.

В конце концов, кровь гуще воды – мы крепко связаны с близкими людьми, и какое бы огромное расстояние между нами ни было, рано или поздно оно неизбежно сократится.

Вот только прекрасные былые времена уже безвозвратно ушли, и между светлыми воспоминаниями и мной навеки пролегла бездонная пропасть. Отец больше не оберегал свою некогда любимую дочь, не прятал от бед под своим крылом, не баловал, как раньше. Теперь в его глазах я – жена вана, женщина Сяо Ци, которая вместе с императрицей-бабушкой развешивает занавесы и ведает императорскими покоями.

Я не успела и глазом моргнуть, как передо мной уже стоял не тот влиятельный мужчина, которого я знала, а дряхлый старик. Он по-прежнему отличался спокойствием, а когда говорил – смеялся, однако лицо его больше не сияло от счастья, а от прежней надменности не осталось и следа. Каким бы сильным и непреклонным ни был человек – возраст берет свое, и каждый со временем превращается в дряхлого и уступчивого. Когда все отвернулись от отца и он лишился всякой поддержки, я одна была рядом. Я должна была защищать нашу семью. Наш род.

Некогда тетя говорила мне, что священный долг мужчины – исследовать и осваивать, а женщины – покровительствовать и защищать. В каждой семье есть женщины, призвание которых – из поколения в поколение оберегать близких… Не знаю почему – быть может, по велению судьбы – мы обменялись ролями с отцовским поколением. Отец, мать и тетя мало-помалу старели, и о них нужно было заботиться, как некогда они заботились обо мне, пока я росла. С годами новым покровителем нашей семьи стала я.

В последнее время отец стал часто рассказывать о родных краях и своем шуфу[1]. После смерти шуфу шэньму [2] забрала двух его дочерей и вместе с ними сопроводила гроб с покойником в родные земли. В столицу они так и не вернулись. Отец много лет назад покинул родные края – Ланъю – и ныне очень тосковал по дому. Он всегда мечтал о том, что когда-нибудь настанет прекрасный день и он, оставив все свои дела, облачится в накидку из травы и в сандалии на деревянной подошве и отправится на все четыре стороны, чтобы насладиться красотой рек и гор. Я понимала чувства отца, всю жизнь он терпел превратности чиновничьей жизни, а сейчас совсем раскис. Именно поэтому он больше всего хотел бы стать затворником, отказавшись от служебной карьеры, и наслаждаться свободной жизнью на лоне природы. Большая беда в том, что матушка никогда не простит отца и не покинет Цыань-сы [3].

Отец больше ничего не требовал от матери. В последний раз он отправился навестить ее вместе со мной. Он долго молча глядел ей в спину, а затем, вздохнув, сказал:

– Каждый человек имеет право принять прибежище [4] и вверить себя благостям Будды. Если судьбы разошлись, не нужно сожалеть.

Тогда его слова показались мне немного странными. Раньше отец говорил, что А-У всегда понимала его чувства, что мысли отца и дочери сходятся. Но в тот момент, когда он произнес эти слова, я еще не поняла, насколько твердо его решение уйти и как быстро он его принял.

Спустя несколько дней отец вдруг сложил с себя служебные обязанности и, ни с кем не попрощавшись, лишь оставив прощальное письмо, уехал. Он взял с собой только пару старых слуг и несколько книг. Узнав об этом, мы вместе со старшим братом помчались верхом на лошадях в столичные пригороды, пересекли несколько десятков ли [5] до самой переправы. С берега мы увидели паруса одинокой лодки, постепенно скрывающейся в дымке водяных облаков… Вот так отец избрал одиночество и уехал, оставив позади себя пыль мирской суеты. Прожить жизнь во дворце – престижно, но оставить все и скрыться на лоне природы – это был шаг навстречу свободе и счастью. В тот день я по-настоящему восхитилась своим отцом.

Узнав, что отец ушел в отставку и покинул город, мама не проронила ни звука. Лишь опустила глаза, перебирая четки. Однако на следующий день тетя Сюй сказала, что всю ночь матушка не спала и читала священные тексты.

Вскоре случилось долгожданное радостное событие – Хуайэнь и Юйсю наконец сыграли свадьбу. Невзирая на то что они не были моими кровными родственниками, я бесконечно радовалась за них, как за родных. Вслед за тем наложница старшего брата родила мальчика, который стал его третьим ребенком. Радостные вести разбавили печаль, день за днем непогода в столице утихала, постепенно возвращались былые пышность и праздность.

Пролетали дни. Маленький император уже лепетал и учился говорить. Но, к сожалению, родился он слабым телом и до сих пор не научился ходить. Каждый раз, когда он невнятно называл меня «гугу [6]», я глядела на его невинную улыбку и сердце щемило в груди.

В один из солнечных дней Сяо Ци вернулся домой, скинул парадную одежду и накинул на плечи протянутый ему служанкой халат. Он выглядел уставшим. Я развернулась к столу, чтобы налить ему чая, но Сяо Ци взял меня за руку, притянул к себе и усадил на колени, нежно прижав к груди.

От его обеспокоенного выражения лица мне стало не по себе. Доверчиво прижавшись к нему, я тихо спросила:

– Что-то случилось?

– Все в порядке. Посиди со мной немного.

Прикрыв глаза, он мягко прижался подбородком к моему лбу. Вслушиваясь в его дыхание, я почувствовала, как он тихо вздохнул, удовлетворенно и в то же время устало. Сердце сжалось от волнения. Нежно обняв его за талию, я тихо сказала:

– Ты так обеспокоен наводнением в Цзяннани?

Сяо Ци кивнул. Слабая улыбка исчезла с его лица. Глубоко вздохнув, он ответил:

– Политическое положение укрепилось, но мятежные войска надежно обосновались в Цзяннани. Им сейчас будет непросто пересечь реку. Из-за наводнений простые люди лишились крова и вынуждены бедствовать, а полный чиновниками двор не в состоянии взять на себя ответственность за их жизни!

Стало тяжело на душе. Я не нашла, что ответить. В этом году с начала весны в течении рек происходили необычные изменения. Чиновники уже несколько раз докладывали, что к началу лета возможны сильные наводнения и что императорскому двору дóлжно принять меры. Однако придворные чины поголовно перепугались этих новостей, и никто не осмелился взять на себя столь большую ответственность. Их малодушие злило Сяо Ци.

Призадумавшись, я вспомнила о своем шуфу – будь он жив, он бы знал, как справиться с бедствием в Цзяннани. Но сейчас его не было с нами, некому было взять на себя такое сложное дело.

Сяо Ци вздохнул и равнодушно сказал:

– Есть один человек на примете, но я не знаю, есть ли у него такие амбиции.

Я ошеломленно посмотрела на Сяо Ци – в голове моей вспыхнула догадка.

– Ты говоришь о моем… гэгэ [7]?

В молодости старший брат регулярно следовал за эр-шу [8] с инспекторским осмотром, дабы оценить масштабы катастрофы. Он собственными глазами видел, как люди с двух берегов из года в год вынуждены были бросать свои дома из-за разлива реки. Вернувшись в столицу, он перечитал несчитанное количество древних книг и исторических документов, чтобы изучить природу водных стихий. Он лично объездил все крупные реки Поднебесной, изучил нравы и жизнь местных народностей и написал трактат на несколько десятков тысяч иероглифов, дав ему название «Как обуздать воды потопа». Затем он преподнес свой труд императору. Однако отец всегда считал моего брата бездельником и никогда не принимал всерьез его исследования и работу над рукописью.

Когда река прорвала плотину, погибло много людей. Вода разрушила тысячи домов. И большинство чиновников понизили в должности или сместили за то, что они не смогли обуздать стихию. С тех пор придворные чины боялись заниматься укреплением берегов реки. В том году мой старший брат тайком от отца предложил себя на эту должность, но отец обо всем узнал и не только запретил ему этим заниматься, но еще и сделал строгий выговор. Отец сказал, что это очень ответственная должность, нужно отвечать не только за материальные условия, но и за человеческие жизни, что все это не шутка. В дальнейшем об этом расползлись слухи: при дворе и в народе идеи моего брата стали темой для шуток, никто не верил, что этот ветреный и красивый молодой человек был способен справиться со столь грубой и невероятно ответственной работой. После такого брат отказался от своей идеи, увлекся стихами и вином и больше не вспоминал о реках и потопах.

Я и подумать не могла, что Сяо Ци вспомнит о брате. Я удивилась, и из-за смешанных чувств в голове проносились тысячи мыслей. Сяо Ци загадочно посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это очень серьезное дело. Если ты пригласишь моего брата на эту должность, не побоишься ли осуждений со стороны двора? – неуверенно спросила я. На языке вертелся еще один вопрос, но я не осмелилась задать его вслух.

Если брат не справится, критике подвергнется не только Сяо Ци – репутация рода Ван будет серьезно подорвана.

Сяо Ци спокойно улыбнулся и сказал:

– Даже если я не смогу избежать осуждения, я все равно хочу воспользоваться этой возможностью.

– Но почему именно мой брат? – Я нахмурилась и не сводила с Сяо Ци взгляда.

– Ван Су талантлив и умен. Я верю, что он справится с этой работой, но не знаю, заинтересуется ли он… – Сяо Ци опустил взгляд и вздохнул. – Уже очень долго члены влиятельных домов испытывают ко мне неприязнь и не доверяют мне. Если Ван Су оправдает надежды, то влиятельные дома увидят, что у меня нет предубеждений против их детей.

Я помолчала и вздохнула.

– Такова человеческая природа. Боюсь, что судьба рода Се многих напугала. Если они не могут защитить себя, ради чего им двигаться вперед?

Сяо Ци нахмурился.

– Век сейчас неспокойный. Разве можно подчинить младших членов знатных домов без железа и крови?

– Убийство ради прекращения убийств – не самая лучшая политика, особенно в сложившихся обстоятельствах. Но если требуется чья-то жертва ради того, чтобы остановить воцарившийся хаос, – оно того стоит. – Внимательно посмотрев на Сяо Ци, я накрыла его руку своей и тихо добавила: – Глубоко в душе я понимаю, что ты прав…

Мои слова тронули Сяо Ци. Он со вздохом ответил:

– Ты понимаешь меня. И мне этого достаточно.

Я слегка улыбнулась. Да, я прекрасно понимала его чувства.

– Если мой гэгэ согласится принять пост главного чиновника по укреплению реки, ты в исключительном порядке официально назначишь его на должность. Тогда влиятельные дома увидят, что ты относишься ко всем одинаково любезно, и их опасения развеются. Верно?

– Верно! – Сяо Ци одобрительно улыбнулся.

– Вот только я не знаю, что об этом скажет мой гэгэ… – неуверенно продолжила я.

– Захочет он занять эту должность или нет – все зависит от умений ванфэй! – Сяо Ци вскинул брови и, улыбнувшись, встретился со мной взглядом.

Вдруг меня осенила мысль – мы столько обсуждали эту проблему, а я лишь сейчас поняла истинные намерения Сяо Ци… Этот несносный мужчина с самого начала хотел, чтобы именно я убедила своего брата!

На следующий день я, не привлекая лишнего внимания, отправилась в загородный дворец брата. Меня сопровождала лишь одна служанка.

Стоя у изысканных ворот, ведущих в восхитительные сады, подобные обиталищу бессмертных, я не сдержалась от восторженного вздоха. У моего брата был чудесный вкус, и он прекрасно знал, как наслаждаться жизнью. Он собрал мастеров с удивительными способностями, чтобы в этом крохотном дворце всегда было комфортно – зимой тепло, а летом прохладно. Ничего не скажешь – мастерство человека превосходило творение природы. Не дойдя до главного внутреннего двора дома, я замерла, ветер донес до меня переливы музыки.

На берегу, у самой воды, буйно цвели розы. Слегка подвыпивший брат, прикрыв глаза, томно развалился на обитой парчой лежанке. Волосы были убраны под яшмовую заколку, из-под которой небрежно выбилось несколько прядок. На нем был халат белее снега. Чуть распахнутый ворот обнажал белую, как нефрит, шею. В этот момент даже сидящие рядом очаровательные девушки не могли сравниться с ним по красоте. Я медленно вошла в сад, но брат так и не открыл глаз. Красавицы уже собрались было встать, чтобы приветствовать меня поклонами, но я жестом остановила их.

Старший брат чуть повернул голову и лениво, не открывая глаз, пробормотал:

– Бисэ, подай вино…

Я обмакнула пальцы в стоящую на столе винную чарку, подошла к брату и брызнула вином на его утонченное лицо. Брат вскрикнул и резко поднялся.

– Чжу Янь! Несносная девчонка!

Но увидев меня, он ошеломленно застыл.

– А-У! Это ты!

Красавицы поспешили к нему, чтобы побыстрее утереть стекающие по его лицу капельки вина, – слева и справа его красивого лица коснулись шелковые платки. Хихикнув, я мягко одернула его запутавшиеся белоснежные рукава, затем кончиком пальца смахнула последние капли вина и, подняв брови, со смехом сказала:

– Похоже, я пришла некстати?

Брат беспомощно вздохнул.

– Можешь быть со мной немного поласковее? В конце концов – ты же ванфэй, а до сих пор балуешься.

Я окинула взглядом двух красавиц – одна была в красном платье, вторая – в зеленом. Они обе были прекрасны. Брат потянулся к нефритовой чарке, снова откинулся на парчовую лежанку и покосился на меня.

– Ты пришла, чтобы любоваться красавицами, или решила прервать мой отдых своими капризами?

– Красавиц нужно восхвалять, а лодырями командовать.

Я быстро выхватила чарку из его рук.

– Если твоего отца здесь нет, даже не думай, что никто не будет командовать тобой.

Старший брат медленно развернулся ко мне и, напряженно улыбнувшись, сказал:

– Похоже, одна сварливая жена ошиблась дверью и зашла не в тот дом.

Я долго смотрела на него, сердце сжималось от грусти. Опустив глаза, я вздохнула и сказала:

– Гэгэ, ты совсем обленился…

Его плечи дрогнули, он отвернулся и замолчал. Появилась служанка с нефритовым чайником для вина и наполнила до краев расписную чарку. Брат слабо улыбнулся и сказал:

– Иди сюда. Попробуй мое новое молодое вино.

Я чуть пригубила напиток, вдохнула свежий стойкий аромат.

– Какое вкусное вино! – похвалила я брата.

Он горделиво заметил:

– Как следует прочувствуй его вкус.

Как только капля вина коснулась языка, ее вкус напомнил мне едва различимые порывы весеннего ветра, сбрасывающего с сочной листвы вечернюю росу. Привкус игриво переходил в сладость персикового цвета. Когда молодой напиток попадает в горло, по всем частям тела медленно разливается трепетное, нежное тепло, оставляющее за собой легкий румянец на щеках. Вздохнув, я улыбнулась и сказала:

– Аромат весенних цветов, красный цвет, как наряд красавицы, наблюдающей за опавшими лепестками и мечтающей о возлюбленном.

Брат рассмеялся и сказал:

– Это моя лучшая работа, заслуживающая твоего одобрения. Не зря я в поте лица в горах собирал персиковый цвет… А-У! Как же ты прекрасна!

– Это «Таояо»[9]? – удивилась я. – Ты правда смог приготовить его?

В былые времена цветы персика привлекали моего брата, и мы тысячу раз пробовали приготовить этот напиток, но нам никогда не удавалось получить идеальный «Таояо». И теперь, спустя столько времени, у него – пусть втихомолку – наконец получилось приготовить его. В мастерстве и уме никто не мог превзойти моего брата. Он откинулся на лежанку, широко улыбнулся, а я наигранно рассердилась:

– А если бы я не пришла к тебе сегодня, сколько бы ты скрывал его от меня?!

Губы брата растянулись в ленивой улыбке.

– Подумаешь – какой-то горшок с вином. Я человек простой – бездельник, который только и может, что блаженствовать и развлекаться.

Только я собралась возразить, как поняла, что мне нечего ему сказать. Повисла неловкая тишина. Настроение брата пошло на подъем. Он налил себе еще вина, сел напротив меня и разом осушил чарку.

Так мы выпили несколько чарок – от мягкого вина начало клонить в сон, а земля уходила из-под ног. Все, что оставалось, – наслаждаться музыкой и подпевать мелодичным мотивам. Певичка сыграла на цине переливчатый местный мотив Цзяннани, и мы невольно вспомнили о годах своей юности.

– Принеси мне цинью. – Я встала, вино тут же ударило в голову, и я дразняще улыбнулась брату. – Цешэнь [10] набралась смелости показать свое мастерство. Приглашаю молодого господина сыграть со мной.

Брат тут же восторженно подозвал свою наложницу, и она подала ему изукрашенную, как белое оперенье журавля, флейту. Я не взяла с собой из резиденции свой гуцинь [11], а потому охотно согласилась на предложенный мне семиструнный цинь – яоцинь. Нежно проведя пальцами по струнам, я насладилась чистым звуком. Каждый перелив был подобен журчанию родниковых вод.

Мотив мелодии «Шанъян-чунь» плавно струился к небу, неуловимый звук флейты сливался со звуками струн циня, точно весенние бабочки резвились меж ветвей ивы в порывах теплого ветра. Вдруг мелодия ускорилась, словно прекрасная весенняя погода сменилась косым ливнем осеннего дня, заглушавшим пение флейты. На закате солнца землю окутали сумерки. Радость сменилась невысказанной скорбью, так сильна печаль, когда взгляд провожает опавшие под тяжестью дождя лепестки цветов.

Брат чуть наклонился вперед, он глядел на меня, словно сквозь пелену сна. На мгновение он отвел взгляд, и мелодия флейты вновь унеслась потоком ледяного ветра. Ничто не шевельнулось в моей душе, и вдруг пальцы взметнулись по струнам, вырывая леденящие душу звуки. Раскалывает железо золото, вздымается к небу столб песка и пыли в безбрежной пустыне, раздираемой бурными водами величественной реки, устье которой терялось на горизонте.

Пальцы выдергивали звуки все сильнее, быстрее, точно странствующий всадник, рассекающий реки и горы своим победоносным мечом. Точно генерал, скачущий по полю битвы верхом на бравом скакуне, одержавший победы в сотнях битв. Звук флейты совсем ослабел, и ритм ее уже не поспевал за моими пальцами. С громоподобным треском лопнула струна, замолчала и флейта.

Брат – точно яшма в головном уборе [12], щеки его горели румянцем, в глазах чуть дрожали зрачки, а костяшки пальцев, так крепко сжимавшие флейту, побелели. Энергия текла сквозь мои жилы, и я чувствовала, как пот промочил одежду. С последней нотой силы покинули меня. У меня не было даже сил сказать хоть что-то.

– А-У, твой навык игры на цине совершенен. Гэгэ не угнаться за тобой. – Он грустно улыбнулся и выглядел несколько потерянно.

Я подняла на него взгляд и медленно сказала:

– Мелодия следует велениям сердца. Нет второго в Поднебесной, кто лучше тебя играл бы на флейте. Но, гэгэ, что теперь чувствует твое сердце? Чувства твои и мысли также тянутся к свободе и небесам?

Брат чуть отвернулся, избегая моего взгляда, и промолчал.

Я чуть отодвинула от себя цинь, схватилась за порванную струну, вырвала ее и бросила на ступени. Трескучий звук напугал птиц – они разлетелись с деревьев во все стороны. Наложницы, перепугавшись шума, опустились на колени, не решаясь поднять головы.

– Гэгэ! Этот заурядный яоцинь создан, чтобы пылиться в женской половине дома, воспевать ветер и луну [13], но не с его струн будет срываться великая музыка. Но твоя флейта создана не как обычный инструмент. Ей не положено лежать среди румян и пудры да целыми днями воспевать увеселительные песни!

Я встретилась с ним взглядом и заметила в его глазах тень стыда. Выдержав паузу, брат ответил со вздохом:

– Как бы она ни была хороша, в ней нет души.

– Это зависит от того, в чьих она окажется руках. – Не сводя с брата глаз, я продолжила: – Пусть у флейты нет души, но у людей – есть. Пока у тебя есть амбиции – ты сможешь найти себя. Ты должен продолжать двигаться вперед. И неважно, как далеко ты зайдешь, ничто не может стать помехой моему гэгэ!

Брат внимательно посмотрел на меня. Встретив его взгляд, я улыбнулась.

– А-У с детства восхищается своим гэгэ. И так будет всегда!

На следующий день брат попросил о встрече с Сяо Ци.

Это была их первая встреча наедине. Мой брат всегда был враждебно настроен к Сяо Ци, но и у Сяо Ци в отношении него были предубеждения. Я не заходила в кабинет, где они уединились, а говорили они целый большой час [14] и, сами того не осознавая, пропустили ужин. Разговор между Юйчжан-ваном и господином Ван – это еще и противостояние двух мужчин. Вне зависимости от статуса и положения, у всех мужчин по всему миру есть целый ряд непоколебимых принципов, которые совершенно отличаются от женских помыслов. Я бы не хотела оказаться между ними. Чтобы не ставить себя в затруднительное положение, я предоставила мужчинам разбираться между собой привычными им способами.

На другой день, согласно высочайшему указу, Ван Су назначили министром по укреплению берегов реки, а также провинциальным контролером.

Некоторое время при дворе и в народе массово возмущались новым назначением Ван Су – никто не верил, что мой брат сможет обуздать водные потоки. Придворные чины продолжали активно обсуждать вмешательство жены Юйчжан-вана в государственные дела и сомневаться в новом министре. В конечном счете старший брат выбрался из плена отцовского внимания – теперь он не сын влиятельного господина из влиятельного рода, а выскочка, молодой начальник, приковавший к себе всеобщее внимание. Столкнувшись с этим, брат встретил новые сложности с улыбкой.

Наводнение в Цзяннани – бедствие, не терпевшее отлагательств. Через три дня после того, как брат получил высочайший указ, он отправился на свой пост. Мы с Сяо Ци проводили его до пригорода столицы. Вместе с нами отравились высшие сановники двора.

Мой любимый старший брат в темно-лиловых парадных одеждах, расписанных журавлями в облаках, с украшенным яшмой поясом [15], подстегивая лошадь, мчался по длинному мосту. Остановившись в предмостье, он оглянулся назад и, увидев меня издалека, улыбнулся. Теперь и мой брат будет за тысячи ли от меня, сражаясь с трудными, непредсказуемыми поворотами судьбы. Тяготы, с которыми придется столкнуться моему брату, находились за пределами моего воображения. Глядя на его удаляющуюся все дальше и дальше фигуру я ощутила, как слезы навернулись на глаза… Я вспомнила, как однажды поднялась на башню, чтобы посмотреть на войска Юйчжан-вана. Тогда я глядела на отца в точно таком же парадном платье и начала подшучивать над братом, когда же у него появится такой же наряд… Тогда я даже не думала, что спустя несколько лет брат станет самым молодым министром со времен основания династии и его назначение вызовет фурор во всей столице.

Осень сменила лето. Большую часть года брат так и не возвращался в столицу. Лето выдалось засушливым – быть может, поэтому наводнения и не причинили столько вреда, сколько ожидалось. Округа и области, граничащие с рекой, были под контролем брата – беда не настигла дома. Углубление фарватера реки и постройка новой плотины стремительно продвигались. Во дворец он направил письмо, в котором говорилось, что предстоящие зима и весна выдадутся непростыми, поэтому расслабляться было нельзя.

Осень пролетела очень быстро. Когда листья почти опали, из императорской усыпальницы мне пришло письмо: наложница Цзыданя из рода Су родила первенца – девочку. Согласно правилам императорской семьи, нужно было послать прошение императрице-бабушке, чтобы признать ребенка законным членом императорской фамилии. Вместе с письмом императрице-бабушке передали красную узорчатую шелковую ткань. Сложив лоскут пополам, я растерялась.

У него была наложница и родилась дочь… Цзыдань! Цзыдань! Пять лет прошло, но каждый раз, когда я видела его имя, сердце мое будто сжимала незримая рука.

Я до сих пор помнила тот день, когда он покинул столицу. В воздухе летал ивовый пух и моросил дождь. Никто тогда не думал, что ему придется столько лет пробыть в императорской усыпальнице. Но теперь, когда все переменилось в столице, вещи остались прежними, а люди – нет. Все, что происходило в былые дни, обратилось в пепел.

Никто до сих пор не мог сказать – это благословение или несчастье – то, что он пять лет находился в заточении. Если бы он вернулся в Запретный город, ему пришлось бы бороться за власть. И неизвестно, чем это могло закончиться для него. Ничего нельзя было предугадать.

После смерти императора и императрицы Се Цзыдань стал маловажным человеком.

Кто-то однажды предложил Сяо Ци просто избавиться от Цзыданя, чтобы навсегда избежать возможных неприятностей в будущем. Однако Сяо Ци и без того неоднократно беспощадно убивал людей, а потому к нему относились с опаской. Если он решит радикально уничтожать всех неугодных двору людей, то лишится и без того хрупкого доверия, обратив настроения народа против себя. Совсем недавно Сяо Ци освободил Цзыданя, позволил ему покинуть Синьи и вернуться в императорскую усыпальницу. С него сняли наблюдение, он стал свободным человеком, однако покидать усыпальницу не имел права.

Ветер принес через приоткрытый бамбуковый занавес увядший листок. Медленно покружившись, он опустился на пол. Не проронив ни слова, я медленно сложила письмо.

Когда мы расстались, он был красивым молодым господином. Но теперь у него родилась дочь… Несмотря на раздирающую сердце тоску, я почувствовала облегчение. Раньше я переживала, как же ему было одиноко там, но теперь, когда рядом с ним были женщина и ребенок, я успокоилась. Совесть моя была чиста.

Однако в глубине души меня все равно одолевала труднообъяснимая печаль. Возможно, было бы ужасной насмешкой, если бы имя его дочери дала я. Подумав об этом, я беззвучно вздохнула, затем обратилась к нюйгуань [16] и попросила передать письмо в Жертвенный приказ [17]. Чиновник составил доклад и предоставил его мне. Я немедленно вызвала шаофу [18], приказала ему подготовить и организовать поздравительную церемонию в императорской усыпальнице.

Свеча догорела, пора было идти спать. Я вытащила заколку, и длинные волосы рассыпались по плечам, касаясь талии.

На Сяо Ци был только свободный шелковый халат. Он подошел и обнял меня со спины. Я чувствовала, как его высокое и крепкое тело прижималось ко мне, нас разделял лишь тонкий слой шелка. Щеки заполыхали, и приятный жар разлился по всему моему телу. Я обернулась, обвила руками его шею, скользнула пальцами по воротнику, нежно ведя подушечками пальцев по вышивке в виде дракона. Свернувшийся дракон – символ императорского рода. Но летающий дракон – символ самого императора. Я не знала, когда свернувшийся дракон с его одежд сменится летящим, гордо взирающим в небо драконом… Но знала, что день этот – не за горами.

Его руки скользнули под мой шелковый халат, медленно двигаясь от талии к груди. Тепло его ладоней обжигало каждый изгиб, каждую частичку моей кожи. Дыхание чуть сбилось, и я, прикусив губу, встретилась с ним взглядом. Глаза его затмило нескрываемое страстное желание. Он медленно склонился ко мне. Все ближе и ближе… После долгого, почти удушающего поцелуя он мягко отстранился и скользнул тонкими губами по моей шее, затем мягко прихватил мочку уха. Сквозь тихий стон я услышала его шепот:

– Для дитя императорского дяди уже подготовили подарки и церемонию?

Я вздрогнула и встретилась с острым взглядом Сяо Ци – у меня сердце сжалось.

– Это девочка, – с тревогой сказала я. В горле тут же пересохло.

– Я знаю. – Он слабо улыбнулся, но в глазах его не было и тени тепла.

Но тут же на сердце стало спокойно – я слишком много переживала, опасаясь, что если у Цзыданя родится сын, то он сможет претендовать на трон. Поскольку Сяо Ци знал, что родилась девочка, зачем задавать такие вопросы?

– Что тебя беспокоит? – Голос его обжигал холодом, а взгляд резал острее ножа.

Я застыла, рой мыслей не давал мне покоя. Как вдруг я поняла… Неужели он ревновал меня к ребенку? Он прекрасно знал, что я очень любила Цзыданя, а он – меня. Но мы даже не общались эти годы. Я уверена, что Цзыдань давно забыл обо мне. Я рассмеялась и уверенно заверила:

– Славно! Малышка родилась от наложницы с жалким прошлым в холодной императорской усыпальнице. Именно поэтому мне так ее жаль! Церемония будет такой же, как у любой принцессы во дворце. Что во всем этом ван-е считает неподобающим?

Увидев, с какой готовностью я признала, что испытываю к девочке жалость, Сяо Ци на мгновение лишился дара речи. С совершенно серьезным выражением лица он спросил:

– Просто жаль?

Я моргнула и улыбнулась.

– А как это еще называется? Любить нужно не только дом, а даже ворон на его крыше [19]!

Сяо Ци не нашелся, что ответить мне. Я видела, как он смутился. Но когда я обняла его, то заметила, как в его глазах вспыхнул гнев.

– Ты прекрасно знаешь, что в детстве мы с Цзыданем любили друг друга. – Я подняла брови и нежно улыбнулась, наблюдая, как он бледнеет. – В те годы ты не знал, что на свете существует девушка по имени Ван Сюань. А я не знала, что существует мужчина по имени Сяо Ци. Тогда я думала, что меня окружают самые хорошие люди. Но я не знала, что по-настоящему любить кого-то – это совсем не то же самое, что быть рядом с возлюбленным моего детства.

Сяо Ци продолжал холодно смотреть на меня. Губы его сжались, но взгляд заметно потеплел – и тепло это невозможно было скрыть.

– И чем же отличается такая любовь?

Я приподнялась на цыпочках и нежно поцеловала его в шею, подобно тому как стрекоза касается поверхности воды. Затем, растягивая звуки, сказала:

– Какая разница?.. Как ты поймешь, если не попробуешь?

– Попробую? – Дыхание его вдруг участилось, а суровое лицо больше не могло оставаться напряженным. Он усмехнулся. – Ты первая начала!

Вдруг он обхватил меня за талию, поднял на руки и пошел вместе со мной к постели.

Старые сожаления

Утренние лучи осветили холодную землю. Я и не заметила, как снова наступила зима. С детства я была не самой крепкой девочкой, каждую осень и зиму страдала от простуд. Если я заболевала, могла провести в постели полмесяца. Сегодня мне стало заметно лучше. Сяо Ци рассказал, что Цзин-эр начал чаще скандалить, потому что давно не видел свою гугу. Приободрившись, я отправилась в императорский дворец, чтобы повидать маленького императора.

Когда я подошла к главным воротам, то сразу услышала веселый смех Цзин-эра. Но когда я взглянула на него – радость моя сменилась раздражением… Он катался на спине кормилицы и шлепал ее, как будто ехал верхом на лошади. Вокруг собрались придворные служанки и наперебой подбадривали его маленькое величество. Дворец Цяньюань наполнился шумом. Когда я подошла к самому порогу, никто даже не обратил на меня внимания.

– Ваше величество! – холодно сказала я. – Что вы делаете?!

Все разом обратили на меня внимание – с ужасом попадали на колени, боясь даже головы поднять. Когда Цзин-эр увидел меня, тут же спрыгнул со спины кормилицы, захихикал и побежал ко мне.

– Гугу! Обнимать!

Ступал он все еще нетвердо… Заметив это, я бросилась ему навстречу и крепко обняла. Он тут же обхватил меня руками за шею. Пришлось поднапрячься и поднять его на руки – а он прибавил в весе! Мальчик, который еще совсем недавно был не больше котенка, так вырос!

Со всей серьезностью во взгляде я посмотрела на него и сказала:

– Ваше величество сегодня плохо себя вел – непослушный ребенок. Гугу же говорила, что вам запрещено бегать по дворцу – вы можете упасть. Помните об этом?

Цзин-эр тут же опустил свои большие черные блестящие глаза, но так ничего и не ответил. Уткнулся личиком в мою грудь и принялся ластиться.

– Ваше величество!

Я смутилась и отстранила его от себя, задаваясь вопросом, где он такому научился. Такой маленький, а уже умел прислушиваться к речам и вглядываться в глаза. Прекрасно зная, что я души в нем не чаю, он каждый раз начинал вести себя как избалованный ребенок. Только когда рядом с нами был Сяо Ци, он сразу становился послушным. Кормилица подала мне накидку, расшитую узором с золотым свернувшимся драконом, и сказала со смехом мягким, ласковым голосом:

– Когда ванфэй пришла, его величество очень обрадовался, даже не боялся упасть.

Я села и усадила Цзин-эра на колени. Внимательно глядя на кормилицу, я спокойно спросила:

– Кто научил его величество ездить на людях, как на лошадях?

Кормилица поспешно опустилась на колени, положила земной поклон и ответила:

– Ванфэй, прошу, простите! Рабыня не осмелится повторить подобное! Рабыня лишь хотела повеселить его величество…

– Чтобы повеселить его величество? – Я вскинула брови.

Только я собралась отругать ее, как Цзин-эр поднял голову, рассмеялся и сказал:

– Ездить на лошади! Ван-е ездит на лошади! Его величество тоже хочет!

И тут я поняла – Сяо Ци катал его на лошади, с тех пор его императорское величество никогда об этом и не забывал. Мы очень долго учили его называть Сяо Ци гуфу [20], но он запомнил, что чиновники обращаются к нему «ван-е», поэтому тоже называл его «ван-е». А к нему мы обращались как «его величество», поэтому он решил, что это его имя и называл себя «его величество». В смятении чувств я сначала думала поворчать немного, но не сдержалась и рассмеялась в голос.

Увидев, что я смеюсь, Цзин-эр снова возгордился и начал озорничать. Развернувшись в моих руках, он потянулся к моей шпильке в волосах с покачивающимися нитями из жемчужного бисера. Я слушала, как кормилица рассказывала о повседневных делах Цзин-эра, как вдруг он вытащил шпильку. Кормилица быстро забрала его у меня из рук, а он, расплывшись в улыбке, разглядывал шпильку, не желая ее отдавать. Волосы у меня растрепались, но я ничего не могла поделать. Кормилица же сказала со смехом:

– Наш Сын Неба такой романтик. Еще так юн, а уже интересуется красавицами.

Слова кормилицы всех рассмешили, а Цзин-эр прыгал от радости со шпилькой в руках, как с самым большим сокровищем на свете. Со вздохом я встала, оправила одежду и сказала:

– Заберите у него мою шпильку и не позволяйте его величеству играть с такими вещами.

Кормилица тут же склонилась, чтобы забрать шпильку, но Цзин-эр отвернулся, отказываясь отдать свое сокровище.

– Если ваше величество не отдаст, рабыне хватит смелости, чтобы отобрать шпильку силой.

– Не посмеешь! – пронзительно закричал маленький император, показав всю грубость и высокомерие, которыми раньше отличался его отец – Цзылун-гэгэ.

Слабо улыбнувшись, я отошла к зеркалу, распустила пучок, чтобы причесаться, как вдруг за моей спиной раздался крик. Я тут же обернулась и с ужасом увидела, как Цзин-эр вонзил шпильку кормилице в лицо и провел от глаза по щеке, оставляя кровавый след! Кормилица закричала от боли, закрыла залитое кровью лицо и, споткнувшись, повалилась на пол! Все в ужасе, растерянно смотрели на нее, а Цзин-эр, перепугавшись, развернулся и убежал.

– Быстро! Остановите его величество! – крикнула я, бросила нефритовый гребень и погналась за мальчиком.

Служанки побежали за мной, отчего Цзин-эр перепугался еще больше и выбежал наружу, на нефритовые ступени. Все евнухи сейчас были в главном зале дворца, поэтому у выхода из дворца никого не оказалось. Несколько стражников издалека увидели, как Цзин-эр нетвердой походкой бежал по нефритовым ступеням. Сердце мое сжалось, у меня было ужасное предчувствие. Я кричала:

– Остановите его! Остано…

Но я не успела закончить, как вдруг маленький мальчик покачнулся на ступенях, потерял равновесие, упал и покатился вниз!

– Ваше величество! – кричали женщины.

Во дворце воцарился хаос.

Ноги мои подкосились, и я упала на землю, не в силах унять дрожь. Мне потребовалось время, чтобы я снова нашла в себе силы заговорить:

– Императорский лекарь… Быстрее! Зовите лекаря!

Прибежавший на крик евнух поднял малыша и поспешил обратно во дворец. Мальчик не плакал и не шевелился.

На сердце похолодело. Когда служанка помогала мне встать, я увидела, как побелело лицо мальчика, как посинели его губы, а из носа текли струйки ярко-красной крови…

Услышав о случившемся, немедленно прибыл Сяо Ци. Вместе мы ожидали вердикт лекарей. Закончив осмотр, из зала вышли пять лекарей. Я быстро поднялась из кресла и спросила у них:

– Как состояние его величества?

Лекари растерянно переглянулись. Самый старший из них, придворный лекарь Фу, нахмурив брови, ответил:

– Отвечаю ванфэй – его величество еще не пробудился. Презренный слуга осмотрел его тело и заверяет, что внутренние органы и кости целы. Однако когда шея его величества коснулась земли, были повреждены меридианы, затормозив ток крови и дыхания…

Сяо Ци перебил его и строго спросил:

– Его жизни что-то угрожает?

Дрожащим голосом лекарь Фу продолжил:

– Жизни его величества ничего не угрожает, однако презренный слуга не смеет быть столь уверенным в своих словах!

Мое сердце сжалось. Сяо Ци холодно продолжил:

– Говори, что на уме!

– Его величество очень юн и от рождения слаб здоровьем. Тело его истощено, а после такой травмы восстановиться будет непросто. Даже если все будут вести себя с ним как обычно, ум его замедлился, и потому его реакция будет отличаться от реакции обычных людей.

Старый лекарь опустился на землю, касаясь пола лбом. По его лицу стекали струйки холодного пота.

Я упала в кресло и закрыла лицо руками. Меня будто окунули в ледяной омут. Сяо Ци тоже замолчал, лишь нежно сжал мое плечо. Через некоторое время он спросил:

– Его возможно вылечить?

Пять придворных лекарей точно воды в рот набрали. Сяо Ци развернулся к ширме с девятью драконами, заложил руки за спину и глубоко задумался. Во дворце повисла гробовая тишина. От дрожащих на стенах теней и от ужаса случившегося мурашки бежали по коже. Сяо Ци поднял руку и жестом приказал придворным лекарям удалиться. Когда они скрылись из виду, он медленно подошел ко мне и тихо сказал:

– Счастье и беды непредсказуемы. Не нужно так себя винить.

Подперев лоб руками, я не могла найти в себе силы ни говорить, ни плакать. Мне так хотелось взглянуть на Цзин-эра, но и на это я не могла решиться.

– Не печалься, мы не должны опускать руки. – Сяо Ци наклонился, взял меня за плечи. Говорил он со мной спокойно и решительно.

Я растерянно подняла голову и встретилась с ним взглядом. Сердце мое снова сжалось в груди, и тысячи мыслей пронзили мое сознание.

Во дворце только-только все пришло в норму, а сердца людей едва оправились от тревог. Еще одно потрясение никто не выдержит. Как только все узнают о том, что император оказался в таком положении, и при дворе, и в народе поднимется шум. Император все это время находился в безопасности в собственном дворце, как же так вышло, что он внезапно стал прикован к постели? Кто поверит, что это просто несчастный случай? Как бы ни был влиятелен Сяо Ци, людские рты если начнут злословить – это уже будет невозможно остановить. Более того, начнут спрашивать и о том, как слабоумный маленький император вообще сможет править страной. Если Цзин-эра низложат, императорский трон перейдет к Цзыданю? Если Цзыдань вступит на престол, вернется и старая партия? Остывшая было зола разгорится вновь?

Я пристально смотрела на Сяо Ци, он крепко держал мои ледяные ладони. Тело и сила его рук заставили меня постепенно восстановить самообладание, но на сердце становилось все холоднее и холоднее.

Глядя на меня, он спокойно спросил:

– Кто еще знает о состоянии императора?

– Кроме пяти придворных лекарей, только люди из дворца Цяньюань, – с трудом ответила я.

Сяо Ци немедленно приказал запечатать двери дворца Цяньюань – никому не разрешалось покидать дворец. В это же время он вызвал пятерых лекарей к себе.

– Я навестил императора – его травмы не так серьезны, как говорил придворный лекарь Фу. – Сяо Ци равнодушно скользнул взглядом по лицам лекарей – одному за другим. По его взгляду никто не мог понять, о чем он думает. – Уважаемые господа, вы уверены в своем диагнозе?

Лекари обменялись растерянными взглядами. За стенами дворца стояла холодная зима, но они вспотели. Лекарь Фу опустился на колени, его борода чуть дрожала, а по лбу стекали капельки пота. Дрожащим голосом он ответил:

– Да. Старый слуга поставил точный диагноз. Ошибки быть не может.

Я тихо, спокойно сказала:

– Это очень важно. Господин Фу, подумайте как следует.

Лекарь Чжан, стоявший позади старика, вдруг робко опустился на колени прямо перед Сяо Ци и коснулся пола лбом.

– Докладываю ван-е: диагноз презренного слуги отличается от диагноза господина Фу. Презренный слуга считает, что его величество повредил мышцы и кости, эти травмы не угрожают его жизни, и через полмесяца его величество поправится.

Третий лекарь так же медленно опустился на колени и поклонился в землю.

– Диагноз презренного слуги и господина Чжана также отличаются. Господин Фу действительно поставил неверный диагноз.

Лекаря Фу охватила дрожь, а лицо мгновенно побелело. Он опустил голову, но ничего не ответил в свою защиту. Оставшиеся два лекаря с ужасом посмотрели друг на друга. Нерешительно потоптавшись на месте, они тут же опустились на колени и склонили головы до земли, одновременно сказав:

– Презренный слуга согласен с господином Чжаном!

– Лекарь Фу, вам есть что сказать? – мягко спросила я, стараясь дать еще один шанс сделать правильный выбор.

Седовласый придворный лекарь Фу ответил не сразу. Подняв голову, он медленно сказал:

– Лекарь следует законам, презренный слуга не смеет говорить необдуманно.

Я отвернулась и тихо вздохнула, не в силах смотреть на его седые волосы и серебряную бороду. Лицо Сяо Ци становилось все более мрачным. Он кивнул и сказал:

– Господин Фу, ван [21] восхищается вашим характером.

– Старый слуга служит придворной знати более тридцати лет. На пороге смерти я насмотрелся, как люди рождаются и умирают, видел человеческую славу и позор. Ван-е одарил старого слугу незаслуженной похвалой – душа старика благодарит за это. – Старик выпрямился, выглядел он спокойно. – Лишь прошу ван-е за своих родных в холщовых одеждах [22] – позвольте им вернуться в свой родной дом, чтобы они могли прожить остаток жизни в спокойствии.

– Не переживайте, ван будет относиться к вашей семье с должным уважением, – почтительно кивнул Сяо Ци.

В ту же ночь придворный лекарь Фу объявил, что поставил неверный диагноз, и покончил с собой, приняв яд. Всех слуг дворца Цяньюань бросили в тюрьму, поскольку они не отдавали все силы на службе и не смогли уследить за маленьким императором. Я же должна была подобрать на их место людей, преданных мне.

Инцидент с маленьким императором утих. Когда он оправился от травмы, я проводила с ним дни, мы гуляли по императорскому саду и все было будто как прежде. Вот только император уже не был тем румянощеким очаровательным мальчиком, не мог озорничать, как раньше. С того дня он больше ничего не чувствовал. Отныне он был не более чем деревянная кукла.

Каждый день придворные чины, как и прежде, посещали его и воздавали должные поклоны, но видели они его только через опущенные занавесы. Никто, кроме самых доверенных слуг, не имел права приближаться к нему. Раньше Цзин-эр навещал императрицу-бабушку каждый день в стенах дворца Юнъань. Теперь он навещал ее только в первый и пятнадцатый дни лунного месяца под предлогом, что императрице-бабушке должно оставаться в покое и побольше отдыхать. Во дворце Юнъань было меньше всего доверенных мне лиц, которым разрешалось приближаться к императору. Возле тети была юная служанка А-Юэ. В тот день она единственная не испугалась из-за случившегося. Впоследствии она стала моей самой преданной служанкой и всегда с особой тщательностью и осторожностью исполняла все приказы. Так вышло, что с тех пор как Юйсю вышла замуж, мне очень недоставало служанки, которой я могла бы полностью довериться, поэтому я забрала А-Юэ в свою резиденцию, чтобы она всегда была со мной.

Слабоумие Цзин-эра стало самой большой тайной дворца, но вечно сохранять это в секрете не выйдет. Маленький ребенок не вызывал подозрений, но когда он подрастет, правда рано или поздно станет всем известна. Однако пары лет будет достаточно, чтобы Сяо Ци смог принять меры.

В середине зимы снег на юге Поднебесной начал таять, едва миновал канун Нового года, а на пороге уже стояла ранняя весна. Дворец и вся округа расцвела фонарями и украшениями – все готовились к Празднику фонарей.

В этот радостный, торжественный день регентствующий Юйчжан-ван издал приказ, и триста тысяч солдат отправились с карательной экспедицией на юг, в Цзяннань. В тот же день Цзылюй и Чэнхуэй-ван потерпели поражение и бежали в Цзяннань, где примкнули к богатейшему землевладельцу Цзяньчжан-вану. Пока политическое положение в столице оставалось неустойчивым, у Сяо Ци не было времени на другие дела, а потому у мятежников Цзяннани было достаточно времени, чтобы отсрочить свою гибель. Члены знатных домов, обитающие на юге Поднебесной, уже довольно продолжительно враждовали со столичной знатью. Удельные сановники уже давно обзавелись своими войсками и игнорировали приказы правительства. Между богатыми и знатными домами корни переплелись и спутались коленца [23]. За последние годы чиновники стали более коррумпированы, материальные условия жизни народа вызывали тревогу. Когда Цзылюй бежал на юг, Сяо Ци ничего не предпринял и не погнался за ним. Пытаясь стабилизировать политическое положение в столице, он втайне отслеживал ситуацию на юге. В начале года он перебросил своих людей и готовился к карательной экспедиции на юг. Выжидая удобный момент, он поклялся, что рано или поздно основательно вычистит юг от мятежников.

Изначально Сяо Ци планировал отправиться на юг в начале весны, но полмесяца назад перевал Линьлян – единственный путь в столицу – за два дня захватили семь мятежников. Когда их поймали, двое из них покончили жизнь самоубийством, один погиб от тяжелых ранений и только оставшиеся четверо признались, кто стоял за всем этим. Фэнъюань-цзюньван [24] тайно общался с Цзяньчжан-ваном – он выступал в роли ушей и глаз при дворе. Когда он обнаружил, что Сяо Ци задумал отправиться на юг, немедленно послал гонца, чтобы доложить об этом, но всадника перехватили у перевала Линьлян – никто не сможет выбраться из сетей Тан Цзина. Тан Цзин – один из трех лучших генералов Сяо Ци – был известен своей жестокостью и безжалостностью. Его даже прозвали «Генерал Змей [25]». В прежние времена он единолично основал военный лагерь «Черный флаг» и обучил могущественных воинов. Многие на территории всей Поднебесной называли его своим шицзунем [26]. Сяо Ци изначально оставил его в Ниншо, но недавно отозвал в столицу и приказал допрашивать мятежников под пытками. Выяснилось, что за ними стояли главы большинства богатых домов, – это вызвало много шума и при дворе, и в народе.

Как бы мятежник ни был упрям, окажись он в руках Тан Цзина, жизнь его будет хуже смерти, не говоря уже об изнеженных, избалованных представителях знатных домов.

На седьмой день первого лунного месяца Тан Цзин подал ко двору официальную жалобу на Фэнъюань-цзюньвана. Он обвинял его в измене, заговоре против императорской семьи и регента.

На десятый день первого лунного месяца все министры и сановники предоставили трону доклад, в котором умоляли регента отправить войска в карательную экспедицию ради государя и страны.

На одиннадцатый день первого лунного месяца регент опубликовал приказ, согласно которому генералу Ху Гуанле надлежало возглавить стотысячное войско и отправиться на юг.

Через четыре дня в столице будет самое ожидаемое торжество – Праздник фонарей [27]. Во дворце соберется вся родня императора, высокопоставленные министры и сановники и представители знатных домов.

– Эти нефритовые ступени нужно покрыть расшитым войлоком, а через каждые десять ступеней установить шелковый дворцовый фонарь.

Юйсю, закутавшись в шубу на лисьем меху, уверенно раздавала слугам команды, куда расставить украшения. Ее сапфирово-синее платье делало кожу сияющей, подчеркивая ее красоту.

Я медленно подошла к ней и сказала с улыбкой:

– Благодарю за вашу усердную работу, госпожа Сун.

Юйсю тут же обернулась, поспешно опустилась на колени, сложила руки в приветственном жесте и, надув губы, сказала:

– Ванфэй опять высмеивает рабыню!

– Мы уже давно обращаемся друг к другу иначе, ты и я – гусао [28], – откуда в твоих речах появилась «рабыня»? – Я улыбнулась и взяла ее за руку. – Ты мне очень помогаешь. Без тебя я бы не справилась.

– Добрые слова ванфэй – лучший подарок для меня. Я не смею проявить неблагодарность. – Она тихо вздохнула. – Я с детства неуклюжа и не имею талантов. Я лишь надеюсь, что ванфэй не оставит меня и я смогу быть рядом с вами до конца дней. Юйсю большего и не нужно.

Я улыбнулась и ответила:

– Глупая девчонка – если ты собралась быть со мной до конца дней, как тогда быть Хуайэню?

Румяные щеки Юйсю заалели сильнее. Она вскинула брови и возмутилась:

– Не упоминай этого дурня!

– Последние несколько дней военные были очень заняты. Хуайэнь, вероятно, очень уставал. – Я улыбнулась и покачала головой.

Юйсю нерешительно кивнула, а на лице ее появилась едва заметная тень беспокойства.

– В последнее время он постоянно чем-то занят, но я не знаю чем. Целыми днями у него лицо суровое, и говорит он грубо – как будто срывает злобу на мне. А когда я спрашиваю у него, что случилось, он не отвечает.

Я сразу поняла, почему Сун Хуайэнь так себя вел. Несколько дней назад Сяо Ци назначил Ху Гуанле генералом авангарда и повел стотысячное войско на юг. Ху Гуанле и Сун Хуайэнь всегда были верными помощниками Сяо Ци, их опыт и боевые заслуги были равны, но они очень отличались по характеру. О разногласиях между генералами Сун и Ху знали все, это уже ни для кого не секрет. Сейчас Ху Гуанле перехватил первенство, конечно, Сун Хуайэнь не смог сдержать обиду.

Вчера на утренней аудиенции у императора он потерял самообладание и публично просился на фронт, но Сяо Ци хладнокровно осадил его. Мне было неведомо, какие у Сяо Ци были планы, может, просто еще не пришло время отправлять Сун Хуайэня, а может, потому что у него были другие важные задачи. Я, конечно, не могла рассказать Юйсю, как на самом деле обстояли дела, поэтому я просто улыбнулась и мягко сказала:

– Тебе не нужно волноваться из-за чужих эмоций. Мужчины как дети. Генералы они, министры, гуны и хоу [29] – они требуют внимания и ласки.

Юйсю широко распахнула глаза.

– Как дети? Как так?

Поджав губы, я улыбнулась. Юйсю приняла мои слова слишком близко к сердцу. Смутившись еще больше, она пробормотала:

– Как он может быть таким большим ребенком…

А-Юэ тихо рассмеялась. Она была примерно того же возраста, что и Юйсю. Они стали добрыми подругами. Юйсю, залившись румянцем и надув щеки, обернулась и обратилась к А-Юэ:

– Дорогая, если ванфэй однажды тоже найдет тебе хорошего мужа, посмотрю я, как тогда ты будешь смеяться!

А-Юэ хихикнула и спряталась за моей спиной. Я не удержалась от смеха. Только рядом с ними я вспоминала, что я еще совсем молода и что у меня еще есть силы вот так смеяться.

Пока мы смеялись, позади вдруг раздался хмурый, низкий голос:

– Чему это вы тут так радуетесь?

К нам, заложив руки за спину, медленно подошел Сяо Ци. Он был одет в легкий наряд со свободным поясом и широкими рукавами. Его парадные одежды и манера держаться придавали ему особый, изящный и благородный вид, достойный совершенного вана. Вскинув брови, я улыбнулась и окинула его взглядом с ног до головы с нескрываемым одобрением. От моего взгляда он немного смутился и при посторонних не решился шутить надо мной, лишь слабо улыбнулся и спросил:

– О чем ты теперь думаешь?

Я ответила со всей серьезностью:

– Жалею, что такой прекрасный господин с достойными манерами и благородной осанкой постоянно ходит с таким беспристрастным выражением лица. Задумалась вот – есть ли во дворце женщины, которых привлекают такие мужчины?..

Юйсю и А-Юэ чуть отошли в сторону и не сдержались от смеха. Сяо Ци тихо кашлянул и пристально посмотрел прямо на меня. Он не мог при посторонних ответить мне, как обычно отвечал, а потому лишь отвернулся, скрыв свое смущение.

– И Юйсю здесь?

До этого он словно не замечал ее. Он тепло улыбнулся ей, когда она медленно склонилась в поклоне. Сяо Ци задумчиво посмотрел на нее, затем спросил:

– Как дела у Хуайэня?

– Благодарю ван-е за заботу. У моего мужа все хорошо, – осторожно, но уверенно ответила Юйсю.

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– У Хуайэня прямой характер, он не всегда сдержан в эмоциях. В некоторых делах с ним спешить не стоит.

Покраснев, Юйсю торопливо согнулась в поклоне и ответила:

– Ван-е верно говорит.

Благодаря печам во дворце было тепло, как весной. Даже глубокой ночью я не чувствовала холода. При свете свечей Сяо Ци читал документы, а я сидела в кровати, прислонившись спиной к изголовью и сдирая с апельсина кожуру. Ненароком подняв голову, я взглянула на силуэт Сяо Ци, и на сердце моем вдруг стало тепло и спокойно. Но этого мне было мало. Я встала с кровати, подошла к нему, но он не обращал на меня внимания, зарывшись в целую стопку бумаг. Сердито поджав губы, я поднесла к его губам дольку апельсина. Все еще не сводя глаз с бумаг, он потянулся к дольке, но тут я резко отдернула руку.

– Негодница!

Он усадил меня на колени и отобрал оранжевый лепесток, тут же сунув его себе в рот. Прижавшись к его груди, я оглядела рабочий стол и краем глаза заметила доклад, написанный рукой Сун Хуайэня, где он просился на фронт. Я потянулась за бумагой, вскинула брови и спросила:

– Ты правда не думал отправить Хуайэня в поход?

Сяо Ци забрал лист из моих рук, вернул на место и слабо улыбнулся.

– Это военная тайна, и она не подлежит разглашению.

– Опять наводишь тень на ясный день…

Я отвернулась, нарочно не глядя на него, прекрасно понимая, что он таким образом вызывал у меня еще большее любопытство. Сяо Ци загадочно улыбнулся и крепко обнял меня.

– Хуайэню еще предстоит отправиться на войну, но не сейчас. Я кое-кого жду.

– Кого?

Я ошеломленно посмотрела на Сяо Ци. Если честно, для похода на юг я не могла представить человека лучше Сун Хуайэня.

Он снова загадочно улыбнулся и тихо сказал:

– Когда настанет время, ты обо всем узнаешь.

– Опять ты духом прикидываешься [30]!

Я скривила губы, взмахнула рукавом и спрыгнула с его коленей. Он схватил меня за запястье, снова заключил в свои объятия и посмотрел на меня с улыбкой.

– Он прибудет всего через два дня. Уверен, ты будешь приятно удивлена.

Конечно, я буду приятно удивлена, вот только я представить не могла, кого ждать… Я подозревала, что этим человеком мог быть мой старший брат, вот только не могла понять, какое он имел отношение к военному положению на юге.

Два дня подряд стоял мороз, а ночью внезапно прошел сильнейший снегопад. Вот и настал пятнадцатый день первого лунного месяца и Праздник фонарей.

Во второй половине дня я навестила свою тетю – сегодня она выглядела и чувствовала себя значительно лучше. Возможно, вечером я снова смогу с ней повидаться. Когда я выходила из дворца Юнъань, дорожку, ведущую к ступеням, замело снегом. Слуги спешно сметали его с пути, но я решила выйти с другой стороны. Свернув в западный коридор, я заметила, как гребня стены касались ослепительной красоты веточки распустившейся красной сливы… Значит, и во дворце Цзиньлинь они тоже расцвели…

Глядя на усыпанные снегом сливовые деревья, я на мгновение растерялась. Во дворце Цзиньлинь уже пять лет не было хозяина. В его стенах все поменялось, хотя за его стенами все осталось как прежде. Двери дворца, обычно запертые, сегодня были распахнуты. Евнухи расчищали дорожку перед лестницей. Вздохнув, я вошла во двор давно пустующего дворца.

Между небом и землей блистал чистейший снежный покров. Все вокруг поглотили тишина и мирное спокойствие. На ветру медленно покачивались ветви старых сливовых деревьев с едва распустившимися нежными бутонами. При взгляде на них сердце охватывала печаль.

Дела прошедших лет всегда сложны и запутанны. Сегодня они были похожи на обрывки грез. Мысленно оглядываясь назад в прошлое, я увидела, как из дверей появляется до боли знакомый силуэт.

Я смотрела на него – такого же нарядного, изящного, красивого, в накидке с подбоем из лисьего меха. Голова его была прикрыта капюшоном, а под накидкой на ветру покачивались свободные повседневные одежды. Он ступал по тонкому снежному ковру прямо к зимним сливам в полном цвету… Образ этот настолько реален… Он смотрел на меня и был так близко… Казалось, достаточно руку протянуть, и я смогу прикоснуться к нему. С порывом ветра несколько лепестков сорвало с цветка, и они медленно упали ему на плечи. Он поднял голову, и капюшон соскользнул с его головы… Образ его собрал в себе весь холод льдов и снегов, а дух его был чист и безмятежен, как ледяной омут.

Поход на юг

В воздухе кружились лепестки, в пустующем дворцовом саду благоухали цветы. В одно мгновение, стоило взглядам встретиться, как годы и месяцы, подобно встречному потоку, повернулись вспять. Образ нежного, как яшма, юноши, накладывался на облик стоящего чуть вдали молчаливого мужчины. Точно он был лишь призраком – далеким и отстраненным. Он спокойно смотрел перед собой, его растерянный взгляд словно скользил поверх меня, точно под ногами моими протекали минувшие годы. Пока время не застыло в настоящем моменте.

Сливовый лепесток, ведомый порывами ветра, упал на мягкий снежный покров, что был белее прядей в иссиня-черных волосах мужчины. Пять лет заключения – и некогда шикарные волосы утонченного юноши тронула седина.

Губы его дрогнули. Он словно хотел крикнуть заветное «А-У», но слова так и не сорвались с его губ, донесся лишь едва заметный вздох.

– Ванфэй, – тихо позвал он меня наконец.

Сколько раз он звал меня по имени. И вместе с этим словом сорвался едва заметный вздох воспоминаний о минувшей юношеской любви… Вот только в этот раз он обратился ко мне «ванфэй». Всего одно слово, но сколько в нем было холода – подобно ледяному приливу, оно пронизывало плоть и кровь. Сколько страданий было в этом жалком обращении. Мне стало так невыносимо больно, что я не находила в себе сил ни открыть рот, ни издать хотя бы звук. Я медленно опустила взгляд и склонилась в приветственном поклоне, я больше не видела его лица, и это придало мне сил, чтобы заговорить с ним. Слабо улыбнувшись, я произнесла:

– Мне не было ведомо, что дядя императора вернулся во дворец. Ван Сюань просит прощения за бестактность.

– Цзыданю приказали срочно возвращаться во дворец, никто не успел сообщить ванфэй об этом.

Голос его оставался непоколебимо спокойным.

Тишину в саду нарушали лишь свист ветра в ветвях сливы да едва заметный шорох падающего снега. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга, но между нами была целая жизнь. Целый мир.

В реальность меня вернул внезапный шум и грохот падающих на землю тяжелых предметов. Я подняла глаза и увидела, как в ворота дворца заходят солдаты с сундуками и ящиками. Впереди, показывая дорогу, семенили два евнуха, на глазах Цзыданя подгоняя стражу повышенным тоном, – выглядело это очень грубо и невежливо. Наконец, старший евнух заметил меня – лицо его тут же переменилось. Растянув губы в льстивой улыбке, он угодливо захихикал и сказал:

– Приветствую дядю императора! Приветствую ванфэй!

Я слегка нахмурилась и сказала:

– Сегодня дядя императора вернулся во дворец – отчего во дворце Цзинлинь такой беспорядок?

Евнух поспешил ответить:

– Сяо-жэнь [31] не знал, что дядя императора приедет уже сегодня, и не успел убраться. Сяо-жэнь немедленно наведет порядок!

– Вот как? – спокойно сказала я, окинув его взглядом. – Я уже успела подумать, что этим стоит заняться мне.

– Сяо-жэнь виноват, сяо-жэнь заслуживает смерти! – Евнух рухнул на колени и коснулся земли лбом.

Слуги дворца Цзинлинь те еще снобы – делали все исключительно из соображений собственной выгоды. Глядя на них, я понимала: они знают, к кому стоит относиться с должным уважением, а кого можно ни во что не ставить. Некогда славный третий принц сейчас был беден, а жизнь его оказалась в руках других людей. Если он выдержит все испытания и сохранит достоинство императорского сына, если будет стремиться к блеску и силе [32], есть большая вероятность, что он станет лишь очередной рыбешкой под острым ножом.

С болью в сердце я заставила себя улыбнуться и сказала:

– Дядя императора утомился дорогой. Предлагаю отдохнуть во дворце Шанъюань. Пусть сначала во дворце Цзинлинь наведут порядок, а после можно будет сюда вернуться. Хорошо?

Цзыдань слабо улыбнулся – в уголках его рта показались морщинки, отчего его улыбка сделалась еще более грустной.

– Благодарю ванфэй за доброту.

Я молча отвернулась. Некогда близкие люди стали чужаками, между нами разверзлась пропасть длиною в жизнь.

Вдруг я заметила, как из-за спины Цзыданя показалась женщина в дворцовых одеждах и с крошечным младенцем на руках. Она подошла ко мне, склонила голову и с огромным трудом опустилась на колени.

– Цешэнь из рода Су желает выразить ванфэй свое почтение.

Когда ее нежный голосок тронул мой слух, я растерянно застыла на месте, не найдя в себе сил ответить. Задержав на ней взгляд, я отметила ее стройную, изящную фигуру. Волосы красивые, густые, как облака, вот только ее платье из розового шелка высшего качества пусть и было пошито из лучших материалов, но выглядело старым и поношенным, а прическу украшало слишком мало жемчуга и самоцветов… Если так подумать – последние несколько лет Цзыдань влачил жалкое существование. Сердце мое сковало от жалости, и я тепло ответила:

– Госпожа Су, не нужно церемоний.

Женщина медленно подняла голову – лицо овальное, как гусиное яйцо [33], брови полумесяцем, глаза ясные, искрящиеся, губы ярко-красные, тонкие, чуть поджатые. Красота ее пугала, а лицо казалось до боли знакомым. Цзинь-эр… Су Цзинь-эр… Наложница рода Су. Я даже не могла подумать, что наложница, родившая Цзыданю дочь, – моя любимая служанка, с которой нас разделили в Хуэйчжоу!

Цзинь-эр лишь взглянула на меня и тут же снова опустила голову. Когда наши взгляды встретились на мгновение, в глазах ее ясно блеснули слезы.

– Ванфэй…

Я растерянно посмотрела сначала на нее, потом на Цзыданя – он будто лишился дара речи и не нашелся, что сказать. Затем он внимательно посмотрел на меня, грустно улыбнулся и отвернулся.

– Цзинь-эр очень скучала по тебе.

А-Юэ шагнула вперед и хотела помочь Цзинь-эр подняться, но та отказалась вставать. Я тут же наклонилась, обняла ее за хрупкие плечи и улыбнулась – в тот же миг глаза мои наполнились слезами.

– Цзинь-эр, это правда ты?

– Цзюньчжу, рабыне так жаль!

Наконец, она подняла голову – от ее прежней яшмовой красоты почти ничего не осталось, лицо вытянулось, щеки впали, а в глазах искрилась печаль. Моя любимая Цзинь-эр изменилась до неузнаваемости. С того дня, как нас разлучили в Хуэйчжоу, от нее не было никаких вестей. Спустя два года она вернулась ко мне – с ребенком и Цзыданем. Я растерянно глядела на нее – удивленно, но радостно – вот только сердце сжималось от печали. Через какое-то время я тихо вздохнула и сказала:

– Я рада, что ты здесь.

Малышка в ее руках вдруг закричала, отчего я тут же вернулась в реальность. У меня весь мир пошатнулся перед глазами – так сильно я была привязана к прошлому. А теперь я даже не могла сказать, какой сегодня день, и совершенно позабыла о ситуации при дворе!

Вот что за сюрприз приготовил для меня Сяо Ци – он, как никто другой, ждал моей встречи с ними, только чтобы проверить, как я справлюсь со старыми чувствами, как отреагирую на старых друзей. Чтобы увидеть, буду я счастлива или останусь к ним равнодушна… Сердце мое обуял нестерпимый холод, не оставив и намека на драгоценное тепло.

– Что случилось? Малышка замерзла? – Я быстро опустила глаза и улыбнулась. – Идем в зимний павильон, отдохнем немного, там и поговорим обо всем.

Цзыдань кивнул и улыбнулся – я заметила едва различимую грусть в его глазах, но вскоре она испарилась.

Быстро развернувшись и опустив голову, я пошла впереди, не смея еще хоть раз взглянуть на него. Я боялась, что увижу в его улыбке нечто большее.

Как только мы переступили порог зимнего павильона, дитя заплакало еще громче – девочка, возможно, проголодалась.

– Во дворце есть кормилица – обратись к ней. – Я посмотрела на малышку в руках Цзинь-эр, затем обернулась и попросила А-Юэ помочь. Как же мне не хотелось снова смотреть на малышку…

– Не нужно тревожить кормилицу, – быстро сказала Цзинь-эр. – Я всегда кормила ее сама, она не привыкла к чужим рукам.

У них даже кормилицы не было… Как они смогли выжить в таких условиях? Цзинь-эр вместе с малышкой отошла во внутренние покои, чтобы покормить ее. Я осталась наедине с Цзыданем. После невыносимо долгой тишины я улыбнулась и сказала:

– Императрица-бабушка уже придумала для маленькой цзюньчжу имя. Оно записывается одним иероглифом. Если дяде императора понравится, можно будет подарить ей это имя.

Цзыдань поднял со стола чайную пиалу, постучал длинными тонкими пальцами по гладкому, без узоров, фарфору цвета селадона, а затем равнодушно сказал:

– Ее зовут А-Бао [34].

Сердце мое сжалось, руки слегка задрожали, а чай чуть не вылился.

А-Бао… Его дочь звали А-Бао…

– А-Бао! Теперь тебя зовут А-Бао!

– Ну уж нет! Не называй меня так[35]! Цзылун-гэгэ, ты ужасен!

– Ты одеваешься как маленькая девочка, как тебя можно называть Шанъян-цзюньчжу?

– На самом деле… А-Бао звучит не так уж и плохо.

– Цзыдань, ты мне не помогаешь! Я всегда так одеваюсь! Больше не буду с вами играть!

– А-Бао, А-Бао, жадина!..

Спустя столько лет я до сих пор помнила эту сцену. И он тоже.

В носу защекотало от тоски. Я посмотрела на Цзыданя и равнодушно сказала:

– Ей не идет это имя.

Когда мы были маленькими и играли вместе, Цзинь-эр почти всегда была с нами. Она должна была понимать скрытый смысл этого имени. Ни одна женщина не захочет назвать свою дочь прозвищем, пусть даже ласковым, другой женщины. Никогда женщина не смирится с этим.

– Цзинь-эр очень хорошая… – Я подняла на Цзыданя налитые слезами глаза. – Пожалуйста, береги ее.

Цзыдань пристально посмотрел на меня. Его губы медленно изогнулись в мрачной улыбке.

– Он хорошо к тебе относится?

Он спросил то, что спрашивать не следовало. Я беспомощно смотрела на него и задавалась вопросом: сможет ли он постоять за себя? Знал ли он, сколько опасностей поджидает его в стенах дворца? Помнил ли он, что его жизнь – в чужих руках? Я медленно встала, сделала вид, что не слышала его вопроса, чуть склонилась и сказала:

– Дядя императора утомился. Ван Сюань благодарит за радушный прием. Увидимся позже.

– Ванфэй, рабыня отправила во дворец Цзинлинь одежду и украшения. Нужно ли отправить туда еще слуг? – тихо спросила А-Юэ, пока помогала мне переодеваться и краситься.

Прикрыв глаза, я сказала:

– Не нужно. Следуем общепринятым правилам.

– Слушаюсь. Сегодня вечером на пиру место дяди императора оформить по-прежнему?

Я слегка кивнула.

– Может, госпоже Су предложить кормилицу? – задумчиво протянула я.

– Похоже, что маленькая цзюньчжу…

– Довольно! – Я распахнула глаза, взмахнула рукавом и сбросила все с туалетного столика.

А-Юэ и остальные служанки тут же рухнули на колени. В ушах моих загудело… Дядя императора, госпожа Су, маленькая цзюньчжу… Их образы кружились перед моими глазами, на душе царило беспокойство, а в мыслях – хаос. Чем сильнее я старалась избавиться от их образов в моей голове, тем чаще слышала их имена – снова и снова. Казалось, что все нарочно выводили меня из себя, чтобы посмотреть, как я справлюсь с эмоциями.

– Не стоит тревожиться – дядя императора не задержится во дворце надолго.

Я тяжело вздохнула и жестом велела всем уйти.

Сяо Ци, возглавляя многочисленное войско, со дня на день должен отправиться на юг. С самого начала Цзыдань был частью его карательного похода.

Я закрыла глаза и болезненно улыбнулась. Верно – кто одержит победу над Цзылюем, если не дядя императора – Цзыдань? От имени императорского дома он поведет войска на юг. Таким образом, даже если все знатные дома Цзяннани будут уничтожены, смерти эти будут лежать на императорской семье, а не на регенте – не на Сяо Ци. Множество поколений знатных родов будут стерты с лица земли, и эта позорная репутация совершенно не коснется Сяо Ци. Он собрался убивать взятым взаймы ножом [36] – блестящий ход.

Я вцепилась в туалетный столик, тело била дрожь.

Когда-то я думала, что Цзыданю гораздо лучше оставаться в императорской усыпальнице – пусть там холодно и одиноко. Это в разы безопаснее, чем оказаться в водовороте дворцовых интриг. Рядом с ним были Цзинь-эр и маленькая дочь – он мог спокойно состариться. Без тревог и забот. Однако какой-то указ вернул его во дворец, где все уже было не так, как он привык. Я лишь боялась, что он даже не догадывался, что ждет его впереди, каким печальным будет исход, – что брат должен пойти на брата.

Цзыдань, что мне делать? Я знаю, какое горе ждет тебя, но не знаю, как все это остановить…

– Прибыл ван-е, – раздались высокие голоса служанок.

Я резко обернулась, поправила волосы, выпрямила спину и спокойно посмотрела на дверь. Сяо Ци вошел во внутренние покои – его высокую сильную фигуру очерчивал свет свечей, создавая едва видимый ореол. Он предстал передо мной в парадном платье с золотым шнуром. Парадный головной убор тянулся к потолку. Широкие рукава колыхались при движении, раскачивая усатого и когтистого золотого дракона с налитыми киноварью глазами. Я посмотрела на Сяо Ци и не смела отвести взгляд. Он заложил руки за спину, тень его падала на гладкий пол, напоминая свернувшегося дракона. Казалось, что эта длинная тень залила все пространство.

Человек передо мной – мой муж. Владыка мира. Никто не посмеет ослушаться его воли.

Он подошел ко мне. Его губы привычно тронула спокойная улыбка, а острота взгляда угасла, сменившись сладкой негой. Я выпрямила спину, подняла голову и задержала дыхание, тихо наблюдая, как он приближается, пока он не оказался так близко, что я могла почувствовать его дыхание, а он – мое.

Взгляд его может заставить генералов вражеской армии сложить оружие. Взгляд его способен косить человеческие жизни – точно на поле брани вышел мужчина в семь чи [37] ростом со смертоносной косой. При взгляде на него остается только ждать неминуемого конца.

Я спокойно встретилась с ним глазами и позволила его взгляду нырнуть в мое сердце – там, в холодном сливовом саду, его ждали мои старые друзья. Я оставалась непоколебимо спокойна – это удивляло меня саму. Я никогда не могла себе позволить даже подумать о том, что буду чувствовать, когда Цзыдань вернется. И когда он оказался передо мной, я растерялась. И только теперь я могла взглянуть в глубину своего сердца. Прошлое осталось в прошлом, старые раны давно затянулись, не оставив от воспоминаний и следа. Человеческое сердце не только самое мягкое место в теле – оно может стать и самым твердым. Только теперь я наконец поняла, что дверь в сердце Цзыданя была заперта.

Сяо Ци внимательно изучал выражение моего лица, а я старалась углядеть на его лице радость или гнев. Мы молча смотрели друг на друга, и, казалось, время остановилось.

Наконец взгляд его смягчился, тонкие пальцы пробежались по моим длинным, рассыпанным по плечам волосам. Взяв прядь волос в ладонь, он улыбнулся и сказал:

– Я женился на самой красивой женщине в мире.

В его руках сосредоточена вся власть, у него самые верные подчиненные, самый крепкий конь, самый острый меч… У него есть почти все, что желает каждый человек в этом мире. Но у других, напротив, ничего этого нет. А многие лишились того, чем когда-то обладали.

Я тихо вздохнула, взяла ладонь Сяо Ци, приложила ее к своей щеке и, слегка улыбнувшись, сказала:

– Все лучшее в мире уже в твоих руках, а все остальное – неважно.

Он осторожно развернул меня спиной к себе, обнял, и мы встретились взглядами в отражении огромного, блестящего в свете свечей бронзового зеркала.

– В этой жизни ты можешь быть только со мной.

Он говорил тихо, медленно, а губы его коснулись моей обнаженной шеи.

Глаза женщины с распущенными волосами в отражении бронзового зеркала подернулись пеленой, грудь вздымалась, щеки залились румянцем… У меня не осталось сил сдерживать себя. Безвольно упав в объятия мужа, я кусала губы, стараясь стерпеть раздирающую сердце горечь. Здесь и сейчас, сколько бы обид ни снедало меня, у меня не было права говорить о них. Не было права злить мужа. Я потеряла столько родных и не могла позволить себе потерять еще и Цзыданя.

Однако мы до сих пор не знали точно, когда сможем отпустить прошлое и перестанем терзать себя сомнениями.

Далеко-далеко раздался колокольный звон. С наступлением ночи звон этот говорил о точном времени и напоминал, что всем дворцам пора зажечь огни. Пора зажигать фонарики – скоро настанет час пиршества. Вспыхнул дворцовый фонарь, колыхнулись на ветру тонкие ткани, служанки засеменили прочь.

– Ты еще не накрасилась. Хочешь, помогу?

Сяо Ци посмотрел на меня с улыбкой и, наконец, отпустил.

Я опустила взгляд, улыбнулась. Взяла с туалетного столика инкрустированный золотом гребешок из слоновой кости, медленно расчесала свои длинные густые, как облака, волосы и связала их в пучок. Сяо Ци оставался позади меня. Заложив руки за спину, он с нежной улыбкой наблюдал, как я укладываю волосы. Сбоку в пучке спряталась последняя шпилька с фениксом. Посмотрев на Сяо Ци через отражение в зеркале, я спокойно бросила:

– Я была очень рада встретить Цзыданя. – Я говорила искренне, от всего сердца. – У меня не осталось родных рядом. Когда я узнала, что он вернулся, мне показалось, что все заботы и тревоги минули.

Сяо Ци нерешительно улыбнулся, подхватил пальцами несколько выбившихся прядей и медленно сказал:

– Все равно ты должна объясниться передо мной.

Я отвела взгляд и невольно прыснула от смеха. Похоже, он до сих пор думал о том, как мы тогда посмеялись над ним. Подавив улыбку, я пристально посмотрела на него.

– Влюбленные дети могут вместе радоваться и смеяться, оставаясь непорочными, оставаясь рядом, как самые близкие друзья. Влюбленные взрослые будут вместе всегда – в счастье и в несчастье. Они никогда не бросят друг друга, будут бескорыстно верны и никогда не будут думать о ком-то другом… Это совсем иная любовь.

Сяо Ци пристально смотрел на меня и долго хранил молчание. Не знаю, смогут ли мои слова унять обиду в его сердце, однако я была рада, что передо мной – мой возлюбленный, а не враг. Сжав мой подбородок и приподняв мое лицо, Сяо Ци жестко улыбнулся и сказал:

– Но я ревную.

Я пораженно уставилась на него – неужели ослышалась? Он в самом деле сказал «ревную»? Такой смелый мужчина, герой в расцвете сил сказал, что «ревнует»?

– Я завидую тому, что он знал тебя до меня. Он знал тебя на десять лет раньше, чем я.

Улыбка испарилась с его лица, а взгляд стал почти злым.

Такие вещи говорят несмышленые юнцы, но они сорвались с его губ таким серьезным тоном. Я застыла, а затем вдруг рассмеялась до нехватки воздуха в груди.

– И где ты так задержался? – Я прижалась к его груди, чувствуя и радость, и печаль. – Если задержался больше, чем на десять лет, тебе всю свою жизнь придется отдавать этот долг.

Но не успел Сяо Ци ответить, как раздался настойчивый голос А-Юэ:

– Ван-е, ванфэй, близится час. Велите готовить повозку во дворец?

Повисла тишина – никто из нас не проронил ни слова. Зарывшись носом в его грудь, через какое-то время я первой нарушила тишину:

– Цзыдань… в самом деле поедет на юг?

– Ты не хочешь? – спокойно спросил Сяо Ци.

Крепко закрыв глаза, я чувствовала, будто нож вонзился мне в сердце.

– Я думала, он не захочет.

Сяо Ци улыбнулся и медленно сказал:

– Если он подчинится приказу, я обеспечу его безопасность. Если не подчинится, ему не стоило возвращаться.

Изысканные павильоны стояли на воде. Искусно вырезанные карнизы ловили на себе искрящиеся лунные блики от воды. С наступлением ночи дрожащие огоньки сливались со звездным сиянием, отчего павильоны напоминали нефритовые чертоги [38]. Расписные дворцовые фонари из фиолетово-красных газовых тканей покачивались в узких коридорах, соединяющих павильоны. Красавицы-служанки, в волосах которых мерцали жемчуга и драгоценности, стояли через каждые пять шагов и держали яркие свечи, отчего в павильонах было светлее, чем днем. В воздухе витал едва заметный аромат слюны дракона [39] – многие из гостей пользовались кремом с этим ароматом, нанося его на обувь, чтобы при каждом шаге разносился чарующий аромат.

Глазурованные винные чарки, янтарные чаши, золотые и яшмовые блюда украшали столы. Повсюду сновали влиятельные молодые господа в роскошных, совершенно великолепных одеждах. С ароматами амбры смешивались тонкие запахи орхидей и мускуса, приятно позвякивали подвески на поясах. Мелодично сливались звуки струнных инструментов – их звучание способно останавливать облака. Драконий престол пустовал, хрустальный занавес был поднят, сидящая рядом императрица-бабушка заснула. Я отнесла Цзин-эра к министрам, а затем передала в руки кормилицы.

Во главе стола сидел Сяо Ци – бесконечный поток гостей приветствовал его тостами. Каждый раз, когда он снова и снова поднимал свою чарку и отпивал, я торжественно улыбалась. Взгляд мой скользнул от края его чарки чуть дальше. Я увидела белую нефритовую чарку и мужчину, бледное лицо которого тронул румянец от вина. Он, с достоинством императорского дяди, также торжественно сидел во главе стола, вот только несколько циновок рядом с ним пустовали. Обычно с ним сидели сыновья из знатных домов и родня, но сейчас все сторонились его. Сжав пальцами чарку, я вновь почувствовала, как сердце мое кольнуло от боли. Я невольно вспомнила слова Сяо Ци, и сладкое вино мгновенно стало горьким.

В какой-то момент Цзыдань посмотрел на меня – выражение его лица оставалось спокойным, но взгляд задержался на мне.

Рука моя задрожала, и вино из чарки выплеснулось мне на рукава. Стоящая рядом служанка поспешно подошла и помогла мне вытереть пятна вина на одежде. Я не знала, сколько в этот момент глаз смотрело на меня. На него. На Сяо Ци… У нас не было права на ошибку. Я спокойно посмотрела на Цзыданя, надеясь, что он увидит в моих глазах тревогу и вину. Но он уже отвел взгляд, беспечно улыбнулся, налил чарку вина и залпом осушил ее.

Я опустила грустный взгляд, и слух ухватил несколько слов очередного тоста:

– Презренный слуга искренне желает ван-е счастья и долгих лет жизни.

Счастья и долгих лет жизни… Дерзко. Смело. Я чуть нахмурилась, подняла взгляд и увидела перед Сяо Ци элегантного молодого господина с мягкими чертами лица, облаченного в одежды начальника цензората. Им оказался внучатый племянник Юньдэ-хоу Гу Юна, единственный выживший мальчик в семье Гу, видный деятель, талант, старый друг Цзыданя – Гу Миньвэнь. Я слабо улыбнулась и взглянула на девушку позади него – молодую красавицу в пурпурном платье. Лоб как у цикады [40], голова опущена.

– Господин Гу, прошу.

Сяо Ци чуть кивнул и поднял чарку – выглядел он сурово, похоже, не оценил столь резкие льстивые речи. Гу Миньвэнь немного смутился, затем улыбнулся, чуть развернулся и подвел молодую красавицу поближе.

– Это моя младшая сестра Гу Цайвэй [41]. Она давно восхищается изяществом и талантами ванфэй. Сегодня она впервые попала в императорский дворец и хотела бы выразить свое почтение ванфэй.

Девушка в пурпурном согнулась в полном поклоне – глядя на ее восхитительную тонкую талию, мне на мгновение стало страшно, что она вот-вот переломится. Когда-то я слышала о дочери Иань-цзюньчжу и внучке Гу Юна, что она – самая красивая девушка столицы, как она искусна и в живописи, и в стихосложении. Глядя на нее, я мягко улыбнулась и сказала:

– Вот ты какая, Цайвэй. Я наслышана о твоих талантах.

Гу Цайвэй медленно подняла голову – глаза ее были яркими и чистыми, как вода, а волосы черные, густые. Она была потрясающей красавицей. Она пристально посмотрела на меня с нескрываемым восторгом во взгляде, затем поспешно опустила голову и тихо сказала:

– Облик ванфэй царственный, а поза подобна фениксу. Ванфэй красива и талантлива. Цайвэй мечтает стать такой же, как ванфэй.

Она вела себя почтительно, слова ее не сквозили высокомерием и заискиванием. Она располагала к себе. Я кивнула с улыбкой, но краем глаза заметила, что Гу Миньвэнь смотрит на Сяо Ци с покрасневшим лицом. Льстиво улыбнувшись, он сказал:

– Моя сестренка также восхищалась и славным именем ван-е.

Гу Цайвэй опустила глаза и чуть нахмурилась – я заметила, как вспыхнули румянцем ее щеки. Сяо Ци выслушал гостя, взгляд его по-прежнему оставался строгим, и он уверенно пробежался глазами по красавице, но чтобы задержать на ней взгляд – у него даже мысли не было.

Жаль, что достойная семья Гу скатилась до такого. Гу Юн скончался от болезни, а влиятельным сыновьям рода не пришло в голову ничего лучше, чем начать заискивать перед сильными мира сего, совершенно бессовестно пользуясь красотой своих женщин, чтобы втереться в милость к всесильным сановникам. Я прекрасно это понимала, однако, глядя на Гу Цайвэй, я не могла сдержать улыбку. Вот только теперь сердце мое сжималось от жалости к этой красавице. Тут она посмотрела на меня сверкающими глазами.

– Дом рода Гу в самом деле изобилует талантами.

Глядеть на ее смущение было невыносимой пыткой. Тепло улыбнувшись, я сказала:

– Я наслышана, что ты талантлива в живописи. Но мне неведомо, кто твой учитель.

Гу Цайвэй еще ниже опустила голову, щеки ее снова налились краской. Она тихо ответила:

– Цайвэй некогда училась у Цзянся-цзюньвана.

Цзянся-цзюньван. Я застыла. Вздохнув, я сказала:

– Ему очень повезло найти столь талантливую ученицу. Это большая редкость.

– Моя младшая сестра подобна ломкой иве, ванфэй ее перехвалила – мне пора бы побеспокоиться за сестрицу.

Гу Миньвэнь оказался в затруднительном положении – очень уж он хотел снискать нашей благосклонности. Подняв голову, он встретился с моим холодным взглядом. Все, что ему оставалось, – забрать Цайвэй и уйти.

Я взглянула на Сяо Ци и отметила, что он смотрит на меня с улыбкой. Но не как обычно – улыбка и взгляд его были полны гордости за меня.

Пиршество было в расцвете, все изрядно напились. Сяо Ци поднялся и занес руку над головой – музыка, песни и пляски мгновенно сменились тишиной.

Заложив руки за спину, стоя перед нефритовыми ступенями, он окинул всех морозным взглядом.

– С благословения небес я, по щедрой милости нашего императора, праздную с вами, почтенные господа, в столь прекрасную ночь и вместе с вами наслаждаюсь благоденствующим миром и спокойствием. Однако в Цзяннани по сей день царит хаос, отчего мне нет покоя ни днем ни ночью. К счастью, сегодня во дворец вернулся дядя императора, чтобы оказать нашему императору поддержку. Это благословение для всех нас.

Сановники попадали на колени, склоняя головы до земли, выкрикивая пожелания долголетия императору.

– Авангард прибыл в Цзянцзо [42] и в полной готовности ожидает приказаний. Ноша тяжела, а путь далек. Чтобы начать эту войну, войска должен вести член императорской фамилии.

Взгляд Сяо Ци скользнул по головам сановников. Воцарилась звенящая тишина. Все опустили глаза, и потому сложно было понять, что гости испытывают – радость или печаль.

Наконец, взгляд Сяо Ци задержался на нем.

– Только дядя императора может осуществить наши общие надежды.

Цзыдань молчал. На его бледном лице не проскользнуло ни тени эмоций. Казалось, он ждал этого момента. Он – из тех, кто никогда не оказывал сопротивления. Даже в такой момент он мог сопротивляться лишь молчанием. Но что скрывалось за этим? Решительное желание отдать свою жизнь. Ночной ветер колыхнул хрустальный занавес и принес прохладу ночи. Переливы хрустального звона отозвались звоном в моем сердце.

Гробовая тишина была невыносима. Сяо Ци заложил руки за спину и, не проронив ни слова, спокойно ждал ответа Цзыданя.

Я глядела на Цзыданя, незаметно закусив губу, стараясь унять терзавшую сердце тревогу. Как же хотелось броситься к нему, схватить за плечи и встряхнуть… Цзыдань, что толку от твоего молчания?! Тебе не сбежать от того, что предрешено! Высочайший указ уже составлен и закреплен яшмовой императорской печатью. Сяо Ци терпелив, он готов сохранить твою жизнь. Достаточно только подчиниться… Цзыдань, пожалуйста, ответь! Пожалуйста, подчинись!

Взгляд Сяо Ци становился все холоднее и холоднее. Он начинал злиться.

Не в силах продолжать сидеть на месте в невыносимом напряжении, я резко встала со своего места. В этот же миг я собрала на себе все потрясенные взгляды. Наконец Цзыдань поднял на меня спокойные, как стоячая вода, глаза. Его бескровные губы были чуть приоткрыты, но он не издал ни звука. Взяв чарку с вином, я медленно подошла к Цзыданю. Краем глаза я поймала на себе встревоженный взгляд Сун Хуайэня.

Все ждали момента, когда я заступлюсь за своего бывшего возлюбленного.

Двумя ладонями я подняла перед ним чарку с вином, посмотрела прямо ему в глаза и, улыбнувшись, сказала:

– Помощь, которую может оказать дядя императора, – это большое счастье для страны и народа. Ван Сюань желает дяде императора победы и благополучного возвращения домой!

Цзыдань пристально посмотрел на меня, лицо его еще сильнее побледнело. Я не обращала внимания на его потрясенный и болезненный взгляд, продолжая держать чарку с вином прямо перед его глазами. У него не было шанса отступить.

Для него – это вопрос жизни и смерти. Но для меня – это вопрос любви и ненависти. Цзыдань, наконец, протянул руку и взял чарку – его пальцы слегка коснулись моих. Он на мгновение застыл, затем залпом осушил чарку.

Все гости хором пожелали:

– Желаем дяде императора победы и благополучного возвращения домой!

Я молча стояла, опустив глаза, – не глядя ни на Цзыданя, ни на Сяо Ци, ни на кого-либо еще.

Пусть все теперь будут считать меня бессердечной и безжалостной женщиной. Пусть Цзыдань отныне будет меня ненавидеть… Цзыдань, я лишь хотела, чтобы ты понял: лучше жить под гнетом силы, чем умереть от глупости. Ты сам мне как-то говорил, что жизнь – это самая драгоценная вещь в мире. Что люди должны ценить свое счастье и беречь себя… Ты сам научил меня этому. Пожалуйста, помни об этом и ты.

Императорский указ был издан на следующий день. Дядя императора стал верховным главнокомандующим, его заместителем выступал Сун Хуайэнь. Он поведет двести тысяч солдат в карательный поход на юг, в Цзяннань.

Союз

Я пригласила к себе Юйсю и передала ей пронизанный светом, безупречно красивый турмалиновый сосуд с изображением цилиня.

– Сосуд с изображением цилиня символизирует военную силу и благополучие. Пожалуйста, передай его Хуайэню от меня. Я лишь надеюсь, что небо поможет ему одержать победу и благополучно вернуться домой.

Проведя по сосуду пальцами, я слегка улыбнулась.

Юйсю с благодарностью приняла сосуд и согнулась в поклоне.

– Благодарю ванфэй.

Взяв ее за руку, чеканя каждое слово, я сказала:

– Скажи Хуайэню, что я буду ждать их возвращения в столицу.

Меня тревожило обещание Сяо Ци – я не могла доверять ему до конца. На передовой могло случиться все что угодно. Я не знала, смогу ли защитить его за тысячи ли отсюда. Цзыдань внешне спокоен, как вода, но внутри него сокрыта твердая, как лед, решимость. Я опасалась, что с момента отправления в Цзяннань он решительно будет ждать лишь одного исхода – смерти. Втайне я приказала Пан Гую отправиться на юг и присматривать за Цзыданем. Он лично будет отвечать за его безопасность. Также я поговорила и с Сун Хуайэнем и попросила его вернуть Цзыданя в столицу.

Доверять Сяо Ци – это одно дело. Но и у меня должно было быть влияние. Я – женщина, и я не могла выйти на поле битвы, чтобы расширить наши территории. Так же как не могла выступать при дворе и высказывать свое мнение о военных и государственных делах. Раньше я считала, что лишись я благосклонности семьи – у меня ничего не останется. Но теперь понимала, что сокровищами, которыми одарила меня моя семья, были вовсе не слава и богатства, а мои врожденные мудрость и мужество, с которыми я могу покорить самых могущественных людей и одолеть самых сильных воинов во всем мире.

Мужчины покоряют мир, а женщины покоряют мужчин. И закон этот властен над всеми на протяжении веков. Нынешняя Ван Сюань уже не та очаровательная девчушка. Я лишь желала, чтобы народ Поднебесной больше не недооценивал меня, чтобы никто больше не мог контролировать мою судьбу.

Приближался день, когда войска отправятся на юг. После пиршества я больше не вступала во дворец Цзинлинь и не видела Цзыданя. Я была очень рада увидеть Цзинь-эр после долгой разлуки, но мы виделись совсем недолго. После нашего расставания много всего произошло, и я не понимала, как говорить с ней о прошлом. Возможно, потому, что я все еще не знала, как мне дóлжно вести себя с ней. В конце концов, теперь она наложница Цзыданя и мать его дочери… Она больше не та девочка-служанка с двумя пучками.

В одну ночь из дворца доложили, что у Цзин-эра снова жар и кашель. Я поспешила во дворец, чтобы навестить его. Дворец Цяньюань я покинула, только когда убедилась, что он заснул.

Спускаясь по нефритовым ступеням, я вдруг услышала голос императорского телохранителя:

– Кто здесь?!

Слуги тут же окружили меня. Среди дрожащих огней под карнизом бокового зала взметнулась чья-то тень. Издалека раздались шаги императорской гвардии, и темноту ночи нарушила вспышка света от взмаха меча.

– Ванфэй, помогите! Я хочу увидеть ванфэй! – раздался пронзительный женский голос.

Он принадлежал Цзинь-эр!

Остановив гвардейца окриком, я быстро поспешила в сторону шума. Как и ожидалось, я увидела Цзинь-эр, шеи которой касался меч гвардейца. Увидев меня, он выронил оружие и отступил.

– Что ты здесь делаешь? – Я ошеломленно уставилась на нее.

Она побледнела и заплакала.

– Рабыня должна поговорить с ванфэй, но дядя императора не должен знать об этом, поэтому я прячусь тут…

Нахмурившись, я вздохнула и попросила А-Юэ помочь ей подняться.

– Если у госпожи Су есть дело ко мне – достаточно доложить об этом служанке… Следуйте за мной.

Она и ее доверенная служанка отправились за мной во дворец. Я догадывалась, что она хочет обсудить со мной поход Цзыданя на юг. Отослав гвардейцев, я невозмутимо села и равнодушно сказала:

– Госпожа Су, прошу, говорите.

Цзинь-эр тут же опустилась на колени и безудержно закричала:

– Цзюньчжу! Цзинь-эр молит – смилостивьтесь! Молю ван-е, не позволяйте дяде императора идти в поход! Не отправляйте его на верную смерть!

– Молчи! – Я не ожидала, что она будет говорить все, что вздумается, поэтому быстро пресекла ее речи. – Что за вздор? Дядя императора отправится в поход, прекращай чушь нести!

– Если он уйдет, то уже не вернется! – Цзинь-эр бросилась к моим ногам, с печалью глядя на меня. – Цзюньчжу, неужели в вас не осталось и капли милосердия?

Меня затрясло от злости – я даже не знала, как среагировать.

– Цзинь-эр! – повысила я голос. – Ты с ума сошла?!

Она схватила меня за рукав и разрыдалась.

– Неужто цзюньчжу совершенно не волнуют прежние чувства…

В ушах моих загудело, кровь бросилась в голову. Не раздумывая, я ударила девушку по лицу.

– Молчать!

Цзинь-эр упала на пол, на ее щеке заалел след от моей ладони. Она растерянно уставилась на меня, не в силах проронить хоть слезинку.

– Госпожа Су, слушайте меня внимательно! – сказала я, чеканя каждое слово, и твердо посмотрела ей прямо в глаза. – Дядя императора отправляется в поход по высочайшему указу. Он непременно одержит победу и благополучно вернется домой. Он не погибнет.

Я уставилась на ее испуганное лицо.

– Но если ты будешь продолжать нести вздор, он непременно умрет!

Цзинь-эр распласталась на полу дрожа, слова давались ей с огромным трудом:

– Цзинь-эр понимает свою вину… Цзинь-эр невежественна и груба… Цзюньчжу, умоляю…

Я снова перебила ее:

– Цзинь-эр, запомни как следует две вещи: никогда больше не говори о «прежних чувствах», второе – теперь я – Юйчжан-ванфэй, не смей обращаться ко мне цзюньчжу.

Она молча смотрела на меня – взгляд ее переменился. Я наклонила голову, вздохнула – у меня не было желания продолжать с ней разговор, жестом я приказала ей уходить. Она медленно встала и отошла к выходу. Вдруг она обернулась и холодно посмотрела на меня:

– Ванфэй, если вы не хотите говорить о прошлом – значит ли это, что вы хотите забыть обо всем?

Я закрыла глаза – я так устала, что мне даже смотреть на нее не хотелось.

– А-Юэ, сопроводи госпожу Су обратно в ее покои. Отныне без моего приказа ей запрещено покидать дворец Цзинлинь и на полшага.

Цзинь-эр вдруг рассмеялась и оттолкнула А-Юэ от себя.

– Ванфэй может не беспокоиться – Цзинь-эр больше не доставит вам хлопот!

Я равнодушно махнула рукавом, развернулась и покинула зал.

– Даже когда Цзинь-эр предаст ванфэй… – Дворцовые слуги тащили девушку прочь из дворца, а она несчастно улыбалась. – Дяде императора плевать на вас!

На двадцать первый день первого лунного месяца, в полдень, Цзыдань возглавил войско и отправился в поход на юг.

Сяо Ци вывел чиновников на городскую стену, чтобы проводить императорского дядю. Под славославные гимны Сяо Ци торжественно поднял винную чарку и вылил на землю жертвенное вино. Я стояла позади него, глядя на Цзыданя с вершины городской стены. Его серебряный шлем и доспехи, что были чище снега, никогда не знавшие пыли дорог и войны, особенно привлекали внимание. Волна черного железа нахлынула на него, он ни разу не оглянулся, его худая и одинокая фигура скрылась за горизонтом.

Совершенно незаметно наступил третий лунный месяц. Начало весны выдалось пасмурным и дождливым – ливни непрерывным потоком заливали землю больше десяти дней подряд. Столицу окутали бесконечные штормы, в темных, мрачных дворцовых покоях с каждым днем становилось только холоднее. Каждую весну и осень в столицу приходили затяжные дожди и стужа, что вгоняло людей в тоску. Несколько дней назад я снова простудилась – тогда я была уверена, что это легкое недомогание. Однако я уже несколько дней не покидала постель. После затяжной болезни, которая случилась со мной два года назад, даже простая простуда давалась мне с трудом. Сколько и как бы меня ни лечили, силы продолжали покидать меня. Также императорский лекарь сообщил, что мое тело не выдержит беременности, поэтому я не должна была прекращать прием лекарств.

Проснувшись после полудня, я прижалась к мягкой спинке кровати. Грудь мою охватил жар, и, прикрыв рот рукой, я яростно закашлялась. Вдруг я почувствовала на спине теплую и сильную руку – она нежно гладила меня. С трудом улыбнувшись, я взяла Сяо Ци за руку и потянулась к нему. Мое холодное тело окутало приятное знакомое тепло.

– Ты чувствуешь себя лучше?

Проведя пальцами по моим длинным волосам, он смотрел с любовью во взгляде. Я кивнула и только сейчас заметила усталое выражение его лица, а белки его глаз подернулись красными нитями.

– Занимайся своими делами и не беспокойся обо мне. Если ты не будешь серьезно относиться к своей работе – я не буду спать до полуночи.

– Пустяки. Это ты тут заставляешь всех как следует поволноваться.

Он вздохнул и подбил под меня одеяло.

Недавно во дворец пришло сообщение о том, что войска Цзыданя застряли возле Юйлинцзи, – это вызвало у людей волну тревоги, отчего Сяо Ци несколько дней нормально не спал. Я как раз хотела спросить у него, как обстоят дела на передовой, как из-за занавеса раздался голос:

– Докладываю ван-е – господа ожидают вас.

– Знаю, – равнодушно бросил Сяо Ци.

Я глянула в окно на бушующие ветра и дожди.

– На юге до сих пор без перемен?

– Тебе не нужно думать об этом. Ты можешь спать спокойно.

Сяо Ци улыбнулся, помог мне собрать рассыпанные по плечам волосы, встал и ушел. Глядя ему в спину, я так и не решилась сказать несколько слов, застывших на моих губах. Письмо моего брата все еще лежало под подушкой. Я достала его и перечитала еще раз. Казалось, что тоненький листок в моих руках весил более тысячи цзиней…

Войска стремительно – подобно тому как раскалывают бамбук, – продвигались на юг. Когда они прибыли в Юйлинцзи, начались сильнейшие проливные дожди и река разлилась. Хрупкие лодки, бывшие в распоряжении солдат, не смогли пересечь быструю реку. Вражеский начальник гарнизона знал о приближении сезона дождей и срубил вдоль побережья все высокие деревья, что помешало отстроить более крепкие лодки. Так войска и застряли в Юйлинцзи. В это же время стотысячный авангард Ху Гуанле неустанно противостоял врагу – провиант и фураж постепенно заканчивались, и генерал ожидал скорейшего прибытия подкрепления. Если не получится форсировать реку, чтобы как можно скорее пересечь Юйлинцзи, придется идти в обход – через Миньчжоу. Миньчжоу находился под властью Цзиньань-вана. Рельеф его земель обрывистый – защищать такие земли легко, нападать уже сложнее. Вероятнее всего, Цзиньань-ван не откроет ворота и не пропустит солдат через город, поэтому встанет вопрос о штурме города. В такой ситуации переправиться через реку было бы более выгодной стратегией. Однако Цзиньань-ван и Цзяньчжан-ван заключили союз через брак между семьями. Временами ваны появлялись при дворе и выражали свое почтение и преданность императору, а также осуждали мятежников. Но вместе с тем Цзиньань-ван отказывался открывать город и пропускать войска. Он был предан императору и при этом вел свою игру. Это двуличие раздражало.

В письме брат писал, что строительство большой дамбы через реку Чуян, которое откладывали несколько лет подряд, наконец, спустя множество трудностей, близится к завершению. Когда ее достроят, наводнения, которые преследовали мирных жителей много лет, прекратятся. Эта дамба – долгосрочный вклад и польза для многих людей. Дамба – это не только кропотливая работа моего брата, но и огромные финансовые вложения и тяжкий труд тысяч рабочих.

Однако, прекрасно понимая, что на строительство большой дамбы бросили несметное количество сил, я знала, что из-за сильнейших ливней уровень воды резко поднялся, а слить ее было некуда, это в том числе мешало войскам переправиться через реку.

Сильные дожди продолжались слишком долго и не собирались прекращаться. Единственное решение – разрушить насыпи и выпустить паводки, чтобы уровень воды в реке упал. Соорудить насыпи непросто, но еще сложнее их разрушить. Если насыпь уничтожить, почти триста ли равнин по обе стороны от реки будут полностью затоплены, пострадают тысячи людей, разрушатся дома, погибнут посевы… Когда я представила, как повсюду начнут скитаться страждущие и голодающие, меня бросило в дрожь. Сун Хуайэнь и Цзыдань оказались в ловушке в Юйлинцзи. Несколько дней назад они сообщили об этом Сяо Ци и потребовали немедленно разрушить насыпи, чтобы уровень воды в реке упал и войска смогли пересечь реку. Когда мой брат узнал об этом, он немедленно написал во дворец письмо с просьбой ни при каких обстоятельствах не рушить его творение и дать ему еще немного времени, чтобы он закончил работу над отводными каналами.

Вот только мы не знали, сколько времени ему потребуется для строительства трех каналов, как и того, смогут ли солдаты авангарда ждать так долго.

Сяо Ци оказался в сложном положении. Сто тысяч солдат остались без подмоги – там были его однополчане, которые долгие годы воевали с ним плечом к плечу. Без подкрепления они находились в критическом положении. Сяо Ци не мог просто так взять и бросить их, ему была небезразлична их участь. С другой стороны – тысячи невинных жизней. Если ценой победы в этой войне будут их жизни, он до конца дней не смоет с себя этот позор. Что же делать? Что важнее: оказавшиеся без подмоги солдаты и война или тысячи жизней на берегу реки? Стоит ли жертвовать жизнями невинных людей ради победы и власти?

Что он будет чувствовать, если уничтожит огромную работу моего брата? Кто потом сможет обуздать реку? Сможет ли он перенести этот позор?

Полночи кашель не оставлял меня, мне не удавалось отдохнуть. Когда я, наконец, закрыла глаза и попыталась уснуть… услышала чьи-то торопливые шаги и голос ночного сторожа.

– Докладываю ван-е – с пограничной заставы только что пришло военное донесение чрезвычайной важности!

Я резко распахнула глаза и увидела, что Сяо Ци уже сел на кровати, быстро оделся и встал.

– Докладывайте!

Свет за окнами стал чуть ярче. За занавеской замельтешили слуги – они зашли в покои и опустились на колени.

– Письмо поступило с пограничной заставы. Прошу ван-е поскорее ознакомиться с ним.

Сяо Ци взял письмо в руки, нахмурился, сорвал печать и открыл его. В комнате воцарились тишина и удушающее напряжение. Я чуть приподняла полог и взглянула на лицо Сяо Ци в ярком свете свечи. Оно постепенно становилось все суровее, словно его покрыл слой инея. От него веяло смертоносной аурой, сердце мое сжалось в испуге.

За окнами продолжал лить дождь, небо затянули непроглядные тучи, ветер заносил в наши покои неприятный холодок.

– Что-то произошло на севере? – не удержалась я от вопроса.

Сяо Ци посмотрел на меня – лицо его немного смягчилось. Он взял накидку и набросил себе на плечи.

– Ничего серьезного. Поспи еще немного.

Я взглянула на его суровое лицо и вдруг поняла, что за эти дни Сяо Ци сильно похудел. Я заметила это по острым надбровным дугам. Даже если бы Сяо Ци был из железа – такие перемены не каждый выдержит. Сердце мое снова сжалось от печали. Я тихо вздохнула и сказала:

– Неужели донесение действительно настолько срочное? Сейчас только третья ночная стража [43], может, стоит рассмотреть его утром?

Сяо Ци ответил не сразу.

– Туцзюэ нарушили границу на юге. Обстановка на фронте накаляется. Нельзя медлить.

– Туцзюэ?! – Я была в ужасе.

– Южные туцзюэ – не самая большая проблема. – Сяо Ци холодно фыркнул. – Что самое возмутительное – так это то, что ваны южной пограничной полосы вступили в сговор с внешним врагом!

Несколько дней назад пять тысяч всадников южных туцзюэ совершили набег на пограничный город Ичэн и разграбили несметное количество имущества, скота и ценностей. Пограничники послали войска, чтобы вытеснить врага из Ичэна, но туцзюэ перехватили их в долине Хоцзи. Хан южных туцзюэ лично повел стотысячную кавалерию в город, желая отомстить за позор минувших лет. Пограничники обратились в Ниншо за помощью, но половина гарнизона была мобилизована для похода на юг, и сейчас войска разместились в стратегически важных городах, поэтому для стотысячной кавалерии южных туцзюэ не было преград, чтобы выступить в поход. Если они объединят свои силы с северными туцзюэ – вот тогда это станет действительно серьезной проблемой.

В тот год Сяо Ци служил начальником гарнизона Северного Синьцзяна и случилась великая битва, в ходе которой он отогнал туцзюэ обратно к границе – они отступили к северу Великой пустыни. Вскоре старый хан умер от тяжелых ранений, после чего начались сражения за его место, отчего туцзюэ раскололись на две части. Северные туцзюэ были в меньшинстве и слабы – они повели войска на север. В те годы Центральная равнина дышала на ладан, и войска не решались переступить границу к северу Великой пустыни. В последующие годы императорская фамилия ничего не могла предпринять на Центральной равнине, начали происходить междоусобицы. Сяо Ци вступил в борьбу за власть – у него просто не было времени отправиться на север, только поэтому южные туцзюэ нашли возможность окрепнуть и отдохнуть от кровопролитных войн. Они ждали, когда малые народности севера Великой пустыни ослабнут, и тренировали войска, что привело к великой катастрофе.

Однако все оказалось гораздо хуже: когда наши солдаты пробрались во вражеский лагерь, они увидели там посла хана южных туцзюэ. Туцзюэ, воспользовавшись возможностью нарушить северную границу, теперь были готовы взять нашу страну в клешни – с севера на юг. Очевидно, что южные ваны пригрели на груди змею. Чтобы захватить побольше власти и земель, они разделили северную границу вместе с внешним врагом.

Тучи скользили по черному небу, вода бурными потоками лилась с карнизов.

Я стояла перед окном в теплой накидке, но мне все равно было очень холодно. Южные туцзюэ… туцзюэ… Сознание мое метнулось к бескрайним северным землям, и я невольно вспомнила одинокую фигуру в светлых одеждах.

А-Юэ подошла ко мне, осторожно опустила шторку и, улыбнувшись, сказала:

– Тут дует. Ванфэй, вам лучше вернуться в постель.

Вернувшись в реальность, я взглянула на служанку.

– А-Юэ, ты же уроженка Уцзяна?

– Рабыня росла в Уцзяне, но потом вместе с семьей перебралась в столицу, – ответила она с улыбкой.

Я медленно отошла к кровати, бормоча себе под нос:

– Уцзян недалеко от реки Чуян. Там очень плодородная почва. Возможна ли там хорошая, богатая жизнь?

А-Юэ нерешительно ответила:

– Там в самом деле очень плодородная почва. Однако из года в год случаются наводнения. Большинство богатых семей покинули эти земли – остался лишь простой люд. Они страдают не только от наводнений, но и от эксплуатации коррумпированных чиновников.

Чем больше она говорила о страданиях в ее родных землях, тем больше злилась.

– От стихийных бедствий непросто скрыться, как и от многих людей… Каждый год люди пытаются справиться с паводками, но никто не знает, сколько еще на это потребуется денег. Кто-то даже говорит, что страшнее воды только люди…

Ни для кого не секрет, что чиновники на юге были коррумпированы, – мне даже слушать об этом было невыносимо. Она права – страшнее воды только люди. Сейчас на юге происходили гражданские беспорядки, а на север вторглись иностранные захватчики. Это не сравнится с наводнением.

Некогда я думала: отчего живущие под одной крышей размахивают копьями? Какую цену за эти войны платит простой народ?

Но туцзюэ уже вторглись на наши земли – это уже не просто пограничные стычки между соседями. Настало время битвы не только с внешним врагом, но и в том числе с предателями. Это был очень тяжелый выбор – какую жертву нужно принести, чтобы не потерять наши земли, нашу родину?

Сяо Ци дал моему брату еще полмесяца, а также приказал Сун Хуайэню в срочном порядке перевести войска и вложить все усилия в строительство дамбы. Если через полмесяца не получится обуздать реку, Сун Хуайэнь немедленно уничтожит насыпи. Любой, кто посмеет ослушаться приказа, будет нести ответственность по военным законам.

Через несколько дней послы ванов с южных земель с важным видом явились в столицу, чтобы требовать переговоров о мире. Хотя они первые устроили беспорядки. Они прибыли во дворец с официальным визитом. Придворные сановники выдержали торжественную тишину. Я взяла маленького императора на руки и встала за опущенным занавесом у трона, Сяо Ци в парадных одеждах и с мечом на поясе стоял посреди тронного зала, ожидая начала переговоров.

Один из послов с гордо поднятой головой ступил во дворец и подал доклад, подписанный удельными ванами, в котором было требование разделить реку и объявить Цзылюя императором. С сановниками он говорил высокомерно, а язык его так и порхал – точно лепестки лотоса. Говорил он без умолку, думая, что его болтовня на что-то повлияет. Также он во всеуслышание заявил, что, если императорский двор не уведет свои войска, они будут вынуждены дать врагу отпор и в первую очередь на наши войска нападет конница туцзюэ. Услышав это, министры пришли в ярость, обвинив удельных ванов в предательстве. Сяо Ци принял поданный евнухом доклад и, даже не взглянув на него, бросил на ступени. Повисла гробовая тишина – все потрясенно уставились на Сяо Ци.

– Вернитесь и доложите своим ванам, – гордо улыбнулся Сяо Ци, – что в тот день, когда я ступлю на север, все мятежники будут уничтожены!

После небольшого затишья все министры попадали на колени и закричали:

– Да здравствует император!

Выражение лица посла резко изменилось, и он отступил.

Глядя из-за шторы на высокую, как гора, фигуру Сяо Ци, я испытывала нескрываемое волнение. Он один взял на себя ответственность за безграничные просторы наших рек и гор, и ничто не могло поколебать его решимость – никакие ветра и дожди.

За последние несколько дней на севере развернулась полномасштабная битва. Кавалеристы туцзюэ сжигали дома, грабили и убивали. К ним постоянно присоединялась подмога. Войска на границе несли серьезные потери. К счастью, Тан Цзин повел стотысячное войско на север и скоро прибудет в Ниншо. На севере и юге царили беспорядки – донесения о боях падали на стол Сяо Ци, как первый снег. Я же с нетерпением ждала новостей от брата с юга, но надежды мои постепенно угасали.

Ночь тихо окутывала тьмой. Я сидела перед зеркалом и медленно расчесывала свои длинные волосы. В голове не осталось ни одной мысли.

Совсем скоро настанет день, когда закончатся объявленные полмесяца. Последние десять дней стали долгим, мучительным испытанием не только для нас, но и для моего брата, для людей по обе стороны от реки Чуян, солдат на севере и авангарда на юге. Но от моего брата с тех пор не было никаких вестей. Я не знала, сможет ли он достроить отводной канал в намеченные сроки… Стоило мне представить, как Сун Хуайэнь уничтожает насыпи, – сердце мое наливалось темнотой. Я невольно сжала гребень с такой силой, что он сломался на две части. Зловещее предчувствие нахлынуло на меня безудержным потоком, и у меня не осталось сил подавлять страх в сердце. Не выдержав, я взмахнула рукавом и сбросила со столика перед собой весь жемчуг и самоцветы.

– А-У! – Услышав шум, Сяо Ци тут же бросился ко мне, взял меня за руку и разжал мой кулак. Тогда мы оба увидели, что треснувший гребень оцарапал мою кожу и на ладони алел неглубокий порез. Я развернулась и бросилась в объятия мужа, дрожа всем телом. Он тихо вздохнул и утер кровь с моей ладони – шелковый рукав его одежд окрасился в алый. Я вслушивалась в его ровное сердцебиение, и страх в моем сердце постепенно отступал.

– Когда закончится война и наступит мир? – тихо спросила я.

Он наклонился, нежно поцеловал меня в лоб и, устало вздохнув, ответил:

– Я верю, что совсем скоро.

Сяо Ци был верен своим словам. И все же – я так ждала вестей от брата, а их не было и на следующий день. Но зато произошло кое-что еще.

При дворе объявился посол туцзюэ – он просил встречи с регентом Сяо Ци. Человек этот прибыл тайно, минуя северную границу. Группу сопровождавших, переодетых в торговцев, раскрыли, только когда те подъехали к столице. Шпион туцзюэ заявил, что он – тайный посланец наследника, и потому просил у регента аудиенции. Стражники при осмотре в самом деле нашли тайное письмо от наследника туцзюэ и немедленно приказали сопроводить его в столицу.

Наследник туцзюэ Хулюй сообщал в своем послании, что у него с Сяо Ци заключен союзный договор. Сейчас он набрался сил, окреп и, поскольку люди хана пробрались на юг, мог воспользоваться этим и захватить власть. Страдая от нехватки войск, он не осмелился опрометчиво начать восстание. Он хотел бы одолжить с Центральной равнины сто тысяч солдат. За это он отведет людей с северной границы, уступит плодородные поля южнее реки Мохэ, уплатит дань скотом и конским поголовьем и больше никогда не вторгнется на чужую территорию.

Высокий густобородый тайный посланец туцзюэ вошел в зал, он принес в доказательство не только печать наследника, но и особый подарок. Он чуть отошел, вытянул руки вниз в знак уважения и на местном наречии произнес:

– Это подарок от нашего наследного принца для Юйчжан-ванфэй.

Мне подали парчовую шкатулку. Я взглянула на Сяо Ци, однако на его каменном лице не было и тени эмоций, он лишь кивнул. Я медленно открыла шкатулку, внутри которой оказался изумительный белоснежный цветок. Было очевидно, что сорвали его очень давно, но тычинки в бутоне оставались по-прежнему свежими и блестящими.

– Это очень редкий цветок – он произрастает на горном пике Ходу. Цветок этот способен выдержать любые снега и морозы, а цветет лишь раз в сто лет. Он способен исцелить от любых недугов и яда. Его высочество говорил, что подарок этот должны были вручить два года назад, но по некоторым причинам это оказалось невозможно.

Хэлань Чжэнь помнил, как я ударила его по лицу, еще и просил за это прощения. Цветок едва заметно поблескивал. Я чуть раскрыла сомкнутые лепестки и увидела, что между ними спряталась яркая жемчужина. Когда я вышла замуж, Ваньжу-цзецзе подарила мне заколку в форме феникса с черным жемчугом. И сейчас в заколке не хватало жемчужины. Я пыталась убить Хэлань Чжэня этой шпилькой, но моя попытка провалилась. И теперь жемчужина вернулась ко мне, как старый друг, с которым мы очень давно не виделись.

Возвращается весна

Когда страна была охвачена огнем войны, вдруг появился тайный посланец, передал странное письмо, а я получила необычный подарок. Наследник туцзюэ передал смелое, возможно, даже абсурдное прошение, которое всколыхнуло стоячие воды, точно брошенный в них валун.

Если говорить о наследнике туцзюэ, то всем был известен лишь один – Хулань, но не Хулюй. Наследный принц Хулюй – окутанный тайной сын хана, о происхождении которого ничего и никому не известно. Мы знали только его имя.

Жестокий и воинствующий Хулань – прямой племянник хана туцзюэ, который с самого детства занимался его воспитанием. Его родного отца прямо на его глазах убил Сяо Ци. Хулань был похож на хана как две капли воды.

Говорили, что принц Хулюй – немощный и изможден болезнью, что он не умеет ездить верхом, стрелять из лука. В глазах туцзюэ мужчина, не обладающий этими навыками, – хуже слабовольной женщины и бесполезнее ребенка.

Однако именно этот безвестный и погибающий наследный принц в свое время заключил с Сяо Ци союз. Воспользовавшись вековой враждой, он был готов пойти на отцеубийство и уступить земли, если мы поможем ему захватить трон.

При дворе развернулись громкие споры. Большинству это письмо не внушало доверия – министры уверяли, что это ловушка туцзюэ, которые хотят завлечь наши войска в неприятельский тыл и уничтожить. Кто-то говорил, что Хулюй не способен свергнуть хана и даже с нашими людьми, вне всякого сомнения, у него ничего не выйдет. Самым яростным противником оказался начальник цензората – Вэй Янь. Сяо Ци временно уклонился от ответа и предложил вынести этот вопрос на повторное рассмотрение. Посланца туцзюэ на время задержали на постоялом дворе при почтовой станции, вокруг которой выставили императорскую гвардию. Никому не разрешалось входить и выходить без разрешения.

– Хулюй Чжэнь… – пробормотала я это чужеземное имя.

– По правде сказать, мы должны быть благодарны твоему старому другу.

Я дернулась от испуга – даже не заметила, как Сяо Ци подошел сзади. От его голоса веяло холодком. Глядя на меня с загадочным выражением лица, он сказал с едва заметной улыбкой:

– Если бы он не привез тебя в Ниншо, я даже не знаю, когда бы мы встретились.

Я слабо улыбнулась – каждый раз, когда я вспоминала того человека, сердце мое переполняли чувства. Думая о цветке и жемчужине, которые он прислал, я невольно вспомнила ту холодную зимнюю ночь, и щеки мои вдруг налились жаром.

– Хэлань Чжэнь поступил как достойный муж. – Сяо Ци заложил руки за спину и улыбнулся. – Что ты думаешь о нашем союзе?

Задумавшись, я медленно произнесла:

– О твоем договоре с Хэлань Чжэнем не должно быть известно придворным чинам. Я считаю, что просьба о помощи заслуживает доверия.

Сяо Ци чуть улыбнулся и кивнул, намекая, чтобы я продолжала свою мысль. Выдержав паузу, я немного нерешительно продолжила:

– Его сердце переполнено ненавистью к тебе… Вот только искушение троном гораздо сильнее ненависти. Если ты согласишься на этот договор, в будущем туцзюэ могут обратиться против своего покровителя…

– Верно, ненависть и выгода всегда были самыми стабильными и верными понятиями во всем мире, – холодно улыбнулся Сяо Ци.

Я опустила глаза и вздохнула:

– Как можно так сильно ненавидеть?..

– Моей А-У до сих пор неведом вкус ненависти. – Сяо Ци посмотрел на меня с улыбкой, вот только я до сих пор не могла понять, что означает выражение его лица. В его улыбке я увидела тень печали. – Я лишь надеюсь, что ты никогда не познаешь этого вкуса.

Его слова глубоко тронули меня: когда тебя защищает такой мужчина, тебе никогда не будут страшны ветер, что острее ножа, и иней, что острее кинжала.

– Хэлань Чжэнь заключил союз со мной не только ради трона, – Сяо Ци слегка улыбнулся.

Я растерянно, в ужасе подняла на мужа глаза:

– Он все еще жаждет мести?!

– Хан туцзюэ – не только его злейший враг. – Сяо Ци вздохнул. – В былые годы я несколько раз сражался с ним. Он – решительный и искусный воин, уникальный, редкий противник. Если бы мы не были врагами, мы могли бы стать отличными союзниками.

Его загадочный взгляд снова скользнул за мои плечи. Сколько ненависти таилось в его сердце? Долгие годы он скрещивал меч с воинами туцзюэ, но каждый раз Сяо Ци преднамеренно не доводил битвы до победного конца только для того, чтобы достойный противник продолжал существовать. Он давно таил злобу на этот народ, дожидаясь возможности в один прекрасный день нанести решающий удар и отомстить за все. Все только ради того, чтобы чужой кровью утолить ненависть, которую все эти годы он взращивал в своем сердце.

Вне себя от страха я пристально посмотрела на Сяо Ци.

– Ты в самом деле хочешь заключить союз с Хэлань Чжэнем?

– Он – богомол, а я – иволга [44]. Почему бы и нет? – Тонкие губы Сяо Ци изогнулись в холодной улыбке.

– Ты хочешь отправить на земли туцзюэ сто тысяч солдат. Если Хэлань Чжэнь ударит тебе в спину – последствия будут непоправимы, – нерешительно сказала я, нахмурив брови.

Заложив руки за спину, Сяо Ци замолчал. Через какое-то время он спокойно сказал:

– Если все так, как ты говоришь, зачем тогда добиваться доверия окружающих?

На мгновение задумавшись, я быстро ответила:

– Ради выгоды!

Сяо Ци засмеялся:

– Хорошо сказано. Многие вещи основаны на доверии, но это может быть лишь прикрытием. Все стремятся к личной выгоде. Договор, основанный на доверии, – самый надежный.

Он подошел к столу и развернул на нем карту нашей страны. В руках Сяо Ци были огромные территории. Охватывая одним взглядом обширные земли, он надменно улыбнулся и сказал:

– Одолжить сто тысяч солдат легко. Однако, когда настанет время, кому они будут подчиняться? Хэлань Чжэню?

Вдруг я поняла ход мыслей Сяо Ци и тут же выпалила:

– Из гостя превратиться в хозяина и врага превратить в друга?

Сяо Ци одобрительно взглянул на меня, глаза его блестели.

– Верно. Пусть у нас нет доверия к нашему врагу, но на сей раз я готов помочь ему!

На следующий день, во время утренней аудиенции, Сяо Ци согласился на просьбу наследного принца Хулюя и заключил с ним союз. Если план завершится успехом, угроза на северной границе будет устранена, и я, воспользовавшись случаем, обращусь к Сяо Ци с просьбой дать моему брату немного больше времени. В этом году сезон дождей на юге страны затянулся – я беспокоилась, что мой брат не сможет закончить строительство в обозначенный срок. Сяо Ци же действовал решительно – он отдавал военные приказы, ослушаться которых было равносильно смерти.

Я не успела и глазом моргнуть, как полмесяца оказались позади. Хороших вестей от брата так и не поступило – уничтожение насыпи стало неизбежным. В последнем секретном военном донесении Сун Хуайэнь доложил, что перевел войска и приготовился к уничтожению насыпи. Я не могла в бессилии наблюдать, как моему брату для завершения холма недостало лишь корзинки земли [45]! Ему нужно было еще немного времени!

Я долго спорила с Сяо Ци – но безрезультатно. Он неукоснительно держался своей политики, а я старалась надавить на него своими настойчивыми доводами, но ни одна из сторон не шла на взаимные уступки. Мы никогда так горячо не спорили. В конце концов, он просто удалился, взмахнув рукавом, отказавшись слушать мои просьбы. Сгорбившись, я глядела в окно, наблюдая, как темнеет небо, как за окнами дворцов вспыхивают огни, покачиваются на ветру дворцовые фонари, как внутри них мерцают огоньки… Я понимала, что сегодня он должен отдать приказ, – у меня больше не будет шанса остановить его.

Все это – государственные дела, это они оставят клеймо на тысячах невинных жизней и отчаянных усилиях моего брата. Боль сжимала мое сердце. Шею мою словно сдавили незримые мечи закона и императорского дворца.

Только теперь я наконец поняла, о чем говорила мне тетя.

– Призвание мужчины – расширять территории и воевать, а призвание женщины – оберегать и защищать.

В моих руках была не только безопасность Цзыданя, но и тысячи жизней простого народа! Кто угодно мог оказаться на моем месте в таком затруднительном положении. У каждого выбора всегда есть последствия, но у меня был шанс изменить хоть что-то! Даже если моя попытка не увенчается успехом, даже если я шла на огромный риск – я обязательно воспользуюсь им!

На столе дрогнул огонек свечи. Взяв себя в руки, я склонилась над листом бумаги и начала писать.

После установления нового союза все шло согласно плану. Через несколько дней ко двору прибыли послы туцзюэ. Стотысячное войско немедленно выдвинулось к границе и объединилось с силами Хулюя, после чего совершило нападение на тыл вражеских солдат туцзюэ в столице.

В честь прибывших послов Сяо Ци устроил банкет в зале Минхуань. Звучали мелодии переливчатой, полной красоты музыки народностей ху, под которую порхали и кружились танцовщицы в разноцветных одеждах. Я с улыбкой подняла чарку и чуть наклонилась вперед, чтобы встретиться с послом взглядами. Посол туцзюэ вытаращил глаза и, только когда опомнился, суетливо также поднял чарку. Улыбаясь, я обменялась с Сяо Ци взглядами. Министры подняли чарки вместе с нами и выпили под чарующее пение и музыку. Вдруг в зал торопливо проскользнул придворный евнух в красных одеждах – подойдя к Сяо Ци, он склонился к нему и что-то прошептал. Сяо Ци кивнул, жестом указывая слугам, чтобы те продолжали разливать вино, – слушая, он продолжал улыбаться и смеяться. Только я знала, что, когда у него что-то на уме, уголки его губ невольно напрягаются, превращаясь в невозмутимую улыбку. Я опустила глаза и подняла чарку с вином – кончики моих пальцев чуть дрожали.

Когда песни и музыка утихли, мы покинули зал Минхуань и вернулись домой. Припустив фитиль в дворцовых фонарях, чтобы прибавить огня, слуги указывали путь. На всем его протяжении алели дрожащие огоньки фонарей, обтянутых темно-красными газовыми тканями. На обратном пути Сяо Ци не сказал мне ни слова. Я готовилась к худшему. Когда евнух подошел к Сяо Ци, спина моя покрылась потом. Мне на шею как будто накинули петлю, которая вот-вот затянется. Сердце мое заходилось в тревожном танце.

Когда повозка подъехала к нашей резиденции, я вышла первой. Ночной весенний ветер холодил кожу. От выпитого у меня немного кружилась голова. Раньше Сяо Ци поддерживал меня и помогал дойти до покоев, но сейчас он ушел вперед без оглядки. Я ошеломленно застыла, чувствуя, как от кончиков пальцев и до самого сердца разливается холодок. А-Юэ склонилась ко мне, чтобы помочь, и прошептала:

– Ночь холодна. Ванфэй, ступайте скорее внутрь.

Пройдя через внутренний дворик, я остановилась перед самой дверью. В пустом саду царила тишина, а в резиденции мерцал свет. Вот только я никак не могла набраться смелости, чтобы толкнуть дверь и перешагнуть порог… Я знала, что этот момент обязательно наступит и, какой бы ни был исход, мне придется пережить это в одиночку. Я закрыла глаза и равнодушно сказала служанкам:

– Ступайте.

Когда я вошла внутрь, Сяо Ци стоял у окна, заложив руки за спину. Он так ничего мне и не сказал. Я застыла, ладони покрылись потом, а сердце упало.

– Есть результат? – устало спросила я.

– О каком результате ты хочешь услышать? – спокойно переспросил он, и по его голосу я не могла понять, он счастлив или сердится.

Закусив губу, я выпрямила спину и сказала:

– Ван Сюань препятствовала военному приказу. Я одна, и больше никто не вмешивался в это дело. Каков бы ни был итог, я готова взять на себя всю ответственность.

Вдруг Сяо Ци развернулся и сердито посмотрел на меня.

– Препятствовать военному приказу – огромное преступление! И только теперь ты говоришь о том, что готова взять на себя всю ответственность за содеянное?!

У меня перехватило дыхание. Не успела я открыть рот, как он сжал мой подбородок. Я никогда не видела столько злобы в его глазах.

– Я всегда был любезен с тобой, баловал, любил – за это ты так расхрабрилась и решила помешать нашим войскам?! И только теперь ты решила раскаяться?!

В тот день я отправила секретное письмо – буквально за день до наступления крайнего срока, которое должно было повлечь за собой уничтожение насыпи. Я потребовала у Сун Хуайэня отсрочки еще на пять дней. Я прекрасно понимала, что авангард в Цзяннани ежедневно терпит потери и, чем дольше откладывалось прибытие подкрепления, тем многочисленнее будут потери. Всего пять дней – это все, что я просила, не больше! Если бы я еще хоть как-то могла отсрочить уничтожение насыпи и ускорить строительство канала – я совершенно не жалела о содеянном. Только я должна была нести ответственность за это, и больше никто. Мой брат не должен пострадать.

Судя по реакции Сяо Ци, брат, похоже, не смог уложиться в обозначенный срок. Сердце мое налилось холодом, как и тело. Сохраняя спокойствие, я уверенно встретила взгляд мужа.

– Ничего не будет брошено на волю случая, таково мое решение… Это моя вина, и я должна понести за это наказание. Какое – решать тебе.

– Ты!.. – Сяо Ци был в ярости. Он еще долго смотрел на меня, прежде чем отвернуться, раздраженно взмахнув рукавом.

У меня не было желания продолжать с ним ссориться, я все еще думала о брате… Что ему делать? Его труды оказались тщетны – он не смог обуздать реку! Сможет ли он выдержать это? Хмель ударил в голову – она начала раскалываться от боли. Прижав руку ко лбу, я развернулась и двинулась к выходу. Я даже не знала, куда мне идти, – просто хотела побыть одна, чтобы как следует все обдумать.

Вдруг я почувствовала боль в запястье – Сяо Ци стиснул его, дернул меня на себя и заставил упасть в его объятия. Тут же ноги мои оторвались от пола – он поднял меня на руки и понес к постели. В грусти и разочаровании у меня не было никакого желания продолжать с ним спорить и сопротивляться – я только для виду из последних сил попыталась толкнуть его в грудь, но тщетно.

– Ван Сюань! – внезапно выкрикнул он мое имя. Я растерянно посмотрела на него, когда он опустил меня на постель и прижал запястья к подушкам. Боль в запястьях пронизывала меня от мышц до костей. Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Он склонился, холодно глядя на меня.

– Тебе очень повезло – на этот раз ты победила.

Я бездумно уставилась на него, не в силах поверить в услышанное.

– У тебя есть твой невероятно талантливый брат и непреклонный зять – вместе они смогли устранить катастрофу.

Холодное и безжалостное выражение лица Сяо Ци, наконец, сменилось чем-то похожим на радость.

– Ван Су и Сун Хуайэнь руководили тремя тысячами солдат, чтобы днем и ночью возводить дамбу. Через три дня после установленного срока они завершили строительство отводного канала. Когда ворота открыли, река сменила ход и обошла Чуян. Люди по обе стороны реки спаслись от катастрофы, и войска успешно переправились через реку!

В одно мгновение сильнейшая печаль сменилась радостью… которая тут же отчего-то угасла. Это означало, что брат успел. За последние сто лет никому не удавалось обуздать реку, но он в самом деле сделал это!

У меня снова свело дыхание, и вся горечь, все тревоги вылились в безудержный поток слез. Меня уже не заботили наша ссора, возможное наказание – так мне хотелось бежать к брату, чтобы собственными глазами увидеть результат его работы.

– Почему ты плачешь? Ты же победила! – Гнев в глазах Сяо Ци, наконец, сменился растерянной беспомощностью. Он вздохнул и сказал: – Ну почему моей женщиной оказалась именно ты?!

Сколько бы он ни ругал меня, я продолжала безудержно плакать прямо у него на глазах. Давно я так не плакала… от счастья… Вся печаль, все обиды, которые я носила в своем сердце, в один миг превратились в слезы радости.

Заметив, что слез становится только больше, он посмотрел на меня сначала беспомощно, а потом растерянно. Утирая мои слезы, он рассмеялся и добавил:

– Ладно, ладно, может, мне стоит прекратить болтать?

От его растерянно-раздраженного лица я невольно рассмеялась. Вздохнув, он пристально посмотрел на меня, а между его бровей показалась знакомая морщинка:

– А-У! Надо полагать, так везет не каждый раз! А если бы А-Су не справился? Какое бы наказание ты понесла? Если бы его провал привел к великой катастрофе – знаешь, какую бы тогда ты несла ответственность?

– Знаю. – Я посмотрела ему в глаза. – Даже если бы пришлось уничтожить насыпи, я не могла сидеть сложа руки и просто смотреть, как рушится работа моего брата. Какая бы ни была ответственность за мой поступок, я не могла не рискнуть. Еще я знаю, что не имею никакого права вмешиваться в военные и государственные дела, но не в этот раз – это другое…

– Опять упрямишься! – Сяо Ци снова сердито посмотрел на меня. Глубоко вздохнув, он сказал: – Раз уж ты моя жена, если подниматься вместе, то и падать вместе. Даже в военных и политических делах меня волновало и твое мнение. Но во всем нужно знать меру! Раз уж ты у меня настолько бестолковая, тебе тем более не нужно ничего от меня скрывать!

Мне нечего было возразить на это, поэтому я совершенно искренне стыдливо опустила голову и молча отвела взгляд.

– Я слишком потворствую тебе! – Он холодно фыркнул, но больше не злился на меня. – Теперь ты понимаешь, где была неправа?

Я слабо кивнула, но он продолжал пристально, нахмурившись, смотреть на меня.

– Признаю свою неправоту, – прошептала я, хотя слова эти дались мне с огромным трудом. Я сердито посмотрела на него и стерла из уголков глаз оставшиеся капли слез.

Вдруг он раздраженно вздохнул, мягко взял меня за руку, и выражение его лица снова изменилось. Только теперь я поняла, что там, где он сжимал пальцы на моих запястьях, теперь наливались синяки.

– Как же так…

Он взял мою руку в две ладони, лицо его вытянулось от раскаяния, а грозное выражение лица испарилось без остатка.

Прикусив губу, я лежала в его объятиях – молча, уязвленно, я незаметно вздохнула с облегчением. Если бы я тогда сказала ему, он бы не позволил мне написать то письмо!

Люди говорили, что год этот будет полон тревожных потрясений. И весна стала тому подтверждением. К счастью, с юга пришли хорошие новости: большая дамба через реку Чуян достроена, и впервые за сто лет удалось обуздать реку. Войска, застрявшие возле Юйлинцзи, благополучно переправились на другой берег. Исполненные новыми силами и боевым духом, они добрались до Цзяннани, оккупировали территорию, нанесли сокрушительный удар и через три дня прибыли к воротам в Хуайнин, где и объединились с авангардом генерала Ху Гуанле. В одну ночь при дворе и в народе все испытали подъем и воодушевление.

За свои заслуги брат получил титул вана и был повышен с цзюньвана до Цзянся-вана.

Сяо Ци заключил союз с наследным принцем туцзюэ Хулюем – и стотысячное войско отправилось к западной границе. Конечно, при дворе до сих пор оставались упрямые и старые министры, которые неустанно выступали против этого союза и западного похода, настоятельно требуя вернуть войска обратно. Одним из самых яростных противников был гуанлу [46] и лекарь Шэнь Чжунъюнь. Он так яростно бился в поклонах лбом об пол, что лицо его залила кровь. Более того – он отказался от пищи и теперь выглядел хуже мертвеца. От его выходок Сяо Ци страшно разгневался и бросил в тюрьму больше ста семидесяти членов рода Шэнь, заявив: «Если господин Шэнь умрет с голоду, все примут мученическую смерть!» Сразу после этого заявления все придворные чины замолкли, познав гнев и решительные методы Сяо Ци.

Шэнь Чжунъюнь – очень влиятельный человек своего поколения. Давным-давно, когда он только ступил в коридоры власти, он набрался опыта и стал очень узнаваемым чиновником в подчинении у отца. Я с детства знала его, но никогда не думала, что у него такой характер. Все говорили, что дома влиятельных семей пришли в упадок, добродетельные люди начали поступаться принципами, а когда внешний враг пересек границу, в людях открылось все самое ужасное.

Я взглянула на Шэнь Чжунъюня новыми глазами. Сяо Ци восхищался им. Как бы он ни злился на него, он никогда не причинил бы вреда его родным. Это была ловушка, чтобы старик Шэнь согласился с ним на пари: пока война не закончится, ему придется жить. И умрет он спокойно у себя дома. Сяо Ци дал слово, что не причинит никому вреда. Старик сдался и в самом деле решил провести остаток своих дней за закрытыми дверями в родном доме.

Смешно говорить, но до такого мог додуматься только Сяо Ци. Иначе он просто не сможет справиться с видными да еще и косными деятелями при дворе.

Похоже, небесный царь услышал людей, и продолжающийся больше месяца дождь наконец прекратился. Черные тучи рассеялись, и во дворах расцвели абрикосовые деревья. В мир вернулась весна. Четвертый лунный месяц наполнился ароматами цветов.

С тех пор как мой брат покинул столицу, прошел год. Совсем скоро, когда он закончит дела, он сможет вернуться домой.

Согласно правилам этикета, самое время сменить цвет одежды и облачиться в весенний наряд. Ныне в покоях императрицы нет хозяйки – наряд должна назначить или императрица, или вдовствующая императрица. Похоже, заняться этим придется мне и местным шаофу [47].

Моя мать жила во дворце Фэнчи, пока не вышла замуж. С тех пор он пустовал. Когда я была маленькой, часто оставалась здесь на ночь.

Во дворе перед дворцом Фэнчи А-Юэ и несколько дворцовых служанок подносили мне различные тонкие шелка, чтобы я выбрала для этой весны что-нибудь новенькое. У меня уже рябило в глазах от невероятного разнообразия тканей и цветов. Выбрав фасон и цвет, я велела пошить из них платья для титулованных жен высокопоставленных господ.

Наблюдая за грациозными придворными служанками, как лучи утренней зари играли на газовых тканях, как ветер подхватывал их в порыве танца, я была уверена, что смотрю на великолепные цветные облака. Самые юные служанки шутили и смеялись, а кто-то на уском[48] акценте, что был слаще ласковых речей, начал напевать песни Цзы-е [49]. Многие подхватывали песни и танцевали. Дворец Фэнчи расцвел и наполнился жизнью. Увидев, что я с улыбкой наблюдаю за танцем служанок, к ним присоединились еще несколько девушек… Как же давно тут не случалось столь счастливых мгновений.

Не выдержав причитаний А-Юэ, я решила присоединиться. Под сладкие песни я вспомнила пару танцевальных движений – столько лет я не вспоминала их. И теперь я снова, словно маленькая девочка, отстукивала ботиночками о землю, взмахивала рукавами и кружилась в танце… Яркие краски проносились перед глазами, превращаясь в струящиеся огни, – весь мир вокруг походил на сладкий сон.

В какой-то момент умолкли песни. Когда я оглянулась, то увидела, что все молча опустились на колени. У ворот дворца стоял Сяо Ци и влюбленно смотрел прямо на меня. Легкий весенний ветерок обдувал мое лицо. Муж медленно зашагал мимо служанок в цветных платьях и подошел ко мне. Из-за того что я слишком резко остановилась, у меня немного закружилась голова. Он крепко обнял меня. Слуги незаметно отступили и скрылись за пределами дворца.

Его взгляд, пелена в его глазах тронули мое сердце. Улыбнувшись, я встретилась с ним взглядом. Кончиками пальцев я нежно провела по его груди, шее, подбородку… Он прикрыл глаза, позволив моим пальцам касаться его кожи. Дыхание его участилось.

– Не создавай проблем, у меня еще есть дела. – Он изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица. Перехватив мою руку, он не позволил мне дальше дразнить его. Его серьезное выражение лица возбудило во мне еще больше желания покорить его. Обхватив руками его шею, я слегка прищурилась и спросила:

– Неужели есть что-то важнее меня?

Он изумленно посмотрел на меня, затем вдруг наклонился и поцеловал… Он целовал меня долго, и только когда перестало хватать воздуха в легких, я отстранилась, глядя на него с улыбкой.

– У ван-е до сих пор есть какие-то важные дела?

Он поднял густые брови, взгляд его прожигал насквозь. Улыбнувшись шире, я развернулась, чтобы сбежать, но запуталась в рассыпанных на земле отрезах тканей. Невольно я потянула Сяо Ци за собой, и мы упали в цветные шелка – они окутывали нас, слой за слоем, как великолепные облака. Мы утонули во взглядах друг друга – весь мир словно застыл вокруг, и больше нас уже ничего не волновало.

Сяо Ци раскинулся на парчовой лежанке в расстегнутом на груди халате и лениво, с улыбкой наблюдал, как я привожу себя в порядок и расчесываю волосы.

Беспорядочно разбросанные вокруг полотнища тонких тканей чуть колыхались в порывах весеннего ветра.

Собрав волосы в пучок, я босиком пошла по траве, глядя на разбросанные по земле шелковые ленты.

– Что ты ищешь? – удивленно спросил Сяо Ци.

Опустив голову, я осмотрелась и сказала:

– Одного отреза не хватает.

Он засмеялся.

– Что за столь редкая ткань тебя так волнует?

Наконец я нашла отрез бледно-сиреневой ткани, накинула на плечи и покрутилась, улыбнувшись.

– Вот она! Тебе нравится?

Сяо Ци ответил с улыбкой:

– Красавице даже грубая ткань будет к лицу.

– Кто тебе говорил на меня смотреть? Смотри на ткань! – Я сердито улыбнулась и подняла перед собой кусок ткани, чтобы он мог как следует ее рассмотреть. Она соткана не только из лубяных культур [50] – в ее составе было немного шелка.

Сяо Ци неохотно взглянул на нее и бросил:

– Хорошая.

Искоса глядя на него, я улыбнулась.

– В этом году наши ткачи предложили пошить новые платья для дворцовых служанок – такое будет впервые! В этой ткани, помимо шелка, есть немного льна – материал получается такой же тонкий, но выходит гораздо дешевле чистого шелка!

Он кивнул, с интересом глядя на меня.

– Это поможет сэкономить немного серебра. Ванфэй же у нас расточительно ведет хозяйство.

Проигнорировав его поддразнивания, я вскинула брови и сказала:

– А что, если бы всем женщинам можно было носить платья из такой ткани?

Он удивленно посмотрел на меня, затем глаза его сверкнули – он как будто понял мои мысли.

– Ван-е, можете себя представить, сколько мы тогда сможем сэкономить серебра? – Искоса глядя на него, я снова улыбнулась.

Сяо Ци нахмурился – этот вопрос совершенно сбил его с толку.

– Это целых триста тысяч лянов серебра [51]! – Я рассмеялась. – Триста тысяч!

Сяо Ци потрясенно смотрел на меня.

– Неужели стоимость платья настолько велика?

Со всей серьезностью в голосе я ответила:

– Да. Испокон веков роскошная жизнь была обычным явлением, которому женщины всегда следовали. Ежегодные средства, которые тратятся на одежду и косметику, можно было потратить для того, чтобы накормить все округа нашей страны!

Лицо Сяо Ци постепенно становилось все серьезнее. Он задумчиво сказал:

– Вот оно что… На юге и севере идут войны. Несмотря на то что наша казна в изобилии и не время тревожиться за провиант, стоит чинить крышу, пока не пошел дождь. Следует в полной мере уменьшить расходы.

Он посмотрел на меня одобрительно и радостно.

– Нечасто тебе приходят такие идеи.

Я посмотрела на него с улыбкой.

– При дворе сейчас неспокойно. Весна только наступила, настроения народа понемногу успокоились. В столице привыкли роскошествовать, мы не можем насильно сократить расходы – это пойдет вразрез с человеческими чувствами. Нам нужно придумать, как заставить их принять это решение добровольно.

Пробирающий до костей холод

Близился циньцань [52]. Каждый год, в разгар весны, императрица вела наложниц и жен чиновных особ, чтобы те отдали поклон цаньшэнь [53] Лэй-цзу [54] и просили благословения неба за изобилие шелкопрядов и процветание ткацкого дела.

Хлебопашество и ткачество – основы для существования народа. Ежегодная церемония циньцань и жертвоприношение небу и земле исстари были значимыми событиями императорского дома. Согласно устоям предков, когда императрица приносит жертву, ей обязательно следует совершать церемониал в желтом платье, с лентами и биси [55]. Касательно одежды – требовалось соблюдать строгие правила. Наложницы и жены чиновников тоже носили особую одежду – она различалась по цветам, узорам и украшениям в зависимости от ранга. Каждую весну, когда я была маленькой, я надевала шелковое платье с изображением феникса и вместе с мамой ходила на церемонию циньцань. Однако в этом году мне придется заменить тетю и лично руководить церемонией.

Помощник начальника жертвенного приказа рассказывал, какие инструменты были нужны для церемонии. Я пристально посмотрела на него, когда он заговорил о парадном одеянии распорядителя жертвоприношениями. Вдруг помощник смутился и осторожно продолжил:

– Мне неведомо – будет наряд распорядителя прежним или будет что-то новое?

Если следовать старым правилам, то это будет традиционное платье, в котором императрица каждую весну проводила церемонию. Насколько мне было известно, регент имел добрую славу при дворе – все уважали его. Однако один человек должен был принять решение, которое коснется тысяч жителей. Императрицами правящей династии выступали женщины из рода Ван. Церемониймейстер всегда неукоснительно соблюдал все правила церемонии, и, вероятно, когда речь шла о наряде и женщине, которая должна провести церемонию, говорилось обо мне.

Я приподняла взгляд, оторвавшись от эскизов платьев.

– В этом году – исключительный случай. Из-за болезни императрица-бабушка не сможет провести церемонию. У нас не было другого выбора, кроме как заменить ее. Разумеется, фасон и цвет наряда могут немного отличаться, но это – важнейшая составляющая правил проведения церемонии, которые нельзя преступать.

– Презренный слуга признает свою вину!

Помощник начальника приказа медленно склонился в поклоне, затем нерешительно продолжил:

– Поскольку церемонией будет ведать ванфэй, боюсь, что подобный наряд не соответствует установленным правилам…

– Поскольку оба эти платья не подходят, тогда сошьем еще одно.

Я невозмутимо отвела взгляд и отложила эскизы в сторону.

На следующий день я приказала А-Юэ передать шаофу эскизы нового платья вместе с новыми материалами, а также распорядилась пошить новое платье за три дня.

В конце весны второго года правления императора тайши [56] выбрал счастливый день, чтобы можно было совершить церемонию жертвоприношения богине Сяньцань [57]. Вместо императрицы церемонию циньцань будет проводить Юйчжан-ванфэй.

Служанка подала специально пошитое для этой церемонии платье – нижний слой был выполнен из тонкой белой ткани, поверх которой была накидка ультрамаринового цвета, переходящего в сине-зеленый оттенок на подоле. Рукава широкие, а узкая талия затянута поясом. Тонкие и длинные ленты подобны хвостовым перьям феникса. Платье было без вышивки, на рукавах едва заметным темным узором проступали луань и феникс, а пояс украшен кольцом из самоцветов. А-Юэ расчесала меня, связала волосы в пучок, а на висках заколола несколько украшений.

Глядя на свое отражение в зеркале, я смочила острый кончик кисти в киновари, затем опустила его в листовое золото и провела тонкую линию по лбу.

Покинув дворец Фэнчи, закрытый тканями паланкин в сопровождении придворных евнухов тронулся к восточным воротам дворца Яньхэ.

Жены чиновников ждали меня у ворот дворца – все были в роскошных парадных платьях, с высокими прическами, украшенными сверкающими утонченными золотыми украшениями. Увидев паланкин, все вышли вперед, отдавая поклоны и воспевая слова о счастье. Придворный евнух отдернул унизанный жемчугом занавес, а я, протянув руку нюйгуань, медленно покинула паланкин. В этот момент утренние лучи коснулись моего лица и солнце пролило свет на все вокруг. Торжественный алтарь был освещен нежным золотым светом. Я взошла по его нефритовым ступеням и встала под рассветными лучами. Ветер нежно покачивал края моей одежды, когда я благоговейно возжигала курительные свечи.

Вслед за тем нюйгуань повела женщин в сад шелковиц. Придворный евнух подал мне серебряный крючок, и я, ступая впереди процессии, первой собрала шелковицу. Следуя моему примеру, так же поступили и жены чиновников. Когда было собрано достаточно шелковицы, церемония завершилась, и все собранное опустили на алтарь. Наконец, придворный евнух отвел нас в червоводню [58], чтобы мы увидели молодых гусениц тутового шелкопряда. После чего мы отправились в женскую часть дворца, чтобы выпить чаю и побеседовать.

Рядом со мной сидела вся родня ванов и сановников – мы все хорошо друг друга знали, поэтому можно было не соблюдать церемонии. Все восторгались моим макияжем и нарядом. Я лишь равнодушно улыбалась, но про смену наряда так ничего и не сказала. В конце концов все же кто-то не выдержал и с любопытством поинтересовался:

– Платье ванфэй отличается от прежних лет. Материал похож на шелк, но это не шелк. Это словно лен, но… не похож и на лен. Мы никогда не видели ничего подобного. Это какое-то редкое подношение?

Тепло улыбнувшись, я ответила:

– Это вовсе не редкое подношение. Просто в этом году у ткачей появилась возможность создать ткань, о которой никто никогда раньше не знал. Мне она очень понравилась, вот я и решила пошить из нее парадное платье.

Все опешили от моих слов – я же заметила в их глазах нескрываемую зависть. Больше всего впечатлилась супруга Инъань-хоу, которая сидела слева от меня. Я развернулась к ней и, улыбнувшись, сказала:

– Если госпоже так понравился этот материал, я прикажу, чтобы и вам отправили немного.

Госпожа Инъань-хоу была вне себя от радости и засы´пала меня словами благодарности. Этот жест заставил остальных девушек теперь яростно завидовать Инъань-хоу.

Три дня спустя ткачи сообщили, что к ним неоднократно обращались женщины из влиятельных домов с просьбой продать им новые шелка. Я же отдала распоряжение: кто бы ни обратился к ним – ни в коем случае никому не продавать новый шелк. Аппетиты начали возрастать, женщины, ведомые любопытством, пытались выяснить, отчего же это такая редкость. Еще десять дней спустя был опубликован указ, в котором, согласно повелению императрицы, запрещалось использовать шелковый газ для летних платьев и всем велено использовать только новые шелка.

В одну ночь столицу наводнили женщины в новых платьях – они с гордостью носили новые ткани, а продажа узорчатого, набивного шелка и похожих тонких тканей уже никого не интересовала.

Вот чего я не ожидала, так это того, что столичных женщин заинтересуют не только новые ткани, но и узор, который я тогда по прихоти нарисовала у себя на лбу. Придворные дамы сочли его очаровательным.

Весенним ясным и солнечным днем я сидела на крытой галерее, перебирая струны гуциня, и думала о брате.

А-Юэ подошла ко мне и тихо сказала:

– Рабыня исполнила приказ ванфэй и передала одежду и украшения во дворец Цзинлинь. Госпожа Су с благодарностью приняла подарки и была очень тронута. Она попросила рабыню передать ванфэй сообщение, что хотела бы выразить признательность лично.

Я равнодушно ответила:

– Не нужно. Продолжай заниматься своими делами. Если что-то понадобится, я сразу сообщу.

– Слушаюсь. Рабыня понимает.

Но А-Юэ не спешила уходить. Она нерешительно поджала губы, но не сразу смогла найти в себе силы заговорить. Сохраняя спокойствие, я опустила голову, ведя пальцами по струнам, как вдруг служанка тихо произнесла:

– Рабыня видела маленькую цзюньчжу. С ней как будто что-то не так.

– Маленькая цзюньчжу? Что с ней не так?

Я замерла. Поначалу я думала, что это Цзинь-эр решила снова надавить на жалость, но, оказывается, с девочкой в самом деле было что-то не так.

Нахмурившись, А-Юэ сказала:

– Госпожа Су говорила, что маленькая цзюньчжу простыла, и запретила навещать ее. Рабыня подумала, что ванфэй будет тревожиться, поэтому настояла и взглянула на цзюньчжу…

– И что ты узнала? – нахмурилась я.

Смутившись, она нерешительно ответила:

– Рабыня думает, что глаза маленькой цзюньчжу слепы…

Я была так потрясена услышанным, что немедленно встала, вызвала лекаря и велела немедленно ехать во дворец Цзинлинь. С тех пор как я запретила Цзинь-эр покидать дворец, я больше не навещала ее и ее дочь также не видела. Я думала о ее словах и поступке в тот день – от этого у меня сердце становилось каменным. Она больше не была той Цзинь-эр, которую я знала. Теперь в моих глазах она была незнакомой мне госпожой Су. Что до того, как складывались ее отношения с Цзыданем, – я этого никогда знать не хотела и не захочу.

Когда я доехала до дворца Цзинлинь, Цзинь-эр вышла поприветствовать меня. Похоже, она не ожидала моего внезапного визита. Выражение ее лица было отстраненным и взволнованным. Говорить мне с ней совершенно не хотелось, поэтому я сразу заявила, что хочу увидеть цзюньчжу, и приказала вынести ее ко мне. Лицо Цзинь-эр тут же изменилось, она поспешила ответить:

– Она только уснула, не нужно будить ее!

Я нахмурилась, глядя на Цзинь-эр.

– Я услышала, что маленькая цзюньчжу простыла, поэтому отправила к ней императорского лекаря. Девочка была больна уже столько дней, отчего же госпожа еще ни разу не вызвала лекаря?

Лицо Цзинь-эр побелело. Опустив голову, она ничего не ответила, лишь крепко сжала пальцы в кулаки. Я заметила перемены на ее лице, и мои подозрения только усилились. Только я открыла рот, как увидела, как из внутренних покоев выходит кормилица с девочкой на руках.

Цзинь-эр подошла к ней и хотела взять ребенка на руки, но А-Юэ остановила ее. Кормилица поднесла малышку ко мне. На мгновение растерявшись, я протянула руки и робко взяла девочку на руки. Я впервые держала на руках ребенка Цзыданя. Стоило только подумать о том, что в жилах этой крошки течет кровь Цзыданя, я даже не знала – радоваться или грустить… Цзыдань оставил огромный шрам на моем сердце.

У малышки на моих руках было нежное, милое личико, а во сне она походила на нераскрывшийся бутон лотоса. Спокойно глядя на нее, я почувствовала мягкость в сердце. Не сдержавшись, я коснулась ее розовой щечки кончиками пальцев. Ее маленький рот чуть напрягся, она издала тихий звук и медленно открыла глазки. Из-под тонких ресничек на меня оцепенело уставилась пара больших глаз. Глазные яблоки оставались неподвижны, а зрачки, что должны быть чернее туши, покрывала серая пелена.

Когда девочка поняла, что находится в чужих руках, тут же разрыдалась и начала дергаться, пытаясь найти свою мать. Глаза ее по-прежнему не двигались.

Я подняла голову и взглянула на Цзинь-эр, мои руки и ноги знобило от пронесшегося по ним холодка, у меня не было сил сказать хоть слово – очевидно, что маленькая цзюньчжу ослепла, а ее мать все это время держала рот на замке, не говоря о том, чтобы вызвать императорского лекаря и помочь ей!

– Лекарь Сунь, вы уверены? – холодно спросила я, глядя на стоящего на коленях старика.

Во внутренних покоях была гробовая тишина, слуги удалились, кормилица унесла маленькую скандалистку. Внутри остались только я, моя служанка и придворный лекарь. Лекарь Сунь – старик с огромным опытом. Чего он только не повидал во время своей практики. Однако в этот момент он застыл, упираясь лбом в пол, а лицо его было пепельным.

– Ум ванфэй – точно чистое зеркало [59], презренный слуга глуп, но сложно не понять такие простые симптомы! Глаза маленькой цзюньчжу обжег неведомый яд, который добавили в ее лекарство, отчего глаза ее ослепли!

Голос старого лекаря дрожал от негодования – подобная жестокость поражает! Кто мог додуматься так навредить девочке, которой и года от роду не исполнилось?!

– Известно, что это может быть за яд? Есть шансы излечить ее? – От злости я скрежетала зубами, сердце мое обуяло бушующее пламя гнева.

Борода лекаря Суня чуть задрожала.

– Известно, что это за яд, – это белый порошок Минши. Последствия отравления им крайне ужасны!

Как я поняла, порошок этот нужно растирать с водой и капать его ежедневно – к потере зрения он приводит не сразу. К счастью, нам удалось обнаружить это достаточно рано, поэтому была слабая надежда, что зрение вернется к маленькой цзюньчжу. Однако, даже если получится излечить ее, полностью зрение ей вернуть не удастся. Я молча отвернулась и, взмахнув рукавом, сбросила чайную чашку со стола.

Белый порошок Минши – довольно распространенный во дворце. Ежедневно его смешивают с благовониями, чтобы избавиться от москитов. Он имеет приятный аромат, не ядовит, когда горит. Несмотря на то что он опасен для насекомых, для человека он безвреден. Однако кто бы мог подумать, что если развести этот порошок в воде и закапать в глаза, то можно лишить человека зрения! Даже кровопролитная война на границах не приводила меня в такой ужас, как этот нечеловеческий поступок!

Кто так возненавидел маленькую цзюньчжу, что осмелился на такой ужасный поступок в хорошо охраняемом дворце Цзинлинь?! Кто посмел причинить вред дочери Цзыданя прямо у меня перед носом?!

– Сюда! – Я холодно обернулась и, чеканя каждое слово, сказала: – Немедленно опечатать дворец Цзинлинь! Все, кто посмеет приблизиться к маленькой цзюньчжу, будут немедленно наказаны и брошены в тюрьму!

Страже, служанкам и слугам дворца Цзинлинь сделали выговор. Няни и кормилицы, которые присматривали за маленькой цзюньчжу, стояли перед дворцом на коленях – каждую допросили и также сделали выговоры. Из-за стен доносились вопли и крики – звуки эти резали сердце острее ножа. Все прекрасно знали, какими методами пользуется Министерство наказаний, – страшнее смерти оказаться у них в руках.

Я сидела с прямой спиной на стуле и молча, холодно смотрела на стоящую передо мной женщину. Неужели эта госпожа с растрепанными волосами, у которой непонятно что происходит в голове, – та самая Цзинь-эр, которая росла со мной и была мне как сестра?

Она стояла передо мной дольше прогоревшей палочки благовоний [60] и за все это время не проронила ни звука – точно язык проглотила. Что же произошло с ней после моего похищения в Хуэйчжоу? Как та обворожительная девочка с очаровательной улыбкой превратилась в эту женщину?

Я просто молча смотрела на нее и не задавала никаких вопросов. Уж лучше служанки снаружи признаются в своих злодеяниях, чем оправдаются мои подозрения. Крики снаружи постепенно становились тише. Лицо Цзинь-эр белело на глазах, ее трясло, но она продолжала хранить молчание. Через мгновение появилась Сюй-момо [61] из Министерства наказаний.

– Докладываю ванфэй – кормилица Юань, служанки Цайхуань и Юньчжу сознались. Их признание записано здесь. Прошу ванфэй ознакомиться с ним!

Цзинь-эр вздрогнула и резко подняла голову, встретившись со мной взглядами. Тело ее будто в тот же миг лишилось костей и мышц. А-Юэ приняла признание, протянула мне с опущенной головой, а затем молча отошла в сторону. Комнату наполнил едва заметный свежий аромат трав. От тонкого листочка бумаги, на который я смотрела, у меня все внутри похолодело и руки задрожали.

Кормилица призналась, что маленькая цзюньчжу спала вместе с госпожой Су, а та никого к ней не подпускала. Каждую ночь госпожа Су рыдала во весь голос, только после засыпала.

Цайхуань призналась, что больше месяца назад госпожа Су жаловалась на комаров, поэтому попросила белый порошок Минши.

Юньчжу призналась, что видела странные изменения в глазах маленькой цзюньчжу, но госпожа Су утверждала, что все в порядке, и запретила говорить об этом.

Перечитав все это несколько раз, я не выдержала и швырнула тонкий лист бумаги в Су Цзинь-эр. У меня перехватило дыхание и не было сил говорить. Цзинь-эр дрожащими руками взяла признание и взглянула на него – плечи ее дернулись, и она села на пол.

Я холодно спросила:

– Значит, это ты?..

Цзинь-эр оцепенело кивнула.

Я схватила чашу со стола и со всей силы кинула прямо в нее.

– Чудовище!

Фарфоровая чаша попала в голову и разбилась. Жидкость расплескалась по ее платью, а осколки оцарапали лоб. Струйка крови потекла по ее бледной щеке. А-Юэ тут же опустилась на колени и молила меня взять себя в руки.

– Как такая тварь, как ты, может быть матерью дочери Цзыданя?! – Я была вне себя от гнева, слова давались мне с огромным трудом.

Цзинь-эр медленно подняла голову – белки ее глаз налились кровью и контрастировали с залитыми кровью щеками, что выглядело пугающе.

– Наша ли она дочь?! – Вдруг она во весь голос расхохоталась. – Если бы! Пусть я и дала ей жизнь, но она – семя зла [62]! Девочка, которая будет страдать так же, как я!

Семя зла – эти два слова обожгли меня, как языки пламени от факела. Я резко встала – тело мое было холоднее льда.

– Как ты ее назвала?!

Продолжая горько смеяться, Цзинь-эр ответила:

– Я сказала, что она – семя зла! Такое же семя, как и я!

Я судорожно выдохнула, ноги мои подкосились.

Цзинь-эр – внебрачная дочь одной танцовщицы из придворной школы актеров и музыкантов. Она не знала, кто был ее отец, пока не скончалась ее мать. Такие дети в подобных школах – обычное явление. Мальчиков обычно отдают, а девочек оставляют. Повзрослев, они становятся либо музыкантами, либо их берут на работу в качестве служанок для высокопоставленных сановников. Цзинь-эр очень повезло – когда ей исполнилось семь, ее случайно заметила тетя Сюй. Она сжалилась над ней и забрала с собой в качестве служанки.

Сейчас она сказала, что ее дочь – семя зла, как и она сама. Я глядела на нее, тело мое трясло, а в голове крутились бесконечные сомнения и вопросы. Наконец, взяв себя в руки, я спросила:

– Цзинь-эр, скажи, что произошло после того, как нас разделили в Хуэйчжоу?

Уголки ее рта чуть дернулись, зрачки сузились. Горько улыбнувшись, она спросила:

– Цзюньчжу в самом деле хочет это знать?

Я встала, подошла к ней, достала шелковый платок и утерла кровь с ее лба.

– Встань и говори.

Она как будто не услышала меня и продолжила стоять на коленях. Схватив меня за рукав и подняв голову, она сказала:

– Его высочество приказал мне забыть об этом и никому не говорить… Однако, если цзюньчжу желает знать, Цзинь-эр не вправе скрывать это!

От ее улыбки мне стало не по себе. Вырвав рукав из ее пальцев, я сказала:

– Цзинь-эр, встань.

– Помните, как вы спросили у меня, что я хочу на свой пятнадцатый день рождения?

Она пристально смотрела на меня. Мы в то время уже жили в Хуэйчжоу, и я дала ей слово, что на пятнадцатилетие исполню любое ее желание. Тогда она отказывалась от моего предложения и говорила, что все ее желания уже исполнены. А я подумала, что она просто еще ребенок и многого не понимает.

Цзинь-эр слабо улыбнулась и продолжила:

– Тогда я всем сердцем весь век хотела служить его высочеству.

Я растерянно смотрела на нее, затем закрыла глаза и беззвучно вздохнула.

В те славные годы она преданно служила мне, никто особо не замечал ее существования. В мире между мной и Цзыданем она была лишь едва заметным украшением. Вот только мы забыли, что она тоже взрослеет, и, как молодая девушка, имеет право на любовь.

В тот день, когда меня похитили в Хуэйчжоу, она не знала, жива я или мертва. Она так перепугалась, что хотела как можно скорее сообщить об этом Цзыданю. Вот только она боялась, что, если Цзыдань узнает о моей кончине, он не сможет этого пережить. Она чувствовала, что в эти тяжелые времена с ним должен быть кто-то рядом, поэтому бежала прямо к нему. Одинокая хрупкая девушка из Хуэйчжоу решила пересечь тысячи ли до самой усыпальницы… Вспоминая, какой хрупкой была Цзинь-эр, я поражалась – откуда в ней было тогда столько смелости?

В тот год Цзыданя еще не заключили в тюрьму. Да, он был очень далеко, но на свободе. Когда Цзинь-эр рассказывала об этом, выражение ее лица оставалось грустным, но бесконечно нежным.

– Я добралась до усыпальницы и действительно увидела его. Я не ожидала, что, когда он увидит меня, он так обрадуется! Он был так счастлив, что заплакал.

Ее глаза засверкали – она словно вернулась в тот день, когда воссоединилась с Цзыданем.

– Когда я увидела, как он счастлив, мне не хватило сил сообщить ему плохие новости. Тогда я не знаю, почему решилась на это, но в итоге я обманула его… Я просто хотела на время скрыть это, чтобы он не грустил… Я сказала, что меня послала цзюньчжу служить его высочеству и впредь оставаться с ним. Он поверил мне без всяких сомнений. Императорская усыпальница далеко, и мало кто доезжал дотуда. Только через три месяца мы узнали, что цзюньчжу избежала опасности. Его высочество понял, что я солгала, но не обвинил меня. Тогда я и решила остаться с ним до конца своей жизни. Когда его заключили в тюрьму, я не отходила от него. С ним была только я одна…

Цзинь-эр говорила спокойно, с милой улыбкой на губах, погрузившись с головой в воспоминания, которые принадлежали только ей и Цзыданю.

– Я думала, что вся наша жизнь будет такой. Я буду с ним, а он – со мной. Что мы останемся вдвоем в усыпальнице до конца наших дней… – Вдруг голос Цзинь-эр дрогнул и изменился – ей словно сдавили горло. – Впоследствии его перевели в одиночное содержание под стражей, и мне запретили быть с ним рядом. Я жила одна и лишь тайком могла навещать его раз в день. Однажды ночью ко мне в покои вломился пьяный солдат…

Цзинь-эр лишилась дара речи и не могла продолжать – а я больше не могла слушать. В голове моей гудело, а сердце сжималось от невыносимой боли. Цзыдань… Годы его заточения были ужасны, он перенес такое унижение! Даже его наложницу изнасиловал пьяный солдат!

– Что было после? – Я закрыла глаза, стараясь перетерпеть боль в сердце. – Где сейчас этот солдат?

Цзинь-эр холодно сказала:

– Мертв. Этого маньцзы [63] казнил генерал Сун.

– Маньцзы? И Сун Хуайэнь знал об этом? – удивленно спросила я.

– Знал. – Цзинь-эр слабо улыбнулась. – Генерал Сун – хороший человек, он уважает его высочество. Вот только я ненавижу императорскую гвардию… После того инцидента генерал Сун отозвал гвардию и заменил своими солдатами. Тогда я больше ни о чем не переживала.

Как я поняла, она говорила о первом отряде императорских гвардейцев, которых послала моя тетя. Они просто сидели на государственных хлебах и лодырничали. Среди них в самом деле было много маньцзы… Тогда император Чжэ-цзун отобрал в число императорских гвардейцев самых выдающихся воинов всех кровей, создав самые странные отряды. С тех пор в гвардии служили солдаты смешанных кровей – от северных до южных инородцев. Люди эти с давних пор жили в столице и связывались браком с коренными жителями. Даже их язык уже ничем не отличался от языка ханьцев [64].

Как жаль, что Сун Хуайэнь ни о чем мне не рассказал.

Цзинь-эр сказала дрожащим голосом:

– Я думала, что буду носить это с собой до самой смерти, что никогда не расскажу об этом его высочеству, но… мне пришлось…

Я предвидела, что так история и повернется. Мне было невыносимо слушать этот рассказ из ее уст.

– Значит, Цзыдань потребовал родить ребенка?

Цзинь-эр закрыла лицо, от волнения у нее перехватило дыхание.

– Его высочество сказал, что в этом нет ничего плохого. – Она вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на меня. – Как можно так вести себя с таким милосердным человеком?! Все унижают его, оскорбляют. Даже вы обманули его ожидания! Когда вы вышли замуж за облеченного властью влиятельного Юйчжан-вана, вы в тот же день позабыли о его высочестве третьем принце! Знаете ли вы, что он днями и ночами в усыпальнице думал о вас? Он думает о вас ежечасно! Так же, как я думаю о нем. Вот только обо мне он думает как о служанке, а не как о своей женщине!.. Даже имея социальное положение, в его глазах я все равно никто!

Взгляд ее резал острее ножа, каждое слово врезалось мне в сердце.

– Он называет нашу дочь А-Бао. Даже на нашей дочери лежит ваша тень! Юйчжан-ванфэй, почему вы так одержимы им? Бессердечная женщина, которая толкнула его на верную погибель! Он ни на день не забывает о вас – вы не заслуживаете этого!

Чем больше она говорила, тем злее становилась, выражение ее лица постепенно менялось, она походила на сумасшедшую. Слуги схватили ее, но она всеми силами пыталась добраться до меня. Я молча слушала ее ругань – меня переполняла печаль. Я встала и холодно задала ей последний вопрос:

– У твоей дочери глаза варвара. Когда она вырастет, этого будет не скрыть. Поэтому ты решила выжечь ей глаза?

Ее как будто избивали без устали. Она задрожала с такой силой, что не могла говорить. С тихим вздохом Цзинь-эр лишилась чувств.

Когда эта история расползется по дворцу, репутация Цзыданя будет полностью уничтожена, а за ним – и весь императорский род. Если бы на моем месте была тетя, она без колебаний казнила бы Цзинь-эр, дочь, всех их слуг и навсегда бы сокрыла эту тайну под землей. Однако, глядя на это бедное дитя, на Цзинь-эр, я не могла пойти на столь безжалостный поступок.

На следующий день пять служанок из дворца Цзинлинь, которые были в курсе всех событий, были казнены. Маленькую цзюньчжу передали на попечение заботливых и надежных людей во дворец Юнъань. Семью Су за нарушение правил дворца изгнали и сослали в Цыань-сы, чтобы они как следует обдумали все свои ошибки. Им запрещалось покидать храм до конца жизни.

Нет конца печали

Когда войска переправились через реку, то начали стремительное продвижение на юг, уничтожая противника как с суши, так и с воды. Армия мятежников была вынуждена отступить к северу, к Ичжоу, где их с двух сторон окружили две крупные армии. Бежать было некуда, и между повстанцами началась грызня. Самоуверенный Цзиньань-ван никогда прежде не вступал в войну с императорским двором и поэтому попытался захватить Цзылюя в плен, требуя у Сяо Ци капитуляцию в обмен на жизнь его высочества. Когда внутренние беспорядки набрали силу, Цзиньань-ван среди ночи совершил нападение на загородный дворец его высочества, застал его врасплох и попытался убить. Цзылюй в сопровождении бесстрашных солдат бежал и обратился к войскам Чэнхуэй-вана, который собрал все силы для контрнаступления.

Сражение длилось весь день и всю ночь. Цзиньань-ван был отличным стратегом, но храбрость Чэнхуэй-вана оказалась сильнее. Более того, повстанцы устроили беспорядки, что также сказалось на ходе сражения. Чтобы сберечь боевой дух армии, ванам Цзяннани вместе с Цзяньчжан-ваном оставалось только как можно скорее назначить Цзылюя правителем. Ичжоу назначили столицей, кое-как возвели парадный помост для большого жертвоприношения небу и официально объявили Цзылюя правителем южных земель.

Когда эта новость долетела до столицы, полный гражданскими и военными чиновниками двор был в ярости. Цзылюй провозгласил себя правителем и теперь официально считался узурпатором трона. Сяо Ци ждал только этого момента, чтобы полностью истребить мятежников в Цзяннани.

На следующий день вышел высочайший указ, в котором говорилось, что ваны Цзяннани узурпировали власть и замыслили восстание против императора. Согласно высочайшему повелению, войска должны были немедленно отправиться на юг и подавить мятеж. Ванов и всех их сообщников, вне зависимости от статуса и звания, – казнить на месте.

Под конец весны, в самом начале лета, после полудня уже было довольно жарко. Бамбуковые шторки были наполовину опущены, не пуская палящие лучи в покои. Дрожащий свет и тени игриво мелькали на поверхности письменного стола.

Я медленно обмахивалась круглым веером из тонкого белого шелка, прижимаясь к плечу Сяо Ци. Немного помахав веером на него, я перевела взгляд, наблюдая, как он читает докладную записку. Только что прибыла весть о разгроме южных повстанцев. Остатки войск Фэнъюань-цзюньвана преследовали до самой Сычуани – бóльшая часть в итоге капитулировала, остальные были уничтожены. Сяо Ци закрыл доклад и едва заметно улыбнулся. На его висках искрились капельки пота. Окончательный исход на юге был ясен как день – совсем скоро Цзылюй будет повержен.

Я едва помнила этого нелюдимого хрупкого молодого человека. Среди трех принцев Цзылун – глуп и безрассуден, а Цзыдань – излишне кроток. Однако Цзыдань, когда ситуация в столице накалилась до предела, отправился на юг, чтобы дать отпор врагу. Даже я не ожидала, что именно он наберется храбрости, чтобы поддержать честь и достоинство императорской фамилии. Если бы он родился не в смутные времена, быть может, стал бы мудрым циньваном, а не непочтительным сыном правителя и предателем, как его сейчас называют в народе. Цзылюй – одной с Цзыданем крови. Если бы ему пришлось рубить голову ближайшему родственнику, как бы он поступил? Но Цзыдань, чьи руки не знали крови, чья доброта была чище нефрита, – именно он сейчас ступал по морям крови и трупов, чтобы достичь самой жестокой цели своей жизни – отрубить голову своему единокровному брату, чтобы положить конец этой войне.

В жаркий летний день по моим костям пробежал холодок. Чем больше теряешь – тем больше ценишь… Я тихо вздохнула, избавилась от нехороших мыслей, достала шелковый платок и утерла капельки пота с висков Сяо Ци. Он поднял голову, улыбнулся мне, затем снова сосредоточился на документе.

– Давай отдохнем немного – потом дочитаешь, – осторожно предложила я.

– Это очень важные дела, их нельзя откладывать. – Он даже головы не поднял, а стопка бумаг под его рукой была похожа на целую гору.

Я беспомощно улыбнулась, отложила веер и взяла несколько документов.

В последнее время приходило больше хороших новостей. Стотысячное войско отправилось в обход вокруг Сицзяна, вышло на торговый путь, миновало пустыню с зыбучими песками и совершило нападение с тыла на столицу туцзюэ, точно острый нож, вонзившийся со спины прямо в сердце врага. Хан туцзюэ еще не набрался сил, чтобы ответить на внезапное нападение. Он почти лишился боевого духа. Наши же войска получили подкрепление, солдаты на пограничной заставе стремились в бой, их боевому духу можно только позавидовать. Они без конца просились на фронт – об этом было больше всего прошений. Глядя на повторяющиеся прошения, я не смогла сдержать улыбку.

– Чему ты так улыбаешься?

Сяо Ци отложил один из докладов, поднял голову, улыбнулся и утянул меня к себе на колени. Я показала ему несколько прошений – и он тоже улыбнулся.

– Еще рано, но долго ждать не придется.

На этом крупном полотне с изображением карты нашей страны на далекой границе скоро вспыхнут новые пожары войны. Наследный принц Хулюй, Хэлань Чжэнь… После этой битвы мы станем врагами или друзьями? Я смотрела на карту, настроение мое постоянно менялось, и я никак не могла понять – испытываю я радость или печаль.

– Война на юге скоро закончится, и Цзыдань вернется в столицу. – Сяо Ци улыбнулся. – Род Су изгнан из столицы, а у дяди императора все еще нет жены. Нужно как можно скорее назначить ему наложницу.

Цзинь-эр проведет остаток своих дней под защитой Будды и огней зеленых масляных ламп – это великая милость, на которую я была способна в ее отношении. Возможно, уйдя от мирской жизни и следуя буддийским заветам, ей и жить станет легче. Самой большой проблемой для меня стала А-Бао – ей нельзя было оставаться во дворце, за матерью она последовать не могла, а Цзыдань был слишком занят, о себе-то с трудом мог позаботиться – я сомневалась, что он найдет время, чтобы воспитывать ребенка. Некоторое время я не могла придумать решение, которое удовлетворило бы потребности девочки, поэтому она временно жила во дворце, пока лечили ее глаза.

Сяо Ци не волновала Цзинь-эр, но о малышке он попросил как следует позаботиться. Однако Сяо Ци сказал, что Цзыданю нужно назначить наложницу – и я понимаю ход его мыслей… Он все еще принимал позицию Цзыданя слишком близко к сердцу, и, возможно, только когда тот женится, все опасения и беспокойства оставят его. Цзыдань много лет находился в заточении в усыпальнице императора и упустил возможность жениться. По сей день у него не было официальной наложницы. Ныне, когда Цзинь-эр отослали из столицы, ему нужна будет рядом женщина, которая сможет позаботиться о нем. Из числа так называемых надежных людей со стороны Сяо Ци – влиятельных сановников или женщин из доверенных семей.

– Цзыдань возвращается в столицу победителем – он сможет выбрать себе самую красивую женщину. Уверен, он будет вне себя от счастья. Но не так просто определить тех, из кого он будет выбирать.

Я притворно осуждающе посмотрела на Сяо Ци и сказала с улыбкой:

– В любом случае спешить некуда. За последние два дня мы видели столько красавиц – в глазах рябит.

Я улыбалась, но сердце без всякой причины сжималось от горечи.

Пальцы Сяо Ци коснулись моих висков, и уши мои вспыхнули от жара.

– Тебе жарко? Посмотри, как вспотела…

Не дожидаясь ответа, он расстегнул воротник и обнажил искрящуюся от пота кожу. Я наклонила голову и опустила глаза, не решаясь смотреть на мужа, стараясь рассеять стоящий перед глазами образ в повседневном платье. Больше Сяо Ци вопросов не задавал – он уверенно справился с завязками моего халата и отбросил его в сторону.

– Прекращай дурачиться! – воскликнула я, уворачиваясь от его руки.

– Ты вся вспотела!.. – Он безжалостно улыбнулся и тут же поднял меня на руки. – Может, мне стоит помочь ванфэй принять ванну?

Над ароматными водами горячего источника клубился туман, медленно покачивались на водной глади лепестки орхидей и маленькие кувшинки. Когда погружаешься в воду, отпадает всякое желание двигаться. Я лениво прислонилась к теплой каменной стене, подняла голову и чуть приоткрыла рот, ожидая, когда Сяо Ци положит в него сладкую вишенку.

Капельки воды застыли на кончиках его густых черных бровей, а влажные волосы были собраны в слабый пучок. В водной дымке чувствовалось неукротимое романтическое очарование… Он смотрел на меня с чарующей улыбкой. Он протянул вишенку к моему рту, но стоило мне приоткрыть губы, как он тут же игриво одергивал руку. Я чуть подалась вперед, поднимая рябь в воде, и, точно хитрая рыба, обхватила мужа, и мы вместе упали в бархатную воду.

Я так смеялась над его смущенным взглядом, что забыла увернуться от его цепких рук, схвативших меня в крепкие объятия…

Колыхались шторы в залитой послеполуденным солнцем спальне, весенние краски дрожали на стенах, лениво текло время…

Чтобы поднять боевой дух победителей на южной границе, императорский двор издал указ о положенной им награде: Цзыданю пожаловали титул Сянь-вана[65], Сун Хуайэня назначили отважным полководцем, а Ху Гуанле стал теперь известен как Увэй-хоу. Все остальные офицеры и солдаты были повышены в должности и получили щедрые подарки из золота и серебра.

Цзыдань теперь не только императорский дядя, но еще и носил титул вана. Раньше он жил во дворце как простой принц, но теперь, когда он стал ваном, ему, согласно дворцовым правилам, должны были выделить отдельный дворец.

Секретарь ведомства по восстановлению строений выбрал несколько давно заброшенных дворцов в пригороде столицы и сообщил, что готов перестроить один из них под дворец. Однако, ко всеобщему удивлению, Сяо Ци издал приказ, чтобы у Цзыданя был самый дорогой и изысканный дворец – Чжиюань. После больших строительных работ Цзыданю достался настолько роскошный дворец, что ему завидовали все ваны и сыновья из знатных родов столицы.

Когда Сяо Ци отправил Цзыданя на войну, все думали, что Сяо Ци просто использовал его, чтобы убить противника взятым взаймы ножом, дабы устранить грядущие бедствия. К сожалению, не все поняли истинные намерения и методы Сяо Ци.

Своей железной рукой Сяо Ци подавил мятежников в Цзяннани, уничтожив еще одну ветвь царствующего дома, – но это не значило, что он до конца оборвал влияние императорской родни. В столице ли, в Цзяннани ли влияние императорской родни и ванов настолько укоренилось, что их всех просто невозможно истребить. Когда политика двора стабилизируется и укрепится, успокоятся и человеческие сердца, никому не придется полагаться на влияние людей за пределами столицы. В данный момент доброта Сяо Ци к Цзыданю подобна успокоительной пилюле для всей императорской родни.

С тех пор как во дворце прошел слух, что из влиятельных домов будет выбрана красавица, положенная Цзыданю в наложницы, начались жаркие споры. Всем главам влиятельных домов стало любопытно, к чему это приведет.

Я застыла перед давно покрывшимися пылью воротами дворца Чжиюань. Этот роскошный дворец был возведен лучшими мастерами своего времени. Одна из его сторон выходит на склон горы Цзычэнь, другая – к озеру Цуйвэй, а главный вход смотрит прямо на Запретный город.

Несколько лет назад дворец этот носил другое название, пока император Чэнцзун не пожаловал его матери Цзыданя, Се-фэй, фаворитке дворца царских жен. Поскольку в ее девичьей фамилии был иероглиф «Чжи», с тех пор дворец и переименовали в Чжиюань. Се-фэй с рождения отличалась мягким нравом и слабым здоровьем, ей непросто было жить во дворце. В тот же год с молчаливого согласия императора Чэнцзуна она переехала сюда, чтобы поправить здоровье. Долгое время она не возвращалась во дворец, что очень не нравилось тете и вызвало большой конфликт при дворе. Она вернулась, и ее начала снедать тоска. Через полгода она скончалась от болезни. С тех пор дворец Чжиюань простаивал под ветрами и дождями, под палящим зноем и растительностью. Годами дворец пустовал и проседал…

Когда я вспоминала о прошлом, сердце мое сжималось от боли. Казалось, что все это происходило в прошлой жизни.

– Ванфэй, – мягкий голос А-Юэ вернул меня в реальность.

Стоя на восстановленных нефритовых ступенях, я подняла глаза и уставилась на три ярко-золотых иероглифа: «Резиденция Сянь-вана». Я обернулась и слегка улыбнулась дамам позади меня:

– После стольких усилий резиденция Сянь-вана наконец восстановлена. Сегодня я приглашаю вас пройти внутрь, насладиться садом и взглянуть на работы известных мастеров.

Гости осыпали дворец восторженными комментариями. Превосходные пейзажи поражали своим великолепием, а творческие замыслы приводили в нескрываемый восторг.

Перед глазами мелькали сцены из прошлого. Пока я ступала по коридорам, время будто возвращало меня в минувшие дни. Когда-то тут жила Се-фэй, это были ее любимые места. Но сейчас она нашла покой в лучшем мире.

Я молча опустила голову – сердце мое снедала печаль. Услышав позади себя звонкий смех, я обернулась и увидела группу женщин – молодых красавиц, чьи волосы были чернее туши, – они шутили и весело смеялись. Стоящая рядом со мной супруга Инъань-хоу проследила за моим взглядом, улыбнулась и сказала:

– Мои дочери совершенно от рук отбились. Прошу ванфэй простить за это.

Я улыбнулась, отвела взгляд и ничего не сказала.

Эти девушки, возможно, скоро будут бороться за титул ванфэй, поэтому сегодня им разрешили также посетить дворец. Пройдясь еще немного по саду, я почувствовала легкую усталость. А-Юэ тут же это заметила и сказала:

– В павильоне на воде прохладно. Ванфэй и остальные могут немного отдохнуть там, насладиться прохладой и цветами лотоса.

Я кивнула, улыбнулась и вместе с остальными вступила в павильон.

В начале лета густые тени игриво дрожали на стенах павильона, а кожу ласкал приятный ветерок. Издалека раздавалась песня иволги, а от покачивающихся на ветру одежд доносились тонкие ароматы незримых цветов. Красавицы из знатных родов – дочери ванов, одна прекраснее и нежнее другой, – глядя на них, глаза слепли от красоты. Когда-то и я была такой же беззаботной.

Порыв свежего ветерка колыхнул волосы на моих висках. Я подняла руку, чтобы убрать их и ненароком заметила женщину в бледно-лиловом платье, что одиноко стояла у перил. Ее нежный силуэт особенно выделялся среди ярких цветов.

Девушка стояла, глядя на искрящуюся воду с отстраненным выражением лица, – она была погружена в свои мысли. Я задержала взгляд на ее утонченной фигуре. Я раньше видела ее лишь раз – на вечернем пиру, однако, не знаю почему, мне казалось, что мы знакомы очень давно и что мы – хорошие друзья. Что-то дернуло струны моей души, и я решила подойти к ней. Слабо улыбнувшись, я спросила:

– Тебе нравятся эти цветы?

Гу Цайвэй испуганно вздрогнула, обернулась и тут же поспешила поклониться, сложив руки в знак приветствия. Я улыбнулась и сказала:

– Только здесь растет так много цветов, сейчас как раз сезон. Почти наверняка уже все цветы распустились. Очень красиво.

– Да. Пейзажи на юге в самом деле прекрасны. – Гу Цайвэй опустила голову, голос ее был очень мягким и приятным, а щеки слегка заалели, когда ее губы тронула нежная улыбка.

Я невозмутимо окинула ее взглядом, затем отвернулась и посмотрела на озеро. Растягивая звуки, я сказала:

– Будь же милостив, владыка, и назначь свиданья час [66]…

Щеки Гу Цайвэй заалели, и она прикусила губу, ничего не ответив. Я видела ее насквозь, я понимала ее чувства и мысли. Она смотрела вдаль и думала о моем брате, который был сейчас далеко на юге, в Цзяннани.

Очень жаль, что лишь немногие в этом мире выходят замуж за тех, кого любят всем своим сердцем. Так и ее любовная тоска растекалась, подобно потоку вод. К сожалению, согласно статусу брата, он не сможет жениться на женщине из семьи, находящейся на грани исчезновения. Даже если бы у нее был хоть малейший шанс, я сомневалась, что брат захочет снова жениться. Старые раны до сих пор терзали его. Мир жесток к тем, кто не может разминуться чувствами с самой первой, самой сильной любовью.

Гу Цайвэй еще ниже склонила голову. Я больше не могла смотреть на нее. Тихо вздохнув, я отвела взгляд и сказала:

– Как бы прекрасны ни были цветы, в конечном счете нам ничего не остается, только плыть по воле волн и течений [67]. Лучше радоваться и ценить то, что имеешь, нежели разочароваться из-за пустяков.

Она подняла голову и уставилась на меня – ее прекрасные глаза вдруг потускнели, точно звезды скрылись за темными облаками. Она – женщина проницательная. Сердце мое сжалось от жалости к ней, и я нежно похлопала ее по руке.

Ни одна из девушек не привлекла моего внимания, за исключением Гу Цайвэй. Вот только сердце ее уже было занято.

Я подняла со стола список, затем взглянула на горящую свечу и на мгновение забылась – вероятно, в моих глазах Цзыдань слишком идеальный. Белый, яркий, как месяц. Никто в мире не сможет сравниться с ним. А быть может, я просто слишком эгоистична – берегла старые чувства и ни с кем не хотела делить их. Временами я спрашивала у своей совести и о Цзинь-эр. Только вспомнив о ней, я невольно подумала о глазках маленькой цзюньчжу и расстроилась еще больше. Я встала из-за стола и медленно направилась к двери. Заметив, что уже поздно и снаружи темно, А-Юэ остановила меня.

– Ванфэй, вам стоит поужинать. Ван-е еще занят своими делами и нескоро вернется домой. Нужно еще немного подождать его.

Вот только аппетита у меня совсем не было, и настроение было очень грустным. Отвернувшись от служанок, я опустилась на парчовую лежанку, откинулась на спинку и лениво взяла в руки книгу. Сонливость медленно накатывала на меня. Я как будто плыла в облаках, окруженная дымкой. На мгновение я даже не поняла, где нахожусь. Оглядываясь, я вдруг увидела свою мать в ярком одеянии бессмертных из радуги и перьев [68]. Она улыбнулась мне – выражение ее лица было спокойным и благородным. Не в силах расстаться с ее образом, я открыла рот, чтобы позвать ее, но ни звука не сорвалось с моих губ. Вдруг ветер подхватил пестрые одежды моей матери, она поплыла в воздухе и медленно исчезла.

– Мама! – вскрикнула я и тут же проснулась.

Бамбуковые шторы были опущены, а сверху чуть покачивалась легкая ткань. Я и не заметила, как оказалась в постели.

Вдруг чья-то рука отдернула полог над кроватью, и за ним показалось встревоженное лицо Сяо Ци.

– Что случилось? Ты же хорошо спала.

– Мне приснилась моя мать… – Я растерянно смотрела на мужа. Сложно было передать, что я сейчас чувствовала в своем сердце. Казалось, что я еще была в том сне.

– Ты скучаешь по ней. Сходи завтра в Цыань-сы, навести ее.

Взяв лежащий у кровати халат, Сяо Ци накинул его на меня, затем опустился, чтобы помочь мне обуться.

– Ты так глубоко спала, поэтому я не будил тебя. Ты, должно быть, проголодалась, верно?

Помогая мне встать с постели, он велел подать ужин. Лениво прижимаясь к его плечу, я невольно скосила на него глаза. Кажется, я давно не видела его таким счастливым.

– Чему ты так рад?

Он мягко улыбнулся и сказал:

– Сегодня мы схватили Хуланя. Живым.

Принц Хулань – самый любимый сын хана туцзюэ, известный как «первый воин туцзюэ», злейший враг Хэлань Чжэня.

Схватить Хуланя живым – это все равно что сломать хану туцзюэ руку. Разумеется, можно представить себе огромное потрясение для боевого духа вражеской армии. Его пленение – это тяжелый удар. Однако, что еще более важно, Хуланя схватили живым. Теперь он – самый мощный козырь в наших руках для сдерживания Хэлань Чжэня. Если Хулань будет жить, даже если Хэлань Чжэнь взойдет на трон, он ни дня не проживет в спокойствии. В случае, если Хэлань Чжэнь нарушит свое слово, мы просто заключим союз с Хуланем, и тогда он окажется между молотом и наковальней.

Я до сих пор помню, как в Ниншо Сяо Ци объединился с Хуланем, чтобы поставить Хэлань Чжэня в неловкое положение. Но они отпустили его – он вернулся к туцзюэ и стал самой мощной фигурой, угрожающей существованию Хуланя. Мне впору восхищаться дальновидностью Сяо Ци и сокрушаться о том, что в этом мире не существует постоянных союзников и врагов.

Новость действительно оказалась очень хорошей. Я все не притрагивалась к еде и без устали расспрашивала Сяо Ци, как им удалось поймать Хуланя.

Генерал Цзяньу – Сюй Цзинхуэй – повел за собой три тысячи солдат и кавалеристов и в дальнейшем использовал их как приманку. Рискуя не только своей жизнью, но и жизнями солдат, он увел за собой восьмитысячную кавалерию во главе с принцем Хуланем, а затем гнал их по пустыне, попеременно атакуя и отступая, пока не заманил их в ловушку в горной долине Ляоцзыюй. Там, в засаде, врага поджидали три тысячи лучников и две тысячи тяжеловооруженной пехоты, перекрывшей вход в долину и заблокировавшей туцзюэ. Сюй Цзинхуэй повел часть войск обратно, а авангард кавалерии пробил вражескую формацию, как гром, поразив боевой дух врага в самое сердце. Пехотинцы сбросили доспехи и ворвались во вражеский строй с мечами и топорами, атакуя в лоб. Битва при Ляоцзыюй длилась с полудня до заката. Сюй Цзинхуэй получил восемь тяжелых ранений. Более двух тысяч его солдат были убиты и ранены, а из восьми тысяч кавалеристов туцзюэ осталась еще половина. Во время сражения Сюй Цзинхуэй отрубил Хуланю руку – он упал с лошади, и его немедленно схватили.

Вражеские солдаты тут же бросили оружие и сдались. Немногим удалось бежать – их было меньше тысячи человек, – они вернулись в лагерь, чтобы доложить об исходе битвы.

Сяо Ци рассказывал об этом совершенно будничным тоном, но сцены кровавой бойни сменялись перед моими глазами одна за другой – эта история изрядно напугала слушателя. У меня перехватило дыхание, а ладошки покрылись слоем холодного пота. Глубоко вздохнув, стараясь вернуть самообладание, я сказала:

– Сюй Цзинхуэй – точно небожитель. Он получил восемь тяжелых ранений, но смог обезвредить врага и сбросить его с лошади!

Сяо Ци засмеялся и сказал:

– Он в самом деле храбрый полководец! У меня в подчинении не только Сюй Цзинхуэй отличается такими навыками!

Серебристый лунный свет отражался на его сияющем от гордости лице, его решительный профиль будто покрыл тонкий слой инея, а свернувшийся дракон на его великолепном халате словно был готов ринуться в небо, чтобы нанести сокрушительный удар по врагу. У меня снова появилось обманчивое ощущение, что я вернулась в тот день, когда глядела на войска Сяо Ци с высоты города. Я росла среди приветливых господ и слуг императорского двора, но с возрастом привычки меняются, и сейчас пожары войны перестали быть для меня чем-то незнакомым. Я почти забыла о страхе, который испытывала, когда впервые оказалась на грани между жизнью и смертью. Я помнила трепет, когда видела, как мой муж идет через горы мечей и море крови. Человек, о котором говорят, что он – асур, вышедший из пруда крови, медленно ступающий к воротам обители богов среди девяти небес.

Ночь выдалась без снов, но я несколько раз просыпалась от тревоги. Я ворочалась до самого рассвета, и только потом смогла погрузиться в глубокий сон. Я открыла глаза, когда пробила пятая стража [69].

Вдруг снаружи раздались шаги. Дежурный слуга опустился на колени и доложил дрожащим голосом:

– Докладываю ван-е и ванфэй – вас немедленно ждут в Цыань-сы.

Я испуганно села на постели, у меня перехватило дыхание и сердце сжалось от боли. Не успела я заговорить, как Сяо Ци отдернул полог и спросил:

– Что произошло в Цыань-сы?

– Прошлой ночью в третью ночную стражу [70] скончалась старшая принцесса Цзиньминь.

Матушка мирно скончалась. Она прогуливалась по саду в нижнем белом платье и матерчатых чулках, не тронутая пылью мирской суеты. Легла на лежанку из сандалового дерева и прикрыла глаза. Она как будто решила вздремнуть в полуденную пору, и любой шорох мог разбудить ее.

– Старшая принцесса никогда не ложилась спать так поздно. С наступлением ночи она стояла в саду и глядела на юг. Затем вернулась в свою комнату и долго читала священные тексты. Рабыня уговаривала ее лечь спать, но она сказала, что должна прочитать тот текст девять раз ради здоровья маленькой цзюньчжу, и ни на один раз меньше.

Тетя Сюй молча взяла четки моей матери, и слезы потекли из ее глаз.

– Старшая принцесса, должно быть, знала, что пришло ее время…

Я молча опустилась перед телом матери и коснулась крошечной складки на краю ее одежды, боясь, что любое мое неловкое движение потревожит ее сон.

Где было синее море, там ныне тутовые рощи, тронули невзгоды красоту ее лица, и погас небесный аромат. Свет и слава, чистые и яркие, точно светящийся изнутри нефрит, померкли.

Моя матушка – истинная золотая ветвь и яшмовый лист [71], ей дóлжно было жить в прекрасных дворцовых садах, не зная пыли мирской суеты, невзгод и темноты ночи. Быть может, она правда небожитель, которому суждено было долгие и долгие годы терпеть мирскую суету, но теперь, сбросив с себя всю грязь, она снова стала небожителем и просто вернулась домой. Возможно, она сейчас там, где нет злобы, алчности, печалей.

Я спокойно смотрела на лицо моей матери, боясь отвести взгляд или отойти. Воспоминания из детства нахлынули на меня – так ярко они всплывали перед глазами: мамина улыбка, то нахмуренное, то радостное лицо, как она тихонько выговаривала мне, как звала. Когда я была маленькой, то всегда боялась, что она снова будет ворчать на меня. Мне всегда казалось, что у меня так много разных дел, отчего я мало проводила с ней времени. Матери никогда не будут винить своих детей, они будут издалека спокойно наблюдать за ними, ждать и понимать, какие нас могут преследовать трудности. Я знала, что она хотела, чтобы мы снова вместе прогулялись по дворцу Танцюань, чтобы мы вместе поехали в императорскую усыпальницу, чтобы отдать поклон предкам. Знала, как она хотела повидаться с детишками брата… Я знала это, но думала, что все это может подождать, что все это – не столь важно. Знала, что матушка всегда будет ждать меня… Я никогда даже не думала, что однажды она покинет меня, не оставив мне даже шанса раскаяться перед ней…

Своими руками я переодела ее, причесала и накрасила… Все это мама делала для меня, когда я была маленькой. Но в ее последний путь для нее это сделала я собственными руками. Я сжимала нефритовый гребень, моя рука дрожала с такой силой, что я с трудом двигала ею. Не могла даже вставить в ее пучок нефритовую заколку. Тетя Сюй кричала в голос и плакала. Я тоже хотела заплакать, но слез не было, а в сердце царила пустота.

В Цыань-сы гремели колокола, ярко светило летнее солнце, а небо сверкало белизной. Хочет дерево покоя, да ветер не прекращается. Хочет ребенок на руки, а поднять его некому.

Я стояла под деревом бодхи. Подняв голову, я увидела, как ветерок покачивает листву. В одно мгновение меня захлестнули печаль и одиночество – меня словно погрузили с головой в воду.

А-Юэ шепотом сообщила, что Сяо Ци уже в обрядовом зале, а также к главным воротам в монастырь прибыли жены чиновников, чтобы выразить свои соболезнования. Я с горечью обернулась и заметила, что глаза ее покраснели и опухли. Она молча протянула мне шелковый платок, чтобы я могла привести себя в порядок. Она пыталась скрыть свою печаль, но другим давалось это гораздо сложнее – я до сих пор слышала крики и плач. В моих глазах чувства А-Юэ были искренними и ценными. Я была так тронута, что сжала ее тонкую ручку и попросила ее сопроводить тетю Сюй, которой эта потеря далась тяжелее всего.

Глядя через плечо А-Юэ, я увидела Сяо Ци – он ступал к нам широкими шагами вдоль крытой галереи в траурном наряде. Его высокая фигура, казалось, загораживала бьющий в его спину палящий солнечный свет.

Вдруг я почувствовала, как силы покинули меня, ноги ослабли, и у меня больше не было сил поддерживать себя. Не говоря ни слова, Сяо Ци крепко прижал меня к себе, а между его бровей залегла знакомая морщинка.

Судьба отца была неизвестна, матушка оставила мир людей, а Цзыдань стал чужим… Теперь, кроме моего брата, у меня остался только Сяо Ци – мой ближайший родственник и любимый муж. Он единственный, кто всегда со мной рядом, кто поддерживает в этой долгой и трудной жизни.

Наконец, глаза мои наполнились слезами, и я изо всех сил обняла его – с такой силой, как утопающий цепляется за единственную корягу.

Недоверие

Гроб с телом моей матери отправился не в императорский дворец, не в родные стены. Однажды она сказала, что стыдится императорской усыпальницы и хотела бы найти покой в родных землях рода Ван. Ее последнее пристанище будет не рядом с ее же семьей. Она провела остаток жизни вдали от мирского, в стенах храма Цыань-сы, где душа ее наконец обрела покой. Моя матушка вверила свою жизнь буддийской школе, ее больше не волновали слава и процветание грешного мира. Весть о ее кончине стала слишком громкой – это не то, чего она желала.

В день ее смерти жены чиновных особ прибыли в Цыань-сы в белых траурных одеждах, чтобы выказать свои соболезнования. На следующий день почтить ее память прибыли чиновники. Столичный гаосэн [72] сопроводил монахинь на моление – семь дней и ночей они будут справлять заупокойное чтение сутр, дабы избавить умершую от мучений в потустороннем мире.

В последнюю ночь я в белом платье с почтением, выпрямив спину, стояла на коленях перед гробом матери.

Сяо Ци был со мной, когда я прощалась с матерью. Ночью, когда стало совсем холодно, он силой заставил меня подняться.

– Ночью холодно, прекращай стоять на коленях. Ты должна подумать и о своем здоровье!

В скорби я лишь покачала головой.

Он вздохнул.

– Ее больше нет с нами. Если хочешь, чтобы родные не переживали за тебя, ты должна себя беречь.

О том же, пусть и сквозь слезы, мне говорила и тетя Сюй. Я не оказывала Сяо Ци сопротивления. Он помог мне опуститься в кресло, и я с грустью посмотрела на гроб матери. От печали я не находила слов.

Монахиня в скромной темной одежде подошла к тете Сюй и что-то тихо сообщила. Тетя глубоко вздохнула и ничего не ответила. Выражение ее лица оставалось безвольным и опустошенным. Я тихо спросила:

– Что-то случилось?

Тетя Сюй нерешительно, шепотом ответила:

– Мяоцзин полночи простояла снаружи на коленях, умоляя проститься со старшей принцессой.

– Кто такая Мяоцзин? – Я растерянно уставилась на тетю.

– Она… – Тетя Сюй выдержала паузу. – Раньше жила во дворце… Цзинь-эр…

Я подняла глаза, а она опустила взгляд, не смея посмотреть на меня. Тетя Сюй все знала о Цзинь-эр, но мне она говорила только то, что Цзинь-эр просто давно живет во дворце. Она всего лишь хотела заступиться за нее и скрыть ее прошлое. Монахини, осужденные во дворце и изгнанные в Цыань-сы, жили под горой в самых убогих условиях – им запрещалось по своему желанию перемещаться по храму. Им запрещалось самовольно подниматься к главному входу в монастырь, и они не могли войти во внутренний двор, где сейчас все прощались со старшей принцессой.

Цзинь-эр же дошла до внутреннего двора, что говорит о том, что тетя Сюй хорошо о ней заботилась. Конечно, я не хотела ее видеть, но не могла перед душой моей матери продемонстрировать свое отношение к ней. Устало вздохнув, я кивнула и сказала:

– Пустите ее.

Изнуренная фигура в темном одеянии и зеленом головном уборе медленно ступила внутрь. Цзинь-эр совсем исхудала, став точно хворостинка.

– Цзинь-эр приветствует ван-е. – Она опустилась на колени перед Сяо Ци, но не передо мной. Голос ее – тонкий, как нити паутины. Она называла себя прежним именем – как же резко оно звучало для моих ушей.

Сяо Ци нахмурился и бесстрастно посмотрел на нее. Выражение лица тети Сюй изменилось – она тяжело закашлялась и прикрикнула:

– Мяоцзин! Это ванфэй, помня о ваших старых отношениях, позволила тебе прийти и попрощаться со старшей принцессой! Может, тебе стоит поблагодарить ее за милость?!

Цзинь-эр медленно подняла глаза и холодно посмотрела на меня:

– Поблагодарить за милость? О какой милости речь?

– Мяоцзин! – Тетя Сюй так рассердилась, что у нее лицо посинело.

Мне не хотелось чинить еще больше проблем перед душой матери. Я устало подперла кулаком лоб и, не глядя на бывшую служанку, сказала:

– Сегодня следует соблюдать тишину. Прочь отсюда!

Губы Цзинь-эр растянулись в холодной усмешке.

– Я пришла некстати? Ванфэй ждет, когда я умру и превращусь в злого духа…

– Как ты смеешь?! – сердито перебил ее Сяо Ци. Он выругался тихо, но от этого голос его пугал не меньше.

В тот же момент Цзинь-эр словно язык проглотила. Плечи ее напряглись, и она опустила взгляд, не смея смотреть на сердитое лицо Сяо Ци.

– Почему в погребальном покое так шумно? Уведите эту обезумевшую и накажите ее двадцатью ударами палкой, – спокойно и холодно сказал Сяо Ци, взяв меня за руки.

Появилась стража. Цзинь-эр оцепенело глядела на меня, позволяя страже увести ее. У самого порога она вдруг вырвалась, вцепилась в дверной косяк и закричала:

– У ванфэй и дяди императора тайная любовь! У цешэнь есть железные доказательства! Надеюсь, ван-е примет это во внимание!

Кровь прилила к голове, по спине прошелся легкий холодок. Ее слова нарушили покой траурного зала и пронзили слух присутствующих, точно острейшая игла. Все застыли, воцарилась гробовая тишина. Над гробом петляли непрерывные нити благовоний. Я посмотрела сквозь дым и отчетливо увидела все лица – кто-то был в ужасе, кто-то напуган, а кто-то смотрел на нее с пониманием… мне не хватало только смелости чуть повернуть голову и взглянуть на реакцию человека, сидящего рядом со мной.

Цзинь-эр прижали к земле. Подняв голову, она посмотрела на меня и растянула губы в довольной улыбке. Она ждала, пока я заговорю. А я ждала, что заговорит человек рядом со мной. В такой момент каждое мое слово могло быть обращено против меня. Любое слово, мысль или даже взгляд… Этого было бы достаточно, чтобы столкнуть меня в глубочайшую бездну, чтобы то доверие, которое я завоевывала в жизни и смерти, разбилось на куски. Я опустила глаза и посмотрела на Цзинь-эр, совершенно спокойно встретив ее злобный взгляд. Я не испытывала ни печали, ни гнева. Я как будто не чувствовала, как бьется мое собственное сердце.

Это тяжелое мгновение, казалось, тянулось целую вечность. Наконец, Сяо Ци холодно сказал:

– За оскорбление императорской фамилии и нарушение тишины в погребальном покое – уведите ее отсюда и забейте палками. До смерти.

Я закрыла глаза, и на мгновение мне почудилось, что я чуть не упала с обрыва. Стража утащила Цзинь-эр – в их руках она была словно стог иссохшего сена.

– У меня есть доказательства! Ван-е! Ван-е!..

У Цзинь-эр не было сил сопротивляться – ее, безумно кричащую, наконец, вытащили наружу.

– Погодите! – крикнула я стражнику и встала с прямой спиной.

Перед душой моей матери, перед всеми – как я могу позволить сеять семена подозрений? Распространять слухи? Как я буду смотреть Сяо Ци в глаза после такого? Я могу терпеть ее провокации, но я никогда не смогу простить ей то, что она разрушает все, что мне так дорого.

– Раз у тебя есть доказательства – почему бы тебе не предоставить их мне? Зачем скрывать правду? – Я спокойно смотрела ей в глаза.

Стража держала ее за руки. Она с горечью сказала:

– В тот день, когда дядя императора отправился в поход, мне в руки попало письмо, адресованное Юйчжан-ванфэй. В нем он описывал свои личные чувства. Ван-е, взгляните!

Сердце мое дрогнуло, и я незаметно сжала кулаки. Пути назад уже не было.

– Очень хорошо. Подайте письмо!

Тетя Сюй поклонилась и подчинилась приказу. Она подошла к девушке, ущипнула ее за подбородок, приказав, чтобы та замолчала, а затем умело сунула руку той под одежду. Цзинь-эр застыла, лицо ее покраснело, слезы катились по щекам от скрутившей ее боли, горло раздирало, но она не могла сопротивляться.

Я холодно смотрела на нее, не испытывая и толики жалости. Тетя Сюй – женщина способная. Она всю жизнь вразумляла и наказывала дворцовых слуг. Она не делала ничего особенного, но этого было достаточно, чтобы заставить Цзинь-эр страдать. Она всегда была добра к ней, заботилась о ней. Но теперь тетя Сюй стала причиной ее боли, сколько бы та ни молила о пощаде. Как она могла не наказывать ее за все, что та натворила?

Тетя Сюй в самом деле нашла письмо в нижнем белье Цзинь-эр и передала его мне. Почерк действительно принадлежал Цзыданю – перед глазами невольно мелькнули образы минувших дней. Ладони мои покрылись холодным потом.

Я понимала, что Цзыдань написал, – мне даже не нужно было смотреть в письмо… Когда он отправился в Цзяннань, он должен был убить родного брата. Он шел на войну для того, чтобы и себе найти погибель. Это письмо он написал, когда был в отчаянии, оно каким-то образом попало к Цзинь-эр, а та прятала его по сей день. Она хотела его использовать в качестве доказательства моих любовных чувств к Цзыданю. Сердце мое сжималось от бесконечной боли, но я не смела подать виду. Держать в руках тонкий лист бумаги – все равно что держать на ладони жизнь Цзыданя.

Я обернулась, спокойно посмотрела на Сяо Ци и обеими руками передала ему письмо.

– Это письмо затрагивает репутацию императорской фамилии. Сегодня перед гробом матери прошу ван-е ознакомиться с ним и восстановить доброе имя цешэнь.

Когда наши взгляды встретились, они были подобны молниям, пронзающим друг друга. Не нужно было больше слов. Если есть доверие – к чему оправдания? Если на сердце царит спокойствие – чего бояться? Если нет угрызений совести – бояться нечего. Я просто устала. Устала от бесконечных тревог. Я совсем выбилась из сил. Верил ли он мне? Сомневался ли? У меня было чувство собственного достоинства, и я никому не позволю смотреть на меня свысока.

Туманная пелена затянула мои глаза, и раздирающая сердце печаль излилась в искрах слез. Я слышала, как он что-то говорил мне, но я не могла понять – голос его мягок или он сердится?

– Ван не заинтересован в чтении чепухи.

Он взял письмо и коснулся его краем огонька свечи. Пламя вспыхнуло на бумаге, поглотив написанное, пока пепел не рассеялся в воздухе.

Я не хотела, чтобы перед душой моей матери совершили убийство, поэтому приказала отправить Цзинь-эр во дворец и заключить под стражу.

После ритуала великого обряжания покойника и положения во гроб, согласно правилам буддийского монастыря, тело моей матери предали кремации, а затем поместили в пагоду. До завершения церемонии я не хотела покидать Цыань-сы и смогла завершить все начатые матерью дела. Сяо Ци нужно было решать политические вопросы, поэтому он не мог долго оставаться со мной в храме. После случившегося в тот день, казалось, буря миновала, и ни он, ни я больше не говорили об этом.

Однако, когда он собрался уезжать, он долго молча смотрел на меня, и я увидела в его глазах глубокую беспомощность и тяжесть… Какой же у меня самонадеянный муж. Он никогда не расскажет о снедающей его сердце горечи, всегда будет молча носить эту печаль с собой. Для меня было достаточно лишь мелькнувшей в его глазах тени чувств, чтобы сердце мое рассыпалось в прах. Письмо Цзыданя оставило отпечаток на его сердце. Каким бы непредубежденным ни был мужчина, он не может терпеть ни малейшей чужой тени на сердце своей жены. Я не знаю, как сбросить этот камень с сердца. Между нами столько обид, столько хорошего и плохого. Как мне было объясниться перед ним? Я могла притвориться, смотреть на происходящее и не видеть его, просить его о терпении и милосердии, но это невозможно. Быть может, нам стоит немного побыть в разлуке друг от друга. Это поможет унять тревоги лучше, чем попытки уговорить друг друга. Тетя Сюй утешила меня и сказала, что для исцеления излома в любви нет лекарства лучше, чем недолгая разлука.

Через несколько дней с севера пришла очередная хорошая весть – наше стотысячное войско прибыло, и наследный принц Хулюй совершил неожиданное нападение на вражескую позицию. Он взял штурмом столицу туцзюэ и перекрыл пути перевозки провианта и фуража. Этот удар в спину для хана туцзюэ стал практически смертельным. В то же время, чтобы отомстить за пленение Хуланя, вражеский хан несколько дней подряд совершал яростные нападения на наши позиции, что вызвало ответную реакцию. Сяо Ци приказал защищать город и не вступать в сражение. Когда Хулюй заполучит желаемое, только тогда он откроет городские ворота и вступит в бой. Боевой дух солдат выплескивался за края. Когда они бросились в атаку, то были подобны всесокрушающему свирепому тигру.

Хан туцзюэ понес тяжелые потери – враг нападал с тыла и фронта. Он оказался в безвыходной ситуации. Бросив тяжелораненых солдат и взяв с собой лучших воинов, он сбежал на север, в пустыню.

От власти до простого народа, от чиновников до обычных граждан – все испытывали бесконечный подъем сил. Если ранее чиновники сетовали на решение Сяо Ци отправить стотысячное войско на север, то теперь искренне восхищались столь смелым и разумным решением регента.

Я до сих пор оставалась в храме, но каждый день ко мне по-прежнему приходили слуги, чтобы доложить о важных событиях во дворце. А-Юэ также сообщила, что ван-е каждый день был занят государственными и военными делами и что каждую ночь до полуночи читает доклады при свечах.

В тот вечер я сидела с тетей Сюй под окнами, и мы вместе перечитывали толстые тома священных текстов, переписанных моей матерью. Вдруг стремительно потемнело, небо затянуло тучами, и разразился внезапный ливень. Густые облака, точно разлившаяся тушь, закрыли собой все небо. Сильные порывы ветра раскачивали тонкие кроны деревьев, срывая зеленые листья и унося их во внутренний дворик. Зеленая черепица и выступающие навесы трещали от дроби тяжело падающих капель дождя.

Я наблюдала, как небо меняет цвет, сердце мое забилось в тревоге, и свиток выпал у меня из рук. Тетя Сюй тут же встала и быстро опустила штору.

– Дождь усиливается. Ванфэй, скорее возвращайтесь в свою комнату. Только берегите себя – не замерзните!

Я никак не могла понять, отчего мое сердце пришло в ужас, – я же просто смотрела на небосклон на юге, а сердце преисполнилось волнением. Вернувшись к себе в комнату, я закрыла дверь и прибавила огня, припустив фитиль в лампе. Неожиданно, несмотря на погоду, меня навестили два придворных лекаря – в их обязанности входило ежедневно справляться о моем здоровье и слушать пульс. Они попали под внезапно разразившийся ливень еще до того, как добрались до главных ворот монастыря, и промокли. Сейчас они выглядели очень жалко. Я попросила А-Юэ подать им горячий чай.

Я всегда отличалась слабым здоровьем, а после смерти матери начала стремительно худеть. Сяо Ци переживал, что постоянные потрясения будут вредить моему здоровью, поэтому приказал придворным лекарям ежедневно посещать меня и следить за моим состоянием.

– Обычно меня навещает придворный лекарь Чэнь, отчего же он не пришел сегодня? – без раздумья спросила я и подумала, что он, наверное, решил просто немного отдохнуть.

– Господина Чэня вызвал ван-е, по этой причине его временно замещает его подчиненный.

Сердце мое сжалось.

– Почему ван-е вызвал его?

– Подчиненный слышал, что ван-е простыл. – Придворный лекарь Чжан поднял глаза, посмотрел на мое лицо, затем резко полупоклонился и быстро сказал: – Ван-е всегда отличался крепким здоровьем, нет причин беспокоиться из-за легкой простуды, ванфэй не стоит переживать.

Когда дождь немного утих, лекари ушли. А-Юэ подала чай с женьшенем, я взяла чашку, поднесла к губам, затем отставила, не сделав и глотка. Я подошла к окну и глянула на завесу дождя. Затем обернулась и задумчиво взглянула на лежащий на столе толстенный свиток.

Вдруг я услышала тихий вздох тети Сюй.

– Вы только посмотрите на ее лицо. Боюсь, мысли ванфэй витают далеко отсюда.

А-Юэ усмехнулась и ответила:

– Придворный лекарь сказал, что нет причин беспокоиться. Ванфэй не стоит излишне тревожиться.

Я снова смотрела в окно. Сердце то находило покой, то снова загонялось в бешеном ритме. Я никак не могла успокоиться. Небо снова затянуло тучами, дождь усилился.

– Приготовьте повозку. Я хочу вернуться домой. – Стоило мне произнести эти слова, как сердце мое, наконец, успокоилось.

Императорская повозка мчалась по дорогам под ураганными ветрами и ливнями до самой резиденции. Я выбежала во внутренний двор. По пути мне встретился придворный лекарь, в руках он нес свежеприготовленное лекарство – запах его ударил мне в нос, и я на мгновение забыла, как дышать.

– Что с ван-е? – быстро спросила я.

Лекарь ответил:

– Ван-е изо дня в день тяжело работает и чрезмерно утомился, также сердце его предается тоске, отчего душа его страдает от ложных помыслов. Его жизни не угрожают серьезные болезни, однако ему стоит умерить свое сердце и оставаться в покое, а также воздержаться от беспокойств и изнурительной работы.

Закусив губу, я какое-то время молча смотрела на лекаря. Затем отобрала у него поднос и сказала:

– Отдайте это мне. Можете идти.

Я тихо обошла стражу. В его комнате горел тусклый свет. Я медленно подошла к ширме, из-за которой взглянула на разложенные на столе письма и доклады. Кисть и тушь лежали в стороне. Сяо Ци стоял перед окном, одетый в легкий халат, заложив руки за спину. Он выглядел очень холодно и… одиноко. Сердце мое сжалось от горечи. Сжимая поднос с лекарством, я застыла на месте и просто смотрела на него, даже не зная, что сказать.

Ночной ветерок проник в полузакрытое высокое резное окно, и тонкая шторка чуть качнулась. Он дважды кашлянул, плечи его чуть дернулись, отчего у меня снова сжалось сердце. Я поспешно шагнула вперед и поставила поднос на стол. Он же, не оглядываясь, холодно сказал:

– Оставьте лекарство здесь и уходите.

Я налила смесь в миску и, мягко улыбнувшись, сказала:

– Сначала выпей лекарство, а потом можешь меня прогнать.

Он вдруг резко обернулся и пристально посмотрел на меня. Свет и тень играли на его лице, отчего я не могла разобрать, какое у него сейчас выражение лица. Я улыбнулась, опустила взгляд и медленно размешала отвар маленькой ложкой. Затем пригубила немного, чтобы убедиться, хорошая ли температура для питья. Не произнося ни слова, он снова заложил руки за спину, а я посвятила все свое внимание размешиванию лекарства – но взгляды наши не отрывались друг от друга. В повисшей тишине мы даже не слышали, как издалека доносились какие-то звуки.

Вдруг он засмеялся, а затем тихо сказал осипшим голосом:

– И как давно ты обо всем узнала?

Мне неведомо, зачем он задал этот вопрос. Опустив глаза, я ответила:

– Придворный евнух ничего мне не говорил. Я узнала об этом только сегодня, когда меня навестил придворный лекарь.

– Придворный лекарь? – Он нахмурился.

Я опустила голову, чувствуя, как начинаю сгорать от угрызений совести, и глубоко сожалела о недосмотре. Я даже не знала, что он заболел! Неудивительно, что он выглядел таким недовольным.

– Разве ты вернулась не из-за Цзыданя? – бесстрастно спросил он.

– Цзыданя? – Я в ужасе взглянула на него. – Что с ним случилось?!

Выдержав паузу, он спокойно ответил:

– Обо всем мы узнали только сегодня. Цзылюй потерпел сокрушительное поражение в битве при Фэнлиньчжоу. Сянь-ван Цзыдань потворствовал врагу и позволил Цзылюю сбежать. Мятежники устроили засаду и подстрелили Цзыданя.

Нефритовая чаша выпала у меня из рук – лечебный сок разбрызгался по полу.

– Он… ранен? – Голос мой дрожал. Я боялась услышать нечто ужасное.

Глаза Сяо Ци были скрыты в тени, но я чувствовала, как его холодный взгляд пронизывал меня насквозь, проникая в жилы, как лед и снег.

– Сун Хуайэнь, рискуя своей жизнью, спас Цзыданя. Его раны несмертельны. – Он уставился на меня. Его тонкие губы дернулись в усмешке. – Его высочество Сянь-ван узнал, что Цзылюю удалось бежать, но его поймал генерал Ху и обезглавил на месте. Умоляя о смерти, Цзыдань отказался от медицинской помощи и пищи.

Я всегда думала, что знала его, как никто другой. Но я не представляла, как сильно время меняет людей. Цзыдань уже был не тот, каким был раньше.

Я помнила, что характер его, мягкий как вода, временами становился тверже нефрита. Я была уверена в том, что если такой непреклонный и сильный человек, как Сун Хуайэнь, будет рядом, то он будет в полной безопасности, что Сун Хуайэнь сможет защитить его. Как же я ошибалась. Я не думала, что Цзыдань способен молить о смерти.

– Почему ты такая бледная? – Сяо Ци смотрел на меня со слабой улыбкой. – К великому счастью, стрелок оказался не таким метким, иначе ван не смог бы оправдаться перед ванфэй.

Каждое его слово резало мое сердце без ножа. Прикусив губу, я медленно опустилась и принялась собирать разбросанные по полу обломки чашки. Вдруг Сяо Ци потянул меня к себе и стряхнул с моей руки острые обломки.

– Это самая обычная нефритовая чаша, и она уже разбилась. Зачем тебе эти обломки?

– Пусть она из обычного фарфора и разбита, но когда из нее пили годами, от нее уже не захочется избавляться.

Я подняла глаза и встретилась с Сяо Ци взглядами. Я хотела улыбнуться, но уголки моих глаз обожгли слезы.

– Дворцовые служанки, личная стража – все благоволят мне. Как и Цзыдань, который рос со мной! Да, я разбила ему сердце, от детских чувств не осталось и следа, мы стали как простые брат и сестра! А сейчас я просто хочу спасти ему жизнь, чтобы он остаток жизни смог прожить в спокойствии! Но даже это для тебя невыносимо?! Неужели ты и дальше будешь так испытывать мое терпение и отправлять моих родных одного за другим под твой меч, чтобы они выказывали тебе беззаветную преданность?!

Слова вырвались на свободу, не осталось места для сожалений. От слов, сказанных в сердцах, уже не отказаться… Повисла тишина, мы снова встретились взглядами.

– Вот, значит, как сильно ты обиделась на меня.

Выражение его лица исказилось от холода, а во взгляде было не разглядеть ни радости, ни гнева.

Я хотела объясниться, но не знала, что и сказать. Слова застыли у меня на губах.

Ночью в небе показалась луна. В столь прекрасную и красивую ночь было холоднее, чем в третий месяц зимы.

– Уже поздно. Тебе нужно отдохнуть.

Он говорил спокойно, будто ничего не произошло. Все его эмоции спрятались под незримой маской, но его слова сквозили холодом.

Я смотрела, как его высокая фигура ступила за тяжелые шторы. Я могла дотянуться до него, но, казалось, нас разделяла целая пропасть. Сколько бы я ни подавляла страх в своем сердце, я предпочла бы, чтобы он обернулся, рассердился на меня, начал бы спорить со мной, чем просто ответил мне холодным молчанием. Я боялась, очень боялась, что он бросит меня, оставит здесь одну и никогда не обернется… Вся гордость и обиды не могли преодолеть этот страх. Я бы никогда не подумала, что я такая трусиха…

Я выбежала из его кабинета, неверной походкой столкнулась с ширмой – она с грохотом упала прямо перед дверью, но он даже не оглянулся. Его силуэт по-прежнему неподвижно стоял у окна, холодный, как железо.

– Не бросай меня! – вдруг крикнула я, подбежала и обхватила его со спины со всей силы, как могла.

Я отдала так много, чтобы сберечь то счастье, которое теплилось в моих руках. Как я могу потерять и его? Я причинила ему столько боли, но хотела удержать самое важное и нужное, – так сильно я боялась потерять его. Он не шелохнулся, но и не оттолкнул. Его твердое, напряженное тело постепенно расслабилось. Через какое-то время он вздохнул и сказал:

– А-У, я так устал.

Он резал мое сердце без ножа – боль была невыносимой.

– Я знаю…

Он тихо кашлянул и сказал исполненным печалью и усталостью голосом:

– Быть может, когда-нибудь я буду смертельно ранен. Будешь ли ты так же защищать меня?

Я покачала головой, и дыхание мое перехватило в груди от нахлынувших на глаза слез.

– Тебя не ранят! Ты не умрешь! Я запрещаю тебе говорить такие слова!

Он обернулся и пристально посмотрел на меня. Печально вздохнув, он улыбнулся, а между бровями залегла знакомая морщинка.

– А-У, я же тоже не божество.

Я с ужасом взглянула на него. Улыбка его была слабой, а взгляд – холодным. Лунный свет играл на изумрудных кронах и нефритовых ступенях.

– Когда же ты повзрослеешь? – Он приподнял мое лицо и снова вздохнул, не скрывая разочарования во взгляде.

Лунный свет холоден, но холоднее него только мое сердце.

– Я разочаровала тебя? – Я улыбнулась, и мои руки безвольно упали. – Что такого я сделала, что так сильно разочаровала тебя?

Неужели он не видит моих усилий? Моих жертв. Оказывается, всего несколько брошенных на эмоциях слов могут так разочаровать его… Разве я бессмертная? Разве я не устала? Не испытывала боли? Я покачала головой и улыбнулась. Слезы стекали по моему лицу. Затем я медленно начала отступать назад. Шаг за шагом. Вдруг он протянул руку, чтобы обнять меня, чтобы снова заключить в свои объятия, но я решительно вырвалась, отступила, низко поклонилась и сказала:

– Цешэнь в трауре – не дóлжно спать в одной комнате с ван-е. Надеюсь, ван-е простит цешэнь за это!

Рука его застыла в воздухе. Он долго, пристально смотрел на меня, затем развернулся и ушел.

На следующий день я вернулась в Цыань-сы, отдалась работе по дому и больше не думала о том, чтобы вернуться домой. Несколько раз Сяо Ци навещал меня, но мы вели себя так, будто ничего не произошло. Вот только я чувствовала, как сильно мы отдалились друг от друга. Тетя Сюй заметила это и подумала, что мы поссорились. Она боялась разногласий между нами, поэтому пыталась уговорить меня поскорее вернуться домой. Все, что я могла, – улыбаться и уклоняться от этого предложения. Я говорила, что у моей матери после смерти остались незаконченные дела, поэтому я и решила побыть еще в храме и отказывалась возвращаться.

В одиноком монастыре рядом со мной были только тетя Сюй и А-Юэ. С тех пор как умерла моя мать, я каждую ночь просыпалась от кошмарных снов, в которых меня преследовали злобные монстры и повсюду текла кровь. Единственное, что меня радовало, – это то, что через несколько дней возвращается мой брат. Он получил известие о похоронах и был уже в пути.

Так прошло еще несколько дней. Во дворце долго не было того, кто заведовал бы делами, поэтому евнухи постоянно носились повсюду, не зная, за что взяться. Я вернулась вместе с тетей Сюй, и мы остановились во дворце Фэнчи.

Как бы тетя Сюй и А-Юэ ни пытались убедить меня, я все еще отказывалась возвращаться в резиденцию Юйчжан. У меня не было сил противостоять равнодушию Сяо Ци, я даже думать об этом не хотела. Я очень устала. Появившиеся со временем подозрения сменились обидами, раздирающими душу на части.

Смерть Цзылюя положила конец войне, но не новым убийствам.

Вражеские позиции на юге были разгромлены – ваны или погибли, или сдались. Пало огромное количество солдат и кавалеристов. Костры войны и реки крови растянулись на тысячи ли. Люди Сяо Ци вернулись во дворец, а вместе с ними – тысяча членов знатных родов, покорно признавших свою вину и ожидающих наказания.

Победа на севере была вопросом времени. Многочисленное войско прорвало позиции туцзюэ, ворвалось в столицу и поддержало воцарение Хулюя. В столице произошли массовые убийства, и все представители королевской крови были казнены до одного. После полного поражения хан туцзюэ бежал в пустыню и оказался в полной изоляции. Много дней он прятался, страдая от ран, к этому добавилась и болезнь. Так он и скончался среди песков – люди Хулюя нашли его, идя по его следам. Тело его три дня лежало под солнцем. Более того, его запретили хоронить.

Я, конечно, знала, что Хэлань Чжэнь жесток, но никогда не думала, что он будет настолько жесток к своему биологическому отцу. Невольно вспоминая тот день, я словно снова увидела пару печальных глаз в серебристом лунном свете… Семя ненависти Хэлань Чжэня проросло в его душе и будет сопровождать до конца его дней. Хан туцзюэ был мертв, он отомстил тому, кого ненавидел всю свою жизнь. Но кто следующий? Сяо Ци?

К счастью, такого шанса у него не будет.

Чтобы остановить мятежников, Тан Цзин разместил стотысячное войско в одном из городов туцзюэ и привел нового хана, Хулюя, к покорности. В итоге новый хан туцзюэ стал марионеткой императора. Это – старый план Сяо Ци. Отныне туцзюэ смиренно склонят головы и их земли навсегда станут зависимы от небесной династии.

Услышав, что вечером прибудет Хулан, народ вышел на улицы в ожидании увидеть того, кого регент смог пленить. Все восхваляли мудрость и могущество регента.

Я закрыла книгу и отложила ее в сторону. Подняв задумчивый взгляд к небу, глядя на медленно плывущие облака, я вдруг вспомнила, как смотрела на Сяо Ци с высоты городской стены… Годы, как вода, утекают так быстро, что и не замечаешь, сколько лет прошло.

Тихо вошла тетя Сюй. Широко улыбнувшись, она чуть склонилась ко мне и сказала:

– Ванфэй, только что прибыл придворный евнух с сообщением для вас – сегодня вечером ван-е желает передать во дворец Фэнчи лучшие кушанья, чтобы поужинать здесь…

Я вздрогнула, затем равнодушно сказала, опустив взгляд:

– Ясно. Займитесь этим.

Тетя Сюй вздохнула и больше ничего не сказала. Я знала, о чем она думает. Сяо Ци очень хотел помириться со мной, а она надеялась, что я пойду ему навстречу и перестану воротить нос от его желаний. Сяо Ци всегда был занят государственными делами и время от времени навещал меня, но так и не помирился со мной и даже не спрашивал, почему я не возвращаюсь домой. Я могла просто покорно склонить голову, признать свои ошибки и попросить у него прощения. Быть может, потому, что я оставалась к нему равнодушна, его начали одолевать более сильные тревоги, а теперь он умерил свою гордость и решил пойти на компромисс, чтобы добиться хотя бы ничейного результата.

Я наблюдала, как тетя Сюй суетливо приводила в зале все в порядок, поджигала амбру и вешала красные фонари… Вдруг сердце мое пронзила глубокая печаль. Я поняла, что с момента, когда я стала женой Сяо Ци, я должна была отдавать все свои силы тому, чтобы радовать своего мужа, угождать ему и заслуживать его милости.

Когда зажглись огоньки в фонарях, прибыл Сяо Ци. Выражение его лица было удивительно теплым и добродушным. Я лениво оперлась о вышитую спинку лежанки и читала книгу. Я лишь улыбнулась ему и чуть склонила голову, но не встала, чтобы отдать ему полноценный поклон.

Он стоял на входе в придворных одеждах, смотрел на меня и ждал. Через какое-то время подозвал служанку, чтобы та помогла ему снять накидку. Обычно этим занималась я, но я осознанно даже не шевельнулась. К счастью, он не выразил недовольства. Улыбнувшись, он подошел ко мне, взял за руку и тихо сказал:

– Я не могу заставлять тебя ждать. Я велел подать еду.

Непрерывной чередой служанки подавали самые редкие яства. Похоже, их приготовили специально для сегодняшнего вечера. Каждое блюдо было уникальным, выглядело невероятно изысканно и вкусно. Большинство из них – мои самые любимые. В нос ударил букет ароматов терпкого вина. Служанка держала двумя руками нефритовый чайник для вина и разливала напиток в чарки из белой яшмы. Сяо Ци нежно смотрел на меня с улыбкой.

– Это сливовое вино тридцатилетней выдержки. Такое непросто сейчас найти.

На сердце моем потеплело. Я улыбнулась и медленно подняла глаза, чтобы встретиться с его горящим взглядом.

– Я давно не пил с тобой вина. – Он тихо вздохнул, затем снова слабо улыбнулся. – Раз я пренебрегаю компанией красавицы, мне придется принять наказание в виде трех чарок, дабы снискать у ванфэй прощения.

Я подавила улыбку и чуть отвернула лицо, стараясь избежать его взгляда. Вдруг я краем глаза увидела служанку с черными волосами и тонкой талией, с очень волнующей фигурой. Она мне показалась знакомой.

Сяо Ци тихо рассмеялся и сказал:

– Неужели женщина привлекательнее меня?

Снова взглянув на него, я увидела его беспомощное выражение лица. Не удержавшись, я рассмеялась и спросила:

– Как великий воин может сравнивать себя с женщиной?

Очаровательная служанка встала позади Сяо Ци и застенчиво склонила голову. Сердце мое замерло в груди – она казалась мне очень знакомой. Кажется, я где-то видела эти черты лица. В глубине моей памяти словно отворилась незримая дверь… Сяо Ци поднял чарку и опустошил ее. Вдруг в моей памяти вспыхнула молния, и я бросила:

– Погоди…

Только я открыла рот, как глаза ослепила вспышка света. Служанка, что оказалась быстрее призрака, бросилась на Сяо Ци со спины, занося над головой меч. Не раздумывая, я бросилась к Сяо Ци и оттолкнула его. Холодный воздух просвистел над ухом, я буквально почувствовала холод от меча. Сразу за этим я ощутила, как тело мое стало легче воздуха, и я оказалась в руках Сяо Ци. Прижимая меня к себе, он отступил, и краем глаза я видела, как он взмахнул рукавом… я слышала, как хрустнула кость, крик боли, звук падающего на пол тела. Все произошло в мгновение!

Следом раздались возгласы слуг:

– Убийца! Сюда!..

Дворцовая служанка ударилась головой о столб. Голова ее была разбита, и сейчас она лежала на полу, истекая кровью.

Опомнившись, я крепко обняла Сяо Ци. Убедившись, что он цел и невредим, я почувствовала слабость во всем теле. Открыв рот, я поняла, что не могу сказать и слова.

Сяо Ци вдруг крепко прижал меня к себе и яростно сказал:

– С ума сошла?! Зачем бросилась на меч?!

Я хотела ответить, но в глазах потемнело, силы покидали меня.

– А-У, что с тобой? А-У!

Я чувствовала легкое покалывание в левой руке. Старалась поднять ее, но не могла – рука, казалось, весила тысячи цзиней. На тыльной стороне ладони я увидела неглубокий тонкий порез, из которого сочилась кровь. Видела я в крови и что-то голубовато-изумрудное… Все перед глазами размыло, а затем потемнело. Я слышала голоса, но они были так далеко от меня. Единственное, что я могла чувствовать, – это его теплые и крепкие объятия.

Я еще могла слышать его хриплый голос, как он звал меня. Я даже помню его широко раскрытые глаза, но лицо его было размыто.

– В тот день ты спросил меня… – сказала я, собрав остатки силы, и закрыла глаза. – Глупый… я отдала тебе свою жизнь, а ты еще спрашиваешь…

– Быть может, когда-нибудь я буду смертельно ранен. Будешь ли ты так же защищать меня?

– Да, буду. Даже если придется отдать свою жизнь – я буду защищать тебя.

Покушение

Я погрузилась в глубочайший сон. Во сне я встретила свою матушку и бабушку, которая умерла много лет назад. Я словно вернулась в те беззаботные годы, когда пряталась у нее под платьем… Я улыбалась и не желала просыпаться.

– Я знаю, что ты очнулась! Открой глаза! Умоляю – открой глаза!

Этот скорбный голос заставлял мое сердце болезненно сжиматься. Я всеми силами пыталась вырваться из трясины сна. Как же хотелось открыть глаза, но сквозь туманную пелену я вдруг увидела темно-красные зрачки… как будто глаза эти истекали кровью. Вдруг я вздрогнула. Убийца. Вспышка света. Кровавый след. Его испуганный взгляд… Я словно снова вернулась в тот самый момент, когда убийца заносила клинок. Я вспомнила свои мысли в тот миг. Вспомнила его бледное лицо. Тепло его рук, обнимающих меня. И его напуганные глаза.

Я зажмурилась и, только когда открыла глаза, наконец смогла разглядеть его лицо перед собой.

– А-У… – Он смотрел на меня ошеломленным взглядом, продолжая звать, как будто не верил, что я прямо сейчас смотрю на него.

Почему его глаза были такими красными? Как же хотелось поднять руку, коснуться его щеки, но стоило мне только попытаться сделать хоть что-то, я в ужасе поняла, что ничего не чувствую. Я видела свои руки, ноги, в них точно были кости и мышцы. Вот только… они словно больше мне не принадлежали.

– Ты так долго была без сознания! – говорил он, гладя дрожащими пальцами мою щеку. – Небеса вернули мне тебя!

Я смотрела на него, слезы катились по моему лицу, но я вообще не могла пошевелиться.

– Лекаря! Сюда! – Сяо Ци крепко сжимал мою руку, продолжая громко звать лекаря.

Тот быстро подошел ко мне и прислушался к пульсу. Через какое-то время он глубоко вздохнул.

– Пульс ванфэй стабилен. Действие яда ослабло. Вероятно, снежный цветок в самом деле отличное противоядие. Сильнейший яд проник в меридианы и еще не до конца вышел, поэтому у ванфэй полный паралич тела.

– Паралич тела? – пораженно переспросил Сяо Ци, а затем сердито спросил: – Как вывести яд?!

Придворный лекарь тут же склонился в поклоне и ответил:

– Целебные свойства снежного цветка слишком сильны, боюсь, что тело ванфэй может не выдержать. Презренный слуга может дозировать лекарство и смешать его с горячим отваром. Несмотря на то что этот цветок может нейтрализовать яд, презренный слуга боится, что он может навредить внутренним органам ванфэй, поэтому не решается использовать его необдуманно.

Я в ужасе вслушивалась в слова лекаря и начала понимать, что «снежный цветок», о котором говорит придворный лекарь, вероятно, тот самый редкий цветок, который мне прислал Хэлань Чжэнь. Тогда сказали, что этот цветок – редчайшее сокровище и что он исцелит от любых недугов и яда. Сегодня этот цветок спас мне жизнь.

Но Сяо Ци сердито продолжил:

– Я больше не хочу слышать этот вздор! Неважно, какое лекарство вы будете использовать, но мы обязаны излечить ванфэй!

– Ван-е, прошу прощения! – Придворный лекарь так перепугался, что медленно опустился на колени и совершил земной поклон.

Я горько улыбнулась, но не смогла издать ни звука. Единственное, что мне удалось, – едва пошевелить пальцами, и я смогла постучать по ладони Сяо Ци. Он склонился ко мне и посмотрел прямо в глаза. Взгляд его был исполнен не только печалью, но и злобой. Я никогда не видела такого взгляда.

У этого цветка в самом деле удивительные свойства. Но если я не выдержу его воздействия, вероятно, умру. Несмотря на то что я все еще была жива, сейчас я не больше чем живой труп. Мне кажется, Сяо Ци думал о том же. Я понимала, как ему непросто сейчас принять решение.

– Я понимаю.

Пристально глядя на меня, Сяо Ци решительно улыбнулся.

– В таком случае – стоит попробовать!

Придворный лекарь немедленно приготовил отвар и подал его Сяо Ци, а он своими руками помог мне его выпить.

Слуги и лекари покинули зал. В пустой спальне низко висели дворцовые фонари. Тени плавно покачивались на полу.

Сяо Ци помог сесть мне, сам сел рядом и крепко обнял меня. Я не знаю – действие ли это лекарства или остаточные свойства яда, но перед моими глазами снова потемнело, а рассудок помутился.

– А-У… – прошептал он мне на ухо и нежно встряхнул. Я до сих пор не могла пошевелиться. – Я не позволю тебе уснуть! Прошу, не закрывай глаза!

Сяо Ци приподнял мое лицо и сказал сдавленным голосом:

– Я так боюсь, что если ты заснешь, то больше никогда не проснешься… Прошу, не закрывай глаза, и я сделаю все для тебя! Я больше никогда не буду тебя расстраивать, слышишь?!

Сердце мое одновременно сжималось от боли и наполнялось невероятно приятным теплом. Как же я хотела открыть глаза и улыбнуться ему. Он прижимал меня к себе так крепко, как никогда. Пусть я не могла пошевелиться, но чувствовала, как бьется его сердце. Как хотелось сказать, что я еще не налюбовалась им – к чему засыпать навсегда? Я хотела смотреть, как он будет седеть, а потом стареть вместе со мной…

– Я расскажу тебе историю, хорошо?

Он посмотрел на меня и робко улыбнулся. Впервые он спрашивал у меня о таком. Каждый раз, когда я очень просила его рассказать какую-нибудь историю, он говорил, что у него болит голова. Если уж мудрый и могущественный регент чего и боялся, так это когда его ванфэй просила рассказать историю. С трудом мои губы тронула улыбка, и я подняла на него глаза. Я видела, как он хмурит брови, а на душе кисло-кисло… я думала о том, что если я и умру до рассвета, то ничего не буду бояться лишь потому, что он будет рядом.

– О чем бы мне тебе рассказать? – задумчиво бормотал он себе под нос, а я очень хотела рассмеяться от его страдальческого вида. Если он и рассказывал истории, то о военных походах и сражениях. Истории эти очень кровавые и совсем не веселые. Но я никогда не уставала слушать его.

Крепко прижимая меня к себе, он мягко спросил:

– Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как впервые тебя увидел?

Я широко раскрыла глаза. Впервые? Наверное, во время свадебной церемонии… Он улыбнулся и, прежде чем продолжить говорить, тихо вздохнул.

– Тебе тогда было всего пятнадцать. Еще совсем маленькая, почти ребенок.

Нежно улыбнувшись, он продолжил:

– На той церемонии ты была в тяжелом церемониальном платье, но даже в нем ты была такой хрупкой. Как ни погляди – точно маленькая девочка. Тогда я думал, что войти в брачный чертог с такой маленькой девочкой для меня сложнее, чем завоевать десятки городов!

Он рассмеялся и этим подписал себе приговор – я была готова испепелить его взглядом! Как же хотелось броситься на его плечо, вцепиться в него зубами и откусить кусочек!

– А потом нас разлучили на три года… Когда я узнал, что тебя похитили, я даже представить не мог, как выглядит моя ванфэй. Я представлял напуганную и плачущую девочку. – Он вздохнул. – Я приказал своим людям найти тебя. Каждый день мне приходили новости. Я знал, что ты ранила Хэлань Чжэня, затем устроила поджог и бежала, знал о том, как ты уговаривала его не вредить подчиненным… Я не мог поверить, что ребенок способен на такое!

Слезы навернулись на глаза.

– Я никогда в жизни не забуду тот день, когда увидел тебя среди солдат… – Он вдруг закрыл глаза. – Твой образ ослепил меня. Сверкание мечей и кровопролитные войны не способны были исказить твою красоту. Когда твоя жизнь находилась в руках врага – тебе не было страшно. Я никогда не встречал столь решительных женщин! – Голос его чуть дрогнул. – В тот же момент я понял, как много я потерял!

Я смотрела на него, от слез моих намокли волосы.

– Женщина, о которой я страстно мечтал, с которой хотел провести всю жизнь плечом к плечу, вместе жить и вместе умереть… Вот она! Женщина, которую я не видел три года…

Я ощутила, как на мою щеку упало что-то теплое – его слезы. Он крепко прижимал меня к себе, и я чувствовала, как он боялся потерять меня. Если отпустит – потеряет. Тепло его тела согревало мое сердце и медленно разливалось по душе.

Я вдруг вздрогнула – так ясно я почувствовала это тепло. Ощущение это было настолько реальным и острым. Как будто я снова могла пошевелиться. С огромным трудом, собрав все свои силы, я смогла медленно поднять правую руку и накрыть его ладонь.

Он так был этому рад, что с силой стиснул меня и закричал:

– Ты можешь двигаться! А-У, ты можешь двигаться!

Я тоже была вне себя от радости, чувствуя, как он крепко прижимает меня к себе.

Дрогнул занавес из бусин, и из-за него показалась А-Юэ с чашкой лекарства. Улыбнувшись, она сказала:

– Ванфэй, лекарство готово. Сегодня вы выглядите значительно лучше.

Пока мы болтали и смеялись, торжественно вошла тетя Сюй. Увидев, что я пью лекарство, она улыбнулась.

– За последние два дня ванфэй стало намного лучше. Похоже, совсем скоро лекарство вернет вам силы.

Я отставила чашку, взяла белый шелковый платок и утерла уголок губ. Глядя на торжественное выражение ее лица, я догадывалась, с какими новостями она пришла.

– Из Дали-сы пришли результаты расследования?

Тетя Сюй чуть склонилась ко мне и сказала:

– Да. Личность убийцы установлена. Ею оказалась служанка из дворца Сюаньхэ – Лю Ин.

Во дворце Сюаньхэ жил Цзылюй. Когда я увидела ту красивую служанку, я не просто так приметила, что она показалась мне очень знакомой. Теперь я поняла, что она – та самая служанка, которую Цзылюй безмерно любил. Она столько лет жила во дворце, но никто даже не догадывался, что она владеет превосходными навыками боевых искусств. Тетя Сюй мрачно продолжила:

– Всех пожилых слуг во дворце Сюаньхэ отравили. Лю Ин изначально занималась стиркой одежды, но несколько дней назад ее перевели заведовать продовольствием императорского дворца. Она подчинялась заместителю кухни – Ли Чжуну. Он внезапно умер этой ночью.

Сохраняя спокойствие, я лишь слабо улыбнулась. Она быстро убрала свидетелей – это было ожидаемо. Никто никогда не сможет сказать точно, сколько секретов и тайн хранят эти бесконечные дворцовые коридоры.

Я помнила, как однажды тетя стала жертвой покушения. Я же, воспользовавшись суетой, навела во дворце порядок и избавилась ото всех, кто поддерживал прежнего императора. Однако между людьми во дворце очень непростые отношения, и чтобы не вовлекать слишком многих и не вызывать излишнюю тревогу, после той чистки я больше ничего не предпринимала. После того как заговор тети провалился, количество убийств вызвало у пожилых слуг панику. Я взяла дворец жен императора под свой контроль и сделала все возможное, чтобы успокоить людей. Несмотря на то что убийства прекратились, я всегда держала в голове идею провести чистку и во дворце жен императора. Осталось только дождаться нужного момента.

Тетя Сюй продолжила:

– Ван-е приказал тщательно расследовать это дело. Дали-сы задержали и бросили в тюрьму всех, кто занимался продовольствием, кто был знаком с Лю Ин, а также пожилых слуг из дворца Сюаньхэ.

Я задумчиво смотрела на нее, вскинув брови.

– Поскольку в Дали-сы начались разбирательства, ты могла бы подсобить им.

Тетя Сюй удивленно посмотрела на меня.

– О чем ванфэй говорит?

Подавив улыбку, я равнодушно сказала:

– Во дворце еще остались люди, верные прежнему императору. Стоит провести тщательное расследование.

– Старая рабыня понимает.

Тетя Сюй задрожала от ужаса и медленно глубоко поклонилась.

– Донесите всем, – сказала я, – что любой, кто в частном порядке критиковал политику двора, вел себя ненадлежащим образом или имел тесные связи с прежней партией, – если сознается, его вина будет смягчена. За сокрытие информации обвинения коснутся девяти поколений.

Злоба, притаившаяся в человеческих сердцах, – это то, что не отнять у дворцовых слуг. Чтобы защитить себя, люди будут обвинять других.

Я хочу, чтобы опасность угрожала каждому. И чем больше людей будет бояться, тем лучше.

– Старая рабыня исполнит приказ, – сказала тетя Сюй, поклонилась и развернулась, чтобы уйти.

– Подожди, – остановила ее я. – Есть один человек… Самое время использовать его.

В тюремной камере, в которой круглый год не бывает и лучика света, в лицо ударила затхлая вонь от плесени. Не заходя внутрь, я всем телом чувствовала исходящий изнутри холод.

– Тут слишком грязно. Ванфэй, обождите тут, рабыня приведет ее к вам, – заискивающе улыбаясь, сказала женщина из Министерства наказаний.

Нахмурившись, я сказала:

– Тетя Сюй, за мной. Остальные – ждите здесь. Вам запрещено вмешиваться без моего приказа.

Тетя Сюй шла впереди по узкому темному коридору, держа перед собой фонарь. Чем дальше мы шли, тем холоднее и мрачнее становилось. Перед последней крошечной камерой из маленького оконного проема едва просачивался мерцающий лучик света, освещая едва заметных, извивающихся в земле червей. Тетя Сюй приподняла фонарь, осветив узкий коридор. Из замызганного угла вдруг выпрыгнул огромный черный паук и побежал прямо мне под ноги – я тут же отшатнулась.

– Ванфэй, осторожнее, – поддержала меня тетя Сюй.

Из кучи рисовой соломы вдруг послышался неприятный, осипший голос. С нами будто говорил вовсе не человек.

– Маленькая цзюньчжу тоже тут?

Если не присматриваться, я бы даже не увидела, что в этой грязной соломе спряталась худая женщина. Из-под копны растрепанных волос медленно показалось знакомое желтоватое лицо. Глубоко посаженные глаза смотрели прямо на меня.

– Я знала, что рано или поздно ты придешь. Цзинь-эр будет ждать тебя по дороге на тот свет!

Я внимательно смотрела на нее сквозь тусклый свет фонаря, пытаясь отыскать на ее лице хоть тень прошлого. Но тщетно.

Когда человек готовится к путешествию в другой мир, его слова становятся добрее, но ее сердце до сих пор не отпустили прежние обиды.

– Цзинь-эр, ты можешь спокойно отправиться в путь. – Я спокойно смотрела на нее. – Твоя дочь в надежных руках, Цзыданю я все сама объясню.

При словах «отправиться в путь» Цзинь-эр, впившись в меня взглядом, вздрогнула и вжалась в кучу грубых тряпок.

Когда я смотрела на нее, сердце мое немного сжималось от жалости.

– Если у тебя остались неисполненные желания, ты можешь сказать мне о них.

– Почему ты до сих пор строишь из себя хорошего человека? Как же его высочество ошибался в тебе! Ты самая порочная женщина в мире!

Усмехнувшись, она плюнула в мою сторону.

– Осмелела-то как! – гневно прикрикнула тетя Сюй.

Долго глядя на сумасшедшую женщину передо мной, я медленно сказала:

– Ты верно заметила – Ван Сюань никогда не была доброй. Иначе сейчас за решеткой ждала бы смерти не ты, а я. А может, и весь мой род Ван. Думаешь, слава и почет достаются просто так? – Я слабо улыбнулась. – Все эти годы ты наблюдала, как мое имя прославлялось на весь мир. Но ты не видела, как я ступала по тонкому льду, как трепетала от ужаса. Ты, Су Цзинь-эр, не единственная, у кого плохая судьба. В нашем мире столько прекрасного, но за всей этой красотой столько трудностей. У тебя свой мир. К чему завидовать посторонним?

Цзинь-эр горько улыбнулась.

– Мой мир… У меня никогда не было своего мира… С детства моим миром была ты. Моим небом и моей землей. Когда ты хочешь чего-то – ты просто берешь это. Если чего-то не хочешь – просто отказываешься… То, о чем я не могла просить даже в своих самых смелых мечтах, тебе ничего не стоило. Даже если я отдам свою жизнь, то не удостоюсь от него хотя бы одного ласкового взгляда. Но ты сделала все возможное, чтобы он пошел на войну и умер за тебя!

Слова ее резали мою душу, терзали ее, оставляя лишь жалкие лохмотья.

– Да. Ты все верно говоришь. – Я продолжала улыбаться. Вот только когда я снова заговорила, в горле у меня так пересохло, что собственный голос я не узнала. – Даже если ты отдашь свою жизнь ради Цзыданя, если он не примирится с твоим выбором, что вас будет ждать в конце? Всегда есть вещи, за которые нам приходится бороться. Но есть и то, от чего мы вынуждены отказаться… Даже если бы ты родилась в императорской семье, могла бы отказываться от чего-то или просить, что хочешь, – тебя все равно будет ждать один конец.

– Тебе просто повезло! У тебя счастливая жизнь! – кричала она, зарывшись в куче грязных тряпок. – Даже если в следующей жизни я буду рождена не в императорской семье – лучше стать свиньей или собакой, чем снова стать служанкой!

Ее пронзительные крики разносились по холодной камере, эхо которых окружало меня. Резко обернувшись, я взмахнула рукавом и приказала:

– Отправьте госпожу Су в путь [73]!

Су Цзинь-эр была признана виновной в заговоре с целью совершения убийства и приговорена к смертной казни в камере с использованием белой шелковой ткани. Ее отпечаток пальца был внесен в именной список сообщников.

Изначально Су Цзинь-эр никак не была связана с делом Лю Ин. Все во дворце знали, что Су Цзинь-эр оскорбила члена императорской семьи и совершила тяжкое преступление. Вот только никто не знал, что я приложила руку к тому, чтобы ее казнили как заговорщицу и соучастницу. Очевидно, что теперь все будут думать, что Цзинь-эр лишь пешка настоящего виновника заговора. Лучшее в этой ситуации – то, что мертвые не свидетельствуют. Заговорщики оказались в безвыходном положении. Перед смертью Цзинь-эр, разумеется, «дала признательные показания», но не нашлась, как оправдаться.

Услышав признание и увидев казнь Су Цзинь-эр, заключенные чиновники, отвечавшие за продовольствие и стирку, были напуганы до смерти. Если бы они задумали хотя бы попытаться связаться с мятежниками во дворце, им бы ничего не удалось. Перепугавшись возможных пыток в Дали-сы, они начали обвинять друг друга. Злоба в сердцах людей – самое страшное оружие. Оно способно убивать незримо. Число фигурантов дела продолжало стремительно расти, мне в руки сыпались списки с именами сообщников. В императорских покоях воцарился неприкрытый ужас.

Тетя Сюй молча склонила голову и стояла не шелохнувшись. Передо мной лежал лист бумаги, исписанный плотными строчками имен. Это был окончательный список имен сообщников, который определился после тщательных проверок.

Я внимательно пробежалась глазами по именам, вчитываясь в одно за другим. Подавляющее большинство было из старых подчиненных прежнего императора – я давно хотела избавиться от них, но теперь, пользуясь делом Лю Ин, мне достаточно было забросить сети лишь раз, чтобы выловить всех дочиста.

Кто бы мог подумать, что причиной столь кровавой бури станет пылкое увлечение слабой нежной девушки.

Лю Ин родилась в семье полководца и с детства жила во дворце. Всю жизнь она провела рядом с Цзылюем как служанка. Но втайне он возлежал с ней как с наложницей. Она была страстно влюблена в Цзылюя. Если бы мы жили в мирные времена, Цзылюй смог бы добавить новые узоры на парчу [74] и официально сделать ее своей наложницей. Но Цзылюй родился в неспокойное время – он сбежал из дворца предателем и замыслил политический заговор, затем его казнили. Он лишился положения и доброго имени, потерял все. От него не осталось даже тела. Обычно женщина, если теряет любимого, в тот же день кончает со своей жизнью, но Лю Ин отличалась вспыльчивым нравом. Скрывая свои чувства, она ждала момента, чтобы тайно убить Сяо Ци и отомстить за Цзылюя.

Даже самая хрупкая служанка, чья жизнь не стоит и гроша, оказавшись в отчаянной ситуации, ради задуманного способна поставить на кон собственную жизнь. Такие люди обладают удивительной силой.

Вот только она – простая служанка. Без поддержки она не могла свободно перемещаться по внутренним покоям дворца. Первым делом, чтобы приблизиться к Сяо Ци, она сменила деятельность. Затем ее повысили в должности, и она стала заниматься продовольствием. Она смогла не только добыть, но и спрятать сильнейший яд, который можно добавить в еду и нанести на острие меча. Достаточно было царапины, чтобы убить Сяо Ци. План убийства, конечно, неидеальный и требовал огромной подготовки. Без скрытой поддержки она никогда не смогла бы добраться до Сяо Ци.

Таких как Лю Ин, служивших верой и правдой императорской семье, во дворце немало. Но тех, кто способен контролировать перемещения слуг, можно по пальцам посчитать. Они тайно собирались, чтобы вместе говорить о своих хозяевах, высказывая обиды на могущественных министров и полководцев. Им никогда не хватит смелости выплеснуть всю ненависть и организовать полноценный заговор, но они, подобно крысам, будут собираться по ночам, строить планы и дожидаться подходящего случая, чтобы начать действовать.

Когда я дошла до конца списка, вдруг увидела два знакомых имени. От потрясения у меня ладони покрылись холодным потом.

Я подняла глаза и посмотрела на тетю Сюй.

– Кто-нибудь еще видел этот список, кроме тебя и меня?

– Никто, – со всей серьезностью ответила тетя Сюй, слегка поклонившись.

Я подняла руку и кинула в нее список.

– Сюй-гугу, ты запуталась!

В конце списка были два имени нянек, которые служили во дворце Юнъань. Они не были из прежней партии императора, но питали глубокую ненависть к Сяо Ци из-за императрицы-бабушки. Тетя как будто не понимала, что эти два имени значат в жизни дворца. Если об их вине все узнают, как императрица-бабушка сможет избежать наказания?

В полдень того же дня я вошла во дворец Юнъань без сопровождения, только с тетей Сюй и парой служанок.

Куда бы я ни шла, у всех перехватывало дыхание и все склоняли головы. В тихом зале слышался шорох развевающихся юбок, скользящей по нефритовым кирпичам парчи да отзвуки покачивающихся и бьющихся друг о друга украшений.

Императрица-бабушка спала, и я не тревожила ее. Даже если бы она проснулась, то сразу заснула бы обратно. Глядя на старое, ссохшееся и спокойное лицо спящей тети, я не знала – радоваться за нее или грустить.

Две нянечки уже переоделись, убрали волосы и неподвижно стояли на коленях в центре зала. Они много лет служили тете, но сегодня, когда они поняли, что дело их провалилось, – осознали, что им будет непросто отделаться, поэтому ждали быстрой смерти.

Я забрала из рук тети Сюй белый шелк и бросила перед ними.

– Вы долгие годы служили императрице-бабушке. За ваши поступки вы заслужили наказания, но души ваши достойны сочувствия. По особому пожалованию вы можете закончить свои жизни с честью.

Виновниц, которым высочайше позволили умереть, обуял страх. Им ничего не оставалось, кроме как исполнить великую милость. Старушки обменялись взглядами, спокойно поклонились мне, а затем трижды поклонились всем присутствующим.

Няня У оторвалась от пола, посмотрела на няню Чжэн и улыбнулась. Глубокие морщинки в уголках ее глаз чуть изогнулись. Она спокойно сказала:

– Я пойду первой.

– Я скоро присоединюсь к тебе, – слабо улыбнулась няня Чжэн. Она смотрела на нее так же тепло и спокойно, как та на нее.

Тетя Сюй отвернула голову и опустила лицо, плечи ее слегка задрожали.

Няня У взяла белый шелковый шнур и медленно ступила в сопровождении двух евнухов во внутренние покои.

Две няни из дворца Юнъань были удостоены высочайшей милости умереть за пренебрежение правилами этикета и неспособность хорошо служить императрице-бабушке.

В деле Лю Ин было замешано более трехсот чиновников. Сто тридцать восемь человек из списка либо были сторонниками прежней партии императора, либо высказывали клевету о делах двора. Их заключили в тюрьму Министерства наказаний. Большинство остальных просто оказались подставлены, доказательств их вины было недостаточно, поэтому я приказала их помиловать. Все те, кого помиловали, были крайне благодарны.

Дали-сы обыскали родственников Лю Ин. Выяснилось, что у нее был двоюродный брат, который выдал свою дочь, рожденную от наложницы, за Сяндун-хоу.

Единственные родственники Сяндун-хоу при дворе – потомки аристократического рода, во главе которого он и стоял. На первый взгляд они поддерживали Сяо Ци, но на самом деле, как оказалось, их не устраивала его военная политика. Родственники Сяндун-хоу отличались лицемерием – на словах соглашались с Сяо Ци во всем, а делали наоборот. Они выступали против Сяо Ци, разжигали недовольство среди детей знатных родов, из-за чего Сяо Ци думал о том, как бы избавиться от этой ветви. Сяндун-хоу был хитер и мог долго хранить свои тайны. Глаза и уши из числа подчиненных Сяо Ци людей до сих пор не могли уловить его.

Никто не ожидал, что Сяндун-хоу окажется той связующей нитью, которая выведет нас на остатки старой партии императора. Сяндун-хоу, вероятно, даже подумать не мог о том, что лишится своего богатства и жизни из-за простой служанки.

Когда доказательства его вины подтвердились, Сяо Ци приказал немедленно заключить Сяндун-хоу в тюрьму и через семь дней обезглавить его. Пятнадцать его сообщников также были приговорены к смерти, а остальных фигурантов заговора понизили в должности и в соответствии с законом сослали прочь из дворца. История о покушении на Сяо Ци длилась больше месяца, и с последней казнью все утихло. Остатки прежней партии императора были стерты с лица земли, словно проливные дожди смыли увядшую листву.

Искренние чувства

Летний зной постепенно отступал, сменяясь равнодушной прохладой осени.

Брат вернулся в столицу в последний день сезона дождей. Солнце согревало поля, над головой распростерлось чистое лазурное небо, облака неторопливо тянулись к горизонту.

За воротами Чаоянмэнь развевались сигнальные флаги и золотой императорский штандарт. В сопровождении подчиненных прибыл главный руководитель по укреплению реки, исполнявший высочайшее повеление императора, Цзянся-ван. Пурпурное одеяние и накидка из струящейся парчи старшего брата развевались на ветру, покачивалась нефритовая подвеска на его поясе. Этот мужчина – небесное светило, очаровавшее несметное множество столичных девиц, – мой гордый старший брат.

Я стояла у ворот и пристально смотрела на брата. Мягкий климат и туманы Цзяннани не только подарили ему романтический дух, но и вырезали на его лице немного спокойствия. Сяо Ци и брат плечом к плечу ступили на обнесенную стенами дорогу. Брат чуть склонил голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Его красивые густые брови были слегка приподняты. Сейчас он очень походил на своего восхитительного отца, который превосходил по рангу всех. Здесь и сейчас двое моих самых близких и любимых мужчин, наконец, были снова рядом, рука об руку ступая во дворец.

Не успев смыть с себя пыль дорог, брат спешно отправился в Цыань-сы, чтобы отдать поклон почившей матери. Перед гробом матери мы – старший брат и младшая сестра – снова встретились и посмотрели друг на друга. Мы будто чувствовали на себе ласковый взгляд матери.

Беззвучно минули еще четыре времени года. Матушка скончалась, старший брат вернулся домой, а я прорвалась сквозь ветра и иней [75], что кинжалу подобны.

– А-У, – тихо позвал меня брат. Глаза его были полны печали.

– Мой старший брат в самом деле такой глупый, – сказала я, чуть улыбнувшись и опустив голову ему на плечо. – Только и может, что дурачить свою сестренку.

Он погладил меня по голове и прижал к себе.

– Глупая девчонка, как всегда самолюбивая и дерзкая.

Я закрыла глаза, нежно улыбаясь.

– В кого ты таким глупым уродился?

– Столько лет ты терпела обиды. – Он тихо вздохнул. Я чувствовала, как от его одежды исходил едва заметный аромат гибискуса. – С этих пор старший брат всегда будет рядом и никому не позволит обижать тебя.

Прижавшись к его плечу, я зажмурилась, стараясь сдержать слезы.

Когда старший брат вернулся в столицу, среди нескольких его наложниц я вдруг приметила ребенка. Наложница Чжу Янь родила моему брату очаровательную дочь по имени Цинъи. Старший брат сказал, что из всех его детей только Цинъи похожа на меня в детстве. Не знаю, из-за этих ли слов, но даже Сяо Ци, всегда избегавший детей, влюбился в этого ребенка.

Вечером, искупавшись, я распустила мокрые волосы и лениво откинулась на парчовую спинку лежанки. Сяо Ци сидел рядом, читал бумаги и свободной рукой медленно поглаживал мои волосы.

Я задумалась об очаровательной Цинъи, как вдруг мне пришла идея:

– Может быть, удочерим Цинъи и будем растить как нашу дочь?

Сяо Ци замер, взгляд его мгновенно похолодел.

– Прежде чем воспитывать чужих детей, нам стоит сначала о себе позаботиться. Не выдумывай.

Я опустила голову и ничего не ответила. Притянув меня к себе, он нежно посмотрел на меня и сказал:

– Когда ты поправишься, у нас обязательно будет свой ребенок.

Я посмотрела на него, выдавила улыбку и сказала:

– Цинъи рождена не от главной жены. Когда старший брат женится, неизвестно, сможет ли его будущая жена принять ее.

Сяо Ци улыбнулся и ответил:

– Сложно сказать. У Ван Су много наложниц, но, если будущая Цзянся-ванфэй будет такой же ревнивой, как ты, боюсь, у них дома не будет спокойной жизни.

Увидев, как я подняла брови и пристально посмотрела на него, Сяо Ци тут же взял все свои слова обратно и сказал с улыбкой – Очевидно же: когда говорят, что у мужчины из Ци счастливая судьба [76], – все это лишь сказки рассказывают.

– Правда? Знаю я одного человека, который раньше считал иначе. – Я с улыбкой покосилась на Сяо Ци.

Сяо Ци неловко кашлянул.

– Это старая история, ни к чему поминать прошлое…

На десятый месяц второго года правления императора Юнли Сянь-ван возглавил трехсоттысячное войско и несколько десятков маршалов, и они вернулись ко двору с победой. Пленных с юга также препроводили в столицу – прежние ваны и сановники вернулись домой в цепях. Народ страстно желал увидеть виновников войны.

Сяо Ци и все официальные чины покинули город, чтобы вместе приветствовать Сянь-вана. Также они объехали военные лагеря, чтобы вознаградить солдат. Сяо Ци исполнял обязанности регента при дворе, он стоял выше всех в правительстве, но он не смог отказаться от воинской славы.

Ореол заходящего солнца слепил глаза. То, что должно было произойти, в конце концов произошло.

Я стояла в главном зале резиденции Сянь-вана, прикрыв глаза, вспоминая события у ворот Чаоянмэнь. Мощь и слава могучих воинов, флаги и знамена, заслонившие солнце, – великолепное зрелище. В ярких лучах я видела лица великих героев – надменный Сяо Ци, презирающий врагов. Мой высокомерный изящный старший брат. Сун Хуайэнь – молчалив, но решителен. Резкий, как стрела, Ху Гуанле… Был там еще один человек…

Я медленно вышла из зала и ступила на красную дорожку, застеленную поверх золотого песка на узкой, обнесенной стенами дороге. За моей спиной взметнулась золотая накидка из шелковых нитей, и я повела за собой людей навстречу повозке Цзыданя.

Перед резиденцией стоял почетный караул. Брат в одеждах белее снега ехал впереди на белом коне с пурпурной уздечкой и резным седлом. Он был прекраснее нефрита, точно божество ветров. За ним ехала повозка с парчовыми занавесками. Цзыданя нигде не было видно. Я растерянно посмотрела на брата. Он спешился и отошел в сторону.

Придворный евнух громко пропел:

– Приветствуем его высочество Сянь-вана!..

Сопровождающий повозку слуга поднял парчовую занавеску. Руки слуги коснулась бледная тонкая рука. Изнутри раздался приступ кашля. Слуга помог Цзыданю сойти с повозки. На нем было темно-лиловое парадное одеяние, подпоясанное украшенным яшмой поясом с пурпурными лентами, волосы венчала золотая корона. Широкие рукава одеяния колыхались на ветру, из-за чего и без того хрупкая фигура Цзыданя терялась в тяжелых тканях. Казалось, что эти одежды велики ему. Лучи заходящего солнца осветили его лицо – кристально-белое, почти прозрачное.

Я пристально посмотрела на него – сердце мое сжалось с такой силой, что я не могла сделать и вдоха. Все склонились в поклоне. Напрягшись всем телом, я также поклонилась. Когда я подняла взгляд, то заметила, как спокойно Цзыдань смотрит на меня. В его глазах не осталось и тени тепла, а губы тронула равнодушная улыбка.

Брат шагнул вперед и встал между нами. Одной рукой он коснулся руки Цзыданя, а вторую положил на мое плечо. По привычке обходительно улыбнувшись, он громко заговорил:

– Ваше высочество Сянь-ван утомился от долгой дороги! Не нужно церемоний! Вы только взгляните на восстановленную резиденцию Сянь-вана! Цзыдань еще не знает, как много А-У вложила сил! А какие сады – они даже не сравнятся с садами Шуюй!

Я улыбнулась, чуть отвернувшись, опустила глаза и сказала:

– Его высочество Сянь-ван утомился от долгой дороги, вам требуется отдых. Этим вечером цешэнь приготовила для его высочества скромные угощения.

– Благодарю ванфэй за доброту… – Цзыдань слабо улыбнулся, но, не успев договорить, вдруг прикрыл рот рукой и закашлялся.

Я испуганно посмотрела на брата. Встретившись с его обеспокоенным взглядом, я чувствовала, как сердце мое разрывалось на куски.

Зажглись фонари, в резиденции начался пир.

Струился дым благовоний, звучала музыка, в разгар пиршества перепутались кубки и бирки [77] – словно вернулись времена пышных праздников в стенах императорского дворца. Цзыдань сидел во главе стола – он переоделся в светло-лазурное повседневное платье. В роскошном зале он выглядел как само воплощение скорби. После трех чарок вина его щеки необычно заалели – кожа его казалась еще белее и прозрачнее. Даже гости, похоже, заметили в нем что-то неладное и перестали пить. Обмениваясь растерянными взглядами, они наблюдали, как он снова наполнил свою чарку вином и поднял ее в тосте.

Я нахмурилась и посмотрела на брата. Он встал и сказал с улыбкой:

– Как давно я не видел цвет лунного света! Цзыдань, пойдем вместе полюбуемся луной.

Цзыдань был немного пьян – улыбнувшись, он ничего не ответил. Брат подошел к нему и помог встать. Взяв бутылку вина в одну руку, Цзыдань, чуть пошатываясь, ушел вслед за братом.

Потерев виски, стараясь избавиться от внезапной тупой боли, я случайно услышала, как со всех сторон гости принялись обсуждать поведение Цзыданя. Я встала и окинула всех строгим взглядом – тут же повисла тишина.

– Уже поздно. Его высочество Сянь-ван уже ушел. На сегодня пир закончен. Прошу всех разойтись.

Спокойно договорив, я удалилась, взмахнув рукавом. Мне так не хотелось связываться с этими коварными свойственниками императора. Все эти высокомерные люди только и могли, что полагаться на собственную кровь, их волновало только количество еды на столах. Они никогда даже думать не станут о стремлении к лучшему – только и могут, что раболепствовать перед власть имущими. Кстати говоря, среди гостей были и мои двоюродные родственники. В свое время они были видными людьми и жили в достатке. Сегодня же они только и способны были, что заискивать передо мной, – даже не скрывали этого.

Когда я покинула главный зал, подул вечерний ветер – я почувствовала, как по телу пробежал приятный холодок. Когда голова моя очистилась от лишних мыслей, я невольно прыснула от смеха. Сама того не замечая, я все больше и больше походила на Сяо Ци, а на родных теперь смотрела свысока, как ханьцы.

– Где Цзянся-ван?

Я нахмурилась и огляделась – ни его, ни Цзыданя видно не было.

– Отвечаю ванфэй – Цзянся-ван сопроводил его высочество Сянь-вана в покои отдохнуть.

Я слегка кивнула и приказала слугам не идти за мной. Забрав А-Юэ, я направилась прямо в резиденцию Цзыданя. Ступая по узкому проходу вдоль великолепного сада, я вдруг увидела одинокую фигуру девушки – она задрала голову и смотрела в сторону покоев Цзыданя.

– Кто здесь? – Замедлив шаг, резко спросила я. Сердце забилось от страха.

Девушка перепугалась и вздрогнула. Вдруг я услышала дрожащий, нежный голосок:

– Цайвэй приветствует ванфэй.

Как же я была рада, что это она, – я даже вздохнула с облегчением. Уже подумала, что тут подчиненные Сяо Ци шпионят.

– Что ты здесь делаешь одна глубокой ночью?

Сначала она меня напугала, но теперь меня искренне взволновало, что она бродит здесь одна в такой час. Я не могла говорить с ней не в строгом тоне.

Гу Цайвэй опустилась на колени, спрятав пристыженный взгляд. Согнув изящную шею, она прикусила губу и ничего не ответила.

Я вздохнула – я могла только посочувствовать ее несбыточным надеждам, но все же немного гордилась ее упорству.

– Помнишь, о чем я говорила тебе? Неужели забыла?

Она еще ниже опустила голову и тихо сказала:

– Ванфэй наставляла Цайвэй, Цайвэй накрепко запомнила. Вот только… В сердце Цайвэй царит пустота и нет сожалений. Цайвэй ошиблась и не смеет требовать чрезмерного. То, что Цайвэй думает и делает, – это то, что желает сердце Цайвэй.

Я пристально смотрела на нее. В любой момент судьба может унести эту слабую, хрупкую женщину, что была нежнее молодого цветка, в неведомую даль. Пусть ей непросто раскаиваться, но ей хватало смелости говорить такие слова – это было достойно восхищения.

– Встань, – сказала я, вздохнув. – Следовать своему сердцу… ты очень храбрая. На том и покончим. Пойдем за мной.

Она робко встала и направилась за мной.

Когда мы ступили на порог резиденции, до ушей донесся отзвук падающей чарки, за которым последовал беспомощный голос брата:

– Цзыдань, ты хочешь напиться до смерти?!

Я стояла у дверей, и двое мужчин, перехватывающие друг у друга бутылку вина, одновременно повернули головы и ошеломленно посмотрели на меня. Я была в ярости от того, что мой брат растерялся и позволил Цзыданю выпить слишком много. Брат робко вытянул из пальцев служанки шелковый платок, чтобы утереть капли вина со своей одежды.

– Ты очень вовремя – я больше не могу его терпеть.

Цзыдань растерянно взглянул на меня, затем отвернулся и опрокинул вино в чарку.

– Я уже позвала лекаря. Я останусь здесь, можешь идти.

Я пристально смотрела на брата. Он как будто что-то хотел сказать, но, покачав головой, горько улыбнулся и сказал:

– Хорошо.

Встав к нему боком, я сказала:

– Только я вынуждена тебя побеспокоить по еще одному вопросу – сопроводи эту Гу-мэймэй домой.

Только сейчас брат заметил позади меня Гу Цайвэй и вздрогнул. Гу Цайвэй залилась краской от смущения и молча опустила голову. Глядя им вслед, я беспомощно улыбнулась. В этом мире столько грустных людей – хватило бы одного. Окружавшие меня слуги отступили.

Я встала прямо перед Цзыданем, но он как будто не видел меня. Он налил себе вина и поднял чарку. Бледная и тонкая рука, сжимавшая чарку, мелко подрагивала. Я выхватила бутылку из его руки, задрала голову и отпила прямо из горлышка. Вино лилось водопадом, стекая на мое лицо и тело. От горечи терпкого напитка на глаза навернулись слезы. Цзыдань подался вперед и схватил меня за рукав. Поперхнувшись, я резко отдернула руку и отбросила бутылку прочь – ударившись о стену, та разлетелась на куски.

– Раз так хочешь напиться – я составлю тебе компанию.

Я холодно посмотрела на него. Слова эти показались мне такими знакомыми, что сердце будто полоснули ножом. Цзыдань никогда не умел пить – когда он научился пить такое крепкое вино? Он смотрел на меня пьяными глазами, и сквозь застилавшую его глаза дымку я увидела мерцание, точно блики на воде.

– Кто ты?.. А-У не такая, как ты… Ты – не она.

Цзыдань смотрел прямо на меня. Его лицо, и без того белее бумаги, стало еще более бледным.

Душу мою разрывало от тоски, но я не могла сдержать горькую, но все же улыбку.

– Да, я больше не та А-У, что прежде! И ты больше не тот Цзыдань, которого я знала!

– Ты… – Цзыдань широко распахнул глаза в изумлении. – Ты похожа на императрицу!

Губы его тронула слабая улыбка. Он упал на кресло, растрепанные волосы рассыпались по его плечам, а лицо исказилось от печали.

– Но как А-У стала так похожа на императрицу? Я так пьян… А-У не может измениться. Она говорила, что будет ждать меня во дворце Яогуан!

Как же хотелось, чтобы он замолчал! Голос его был подобен казни «тысячи надрезов»! Поджав губы, я подняла со стола чарку, наполовину заполненную вином, и выплеснула ему на лицо.

– Цзыдань! Смотри внимательно! А-У давно изменилась! Все изменились! Только ты не хочешь меняться!

Вино капало с его бровей, стекало с лица. Он поднял голову, закрыл глаза и улыбнулся. Из уголка его глаз текли слезы.

Подавив печаль в сердце, я сказала с улыбкой:

– Один человек как-то сказал мне, что нет в мире ничего ценнее жизни! Пока ты жив, есть надежда! Я столько сил положила, чтобы ты мог наслаждаться жизнью, но ты… как ты мог так навредить себе?..

У меня не было сил продолжать. Замолчав, я отошла в сторону.

– Если ты думаешь, что я не смогу смириться с тем, что ты продолжаешь вредить себе… как же ты ошибаешься!

Я решительно отвернулась – я больше не могла смотреть, как он запускает себя, как уничтожает себя. Мне достаточно лишь раз взглянуть на него, чтобы сердце мое сжалось от невыносимой боли.

– А-У!

Я услышала, как он позвал меня. От его голоса у меня едва не навернулись слезы на глаза. Сердце мое замерло в груди, и вдруг я едва не рухнула на землю – он подошел ко мне со спины и крепко обнял. Его холодные губы коснулись моей шеи, его горячие слезы затерялись в моих волосах. Он целовал меня отчаянно, жарко, долго… Его объятия – знакомые до боли, вызывающие самые счастливые, но самые болезненные воспоминания, из которых не выбраться.

– Не уходи, не оставляй меня!

Его руки сомкнулись вокруг моей талии так крепко, что я не могла пошевелиться. Он будто вложил все свои силы, чтобы удержаться на плаву, чтобы не упасть. Будто он цеплялся за спасительную соломинку…

– Все изменилось, нет пути назад! – Я закрыла глаза и разрыдалась. – Цзыдань, прошу, опомнись! Молю – продолжай жить дальше!

Я чувствовала, как он дрожал. Он обнимал меня так крепко и не отпускал, я даже перестала сопротивляться – просто застыла в его руках. Через какое-то время я не выдержала и, стиснув зубы, решительно вырвалась из его рук и выбежала из дворца без оглядки.

Преступления пленных, которых доставили из Цзяннани в столицу, подтвердились. В тот же день, согласно высочайшему указу, они были приговорены к смертной казни, а их родственников либо сослали в далекую пограничную глушь, либо свезли в монастыри. Что до сообщников – на кого не собрали достаточно доказательств, тех кинули в темницу и подвергли жестоким пыткам. Сообщники либо дали признательные показания, либо из ненависти к власти покончили с собой. Менее чем за два месяца золотые ветви и яшмовые листья прежнего императора утонули в грязи и вскоре зачахли.

Жители округа Юэ первыми сообщили, что увидели в небе счастливое предзнаменование – с севера в небе проплыли облака-драконы, и величие их заслонило солнце. Следом за ними жители других округов принялись говорить о «счастливом предзнаменовании» в небе. Кто-то сказал, что белый тигр Бай-Ху [78] сошел с южных гор и взмыл в небо пурпурным светом. А кто-то – что царь черепах высунулся из реки Лошуй, чтобы поведать тайны природы… В какой-то момент на столичном рынке все начали напевать народные песни. Строчка из самой популярной песни гласила: «Закончится вино – погаснут две свечи». Звучит как самая обычная песня тех, кто любит на пиршестве испить вина. Но среди людей были и те, кто считал эту песню весьма красноречивой. Иероглифы в «закончится вино» – омофон словам «благословленный трон». А «свеча» – это «хозяин». В этом выражении был скрытый смысл, и по-другому оно звучало так: «Когда у благословленного небом трона истощаются силы, два хозяина сломят его».

Когда эта песенка стала звучать на всех перекрестках и в переулках, слова ее дошли и до дворца – что не всем, разумеется, понравилось.

Сяо Ци никак не комментировал, о чем говорили люди в округах, и делал вид, что не знает ни о какой песне. Придворные не понимали ход его мыслей, тайно строили догадки, но не решались делать замечания.

Как всем было известно, маленький император тяжело болен и очень слаб. Он жил во внутренних покоях дворца в окружении лекарей. Ветви императорской фамилии были обрублены под корень, а на престоле царствовал ван.

Павильон Фуюнь засыпало золотом листьев.

Мы с братом прекрасно проводили время и решили поиграть в облавные шашки.

Брат начал играть с черных камушков. В самом начале он постарался захватить побольше территории, но в какой-то момент начал серьезно обдумывать каждый свой ход. Я же закрепляла свои позиции, иногда поддавалась, намеренно напуская на себя расстроенный вид, заставляя брата сделать рискованный ход и пойти в атаку на мои позиции. В итоге я безрассудно оставила на поле несколько одиноких шашек и сама загнала себя в ловушку. Однако, пока брат захватывал малые позиции по краям поля, я смогла разделить огромную территорию брата в сердце поля.

– Умница! Отличный ход! – Расхохотавшись, Сяо Ци захлопал в ладоши.

Ломая голову над очередным ходом, старший брат уже был почти готов сдаться. Услышав комментарий Сяо Ци, он дернул рукавом и раздраженно сказал:

– Совершенный владыка, наблюдая за игрой, должен хранить молчание [79].

Я засмеялась и сказала:

– Только низкий человек сожалеет о своих ошибках.

Рука старшего брата застыла над полем. Пристально глядя на меня, он решил воздержаться от хода.

Сяо Ци был восхитительным игроком в шахматы и, глядя на действия моего брата, сразу понял, что он искал себе смерти. Сяо Ци засмеялся, потом посмотрел на меня, и мы засмеялись вместе.

Опавший лист медленно залетел в павильон и приземлился на доску. Золотой лист и агатовые шашки контрастировали со старой деревянной доской, придавая ей особый, причудливый, но красивый вид.

– Довольно! Все! Сдаюсь! – Брат признал свое поражение. Обреченно вздохнув, он сказал: – Непросто низкому человеку будет откупиться перед женщиной!

Кроме меня, единственным человеком, который мог так шутить с Сяо Ци, был мой брат. У них были диаметрально разные характеры и происхождение, у каждого – свои предрассудки. Старший брат считал Сяо Ци посредственным, а Сяо Ци относился к брату как к избалованному сыну богатых родителей. Когда же мы все отбросили свои предубеждения, то поняли, насколько важны друг другу. Они поладили не только в рамках дворцовой службы, но и в личных отношениях – теперь они стали близкими друзьями. Сегодня им выпала редкая возможность провести немного свободного времени вместе. Пока они смеялись и шутили, показался придворный евнух.

– Докладываю ван-е – Увэй-хоу просит аудиенции.

Сяо Ци подавил улыбку и слегка нахмурился. На лице его не отражалось ни гнева, ни радости.

– Наш Ху Гуанле все бранится без отдыха?

Я улыбнулась и покачала головой.

– Развлекайтесь. А я пойду прогуляюсь, погляжу, что наш помешанный задумал.

Сяо Ци улыбнулся, чуть кивнул брату, развернулся и ушел.

Покачивая в пальцах агатовую шашку, брат подавил улыбку и спокойно спросил:

– Отчего ей так не повезло оказаться в семье Ху?

– Что-то случилось с госпожой Ху? – Я подняла глаза на брата.

– В доме полководца не всегда оказывается скромная да добродетельная девушка. Род этот молод, характер у всех сварливый. Как можно выдать ее за Цзыданя? Не нужно женить их, не разобравшись.

Брат нахмурился, но даже так он выглядел очень красиво. Я невольно вспомнила нахмуренные брови Цзыданя, отчего сердце мое сжалось от болезненного укола. С той ночи он оставался в своей резиденции, чтобы поправить здоровье, и никуда не выходил.

Я больше не ходила в резиденцию Сянь-вана, но Сяо Ци однажды навещал его. В тот день я пожаловалась, что плохо себя чувствую, и отказалась идти. Сяо Ци не настаивал. Когда он вернулся, то равнодушно сказал, что Цзыдань стал выглядеть значительно лучше. Однако брат гораздо чаще посещал резиденцию Сянь-вана и время от времени носил Цзыданю его любимые стихи, книги, древние картины и ценные сокровища. Я слышала от брата, что Цзыдань холоден к нему. Говорит мало, почти всем недоволен. Однако он больше не пил вино и даже согласился принимать лекарства. Поскольку у моего старшего брата в меру его должности становилось все больше официальных обязанностей, он нечасто мог навещать Цзыданя.

В то же время Сяо Ци убеждал меня, чтобы я выбрала для Цзыданя наложницу, и с каждым днем он становился все более и более настойчивым.

Цзин-эр подрос, и скрывать его болезнь стало практически невозможно. Он жил во дворце один. Сяо Ци начал говорить о том, что трон рано или поздно унаследует Цзыдань. Его жена в будущем может стать императрицей и хозяйкой женской половины императорского дворца. Сяо Ци придавал этому немалое значение и всем сердцем желал, чтобы его женой стала дочь влиятельного военного чиновника. Я не могла противиться воле мужа, поэтому должна была приложить все силы, чтобы выбрать для него достойную, преданную и бескорыстную женщину.

Я не возлагала особых надежд на дочерей генералов, поэтому наугад выбрала несколько девушек. И никак не ожидала, что одна из женщин произведет на меня впечатление.

– Ты же не встречался с госпожой Ху – откуда ты знаешь, что она плохая? Если она грубит, это не значит, что она – плохой человек.

Я подняла упавший передо мной увядший лист и слегка улыбнулась.

– Виноградной лозе не стать высоким деревом.

Вдруг выражение лица старшего брата изменилось – он как будто что-то осознал:

– Ты сказала, что Цзыдань – это виноградная лоза?

Опустив глаза, я вздохнула:

– В прошлом Цзыдань был тонкой и нежной ивой, ныне он – засохшая лоза. Он сможет вновь получить шанс на выживание, только если свяжет себя узами с человеком, подобным высокому дереву.

Старший брат выдержал паузу, затем поднял брови и спросил:

– Так, значит, женщина из рода Ху, которую ты выбрала, будет его высоким деревом?

Я слабо улыбнулась, но не смогла ответить на вопрос брата. У каждого есть свое дерево, но кто на какое опирается – не каждый сможет ответить на этот вопрос.

Не только брат ставил под сомнение этот брак, еще и Ху Гуанле отказывался выдавать свою младшую сестру за члена императорского дома. Разумеется, Сяо Ци он слушаться не собирался именно по этой причине, потому и чинил препятствия. Этот несдержанный на язык мужчина совершенно искренне и горячо любил свою сестру – так же как брат любил меня. Если бы я собственными глазами не видела Ху Яо, в жизни не подумала бы, что у Ху Гуанле такая великолепная и милая сестра. Несмотря на то что Ху Яо молода, она вела себя как избалованная маленькая девочка, но не как высокомерная госпожа из известного рода. Манера ее высказываний и действий говорила о ее прямоте, искренности, а также храбрости. В тот день, когда я впервые встретила ее, она была в красном, как пламя, платье. Лицо ее было чистое, без косметики. Она посмотрела на меня и улыбнулась пленительными губами, и от ее улыбки меня будто озарило всполохами света ранней весны. Рядом с такой женщиной, каким бы мрачным ни был человек, туман обязательно рассеется. Глядя на Ху Яо, даже я лишалась возможности здраво мыслить. Она была молода и энергична, а у меня лишь ожесточенное временем сердце. Только такая светлая и решительная женщина могла бы стать хорошей спутницей Цзыданя.

Брачный договор

Церемонию бракосочетания Сянь-вана провели в благоприятный для этого день.

Сама церемония представляла собой величественное зрелище. Люди сбежались ко дворцу со всей столицы, чтобы увидеть дарование императорского дома. В украшениях резиденции Сянь-вана преобладали красные и золотые цвета. Казалось, что каждая травинка и дерево излучали потоки радости. В зале, где происходила церемония бракосочетания, руководил Сяо Ци. К нему стекались все официальные чиновники с поздравлениями. От грандиозности церемонии у меня щипало глаза, и лица гостей я видела неразборчиво. Я просто не хотела видеть все это.

После свадьбы Цзыданя пыль осела, многие пустяковые вопросы были улажены, и во дворце наконец воцарилось умиротворение. С наступлением холодов я снова заболела, а когда поправилась, бóльшую часть времени отдыхала и ленилась. Во дворец я ходила редко, только чтобы навестить тетю и Цзин-эра.

Маленькому императору исполнилось четыре года, но здоровье его не улучшилось. Он напоминал тряпичную игрушку, на лице которой не было и тени эмоций.

В тот день стояла хорошая погода. Вместе со служанкой и Цзин-эром мы неторопливо прогуливались по императорскому саду, наслаждаясь солнечным теплом.

– Когда у благословленного небом трона истощаются силы, два хозяина сломят его.

Распространившаяся в народе песня не была лишена смысла. С таким количеством глаз и ушей при дворе рано или поздно кто-то заговорит о слабоумии императора. Он не сможет вечно прятаться за занавеской и оставаться молчаливой марионеткой.

Чем ближе Сяо Ци подбирался к трону, тем ниже была ценность Цзин-эра.

И эта песня очень явно говорила именно об этом.

Конечно, отобрать трон у маленького умалишенного императора так же легко, как повернуть руку вверх ладонью, но это неоправданная жестокость. С одной стороны, это его расплата, с другой – придет вода, образуется арык [80]. Это напоминало игру в шашки с братом. Я уверенно двигалась вперед, но отставала. В самый ответственный момент я хотела сделать рывок, но сдержалась. Более того – я осторожно отступила, чтобы потом оказаться намного впереди. Манипуляции с властью, управление убеждением и насилием – настоящее искусство. Испокон веков никто не замечал разницы между этими понятиями. Цзин-эру поневоле приходится быть марионеткой в наших руках. Более того, ныне, когда Цзыданю обрубили крылья, маленький император стал лучшей фигурой в этой партии. Даже если свергнуть Цзин-эра и продолжать поддерживать Цзыданя – власть по-прежнему будет в руках Сяо Ци… Каждый шаг к трону вел или к очередному убийству, или к поражению.

Цзин-эр – бедное дитя… Быть может, оказаться подальше от этого дворца для него будет великим благословением. Сидя в саду, я задумалась и обняла мальчика. Солнце ранней зимы светило на нас. Так хорошо вдали от раздоров и страданий. Словно мы были матерью и сыном, самой обычной семьей, а не членами императорской фамилии.

Вдруг плечи мои окутало приятное тепло, и я почувствовала тяжесть шелковой накидки. Не знаю, как долго, но Сяо Ци стоял позади и пристально, нахмурившись, глядел на меня.

Зимнее солнце клонилось к горизонту, освещая его суровый точеный профиль. Черное парчовое одеяние, расшитое золотыми нитями, чуть покачивалось на ветру. Золотой дракон оскалился и выпустил когти, словно собирался вот-вот взлететь.

Он погладил Цзин-эра по голове и спокойно сказал:

– Скоро этому дитя дóлжно будет покинуть дворец.

– Смена правителя – серьезный шаг. Ты уверен в своем решении?

Я подняла на него глаза. Он долго молча смотрел на меня, но ничего не ответил. Солнце клонилось к горизонту, вечерний ветер принес легкую прохладу, покачивая широкие рукава одеяний.

Вдруг он улыбнулся и сказал:

– Помнишь, как я обещал тебе, что мы вместе будем смотреть на цветение абрикоса в Цзяннани, на то, как стелется туман под пеленой дождя?

Как я могла забыть его обещание, данное мне за стенами Ниншо? Он обещал показать мне необъятную красоту природы, изгибы рек и гор… Каждый год в середине весны, наблюдая, как цветет и увядает абрикосовый цвет, я вспоминала о его словах, сказанных в тот день.

Я смотрела в его глаза – бесконечно печальные и только после – медово-сладкие.

– Я думала, что ты забыл об этом.

– Когда закончится зима, мы поедем в Цзяннань.

Сяо Ци посмотрел на меня, и нежная улыбка коснулась его тонких губ.

Вдруг сердце мое замерло и, не сводя с Сяо Ци взгляда, я переспросила – вдруг я ослышалась?

– Мы едем в Цзяннань?

Он слегка улыбнулся.

– Когда придет время, я передам власть Цзыданю, завершу все договоры с иностранцами и вывезу тебя из столицы. Ты не против жить в Цзяннани, только ты и я? Как свободные люди. В мире и спокойствии.

Я застыла, не в силах понять – шутит он или испытывает меня. Я никогда не ждала от него таких слов. Сяо Ци внимательно смотрел на меня. Его ясные глаза, казалось, ловили малейшие изменения на моем лице, а на его губах все еще играла нежная улыбка.

– Ну так что? Неужели тебе не нравится?

Его взгляд сводил меня с ума. Глаза мои бегали то к нему, то от него.

– Отказаться от героических подвигов да наслаждаться безмятежностью… ты не Сяо Ци!

Сяо Ци внимательно смотрел на меня, улыбка стала шире.

– И что мне тогда делать?

Отбросить оковы власти и сбежать от мирской суеты. Завидовать паре мандаринок, а не вечной жизни – что может быть лучше? Это моя давняя мечта. Если бы я не была вынуждена выйти замуж за Сяо Ци, быть может, эта мечта и исполнилась бы.

И все же – мы встретились. Я повстречала его. А он – меня. Пути назад уже не было, но я и не могла отказать ему! Не хотела! Мы вместе пробирались сквозь тернии и невзгоды, мы заплатили слишком большую цену, купаясь в чужой крови, – вместе! Ничто не может помешать нам подняться на вершину нашего величия!

– Чего же ты хочешь? – Он подошел ко мне, и я почувствовала, как его мужественный характер давит на мои плечи. Он спросил уверенным голосом: – А-У, я желаю знать, чего хочешь ты. Если тебя одолевают сомнения, ты должна без колебаний принять решение!

Я посмотрела на него и медленно произнесла, слово за словом:

– Я хочу видеть, как ты подчинишь Поднебесную.

Смена правителя – серьезный шаг и, естественно, требует огромной подготовки. Между свержением императора и введением нового правителя не было места смуте.

Цзин-эр молод и болен, он не сможет поддерживать стабильность в стране. Никто не будет возражать против его свержения. Весть о том, что регент намеревается упразднить императора и установить нового, быстро разлетелась среди чиновников и народа. Незаметный Сянь-ван из бездельника, отрешившегося от мира, тут же превратился в желанного наследника престола. В неопределенности никто не мог догадаться о намерениях Сяо Ци и предположить, какие всех ждут перемены.

Однако едва устоявшаяся при дворе власть снова начала меняться. Каждая игровая шашка медленно двигалась в сторону Сяо Ци. Воля неба меняется незримо, так и великие перемены при дворе начались неожиданно и незаметно.

Эта зима выдалась очень длинной.

К концу года в столицу прибыли две богатейшие семьи с юга – Шэнь и У.

В Цзяннани не было того, кто не знал бы о них. Именитый род, наследственная знать, добрая слава, простирающаяся по всей Поднебесной. В Цзяннани их слава не уступала роду Ван в столице. Поскольку при дворе происходили неожиданные перемены, две великие семьи с Цзяннани потеряли всякое терпение от новостей и прибыли ко двору под предлогом аудиенции с императором. Однако истинной их целью было заключение брачного договора. Всем было прекрасно известно, что регента не интересовали новые наложницы. Более того, Сяо Ци – единственный ребенок в семье, у него не было братьев. Единственные близкие к нему родственники – род Ван.

В императорском парке при дворце Шуюй брат приоткрыл губы и позволил наложнице положить дольку сочного апельсина. Он довольно улыбнулся, безмятежно откинувшись на спинку лежанки. Я потерла лоб и посмотрела на брата, горько усмехнувшись.

– Какой же ты легкомысленный. Теперь дочери двух влиятельных домов соревнуются за тебя. Что думаешь делать?

– Или возьму в жены обеих, или никого не возьму! – Рассмеялся окруженный восемью красавицами брат. Роскошные очаровательные девушки щебетали и хохотали.

– К сожалению, у нас только один Цзянся-ван, и мы не можем разделить его надвое. Если бы мы и могли разделить вас, то разделили бы на восемь частей, – говорила это любимая наложница брата Чжу Янь. Речи ее были ласковые и кокетливые, слаще меда, а голос нежный.

Брат чуть не подавился апельсином и ошарашенно уставился на нее. Я отвела взгляд и улыбнулась.

– Чтобы не было хлопот, нашему вану стоит поскорее жениться.

Чжу Янь прикрыла рот рукой и тихо рассмеялась:

– Раз так, прошу, ванфэй, смилуйтесь, позвольте нуцзя [81] стать приданым ван-е, чтобы нуцзя могла быть с ван-е рядом.

Другая красавица сказала со смехом:

– Один женится на одной, а вторая тут же заключает с первой союз – разве это не двойная выгода?

Все наложницы рассмеялись, но сердце мое вдруг кольнуло. Я почти забыла, что у моего шуфу было две дочери. В тот год они вернулись за шэнь-шэнь [82] в родные края, в Ланъю, и мы не виделись уже много лет. Им должно было исполниться пятнадцать или шестнадцать лет.

Война закончилась, великое бедствие позади, но люди в Цзяннани в страшной тревоге. Все, от чиновников до обычного народа, с нетерпением ждали этого бракосочетания в надежде, что брак положит конец череде убийств и развеет мглу.

Брат прогнал наложниц, оставшись со мной наедине. Я спросила у него: он в самом деле хочет породниться с родом из Цзяннани?

Он равнодушно улыбнулся и сказал:

– Юная красавица, не испугавшись трудностей далекого пути, проехала столько ли, чтобы хорошо выйти замуж. Как я могу держать ее за порогом [83]?

Я пристально смотрела на него.

– Гэгэ, среди стольких женщин кто занял твое сердце? Кто лучшая?

Старший брат покачал головой и сказал со смехом:

– Все по-своему хороши, я всех очень люблю и ко всем отношусь одинаково. Невозможно сказать, кто из них лучшая.

– А сао-сао [84]? – Я спокойно смотрела на него. – Был ли ты искренен с ней?

Брат замолчал, улыбка исчезла с его лица. Раньше я никогда не спрашивала у него о прошлом – боялась расстроить. Я лишь опасалась, что он снова будет предаваться воспоминаниям и закроет двери в свое сердце.

– Она умерла. Ты можешь обо всем мне рассказать. Она не будет винить тебя.

Старший брат вздохнул и медленно заговорил:

– Ты права. Я не был с ней искренен. Никогда.

Я пораженно взглянула на него. И вдруг мой брат решил стереть пыль с прошлого и обо всем мне рассказать.

– Брак между мной и Хуань Ми изначально был простым спором. Когда я впервые встретил ее, то даже не задумывался о том, как она красива. Она была холодна ко мне и заносчива. Она не имела для меня никакой ценности, но будила дух соперничества. Тогда я был юным и ветреным. Тогда Цзылун… покойный император поспорил, что сможет добиться Хуань Ми. Он знал, что Хуань Ми предназначена как главная жена Цзылюю, но меня до последнего держали в неведении. Он дразнил меня, издевался. Случилось, что в тот год отец подумывал о моей женитьбе. Когда он узнал, что я влюблен в Хуань Ми, я был уверен, что он накажет меня за это. Вот только я никак не ожидал, что он не просто поддержит мой выбор, но и согласится сделать ее моей женой! Я не знал даже, радоваться этой новости или наоборот… Я не смел ослушаться отца и хотел завоевать ее, поэтому согласился… Когда я узнал, что она помолвлена с Цзылюем и любит его, было слишком поздно! Брачный договор был подписан – пути назад уже не было!

Досадная шутка и спор разрушили два прекрасных брака. Более того, сао-сао возненавидела Цзылюя до конца своей жизни! От этой истории сердце мое сжалось от боли.

Старший брат печально продолжил:

– Наш брак стал роковой ошибкой. Цзылюй рассорился со мной, а я стыдился не только его, но и Хуань Ми. В порыве гнева я отправился в дальние странствия в Цзяннань, и тогда…

Теперь я понимала, почему мой брат не спешит жениться. Ему легче и приятнее отдыхать среди букета красавиц, лотосовых цветов, чем жениться. Он боялся еще раз кому-нибудь навредить. Боялся, что кто-нибудь станет второй Хуань Ми.

– Мы с тобой не можем выйти за тех, кого любим. Вместо того чтобы свить вокруг себя кокон, пользуйся моментом – наслаждайся жизнью.

Его губы тронула ленивая улыбка, но слова его сквозили печалью.

Вдруг я вспомнила о той влюбленной девушке, которая посреди ночи стояла у него под окнами. Крепко схватив брата за руки, я сказала на выдохе:

– Гэгэ, ты просто еще не встретил ту самую. Быть может, когда-нибудь ты встретишь кого-то, кого полюбишь страстно, всем сердцем. А кто-то также полюбит тебя. Тогда ты и поймешь, что такое настоящая любовь.

Брат отвел взгляд, глядя на покачивающиеся кроны и летящие по ветру листья. Затем он снова взглянул на меня и сказал не просто спокойно, а со всей серьезностью в голосе:

– Я бы предпочел никогда не встречать такого человека.

На следующий день я издала указ о бракосочетании от имени императрицы-бабушки.

Старшей дочери из рода Шэнь, Шэнь Линь, разрешено выйти замуж за Цзянся-вана, Ван Су, и стать его главной женой. Старшая дочь Синьюань-хоу получила титул Сюаньнин-цзюньчжу и должна выйти замуж за гуанлу – У Цзюаня.

За последние несколько лет мой род пережил и взлеты, и падения. Мы почти достигли вершины власти и едва не сорвались в пропасть. К счастью, беда миновала, и в моих руках род Ван, наконец, снова поднялся. События при дворе менялись, как гонимые ветром тучи, однако первый в Поднебесной знатный род оставался по-прежнему у власти.

Траур по матери еще не прошел, и бракосочетание брата с госпожой Шэнь состоится не раньше следующего лета. Свадьба Сюаньнин-цзюньчжу и У Цзюаня также пройдет позже из-за траура по старшей принцессе.

Брат послал людей в Ланъю за шэньму и двумя мэймэй. Они временно остановились во дворце Чжэньго-гонфу [85]. На следующий день, когда шэньму и остальные прибыли в столицу, ранним утром меня навестил Сяо Ци.

Вчера вечером выпал снег и не растаял под лучами утреннего солнца. В саду Чжумэнь росло несколько высоких, невероятно красивых деревьев, отчего сад напоминал дворец небожителей.

– Они из знатного рода.

Сяо Ци улыбнулся.

– Величие дворца Чжэньго-гонфу сравнимо с императорскими павильонами. Они заслужили!

Я улыбнулась и медленно обвела взглядом знакомые растения и деревья, но сердце сжималось от тоски. Все, что Сяо Ци видел, – это красоту природы да древние кирпичи и камни. Яшмовые залы и нефритовая утварь – это пустота, не сравнимая с величием прошлого. Сяо Ци потянул меня за руку и крепко обнял. Пусть он ничего не сказал, глядел он на меня с пониманием, ободряюще. Я нежно смотрела на него, чувствуя, как сердце наливается теплом. Свернув в узкий переход, я краем глаза заметила сад с отвесными декоративными каменными горками и невольно улыбнулась.

– Погляди туда! Когда мы были маленькими, мы с братом прятались там и бросались в служанок снежками. Напугав одну до слез, брат притворялся порядочным мужчиной и успокаивал ее.

Сяо Ци улыбнулся и ущипнул меня за кончик носа.

– Так ты с детства такая непослушная!

Я увернулась и вдруг, подобрав юбки, бросилась в сад. Фиолетовый шелк под ногами сметал снег на моем пути, а атласные, вышитые жемчугом туфли украсились снежинками.

– Осторожнее! Скользко же!

Сяо Ци нахмурился и поймал меня, но в глазах его искрились смешинки. Он улыбнулся. Воспользовавшись случаем, я схватила горсть снега и швырнула ему за шиворот, но он увернулся, не дав мне и шанса на победу.

– А ну, стоять! Я запрещаю тебе двигаться! Как иначе я попаду в тебя снежком?! – Топнула я ногой и со всей силы швырнула в него снежок. Как вдруг я спиной почувствовала сильнейший порыв ветра.

– Берегись!

Сяо Ци бросился вперед. В глазах у меня потемнело. Он схватил меня. Что-то пролетело над моей головой, и на лицо упало несколько снежинок. Я испуганно распахнула глаза и взглянула на Сяо Ци, заключившего меня в свои объятия. На его плече виднелись остатки от снежка. Сразу было видно, что ему совсем не понравилось, что снежок все-таки добрался до своей цели.

Он мрачно посмотрел в сторону камней.

– Кто таков?!

Я ошарашенно смотрела в ту же сторону, как вдруг из-за камня показалась девушка в темно-красном платье. Точно кукла, кожа которой была белее льда, закутанная в алую саржу. Ее тонкие губы тронула очаровательная улыбка, глаза искрились, точно первый снег в лунном свете. Красные сливы на снегу меркли на фоне ее красоты.

– А-У-цзецзе! – вдруг воскликнула кукла в красном. Ее черные глаза заискрились и обратились от меня к Сяо Ци. Игриво высунув язык, она сказала: – Цзе-фу [86] такой жестокий!

Мы с Сяо Ци обменялись растерянными взглядами.

– Цянь-эр?

Я растерянно смотрела на девушку передо мной, не в силах поверить, что пухлая глупая девчушка из моих воспоминаний превратилась в такую красавицу! Моя танмэй [87] – Ван Цянь!

– Приветствую ван-е, ванфэй.

Шэньму была одета в парадное платье, по которому отличался ее ранг – титул почетного первого ранга. Она вышла вперед с двумя дочерями и отдала поклон.

Подвески на шпильке и серьги колыхались от ее плавных движений, и я невольно обратила внимание на ее седину. Она отличалась великолепными манерами и высокомерием. Я помогла ей выпрямиться и внимательно на нее посмотрела. Перед моими глазами предстало изможденное от превратностей судьбы лицо моей шэньму.

Некогда жены двух братьев были на лицо одного возраста, но теперь их будто разделял десяток лет. Род шэньму происходил от благородных предков, она с детства была близкой подругой моей тети. Когда она вышла замуж за мужчину из рода Ван, между ней и сестрой начался разлад. Они постепенно отдалялись друг от друга, пока окончательно не разошлись по разным дорогам.

В тот год, несмотря на мольбы моей тети, она отправила своего единственного сына в армию, чтобы он учился жизни на опыте, надеясь, что он сможет перенять опыт Цинъян-вана.

Мой тансюн [88] Ван Кай всегда создавал впечатление проницательного и сметливого юноши с горячей кровью, желающего служить императору. Вот только родился он слабым телом и болезненным. В армии он был вынужден отправиться на север, а вскоре слег от болезни и, не успев вернуться в столицу, скончался. Шэньму перенесла боль из-за потери сына, мой старший брат Ван Су занял главенствующее место в семье. Вследствие этого шэньму сделала вывод, что тетя благоволила старшему сыну, винила ее в смерти тансюна, и ненависть к ней въелась в кости. После она возненавидела всю старшую линию нашего рода.

Когда шуфу погиб во время восстания против императора, шэньму пришла в отчаяние, забрала дочерей, и они вернулись в Ланъю. С тех пор долгие годы она не хотела поддерживать с нами никаких отношений.

Обе танмэй родились от молоденькой наложницы шуфу – она умерла рано. С юных лет их воспитывала шэньму, и они поддерживали друг друга. Когда мы расстались, старшей дочери, Ван Пэй, было десять лет. А второй, Ван Цянь, меньше девяти. Спустя несколько лет разлуки маленькая девочка, которая бегала за мной и называла «А-У-цзецзе», выросла в стоящую передо мной красавицу. Цянь-эр игриво отошла в сторону и подмигнула стоящей рядом девушке – та опустила голову и подняла брови. Одета она была в небесно-лазурное платье, волосы убраны в пышно взбитую прическу. Облик ее был точно писанный с картины.

– Я хорошо помню, какой скромной была Пэй-эр, но я даже не знала, что она выросла в такую красавицу. – Я взяла Пэй-эр за руку и восхищенно вздохнула. – Я и Цянь-эр не узнала.

Щеки Пэй-эр заалели. Она опустила голову, но ничего не сказала. Она даже не осмелилась взглянуть на меня.

Шэньму чуть поклонилась и, улыбнувшись, сказала:

– Цешэнь жила в уединении в далекой деревне и уделяла недостаточно внимания образованию, потому Цянь-эр так груба. Прошу у ван-е прощения за то, что она оскорбила вас.

Выражение ее лица и тон голоса даже сейчас выдавали в ней высокомерную госпожу, но она все равно стала гораздо добрее, чем раньше. Думаю, со временем ее высокомерие угаснет.

Сяо Ци с радостным выражением лица и по всем правилам вежливости сопроводил нас в отдельное помещение, чтобы побыть с нами и шэньму наедине. Во время теплой беседы мы узнали, что Пэй-эр выходит замуж далеко от Цзяннани – я была уверена, что шэньму не захочет отпустить ее. Я даже думала о том, что придется ее уговаривать, однако она не возражала – напротив, очень обрадовалась. Держа Пэй-эр за руку, она сказала со вздохом:

– Если дитя переезжает в дом мужа, о ней будут заботиться до конца ее дней. Это гораздо лучше, чем проживать со мной одинокую жизнь.

Голос ее звучал печально. Когда я собралась заговорить, Сяо Ци нежно улыбнулся и сказал:

– Сюаньнин-цзюньчжу вышла замуж и должна уехать в далекие края, а госпожа уже в солидном возрасте. В родном краю госпоже будет одиноко. Быть может, госпожа захочет вернуться в столицу, где о ней обязательно позаботятся.

Шэньму кивнула с улыбкой.

– Родина моя далеко, и люди там не привыкли к столичной роскоши. Скоро Пэй-эр оставит меня, и у меня останется только моя маленькая Цянь-эр – о ней и стоит беспокоиться…

– Мама! – перебила женщину Цянь-эр и топнула ногой. Шэньму с любовью взглянула на нее и, не говоря ни слова, улыбнулась. Мы переглянулись с Сяо Ци и тоже улыбнулись.

Пока мы разговаривали, вошел императорский гвардеец, подошел к Сяо Ци, склонился и что-то прошептал. Я посмотрела на мужа – лицо его помрачнело.

Сяо Ци встал, попрощался с шэньму и оставил меня с ней наедине. Мы решили проводить его до выхода из покоев. Уже на пороге он обернулся ко мне и ласковым голосом прошептал:

– Ты сегодня в тонком платье – я запрещаю тебе играть в снегу.

Я не ожидала, что он скажет такое на глазах у шэньму и ее дочерей! Лицо мое моментально вспыхнуло. Сзади раздался смешок – Цянь-эр прикрыла рот рукавом и лукаво взглянула на Сяо Ци. Сяо Ци же, сохраняя полное спокойствие, пристально, очень строго смотрел прямо на меня, затем слабо улыбнулся и удалился.

– А-У хорошо вышла замуж. – Шэньму посмотрела на меня с улыбкой, сделала глоток чая и сказала: – Твоя гугу хорошо разбирается в людях.

– У каждого свой брачный перст судьбы.

Когда речь зашла о моей тете, я совсем не хотела продолжать этот разговор и, слабо улыбнувшись, сменила тему:

– Муж Пэй-эр – человек талантливый, с отличной репутацией. Через несколько дней он прибудет в столицу, чтобы встретить невесту. Когда шэньму увидит его, она еще больше обрадуется.

Шэньму отослала сестер. Отчего-то Пэй-эр стыдливо опустила голову, но подчинилась. Отставив чашку чая, шэньму тихо вздохнула:

– Это дитя… Пэй-эр… У нее несчастная судьба.

– Отчего? – Я нахмурилась, глядя на нее.

Шэньму продолжила:

– Ты прекрасно знаешь, что Пэй-эр с рождения слаба здоровьем. Она до сих пор слаба… Как и ее родная мать… Мать ее умерла при родах. Я лишь боюсь, что когда она выйдет замуж и захочет родить ребенка, то не справится… Лучше бы она не желала детей…

Сердце мое болезненно сжалось. Шэньму продолжила говорить, но я не смогла ясно расслышать ее последние слова. Только когда она громко окликнула меня – я опомнилась. Шэньму прищурилась, задумчиво глядя на меня. Меня будто пронзили тысячи тонких иголок.

– А-У, о чем ты задумалась? – с улыбкой спросила она. Она снова стала нежной, доброй шэньму.

Встретив ее испытующий взгляд, я взяла себя в руки.

– Как бы там ни было, если Пэй-эр выйдет замуж за мужчину из рода У, уедет с ним далеко и не сможет иметь детей… Боюсь, брак этот будет невыгодным.

Шэньму кивнула и сказала:

– Вот почему я хочу выбрать пару служанок, которые будут сопровождать новобрачную. В будущем они смогут родить дитя, а Пэй-эр возьмет его на воспитание, как своего.

Я чуть нахмурилась – на сердце мое вдруг упала тень Цзинь-эр, и оно сжалось от печали. Слова шэньму затерялись в моем сердце, как в зыбучих песках. Мне почему-то стало ужасно некомфортно, я не знала, что ответить. На что мне хватило сил, так это на слабый кивок.

Несмотря на то что мы с Сяо Ци не пытались завести ребенка, люди догадывались, что это связано с моим слабым здоровьем. Никто до сих пор не знал, что у меня никогда не будет детей. Однако, глядя на лицо шэньму, мне отчего-то стало не по себе. Я по наитию была наготове – я не хотела, чтобы она узнала правду.

Смена власти

Когда я вернулась домой, меня настигла очередная проблема.

Цзыдань и Ху-фэй жили в мире и согласии. Тем более что Цзыдань со своим нравом несильно ей докучал. Вот только прошлой ночью по неизвестным причинам Ху Яо вернулась в материнский дом, из-за чего Ху Гуанле с раннего утра навел шума в резиденции Сянь-вана. Цзыдань закрыл ворота, не удостоив господина Ху ответом. Тот же продолжил кричать у ворот его резиденции, тем самым создав еще больше проблем. Шум этот не нравился людям, господина Ху пытались уговорить не гневаться. В итоге к Сяо Ци прибыл гонец.

На этот раз Ху Гуанле не стеснялся в выражениях при Сяо Ци, что очень его разозлило. Он приказал страже связать его и бросить в тюрьму.

Сяо Ци был заинтересован в том, чтобы усадить Цзыданя на трон, в то время как Ху Гуанле продолжал своевольничать, что создавало немало проблем, не говоря уже о том, что это страшно злило Сяо Ци. Даже я понимала, что этому дикарю нужно преподать пару уроков.

Еще через два дня Ху Яо не стерпела и напросилась на аудиенцию со мной, чтобы просить снисхождения для Ху Гуанле. Она пробыла в браке совсем недолго, но за это время некогда жизнерадостная красавица зачахла на глазах. Я спросила у нее, что же произошло. Но она отказывалась говорить, только продолжала во всем винить себя. Я очень хотела утешить ее, но не знала как. В какой-то момент и мое сердце сжалось от горестей. Быть может, это я оказалась неправа? И просто искала поддержку Цзыданю, но за счет счастья другого человека.

Вместе с Ху Яо мы направились к Сяо Ци, чтобы просить о снисхождении. Как оказалось, Сяо Ци кинул Ху Гуанле в тюрьму не только за то, что тот устроил у резиденции Сянь-вана. Безусловно, Сяо Ци во многом полагался на этого храброго полководца. Но во имя того, чтобы тот усмирил свой нрав и начал вести себя хоть чуточку сдержаннее, Сяо Ци буквально был готов убить его. Поскольку просила за жизнь Ху Гуанле я, Сяо Ци отпустил его, лишил жалованья на полгода, а также потребовал от него извинений.

После бракосочетания Цзыданя я больше никогда не посещала резиденцию Сянь-вана. У ворот я отпустила Ху Яо. Даже задумалась пройти немного дальше, но в итоге развернулась и ушла.

На третий день после Праздника фонарей из императорской лечебницы поступил доклад, в котором говорилось, что день ото дня состояние императора ухудшается и исцелить его практически невозможно. Все министры наперебой говорили, что император слишком юн, что он тяжело болен и не сможет нести великую ответственность за страну. Они просили императрицу-бабушку и регента обсудить вопрос о престолонаследии, обеспечив стране стабильное будущее.

Сяо Ци несколько раз приглашал Цзыданя во дворец, чтобы обсудить политические дела, но Цзыдань не покидал своих покоев, ссылаясь на нездоровье. Утром состоялось собрание, на котором должны были обсудить церемонию жертвоприношения. В зале собрались гуны и цины [89], вот только Цзыданя никто не видел. Посыльный из резиденции Сянь-вана сообщил, что его высочество напился и до сих пор не протрезвел. Министры тайком обменивались взглядами. Сяо Ци страшно разозлился и приказал страже отправиться в резиденцию Сянь-вана на Колеснице Дракона и заставить Цзыданя прибыть ко двору. Только император может ездить на Колеснице Дракона… Когда Сяо Ци отдал этот приказ, смысл его слов сразу стал всем предельно ясен. Яснее некуда.

Глава Жертвенного приказа тут же упал на колени и сообщил, что у принца императорской крови не то положение и, если он прибудет во дворец на Колеснице Дракона, все посчитают, что он превышает данную ему власть.

Не успел тот договорить, как Сяо Ци усмехнулся и сказал:

– То, что ван заслуживает, тем ван и пользуется. Где здесь превышение данной ему власти?

Сгибаясь в земном поклоне, глава Жертвенного приказа заметно вспотел. Министры молча опустились на колени, не решаясь проронить и звука. С тех пор как Сяо Ци вступил в должность регента, каждое его действие было строго выверенным. Он сознательно сдерживал военную власть и редко демонстрировал ее при дворе. Но сегодня он явно нарушил все правила приличия при императорском дворе. Сидя за занавеской и прижимая к себе Цзин-эра, я начинала понимать ход мыслей Сяо Ци… Своими действиями Сяо Ци хотел лишь утвердить свой авторитет. Он хотел внушить всем страх. Император на троне в глазах Сяо Ци был не более чем игрушкой. В его руках сосредоточена безграничная власть над человеческими жизнями и смертью, и он – единственный, кто волен распоряжаться этой властью на свое усмотрение.

Вскоре из резиденции Сянь-вана прибыла Колесница Дракона.

В суровую зиму на Цзыдане был лишь один халат из простейшей ткани с широкими рукавами и распахнутым воротом. Волосы убраны, но без короны и головной шпильки. Босыми ногами он пьяным ступил в императорский дворец. Говорят, когда человек пьян, он напоминает падающую гору Юйшань. Глядя на Цзыданя, я слишком ярко представила вид падающей горы. Сяо Ци приказал поставить перед троном кушетку, и слуги помогли Цзыданю сесть. У всех на глазах он разлегся на кушетке и тут же заснул.

Гордый, некогда изящный Цзыдань, имевший при дворе право голоса, прямо сейчас, пьяный, заснул на глазах у министров. Ему было все равно не только на свое поведение, но и на свой внешний вид. Позволив манипулировать собой, он сдался. Но теперь у него не было ни свободы, ни желания что-то изменить.

Глядя на Цзыданя в таком состоянии, я так хотела избавиться от этого занавеса, прогнать всех чиновников прочь из дворца. Никто бы не смог пожалеть его… Вдруг я почувствовала на себе ледяной взгляд, пробирающий до костей. Кровь стыла в жилах.

На всех живых свысока смотрел не просто регент, он был моим мужем. Именно он сделал Цзыданя таким… Безвозвратно. Сяо Ци подталкивал Цзыданя к пропасти, а я, выходило, была его главной пособницей.

Вдруг я застыла – впервые меня начали одолевать сомнения. Быть может, все это время я ошибалась? Может, мне не стоило всеми правдами и неправдами помогать Цзыданю выжить. Нести позорное существование в столь безжалостном мире. Может, я не должна была искать ему жену – любовь эта никогда не будет взаимна. Навязывая ему счастливую жизнь, я еще больше топила его. Я закрыла глаза и отвернулась, не решаясь снова взглянуть на Цзыданя.

Головы стоящих у красных ступеней к трону министров венчали высокие короны с алыми лентами. Парадные халаты, расшитые драконами, были подпоясаны украшенными яшмой поясами. И сейчас они склоняли благородные головы к ногам Сяо Ци. Смиренные, как кучка муравьев.

Несколько сотен лет трон наследовали члены императорской фамилии, но в одночасье авторитет императора стал лишь пустым звуком.

Я посмотрела на Сяо Ци, и по моей спине пробежал холодок.

В первый месяц третьего года правления императора Чэнкана император Чанша-ван лишился престола по причине болезни. Императрица-бабушка помогала Юйчжан-вану, Сяо Ци, в управлении, а также низвержении императора Цзина.

Двадцать первого числа первого лунного месяца в зале Чэнтянь на трон взошел Сянь-ван, а Ху-ванфэй стала императрицей. Ее мать посмертно получила титул вдовствующей императрицы. Новым девизом правления стал Юаньси. На всей территории объявили всеобщую амнистию, министры и сановники получили повышения в должностях. Пу-шэ Ван Су получил должность первого канцлера, а Сун Хуайэнь – второго. Новый император стал хозяином дворца Цяньюань. В тот же день низложенный император Чанша-ван временно поселился в зале Юннянь.

Через три дня после того, как Цзыдань взошел на трон, Сяо Ци подал в отставку с поста регента. Все министры опустились перед залом Чэнтянь на колени и молили его аннулировать обнародованное распоряжение. Сяо Ци отказывался. Прошение он передал императору лично в руки, но тот ничего не сказал. Так этот вопрос и остался в подвешенном состоянии. Поначалу все думали, что Сяо Ци остался у власти, просто решил уединиться и начать скромную жизнь. Однако канцлеры по-прежнему обо всем ему докладывали, ядро правительства осталось неизменным, и незримые нити переплетались, слившись в единый шнур в руках Сяо Ци.

В начале весны на плакучих ивах зазеленела листва.

За окнами щебетали иволги. Я медленно открыла глаза, но не спешила вставать с постели. Так я и не заметила, как наступил полдень. Поскольку Цзин-эр больше не был императором, мне не требовалось вставать каждое утро так рано, чтобы отвезти его во дворец. Наконец я почувствовала свежий глоток свободы.

– А-Юэ!

Я позвала ее дважды, но никто не откликнулся. Странно. Нахмурившись, я одернула тонкую шторку и босиком вышла из своей комнаты. С каждым весенним днем становилось только теплее, поэтому я могла ходить даже в тонком платье. Сквозь шторы я почувствовала дуновение прохладного ветерка, который нес за собой свежий аромат травы. Распахнув створки окна, я высунулась, желая полной грудью вдохнуть аромат садовых цветов. Вдруг кто-то сжал мою талию и обнял меня со спины. Не успев и звука издать, я упала в родные, теплые объятия.

Улыбнувшись, я доверчиво прижалась к груди мужа, не оглядываясь.

– Не стоит выходить на улицу в таком тонком платье, простудишься еще.

Он крепче прижал меня к себе.

– Сегодня тепло, да и ты так хорошо меня кормишь. Тебе не кажется, что я поправилась?

Вырвавшись из горячих объятий, я с улыбкой обернулась. Вот только, сама того не заметив, я вдруг споткнулась обо что-то и, вскрикнув, рухнула снова в его руки.

Сяо Ци засмеялся, поднял меня на руки и понес на кровать.

Я робко улыбнулась.

– Я правда набрала вес.

– Ну поправилась немного, ничего. – Он не сдержался и рассмеялся. – Когда я держу тебя на руках, ты не тяжелее кошки.

Я отбросила его руку, которая уже полезла под мою одежду.

– Ван-е теперь свободен и потому смеет искать удовольствий в женской спальне средь бела дня?

Он кивнул со всей серьезностью на лице.

– Верно. Я теперь бездельник, и мне только и остается, что погрязнуть в наслаждениях.

Я улыбнулась и снова попыталась оттолкнуть его, как вдруг ухо мое опалило его горячее дыхание – он вцепился зубами в мочку уха. Тело мое тут же обмякло в его руках. Но не успела я сделать хотя бы глоток воздуха, как он впился в мои губы жарким долгим поцелуем… Я лежала у него на груди, и его теплое дыхание ласкало мою шею.

Он вздохнул и сказал:

– Ты должна лучше заботиться о себе, как следует поправить здоровье, чтобы ты могла родить нашего ребенка.

Для влюбленной по уши женщины эти слова были подобны ведру ледяной воды. Я закрыла глаза, позволяя ласкать мою щеку, касаться губами моего лба. В какой-то момент он отпрянул, почувствовав от кончиков моих пальцев холодок.

Сяо Ци взял мою холодную руку, накинул на мои плечи теплое одеяло и закутал меня.

– Почему у тебя такие холодные руки?

Я, ничего не ответив, опустила голову, лишь бы он не увидел вину в моих глазах. Сердце мое окутал мрак.

Днем Сяо Ци пригласили во дворец.

Когда он ушел, я поняла, что мне нечем заняться. Я позвала А-Юэ, и мы отправились в сад срезать цветы и цветущие ветви. Оказалось, я правда простудилась – через какое-то время у меня начала болеть голова. А-Юэ сопроводила меня обратно в комнату и позвала лекаря, чтобы проверить мой пульс.

Откинувшись на подушки, вскоре я заснула. Я видела сон, в котором путь мне преграждали густые вьюны и зазубренные камни причудливой формы. Я шла вперед, пытаясь найти выход, но оказалось, что я топталась на одном месте. Вдруг что-то начало обвиваться вокруг моих ног… Я услышала собственный крик и резко проснулась.

Ко мне подбежала А-Юэ и поспешно утерла пот с моего лица шелковым платком.

– Ванфэй, что случилось?

Я ничего не ответила – моя спина покрылась холодным потом.

Как раз прибыл лекарь. Послушав пульс, он сказал, что я пострадала от ветра и холода, но мне ничего не угрожает. Также он отметил, что по моему пульсу у меня заметно улучшился поток Ци в крови [90].

Я тихо спросила:

– Столько лет я занимаюсь своим здоровьем – теперь я смогу выносить ребенка?

– Ну… – Лекарь призадумался. – Если ванфэй будет продолжать заниматься своим здоровьем, вполне возможно, что полностью поправится. Но не стоит переутомляться. Даже после полного выздоровления выносить и взрастить ребенка будет по-прежнему непросто.

Сердце мое радовалось услышанному, но виду я не подавала. Я отослала лекаря и велела пока ничего не говорить ван-е.

Недавно назначенный главой императорской лечебницы помощник Ши – южанин. Он много путешествовал и обладал уникальными знаниями. Он велел мне каждый день принимать лечебные ванны – утром и вечером, чтобы нормализовать кровообращение и укрепить жизненные силы. Прием ванн я стала сопровождать иглоукалыванием. Поначалу Сяо Ци все это очень не понравилось, но я настояла. Через несколько дней он обратил внимание на мое румяное лицо и успокоился, позволив продолжать процедуры и принимать лекарство.

Последние полгода я чудом не подхватывала простуду, и императорский лекарь сказал, что я постепенно иду на поправку. Я попыталась убедить Сяо Ци, что в приеме лекарств больше нет необходимости, но он твердо отказал, отметив, что пока рисковать не стоит.

Однако императорский лекарь также сказал, что я уже много лет принимаю лекарство и он боится, что после того, как я перестану его пить, вероятность зачать ребенка не возрастет. После его слов проблеск надежды, который искрился передо мной, снова исчез. День за днем, год за годом… я уже привыкла к постоянным разочарованиям.

Только в тот самый момент, когда я решила действовать и не сдаваться, у меня не было даже шанса попробовать зачать ребенка. Поэтому я и опустила руки.

На третий месяц весны начали проклевываться первые почки и ростки.

Гуанлу У Цзюань прибыл в столицу за своей невестой, и Сюаньнин-цзюнчжу вышла замуж. Брак между богатейшими семьями произвел фурор во всей столице – свадьба была невероятно роскошной. Когда цзюнчжу покинула столицу, улицы опустели, но еще больше десяти дней после люди продолжали говорить о грандиозном празднике. Слава рода Ван была подобна солнцу в зените.

Когда Пэй-эр вышла замуж, ее шэньму и Цянь-эр остались во дворце Чжэньго-гонфу. Брату было их жаль – ему очень нравилось простодушие Цянь-эр. Он часто брал их с собой в резиденцию Цзянся-вана.

Поначалу я думала, что шэньму до сих пор не готова отпустить прошлое, но я никак не ожидала, что теперь у нее нет обид. Она быстро познакомилась со всеми наложницами в доме моего брата, и они поладили. Цянь-эр даже переняла навыки моего брата в рисовании. Он сказал, что Цянь-эр немного напоминает меня, когда я была маленькой. Сяо Ци выразил моему брату благодарность за заботу о женщинах, что несказанно обрадовало шэньму.

Со временем я заметила, что шэньму все чаще и чаще возила Цянь-эр в резиденцию Юйчжан-вана. Она говорила, что ездит туда для того, чтобы пообщаться со мной. Но приезжала она только тогда, когда там был Сяо Ци. Цянь-эр уделяла Сяо Ци много внимания и даже просила, чтобы тот научил ее верховой езде, отчего у Сяо Ци разрывалась голова. Также шэньму намеренно или непреднамеренно говорила Сяо Ци о наложницах моего брата, спрашивала о моем здоровье.

Иногда мне очень хотелось быть простой глупой наложницей, лишь бы не думать так много. Тем не менее я невозмутимо наблюдала за шэньму. Она же, похоже, думала, что я совершенно беспомощна и слаба, и именно поэтому уже в открытую начала задавать Сяо Ци вопросы обо мне.

У меня была привычка – вздремнуть после обеда, пока Сяо Ци разбирал документы в своем кабинете. Однажды днем я проснулась и услышала, как снаружи раздался тихий смех. Когда я встала, чтобы посмотреть, кто же там смеется, увидела, что это Цянь-эр играла с маленькой дочкой моего брата – Цинъи. Из кабинета вышел Сяо Ци и задумчиво наблюдал за ними, остановившись под крышей крытой галереи. Яркая и бойкая молодая девица забавляется с наряженной девочкой среди богатых клумб и каменных горок. Перед глазами предстала настолько прекрасная картина, что сердце невольно защемило от грусти.

Я тихо опустила шторку и молча вернулась во внутренние покои.

Когда Цянь-эр ушла, я села на крыльцо и равнодушно смотрела на покачивающиеся на ветру цветы. В руках я вертела яшмовую заколку для волос – когда я впервые увидела Цянь-эр, я думала подарить ее ей… Я и не заметила, как Сяо Ци подошел ко мне. Мы немного обсудили домашние дела, но у меня было подавленное настроение, поэтому я говорила мало. Когда он увидел, что со мной что-то не так, он спокойно присел рядом. Улыбнувшись, он сказал:

– Я только что наблюдал, как Цянь-эр играет с Цинъи, – это было занимательное зрелище.

Раздался звон – не знаю почему, но яшмовая заколка выпала из рук.

Я могла быть приветливой и вежливой с шэньму просто потому, что она старше меня, но это не означало, что она имела право вмешиваться в мою жизнь.

Она еще несколько раз приходила ко мне, но я ее не пускала, сославшись на плохое самочувствие. Еще она пыталась уговорить брата пригласить всех нас на пиршество. После неоднократных попыток вытащить меня из резиденции, не увенчавшихся успехом, новых ухищрений она не придумывала.

Сегодня я попросила тетю Сюй навестить ее вместе со мной. Когда шэньму увидела нас, то очень удивилась. В ходе разговора я также упомянула, что у моего брата очень милая дочь. Шэньму сидела напротив меня и слегка вздохнула:

– Тело ваше слабо с самого детства, вы столько лет пытались восстановиться, но лучше никак не становится. Так жаль, что старшая принцесса ушла из жизни слишком рано. Она так любила своих детей… Было бы великим счастьем, если бы она могла видеть и ваших детей.

Слегка нахмурившись, я взглянула на нее и сказала:

– Шэньму правильно говорит. А-У не смогла исполнить желание своей матери, и теперь А-У испытывает глубокое сожаление.

Шэньму опустила голову и тихо вздохнула. И тут я спросила:

– Цянь-эр в этом году исполняется пятнадцать, верно?

– Да. Моя девочка уже совсем взрослая.

Шэньму ответила улыбкой и взглянула на меня.

Улыбнувшись, я кивнула и сказала:

– Цянь-эр живая по характеру – я ей даже немного завидую. Если бы она жила в моей резиденции, у нас всегда было бы празднично.

– Боюсь, что она слишком упряма и глупа. – Шэньму снова улыбнулась, а глаза ее заискрились. – Если вы считаете, что у вас дома слишком тихо, вы иногда можете звать ее к себе.

Улыбнувшись, я сменила тему:

– Это было бы замечательно. Но теперь, когда я живу в столице, все по-другому, не так, как в родных краях. Цянь-эр, в конце концов, девушка из знатного рода. Будет не совсем корректно, если она целыми днями будет забавляться. По моему скромному мнению, нужно, чтобы рядом с ней был надежный человек, который время от времени будет напоминать ей о ее поведении.

Шэньму не спешила отвечать. Глаза ее мерцали, как будто она пыталась уловить смысл моих слов. Не дожидаясь ее ответа, я обратилась к тете Сюй:

– Шэньму, надеюсь, помнит мою хорошую подругу? После смерти моей матушки Сюй-гугу всегда была со мной рядом. Последние десять лет все считали нас хозяйкой и слугой, но для меня она всегда была хорошим, близким человеком.

Тетя Сюй улыбнулась, но ничего не сказала. Она спокойно смотрела на шэньму.

– Я думала о том, что моя шэньму давно живет в столице, но дом ее в запустении. Поэтому нужен кто-то, кто сможет навести тут порядок. – Я улыбнулась и продолжила: – Кроме того, Сюй-гугу давно живет во дворце и знает все правила и этикет. Когда она рядом, не нужно отправлять Цянь-эр во дворец – она всегда сможет спросить совета у Сюй-гугу.

Шэньму застыла, не зная, что ответить.

Я говорила спокойно, и с первого взгляда казалось, что у меня исключительно благие намерения. Шэньму не могла мне отказать. Все, что ей оставалось, – согласиться. Благодаря тете Сюй теперь я буду знать все об этих двоих. Глядя на шэньму, я увидела в ее глазах неуверенность – и я была этим довольна.

В прежние времена она уже пыталась одолеть мою тетю, но теперь, если ей так хочется обвести меня вокруг пальца только потому, что я еще молода, – пусть попробует.

С тех пор шэньму стала вести себя сдержаннее, но все равно часто отпускала Цянь-эр к моему брату. Временами я притворялась, что не знаю об этом, а когда случайно встречалась с ней в резиденции брата, мы болтали и смеялись. Я даже немного поучила ее играть на цине. Казалось, что Цянь-эр немного боится меня, но перед братом она вела себя гораздо милее и оживленнее. И все же она – еще ребенок, я не могла быть холодна с ней.

Заблуждения

Близился день рождения моего брата. Отмечал он всегда на широкую ногу: каждый год устраивал грандиозный пир и приглашал всех близких родственников и друзей. Мы очень много размышляли с Сяо Ци о том, чтобы подготовить для него хороший подарок. У нас был один рецепт, который дошел до нас от торговца, уроженца царства Вэй. Семья его была несказанно богата и образованна. Некогда он отправился на лодочке по реке Хуанхэ и с помощью тыквы-горлянки собрал немного воды. Когда он собрал семь-восемь литров воды, вода в реке вдруг зацвела и стала вишневого цвета. Из этой воды можно приготовить самое редкое в мире вкуснейшее вино, известное как Куньлуньское вино, – сладкое, с чарующим ароматом. Торговец подарил императору Вэй Чжуану тридцать ху [91] этого чудесного напитка.

Однажды брат поспорил со мной, что эта легенда – ложь. Сяо Ци обратился к известному мастеру-виноделу, и мы вместе решили приготовить вино по старинному рецепту. Спустя несколько попыток мы смогли создать желанный напиток. Нефритовый сосуд открылся, и весь двор наполнил букет ароматов.

– Это же… Куньлуньское вино!

Брат был настолько поражен, что не мог оторвать от меня взор.

– А-У, ты еще помнишь легенду об этом вине.

– Я всегда о ней помнила.

Мы встретились взглядами и улыбнулись. Нам не нужно было лишних слов, чтобы понять мысли друг друга. Мы сразу родились богатыми. Не было в мире редкой вещи, которую мы не могли бы себе позволить. За исключением неземных или вещей из легенд. Именно поэтому моего брата очень интересовало все необычное, записанное в древних книгах. Он много думал о Куньлуньском вине, но не верил, что такое вино существует. Тогда я сказала ему, что, если оно существует в нашем мире, я сделаю все возможное, чтобы заполучить это. Если его нет – я сделаю сама.

В тот день брат от души рассмеялся – с такими словами я стала героем в его глазах. Он сказал: «А-У, вот бы ты всю жизнь была такой храброй».

В резиденции Цзянся-вана начался грандиозный праздничный банкет. Большинство гостей – наложницы моего брата. Повсюду витали дивные ароматы от одежд да искрились украшения в дымке волос изысканных и богатых красавиц, подобных иволгам, с мелодичными голосами. Дамы, наложницы и служанки не только соревновались в красоте, но и приложили все усилия, чтобы первыми вручить подарок. Брат был доволен. Праздник выдался настолько грандиозным, что мне даже не верилось, что все это происходило на самом деле. Даже Сяо Ци смеялся от радости.

Я покосилась на Сяо Ци, скромно улыбнулась и сказала:

– Глядя на красавиц и гостей, наслаждающихся великим счастьем, думает ли кто-то о сожалениях?

Он мягко улыбнулся и ответил:

– Как бы женщины ни были очаровательны и нежны, красота их меркнет на фоне одной красавицы.

Ничего не ответив, я опустила глаза и улыбнулась. Сердце мое заливалось теплом, будто я пью сладкое вино, но меня также одолевала печаль. Сяо Ци был единственным, кто оберегал меня, – сколько бурь нам еще предстоит пережить?

Вдруг я повернула голову и взглянула на шэньму с Цянь-эр – они сидели за боковым столиком. Цянь-эр искрящимися глазами смотрела прямо на меня и Сяо Ци. В ее глазах я видела не только страсть, но и разочарование.

Я вздрогнула от ужаса и тут же посмотрела на Сяо Ци. Он никак не среагировал, только поднял чарку и в очередной раз поздравил моего брата. Затем он чуть повернул голову и взглянул на Цянь-эр – она чуть опустила лицо и застыла. Она еще росла, но, глядя на ее узкие плечи, я чувствовала, что ей одиноко.

Мне были неведомы мысли юной девушки – могла ли она в самом деле испытывать чувства к Сяо Ци? В голове роились самые разные мысли. Я держала в руках чарку, но интерес к питью потеряла.

– Что случилось? Ты устала?

Голос Сяо Ци вернул меня в реальность. Когда я подняла голову и встретилась с его обеспокоенным взглядом, то лишь слегка покачала головой.

Гости уже заметно подвыпили. Вдруг шэньму встала, полупоклонилась и сказала со смехом:

– Дочь моя лишена талантов, но сегодня мы приготовили скромный подарок.

Старший брат рассмеялся.

– Шэньму, бросьте. У Цянь-эр добрые намерения – что может быть радостнее в день рождения?

Цянь-эр изящно поднялась и с улыбкой вышла вперед.

– Су-гэгэ научил Цянь-эр живописи. Цянь-эр желает Су-гэгэ долголетия и благодарит Су-гэгэ, цзе-фу [92]и цзецзе за наставления.

Старший брат похлопал в ладоши и поблагодарил за поздравление. Стоящая позади шэньму служанка взяла свиток и медленно вышла вперед.

– Какая занятная девочка, – с улыбкой заметил Сяо Ци.

Я бросила на шэньму взгляд, затем с улыбкой снова посмотрела на Сяо Ци.

– Ей почти пятнадцать – она все еще дитя, но на людей смотрит свысока.

– Пятнадцать? – задумчиво переспросил он.

Сердце мое пропустило удар, но губы по-прежнему были изогнуты в улыбке. Затаив дыхание, я продолжила его слушать.

– Тебе было пятнадцать, когда ты вышла за меня… – Он грустно улыбнулся, крепко сжав мою руку. – Ты была такой юной, а я заставил тебя страдать от несправедливости. К счастью, теперь ты можешь возместить потери.

Сердце сжималось от горечи, но я ничего не могла ответить ему. Все, что я могла, – сжимать его руку.

Вдруг по банкетному залу прошлась волна восхищенных вздохов – Цянь-эр забрала свиток из рук служанки и развернула его. На ее картине были изображены две бессмертные небожительницы с пышно взбитыми прическами, они стояли рядом среди облаков и держались за руки. Мазки были слабыми, на детский манер, но девушки выглядели как живые. Особенно выразительными были их глаза.

– Ты решила нарисовать для меня красивых женщин? – рассмеялся брат.

Цянь-эр подняла голову, щеки ее вспыхнули румянцем. Быстро взглянув на нас, она поджала губы, затем сказала:

– Это богини реки и озера [93].

– Эхуан и Нюйин?

Старший брат вздрогнул и снова посмотрел на картину – теперь его взгляд чуть изменился. Сяо Ци тоже подавил улыбку и посмотрел на свиток, слегка нахмурившись.

Я присмотрелась и заметила, что у девушек очень знакомые лица. Только теперь я ясно увидела, что черты лица первой совпадали с Цянь-эр, а вторая слишком напоминала меня.

Кто-то совершенно не заметил сходства, кто-то начал шептаться о скрытом в картине смысле, но почти сразу наступила звенящая тишина.

– Цянь-эр тяготится тем, что в моей резиденции недостаточно оживленно, поэтому решила украсить ее картиной с красавицами? Но, может, стоит изобразить и прекрасную Чжу Янь-сяомэй [94]? – Старший брат совершенно бесцеремонно громко рассмеялся.

Наложница Чжу Янь отличалась резким нравом. Не понимая, что происходит, она тут же рассмеялась и сказала:

– Неужели ван-е решил силой завладеть женщиной из простонародья?

Дернув уголками губ, я перебила ее и сказала с улыбкой:

– Боюсь, что твой ван-е не совсем правильно понял намерения Цянь-эр.

Цянь-эр быстро посмотрела на меня, а ее розовое личико тут же раскраснелось от смущения.

– Глядя на эту картину, я думаю, что она была нарисована не для твоего горячо любимого Су-гэгэ. – Я усмехнулась. – Цянь-эр, я права?

Мой брат и Сяо Ци посмотрели на меня. Цянь-эр еще сильнее покраснела, прикусила губу и низко опустила голову.

Оглядев толпу, я заметила, что шэньму с огромным трудом подавила улыбку, Сяо Ци нахмурился, а брат замолчал.

– Гэгэ, пожалуйста, выполни для меня пустяковое одолжение: отошли эту картину в Цзяннань, семье У, она украсит их дом.

Цянь-эр задрожала, лицо побелело. Брат расслабленно откинулся на спинку стула, Сяо Ци слабо, незаметно улыбался, а шэньму ошарашенно застыла – я отчетливо видела их лица. Улыбнувшись, даже не дрогнув, я встретилась со всеми взглядом. Дорогая шэньму, ты задумала создать картину с Эхуан и Нюйин, но, боюсь, ты совершила огромную ошибку.

После празднества я вернулась домой. Я ехала в повозке одна, и меня одолевали мрачные мысли. Я была рада, что все обернулось именно так, но, когда гнев отступил, я не чувствовала радости… я ничего не чувствовала. Как женщины из одного рода могли додуматься до такого ради мужчины? Или ради сосредоточенной в его руках власти. Разве я должна испытывать радость от того, что страдания другой женщины стали венцом моей победы? Когда повозка остановилась у резиденции, я, не дожидаясь, когда приедет Сяо Ци и поможет мне, вышла и пошла во внутренний двор.

Смыв грим и вытащив шпильки, я распустила длинные волосы и молча села перед зеркалом. Сжимая нефритовую расческу, я смотрела на покачивающийся на ветру дворцовый фонарь. В какой-то момент я заметила, как за моей спиной оказался Сяо Ци. Он молча смотрел на меня в отражении, с легким оттенком вины во взгляде. Вздохнув, он нежно обнял меня и провел пальцами по моим густым длинным волосам, пропуская пряди между пальцев. Строптивость отступила, оставив на душе лишь глубокую усталость и легкий привкус горечи.

Сегодня мне удалось одолеть Цянь-эр, но в будущем скольких людей я должна буду еще одолеть? Скольких заговоров опасаться? Даже если мы будем любить друг друга вечно, даже если сердце мое будет принадлежать Сяо Ци до конца нашей жизни, мужчина, обнимающий меня, в первую очередь – хозяин Поднебесной. И только во вторую – мой муж. Между мной и ним стоят реки и горы [95] – не с ними мне соревноваться. Море клянется, гора присягает [96] – но какой в этом толк, когда передо мной стоят реки и горы, боги земли и злаков [97]. Все обещания – лишь гусиный пух.

– Я никогда никому не рассказывал о своем происхождении.

Сяо Ци говорил со мной спокойным, глубоким голосом о том, что не имело ни малейшего отношения к моим мыслям. Я растерялась. Нет тех, кто не знал о происхождении Юйчжан-вана, Сяо Ци. Простолюдин из Хучжоу, вся его родня погибла на войне, он в юном возрасте пошел в армию. С малых лет он прошел путь от солдата до самого влиятельного человека Поднебесной. За все годы нашей совместной жизни я ни разу не расспрашивала его о прошлом, боясь, что задену его чувства.

– На самом деле… Мои родные еще живы. – Он слегка улыбнулся. Выглядел он спокойным.

Я подняла глаза и удивленно посмотрела на него. Он смотрел куда-то в пустоту за моим плечом. Сяо Ци медленно продолжил:

– Я родился не в Хучжоу, а в Гуанлине.

– Род Сяо из Гуанлина?

Я знала, что эта известная и аристократическая семья славилась не только своими талантами, но и отстраненностью от мира. Они никогда не гнушались общением с сильными мира сего. Несколько поколений этого рода жили в Гуанлине, и семья эта считалась самой уважаемой среди многих влиятельных домов.

Сяо Ци улыбнулся, но в его улыбке я видела печаль.

– Хучжоу – родной город моей покойной матери. Она действительно из ханьцев. Она не была наложницей, но родила меня. Все считали ее позором семьи. Мне было всего тринадцать лет, когда она скончалась от болезни, а через два года скончался и мой отец. Я украл немного денег и сбежал из дома в Хучжоу. По дороге я потерял деньги, мне было ужасно холодно и голодно. Тогда я узнал, что идет набор в армию, и подался туда. Я думал только о беззаботной жизни, хотел лишь сытной еды и теплой одежды. Тогда я не знал, чем все это обернется.

Он рассказывал свою историю несколько небрежно и равнодушно. Как будто она не имела к нему никакого отношения. Сердце мое сжималось от скорби, я слишком ярко чувствовала печаль и одиночество этого упрямого молодого господина. Я будто испытывала те же чувства, что и он, но не могла выразить их словами. Все, что я могла, – молча держать его за руку.

– У меня было несколько наложниц. Каждый раз, когда мы делили постель, они принимали специальный отвар. – Голос Сяо Ци стал серьезнее. – Больше всего в жизни я ненавижу, когда мужчина, состоящий в официальном брачном союзе только с одной женой, имеет неофициальных жен. Ненавижу разницу в статусе. Если в будущем у моих детей с их матерями будет разница в статусе, они неизбежно будут страдать от несправедливости. Я бы предпочел не иметь детей, пока не встречу женщину, которая станет моей главной женой.

Я молча крепче сжала его руку, смущенно потупив взгляд.

– Небеса благосклонны ко мне, потому что у меня есть такая замечательная жена, как ты. – Он чуть склонил голову и внимательно посмотрел на меня. – Но в нашем мире никогда ничего не идет, как нам хотелось бы. За столько лет я убил огромное количество людей. Сколько женщин и детей трагически погибли под железными копытами… Если небеса покарают меня, пусть я до конца жизни буду без детей – мне нечего терять.

Он явно хотел утешить меня, но чем больше он говорил со мной, тем печальнее я становилась.

– Я тут подумал… – Глядя на меня, Сяо Ци улыбнулся и спокойно продолжил: – Что скажешь, если мы усыновим ребенка?

Я закрыла глаза, и слезы, подобно жемчугу, посыпались по щекам. Ради меня он предлагал отказаться от своей прямой родословной, ему не нужны были прямые наследники. Такая искренность, такая совершенная преданность, даже если мы пожертвуем всем в своей жизни, – этого будет недостаточно, чтобы мы могли отблагодарить друг друга.

Ранним утром тетя Сюй сообщила мне, что Цянь-эр не вынесла обиды. Прошлой ночью она пыталась повеситься, она говорила, что скорее умрет, чем выйдет замуж и уедет в Цзяннань.

Взяв маленькие серебряные ножницы, я вышла в сад, чтобы подрезать цветущие ветви. Выслушав тетю, я невольно приложила чуть больше сил и сломала ветку.

– Если бы она хотела умереть – ее бы ничего не остановило.

Ветка выпала у меня из руки – ничто не шевельнулось в душе. Больше всего меня раздражали женщины, которые на каждом шагу ищут смерти и угрожают своей жизни. Жизнь – это подарок твоих родителей. Если ты не ценишь себя – кто будет ценить тебя? Подобные глупые женщины недостойны жалости.

– Самое время начать подготовку к свадьбе.

Тетя Сюй никогда не отличалась многословностью. Чуть поклонившись, она ожидала моих указаний. Я долго молчала. Нежные розовые и белые лепестки цветов персика парили в воздухе и медленно опадали на землю, где лепестки завянут и исчезнут. Тысячи лет судьба женщины так же мимолетна, как эти лепестки.

Я вздохнула.

– В конце концов, она – дочь моего шуфу. Пусть она дочь наложницы, не имея ни имени, ни статуса, она не смогла бы так просто выйти замуж.

Тетя Сюй медленно улыбнулась.

– У ванфэй доброе сердце.

Я заметила расчетливый взгляд тети Сюй. Я никогда не была к ней снисходительна. Тихо вздохнув, я равнодушно сказала:

– Нужно подобрать для нее хороший дом. Чтобы она вышла замуж, уехала подальше, и чтобы больше с ней не было проблем. Шэньму слишком долго опекала ее. Теперь она сможет вернуться в родной край.

Я никак не могла оправиться после инцидента с Цянь-эр. Угроза со стороны родственников пугала меня. Я не знала, кому еще можно доверять. Я не знала, сколько еще людей выступят против меня – открыто или тайно. В их глазах я бесконечно красива, у меня есть все то, о чем каждая женщина мечтает больше всего. Но никто не знал, сколько скрыто во мне. Сколько всего у меня в одной руке. И в другой. Никто не знал, сколько я потеряла. Я могла избавиться от одной Цянь-эр, но что мне делать, если в будущем появится еще с десяток Цянь-эр?

Мое самое больное место – отсутствие наследников. Боюсь, что это больное место и Сяо Ци. Если у нас не будет ребенка, который унаследует все, что мы нажили, что мы создали собственными руками, – кто защитит нашу страну и наш род сто лет спустя?

Я не собиралась сдаваться. Постоянно думала об этом. И в конце концов решила рискнуть… Действовала тайно. Каждый день незаметно уменьшала дозировку лекарственного отвара и наконец полностью прекратила его пить. Последние годы я постоянно принимала этот отвар, поэтому Сяо Ци ослабил бдительность и больше меня не контролировал. Все, что мне оставалось, – молить небеса, чтобы у меня появился еще один шанс. Только так я смогу прожить еще десять лет без сожалений.

Два дня спустя Сяо Ци получил от императора донесение. Я вошла в его кабинет и лично подала чай. Он стоял там, заложив руки за спину и хмурясь.

– О чем думаешь? – Я улыбнулась, поставив чай на стол.

– А-У, иди сюда. – Сяо Ци поднял голову и благоговейно посмотрел на меня, протянув руку. Я уставилась на него, но вдруг взгляд зацепился за кое-что.

– Император выступил с карательной экспедицией. Многочисленные войска иноземцев трепещут от ужаса. Прошу небесную династию пожаловать дочь из рода Ван, дабы установить союз и жить в мире и согласии. После ее бракосочетания войны прекратятся навсегда…

Меня очень удивило это письмо. Я тут же взяла его в руки, чтобы рассмотреть внимательнее. Стоящий рядом Сяо Ци спокойно сказал:

– Это письмо Хэлань Чжэня.

Я застыла, а взгляд задержался на словах «Пожаловать дочь из рода Ван».

Всякий раз, когда я почти забывала это имя, он снова появлялся передо мной самым необъяснимым образом, будто напоминая мне, что далеко-далеко в Северном Синьцзяне до сих пор существует человек, который никогда не позволит забыть себя. Как хан туцзюэ, даже если он очень хотел посвататься к дочери царствующего дома, он должен был также просить руки незамужних дочерей из знатных домов. Поколение рода Ван невелико. Я и Пэй-эр уже замужем, осталась одна лишь Цянь-эр. Может, Хэлань Чжэнь был бы не против взять в жены мою младшую двоюродную сестру по отцу?

Брак между двумя странами – важное событие, которое принесет пользу всем народам. Тут не нужно действовать импульсивно. Не ему решать, на ком он хочет жениться. Брачный союз – важный шаг, который не потерпит безрассудства.

Сердце мое разрывалось от эмоций, я не могла разобрать их. Обернувшись, я посмотрела на Сяо Ци и, горько улыбнувшись, спросила:

– Он не уточнял – речь ведь идет о Цянь-эр?

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– Хотя он тот еще хитрец, с нами он по-прежнему ведет себя излишне высокомерно.

– Получается, ты согласен? – Голос мой задрожал.

– Сама как думаешь? – нахмурился Сяо Ци.

Столь внезапная перемена встревожила меня. Какой бы невежественной ни была Цянь-эр, она – женщина из моего рода, носит мою фамилию. Разве брак с туцзюэ не разрушит ее жизнь?

Теплый солнечный свет окутал нас. В лучах летали мелкие пылинки. Время будто остановилось. Через какое-то время Сяо Ци сказал:

– Брак – это всегда хорошо. Просто я думал и о других кандидатах. Я отозвал Тан Цзина.

Тан Цзин – доверенное лицо и любимый военачальник Сяо Ци. В свое время он помог Хэланю захватить трон и добиться серьезных свершений на поле брани. Сейчас он охранял Северный Синьцзян, под его командованием сотни тысяч солдат. Он больше напоминал провинциальное высшее чиновничество, а его положение уступает только родам Ху и Сун.

Я удивленно спросила:

– Тан Цзин что-то сделал? Зачем ты отозвал его?

– У Тан Цзина скверный нрав, он всегда конфликтовал с сослуживцами. В последнее время на него поступает все больше жалоб. Я не исключаю, что это из-за зависти, но ничего никогда не случается без причины.

Сяо Ци серьезно нахмурился, на его лице отразилось беспокойство. Я ничего не ответила. Смена основных сил на Северном Синьцзяне – дело немалое. Туцзюэ на границе точно сороконожка – даже если она мертвая, то все равно будет продолжать стоять на ногах [98]. В столь критический момент Сяо Ци не хотел создавать больше проблем. Раз Хэлань Чжэнь хотел жениться на дочери из рода Ван, так тому и быть.

Я смогу урегулировать этот вопрос. Я приказала передать Цянь-эр сообщение, что буду ждать ее у себя дома завтра. Тогда я обо всем скажу ей лично.

Искупавшись, я оделась и убрала волосы. Цянь-эр уже пришла – я попросила ее еще немного подождать.

Через какое-то время ко мне ворвалась А-Юэ и сказала, что эр-сяоцзе [99], несмотря на уговоры, ворвалась в кабинет ван-е и начала плакать и скандалить. Похоже, она уже знала о свадьбе. Я была поражена тому, как быстро она об этом узнала. Скорее всего, об этом рассказала одна из наложниц брата, которая близко дружила с шэньму. От безысходности мне оставалось только сказать А-Юэ:

– Иди и посмотри, что там происходит. Если что-то случилось – немедленно возвращайся ко мне. Если все спокойно – приведи ее в мои покои.

Через какое-то время А-Юэ вернулась. Лицо ее было ярко-красным. Она очень сильно напряглась, пытаясь сдержать улыбку. Я удивленно посмотрела на нее и спросила:

– Что случилось?

– Эр-сяоцзе, она…

А-Юэ еще сильнее покраснела и, не сдержавшись, громко рассмеялась.

– Она плакала и скандалила, еще она пыталась покончить с собой на глазах ван-е. Она была готова разбить свою голову о ширму!

Я нахмурилась и спросила:

– И что потом?

А-Юэ с улыбкой продолжила:

– А потом ван-е сказал: «Это любимая ширма ванфэй! Она из сандалового дерева. Не повреди ее!»

Когда я вошла, глаза Цянь-эр все еще были красными. Только она увидела меня – тут же упала на колени. Снова расплакавшись, она молила меня позволить ей остаться. Она скорее примет постриг в монахини, чем выйдет замуж за туцзюэ.

Я спокойно смотрела на нее – для меня она всегда была безрассудным и невежественным ребенком, но я никогда не думала, что у нее злое сердце. Внимательно глядя на нее, я вспомнила, как мы недавно встретились… Тогда, во дворце Чжэньго-гонфу, она была такой яркой, такой смелой, бесстрашно бросая снежки в Сяо Ци. На праздничном банкете она строила Сяо Ци глазки и выражала свой восторг. В резиденции она причитала, что скорее покончит с собой, чем выйдет замуж… Каждый раз она такая разная. Она вела себя то ли правильно, то ли невинно. Временами она казалась безумной, но временами ее становилось жалко. Своим поведением она способна тронуть любящее сердце любого мужчины. Если мужчина этот не Сяо Ци, не старший брат, не Цзыдань… Быть может, любой другой мужчина. Я не могу себе представить другой исход ее жизни. Бывают в мире искушения, от которых не каждый мужчина готов отказаться.

Девять из десяти мужчин предпочитают более покладистых и слабых женщин. Не каждый готов со всей искренностью оценить женщину, которая находится с мужчиной на одном уровне. Как Сяо Ци.

Пока я пребывала в прострации, в памяти вдруг всплыл один образ. Когда я впервые увидела слабую и беспомощную Се-фэй, меня одолело чувство глубокой несправедливости. Тогда я и спросила тетю: почему никто не может пощадить ее? Ответ тети до сих пор звенит в моих ушах: «Во дворце нет безвинных людей. Когда ты подрастешь, поймешь, что самая страшная женщина – не та, которая агрессивна в словах и поступках, а та, которую все считают невинной и слабой».

Холод медленно растекался по моим жилам. Легкий сквозняк покачивал широкие рукава моего платья, принося за собой озноб.

Цянь-эр стояла передо мной, робко опустив голову. Она очень боялась поднять на меня свои заплаканные глаза. Она молча сидела, кусая свои нежные алые губы. Через какое-то время она заговорила, от волнения лишившись голоса:

– Цянь-эр знает, что была неправа, несмотря на наказы цзецзе! Цянь-эр не смеет жаловаться, просто Цянь-эр хочет остаться с матушкой! Вся ее жизнь прошла в одиночестве. Все, что Цянь-эр желает, – скоротать жизнь вместе с ней в спокойствии, больше ничего не нужно… Моя цзецзе вышла замуж и уехала далеко, матушка уже терпит боль разлуки! Неужели вы не понимаете, как это тяжело?!

Она выглядела так жалко, но каждое ее слово резало без ножа. Под шкуркой покладистого ягненка раскрывается облик зверька с острыми зубками.

Я медленно спросила:

– Цянь-эр, ты хорошо подумала? Ты и в самом деле не хочешь выходить замуж?

– Поскольку решение принимает цзецзе, даже если Цянь-эр нужно будет выйти замуж за кого-то другого, Цянь-эр не будет жаловаться.

Она опустила свои яркие глаза и снова зашмыгала носом от навернувшихся слез.

Выйти замуж за кого-то другого – хорошее решение. Благодаря этому она сможет сохранить свое достоинство. Я чуть улыбнулась – такая маленькая, а уже такая коварная. В трудной ситуации она всегда сможет отступить и защитить себя.

– Ты умная девочка, – сказала я, не сводя с нее глаз. – Уже поздно искать пути отступления. Я предоставила тебе выбор, но ты оказалась такой жадной.

Цянь-эр застыла – она не ожидала, что я снова буду говорить с ней на непростые темы.

– Мы с тобой не чужие друг другу, поэтому давай постараемся обойтись без лжи. – Я улыбалась, но голос мой был холоден. – У тебя сейчас есть выбор: или выйти замуж за туцзюэ, или принять постриг в монахини.

Лицо Цянь-эр стало белее бумаги. Наконец она поняла, что я по-настоящему злюсь на нее. Еще она знала, что в тот момент, когда я повернусь к ней спиной, милосердия она не дождется.

Сегодня Ван Цянь осмелилась бросить мне вызов. Если не казнить одного в назидание сотне – столько людей решит, что меня так легко обвести вокруг пальца, и после, набравшись смелости, они попытаются лишить меня всего. Чтобы защитить свой род, я сделаю все возможное и, естественно, любой ценой устраню скрытые опасности.

Цянь-эр рухнула на холодный твердый пол, слезы катились по ее лицу.

– Цзецзе, Цянь-эр виновата! У меня были неправедные мысли, я раскаиваюсь! Прошу цзецзе простить Цянь-эр! Цянь-эр – дочь рода Ван!

– Твой брак уже непреложный факт. Тебе стоит заранее подготовиться к свадьбе.

В разбитых чувствах я встала, не желая больше с ней связываться. Вдруг она схватила меня за рукав и закричала:

– Неужели ты настолько жестока к людям?

Вместо того чтобы снова рассердиться, я улыбнулась, посмотрела на нее и медленно, чеканя каждое слово, сказала:

– Если бы я была настолько жестока, тебя бы здесь не было.

От холода моих слов Цянь-эр задрожала. Она растерянно посмотрела на меня так, будто не узнавала меня.

– Цзецзе такая умная…

Цянь-эр слабо улыбнулась. Робость сменилась отчаянием, а глаза искрились от холода. Она подняла голову, упрямо поджала губы, спрятав руки в рукава. Теперь передо мной стояла настоящая Цянь-эр – хорошая, воспитанная дочь рода Ван. Вот только ее невинный облик – сущий обман.

– Какой бы красивой и жестокой ты ни была, однажды старость настигнет и тебя. Если ты бесплодна и не имеешь детей, всегда найдется женщина, которая сможет заменить тебя и отобрать у тебя все самое дорогое. Твоим возмездием станут несчастная жизнь и смерть в одиночестве!

Вдруг она громко рассмеялась, и чем больше она смеялась, тем счастливее становилась. Она будто увидела перед собой что-то самое смешное в мире. Что превратило пятнадцатилетнюю девочку в такого жестокого человека? Откуда в ее сердце столь глубокая обида?

По моей спине стекали струйки холодного пота. Руки и ноги похолодели. Стараясь держать себя в руках, я холодно приказала:

– Стража! Сопроводите эр-сяоцзе домой!

Глядя в спину уходящей девушке, я вдруг почувствовала, как закружилась голова. Я только открыла рот, чтобы позвать А-Юэ, но меня поглотила темнота.

Горе и радость

За яркой шелковой занавеской на коленях стоял придворный лекарь. Сяо Ци, заложив руки за спину, медленно расхаживал вперед и назад.

Так много людей никогда не было во внутренних покоях – казалось, сейчас здесь собрались все лекари дворца. Когда я открыла глаза, сердце мое сжалось. Я была так напугана, что не могла издать ни звука. Вдруг память подкинула мне воспоминания о выкидыше. Неужели сейчас произошло то же самое?.. Стараясь не думать об этом, я попыталась сесть на кровати, но служанка тут же бросилась ко мне и крикнула:

– Ванфэй очнулась!

Сяо Ци тут же развернулся и подошел к кровати. Несмотря на посторонних, он отодвинул штору и пристально посмотрел на меня.

Все поспешно поклонились и удалились. Мы остались одни, молча глядя друг на друга. Мне было очень страшно – я боялась услышать от него худшее… как и в тот раз. Вдруг он заключил меня в сильные объятия и хрипло произнес:

– Зачем ты так рисковала?! Еще и мне ничего не сказала!

Я застыла, пытаясь понять, о чем он говорит… Вдруг в мою грудь словно ворвался поток света, продираясь сквозь плоть, расцветая внутри тысячами ярких лучей и отражаясь в глазах любимого.

– А-У! Глупая ты девчонка… – сдавленно говорил он, осторожно обнимая меня, словно держа в ладонях самый хрупкий в мире фарфор. Глядя в его глаза, я не могла понять, что он испытывает: удивление, радость или злость. Я растерянно смотрела на него, пока он не принялся страстно целовать мой лоб, щеки, губы… Я не могла поверить, что небеса оказались благосклонны ко мне и что столь желанный малыш появился так незаметно.

Не успели мы оправиться от удивления и шока, как порог дворца уже переступали желающие поздравить нас.

С тех пор как у меня случился выкидыш, мы до сих пор испытывали некоторые опасения. Больше всего переживал императорский лекарь – он постоянно повторял, что еще один выкидыш убьет меня.

Как следствие, Сяо Ци оказался глух к голосу рассудка и заключил меня во дворце на три дня. Он запретил мне не только выходить из дворца, но и вставать с постели. Также всем было велено не нарушать мой покой. Он не подпускал ко мне ни моего брата, ни императрицу. Только когда императорский лекарь подтвердил, что я здорова, запрет был снят и меня выпустили. Безусловно, все были счастливы, но за нескрываемой радостью таилась тревога. Я прекрасно знала, с какими мне придется столкнуться трудностями, если не буду осторожна. Сяо Ци метался между радостью и печалью. Целыми днями он находился в напряжении.

Императорский врач беспокоился, что я не смогу вынести боль при родах, но со мной начали происходить удивительные вещи. У меня был необычайный подъем сил, я почти не проводила времени в постели. Даже еда, которая мне никогда не нравилась, вдруг показалась мне вкусной. Я больше не боялась холода. Казалось, что все мое тело пронизывал необычайный подъем жизненных сил. Еще тетя Сюй с улыбкой сказала, что, возможно, я ношу в своем чреве непослушного маленького наследника. А-Юэ надеялась, что я рожу красивую, как небожительница, цзюньчжу. Безусловно, между наследником и цзюньчжу огромная разница. Раньше я мечтала о мальчике, но сейчас поняла, что все это неважно. Я носила нашего ребенка, этого было достаточно.

Когда мы с братом наконец встретились, не успел он войти во дворец, как принялся сильно ругаться на Сяо Ци: как тот посмел не пускать цзюфу [100] за порог! Несмотря на то что он уже был отцом, сейчас он сиял от радости и ликовал, когда впервые стал цзюфу! Единственной наложницей, которая пришла вместе с ним, была Бисэ. Обычно с ними ходила еще Чжу Янь, но сегодня ее почему-то не было. Я осторожно спросила про Чжу Янь, на что лицо брата тут же помрачнело.

Старший брат рассказал мне, что в тот день Сяо Ци закрыл Цянь-эр и шэньму во дворце гогуна. Однако, когда тетя Сюй прибыла в нашу резиденцию, чтобы приглядывать за мной, под покровом ночи мать и дочь бежали, встревожив гарнизон у ворот Умэнь [101]. Их тут же схватили. Слухи уже разнеслись по всей столице. Я же была прикована к постели и не знала никаких новостей.

Я была ошарашена и очень рассержена.

– Подумать только! Как вообще можно сбежать из дворца Чжэньго-гонфу?! Кто им помог?!

Лицо брата стало пепельным.

– Чжу Янь. Она подговорила служанку, и та помогла им бежать.

– Чжу Янь?

Я молча глядела на лицо брата, не зная, что сказать. Мне стало так жаль Чжу Янь.

– Это мое упущение. Я не ожидал, что шэньму воспользуется ею, – старший брат тяжело вздохнул.

У шэньму и Чжу Янь – крепкая дружба, она даже признала ее своей названой дочерью. Чжу Янь была уроженкой скромного рода, с детства росла без матери, и раньше я думала, что она просто искала поддержки у рода Ван. Теперь я понимала, что она всегда подчинялась шэньму и искренне заботилась о Цянь-эр как о родной младшей сестре. Перед моими глазами промелькнула искренняя и теплая улыбка Чжу Янь. Девушка в парящем красном платье, а когда она улыбается, у нее на щеках показываются ямочки. Одним глупым поступком она толкнула себя в пропасть.

Весть о том, что дочь из рода Ван должна выйти замуж за туцзюэ, облетела всю столицу. Вот только она вдруг сбежала, всем донесла о своей несчастливой участи, и за одну ночь род Ван стал предметом насмешек. Господин канцлер позволил своей служанке и наложнице бежать, не приняв во внимание важность этого брака. Когда слухи распространились, старший брат не только потерял лицо, но и чувствовал на себе вину за случившееся.

Поползли новые слухи. Чем они страшнее, тем быстрее разлетаются. Чем сильнее их подавляют, тем больше их становится. Ван Цянь больше не могла быть кандидатом на этот брак. От отчаяния мне ничего не оставалось, как выбрать кого-то другого из приемных дочерей императрицы-матери, – она должна будет притвориться дочерью из рода Ван.

Чтобы выправить положение и заставить людские языки замолчать, мне пришлось снова взяться за работу. С таким позором на плечах я даже не чувствовала усталости. Одевшись, я медленно развернулась и посмотрела на себя в зеркало – роскошное платье с широкими рукавами, в волосах высоко покачивается заколка в форме феникса, а за спиной медленно струится поток света. Жемчужная пудра и тонкий слой киновари на щеках скрыли болезненную бледность. Лицо мое тронула небывалая красота и суровый холод. Казалось, что передо мной в отражении стояла моя тетя.

Великолепная дворцовая стража с парадным оружием почетного караула сопровождала меня со всей строгостью, и мы стремительно ступили в императорский дворец. Нам навстречу в главный зал быстро вышла императрица Ху.

– Рабыня приветствует императрицу, – я склонилась в поклоне, но императрица тут же шагнула вперед и поддержала меня.

– Поднимайтесь скорее! У ванфэй тело из тысяч золотых [102], не нужно церемониться.

Несмотря на то что императрица Ху опасалась меня, она оставалась спокойна и продолжала придерживаться изящных манер, показывая пример хозяйки женской половины императорского дворца.

Продолжая придерживаться этикета, я со всей серьезностью сказала:

– Рабыня пришла сегодня к императрице с повинной.

Императрица Ху перепугалась и быстро спросила:

– Почему ванфэй говорит так?

– Рабыня не справилась с воспитанием, и позавчера шэмэй [103] совершила огромную глупость. Почти наверняка императрица уже все знает.

Я подняла на нее равнодушный взгляд.

Императрица Ху растерянно посмотрела на меня, затем спокойно кивнула и сказала:

– Слышала краем уха.

Я серьезно продолжила:

– Это произошло из-за плохой дисциплины рабыни. Едва ли я смогу избежать наказания за такой проступок. Поступок Ван Цянь сорвал брак, принес семье и стране позор. Рабыня привела дочь Синьюань-хоу и ее мать ко двору. Императрица может распоряжаться ими, как пожелает.

Придворный евнух привел их. Я не видела их несколько дней. Волосы шэньму были растрепаны, некогда радостное личико Цянь-эр помрачнело, вот только она продолжила упрямиться, как обычно.

Тетя Сюй ненавидела этих двоих, поэтому им не отделаться легким наказанием. Из Министерства наказаний за ними пришли четыре женщины, известные всем своей жестокостью.

– Резонно можно понять случившееся и, возможно, даже ходатайствовать об оказании снисхождения, но все, что произошло между тобой и ними, – слишком запутанно.

Императрица Ху покосилась на меня. Я кивнула. Улыбнувшись, она уверенно добавила:

– Синьюань-хоу всегда был верен стране, поэтому, возможно, получится осудить их по возможности снисходительно…

– Ваше величество, говорят: сын императора, нарушивший закон, виновен, как и простолюдин. Не дóлжно допустить, чтобы за подобное нарушение народ не увидел справедливое наказание, – я перебила императрицу Ху и холодно продолжила: – Рабыня молит, чтобы мать отправили в Цыань-сы, чтобы она как следует обдумала свои ошибки. За поведение Ван Цянь ее следует отправить в Министерство наказаний, чтобы она извлекла для себя должный урок и остерегалась повторения ошибок.

У императрицы Ху свело дыхание, она мелко задрожала. «Министерство наказаний» – два слова, которые приведут любого дворцового человека в ужас. Все понимают, что дни, проведенные там, будут хуже смерти.

Шэньму упала на пол и вытаращила на нас глаза. Цянь-эр тут же бросилась к ней, пытаясь помочь, но тетя Сюй вышла вперед и преградила ей дорогу. Цянь-эр обернулась и яростно взглянула на меня.

– А-У-цзецзе, я слышала, что ты носишь дитя. Цянь-эр не успела тебя поздравить. Тебе следует беречь свое здоровье и стараться не совершать ошибок, иначе вы оба у…

Последнее слово не успело сорваться с ее губ – тетя Сюй ударила ее по лицу с такой силой, что та упала навзничь.

– Цянь-эр! – закричала шэньму и бросилась к ней. Но не успела она прикоснуться к краю ее одежд, как тут же ее оттащили две женщины из Министерства наказаний.

Шэньму истерично закричала:

– Вы свели в могилу моего сына, а теперь хотите и дочь свести! Рано или поздно вы все получите по заслугам!

– Уведите ее.

Слушая, как шэньму продолжает кричать и ругаться, я наблюдала, как ее и Цянь-эр увели. Императрица Ху молча, опустив голову, сидела в стороне. Лицо ее было белее снега – она до сих пор не могла оправиться от шока.

Наказание Цянь-эр могли назначить как за незначительное преступление, так и за серьезное. Даже если она снова попытается перейти мне дорогу, то не осмелится и посмотреть на меня из-за влияния Сяо Ци.

Однако шэньму и Цянь-эр были назначены жестокие наказания. Многие видели их унижение, и с тех пор больше никто не осмеливался открыть рот.

До вечера старший брат обсуждал с Сяо Ци брак и задержался в резиденции на ужин. Пока они болтали и шутили, забежала А-Юэ и доложила, что домоправитель резиденции Цзянся просит аудиенции.

– Что такого необычного случилось, что он не смог прийти сюда и доложить обо всем сам?

Старший брат недовольно нахмурился. Последние несколько дней он без конца тревожился мыслями о Чжу Янь.

Сердце сжалось от необъяснимо зловещего чувства. Я уже хотела подбодрить брата, как вдруг в резиденцию забежал домоправитель, рухнул на колени, бледным лицом в пол, и доложил:

– Докладываю ван-е – в резиденции случилось несчастье!

– Что опять произошло?! – Не поднимая головы, старший брат отложил серебряные палочки и взял чарку с вином.

– Госпожа Чжу покончила жизнь самоубийством.

Нефритовая чарка выскользнула из пальцев брата и с грохотом разлетелась на куски.

Чжу Янь была самой любимой наложницей моего брата. Несмотря на ее ужасающий проступок, он не наказал ее строго. Просто на несколько дней оставил ее дома одну и попросил подумать о своих ошибках.

Никто даже не думал о том, что Чжу Янь, с ее пламенным нравом, не сможет вынести равнодушие со стороны брата и насмешек других наложниц. Именно поэтому она покончила с собой, повесившись на балке. Той, что бросала камни на упавшую в колодец, настраивала других наложниц против Чжу Янь и злословила в ее адрес, была ее цземэй [104] Бисэ, которая вместе с ней вошла в резиденцию брата. В обычные дни брат наслаждался красотой своих наложниц, каждая из которых всеми силами старалась заслужить его милость. Единственное, чего он не видел за букетами цветов и горами парчи, – это творящихся за его спиной интриг.

Из-за смерти Чжу Янь и бесчеловечного соперничества брат пришел в отчаяние. Он до сих пор винил себя в смерти сао-сао. Но теперь он еще больше убедился в том, что всю жизнь ему суждено провести без жены, а женщин рядом с ним будет ждать печальный исход.

Через три дня после похорон Чжу Янь брат выслал из резиденции всех наложниц (у которых не было детей) по домам вместе со щедрыми подарками – золотом и серебром.

Брат всегда был человеком сострадательным, к женщинам он проявлял мягкость. Несмотря на жестокость Бисэ, он не смог приговорить ее к смерти и просто выгнал. Тогда он сказал, что все женщины жалки. Услышав эти слова из уст моего брата, я не могла понять – это было озарение или беспомощность.

Я не отходила от брата ни на шаг. Собственными глазами видела, как он запечатал ворота загородного дворца Шуюй. Вся любовь, все чувства остались заперты за этими тяжелыми, покрытыми пылью воротами. Он обернулся – по-прежнему бледный, белый как снег – с нефритовой короной в черных, как тушь, волосах. Вольный красавец. Вот только не скрыть ему пронизывающие взгляд печаль и одиночество.

– Пойдем домой.

Я доверчиво прижалась к нему, как в детстве, мягко сжав его руку. Он опустил голову и тепло посмотрел на меня.

Тетя Сюй страшно злилась на шэньму и Цянь-эр. Она говорила, что они должны ответить за все, что произошло. Если бы не они, Чжу Янь была бы жива!

Мы медленно прогуливались по тропе Цзыло. Всю дорогу она говорила мне, что я слишком мягкосердечна, что Ван Цянь следует немедленно убить, чтобы в будущем у нас не возникло еще больше проблем.

Макушки касались ветки глицинии со множеством нежных розовых и фиолетовых цветов. Тычинки и пестики чуть дрожали на ветру. Затаив дыхание, я протянула руку и коснулась цветов. Пальцы мои были такими бледными, ни кровинки.

– Сколько крови на моих руках. Я лишь надеюсь, что их никогда не коснется кровь моих родных.

Тетя Сюй тихо вздохнула, затем нерешительно сказала:

– Старая рабыня лишь думает о том, чтобы избежать проблем в будущем.

Я улыбнулась, но сердце мое разрывал бесконечный поток отчаяния.

– Проблемы в будущем – не более чем последствия собственного малодушия… Любовь, ненависть, несчастья и благополучие – все в моих руках. Никто не может как-то повлиять на это.

Я ознакомилась со списком девушек, которые могли бы занять место Цянь-эр. Перечитала его несколько раз, но никто мне не понравился. Никто из влиятельных и знатных домов не отдаст свою дочь за чужеземца. Только женщины, которым уже нечего терять, смогут пойти на такое. Мне не нужно, чтобы эта женщина была умной или красивой. Главное, чтобы она была верной, надежной, преданной своей стране и Сяо Ци.

Вдруг на аудиенцию со мной напросилась Гу Цайвэй. Я давно ее не видела и не знала, как сейчас обстоят у нее дела. Эта девушка не из тех, кто будет просить о помощи. Но сегодня она вдруг решила прийти ко мне. Возможно, ее волнует мой старший брат.

Я попросила А-Юэ отвести ее в мой кабинет. Небо сегодня было хмурым, и я совсем не хотела идти куда-то еще. Поэтому я осталась в кабинете, перебирая старые бумаги.

Опущенный полупрозрачный занавес чуть колыхнулся, и за ним показалась стройная красивая девушка в темно-красном платье. Она низко поклонилась и справилась о моем здоровье. Столь нежный и яркий грим на ее лице сделал ее еще прекраснее, а ее нежная улыбка была не такой слабой и печальной, как раньше.

– Какая красавица, – улыбнулась я. – Садись, не нужно церемоний.

Она села, куда я указала, и тихо сказала:

– Поздравляю ванфэй.

Улыбнувшись, я ответила:

– Благодарю за внимание.

– Цайвэй пренебрегла этикетом и пришла, чтобы поздравить ванфэй. – Голос ее был тонким, как писк комара, а щеки ярко-красные. Она говорила с трудом, как будто ей было непросто открыть рот.

Не удержавшись, я рассмеялась и сказала:

– Ни к чему все эти притворные церемонии, я совсем к такому не привыкла.

Она еще сильнее покраснела и закусила губу. Незаметно вздохнув, я заметила смешинку в ее глазах. Я смотрела на ее невинные, смущенные глаза, и мне все больше и больше нравилась эта девушка.

– Это не притворство. Я правда счастлива за ванфэй. – Она подняла голову и одарила меня сияющим взглядом.

Слова ее согревали мое сердце.

– Я понимаю, – сказала я с улыбкой. – Цайвэй, ты не такая, как все. Когда ты поздравила меня, я почувствовала, что слова твои – искренни. Эта искренность – ценнее любого подарка. Спасибо тебе за это.

Она снова покраснела и опустила голову, но в этот раз не улыбнулась. Я спокойно долго смотрела на нее, но она так ничего и не сказала. Вдруг я почувствовала, что я неправа. Быть может, она правда пришла ко мне, чтобы поздравить, и ей ничего от меня не нужно.

Когда я собралась заговорить, она чуть склонилась, затем встала передо мной на колени и сказала:

– Ванфэй, Цайвэй пришла не только чтобы поздравить вас. Цайвэй хочет кое о чем попросить.

Гу Цайвэй хороша во всем, вот только она слишком сдержанна и робка. Улыбнувшись, я сказала:

– Прошу, говори.

– Цайвэй взяла на себя смелость просить выйти замуж за туцзюэ.

Она еще ниже опустила голову. Я не могла разглядеть выражение ее лица, но голос ее был решителен. Поначалу мне показалось, что я ослышалась. Удивленно посмотрев на нее, я постаралась взять себя в руки и спросила:

– Зачем?

Создавалось впечатление, что она давно готовилась к этому разговору со мной. Слова ее прозвучали так уверенно, как будто она не раз повторяла их про себя.

– Оставь все официальные речи придворным чиновникам. Я хочу слышать от тебя только правду.

Нахмурившись, я встала и подошла к ней.

Гу Цайвэй, не поднимая головы, не ответила. Ее тонкие плечи слегка задрожали. Наконец она подняла голову. Глаза ее были полны слез, но взгляд был твердым.

– Поскольку я не могу добиться от него хотя бы взгляда, я лишь хочу, чтобы он до скончания века помнил меня.

– Глупости! – Взмахнув рукавом, я отвернулась. – Думаешь, что Цзянся-ван начнет отговаривать тебя?

Гу Цайвэй яростно покачала головой.

– Нет!

– Как можно ставить на одну доску столь чистую и искреннюю любовь с делами государственной важности?! – Я повысила голос: – Слышать не хочу ничего подобного! Можешь идти!

Позади раздался стук – она опустила голову к полу, ударившись о него лбом.

– Может, в моей жизни и нет места взаимной любви, но лучше я выйду замуж за чужеземца, нежели проживу несчастливую жизнь с нелюбящим мужем! Ванфэй, вы тоже женщина! Прошу, войдите в положение Цайвэй!

Я рассердилась не на шутку.

– Ты еще так молода. Как ты можешь думать о том, что не проживешь счастливую жизнь?

Занавес дернулся, и вошла тетя Сюй. Скорее всего, она услышала мой гневный голос. Увидев меня и Гу Цайвэй, она помрачнела и холодно сказала:

– Ванфэй нужно отдохнуть. Ей нужен покой. Никакого шума.

Я горько улыбнулась и махнула рукой.

– Я устала. Прошу, ступай.

Гу Цайвэй стояла на коленях, продолжая тихо плакать, и упорно отказывалась вставать. Я больше не могла это терпеть. Когда я ушла, то попросила тетю Сюй не грубить Цайвэй – пока она не шумит и не создает проблем, ее лучше оставить в покое.

Откинувшись на спинку лежанки, я нахмурилась и задумалась: что же случилось с Гу Цайвэй? Отчего она пала духом? Откуда эта безысходность?..

Я и не заметила, как заснула.

Проснулась я поздним вечером. Встав и умывшись, краем глаза увидела, как зашел Сяо Ци. Мы встретились взглядами.

– Что происходит с женщиной у ворот? – спросил он.

– Какой женщиной? – удивилась я.

– Как же ее зовут… – Он напрягся, стараясь вспомнить ее имя. – Дочь из семьи Гу.

Я тут же громко ответила:

– Гу Цайвэй! Она все еще здесь?!

Сяо Ци кивнул.

– Да. Это ты заставила ее стоять на коленях перед воротами? Что случилось?

Я была настолько поражена, что не сразу смогла ответить. Небо уже было темным, затянутым густыми облаками – вероятно, скоро пойдет дождь. Ночной ветер шуршал занавесками. Я послала слуг в резиденцию Цзянся-вана за братом, но его долго не было. Ночной ветер принес за собой запах дождя и раскаты приближающейся грозы. Гу Цайвэй продолжала упрямо стоять на коленях перед воротами.

– А если А-Су не придет? Она собралась стоять на коленях до самой смерти? И умрет прямо под нашими воротами? – нахмурился Сяо Ци.

– Что ты такое говоришь? – Я тоже нахмурилась и пристально посмотрела на него. Затем со вздохом сказала: – Эта несчастная женщина достойна уважения. Не нужно так говорить о ней.

Сяо Ци удивленно заметил:

– Не каждый день о несчастных маленьких девочках говорят, что они достойны уважения.

Я вздохнула.

– Она настойчива, следует за мечтой, не переходя границы, чтобы заполучить желаемое.

Сяо Ци выдержал паузу, затем кивнул и сказал:

– Это в самом деле большая редкость.

Порыв ветра подбросил украшенную бисером штору, отчего по комнате разлетелся приятный, чистый звук.

Служанка поспешила закрыть окно.

– Прибыл Цзянся-ван, – тихо сообщила А-Юэ, заглянув в мои покои.

Мы с Сяо Ци удивленно оглянулись и увидели одиноко стоящего брата в белых одеждах.

– Гэгэ, что происходит между вами? – нахмурилась я, не зная, с чего стоит начать разговор.

Он устало отмахнулся от служанки и угрюмо сел.

– Я встретил Цайвэй, но она отказалась меня слушать.

На лице моего брата не было и тени улыбки, испарилась и его обычная беззаботность.

– Разве она не теплит надежду, что ты изменишь свое отношение к ней? – Я совсем запуталась.

Брат поднял чашку чая и молча задумался, не спеша с ответом.

Я думала продолжить осыпать его вопросами, но Сяо Ци посмотрел на меня и покачал головой.

– В тот день, – пробормотал старший брат, – она пришла ко мне. Возможно, я был с ней слишком груб… Тогда я не знал, что Гу Миньвэнь заставлял ее выйти замуж. Я думал положить конец ее несбыточным мечтам. Думал, что так будет лучше.

Неожиданно я представила сердитое выражение лица брата в тот день.

– За кого она должна была выйти замуж?

Я вспомнила ее слова о том, что лучше выйти замуж за чужеземца, чем провести всю жизнь в несчастье с нелюбимым мужем.

Старший брат нахмурился и сказал:

– Он торговец из очень богатой семьи с северо-запада.

Я содрогнулась, от злости я не находила слов. Краем уха я услышала вздох Сяо Ци и его холодное: «Бесстыдник».

Только одного человека можно было назвать таким словом – Гу Миньвэня, самодовольного невежу и жадного до денег человека. Он растратил большую часть семейного имущества, разорил весь свой род, а теперь хочет продать свою единственную сестру. Как он вообще смог опуститься до такого? Гу Цайвэй пыталась снискать милость моего брата, вероятно, потому, что понимала, что ее ждет. У нее был слабый проблеск надежды, но брат жестко отверг ее.

– В тот день я не знал, что происходит. Я ранил ее словами… Я уже согласился взять ее в наложницы, но она решительно отказалась.

Лицо брата помрачнело.

Сколько же в сердце слабой женщины отчаяния и боли, что она решилась бросить все, отказаться от любви всей своей жизни и решиться выйти замуж на чужбине? Я застыла, невольно вспоминая все моменты своей жизни. Но даже в самые трудные времена я никогда не была в таком отчаянии. Просто потому, что я никогда не была одна. Рядом со мной всегда был человек, которому я всецело доверяю. По сравнению с Гу Цайвэй и Чжу Янь, мне очень повезло.

По небу пронеслись раскаты грома, капли дождя забарабанили по крыше, сплетаясь с завываниями ветра. От музыки природы замирало сердце.

– А-Юэ, пусть кто-нибудь подержит над ней зонт и укроет от дождя.

Я беспомощно вздохнула.

Вдруг старший брат встал и сказал:

– Я побуду с ней.

Все это время Сяо Ци молчал, но теперь сказал:

– А-Су, если ты не любишь ее, может, стоит ее отпустить?

Старший брат ошеломленно посмотрел на Сяо Ци и нахмурился.

– Отпустить ее? И позволить ей выйти замуж за туцзюэ?

– У каждого своя судьба. Быть может, этот брак принесет ей счастье.

Вдруг я кое-что осознала.

– Гэгэ, если ты сделаешь ее своей наложницей только из жалости, ты можешь еще больше навредить ей.

Старший брат растерянно посмотрел на меня, затем развернулся и вышел.

Повисла тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра и шумом дождя.

– Ну и нрав у вас. – Вдруг вздохнул Сяо Ци. – А-Су с виду ветреный романтик, а на самом деле он робкий. Ему непросто сойтись с другими людьми, поэтому он будет стараться избегать их. Если бы он был хоть немного таким же решительным и храбрым, как ты, женщины бы так не страдали рядом с ним.

– Храброй, как я? – Я горько усмехнулась.

Он кивнул и сказал с улыбкой:

– Ты самая свирепая женщина из всех, кого я знал.

Я так и не услышала от него ни одного доброго слова. Ничего не сказав, я бросила на стол старую книгу.

Брат простоял с Гу Цайвэй под дождем всю ночь, но она так и не согласилась на его предложение.

Я не знала: она слишком умная или слишком глупая? С тех пор брат не мог позабыть женщину по имени Гу Цайвэй. Она своими руками разрушила счастье, которое было так легко обрести. Что до моего брата, быть может, все не так плохо. Он потерял счастье, не успев его обрести. Страсть, вспыхнувшая между Гу Цайвэй и ним, привела к печальному исходу. Нет ничего большего, чем взаимная любовь, – это то, что человеку не навяжешь. Не будет любви, если мужчина и женщина не встретятся в нужном месте в нужный час. Куда бы ни повели их тысячи весенних ветров, если они разминутся – так тому и быть.

Откровенно говоря, Гу Цайвэй – женщина неизменно честная и стойкая, она лучший кандидат на брак с туцзюэ. Через несколько дней по указу императрицы-матери Гу Цайвэй приняли в семью как приемную дочь. Ей пожаловали титул Чаннин-гунчжу [105]. Началась подготовка к ее свадьбе.

Нам было суждено отправиться на ту сторону границы, на север пустынь, где за желтыми песками чужие земли навсегда отделены от наших родных просторов. У Гу Цайвэй была единственная просьба – она хотела, чтобы ее лично сопроводил Цзянся-ван. Брат сразу же согласился.

В тот день, когда старшая принцесса покинула столицу, весь день шел дождь.

Падающие на лицо капли дождя раздирали сердца людей неудержимой скорбью.

Том четвертый

Нерушимая страна

Ловушка

После церемонии бракосочетания императора из дворца прибыли неожиданные новости – императрица Ху забеременела.

Когда нюйгуань из рода Чжэнь забежала в покои и сообщила радостную весть, я рисовала тушью бамбук на тканом полотне. Как только я услышала ее слова, густая капля туши сорвалась с конца кисти, я резко обернулась, задела вазу, и та опрокинулась. Ко мне тут же подбежала А-Юэ, но я отмахнулась рукавом и молча осталась сидеть на месте. Меня захлестнули самые разные мысли и одолевали смешанные чувства – от удивления и радости до беспокойства.

Здоровье императрицы было полностью под контролем нюйгуань, и я знала, что в ежедневном рационе императрицы Ху присутствовало лекарство, которое делало ее бесплодной. У Цзыданя пока не появлялось новых наложниц. У императрицы Ху не было детей – императорская родословная была прервана. Нельзя было допустить появление наследника – Сяо Ци не позволит этому случиться. Если сын все-таки родится, Сяо Ци устранит его. Цзыдань и императрица Ху смогут иметь собственных детей, только если отрекутся от престола. Отречение Цзыданя – лишь вопрос времени. Он и Ху Яо были еще слишком молоды, после отречения в их распоряжении будет вся жизнь. Я только никак не могла понять – Ху Яо забеременела случайно или это был чей-то план?

Неужели это воля неба? Я не могла разобраться – радоваться этой новости или тревожиться.

Со дня свадьбы между Ху Яо и Цзыданем не было ни одного конфликта. Они соблюдали все правила этикета и на людях производили впечатление счастливой пары. Я всегда хотела, чтобы у Цзыданя была хорошая жена, чтобы они берегли друг друга. Не всегда просто любить и почитать супруга у всех на виду, особенно если нет истинных чувств. Раньше я считала: если чувств нет, достаточно простого взаимоуважения. Но теперь небеса послали им малыша. Родного ребенка Цзыданя… Разве это не великая радость? Дитя может подарить надежду одинокой женщине, а мужчине помочь вырасти сильным отцом.

Но не мне было решать – трагедия это или великая милость неба. Я немного успокоилась и строго спросила:

– Ван-е уже знает?

Госпожа Чжэнь опустила голову и сказала:

– Ван-е уже доложили.

Сердце тревожно сжалось. Я спросила:

– Кто обычно присматривает за здоровьем ее величества? Может, в ее покоях произошли какие-то изменения?

– Отвечаю ванфэй – за ее величеством присматривает придворный лекарь Лю. Сегодня господин Лю пожаловался на свое здоровье и попросил придворного лекаря Линя осмотреть императрицу.

Сердце мое упало.

Сяо Ци весь день не было дома. Он тихо ступил в мои покои с наступлением глубокой ночи. Я не спала – лежала, закрыв глаза. Служанки тут же вышли, и он принялся самостоятельно раздеваться – очень осторожно и медленно, чтобы не разбудить меня. Я повернулась набок и чуть нахмурила брови. Я почувствовала, как он наклонился и посмотрел на меня. Ощутила, как его теплая ладонь нежно погладила меня по спине, – он словно утешал меня. Я открыла глаза и нежно посмотрела на него. На его лице была спокойная улыбка, ни тени привычного холода. Передо мной как будто стоял самый обычный муж и будущий отец.

Однако в его руках были жизни матери и ребенка – только по его прихоти счастье могло смениться горем.

– Засыпай, – шепнул он мне на ухо.

– Мне снилась императрица Ху, – сказала я, глядя в его глубокие черные глаза. – Она держала на руках младенца и плакала.

Сяо Ци не сводил с меня глаз, и уголки его губ тронула нежная улыбка.

– Правда? Интересно почему?

– Я не знаю… – Я продолжала смотреть ему прямо в глаза. – Она императрица, и у нее появился наследник. Почему она плакала?

– Это всего лишь сон. Зачем относиться к нему так серьезно? – Сяо Ци улыбнулся и коснулся моего лица. – Тебя все чаще стали одолевать разные мысли.

– Я всегда делюсь с тобой мыслями, но ты никогда не делился со мной своими.

Улыбка пропала с его лица, и взгляд тут же похолодел.

– Тебе не нужно расспрашивать меня о том, что тебе прекрасно известно, – все уже решено. Понимаешь?

Его слова болезненно укололи сердце. Я не сводила с него глаз, но ответить мне было нечего. Я чувствовала подступающую к горлу горечь. Своими словами он ясно дал понять, что Ху Яо не родит этого ребенка и что у Цзыданя не будет наследника. Я не собиралась отговаривать Сяо Ци – в его замыслах не было зла.

Малейшее проявление жалости могло привести к череде проблем. Быть может, будущий император пойдет по костям прошлых династий. Цзыдань, его жена, его дети – они и мои родственники тоже.

– Возможно, у нее родится маленькая принцесса.

Едва я начала сопротивляться, как почувствовала, что силы начали стремительно покидать меня.

– Положение царствующего дома слабо – эта семья не больше, чем пустая шелуха. Если у них родится девочка – какой от нее будет толк? Возможно, девочка и сможет остаться с ними.

Сяо Ци выглядел мрачным. Он с жалостью посмотрел на меня.

– Хорошо, девочка сможет остаться. Но если родится мальчик? – Слова давались мне с огромным трудом. – Особенно если у него будут все шансы выжить.

Сяо Ци заметил, что меня трясет. Вздохнув, он спокойно сказал:

– Ладно, поступим, как ты скажешь. Подождем до десятого лунного месяца. Девочку можешь оставить, мальчика – нет.

Ранним утром я направилась во дворец, чтобы поздравить Ху Яо, но в покоях императрицы я встретила и Цзыданя. Он сидел перед императрицей, держа огромное блюдо со сливами и протягивая плод супруге. Ху Яо с легким румянцем на щеках смотрела на него, на губах ее застыла нежная улыбка. Сердце мое замерло в груди – их взгляды были такими теплыми и любящими, эта сцена вернула меня в счастливое прошлое. Цзыдань обернулся и взглянул на меня. Его рука со сливой застыла в воздухе.

– Рабыня приветствует императора и императрицу.

Я опустила голову и медленно встала на колени, чтобы отдать поклон.

– Встань.

Ярко-золотые одеяния мелькнули перед глазами. Цзыдань протянул руки, чтобы помочь мне встать. Они были бледными и тонкими.

Я чуть отошла, взглянула на императрицу Ху, улыбнулась и поздравила ее. Мы с Ху Яо много болтали и смеялись, а Цзыдань тихо сидел в стороне с необычайно нежной улыбкой. Через какое-то время показался придворный лекарь – он подошел к императрице и послушал ее пульс. Когда я встала, чтобы попрощаться, Цзыдань сказал:

– У нас [106] есть дело. Цзытун [107], я скоро вернусь.

Взгляд императрицы Ху потемнел. Ничего не сказав, она чуть склонилась и попрощалась.

Цзыдань медленно и молча шел передо мной всю дорогу от дворца Чжаоян до дворцовых ворот, где уже ждала императорская повозка. Чуть поклонившись, я спокойно сказала:

– Рабыня просит разрешения удалиться.

Цзыдань молчал и не оборачивался. Я прошла мимо него, как вдруг почувствовала, что он крепко схватил меня за руку. От неожиданности я едва не потеряла равновесие. Я вздрогнула и вдруг почувствовала себя самкой дикого животного – я была уверена, что кто-то может нанести вред моему ребенку. Не раздумывая, я выхватила спрятанный в рукаве кинжал! Но только мои пальцы обхватили холодную рукоять, как я отчетливо увидела стоящего передо мной Цзыданя.

Застыв, я не сводила с него глаз. Я видела, как он растерянно и тревожно смотрел на мою руку с кинжалом. Губы мои дрогнули, но я не смогла выдавить ни звука. Я знала, как сильно ранила его чувства, но я не знала, как объяснить ему свое поведение. Я сама не знала, что на меня нашло, – быть может, сработал материнский инстинкт. Или так произошло потому, что Цзыдань больше не был тем человеком, которому я могла доверять!

На короткое мгновение наши взгляды встретились, но казалось, что момент этот длился целую вечность.

– Я просто хотел поздравить тебя.

Губы Цзыданя тронула печальная улыбка, и он отпустил меня.

Лучи заходящего солнца сгущали весенние краски, с наступлением раннего лета вытягивались тени от деревьев. Проснувшись от дивного сна, я тем не менее чувствовала себя усталой и разбитой. Сев перед зеркалом, я начала наносить грим и вдруг заметила странный румянец на щеках, подчеркивающий бледность моих губ. Лето едва наступило, а я уже начала быстрее уставать.

Ежедневно мне на стол падали кипы бумаг. Почти в каждом прошении министры и народ просили Сяо Ци вернуться к власти. Письма отправляли уже даже не во дворец, а прямо в нашу резиденцию. Из-за огромного количества прошений слугам прибавилось работы в уборке.

Сяо Ци вел себя скрытно, во дворце почти не появлялся, в основном прятался в резиденции. Но рано или поздно ему придется выйти из тени. Когда в Северном Синьцзяне сменится власть и удастся устранить давних чиновников, злоупотребляющих властью в армии, – его уже ничто не остановит. Он завершит великое дело, но какие будут последствия столь колоссальных перемен?

На следующий день по приказу Цзыданя в резиденцию доставили парчовую шкатулку. На пожелтевшем шелке легкими мазками красовался профиль красивого юноши. Я узнала свой почерк. Когда я еще училась писать на шелке, то втайне пыталась повторить легкими мазками профиль Цзыданя. Я никому не решалась показать этот портрет и старательно скрывала эту картину, но в один день тайное стало явным. Ему так понравилась эта картина, он умолял меня подарить ее ему, но я отказывалась. Только когда он покинул столицу и отправился в императорскую усыпальницу, я запечатала картину в парчовую шкатулку и передала ему на прощание. Теперь она снова вернулась ко мне. Я долго горевала и в итоге предала ее огню.

Церемониймейстер предоставил трону доклад, что приближалась ежегодная церемония, на которой стрелки смогут продемонстрировать свое мастерство. В докладе была озвучена особая просьба – в этот раз церемонию должен был возглавить Юйчжан-ван.

Испокон веков правящая династия уделяла больше внимания литературе, чем боевым искусствам. Верховая езда и стрельба из лука практиковались лишь среди избранных высокопоставленных господ, для подобных ежегодных церемоний, организованных исключительно как развлекательное мероприятие. С тех пор как Сяо Ци пришел к власти, всеобщий интерес переключился с литературы на боевые искусства. Придворные чиновники и знать увлекались верховой ездой и стрельбой из лука, причем последнее было в особом почете. В этом году церемония должна выдаться особенной. Официальные лица церемонии хотели воспользоваться случаем, чтобы поздравить императора и Юйчжан-вана с рождением наследников. Поэтому у них был особый интерес в организации грандиозного праздника. Несмотря на то что в проведении церемонии практически не было ограничений, из года в год ее по традиции возглавлял император. Когда был озвучен доклад с новой просьбой, чиновники промолчали – никто не посмел возразить.

Цзыдань согласился с предложением и приказал Сяо Ци возглавить церемонию.

В день церемонии на огромном поле развевались праздничные флаги. Императрица Ху привела наложниц посмотреть на торжественное зрелище. Я сидела рядом с ее фениксовым троном. Когда она появилась, все склонились в поклоне. Когда я поклонилась, то невольно встретилась с Ху Яо взглядом. Она слабо улыбнулась, но я уловила тень в ее взгляде. Молча отведя взгляд, я поправила одежду и села, передо мной простиралось огромное поле.

Прозвучал рог, выступил почетный караул. Под ослепительными лучами палящего солнца выбежали две лошади – черная и белая. Верхом на угольно-черном боевом коне восседал Сяо Ци, облаченный в черные одежды и золотые доспехи. В ярко-желтых одеждах Дракона и серебряных доспехах на белом коне восседал император. Солнечные лучи отражались от боевой брони, и я невольно прищурилась. Чуть повернув голову, я посмотрела на императрицу Ху – она сидела с прямой спиной и смотрела прямо на них. Она была вся внимание, но у нее было мрачное выражение лица. На поле выступали наши возлюбленные. Интересно – чувствует ли она то же, что я, когда смотрит на Цзыданя, а я – на Сяо Ци?

Наконец начались соревнования по стрельбе. Вдали выставили пять золотых кубков. Участники принялись по очереди стрелять в них облегченными стрелами – кто попадет в цель, получит в награду золотой кубок вина. Облегченные стрелы были без наконечников, стрелять такими значительно сложнее, чем боевыми, – чтобы попасть в цель, нужно обладать отличными навыками.

За пределами поля дети знати скакали верхом на лошадях и натягивали игрушечные луки под пристальным взором родителей.

Когда Сяо Ци поскакал в середину арены, со всех сторон раздались громовые возгласы и аплодисменты. Вдруг вперед выехал Цзыдань, встал на пути Сяо Ци и первым взял резной лук, протянутый церемониймейстером. Все произошло так быстро, что я даже не успела разглядеть реакцию Сяо Ци. Цзыдань молниеносно приложил стрелу. Тетива зазвенела, и стрела со свистом пронзила воздух – золотая чаша упала на землю. На мгновение воцарилась звенящая тишина, а после зрители разразились ликованием.

Я покрылась холодным потом, сердце колотилось, как бешеное. Я глядела на Сяо Ци – он медленно захлопал в ладоши, а затем люди вокруг подхватили и также захлопали.

Церемониймейстер вышел вперед, чтобы забрать лук из рук Цзыданя, но тот развернул лошадь и бросил лук на землю, ни на кого не глядя. Среди зрителей поднялся шум. Сяо Ци холодно посмотрел на Цзыданя и строго сказал:

– Ваше величество, стойте.

Цзыдань не шелохнулся, даже головы не повернул.

– Подобное отношение к ритуальным сосудам – табу, – говорил Сяо Ци, сохраняя спокойствие. – Ваше величество, прошу поднять лук.

– Мы не собираемся склонять голову.

Лицо Цзыданя побагровело, и он напряженно посмотрел на Сяо Ци.

Меня напугало поведение Цзыданя. Я нутром чувствовала, что сегодня с ним что-то не так. Меня одолевало зловещее предчувствие. Закусив губу, я встала, но тут к Цзыданю сорвалась императрица Ху.

Под пристальным взглядом народа Ху Яо ступила на поле и склонилась, чтобы поднять резной лук. Взяв его двумя руками, она протянула его Цзыданю. Все обошлось. Однако императрица не имела права прикасаться к ритуальному луку – это позор для всей императорской семьи.

Лицо Цзыданя исказилось, он выглядел пугающе. Его грудь вздымалась, он неподвижно смотрел на Сяо Ци, даже не повернув голову в сторону Ху Яо.

– Поздравляю его величество – вы попали в золотую чашу. – Сяо Ци с улыбкой чуть поклонился, затем обернулся и приказал: – Сюда! Подать вино!

Тут же появился слуга и подал золотую чашу, наполненную вином. Цзыдань же как будто не услышал Сяо Ци. Он выхватил лук из рук Ху Яо, вытащил стрелу и с силой натянул тетиву – лук изогнулся в форме полумесяца, а стрела была направлена прямо на Сяо Ци. Это была не облегченная стрела, а железная, с белым оперением, способная одним выстрелом убить человека.

Дым войны

Полуденное солнце слепило глаза, мир вокруг словно замер. Солнечный свет отражался от острого края наконечника стрелы. Когда Цзыдань поднял руку, кровь застыла в моих жилах. Острие стрелы находилось в пяти шагах от горла Сяо Ци.

Цзыдань сжимал белоснежное оперенье, я могла разглядеть вздувшиеся на его руке вены. Лук изогнулся в виде полумесяца. Тетива была натянута с такой силой, будто она вот-вот порвется. Казалось, вздохнешь лишний раз, и Цзыдань выстрелит. Лицо Цзыданя и костяшки его пальцев побелели, холодный свет отражался от наконечника стрелы.

Между небом и землей клубился мертвенно-белого цвета холод, и где-то там застыла фигура Сяо Ци в черных одеждах и золотых доспехах. Он неподвижно сидел верхом спиной ко мне, поэтому я не могла разглядеть выражение его лица. Я видела только его прямую спину. Черные, расшитые золотом рукава ниспадали по бокам лошади. Сяо Ци был непоколебим, точно горный пик, и чист, как источник [108].

– Ваше величество, умерьте гнев, – сказал Сяо Ци спокойно, но по его тону мне показалось, что он улыбался. – Роковая ошибка – и чэнься [109] истечет кровью.

Лицо Цзыданя стало белее бумаги.

Если Цзыдань выпустит стрелу и кровь Сяо Ци окропит императорский дворец, обязательно последует расплата. За беспорядками последуют убийства. Кровь самого ненавистного человека, быть может, умерит гнев, и забудутся обиды, однако за это придется поплатиться жизнями родных, любимых, быть может, даже жизнями инородцев.

– Ваше величество!

Хриплый от рыданий голос расколол застывший от холода воздух. Императрица Ху упала на колени перед лошадью Цзыданя, красный шелк стелился по земле, дрожали драгоценные бусины на ее фениксовой короне.

Я никогда не видела ее такой слабой и беспомощной. Молодая императрица, искренняя улыбка которой была прекраснее заката, в этот момент лишилась своей красоты. Повесив голову, она всеми силами пыталась подавить рвущиеся изнутри всхлипы от бегущих из глаз слез, но плечи ее продолжали яростно дрожать. Она стояла перед мужчинами, соперниками, которые не удостоили ее и взглядом. Просто позволили императрице и будущей матери стоять в пыли на коленях.

Стрела в руках Цзыданя дрожала, тетива была натянута до предела, но казалось, что он начал немного расслаблять руку. Женщина, закрывающая лицо руками и умоляющая его остановиться, в конце концов, была его женой.

Если бы на ее месте была я, Сяо Ци сжалился бы? Но я никогда не узнаю ответа на этот вопрос. Я не Ху Яо и никогда не паду на колени перед сильным противником.

Я спустилась к Ху Яо и наклонилась, чтобы помочь.

– Ваше величество, успокойтесь. Его величество и ван-е просто меряются силами.

Я потянула императрицу к себе правой рукой, а в рукаве левой руки сжала кинжал. Подняв глаза, я посмотрела прямо на Цзыданя. Он уже видел этот кинжал.

…Цзыдань, если ты выпустишь эту стрелу, я отомщу за своего мужа. Прольется не только кровь члена императорской семьи, но и моя.

Он пристально смотрел прямо на меня, взгляд его был острее ножа, он пронизывал меня насквозь. В какой-то момент я увидела в его глазах проблеск света, вспыхнувший лишь раз только для того, чтобы сжечь последнюю надежду и оставить после нее лишь пепел.

Сяо Ци слабо улыбнулся и чуть склонил голову ко мне. Солнечные лучи очерчивали его острые черты лица, а уголки его губ изогнулись в холодной улыбке.

– Ванфэй говорит совершенно правильно. Его величество – великолепный стрелок. Презренный слуга стыдится своих навыков.

Он громко рассмеялся, развернул лошадь, спешился и гордо развернулся спиной к луку Цзыданя. Не оглядываясь, он спокойно двинулся к церемониймейстеру.

Церемониймейстер опустился на колени и, осторожно сжимая двумя руками чашу, высоко поднял ее над головой.

Я помогла Ху Яо встать, передала ее в руки служанки, затем развернулась к Цзыданю и отдала ему глубокий поклон.

– Рабыня желает подать это вино его величеству.

Я взяла белоснежными руками нефритовый чайник для вина. Букет ароматов ударил мне в нос. Я наполнила до краев две золотые чаши и обеими руками взяла драгоценный поднос из зеленого нефрита.

Руки Цзыданя медленно опустились, напряжение испарилось. Будто ничего и не произошло.

Сяо Ци взял чашу и поднял ее за здоровье его величества. Черные рукава развевались на ветру, губы изогнулись в улыбке, а выражение лица выражало гордость.

На поле больше никого не было, ветер гонял песок под ногами. Сквозь завывания ветра я услышала громкий голос Сяо Ци:

– Да здравствует император!

Толпа взревела, и голоса их заглушили звук падающего на землю лука. Под крики и восхваления Цзыдань, сидя на лошади, чуть поклонился.

На следующий день придворный лекарь сообщил, что императору нездоровилось и что ему нужен покой и отдых. Вскоре было объявлено, что императору незамедлительно потребовалось переехать в пригородный дворец Ланьчи, политикой двора отныне будет заниматься Юйчжан-ван.

Произошедшее теперь необратимо.

Я понимала, что Цзыдань задержится в Ланьчи надолго, никто не сможет сказать точно, когда он вернется ко двору. Повсюду шла молва о том, что император преступил нормы морали и публично повел себя недостойно. Также говорили и о том, что он желал застрелить заслуженного государственного деятеля и героя, посмев сокрушить хрупкий государственный строй… Ходили и более неприятные слухи, которых я не хотела бы знать.

Наконец, у Сяо Ци появилась веская причина заключить Цзыданя в тюрьму.

Я не понимала, о чем Цзыдань вообще думал. Зачем ему было убивать Сяо Ци? Я всеми силами старалась защитить его, но он сам нарвался на острие меча. Что я еще могла сделать для него? Я только могла обеспечить ему комфортное пребывание во дворце Ланьчи, чтобы ему жилось не так тяжело. С другой стороны, он смог совладать с гневом и защитить Ху Яо, чтобы их ребенок смог появиться на свет.

Я настояла на том, чтобы императрица Ху осталась во дворце.

Когда мы вернулись во дворец, Ху Яо одолела лихорадка и она потеряла сознание. Несколько дней подряд я интересовалась ее состоянием, но с каждым днем ей становилось только хуже. Меня волновала ее безопасность, и, несмотря на уговоры придворного лекаря, я настояла и смогла навестить ее.

Отодвинув прозрачный полог балдахина, я увидела лежащую в постели Ху Яо. На ее бледном лице горел болезненный румянец, тонкие брови были нахмурены, а искусанные губы упрямо сжаты. Ее тревожили беспокойные сны.

Я потянулась, чтобы коснуться ее лба, но тетя Сюй остановила меня и сказала:

– Тело ванфэй драгоценно. Придворный лекарь настаивал, что не следует приближаться к больной.

Голос потревожил сон Ху Яо. Не успела я ответить тете, как тело императрицы задрожало, ресницы дрогнули и она, взглянув на меня, произнесла всего одно слово. Я была ближе всего к ней и ясно расслышала, что она сказала «ван-е». Сердце мое дрогнуло. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Отослав всех слуг и лекарей из ее покоев, я осталась с ней наедине.

– А-Яо, скажи мне – кого ты хочешь увидеть?

Я нежно сжала ее руку, сухую и горячую. Ху Яо очнулась, но она как будто была не со мной. Взгляд ее был расфокусирован, и я видела в ее глазах печаль.

– Ван-е, – обессиленно говорила она, – пощадите императора… пощадите его дитя… А-Яо будет послушна, А-Яо знает, что была неправа…

Она с силой сжала мою руку, будто тонула и цеплялась за спасительную соломинку. Отступив на шаг, я вдруг потеряла опору и упала на край кровати. Меня будто окатили ушатом ледяной воды, а я ничего не могла поделать.

Ху Яо была игральным камешком в руках Сяо Ци. Но она всем сердцем была ему предана! Меня одолевал водоворот мыслей. Она молода и откровенна. Несмотря на то что она – из рода Ху, она не собиралась причинять Цзыданю вред… Перед глазами стояла картинка случившегося на поле. Цзыдань, сжимавший лук. Цзыдань, бросивший лук. Цзыдань, стрелявший из лука. Его злые, обезумевшие глаза. Он отличался от Ху Яо. Он был другим. По спине пробежал холодок. Я не могла больше думать о них.

Цзыдань… Он знал правду.

Когда он узнал, что его жена – лишь игральный камешек в чужих руках, он немедленно подумал обо мне, потому что жену ему выбрала я. Это я поставила эту игральную фигуру на поле… Я и представить не могла, какая его захлестнула обида. Какая ярость. Именно эти чувства заставили его у всех на глазах наставить на Сяо Ци стрелу.

Он ненавидел Сяо Ци. Ненавидел меня. Ненавидел Ху Яо. Ненавидел всех, кто издевался над ним… Если у меня еще остался шанс объясниться перед ним, могла ли я попросить у него прощения? Я согнулась и закрыла лицо руками. Я так хотела плакать, но слез не осталось.

Именно в этом до боли знакомом зале всю свою жизнь провела моя тетя, а теперь тут страдала Ху Яо.

Миновав дворцовые ворота, я растерянно шла, не зная, куда идти. Но ноги куда-то вели меня, будто что-то тянуло вперед. И я покорно шла в ту сторону. Меня догнала тетя Сюй и встревоженно спросила:

– Ванфэй, вы куда?!

Я немного постояла, задумавшись, и наконец поняла, что дорога эта вела прямо к императорскому дворцу. Но во дворце никого не было. Как не было там и того, кого я так хотела увидеть.

Опустилась безмолвная ночь. Сидя под ярким расписным шелковым дворцовым фонарем, я наблюдала за склонившимся за бумагами Сяо Ци. Я очень хотела поговорить с ним, но сдерживалась. С губ сорвался тихий вздох.

Даже если я задам ему интересующие меня вопросы, разве я смогу на что-то повлиять? Он неоднократно скрывал от меня многое. Не сказала бы, что и я была чиста на душу. Мы уважали друг друга, но не всегда были готовы пойти на компромисс. Если уж на то пошло, это не было поводом к разводу. Мы еще способны были простить друг друга. Хотя бы поэтому мы сможем продолжать быть вместе. Только теперь я, наконец, научилась держать язык за зубами.

В тот день, когда на церемонии император потерял над собой контроль, именно Сяо Ци всю дорогу нес меня на руках. Когда я села в императорскую повозку, мое непоколебимое спокойствие поглотил небывалый страх. Острие стрелы находилось в пяти шагах от его горла… Только от одной этой мысли холодный пот впитался в мои тяжелые одежды. Все было хорошо только потому, что он рядом. Если я потеряю его – жизнь моя канет в пучину тьмы.

Я осознала разницу в чувствах к этим двум мужчинам. Если Сяо Ци убьет Цзыданя, я буду несчастна. Но если Цзыдань убьет Сяо Ци, я буду мстить с готовностью отдать за него свою жизнь.

Приближалась годовщина смерти моей матери. Брат находился на землях туцзюэ и должен был давно вернуться домой. Но от него продолжительное время не было вестей.

Сяо Ци старался утешить меня. Он говорил, что путь в Северный Синьцзян долгий и задержки в пути совершенно естественны. Но я видела затерявшееся между его бровей волнение. Я понимала его чувства. А он – мои. Так совпало, что в Северном Синьцзяне должна была случиться смена власти, а туцзюэ всегда отличались переменчивым нравом. Даже если брат действительно задержался в дороге, он мог бы прислать хотя бы весточку.

В столице вестей из Северного Синьцзяня не было уже полмесяца. Чиновники сообщили, что обвалилась горная дорога – сообщение с севера на юг было заблокировано.

Мне показалось, что все это было очень странно. Несмотря на то что Сяо Ци не всегда посвящал меня в политические дела, я заметила и в его поведении некоторую тревогу.

Последние несколько дней я была очень раздражительной – я даже не понимала почему. Не спала по ночам. И не чувствовала вкус еды. Женская интуиция никогда не подводит, особенно когда женщина сталкивается с бедой.

Несколько дней спустя в Северном Синьцзяне произошла катастрофа, потрясшая общественность. Генерал Тан Цзин поднял восстание, а туцзюэ, воспользовавшись случаем, повели войска к нашим границам.

Вспыхнули сигнальные костры, приграничные города захватили война и хаос. Тан Цзин всегда был жаден до власти и славы, он кичился своими достижениями и с недоверием относился к политике двора. Он всегда открыто выступал против родов Ху и Сун и ненавидел Сяо Ци. Когда у него отобрали военную власть, он поднял восстание.

Шел девятый день шестого лунного месяца.

Тан Цзин обезглавил новоназначенного правительственного комиссара по подавлению беспорядков Северного Синьцзяна, захватил заместителя командующего и распустил среди войск слухи, что Юйчжан-ван не терпит достойных чиновников, оказывал давление на молодых воинов и узурпировал военную власть, чтобы угодить знати. Я боялась, что в случае, если старая гвардия и ветераны окажут сопротивление, все погибнут.

Слухи поползли дальше, народ был в ужасе. Некоторые солдаты из старой гвардии, которые всю жизнь уважали Сяо Ци, отказались прислушиваться к слухам, за что их задерживали и снимали с постов.

Цаньцзян [110] Цао Ляньчан бросил все силы, чтобы противиться мятежникам, за что был обезглавлен. Ворота военного лагеря забрызгало кровью.

Тан Цзин возглавил пятьдесят тысяч повстанцев и под покровом ночи совершил налет на Ниншо. Солдаты, отказавшиеся идти за генералом, были убиты. Остальные вынужденно сдались.

С рассветом на горизонте с юга затрепетали знамена с волчьими головами, принадлежащие хану туцзюэ Хулюю. Стотысячная конница туцзюэ, подобно буре, с ревом мчалась вперед, поднимая столбы желтого песка.

В течение двух дней и ночей повстанцы Тан Цзина штурмовали городские ворота и ожесточенно сражались с солдатами Ниншо.

К пятой ночной страже [111] следующего дня у стен города разлились реки крови, горами громоздились трупы. Гарнизон Ниншо под командованием генерала Му Ляня и его заместителя Се Сяохэ отчаянно отстаивали позицию: разжигали сигнальные костры, отправляли в столицу гонцов на самых быстрых лошадях.

В полдень третьего дня с севера прибыли войска туцзюэ. Один из правителей, Доло, лично провел через пустыню двести пятьдесят тысяч солдат, пожелав сравнять наши города с землей и сделать старые унижения белыми как снег [112].

Четыреста тысяч тигров и волков залили Ниншо кровью и усыпали трупами.

Цзянся-ван и Чаннин-гунчжу, когда только прибыли на земли туцзюэ, были захвачены Хулюем и отправлены под конвоем на передовую.

Восстали двенадцать племен Северного Синьцзяна.

Пятнадцатого числа Ниншо был уничтожен.

Му Лянь погиб в бою. Его жена надела доспехи и пошла на войну. Она погибла в сражении на стене города. Туцзюэ вошли в город, разграбили его, затем подожгли. Те, кто оказывал хоть малейшее сопротивление, были убиты. Некогда оживленный пограничный город за одну ночь превратился в скотобойню.

Се Сяохэ спас дочь семьи Му, вырвался из осады и, залитый кровью, в ночи бежал на юг.

Сяо Ци учредил кампанию по защите северной границы. Когда Тан Цзин расквартировал гарнизоны, Сяо Ци видел передвижение его войск как на ладони. Тан Цзин прославился как «змея в брюхе» за свое коварство и стремительность. Он считался храбрым полководцем своего поколения. Если так посмотреть, Сяо Ци еще не встречал равного по силе противника.

Повстанцы стремительно продвигались дальше, объединившись с силами туцзюэ. Несколько округов попытались дать противнику отпор, но у них ничего не вышло – не все были готовы к столь стремительной атаке. Никто прежде не сталкивался с силами Тан Цзина, гарнизонные войска значительно уступали повстанческой армии и туцзюэ.

Когда Ниншо пал, противник, точно рассвирепевшая волчья стая, ринулся дальше. Северный Синьцзян был растоптан железными копытами. За десять дней мы потеряли четыре округа.

Туцзюэ ступили на Большую центральную равнину [113]. Новость эта была подобна грому среди ясного неба и потрясла всю Поднебесную.

В стенах императорского дворца переполненный горем генерал Се Сяохэ кричал о случившемся. Каждое его слово было обагрено кровью его братьев по оружию.

В императорском дворце не было ни одного гражданского и военного чиновника, кто не скорбел бы о потерях. Шурин генерала Му и шилан Цао Юнь лишились чувств. Се Сяохэ и остальные генералы просились на фронт, желая положить свои жизни на защиту родины.

Так и наступила вечная разлука с Му Лянем, молодым генералом, противостоявшим со мной врагу в Ниншо, с его чистой и скромной супругой.

Словно купаясь в кровавых вестях, я стояла перед чиновниками, плачущими кровавыми слезами подчиненными, желающими отомстить, перед семилетней сиротой из рода Му… А рядом со мной – известный регент, полководец и мой муж. И сейчас я, как никто другой, понимала его чувства.

Прежние подчиненные и ветераны, преданные ему десятилетиями, за одно утро подняли мятеж. Привели волка в дом. Наши земли оказались в руках врага, и огромное количество невинных людей вновь почувствовало вкус настоящей катастрофы.

Мир и благополучие, которых Сяо Ци добивался половину своей жизни, – все рухнуло в одночасье. Сейчас ему было больнее всех. Сейчас он больше всех ненавидел предателей. И сильнее, чем кого-либо, его терзали сожаления.

Внимание всего мира теперь было обращено на одного человека – Юйчжан-вана, Сяо Ци. Имя это принадлежит злому духу в мирные дни. И небожителю во времена смутные.

Дворец выпустил три высочайших указа, потрясших всю Поднебесную.

В первом – генералу Му был посмертно присвоен титул Вэйле-хоу[114]. Его супруге – Чжэньле [115]. А его дочь стала приемной дочерью Юйчжан-вана.

Во втором – всем погибшим в Ниншо солдатам посмертно присвоили титулы знати, а их семьям обязались выплатить крупные суммы.

В третьем – Юйчжан-вану было приказано подавить восстание. Через три дня он выступит в Северный поход.

Война

После оглашения императорских указов все придворные чины и генералы собрались при дворе, чтобы обсудить ситуацию. Сяо Ци вернулся домой глубокой ночью.

Я встречала его на нефритовых ступенях у дворцовых ворот, молча наблюдая за чередой дрожащих огоньков вдали от меня. Натянув поводья, Сяо Ци остановил лошадь в десяти шагах от меня. Я подняла на него взгляд и улыбнулась. Подняв фонарь над головой, я осветила ему путь. Он спрыгнул с лошади, подошел ко мне и крепко обнял. Сопровождающая его стража удалилась, и наступила тишина, нарушаемая лишь тихим свистом ночного ветра. Из глаз моих побежали слезы, а изысканный, украшенный серебряной сканью дворцовый фонарь выпал из рук, скатился по нефритовым ступеням и бесшумно погас.

Глубокой ночью, на морозе и на ветру мы стояли, прижавшись друг к другу, тела наши сплелись. Не слышалось ни звука, ни шороха. Лишь дрожали в траве тяжелые капли росы.

Его рука крепко сжимала мое плечо, обжигая, словно пламя. Я видела вязь красных нитей в его уставших глазах, но взгляд его пронизывал насквозь. Кончиками пальцев я провела по его бровям, уголкам глаз, щекам, затем прикоснулась к губам. Подушечками пальцев я вела по его тонким, как нить, напряженным губам. Я так хотела, чтобы он снова улыбнулся мне. Гордо, надменно, но при этом – спокойно. Только он так улыбался мне.

Он долго смотрел на меня, затем вздохнул и закрыл глаза.

– Вот я и подвел тебя. И тебя, и всю Поднебесную.

Я знала, что он во всем будет винить только себя, и тем не менее слова его раздирали сердце в клочья.

Восстание Тан Цзина спровоцировало вторжение внешнего врага, привело простой народ к бедствию… В этот раз способность Сяо Ци разбираться в людях подвела его. Он должен был во что бы то ни стало остановить войну. На его плечах лежала огромная ответственность. Но он не всесильный небожитель. Даже братья, сражавшиеся на поле брани больше десяти лет плечом к плечу, ступая через горы мечей и моря крови, были бы сбиты с толку и могли возжелать большего. Такова человеческая природа. Быть может, даже небожителям не понять ее, не говоря уже о Сяо Ци – простом смертном.

Однако не нужно было напрасно искать причину. Случившееся не обратить. Ответственности не избежать. Быть может, Сяо Ци – человек не самых высших моральных качеств, но он – не трус, он не побоится взять на себя эту ответственность. Этот поход – его ответственность. Возможность вернуть Поднебесной мир.

Сун Хуайэнь, Ху Гуанле, Тан Цзин – когда-то он называл их братьями.

В прошлом они делили счастье и горе, сражались друг за друга, были готовы пожертвовать собой. А сейчас Ху и Сун – союзники, а Тан Цзин разрушил границы, которые раньше, казалось, были непреступны и нерушимы. Никто не мог сравниться в жестокости с Тан Цзином. Глядя на происходившее, кто бы мог подумать, что братья, ваны и министры встанут друг против друга? И будут готовы убивать…

Тан Цзин – человек недалекий и завистливый, гордый и своевольный. Он всегда ненавидел роды Ху и Сун. Их распрям не было конца, и обида их уже давно укоренилась в сердцах. Сяо Ци подавлял большинство разногласий, он неоднократно предупреждал Тан Цзина о возможных последствиях, а тот, в свою очередь, проявлял к Сяо Ци и остальным терпение. Но временами он срывался, в самые острые моменты конфликта он не мог держать себя в руках. С каждым разом его поведение все более возмущало солдат, и они отказывались ему подчиняться, в императорский дворец на него сыпались жалобы. Сяо Ци много размышлял о необходимости сменить пограничных чиновников. Это было непростым решением.

Восстание Тан Цзина – неожиданность для всей Поднебесной. Но не для Сяо Ци. Не то чтобы он совсем не ожидал такого исхода или не был к нему готов. Но он самонадеянно верил в своих братьев и сестер, в их преданность ему.

Теперь же стало очевидным, что Тан Цзин давно планировал это восстание.

После смерти хана туцзюэ среди его сородичей начались распри – каждый был готов пойти на все, чтобы заполучить его место. В итоге силы туцзюэ раскололись на два фронта. Южные туцзюэ оставались на своих территориях, наслаждаясь богатыми и плодородными землями, время от времени подумывая о торговых отношениях с жителями Срединной равнины [116]. Северные туцзюэ продолжали кочевать и двинулись на север, в края, где царствовал холод. В то же время, обладая огромной военной мощью, они кормили коней и точили оружие [117], а после – захватили двенадцать северных племен и восстановили столицу. Однако из-за старых обид северные и южные туцзюэ до сих пор находились в постоянном конфликте и не поддерживали друг с другом никаких контактов. Когда многочисленные войска стремительно перешли со Срединной равнины на вражеские земли, чтобы помочь Хулюю занять трон, северные туцзюэ придерживались позиции стороннего наблюдателя и не вмешивались в конфликт. Пока Хулюй не занял трон, северные туцзюэ с огромным трудом, но признавали власть южных туцзюэ.

Никому никогда не узнать истинных намерений туцзюэ, но все сводилось к одному человеку. Хэлань Чжэнь. С его скромным положением, какими методами он воспользовался, чтобы завоевать поддержку северных туцзюэ? Как он заполучил доверие безжалостного и коварного Тан Цзина? На основании чего они заключили союзный договор, чтобы общими силами выступить против Сяо Ци? Сколько лет ему потребовалось, чтобы сдерживать в себе всю злобу? Как долго он ждал этого дня, чтобы, наконец, отомстить Сяо Ци?

На следующий день ранним утром я встретила свою приемную дочь и молодого генерала, чудом выплывшего из кровавых морей восстания в Ниншо.

Вечером, когда я ждала Сяо Ци на улице, я, кажется, простыла и ночью снова кашляла. Сяо Ци попросил меня оставаться в постели, чтобы я могла восстановить силы. Но, когда гости переступили порог нашей резиденции, я, несмотря ни на что, должна была встать, чтобы поприветствовать их.

Гости ждали меня за столом в главном зале. Я увидела мужчину в повседневных одеждах и худую маленькую девочку. Когда я вышла к ним, мужчина тут же встал, затем опустился на колени и отдал поклон:

– Генерал Се Сяохэ приветствует ванфэй!

Одежда простая, волосы аккуратно уложены – Се Сяохэ демонстрировал твердость характера и потрясающие манеры, хотя он был еще юношей.

Я улыбнулась и сказала:

– Генерал, прошу, не нужно церемоний, встаньте.

Чуть повернув голову, я взглянула на девочку. Лицо ее отличалось тонкими, правильными чертами и острым подбородком. Она была одета в нежно-желтое платье, которое, к сожалению, только подчеркивало бледность ее кожи. С первого взгляда захотелось пожалеть девочку. Она стояла, молча опустив голову, даже не поклонившись мне.

– Цинь-эр! – тихо прикрикнул на нее Се Сяохэ, чуть повернув голову. В его голосе не было резкости, только жалость.

Девочка мелко задрожала и еще ниже опустила голову. Затем она крайне неохотно шагнула вперед – похоже, она не могла ослушаться генерала.

Я подошла к ней и удержала ее от поклона. Мягко улыбнувшись, я спросила:

– Тебя зовут Цинь-эр?

Ответила она не сразу.

– Меня зовут Му Циньчжи, – она отчетливо назвала свое имя, особенно выделив фамилию «Му».

«Ее зовут Му Циньчжи, а не Сяо Циньчжи», – промелькнула мысль у меня в голове. В этот же момент я поняла ее растерянность. Ей всего семь лет, ей непросто было так резко отказаться от своей родной фамилии.

Се Сяохэ с тревогой сказал:

– Ванфэй, простите вину! Цинь-эр еще молода и не знает правил этикета…

– Генерал, не стоит так много переживать, – перебила его я.

Улыбнувшись, я хотела продолжить свою мысль, но вдруг грудь мою обдал жар, и я, прикрыв рот рукой, закашлялась. А-Юэ тут же подала мне чашку с отваром из лекарственных трав. Только я приняла чашку, как вдруг услышала робкий голосок Цинь-эр:

– Когда кашляешь, нельзя ничего пить.

Се Сяохэ и я пораженно посмотрели на девочку. Глаза ее искрились от печали.

– Матушка говорила: когда кашляешь и что-то пьешь, можно поперхнуться.

– Глупая девчонка… – Се Сяохэ не удержался и рассмеялся. Я тоже рассмеялась, но сердце мое сжималось от печали.

– Хорошо. Тогда я не буду пить.

Отставив чашку, я с улыбкой посмотрела на девочку.

– Му Циньчжи. Красивое имя.

Она подняла на меня свой искрящийся взгляд.

– Меня зовут Ван Сюань. – Я протянула ей руку. – Пойдем осмотримся. Выберем, какая комната тебе понравится, хорошо?

Она помедлила мгновение и, наконец, робко протянула мне свою маленькую ручку.

Так у меня и появилась дочь. Когда я взяла этого ребенка за руку, сердце мое наполнилось теплом и покоем. Полюбить чужого ребенка как своего – только теперь я поняла смысл этих слов.

В моем чреве я носила дитя Сяо Ци, но так же сильно я буду любить и девочку, которая лишилась родителей на войне и которую я теперь держала за руку. Я буду всем сердцем любить ее, защищать и дарить ей тепло и заботу.

Не только она, но и другие дети не должны становиться жертвами войны. Когда мы с Цинь-эр шли по коридору, я с каждым шагом яснее видела: на войне, что ведут мужчины, женщинам необязательно просто оставаться дома в ожидании возвращения своих мужей. Было еще много других вещей, которые я могла и должна была сделать.

Сквозь оконную решетку пробивался холодный лунный свет, падая на резные нефритовые перила. Сяо Ци неподвижно смотрел на покрытые лаком черные ножны его меча. Лунный свет очерчивал контур его сильного тела. Он медленно потянул за рукоять из акульей кожи, и черные ножны выпустили из своего плена искрящееся серебро клинка. Отложив потертые ножны, Сяо Ци снова крепко сжал в ладони свой меч. Когда меч оказывался в руке, человек словно становился с ним единым целым.

Рассеялся холод. Сяо Ци словно вернулся в объятия пустынного неба и желтого песка, обдуваемого по ту стороны границы.

Он никогда не расставался с этим мечом. Верхом на боевом коне, проносясь через горные хребты, дабы одним махом смести тысячную армию врага. Клинок, желавший насладиться кровью северных варваров. Десять лет Сяо Ци не знал горя войны с того дня, как ступил во дворец и занял пост регента. Вместо доспехов – парадные одежды, волосы убраны под корону, а боевой меч сменился длинным мечом с узорами из драконов и семи звезд, положенным по этикету члену императорской фамилии.

Желающий крови клинок оставался рядом с доспехами, на которых сохранились следы прошлого. В тот день, когда Сяо Ци стал регентом, я своими глазами видела, как он убрал его в ножны и забыл на следующие десять лет. Тогда я сказала с улыбкой: «Надеюсь, что этот меч больше никогда не увидит свет и в Поднебесной будет мир». Слова эти до сих пор звучали в моих ушах, но за стенами дворца вновь поднимался дым войны. Меч этот долгие годы пил кровь врага, и теперь снова пришло его время.

В лунном свете Сяо Ци поднял свой длинный меч.

Я закрыла глаза и отвернулась – я словно чувствовала исходящий от клинка холод. У меня не было сил смотреть прямо на него.

Меч этот был выкован, чтобы убивать. Убивать. Убивать…

Под железной пятой могущественных войск Юйчжан-вана никому не найти пощады и прощения. Они несли убийства, страх, разрушения. Смерть.

Я вздохнула. Он чуть повернулся и посмотрел на меня. Взгляд его пронизывал душу холодом. Я подошла к нему, но каждый шаг давался с трудом. В ноги мои словно залили свинец.

Вернув меч в ножны, он нахмурился и сказал:

– Не приближайся, тебе нельзя подходить к оружию!

Губы тронула печальная улыбка. Я протянула руку и медленно провела пальцами по черным ножнам. Каждый отпечаток на них – это чья-то жизнь. Сколько крови и огня, жизней и смертей, печали и жестокости оставили следы на этом мече.

– А-У! – Он взял ножны и отбросил меч подальше от меня. – В этом мече нет ничего хорошего, он приносит одни несчастья! Он может навредить тебе.

Я улыбнулась и ответила:

– Каким бы опасным он ни был, ему не превзойти тебя. Поэтому мне не страшно.

Ничего не ответив, он молча смотрел на меня. Я встретилась с ним взглядом и спокойно улыбнулась.

После восстания Тан Цзина туцзюэ переступили границу, старший брат оказался в плену. Последовала огромная череда перемен. Но моя реакция оказалась не такой, как Сяо Ци ожидал. Я не заболела, не перепугалась. Рядом с ним от начала и до конца я оставалась спокойна. Когда вся Поднебесная смотрела на него, я одна всегда оставалась позади него. Его единственной опорой и утешением. Только я могла подарить ему спокойствие и дать сил.

Тени наши погрузились в тающий лунный свет, что был подобен воде, и мы будто оказались на дне океана. Глаза мои обожгли непрошеные слезы – наверное, это лунный свет оказался слишком ярким.

Завтра нас ждет разлука. Никто не знал, сколько долгих ночей мы будем ждать следующей встречи. Сяо Ци отправится в непростой путь через горы и безудержные ветра. Но сейчас мы делили вместе круг лунного света, отражавшего нашу любовную тоску.

Он поднял руку и нежно коснулся моей щеки. Ладонь его была теплой… и влажной от моих слез. Я не могла остановить этот поток.

– Ты винишь меня, А-У? – хрипло спросил он.

Я чувствовала, как он дрожит.

Виню?.. Если я скажу «нет» – солгу. В самые непростые времена он вынужден уехать на войну, оставить меня одну перед всевозможными горестями – одиночеством, страхом, неуверенностью и болью родов. Да, было больно. Да, я жаловалась. Я обычная женщина. Женщина, которая боится разлуки и одиночества.

Однако я жена Сяо Ци. Ванфэй Юйчжан-вана. Не я одна терпела эту боль. Эти невзгоды не только мои. Тысячи живых людей, тысячи семей лишились близких во время войны. По сравнению с ними имею ли я вообще право жаловаться на боль и несправедливость?

Я накрыла его ладонь своей рукой.

– Если сможешь вернуться на денек пораньше, я не сильно буду обижаться на тебя. Но если ты облысеешь, тогда я за себя не отвечаю, – я улыбнулась. – Я буду злиться на тебя, пока ты не вернешься. А когда вернешься – я запрещу тебе снова оставлять меня одну. И мы всю жизнь будем в…

Не успев договорить, я не выдержала и разрыдалась.

Он ничего не ответил. Чуть приподнял мое лицо и мягко посмотрел мне в глаза. Я видела, что и его глаза были влажными. Трепетно коснувшись моего лица, он порывисто прижал меня к себе. Он сжимал меня так сильно, словно боялся, что, если отпустит, потеряет.

– Я вернусь до того, как наш малыш заговорит, до того, как он впервые скажет «папа»! А-У, ты должна дождаться меня. Как бы трудно это ни было, ты должна дождаться меня!..

Речь его звучала сдавленно, сухо, а потом прервалась. Он пристально смотрел на меня красными глазами, будто хотел запечатлеть мой образ глубоко в своем сердце. Я чувствовала его дрожь, его боль, его беспомощность. В этот самый момент передо мной стоял не всемогущий Юйчжан-ван, а обычный мужчина, который не боялся слез. Беспомощный муж. Виноватый отец. Я могла прикоснуться к его душе и почувствовать его боль. За холодной маской я могла ясно увидеть его страх, прикоснуться к нему… Он боялся, что мы больше никогда не увидимся, что я не выдержу боли во время родов, не дождусь его возвращения. Выбирая между семьей и страной, таким как Сяо Ци рано или поздно приходится от чего-то отказываться, как бы больно ему ни было.

Уткнувшись лицом в его грудь, я закивала и еще сильнее разрыдалась.

– Я дождусь! Я буду ждать твоего возвращения! Мы встретим тебя с ребенком, когда ты с триумфом вернешься в императорский дворец!

Шел пятый лунный месяц. Юйчжан-ван отправился в Северный поход с целью подавить восстание.

Ху Гуанле, Гуаньвэй-хоу, возглавил стотысячное войско и под сенью звезд бросился к северной границе.

Помощник полководца, Сюй Гэн, вместе с Се Сяохэ возглавили стотысячную кавалерию и направились к гарнизону.

Сяо Ци повел на север трехсоттысячное войско. Шесть армий императора собрались в провинции Лянчжоу.

Вести о Северном походе разлетелись по всей Поднебесной и воодушевили солдат.

Ожесточенная война шла не только на северной границе, но и при дворе – повсюду находились коварные чиновники, жадные до власти. Сяо Ци оставил Сун Хуайэня контролировать ситуацию при дворе и заниматься содержанием войск. В ярких огнях столицы Сун Хуайэнь отвечал за безопасность и снабжение, а я в темноте контролировала дворец изнутри, поддерживая влияние семьи. Свет и тьма, дополнявшие друг друга, наконец, сосредоточились в руках Сяо Ци.

Когда на пограничной заставе началась война, первым на фронт попросился Ху Гуанле. Он всегда враждовал с Тан Цзином и не хотел, чтобы Сун Хуайэнь лишил его возможности урвать заслугу в подавлении восстания. После восстания Тан Цзина Сяо Ци стал еще более настороженным и подозрительным. Действия Ху Гуанле могли подлить масла в огонь.

Когда в столицу вступили генералы под командованием Ху Гуанле, полагаясь исключительно на собственные заслуги, они вели себя совершенно безрассудно. Больше всего в жизни Ху Гуанле ненавидел высокопоставленных членов аристократических семей. Он всегда находил неприятности на свою голову и был недоволен тем, что Сяо Ци старался завоевать доверие влиятельных домов. Он многократно открыто выражал свое недовольство политикой Сяо Ци, говорил, что тот пользуется авторитетом и что он забыл свои корни. И что он пришел к власти, пользуясь именем своей жены, и забыл о своих братьях.

Раньше Сяо Ци никогда не забывал дружбу со старыми друзьями, он скрывал свои истинные чувства, но после восстания Тан Цзина он больше никому не будет потворствовать.

Темными тропами

В мгновение ока наступил восьмой лунный месяц – конец лета. Скоро по всей столице зацветет османтус. В саду резиденции чуть дрожали косые лучи заходящего солнца и ветер разносил сладковатый аромат.

Меня навестила Юйсю вместе со своей дочерью – ей только исполнилось два года. Циньчжи принесла медовый бисквит и, подражая поведению взрослых, кормила малышку сладостью с ложечки. А девочка оказалась очень жадной. Ее нежные розовые губы запачкались белым кремом, и она требовала еще, размахивая маленькими ручками. От ее поведения Циньчжи тихо засмеялась. Она выглядела заметно счастливее, стала больше улыбаться. Она не была такой, как три месяца назад, когда только перешагнула порог нашей резиденции. Еще она немного поправилась и стала выглядеть обаятельнее. Несмотря на то что она по-прежнему оставалась молчаливой, она сблизилась со мной, но от своей манеры речи и слов до сих пор не отказалась.

Сяо Ци позволил ей пока оставить свою фамилию, поэтому мы называли ее Му Циньчжи. И я никогда не заставляла обращаться ко мне «ванфэй».

Покачав головой, я вздохнула и сказала:

– Цинь-эр, если ты продолжишь так ее кормить, она станет похожа на бабушку Лу.

Бабушка Лу – пожилая женщина, отвечающая за продовольствие во дворце. Ее кулинарному мастерству не было равных, вот только она – очень крупная женщина.

– Ну и пусть станет толстой. Толстым людям везет больше. Маленький наследник тоже должен быть толстым, а не то он будет похож на ванфэй – такой слабый, что от ветерка с ног упадет. – Юйсю весело улыбнулась.

Тетя Сюй и Цинь-эр рассмеялись.

– Непременно наш маленький наследник будет похож на нашего ван-е, – сказала со смехом тетя Сюй.

Я опустила глаза и улыбнулась, не говоря ни слова. Сердце мое сжималось от горя разлуки, но также я чувствовала медовую нежность.

Вдруг Юйсю воскликнула «а!» и, хлопнув в ладоши, сказала:

– Я слышала, что позавчера ван-е отвоевал три города и прогнал мятежников от хребта Хулу за перевал…

– За перевал Вацзи, – сказала я с улыбкой.

– Да, именно туда! Эти названия такие странные, никак не могу запомнить… – Ее щеки заалели от волнения. Затем глаза ее заискрились, и, активно жестикулируя, она продолжила: – В бою у перевала Вацзи наша тридцатитысячная кавалерия ворвалась прямо в неприятельский тыл, захватила два фланга, взяв их в окружение, и нанесла мятежникам сокрушительный удар прямо в лоб! Сражение длилось с полудня до самого заката, пока не потемнели небо и земля, пока не померкли солнце и луна…

Чем дольше она говорила, тем большее волнение охватывало ее. Она как будто видела все собственными глазами. От гордости она сияла.

О героических достижениях Юйчжан-вана говорили повсюду, все восхищались им, все восхваляли его.

С начала военного похода, возглавляемого Сяо Ци, положение на фронте полностью переменилось. Его солдаты громили вражеские позиции, точно ураган, разлетающийся на тысячи ли, и заблокировали врага к северу от Хэшо [118]. Уверенно продвигаясь к северной границе, Сяо Ци отвоевывал утраченные позиции. Говорят, что повстанцы, занявшие один из городов, еще издалека увидев восхитительное знамя Юйчжан-вана, немедленно бежали из города. Позже они узнали, что в тот день Сяо Ци даже не вступал в этот город. Среди остальных повстанцев были и те, кто упрямо удерживал захваченный город и угрожал мирным жителям. Тогда Сяо Ци перекрыл источник воды. Через семь дней осады вода в городе иссякла. Солдатам, людям и лошадям угрожала опасность. Люди Сяо Ци напали под покровом ночи и вступили в город. Лидеры повстанцев были убиты, люди были спасены. За два месяца Сяо Ци смог прогнать повстанцев и туцзюэ с наших земель за перевал. Где бы ни показывалось знамя Юйчжан-вана, туцзюэ при первой же тревоге бросались врассыпную.

– Так или иначе – наш ван-е не имеет равных в Поднебесной! – Юйсю взмахнула рукой. Она говорила таким уверенным и героическим тоном, будто была хозяйкой дома полководца, что вызывало у служанок восторг.

Я спокойно, с улыбкой слушала ее, хотя прекрасно знала каждую часть истории из Северного похода Юйчжан-вана. Я думала о нем не переставая. Каждый раз, когда я слышала эти истории, сердце мое заходилось в танце. Тысячи раз я прогоняла эти истории в голове.

В их устах Сяо Ци непобедим. В их глазах он подобен божеству, великий герой, воспетый миром, – мой муж, мой возлюбленный, отец нашего ребенка – вот что вызывало гордость в сердце.

Сводки с севера приходили ежедневно. Сначала они проходили через Сун Хуайэня, а затем доставлялись мне. Каждый вечер перед сном я рассказывала своему ребенку о положении на фронте, чтобы он знал, какой у него храбрый отец и ван, как он защищает свою страну и семью. Что Сяо Ци – человек, способный головой подпирать небо. Малыш должен был родиться совсем скоро.

Не считая результатов войны, больше всего меня волновала безопасность Сяо Ци и моего брата.

Юйсю еще долго рассказывала истории с фронта. Когда во рту у нее пересохло, она сделала глоток чая. Циньчжи молча слушала, а затем вдруг перебила Юйсю и тихо спросила:

– У генерала Се тоже есть успехи на войне?

Меня приятно удивил ее вопрос. Улыбнувшись, я ответила:

– Генерал Сяохэ одержал немало побед. Он возглавил авангард и захватил множество позиций повстанцев.

Когда Циньчжи услышала это, личико ее моментально изменилось, но волнение тут же сменилось печалью.

– Много людей погибает… Сяохэ-гэгэ это не нравится…

После ее слов повисла тишина. Безусловно, каждая победа – это чьи-то жизни. Смерть и боль. Выжженные кострами войны плодородные земли. Сгоревшие дома. Сколько людей было вынуждено покинуть свои жилища. Сколько потеряли близких.

– Люди умирают, чтобы в будущем воцарился мир. Чтобы больше людей могло выжить. – Я нежно взяла Циньчжи за руку. – Только ценой крови храбрых солдат будущие поколения смогут жить в мире и дарить жизнь нашим потомкам.

Эти слова были сказаны не только Цинь-эр, но и моему малышу. Может, сейчас эти дети не смогут понять смысл моих слов, но в будущем они обязательно все поймут. Поймут, что все, что их родители делали сегодня, – ради их будущего и мира в Поднебесной.

Я смотрела на далекое северное небо, и сердце мое бешено колотилось. Я испытывала невероятный прилив чувств.

– Кстати… Ванфэй, вчера прибыл отчет о помощи пострадавшим. Приняли много стариков, младенцев и калек. Боюсь, что довольствия снова не хватает… – с тревогой сказала Юйсю.

– Чем дальше, тем больше людей… – Я нахмурилась и вздохнула. На сердце стало еще тяжелее. – Война не закончится за один день. За один день не уменьшится и число беженцев и жертв.

– Если так будет продолжаться, у Чжэньцзы-сы [119] скоро не останется ресурсов для поддержки пострадавших. – Юйсю вздохнула. – Хуайэнь сможет выделить немного из довольствия военным…

– Вздор! – прикрикнула я. – Мы не можем уменьшать провиант и денежное довольствие для военных! Как вообще можно думать о таком?!

Юйсю напряглась.

– Но это же человеческие жизни! Каждый рот должен есть, мы не можем просто смотреть, как люди умирают с голода! Мы учредили Чжэньцзы-сы, и теперь столько беженцев рассчитывают на поддержку! Мы не можем просто взять и бросить все на полпути!

– Юйсю! – остановила ее тетя Сюй. – Что ты такое говоришь?! Сколько усилий ванфэй приложила, чтобы учредить Чжэньцзы-сы…

– Довольно! Прекращайте спорить. – Придерживаясь за спинку парчовой лежанки, я медленно опустилась на нее. Сердце бешено колотилось в груди. Вдруг я почувствовала, как по спине стекает холодный пот, а в глазах потемнело.

Наступила тишина, больше никто не спорил.

Когда мы только думали о создании Чжэньцзы-сы, я не ожидала, что проблемы будут такого масштаба.

Согласно установленным правилам, местные органы власти выделяли людей, которые оказывали помощь жертвам войны. Однако из-за продолжительной войны и постоянного потока беженцев чиновники перестали справляться с возложенными на них обязанностями, и оказание помощи было прекращено. На Северном Синьцзяне бушевала война, большинство беженцев бежали на юг. Многие, лишившись крова, стали бесприютными беженцами. Молодые люди и мужчины среднего возраста еще могли найти себе жилье и работу, чего нельзя было сказать о стариках, немощных калеках и сиротах. Многие просто лежали на обочинах дорог и ждали смерти. В жизни и смерти все устроено по велению небес.

Мы поговорили с Сун Хуайэнем, и он приказал создать пять центров помощи вдоль казенного тракта, где беженцы могли получить воду, еду и лекарства. Также там могли остановиться старики и дети. Деньги и еда для Чжэньцзы-сы были выделены из государственных запасов. Поначалу мы думали, что нам этого хватит. После учреждения Чжэньцзы-сы неожиданно для нас беженцы хлынули со всех сторон. Людей было так много, что за два месяца мы практически израсходовали все выделенные деньги, иссякли все запасы еды. Если так будет продолжаться, Чжэньцзы-сы не сможет больше оказывать пострадавшим поддержку.

Чтобы нормализовать работу Чжэньцзы-сы, я решила взять немного средств из семейной казны и попробовать собрать средства у богатых семей. Но, когда я обратилась к чиновнику, отвечающему за наши сбережения, к своему удивлению, узнала, что у нас осталось меньше ста тысяч лянов [120] серебра.

Той ночью тетя Сюй, А-Юэ и я всю ночь при свечах перепроверяли бухгалтерские книги. Моим воспитанием занимался отец, поэтому у меня был интерес к финансам. После свадьбы в моей жизни произошли серьезные перемены. Когда я вернулась в столицу, за финансовую и хозяйственную часть отвечали тетя Сюй и старый управляющий, поэтому я понятия не имела о расходах.

Глядя на почти пустые бухгалтерские книги при свете свечей, я могла лишь подпереть лоб и горько улыбнуться. Мой муж, грозный Юйчжан-ван, – в обоих рукавах его свежий ветер [121], – можно сказать, жил в бедности. Он много лет вел войны. Почти все богатства, золото и шелка, которые он когда-то получал в подарок, он отдавал своим подчиненным. Он занимал высокую должность, но всегда был строг и бережлив. В свой карман он не брал ни ли [122]серебра.

Мы растратили его жалование на повседневные расходы, у нас не осталось сбережений. Если нашу резиденцию разграбят, у нас останется всего сто шестьдесят тысяч лянов. Жалкие сто шестьдесят тысяч лянов серебра. Для тысяч беженцев на севере, страдающих от голода и нищеты, это лишь капля в море.

Задрожал свет свечи. Я долго растерянно смотрела в окно. Нахмурившись, я спросила тетю Сюй:

– У нас есть немного денег из запасов Чжэньго-гонфу?

Тетя Сюй покачала головой.

– Есть немного. Но у рода Ван много ветвей…

– Понятно, – вздохнула я, понимая, что она имеет в виду.

Род Ван – благородные и именитые люди, никто из нас не будет пресмыкаться, как собака [123], в вопросах денег. Из поколения в поколение мы наследовали титулы и деньги. У нас огромный род и большие расходы. В одном наследственном поместье нужно было содержать целую семью, а это – колоссальные расходы. Не сказала бы, что род Ван жил роскошной жизнью.

– Но теперь стоит вопрос о человеческих жизнях. У нас другого пути нет. – Я решительно обернулась и посмотрела на тетю Сюй. – Если мы хотим собрать деньги у богатых семей, род Ван должен подать пример.

Попытка рода Ван раскрыть свой кошелек получила неисчислимое количество похвалы и одобрения не только со стороны императорского двора, но и среди народа. Вот только среди богатых и знатных домов не оказалось сторонников такой инициативы. Среди них было много семей, у которых, действительно, значительно ухудшилось финансовое положение и которые жили в стесненных обстоятельствах. Но немало и тех, кто умел копить деньги, а потом разбрасывать их, как грязь [124]. Вот только когда от них требовали оказать посильную помощь простым людям, это оказалось для них подобно сдиранию кожи и вытягиванию жил – они категорически отказались. Еще они знали, что Сяо Ци сейчас нет в столице, он далеко на войне. Если я начну создавать проблемы, без его поддержки я ничего не смогу сделать с возможными последствиями.

Юйсю составила предварительные списки и подсчитала, что за последние несколько дней богатые семьи пожертвовали всего восемьдесят тысяч лянов серебра. Угрюмо отбросив кисть, она сказала:

– В обычные дни все на вид верх добродетели и опора нравственности! А стоит простому народу открыть рот, как всех сразу словно ветром сносит! Только в тяжелые времена люди срывают свои маски!

– Ничего страшного. Этих денег хватит Чжэньцзы-сы на два-три месяца. – Я закрыла глаза и слабо улыбнулась. – Пусть сейчас они жадничают, я найду способ, чтобы они пошли навстречу.

– Это просто замечательно! – Юйсю засияла от радости.

Я покачала головой и вздохнула.

– Но пока не время.

Только я хотела продолжить разговор, как вошла служанка и сказала:

– Докладываю ванфэй – господин Сун просит аудиенции.

Я удивленно посмотрела на Юйсю.

– Он сегодня пришел так рано… Возможно, у него появилось немного свободного от дел времени, – сказала Юйсю с улыбкой.

С мрачным лицом и в парадных одеждах зашел Сун Хуайэнь. Похоже, он был чем-то очень обеспокоен. Увидев Юйсю, он слегка ей кивнул.

Я посмотрела на него, и сердце мое замерло. Опустив церемонии, я сразу перешла к делу:

– Хуайэнь, что-то случилось?

Он кивнул.

– Хуайэнь проявил невежество, не стоило тревожить ванфэй. Но дело серьезное. Хуайэнь не готов действовать самовольно.

Я выпрямилась и сказала:

– Не нужно церемоний. Говори, что на уме.

Сун Хуайэнь вскинул густые брови, лицо его было серьезным.

– Позавчера во время очередной проверки мы обнаружили небольшие расхождения в расходах провианта, фуража и денежного содержания. Это обычная ситуация, ничего удивительного. Но мы обнаружили сомнительные места. Всю ночь я проверял бумаги и, к своему удивлению, понял, что проблема гораздо серьезнее, чем показалось на первый взгляд.

Неужели все было настолько плохо? В слишком чистой воде не водится рыба [125] – военные расходы всегда были огромными. Не было ничего удивительного в том, что обязательно найдется мелкий чиновник, который захочет получить с этого небольшую выгоду. Закоренелый порок не исцелить за один вечер.

Однако почему такой пустяк так тревожил второго канцлера? Если Сун Хуайэнь с правами второго канцлера хочет наказать пару коррумпированных чиновников, зачем ему моя помощь? Только если за всем этим не стоял какой-то влиятельный человек. Сердце сжималось от тревоги. Глядя прямо в глаза Сун Хуайэня, я поджала губы, но ничего не сказала.

Сун Хуайэнь побледнел.

– С самого начала войны кто-то втайне устраивал махинации с провиантом, фуражом и деньгами. Они не просто присваивали военные расходы себе, но и подсовывали вместо поставок недоброкачественный товар. Вместо очищенного риса отправляли на фронт неочищенный.

– Что?! – вскрикнула Юйсю.

Я не знала, что ответить на его слова. Я не понимала, какие меня охватили чувства, – я была в ужасе или страшно злилась? Но меня снова начала одолевать дрожь.

– Более того, перехватили больше половины денег, отправленных на фронт… – Сун Хуайэнь нахмурился.

– Да как они посмели?! Неудивительно, что люди голодают! Оказывается, у нас завелась большая крыса!

Юйсю настолько разозлилась, что хлопнула по столу и сердито сказала:

– Ван-е сражается с врагом на границе, пока за его спиной кто-то распоряжается ресурсами! Кто же у нас так осмелел?!

Сун Хуайэнь молча глядел на меня. Больше ему ничего не нужно было говорить, я знала, кто стоит за всем этим. От этих мыслей меня будто закинули в ледяной погреб. Холод пронизывал меня до костей.

Поставками на фронт заведовал младший брат Ху Гуанле – Ху Гуанъюань. А за помощь пострадавшим отвечал шугун [126] Цзыданя, старый Се-хоу. Ху Гуанъюань всегда был человеком честным и жизнерадостным, завоевавшим глубокое доверие Сяо Ци. Как он мог пойти на такую глупость?!

Се-хоу был единственным родственником Цзыданя. Когда род Се был вовлечен в борьбу за трон, заговор Цзинчэн-хоу потерпел поражение и он был казнен. После этого род Се ждала погибель. После случившегося старый Се-хоу взял отпуск по болезни и больше ни в чем не участвовал. Он считался слугой трех династий и внес огромный вклад в развитие страны, поэтому ему посчастливилось избежать трудностей. Затем он ушел от дел и много лет ничем не занимался. Когда Цзыдань взошел на трон, он вспомнил о его благодеяниях и позволил старику занять должность без реальной власти, чтобы он смог прожить старость в благополучии.

Цзыдань… почему опять Цзыдань?! Конечно, я сомневалась, что между ними остались хоть какие-то родственные чувства, но, в конце концов, их связывали кровные узы. А теперь, когда развязалось столь позорное дело, мало того что Цзыдань снова потерял лицо, так его теперь потеряла и я! Как это можно терпеть?!

– У нас есть весомые доказательства? – Слова давались мне с огромным трудом. Я медленно открыла глаза и посмотрела на Сун Хуайэня.

– Имеются железные доказательства – это признание подчиненного чиновника и счетовода из резиденции хоу.

Сун Хуайэнь вытащил из рукава черную шелковую книгу.

Се-хоу был виновен в тяжелом преступлении. Если его вину признают, его ждет казнь яочжань [127]. Ху Гуанъюань еще может избежать казни, но, вероятно, ему не избежать клеймения лица и ссылки.

Повисла удушающая тишина.

Я устало сказала:

– Сын императора, нарушивший закон, виновен, как и простолюдин. Делай, что должно.

Сун Хуайэнь молча смотрел на меня. Он так ничего и не сказал. Взгляд его сквозил жалостью.

Избегая его взгляда, я вздохнула и сказала:

– Император далеко от столицы, его решения не требуется. Немедленно заключить в тюрьму Се-хоу и Ху Гуанъюаня и передать их в Дали-сы для вынесения приговора. Описать и конфисковать имущество из резиденции хоу и передать его в казну.

– Бэйчжи [128] подчиняется приказу! – ответил Сун Хуайэнь, опустив голову.

– И еще, – медленно сказала я. – Пусть все узнают об этом. Я проведу тщательное расследование. И если найдутся причастные к этому делу, те, кто злоупотреблял коррупцией или у кого окажется имущество сомнительного происхождения, – каждый будет привлечен к ответственности за преступления, караемые смертной казнью.

Немного подумав, я добавила:

– Поскольку к этому делу причастен род Ху, это непосредственно касается родни императора. Во дворце неизбежно начнутся беспорядки. Сейчас непростые времена. Прикажи охране внутренних покоев опечатать центральный дворец и покои императрицы, чтобы она не узнала о случившемся.

Решительный настрой

За окнами смеркалось, закончились проливные дожди. Между небом и землей витал чистый, свежий воздух. После дождя столица выглядела особенно прекрасно – ее как будто не тронул дым войны. Но даже под самыми спокойными облаками иногда скрываются раскаты грома.

Казни прошли негласно, безмолвно, в гнетущей тишине. Никто ничего не заметил или не успел отреагировать, как все уже произошло.

Этим утром Ху Гуанъюань получил приказ отправиться в поместье канцлера, чтобы решить некоторые вопросы. Едва он переступил большие ворота главного входа, его тут же схватили и отослали в Дали-сы.

Сун Хуайэнь взял печать вдовствующей императрицы, которой могла распоряжаться и я, и повел людей в резиденцию Аньмин-хоу, где и схватили еще не отрезвевшего Се-хоу. Дом оцепила стража, и все тщательно обыскали. Все домашнее имущество было конфисковано. Все члены семьи Се – от старых слуг старше шестидесяти лет до младенцев младше года – арестованы и заключены в тюрьму.

После шума в резиденции Се в резиденции Ху стояла гробовая тишина.

Сун Хуайэнь действовал небыстро – он начал с того, что взял Ху Гуанъюаня под стражу, а сам внимательно наблюдал за его семьей, чтобы предотвратить утечку информации. Ху Гуанле был на войне, он отрезан от новостей из дома. Только я не знала – хорошо это или плохо. Дворец оказался полностью под моим контролем, даже императрица Ху стала беспомощна. Род Ху не будет действовать опрометчиво. Все, что они могли, – сидеть, как на подстилке из гвоздей, за закрытыми дверями и ждать.

Три дня спустя Аньмин-хоу Се Юань был обезглавлен на главной площади. Новость эта потрясла всю столицу, чиновничество пришло в ужас.

– В Чжэньцзы-сы поступило миллион и… семьсот шестьдесят тысяч лянов серебра, – глубоко вздохнула Юйсю, отложив перо.

У А-Юэ дыхание перехватило.

– Небо! Это и за несколько лет не израсходуется!

Девушки были вне себя от радости, а я не удержалась и рассмеялась. В воздухе петляла дымка благовоний, наступила тишина. Но на душе у меня все равно было неспокойно. Я закрыла глаза, не в силах больше думать о деньгах. Но я чувствовала, как за моей спиной покачивается тень Цзыданя.

Что мне ему сказать? Старый Се-хоу заслужил репутацию способного человека и написал более трехсот исторических трактатов. Я с детства восхищалась этим стариком. Но нет в мире совершенных мудрецов и безгранично талантливых гениев. Даже великие герои и люди большой мудрости ошибаются. Старый Се-хоу всегда был жаден до денег. Даже когда его род пришел в упадок, он продолжал сорить деньгами, не желая признавать очевидное. Опьяненный роскошной жизнью, он не понимал, что ему дóлжно остановиться и перестать тратить деньги, даже когда у него перед носом была пустеющая казна всего рода Се.

Последние годы Сяо Ци распространял при дворе образ простоты и бережливости, вопреки тому, что наша династия за несколько сотен лет привыкла к расточительному образу жизни. Он урезал жалованье высокопоставленным чиновникам, увеличил доход мелких служащих, пополнил императорскую казну, нормализовал военные поставки, уменьшил земельный налог и освободил многих людей от работ над предметами роскоши. Влиятельным домам пришлось с огромным трудом, но привыкать к новой жизни.

Род Се уже давно был в упадке, но я даже подумать не могла, что они, чтобы выжить, опустятся до коррупционных схем. Я никогда не верила, что господин Се способен на столь чудовищные злодеяния. Однако законы страны немилосердны – один неверный шаг способен любого свести в могилу.

Мы думали, что даже капля воды не просочится [129], что никто ни о чем не догадается. Как вдруг Ху Гуанъюань умер. Два больших часа назад он воспользовался невнимательностью тюремщика, сильно ударился головой о столб и скончался. Изначально его никто не собирался обвинять в преступлениях, караемых смертной казнью. Его лишь пожизненно отстранили от службы и в крайнем случае могли заклеймить и отправить в ссылку. Но он решил разбить свою голову о каменный столб, залить всю камеру кровью и заплатить за грехи своей жизнью.

Новость о его смерти потрясла меня. Ху Гуанъюань… Жизнерадостный молодой человек, который всегда громко и звонко смеялся. Юноша, который любил мчаться стремглав по казенному тракту на самой быстрой лошади. Молодой мужчина, который чесал голову и глупо хихикал каждый раз, когда Сяо Ци ругал его… До скончания века я не узнаю, покончил он жизнь самоубийством из-за собственного стыда или был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы не навлечь неприятности на своих родных.

Сун Хуайэнь мрачно стоял в торжественном молчании в стороне, понурив голову.

– Такова его судьба. Прошу ванфэй не корить себя, – нежно сказала тетя Сюй.

Тихо вздохнув, я растерянно посмотрела на Сун Хуайэня.

– Раз он решил уйти… Не нужно создавать трудности его семье… У него в роду немало заслуженных деятелей. Им и без него непросто будет избежать дурной славы.

Придворный лекарь осмотрел тело Ху Гуанъюаня и объявил, что умер он от застарелой болезни.

Когда все успокоилось, я сняла запрет на посещение дворца и позволила семье Ху навестить императрицу. В тот же вечер мне сообщили, что императрица убивалась от горя и не вставала с постели.

Я не знала, должна ли испытывать чувство стыда перед Ху Яо, перед ее семьей за то, что произошло. За законы страны. Лучше бы она злилась и проклинала меня, чем молчала. Отсутствие эмоций и реакции – вот что самое ужасное.

Эти мысли не отпускали меня всю ночь. В полусне я смутно увидела Цзыданя – лицо его было белым как снег. А рядом с ним стояла Ху Яо – с растрепанными волосами и вся в крови… Я резко проснулась в мокрой от холодного пота одежде. Глядя сквозь полупрозрачный балдахин, я прикинула, что сейчас четвертая или пятая ночная стража [130]. Небо еще не посветлело, траву осыпало холодной и прозрачной росой.

Сяо Ци в этот момент, возможно, гнал коня по полям сражений.

Я нежно провела пальцами по мягкому и гладкому расшитому атласу. Вторая половина пустовала и была такой холодной. Вдруг глаза защипало, и на подушке расплылось несколько влажных капель.

В огромном дворце две самые благородные женщины во всей Поднебесной практически оказались в одной лодке. Вот только мы были такими разными. Совершенно неважно, что она – императрица, а я – Юйчжан-ванфэй. Перед лицом войны, убийств, разлуки, одиночества, болезней, на грани между жизнью и смертью, мы лишь невинные и беспомощные женщины. У меня не было власти контролировать собственную судьбу, но я могла повлиять на судьбы других. Дело даже не в том, что я могла быть добра и мягкосердечна. Мудрый человек не делает другим того, чего сам не желает получить.

Три дня спустя я, преодолев сопротивление Сун Хуайэня, приказала вернуть Цзыданя в столицу.

Когда он вернулся, ему по-прежнему запрещалось свободно перемещаться по дворцу, каждый его шаг был под строгим контролем. Но он мог спокойно находиться в обществе Ху Яо – он был у нее, а она была у него. Вдвоем одиночество не так страшно. Ху Яо, наконец, начала принимать лекарства, и ее состояние заметно улучшилось.

А я день ото дня начала терять вес. Сколько бы я ни ела, лучше мне не становилось. Придворный лекарь не мог сказать, чем я заболела, и велел успокоить сердце и больше отдыхать. Успокоить сердце… Легко сказать! Война. Помощь беженцам. Нестабильность во дворце. Как можно перестать думать об этом?

Положение моей тети тоже не улучшалось. Жизнь ее подходила к концу. Столько лет она была прикована к постели, сознание ее помутилось, конечности отказали, а глаза ослепли. Она походила скорее на мертвеца. Поначалу я бросала все силы, чтобы вылечить ее, но с каждым днем я все больше и больше теряла надежду. В конце концов я оставила попытки.

Глядя на нее сейчас, я невольно подумала, что лучше бы я не спасла ее в тот день от ножа убийцы. Она могла бы уйти в самый яркий период своей жизни, сохранив былую славу, – она могла бы ступить в загробный мир не подавленной временем и не опустошенной болезнью старухой…

И все же, когда императорский врач сообщил, что дни императрицы-матери сочтены, я все равно не могла с этим смириться. Все родные оставили меня… теперь и тетя покинет меня? Каждый день с огромным трудом, почти через силу, я ходила во дворец Ваньшоу и гуляла с тетей.

Посмотрев в одну из прогулок на ее мирное лицо, я грустно вздохнула. Тетя всегда была самой чистоплотной женщиной во дворце – как я могла отпустить ее с измученным и больным видом? Я попросила А-Юэ принести нефритовую расческу и румяна, усадила тетю и зачесала ее волосы в пучок.

– Ванфэй, прибыл император, – пониженным голосом промолвила А-Юэ.

Я вздрогнула, и нефритовый гребень выпал из руки.

Цзыдань хотел взглянуть на тетю… С тех пор как он вернулся в столицу, я старалась избегать встречи с ним.

– Император сейчас за дверями дворца, – обеспокоенно сказала А-Юэ.

У меня не было времени на размышления. Я быстро встала и спряталась за ширмой.

– Если император спросит, скажи, что я навестила императрицу-мать и ушла.

Стоя за ширмой из красного сандала, сквозь щель между створками я разглядела фигуру в светло-голубых повседневных одеждах. Затаив дыхание, я прикусила губу, стараясь усмирить сжимающую сердце боль.

А-Юэ приказала служанкам встать на колени, но Цзыдань, похоже, даже не обратил на них внимания. Он подошел прямо к кровати тети и молча застыл.

– Кто причесал императрицу-мать? – вдруг спросил он.

– Я, рабыня вашего величества, – ответила А-Юэ.

Выдержав паузу, Цзыдань снова заговорил, но теперь чуть тише:

– Ты – служанка из резиденции Юйчжан?

– Да. Рабыня служит ванфэй. Ванфэй оставила рабыню тут, чтобы позаботиться об императрице-матери.

Цзыдань молчал. Затем с грустным вздохом он сказал:

– Все – прочь отсюда.

А-Юэ запнулась, но у нее не было другого выбора, кроме как подчиниться.

– Рабыня удаляется.

Я вслушалась в шорох юбок – служанки покинули зал. Повисла тишина. Стало тихо, как в мертвых водах. Я слышала лишь едва заметные запахи лекарств и старости.

Было так тихо, что я невольно подумала, что Цзыдань, наверное, уже давно ушел. Я чуть подалась к щелке между створок и только собралась взглянуть, что происходит у кровати тети, как вдруг услышала тихое, сдавленное рыдание.

Цзыдань упал на колени возле кровати тети, уткнувшись лицом в покрывала. Его плечи слегка подрагивали.

– Му-хоу [131], почему… почему все так?..

Он был похож на беспомощного ребенка, который цеплялся за руки спящей тети, надеясь, что сильные руки той женщины, которая всегда была рядом, вытащат его из трясины. Вот только руки ее были иссохшими и слабыми.

Я не видела худощавую фигуру Цзыданя, но слышала, как он бормотал:

– Му-хоу, ты всегда хотела, чтобы хуан-сюн [132] вступил на престол. Скажи же мне, что хорошего в этом троне? Этот трон забрал жизни отца-императора, брата императора, второго брата императора и… хуан-сао [133]… Теперь он забрал и тебя. Скажи же мне, что хорошего в этом троне?

Я с силой закусила губу, чтобы не издать ни звука.

– Она снова снилась мне… Стояла в коридоре вся в крови и плакала. – Голос Цзыданя слабо звенел в холоде дворцового зала. – Но когда я отвернулся… Кровь была повсюду, и она была без головы… Она солгала мне. А-Яо тоже солгала мне. Кому мне верить? Я не понимаю, как люди, которые раньше так любили, могут так ненавидеть?

На слове «ненавидеть» у меня зажужжало в ушах. Шум в голове был такой силы, что заглушал все звуки. Я больше ничего не могла разглядеть, в глазах потемнело. Я все видела, как в тумане. Все тело охватила невыносимая боль, словно холодная рука пронзила мою грудь и медленно отрывала по кусочку от сердца. И больше я ничего не чувствовала, кроме боли, – ни радости, ни печали. Вцепившись пальцами в шелковую ленту на юбке, я вдруг услышала громоподобный звук – лента порвалась под моими пальцами, и по полу рассыпались жемчуга.

– Кто здесь?! – Цзыдань подскочил от испуга.

Отбросив ширму, я подняла глаза – свет осветил его бледное лицо.

Мне некуда было бежать, я только могла вжаться спиной в стену.

Внимательно глядя на меня, он вдруг улыбнулся.

– Зачем ты прячешься тут? Что ты пыталась узнать? Ты могла бы просто спросить у меня.

Я не хотела подслушивать его, но он был уверен, что я действую намеренно, – дворец полон глаз и ушей, шпионов, прячущихся в тенях, все следили за ним, за его поступками, подслушивали его слова. Как же глупо я выглядела в его глазах.

Я закрыла глаза, позволив его ледяному взгляду пронизывать меня насквозь. Мне нечего было сказать. Словами тут не поможешь.

Вдруг щека похолодела – он прикоснулся к моему лицу. Пальцы его были такими холодными, в них не было ни намека на тепло.

– Ты все такая же зазнайка? – Другая его рука коснулась моей груди. – Твое сердце… что с ним стало?

Меня затрясло, руки и ноги похолодели.

– Отпусти.

В его глазах была лишь тьма. Его ледяной взгляд ужасал.

Я не успела среагировать, как его дрожащие губы впились в мои. Такие холодные и мягкие… Из глубин моей памяти незримо всплыли воспоминания и вкус первого поцелуя…

Среди павильонов Яогуан зеленели ивы, дул в лицо благоухающий весенний ветер. Однажды нежный молодой человек впервые поцеловал меня в губы. Это нежное и теплое чувство осталось в моей памяти на всю оставшуюся жизнь. Прошло десять лет. Тот же человек. Тот же поцелуй. Вот только теперь он такой холодный и печальный. Слезы покатились по моему лицу к губам. Почувствовав соленый вкус слез, он вдруг замер и отстранился.

Силы покинули меня, неконтролируемая боль разлилась из сердца по конечностям, по всему телу разлился холодный пот. Я так хотела сказать хоть что-то, но у меня не было сил издать хоть звук.

Будто заметив во мне что-то странное, он протянул руку, чтобы помочь мне встать.

– Что же с тобой случилось?..

Стиснув зубы, я оттолкнула его руку, вжалась в стену и, грустно улыбнувшись, сказала:

– Как ты и сказал – руки мои по локоть в крови, я навредила бесчисленному количеству людей. Можешь ненавидеть меня! Любовь и ненависть уравновесятся в твоем сердце. С сего дня и впредь – мы чужие друг другу!

С этими словами я пошла прочь из зала, не осмеливаясь смотреть ему в лицо. Я и не заметила, как А-Юэ помогла мне сесть в повозку. По пути сознание постепенно возвращалось ко мне, но боль становилась все яснее и острее. Повозка неторопливо двигалась к дворцу. Я с огромным трудом попыталась встать, чтобы оправить юбки. Вдруг подо мной разлилось какое-то странное тепло, а за ним следом – невыносимая боль. Парчовые юбки цвета лотоса окрасились багряно-красным.

Повозка остановилась, я резко отодвинула штору. Мне потребовалось много сил, чтобы голос мой не дрожал:

– А-Юэ… лекаря…

Придворный лекарь появился моментально. Меня довели до резиденции. Лекарь прописал отвары, лекарства и иглоукалывание. Он возился со мной до самой ночи.

Я не понимала: я так устала или боль настолько сильная? Я не могла пошевелиться, но сознание оставалось предельно ясным. Тетя Сюй постоянно была рядом и утирала холодный пот шелковым платком. Несмотря на ее заботу, пот продолжал лить по всему телу.

Придворный лекарь в ужасе удалился, и его сменили две пожилые кормилицы-повитухи. Похоже, мой бедный малыш решил раньше времени прийти в этот мир.

Глубокой тихой ночью я вслушивалась в звук водяных часов. Я просыпалась и тут же засыпала. В какой-то момент я почувствовала, как чья-то нежная рука утирает с моего лица холодный пот. Когда я открыла глаза, увидела две пары счастливых и исполненных любовью, но заплаканных глаз – матери и тети. Видение испарилось, и я увидела тетю Сюй. Я хотела позвать ее, улыбнуться ей, но голос мой оборвался, точно шелковая нить.

– Я здесь. – Тетя Сюй сжала мою руку. – Не бойся. И я не буду. Хорошему человеку небо помогает. Мать должна оставаться спокойной!

Переведя дыхание, я чуть повернула голову, чтобы посмотреть в окно. Уже потемнело? Я ничего не видела сквозь тяжелый балдахин, я даже не знала, зашло ли на севере солнце. Быть может, я не могла смотреть через тьмы рек и тысячи гор, но сейчас я была уверена, что видела его. И он был рядом.

Девять пожалований

После пятой ночной стражи [134] я так и не увидела лучей восходящего солнца. Небо затягивали мрачные тучи, надвигалась буря.

Время от времени я теряла сознание от боли. Перед глазами мелькали тени служанок и повитухи. Сквозь пелену я увидела чьи-то руки, покрытые чем-то багряно-красным. Чуть покачивался балдахин – я слышала шорох тканей. Он то приближался, то отдалялся. Как и все звуки, временами я слышала ясно, временами – размыто.

Тетя Сюй не отходила от меня. Она крепко держала меня за руку и звала по имени, чтобы я не заснула. Когда я закрывала глаза, то будто видела дым и свет сигнальных костров. Где-то далеко-далеко верхом на черном сильном коне сидел Сяо Ци в залитых кровью одеждах. Его длинный меч раскалывал воздух, и кровь заливала все небо… Где он сейчас?

Лекарственный аромат смешивается с тяжелым, как вода, запахом благовоний. Касаясь кончика носа, незримая дымка ароматов уводила меня в сон. Но я не должна была закрывать глаза. Я не знала, открою ли я их снова, если засну.

Лицо тети Сюй было мокрым от испарины, она постоянно подгоняла служанок.

– Тетя Сюй… Я должна кое-что сказать тебе… – Я схватила ее за руку. Слова давались с огромным трудом. – Слушай внимательно. Запомни каждое мое слово.

– Прекрати нести вздор, глупая ты девчонка! – Тетя Сюй не выдержала и горько зарыдала, уткнувшись лицом в край постели.

Прикрыв глаза, я мягко улыбнулась.

– Если я умру, ван-е женится на другой женщине… Я хочу, чтобы ты передала ван-е, что, даже если этот ребенок не станет его прямым наследником, он будет единственным преемником, который сможет унаследовать императорский трон!

Вся жизнь – сплошная череда потрясений. Я больше никому не смогу доверять. Я слишком сильно любила Сяо Ци и, как никто другой, понимала его чувства. Я не ожидала, что он выполнит все обещания. Я лишь надеялась, что он сдержит слово, данное его наследнику, что он будет любить этого ребенка.

– Старая рабыня запомнила, – задыхаясь от слез, ответила тетя Сюй.

Поджав губы, помолчав какое-то время, я сказала:

– Если это девочка… когда она подрастет, ее нужно держать подальше от императорского дворца.

Растянувшаяся на всю ночь боль затуманила мое сознание. Я с трудом вслушивалась в шум ветра и дождя.

Раздался гром. А после раската я вдруг отчетливо услышала крик младенца. Показалось?.. Собрав все силы, я попыталась чуть приподняться – перед глазами все плыло.

– Ванфэй, разрешите вас поздравить! На свет появилась маленькая цзюньчжу!

Девочка. Все-таки девочка. Моя дочь. Все страдания и боль мгновенно забылись, а от радостной вести я расплакалась. Но не успела я обнять дочь, как вдруг меня снова скрутила невыносимая боль, окунувшая меня в непроглядную пучину. Сквозь боль я услышала, как кто-то вскричал:

– Двойня!

Тетя Сюй с силой сжала мою руку. Я чувствовала, как она дрожит.

– А-У, ты слышала? Еще один малыш!.. Небо, смилостивься над А-У! Небожитель, что присматривает за нашей девочкой, благослови ее, помоги малышу появиться на свет и прожить долгую жизнь!..

Страшнее боли была только усталость. Она давила на меня, как кусок тяжеленного железа. Как же хотелось, чтобы все поскорее закончилось, как хотелось просто закрыть глаза и сдаться. Заснуть и оказаться между небом и землей. Делать только то, что хочется. Я не могла больше терпеть эту боль… Как силен соблазн, как хочется этого… В темноте я вдруг снова увидела свою мать, а рядом с ней – еще несколько знакомых лиц… Ваньжу-цзецзе, Цзинь-эр, даже Чжу Янь. Они смотрели прямо на меня и медленно приближались… Я не могла пошевелиться, у меня не было сил, чтобы закричать. Вдруг страх сдавил мое горло.

Сяо Ци… где ты? Почему не пришел спасти меня? В темноте я падала все глубже и глубже, становилось все холоднее и холоднее. Я больше не видела света. Не слышала ни звука. Как вдруг с самого дальнего уголка неба я услышала слабый детский крик. С каждым мгновением он становился все громче и отчетливее.

Это была моя дочь. Она звала свою мать. Детский крик раздавался снова и снова, он вел меня к свету.

– А-У, А-У… – доносился издалека старческий, раздирающий сердце голос тети Сюй. А потом я почувствовала, как она трясет меня. Только вслед за тем я почувствовала боль в плечах от ее рук.

Вдруг я услышала голос повитухи.

– Маленький шицзы [135]!

Тело мое задрожало, и я распахнула глаза. Повитуха держала новорожденного вниз головой и стучала по его спине. У меня вдруг свело дыхание. Я закашлялась, и по груди разлился болезненный жар. Выровняв дыхание, я смотрела на повитуху, не в силах вымолвить хоть слово.

В тот же момент младенец жалобно закричал, плач его больше напоминал мяукание крошечного котенка.

А потом ко мне поднесли двух спеленатых младенцев. В красной пеленке – старшая сестра. А в желтой – младший брат. Кожа такая нежная, что, казалось, дунешь или тронешь – и она порвется. Мордашки румяные. У одного из них волосы тонкие, иссиня-черные. Длинные, почти до ушек достают… Когда я раньше глядела на новорожденных, у них были светлые мягкие волосы. Я никогда не видела малышей с настолько красивыми волосами.

А вот черты лица у двойняшек отличались. Девочка, завернутая в ярко-красную парчу, открыла глаза и взглянула на меня. Розовые губы были упрямо поджаты, а маленькие ручки беспокойно двигались. Выражение ее лица так напоминало отцовское. Мальчик же спокойно лежал. Его длинные ресницы чуть дрожали на прикрытых глазах. Тонкие бровки были чуть нахмурены. В его облике я узнавала себя. Тетя Сюй сказала, что, когда маленький шицзы родился, он не плакал и не двигался – он не дышал. Я тоже была без сознания, и у меня не было пульса.

Она была почти уверена, что ни я, ни малыш не справимся. А потом моя дочь душераздирающе разрыдалась. Именно ее крики вернули меня, вырвав из лап смерти.

Когда повитуха била мальчика по спинке, он отрыгнул воду и заплакал. Он чудом, но выжил.

Юйсю стояла за дверью. Когда повитуха и служанка сообщили ей, что все в порядке, она бросилась внутрь. Сначала она увидела пару детей, а затем мы встретились взглядами и обе расплакались. В такие моменты любые слова были излишни.

Успокоившись, она взяла одного младенца и снова задохнулась от рыданий.

– Как здорово, как же здорово… Как ван-е будет счастлив, когда узнает об этом!

У меня не было сил говорить, поэтому я просто взяла Юйсю за руку и нежно улыбнулась, выражая свою благодарность.

На север послали гонцов на самых быстрых лошадях. В ближайшие два дня Сяо Ци должен получить хорошие новости.

Я думала о том, как он отреагирует. Обрадуется ли? Вряд ли он сразу поверит, что небеса настолько благоволили нам. Как бы он назвал детей? Их отец находился за тысячи ли от нас. Я не знала, когда он вернется, когда сможет подобрать имена. Какое он может придумать имя сыну? Непременно оно будет связано с чем-то военным… Я не сдержалась от смеха, глядя на свою маленькую дочку, наблюдая, как она машет ножками и ручками. Ей так хотелось схватить свой палец и положить его в рот, чтобы пососать. Мне всегда было ее мало, а в тайниках сердца будто разлились студеные и сладкие родники.

Когда она родилась, за окнами шел мелкий дождь и воздух наполнился свежестью.

Мне было неважно, вырастут ли они красивыми, с царственным обликом. Главное, чтобы они прожили спокойную и счастливую жизнь. В безопасности.

Косые дожди способны смыть все сущее в мире. Пусть имя-жумин [136] у моей дочери будет Сяосяо [137]. Что касается сына – я надеялась, что он перенял не только храбрость отца, но и чистоту его сердца. Что ему не придется походить на родителей, чьи руки обагрены кровью… Его имя-жумин будет Чэ – чистый и прозрачный родник вне пределов людского мира и мирской суеты.

Незаметно пролетело полмесяца.

Как прекрасна стала жизнь, невероятно! Я наблюдала, как меняются и растут мои дети. Я до сих пор не могла поверить во все это. Когда во всем мире горели костры войны, лишь глядя на этих двух малышей, я чувствовала, что в нашем чудесном мире еще есть надежда на лучшее будущее.

Родственники и чиновники прислали целую гору подарков, многие подарки были редчайшими, сверкающими драгоценностями.

Зашел придворный евнух и подал мне заурядную деревянную шкатулку из сандалового дерева – подарок от Цзыданя. В руках – самая обычная и небольшая шкатулка, казалось, она весила тысячи цзюней. Внутри на гладком расписном чернильном атласе лежали два браслета – золотой и нефритовый. Я смотрела на драгоценности, и сердце мое сжималось, а неприятная боль разливалась по телу.

Согласно стародавнему обычаю, когда девочка рождается, ей следует надеть на руку золотой браслет. Только муж сможет снять его. А до замужества этот браслет будет оберегать девочку. Старики говорили, что небо уже давно все за всех решило – судьба предопределена. Никакой браслет не защитит ребенка от того, что ему уже предписано. Такие браслеты – ироничный пережиток прошлого.

Девятого дня десятого лунного месяца пришли благие вести. Юйчжан-ван отбил Ниншо, разгромил туцзюэ в Хэтяне, завоевал вражескую столицу и под крепостными стенами города обезглавил мятежного полководца Тан Цзина.

Три дня спустя войска прорвали оборону города, хан Хулюй бежал в Мобэй [138]. Его родственники, кому не удалось бежать из города, были убиты. В честь победы Юйчжан-ван устроил роскошный пир прямо в резиденции хана. Туцзюэ пожаловали ему жертвенные сосуды, армиллярную сферу и тугуй [139]. Все солдаты получили награды.

Императорский двор и вся столица ликовали. Боевые заслуги Юйчжан-вана означали стабильность, могущество, процветание в стране, гордость и славу народа. Совсем скоро победители вернутся.

Еще мне от Сяо Ци пришло личное письмо. Даже не обращая внимания на то, что А-Юэ была рядом, я дрожащими руками вытащила тонкий лист бумаги. Слезы побежали по лицу еще до того, как я развернула письмо.

Все это время я не смела предаваться любовной тоске, боясь, что это поколеблет меня. В тот момент, когда я развернула письмо, вся моя решительность рассыпалась в прах.

Письмо это пришло издалека. Сяо Ци писал его у пограничной заставы, сидя среди взлетающих к небу костров. В мелких кляксах, где изредка срывалась кисть, между слов я видела, как лицо его обдувала дорожная пыль.

«Я сейчас на берегу реки Удинхэ [140], среди племени хэляньцев. Путь к заставе Юйгуань неблизкий. Генерал с мечом наперевес несся по полям вскачь, сквозь морозы и лунный свет, под песнь тангутской флейты. Даже если ты полжизни провел с мечом в руках и в жилах твоих течет железная кровь, мягкому сердцу в груди не избежать горечи разлуки. Сколько раз я грезил, как пересеку гору Гуаньшань, чтобы повидать свою молодую красивую жену и прекрасных детей. Думаю, не переставая, и мысли эти въелись в кости. Нет страшнее казни, чем разлука с любимыми».

Тонкий лист, но каждое написанное на нем слово врезалось в сердце. Несколько раз я смеялась. Иногда – горько плакала.

Я улыбнулась и подняла голову, боясь, что слезы упадут на письмо и размочат чернила.

– Ванфэй… – тревожно позвала меня А-Юэ, стоя в сторонке.

– Ван-е дал имена маленьким шицзы и цзюньчжу. Мальчика зовут Юньшо, а девочку – Юньнин, – смеясь, улыбнулась я.

– Ах! – А-Юэ все поняла. – Это значит, что ван-е отвоевал Ниншо!

Сначала я улыбнулась и кивнула, но потом покачала головой.

Юнь означает «обещание, клятва». А в Ниншо мы впервые встретились. Встретившись, мы дали друг другу обет верности и любви. Мы пережили столько невзгод и перипетий, столько хлебнули сладости и горя.

– Как здорово! – сказала со смехом А-Юэ, сияя от радости. – Когда ван-е вернется с победой?

Я опустила голову, улыбнулась, но ничего не ответила. Аккуратно сложив письмо, я медленно спрятала его в парчовую шкатулку.

– Ван-е сказал…

Но только я открыла рот, изо всех сил стараясь улыбнуться, как из глаз снова потекли слезы.

Глядя в окно на далекое северное небо, я произнесла:

– Ван-е решил преследовать противника. Он пойдет на север, чтобы разгромить северных и южных туцзюэ.

Пока он не заполучит эти земли, он даже не оглянется.

Тан Цзин погиб, повстанцы уничтожены. Но война еще не закончилась.

Мой муж не спешил возвращаться домой, не боролся, чтобы отозвать войска и вернуться в столицу, чтобы скорее воссоединиться с женой и детьми. Вместо этого он решил идти на север, чтобы сравнять с землей северных варваров [141], раздвигать границы и осваивать территории, чтобы установить господство на захваченных землях, чтобы исполнить то, к чему стремился всю свою жизнь.

Таков мой муж. Он принадлежал полям сражений, морям крови и железу. Его дом – это необъятные просторы за тысячи ли от дома. Дворец – не его дом.

Двенадцатого дня десятого лунного месяца министры представили трону доклад. За заслуги Юйчжан-вана велено даровать ему «девять пожалований».

В «девять пожалований» входили: первое – повозки и лошади, второе – одежда, третье – музыкальные инструменты, четвертое – красные ворота [142], пятое – почетное парадное крыльцо [143], шестое – право владеть сотней императорских телохранителей, седьмое – лук и стрелы, восьмое – боевой топор и секира, девятое – вино из черного проса [144]. Со времен Династии Чжоу [145] «девять пожалований» получал тот, кто особенно отличился перед троном за высшие достижения. Также этот дар мог означать отречение от престола.

Всесильные сановники минувших династий, если получали «девять пожалований», понимали, что недалеко их счастливый час.

Рано или поздно Цзыдань вынужден будет отречься от престола. День, когда Сяо Ци вернется с победой, изменит всю Поднебесную.

Пятнадцатого дня десятого лунного месяца императорский двор объявил указ – пожаловать Юйчжан-вану войско с императорскими знаменами, запряженные шестью лошадьми колесницы, пятицветную повозку [146], установить знамя с бунчуком с хвостом яка [147] и даровать восемь рядов танцоров [148].

Старший сын Юйчжан-вана, Чэ, получил титул Яньшо-цзюньвана, а его дочь – Яньнин-цзюньчжу.

Плыть по ветру

После полудня приятно согревало солнце.

Я была вся в делах и никак не могла управиться с Сяосяо – она постоянно металась и не хотела угомониться. Только небесам известно, откуда у нее столько энергии. С утра до самой ночи она ни на мгновение не успокаивалась. С этой строптивой девчонкой управляться оказалось сложнее, чем с твердолобыми чиновниками.

К счастью, Чэ-эр, в отличие от своей озорной старшей сестры, рос спокойным мальчиком. Сейчас он тихо лежал в руках кормилицы и крепко спал. Его спящее личико было похоже на белый лотос. Казалось, никто не мог потревожить его сладкий сон.

С огромным трудом уговорив Сяосяо заснуть, я, измотавшись, передала ее в руки тети Сюй. Откинувшись на мягкую спинку парчовой лежанки, я принялась изучать боевые сводки с Северного Синьцзяня. Я прочитала всего пару строк, как меня начало клонить в сон. Я медленно закрыла глаза и уснула… В полудреме я услышала чей-то шепот, и тетя Сюй тихо ответила.

Я так устала, что вскоре глубоко заснула.

Я проснулась от возмущений тети Сюй:

– Что?! Почему ты не сказал об этом раньше?!

Сон как рукой сняло. Приподнявшись, я нахмурилась и спросила:

– Что происходит?

Тетя Сюй подбежала ко мне, одернула штору и тихо сказала:

– Отвечаю ванфэй – командующий Пан послал гонца, и тот сказал, что во время патрулирования обнаружил, что императорская печать, похоже… была украдена.

Сердце мое содрогнулось.

– Когда ее украли?!

– Ранним утром, – быстро ответила напуганная тетя Сюй. – Подробности пока неясны. Рабыня отправит во дворец людей, чтобы всех допросили.

– Слишком поздно, – холодно сказала я. – Немедленно передай приказ – пусть железная гвардия возьмет самых быстрых лошадей и едет из города. Преследуйте беглецов на восток и север. Их необходимо поймать до первого большого часа суток [149]. Будут сопротивляться – убить на месте. Ни один из них не должен ускользнуть из сети!

На лбу тети Сюй выступил холодный пот.

– Рабыня поняла.

– Немедленно опечатайте дворец. Ночную охрану заключить под стражу. Доложите обо всем второму канцлеру Суну и командующему Пану, я должна немедленно с ними встретиться!

Я позвала А-Юэ, чтобы она помогла мне переодеться и подготовить повозку к отъезду во дворец. Глядя на свое отражение, я увидела стекающие по лбу капельки пота.

Командующий Пан Гуй, заместитель командующего императорской гвардии, много лет был моим доверенным лицом и тайно контролировал каждое движение во дворце. Казалось бы, пропала печать – сущий пустяк, ее быстро найдут. Но если кто-то воспользуется ею, он сможет запросто учинить смуту, и тысячи ли хрупкого мира превратятся в муравейник.

Войска стремительно продвигались по пустыне Северного Синьцзяна, в пустыне практически не осталось войск. Если в тылу начнутся беспорядки, бесспорно, Сяо Ци окажется в ловушке.

Лицо в отражении было ненормально бледным. На фоне кроваво-красных румян и киновари на губах лицо мое будто покрыл слой инея.

За дверью послышался шум шагов – прибыл Сун Хуайэнь. Развернувшись, я набросила на плечи накидку и вышла наружу.

– Подчиненный приветствует ванфэй.

Сун Хуайэнь был облачен в военную форму с мечом на поясе. Лицо его было серьезным и решительным.

Вдали, к востоку от городской стены, где располагались казармы, в небо поднимались столбы ядовито-зеленого дыма – на пограничных заставах подняли тревогу.

Сжимая меч, Сун Хуайэнь сказал:

– Подчиненный приказал зажечь сигнальные костры и направил людей на быстрых лошадях, чтобы перекрыть заставы.

– Очень хорошо, – запрокинув голову, я взглянула на ядовито-зеленый столб дыма. – Я предполагаю, что им не добраться до перевала Линьлян до полуночи. Железная гвардия уже покинула столицу и отправилась преследовать беглецов. Их возьмут в окружение, никто не сбежит.

– Их следует оставить в живых? – со всей строгостью в голосе спросил Сун Хуайэнь.

– Уже неважно – возьмут их живыми или мертвыми, – спокойно сказала я. – Восточный тракт похож на лапу богомола [150]. На севере точно не должно возникнуть трудностей. Ты готов?

Сун Хуайэнь кивнул.

– В гарнизоне в Дунцзюне около двадцати тысяч солдат. Я уже распорядился, чтобы они держали оборону вдоль дороги. Войска также размещены вокруг столицы железной стеной. Ванфэй не о чем беспокоиться. Север необъятен, но беглецам не сбежать от тяжелой руки ван-е.

Я нахмурилась.

– Мы не должны допустить бунт между двумя армиями. Во что бы то ни стало мы не должны допустить утечку информации.

– Ванфэй, не волнуйтесь. Железная гвардия поныне не терпела неудач в своих действиях. – Сун Хуайэнь решительно смотрел прямо на меня. Я видела в его глазах убийственное намерение. – Стрела уже покинула тетиву, обратной дороги нет. Ванфэй, вы должны принять решение!

Его глаза встретились с моими. Он стоял так близко. Я почти видела на его лбу пульсирующие от волнения вены.

Принять решение… Так легко сказать. Обратного пути уже не будет. За последние десять лет я приняла столько решений. Одни решения вызывали бурю. Другие практически столкнули меня в бездонную пучину. И никогда не было компромиссов. Отдать что-то. Получить что-то. Потерять. И так всю жизнь.

Уныло шелестел ветер.

Натянув накидку, я подняла голову и посмотрела в сторону императорского города.

…Цзыдань, ты решил объявить мне войну?

На западе пламенел закат, обнесенная стенами дорога залилась красным светом. За дворцовыми воротами в блестящих доспехах выстроились три тысячи всадников.

Сун Хуайэнь переступил дворцовые ворота с мечом в руке.

Я опустила скрывающий лицо капюшон и отправилась следом за Сун Хуайэнем. Со мной поравнялись два всадника. Я была одета в удобную для верховой езды одежду и спрятала лицо за шарфом. Среди всадников меня сложно было узнать, и я спокойно ступила во дворец.

Стену дворцового города заливали косые солнечные лучи, торжественная столица купалась в золотом свете. Городские ворота со всех сторон столичного района были закрыты, уже наступил комендантский час. Охранная гвардия под командованием Пан Гуя окружила поместье Ху. Остальные войска были разбросаны по столице для охраны резиденций сановников и ванов. Перед дворцом Цяньюань на коленях стояли дворцовые слуги. Несколько десятков солдат были рядом с ними с обнаженными мечами.

Вперед быстрыми шажками вышел старший придворный евнух и сказал:

– Его величество во дворце. Старому рабу приказано стеречь двери дворца и никого не подпускать ни на шаг.

Сун Хуайэнь склонил голову, я слегка кивнула и ступила вместе с ним на нефритовые ступени дворца.

В дрожащих тенях в глубине зала сидел Цзыдань, одетый в простые одежды и с нефритовой короной на голове. Он сидел на троне и холодно глядел на двери.

Я ступила в зал вместе с Сун Хуайэнем. В лучах заходящего солнца наши тени растянулись по полу, сливаясь с драконами из нефритового камня.

– А вот и вы, – эхом разнесся по залу равнодушный голос Цзыданя.

– Подданный с опозданием прибыл на помощь. Прошу прощения у вашего величества. – Сун Хуайэнь шагнул вперед с мечом в руке и опустился на колено.

Склонив голову, я молча опустилась на колено позади Сун Хуайэня, спрятав лицо в тени капюшона.

– На помощь? – Цзыдань усмехнулся. – Мы же тут совсем одни. Не нужно было господину Суну ступать в императорский дворец.

Сун Хуайэнь ответил с каменным лицом:

– Семья Ху замыслила восстание. Императрица, исказив императорское повеление, сокрыла от вашего величества правду. Подчиненный ступил в императорский дворец, чтобы защитить ваше величество, согласно повелению императрицы-матери.

Цзыдань слабо улыбнулся. Голос его звучал напряженно – он словно давно ждал этой встречи.

– Императрица тут ни при чем. Не к чему впутывать в дело безвинных людей. Мы знали о вашем визите. И долго вас ждали.

Тихо вздохнув с облегчением, Цзыдань медленно встал с трона.

– Поскольку вы действуете согласно повелению императрицы-матери, благодарю вас за любезность. Воля императрицы-матери…

«Императрица-мать» с его уст звучало как насмешка.

– …Мы, наконец, исполнили ее. Интересно – она теперь счастлива?

Сун Хуайэнь недолго помолчал, затем достал из рукава высочайший указ и преподнес императору обеими руками.

– Подданный глуп и может лишь следовать приказам. Подданный не смел распространяться о великой воле. Прошу, примите указ и запечатайте его большой яшмовой печатью. Так ваше величество сможет остановить бунтовщиков императрицы.

Цзыдань сжал кулаки, лицо его было белее бумаги.

– Мы единолично понесем ответственность за содеянное! Не нужно впутывать других!

Сун Хуайэнь холодно сказал:

– Против семьи Ху есть железные доказательства. Ум вашего величества подобен чистому зеркалу, требуется ваш высокий суд.

– Заговор рода Ху никак не связан со всем этим! – Цзыдань задрожал. – Мы уже в вашем распоряжении. С какой стати мы должны причинять вред слабой женщине?!

– Подчиненный не смеет, – холодно сказал Сун Хуайэнь.

Схватившись за трон, Цзыдань горько сказал:

– Вы и в самом деле монстры… вы убиваете даже женщин и детей!

Сун Хуайэнь потерял терпение и встал, обнажив меч.

– Прошу ваше величество поставить печать!

– Даже не думайте, что мы издадим этот указ! – Опираясь на трон, Цзыдань задрожал только сильнее. Из его тела будто испарились все силы.

Разъяренный Сун Хуайэнь сделал шаг вперед.

– Ваше величество! – Я ступила вперед и скинула капюшон.

Потрясенный Цзыдань повернул голову на мой голос. Его взгляд пронизывал меня до самого сердца. Между нами было не больше трех чжанов [151], но нас уже разделяли обида и вражда на всю жизнь.

Я медленно двинулась к нему. Каждый шаг был словно по лезвию ножа.

– Окажете честь?

Он улыбнулся. Его лицо приобрело мертвенно-серый цвет. Покачнувшись, он упал обратно на трон. Его бескровные губы шевельнулись, но с них не сорвалось ни слова.

Молча глядя на него, я позволила его улыбке беззвучно высечь меня.

– Ваше величество, прошу, взгляните. – Я забрала указ из рук Сун Хуайэня и медленно развернула его перед глазами Цзыданя.

– Это указ о свержении императрицы. В нем не говорится о высочайшем повелении умереть. – Я контролировала каждую мышцу на лице, голос. Сейчас император видел мой самый холодный взгляд. – Если вы пожелаете убить кого-то, вам не нужна императорская печать. Достаточно чаши с ядом. Род Ху готовил заговор. Согласно закону, необходимо истребить весь род. Вы можете спасти ей жизнь, если изгоните ее в холодный дворец [152].

Глядя на Цзыданя, я сказала:

– Ваше величество, это все, на что способна рабыня.

Цзыдань закрыл глаза – он будто больше не хотел смотреть на меня.

– Забери мою жизнь, а ее и ребенка отпусти.

Он посчитал, что я решила бесповоротно искоренить всех его родных.

– Мы готовы к худшему. И мы готовы нести за это ответственность. – закрыв глаза, он поднял голову, и губы его тронула грустная улыбка.

Я смотрела на него, и сердце мое разрывалось от печали.

– Если вы хотите защитить род Ху, зачем тогда толкаете их на лезвие ножа?

Если их заговор провалится, род Ху первым пойдет на казнь. Неужели Цзыдань этого не понимал? Но он все равно возложил на них все свои надежды, даже несмотря на то, что его жена и будущий ребенок из рода Ху. В конечном счете он сделал все, что должен был сделать император. Но было слишком поздно.

– Ты как-то сказала, что я не умею сражаться, – он вдруг устало заговорил. – Но теперь я сражаюсь. И что?

Сжимая указ, я не знала, что ему ответить.

Даже если бы род Ху был уничтожен не от казни, так от стихийного бедствия. Даже если я не заполучу императорскую печать – я все равно это сделаю.

…Цзыдань, дело не в тебе. И не во мне. Мы просто родились в неспокойные времена.

Нарушив гробовую тишину, за пределами дворца раздался пронзительный голос:

– Господин! Железная гвардия под командованием Вэй Ханя вернулась во дворец! Командующий готов доложить об исполнении приказания!

Застывший лед треснул. Цзыдань перевел взгляд за дворцовые двери. Его тонкие губы чуть задрожали, а во взгляде замерло отчаяние.

Во дворец ступил одетый в черное походное военное платье и с мечом в руке Вэй Хань. Он двигался быстрее леопарда, с железной маской на лице – была видна лишь пара его острых глаз. Опустившись на одно колено, он поднял обеими руками окровавленное оранжево-желтое шелковое одеяние с перьями феникса. Без сомнений, это нижнее платье императрицы…

Сун Хуайэнь взял платье и встряхнул его. Ткани были залиты кровью, но воздушный узор на роскошной ткани хорошо проглядывался, вместе с ним на ткани легкими штрихами было написано письмо и имя Цзыданя. Это было платье Ху Яо, а под ярко-красными полами была спрятана большая императорская печать. Секретный указ был записан на нижнем платье императрицы. В нем была дворцовая служанка – в нем она пересекла дворцовые ворота и сбежала. Она направилась на север и хотела добраться до Дунцзюня, чтобы просить о помощи у рода Ху.

Не считая стотысячного войска в Северном Синьцзяне под командованием Ху Гуанле, в Дунцзюне было еще тридцать тысяч из числа старой гвардии.

В нос ударил сильный запах крови.

Цзыдань тут же прикрыл рот рукой и отвернулся, задрожав всем телом. Он всегда ненавидел вид крови, но я никогда не видела его таким напуганным.

– Подданный перехватил бежавшую служанку и ее сообщницу в трех ли от почтовой станции у Бэйцяо. Обыскав императорскую повозку, подданный не нашел ничего подозрительного. Позже среди личных вещей служанки подданный нашел императорские вещи. Заместитель командующего Сюй преследовал повстанцев на восток. Схватив, он вернул их обратно.

Вэй Хань склонил голову, голос его был холоднее ледяного омута.

– Мы схватили семь повстанцев. Никто не сбежал.

– Кто-то остался в живых? – холодно спросил Сун Хуайэнь.

Выдержав паузу, Вэй Хань ответил:

– Трое убиты на месте, двое покончили жизнь самоубийством, двое под строгим наблюдением.

Сун Хуайэнь молча посмотрел на меня, практически сливаясь с тенями дворца. Взгляд его был подобен паре обнаженных клинков. От исходящего от него холода я едва могла вдохнуть.

Стиснув зубы, я отвернулась, не желая больше смотреть на Цзыданя.

– Где домоправитель дворца Цяньюань? – резко спросила я.

Тут же быстро вошел придворный евнух Ван Фу, упал на колени и ответил:

– Старый раб здесь!

– Возьмите печать. – Я бросила в его сторону указ. – Провозглашаю императорский указ – императрица Ху низложена до простолюдинки. Немедленно отправить ее в холодный дворец.

Из-за ширмы вышли два евнуха.

Раздутое лицо на сытом теле евнуха Ван Фу было необычайно подвижным. Широкими шагами он подошел к Цзыданю и чуть поклонился со словами:

– Ваше величество, простите старого слугу за оскорбление.

Появившиеся евнухи схватили Цзыданя под руки. Ван Фу шагнул вперед, забрал императорскую печать и с силой вжал ее в указ.

Цзыдань напрягся так сильно, что напоминал каменную скульптуру. Он смотрел на меня пристально, казалось, сейчас из его глаз потечет кровь.

Отвернувшись, я зажмурилась.

– Командир Вэй, бросьте в тюрьму семью Ху и избавьтесь от мятежников.

– Подданный повинуется приказу! – Стоя на колене, командир Вэй поклонился. Затем встал, развернулся и удалился, ступая во дворец Чжаоян вместе с евнухом Ван Фу.

Я медленно обернулась.

Цзыдань опустил голову и оцепенело уставился в пол – под его ногами лежала окровавленная одежда его супруги. Пристально глядя на одежды Ху Яо, он вдруг поджал ноги, развалился на троне, согнулся, и его вырвало. Плечи Цзыданя задрожали.

Я в ужасе смотрела на него, поджав плечи. Я больше не могла сдерживаться и бросилась к нему, чтобы поддержать. Как же его трясло!

– Немедленно позовите придворного лекаря! – закричала я, повернувшись к Сун Хуайэню.

Цзыдань судорожно выдохнул, вдруг резко вырвался из-под моих рук и с силой ударил меня. В ушах зазвенело, а перед глазами вспыхнули звезды. Я упала на пол и застыла, не в силах пошевелиться. Щека вспыхнула, губы онемели. Боль пронзила все мое тело, а сердце будто разрезали острейшим ножом.

Цзыдань пристально смотрел на меня, но в глазах его не было и тени эмоций. Уголки его губ тронула холодная улыбка. Раздался лязг металла, краем глаза я уловила вспышку света. Между мной и Цзыданем вытянулся длинный меч.

Сун Хуайэнь встал между нами, я видела, как на его руках выступили вены.

…Цзыдань, я должна тебе больше этой пощечины. Если ты можешь дать мне только ненависть, я готова принять ее из твоих рук. Растерянно улыбнувшись, я утерла кровь с губ и медленно встала.

Сун Хуайэнь потянулся, чтобы помочь мне, но я мягко оттолкнула его руку.

– Телу Дракона нездоровится, – спокойно сказала я. – С сегодняшнего дня его величество должен оставаться в покое. Никому не разрешается тревожить его.

На выходе из дворца Цяньюань ноги мои вдруг подкосились, и я даже не смогла переступить порог.

– Ванфэй! – Сун Хуайэнь крепко схватил меня под руку, не дав упасть.

Его обеспокоенный взгляд вселял в мое сердце надежду.

– Посол спешит на север, в Северный Синьцзян. Рысак мчится день и ночь. Через семь дней секретное донесение будет в руках ван-е. Я могу поддерживать вас столько, сколько потребуется. Ванфэй, прошу, берегите себя!

Я была благодарна ему, только не знала, как это выразить. Улыбнувшись, я сказала:

– Спасибо, Хуайэнь.

Вечерний ветер усилился над дворцовым городом, и небосклон потяжелел. Небо затянуто тучами. Кажется, скоро пойдет дождь. В ночи замерцали огоньки дворцов.

– Желаете отправиться во дворец Чжаоян? – спросил Сун Хуайэнь.

Что мне делать во дворце Чжаоян? Продемонстрировать свою победу? Или поведать о неудачах других? Я грустно улыбнулась. Ху Яо не сделала ничего плохого. Она просто сделала такой же выбор, как и я в свое время. Она боролась за выживание и сохранение достоинства – своих и тех, кого любила. Она просто хотела любой ценой устранить все препятствия, чтобы выжить. Если бы мы встретились не в такие неспокойные времена, быть может, мы могли бы стать хорошими подругами.

– Нет необходимости идти во дворец Чжаоян. Я устала. Идем домой, – повернувшись кругом, с этими словами я забралась в повозку.

Только повозка тронулась, как вдруг со стороны дворца Чжаоян я увидела бегущего к нам Ван Фу.

– Докладываю ванфэй – импера… свергнутая уроженка Ху лишилась чувств! Похоже, она рожает!

Обагренный кровью клинок

Во внутренних покоях ярко освещенного дворца Чжаоян суетились служанки и лекарки. Во дворце стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь слабыми стонами. На контрасте тишины эти звуки заставляли сердце замереть от ужаса.

Снаружи в тяжелых доспехах и в полной готовности ожидала императорская гвардия. Ночь была чернее железа, а воздух – настолько тяжелый, что невозможно было вдохнуть.

На моей памяти этот извечно одинокий дворец Чжаоян во второй раз выпустил на свет новую жизнь.

Некогда императрица Минчжэнь в этих стенах родила младенца для Цзылуна-гэгэ… В тот день казалось, что дворец стал другим, как будто даже небо и земля сменили цвета. Столько лет прошло, а я до сих пор вижу перед собой императрицу Се в белоснежных одеждах с младенцем на руках. Она говорила со мной, стоя на коленях, и молила забрать младенца. Но теперь Цзин-эр был далеко от дворца, ему постепенно становилось лучше. Быть может, когда-нибудь он достигнет великого спокойствия. Что до поручения Ваньжу-цзецзе – выполнила я его? Или не оправдала доверия? Переродился ли Цзылун в простолюдина? Сможет ли он провести свой век, как желал того?

Я растерянно смотрела на дворцовый фонарь и неосознанно проваливалась в прошлое. Вдруг раздался слабый детский крик, и я вздрогнула. Голос – хрупкий и нежный, как у котенка. Сердце мое бешено заколотилось. Я лишь надеялась, что небо смилостивилось надо мной и родилась девочка!

Быстро выбежала Лао-момо и упала на колени.

– Императрица родила маленького принца.

В ушах раздался громкий грохот – рухнула последняя надежда. Принц… Значит, у нее родился принц. Именно он заставит меня сделать этот выбор.

Я упала в кресло и опустила голову. В это мгновение дворец Чжаоян был самым прекрасным, но при этом и самым мрачным. Между карнизами, столбами и парчовыми занавесками скользили покачивающиеся тени. Казалось, это заблудшие призраки императорских предков и императриц всех династий. И сейчас они смотрели на меня свысока, на женщину, в жилах которой течет императорская кровь. Смогу ли я собственными руками разорвать последнюю в своем роду нить династии?

«Девочку можешь оставить, мальчика – нет», – пять слов, сказанных Сяо Ци. Пять слов, которые могли подарить младенцу шанс. Я цеплялась за эту надежду, надеясь, что небо смилостивится над Ху Яо и она родит дочь. И она могла бы прожить хотя бы половину жизни в спокойствии.

Я долго думала, как сохранить жизнь Цзыданю, его супруге и их детям, как сделать так, чтобы они в будущем, как и Цзин-эр, держались подальше от несправедливостей дворца. Чтобы они могли провести остаток жизни среди красивых гор и родниковых вод. Я думала об этом до сегодняшнего дня…

Поскольку императрица Ху родила мальчика, она могла бы вынести ребенка из дворца и выдать его за ребенка кормилицы, но для народа она бы объявила, что маленький принц скончался. Когда Цзыдань отречется от престола и уедет с женой подальше от столицы, кормилица могла бы отправить ребенка к родителям и они приняли бы его как приемного сына.

Однако тайный указ не выполнен, род Ху практически истреблен, а пощечина Цзыданя разрушила все мои тщательные планы. Мои субъективные желания в конечном счете ничего не стоили.

Цзыдань – не Цзин-эр. Он не ребенок, который весь свой век находится во власти других. В этой жизни не избежать ненависти к трону и истребления рода. Цзыданю и Сяо Ци, Ху Яо и мне суждено навсегда стать врагами.

Сейчас новорожденный не знал о радостях и горестях мира, но кем он станет через много лет? Знает ли он, сколько человек возненавидели его только потому, что он родился? Беспрерывно может быть не только родство, но и ненависть!

– Ванфэй! – позвала меня Ляо-момо. – Тело императрицы слабо, после родов она до сих пор находится без сознания. Маленький принц родился преждевременно. Он родился хилым и очень худым…

Сердце мое сжалось.

– Покажите мне ребенка.

– Слушаюсь, – ответила Ляо-момо и ушла.

На мгновение я задумалась, затем сказала:

– Позовите придворного лекаря.

Из внутренних покоев вышла кормилица, держа в руках спеленатого ребенка в ярко-желтых парчовых тканях. Опустившись передо мной на колени, она протянула мне малыша.

Завернутый в пеленки младенец не плакал – он едва слышно хныкал. Подняв дрожащие руки, я хотела забрать малыша из рук кормилицы, как вдруг ясно увидела лицо ребенка – его ротик и носик были такими же, как у Цзыданя, а вот брови и глаза – как у Ху Яо. Словно почувствовав мой взгляд, его хрупкие реснички дрогнули, и он открыл глаза. На меня пристально смотрела пара обиженных глаз, пронзая меня испепеляющим светом. Это были глаза Ху Яо, а, может, даже Ху Гуанъюаня – юноши, покончившего жизнь самоубийством за решеткой.

Кормилица увидела, как я протянула руки, но застыла. Она собралась помочь положить малыша мне в руки, как вдруг я крикнула:

– Не подходи!

Отшатнувшись назад, я ударилась о стол, на котором стояла переносная лампа. Лампа перевернулась и погасла, а глаза малыша вдруг потускнели.

– Рабыня заслуживает смерти! – Кормилица была так напугана, что упала на землю и дрожащими руками обхватила младенца.

Ребенок выглядел испуганным и, кажется, заплакал.

Я отшагнула чуть назад. Чтобы успокоиться, сжала руки на груди, но на младенца я больше смотреть не могла. Покачивались на ветру дворцовые фонари, но моего лица видно не было. Я чувствовала себя в безопасности, только когда пряталась в тени.

– Ванфэй, прибыл императорский лекарь, – сказала Ляо-момо и удивленно посмотрела за мое плечо.

Услышав стук сапог, я обернулась: во дворец прибыли не только три лекаря – впереди шел Сун Хуайэнь.

Я судорожно выдохнула и встретилась со спокойным взглядом Сун Хуайэня. Его невозмутимость была пугающе непоколебима. Казалось, что он не изменится в лице даже под угрозой смерти.

– Придворный лекарь прибыл. Он готов осмотреть маленького принца. – Сун Хуайэнь опустил голову. – Жду указаний ванфэй.

Мой взгляд медленно скользнул по лицам трех придворных лекарей.

Лекарь Сунь, лекарь Сюй и лекарь Лю. Эти трое не только самые уважаемые в столице придворные лекари – это люди Сяо Ци. Как я и думала, Сяо Ци уже давно все спланировал и устроил. Если нужно лишить жизни новорожденного, кто сделает это безболезненно и быстро, если не придворный лекарь? Будет ли этот малыш жить или умрет – все зависело от них.

Сун Хуайэнь молча ждал моих указаний. Что он сделает, если я откажу ему? Что, если я силой отберу младенца и спрячу, как хотела? Но даже если он вырастет здоровым и крепким мужчиной, какая судьба будет ждать его?

По лицу стекали капли холодного пота, сознание не находило покоя, у меня не было сил думать об этом, опускались руки. Все мои расчеты оказались неправильными. Что мне тогда делать? Последние десять лет были похожи на сон. Кто скажет мне, что правильно, а что – нет?

Из внутренних покоев поспешно выбежала служанка, опустилась на колени и сказала:

– Докладываю ванфэй – императрица-мать очнулась и просит его маленькое высочество…

– Совсем осмелели! – прикрикнул Сун Хуайэнь. – Императрица Ху низвергнута до простолюдинки! Кто будет говорить подобный вздор, понесет наказание в тридцать ударов палкой!

Служанка так перепугалась, что лишилась дара речи, – она открыла рот, но ей не хватило сил молить о пощаде. Стража тут же вышла вперед и схватила ее. Видевшие это служанки пришли в такой ужас, что все разом попадали на колени и задрожали от страха.

Опустив голову, Сун Хуайэнь сказал:

– Прошу ванфэй скорее принять решение!

Я устало закрыла глаза. Я бесцельно жила, купаясь в морях ненависти. Быть может, я и умру в ненависти. Где же в этом мире место милосердию и любви к людям? В конце концов, наступит день, когда и этот ребенок начнет убивать людей. Его будет ненавидеть не только Сяо Ци. Это может быть даже мой Чэ-эр… Тогда, наверное, лучше бы я лишила его жизни. Лучше бы я несла на своих плечах бремя этого убийства… В моих жилах течет кровь императорского рода. Как и у него. Я оборву императорскую родословную своими руками. Тогда все закончится.

– Прошу придворного лекаря проверить пульс его высочества. – Я развернулась кругом и направилась во дворец Чжаоян.

Опустилась чернильная ночь, но во множестве мерцающих огоньков ясно различались великолепные дворцы вдалеке. Я вглядывалась в глубину дворцовых залов. На меня снежной горой обрушились воспоминания и потопили бурлящие воды.

Когда-то именно здесь я училась делать первые шаги, будучи совсем крошкой, училась играть на цине и сидела у тети на коленях. Именно здесь я впервые повстречалась с Цзыданем и у нас завязалась чистая детская дружба – это были самые светлые годы моей жизни. Когда-то я вышла замуж, и с тех пор жизнь моя круто переменилась. Я ступила на дорогу, откуда нет возврата. Когда-то я держала тут под стражей свою тетю, предала родных. Тогда впервые руки мои залила чужая кровь. Когда-то именно здесь во имя долга и чести с собой покончила императрица Се. Она же отдала мне своего ребенка… Сегодня я здесь, чтобы низложить Цзыданя и убить сына императрицы.

Патруль спугнул стаю ворон, и они перелетели через стену дворца.

Вороны пронзительно закричали – их крик напоминал детский плач.

– Сюй-гугу… – растерянно позвала я.

– Ванфэй! – раздался голос Сун Хуайэня.

Я скосила на него взгляд и только сейчас вспомнила, что тети Сюй не было рядом. Похоже, он что-то говорил, но я не слышала ни слова. Придерживаясь за столб, я нащупала ногой пару степеней. Прислонившись к резным столбам, я медленно сползла на пол.

Сун Хуайэнь потянулся ко мне, пытаясь помочь встать. Я покачала головой, подтянула к себе колени и спрятала в них лицо. Как же холодно. Я так устала… У меня не было сил говорить. Я просто хотела спать. Вдруг я почувствовала, как чьи-то руки обняли меня, и по телу разлилось приятное тепло. Вот только это были незнакомые мне руки…

Сяо Ци, где ты был? Почему тебя не было так долго?..

Перед глазами пылали костры, а позади разверзлась глубочайшая бездна. Мне некуда было идти. Я будто снова оказалась в Ниншо, на самом краю скалы. Одна. Как вдруг я увидела приближающуюся ко мне знакомую фигуру. Я бросилась навстречу, но вдруг земля ушла из-под ног, и я рухнула в пустоту.

– Сяо Ци! – закричала я и распахнула глаза.

Расшитые шторы опущены, в окно пробивались лучи утреннего солнца.

Но его нигде не было. Когда я вспоминала этот сон, меня бросало то в жар, то в холод. Одежда промокла насквозь от пота. Я скинула с себя одеяло и, придерживаясь за столбик кровати, села, откинувшись на спинку. Зашла А-Юэ, открыла окна и накинула мне на плечи накидку.

– Как долго я спала? – Я растерянно встала и медленно подошла к окну. Я раскрыла створки, и кожи коснулся приятный прохладный ветерок.

Заворачивая занавеску, А-Юэ сказала:

– Вы спали не очень долго. Домой вы вернулись в полночь и проспали не больше двух больших часов.

– Слишком долго… Я не должна медлить…

Я резко остановилась и посмотрела на изогнутую крытую галерею.

– Это же…

– Это господин Сун, – тихо ответила А-Юэ. – Прошлой ночью господин Сун сопроводил ванфэй домой и остался.

Я ошеломленно смотрела на него, потеряв дар речи.

Его силуэт купался в лучах восходящего солнца. Он был похож на непобедимого небесного воина с драгоценным мечом в руках. Освежившись, я собрала волосы, толкнула дверь и вышла к нему.

– Хуайэнь.

Плечи его дрогнули, и он обернулся. Взглянув на меня, он тут же склонился в поклоне.

Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась его рукава, но почти сразу отдернула руку обратно. В этот момент нас незримо разделял не только статус, но и правила этикета.

Он, как обычно, бесстрастно спросил меня о здоровье, неукоснительно соблюдая все правила приличия. Он не говорил ни о событиях ночи, ни о текущей ситуации во дворце. В утреннем свете все казалось таким спокойным и тихим. Прошлая ночь как будто была лишь кошмарным сном, рассеивавшимся в лучах восходящего солнца.

Глядя на него, я чуть улыбнулась и сказала:

– Благодарю второго канцлера.

Он тоже улыбнулся и ответил:

– Я недостоин.

– Я же всегда тебя благодарю, разве нет? – Глядя на его строгий взгляд, я снова неосознанно улыбнулась.

– Я же каждый раз пребываю в смятении. – Он рассмеялся, обнажив ряд белых зубов.

Сегодня он впервые говорил со мной, не заявляя о себе, что он – мой подчиненный, не называл себя «бэйчжи». Он ступал за мной по извилистой галерее, не отступая ни на шаг. Он всегда – в пределах моей досягаемости. Он никогда не уйдет. И не подойдет ближе положенного.

Десять лет прошло… Молодой генерал, некогда полный энергии, стал не только превосходным вторым канцлером, но и счастливым отцом.

В тот день в брачном чертоге я сердито бросила в него свадебной лентой. И кем мы теперь стали? Наверное, я тоже очень постарела… Вдруг я подумала о том, что давно не смотрелась в зеркало. Сейчас я даже не вспомню, как выгляжу. Время продолжает двигаться вперед, многое меняется. А что-то, что было утеряно, не вернется никогда.

После всего, что мы пережили, дороже всего сердцу те, кто остался рядом.

Маленький принц ушел из жизни, не успев ее начать.

Скорбно гремели колокола, в покоях бывшей императрицы был объявлен траур.

В час маоши [153] семьдесят три человека из рода Ху были арестованы и брошены в тюрьму. Никому не удалось ускользнуть из сети – ни старикам, ни младенцам. В смутные времена сильные выживают, а слабые погибают. Даже великий и влиятельный род Ван рано или поздно может быть уничтожен. От власти и могущества до полного разгрома – один лишь шаг. Столько людей жаждет власти, но сколько из них, пытаясь добраться до вершины, невольно теряет контроль над собой. Люди – нож и кухонная доска, а я – рыба и мясо [154].

Я написала для Сяо Ци секретное письмо и отправила с самым быстрым гонцом. Род Ху был наказан, у императора не осталось наследника. Отречение Цзыданя стало лишь вопросом времени.

Отречение от престола – шанс Цзыданя на выживание.

«Девять пожалований» – такой же предвестник отречения. Когда Сяо Ци вернется ко двору победителем, тогда все и случится.

Я приказала Сун Хуайэню начать подготовку к передаче престола. Дворцовые старики изъявили желание покинуть столицу, чтобы спокойно прожить старость в глуши.

Все шло по нашему плану. Можно даже сказать, что все было готово. Осталось лишь дождаться возвращения Сяо Ци. Очевидно, что он уже получил мое секретное письмо, но до сих пор не спешил возвращаться.

Он не отступил, даже когда войска Юйчжан-вана захватили столицу южных туцзюэ. Отдохнув всего пять дней, Сяо Ци повел войска дальше, через безлюдные и необъятные снежные горные хребты. Железная пята великой армии впервые ступила на ледяные земли Мобэя.

Оттуда туцзюэ и начали свои походы. На крайнем севере, в лютых морозах жить непросто – туцзюэ не могли оставаться там надолго. По этой причине они в течение поколений бесчисленное количество раз совершали набеги на южные племена, устраивали войны, чтобы занять теплые плодородные южные земли.

Никому, кроме северных туцзюэ, не удавалось добраться до этих земель.

Если Сяо Ци нападет на северные земли – туцзюэ лишатся своих последних земель. Это приведет к полному истреблению народов, которые веками жили на северных землях. Да, они всегда воевали с нами. Но даже когда они проигрывали – отступали, чтобы набраться сил и снова пойти на войну. Северные туцзюэ всегда были самой серьезной угрозой Центральной равнины. Туцзюэ подобны диким сорнякам в степях. Казалось, они никогда не вымрут. Но в этот раз Сяо Ци решил полностью переписать историю. Приближалась зима, и крайний север ждало пять месяцев холодов и снегов.

Туцзюэ недальновидны. Они хороши на войне, поначалу они храбры, но долго продержаться не смогут.

Возглавив пятидесятитысячную пехоту и кавалерию, Се Сяохэ въехал на гору Даянь, отрезав все пути поставок продовольствия для туцзюэ. Если его войска смогут продержаться подольше, туцзюэ окажутся в ловушке без продовольствия. Силы их будут истощены, моральный дух – подорван. Сяо Ци сможет победить без боя, не потеряв ни одного солдата.

С давних времен и до настоящего времени множество великих генералов отправлялись в Северный поход, чтобы истребить северных варваров и объединить Юг и Север. Великие подвиги Сяо Ци достигли небывалых высот. Он был в одном шаге от покорения самой высокой вершины – именно этого он жаждал всю свою жизнь. Достижение это было буквально прямо перед его глазами. И сейчас уже ничто не могло заставить его повернуть назад.

Верноподданный и изменник

С наступлением ночи смолкли все звуки.

Я отпустила служанку и уложила детей спать. Сяосяо внимательно рассматривала свой палец, пока Чэ-эр засыпал. Во сне малыш едва заметно нахмурился, чем очень напомнил Сяо Ци. Так хотелось поцеловать это личико, но я очень боялась разбудить его. Я легла перед колыбелью и смотрела на своих детей. И чем больше я смотрела на них, тем больше они смущались. Столько времени прошло… Я даже и не заметила, что уже десять лет прошло с тех пор, как я вышла замуж за Сяо Ци. Долгие десять лет жизни…

Мне было пятнадцать, когда я вышла замуж за генерала. Бестолковая девушка, что покорно ступала за своим мужем. А теперь я стала матерью. Десять лет бесконечной череды радостей и горестей. Вспоминая об этом, я думаю, что все было только вчера. Но временами, оглядываясь назад, я не могла вспомнить тот момент, когда доверила этому человеку свою жизнь.

Я была его любовью, которую он вырвал у смерти на отвесной скале по ту сторону границы. Может, все произошло в тот момент, когда мы поклялись поддерживать друг друга в невзгодах и скорбях? Мне было суждено встретиться с ним, но у меня не было даже возможности сказать ему «нет». Но хотела ли я в действительности противиться ему? Когда он скрещивал меч в бою, когда спрыгивал с коня или с высокой платформы – мешкала ли я? Неужели еще в тот день, когда я впервые увидела его на награждении, с того самого момента я вырезала его образ на своем сердце? Когда мы снова встретились в Ниншо, его высокий образ обжег мои глаза сильнее самого яростного пламени сигнального костра.

Отныне ты – моя ванфэй, и я намерен провести эту жизнь с тобой. Я не позволю тебе сдаться.

Оглядываясь на других мужчин, мне казалось, что он – единственный, кто способен так сильно любить. Его слова стали тем крючком, который и связал меня с ним. С тех пор мы вместе шли вперед и отступали, вместе разделяли радости и печали. И в нашей жизни не было больше места трусости. Мы больше не будем отступать.

Слезы побежали из глаз, и каждая слезинка обжигала кожу душераздирающей разлукой.

– Господин, стойте! Ванфэй уже отдыхает! – сбил меня с мысли чей-то голос.

– Кто шумит?

Я вышла из внутренних покоев, осторожно открыв дверь, чтобы не разбудить детей.

Была почти третья ночная стража [155]. За дверью оказался Сун Хуайэнь. В лунном свете я не могла как следует рассмотреть выражение его лица. Но одет он был так, будто бежал в мою резиденцию прямо из дома.

– Что случилось? – тут же, не обдумывая, бросила я.

– Ванфэй… – Он шагнул вперед и передал мне срочное военное донесение – на нем была красная бирка.

Сун Хуайэнь посмотрел прямо на меня – никогда его лицо не было таким бледным, у него даже голос звучал по-другому.

– Я только что получил срочное военное донесение. Несколько дней назад на севере произошли изменения. Ван-е повел войска через горный хребет, и они попали в засаду туцзюэ… мы потеряли связь с ними!

Его слова поразили меня. Я видела, как двигались его губы, но не понимала, что он говорит, – я слышала только шум в голове. Вдруг кто-то поддержал меня и крепко схватил за руку. Переведя дух, я отстранилась и отступила, чтобы выхватить лист бумаги из его рук.

– На данный момент обстановка на фронте неясна. Ванфэй, не нужно паниковать… – быстро сказал Сун Хуайэнь.

– Отдай! – Рассердившись, я схватила сложенный лист и развернула его.

Почерк был размашистым, я не могла разобрать ни слова. Кто-то продолжал говорить рядом со мной, но я не слушала – сейчас мне важнее было понять, что написано на бумаге. От постоянного шума у меня закружилась голова, на спине выступил холодный пот. Не говоря больше ни слова, я резко развернулась и закрылась от всех в своих покоях.

Черные линии в тусклом свете лампы словно плыли и скакали по бумаге, от чего болели глаза.

Сяо Ци получил секретное донесение и узнал о заговоре рода Ху, поэтому он немедленно задержал Ху Гуанле и приказал кинуть его в тюрьму за неподчинение приказам. Не успев принять меры, Ху Гуанле узнал о замысле Сяо Ци и возглавил группу солдат – они покинули лагерь и под покровом ночи бежали на запад.

Разъяренный Сяо Ци повел своих людей преследовать его. За ночь они преодолели несколько сотен ли и застали беглецов врасплох. За одну ночь Сяо Ци перебил всех людей Ху Гуанле. На обратном пути погода неожиданно переменилась, и Сяо Ци попал под снежную бурю. Туцзюэ, воспользовавшись этим, напали на тыл. Сяо Ци вывел авангард в подкрепление, но к тому времени весь тыл был уничтожен. После отступления войска Сяо Ци к горному перевалу на него обрушились снежные лавины. Авангард частично смог скрыться в ущелье, но потерял след. Они оказались в западне.

Строки на бумаге дрожали… нет, это дрожали мои руки. В глазах потемнело, и дрожащие строки покрыла пелена. Небо и земля закрутились перед глазами, тьма давила на плечи.

Невозможно! Это все – ложь! Любой мог потерпеть неудачу, но не Сяо Ци! Он – герой! Он – бог войны! «Потеряли след»? Что за вздор?! Они просто попали в бурю! Они вернутся в лагерь, все будет хорошо! Собрав все силы, я схватилась за край стола. Вдруг в сердце моем раздался слабый, но ясный голос: «Он обязательно вернется… Я должна дождаться его возвращения!»

Нельзя… Я должна держаться. Если я упаду, то больше не встану.

Двери распахнулись, и кто-то ворвался внутрь. Я слышала раздираемый рыданиями голос – он доносился будто издалека. Обернувшись, я спросила:

– Почему ты плачешь?

Передо мной стояли Сун Хуайэнь и тетя Сюй – они в ужасе смотрели на меня.

Глядя на тетю Сюй, я сказала:

– С ван-е все хорошо. Почему ты плачешь?!

Затем я подняла руку и приказала:

– Вон! – Указывая пальцем на дверь, я повторила: – Вон отсюда!

Я должна была как следует подумать. Так не должно было быть. Этого просто не могло случиться. Что-то не так. Это – ошибка. Они ошиблись! Но я никак не могла понять, что именно пошло не так. Интуиция взывала ко мне, но в голове не было ни одной мысли. Я не могла думать ни о чем другом, все мои мысли заняты только Сяо Ци… Сяо Ци… Сяо Ци… Как с тобой могло что-то произойти? Ты обещал, что вернешься целым и здоровым. Что вернешься до того, как дети впервые скажут «папа».

Тени скользили перед глазами. Я цеплялась за край стола, стараясь устоять на ногах.

– Мне очень жаль! Ванфэй, прошу, умерьте печаль! – Глаза Сун Хуайэня были красными. Он подошел, чтобы помочь мне.

– Молчать! – Схватив чашу со стола, я швырнула ее в него – он увернулся, и чаша разбилась о дверь.

Опустив голову, Сун Хуайэнь молча попятился.

Тетя Сюй упала на колени и жалобно просила поберечь себя.

Вдруг раздался детский плач – Сяосяо проснулась, а за ней следом разрыдался и Чэ-эр.

Я тут же бросилась во внутренние покои. Когда я увидела малышей, силы вдруг покинули меня и я едва не упала рядом с колыбелью. Протянув к ним руки, я не нашла в себе сил, чтобы взять собственных детей на руки. Тетя Сюй опередила меня, поспешно взяла Сяосяо в одну руку, а второй принялась гладить Чэ-эра. Глядя на нее, а затем на детей, я поняла, что ни на что не способна… меня охватило отчаяние. Почти сразу появилась служанка и забрала детей. Тетя Сюй тут же обняла меня со слезами на глазах:

– Моя бедная А-У…

Я позволила ей обнять меня и поплакать. Вот только у меня совсем не было слез, а в теле не осталось сил.

Сяо Ци, как ты мог допустить такое?..

В том письме я написала, что Сяосяо растет очень одаренным ребенком. Наверное, совсем скоро она сможет сказать «папа». В письмах я никогда не торопила Сяо Ци как можно быстрее вернуться домой, но между строк он мог видеть нашу любовь и то, как мы скучали по нему в разлуке.

Сяо Ци, неужто ты не видишь, что я чувствую? Не чувствуешь, как я беспокоюсь за тебя? Я застыла, и в этот момент сердце мое пропустило удар, а в голове промелькнула мысль…

Секретное письмо на то и секретное. Разум мой прояснился, и я мягко отстранилась от тети Сюй.

– Иди, ничего серьезного не случилось. Мне нужно побыть одной!

Тетя Сюй растерянно посмотрела на меня и встала, чуть покачиваясь. Ссутулившись, она ушла. Вместе с ней ушли и слуги.

Я стиснула кулаки и прижала ко лбу – в голове царил хаос. Вот-вот должна была появиться очень важная мысль, но я никак не могла уловить эту ценную подсказку…

В донесении упоминалось, что Сяо Ци узнал о заговоре рода Ху и приказал задержать Ху Гуанле за неподчинение. Однако в своем секретном письме я сообщала Сяо Ци о том, что дело о заговоре рода Ху до сих пор на рассмотрении. Чтобы не встревожить сердца людей, я затаилась. Дело еще не завершено. Сяо Ци действовал осторожно, чтобы не поколебать моральный дух армии, а это значит, что о заговоре рода Ху он никому не должен сообщать. Ху Гуанле не пришлось бы арестовывать исключительно за неподчинение приказам. Если это так, откуда человек, написавший военное донесение с красной биркой, узнал о заговоре рода Ху? Мое письмо было секретным и отправлено из дома – оно касалось личных дел. Сяо Ци никогда никому не позволил бы его увидеть. Если только мое письмо не попало в чужие руки, или… Сяо Ци сделал это специально!

Я встала и бросилась к столу – разложенное донесение по-прежнему лежало под лампой. Я внимательно всматривалась в каждую черточку, но ничего не видела. Присмотревшись под светом лампы, я старательно пыталась зацепиться хоть за что-то, но ничего не выходило.

Снаружи доносились тихие голоса Сун Хуайэня и тети Сюй. Похоже, Сун Хуайэнь хотел снова зайти ко мне.

Я лихорадочно старалась найти эту подсказку, зацепиться за нить паутинки, которая и приведет меня к логову паука. Вдруг я кое-что вспомнила – когда-то во дворце, чтобы скоротать время, я играла с Сяо Ци в игру «Угадай иероглиф» – чтобы проверить остроту его ума. Как бы я ни меняла расположение черт, он каждый раз угадывал. Однако один иероглиф заставил его как следует задуматься. Тогда он, улыбнувшись, сказал: «Если ты когда-нибудь решишь таким способом написать секретное послание, боюсь, никто никогда не сможет его расшифровать».

Сердце бешено заколотилось в груди. Вспомнив ту последовательность начертания, я повела пальцем по строкам донесения.

Первый иероглиф «некие», второй… Я внимательно всматривалась, ладони вспотели. Чем больше я переживала, тем чаще нить ускользала из рук. Как вдруг меня осенило – второй иероглиф «изменения» – он буквально вспыхнул у меня перед глазами.

Произошли какие-то изменения! Я тут же закрыла рот рукой, чтобы не закричать. В конце письма я нашла еще два слова. В итоге получилось: «некие», «изменения», «быстро», «вернуться». Это точно Сяо Ци! Конечно же, это был он! Он намеренно писал о таких ужасных вещах, чтобы пробудить мою настороженность. Таким образом он смог меня предупредить.

В одно мгновение я словно прожила жизнь, пережила смерть и переродилась. Вернулась в человеческий мир из бездонной пропасти и увидела свет. После таких переживаний уже ничего не страшно. Что бы ни случилось, пока я знаю, что он жив, бояться больше нечего. Но от кого он скрывается? Почему он такой осторожный? Кому нужно знать, что Сяо Ци потерял след? Что с ним что-то случилось? Кто не мог дождаться его смерти?

Снаружи послышались шаги – кто-то шел в мою сторону. Я тут же поднесла донесение к свече – пламя вспыхнуло и поглотило бумагу вместе с письмом.

– Господин Сун! Пожалуйста, не тревожьте ванфэй! – раздался голос тети Сюй.

Я взмахнула рукавом и опрокинула подсвечник – на столе тут же вспыхнула книга.

Когда дверь распахнулась, Сун Хуайэнь и тетя Сюй напугались огня, позади вскрикнула служанка.

– Ванфэй, осторожнее! – Сун Хуайэнь шагнул вперед и оттащил меня от огня. Тетя Сюй закричала и потребовала скорее потушить огонь – некоторые книги уже сгорели дотла.

Прижав к себе, Сун Хуайэнь вытащил меня из комнаты. Я упала ему в руки и разрыдалась.

Тетя Сюй и служанки рухнули на колени и зарыдали вместе со мной.

– Ван-е отдал жизнь за родину, память о нем будет существовать вечно. Однако, ванфэй, ситуация на фронте угрожающая. Прошу, умерьте печаль. Сейчас нужно уделить внимание самому главному.

Сун Хуайэнь смотрел на меня с печалью.

Закрыв лицо руками, я грустно улыбнулась.

– Причем тут обстановка на фронте? Ван-е мертв! Для чего мне продолжать бороться?!

Тетя Сюй подошла ко мне, опустилась на колени и с текущими по щекам слезами сказала:

– Маленький принц, очаровательная цзюньчжу и столько людей полагаются на тебя… А-У…

– Неужели ванфэй будет просто стоять и смотреть, как при дворе начнется хаос? Смотреть, как то, над чем ван-е трудился всю свою жизнь, рухнет в одночасье? – Сун Хуайэнь сжал мое плечо.

Я подняла глаза и пристально посмотрела на него. Я смотрела на до боли знакомое лицо. Слово «верность» было написано в уголках его бровей. Но его слова вдруг поразили меня в самое сердце.

– Ван-е больше нет. Армия и двор остались без лидера, как стая драконов без главы. Между генералами и министрами начнутся разногласия. В любой момент может начаться переворот. – Он говорил с печалью в голосе, с обеспокоенным выражением лица. – Ванфэй должна продумать план. Хуайэнь готов поклясться, что будет защищать ванфэй и маленького наследника до самой смерти!

Печально закрыв глаза, я опустилась перед ним на колени.

Он пораженно замер, но затем поспешно опустился на колени за мной следом.

– Ванфэй, что вы делаете?

Я подняла на него заплаканные глаза.

Он открыл рот и на мгновение лишился дара речи.

– Хуайэнь, единственный человек, которому я могу довериться сейчас, – это ты.

Тело мое дрожало, а слезы катились по лицу.

Взгляд его переменился – он еще долго смотрел прямо на меня. Тяжело вздохнув, он медленно положил передо мной земной поклон.

– Хуайэнь клянется жизнью, что будет защищать ванфэй до самой смерти!

– Среди солдат у тебя высокий авторитет, ты талантлив и добродетелен. Только ты сможешь убедить народ и подарить всем надежду.

Он нерешительно ответил:

– Как бы там ни было, командовать войсками без жетона тигра [156] ван-е не представляется возможным…

Я опустила голову, сердце похолодело. Пепел последней надежды рассеялся, и дым исчез. Хуайэнь, это правда ты. Сердце потяжелело. Во мне не осталось ни ненависти, ни гнева. Ничего.

Жетон тигра в руках Сяо Ци состоит из двух половинок – одна была у него, а вторая – у меня. Это – самое дорогое, что оставил мне Сяо Ци перед тем, как отправился в военный поход.

Формально я могла воспользоваться этим жетоном, чтобы мобилизовать войска со всей Поднебесной. Вот только свободных осталось только сто пятьдесят тысяч солдат в столичном пригороде.

В тот день я с улыбкой сказала ему, что я всего лишь женщина, у меня даже нет военной должности. И что даже с жетоном тигра я не смогу командовать войсками всей Поднебесной. Но, если этот жетон попадет в руки Сун Хуайэня, он будет обладать несравненной силой. Он уже стал вторым канцлером, много лет служил в армии, он пользовался большим авторитетом. Теперь, когда два рода – Ху и Тан – лишились всего, если Сяо Ци погибнет, все будут почитать только его. Если жетон попадет ему в руки, он закономерно получит всю военную власть. После чего с легкостью сможет отстранить императора и от его имени командовать ванами. Он заменит Сяо Ци.

Тайна

Я опустила голову и почти сразу снова подняла. За мгновение в моей голове пронеслись тысячи мыслей. Я будто прожила целую жизнь. Находясь на грани между жизнью и смертью, когда не видишь выхода, остается только прибегнуть к хитрости. Я должна сделать ставку на эту игру с Сун Хуайэнем и рискнуть всем своим богатством и даже жизнью!

Не успела я вымолвить хоть слово, по лицу потекли слезы.

– Впредь я и мои дети полагаемся только на тебя. Наши жизни и смерти, несчастье и счастье – все в твоих руках.

– Хуайэнь недостоин!

Потрясенный Сун Хуайэнь уставился на меня горящими глазами. Он сказал, что недостоин, но в его глазах я видела волнение, которое было ничем не скрыть.

– Пока Хуайэнь дышит, он не позволит ванфэй пострадать даже от малейшей несправедливости!

Я глядела на него со слезами на глазах. Покачнувшись, я чуть не упала. Он бросился ко мне и схватил, бережно сжимая за плечи. Ко мне подбежали служанки.

Чувствуя исходящий от него холод, мне становилось только хуже. Как будто на моей груди пригрелась омерзительная змея, готовая укусить меня в любой момент. Еще больше меня пугали его руки. Каждый раз, когда он прикасался ко мне, я невольно возвращалась в Хуэйчжоу. Как будто события того дня произошли вчера… За все эти годы я сомневалась в стольких людях, но никогда не подозревала его.

В одночасье самый надежный друг стал самым опасным врагом. Даже сквозь несколько слоев одежды я все еще чувствовала, как бьется сердце Сун Хуайэня. Оно билось с такой силой, что у него дрожали руки.

– Сейчас не время скорбеть. Настоятельно прошу ванфэй взять себя в руки и принять меры до того, как об этом узнают все. Ради вашей же безопасности.

Продолжая сжимать мои плечи, он со всей серьезностью смотрел мне в глаза. Я даже почти поверила в искренность его намерений.

Закрыв глаза, я заставила себя успокоиться и утерла слезы.

– Верно. Нельзя так просто взять и уничтожить все, что ван-е строил всю свою жизнь.

Сердце сжималось от боли. Как будто мой муж в самом деле погиб на войне.

Я обеспокоенно посмотрела на Хуайэня и сказала:

– Сун Хуайэнь, готов ли ты поклясться, что, где бы ты ни находился, ты до конца своей жизни будешь оберегать моего сына и маленькую цзюньчжу? Будешь ли ты защищать резиденцию Юйчжан и никогда не причинишь вреда моим родным?

Он убрал руки и медленно отступил. Лицо его покраснело от волнения. Я пристально смотрела на него.

– Сун Хуайэнь, ты готов принести мне клятву?

На его лбу вздулись вены. Он долго стоял и смотрел на меня, затем решительно опустился на колено и указал рукой на небо.

– Великое небо – свидетель, Сун Хуайэнь клянется ванфэй, подданный будет служить ванфэй верой и правдой, оберегать до скончания века ванфэй, маленького шицзы и цзюньчжу и никогда не будет нарушать права и интересы родственников ванфэй. Если подданный нарушит клятву – да казнит его небо и уничтожит земля!

Слова его разбились о холодную землю, и воцарилась тишина. Лунный свет скользнул вдоль карниза узкой крытой галереи и упал на его лицо. Покачнулись в ночи свет и тени.

Закусив губу, я грустно улыбнулась ему.

– Надеюсь, ты всегда будешь помнить о своей клятве.

Его взгляд практически прожигал меня насквозь. Наконец испарилась из его глаз вся невозмутимость – впервые он глядел на меня так беззастенчиво. В одно мгновение он преобразился до неузнаваемости. От прежнего Хуайэня не осталось и следа… Ему теперь не нужно было прятаться в тени Сяо Ци, потому что Сяо Ци больше не было. Больше не нужно ловить его лучи славы.

– Я доверяю тебе жетон тигра ван-е, – медленно сказала я. – Ты можешь управлять доступными войсками. И отправь приказ генералам Северного похода о том, что они могут возвращаться домой… Когда войска вернутся в столицу, не нужно сообщать о трауре. Никто пока не должен знать о случившемся, чтобы не встревожить двор и народ.

Сун Хуайэнь склонил голову и сказал:

– Слушаюсь ванфэй!

Я устало прикрыла глаза. Но продолжила его слушать.

– На фронте положение критическое. Может, на всякий случай ввести войска в столицу?

…Как он быстро принял решение. Сердце мое сжималось от тревоги, но лицо оставалось непоколебимо спокойным.

– Все зависит от тебя. Я пойду во дворец и попрошу императора объявить указ, в котором тебя назначат верховным главнокомандующим. Только тогда ты сможешь полноправно управлять войсками.

Он прекрасно понимал: когда стая драконов теряет лидера, самое правильное – отстранить императора и от его имени командовать ванами. Вот только Цзыдань до сих пор оставался очень важной фигурой в этой партии.

– Вы не спали всю ночь. Еще есть время немного отдохнуть, а после можно и отправиться во дворец, – вдруг тихо и мягко сказал он.

Сердце мое вдруг сжалось от ужаса. Я чуть было не покрылась холодным потом от этих слов. Неужели он понял мои намерения? Я подняла глаза и встретила пару знакомых глаз. Он нежно смотрел на меня, как будто его в самом деле волновало мое здоровье.

– У вас нездоровый цвет лица… – Он вдруг подошел и потянулся к моей щеке.

Я тут же отступила, и его рука застыла в воздухе.

– Ступай в кабинет. И жди. – Я опустила взгляд и устало закрыла глаза. – Я без сил. Мне нужно освежиться.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я развернулась и молча ушла. Войдя в свои покои, я без сил оперлась на стул и села.

– Ванфэй, вы в самом деле хотите отдать жетон господину Суну? – Тетя Сюй крайне удивленно смотрела на меня. Она была наделена огромным жизненным опытом.

– Видела подсказки? – Я слабо улыбнулась.

Лицо тети Сюй было бледным, а голос дрожал.

– Нет, я не понимаю.

– Ван-е жив. Чего не скажешь о господине Суне.

Тетя Сюй задрожала и покачнулась – больше она ничего не сказала.

До ушей донесся знакомый стук – наступила пятая ночная стража [157]. Придерживаясь за край стола, стиснув зубы, я встала.

– Уже нет времени вдаваться в подробности. Сюй-гугу, я хочу попросить у тебя о двух вещах. Запомни как следует и немедленно исполни все, что я скажу. Если возникнут трудности – обо всем мне доложи. Первое – найди надежного человека, забери мою печать и передай ее Вэй Ханю, командиру Железной гвардии. Он должен собрать войска и дождаться меня в резиденции второго канцлера. Второе – ты лично отвезешь шицзы и цзюньчжу в Цыань-сы. Я напишу письмо – отдай его Гуанцы-шитай [158]. Во всем остальном следуй ее инструкциям. Никто не должен знать, где ты. О твоем укрытии будем знать только я и ван-е.

Тетя Сюй сказала дрожащим голосом:

– Ван-е… ван-е… он в самом деле?..

Я кивнула. Глаза мои болели и горели, а грудь словно стиснул огромный камень. Слезы снова наворачивались на глаза, но я ни одной не проронила. Я намеренно проявила свою слабость исключительно перед Сун Хуайэнем, чтобы усыпить его бдительность. Тогда слезы мои текли ручьем, я рыдала. А сейчас слез не осталось. Когда я в последний раз так сильно плакала? Когда я плакала перед Сяо Ци, он смеялся надо мной. От радости или когда злилась – я могла заплакать в любой момент. Но теперь глаза мои – сухие, а сердце ожесточилось. Слезы неизбежно стали роскошью.

– А-У, а что насчет тебя? Ты не пойдешь с нами? – Тетя Сюй испуганно схватила меня за руку.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Тебе не о чем волноваться, у меня есть свой план. Когда Сун Хуайэнь придет, молча уходи через боковую дверь. Я задержу его. Когда он получит жетон, то скоро раскроет мой план.

– И что тогда ты будешь делать? – удивленно спросила тетя Сюй. – Ты и в самом деле решила отдать ему жетон тигра? Разве он не получит власть над всеми войсками?

– У жетона тигра нет души. А у человека – есть. В жизни всегда найдется выход. Если я не отдам ему жетон – он не поверит мне, а я не смогу его обмануть. Если мы вызовем его гнев – нас будет ждать только смерть. – Я крепко сжала ее руку своими ладонями. – Не переживай, ван-е скоро вернется. Я уверена, что он уже в пути.

Я быстро написала письмо, отдала тете Сюй и отослала ее. Затем позвала А-Юэ и приказала ей бежать в резиденцию Цзянся-вана, забрать четырех детей моего брата и отвезти их к воротам Чунхуа. Когда все было устроено, я переоделась и накрасилась. Я нанесла тонкий слой мелкой пудры, чтобы лицо стало белым, как у привидения. Сейчас я в самом деле выглядела как несчастная вдова.

Закончив макияж, я забрала жетон тигра и отправилась в кабинет. Сун Хуайэнь взял коробку, запечатанную сургучной пломбой. Он внимательно смотрел на нее, с нетерпением, желая скорее открыть. Как и ожидалось, он не до конца мне поверил. Если жетон оказался бы фальшивкой – боюсь, он сразу бы все понял.

– Ванфэй возложила на мои плечи огромную ответственность. Хуайэнь будет верен ванфэй до самой смерти! – Не скрывая радости, он глубоко мне поклонился.

– Пока ты здесь, мне не о чем волноваться.

Заставив себя улыбнуться, я покачнулась и упала, притворившись, что лишилась чувств.

Сун Хуайэнь тут же позвал лекаря. Ему не терпелось мобилизовать войска. Наконец, забрав жетон, он поспешно бросился в главный лагерь, к востоку от городской стены.

Как только он ушел, я позвала служанку, а сама спряталась во внутренних покоях за балдахином, чтобы меня никто не мог увидеть. Незаметно покинув резиденцию через боковую дверь, я переоделась и села в повозку, которая повезла меня прямо к резиденции второго канцлера.

С жетоном в руках он чувствовал безграничную власть, поэтому сразу же поехал в главный лагерь. Он доберется туда через два больших часа. Как только я выманила тигра с гор [159], у меня появилось достаточно времени, чтобы все устроить.

Повозка набирала скорость. Я выглянула через щель в занавеске. Величественная резиденция Юйчжан постепенно скрылась в утренней дымке. Я резко опустила занавеску и закрыла глаза.

Жизнь или смерть, успех или поражение – на этот раз я не знала, какой исход ждет нас. Резиденцию я покинула решительно, без оглядки. Когда тетя Сюй забирала детей, я обняла их на прощание. У Сяо Ци есть две слабости – это я и наши дети. Когда Сун Хуайэнь узнает, что Сяо Ци жив, он обязательно возьмет нас в заложники. Сейчас самое важное – отправить детей подальше и убедиться, что они в безопасности. Только после я смогу начать действовать.

Госпожа Гуанцы долгие годы была лучшей подругой моей матери, я могла доверить ей своих детей. Под ее опекой и заботой тети Сюй они смогут пережить все невзгоды – останусь ли я жива или умру. Мне нужно действовать, я не должна бежать.

Жетон тигра был в руках Сун Хуайэня. Если он захватит Цзыданя и от его имени начнет издавать указы, это повлечет серьезные проблемы. Его нужно было опередить, задержать во дворце, главный лагерь должен будет поднять тревогу и зажечь сигнальные костры – только так мы сможем обвинить его в заговоре против императора, только так есть надежда на сохранение спокойствия в столице. Когда он узнает о моем плане, императорский двор ненадолго останется безопасным местом. В конце концов, глава Поднебесной сейчас должен быть в своем дворце, Сун Хуайэнь не осмелится нападать непосредственно на дворец, иначе его немедленно обвинят в восстании.

Даже если он решит выдвинуть войска прямо на дворец, восьмитысячное императорское войско не подпустит его. Самое большее – он продержится три-пять дней. Однако чем больше упорствовать, тем выше шансы на победу. Когда прибудет Сяо Ци, столичный гарнизон неизбежно объединится с ним и Сун Хуайэнь окажется в ловушке. Он сам себе выроет могилу.

Повозка набирала скорость, и на ухабистой дороге ее очень сильно трясло. В сознании моем царил хаос. Нахмурившись, я пыталась собрать всю картину в голове. Было кое-что, что я не могла понять, – был ли у Сун Хуайэня заранее подготовленный план?

Ключом ко всему было секретное донесение. Заглянув в прошлое и проанализировав каждый шаг Сун Хуайэня, я возвращалась к письмам Сяо Ци. Все военные сводки и новости о его смерти – он специально все выдумал. Он послал это донесение не только для меня – ему было нужно, чтобы о нем узнал и Сун Хуайэнь. Я увидела правду, а то, что увидел Сун Хуайэнь, – ложь, которая и позволила ему воплотить свой умысел.

Итак, после того как Сун Хуайэнь получил донесение, Сяо Ци стал частью его заговора или это Сун Хуайэнь попал в ловушку, расставленную Сяо Ци?

Давние события пронеслись перед глазами, как молния: внезапное восстание Тан Цзина, вторжение туцзюэ, преступление рода Ху и даже то, что произошло с сыном императора… Теперь, когда картина сложилась в моей голове, во всех ключевых местах я видела Сун Хуайэня.

Если бы мятежники не действовали сообща, могли бы Тан Цзин и туцзюэ так точно рассчитать время для нападения? Еще все так удачно совпало с внезапным обвалом, что теперь пути сообщения армии полностью отрезаны. В этот момент я задумалась еще кое о чем – были ли у Сяо Ци сомнения в отношении Сун Хуайэня перед тем, как отправиться в военный поход? Когда он узнал о заговоре?

Сун Хуайэнь не только близкий друг нашей семьи, сейчас он имел огромную власть при дворе. Он находился в шаге от самого высокого положения в мире, но для достижения этого ему нужно еще преодолеть целую гору.

Когда нет надежды, можно склонить голову и покорно идти по тому пути, по которому всегда шел. Если гора обрушится на тебя, сможешь ли продолжать держать голову смиренно опущенной? Он или покорит гору, или до конца своих дней будет ходить с опущенной головой. Сун Хуайэнь – предатель, который в одночасье поддался искушению.

Мысли продолжали кружиться в голове, на ум приходили образы из прошлого.

Тан Цзин погиб, Сун Хуайэнь восстал. Но что с Ху Гуанле? Эта игра не на жизнь, а на смерть. Если Тан Цзин был в сговоре с Сун Хуайэнем, то какую роль сыграл Ху Гуанле?

В секретном отчете Сун Хуайэня была перечислена гора неопровержимых доказательств против Ху Гуанъюаня – там было сказано, что он использовал Се-хоу и вступил с ним в сговор ради личной выгоды. Я приказала арестовать и допросить Ху Гуанъюаня, но он неожиданно покончил жизнь самоубийством в тюрьме. В тот день я собиралась рожать и не могла навестить его в тюрьме, всем занимался Сун Хуайэнь. Через несколько дней после родов я получила секретное сообщение от Вэй Ханя, в котором говорилось, что второй канцлер Сун допрашивал господина Ху под пытками крайней жестокости и что самоубийство Ху Гуанъюаня выглядело подозрительным. В то время я еще была убеждена, что Сун Хуайэнь – верный и надежный человек. Он даже приказал придворному лекарю скрыть правду о смерти Ху Гуанъюаня, чтобы не потревожить Ху Гуанле, который находился далеко на границе. Я тогда решила, что Вэй Хань просто не знает всей подоплеки, поэтому не придала его письму значения.

Но теперь Сун Хуайэнь направил свой меч на Сяо Ци – сначала он подвел Ху Гуанъюаня и Се-хоу к смерти, побудив Цзыданя и Ху Яо написать секретные письма с просьбой о помощи к Ху Гуанле, а затем спровоцировал раздор между Ху Гуанле и Сяо Ци. Он даже смог вынудить Ху Гуанле поднять восстание, а затем воспользовался восстанием туцзюэ, чтобы напасть на Сяо Ци.

Теперь выяснялось, что Сун Хуайэнь вступил в сговор не только с Тан Цзином, но и с Хэлань Чжэнем.

О чем дóлжно думать, когда самый верный друг и самый опасный враг заключают союз? Дрожь пробежала по моему телу.

Но действительно ли Ху Гуанле восстал? Он поддался влиянию Сун Хуайэня или это прикрытие, организованное Сяо Ци? Тысячи нитей сплелись, и постепенно вырисовывалось очертание истины. Но я пока не могла понять ее. И тем более не могла найти ключ к решению этой задачи.

Каким бы детально продуманным ни был мой план, всегда есть тот, кто будет на шаг впереди меня. Даже если я буду гибка к переменам – всем известно, что все уже давно предрешено. Перед моими глазами словно стелился туман, а я ступала по темной тропе. Вытягивая руки, я не видела собственных пальцев, а под ногами разверзлась бездонная пропасть.

Единственным светом впереди был Сяо Ци. Наши судьбы были тесно связаны, как мышцы и кости. И мы неразлучны до самой смерти. Если он захочет уничтожить этот мир – я выхвачу меч и последую за ним.

Я чувствовала холод кинжала, спрятанного в моем рукаве. Холод, пробирающий до костей. Я носила его со времен Ниншо. Этот клинок уже испил чужой крови. Он сможет защитить меня. Но он же сможет и отнять мою жизнь. Я была готова к худшему. Если все пойдет не так и дворец будет разрушен – я скорее покончу жизнь самоубийством. И пусть огонь уничтожит и яшму, и камень [160].

Необычное решение

Повозка остановилась перед резиденцией второго канцлера. Получив мой секретный приказ, Вэй Хань уже прибыл с пятью сотнями лучших кавалеристов в железной броне и окружил резиденцию.

Сун Хуайэнь обладал большой властью при дворе и в народе, и только Вэй Хань разоблачил подозрения в смерти Ху Гуанъюаня. Я никогда не видела Вэй Ханя без серебряных доспехов. Молчаливый, как камень. Сквозь пронизывающий холод его глаз, сокрытых под железной маской, я видела его преданность. Я никогда не задавалась вопросом, почему он стал командиром Железной гвардии. Почему именно он – самый загадочный и самый доверенный человек Сяо Ци.

В Железную гвардию входили солдаты из числа ближайших телохранителей Сяо Ци. Они всю жизнь следовали за ним и пережили сотни сражений. Они – воины, которые поклялись ему в верности до самой смерти. Глядя на стоящих передо мной солдат в черных тяжелых железных доспехах, я впервые почувствовала всю тяжесть слова «верность».

Что вообще такое верность? В мире существует абсолютная верность?

Сун Хуайэнь и Тан Цзин были верны Сяо Ци больше десяти лет. Все они были скромного происхождения, вместе преодолели кровавые моря и вместе поднялись на вершину власти. Сяо Ци всегда был к ним предельно добр. Они сражались в великих войнах и получали ценные подарки. Вот только у них не было и капли сожаления к своим братьям. Единственной их ошибкой было то, что они захотели больше власти.

Заполучив столько власти, Сун Хуайэнь стал считать себя превыше всех и всего. В его жизни больше не было места привязанностям, верности. Некогда братья по оружию, они могли спать вместе, есть вместе, они жили и умирали вместе. Конечно, всему был предел. И кому-то, может, оказалось мало простой солдатской жизни. Всем известно, что государь превыше всех и он может быть только один. Трудно назвать солдатскую верность фальшивой, но перед лицом страны нет ничего выше императорской власти.

Я продолжала смотреть на стоящих передо мной солдат, на их молодые и решительные лица. Казалось, я практически чувствовала их безумную преданность, струящуюся в их горячей крови. Достаточно отдать приказ, и они без колебаний обнажат мечи и поднимут луки. Без колебаний отдадут жизни за Юйчжан-вана, находившегося за тысячи ли отсюда. Они будут сражаться за своих богов и никого не пощадят. Никого. Но что с ними станет через десять или двадцать лет? Когда они займут высокие посты, когда власть сосредоточится в их руках, останутся ли они такими же верными, как сегодня?

Утренний свет отражался от их холодной брони.

– Командир Вэй, приступайте, – спокойно сказала я, глядя на вход в резиденцию второго канцлера.

Закованные в железо солдаты ворвались в резиденцию, все обыскали и всех арестовали. Тех же, кто сопротивлялся, убили на месте. Не прошло и половины большого часа, как госпожу Сун, которой должно было исполниться семьдесят лет, его семилетнего старшего сына, пятилетнего младшего, двухлетнюю дочь и двух наложниц Сун Хуайэня задержали и закрыли в моей повозке.

– Где супруга Сун? – Я смотрела на перепуганных и плачущих стариков, молодых женщин и детей, но Юйсю нигде не было видно.

– Подчиненный обыскал каждую комнату, но госпожи Сун нигде не видно, – с поклоном доложил командир.

Юйсю всегда была доброжелательной девушкой, у нее не было привычки оставаться вне дома на ночь. Очень странно, что ранним утром ее не оказалось дома.

Я нахмурилась и обменялась взглядами с Вэй Ханем. Командир развернулся к своему заместителю и холодно сказал:

– Забери этих наложниц и найдите ее. Если не найдете – убей их.

Две хрупкие наложницы тут же закричали и заплакали. Красавица в зеленом платье упала на колени, указала на дрожащего и стоящего на коленях старика и закричала:

– Это управляющий делами Дэн прошлой ночью куда-то увел госпожу! Мы ничего больше не знаем! Господин, прошу, пощадите!

Заместитель командира вытащил из ножен меч и приставил к горлу старика.

– Говори! Где сейчас супруга Сун?!

Старик в парчовом платье с грохотом привалился к полу и, содрогаясь всем телом, ответил:

– Су… супруга… заперта в секретной комнате второго канцлера… в его кабинете…

Вэй Хань немедленно приказал старику показать это место. Через некоторое время одетые в железо солдаты вывели женщину с растрепанными волосами.

– Юйсю! – воскликнула я и присмотрелась.

Эта изможденная женщина в грязной одежде, с опухшими щеками и красными воспаленными глазами в самом деле была женой второго канцлера – Сяо Юйсю! Ослабленная, она медленно опустилась передо мной на колени. Подняв дрожащую голову, она спросила:

– Он все же решился?

Я смотрела на покраснения, отеки и синяки на ее лице, и сердце мое будто пронзили ножом.

Юйсю несчастно улыбнулась, а затем вдруг склонилась в земном поклоне.

– На него нашло затмение… У детей нет вины! Ванфэй, прошу, сжальтесь над детьми. Юйсю готова заплатить своей жизнью за все его грехи и всю его вину! Только, прошу, пощадите его, пощадите детей!

Она ударилась головой о холодный пол, стража тут же схватила ее. Найдя в себе силы и начав сопротивляться, она кричала:

– Ванфэй, пожалуйста! Сжальтесь…

Вэй Хань подошел к ней, сложил пальцы в ладонь и ударил ее по шее.

Сердце мое сжалось до того, как он нанес удар. Юйсю закатила глаза и молча упала на пол без сознания.

– Супруга Сун просто без сознания, – бесстрастно сказал Вэй Хань и повернулся ко мне. – Прошу, скажите, как поступить с заключенными.

Я медленно окинула их взором. Я помнила, как бабушка Сун нетвердой походкой навестила меня, чтобы своими глазами увидеть моих детей. А этих двух веселых мальчиков Сяо Ци как-то учил верховой езде. А эту малышку я даже держала на руках – она хихикала и не позволяла матери забрать ее с моих рук… Когда-то эти люди были мне близки, как родные.

Взгляд мой скользнул к наложницам – они тут же съежились и опустили головы, не осмеливаясь взглянуть на меня. У красавицы в зеленом было доброе лицо. Нахмурившись, я присмотрелась, а затем перевела взгляд на лежащую без сознания Юйсю. В сердце были тысячи слов и бесконечная боль. Я хотела бы обо всем рассказать одному-единственному человеку, но у меня не было такой возможности.

Сжав кулаки, я резко развернулась и приказала:

– Увезти!

Позади кричали и плакали старики и дети, но я больше не видела их – нас разделяла шторка повозки.

Я неподвижно сидела в повозке, крепко сжимая спрятанный в рукаве кинжал. Ладони покрылись холодным потом. Мы с Вэй Ханем отправились к дворцовым воротам, где нас ждали три тысячи солдат Железной гвардии. Также с ними под командованием Пан Гуя нас ждали пять тысяч солдат императорской армии и три тысячи лучших кавалеристов. Это все, на кого я могла положиться.

Уже прошел первый большой час. Я подняла глаза к небу, и сердце мое сжалось от тревоги – вероятно, Сун Хуайэнь уже добрался до главного лагеря на востоке.

– Запечатать двери дворца, разжечь сигнальный костер, поднять тревогу, – твердо приказал Вэй Хань.

Тяжелые дворцовые ворота с грохотом закрылись, и медленно поднялся огромный золотой мост. Прозвучал низкий рог, дворцовые двери плотно заперли. Солдаты императорской армии в ярких доспехах обнажили мечи. Высоко над императорским городом развевались ярко-желтые флаги. Столб зеленого дыма устремился в небо с самой высокой платформы во дворце. Это был предупреждающий дымовой сигнал из дворца. Вокруг столицы были разбросаны войска. Как только они увидят сигнальный дым – это будет означать, что они могут войти в столицу.

Я также приказала проверить запасы еды, воды и оружия. Если не считать ограниченного количества стрел в руках императорской армии, воды и еды должно было хватить, чтобы продержаться хотя бы полмесяца.

Все дворцы и павильоны были опечатаны. Чтобы предотвратить хаос, дворцовым слугам запретили входить и выходить без специального разрешения. Когда приготовления были завершены, я поднялась на башню и посмотрела на восток. Но в лагере по-прежнему была тишина.

Стоящий позади меня Вэй Хань холодно улыбнулся.

– Похоже, у Сун Хуайэня возникли трудности.

Я кивнула и улыбнулась. Если ему удастся переманить гарнизон на свою сторону, он поведет войска обратно в город. В этот момент в небо должны подняться столбы дорожной пыли от копыт тысяч лошадей.

Прошло больше двух часов, а движения гарнизона до сих пор не было. Вероятно, командир гарнизона увидел дым из дворца и понял, что жетон тигра в руках канцлера оказался не просто так. Вероятно, поэтому он отказывался подчиняться приказу.

– Командир Вэй, Ван Сюань крайне благодарна, что вы и ваши солдаты готовы пожертвовать своей жизнью ради меня, – спокойно улыбнувшись, я посмотрела на Вэй Ханя.

Под маской сложно было рассмотреть выражение лица Вэй Ханя – счастье то было или печаль. Взгляд его оставался непоколебимо холодным и ничего не выражал. Я отвернулась, думая, что он уже не ответит. Как вдруг он тихо сказал:

– Ванфэй такая же смелая, как и в тот год.

Его слова поразили меня – я снова посмотрела ему прямо в глаза. Его глаза… Неужели он… Наконец, я увидела в его глазах улыбку.

– Верно. Ваш подчиненный здесь.

Спустя столько лет я почти забыла, что, когда Хэлань Чжэнь похитил меня, по дороге из Хуэйчжоу в Ниншо по секретному приказу Сяо Ци меня тайно защищал один человек. Очень грубый и постоянно маскировавшийся. Я недоверчиво уставилась на Вэй Ханя, изо всех сил стараясь найти хоть что-то в его фигуре и внешности от того человека, которого я встретила почти десять лет назад.

– В битве у перевала Линьлян ваш подчиненный попал в засаду и был серьезно ранен. Согласно военным законам, меня должны были казнить, но ваш муж сохранил мне жизнь.

Он медленно поднял руку и снял с лица железную маску. Его лицо было смутно знакомым, шею пересекал пугающий шрам, а виски тронула седина.

– С тех пор ваш подчиненный сменил имя на Вэй Ханя и никогда не показывал своего лица другим. – Он слегка улыбнулся и снова надел маску.

Я смотрела на загадочного генерала с железной маской на лице, и сердце мое бешено заколотилось. Я на мгновение лишилась дара речи. В самые тяжелые времена мы вновь встречаемся со старыми друзьями. Все былое словно возвращается к нам, а радость от таких неожиданных встреч невозможно выразить словами.

– Ван-е говорит, что добродетель не может быть погашена войной – она всегда возрождается. Добродетель невозможно уничтожить, даже если тело солдата будет разорвано на куски. – После этих слов взгляд его снова стал холоднее льда. – Пока ваш подчиненный может дышать, я никогда не позволю предателю войти во дворец.

Я глядела на него, и взгляд мой постепенно наливался теплом. Затем я медленно согнулась в поклоне.

– Ванфэй! – Он поспешил остановить меня.

Я настаивала – я хотела отдать ему поклон, выразить ему свою благодарность. Я подняла глаза к сокрытому маской лицу.

– Командир Вэй, благодарю вас!

Такой верный и смелый человек, такой сильный мужчина и меня сразу сделал смелее. Теперь я знала, что пусть всего один, но рядом со мной есть человек, который после стольких взлетов и падений остался неизменным. Это многого стоило.

Осталась ли Юйсю прежней? Я не знала. Она всегда была со мной рядом, и я видела, как из невежественной девицы она выросла в талантливую госпожу. Когда она очнулась во дворце Фэнчи, ее привели ко мне. Дворцовые служанки помогли ей умыться, причесаться и одеться в небесно-голубое платье. Волосы ее завязали в очаровательный низкий пучок, вот только лицо ее по-прежнему выглядело изможденным. Будто некогда прекрасная полная луна потускнела и скрылась в тени туч. Покраснение и припухлость на ее левой щеке ничем не скрыть, как и осыпавшие ее лицо синяки.

Она подошла ко мне и слабо опустилась на колени. Не успела она открыть рот – глаза ее тут же обожгли слезы.

Махнув рукавом, я велела всем выйти, чтобы мы остались наедине.

– Тебе не обязательно становиться передо мной на колени. Вставай.

Я сидела в кресле, поджав губы. Сердце мое сжималось от боли. Также у меня ужасно тянуло в пояснице, и я едва могла пошевелиться.

Юйсю как будто меня не услышала – она продолжила стоять на коленях, низко склонив голову.

– Хорошо. Раз ты хочешь продолжать стоять на коленях, тогда и я буду стоять на коленях. – Стиснув зубы, я согнула колени и тяжело упала на пол.

– Ванфэй! – Юйсю тут же бросилась ко мне, но от боли я уже успела вспотеть и не могла и слова сказать. Колени даже почти не болели, а вот поясница, казалось, сломалась. Я не чувствовала ног и почти потеряла сознание. После родов я до сих пор не могла прийти в себя – поясница часто напоминала о себе. Каждый раз, когда шел дождь, боль была особенно невыносимой. Придворный лекарь неоднократно говорил мне, что я должна больше отдыхать, но сегодняшняя поездка по ухабистой дороге напомнила мне о том, что я еще не до конца поправилась.

– Юйсю… я подвела тебя…

Поджав губы, я смотрела на ее обеспокоенное лицо. Глаза мои обожгло от слез, и все поплыло передо мной.

– Нет-нет, ванфэй, прошу, не говорите так! Юйсю не заслуживает таких слов!..

Она словно снова превратилась в ту робкую маленькую девочку. Она столько практиковала свою четкую и ясную речь, но сейчас от ее уроков не было толку. Она прекрасно знала, что жизни ее детей в моих руках, а ее муж стал моим врагом. Но она продолжала заботиться обо мне, защищать меня. Она будто и не изменилась за все эти годы.

Однако что я сделала для нее? Позволила ей выйти замуж, пожаловала титул? Позволила ей стать младшей названой сестрой Юйчжан-вана? Сколько из этого я позволила из добрых побуждений? А сколько из этого – необходимость? За все это она будет благодарна мне до конца своей жизни. Временами я спрашиваю у своей совести: чем я могу заслужить ее благодарность?

Она потянула меня на себя, пытаясь помочь встать, но у меня совсем не было сил. Мягко сжав ее руку, я сказала с улыбкой:

– Не переживай. Просто посиди со мной немного. Мы так давно с тобой не болтали.

Она растерянно посмотрела на меня. Не настаивая, она спокойно села со мной рядом, как ей и было велено. Еще она положила подушку мне под поясницу.

Юйсю всего на три года моложе меня, но сейчас она выглядела намного старше. Ей было словно больше тридцати лет.

– А ты поправилась.

Я согнула колени, положила на них голову и посмотрела на нее с улыбкой, вспоминая, какой худой она была раньше.

Юйсю опустила голову и улыбнулась:

– Рабыня вырастила двоих детей. Как я могу оставаться стройной и изящной?

За все эти годы она совсем не изменилась – продолжает называть себя «рабыней». Она родила мальчика и девочку, но второй сын родился от наложницы. Помню, как сильно я разозлилась, когда Сун Хуайэнь взял себе наложницу, но Юйсю молчала, поэтому и у меня не было права на возмущение. Тем не менее я запретила Сяо Ци отправлять ему подарки. Я тогда сказала, что знать не хочу Сун Хуайэня. Сяо Ци тогда рассмеялся и тут же напомнил о Ван Су, у которого полно наложниц и никого это никогда не смущало. И все же – Сяо Ци был против того, чтобы женатые мужчины брали себе наложниц.

Я вспомнила, что тогда ответила Сяо Ци: «Одно дело – посторонние люди. Старший брат – это мой старший брат. Но Юйсю мне не чужая. В таких вопросах я несговорчива и несправедлива. Но больше всего я несправедлива к вам, ван-е».

А потом А-Юэ передала мои слова Юйсю – та восприняла их как шутку и долго смеялась.

В такое непростое время я вспомнила об этом, и мне стало грустно.

– Как он относился к тебе все эти годы? – Я не могла не спросить. Я давно хотела расспросить ее об этом, но все никак не могла улучить момент.

Юйсю растерянно посмотрела на меня, глаза ее покраснели. Она чуть опустила голову, и из глаз прямо на нефритовые плиты брызнули слезы.

Вздохнув, я нежно погладила ее покрасневшие щеки.

– Ты все еще не хочешь говорить о нем что-то плохое?

Юйсю чуть отвернулась и сказала дрожащим голосом:

– Он… Просто на него нашло затмение…

– Когда ты узнала о его заговоре? Когда он закрыл тебя в той комнате? – холодно спросила я, пристально глядя на нее.

Юйсю расплакалась:

– Мне не удалось переубедить его… Он сказал, что время ван-е ушло, что теперь его очередь…

Я схватила Юйсю за запястье и внимательно посмотрела на нее.

– Скажи мне, вел ли он себя как-то необычно?

Она опустила голову и просто плакала, ничего мне не ответив.

– Когда ты заметила в нем что-то странное?

Я внезапно встала, а она от ужаса отшатнулась и, продолжая плакать, качала головой. Я с силой сжала ее запястье.

– Что ты знаешь о деле Ху Гуанъюаня?

Лицо Юйсю побелело, и она встала на колени. Сколько бы я ни давила, она, стиснув зубы, так ничего и не сказала. Я же поняла, что она не хотела лгать мне. И не могла делиться секретами Сун Хуайэня.

Подозрительный и жестокий

Зажурчали звуки золотого горна, и звук этот разнесся по всему дворцу.

Мы с Юйсю испугались. Не успела я и рта открыть, как из-за двери раздался голос гвардейца:

– Господин Вэй просит аудиенции.

– Сун Хуайэнь, похоже, решил поторопиться. – Я посмотрела на Юйсю и улыбнулась. Ее и без того бледное лицо стало еще белее.

Опираясь на стул, я медленно встала. Юйсю потянулась, чтобы помочь мне, но я отмахнулась от нее рукавом. Она ошеломленно замерла, ее протянутая рука повисла в воздухе.

– Тебе решать, на чьей ты стороне. – Я села и холодно посмотрела на нее. – Если хочешь стать моим врагом – продолжай вести себя как супруга Сун!

Поджав губы, Юйсю ничего не ответила. На ее глаза навернулись слезы, и она упрямо подняла голову.

Отвернувшись, я, повысив голос, приказала Вэй Ханю войти.

Когда двери распахнулись, Вэй Хань, сжимая меч, вошел внутрь. Холодная железная маска сверкала в свете свечей.

– Докладываю ванфэй – Сун Хуайэнь с жетоном тигра захватил главный лагерь на востоке – это примерно пятьдесят тысяч солдат и лошадей. Он приказал закрыть двенадцать ворот столицы и ввести военное положение. Всем запрещено входить и выходить из города.

– Всего пятьдесят тысяч? – спросила я Вэй Ханя. – А как насчет остальных девяноста тысяч?

– Они решили не вмешиваться. – Голос Вэй Ханя был холоднее железа. – Согласно донесению, в главном лагере волнения. Генерал Сюй Икан строго всем приказал не покидать пост самовольно. Сейчас положение в лагере постепенно успокаивается.

Кто такой Сюй Икан? Надо запомнить его имя. Если он сможет усмирить волнения в лагере то первым должен будет поставить это себе в заслугу.

Задумавшись, я спросила:

– Где сейчас войска Сун Хуайэня?

Вэй Хань сказал:

– Ступили в город. Он разделил войска на две группы. Одна идет к дворцовым воротам, другая разместилась за пределами города.

– Сколько людей идет во дворец? – спросила я, задумчиво опустив взгляд.

– Пока неизвестно, – ответил Вэй Хань, склонив голову.

– Выясните это! И скажите командиру Пану, чтобы он строго охранял дворцовые ворота и был готов к битве!

Вэй Хань принял приказ и ушел.

Юйсю дрожала и пыталась успокоиться, но ее нижняя губа закровоточила – так сильно она ее прикусила. Я вытащила из рукава шелковый платок и, не глядя на нее, протянула его.

– Как ты думаешь, какие у него шансы на победу?

Юйсю взяла шелковый платок и прижала к губам. Похоже, она решила молчанием бороться со мной до конца.

– А если ван-е жив, как ты думаешь, какие у него шансы? – спокойно спросила я, обратив на нее взгляд.

Тело Юйсю покачнулось, и вдруг ее зрачки расширились от испуга. Не говоря ни слова, я спокойно смотрела на нее. Она с ужасом смотрела на меня в ответ.

– Как так? В письме же ясно написано, что ван-е уже…

– Вот почему мне удалось обмануть Сун Хуайэня и заставить его ослабить бдительность. Чтобы я могла нанести удар первой. – Улыбнувшись, я посмотрела ей в глаза. – Что супруга Сун думает о такой стратегии?

Я хотела, чтобы она поняла, что у ее мужа с самого начала не было шансов на победу. Даже если он сможет прорваться в императорский город, убить меня и захватить столицу, ему не избежать железной хватки Сяо Ци. Его встретят войска Юйчжан-вана. Они придут в город и перебьют всех повстанцев.

Юйсю упала на пол – лицо ее было белее снега.

За дверьми послышался шум шагов. Вэй Хань только ушел, но уже спешил обратно.

– Докладываю ванфэй – шпионы сообщили, что Сун Хуайэнь приказал своим людям окружить резиденции Юйчжан-вана и Цзянся-вана. Также они ворвались в резиденцию, но им никого не удалось найти. Он приказал обыскать весь город и забрать всех младенцев до года.

Я стиснула зубы и ничего не сказала. Но вдруг Юйсю тихо застонала, зажав рот руками. Глаза ее наполнились слезами, а плечи сильно затряслись.

Вэй Хань взглянул на нее и продолжил:

– Сун Хуайэнь лично возглавляет двадцать тысяч солдат и кавалеристов. Тяжелые войска готовы к осаде дворцовых ворот. Боюсь, что теперь передать новости во дворец будет непросто.

– Это неважно. То, что должно произойти, произойдет.

Я подняла брови и улыбнулась.

– Командир Вэй, вы готовы?

– Мои подчиненные и братья готовы отдать свои жизни, защищая императорский город.

Вэй Хань смотрел прямо на меня, его глаза ярко сияли под железной маской. Как в ту холодную ночь за пределами Ниншо – я помню, как в темноте вспыхнула пара исполненных решимостью и смелостью глаз.

– Подчиненный поклялся служить Юйчжан-вану и защищать ванфэй.

В Ниншо, Хуэйчжоу было много замечательных людей, готовых не только раздвигать границы и осваивать новые земли, людей, которые будут верны своим хозяевам до самого конца. Они никогда не отступят. Они не боятся смерти. Смерть для них – пустой звук. Это лучшие подчиненные Сяо Ци – военнослужащие, закаленные не только временем, но и огнем и мечом.

Со стороны дворцовых ворот снова раздался низкий звон горна. Вэй Хань поспешно ушел.

Юйсю с тоской посмотрела в сторону дворцовых ворот, лицо ее пугающе побледнело. Но она больше не дрожала и не проливала слез. В мертвой тишине дворца она опустила голову и тихим, хриплым голосом сказала:

– Это он убил Ху Гуанъюаня…

Меня это не удивило, но от этой мысли сердце сжалось от грусти. Этот очаровательный юноша оказался лишь пешкой, а Сун Хуайэнь убил его, чтобы заставить Ху Гуанле поднять восстание. Юйсю подняла голову и посмотрела прямо на меня – от ее взгляда мне стало не по себе.

Грустно улыбнувшись, она сказала:

– А еще Иннян. Она всегда нравилась Хуайэню.

Я напряглась.

– Кто такая Иннян?

Она будто не услышала мой вопрос и продолжила говорить:

– В тот день Хуайэнь привез Иннян домой. Ху Гуанъюань подошел к нему. Он хотел поздравить его… Но не успел он и шага сделать в его сторону… За все эти годы я никогда не видела его таким злым… безумным…

Я была в ужасе, когда услышала это. Получается, что Ху Гуанъюань и Сун Хуайэнь поссорились из-за женщины?

Юйсю посмотрела на меня со странным выражением лица. Она и улыбалась, и грустила одновременно.

– Иннян – певица при императорском дворце. Она всегда нравилась Хуайэню. Потом вы отругали его за то, что он захотел взять наложницу. Поэтому он и не взял ее домой. В тот день в башне Цисян Ху Гуанъюань напился и бросился на Хуайэня – он хотел забрать у него Иннян. Той ночью Ху Гуанъюань пришел к нам. Он говорил, что хотел поздравить его, но на самом деле намеревался насмехаться над ним…

Невыносимо было слышать эту историю о ревности. Я хотела прервать ее, но Юйсю медленно сказала:

– Если бы Ху Гуанъюань не сказал тех слов, Хуайэнь не напал бы на него.

– Что? – удивленно переспросила я.

Юйсю тяжело посмотрела на меня.

– Он смеялся над Хуайэнем. Говорил: «Чем больше я смотрю на эту женщину, тем больше она мне кое-кого напоминает. Не о ней ли грезит второй канцлер?»

Ее голос звучал мягко и нежно, но для моих ушей он был подобен грому средь ясного неба. Перед моими глазами молнией мелькнуло знакомое лицо. Красавица в зеленом… У нее было доброе лицо, но чертами она была похожа на меня.

Сун Хуайэнь – муж младшей сестры. Он всегда был близок мне. Все в столице знали, что он – второй канцлер и друг Юйчжан-вана. И что он всегда был верен и близок ванфэй. Его привязанность должна была испариться со временем, но слова Ху Гуанъюаня – намеренно или непреднамеренно – раскрыли его тайну…

Сердце бешено билось в груди, шея и щеки горели, но по спине стекал холодный пот. Взгляд Юйсю был подобен ножу, который вонзили мне в спину. Я не хотела смотреть на нее, и она это прекрасно знала. Как давно она узнала о мыслях своего мужа? Как долго сдерживалась?

Я закрыла лицо руками и откинулась на спинку. Волны жара накатывали на меня со всех сторон. Одна волна случайностей следовала за другой. Сколько еще таких «случайностей» ждет меня впереди? Сколько я, смертная, смогу выдержать?

Юйсю с печалью в голосе рассказала мне всю историю про Иннян. В тот день Су и Ху рассорились, но они не знали, что об этом рассказали Сяо Ци. Когда Ху Гуанъюань не захотел отвечать Сяо Ци, тот рассердился и с такой силой ударил Гуанъюаня, что изо рта и носа у того пошла кровь. Сун Хуайэнь решил защитить его и признать свою вину, но Сяо Ци тогда посмотрел на съежившуюся Иннян, а затем приказал страже задушить ее.

Когда человека убивают, за него больше не нужно сражаться, о нем больше не нужно говорить. Однако Сун Хуайэнь превзошел все ожидания. Тогда он был пьян и бросился на защиту девушки. Он фактически пошел наперекор Сяо Ци. Наконец, Сяо Ци отпустил ее, но заставил Сун Хуайэня всю ночь стоять на коленях перед дворцом. А также отдал приказ – любой, кто расскажет о том, что произошло той ночью, будет наказан смертью.

Я вспомнила, что однажды Сяо Ци вернулся домой очень поздно и сердитым. Когда я спросила у него, что случилось, он сказал, что его тревожат военные дела. Тогда я знать не знала, что произошло на самом деле.

Сяо Ци знал, что Сун Хуайэнь всегда отличался излишней смелостью и решительностью, но укрощать его строптивость на публике – не самое лучшее решение. Во всей Поднебесной никто не мог конкурировать с Сяо Ци. Сколько бы у него ни было власти, сколько бы его ни окружало женщин – никто не смел даже думать о том, чтобы отобрать у него все это.

Намерение Сяо Ци захватить военную власть у могущественных министров – это уже не вопрос времени. В те дни в самом разгаре была партийная борьба между Сун и Ху. Сун Хуайэнь был честолюбив и во всем винил партию Ху. Он всеми силами старался оторвать кусок власти побольше, но этого уже добился Сяо Ци, вызвав его недовольство. Этот пустой спор разрушил и без того хрупкое доверие между ним и Сяо Ци. И он сбился с пути.

После этого Сяо Ци отправился на войну и поручил Сун Хуайэню важные задачи. А Ху Гуанле повел войска на Северный Синьцзян. Сун Хуайэнь же остался в столице и удерживал власть.

На первый взгляд, доверие Сяо Ци к генералам не было поколеблено восстанием Тан Цзина. Напротив, он стал доверять им только больше. Сун Хуайэнь получил строгий выговор и публичное наказание. Позже на него возложили важные обязанности и оказали ему высшее доверие. Это был, можно сказать, метод кнута и пряника. Сяо Ци все же дал Сун Хуайэню последний шанс. К сожалению, Сун Хуайэнь, в конце концов, поддался амбициям и корыстным желаниям и совершил огромную ошибку.

Глядя на меня, Юйсю грустно улыбнулась. Из ее глаз потекли слезы.

Я же еще долго хранила молчание, затем с огромным трудом заговорила:

– Юйсю, независимо от того, кто выживет или умрет сегодня, я не виню тебя… Тогда я не знала, какой он человек, и выдала тебя за него замуж. Мне стыдно перед тобой.

Слезы только сильнее потекли из глаз Юйсю.

– Вам не нужно чувствовать себя виноватой. Тогда это был мой собственный выбор.

Подавив обжигающую горечь в глазах, я сказала:

– Если бы можно было повернуть время вспять и снова оказаться в том дне… Ты бы приняла этот брак, зная, каким будет результат?

– Да, я бы вышла за него замуж. – Улыбка Юйсю была грустной, но уверенной.

Горечь подступила к горлу. Я улыбнулась. Если бы у нее был выбор, Юйсю, несмотря ни на что, стала бы его женой. Так же как и я без колебаний вышла бы замуж за Сяо Ци и стала бы Юйчжан-ванфэй. В безмолвных внутренних покоях две женщины спокойно смотрели друг на друга. Между ними была не только непреодолимая неприязнь, но и нерушимая дружба. За последние годы мы вместе пережили множество штормов, и теперь мы обе – здесь.

Далекоидущие планы

Медленно накатывали сумерки, но за окнами уже стемнело. Я и не заметила, как пошел дождь. Вечерний дождь и ночной ветер принесли с собой со стороны дворцовых ворот терпкий запах горящего соснового масла. Я видела, как слабое пламя замерцало, а затем погасло и густой дым запетлял к небу, куполом раскинувшемуся над величественным дворцом.

Наклонившись к Юйсю, стоявшей передо мной на коленях, я спокойно сказала:

– Ты останешься здесь. Кормилица присмотрит за детьми. Я не дам твоих родных в обиду.

Сказав это, я развернулась и пошла к двери.

– Я хочу еще разок взглянуть на него! – Юйсю выпрямила спину. – Ванфэй, прошу, позвольте мне подойти к дворцу, чтобы я могла издалека взглянуть на него!

Я остановилась, но головы не повернула. Она знала, что совсем скоро смерть разлучит их.

– Живи в радости. Ради своих детей. У тебя еще вся жизнь впереди, – ответила я, а затем с огромным трудом, но решительно добавила: – Он никогда не любил тебя. Он даже за наложницами не умеет ухаживать. Еще он посмел пленить тебя! Такой мужчина не стоит твоих слез!

Повисла тишина. Вдруг Юйсю громко рассмеялась.

– Не стоит? Ванфэй, скажите тогда, чего он стоит?

Я нахмурилась. Не желая больше ничего слышать, я пошла на выход.

– Неужто ван-е не жесток? Чего стоит мужчина, который бросает свою женщину в такие неспокойные времена?

Этот вопрос пронзил мое сердце, как стрела.

Продолжая стоять на коленях, она подняла голову и печально взглянула на меня. Человек, который был рядом почти десять лет, как никто другой, знал обо всех моих недостатках. Он знал, какими словами можно меня ранить.

Я посмотрела на нее. Холод медленно и мучительно разливался в груди. Если бы я услышала такие слова раньше, то, наверное, удивилась бы. Вот только я уже не та хрупкая А-У, которой была раньше.

– Именно потому я замужем за Сяо Ци. Он смелый и умеет рисковать. И он не боится отпустить меня в самое сердце бури. – Я смотрела на нее и улыбалась. – И именно поэтому он женился на Ван Сюань и осмелился разыграть со мной эту партию. Мы любим друг друга, поэтому мы – муж и жена, – спокойно сказала я. – На пути к господству мы – близкие товарищи и готовы сражаться плечом к плечу. Во времена великого спокойствия я буду растирать для него тушь до самого приятного аромата. В смутные времена я готова ради него продираться сквозь заросли терновника и срубать колючие кусты. Если я для него – лишь красавица из роскошных чертогов, тогда он не знает настоящую меня. Не понимает меня. Тогда это не тот Сяо Ци, который всецело будет верить мне. Я даже не встану рядом с таким человеком!

Юйсю пораженно уставилась на меня. Меня саму удивили собственные слова. Если бы я не думала об этом, я бы не выпалила эти слова в минуту гнева.

На пути к господству… господству… Сяо Ци – не единственный, кто желал такой власти. Верно. Мой муж должен быть не только самым могущественным, но и самым благородным человеком в мире. Он сможет подчинить мир. Покорить меня. А я – покорить его. Это – вырезанные на костях амбиции, о которых я никогда не решилась бы сказать вслух. Эти амбиции текли в моих жилах. Слова эти отпечатаны на моем сердце. И именно сегодня я наконец могу сказать об этом вслух. Мне не нужно обманывать себя и других.

Какой бы опасной ни была эта партия, я никогда не сомневалась в намерениях и искренности Сяо Ци. Я даже не думала об этом. Временами, когда приходилось принимать серьезные решения, мы даже ругались, не доверяли друг другу. Но за последние годы, после всего, что пережили, мы наконец стали больше заботиться друг о друге и полностью доверять друг другу. Мы преодолели тысячи опасных вершин. Если мы не сбросим камни с наших сердец, как мы преодолеем последнюю вершину?

В этой партии мы продолжали использовать людей, как игральные камешки. Мы обманывали их. Мы прошли через ветра и иней, пережили страшную смуту, весь путь мы проливали кровавые слезы, мы ступали по чужим костям и теперь неразделимы. Мы – единое целое. Сердца наши бились в унисон, мы ценили друг друга, любили, уважали. У него была я, а он был у меня. Большего нам и не нужно.

На своих плечах он нес мир, семью и родину. Мне не суждено быть мужчиной, который ждет свою жену, сидя у окна. Мне не суждено быть женщиной, которая не выходит из женской части дома и не интересуется заурядными мирскими делами. Мы приняли решение. Мы выбрали друг друга. И все, что нам остается, – это идти вперед, сквозь ветра и иней.

Когда я развернулась и ушла, двери дворца захлопнулись прямо за моей спиной. За ними осталась Юйсю с перепуганными и грустными глазами. Ночь давно вступила в свои права, лил дождь. Затянув накидку, я даже не потрудилась напомнить стражникам поднять надо мной зонтик и поспешно забралась на стену дворца.

Повстанцы уже окружили дворец. За воротами дворца выстроились солдаты и кавалеристы. Тетивы стрел натянуты, мечи обнажены. Я видела острые концы копий и алебард. В воздухе витал запах горящего соснового масла от множества зажженных факелов. Вэй Хань и Пан Гуй узнали, где я, и бросились ко мне. Подавив улыбку, я спокойно сказала:

– Спасибо вам обоим за ваши труды.

Они оба оставались непоколебимо спокойны. В городе шла война, врагов было много, а нас – слишком мало. В такой ситуации самое важное – успокоить и умилостивить сердца людей.

Подойдя к краю стены, я окинула дворцы взглядом. Солдат передо мной тут же вышел вперед, чтобы остановить меня.

– Ванфэй, осторожно!

На вид этому солдату было всего восемнадцать или девятнадцать лет. Взглянув на него, я улыбнулась.

– Все в порядке, не бойся.

Солдат с густыми бровями и большими глазами вдруг покраснел. Он открыл рот, но ничего не сказал, лишь тяжело кивнул.

Вэй Хань громко рассмеялся, подошел к нему и хлопнул его по плечу.

– Мальчишка, ты ведь никогда по-настоящему и не сражался, да? Что это сейчас было такое? Если ты испугался женщины, как нам, сильным и крепким мужчинам, сейчас сражаться, а?

Солдаты разразились смехом. Напряженная атмосфера ненадолго рассеялась благодаря их улыбкам, а на молодых и решительных лицах тревога сменилась теплотой.

Я улыбнулась Вэй Ханю, кивнула и отошла в тихое место. Вэй Хань и Пан Гуй последовали за мной. Первый перестал улыбаться, а второй, как и всегда, хранил молчание – я заметила словно вырезанные ножом морщинки в уголках его губ.

Покосившись на повстанческий строй, я тихо спросила:

– Сун Хуайэнь окружил дворец и больше ничего не произошло?

– Да, больше он ничего не предпринял. У меня это вызывает смешанные чувства, – холодно сказал Вэй Хань, скрестив руки на груди. – Хорошая новость в том, что он боится силы наших войск, поэтому не решается на опрометчивый шаг. Что беспокоит – так это то, что ночь становится темнее. Я боюсь, что он решил втайне напасть под покровом ночи.

Я кивнула.

– Сегодня действительно непредсказуемая ночь. Будьте осторожны.

– Ванфэй, – вдруг обратился Пан Гуй. – Мы можем привязать родственников господина Суна – от детей до стариков – к городской стене. Напугаем его. Он бросил бы камень в крысу, да побоится перебить посуду [161].

Я нахмурилась и молча отвернулась.

– В словах командира Пана есть смысл. Перед лицом сильного врага не нужно быть милосердными с женщинами! – Голос Вэй Ханя был тверже камня.

Они связали пожилую мать Сун Хуайэня и троих детей и привязали к городской стене. Выглядело это в самом деле жестоко и, возможно, поможет на время сдержать Сун Хуайэня.

– Это действительно так необходимо? – не оборачиваясь и слегка улыбнувшись, спросила я. – Вы же только что сказали, что он боится наших войск. Быть может, это более эффективно, чем такие методы?

Вэй Хань удивленно сказал:

– Войска на востоке заняли выжидательную позицию. Быть может, они ждут нужного момента. Но, я уверен, долго они ждать не станут.

Я посмотрела на него и слабо улыбнулась.

– Ты говоришь о войсках в лагере на востоке?

– Подчиненный глуп и не понимает, что ванфэй имеет в виду.

Я увидела в его глазах тень едва заметного удивления. Глядя ему прямо в глаза, я сказала:

– Неудивительно, почему ван-е так тебе доверяет. Этот голос, мысли, преданность. Ван Сюань в восторге.

Вэй Хань молча опустил голову.

– Если есть причины, по которым ты не можешь ответить на мой вопрос, – я больше не буду спрашивать. – Затем я обернулась к Пан Гую. – Командир Пан, пожалуйста, отведите людей во дворец. Постарайтесь не упустить ничего важного.

– Есть!

Больше ничего не сказав, Пан Гуй немедленно развернулся и ушел.

Вэй Хань тихо вздохнул. В его глубоких, темных глазах под железной маской мерцали искры.

– Ванфэй, прошу, простите меня. Я не подозреваю командира Пана. Это лишь вопрос конфиденциальности. Подчиненный получил приказ, что может передавать информацию только ван-е и…

– Я все понимаю, тебе не нужно оправдываться.

Я слегка улыбнулась. А он, посмотрев на меня, сказал:

– За исключением ван-е, Вэй-моу [162] никогда не восхищался людьми. Но сейчас Вэй-моу должен сказать, что искренне восхищается ванфэй!

Я снова улыбнулась и спокойно посмотрела на него. И Вэй Хань продолжил:

– Ван-е приказал подчиненному присматривать за столицей. О деле рода Ху подчиненный тайно доложил ван-е.

Огромный камень упал с моего сердца. Вздохнув, я сказала:

– Очевидно, если вы сообщили мне о подозрениях в смерти Ху Гуанъюаня, значит, об этом узнал и ван-е. Если моя догадка верна, Ху Гуанъюань с самого начала попал в ловушку Сун Хуайэня, который лишь воспользовался возможностью, чтобы избавиться от него, затем доложил обо всем императрице, из-за чего у императора в отношении меня сложилось неправильное впечатление. Он внес между нами раздор. Так и появился тот тайный указ кровью на одежде?

Вэй Хань молча кивнул.

Я вздохнула.

– В тот день он тайно помог служанке бежать из дворца Чжаоян. Вы повели железную гвардию за перевал Линьлян, перехватили беглянку и убили людей императрицы. Мало кто знал, что Сун Хуайэнь «в темноте пробрался в Чэньцан [163]». Он отправил преданных ему людей в Северный Синьцзян, чтобы они обо всем доложили Ху Гуанле.

У Вэй Ханя вспыхнуло лицо.

– В тот день я только думал о том, что Сун Хуайэнь убил Ху Гуанъюаня, чтобы отомстить за себя и подставить род Ху. Я никогда не думал, что он настолько осмелеет, чтобы использовать императрицу для заговора против командира Ху, тем самым поставив жизнь ван-е под угрозу!

Я глубоко вздохнула и замолкла.

Ради славы ли – неважно ради чего – Сун Хуайэнь давно думал об убийстве Сяо Ци. Сяо Ци устранил Ху Гуанле – это было лишь маленькое препятствие на пути заговора Сун Хуайэня.

Глядя на северное небо, я спокойно сказала:

– Я думаю, что ван-е сейчас на пути в столицу… Быть может, он смог подчинить авангард Ху Гуанле…

Вэй Хань тяжело кивнул.

– Надеюсь!

Сжав руки на груди, я тяжело вздохнула. Самый большой камень наконец упал с моего сердца. К великому счастью, я не последовала слепо за предубеждениями. Предубеждение – это предрассудок, который может ввести в заблуждение не только других, но и самого себя.

Отец как-то сказал мне, что я всегда была излишне благорасположена к людям, я смотрела на них и делала выводы исключительно из своих симпатий или антипатий. Из-за этого я неизбежно могла поторопиться с выводами и ошибиться. Тогда я не восприняла его слова всерьез, но сейчас, лишь я вспомнила о них, спина моя вдруг покрылась потом.

Если бы у меня были предубеждения в отношении Ху Гуанле, если бы я каждый раз раздражалась на его нрав и грубость, а также на его жажду власти, как я могла бы сделать выводы о нем? Опираясь только на смерть Ху Гуанъюаня? Просто потому, что так решила Ху Яо? Или из-за того кровавого указа? Временами внимание застилает не созданный другими искаженный образ человека, а собственные предубеждения.

В тот день солдаты потерпели поражение. Сяо Ци возложил на Ху Гуанле ответственность за слабую оборону, отчитал его, а также лишил жалованья на полгода. Более того, он запер его подальше от всех и заставил подумать о своих ошибках.

Из-за беспорядков я сначала полагала, что Ху Гуанле не послушает Сяо Ци и создаст еще больше проблем. Я тогда сказала Сяо Ци: «Ты должен сохранить лицо перед другими. Если ты накажешь его так сурово, тебе не избежать возмущений». Сяо Ци ответил на это: «Ты думаешь, что это слишком суровое наказание? Считаешь, что я перехожу все границы?»

На следующий день он передал Сун Хуайэню государственные дела и начал подготовку к военному походу на север, что шокировало и двор, и общественность.

До меня дошли слухи, что Ху Гуанле запретили покидать свой дом, предаваться пьянству и скандалить.

Когда при дворе поняли, что род Ху теряет свою власть, все обратились ко второму канцлеру, всячески стараясь угодить ему. Какое-то время Сун Хуайэнь был в центре внимания.

Между семьями Ху и Сун много лет были постоянные споры. Безусловно, между ними было место и старым обидам – они, как и все, боролись за славу и положение. Сяо Ци старался принять хоть какие-то меры, чтобы сдержать их и сбалансировать положение при дворе. Я очень хорошо знала, что Сяо Ци не будет слепо принимать чью-либо сторону, как и продвигать одну из сторон. У него всегда на все есть свои причины и основания.

Десять дней спустя Сяо Ци издал указ о Северном походе и приказал Ху Гуанле вести стотысячный авангард лучших солдат. Тогда я спросила его: «Ты же всеми силами хотел подавить род Ху? Неужели ты усмирил свой гнев?» Сяо Ци ответил: «Я просто хочу дать ему еще один шанс». «Шанс?» Я была крайне удивлена его ответу. Сейчас, когда я думала о его словах, мне отчего-то становилось неловко. «У тебя есть сомнения на его счет?» Отрешенно глядя на меня, Сяо Ци ответил: «Глядя глазами – ты можешь видеть одно, но когда ты смотришь сердцем – ты можешь видеть совершенно другую картину. Первое впечатление может быть обманчивым».

– Ванфэй?

Голос Вэй Ханя привел меня в чувства. Я почувствовала прохладный ночной ветерок на своей коже. Вдали мерцали огни. Сяо Ци не было рядом.

В холодную ночь, к первой ночной страже [164], воин еще не вернулся… Когда я подумала об этом, мне стало необъяснимо грустно. Чуть повернув лицо в сторону, я позволила ночному ветру высушить влагу в моих глазах.

Бывшие братья по оружию предали Сяо Ци…

Первым его заставил сомневаться Тан Цзин, а Ху Гуанле окончательно развеял его сомнения. Он испытывал его, проверял. Если бы он не верил в преданность Ху Гуанле, он не доверил бы ему стотысячное войско.

Но человеком, который заставил его действовать, оказался Сун Хуайэнь. Он скрытен, у него нет недостатков. У всех на глазах он воплощение идеального второго канцлера. Сяо Ци не небожитель, он не может знать всего. Быть может, Сяо Ци, взяв в руки шашку, не мог решить, куда ее поставить [165], поэтому и не отправил его на передовую. Когда идет война, если не думать об осторожности, это может навредить не только стране, но и семье. Уже на тот момент его одолевали сомнения – он не знал, чего и от кого ожидать. Кроме того, в то время я еще носила детей… Он не хотел, чтобы я тревожилась, поэтому не рассказывал мне о своих опасениях. Быть может, тогда он надеялся, что все пройдет мирно.

Еще я вспомнила, как он, прежде чем уйти на войну, неоднократно спрашивал меня, буду ли я винить его. Сейчас я вдруг поняла, что он говорил не только о том, что он оставляет меня рожать одну. Он тогда уже понял, что столица может оказаться в опасности. Но он должен был идти сражаться с иноземцами… Поэтому он оставил Сун Хуайэня в столице, а Вэй Ханя – тайно следить за ним. Сяо Ци отправился на север, чтобы сразиться с туцзюэ. А я осталась в столице, чтобы лицом к лицу встретиться со всеми штормами… Он верил в меня, как и я верила в него. В такие моменты мы и в самом деле словно сражались плечом к плечу.

Мы с Вэй Ханем замолчали в задумчивости.

Вэй Хань вздохнул.

– Ху Гуанъюань совершил роковую ошибку. Он получил по заслугам, но… Очень жаль его. Он был хорошим мужчиной.

Горько улыбнувшись, я сказала:

– Никто не мудр и не талантлив в совершенстве. И Ху Гуанле не хотел никому зла. Ван-е всегда знал, что тот воровал деньги… Вот только он понимал и то, как Ху Гуанле важен, поэтому и делал вид, что ни о чем не знает.

Вэй Хань покачал головой и сказал:

– Самая большая проблема старины Ху – его жадность к деньгам. Когда он шел войной против семидесяти двух племен на южных окраинах, он первым ворвался во дворец хана и тайком украл его драгоценный скипетр. Сун Хуайэнь сообщил об этом ван-е и сказал, что Ху Гуанле не выполняет свой долг как верноподданный. Когда ван-е спросил у него, зачем он украл скипетр, тот ответил, что желает лишь драгоценный изумруд. Вытащив его из скипетра, он оставил себе только камень, а остальное выбросил, как мусор.

Помолчав немного, я вдруг не удержалась и рассмеялась. Пусть Ху Гуанле и был жадным до денег, много денег ему не нужно было. По сравнению с алчными правителями тех времен, у него были не такие сильные аппетиты. Можно сказать, он был начинающим охотником за легкой наживой. Я же привыкла к жадности моих родственников – они могли присвоить себе каждый десятки тысяч лянов. А меньше тысячи лянов им и не нужно. Когда Сяо Ци пришел к власти, он победил коррупцию при дворе. Злостных коррупционеров понижали в должности, освобождали от службы или приговаривали к смерти. Сяо Ци не проводил тщательных расследований, поэтому всех не убил. Кому-то удалось выжить, но обычно таковые – спокойные и не такие злобные чиновники.

Как говорится, в слишком чистой воде не водится рыба [166]. Если постоянно держать чиновников в жестких рамках – никто такому лидеру служить не будет. Временами он даже потворствовал мелкой жадности Ху Гуанле. Он как-то сказал: «Голодные до денег люди чаще дорожат своей жизнью и благами, но у них и амбиций меньше».

По сравнению с Ху Гуанле Сун Хуайэнь выглядел в глазах народа честным и благородным человеком. В наши дни казалось, что простые люди, жаждущие денег и наживы, заслуживают гораздо больше доверия, чем амбициозные благородные мужи.

Война до победного конца

Дул прохладный ночной ветерок, стояла глубокая ночь.

Улыбнувшись, Вэй Хань сказал:

– Ван-е стоит поторопиться, чтобы успеть издать секретный указ и убить Сун Хуайэня до того, как тот примет меры. Если так посчитать, он может добраться до столицы за три дня.

Я натянуто улыбнулась.

– Ты забыл о проливных дождях, что обрушились на землю несколько дней назад… По размытым дорогам войскам будет непросто передвигаться, поэтому вряд ли они доберутся до столицы за три дня.

Немного помолчав, Вэй Хань кивнул и сказал:

– Даже если он задержится, у нас не возникнет проблем. Мы сможем продержаться еще несколько дней.

Я кивнула и посмотрела в сторону лагеря повстанцев. Мне было очень интересно, где прячется Сун Хуайэнь. Смотрит ли он сейчас на дворцовые ворота.

На сердце у меня похолодело, и оно сжалось от тупой боли.

Он никогда не смеялся и не болтал попусту, всегда был серьезен к речам и смеху, даже когда смеялась я. Он всегда смотрел на меня искренне, как ребенок смотрит на свою мать.

Я закрыла глаза и постаралась развеять окутавшую сердце тоску.

– Похоже, сегодня повстанцы больше ничего не предпримут. Ванфэй, вам не о чем беспокоиться. Пожалуйста, возвращайтесь домой, отдохните немного.

Вэй Хань опустил голову. Лицо его было спокойным, но я видела, как горели его глаза.

– Все в порядке. – Я кивнула и улыбнулась.

Пока мы шли, солдаты с алебардами один за другим почтительно опускали головы – в их глазах я, наверное, была ужасной женщиной. А может, они тайком считали меня жалкой.

В прошлом, когда второй канцлер Вэнь Цзуншэнь подал жалобу на Сяо Ци, он описал преступления Сяо Ци более чем тысячей слов. Я помню, как тетя смеялась над его докладом. Но была там одна фраза, которую я никогда не забуду: «Он – хитрец, по природе своей он подозрителен, жесток и бесчеловечен. И сердце у него, как у дикого волка».

Вся Поднебесная знала, что я вышла замуж именно за этого ужасного человека. Но именно этот человек всегда защищал меня, сражался со мной бок о бок, построил такую великую империю. Я была уверена, что мой Чэ-эр никогда не станет вторым Цзыданем, а моей Сяосяо не придется терпеть все те невзгоды, которые пережила я. Только потому, что Сяо Ци – их отец. Только он способен защитить Поднебесную от разрушительного шторма.

Вернувшись в покои, я легла в постель, закрыла глаза и решила немного вздремнуть. Ночь выдалась темной. Шла четвертая ночная стража [167]. Самое холодное и темное время было перед рассветом. Закутавшись в парчовое одеяло, я почувствовала легкий озноб. Я не спала бóльшую часть ночи и только сейчас поняла, как сильно устала. Вдруг сквозь сон я услышала, как раздался взрыв такой силы, что, казалось, дом содрогнулся. Я резко проснулась и тут же села. За окнами все полыхало, раздавались жуткие крики.

Повстанцы напали на город!

Набросив накидку, я выбежала наружу. Пожар войны окрасил небо в алый.

– Ванфэй! – крикнул один из солдат.

– Когда началась осада?

В этот же момент раздался очередной оглушительный взрыв – я почувствовала, как под ногами задрожала земля.

Я застыла в оцепенении – сердце от ужаса бешено колотилось в груди. Красное от огня ночное небо, казалось, вот-вот вспыхнет и рухнет прямо на меня.

– Несколько минут назад повстанцы начали штурмовать ворота дворца, – спокойно, но твердо сказал стоящий позади меня солдат.

Пламя бушевало в стенах города, повсюду разносились душераздирающие вопли, воздух пронзали стрелы и камни. Я бросилась вперед и даже не заметила, как оказалась на башне у самых ворот. Одежда взмокла от пота. Я окинула город взглядом, и сердце мое замерло.

Мятежники воспользовались сменой караула и бросились к воротам Чэнъэньмэнь – самому слабому месту в стенах Запретного города. Противник принялся пробивать ворота гигантским деревянным тараном.

Много лет назад эти ворота почти сгорели во время Праздника фонарей. Чиновники из приказа по астрономии и календарю признали, что в этой стороне света ворота не должны оставаться в таком виде, поэтому их снесли и перестроили. Новые ворота выглядели очень изысканно – их украсили резьбой. Они отливали золотом и яшмой. Но при возведении новых ворот не потрудились задуматься о безопасности Запретного города. Ворота стали у´же, а вышка у ворот была больше для вида, нефункциональна.

Строительством руководил Сун Хуайэнь, поэтому он прекрасно знал об их уязвимости. Из-за узкой дороги оборонному гарнизону к башне просто не подойти. Как только противник уничтожит ворота, он сразу же окажется у западного входа в императорский дворец.

К счастью, Пан Гуй заранее разместил у этих ворот восемьсот лучших солдат из Железного гарнизона. Лучники обстреливали мятежников – стрелы сыпались дождем. Безусловно, повстанцы отличались храбростью, но им было не остановить бесконечный дождь из стрел, поэтому они вынужденно отступили на сто шагов. Когда обстрел ослаб, повстанцы тут же ринулись в атаку. Огромными железными щитами они расчищали путь и продолжали наступление.

Закрытое щитами от стрел, гигантское бревно тарана снова и снова врезалось в ворота дворца.

Пан Гуй и Вэй Хань заняли позиции на городской стене и командовали лучниками.

Под массивной атакой врага пять колонн Железной гвардии обстреливали противника и, когда стрелы заканчивались, сменяли друг друга, не давая мятежникам перевести дыхание. Но и противник не оставался без ответа – вражеские лучники обстреливали стены города. Время от времени солдаты Железной гвардии падали со стен, но их место тут же занимали другие.

Ожесточенная битва продолжалась до рассвета. Железная гвардия успешно отстаивала позицию – повстанцы, выбивающие ворота, были поражены стрелами – один за другим. Мятежные войска редели, их атаки замедлились – многие были застрелены еще на подходе к воротам. Последняя волна прекратилась на рассвете. Ночная атака повстанцев провалилась.

– Еще два дня! – Вэй Хань подошел ко мне. Глаза его были красными, но меч был все еще в ножнах. Он крикнул солдатам: – Моральный дух повстанцев ослаблен! Скоро прибудут войска Юйчжан-вана! Мы должны продержаться еще два дня!

Я вместе с Пан Гуем отправилась осматривать солдат. К счастью, жертв было немного.

Мертвых и тяжелораненых уносили подальше от лагеря. Легкораненых перевязывали на месте, остальные солдаты, уставшие от ночной атаки, заснули прямо на земле. Как только прогремит боевой рог, они тут же проснутся и дадут отпор повстанцам! Они будут стоять насмерть! Глядя на их окровавленные доспехи и уставшие лица, я тайком сжала кулаки. Эти молодые солдаты – даже из числа мятежников – должны были стать героями, защищавшими свои дома и родину. Их горячая кровь должна была проливаться на границах Поднебесной, а не у ног сына неба.

Ступая мимо отдыхающих воинов, я время от времени наклонялась, чтобы осмотреть их раны. Пятна крови, разодранная плоть, смерть и боль – все это было прямо передо мной. Как долго это будет продолжаться? Сколько еще погибнет людей? Когда придет конец этому безумству?!

Как же я ждала Сяо Ци. Как же я хотела, чтобы он немедленно появился прямо передо мной и положил конец этой жестокости!

Появились первые яркие лучи утреннего солнца. Дождь омыл небо и землю.

Я ясно видела, как утренний свет отражался от черного железа брони и щитов повстанцев. После ночи ожесточенных боев воцарилась тишина. Обе стороны воспользовались этим моментом, чтобы восстановить силы и подготовиться к новому бою.

Одному небу известно, как долго продлится этот момент тишины и спокойствия. Вэй Хань настоял на том, чтобы меня сопроводили во дворец Фэнчи и я немного отдохнула.

Ночью произошла ожесточенная битва. Во дворце объявили комендантский час. Все дворцы закрыли. Всем строго запретили выходить на улицу.

Если кто-то из дворцовой знати оказывался снаружи – их охватывал ужас. Со времен восстания ванов никто не ожидал, что кто-то осмелится взять дворец в осаду. Несмотря на все это, во дворце продолжала кипеть жизнь. Придворный евнух Ван Фу был близким слугой рода Ван в течение многих лет. С виду он человек простой, но, когда наступают тяжелые времена, он сделает все возможное, чтобы во дворце царил покой. Когда я прибыла во дворец Фэнчи, он пришел повидаться со мной. Он был прилично одет и, как обычно, отличался непоколебимым спокойствием.

– Несмотря на случившееся, во дворце царит порядок, каждый продолжает делать свою работу. Вы отлично справились. – Я слегка улыбнулась и равнодушно спросила: – Как поживают его величество и императрица-мать?

Ван Фу опустил голову и сказал:

– Император сосредоточился на написании книги, его не интересуют мирские дела.

Я выдержала паузу.

– Его в самом деле ничего не интересует?

– Да, – ответил Ван Фу, выдержал паузу, улыбнулся и тихо добавил: – Во дворце Чжаоян ничего нового. Императрица-мать перепугалась, и ей нездоровится. Придворный лекарь дает ей лекарства. Ее жизни ничего не угрожает.

Я спокойно опустила взгляд. Я даже не знала – радоваться или печалиться. А может, мне стоило возмутиться?

Ху Яо пережила потерю сына, ее род практически истреблен. Заболев, она может и не подняться, хотя придворные лекари делают все возможное, чтобы спасти ей жизнь. Она лишилась рассудка, и каждый день для нее – мука. Она узнавала только Цзыданя и личную служанку, на остальных она просто не реагировала. Когда она увидела меня, похоже, даже не узнала.

После смерти наследного принца у меня не хватило смелости снова повидаться с Цзыданем. С тех пор он отстранился от мира. Целыми днями он проводил время во дворце, погрузившись в книги. Его в самом деле больше ничего не интересовало. Время от времени он интересовался состоянием Ху Яо, и все – ни о ком другом он больше не говорил.

С юности он страстно мечтал собрать в сборник прекрасные стихотворения самых известных авторов с момента основания ныне царствующей династии, чтобы передать их будущим поколениям ради сохранения культуры. Всем известно, что строки о любви не забываются. Это была самая большая мечта Цзыданя. Однажды он сказал, что тысячи лет спустя, когда престолонаследию придет конец, потомки будут передавать друг другу бессмертные произведения. Поэтому он создаст такое собрание, чтобы, перед тем как умрет, не пожалеть о своем существовании.

Все свое время он проводил за написанием книги. Быть может, он потерял уже всякую надежду. Сейчас он хотел лишь исполнить свое заветное желание и спокойно умереть.

Грустно улыбнувшись, я взяла чашу с чаем и сделала глоток. Нахмурившись, я поглядела на стоящую рядом служанку и сказала:

– Чай холодный.

Служанка поспешно забрала чайные пиалы и убежала.

Сложив перед собой руки, я холодно сказала:

– Западный павильон Чунмин давно в запустении. Нужно выбрать благоприятный день, чтобы привести его в порядок.

Ван Фу потрясенно посмотрел на меня. Подавив улыбку, он опустил голову и сказал:

– Если у ванфэй есть приказ – старый раб повинуется и будет верно служить ванфэй, не щадя жизни.

– Очень хорошо. – Я на мгновение уставилась на него, затем слегка улыбнулась. – Займись этим. Я подсоблю.

– Старый раб невежественный и не знает, как выбрать самый подходящий благоприятный день. – Голос Ван Фу звучал напряженно и слегка дрожал.

Я кусала свои губы.

– Займись этим в ближайшие два дня.

– Как прикажете.

Глубоко поклонившись, Ван Фу удалился.

Когда он ушел далеко, я оперлась о спинку стула и медленно села. Тупая боль раздирала мое сердце и въедалась в кости.

Западный павильон Чунмин хранил один секрет… Я никогда не думала, что мне доведется использовать его в жизни, но сейчас это было необходимо.

Легко позавтракав, я легла на парчовую лежанку и прикрыла глаза. Я находилась на грани между сном и явью – несколько раз просыпалась. Я видела скользящие по стенам тени. В какой-то момент я разглядела в них обиженные глаза Цзыданя. А в другой – сердитое лицо Сяо Ци.

Меня снова разбудили, но на этот раз не крики, а грохот хлопнувшей двери.

– Что происходит? – спросила я служанку и быстро встала.

Служанки перепугались не меньше моего и не знали ответа на этот вопрос.

Я услышала голоса императорских гвардейцев.

– Подчиненному приказано защищать ванфэй. Пожалуйста, оставайтесь во дворце и не выходите.

Вдруг раздался пронзительный крик:

– Ванфэй, помогите!..

Этот голос принадлежал Юйсю! Не успела я ответить, как голос ее прервался.

– Юйсю! – Я бросилась к дверям и посмотрела сквозь щель – за дверями я увидела лишь смутные очертания двух стражников в конце коридора. Между ними мелькнула небесно-синяя ткань – они кого-то тащили!

Я стояла в оцепенении. Когда я взяла себя в руки, то изо всех сил толкнула двери, но они не сдвинулись.

– Вэй Хань! Да как ты!..

Стоящий у дверей солдат внимательно смотрел на меня. Служанка тут же схватила меня и умоляла умерить гнев. Меня трясло всем телом, и мне потребовалось некоторое время, прежде чем я снова смогла говорить.

– Он хочет… Он хочет убить Юйсю и ребенка…

Повстанцы пошли в наступление на ворота Юндинмэнь. В это же время Вэй Хань воспользовался тем, что я пошла отдыхать, схватил Юйсю с ребенком и потащил на верх городской стены. Прекрасно зная, что я попытаюсь остановить его, он закрыл двери дворца.

Я никогда не ненавидела себя так сильно, как сейчас. Я позволила схватить родственников семьи Сун, от стариков до детей. Это я навлекла на них беду! В тот день, чтобы положить конец борьбе за престолонаследие, пришлось умереть только что родившемуся ребенку! Да, я была жестока, но я не сожалела об этом. Но этот ребенок из семьи Сун был невиновен! Когда Сун Хуайэнь поднял восстание, его семья не могла избежать наказания. Когда стража схватила их, это должно было заставить Сун Хуайэня сдаться. Но никто не собирался их убивать! Юйсю и без того пострадала от меня. Если пострадают и ее дети…

Я не могла перестать думать об этом. Вытащив из рукава кинжал, я отчаянно вонзила его в дворцовые двери. Щепки полетели во все стороны. Резная дворцовая дверь из красного дерева была мягче глины под острым, как бритва, лезвием. Стража и служанки были напуганы моими действиями: одни закричали, другие попадали на колени, но никто не осмелился подойти ко мне хоть на шаг, чтобы попытаться остановить.

Силы мгновенно покинули меня. Опираясь на дверь, я с трудом задышала. Я была бессильна. Я ничего не могла поделать.

Стиснув зубы, я сердито сказала:

– Если вы не откроете двери, я всех казню! Вы все узнаете, что такое казнь «тысячи надрезов»!

Дворцовая стража прекрасно знала о моих методах, и все прекрасно понимали, что я обязательно сдержу свое слово. Все в ужасе попадали на колени и молили о пощаде.

– Если хотите жить – откройте двери! – холодно сказала я.

Стража больше не медлила, и двери мгновенно открылись. Я выскочила и побежала к воротам Юндинмэнь. Их жизни были в моих руках, но дорога под моими ногами казалась бесконечно длинной. Я молила небо: только бы успеть!

Со стороны ворот Юндинмэнь раздался детский плач. Я бежала. Взбиралась на самый верх городской стены. Когда солдаты с обнаженными мечами увидели меня – все тут же перепугались, но никто не посмел меня остановить. Двое солдат прижали Юйсю к городской стене. Рядом с ней были старая матушка Сун Хуайэня и два мальчика. Маленькую двухлетнюю девочку солдат держал на руках – она махала ручками и плакала.

– Стой! – изо всех сил крикнула я.

Тело мое обессилело, и я упала на колени.

Услышав мой голос, Юйсю закричала:

– Ванфэй, помогите! Спасите детей! Они не виноваты!..

У меня болезненно свело дыхание. На мгновение я не могла сказать ни слова и холодно посмотрела на Вэй Ханя.

Он яростно топнул ногой.

– Ванфэй! У волчонка – волчье сердце! Как с такими людьми можно говорить о гуманности и справедливости? Если не убить его жену и детей, он убьет вашу дочь! Посмотрите сами!

В ушах у меня зазвенело, и я бросилась к краю стены. Перед отрядом повстанцев с копьем в руках и верхом на коне стоял Сун Хуайэнь. Перед ним на коленях, связанная «козлом» [168], стояла девушка в нижнем белом платье. Волосы рассыпались по ее плечам. Это же Циньчжи!

В глазах у меня потемнело, ноги снова подкосились.

Тетя Сюй забрала Чэ-эра и Сяосяо. А-Юэ должна была забрать Циньчжи и бежать во дворец Цзянся-вана, чтобы забрать детей моего брата и увести всех в храм Цыань-сы. Но Циньчжи была в его руках… А-Юэ и тетя Сюй тоже могли попасть в его руки… Сердце бешено билось в груди, я всеми силами старалась успокоиться.

Если бы Чэ-эр и остальные тоже попали в руки Сун Хуайэня, сейчас перед ним стояла бы не одна Циньчжи. Должно быть, что-то произошло, и ее схватили одну. От этой мысли я немного успокоилась, но, снова посмотрев на Циньчжи, я почувствовала, как сердце мое обдало болью. Я начала злиться. Когда она рядом, я проявляю к ней всю заботу, на которую способна, но между нами по-прежнему была дистанция. Правда, сейчас, увидев ее смущенной и униженной, я испытывала острую, невыносимую боль. Как будто я была связана с этим ребенком кровью.

Сун Хуайэнь медленно поднял голову.

Полуденное солнце светило на его серебряный шлем, и я не могла отчетливо разглядеть выражение его лица. Но видела его убийственный взгляд.

– Чжэньи-цзюньчжу, а вон и твоя му-фэй [169]. Почему бы тебе не попросить ее открыть двери дворца и впустить тебя?

Сун Хуайэнь нарочно повысил голос, он чеканил каждое слово. От его речей сквозило холодом.

Стоящая на коленях Циньчжи вдруг подняла голову и громко сказала:

– Я – не Чжэньи-цзюньчжу! Я – служанка в резиденции вана! Хватит всем лгать!

Повстанцы загудели – даже солдаты позади меня удивились. Я с силой закусила губу, стараясь сдержать рвущиеся наружу слезы.

Циньчжи! Глупая ты девчонка!

Сун Хуайэнь помолчал недолго, затем вдруг громко рассмеялся.

– Хорошо! Какая очаровательная цзюньчжу! И матушка твоя очень добра!

Циньчжи сердито сказала:

– Вздор! Моя мать – не ванфэй! Она давно умерла!

Каждое слово, сказанное ее детским голоском, врезалось в уши.

Вэй Хань громко рассмеялся.

– Жизнь твоей «цзюньчжу» и рядом не стоит с пятью жизнями твоих родных!

Ветер донес холодный голос Сун Хуайэня:

– Жизнь и смерть – на все воля неба. Если у моей ничтожной жены и ее щенка несчастная судьба – я лишь поблагодарю ванфэй за оказанную услугу. Сун-моу чрезвычайно тронут такой заботой!

Вэй Хань выругался:

– Я сброшу твою дочь со стены – очень хочу увидеть, из чего твое сердце!

Юйсю закричала:

– Нет! Хуайэнь! Отзови войска! Умоляю, уведи в…

Но не успела она договорить, Сун Хуайэнь достал лук и выпустил стрелу. Она пролетела мимо уха Юйсю и врезалась прямо в стену.

Юйсю с ужасом смотрела вниз с широко открытым ртом.

– Тьфу! – сплюнул Вэй Хань. – Какое ядовитое сердце!

Я закрыла глаза и решительно сказала:

– Слушайте меня внимательно! Это – не Чжэньи-цзюньчжу!

Вэй Хань оторопел и тут же кивнул.

– Подчиненный понял! Стрелки!..

Два ряда лучников тут же направили свои стрелы на повстанцев.

Мятежники тут же подняли свои щиты, чтобы прикрыть Сун Хуайэня и Циньчжи.

Однако Сун Хуайэнь не сдвинулся с места. Взмахнув копьем, он направил острый наконечник прямо в сердце девочки.

– Семья Му умерла за страну и доверила девочку-сиротку Юйчжан-вану. Как же он смог допустить такое?

– Принесите мне лук, – холодно сказала я.

Много лет прошло с тех пор, как я держала в руках лук и стрелы. Навыки стрельбы из лука, которым меня на личном опыте учил мой шуфу, были давно забыты. Стиснув зубы, я натянула тетиву, и лук изогнулся в форме полумесяца. Сил у меня было мало – я никого не смогла бы убить. Я должна была только припугнуть повстанцев – это все, что мне сейчас нужно.

Среди повстанцев снова поднялся гомон.

Переведя дыхание, я пристально посмотрела на Сун Хуайэня.

– Настоящая перед тобой цзюньчжу или нет, – твердо сказала я, – твоей жизни будет достаточно, чтобы спасти ее!

Сун Хуайэнь смотрел прямо на меня. В этот момент, казалось, заискрился даже воздух. Наконечник моей стрелы связал разделяющие нас десять лет. Десять лет дружбы и доброты.

Вечная обида

Сун Хуайэнь не двигался. Кончик копья касался груди Циньчжи, медленно раздирая тонкую ткань.

– Убирайся! – крикнул он и резко развернул копье, указывая кончиком себе за спину. Его лошадь отступила на два шага назад. Солдаты с щитами тут же бросились к нему, чтобы закрыть.

В этот момент стоявшая на коленях Циньчжи выпуталась из веревок, вскочила и бросилась к дворцовым воротам.

– Убить ее! – яростно крикнул Сун Хуайэнь и снова схватился за лук.

Пальцы мои дрогнули, и стрела с белым опереньем вылетела в его сторону.

Стоящие позади меня лучники выстрелили вместе со мной – стрелы безудержным дождем засвистели в воздухе и забарабанили по щитам повстанцев. Вражеские солдаты тут же, как один, подняли щиты, чтобы защититься от ливня стрел – у них попросту не хватило времени исполнить приказ.

Циньчжи отбежала на два чжана [170] и вдруг споткнулась о веревку, обернутую вокруг ее тела. Стрелы упали рядом с ней.

– Циньчжи! Быстрее! – кричала я и бежала вдоль стены.

Еще одна очередь стрел обсыпала повстанцев, нацеливших на девочку свои стрелы. Циньчжи с трудом поднялась, сбросила веревку и снова бросилась бежать.

Дворцовые ворота медленно отворились, и четверо облаченных в железную броню солдат бросились прямо под дождь из стрел. Первым выскочил Пан Гуй – он схватил Циньчжи и натянул поводья. Его боевой конь поднял копыта, сердито заржал, затем развернулся и поскакал к воротам. За ним последовали еще три всадника, прикрывая с тыла. Около десяти солдат с тяжелыми щитами выскочили из вражеского строя, решив броситься за всадниками, рискуя своими жизнями под яростным обстрелом.

Четыре всадника пересекли дворцовые ворота, и те с грохотом захлопнулись. Солдаты разразились громовыми возгласами – их боевой дух вырос до небес.

Цепляясь за зубцы на стенах, я вдруг поняла, что ноги меня не держат и я не могу сделать и вдоха.

– Мама!.. – вдруг раздался детский крик. Я в ужасе обернулась.

Воспользовавшись суматохой, Юйсю вырвалась из рук солдат и влезла на зубчатый край стены. Она стояла и дрожала на воздухе. Я слышала лишь детский плач и не могла произнести и звука. Стража бросилась к Юйсю. Я беспомощно наблюдала, как кто-то протянул руку, чтобы схватить ее, но его пальцы коснулись лишь края ее юбок.

Она запрокинула голову, и губы ее растянулись в ослепительной улыбке. Небесно-голубые ткани ее дворцовых одежд развевались на ветру. Они были подобны искрящимся бликам на воде, и красота ее ослепила весь город. Взметнулись рукава, и тело ее покачнулось…

– Юйсю!.. – Крик – нет, пронзительный, нечеловеческий рев – настолько жалко звучал голос Сун Хуайэня.

Слышала ли Юйсю? Слышала ли крик его скорби? Небесно-синие ткани будто продолжали колыхаться перед моими глазами. Я сделала шаг и потянулась к ней, но темнота поглотила меня.

Лунные блики на воде… искрящийся свет… он проходил сквозь мою руку… никак не могу ее удержать… Юйсю оглянулась на меня и улыбнулась. Как же она красива – брови и глаза будто нарисованы. Но туман поглотил ее красоту.

Нет, постой… Мне еще столько нужно тебе сказать. Ты не можешь просто так взять и уйти… Юйсю, глупая девчонка, неужели ты не понимаешь, он – генерал. Он способен пронзить стрелой лист тополя на расстоянии ста шагов. Если бы он хотел убить тебя, стрела достигла бы цели. Он хотел, чтобы ты не показывала свою слабость. Ты же его жена. И ты его любишь. Может, вы бы не были счастливы вместе, но вы – единое целое. Почему ты не веришь ему?

Из-за одной стрелы ты отвернулась от собственной жизни, все твои надежды рассыпались в прах, а сердце стиснуло отчаяние. Ты просто взяла и бросила всех. Заставила твоих детей просто стоять и в бессилии наблюдать за тобой. Ты представляешь, как им сейчас больно?

Юйсю, ты просто запуталась.

Я

в ужасе выкрикнула ее имя, но у меня тут же перехватило дыхание.

– Ванфэй! Ванфэй очнулась!

Передо мной мелькали чужие тени, покачивались на ветру расшитые шторы. Я была в своей постели. Когда открыла глаза, я снова ясно как день увидела небесно-синее платье.

Сердце мое было в ужасе, я не могла вспомнить, что произошло. Я просто знала, что Юйсю здесь нет… что ее больше нет…

Она оставила нас, возложив на мои плечи эту ответственность, эту вину, которую я буду испытывать до конца своих дней, проживая жизнь с сожалением, но всегда – с добротой к ее детям.

Я закрыла лицо руками и болезненно улыбнулась. Пара маленьких ручек накрыла мои. Я почувствовала, как от них исходит приятное тепло.

– Му-фэй, не нужно плакать.

Я растерянно посмотрела на сидящую передо мной девочку. Она только что назвала меня «му-фэй». Наконец, Циньчжи назвала меня му-фэй… Личико ее было еще немного бледным, и она с тревогой смотрела на меня. Рядом с кроватью стояли еще дворцовые служанки и лекари. Глядя на девочку, я протянула руку, чтобы коснуться ее почти прозрачной кожи.

Она рассмеялась, но из глаз ее потекли слезы.

– Тебе сделали больно? – Я мягко приподняла ее личико и утерла бегущие по щекам слезы.

Циньчжи покачала головой, обняла меня и расплакалась.

В тот день тетя Сюй и А-Юэ повезли детей в храм Цыань-сы. Госпожа Гуанцы спрятала их в подземной усыпальнице.

Тут похоронено не только тело вдовствующей императрицы Сюаньдэ, но и самые страшные секреты императорской фамилии. Всем известно, что вдовствующая императрица Сюаньдэ скончалась во дворце и была похоронена в землю могильного холма Хуэйлин. Но никто не знал, что в тот же год император Тай-цзу, чтобы заполучить трон, убил своего дядю и предал смертной казни всех родственников по матери. С тех пор вдовствующая императрица Сюаньдэ укрывалась в храме и стала монахиней. Перед смертью она дала знать, что ей будет стыдно, если ее похоронят в императорской усыпальнице. Тай-цзу прислушался к ее словам. Он не был готов предать ее тело сожжению, поэтому втайне отстроил подземную усыпальницу в буддийском монастыре, где и похоронил ее.

Когда тетя Сюй и А-Юэ бежали, их чуть не схватили у самого подножия горы. Им удалось спрятаться в хиленькой хижине, но преследователи были совсем рядом. Воспользовавшись нерасторопностью тети Сюй, Циньчжи вдруг выбежала наружу и отвлекла мятежников, тем самым помогая тете Сюй и остальным бежать.

Вздохнув, я посмотрела на нее и спросила:

– Циньчжи, и тебе совсем не было страшно?

– Тетя Сюй уже старая, а А-Юэ-гугу должна была позаботиться об остальных. – Закусив губу, Циньчжи посмотрела на меня сияющими глазами. – А еще я владею боевыми искусствами! Меня отец научил основным приемам самообороны…

Взгляд ее потемнел, и она опустила голову. Казалось, она задумалась о родителях, погибших в той битве на границе. Она была бы самым счастливым ребенком, если бы родилась в обычной семье.

Я долго пристально смотрела на нее, затем молча крепко обняла.

– Я же быстро бегаю, да? – Она вдруг подняла голову и серьезно посмотрела на меня. – Я умею развязывать узлы. С их узлами я очень быстро справилась. Раньше отец учил меня связывать добычу!

Она смотрела на меня одновременно и с гордостью, и с грустью в глазах.

– Циньчжи – очень храбрая девочка. Ты такая же храбрая, как твои родители, – я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. – Они наблюдают за тобой с небес. Я уверена – они очень тобой гордятся.

Циньчжи улыбнулась, тяжело кивнула и уткнулась мне в грудь. Ее тонкие плечи мелко задрожали. Я молча гладила ее по волосам, а в своем сердце тайно поклялась, что никому не позволю обидеть этого ребенка. Она не будет терпеть несправедливость. Чего бы она ни захотела – я сделаю все возможное, чтобы дать ей это!

Троих детей Юйсю я отдала на попечение старой кормилицы. Второй сын и маленькая девочка были еще совсем маленькими и не понимали, куда пропала их мать. Они без конца плакали.

Пятилетний старший сын Сун Цзюньвэнь уже был в сознательном возрасте. Увидев меня, он, точно брошенный детеныш дикого зверя, сразу же бросился на меня, но монахини быстро его перехватили.

Встретившись с глазами ребенка, полными ненависти, я лишилась дара речи. Никакие слова тут не помогут. Впервые мне не хватило смелости смотреть кому-то прямо в глаза. Под таким взглядом сердце мое похолодело.

– Позаботьтесь об этих детях. Без моего разрешения никому не разрешается подходить к ним.

Цзюньвэнь продолжал отчаянно бороться, так что две монахини едва могли его удержать. Я устало обернулась. Наверное, мне в самом деле не стоило показываться этим детям на глаза. Вдруг из-за спины раздался болезненный крик одной из старых монахинь. Я в ужасе обернулась и увидела, как из ее запястья капала кровь, а мальчик уже сбил меня с ног.

– Ты убила мою мать! – Пятилетний мальчик был слаб, но дрался он, как сумасшедший.

Пришла стража и оттащила его от меня, но он продолжал пинаться и кричать.

Монахини помогли мне встать, у меня по спине стекали капли холодного пота, одежда взмокла – я словно побывала под дождем. Грудь сжималась от тупой пульсирующей боли.

Стоявшие неподалеку маленькие девочка и мальчик громко заплакали.

– Верно. Я – очень плохой человек. – Я холодно посмотрела на мальчика. – Сун Цзюньвэнь, будешь продолжать скандалить – я убью твоего брата. А откажешься от еды – сестру!

Цзюньвэнь остолбенел, лицо его побледнело, грудь сильно вздымалась от ярости, но он хотя бы перестал пинаться. Я горько улыбнулась, развернулась и ушла, не глядя на него.

Вдалеке, во дворце Чжаоян, мерцали огоньки. За окнами мелькали силуэты людей. Сколько себя помню, дворец Чжаоян никогда не был таким пустым. Тетя как-то сказала мне, что дворец Чжаоян – самая красивая в мире тюрьма.

Дворцовая служанка осторожно помогла мне встать и сказала:

– Ванфэй, не желаете вернуться во дворец и отдохнуть?

Запрокинув голову, я задержала взгляд на искрящихся в ночном небе звездах. Уже несколько дней было такое чистое небо. Учитывая скорость Сяо Ци и отсутствие дождя, он прибудет совсем скоро.

Я решительно, но спокойно сказала:

– Идем во дворец Чжаоян.

Ху Яо очень сильно похудела. Она сидела перед туалетным столиком с распущенными волосами, пока дворцовая служанка расчесывала ее перед сном.

Увидев меня, служанки поспешно поклонились и молча ушли.

Ху Яо обернулась, рассеянно посмотрела на меня и глупо улыбнулась. Затем она безразлично отвернулась и встретилась взглядом со своим отражением. Я подошла к ней сзади и посмотрела на нее в зеркало. В тусклом свете свечей ее лицо без грима было белее снега, глазницы запали, а глаза – тусклые, как стоячая вода. В тихом и темном дворце Чжаоян были только мы вдвоем, холодно смотрящие друг на друга через огромное бронзовое зеркало. Я протянула руку и пропустила между пальцами прядь ее волос. Гладких, как шелк. Она равнодушно смотрела на меня. Как дворцовые слуги и говорили, императрица сошла с ума. Она целыми днями молчала и не узнавала никого, кроме императора.

Я подняла руку, и спрятанный в рукаве кинжал коснулся ее длинной и стройной шеи. На фоне ее кожи он сиял, как водная гладь. В отражении я увидела, как ее безжизненные зрачки вдруг сузились.

– Я знаю: ты боишься смерти. Значит, не такая уж ты и сумасшедшая, – сказала я, натянуто улыбнувшись.

Выражение лица Ху Яо тут же переменилось – глаза ее вспыхнули пронизывающим до костей холодом. Все говорили, что она сошла с ума, но я в это не верила. Мы с Ху Яо в одной лодке – даже если мы умрем, нам придется держать глаза открытыми. Я не верила, что она так трусливо решила спрятаться от проблем. Так называемое «сошла с ума» – лишь способ выжить и защитить себя.

Она не такая, как Цзыдань. Она боится смерти. Она хочет жить. Быть может, она еще хочет отомстить мне.

– Ху Гуанле жив и здоров. Он возвращается в столицу вместе с ван-е и своей армией.

Лезвие клинка едва коснулось ее кожи.

– Ты верна роду Ху. Можно избежать наказания за все прошлые преступления и жить дальше в славе и богатстве. Ты можешь быть спокойна.

Ху Яо пристально посмотрела на меня, затем внезапно подняла голову и засмеялась.

– Поздравь ван-е от моего имени! Наконец, великое дело завершилось успехом! Реки и горы ныне под единой властью… Вы добились своего! Теперь я и император можем отправиться в загробный мир, где мы будем существовать как счастливые супруги! Отныне никто не будет знать зла! Отныне мы никогда не встретимся!

Было бы хорошо, если никто не будет знать зла и мы больше никогда не встретимся. Ху Яо отлично меня знала. Если бы в мире не было столько трудностей, мы могли бы стать хорошими подругами.

Убрав кинжал, я слабо улыбнулась.

– Дорога на тот свет – неблизкая, нет нужды идти туда. Вы можете быть счастливыми супругами и в этом мире.

Ху Яо распахнула глаза и посмотрела на меня.

– Забудьте свои имена и фамилии, забудьте родственников и свое прошлое. Отныне в мире больше не будет Ху Яо и Цзыданя. Останется лишь счастливая семейная пара. – Я посмотрела на нее и медленно продолжила: – Оставьте все обиды в прошлом. Рассейте прах прошлого далеко-далеко, за горами и реками. Не будет больше ненависти.

Ху Яо задрожала и встала.

– Не боишься, что я захочу отомстить? Что я уничтожу все, что тебе так дорого?

Я улыбнулась.

– Я могу отпустить тебя сегодня, но я также могу и убить тебя завтра.

Она молча пристально смотрела на меня, буравила взглядом, желала пронзить насквозь. Я спокойно смотрела на нее. На женщину, у которой я забрала сына. На женщину, которая заберет Цзыданя и проведет с ним остаток жизни.

– Даже если ты отпустишь нас – я никогда в жизни не прощу тебя! – Она упрямо задрала подбородок.

– Мне не нужно ничье прощение.

Я снова улыбнулась. Я видела ее насквозь, я понимала ход ее мыслей. Поэтому я могла сказать ей правду.

– Я отпускаю тебя только потому, что ты – жена Цзыданя. Ему непросто будет влачить свое существование. А ты – единственная, кто сможет защищать и любить его.

– И ты готова предать ван-е ради нас? – Она нахмурилась, взгляд ее стал тяжелым и озадаченным. – Как ван-е может позволить тебе отпустить нас?

Я нахмурилась. Так не хотелось ничего ей объяснять, поэтому я просто сказала:

– Род Ван много лет отвечает за моральные основы и нравственные принципы страны, но нам еще есть над чем работать. Даже ван-е не способен контролировать все. Сегодняшняя ночь повергла всю Поднебесную в хаос. У императора и императрицы – другая судьба. Ты только должна помнить, что отныне ты – не Ху Яо. А он – не Цзыдань. – Я холодно посмотрела на нее и добавила: – Но если это так сложно запомнить… Избавиться от мужа дворцовой служанки и от нее самой не составит труда.

Зрачки Ху Яо сузились, а ее тонкие губы плотно сжались.

– Раз ты можешь скрыть правду от ван-е и отпустить нас, что тебе мешало сохранить жизнь нашему ребенку?

Я слабо улыбнулась – усталость с новой силой накатывала на меня.

– Если бы маленький наследный принц остался жив и вдруг кто-то бы раньше обычного узнал о его существовании, остался бы у вас хоть малейший шанс на выживание? Я делала все возможное, чтобы Цзыдань остался жив. И все это ради сегодняшнего дня.

Как долго я ждала этого дня. Я обещала ему, что однажды подарю ему свободу. Что он сможет покинуть этот холодный дворец, скрыть свое имя и сбежать подальше от мира. И еще я с нетерпением ждала того дня, когда смогу остаться наедине с теми, кого люблю всем сердцем. Чтобы проводить с ними дни и ночи. Никакого больше кровопролития. Интриг. Власти. Только мы вдвоем, держась за руки и старея вместе.

Желание это спряталось в глубине моего сердца и никогда не сможет исполниться.

Ху Яо потрясенно смотрела на меня. Взгляд ее постоянно менялся, но она не отводила глаз. Тихо вздохнув, она сказала:

– Ты предала его ради ван-е, но теперь ты предаешь ван-е ради него… оказывается, есть в мире настолько бесчувственные и жестокие женщины, как ты!

– Ван Сюань никогда никого не предавала. – Я медленно подняла руку и сжала пальцы на груди. – Я верна только своему сердцу.

Ху Яо пораженно посмотрела на меня.

За свою жизнь я успела насладиться почестями – я родилась в такой семье и вышла замуж за человека, который ни в чем мне не отказывал. От него у меня замечательные дети. В будущем меня будут называть женой императора… Небеса благоволили мне. Если у меня и были сожаления, то они спрятались глубоко в сердце, на дне души. Мои мечты – лишь далекие облака, сны и грезы.

Я чем-то стала похожа на свою тетю – независимую и гордую женщину, которая положила жизнь на служение роду.

В былые годы ради трона император Тай-цзу совершил убийство и казнил много людей. На склоне лет его сыновья перебили друг друга за престолонаследие. Царские покои залила кровь… Император так перепугался. Он думал, что из-за кровопролитий и случившейся катастрофы небеса накажут его потомков. На четвертый год своего правления император приказал перестроить Западный дворец [171]. Теперь он состоял из трех дворцов с девятью залами и двенадцатью павильонами. Крышу застилала отделанная золотом черепица. Но кое-что император утаил – способ, как его потомки смогут выжить. В западном павильоне дворца Чунмин он выкопал тайный ход, который ведет к секретному и безопасному месту за пределами дворца. Там его потомки смогут избежать огня, мечей и смерти. Там они спасутся.

Тайна эта передавалась от одного императора к другому. Из поколения в поколение царствующий дом оберегал это место. Когда секрет этот дошел до императора Хуэй, тайна эта попала в руки вдовствующей императрицы Минкан и рода Ван.

Вдовствующая императрица Минкан, безусловно, самая выдающаяся женщина моего рода. Она помогла двум императорам подавить хаос среди ванов, укрепила власть рода Ван и привела на вершину. Со временем тайна эта стала передаваться из поколения в поколение семьи Ван. Отец никогда не рассказывал мне об этом месте. Тогда я не понимала, зачем император Тай-цзу потратил столько сил на этот тайный ход.

Пока Цзыдань не взошел на трон, периодически происходили всякие неприятности. Пока я наконец не осознала, сколько усилий императору Тай-цзу потребовалось для создания этого прохода. Еще я поняла, что он чувствовал в последние годы своей жизни. Этот тайный путь соединял не только надежду, но и стремление к свободе, когда император находился на пике своей власти.

В конце пути ждет свобода. И возрождение.

Предначертания императора

После смерти Юйсю Сун Хуайэнь обезумел. Когда она спрыгнула, я слышала его душераздирающий, полный сожаления крик. Она любила его семь лет и только в момент своего полета почувствовала утешение. Я стояла у ворот резиденции, где она жила. Слезы уже высохли на щеках. Дети устали и заснули, а Сун Хуайэнь снова пошел в наступление.

Юйсю, сколько человек пролило по тебе слезы этой ночью?

Поджав губы, я постаралась сдержать эмоции, чтобы снова не расплакаться. Из города снова донеслись крики, и в небо взмыло пламя войны. От всполохов огня гигантский императорский дворец – высший символ императорской власти – отбрасывал дрожащую в отчаянном побоище тень.

Чья-то тень мелькнула в дворцовых коридорах, затем застыла, а после – исчезла в темноте.

– Ван Фу, – тихо позвала его я.

Он был единственным, кто осмелился в такое время появиться в таком месте. Мой непоколебимо преданный евнух.

Ван Фу вышел из тени, опустил голову и быстро подошел ко мне.

– Старый раб напугал ванфэй.

Я вышла ему навстречу под крышу крытой галереи. Холодный лунный свет коснулся моего тела, и по стене скользнула тень с острым профилем, пышно взбитой прической, убранной в пучок, на ветру чуть покачивались широкие рукава.

– Все готово? – тихо спросила я.

– Все готово. Восемнадцать беззаветно храбрых воинов ждут команды.

Ван Фу был в теле, но сейчас не казался таким медлительным, как обычно. Его движения даже стали резкими. Кто бы мог подумать, что этот старый одутловатый евнух окажется самым скрытным служителем императорских покоев.

Я сказала спокойно:

– Ты столько лет служил во дворце. Ты уже стар и можешь вернуться в свой родной город.

– Старый раб никуда не поедет. – Ван Фу растерянно опустил голову и сказал: – Старый раб лишился дома двадцать лет назад. Старый раб еще будет полезен ванфэй. Прошу ванфэй – позвольте старому рабу остаться.

– Если я правильно помню, в твоем родном городе Цинчожоу у тебя есть дочь. – Глядя на него, я слегка улыбнулась. – Она очень хорошая. Уже замужем, и дети есть. Мой отец подарил ей прекрасную жизнь с добродетельными родителями и замечательным мужем. Только она не знает, что ты еще жив.

Широкие плечи Ван Фу слегка задрожали, и он еще ниже опустил голову – я не могла разглядеть выражение его лица.

Я тихо вздохнула:

– Ты столько лет служил семье Ван, я не смогу отплатить тебе тем же. Если ты уедешь – тебе не придется возвращаться. Ты можешь вернуться к своей семье, домой. Забери все ценности из дворца Ваньшоу. А что не сможешь унести – раздай другим… Например, семьям погибших.

Вдруг Ван Фу опустился на колени и тяжело ударился седой головой о пол.

– Ванфэй добра к старому рабу, но старый раб никогда не сможет сполна отплатить ванфэй даже ценой своей жизни.

Я встала к нему боком, и глаза мои обожгли подступающие слезы.

В окнах дворца Цяньюань дрожали тени от огня свечей, но шторы были опущены. Цзыдань приказал, чтобы все шторы заменили белыми в память о его скончавшемся сыне.

Я стояла за одной из занавесок и спокойно смотрела на него. Вокруг него были разбросаны рукописи. Он что-то яростно писал, а по бледному лбу стекали капли пота. Этот некогда нежный и прекрасный, как нефрит, человек очень постарел за прожитые годы. В тусклом свете я заметила, как заиндевели его виски. Вот бы он сейчас ехал в лодке в самых простых одеждах, во всей обыденности и мирской суете – изящный и талантливый молодой человек.

Ветер ворвался в резное окно, и лист бумаги слетел с его стола. Выйдя вперед, я наклонилась, чтобы поднять страницу – чернила на ней еще не высохли. Он равнодушно поднял глаза и взглянул на меня, затем отвернулся, опустил голову и продолжил писать.

– Цзыдань, – тихо позвала его я.

Выдержав паузу, он, не поднимая глаз, равнодушно спросил:

– В чем дело, ванфэй?

Я долго молча пристально глядела на него, а затем медленно, слово за словом, сказала:

– Цзыдань, я хочу, чтобы ты немедленно составил указ и отрекся от престола.

Запястье Цзыданя задрожало, с кончика пера упала густая тяжелая капля чернил. Он медленно отложил кисть, потер усыпанную золотыми крапинками бумагу, губы его тронула скорбная улыбка.

– Это последнее, что я могу для тебя сделать?

Я поджала губы, но ничего не сказала, бросив все силы на то, чтобы контролировать выражение лица. Я боялась показать печаль. Цзыдань пристально смотрел на меня, улыбка его постепенно угасла, а глаза стали холоднее.

Стол был усыпан бумагами. Он потянулся и достал длинную коробку с золотым шелком хуанлин [172], открыл ее и бросил ткань к моим ногам.

– Забирай. – Он слабо улыбнулся, а взгляд был пустым. – Я все уже давно написал. Я ждал только тебя.

Из-за занавески показался Ван Фу. Точно тень, он шагнул вперед, поднял указ и протянул его мне двумя руками.

– Испокон веков, когда в Поднебесной царит Великий Путь, престол передают мудрейшим и достойнейшим. Времена меняются: одни династии расцветают, другие клонятся к закату – так было при сотнях владык, нет в этом ничего нового [173]. Пусть я, недостойный, не постиг всей глубины Истинного Пути, но долгие годы размышлял о судьбах империй. Ныне же регент Юйчжан-ван, одаренный Небом мудростью и добродетелью, усмирил мятежи, вернул утраченные земли и возродил былое величие державы. Его облик благороден, словно у небесного дракона, а взор ясен, как солнце и луна. Четыре Совершенных Существа [174] явили ему знаки, реки и горы раскрыли свои тайны, и сама Поднебесная взывает к нему, дабы он взошел на трон и стал новым Сыном Неба. Потому, помня о долге перед грядущими поколениями и внемля воле Неба и народа, я отрекаюсь от престола и передаю власть Юйчжан-вану, как в древности мудрый Яо уступил трон Шуню [175].

Я встретилась взглядом с Цзыданем, нас разделяло всего пять шагов. Всего пять шагов, но накопленные за всю жизнь обиды разлучили нас навсегда.

– Мудрейший император. – Опустив голову, я упала на колени в земном поклоне.

За мной следом опустился Ван Фу и коснулся лбом пола.

– Ты получила, что хотела. Нам больше не о чем тревожиться. Чарки вина будет достаточно. – Цзыдань улыбался, но взгляд его все превращал в пепел. – Эти труды ни в чем не виноваты. Прошу, сохраните их.

Он просто встал передо мной – беззащитный, не сопротивляясь.

Чарка вина… Он принял решение решительно оборвать все. Вдруг я перестала видеть его лицо, все перед глазами поплыло. Не сразу я поняла, что глаза мои застилали слезы. Я кивнула и жестом отдала Ван Фу приказ.

Через какое-то время евнух вернулся с яшмовым подносом, на котором стояла чарка из изумрудно-зеленого нефрита. Воздух наполнился изумительным пьянящим ароматом вина.

Подняв чарку, я печально улыбнулась и сказала:

– Цзыдань, этой чаркой вина я провожаю тебя в добрый путь [176].

Спокойно улыбнувшись, он подошел ко мне. Теперь нас разделял всего шаг.

– Спасибо. – Он с улыбкой взял чарку и одним глотком осушил ее.

Слезы потекли по щекам, размывая образ Цзыданя.

– Если после смерти есть жизнь, ты будешь помнить меня? – тихо спросила я.

Цзыдань улыбнулся и покачал головой. Сделав несколько шагов назад, он ответил чуть дрожащим голосом:

– А-У, я бы не хотел знать тебя в этой жизни!

Я закрыла глаза – слова его вонзились в мое сердце острейшим клинком.

Цзыдань пошатнулся, схватился за стол и хрипло рассмеялся. Не сдержавшись, я бросилась к нему и крепко обняла. Объятия, знакомые мне с колыбели. Так меня обнимал отец. И старший брат. И все же эти объятия чем-то отличались… Я чувствовала знакомый запах благовоний, исходящий от его одежд. Он словно отделял меня от него. Уткнувшись носом ему в грудь, я в последний раз вдохнула запах алойного дерева и задохнулась от рыданий.

– Что бы впереди тебя ни ждало – проживи достойную жизнь. И береги тех, кто рядом.

Его тело задрожало – он попытался оттолкнуть меня от себя, но силы покинули его.

– Цзыдань, я буду скучать по тебе… Буду скучать до конца своих дней…

Я нежно провела пальцами по его поседевшим вискам, как он когда-то приглаживал выбивающиеся волоски на моих висках.

Чарка этого вина погрузит его в сон на два дня, а когда он проснется, то будет далеко отсюда. За пределами Поднебесной. Он навсегда окажется за стенами тюрьмы, в которой провел почти всю свою жизнь. Он растерянно смотрел на меня, всеми силами старался широко открыть глаза, не потерять меня из виду, не моргать. Его тонкие бледные губы дрожали.

– А-Яо ждет тебя. Твои труды я передам будущим поколениям.

Я смотрела на него со слезами на глазах. В последний раз. С этого момента я больше никогда не смогу увидеть его. Не смогу прикоснуться к нему… Такой прекрасный человек достоин любви и восхищения самой чистой женщины в мире. Свобода, за которой гналось столько людей, была прямо перед ним. Взгляд Цзыданя рассеялся, по его щекам потекли слезы, и тело его, наконец, обмякло.

– Настоятельно прошу отправиться с его величеством в путь как можно скорее! Медлить нельзя! – забеспокоился Ван Фу.

Передав ему Цзыданя, я наконец отступила.

– Ван Фу, я доверяю тебе. Пожалуйста, позаботься о нем.

Ван Фу опустился на колени и поклонился.

– Старый раб прощается с ванфэй!

Над Вратами Небесного Наследования, Чэньтяньмэнь, в небо взмывали костры. Душераздирающие крики становились все громче. Восток медленно светлел, отступала ночь, коснулись деревьев первые лучи восходящего солнца. Вдруг в воздухе просвистел поющий наконечник стрелы.

Я стояла в самом центре дороги к императорскому дворцу, и сердце мое вдруг пропустило удар. Звук этот раздался слишком неожиданно, он словно пронзил мое сердце. Неужели это…

– Ванфэй, осторожнее! Повсюду идут сражения!

Меня нагнала служанка и вцепилась в руку, даже не думая о своей безопасности.

– Это он. Он здесь!

Как только слова эти сорвались с языка, я с силой закусила губу. Я не могла контролировать себя. Плечи мои нещадно дрожали. Служанка в панике вцепилась в меня, а я, взмахнув рукавом, оттолкнула ее от себя и бросилась вперед по дороге. У меня совсем не было сил, но я никогда не бегала так быстро.

С городской стены стекали водопады крови. Однако, подобно разлитой реке чугуна, повстанцы отступали. Издалека раздавались пугающие звуки и волнующий гомон, затем загудел горн. Звук его сотрясал горы и землю – доносился он с юго-востока и нарастал. Застыв у дворцовых ворот, я чувствовала, как под ногами дрожит земля!

Звуки доносились из лагеря на востоке!

Вэй Хань подбежал ко мне с мечом в руках, глаза его были красными.

– Командир Ху вступил в город! – крикнул запыхавшийся солдат с городской стены. – Маршал Пинлу Ху Гуанле возглавил авангард и атаковал восточные ворота! Чэци-цзянцзюнь [177] Се Сяохэ ступил к воротам Тайхуа! Ван-е лично отправился в восточный пригород, взял командование над гарнизоном и выступил против мятежников!

Город загремел от восторженных возгласов и аплодисментов. Он действительно вернулся! Даже быстрее, чем мы думали! Под оглушительные крики я разрыдалась.

Костры взмывали все выше и выше, усиливались крики. В панике кто-то кричал:

– Сун Хуайэнь похитил императора и заставил отречься от престола!..

– Юйчжан-ван вернулся, чтобы подавить восстание!..

– Наконец-то ван-е вернулся! – Засмеялся Вэй Хань и снял железную маску. В свете костра алые шрамы на его лице выглядели ужасающе.

Если бы не упорный труд каждого, боюсь, мы бы не дождались возвращения Сяо Ци.

Я посмотрела на закованного в железо человека и спокойно сказала:

– Мы в шаге от победы.

– Ванфэй хочет отправиться в погоню за мятежниками? – Вэй Хань замер.

– Нет, я хочу, чтобы они вошли во дворец, – сказала я с улыбкой.

Вэй Хань пораженно распахнул глаза.

– Что?

Подавив улыбку, я спокойно сказала:

– Кто-то должен понести ответственность за убийство императора.

Зрачки Вэй Ханя внезапно сузились, и он растерянно сказал:

– Вы собираетесь убить взятым взаймы ножом… Получается, император…

– Да. Император составил посмертный указ. Правя драконом, он отправился на небеса. Трон унаследует Юйчжан-ван!

Посмотрев в сторону ворот Тайхуа, я медленно сказала:

– Нам нужно пробиться к воротам, чтобы встретиться с Се Сяохэ. Затем откроем ворота Чэньтяньмэнь и позволим Сун Хуайэню войти!

Вэй Хань резко обернулся и посмотрел в сторону дворца Цяньюань, от которого поднимался густой дым, – весь дворец был охвачен огнем. Не только Цяньюань, еще и дворец Чжаоян, где жила императрица. Дворцовый город поглотило море пламени.

Огонь этот доказал мне, что Ван Фу удалось сбежать вместе с ними. Императорский дворец был стерт с лица земли, от императора не осталось и следа. Вина за попытку заставить императора отречься от престола и его убийство, разумеется, ляжет на Сун Хуайэня.

В час маоши [178] завершилась битва у ворот Тайхуа.

Генералы повстанческой армии сдались Се Сяохэ. Пан Гуй повел Железную гвардию расчистить путь, чтобы моя повозка могла выехать за ворота Тайхуа. За ними следовала повозка вдовствующей императрицы. Вэй Хань возглавил императорскую армию, чтобы защищать нас с тыла. Изобразив поражение у ворот Чэньтяньмэнь, наши войска отступили под натиском разъяренных мятежников, убивающих всех на своем пути. Бушующее пламя над дворцами императора и императрицы залило небо алым.

Некогда величественные ворота больше не смогут остановить кровопролитие. Моя повозка ехала от дворцовых ворот, оставляя позади кровавые реки и дым войны. Рядом со мной сидела Циньчжи – я крепко сжимала ее маленькую ручку в своей, с болью в сердце глядя на дворцовые ворота.

Колеса повозки везли меня по дворцовой дороге в сопровождении двух колонн Железной гвардии. Когда мы покинули город, я видела валяющиеся на земле оторванные изуродованные конечности, у кого-то руки сжимали поломанное оружие. Кровь была повсюду. Вся земля была усыпана трупами. Ужасное зрелище. Я привыкла к виду крови, но сейчас по моим конечностям разливался пугающий холодок. Я быстро опустила занавеску, чтобы Циньчжи не увидела этот ужас.

Циньчжи чуть прижалась ко мне – лицо ее белое. Было видно, сколько сил ей стоило сохранять спокойствие. На ее руках крепко спала малышка, которая даже не представляла, что сейчас происходит… Пока она сладко спала, ее отец верно продвигался к своему концу, и совсем скоро судьба разлучит их навсегда. Малышка, которая только что потеряла мать, вот-вот потеряет отца. Что будет ждать ее в будущем?

Как там мои Сяосяо и Чэ-эр? Наверное, сейчас они тоже крепко спят. Надеюсь, им снятся хорошие сны. Я так давно не видела вас… Глаза мои обожгли набежавшие слезы. Как много смертей, сколько костей под нашими ногами. Но теперь наша семья снова будет вместе. И мы должны сделать все возможное, чтобы остановить эти убийства.

Сколько женщин и детей погибли из-за сильных мира сего? Мои дети никогда не узнают горя. Я хочу, чтобы они росли самыми счастливыми детьми в мире.

Повозка остановилась. Я распахнула штору и увидела кавалеристов в черном железе и развевающиеся на утреннем ветру знамена с иероглифом «Се». Навстречу нам, подстегивая лошадь, выехал всадник – красивый молодой генерал в серебряном шлеме с красной лентой.

– Это генерал Сяохэ! – воскликнула Циньчжи, и на ее щеках тут же вспыхнул румянец.

В ее горящих глазах отразилась моя усталая улыбка, и я на мгновение почувствовала в своем сердце целый ворох эмоций.

– Беги! – Я отпустила ее, и она тут же выпрыгнула из повозки и бросилась к молодому человеку на белом коне.

Я вдруг вспомнила дни в Хуэйчжоу. Все было так давно, но сейчас казалось, что все произошло будто вчера… Тогда я примерно так же бежала к Сяо Ци. Сопровождающие меня помогли мне спуститься из повозки.

Се Сяохэ спешился и отдал низкий поклон:

– Нижайший слуга опоздал и напугал ванфэй! Преступление мое заслуживает самой суровой кары – десяти тысяч смертей!

Огромное войско было прямо перед моими глазами, любимый мой – в двух шагах от меня. Власть уже была наша, стоило лишь на руки поплевать – и дело сделано. Но я все еще видела перед собой горы окровавленных трупов и обрушивающиеся в клубящийся дым дворцы. Кости мертвецов еще не успели остыть. Сердце мое должно было заливаться теплом от радости, но я так устала – как физически, так и от всего происходящего.

– Разве му-фэй не счастлива? Фу-ван [179] вернулся, чтобы спасти нас! – Циньчжи крепко сжала мою руку, глаза ее искрились от счастья. Она посмотрела на Сяохэ и сказала: – Пока Сяохэ-гэгэ с нами, му-фэй не о чем беспокоиться!

Се Сяохэ улыбнулся и кивнул Циньчжи, но на меня он смотрел с тревогой.

С трудом, но я улыбнулась ему.

Заметив, что позади меня не ехала императорская повозка, а только повозка вдовствующей императрицы, Се Сяохэ поспешно спросил:

– Повстанцы проникли в императорский дворец? Император спасся?

Я отвернулась, глаза мои снова вспыхнули от слез.

– Хозяин Поднебесной принял решение – император и императрица не хотели бежать: некогда они дали клятву, что вместе будут жить и вместе умрут.

Перед моими глазами мелькнул взгляд Цзыданя. Сердце сжалось в груди, я резко отвернулась и больше не смогла проронить ни слова. Мои слова Се Сяохэ были ложью, но моя печаль была правдой.

Если я хочу обмануть Сяо Ци, если хочу обманывать всех, прежде всего я должна обмануть саму себя. В тот самый момент, когда я держала его в руках, я была уверена, что он мертв. Погиб в бушующем пламени дворца. Превратился в пепел вместе с прошлым.

Се Сяохэ какое-то время молча смотрел на меня, а потом попросил меня, му-фэй, перебраться в лагерь и укрыться. Я кивнула и обернулась. Только я собралась ступить в повозку, как увидела скачущего ко мне коня. Солдат спешился и быстро доложил:

– Мятежник Сун Хуайэнь отказался сдаться. Он бежал к южным предместьям города через ворота Чунцзи и повел за собой больше сотни своих солдат. Генерал Ху бросился преследовать его и покинул город. Восстание во дворце было подавлено, ван-е прибыл к вратам Чэньтяньмэнь.

Я обменялась с Се Сяохэ растерянными взглядами. Сун Хуайэнь попал в ловушку, но все равно смог покинуть дворцовый город и бежать из сети, расставленной Сяо Ци.

Битва при императорском дворце подошла к своему завершению. Я подняла голову и взглянула на затянутые густым дымом крыши дворцов. Забравшись в повозку, я приказала возвращаться во дворец.

Сяо Ци – у врат Чэньтяньмэнь. Я вернусь в императорский дворец и буду лично ждать его возвращения, чтобы своими глазами увидеть, как он подчинит себе Поднебесную.

Поднебесная

Повозка свернула на дорогу и въехала в ворота Тайхуа. На мгновение показалось, будто я перенеслась в другой мир.

Там, где прошли отряды мятежников, лежало множество трупов. Красные ступени были залиты кровью, повсюду валялись разбросанная ритуальная утварь и личные вещи императора. Мятежники побывали в каждом дворце – среди их жертв были молодые и красивые дворцовые служанки и наложницы… Кто смог – сбежал и спрятался. Когда они увидели, как во дворец возвращается моя повозка, а следом и повозка вдовствующей императрицы, все тут же выбежали, рухнули на колени и в слезах молили о помощи. Большинство повстанцев были уже убиты, остальные – бросили оружие и сдались.

Я взошла по нефритовым ступеням во дворец Цяньюань. Лужи крови залили резных фениксов и драконов, коснулись и моих юбок. На моем пути лежало тело женщины. Роскошное парадное платье было пропитано кровью, черные волосы ниспадали по ступеням. Я узнала ее лицо – недавно возведенная в должность Фэн-чжаои [180]. Ее горло пересекал тонкий след ножа – порез был идеальным, ее кожа почти не пострадала. Но из такой тонкой, едва заметной раны кровь хлынула рекой – она стекала по ее шее и плечам, собираясь под телом, лежащим на нефритовых ступенях. В нос ударил сильный запах крови, это искаженное ужасом бледное лицо напугало меня…

– Ванфэй, пожалуйста, не смотрите! – Ко мне подошел Се Сяохэ и попытался закрыть мне глаза.

Я подняла руку, чтобы остановить его, затем чуть наклонилась, чтобы внимательно рассмотреть порез на ее шее – тонкий, как красная нить. Один порез оказался смертельным.

– Это сделал Сун Хуайэнь, – уверенно сказал Се Сяохэ.

Я уже видела такие порезы – в Хуэйчжоу. Никогда их не забуду.

Се Сяохэ обернулся и приказал привести здесь все в порядок, чтобы поприветствовать ван-е.

Я равнодушно двинулась дальше. Впервые подъем по нефритовым ступеням во дворец Цяньюань показался мне таким длинным. Я думала, что я никогда не доберусь до конца. Лицо Фэн-чжаои все еще стояло перед моими глазами. Я изо всех сил старалась не думать о ней, но сердце мое не покидала тревога.

– Ванфэй, погодите, не входите! – услышала я голос Се Сяохэ.

Вдруг я кое-что поняла – кровь все еще стекала по ступеням, она не застыла! Ее убили совсем недавно! Если Сун Хуайэнь сбежал, как он мог убить ее?

Он был здесь. Он не сбежал. Его побег – лишь прикрытие. Стоило мне или Сяо Ци ступить во дворец – он умрет вместе с нами.

В одно мгновение мне показалось, что я рухнула в ледяной погреб. Я медленно подняла глаза.

Неспешно поднималось утреннее солнце, лучи света пронизывали дворец Цяньюань, слепили мне глаза. На самом верху, на последней ступеньке, появился человек. В руках он сжимал длинный, в три чи [181], меч. Без шлема, волосы растрепаны, тело закрывал залитый кровью пластинчатый доспех. В алом зареве восходящего солнца казалось, что все его тело было покрыто кровью. Нас разделяло всего семь ступеней. Наши взгляды встретились – точно хищник, он смотрел на свою добычу.

Холодно, до безумия холодно. Это был холод безысходности. Горячо, невыносимо горячо. Это был жар безумца. Расстояние между жизнью и смертью – всего семь ступеней.

Вдруг он поднял меч и бросился на меня. Яркие солнечные лучи встретились с длинным клинком. Я закрыла глаза, и сердце мое успокоилось. В темноте закрытых глаз я встретилась с Сяо Ци. Он защитил меня в самый последний момент. Он будто выпрыгнул передо мной верхом на коне с занесенным над головой мечом. Я увидела, как его пронзительный взгляд проходил сквозь всполохи пламени и достиг глубины моего сердца. Мы были связаны.

Воздух засвистел в ушах, и я вдруг услышала хруст ломающихся костей.

И мир застыл.

Я открыла глаза, меч Сун Хуайэня застыл в трех шагах от меня. Вдруг он отступил на два шага назад и оперся мечом о ступени. Три наконечника стрел из волчьих зубов пронзили его тело. Одна – в груди. Вторая – в правом колене. Третья – в правом плече руки, в которой он сжимал меч. Стрелы эти врезались в его тело с такой силой, что могли бы сбить с ног даже самого крепкого коня в броне. С такой силой их мог выпустить только Сяо Ци.

Сун Хуайэнь не упал на колени – он продолжал стоять в нескольких шагах от меня, опираясь на меч. Кровь хлынула из его ран, а лицо побелело, стало почти прозрачным. Он поднял залитое кровью лицо и пристально посмотрел на меня. Как будто во всем мире никого больше не было. Солнце светило ему в лицо, из-за чего он слегка щурился. Вдруг губы его тронула улыбка, и меч с грохотом упал на ступени. Затем Сун Хуайэнь повалился на колени.

И тут я увидела, что лезвие меча смотрело в его сторону, не в мою. Он не хотел меня убивать. Он сам искал смерти. Глядя на меня, он улыбнулся, обнажив свои белоснежные зубы. Ветер медленно трепал его волосы. Я пристально смотрела на него. Как впервые в жизни. Взгляд задержался в глубине его глаз.

– Я буду помнить тебя. Забуду обо всем на свете, кроме тебя.

Я смотрела ему в глаза, и мне вдруг показалось, что я вернулась в то далекое прошлое, когда передо мной в свадебном чертоге стоял еще совсем мальчишка.

Он мечтательно посмотрел на меня и закрыл глаза. А когда снова открыл – в его взгляде не было злобы. Только спокойствие.

Я выпрямилась и вытащила из рукава кинжал – Хуайэнь, я позволю тебе умереть как генералу. Позволю избежать позорного заключения. Он поднял голову, внимательно посмотрел на меня и спокойно улыбнулся.

Вложив всю силу в руку, я взмахнула клинком. Холодный свет осветил последний блеск в его глазах, и с губ его сорвался последний вздох. Его кровь брызнула мне на платье, распустившись по ткани багряно-красными цветами. Вытащив клинок, я равнодушно отвернулась.

Облаченный в железные доспехи и с мечом в руке, по нефритовым ступеням взбежал Сяо Ци и остановился передо мной. Закрывая яркий солнечный свет, он тенью выпрямился передо мной. Против света я не могла как следует разглядеть выражение его лица. Я лишь чувствовала, как знакомая, исходящая от него аура окутывает меня. Запах пыли. Запах смерти. Железа. И крови.

За ним выстроились чиновники дворца, солдаты, внизу фырчали кони кавалеристов. Отступив на шаг назад, я вынула из рукава указ, опустилась перед ним на колени и сказала:

– Да здравствует император!

Голос мой разнесся по нефритовым ступеням. После минуты молчания все министры и чиновники разом опустились на колени, и дворец наполнился возгласами: «Да здравствует император!»

Его руки крепко сжали мои, и он помог мне встать. В его руках теперь сосредоточился весь мир, вся власть. Радости и горести моей жизни. Он тихо позвал меня по имени, голос его звучал твердо, но тепло.

– Смотри – Поднебесная теперь принадлежит нам!

Поддерживая меня, он стоял рядом, лицом к коленопреклоненным министрам. Ко всем людям Поднебесной.

«Да здравствует император!» – снова разнеслось по всему дворцу. Красное солнце поднялось над горизонтом, освещая небо и землю.

Простоявшая больше трехсот лет большая часть великолепного дворца была уничтожена пожаром. Восхитительные центральные приказы вместе с дворцом императрицы превратились в руины.

Император и императрица пали жертвой во имя спасения родины. Красные ступени к трону были залиты кровью, а скелеты павших воинов поглотило огненное море. Династия прервалась жестокой кровопролитной войной. Мятежник Сун Хуайэнь казнен, оставшиеся войска повстанцев уничтожил Ху Гуанле в южных предместьях города.

Сяо Ци издал указ, в котором говорилось, что всех причастных к восстанию необходимо было немедленно бросить в тюрьму. Главный преступник определен виновным, посему все его родственники и родственники мятежников до третьего колена, уклоняющиеся от ответственности, понесут наказание. Кто изъявил покорность и капитулировал – будет помилован. Вэй Ханя повысили в должности и назначили полководцем императорской армии. Генералу Сюй Икану пожаловали титул Гуандэ-хоу.

Перед залом Верховной гармонии седовласый Гуанлин-ван дрожащими руками принял из моих рук посмертный указ императора и, чеканя каждое слово, пусть и дребезжащим голосом, зачитал его вслух.

Некогда проворный молодой человек, ставший императором, получил строгое и почтительное храмовое имя. Теперь его звали Сянь-ди – предшествующий император. Человек, который смеялся вместе со мной, который злился на меня, который проливал со мной слезы, он теперь – не Цзыдань.

Завершив объявлять высочайшую волю, Гуанлин-ван в трепете упал на колени и отдал Сяо Ци земной поклон.

Наконец согнули колени родственники прежней династии и признали себя подданными нового императора.

Пожилые министры, простолюдины и те, кто еще не отправился гостями на небеса, почтили память императора и императрицы и приветствовали нового совершенного правителя.

Я стояла рядом с ним, плечом к плечу, бесчисленное количество раз. Как Юйчжан-ванфэй. Как его жена. Как его возлюбленная. Но сейчас я стояла рядом с ним как его подчиненная, преклоняя колени и отдавая исполненные величайшего уважения поклоны благоговейно почитаемому императору.

Его профиль очертил золотой румянец утреннего солнца. Он был точно вырезан из золота и железа. И не было на его лице никаких эмоций. Не было и злости.

Сейчас Сяо Ци напомнил мне гигантские холодные статуи в храме предков, вырезанные из ханьского [182] нефрита. Спокойно смотрящие на все сущее с высоты неба, сжимая в руках всю силу и всю власть, чтобы господствовать над миром.

Через сто, а может, через тысячелетия что напишут в анналах истории? Как опишут этот миг? Что скажут об императоре и его императрице?.. Для меня это лишь плывущие облака [183]. Престол. Реки и горы. Благоговейно почитаемый император. Прежняя жизнь Сяо Ци меркла на фоне того, что его ждало впереди. Сяо Ци начал новую жизнь, полную высоких устремлений и грандиозных планов. Для меня же это конец партии в сянци. Генерал [184] пал. Наконец нам больше не нужно было бояться. Не нужно было защищаться. Никто во всем мире не мог навредить нам. Никто не мог повлиять на нашу судьбу. После долгой разлуки мы снова были вместе, опрокинулись небо и земля, все теперь стало не так, как прежде.

Готовились великие перемены, Сяо Ци немедленно созвал всех министров в зал Верховной гармонии.

Я безмолвно развернулась и отступила.

– А-У, – он обратился ко мне при всех и именно так.

Я остановилась и оглянулась, спокойно глядя на него.

Его рука застыла в воздухе, но почти сразу опустилась. Он внимательно смотрел на меня. Он словно хотел сказать мне тысячи слов, но не знал как. Как и полагается подчиненному вести себя с правителем, я опустилась на колени, поклонилась, затем встала и направилась в зал. Тяжелые юбки волочились по холодным, как лед, дворцовым кирпичам, приятно шуршала гладкая, без узоров, парча, звонко покачивались подвески на поясе. Свисающие с потолка ткани вдоль крытой галереи были до боли знакомы, однако в этот момент они казались мне чуждыми.

Когда любимый мужчина возвращается после долгого военного похода, он должен вернуться к своей женщине героем. А потом, как в добрых историях, которые рассказывают во всем мире, они возьмутся за руки и будут неотрывно смотреть друг на друга.

Вот только… Все красивые истории о Юйчжан-ване и его возлюбленной ванфэй остались в стенах их резиденции. С этих пор в строгие и благоговейные дворцовые залы ступили не прекрасные, как в историях, герой и красавица, а император и его императрица.

Как же я устала… Я смотрела на лица дворцовых слуг, и сознание мое спуталось. Я не понимала, кто о чем думает, кто что чувствует. Я очень давно не спала в спокойствии и тишине. Сейчас я безумно хотела спать… Но не могла. Потому что я еще не видела, как вернулись Чэ-эр, Сяосяо и мой брат. Я все еще не была уверена, что они в безопасности. В тот день я лично отослала своих детей, а теперь хотела лично забрать их обратно.

Я растерянно обернулась и подумала о том, как я прямо сейчас побегу к храму. Но дорога под моими ногами покрылась пеленой, тело мое обмякло, и я поняла, что падаю…

Сквозь легкую дымку я почувствовала, как кто-то коснулся моей щеки. От знакомого тепла из глаз моих побежали слезы. Слезы? Я так давно не плакала… Слезы лились, точно проливной дождь. Стекали по щекам, впитывались в кожу его ладони. Я не хотела просыпаться. Я хотела еще немного побыть в этом сне. Но сквозь сон я слышала, как падали капли дворцовых водяных часов.

Распахнув глаза, я поняла, что лежу под расшитым одеялом. На стенах дрожали тени от множества огоньков. Была уже полночь.

– Эй! Кто-нибудь!.. – Я приподнялась на постели, но сил у меня совсем не было. Отодвинув балдахин, я осмотрелась – служанки рядом не было.

С огромным трудом опустив ноги на пол и попытавшись встать, я упала… и в тот же момент меня подхватила пара сильных рук. Задрожал огонек в светильнике с орнаментом фигуры дракона, обвившегося вокруг своей головы. Из фитиля взлетело несколько игривых искр. Меня обхватили за талию и крепко прижали к груди – сильно-сильно, до нехватки воздуха.

Он так и не произнес ни слова, горло его напряглось, а на подбородке, который сейчас упирался мне в лоб, выросла небольшая щетина – кололась немного. Я медленно подняла голову и посмотрела на него. Лицо у него похудело, а брови – такие же решительно нахмуренные. Может, это была лишь иллюзия? Из-за тусклого света свечей. Могущественный герой был изнурен, волосы его растрепаны, а морщинка между бровями стала еще глубже. Глядя на его лицо, я увидела: где было синее море – ныне там тутовые рощи [185].

– А-У, я вернулся, – тихо сказал он, долго глядя на меня.

Я хотела улыбнуться ему, но слезы катились по щекам, точно жемчуга с оборванной нити бус.

Его чуть дрожащие пальцы коснулись моих губ.

– Я больше никогда не оставлю тебя.

Взгляд его был горячим, преданным и, казалось, немного грустным. Была в нем еще какая-то эмоция, которую я никак не могла определить. Но он прятал ее глубоко в своем сердце. Я застыла, потерявшись в его взгляде. Я смотрела на него так долго и не сразу заметила, что время оставило свои едва заметные следы на его лице.

Солнце и луна снуют по небу, подобно ткацким челнокам [186], – десять лет минуло. Наши лучшие годы прошли в спорах, их унесли ветра и морозы. Нашим счастьем была эта встреча, и произошла она, когда было еще не слишком поздно.

Прежде чем его пылающие тонкие губы похитили мое сознание, я вдруг вспомнила еще кое-что очень важное.

– Цыань-сы! Дети еще там! – Я волнительно посмотрела на него и потянула за рукава.

Но он прикрыл мне рот, крепко обнял и тихо сказал:

– Тише, любимая.

Я не шевельнулась, не могла издать ни звука, а он смотрел на меня взглядом, полным нежности. Вдруг из-за ширмы я услышала знакомый детский крик. Я была ошеломлена, а его губы изогнулись в широкой улыбке.

– Ты их разбудила.

Вместе в вечность

Во дворце Чжаоян произошло слишком много печальных событий, а во дворце Цяньюань блуждали призраки императоров всех династий.

Я не хотела возводить новый дворец на руинах предыдущей династии, не желала вновь переживать радости и горести прошлого в стенах знакомых коридоров. Три дня спустя Сяо Ци издал указ – сравнять с землей руины двух дворцов, выбрать новое хорошее место для строительства и отказаться от старых названий. Теперь дворец императрицы будет называться Ханьчжан [187].

Пережившие хаос придворные старики стали свидетелями ужасных дворцовых тайн. Я не могла запереть их во дворце в ожидании своей смерти, но и не могла смотреть на их лица. Три месяца спустя Сяо Ци издал указ – отправить старых придворных министров обратно в их родные города.

Мятежник Сун Хуайэнь был казнен, а его непоколебимо верная супруга Юйсю отдала жизнь за родину. Она посмертно введена в ранг и получила титул Сяому-гунчжу [188]. По моей просьбе троих детей из семьи Сун освободили от ответственности из-за слишком юного возраста. Их, как простолюдинов, отправили вместе с остальными членами их рода в Западный Шу, откуда они никогда не смогут вернуться в столицу.

Останки покойного императора сгорели дотла. Сяо Ци, последовав моему желанию, отстроил в императорской усыпальнице склеп с погребенной одеждой усопших императора Су-цзуна и императрицы Чэн-сянь.

Старики их дворца, Цяньюань и Чжаоян, либо погибли во время восстания, либо были похоронены в огне. Никто не знал, что произошло в тот день.

Сяо Ци никогда не задумывался о смерти Цзыданя.

Все соответствовало моим желаниям и шло так, как я хочу. Единственное, о чем я сожалела, – о брате, который не вернулся домой. Вольный и талантливый Цзянся-ван покинул родину и решил остаться среди ледяных просторов Сайбея [189].

Когда Сяо Ци вернулся ко двору, он доложил, что изгнал туцзюэ с наших земель и достиг непригодного для жизни крайнего севера – он ступил на Великую северную пустошь. Ему нужно было еще три месяца, чтобы окончательно стереть туцзюэ с лица земли. Однако из-за неожиданного восстания Сун Хуайэня им пришлось остановить поход, развернуть войска и вернуться.

Из-за внутреннего мятежа сорвался успех похода Юйчжан-вана. Возможно, благодаря своим достижениям на границе Сяо Ци и смог заполучить трон, но ему пришлось отказаться от своего самого заветного желания. Он хотел истребить туцзюэ, объединить реки и горы – это было целью всей его жизни. На время Северного похода Сяо Ци мобилизовал огромное количество солдат, но он так и не смог реализовать свое желание. Вероятно, если в будущем ему суждено отправиться в очередной поход, полностью уничтожить туцзюэ будет гораздо сложнее.

Хэлань Чжэнь, упорно отказывавшийся сдаться, в конце концов отправил Сяо Ци письмо, в котором изъявил покорность и решил капитулировать. Время меняло всех, даже Хэлань Чжэнь уже не был таким решительным и покорно опустил голову.

В конечном счете туцзюэ сделали его истинным ханом. Выбирая между личными обидами на Поднебесную и сохранением своего народа, он решительно выбрал второе.

Сяо Ци принял капитуляцию и заключил с туцзюэ союз. Так они смогли очертить четкие границы между своими землями. Хэлань Чжэнь повел оставшиеся племена на крайний север и вернул нашей империи всю обширную и плодородную землю на границе с Мобэем.

Я никак не могла поверить, что Хэлань Чжэнь признал поражение. Такие, как он, подобны одиноким волкам – они всегда скрываются и ждут возможности, не отказываются от своих целей, пока душа не расстанется с телом. Временная капитуляция нужна ему только для того, чтоб он мог сохранить жизнь.

Ему снова удалось сбежать из ловушки Сяо Ци. В течение десяти лет ни один не смог убить другого. Сяо Ци – парящий в небе орел, а Хэлань Чжэнь – ползающая по земле ядовитая змея. Быть может, он еще вернется.

После установления границ Сяо Ци издал новый указ, который изменит судьбу не только миллионов людей, но и моего брата и северных земель.

Он разделил земли к северу от Ниншо и южные земли от крайнего севера, где жили смешанные этнические группы. Он переселил потерявших на войне свои стада туцзюэ на юг и к северу от Ниншо, чтобы они могли возделывать залежные земли и заселить их. Переселил ханьцев, потерявших на войне свои земли и пастбищные угодья, на плодородный север, чтобы они могли строить города и процветать в торговле… Сначала Сяо Ци воспользовался всей своей военной мощью, чтобы сокрушить силу всех народов, а теперь заставил их жить вместе, объединив их знания и обычаи. Чтобы выжить, им придется полагаться друг на друга, позабыть о ненависти, научиться терпеть и сосуществовать вместе.

Пусть длинный меч в руках государя способен расколоть почву и разделить земли, но он не сможет разделить привязанность народов к пустыням и родине, не разрубит родственные связи.

Давным-давно в один из вечеров мы выехали с Сяо Ци верхом за пределы Ниншо. Перед нами над домами пастухов туцзюэ поднимался дым от приготовления пищи. Много лет спустя я до сих пор помнила его слова, сказанные в тот день: «Племена Ху и Хань зависят друг от друга, как губы и зубы [190]. Сколько бы сотен лет ни шла война, кто бы ни побеждал или проигрывал, страдать всегда будут простые люди. Лишь устранив границы, продолжая смешивать кровь и распространяя народные обряды, чтобы они, наконец, стали одними из нас, а мы – одними из них, только так мы сможем жить в любви и согласии, только так можно на корню пресечь убийства».

Тогда я думала, что это – лишь несбыточные мечты. Но он сделал это.

Чаннин-гунчжу была выдана замуж покойным императором за туцзюэ. Когда началась война, стороны разорвали все договоренности. Наши отношения были несовместимы, как огонь и вода. Даже когда туцзюэ были разбиты, свадьба так и не состоялась. Высочайший указ о ее свадьбе не был исполнен, и она не стала царицей туцзюэ. Она осталась одинокой девушкой, которой даже не к кому было обратиться. У нее не было даже родного дома.

Когда же заключили союзный договор, Хэлань Чжэнь подарил Чаннин-гунчжу посох с волчьими зубами и пожаловал почетный титул Кунду. С тех пор Чаннин-гунчжу из небесной династии стала царицей туцзюэ – Кунду. Глядя на родные просторы на юге, она оберегала свои племена на севере. Кунду на их наречии означает «Богиня-покровительница». Я до сих пор помню, как в столице эта женщина, с затянутыми дымкой глазами, под моросящим дождем в последний раз оглянулась на свои родные места… В смутные времена жизнь многих женщин претерпевала страшные изменения. И среди них, вероятно, больше всего повезло Гу Цайвэй.

Теперь Кунду жила в бывшей столице южных племен. Город называли в ее честь – Кунду. Величественный и древний город Кунду располагался в самом сердце плодородных земель, к северу от Ниншо и к югу от Мобэя. Под ее контролем были три округа и четыре города, где вместе проживали семь этнических групп с северных и южных земель. Благодаря царице народ чувствовал себя под покровительством божества и потому подчинялся не только царице, но и царствующей династии.

Одним из таких «божественных покровителей» был Цзянся-ван, у которого в подчинении было трехсоттысячное войско. Он стал истинным покровителем северных земель.

Наконец, судьба благоволила моим родным – не только Гу Цайвэй, но и Сяо Ци и Ван Су.

Когда войска Сяо Ци вернулись в столицу, чтобы подавить мятеж, он поручил моему брату взять триста тысяч солдат и отправиться на север. С тех пор в дождливой столице Поднебесной больше не было обходительного и страстного благородного господина. В высоком небе, среди легких облаков, далеко, по ту сторону границы, расправив крылья, парил ястреб-тетеревятник [191].

В прошлом Гу Цайвэй предпочла бы выйти замуж за туцзюэ, нежели прожить несчастливую жизнь с нелюбящим мужем. Мой брат прекрасно знал, какие чувства она испытывала к нему, но отказался пойти ей навстречу.

Но теперь все переменилось. Пережив превратности жизни, оказавшись на грани смерти, два упрямца, наконец, стали свободны, оставив позади прах прошлого. Они словно переродились, чтобы быть вместе, любить и оберегать друг друга. Но это была их расплата за ошибки прошлого. Они могли видеться каждый день и каждую ночь, но они никогда не будут связаны браком. Царица Кунду стала покровительницей туцзюэ, их божественной силой. Согласно традициям туцзюэ, она должна была принести перед богами клятву, что на всю жизнь останется девственницей и будет вечно служить богам. Она должна была отказаться от замужества и умереть чистой телом.

В тот миг, когда они встретились вновь, судьба решила, что им никогда не быть мужем и женой. Однако им еще столько предстоит сделать вместе. Ездить по просторным землям туцзюэ, наслаждаться свободой. Они и состарятся вместе… этого будет достаточно.

Возможно, мой брат даже благодарен Хэлань Чжэню за его вторжение, потому что смог восстановить, казалось, безнадежные отношения с Гу Цайвэй.

Хэлань Чжэнь должен быть благодарен Сун Хуайэню за его восстание, которое дало ему и его народу еще один шанс на жизнь.

Цзыдань должен быть благодарен Сун Хуайэню за то, что он смог сбежать из дворца и вернуть себе свободу.

А я должна быть благодарна Хэлань Чжэню за то, что он похитил меня тогда. Без него не случилось бы той памятной встречи с Сяо Ци.

…Петляет судьба по миру, в круговороте милости и злобы, и никто никогда не сможет сказать, что его ждет.

Был девятый день пятого лунного месяца. Цзяньдэ.

Сяо Ци, Юйчжан-ван, принес большое жертвоприношение небу и в зале Верховной гармонии взошел на трон. Его жена, Юйчжан-ванфэй, стала императрицей. Изменив девиз царствования на Тайчу [192], была объявлена великая амнистия.

В первый год правления Тайчу, на шестой лунный месяц, Сяо Ци издал указ об упразднении власти в шести дворцах – в них больше не должно было быть наложниц. Вся власть сосредоточена в руках императрицы.

В первый год правления Тайчу, на седьмой лунный месяц, старший сын императора был назначен наследником престола.

Решение об упразднении шести дворцов шокировало не только правительство, но и народ – это событие пошатнуло традиции всех минувших династий!

В самый благоденствующий период прошлой династии ни одна императрица не заслужила такой благосклонности. Со времен династии Чжоу все правители сохраняли традиции и перенимали ритуалы династий Цинь и Хань. Когда Сяо Ци вступил на престол, очередным указом он не только упразднил шесть дворцов, но и сократил сложные и огромные расходы, обнулил внутреннюю дворцовую иерархию среди чиновников.

В глазах жителей всей Поднебесной обращение Сяо Ци ко мне намного превосходило простую благосклонность императора к своей жене. Он хотел отдать мне половину страны, подарить моему роду вечное славное положение и пообещать моему сыну трон. Если бы у меня изначально не было влиятельной фамилии, боюсь, что государственные чиновники давно прозвали бы меня императрицей-обольстительницей.

Во дворце Ханьчжан было прохладно, несмотря на то что за окнами полыхало солнце, а седьмой лунный месяц выдался жарким.

– Презренный слуга дерзнул и расхрабрился. Нижайший просит императрицу простить вину… подданный не может написать так.

За столом сидел придворный летописец. В третий раз он отложил кисть и опустил руки на колени, отказываясь записывать слова, которые я диктовала.

Я сидела спокойно, чуть прикрыв глаза, но сердце мое сжалось от волнения.

Я попросила его записать, что императрица из рода Ван вмешалась в дела правительства и несла ответственность за то, что единолично вела дела императорских покоев. Но он скорее умрет, чем напишет это. Седовласому историку уже больше семидесяти лет, он сохранил историю двух династий и все это время оставался верен и честен себе. Я уже думала сама написать эти слова, но у меня совсем не было сил. Сейчас я была гораздо слабее этого семидесятилетнего мужчины.

Старый историк молча опустился на колени.

Я вздохнула и отвела взгляд, задержав его на сплетенном золотыми нитями узоре в виде перьев феникса на его рукавах.

Историки, как никто, прекрасно знали, что, какие бы великие дела ни совершал император, какими бы личными достоинствами он ни обладал, будущие поколения осудят его.

Император не должен баловать только императрицу, и сейчас у него только один наследник – Чэ-эр.

Когда Сяо Ци взошел на трон, он полностью отдался управлению империей. Более прилежного императора я не видела.

Я понимала мысли летописца. Несмотря на то что Цзыдань написал указ об отречении, а Сун Хуайэнь стал виновником гибели императора и императрицы, он все равно боялся общественного мнения. Он не хотел, чтобы на Сяо Ци смотрели как на человека, который убил императора и узурпировал трон. Людские рты было непросто закрыть. Чтобы избежать таких слухов, Сяо Ци усердно занимался государственным управлением и был щедр на гуманное отношение к людям.

Похвалу простого народа легко завоевать, но добиться признания литераторов – гораздо сложнее. Образованные люди, оставшиеся без средств к существованию, не всегда жаловали его. Они считали, что он сделает все возможное, чтобы нищие ханьцы были у власти. Но им было непросто выявить недостатки его правления, поэтому они в частном порядке критиковали его благосклонность к нищим мира сего. Они делали все, чтобы заклеймить его доброе имя.

Возможно, в их глазах я – ревнивая и безнравственная императрица, которая запустила руки в дворцовые дела и тем самым завоевала благосклонность императора только ради того, чтобы расширить влияние своей фамилии. Только мы с Сяо Ци понимали, что все это ради нашей клятвы верности и любви. Возможно, для Сяо Ци это еще и возможность перекрыть неистощимый источник сожалений…

– Приветствую ваше величество! – Слуга опустился на колени перед самым дворцом.

Никто не объявлял прибытие императора. Я даже не заметила, как Сяо Ци пришел во дворец Ханьчжан.

За исключением придворных собраний, он никогда не носил ярко-золотые одежды Дракона. Ему привычнее ходить в черной одежде с широкими рукавами. Время не умалило его элегантности и достоинства, а манера поведения стала более изящной.

Он взглянул на стоящего на полу на коленях летописца, слегка нахмурился и, махнув рукавом, приказал всем отступить.

Я беспомощно покачала головой и улыбнулась. Мне никогда не удавалось ничего скрыть от него.

Он наклонился и прошептал мне на ухо:

– Я прекрасно знаю о твоей ревности, не нужно записывать это для будущих поколений.

Его попытка сгладить ситуацию заставила меня зардеться.

Нежно обняв меня за плечи, он больше ничего не сказал. Нам не нужно было лишних слов, чтобы понять друг друга.

Когда он вернулся, я на несколько дней потеряла сознание. Придворный лекарь сообщил Сяо Ци, что нужно готовиться к худшему.

Потом А-Юэ рассказала мне, что, когда ее и детей забрали из храма и привезли в резиденцию, они увидели, как Сяо Ци сидел рядом с моей кроватью. Еще они увидели слезы на его щеках.

Только потом, когда очнулась, я поняла, почему мне показалось, что он будто постарел лет на десять.

Придворный лекарь сказал ему, что я страдала от затяжной болезни, также я была отягощена родами и утомилась от множества забот при дворе. Моя жизнь потухала у всех на глазах, он боялся, что я не переживу зиму.

Я завидовала своему брату и Цайвэй. Даже когда судьба хочет подшутить над человеческими жизнями, когда разводит возлюбленных на разные концы планеты, она же может дать им еще один шанс, чтобы они могли дождаться друг друга, чтобы быть вместе всегда. Но мы с Сяо Ци много работали, чтобы получить все, что у нас было сегодня. Единственное, что судьба отняла у нас, – время, чтобы побыть вместе.

Сяо Ци никогда не выказывал передо мной печаль.

Когда придворный лекарь говорил такие страшные вещи, Сяо Ци посмеялся над ним, а я почувствовала, что тревожиться больше не о чем. Сяо Ци улыбнулся и уговорил меня каждый день принимать лекарства. Он больше не задавал мне лишних вопросов. Не вредил тем, кто был мне дорог. Все, о чем я просила, он подавал мне двумя руками. Он все силы бросил, чтобы исполнить каждое мое желание.

Не отрицаю, что я наслаждалась его вниманием и чрезмерным проявлением любви. Да, я все еще оставалась ревнива, но, что самое важное, я хранила и оберегала в сердце данное мне обещание.

Он обещал, что, пока жив, он никогда не женится на другой женщине. Это обещание я и храню.

Я не хотела, чтобы будущие поколения осуждали его личные достоинства и нравственность, я хотела, чтобы все будущие поколения уважали и почитали его. Поэтому пусть перо летописца припишет всю дурную репутацию мне, и я готова понести ее на своих плечах. Но я никому не позволю нарушить нашу клятву.

Прошли лето и зима.

С наступлением весны все живое радуется, оживает мир.

Придворный лекарь сказал, что я не переживу зиму, но я сидела под цветущим деревом возле дворца Ханьчжан и наблюдала, как по зеленому саду бегала Циньчжи и запускала бумажного змея.

Сяосяо хлопала в ладоши, хихикала и бегала, покачиваясь, за бумажным змеем. Чэ-эр сидел у меня на коленях, задрав голову, и глядел на змея, еще он что-то лепетал, но мы не могли разобрать ни слова.

Бумажный воздушный змей был в форме орла, кружащего над оградой дворца. Его мне прислал брат, живущий за десять тысяч ли от нас. Он до сих пор помнил, что каждый год на четвертый лунный месяц он делал мне орла.

Помимо змея, он также прислал цветы сливы. Или это растение, которое очень похоже на сливу. Лепестки двухцветные – бело-фиолетовые. Такие цветы растут только на холодных землях. Еще они никогда не завянут.

Сяо Ци сказал, что на северной границе постепенно становится спокойнее, возможно, скоро мой брат сможет навестить нас в столице.

В первый месяц нового года моя тетя в преклонном возрасте мирно скончалась. Она заснула навсегда в стенах дворца Чанлэ.

Жаль, что брат не смог в последний раз увидеть тетю.

Отец путешествовал по миру, от него не было никаких вестей. Ходили слухи, что он отправился на Сяньшань [193], чтобы совершенствоваться, где стал бессмертным небожителем.

Я пребывала в задумчивости, как вдруг меня отвлек радостный крик Циньчжи:

– Отец-император!

Оглянувшись, я увидела, как в нашу сторону медленно шел Сяо Ци, а за ним – красивый, с гордой осанкой, генерал Сяохэ.

Щечки Циньчжи вспыхнули румянцем, а под носом заискрились капельки пота. Она намеренно чуть развернулась так, чтобы поглядеть на генерала. Поднимая воздушного змея над головой, она с улыбкой спросила Сяо Ци:

– Отец-император, а ты умеешь делать бумажных змеев?

Сяо Ци удивил этот вопрос.

– Мы… не умеем.

Я усмехнулась.

Сяохэ опустил голову, а уголки его губ игриво приподнялись.

– Отец-император такой глупый! Му-хоу, пожалуйста, попроси отца-императора сделать для тебя красивого бумажного змея!..

Нежная улыбка Циньчжи показывала, что девочка не по годам мудра.

Сяо Ци ошеломленно уставился на нее.

Я посмотрела на Сяохэ, вскинула брови и нежно улыбнулась.

– Почему бы тебе не обратиться к Сяохэ?

– Му-хоу! – Циньчжи тут же раскраснелась, бросила на Сяохэ взгляд, развернулась и убежала.

– Сопроводи гунчжу. – С невозмутимым выражением лица приказал Сяо Ци Сяохэ.

Когда генерал ушел за Циньчжи, он тоже рассмеялся.

К нам доковыляла Сяосяо, сжимая края своего платья, улыбнулась и протянула ручку. Сяо Ци наклонился и взял на руки очаровательную нефритовую куколку.

Ветер пронесся по верхушкам деревьев, срывая розовые и белые лепестки. Они медленно кружились в воздухе и падали на полы одежд.

Я подняла голову и вдохнула сладкий аромат цветов.

– Не двигайся, – вдруг нежно сказал Сяо Ци.

Он склонился ко мне и пристально посмотрел – мое лицо отразилось в глубине его глаз.

– А-У, так ты – прекрасная небожительница, появившаяся из цветка? – Он протянул руку и снял лепесток с моих волос. – Ты совсем не постарела и все еще такая красавица. А у меня уже волосы поседели.

Его виски в самом деле серебрились сединой, но когда он сердился по таким мелочам, то походил на ребенка. И только в разговоре со мной он не говорил о себе императорское «мы».

Я осторожно коснулась его седых волос и со всей серьезностью взглянула ему в глаза.

– Нет. Я – нечистый дух, который пришел в этот мир, чтобы жить среди людей. Ради тебя.

Он улыбнулся и коснулся моего лица ладонью.

– Я буду с тобой до скончания времен.

Я взяла его за руку и крепко переплела наши пальцы.

Я пережила эту зиму и буду делать все возможное, чтобы прожить с ним еще один день. Месяц. Год… Если я могу быть с ним хоть миг, хоть час, хоть день, у нас будет на один день разлуки меньше.

Я увидела, как заискрились его глаза, как собрались слезы в уголках его глаз. Не говоря ни слова, он крепко сжал мои пальцы. Мое лицо отражалось в его глазах, а его – в моих.

Он – мой мир. Я – его империя.

Послесловие

В первый год правления Тайчу на престол взошел император Шэньу Гао-цзу [194]. Во всей Поднебесной воцарился мир.

В течение шестнадцати лет правления император внес правки в правовые нормы, установил новые правила для административных и гражданских дел, продвигал добродетели людей из бедного слоя населения, а также устранил недостатки в семейном праве.

Шесть дворцов были упразднены, в новой династии не стало наложниц, вынужденных служить императору и императрице до конца своих дней. Император запомнился бережливым, а императрица – добродетельной.

Императрица из рода Ван, уроженка Ланъи, имела добрую славу и обладала всеми добродетельными качествами императрицы. Также она родила наследника престола и Яньнин-гунчжу.

На седьмой год правления Тайчу императрица скончалась во дворце Ханьчжан в возрасте тридцати двух лет. Министры и сановники оплакивали императрицу семь дней. Императрице пожаловали посмертный титул «Цзинъи [195]».

На девятый год правления Тайчу император Шэньу Гао-цзу скончался. Его похоронили в одной могиле с императрицей.

Наследный принц взошел на трон и установил девиз царствования «Чунгуан [196]». И вся пребывающая в мире Поднебесная вошла в эру процветания.

Экстра 1. Неровен ласточки полет[197]…

Мягко стелился туман по холмистым полям, неторопливо рассеиваясь в лучах утреннего солнца. Выбеленные стены то исчезали, то появлялись в игривой дымке. Выглядывали тропинки, а между ними – тутовники и катальпы с набухшими почками. Нежно свистела пастушья флейта.

Ли Го-эр несла на спине хворост. Осторожно толкнув ворота, она вошла во двор и аккуратно опустила несколько связок у стены. Одна из них покатилась по влажной каменной дорожке и замерла у оголовка каменного колодца, потревожив спящего крепким сном пятнистого кота. Возмущенно мяукнув, он запрыгнул на подоконник и лениво потянулся.

Ли Го-эр поджала губы и махнула рукавом, чтобы прогнать кота, в сердцах сетуя на невежественного пушистого негодника.

– Господин еще спит, не нужно шуметь, а то потревожишь его сладкие сны!

Лениво подвернув под себя хвост, кот задумчиво прищурился.

Скрипнула дверь бамбукового домика. Во двор вышел господин в темно-лиловом платье из бамбуковой ткани. Волосы его были собраны и заколоты бамбуковой шпилькой. Утренний ветер тронул подол его одежд. Кот мгновенно спрыгнул к ногам господина и, замурлыкав, принялся тереться о его лодыжки.

– Господин! Вы проснулись так рано!

Не вставая, Ли Го-эр заулыбалась, вытирая руки об одежду.

– Я принесу вам воды!

– Го-эр, я же говорил – не нужно носить дрова каждый день. – Господин слегка нахмурился, бросив взгляд на кучу хвороста на земле, но взгляд его оставался теплым. – Этим займется Фу-бо [198], а ты должна старательно учиться. Прекрати ерундой заниматься.

Ли Го-эр тихо хихикнула и встала. Не сейчас ей показывать господину свой жизнерадостный характер. Она просто кивнула и сделала вид, что очень внимательно слушает.

Взглянув на нее, господин улыбнулся и покачал головой. Затем медленно подошел к колодцу.

– Я сама! Я сама! – Ли Го-эр метнулась к колодцу, схватила ковш и уверенно зачерпнула воды. – Господин, умойтесь!

Господин улыбнулся и мягко постучал кончиками пальцев по лбу Го-эр.

– Вот бы ты была такой умницей и в учебе!

Го-эр почесала затылок и засмеялась, наблюдая, как господин, засучив рукава, взял руками немного воды и, наклонившись, плеснул ее себе на лицо.

Капли воды стекали с черных волос на висках господина, среди которых виднелась пара серебристых прядей, на его щеки.

Лучи раннего солнца светили на лицо господина. В воде отражалось его красивое лицо. Иссиня-черные брови ярко контрастировали с его бледной, почти прозрачной кожей. Прямая переносица, точно вырезанные ножом виски… Он был красив, будто небожитель сошел с картины… Ли Го-эр ошеломленно смотрела на него, наблюдала, как капли воды стекали по его острым скулам. Достав из рукава платок, она уже потянулась утереть капли влаги, но вдруг смущенно застыла, подумав, что платок этот слишком грязный, чтобы касаться кожи господина.

Господин потянулся к воде умыть руки. Его длинные тонкие руки в каплях воды выглядели красивее белого нефрита.

– Господин, откуда вы? – Ли Го-эр медленно перевела взгляд на его лицо. Она уже задавала ему этот вопрос семь, а может, все восемь раз. Но по глупости она продолжала задавать этот вопрос, прекрасно зная, какой он даст ответ.

– С севера.

На этот раз господин потрудился ответить на этот вопрос с улыбкой.

Ли Го-эр знала: как бы она ни старалась и ни давила, она не получит другой ответ. Ее господин – загадка. Нет… Множество загадок. Ей и за всю жизнь не разгадать его.

До приезда господина в эту сельскую глушь в поселении, наверное, уже лет сто не появлялось образованных людей.

Здесь было очень красиво и спокойно, в избытке плодородных земель, и у людей добрый нрав. Долина была изолирована от внешнего мира высокими горами и быстрыми реками. Лишь изредка чужеземцы пересекали границу у Южного Синьцзяна.

Местные мужчины, женщины и даже дети посвятили себя сельскому хозяйству – они только и умели, что заниматься земледелием. Трудиться все начинали с восходом солнца, а заканчивали с последними лучами заката. Но лишь немногие из них умели читать. Простые сельские жители были счастливы и довольны своей жизнью и тем, что имели. Каждый усердно работал на земле, оставленной предками, у каждого в доме достаточно еды и одежды – все семьи жили в достатке. Эти люди довольствуются малым, они скромны в желаниях. Когда приезжает иностранец – это всегда большое событие в деревне, и каждый дом спешил пригласить гостя к себе на порог.

Ли Го-эр слышала от своего деда, когда тот еще был жив, где он повстречал господина. Он возвращался в деревню под проливным дождем и встретил незнакомца и его семью в долине за горой. Господин, его жена и их седовласый слуга заблудились в горах той дождливой ночью. Все трое были измождены после долгого и утомительного путешествия. Господин из-за холода серьезно заболел, но, несмотря на свое состояние, он всю дорогу поддерживал супругу.

Дедушка Го-эр был добросердечным стариком. Когда он увидел, как сильно господин страдал от затяжной болезни, он привел его к себе домой и велел позвать лучшего лекаря. За ночь им удалось собрать нужные травы, они помогли пережить господину и его семье ночь.

Господин сказал, что его фамилия Чжань. Он бежал с женой и слугой, чтобы избежать военной смуты на севере.

Жена господина Чжань была уроженкой рода Яо – она выглядела как дочь из богатого рода. Пусть дорога страшно утомила ее, она оставалась очень красивой, а ее манеры и речь были безупречны.

Седовласый слуга выглядел крепко. Несмотря на возраст, он практически не устал в дороге и походил на мужа в самом расцвете сил.

Таких обаятельных гостей деревня еще не видала – ими восхищались все, от детей до стариков.

Но больше всего народ восхищался господином. С самого первого дня, как он появился в деревне…

Он пришел в простых одеждах, изможденный дорогой, но глаза его – холоднее горных источников, а лицо красиво настолько, что даже лучший художник Поднебесной не смог бы написать его портрет. Кто бы ни оказался на его пути – он всегда улыбался. Улыбка его теплая, как ветер в начале весны. Но в глазах затаилась грусть. Он будто видел все радости и печали мира, будто повидал все в этой жизни.

Господин оправился от болезни, но организм его настолько ослаб, что он решил остаться в деревне, чтобы долечиться.

С тех пор прошло уже семь лет.

Господин поселился в доме Ли, в свободное время он учил Ли Го-эр читать. Когда соседи узнали об этом, они послали к нему своих детей. Те рассказали другим, так к нему приходило учиться все больше и больше детей. Мужчины покрепче помогли отстроить новый дом, женщины учили госпожу Яо прясть, ткать и готовить. Мальчишки носили дрова и доставали еду. Если кто-то решит зарезать свинью или другой скот или поймает дичь – всегда что-то отправят в дом господина.

Господин и госпожа Яо очень любили детей. За годы жизни в деревне у них появилась дочка – сейчас ей уже три года.

Господин учительствовал в бамбуковом домике, а госпожа Яо сидела под крышей крытой галереи и шила одежду для детей.

Деревенская детвора привыкла играть на деревьях и стенах – их одежда всегда грязная и порванная. Взрослые спокойно отпускали их играть, не придавая значения тому, что становится с их одеждой.

Однако господин любил чистую и опрятную одежду. Несмотря на то что он носил самую простую одежду и обувь, выглядел он всегда безупречно.

Каждый день, когда дети приходили в бамбуковый домик, госпожа Яо всегда с улыбкой делилась сладкими пирожными. Если ей на глаза попадался ребенок с грязными руками, ногами да в порванной одежде, она помогала ему умыться, а одежду забирала, чтобы зашить.

Был среди детей девятилетний мальчишка по имени Хутоу [199] – высокий, сильный, но непослушный. Целыми днями напролет он лазил по стенам, вытаскивал птиц из гнезд и ввязывался в драки. Мать Хутоу умерла много лет назад, он жил с отцом и младшим братом. У него не было даже тети, которая могла бы о нем позаботиться. Он всегда был похож на грязную обезьянку.

Отец отправил его учиться к господину, но мальчик поначалу сбегал. И только замечая приготовленные госпожой Яо сладкие пирожные – возвращался.

Хутоу стал приходить все чаще и чаще. Иногда он появлялся раньше всех и сидел с госпожой Яо, внимательно наблюдая, как она зашивает его одежду. Несколько раз Ли Го-эр видела, как Хутоу специально зацеплялся рукавом о забор и тут же бежал к госпоже Яо.

Ли Го-эр по секрету сказала госпоже Яо, что Хутоу нарочно учинял проблемы… На что госпожа Яо, вздохнув, ответила с улыбкой:

– Просто Хутоу скучает по маме.

Госпожа Яо и ее супруг – самые добрые люди в Поднебесной.

Господин никогда ни с кем не говорил громко, никогда не ругал даже самых непослушных и озорных детей. Он даже самого хлопотного ребенка в деревне мог сделать послушным.

Никто не смел шалить и перед старым и толстым Фу-бо.

Фу-бо не любил болтать и смеяться. Свою работу он обычно делал молча. Глядя на его лицо, сложно было понять, какие чувства он испытывает – радуется он или печалится. Когда он смотрит на людей, то всегда щурится. Если он открывает рот, чтобы что-то сказать, – все сразу понимают, что говорит именно Фу-бо, просто потому, что его резкий голос сильно отличается от остальных и от него веет отталкивающим холодком, поэтому люди стараются держаться от него подальше.

Большинство деревенских стариков – добрые люди, и такого странного старика они никогда не видели.

Когда дети шалили в доме господина, стоило им увидеть Фу-бо, как они в ужасе убегали.

Только Ли Го-эр не боялась Фу-бо. Напротив – она уважала его не меньше господина. Однажды посреди ночи Ли Го-эр убежала из дома через заднюю дверь, чтобы вместе с Хутоу ловить крабов у реки.

По ночам крабы вылезают на песок, чтобы подышать воздухом, – ими буквально усыпан весь берег. Если постараться, то можно поймать полкорзины крабов.

В тот год бамбуковый домик еще не был построен, поэтому господин с семьей жил в доме Ли Го-эр. Фу-бо жил в отдельном деревянном доме на заднем дворе.

К сожалению, в ту ночь ворота были заперты, поэтому Ли Го-эр пришлось карабкаться по стене – в итоге нога ее соскользнула, и она упала, чуть не ударившись головой о камни. Но ей повезло – ее жизни ничего не угрожало. Ли Го-эр упала в объятия Фу-бо.

Она не успела и глазом моргнуть, как он появился, – а ведь когда она взбиралась на стену, была уверена, что под стеной не было и тени человека. Фу-бо держал ее на руках как полугодовалого ребенка или пустой мешок – настолько она была легкой. У Ли Го-эр закружилась голова, и она не сразу осознала, что уже сидит на земле.

Фу-бо же молча развернулся и ушел. Девочка смотрела на его сгорбленную в лунном свете спину и растрепанные седые волосы.

– Дождь шел несколько дней. Наконец пришли солнечные дни.

Утерев лицо, господин прищурился, посмотрел на солнце и улыбнулся.

Ли Го-эр растерянно кивнула, но в глубине души подумала – вот было бы здорово, если бы снова пошел дождь. Ведь тогда ей не придется помогать поливать посевы.

Улыбнувшись, господин сказал:

– Го-эр, давай сегодня приведем книги в порядок?

– А? – растерянно выдохнула Ли Го-эр, личико ее тут же вытянулось.

Надо было лучше слушать, что господин говорит!

– Хорошо, я принесу книги. – Ли Го-эр засучила рукава и незаметно нахмурилась.

Господин развернулся и крикнул в сторону дома:

– А-Яо, помоги мне вынести все книги! В доме очень сыро…

Со скрипом открылось окно, и из него выглянула госпожа Яо – волосы ее были убраны в пучок лишь наполовину. В одной руке она держала шпильку, а второй придерживала створку окна. Улыбнувшись, она сказала:

– Это не так просто, как ты думаешь. Тут несколько больших ящиков. Боюсь, нам придется дождаться Фу-бо.

– Когда он вернется с рыбалки, солнце уже зайдет, – ответил господин. Когда он упрямится, он так похож на ребенка.

Фу-бо повел дочь господина на рыбалку и не планировал возвращаться до вечера. Госпоже Яо ничего не оставалось, кроме как помочь мужу с книгами. Между ног крутился и игриво мурлыкал пятнистый кот.

Когда господин вынес ящики из бамбукового дома, а госпожа Яо аккуратно смахнула с них пыль, Го-эр быстро разобрала ящики и разложила книги стопками во дворе на сушку… Все трое были заняты книгами, болтали и смеялись – они прекрасно проводили время.

Во дворе было не так много свободного места, поэтому толстые, переплетенные нитками книги пришлось разложить на каменные столбики и столы. Порывы ветра шелестели страницами. Во дворе закружил запах старой бумаги и чернил из сосновой сажи [200]. Утренний солнечный свет проходил сквозь старое дерево софоры. Дрожала на земле игривая тень.

Го-эр и не заметила, сколько за хлопотами прошло времени. Господин выпрямился, на его лбу выступили капельки пота, а обычно бледные щеки чуть раскраснелись от жары.

– Отдохни, – улыбаясь и сжимая в руках книгу, сказала госпожа Яо.

Господин кивнул, встретился с супругой взглядами и спокойно улыбнулся.

– Устала?

Госпожа Яо улыбнулась и, ничего не ответив, подошла к мужу и краем рукава утерла пот с его лба.

Он нежно взял ее за руку, опустил ее ладонь в свою и провел кончиками пальцев по едва заметным мозолям на ее руках.

У нее всегда были такие руки. Она ездила верхом, натягивала поводья и лук. У нее никогда не было гладких рук с мягкой, нежной кожей, как у прелестных жен из дворцовых покоев. В прошлом его одолевала жалость – он считал, что женские руки должны быть красивыми и мягкими, но точно не такими грубыми, как у его жены. Это было так давно… Опустив глаза, он улыбнулся и тихо вздохнул, разгоняя рассеянные воспоминания и крепче сжимая ладонь жены… Все, что было, давно уже не имело значения.

Госпожа Яо ничего не сказала, но и руки не отдернула, лишь улыбнулась, позволяя господину держать ее за руку.

Тихо скрипнули ворота во двор.

Ветер подхватил взволнованный голос Ли Го-эр:

– Хутоу? Дядя [201] Ло?.. Ого! Ло эр-шу [202] тоже пришел!

Раздался мужской добродушный смех.

– Господин дома?

Во дворе послышались шаги.

Госпожа Яо тут же высвободила руку, обернулась и увидела, как Хутоу тащится за одним из мужчин. А высокий мужчина рядом, похоже, отец Хутоу. Тот, что пониже, держал в руках бумажный сверток, завернутый в… шелк! Во дворе повсюду лежали книги, поэтому присесть было негде. Госпожа Яо поспешила пригласить гостей внутрь.

Отец Хутоу уже на подходе заговорил:

– Господин, я привел Хутоу, чтобы отблагодарить вас…

Этот несдержанный на язык мужчина не мастер говорить. Каждый раз, когда он выказывает свое уважение господину, выглядит это странно. Сегодня он, кажется, еще больше смутился.

– Ло-дагэ [203], глупости! Мы в долгу у тебя за твое внимание и заботу! Не нужно церемоний! – Улыбнулась госпожа Яо.

Господин ничего не сказал – он лишь чуть кивнул, но взгляд его похолодел.

Хутоу робко спрятался за спиной отца – лицо его осунулось, а взгляд был злым.

Мужчина поклонился господину и сказал:

– Ваш покорный слуга Ло эр-шу премного благодарен господину за то, что все эти годы заботился о Хутоу.

– Это мой второй младший брат. Все эти годы он занимался торговлей и только вчера вернулся. Он очень хотел навестить господина, чтобы отблагодарить, – заискивающе улыбнулся Ло-да [204].

Лицо Ло-да говорило о приближающейся старости, но он выглядел человеком понятливым и жизнерадостным. За свою жизнь он успел объездить и север, и юг. Он человек бывалый и многое повидал. К господину он относился с особым почтением.

– Не нужно, – равнодушно ответил господин, чуть приподняв руку и отмахнувшись.

Госпожа Яо посмотрела на мужа, затем улыбнулась братьям Ло.

– Я слышала от Го-эр, что Ло эр-гэ [205] хочет отправиться в город. Не желает ли Ло эр-гэ взять Хутоу в подмастерья?

– Я думал об этом, – кивнул второй брат Ло, затем взглянул на мальчика и сказал со вздохом: – Этот ребенок рос без матери, он с рождения упрям и глуп. Он научился читать и писать только благодаря господину. Брат просит меня забрать его с собой в город. Я тоже думал об этом. Всю жизнь в горах не проживешь. Жизнь продолжает идти в гору, да и люди сейчас не такие, как прежде, в смутные времена. Наступило великое спокойствие. Быть может, этот ребенок сможет найти хорошую работу и обретет свое счастье…

Господин слегка нахмурился, но ничего не сказал. Его равнодушный взгляд скользнул по лицу второго брата Ло. Тот мельком посмотрел на господина – он очень хотел сказать ему еще много всего, но все слова растерялись в один миг.

Вдруг заискрился воздух, госпожа Яо молчала.

– Я не пойду! Я хочу остаться учиться у господина! – вдруг закричал Хутоу, нарушив неловкую тишину.

Господин скосил на него глаза – он будто хотел улыбнуться, но в уголках его губ затерялась печаль.

Госпожа Яо нежно улыбнулась и посмотрела на мальчика. Вздохнув, она сказала:

– У твоего отца замечательная идея, господину… будет непросто распрощаться с тобой.

Хутоу молча опустил голову.

Ло-да принялся потирать руки и нетерпеливо притоптывать ногами – он как будто сделал что-то неправильное, раз у господина такое выражение лица. Он будто не знал, что ему делать, как лучше поступить.

Ло-эр [206] чувствовал на себе холодный взгляд господина, он пронизывал его насквозь, и что самое страшное – бежать было некуда.

– Хутоу еще и десяти не исполнилось. Он еще успеет поработать. Ему нужно учиться и не запускать это дело. – Госпожа Яо склонилась и погладила мальчика по голове. Она чувствовала, как тому плохо.

Господин молча отвернулся, отрешенно глядя на разложенные во дворе книги.

Госпожа Яо виновато улыбнулась братьям Ло.

Господин спокойно сказал:

– Там, за горами, в самом деле так хорошо?

Когда Ло-эр услышал голос господина, он вздохнул с облегчением и сказал с улыбкой:

– Господин долго жил в горах и многого не знает. Ныне правящий император открыл страну для торговли и пожаловал амнистию, освободил народ от налогов и обязательной военной службы, освободил плодородные земли на границах и предоставил беженцам жилье… Столько людей, бежавших от войны, теперь могут вернуться домой, чтобы спокойно жить и снова заниматься земледелием. С каждым годом жизнь в Поднебесной становится только лучше.

Господин отвернулся и по-прежнему продолжил молчать.

Ло-эр глянул на госпожу Яо – она молча опустила голову. Он же продолжил:

– В прошлом у ханьцев не было другого выбора, кроме как поступить на военную службу. По-другому хорошей жизни не получить… А теперь его величество повсюду отстроил храмы Чанцю-сы [207], где выбирают способных и добродетельных людей из бедняков. Так многие дети из бедных семей могут найти свое счастье в столице…

Старший Ло, похоже, даже понял слова брата. Он растерянно спросил:

– А где такой храм? Разве это не монастырь? Неужели туда ходят не для того, чтобы стать монахами?

– Конечно, не для этого, – не сдержался Ло-эр и рассмеялся. Покачав головой, он не знал, как ответить, почему для такого отбора отстроили именно «храмы».

Заложив руки за спину, господин сказал пониженным голосом:

– Чанцю – это название дворца императрицы в ханьской эпохе[208]. Его использовали как приказ. Но дворец, где жила императрица, называли Чанцю-сы. Инспектором в приказе был придворный чиновник из покоев императрицы в центральном дворце – это доверенное лицо императора и императрицы. Он декларирует волю правителей, а также может временно исполнять обязанности по государственным делам.

Братья Ло ошеломленно уставились на него.

– Господин, не выходя из дому, знает обо всем на свете! Вы и в самом деле человек с большим талантом и способностями!

Ло-эр вздохнул.

Господин чуть повернулся и горько улыбнулся.

– Если все истинно так, как ты говоришь… Там в самом деле очень хорошо.

Ло-эр не понял слов господина. Ему хватало того, что господин всегда говорит только правильные вещи. Воодушевившись, он продолжил болтать. Он рассказывал о новом императоре, капитуляции северных варваров, величественном зрелище, как Цзянся-ван вернулся в столицу. Сам он никогда в столице не бывал, это все лишь слухи, которые он ловил на дорогах, поэтому, конечно, истории его были излишне преувеличенны. С его слов, Цзянся-ван – изгнанный в бренный мир небожитель, настолько он совершенный!

Старший Ло, Хутоу и Ли Го-эр пораженно уставились на него.

У младшего Ло во рту пересохло. Хлопнув в ладоши, он сглотнул, поднял брови и сказал:

– Когда Цзянся-ван вернулся в столицу, его назначили канцлером-тайфу [209]!..

– Кто такой тайфу? – перебила его Ли Го-эр.

– Он стал наставником наследного принца, обучает его высочество читать. Как наш господин! – с этими словами Ло-эр посмотрел на господина с восхищением.

– А кто такой наследный принц? – спросил Хутоу.

Ло-эр растерялся от неожиданного вопроса. Не успел он ответить, как его перебила госпожа Яо с улыбкой.

– Хорошо, хорошо, чтобы рассказать обо всем, трех дней и трех ночей не хватит. Самое время готовить обед!

Братья Ло хотели отказаться, но госпожа Яо уже забрала Хутоу и Ли Го-эр помочь с готовкой.

Господин снова улыбнулся и уговорил братьев остаться – выражение его лица стало более приятным, не таким холодным.

Заметив, что Ло-эр не знает, что сказать, старший протянул двумя руками завернутый в шелк сверток.

– Это – скромный подарок господину и госпоже Яо в знак благодарности за заботу о Хутоу. Подарок грубый, но, надеюсь, госпожа Яо не выбросит его.

Госпожа Яо все же отказалась принять подарок. Она решила, что лучше сошьет для Хутоу новую одежду.

Ло-эр тут же рассмеялся:

– Госпожа Яо, не нужно гнушаться. Пусть эти два отреза грубы, да и в траур не принято носить красный и зеленый, пришлось брать такое…

Госпожа Яо растерялась.

– Траур?

– Да, полгода прошло со дня начала траура, – ответил Ло-эр. – Горы далеко, неудивительно, что вы не знаете. Даже о таком великом трауре в деревню не сообщили…

Госпожа Яо совсем растерялась. Ло-эр хотел объясниться, но его перебил вопросом господин:

– Скончалась вдовствующая императрица?

Ло-эр покачал головой.

– Вдовствующая императрица скончалась несколько лет назад.

– Значит… – Вдруг голос госпожи Яо стал резким.

– Императрица Цзинъи. – Ло-эр вздохнул. – Говорят, красавице часто выпадает горькая доля. Она никогда не думала, что станет го-му [210]…

Не успел он договорить, как позади него раздался грохот – господин стоял под окном, заложив руки за спину, а стол с книгами был опрокинут.

Старые книги были разбросаны по полу, в воздух поднялась пыль.

Двери были открыты, подул сильный ветер, и зашелестели книжные страницы. Стопка старых рукописей, засунутых в одну из книг, вылетела и разлетелась по комнате во все стороны.

Первой закричала Ли Го-эр:

– Ой-ой!

И бросилась подбирать листы с чернильными пятнами.

Старые, пожелтевшие листы бумаги, необыкновенно тонкие, парили в воздухе, несколько улетело за дверь, и их снова и снова подхватывали порывы ветра.

Ло-эр пришел в себя и только в этот момент заметил царивший на полу беспорядок. Он тут же позвал Хутоу, чтобы тот помог все убрать.

– Господин, господин! Оно в колодец упало! – кричала Ли Го-эр.

Обернувшись, господин в скромных одеждах застыл. Рука его замерла в воздухе, и он растерянно смотрел на кружащиеся в воздухе листы. Ло-эр позвал его, но взгляд господина был направлен в неизвестность. За стены двора, за горы, мимо облаков в небе… Солнечный свет сошелся на переломе времени и врезался в окно, ослепив глаза белыми бутонами света. Солнце осветило белое, без кровинки, лицо господина.

Госпожа Яо застыла – в ее ушах без конца звучало «императрица Цзинъи»… Все казалось нереальным. Словно во сне. Открыв глаза, она видела перед собой разбросанные по полу книги, а в воздухе кружили листы бумаги… Одна из страниц закружилась прямо перед ней и медленно приземлилась у ног господина. Господин продолжал ошеломленно стоять на месте. Перед ним словно не было ничего, лишь пустота.

Госпожа Яо открыла рот, она хотела позвать его по имени, но слова застряли у нее в горле.

Наконец, он шелохнулся, медленно наклонился и поднял с пола упавшую страницу. Он видел ее прямо перед собой, но никак не мог схватить кончик дрожащими пальцами. Госпожа Яо больше не могла смотреть на это – она подошла к нему и подняла листок. Его вытянутая рука просто повисла в воздухе. Госпожа Яо вложила лист бумаги ему в руку… Рука его дрогнула, и лист снова упал на пол. Не дожидаясь, пока госпожа Яо поможет ему, он, держась за дверной косяк, медленно вышел.

– Господин! – растерянно позвал его Ло-эр.

Тот шел не оглядываясь. Когда он перешагнул порог, тело его пошатнулось.

Ло-эр поспешил к нему на помощь, но тут раздался голос госпожи Яо:

– Не нужно.

Оглянувшись, Ло-эр посмотрел на сидящую на полу госпожу Яо. На ее несчастном лице появилась слабая улыбка.

– Не нужно беспокоить его.

Хутоу и Ло-да наконец пришли в себя.

Ло-да не понял, что произошло, – может, он что-то не так сказал? Но его лицо резко покраснело от смущения.

Хутоу опустился на колени, взял листок бумаги и робко протянул его госпоже Яо.

– Госпожа Яо, не плачьте, пожалуйста.

Госпожа Яо растерянно посмотрела на Хутоу и улыбнулась.

– Не буду…

И в этот же момент она почувствовала на лице горячие слезы.

Она взглянула на исписанный тонкими небрежными иероглифами листок. Господин написал это сразу, как они оказались здесь и он оправился от тяжелой болезни.

Неровен ласточки полет, изгиб крыла нестройный.

До края родины веду, покуда в мужа дом не вступит.

Из виду скрылась вмиг она, и льются слезы, точно дождь.

Неровен ласточки полет, то вверх взмывает, вниз падет.

Края родные далеки, покуда в мужа дом не вступит.

Из виду скрылась вмиг она, и льются слезы непрестанно.

Неровен ласточки полет, и птичий крик мне слышен.

На юг сопровожу ее, покуда в мужа дом не вступит.

Гляжу я вдаль – ее не вижу, тоска мне сердце страстно рвет.

Чжун-госпожа – верна навек. Безмерна сердца глубина.

Душою ко всему добра, а в сердце – к себе строгость.

И вдохновеньем стала мне, как в память о почившем государе [211].

Экстра 2. Зеленые одежды[212]…

– Отнесите это императору, старая рабыня не осмелится…

Разбита глазурь, треснул нефритовый горшок. Из внутренних покоев доносился слабый голос старухи, сопровождаемый звоном разлетающихся на куски чаш и вскриками служанки. Несколько служанок смущенно попятились, а когда собрались уйти, вдруг увидели, как из-за ширмы показалась красавица с добрыми глазами, в придворном наряде, с высоко завязанными волосами.

– Юэ-гугу. – Служанки поспешно поклонились.

Напуганная старшая служанка сказала:

– Чжао-гофужэнь[213] выплеснула подаренную императором настойку из корня шалфея. Она не хочет говорить с придворным лекарем. Рабыня и служанки в ужасе!

Тетя Юэ опустила голову, но ничего не сказала, лишь тихо вздохнула.

Забрав из рук служанки поднос с чашей лекарственной настойки, она устало сказала:

– Я дам лекарство Чжао-гофужэнь. Отойдите.

Служанки вздохнули с облегчением и только собрались уйти, как раздался пронзительный голос придворного евнуха:

– Прибыла Чэнтай-гунчжу!

Все поспешно опустились на колени. Зашелестели одежды, зазвенели висящие на поясе украшения и подвески – быстро вошла женщина в придворном платье. Ее широкополые рукава развевались на ходу.

– Как себя чувствует Чжао-гофужэнь? – настойчиво спросила Чэнтай-гунчжу.

На ее румяных от быстрого бега щеках дрожали тени от дворцовых свечей. Брови и губы – тонкие, как лепестки. Пусть она была не такой красавицей, как Яньнин-гунчжу, но в ней были своя одухотворенность и изящество.

Тетя Юэ растерянно смотрела перед собой и качала головой.

Чэнтай-гунчжу закусила губу и изо всех сил старалась остановить выступающие на глазах слезы.

Тетя Юэ махнула рукой, подошла к гунчжу, нежно сжала ее плечо и тихо вздохнула:

– Продолжительность человеческой жизни предопределена свыше. Полжизни Сюй-гугу наслаждалась славой и великолепием дворцовой жизни, ныне она может радоваться старости. Гунчжу, не нужно печалиться. Позаботьтесь о себе – для нее это будет великим счастьем.

Чэнтай-гунчжу прикрыла глаза, от слез у нее перехватило дыхание.

– Му-хоу[214] так рано ушла из жизни, а здоровье отца-императора с каждым годом все хуже и хуже. Теперь и Сюй-гугу хочет бросить нас… Гугу… Мне так страшно…

Тетя Юэ ничего не ответила и погладила гунчжу по волосам.

– Гунчжу, пожалуйста, убедите Сюй-гугу принять лекарство. Может, она вас послушает, – сдерживая слезы, улыбнулась тетя Юэ. – С возрастом она стала совсем упрямой. Боюсь, я больше не смогу ее уговорить.

Чэнтай-гунчжу молча кивнула, взяла поднос и медленно вошла во внутренние покои.

Глядя на тонкую спину гунчжу, тетя Юэ немного успокоилась. Покинув прихожую, она прислонилась к перилам и глубоко задумалась.

Незаметно пролетели годы… Еще совсем недавно девочка проходила церемонию достижения брачного возраста. Значит, сейчас гунчжу около двадцати пяти лет.

В двадцать пять императрица Цзинъи уже стала го-му [215] и во всем помогала императору. Реки и горы были полностью в их власти.

Двадцать пять лет… Затем тридцать пять… Время подобно цветку, прожившему и погибшему в стенах бескрайних покоев императорского дворца.

– Юэ-гугу.

Тетя не заметила, как Чэнтай-гунчжу подошла к ней. В ее глазах искрились слезы.

Тетя Юэ поспешно наклонилась и спросила:

– Сюй-гугу приняла лекарство?

– Приняла. Сейчас она спит.

Чэнтай-гунчжу печально опустила голову. Нечего было сказать.

Через какое-то время Чэнтай-гунчжу тихо сказала:

– Сюй-гугу до сих пор винит отца-императора.

Тетя Юэ ничего не ответила.

– Столько лет прошло, а она все еще злится. Она всегда винит отца-императора в том, что это из-за него му-хоу умерла от усталости…

Чэнтай-гунчжу резко закрыла лицо.

Тетя Юэ отвернулась, стараясь подавить печаль в сердце.

После смерти императрицы Цзинъи госпожа Сюй возненавидела императора. Если бы ее не отягощала вся эта императорская жизнь, императрица не скончалась бы скоропостижно в самом расцвете сил. Впоследствии император постановил: опечатать дворец Ханьчжан – доступ туда будет закрыт для всех; забрать у госпожи Сюй семилетних наследного принца и гунчжу, а также пожаловать госпоже Сюй титул Чжао-гофужэнь. Несмотря на все это, госпожа Сюй не собиралась прощать императора, и каждый раз при любом удобном случае она насмехалась над ним.

Не было в Поднебесной человека, кроме нее, который смел так бесцеремонно и грубо общаться с императором. И она была единственной, с кем император всегда был милосерден и даже позволил ей остаться во дворце со всеми прежними почестями.

Чэнтай-гунчжу тяжело, со слезами на глазах, сказала:

– Сюй-гугу просто не хочет войти в положение отца-императора. Чэ-эр тоже не разбирается в жизни. Им не понять, какое горе испытывает отец…

– Ранняя смерть императрицы очень огорчила Сюй-гугу. У нее никогда не было семьи, она всю жизнь прожила одна. Покойная императрица для нее была как родная дочь… – Голос тети Юэ дрогнул. – Ей просто хочется защищать своих любимых, потому она и не видит чужих горестей.

– Конечно, она и для му-хоу была как родная! – выпалила гунчжу.

Юэ-гугу растерянно посмотрела в глаза Чэнтай-гунчжу. Несмотря на то что у нее практически не было никакого сходства с великолепной покойной императрицей, выражение ее лица показалось ей смутно знакомым. Да, все так… С таким же решительным лицом на нее когда-то смотрела и императрица.

Она наблюдала за взрослением гунчжу, когда той исполнилось одиннадцать. Глядя на нее, тетя никак не могла решить – стоит ей радоваться за девочку или от всей души посочувствовать.

– В мире всегда есть человек, который готов на все ради другого… – Тетя Юэ внимательно посмотрела на гунчжу. – Гунчжу, десять лет прошло.

Чэнтай-гунчжу пораженно распахнула глаза.

Тетя Юэ медленно продолжила:

– Чанъань-хоу – человек с дорогой душой, он был готов ждать десять лет.

Лицо Чэнтай-гунчжу медленно переменилось, и глубокая печаль наполнила ее глаза.

Чанъань-хоу – полководец, завоевавший Запад… У него был славный титул, но в сердце она всегда звала его Сяохэ-гэгэ.

Тот молодой человек в серебряных, залитых кровью доспехах однажды протянул ей руку. Молодой человек с теплой улыбкой запускал с ней змеев в императорском саду. Этот молчаливый и сострадательный молодой человек каждый день разделял с гунчжу горе после смерти му-хоу.

Однако с тех пор все изменилось.

– Много воды утекло, он уже не тот… – Грустно улыбнулась Чэнтай-гунчжу.

– Он не изменился, – спокойно посмотрела на нее тетя Юэ.

И она была права.

Да, он не изменился. Это она изменилась.

Тетя Юэ опустила глаза, голос ее был бесконечно печален:

– Женщина не может просто так растратить десять лет своей жизни.

– Десять лет… – ошеломленно повторила Чэнтай-гунчжу.

При жизни му-хоу издала указ о проведении церемонии цзили. После церемонии она должна была выйти замуж за Сяохэ-гэгэ. Однако гунчжу решила уехать в Цыань-сы, чтобы молить о здоровье своей му-хоу и читать заупокойные сутры о своих родных родителях. Она провела в храме три года. Она отказалась от брака, и с тех пор по всей Поднебесной разлетелась слава о Чэнтай-гунчжу как о почтительной к родителям дочери. Отец-император был очень тронут ее поступком, ее решение принял и Сяохэ-гэгэ. Чего не скажешь о му-хоу – она разозлилась и отказалась с ней разговаривать. Но Чэнтай-гунчжу оказалась куда более упрямой. Когда она покинула дворец и отправилась в Цыань-сы, му-хоу произнесла только одну фразу: «Цинь-эр, может, сейчас ты не слышишь собственное сердце, но, покинув дворец, ты не сбежишь от него».

Этот приговор напугал ее настолько, что она боялась видеться с му-хоу целых три года. Она была уверена, что никто и никогда не узнает, почему она отказалась выйти замуж… Но глаза му-хоу видели все. Даже три года спустя она не смогла избавиться от внутренних монстров, но ей больше некуда было бежать, нечем было оправдываться. Она была готова сдаться и принять свою судьбу. Как вдруг шесть дворцов потряс траурный колокол.

Смерть императрицы изменила все, затронув судьбы многих людей.

Смерть императрицы – скорбь народа. Траур.

Она снова бежала от дарованной небом любви и Сяохэ-гэгэ, который терпеливо продолжал ждать ее.

С тех пор Сяохэ больше не просил ее руки и сердца, он до сих пор был один. Отец-император неоднократно предлагал ей выйти замуж, но она каждый раз отказывалась и оправдывалась.

– В день великого похода на Запад под предводительством Чанъань-хоу император снова предложил сыграть свадьбу, но гунчжу отказалась. – Тетя Юэ глубоко вздохнула. – Отказала дважды… Гунчжу, прошу прощения, рабыня слишком много болтает! Мы живем в шатком мире, нужно всем дорожить.

Чэнтай-гунчжу печально опустила глаза и долго молчала.

Полгода назад внешний враг с Западного Синьцзяна вступил в тайный сговор с северными туцзюэ, и те время от времени нарушали границу.

Отец-император был в ярости и сильно возмущался тем, что ему тогда не удалось разгромить остатки туцзюэ. Он даже думал возглавить армию, чтобы завоевать западные земли.

Однако последние два года император посвятил государственным делам и много работал. С возрастом старые раны начали напоминать о себе, вот министры и пытались отговорить императора от участия в походе. Отца-императора очень беспокоил наследный принц – он был еще слишком молод, ему не было и пятнадцати лет, он просто не мог оставить его руководить страной. Многократно обдумывая положение на границе, он согласился на просьбу Сяохэ-гэгэ отправить того на фронт. Император назначил его главнокомандующим и выделил двести тысяч солдат.

В день, когда ему нужно было выступать в поход, Сяохэ-гэгэ вошел в императорский дворец с прощальным визитом, а затем посетил дворец Цзинхуань, чтобы попрощаться с гунчжу.

В тот раз он обратился к ней не как к «гунчжу», а как раньше.

– Циньчжи, может, Се Сяохэ – не первый в мире герой, но в моих жилах течет горячая кровь. Я должен отправиться на Запад, конь мой пересечет реки и горы нашей Поднебесной. Я не вернусь и не увижу тебя, пока не завоюю все великие заслуги мира!

Еще он сказал, что будет ждать меня столько, сколько потребуется.

А потом добавил:

– Циньчжи, в сердце твоем – герой, а Се Сяохэ – человек простой.

– Гунчжу?..

Тетя Юэ нежно потрясла ее за плечо, перепугавшись, что лицо гунчжу побелело. Сердце тети сжималось от тревоги.

Когда Чэнтай-гунчжу пришла в себя, она грустно улыбнулась и сказала:

– Все хорошо… Ночь сегодня холодна. Я пойду посмотрю, переоделся ли Чэ-эр и готов ли к ночному чтению…

Тетя Юэ хотела что-то сказать, но не решилась, глядя на ее удаляющуюся одинокую фигуру. Ей только и оставалось, что глубоко вздохнуть.

Такие мысли способны ниспосылать несчастья. Если она не полюбит себя – кто полюбит ее?

По стареющим щекам тети Юэ скользнули искры слез.

На второй лунный месяц Чжао-гофужэнь скончалась во дворце Лицюань.

К концу весны приближался день поминок императрицы Цзинъи. Из года в год в это время не было слышно музыки, люди не ходили в ярких одеждах.

На третий лунный месяц поход на Запад увенчался великой победой. Чанъань-хоу умиротворил границу и стал внушать страх на всех четырех сторонах света. В скором времени он должен был вернуться с победой. Его высочество наследный принц стал командированным по высочайшему повелению ревизором и лично посещал храмы Чансю, чтобы отобрать лучших из лучших. В народе говорят, что уже в свои четырнадцать лет его высочество перенял лучшие таланты и добродетели родителей, он – будущее процветающего мира.

В начале следующего месяца Яньнин-гунчжу собралась вернуться в столицу из Ниншо.

За последние несколько дней император расхваливал своих министров, отчего все во дворце необыкновенно оживились и были счастливы.

Во дворце Цзинхуань Чэнтай-гунчжу привела тетю Юэ выслушать доклады евнухов.

Тетя Юэ стояла рядом и наблюдала, как гунчжу внимательно задает вопросы. Она на глазах становилась все более спокойной и умной в решении дел внутреннего двора. Тетя Юэ была счастлива. В конце концов, вырастила ее императрица Цзинъи. В последние годы дела внутреннего двора постепенно перешли под единоличный контроль Чэнтай-гунчжу. Она не только решает простые дела, но и справляется со сложными, тем самым избавив императора от многих забот.

Вот только ее сестру, Яньнин-гунчжу, император чрезмерно баловал. Она относилась к жизни как к игре и совершенно ничего не знала о важных делах при дворе.

Однако однажды она даже отправилась с Цзянся-ваном в путешествие в далекую пустыню. Через полгода, когда она вернулась, она с таким восторгом рассказывала о путешествии, добавляя, что не хотела возвращаться. Целыми днями напролет она ездила верхом и отстреливала коршунов из лука. Безобразие… У тети Юэ голова раскалывалась, когда она думала о «маленькой принцессе»[216].

Никто не понимал, что у императора на уме. У него трое детей – с наследником он обращался жестко, но при этом души не чаял в Яньнин-гунчжу. Добротой, величием и добродетелями отца-императора и матери-императрицы обладала только их неродная старшая дочь – Чэнтай-гунчжу.

Закончив доклад, евнухи медленно покинули внутренние покои. Чэнтай-гунчжу посмотрела на тетю Юэ – сначала со всей строгостью во взгляде, а затем улыбнулась и высунула кончик языка, как маленькая озорная девчонка.

– Просто беда! Эти люди говорят так долго и про-странно…

Тетя Юэ с улыбкой подала чай с жэньшенем, не сдержалась и сказала:

– Когда Яньнин-гунчжу вернется в столицу, мы больше не можем позволять императору так баловать ее. Ей уже четырнадцать, она вот-вот должна пройти церемонию цзили! Как она будет выглядеть в глазах народа с таким характером? Гунчжу должна убедить императора!

Чэнтай-гунчжу солнечно улыбнулась и сказала:

– Юэ-гугу все больше и больше говорит как наш старый домашний учитель! Я думаю, что Сяосяо – хорошая девочка. Она совершенно свободна и ничем не связана, у нее свой мир. Пусть она совсем не похожа на дочь императорской семьи.

– Рано или поздно Яньнин-гунчжу должна будет выйти замуж. Император не может баловать ее вечно… – Нахмурилась тетя Юэ.

Чэнтай-гунчжу улыбнулась, опустила взгляд и тихо сказала:

– Юэ-гугу, в стенах дворца чувствовать себя непринужденно и беззаботно – это роскошь. Я понимаю, о чем думает отец-император. Он надеется, что Сяосяо будет не такой, как положено гунчжу в императорской семье, что она будет жить своей жизнью. Я тоже ей этого желаю.

Боль стиснула сердце тети Юэ, и глаза ее вмиг покраснели от слез.

Как она не понимала до этого? Император баловал Яньнин-гунчжу и хотел дать ей все, что она пожелает, не просто так – это было извинение перед его почившей женой. Он хотел подарить дочери все мечты, которые теплила в своем сердце ее мать, но которые просто не успела исполнить при жизни.

– Гробницу уже отстроили, отец-император вчера ездил посмотреть и уже вернулся. Ему все очень понравилось. – Чэнтай-гунчжу чуть повернула голову и подняла глаза к скрытому за потолком дворца небу. Она будто не видела слез тети Юэ.

– Император всегда был бережлив, – вздохнула тетя Юэ. – Он и дворцов никогда не строил. Только семь лет ушло, чтобы гробницу отстроить.

Императрицу похоронили в самой глубокой подземной усыпальнице. На строительство гробницы для императорской семьи действительно ушло целых семь лет. Семь лет… Чэнтай-гунчжу грустно улыбнулась. Они собрались ступить в вечность вместе, держась за руки. Семь лет – ничто для них. Интересно, насколько их гробница красива?

За исключением императора, министров, контролирующих процесс строительства, и строителей – никто не мог ступить туда.

Двадцатый день четвертого лунного месяца выдался пасмурным. Дворец обдували холодные ветра и омывали проливные дожди. В каждом дворце повесили белоснежные шестигранные фонари. Покачивались зеленые шторы. Так делали из года в год вот уже на протяжении десяти лет. Ночью во дворец Ханьчжан прибыла Чэнтай-гунчжу в простом платье.

Внутри не горели фонари, едва дрожал тусклый свет свечей. Слуги стояли под крышей галереи снаружи – внутри никого не было.

Дворец Ханьчжан – один из шести дворцов, запрещенных к посещению. Никто не имел права входить в него, кроме императора.

Чэнтай-гунчжу нахмурилась и спросила старшего дворцового евнуха:

– Я слышала от придворного лекаря, что император сегодня не принял лекарство. Это так?

Придворный лекарь, перепугавшись, покачал головой и ответил:

– Император приказал всем не тревожить его до дальнейших распоряжений. Раб не осмелился подать лекарство.

– Это лекарство нужно принимать ежедневно, – обеспокоенно сказала Чэнтай-гунчжу.

Она взглянула на дворец, и сердце ее сжалось от страха – она не знала, стоит ей входить или нет.

Ворота дворца открывались раз в год. Отец-император приходил сюда, но не каждый может увидеть, как он тоскует по жене. Он редко говорил о му-хоу, а когда говорил о ней, сложно увидеть печаль на его лице. Однако каждый год, в день смерти императрицы, он приходил во дворец, чтобы побыть там одному, и требовал, чтобы никто не беспокоил его.

Одним ранним утром гунчжу отправилась во дворец на доклад к императору, ответила наследному принцу на вопросы, ознакомилась с докладами… Она была внимательна к своему отцу-императору. Он, как обычно, оставался спокоен, усердно выполняя свою работу. Он никогда не выказывал никаких эмоций. Не считая черного платья и траурного головного убора, он ничем особо не отличался, никто не знал, насколько он опечален. Тогда гунчжу подумала, что после семи лет разлуки можно было бы и отпустить ее…

Чэнтай-гунчжу вздохнула и сказала:

– Пусть придворный лекарь приготовит лекарство.

С этими словами она ступила во дворец.

Придворный евнух растерянно смотрел ей в спину, пот капал с его ладоней – так он хотел попросить гунчжу остановиться и вернуться, но не осмелился открыть рта.

Толкнув знакомую, но тронутую временем дверь дворца, Чэнтай-гунчжу на мгновение застыла. Парадный зал, колонны, подвесные шторы, ширмы… Время словно повернуло вспять. Как будто только вчера она была здесь. Повсюду витал хорошо знакомый аромат инжира. Она словно была не одна здесь. Ничего не изменилось с тех пор. Возле циня лежала нетронутая партитура. Чернила будто не высохли даже… И на струнах не было пыли – на них будто кто-то только что играл.

На мгновение гунчжу показалось, что ее му-хоу здесь – стоит у окна за ширмой. А может, откинулась на парчовую спинку лежанки и читает. Когда гунчжу и Сяосяо вбегали во дворец, звонко смеясь, му-хоу улыбалась и поднимала глаза. Затем доставала из рукава шелковый платок, чтобы утереть на лицах девочек выступивший от бега пот. Она тихо говорила с детьми, слушала, как они спорят и скандалят. А когда дети утомляли ее разговором, она всегда начинала тихо кашлять.

В такие моменты приходил отец и прогонял их, не позволяя лишний раз приставать к матери.

Вдруг из-за ширмы раздался тихий кашель.

– Му-хоу! – Воскликнула гунчжу, но почти сразу поняла, что это был ее отец-император.

Она быстро подошла к ширме и внезапно остановилась.

Вдруг отец разозлится? Она бесцеремонно ворвалась во дворец… Чэнтай-гунчжу вдруг растерялась. Она как будто снова стала ребенком, который что-то не так сделал.

– Ты пришла, – из-за ширмы раздался тихий, теплый голос отца. Он звучал так нежно. Отец-император улыбался.

Гунчжу вздрогнула, лицо ее вдруг вспыхнуло, а сердце бешено забилось в груди.

– Прячешься, чтобы я не видел тебя? Иди ко мне.

Его голос почти заставил девочку поверить, что с ней говорил тот обычно холодный и строгий император. В его слабой улыбке она видела глубокую теплоту и привязанность. Она почувствовала себя потерявшимся в лесу олененком, оказавшимся перед самым носом хищника.

Чэнтай-гунчжу склонила голову и зашла за ширму, робко опустив глаза. Повисла неловкая тишина. Затем она медленно подняла растерянный взгляд и увидела, как на фениксовом ложе за расшитым покрывалом лежала опрокинутая винная чаша, с края которой стекало ароматное вино. На самом ложе лежал отец-император в черно-красной церемониальной одежде для малых жертвоприношений. Расстегнув ворот, он, пьяный, расслабленно откинулся на расшитую спинку. При взгляде на него казалось, что он спит.

– Отец-император? – Гунчжу попыталась окликнуть его дрожащим голосом.

Ответа не последовало, но вдруг она услышала, как он глухо посмеивался, а затем принялся напевать отрывистую мелодию.

Изумрудный отблеск платья,

С желтизной подклада тканей.

И печалью полнит сердце,

Бесконечна та тоска?

Гунчжу совсем растерялась – она никогда не слышала, как ее отец поет. Она даже не догадывалась, какой у него глубокий и печальный голос. От слов этой песни сердце ее готово было разлететься на куски.

«Зеленые одежды» – это скорбная песнь в память об умершей жене.

Гунчжу больше не могла это слушать – тяжело упав на колени, она сказала:

– Отец-император, прошу, поберегите тело Дракона!

Голос отца-императора стих, и гунчжу видела, как ее отец чуть наклонился вперед, – его красивое лицо окрасила скорбь, а в глазах искрились слезы. Несколько морозно-белых прядей выбились из собранных в пучок волос. В тусклом свете свечей он выглядел брошенным, одиноким и очень печальным.

– Так это ты?

Его густые брови тут же нахмурились, а между ними залегла глубокая морщинка.

Гунчжу перепугалась – она не знала, что ответить.

Отец-император вдруг улыбнулся, лег обратно и пробормотал:

– Так странно… Нам приснилась Цинь-эр… А-У, снова решила подшутить надо мной?

Он усмехнулся и повернулся на бок.

– Если не заснешь, будешь иметь дело со мной.

Чэнтай-гунчжу не шелохнулась, лицо ее побелело.

– Отец-император… – Губы ее дрожали, и вдруг из глаз побежали слезы.

Он принял ее за му-хоу, а про нее подумал, что она ему просто приснилась.

Ее удочерили, когда ей было семь. Она почитала и уважала его как вана. Потом – как отца. Часто она делила с ним печали… Когда она была совсем маленькой, то только и могла благоговейно трепетать перед его величием, точно великий Юйчжан-ван был суровым небесным духом.

Когда она подросла, то наблюдала, как он держит му-хоу за руку, как они любят друг друга. Тогда она и поняла, что есть в мире место для таких потрясающих чувств.

Четыре года спустя му-хоу скончалась, император остался один. Восседал на высоком троне, а тень его скользила по небу. В его руках была власть над жизнью и смертью всех в Поднебесной, но он не смог спасти самого важного человека. Десять лет на грани жизни и смерти. Разлученные жизнью и смертью… День за днем, год за годом она превращалась из весеннего цветка в молодую и юную красавицу, а он – из великого, непревзойденного героя в старика с седыми висками.

Он – император. Ее отец. Она зовет его «отец-император»… Он удочерил ее, был добр к ней, дал ей образование, как и ее младшим брату с сестрой. Из-за смерти матери он не лишил своих детей и половины любви. Никто при нем не станет новой императрицей. Нет в мире женщины, которая ступит в этот дворец.

Когда му-хоу была жива, гунчжу временами тоже вела себя как маленькая девочка. Му-хоу заменяла ей родную мать. Когда му-хоу скончалась, гунчжу пришлось стать старшей сестрой и занять место му-хоу, чтобы защитить своих младших брата и сестру, чтобы быть с ними рядом.

У нее не было никого важнее ее отца-императора, Чэ-эра и Сяосяо. Она никогда не оставит их. Даже Сяохэ-гэгэ не сможет заменить их.

Никто не понимал, почему она так хочет остаться во дворце, бежит от бракосочетания. Так она и глазом моргнуть не успела, как ей исполнилось двадцать пять лет.

Кто-то говорил, что Чэнтай-гунчжу настолько самодовольная, что не спешит выйти замуж даже за такого талантливого и прекрасного человека, как Чанъань-хоу. А кто-то говорил, что Чэнтай-гунчжу не имеет равных в почтительности к родителям и готова навсегда остаться во дворце, чтобы отплатить ее родителям за доброту… Да! Она и в самом деле хотела отблагодарить их именно таким образом! Она готова оставаться одной до конца своих дней! Она просто хотела остаться с родными навсегда!

– Отец-император, ты не спишь! Это я, Цинь-эр! – Задохнувшись от слез, она бросилась к постели, отчаянно схватив отца за руку.

– Сколько храбрости! – Сяо Ци тут же проснулся, сел на постели и взмахнул рукавом, отбросив девчонку прочь.

Гунчжу упала на пол и печально посмотрела на него.

– Цинь-эр? – Сяо Ци нахмурился от удивления. Он все еще был пьян, и шок, смешанный с гневом, не сразу утих в его глазах. Он устало спросил: – Кто тебя пустил?

Чэнтай-гунчжу грустно улыбнулась.

– Отец-император правда не хочет видеть меня?

Потерев лоб, он закрыл глаза.

– У нас болит голова… пожалуйста, ступай…

– Цинь-эр виновата! – Наконец она набралась смелости, чтобы сказать то, что так давно тревожило ее сердце. – Цинь-эр чувствует всю боль отца-императора! Глядя на отца, Цинь-эр… Цинь-эр умрет от горя!

Сяо Ци вскинул брови, затем молча посмотрел на нее, встал и накинул халат на плечи.

Гунчжу прекрасно знала, что это за застиранный почти добела халат. Выцветший, некогда на нем золотой нитью был вышит летящий дракон.

– Тебе следует знать, какой сегодня день, – слабый голос Сяо Ци звучал холодно и тяжело. – Ты всегда была разумным ребенком, но сегодня ты поступила непродуманно. Как можно врываться в покои, где мы спим с императрицей?

Закусив губу, гунчжу упорно сдерживала слезы.

– Цинь-эр ворвалась без разрешения, чтобы напомнить отцу-императору принять лекарство. Придворный лекарь сказал, что ни в коем случае нельзя прекращать прием.

Сяо Ци молча посмотрел на нее, взгляд его слегка потеплел.

– Мы благодарны тебе за заботу. – Но выглядел Сяо Ци крайне подавленным. – На этот раз мы не будем наказывать тебя. Но чтобы больше такого не было. Стража!

Стража не осмелилась ступить во дворец – они громко ответили снаружи.

– В будущем у ворот должно дежурить двадцать солдат! – громко приказал Сяо Ци.

Стража хором приняла приказ.

Чэнтай-гунчжу пронизывал холод такой силы, что ее трясло.

– Прочь! – Сяо Ци махнул рукой. Выглядел он устало.

Чэнтай-гунчжу медленно поднялась, отошла к ширме, отвернулась и замерла.

– Отец-император. Я слышала, как ты поешь «Зеленые одежды». – Губы ее тронула болезненная улыбка, а глаза затуманились. – Цинь-эр хочет снова услышать эту песню.

Сяо Ци потрясенно нахмурился, затем грустно улыбнулся.

– Она не для тебя. – Он не сводил глаз со старшей дочери, которая именно в этот день решила повести себя поразительно плохо. – Цинь-эр, что ты хочешь узнать у нас?

Чэнтай-гунчжу заулыбалась, а глаза ее заискрились от радости – сейчас она очень напоминала маленькую несмышленую девочку. – Отец-император, пожалуйста, расскажите, что означают «Зеленые одежды»?

Сяо Ци внимательно посмотрел на нее. В тусклом дрожащем свете свечей ее внезапная перемена в поведении всколыхнула в нем приятные воспоминания.

Его А-У когда-то тоже вела себя как самая настоящая цзяо-мань [217]! Сначала она ластилась к нему и просила рассказать перед сном какую-нибудь историю. А если не расскажешь, надувала щеки и говорила: «Сяо Ци! Если не расскажешь, я сразу же засну!» Тогда ей было всего двадцать. Даже моложе Цинь-эр.

Она специально вела себя как маленькая девочка, приставала к нему, требовала истории – так она любила слушать о его военных походах, а еще ее очень забавляли смешные истории из его юности… Она говорила, что хотела бы больше знать о его жизни.

Сяо Ци отвернулся, не решаясь смотреть в искрящиеся глаза Цинь-эр. Ему было больно ворошить эти воспоминания.

– «Зеленые одежды» – это песня о мужчине, который скучает по своей жене, – он говорил медленно, слегка улыбаясь, нежно ведя пальцами по вышитым узорам на своем халате.

Изумрудный отблеск платья,

С желтизной подклада [218] тканей.

И печалью полнит сердце,

Бесконечна та тоска?

Изумрудный отблеск платья,

Желтый шелка цвет сокрыли.

И печалью полнит сердце,

Мне от боли не сбежать?

Изумрудный отблеск платья,

Женских рук творенье нежных.

Мысли прошлое тревожат,

Я бессилен перед ним!

О, потертые волокна,

Ветер грустный – в пустоту.

Старых лет забытых мысли

В двух сердцах вновь запоют!

Его голос был низким, с хрипотцой. Каждое слово, каждый сорванный с его губ звук звучал, как осколки разбитого сердца.

– Отец-император никогда не забудет му-хоу и никогда никого больше не полюбит, да? – тихо спросила Чэнтай-гунчжу, печально улыбнувшись.

Сяо Ци не ответил – он даже не шевельнулся. Через какое-то время он пробормотал:

– Цинь-эр, погляди – дворец Ханьчжан все еще стоит… Она еще здесь… Она никуда не уходила. Пусть му-хоу мертва, ее тень до сих пор скользит по стенам дворца. Она повсюду. Она никогда не покинет сердце отца-императора.

Чэнтай-гунчжу поклонилась и сказала:

– Отец-император, прошу, не забудьте принять лекарство, позаботьтесь о теле Дракона.

– Я понимаю, – слегка кивнул Сяо Ци.

– У эр-чэнь [219] есть дело, она просит у отца-императора милостивое разрешение… – С этими словами она еще ниже поклонилась.

Сяо Ци улыбнулся.

– Почему ты такая серьезная?

Чеканя каждое слово, Чэнтай-гунчжу сказала:

– Эр-чэнь желает выйти замуж за Чанъань-хоу. Прошу отца-императора одобрить этот брак.

Двадцать девятого числа четвертого лунного месяца вышел императорский указ, согласно которому Чэнтай-гунчжу должна выйти замуж за Чанъань-хоу.

Это счастливое событие поразило всю столицу. В императорской семье давно не было свадеб. Все дивились этому данному небом браку и неустанно хвалили Чэнтай-гунчжу за ее невероятную почтительность к родителям и добродетельность.

Отец-император был несказанно счастлив, но, наверное, самыми счастливыми были тетя Юэ и Чэ-эр.

Чэ-эр сказал, раз его старшая сестра выходит замуж, то никто больше не будет ворчать на него.

Тетя Юэ не сдержалась и расплакалась.

– Чэнтай-гунчжу, наконец, вместе будет связана сердцем со своим возлюбленным – душа императрицы непременно наблюдает за вами и ниспошлет милости.

На западной границе наступил мир, Чанъань-хоу готовился вернуться в столицу со своими войсками.

Третий день пятого лунного месяца выдался солнечным с безоблачным небом. Во дворец прибыло срочное военное донесение – отправили его три дня назад.

Во дворец немедленно вызвали Чэнтай-гунчжу, которая еще не отошла от выпитого ночью вина.

Ее распущенные волосы чуть растрепались, а на нижнем платье виднелись капельки вина. Чэнтай-гунчжу растерянно ступила во дворец.

Сяо Ци стоял у окна, заложив руки за спину. Серебро волос обрамляло его лицо, а его величественная фигура словно застыла во времени. Он медленно развернулся и посмотрел на Чэнтай-гунчжу.

– Почему отец-император вызвал эр-чэнь? – Она лениво улыбнулась – с первого дня свадьбы она никогда так распущенно не вела себя с отцом-императором.

Сяо Ци подошел к ней и молча крепко прижал к себе за ее хрупкие плечи. В этот момент величественный герой, сам император, был лишь убитым горем и беспомощным отцом.

Чэнтай-гунчжу замерла и позволила отцу обнять себя, вмиг позабыв, что ей дóлжно сказать или сделать… Сегодня он обнял ее впервые с тех пор, как она стала его приемной дочерью. Он всегда был любящим отцом, и ей было этого достаточно.

Чэнтай-гунчжу задрожала и закрыла глаза. В этот момент она забыла обо всем на свете, ей хотелось, чтобы отец обнимал ее так всегда.

– Цинь-эр, отец-император виноват перед тобой! – Голос его резал без ножа. – Сяохэ не вернется.

Чэнтай-гунчжу все еще была в растерянности и пьяна – она не сразу поняла, о чем говорит отец. Она тихо спросила:

– Где сейчас Сяохэ-гэгэ?

Сяо Ци пристально посмотрел ей прямо в глаза и твердо сказал:

– Тело его погребено в шкуре коня на склоне горы Циншань [220].

В ушах ее словно загудел ветер. Она испуганно смотрела на отца, слышала каждое его слово. И вдруг все поплыло перед глазами. Она видела перед собой молодого человека в серебряных доспехах. Видела его теплую улыбку… Он сказал: «Я должен отправиться на Запад, конь мой пересечет реки и горы нашей Поднебесной. Я не вернусь и не увижу тебя, пока не завоюю все великие заслуги мира».

Сяохэ-гэгэ – лжец. Теперь мы никогда не встретимся.

Се Сяохэ – полководец, завоевавший запад. Прорвав оборону на крепостной стене в битве при Цзичэне и ворвавшись в неприятельский тыл, он обезглавил главнокомандующего вражеской армии и одержал в этой битве победу. Поспешив в столицу с победой, на пути он попал в засаду и получил девять тяжелых ранений. По пути состояние его ухудшилось, и три дня назад он скончался в уезде Аньси.

Новость эта шокировала народ и придворных. Сотни чиновников выразили свои соболезнования. Когда гроб с телом Чанъань-хоу прибыл в столицу, император и наследный принц выехали за город, чтобы лично принять его. Они отдали гробу поклон и окропили землю вином, дабы почтить память погибшего героя.

Чэнтай-гунчжу вернулась во дворец вдовой и лично сопроводила гроб с мужем к месту похорон.

Гробница императора.

Из печального утреннего тумана без почетного эскорта показалась императорская повозка с колокольчиками. Чэнтай-гунчжу в белом траурном платье медленно вышла из повозки. Волосы ее были убраны лентами и закреплены нефритовой шпилькой – больше украшений в ее наряде не было.

– Это и есть гробница императора?

Она подняла голову и спокойно посмотрела на великолепную гробницу, равнодушно вскинув брови.

Молодая служанка возле нее воскликнула:

– Какая величественная гробница!

Гробницу возвели на холме – вход в нее был оформлен как вход в пещеру, с предгорьями и высаженными в несколько десятков ли густыми соснами и кипарисами.

К роскошному входу вела тропа шириной в несколько чжанов[221]. У самого входа с двух сторон стояли каменные скульптуры священных существ: на востоке – Тяньлу, Цилинь – на западе[222]. У Тяньлу – глаза злобные, пасть разинута, морда поднята, а грудь надута. Шерсть его завивается, как облачка в порывах ветра. Крылья его длинные, а перья похожи на чешую. Существа эти напоминали, что император получил свою власть по милости неба.

Императорская фамилия обладала огромным авторитетом, от ее власти трепещут народы на всех четырех сторонах света. Только в таком месте основатели династии могли найти свой покой.

Здесь свой покой нашла му-хоу, вечным сном спала великолепная красавица.

Глядя на непревзойденную своим величием императорскую гробницу, Чэнтай-гунчжу счастливо улыбнулась. Наконец она почувствовала в своем сердце мир и спокойствие. Она стала вдовой, не успев выйти замуж. Кто кого любил… Кто кого ждал… В конце концов, от судьбы не уйти.

Дворец сокрушался от горя. Дворец больше не был ей домом, где она могла найти свой покой. Она устала. У нее больше не было смысла жить. Раньше, когда она горевала и ей было одиноко, рядом всегда была му-хоу. Она могла понять ее и успокоить. Быть может, здесь, в гробнице, она найдет немного покоя рядом с му-хоу.

Император одобрил ее желание посетить гробницу, чтобы навестить покойную императрицу. Она стала исключением – ей позволили войти. Она столько раз представляла себе, насколько великолепна гробница. Гробница, ставшая домом для ее му-хоу.

Она переступила порог подземных врат, вспыхнула девяносто одна неугасаемая лампада – она не поверила своим глазам. В главном зале все оказалось не так пышно, как она себе представляла. Все было предельно скромным, аккуратным. На входе разбита цветочная клумба, от которой шла извилистая дорожка, затем маленький мост… Чуть дальше виднелся… скромный домик. Из жадеита вырезан стройный бамбук, а из агата – великолепные пионы. На листьях из чистого шелка застыли жемчужные капельки росы.

Мастерство человека превосходило творения природы. Красота перед глазами гунчжу была верхом мастерства. Пышные цветы никогда не завянут – все здесь словно заснуло вечным сном. Как и великолепная в своей красоте императрица Цзинъи. Она никогда не состарится. И через сто лет, через тысячи лет она всегда будет дома.

Здесь не было места спорам, не осталось удушающего одиночества и боли разлуки. Лишь вечность и спокойствие, принадлежащие только им двоим.

Экстра 3. Река Хань широка[223]

Луч света пробился сквозь непроглядную тьму. Как только она увидела его, тело девушки задрожало. Неужели это – дневной свет? Свет медленно приближался, и она поняла, что ошиблась. Вечной тьме этой тюрьмы никогда не видать дневного света – это был простой фонарь.

Свет от фонаря подобен лунному диску в небе. Огонь в руках тюремщика – лишь блуждающий в ночи огонек.

Девушка свернулась калачиком и прижалась к сырому углу. Зрение ее ослабло – так давно она не видела солнца. Она смотрела на свет щурясь, глаза ее обжигала невыносимая боль.

Блуждающий огонек замер у самой решетки. Державший фонарь мужчина опустил голову – также склонили головы совсем юные служанки, стоящие около него. Был за ним еще некто в капюшоне, но в темноте сложно было различить, кто именно. Тюремщик шагнул вперед и открыл дверь камеры. Голос его звучал почтительно:

– Осужденная госпожа Иннян здесь!

– Вывести ее.

Под капюшоном была женщина, и голос ее был холоднее льда.

В воздухе витал затхлый запах. Тюремщик вытащил свернувшуюся в куче тряпок заключенную. В ее теле совершенно не было веса – как только ее отпустили, она тут же рухнула на землю.

Тюремщик поднял фонарь, осветив ее грязное тело. Лицо девушки было закрыто растрепанными волосами. Выглядела она изможденной.

Женщина в капюшоне вздохнула.

Сидя на холодной земле, Иннян даже не шелохнулась. С огромным трудом она попыталась поднять голову и взглянула на женщину умоляющими глазами. Женщина в широкополой накидке не двигалась. Иннян заметила под ее накидкой блеск великолепного императорского шелка. Иннян потянула руку, стараясь схватить женщину за край платья – такого же красивого, как когда-то носила она сама.

Женщина отступила на полшага назад и строго сказала:

– Отмойте ее и причешите.

На улице стояла глубокая ночь. На листочках искрилась холодная роса, и из-за крон деревьев выглядывала белая луна.

Иннян подняла голову и взглянула на луну, а затем ее посадили в повозку. Толстые занавески упали, и она снова оказалась в темноте. Ее мокрые волосы еще не высохли, а одежду сменили на чистую. Обычно мыли и переодевали тех, кого собирались казнить.

Одной рукой она поглаживала огрубевшую кожу на второй руке. Она не смотрелась в зеркало и не знала, как сейчас выглядело ее иссохшее лицо. Она умылась впервые за три месяца после заключения. Когда она глядела, как с ее тела стекала грязная вода, она поняла, что это тело ей больше не принадлежало.

Потянувшись, она осторожно провела пальцами по мягким шелковым подушкам, разбросанным на сидении повозки. После холодной подземной тюрьмы поездка в повозке казалась сладким сном. Вот бы умереть здесь – это было бы великим счастьем.

Лошади мчались вперед, отстукивая по камням ровный ритм. Вращались колеса. Путешествие продлилось дольше, чем она думала. Наконец, повозка остановилась. Занавески подняли, и в лицо ударил ночной ветер, принеся с собой до боли знакомый сладкий аромат.

Придерживаясь за оглоблю повозки, она покинула ее – в этот же момент ее колени предательски подогнулись, и она чуть не упала. Иннян подняла глаза и увидела перед собой темный, окутанный туманом дворец.

Три месяца назад это была резиденция прославленного канцлера. Ныне ступени были покрыты опавшей сухой листвой, царили холод и пугающая тишина – ни одного человеческого голоса не было слышно. Над изгибами крыш виднелась одинокая луна, над деревьями кружили вороны.

Глядя на ворота, Иннян вздрогнула, вспомнив залитые кровью стены.

В тот день в стенах процветающей столицы вспыхнули сигнальные костры, солдаты окружили резиденцию канцлера, и конница взлетела по каменным ступеням. Жители этого роскошного дворца слышали ржание лошадей, крики людей. Плакали дети. Люди с мечами и в железных доспехах ворвались внутрь. Сладкие ароматы перебил запах крови. Слуги попадали на колени, а те, кто не преклонил их, были убиты на месте. Кровь была повсюду – на стенах, земле… Иннян была так напугана тогда, что лишилась чувств. Ее потащили на выход вместе с другими женщинами. Тогда она и увидела выстроившуюся в грозный строй императорскую армию. Тогда в повозке сидела женщина – холодная, как иней, без капли грима на лице, а взгляд ее резал без ножа.

Юйчжан-ванфэй. Вспомнив ее имя, Иннян задрожала, будто ее снова пронзил морозный взгляд того дня.

Она даже не предполагала, что останется в живых. Вернется в резиденцию канцлера. В этот двор. В Гуанчжу.

Он позволил ей наслаждаться свободой и подарил свой уголок на юге внутреннего двора резиденции. Часть ее земли была разделена с основным садом извилистой тропинкой и маленьким мостом. Она назвала этот кусочек земли Гуанчжу. Здесь все было совсем иначе. Сюда не попадал лунный свет, а пролетающие мимо птицы молчали. Здесь царили тишина и покой. В Гуанчжу стоял маленький домик. Когда-то она спросила, почему она не видела его раньше. А он лишь улыбнулся и не ответил.

Когда ее заключили в тюрьму, она непрестанно думала об этом островке спокойствия. Это помогало ей не чувствовать себя одинокой. Она думала: если повстречается с ним в загробном мире, то обязательно скажет, что Гуанчжу – самое красивое в мире место.

Она не знала, что ждет ее дальше. Безропотно смирилась с судьбой. Она чувствовала себя до смерти напуганным котенком.

Распахнулись закрытые двери резиденции канцлера – внутри было темно и тихо. Дрожал огонек в фонаре, освещая дорогу в Гуанчжу.

Женщина, которая вывела Иннян из темницы, была в капюшоне, в тени которого не было видно ее лица. Она молча шла впереди. Она не замедлила шаг, когда ступила на извилистую тропинку и перешла маленький мост. Она остановилась лишь у ворот Гуанчжу. Ветер колыхнул ее капюшон. Обернувшись, она приказала:

– Когда встречаешь уважаемого человека – следует проявлять почтение. Не бойся.

От последних слов у Иннян сжалось сердце. Она подняла глаза и увидела перед собой лицо женщины в тени капюшона. Лицо ее было старым, но выражение оставалось непоколебимо спокойным, как и полагается придворной даме.

По крышам павильонов и террас струился лунный свет. Все было как раньше. Будто здесь никогда никто не жил. Вспыхнули свечи, слуги спрятались во тьме. Так спокойно и торжественно здесь никогда еще не было.

Иннян боялась строить догадки. Низко опустив голову, она ступала следом за женщиной из дворца.

Здесь был его кабинет.

Дрожали на земле тени деревьев, размывая лунные всполохи света, из-под земли будто вот-вот вырвется призрак. Она боялась привидений, но сейчас ей так хотелось, чтобы души вернулись из загробного мира.

– Следуй за мной, – голос женщины вернул ее в реальность. Она переступила порог, через который ее тащили в темницу, и вмиг словно оказалась в другом мире.

Внутри было пусто. Скорее всего, здесь все обыскали и изъяли каждое письмо, каждый предмет мебели. Он же был изменщиком. Под окном стоял одинокий стол, на котором пылилась цитра. Еще сохранилась ширма.

Иннян растерянно смотрела на ширму, отделявшую внутренние покои от выхода на веранду. За перилами веранды росла яблоня, ветви которой спрятались под карнизом. В лунную ночь тень дерева отпечаталась на гладком шелке ширмы, будто сама природа решила написать изысканную картину.

Он очень любил эту ширму. Любил смотреть на тень яблони на ней. Но больше всего он любил, когда она по его просьбе садилась за ширму и в тени цветов играла для него на цитре. Наслаждаясь музыкой, он молча, в одиночестве, напивался.

Дни протекали, как вода. Из ночи в ночь журчала музыка цитры, и не нужно было лишних слов. Между ними была лишь шелковая ширма. Приходил он только ночью и редко оставался ночевать. Он любил спать в одиночестве. Еще он был молчалив, любил смотреть на нее издалека, через ширму. И ему нравилось это.

Подул холодный ветерок. И сейчас, как тогда, лунный свет обрамлял ширму, но яблоневый цвет уже давно опал. Тень дрожала на шелке ширмы, рисуя новую картину.

В лунном свете за ширмой показалась хрупкая фигура с высокой взбитой прической. В порывах ночного ветра нежно трепетали легкие ткани. Точно за ширмой пряталась небесная красавица.

Женщина поклонилась и сказала:

– Рабыня привела Иннян.

Фигура за ширмой слегка шевельнулась, и раздался мягкий голос:

– Прошу, отойдите.

Голос этот прокатился, точно холодный алый шелк, коснувшийся ее лица. Иннян задрожала от страха.

Это была она. Услышав этот голос однажды, Иннян никогда не забудет его. Сердце ее сжалось от ужаса.

Зашуршали юбки по полу, зазвенели украшения на поясе женского платья. Иннян опустилась на колени и сказала дрожащим голосом:

– Ванфэй…

– Боишься меня? – спросила женщина за ширмой.

– Преступница не смеет.

Повисла недолгая тишина. Затем женщина за ширмой тихо продолжила:

– В тот день это я заставила приставить нож к твоему горлу. Чтобы ты сказала, где прячется Сяому-гунчжу… Тогда именно я напугала тебя.

Иннян испуганно дрожала, вот только она не понимала, о ком речь. Кто такая Сяому-гунчжу?

С того дня, как ее бросили в темницу, она не слышала никаких новостей. Единственное, что она знала, – он был мертв, и никому из рода Сун не удалось избежать наказания.

Женщина за ширмой, похоже, поняла, о чем Иннян думает. Она медленно сказала:

– Сяому-гунчжу – это титул, посмертно присвоенный Юйсю. Она была непоколебимо верна мужу и отдала жизнь за родину. Она больше не госпожа Сун.

– Госпожа тоже ушла… – Иннян не удивилась этому. Сердце ее сжалось от боли – она вспомнила, как господин плохо обращался с ней.

– Она покончила жизнь самоубийством.

Грустный голос ванфэй звучал так, будто она говорила не о предателе, который был готов до смерти сражаться за свои идеи.

Иннян ясно помнила тот день, когда солдаты окружили резиденцию канцлера, а Юйчжан-ванфэй холодно приказала увести женщин и детей семьи Сун.

– Его величество помиловал их. Он заменил смертную казнь на изгнание. – Ванфэй выдержала паузу, затем обратилась к преступнице: – Иннян, ты хотела бы бежать на запад вместе с семьей Сун? Или ты хочешь вернуться на родину?

Иннян не могла поверить в услышанное. Прижимаясь к полу, она боялась ответить.

Ванфэй продолжила:

– Ты никак не связана с его преступлениями. Ты невиновна, поэтому можешь быть свободна.

Зазвенели украшения, и Иннян краем глаза заметила золотисто-красный фениксовый узор на краях юбки.

– Благодарю… благодарю ванфэй…

– Ты поедешь на запад с семьей Сун, в Шу?

Сердце Иннян не могло найти покоя. Она была несказанно счастлива, но от страха не знала, что ответить. Ей хватило сил только покачать головой.

– Забудь о случившемся. Куда бы ты ни отправилась, забудь Сун Хуайэня и нигде не произноси это имя.

Дрожа всем телом, Иннян распласталась на полу, прижавшись лбом к холодной поверхности.

Сун Хуайэнь. Имя его из горстки холодного пепла искрами вспыхнуло в ее сердце. Они ярко засияли на мгновение, а затем бесследно исчезли.

– Преступница запомнила.

Иннян закрыла глаза, каждое слово давалось ей с огромным трудом.

– У тебя нет вины. Не нужно называть себя преступницей. – Выдержав паузу, ванфэй добавила: – Иннян, подними голову.

– Рабыня не смеет.

Несмотря на то что вины на ней больше не было, Иннян по-прежнему боялась этой женщины, которая с улыбкой на лице могла убивать людей. В ее руках была сосредоточена жизнь всего народа.

– Подними голову.

Иннян слышала в ее голосе бесконечную силу.

Девушка медленно выпрямилась, напрягла шею и подняла лицо. Но она так и не решилась поднять взгляд – он задержался на талии ванфэй.

Под шелковыми тканями виднелся изгиб талии ванфэй – Иннян была поражена, насколько она тонкая. А ведь Юйчжан-ванфэй была сильна настолько, что могла возглавить целую армию. В тот день у Иннян не хватило смелости поднять взгляд на женщину, сидящую в изысканной императорской повозке. Единственное, что она помнила, – это холодная сталь и направленный на нее взгляд, подобный снежной ночи.

Затаив дыхание, девушка опустила лицо. Время словно застыло. Иннян чувствовала взгляд ванфэй на своем лице. На висках выступили холодные капельки пота.

– Откуда ты родом?

От вопроса у Иннян перехватило дыхание, задрожали веки.

– Отвечаю ванфэй: рабыня – сирота, брошенная беженцами. Рабыня росла среди музыкантов. В двенадцать лет рабыня вместе с музыкантами оказалась в столице… рабыня… правда не знает, откуда она родом…

Взгляд ванфэй переместился с ее лица на руки.

– Протяни руки.

Иннян медленно подняла руки, рукава соскользнули до локтей, обнажая тонкие запястья.

Ванфэй видела, что руки эти с детства играли на цитре. Они были красивыми, сильными, но совсем не мягкими. Тихо вздохнув, она сказала:

– Куда бы ты хотела поехать?

Иннян нерешительно ответила:

– Если ванфэй будет милостива, рабыня хотела бы… в Хуэйчжоу.

– Хуэйчжоу?

Голос ванфэй прозвучал чуть громче обычного. Поздней ночью в тихой комнате внезапно стало холоднее. Иннян прикусила язык.

Танцевали тени на шелке ширмы, а снаружи шелестела листва.

– Почему Хуэйчжоу?

Хуэйчжоу… Прекрасное место.

Если бы Иннян не думала о Хуэйчжоу в мрачной холодной темнице, не тянулась туда мечтами, точно к луне в небе, быть может, она не смогла бы дожить до этого дня.

Сколько раз посреди ночи она просыпалась от холода, голода, ее будили крысы и муравьи. Но каждый раз она утешала себя словами: «Я хочу выжить и поехать в эту сказочную обитель. Говорят, там протекают бескрайние реки, тянутся к небу горные цепи. Хуэйчжоу подобен царству с пышными дворцами на зеленых холмах. А еще Синхэ [224] так близко – достаточно руку протянуть, и можно достать звезду с неба».

Когда он напивался, он обнимал ее. Она тоже была пьяна. Он столько рассказывал ей об этом месте. Она тогда не понимала – сон это или взаправду, но она помнила каждое его слово.

В ту лунную ночь свет был подобен струящейся воде. Он говорил, что разумом не понять, как в Хуэйчжоу красиво. Его взгляд был подобен бездне, затянутой непроглядной туманной дымкой. А она выпила больше обычного. Он крепко сжал ее запястье, глаза его сверкали, и он говорил:

– Однажды я заберусь вместе с тобой на самый высокий холм, с которого видны реки, горы, вся Поднебесная!

Разве такое возможно? Это же просто пьяный бред!

Поднебесная широка, а столицу и Хуэйчжоу разделяли тысячи ли. Иннян была уверена, что они смогут туда поехать только тогда, когда он дождется своей старости и подаст в отставку. Она тоже состарится. А на закате лет никто не отправится в столь долгий путь.

Иннян мечтала об этом дне, но тогда она не знала, что он мечтал заполучить в свои руки власть над всей Поднебесной.

– Это он тебе рассказал?

Голос ванфэй звучал мягко и легко.

– Он рассказал…

Иннян растерянно потупила взгляд. На мгновение она забыла о своих страхах, а перед глазами всплыли воспоминания минувших, самых счастливых дней ее жизни.

Обещание, данное под играющей на ширме тенью яблони, унесло порывом ветра.

Но она хорошо запомнила, что он больше всего мечтал отправиться вместе с ней в Хуэйчжоу. И теперь, когда его больше нет, воспоминания о Хуэйчжоу остались в ее сердце.

Пока ванфэй слушала рассказ Иннян, она не проронила ни звука. Пока рассказ не прервался безудержным потоком слез.

Лица Иннян коснулся нежный шелк, подбирая бегущие по щекам слезы. Кончики пальцев ванфэй были очень холодными, как и показавшееся запястье под фениксовым браслетом. Иннян подняла дрожащие ресницы и впервые увидела лицо Юйчжан-ванфэй. Черные брови вразлет, аккуратно уложенные волосы, лицо сияло красотой. Вот только на этот раз взгляд ванфэй показался Иннян чуждым.

В тот день перед резиденцией канцлера Юйчжан-ванфэй смотрела на нее иначе. Сейчас иней и снег в глазах феникса растаяли, оставив после себя бархатную мягкость. Иннян больше не было страшно, испарились и терзавшие ее муки. И не нужно было слов – женщина, которая сейчас смотрела на нее, все понимала и без них.

– Сюй-гугу.

Ванфэй опустила руки, и тяжелые рукава фениксового одеяния, точно облака, скрыли ее изящные запястья.

Из-за двери показалась женщина.

– Отправьте ее в Хуэйчжоу и найдите чистое пристанище.

– Слушаюсь.

Сердце Иннян заполыхало в груди, а к горлу подступила горечь. Она низко поклонилась, касаясь лбом пола.

– Горячо благодарю ванфэй за благодать возрождения [225]!

Ванфэй встала, затрепетали рукава. В ее голосе слышалась нескрываемая усталость:

– Иди и живи. Проживи с этого момента хорошую жизнь.

Женщина вышла из тени и помогла Иннян подняться с колен, но Иннян снова поклонилась.

– Я до конца своих дней буду помнить милость ванфэй!

– Она императрица, – прошептала ей на ухо женщина.

Иннян была поражена. Оказалось, что пока она была в заключении, все в мире переменилось. Юйчжан-ван взошел на трон, а ванфэй стала императрицей.

– Не нужно меня благодарить. Тебе не нужно было таить в сердце эту обиду, – императрица повернула голову, а голос ее не только звучал тихо, но и сквозил холодом.

Тетя Сюй вышла за дверь, Иннян с огромным трудом следовала за ней – земля будто проваливалась под ее ногами. Переступив порог, она не решилась оглянуться. Этот кабинет, эта резиденция, эти двери – с каждым шагом она удалялась от них. И больше никогда в жизни она их не увидит. Сердце Иннян билось от волнения, но она все же не сдержалась и оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на ширму. И застыла, не в силах пошевелиться. Колени ее подкосились, и она упала на землю.

– Рабыня дерзновенно молит императрицу… – Иннян прижалась всем телом к земле, слезы ее лились, точно дождь. – Молю императрицу, сжальтесь! Прошу, позвольте сыграть всего одну песню, а потом рабыня уйдет.

Императрица молчала.

Тетя Сюй нахмурилась и спросила:

– Что ты хочешь сыграть?

Сквозь слезы Иннян ответила:

– «Река Хань».

Императрица обернулась и пристально посмотрела на нее.

– «Река Хань широка»?

– Да. – Иннян вжимала голову в плечи, слезы падали с ее ресниц. – Он приказал рабыне научиться играть эту песню. Рабыня глупа и плохо выучила ее… А теперь он ушел… Рабыня молит императрицу – прежде чем рабыня уедет, позвольте в последний раз сыграть ее!

После долгого молчания императрица спросила:

– Ты знаешь смысл этой песни?

Иннян еще ниже опустила голову.

– Рабыня неграмотна и многого не понимает. Он говорил, название этого места – Гуанчжу, что означает широту реки Хань.

– Гуанчжу… – пробормотала императрица. Опущенные рукава ее тяжелого платья не шелохнулись.

– Рабыня желает сыграть всего один раз. – Иннян подняла залитое слезами лицо.

Императрица опустила взгляд и долго смотрела на девушку. Затем кивнула и сказала:

– Можешь сыграть.

От страха забыв поблагодарить императрицу, Иннян неуверенно встала, подошла к инструменту и осторожно смахнула с него пыль.

Цитра… Такая знакомая цитра. Струны старые, как давно их не касались. В некогда великолепном инструменте не было былой славы. Он, наверное, даже не знал, что в этих стенах не осталось тех, кто услышит цитру. Он был пьян, любил слушать цитру, бросать кубки на пол и танцевать с мечом. Но он не вернется, чтобы услышать, как широка река Хань.

Слезы упали на струны. Окостеневшие пальцы коснулись инструмента, и струны дрогнули. Каждый звук врезался в сердце, заставляя душу кричать от горя. Дрожали струны, издавая низкие звуки. Все ниже и ниже, пока звук не слился с тишиной.

Под деревом юга с высоким стволом

В тени никогда не укрыться.

По берегу странствует дева Юньюй [226],

Она холодна, неприступна.

Широк простор бурных Ханьских вод,

Никто никогда переплыть не мог.

На тысячи ли – волн высоких поток,

Не уплыть на плоту из бамбука.

Я высокую связку дров нарублю,

К небу тянутся стебли белой полыни.

В день, когда дева в дом мужа войдет,

Я коней покормлю на дорогу [227].

Широк простор бурных Ханьских вод,

Никто никогда переплыть не мог.

На тысячи ли – волн высоких поток,

Не уплыть на плоту из бамбука.

Протяжный звук медленно угас, закончилась песня, и повисла тишина. Большой дворцовый фонарь не мог своим светом спрятать дрожащие на ширме тени.

Лежащие на струнах пальцы застыли, не желая терять столь знакомое и приятное чувство. Высохли слезы в глазах Иннян, испарилась печаль из сердца. Она больше не испытывала сожалений.

Она сыграла эту песню. Для него. Больше прошлое не держало ее.

Иннян встала, отдала императрице глубокий поклон и, не сказав ни слова, отступила к выходу.

– Забери цитру с собой, – не оборачиваясь, сказала стоящая за ширмой императрица.

Цитра, любимая цитра… Инструмент, который тоже должны были конфисковать.

Иннян растерянно смотрела на спину императрицы.

Тетя Сюй сказала шепотом:

– То, что тебе жалуют, стоит взять.

Иннян не знала, что сказать. Обхватив цитру руками и прижав к себе, Иннян хотела опуститься на колени, чтобы поблагодарить императрицу, но та не позволила ей сделать этого.

– Не нужно.

Забыв обо всех правилах приличия, Иннян растерянно посмотрела на императрицу и спросила:

– О чем эта песня?

Вопрос этот ничуть не смутил императрицу. Она медленно произнесла:

– Эта песня о мужчине, который влюблен в женщину далеко на другом берегу реки.

Тетя Сюй знала, что императрица не скажет больше. Она позволила Иннян узнать лишь половину смысла песни.

Разделены водой.

Улыбнувшись, Иннян опустила глаза. Когда-то она думала, что он позволит ей остаться. Жить здесь, за извилистыми прудами, позволит гулять по арочному мостику. И их будет разделять не огромная река, а всего несколько десятков шагов… Река Хань широка, а на берегах ее творится любовь.

Прижав к себе цитру, Иннян ушла. Переступив порог, она обернулась и поклонилась стоящей за ширмой императрице.

Императрица была справедливой женщиной. Когда Иннян вышла наружу, ее сопровождала тетя Сюй, а со стороны вышли императорские служанки. Когда Иннян поклонилась, императрица слегка кивнула головой.

Вскоре стройная фигура девушки с цитрой в руках растворилась в тенях крытой галереи.

Тетя Сюй взглянула за ширму – стройная спина медленно выпрямилась, но женщине это далось с огромным трудом. Ее всегда поражало, как красавица, настоящий феникс, может быть такой сильной и такой слабой одновременно? Тетя Сюй тихо вздохнула и вернулась к императрице.

В кабинете было холодно и тихо, но стены до сих пор помнили печальную музыку цитры. Стоящая за ширмой императрица задумчиво смотрела на покачивающуюся яблоню.

– Ночь становится холоднее.

Тетя Сюй осторожно накинула на плечи императрицы накидку.

А-У только оправилась от тяжелой болезни, а снова так похудела… Тетя Сюй до сих пор звала ее детским именем. С самого детства. Потом, когда она стала юной цзюньчжу, затем ванфэй, а теперь она – императрица. Но для тети Сюй она всегда маленькая А-У.

А-У молчала.

– Здесь давно никто не живет. У тебя недостаток энергии Ян, не стоит тут задерживаться, – строго сказала тетя Сюй.

– Резиденцию нужно снести, – прошептала А-У.

Тетя Сюй удивилась, затем подумала и сказала:

– Конечно. В запустении дворцы долго не стоят.

– Император думал сохранить его и передать в будущем детям из рода Сун… Он никогда не забывает о соратниках… – А-У отстраненно окинула кабинет взглядом. – Я хочу снести все это. Род Хэ сейчас в Западной Шу, император нашел для них подходящее место. Там хорошая земля, много рыбы, можно выращивать рис. Старики и дети могут заниматься там хлебопашеством и ткачеством, жить спокойно. Он с почтением отнесся к старым соратникам. Когда Цзюньвэнь с братом и сестрой встанут на ноги, они могут перебраться в Шу. Им будет запрещено возвращаться в столицу до конца жизни.

– Встанут на ноги? – недоуменно спросила тетя Сюй.

– У него к тому времени будут жена и дети. Ненависть из его сердца никуда не исчезнет, но там он сможет найти утешение.

Профиль А-У в свете дворцового фонаря был точно вырезан из гладкого нефрита. Единственным теплым пятном была помада на ее тонких губах.

– Когда человек ненавидит кого-то, он способен на многое.

У тети Сюй сердце сжалось. Она не могла думать так далеко. Временами она задумывалась, как будет жить через десять лет. Сможет ли она прожить долгую и здоровую жизнь?

– Это Цзюньвэнь никогда не забудет. Мы можем менять направление реки, но обиды трудно устранить. Я не смогу защитить его. Ему не найти мирной жизни в просторном дворце, не подарить спокойствие душе Юйсю в загробном мире. Единственный вариант – позволить ему уехать подальше от столицы и жить в мире со своей судьбой… Я отбросила все обиды и лишь надеюсь, что после моей смерти Чэ-эр будет править совершенным миром.

Яркий лунный свет отражался в ее глазах – даже тетя Сюй не смогла смотреть прямо на него.

– В столице умерли их родители. Гробы с их телами тоже отправили на запад. Уехали люди, опустели дома. Им тут незачем оставаться. Все, что здесь осталось, – обиды. – А-У медленно подошла к перилам и подняла глаза к дереву. – Я до сих пор помню, когда впервые приехала сюда – дерево было не выше забора. Оно так нравилось Юйсю, что она просила пересадить его в свой двор. Но Хуайэнь отказал ей. Он приказал выкопать каналы для отвода воды и построил отдельный двор, куда никому не разрешалось входить. Когда Юйсю рассказала мне об этом, она смеялась, какой у нее нелюдимый муж. В день рождения Хуайэня император устроил пир, после которого все выпивали в его резиденции… Тогда император и его подчиненный были обычными мужчинами. Между ними не было различий.

Выдержав паузу, А-У тихо продолжила:

– Хуайэнь оставался верен ему до самой смерти. В его глазах между ними никогда не было различий.

– Как может этот мятежный предатель заслужить прощение его величества? Он едва не погубил императрицу и двух высочеств! – не выдержала тетя Сюй и выразила свое негодование.

В тот день она бежала, чтобы спасти детей. Она до сих пор помнила кошмары того восстания.

– Он был хорошим человеком… Просто неправильно распорядился полученной властью и положением. И я неправильно его поняла, – А-У прикрыла глаза, сжав бледными пальцами перила.

Тетя Сюй моментально изменилась в лице. Если так подумать, то очень многие могли быть «хорошими людьми».

На земле дрожали тени деревьев. В воздухе послышался тихий вздох.

А-У махнула рукавом и скорбно сказала:

– Бурно течет река Хань, широка она, высоки волны, никак не переплыть… Хуайэнь, ты же знал, что ничего не добьешься!

Широк простор бурных Ханьских вод, никто никогда переплыть не мог…

Разбито сердце, а любимая твоя всегда будет на берегу другом…

Экстра 4. Красота и спокойствие

Шел третий год правления императора Тяньци. Наследный принц вернулся в столицу с охоты на севере.

Южное предгорье столицы, мост Цзычуань. Изначально это был единственный способ отправиться прямо из столицы на юг. Больше целого века потребовалось, чтобы пробили дорогу через южное предгорье, благодаря чему казенный тракт соединился с мостом Цзычуань по направлению в Цзяннань. Тогда постоялые дворы на обоих берегах реки заливались песнями и вином, но потом пришли в запустение – остались лишь несколько старых магазинов.

Хозяин винной лавки, старик Чжун, вырос в деревушке возле переправы. На закате жизни у него не было желания покинуть свой дом. Он жил при своей лавке и радовался жизни. Изредка к нему наведывались гости, все, что им хотелось, – это душевно поболтать за чаркой вина. И каждый расспрашивал, почему мост назывался Цзычуань.

Когда люди стареют, они любят говорить о прошлом. Они хоть сто раз расскажут свои любимые истории из прошлого – это никогда не утомит.

Самое сложное – выслушать эту историю сто раз.

Вот уже больше десяти лет под конец весны старик Чжун ждал гостя. Переступив порог, он садился за столик у окна, с видом на мост, и заказывал чашу вина. Старик Чжун щурил свои старые глаза, подходил к гостю, поддерживая свое старое тело палкой, и спрашивал, знает ли его дорогой гость, почему мост этот называется Цзычуань.

Гость всегда улыбался и говорил:

– Расскажи мне, лао-чжан[228].

Старик Чжун оглаживал свою длинную бороду, садился и рассказывал.

Когда-то место это называлось переправой Чаннин.

В тот год Ван Лан, подстегивая лошадь, покинул столицу и поехал в Цзянаннь в фиолетовом парчовом платье да с украшенным яшмой поясом.

Ван Лана провожали все женщины столицы, императорские слуги, экипажи знати и лошади. Они глядели тому вслед, пока его прекрасный силуэт не скрылся за горизонтом.

Много лет назад красавица Юйчжан-ванфэй, ставшая императрицей Цзинъи, младшая сестра Ван Лана, лично вышла на мост, чтобы проводить его.

Утренний ветер сдул тончайшие пурпурные ткани, обернутые вокруг рук ванфэй, и те упали на воду. Сверху, подобно дождю, осыпались нежные лепестки цветов. Усеянные лепестками фиолетовые ткани искрились в утренних лучах, медленно двигаясь по воде. С тех пор люди стали в шутку называть реку Цзычуань «фиолетовой рекой».

– Она была великолепна.

Каждый раз, когда старик Чжун вспоминал эту картину, его морщинистое, как грецкий орех, лицо светилось гордостью. Сыны и дочери влиятельных чиновников тоже были там и наслаждались невиданной красотой.

Старик Чжун всегда рассказывал историю о том, как Ван Лан покинул столицу, а река Ичуань стала фиолетовой. Всем уже изрядно поднадоела эта история.

Ее любил слушать только этот гость. Старик Чжун рассказывал это много лет, а гость слушал.

Сам же гость никогда не отличался болтливостью. Услышав историю, он залпом осушал чашу вина, улыбался старику, вставал и уходил. Снаружи, под карнизом, его ожидали слуги – они держали для него коня. Деньги за вино он всегда оставлял в керамической чаше у двери. Когда-то керамика была совсем новой, но теперь чаша покрылась пятнами и трещинами.

Денег, которые гость оставлял за выпивку, хватало, чтобы выпивать здесь целый год, но он приходил лишь раз.

Старик медленно гнул спину, кланяясь все ниже и ниже.

Виски гостя с каждым годом становились все белее и белее, а морщины между бровями, будто ножом вырезанные, – все глубже. Но он не выглядел при этом старше. Напротив, он становился более импозантным.

Временами старик Чжун смеялся над собой. Говорил, что он – деревенщина, который и мира-то не видел. Когда он впервые подал этому гостю вино, руки его так дрожали, что он пролил половину.

Поначалу он очень боялся этого гостя.

Человек этот обладал незаурядной внешностью и манерами, благородной наружностью. Носил он простую черно-красную мантию, а на ногах – сандалии на деревянной подошве. Он никогда не смеялся, говорил редко, а вино пил, как воду.

Конь его был точно черное лакированное дерево – необычайно сложенный и крепкий. Когда его тянули к стойлу, тот даже не взглянул на сено, а стоящие неподалеку вьючные лошади, только завидев великолепного коня, тут же прижимали уши и отступали.

Слуги гостя были в одеждах простолюдинов, но с мечами. Вели они себя почтительно и всегда молчали. Старик Чжун не решался заговорить с ними.

Однажды старик сидел у двери, опираясь на свою палку, и рассказывал о Цзычуани иностранным гостям. Все слушатели были очарованы этой историей.

Гость тоже слушал.

Выпив и выйдя во двор, он сказал старику:

– Лао-чжан, ты расскажешь мне историю о Цзычуани в следующем году?

Поздней весной следующего года он, как и обещал, пришел. И так продолжалось каждый год.

За последние десять лет старик Чжун привык к гостю и больше не считал его странным. Но этот год немного отличался от предыдущих. Допив вино, гость не ушел. Он стоял под карнизом, заложив руки за спину, наслаждаясь тенью, время от времени поглядывая вдаль, на юг. Он как будто ждал кого-то.

Сжимая дрожащей рукой палку, старик подошел к нему.

– Господин ждет кого-то?

Гость кивнул и улыбнулся.

– Молодого господина?

– Откуда знаешь, лао-чжан? – Гость склонил голову, чуть приподняв густые брови, – он был удивлен.

Погладив свою редкую длинную бороду, старик Чжун засмеялся.

– Каждый месяц, когда сын наш возвращается в деревню, мы со старушкой-женой спозаранку стоим на околице деревни и с нетерпением ждем его.

Гость застыл, затем покачал головой и улыбнулся.

Старик Чжун спросил:

– Отчего господин качает головой?

– Ничего, ничего, – отмахнулся гость, как будто говорить не хотел. Подняв голову, он увидел улыбающееся лицо старика Чжуна, затем медленно сказал: – Я встречаю его впервые.

– О-го-го!

Продолжая гладить бороду, старик Чжун глубоко задумался – очевидно, что в богатых семьях этикет другой. У отца, разумеется, нет причин специально ждать своего сына, чтобы поприветствовать его.

– Полгода назад он покинул свой дом и сегодня должен вернуться через этот мост. Я решил встретить его здесь, – голос господина звучал как голос обычного любящего отца.

Старик Чжун несколько раз кивнул, и рот без зубов растянулся в улыбке.

– Ваш молодой господин, должно быть, талантлив да подает большие надежды!

– Лао-чжан перехваливает, – улыбнулся гость. Затем спросил: – Если вашего сына нет дома, кто ухаживает за почтенными родителями?

– Невестка его с нами живет, – вздохнул старик. – Нам со старушкой не очень повезло, сын у нас поздно появился, а внуков нет пока… Ваши внуки, небось, уже учатся?

Гость спокойно ответил:

– Мой сын еще не женат.

Старик Чжун удивленно замер. Он думал спросить, но не решился. Вдруг сын уважаемого гостя уродлив, а может, серьезно болен. Отчего же еще он медлит с женитьбой?!

Заложив руки за спину, гость ступил на мостовую. Он глядел на текущую воду, одежда его слегка развевалась на ветру. После полудня мир наполнили тени и золотые блики, но никакое солнце не способно было затмить залитую дрожащими тенями, точно тушью, мостовую.

Под ласковыми волнами не было видно дна. Вода мирно текла в сторону бескрайних лесов.

Постоялый двор в двух ли от моста был давно в запустении, но сегодня его посетили четыре всадника. Подстегивая лошадей, они прибыли ранним утром. Человек во главе, верхом на благородном коне, носил широкополую коническую шляпу из бамбуковой щепы – лица его видно не было, на поясе звенела яшмовая подвеска и висел меч. У остальных головы были не прикрыты. Все были одеты в простые холщовые одежды.

После полудня на юг тронулась императорская повозка. Среди безмолвных лесов раздался конский топот.

Увидев четверку коней, лидер всадников приказал всем спешиться. Все опустились на одно колено.

Повозка неторопливо остановилась на обочине.

Крупный мужчина в холщовых одеждах снял свой головной убор, и взору открылось испещренное потускневшими от времени шрамами лицо. Склонив почтенно голову, он сказал:

– Подданный Вэй Хань приветствует ваше высочество.

Дернулась штора, и из повозки спокойно вышел молодой господин в светлых одеждах простолюдина. Волосы его были убраны под скромную корону.

– Генерал, прошу, встаньте. – Высокий наследный принц качнул рукой, шелохнулся на ветру длинный рукав.

Солнце слепило глаза, с крон деревьев взлетела стайка птиц. Несколько листочков задержались в его черных волосах.

Подняв глаза к вершинам леса, он слегка улыбнулся и сказал:

– В столице прекрасная пора. Неудивительно, что отец-император просил меня вернуться, чтобы насладиться весенними пейзажами.

Вэй Хань встал и посмотрел на нежную улыбку на прекрасном нефритовом лице молодого наследника. Как же быстро летит время. Совсем недавно в императорской гробнице свой покой нашла женщина, чья кровь текла в его жилах. Казалось, не успел и глазом моргнуть, а малыш из пеленок уже возмужал и стоит перед тобой. Красив, с достоинством, присущим небесной династии, сокрытом в каждом его слове, в каждой улыбке.

– Верно, в это время здесь очень хорошо. Императору тоже нравятся пейзажи на переправе Цзычуань. – Всегда суровый Вэй Хань улыбнулся. Выдержав паузу, он сказал: – Император ждет ваше высочество с той стороны моста.

Наследник ошеломленно посмотрел на генерала.

– Отец-император здесь?

Вэй Хань отметил, что наследник престола умен не по годам и уже изо всех сил старается скрыть под маской хладнокровия вспыхнувшее в его сердце волнение.

– Отвечаю вашему высочеству: император прибыл лично ранним утром и уже давно ожидает на переправе. – Обычно Вэй Хань был немногословен, но, увидев счастливое выражение лица наследника престола, невольно заболтался. – У императора есть давнишняя привычка тайно выезжать на природу под чужой личиной, особенно ему нравятся прогулки у моста Цзычуань. Его высочество нечасто возвращается в столицу этой дорогой, а потому презренный слуга прибыл, чтобы лично приветствовать ваше высочество.

Вот куда из года в год выезжал отец-император – сюда. Это очень удивило наследника. Пусть пейзажи здесь были в самом деле прекрасны, но в них не было ничего особенного. Он прекрасно знал, что его отец-император во время военных походов видел места куда более прекрасные.

В Поднебесной знали, что наследник престола занимался инспекторским осмотром пограничных земель и в эти дни должен был вернуться в столицу. Но мало кто знал, что больше месяца назад он получил указание отправиться в Цзяннань и тайно посетить Хуэйчжоу. После долгой дороги он был готов вернуться домой.

Император – это не только глава Поднебесной, он еще и отец – строгий, но милосердный. Вот только наследный принц Сяо Юньшо очень завидовал своей сестре Юньнин, которая буквально купалась в любви отца. Его же, как наследника престола, воспитывали в строгости. У него с отцом были отношения не как «отец – сын», а как «государь – министр». Отцовская любовь для него была роскошью. Осенью прошлого года император отправил его на охоту на северную границу. Наследный принц провел самую суровую зиму в своей жизни на невероятно холодных северных землях. Только тогда он понял, как его отцу-императору было непросто во время Северного похода. Тогда он решил, что хочет быть как отец-император, и со всем усердием принялся оттачивать свой характер и силу воли. В начале весны в Северном Синьцзяне тает снег, растет трава, и залитая светом Поднебесная снова пышет красотой. Тантан-гунчжу в мужских одеждах северных народностей свободно бродила по северной пустыне. Свободная, вне стен гарема мужа, не подверженная влиянию отца-императора, под покровительством любимого цзюфу – Цзянся-вана. Убедившись, что его сестренка счастлива, он, получив высочайший указ, отправился на юг, чтобы вернуться в столицу не позднее начала лета.

Он никогда даже подумать не мог, что отец-император приедет, чтобы лично встретить его.

Сяо Юньшо мгновенно вскочил на коня и поскакал к мосту.

Стремительно приближался стук копыт, и вскоре на мосту Цзычуань показался конь. Рукава всадника колыхались на ветру, он выглядел как летящий на драконе небожитель. Прислонившийся к косяку старик Чжун вытянул шею, потер глаза дрожащей рукой и остолбенел – он глазам своим не верил: неужели это и в самом деле наследный принц?

Оказывается, есть еще на этом свете столь поразительные натуры.

Оказавшись на другом конце моста, юноша спрыгнул с коня.

Стоявший на мосту гость в черном смотрел вдаль. И только когда молодой человек подошел ближе, он кивнул и улыбнулся.

Оправив одежды, юноша опустился на колени, склонил голову и выразительно сказал:

– Приветствую отца!

Повисла тишина. Под мостом журчала вода, мягкий солнечный свет обрамлял плечи отца золотым сиянием.

Не поднимая глаз, он увидел знакомые одежды и деревянные сандалии. Умеренность и простота – вот уже сколько лет.

– Не нужно церемониться.

Отец протянул руку и помог сыну встать – казалось, силой своих рук он был способен сдвинуть горы. В руке его была сосредоточена вся власть над Поднебесной. Но ладонь его была теплой.

Сяо Юньшо встал и почувствовал, как глубокий взгляд отца задержался на его лице. Подняв глаза, наследник отметил новые серебряные нити в волосах императора.

Седовласый старик, опираясь на свою палку, шатаясь, проковылял к императору, улыбаясь во весь беззубый рот.

– Дождались наконец! А молодой господин-то в самом деле – талантливый юноша!

– Лао-чжан перехваливает. – Отец-император редко бывает настолько дружелюбным. – Лао-чжан, позвольте затруднить просьбой – сегодня такой редкий день, а отец и сын давно не выпивали вместе.

– Хорошо, хорошо! – Старик радостно закивал, затем, шатаясь, развернулся и поковылял обратно. – Точно! У меня же в погребе есть еще отличное выдержанное вино! Как раз для столь уважаемых гостей! Вы же не возражаете, если его для вас откроет деревенщина, который и мира-то не видел?

Отец-император громко засмеялся.

– Старик, ах старик, так все эти годы ты не хотел давать мне хорошего вина?

Опираясь на палку, старик снова заулыбался.

– Господин, не обижайтесь на невежественного старика, это вино я для себя сохранил! Чтобы я в одиночестве наслаждался им, когда лавка моя закроется. Все мы знаем: старость никого не щадит. Боюсь, что в будущем году мне больше некому будет рассказывать о мосте Цзычуань. Да и слушали меня только вы. Только вы хотели услышать эту историю… С возрастом люди теряют не только зубы, но и память. Лишь вино становится более ароматным.

Старик вздохнул.

Через какое-то время император вздохнул и пробормотал:

– Как я мог забыть…

Старые друзья, которые столько лет были вместе, наконец, прощались. Не будет больше вина у старика. И никто больше не расскажет о мосте Цзычуань.

– Хорошо. Сегодня отец и сын разопьют твое вино, – с улыбкой сказал император. – Чэ-эр, приведи коня старику.

Слуги уже приготовили коня.

Сяо Юньшо исполнил просьбу отца, а отец помог старику сесть в седло. Погладив коня по гриве, он сказал:

– Лао-чжан, прошу, расскажи свою историю молодому господину.

Старик Чжун с улыбкой согласился.

По пути к фермерскому домику в горах старик рассказал Сяо Юньшо, как по этому мосту когда-то проходили Юйчжан-ванфэй и Цзянся-ван.

А одинокий всадник в черно-красных одеждах уже ушел далеко вперед.

Издалека в небо вился пар от приготовления пищи. За бамбуковой изгородью спрятался старый запущенный колодец, а подле него – три лачуги с соломенными крышами. Росли на полях дикие цветы, а у дверей лаяла шиба-ину.

Дом старика Чжуна стоял в уединенном месте у подножия горы, в окружении зеленого бамбука.

Услышав лай собаки, из дома выбежала девушка. Увидев гостей, она торопливо отступила, опустив голову.

Увидев невестку, старик приказал приготовить еды и дóлжно принять гостей.

В глазах Сяо Юньшо дворик этого скромного пристанища обладал всем очарованием гор и природы, хотя само убранство было выполнено уж слишком грубо. Поначалу он не понимал, что тут могло привлечь отца-императора. Но когда он ступил в сад, то не мог скрыть своего восторга, внимательно рассматривая убранство, жернова, колодец, сани.

Никто никогда не видел в таком воодушевлении героя, талантливого и храброго императора, который прошел не одну войну. Возможно, подобного не довелось даже старшей сестре… И вдруг Сяо Юньшо вспомнил о почившей в столь раннем возрасте матери. Он невольно задался вопросом: видела ли матушка отца-императора таким воодушевленным?

– Где Вэй Хань? – Заложив руки за спину и встав под карнизом, спросил отец.

Ожидавший снаружи генерал вошел и сказал:

– Ваше величество, подданный здесь.

– Погляди на эту крышу. – Отец-император поднял руку и указал на соломенную крышу. Похоже, она несколько обвалилась.

– Ваше величество… – Вэй Хань застыл от удивления, лицо его переменилось – он смутился настолько, что, казалось, вот-вот лишится чувств.

Достойнейший из достойнейших, генерал Вэй, совершавший великие ратные подвиги, обладающий превосходными навыками в боевых искусствах… не мог починить крышу.

Отец-император пристально посмотрел на него и сказал:

– Ну так что? Хочешь, чтобы мы научили тебя?

Сяо Юньшо сдержал смех и кашлянул в кулак, напомнив отцу-императору, что не стоит лишний раз говорить о себе императорское «мы».

Старик Чжун пропустил все это мимо ушей и спокойно сказал:

– Не беда, не нужно тревожиться, ерунда все это. Сын наш вернется и займется.

Однако Вэй Хань не смел протестовать и повиновался приказу. Созвав всех сопровождающих императора, он пошел чинить крышу.

Старик Чжун, опираясь на палку, поковылял за генералом, чтобы показать, где проблема.

Заложив руки за спину и нахмурив брови, отец-император внимательно наблюдал за происходящим.

Сяо Юньшо тихо спросил:

– Отец-император, а вы в самом деле знаете, как сделать это?

– Что? – Отец удивленно посмотрел на сына.

Сяо Юньшо кивнул в сторону крыши.

– То, чему вы хотели научить его.

Отец хмыкнул и молча отвел взгляд.

Разумеется, он не умел чинить крыши. Отец-император, который мог одним махом смести тысячную армию врага, не смог бы починить крохотную лачугу.

Сяо Юньшо подавил улыбку – уголки его губ мягко дрогнули.

– Если хочешь смеяться – смейся, – не оглядываясь, сказал отец-император.

Не успел Сяо Юньшо сказать: «Эр-чэнь осознал свою ошибку», как вдруг не сдержался и рассмеялся во весь голос.

Ему никак не удавалось остановиться. Рассмеявшись, он взглянул на суровый профиль отца, но в ту же секунду его губы тронула теплая улыбка.

Давно он так не смеялся перед отцом-императором. Стоило ему повзрослеть, как рядом с отцом-императором он всегда становился покорным наследником престола. И не было больше рядом матери, которая всегда ласково звала его «Чэ-эр».

– Ты так похож на нее, когда смеешься, – спокойно сказал отец-император.

Сяо Юньшо опустил взгляд.

– Цзюфу говорил, что лицо мое – как у му-хоу, а вот характер – как у старшей сестры.

Отец-император улыбнулся.

– Это нормально.

Упомянув свою сестру Юньнин, Сяо Юньшо вскинул брови и сказал:

– В тот день моя сестра была одета в красное платье и скакала верхом вместе с наследником из рода Хэлань. Тогда он хотел схитрить и обмануть ее, а она так разозлилась, что ударила его плетью, да с такой силой, что тот с лошади упал. Цзюфу рассмеялся и сказал, что когда-то у му-хоу тоже была пара человек, которые обидели ее. Ну их и выпороли на глазах вдовствующей императрицы.

– Он заслужил это. Варвар Хэлань до сих пор пытается просить руки и сердца моей дочери. – Отец холодно фыркнул. – Получить плетью – еще ерунда. Со своим нравом А-У могла…

Голос отца затих, и император так и не закончил свою фразу.

Он редко называл свою возлюбленную так при посторонних.

Сяо Юньшо слабо улыбнулся и сказал:

– Сестра очень скучает по отцу-императору и просила передать привет.

– С чего бы ей скучать? В ее власти необъятное небо и великолепные просторы. Она может путешествовать куда хочет и делать что хочет – к чему ей думать о каком-то неинтересном старике? – Он в самом деле говорил как самый обычный старик, который лишь самую малость злился на своих детей.

Сяо Юньшо улыбнулся. Выдержав паузу, Сяо Ци совершенно спокойно спросил:

– Как поживает Цзянся-ван?

Он спросил о нем как о Цзянся-ване, а не как о цзюфу. Сердце Сяо Юньшо замерло в груди.

– Цзянся-ван и царица Кунду живут в здравии на Северном Синьцзяне – мир, боевой дух армии крепок, – ответил Сяо Юньшо. – Только с наступлением зимы Цзянся-вану нездоровится – он тяжело переносит холода, а они на севере суровые.

– Думал ли он вернуться домой? – многозначительно спросил отец-император.

Сяо Юньшо задумался. Он не собирался врать отцу-императору. Поразмыслив немного, он сказал:

– Я никогда не слышал, чтобы цзюфу говорил о таком… Пусть из Цзяннани часто приезжали гонцы, цзюфу никогда не отвечал на письма.

Отец-император рассеянно улыбнулся.

– Цзюфу не волнуют посторонние дела. Он живет затворником, даже с родственниками предпочитает не видеться, – Сяо Юньшо старательно подбирал слова.

– Он очень умен и мудр. В семье Ван немало мудрецов. – Отец-император улыбнулся и тихо вздохнул. – Сменились три сильнейшие династии, не просто так ни одна из них не пришла в упадок.

Сяо Юньшо задумался над этими словами и взглянул на Вэй Ханя вдалеке, на меч на его поясе. Вдруг он вспомнил, как его учитель сказал ему когда-то, что чем ближе к императорской власти, тем опаснее становится жизнь.

Глупец ли оказался в опасности или смельчак, а может, мудрец, на протяжении сотен лет ближе всего к императорской власти был род Ван. Не в тесноте, но и невдалеке. Род этот укоренился в императорском роде, и теперь родственников из рода Ван можно было встретить во всей Поднебесной.

Смена династии подобна лезвию меча – оно затупляется, но со временем снова становится острым. И меч этот всегда в руках правящей династии. Независимо от того, кто держит меч, он всегда будет нужен, чтобы можно было защитить себя от надвигающейся опасности.

И меч этот всегда в руках рода Ван.

Но сердце наследного принца сжималось в тревоге, а он не понимал, в чем дело. Почему род Ван, имея настолько огромную власть и влияние, не доминирует в Поднебесной?

Очевидно, что отец-император боялся семьи жены, потому и отправил цзюфу на северную границу. Но зачем он доверил ему столько войск?

Увидев замешательство в глазах сына, отец улыбнулся и сказал:

– Ты еще молод. Посидишь век на Драконьем троне, как мы, все поймешь.

– Эр-чэнь в ужасе…

– Чего ты боишься? Я тоже человек. Императором быть непросто любому человеку. – Он усмехнулся. – Что я чувствую, когда говорю о себе «мы»? Я – это я. Мы – это мы. Я – верховный правитель Поднебесной, но я – один. Вдовец. Ступишь на этот путь – дороги назад уже не будет. И моим потомкам суждено будет ступать по нему.

Сяо Юньшо растерянно посмотрел на отца – сердце его замерло и медленно начало наливаться пугающим холодом.

– Высоко могут подняться только те, у кого нет другой дороги назад. – Лицо отца-императора было темным, как стоячая вода. Спокойным, как безмолвная гладь. – Но у рода Ван все по-другому. У них есть пути отступления. Влиятельный дом становится таким не потому, что у них высокое положение в народе и огромная власть в руках, а потому, что люди эти способны равнодушно принимать как славу, так и позор. В наш век твои му-хоу и цзюфу – самые мудрые люди во всей Поднебесной. Когда Цзянся-ван покинул столицу и отправился на северную границу, он больше не мог вмешиваться в дела двора, но мы доверили ему огромное войско. Это – негласное соглашение между мной и семьей Ван.

Сяо Юньшо внимательно слушал, опустив голову. Мысли в его голове были подобны бурному приливу. Его цзюфу мог быть прекрасным канцлером, но отец-император отправил его на Северный Синьцзян. В его руках было огромное войско и непоколебимое, совершенное доверие отца-императора.

В течение многих лет отец-император продвигал ханьцев, но при этом никогда не принижал детей влиятельных семей. Он мог полагаться только на род Ван, пусть с ними у него и не было идеальных отношений.

Временами больше всего вреда приносили простолюдины и первыми под удар попадали именно влиятельные дома.

Если бы род Ван был первым в Поднебесной, будучи у власти, род этот неизбежно страдал бы от постоянных нападок.

Сложно было судить, глядя на то, какой крепкой была любовь между отцом-императором и му-хоу. Вдруг в застывшем сердце в груди наследника престола вспыхнула нежная девичья улыбка – лицо светлое, а на щеках ямочки. Это была дочь из рода Хуань – чиста, как родниковая вода. Прекрасна, как весна.

Если бы она стала женой наследника престола и ступила в Восточный дворец, сколько еще улыбок она могла бы подарить.

– На сей раз мы просим тебя отправиться в Северный Синьцзян. Твой цзюфу знает о нашем намерении.

Голос отца-императора вывел Сяо Юньшо из размы-шлений.

Взглянув на сына, он медленно сказал:

– Пока мы живы, род Ван будет первой в Поднебесной, богатейшей и знатной семьей. Если мы не обманем ожиданий твоей му-хоу, в будущем Цзянся-ван не подведет тебя.

В широко раскрытых глазах юноши вспыхнул свет.

Голос отца-императора звучал глубоко, а тонкие губы тронула редкая улыбка.

– Что будет потом – известно лишь небу. Но сила человека неизмерима. Одно уменьшается, другое растет – споры между хозяином Поднебесной и влиятельными родами неизбежны. В наших руках могут быть десятилетия мира и спокойствия, но в руках наших потомков будет контроль над другими родами. Если род Ван исчезнет, споры не закончатся никогда. Поднебесная должна быть в руках одной семьи. Ради мира. Ради народа. Если начать медлить с женитьбой наследника престола, неизбежно начнутся разногласия между сановниками, гонка за право быть первым. Эти высокомерные семьи должны потерпеть сокрушительную неудачу, а затем они смогут вернуть былую славу под твоей милостью. Только так они будут подчиняться будущему императору.

У отца-императора были благие намерения.

Глядя на серебро прядей на висках отца, Сяо Юньшо умерил рвущееся наружу сердце и поджал уголки губ.

Сейчас он как никогда походил на своего отца.

– Чэ-эр, ты должен запомнить все, что я сказал тебе сегодня… – Отец редко называл своего сына именно так. Нежность в его взгляде сменилась привычной строгостью. – Род Ван стоит во главе Поднебесной и служит императору. Даже мы должны опуститься перед величием этого рода. Несмотря на это, мы по-прежнему доверяем им. Генерал убивает врага, только если выйдет в авангард. Восставший против генерала умрет. Только так становятся воинами. Государь смотрит на мир с высочайшего пика. Если он не будет жаден, если ничего не будет бояться, его убьют. Если тебе преграждает дорогу злая собака, срази ее. Если свирепый тигр – приручи его. Ты должен помнить – искусство быть императором кроется не в том, как избавляться от противников, а в том, как управлять людьми.

Сяо Юньшо поморщился и затаил дыхание – перед его глазами будто поплыли величественные облака, тысячи ли гор, а воды безграничных рек беззвучно несли слова его отца.

Опустив голову, Сяо Ци сказал:

– Эр-чэнь, помни. Если можешь совершенствовать личные качества и поддерживать порядок в семье, тогда сможешь поддерживать порядок в стране и мир в Поднебесной. – Редко отцу и сыну удается поговорить о таком.

Крышу починили, а невестка подала на каменный стол высушенную на воздухе оленину. Следом она принесла чарки для вина.

В погребе гостей ждал старый винный кувшин. Когда его вскрыли, аромат разлился по всему саду – казалось, что от аромата этого опьянели деревья и цветы. Люди же были на седьмом небе от счастья.

Сяо Юньшо, который в меру возраста совершенно не разбирался в вине, вдохнул сладкий аромат, смешанный с горным бризом, и опьянел до того, как терпкий напиток коснулся его языка.

Вдруг отец-император схватил винный кувшин и бросил его прямо в Вэй Ханя.

– Иди сюда, будем выпивать вместе!

Вэй Хань поймал кувшин, подошел к столу и принялся разливать напиток. Но Сяо Юньшо отобрал кувшин из его рук.

– Дай я. – И наполнил чарку отца.

Четыре наполненные чарки подняты, и в лучах заходящего солнца заплескалось терпкое вино.

Отец осушил чарку за раз, а следом за ним и сын.

Старик Чжун похлопал Сяо Юньшо по плечу и сказал:

– А молодой господин-то смыслит в хорошем вине!

Заметив, что в чарке отца не осталось и капли, наследник увидел, что лицо отца было непоколебимо спокойным, как и всегда.

Сяо Юньшо улыбнулся, почувствовав на себе мимолетный одобрительный взгляд отца, и сердце его зашлось от радости.

– У деревенского простака нет особой еды для таких больших гостей. Но давайте отведаем оленины! Я своими собственными руками поймал этого оленя!

Старик потянулся к оленине палочками, но не сразу заметил, что оленина не порезана. Он тут же позвал невестку и отругал за неуважение к гостям.

– Ничего страшного. Лао-чжан, давайте я порежу.

Отец-император улыбнулся и достал кинжал, который всегда носил с собой. Холодный ветер коснулся его густых бровей. Когда лезвие коснулось жесткой оленины, отец уверенно отрезал ровные кусочек за кусочком.

Старик Чжун потрясенно наблюдал.

Восторженно взвесив кинжал на ладони, отец убрал его и вздохнул с улыбкой.

– Я второй раз в жизни режу этим кинжалом мясо.

Раньше кинжал этот носила императрица, но теперь он снова был у Сяо Ци. Сяо Юньшо, улыбаясь, спросил:

– Осмелюсь спросить отца, а когда был первый раз?

Отец же, не поднимая глаз, ответил:

– Не в этот раз.

Невестка семьи Чжун с покрасневшим лицом растерянно стояла рядом. Извинившись, она сказала:

– Лекарство для матушки закипело. Я засуетилась и не позаботилась о мясе…

Густые брови отца-императора слегка нахмурились.

– Лао-чжан, неужели уважаемая госпожа тоже дома?

Старик Чжун кивнул и ответил со вздохом:

– Дома, дома. У нее глаза болят, а потому и не вышла принять гостей. Не взыщите.

Сяо Ци отставил чарку с вином.

– Лао-чжан, что за вздор? На столе есть вино и мясо, как можно есть и пить без хозяйки? Уважаемая госпожа, прошу, выходите!

Старик Чжун нерешительно сказал:

– Иди помоги матушке одеться. Тут ветрено.

Сяо Юньшо привык слышать такие наставления, но он все равно удивился. Глядя на отца, он заметил, что тот слегка опустил голову. Пошатываясь, показалась старая супруга старика, ее под руку поддерживала невестка.

Старуха с лохматыми седыми волосами, морщинистым лицом и пеленой в глазах обшарила стол и медленно села. Деревенская женщина не знала правил этикета, а потому мало что говорила.

Невестка помогла ей съесть немного мяса. Старушка опустила голову и медленно жевала – в уголках ее рта виднелись капельки слюны.

Старик Чжун повернулся к ней, поднял дрожащую руку и утер остаток еды со рта своей жены, медленно растягивая губы в улыбке.

– В былые времена я много работал, а она носила мне еду. Теперь, когда мы совсем состарились, все поменялось.

Сжимая чарку в руках, отец-император не шелохнулся. Мягко улыбнувшись, он сказал:

– Лао-чжан, как тебе повезло.

Сяо Юньшо уловил в голосе отца печаль.

– Это большое счастье, когда супруги с самой молодости вместе всю жизнь, – старик Чжун покачал головой и рассмеялся.

– С тобой мы выпьем вдвоем вина, пусть будет старость у нас одна[229], – пробормотал отец строку из песни «Жена сказала: “Петух пропел”», глядя на седовласых стариков. Сердце его снедала печаль.

Выпив уже половину кувшина, старик Чжун совсем не опьянел.

Отец отставил чарку и приказал Вэй Ханю снова ее наполнить.

Вэй Хань нерешительно застыл, и в итоге отец просто вырвал кувшин из его рук.

– Чэ-эр, выпьешь с нами.

Забрав кувшин, отец, не оглядываясь, направился к дому, приказав никому за ним не идти. Ступая по горной тропинке, он долго шел вперед, пока тропинка не закончилась, а перед ним не заискрилась вода скромного пруда, потянутого ряской и увядшей листвой.

Вокруг никого не было, птицы взмыли в небо.

Отец-император сел на большой камень, поднял голову и молча сделал несколько больших глотков. Следом он бросил кувшин в руки сына. Сяо Юньшо поймал кувшин и сделал из горлышка большой глоток. Он впервые в жизни пил таким образом, поэтому несколько капель упало на его одежду.

Вино – лучший способ развеять горе. Колышется ветром лес, и звук этот похож на волны.

– Мы больше никогда не придем к мосту Цзычуань, чтобы испить вина. – Пустой кувшин, ударившись о воду, начал тонуть в пруду. Медленно на него натягивалась ряска. – А старик этот еще и заставил нас позавидовать ему!

Отец-император громко рассмеялся. Смех его эхом разнесся по горам и лесам. Но в голосе его все еще слышалась печаль.

Сяо Юньшо улыбнулся.

– Если отец-император захочет выпить, эр-чэнь готов составить компанию, в каком бы конце мира ни находился.

Отец посмотрел на сына, взгляд его слегка затуманился.

– В каком бы конце мира ни находился… Дунхай безбрежен, Западная Шу опасна, нежный ветер на юге Юньнани… Да… Чэ-эр еще с нами…

Сяо Юньшо не понимал, о чем бормочет его пьяный отец. Иногда тот смеялся – пугающе, как безумец. Император лег на большой камень и закрыл глаза.

– Тут холодно и уже поздно. Отцу-императору пора возвращаться во дворец.

Тот отмахнулся.

– Не шуми, мы устали.

Дыхание его стало ровным, и, похоже, император так и заснул.

Глядя на спящего отца, Сяо Юньшо снял накидку и осторожно укрыл его, а затем лег рядом. Хорошо знакомое дыхание, дыхание отца, окутало его.

Ветер стал теплее, медленно плыли по небу облака. Не было во всей Поднебесной места, где было спокойнее, чем здесь. Не было момента более мирного, чем сейчас.

Слушая ровное дыхание и бормотание отца, Сяо Юньшо понял, что тому, наверное, что-то снится. Юноша закрыл глаза, желая узнать, что же снится отцу-императору.

Медленно опускались с гор сумерки, рассеялись золотые искры заходящего солнца по зеленым кронам. Дул в лицо вечерний ветер – он словно напевал только ему ведомые мотивы. Словно чей-то мягкий голос доносился издалека, сквозь время. Старая песня раздавалась со стороны лачуги.

– Отец-император, послушай…

Сяо Юньшо хотел разбудить отца, но, подняв глаза, увидел перед собой высокую фигуру в одеждах с развевающимися рукавами. Это был не его отец.

Вдруг отец поднялся и погнался за человеком до самого дворика семьи Чжун, за бамбуковый забор. Сяо Юньшо бросился следом.

Отец толкнул бамбуковую дверь и крикнул:

– А-У! А-У!

И из-за двери вышла императрица в совершенно простых одеждах. Улыбка ее была нежнее шелка, лицо заметно постарело, а на висках искрилась седина.

Отец шагнул вперед и взял ее за руку.

Она медленно подняла руку и смахнула упавший на плечо отца лист.

В этом сне две фигуры слились на глазах Сяо Юньшо, он не мог больше отличить – где был отец-император, а где его мать-императрица. Они были подобны летящему дракону, с грацией встревоженного лебедя, метнувшегося в горную дымку и скрывшегося среди вершин. Наконец они были вместе. Теперь они здесь и повсюду, среди рек и гор.

Примечания

1

Шуфу – младший брат отца. Можно перевести как «дядя» или «дядюшка». – Здесь и далее, если не указано иное, – примечание переводчика.

2

Шэньму – жена младшего брата отца.

3

Цыань-сы – буддийский монастырь.

4

Принять прибежище в Трех Драгоценностях – Буддах, Дхарме и Сангхе. Это основа всех буддийских учений.

5

Один ли – около 0,5 км.

6

Гугу – тетя по отцу.

7

Гэгэ – обращение к старшему брату или к мужчине, старшему по возрасту, но одного поколения.

8

Эр-шу – второй младший сын дедушки по линии отца.

9

«Прекрасен персик». Образно о брачном возрасте девушки, по 6-й песне «Шицзина», воспевающей невесту.

10

Цешэнь – уничижительное «я», когда женщина говорит о себе.

11

Гуцинь – щипковый инструмент, в древности пятиструнный, впоследствии семиструнный.

12

Внешне красивый, но внутри никчемный.

13

Об оторванном от жизни произведении.

14

Одна двенадцатая части суток. Равен двум часам.

15

Принадлежность высшего чиновничества.

16

Нюйгуань – придворная дама, имеющая высокий ранг. Служит не только императрице, но и высокопоставленным женщинам.

17

Жертвенный приказ – учреждение для организации обрядов в храме предков императора.

18

Придворный чиновник, который ведал налогами на содержание императорского двора.

19

Другими словами: любишь меня, люби и мою собаку.

20

Гуфу – дядя, муж тети по отцу.

21

Тут Сяо Ци не говорит о себе «я», а употребляет вместо этого данный ему титул.

22

Имеются в виду простолюдины.

23

Имеется в виду, что между ними царит хаос.

24

Титул придворных особ – князь из пожалованных, немного выше простого вана.

25

В оригинале уточняется вид змеи – щитомордник. Это ядовитая змея.

26

Шицзунь – наставник, учитель.

27

Проводится в пятнадцатый день первого лунного месяца.

28

Золовка и невестка.

29

Владетельные особы высших рангов.

30

То есть морочит голову.

31

О себе – ничтожество, маленький человек.

32

Заискивать перед сильными мира сего.

33

Эталон женской красоты в традиционном Китае.

34

Бао в значении «драгоценность», «бриллиант».

35

Считается, что мальчик так может называть девочку, только если девочка очень сильно ему нравится. Это означает, что мальчик относится к девочке как к сокровищу.

36

Устойчивое выражение, которое означает «делать грязную работу чужими руками».

37

Не буквально, так говорят об очень высоком человеке.

38

Обиталище святых.

39

Амбра.

40

Лоб красавицы.

41

Имя переводится как «собирать папоротник и питаться им, не желая есть хлеб новой власти», то есть оставаться верным свергнутой династии.

42

Левые (восточные) области вдоль нижнего течения реки Янцзы.

43

Время с 11 часов вечера до часа ночи.

44

«Богомол преследует цикаду, не замечая иволгу позади себя» – старинная китайская поговорка о людях, которые могут быть заняты своим делом настолько (или увлечены боем), что даже не замечают, что происходит вокруг.

45

Когда успех дела срывается из-за пустяка.

46

Гуанлу – имеющий светлые заслуги (почетный титул I класса, жаловался троном высшим сановникам).

47

Хранитель императорских одежд и драгоценностей.

48

Особый, мило звучащий диалект народности у.

49

Один из элегических песенных жанров, по имени предполагаемой основоположницы этого жанра Цзы-е.

50

Лен, конопля, джут и др.

51

Один лян – примерно 37,3 г чистого серебра.

52

Собственноручное кормление шелковичных червей (обряд, выполняемый императрицей в последний месяц весны).

53

Женское божество, ведающее шелковичными червями.

54

Супруга мифического желтого императора Хуанди, почиталась как родоначальница шелководства.

55

Передник, который надевался поверх одежды. Использовался для защиты коленей.

56

Тайши – придворный летописец и астроном.

57

Основоположница шелководства.

58

Помещение для выкормки шелкопряда.

59

Так говорят об умном человеке.

60

Дольше получаса.

61

Момо – матушка, обращение к пожилой уважаемой женщине.

62

Незаконнорожденное дитя.

63

Южный варвар. Так северяне говорят о южанах.

64

Китайцы.

65

Сянь в значении «мудрый».

66

Девять напевов, Цюй Юань «Владыке реки Сян». Стихотворение представляет собой выражение дум и чувств владычицы реки Сян и ее спутницы о своем господине в ожидании встречи с ним.

67

То есть не иметь собственного мнения, слепо следовать за другими.

68

Отсылка к песне для танца династии Тан авторства Бо Цзюй-и «Вечная печаль»: «Из радуги яркий наряд, из сверкающих перьев убор».

69

Время с 3 часов ночи до 5 часов утра.

70

Время с 11 часов вечера до часа ночи.

71

Так говорят о членах императорской фамилии.

72

Буддийский наставник высшего ранга.

73

То есть казните.

74

Устойчивое выражение, то же, что «вишенка на торте».

75

То есть тяжкие испытания.

76

Это история о мужчине из Ци, у которого были жена и наложница. Каждый раз он возвращался домой пьяный и сытый. Когда жена спрашивала, с кем он ест и пьет, он отвечал, что с богатыми и влиятельными людьми. Однажды жена проследила за ним, но не увидела, чтобы кто-нибудь влиятельный заговорил с ее мужем. Она дошла с ним до кладбища, где он просил у подметателей могил остаток подаяний. Если ему не хватало, он осматривался и просил милостыню в другом месте. Вернувшись домой, жена все рассказала наложнице, после чего они долго разговаривали о нем и плакали. Снова и снова муж возвращался и рассказывал им о своем влиянии в городе, не подозревая, что они раскрыли его тайну. Он гордился, что у него такие понимающие жена и наложница.

77

Обычно так говорят об игре на выпивку или шумной пирушке.

78

В древнекитайской мифологии один из духов четырех сторон света.

79

Что значит «не нужно лезть в чужие дела».

80

Выражение значит, что «когда придет время, все образуется само собой».

81

Женщина о себе вместо «я».

82

Шэнь-шэнь – тетя, жена младшего брата отца.

83

То есть отказать.

84

Сао-сао – жена старшего брата.

85

Гонфу – императорский дворец.

86

Цзе-фу – муж старшей сестры.

87

Танмэй – младшая двоюродная сестра (по отцу).

88

Тансюн – старший двоюродный брат (по отцу).

89

Высшие должностные лица.

90

Так говорят о жизненных силах.

91

Один ху – около 52 литров.

92

Цзе-фу – муж старшей сестры.

93

Две дочери императора Яо, которых звали Эхуан и Нюйин, были выданы замуж за императора Шуня и стали его женами-наложницами. Шунь умер в преклонном возрасте по дороге на юг, а его жены-наложницы утонули в реке Сянцзян в районе озера Дунтин от горя и физического истощения и стали богинями реки и озера.

94

Буквально «маленькая сестренка».

95

Имеется в виду территория страны.

96

О клятве в вечной любви.

97

Снова имеется в виду вся страна.

98

Имеется в виду, что, даже потеряв силу и власть, некогда могущественный человек все равно обладает влиянием.

99

Вторая юная госпожа (уважительное обращение к молодой девушке).

100

Цзюфу – дядя, брат матери.

101

Главные (южные) ворота Запретного города.

102

Метафора, так говорят об очень благородном человеке.

103

Шэмэй – буквально «моя младшая сестра».

104

Цземэй – сестра.

105

Гунчжу – дочь влиятельной особы. Старшая принцесса.

106

Здесь император говорит о себе «мы».

107

Цзытун – «жена», обращение императора к императрице.

108

Так говорят о людях высоких моральных качеств.

109

Вместо «я» в значении «подчиненный».

110

Современный аналог чина – полковник.

111

С 3 часов ночи до 5 часов утра.

112

То есть свести счеты, отомстить.

113

Историческая область в провинции Хэнань.

114

Вэйле можно перевести как «грозный» или «величественный».

115

Имя переводится как «предпочитающая смерть бесчестью».

116

Историческая область, очерчиваемая южной частью Великой Китайской равнины и средним и нижним течением реки Хуанхэ.

117

То есть готовились к войне.

118

Левобережье Хуанхэ.

119

Министерство, которое занимается распределением ресурсов для помощи пострадавшим.

120

Лян или таэль – денежная единица, равная 10 цяням (около 37,3 г чистого серебра).

121

Так говорят о неподкупном человеке.

122

Одна тысячная ляня. Около 0,04 г.

123

Собака – тяжкое оскорбление, так как в Китае это животное ассоциируется с глупостью и отсутствием собственного мнения.

124

Буквально: тратить деньги на ветер.

125

Выражение, которое означает, что не стоит иметь завышенных ожиданий.

126

Шугун – младший брат деда по отцу.

127

Казнь яочжань – разрубание пополам.

128

«Я» при обращении к вышестоящим.

129

То есть никто себя не выдаст, не к чему будет придраться.

130

С 3 часов ночи до 5 часов утра.

131

Используется при обращении к императрице-матери.

132

Так называют братьев императорской семьи.

133

Хуан-сао – жена старшего брата из императорской семьи.

134

С 3 часов ночи до 5 часов утра.

135

Шицзы – сын вана и наследник его дома.

136

Детское имя.

137

Имя переводится как «моросящий дождь».

138

На север Великой пустыни (о Внешней Монголии).

139

Он же – гномон. Древнейший астрономический инструмент, вертикальный предмет, позволяющий по наименьшей длине его тени определить угловую высоту Солнца.

140

Река в северном Китае, приток Хуанхэ.

141

Общее название народностей на севере от границ Китая: сюнну, монголов, тюрков.

142

За особые заслуги сановнику жаловалось право выкрасить входную дверь дома в красный цвет. Красные ворота означали, что дом принадлежит именитому лицу.

143

Парадное – красное. Двор жаловал постройку такого крыльца в доме именитого лица.

144

Вино используется для жертвоприношений и чествования отличившихся ванов.

145

С 1122 по 249 г. до н. э.

146

В древности такая повозка сопровождала колесницу императора.

147

Устанавливается в кавалерийский авангард – также у охраны императора.

148

64 человека – состав императорской танцевальной труппы в древности.

149

С 11 часов вечера до часа ночи.

150

Отсылка к поговорке «богомол, который пытается остановить повозку, обречен на гибель».

151

Один чжан – около 3,33 метра.

152

Дворец для опальных жен и наложниц императора.

153

Время от 5 до 7 часов утра.

154

Что значит «быть жертвой чьей-либо власти».

155

Время с 11 часов вечера до часа ночи.

156

Медный жетон с головой тигра – знак военачальника.

157

С 3 ночи до 5 часов утра.

158

Почетный титул пожилой монахини.

159

Отвлекающий маневр, отвлечь внимание врага.

160

Имеется в виду борьба не на жизнь, а на смерть.

161

Воздержаться от действия из страха перед последствиями.

162

Буквально означает «этот Вэй». Форма уничижительного «я».

163

То есть прибегнул к хитрости.

164

Время от 7 до 9 часов вечера.

165

Быть в нерешительности.

166

Устойчивое выражение, которое означает «не стоит иметь завышенных требований».

167

Время от часа до 3 часов ночи.

168

Связывание одной веревкой шеи и заведенных за спину рук.

169

Буквально переводится как «принцесса-мать».

170

Около 7 метров.

171

Дворец третьей жены императора.

172

Гладкая шелковая ткань с узором.

173

В 420 году последний император династии Цзинь Сыма Дэвэнь отрекся от престола в пользу Лю Юя, который и основал династию Сун. Тогда был составлен первый исторический указ об отречении. Текст этого указа частично цитирует Цзыдань.

174

Четыре символа стран света (Цан-Лун – зеленый дракон, дух-покровитель востока; Бай-Ху – белый тигр, дух-покровитель запада; Чжу-Цюэ – красная птица, дух-покровитель юга; Сюань-У – черный воин, дух-покровитель севера, изображается в виде черепахи со змеей вместо хвоста).

175

Речь о мифических императорах Тан Яо и Юй Шунь, якобы существовавших в 20-х веках до н. э. Они отреклись от престолов и передали власть добродетельным и достойнейшим людям, а не сыновьям. В древности этот период прославили как «мирный и процветающий».

176

Речь о дороге на тот свет.

177

Одно из высших военных званий. Буквально: генерал, командующий конницей.

178

Время от 5 до 7 часов утра.

179

Буквально переводится как «отец-ван».

180

Должность женщины-чиновницы в женских покоях, которая равна канцлеру.

181

Около 1 метра.

182

Это особый тип нефрита, который использовали во времена династии Хань.

183

То есть не стоит внимания.

184

В обычных шахматах нужно победить короля, а в китайских шахматах – сянци – нужно одолеть генерала.

185

Устойчивое выражение о превратностях судьбы.

186

Так говорят о скоротечности времени.

187

Название буквально переводится как «скрывать свои достоинства».

188

Гунчжу – дочь императорской крови.

189

Земли к северу от границы Поднебесной.

190

То есть неразрывно связаны.

191

Ястреб-тетеревятник также символизирует жесткого правителя.

192

Великое начало.

193

Мифическая гора бессмертных, место пребывания небожителей.

194

Шэньу – несказанно могущественный, с непревзойденными воинскими доблестями. Гао-цзу – основатель династии.

195

Почтительная, уважаемая, добродетельная красавица.

196

Благородная слава.

197

«Шицзин» – «Книга песен» (VI в. до н. э.). Из цикла: Гофын. «Нравы царств». Песни царства Бэй.

198

Дядя Фу. Дядя здесь – старший брат отца.

199

Переводится как «голова тигра», означает благородного человека с высокими моральными качествами.

200

Считается, что такая тушь – высшего качества.

201

Обращение к взрослому мужчине или к другу/родственнику отца.

202

Эр-шу – дядя, второй младший сын дедушки по линии отца.

203

Буквально «старший брат Ло», используется в дружеском разговоре.

204

Ло-да – старший брат Ло.

205

Эр-гэ – второй старший брат.

206

Ло-эр – младший брат Ло.

207

Сы – буддийский храм, монастырь.

208

206 г. до н. э. – 220 г. н. э.

209

Канцлер, выполняющий функции государственного и военного администрирования.

210

Императрица-мать или жена основателя династии.

211

«Неровен ласточки полет» – метафора, имеется в виду женщина, выходящая замуж. Это прощальная песня о глубокой привязанности мужчины и женщины. О главных героях песни до сих пор ведутся споры – кто же они. Самая популярная версия, что автор – Чжуан-ван из Ци и что он написал эту песню, прощаясь со своими наложницами, которым дóлжно было выйти замуж.

212

«Шицзин» – «Книга песен» (VI в. до н. э.). Из цикла: Гофын. «Нравы царств». Песни царства Бэй.

213

Буквально переводится как «хозяйка страны». Например, в династии Тан такой титул присваивался женщине, и она становилась гражданским и военным чиновником первого ранга.

214

Так к матери обращается принц или принцесса. Обычно к матери-императрице.

215

Императрица-мать, или жена основателя династии.

216

Так часто говорят об избалованной дочери императора.

217

Автор использовала перевод японского термина «цундэрэ» – обычно так говорят о человеке, который язвительно-агрессивно ведет себя с объектом собственной симпатии.

218

В Китае зеленый цвет олицетворяет оскорбление, позор, это цвет измены. Традиционно считалось, что сверху принято носить желтую одежду, олицетворяющую достоинство.

219

«Я» – сын или дочь императора о себе при разговоре с императором или императрицей.

220

Китайский топоним. Зеленые горы.

221

Один чжан – около ٣,٣٣ метра.

222

Мифическое существо, у него несколько рогов, зелено-голубая чешуйчатая кожа, тело коня, ноги оленя, голова дракона и медвежий или бычий хвост. Тяньлу – крылатый лев с одним рогом. Их использовали парами для охраны гробницы.

223

«Шицзин» – «Книга песен» (VI в. до н. э.). Из цикла: Гофын. «Нравы царств». Песни царства Чжоу и стран, лежащих к югу от него.

224

Млечный Путь.

225

Метафора великой доброты. Так благодарят за сохранение жизни и возможность начать все сначала.

226

Речь о богине реки Ханьшуй. Буквально имя богини переводится «Плавающая дева». Один из самых ранних и влиятельных мифологических образов, известных со времени Чуньцю и Чжаньго. Впервые она появляется как возлюбленная лесоруба, который никак не может выразить ей свои чувства.

227

Есть две трактовки этих строк. Первая: когда девушка ступит в мужа дом, нужно накормить ее коня. Вторая: когда девушка собирается войти в мужа дом, нужно накормить коня, чтобы приветствовать ее. Автор предпочитает вторую версию. Есть также мнение, что влюбленный мужчина хочет сам стать верным конем, чтобы всю жизнь быть рядом с возлюбленной, преодолевать тысячи ли и бежать к ее дому. – Примеч. автора.

228

Обращение к старику.

229

«Шицзин» – «Книга песен» (VI в. до н. э.). Из цикла: Гофын. «Нравы царств». Песни царства Чжэн. Перевод А. А. Штукина.

Content

Мэй Юйчжэ
Поэма о Шанъян. Том 3–4

Том третий Лишь ветер и дождь на пути

Великая милость

Старые сожаления

Поход на юг

Союз

Возвращается весна

Пробирающий до костей холод

Нет конца печали

Недоверие

Покушение

Искренние чувства

Брачный договор

Смена власти

Заблуждения

Горе и радость

Том четвертый Нерушимая страна

Ловушка

Дым войны

Война

Темными тропами

Решительный настрой

Девять пожалований

Плыть по ветру

Обагренный кровью клинок

Верноподданный и изменник

Тайна

Необычное решение

Подозрительный и жестокий

Далекоидущие планы

Война до победного конца

Вечная обида

Предначертания императора

Поднебесная

Вместе в вечность

Послесловие

Экстра 1. Неровен ласточки полет…

Экстра 2. Зеленые одежды…

Экстра 3. Река Хань широка

Экстра 4. Красота и спокойствие

Примечания