Софи Астраби

Шанс его жизни

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Зоя Колеченко, Евгений Яблоков

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Ulas&Merve / stocksy.com

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Flammarion, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

⁂

Моей маме, самой ценной случайности в моей жизни

Сам по себе человек ничто. Он всего лишь бесконечная возможность. Но он несет бесконечную ответственность за эту возможность.

АЛЬБЕР КАМЮ. Записки бунтаря[1]

Марсель, 2024

Небольшая площадка в конце тупика. Двое детей сидят на земле, вытянув ноги на асфальте и прислонившись спиной к дереву. Им по восемь лет, и кажется, что они знают друг друга целую вечность. Это не удивительно: они встретились в пространстве памяти, которая обо всем забывает.

Июль только начался, но скука и жара уже донимали их. Особенно ее, Помм, для которой все всегда идет слишком медленно. Ее другу пришла в голову идея устроить эти гонки улиток. Как всегда, она быстро втянулась в игру, начала кричать для поддержки, размахивать руками, пока он не напомнил ей, что у улиток нет слуха.

– Но тогда в чем смысл? – спросила она. – Раз мы никак не можем повлиять…

Не дожидаясь его ответа, она отошла в тень и в конце концов задремала.

– Помм! Помм, смотри!

Он толкнул ее локтем, чтобы она проснулась. К «гоночной трассе» стремительно приближался дрозд. Дети со всех ног бросились туда, но птица уже ухватила за хвост одного из моллюсков и улетела с добычей в клюве.

Уперев руки в бока, Помм смотрела на оставшуюся улитку с точкой синего лака на раковине, на ту, за которую болела.

– Получается, я выиграла, – сказала она с улыбкой.

– Тебе просто повезло, – проворчал он.

– Глупости! Везения не существует.

Станислас

1

2015

Если бы он был местом, то, скорее всего, это был бы тупик.

Так он думал, слушая радиопередачу, на которую случайно наткнулся: «Если бы вы были местом, Франсуа-Ксавье Рошуар…»

Ведущий задал этот вопрос своему гостю, писателю лет сорока, который в ответ улыбнулся радиоулыбкой. Его рот произвел едва уловимый звук.

– Я был бы… Знаете, в Сиене есть площадь, Пьяцца-дель-Кампо, которая своей формой напоминает раковину большого гребешка, а наклоном – амфитеатр. Она, кстати, вдохновила на роман Мишеля…

– Конечно! Настоящий шедевр! – восторженно перебил журналист.

– Однажды летом я поехал туда с родителями, чтобы увидеть знаменитое Сиенское Палио[2].

– Замечательно…

– И я верю, что я – та часть детства, которая пытается существовать в бесконечной великой Истории, в этом музее жизни, которым является наша…

Станислас закатил к небу глаза и выключил радио. Тупик. Мы все – тупики. И ничего более. А тех, кто воображает себя сиенской площадью, он просто терпеть не может.

Он припарковался перед оштукатуренным домом, стоявшим в ряду других точно таких же домов, выстроившихся как по линейке на окраине города. Его родители живут здесь с тех пор, как съехались сразу после свадьбы.

Три года назад его мать покрасила ставни в лавандовый цвет, что придало этому кубу из шлакоблоков немного провансальский вид. Станислас не знает, чего в этом жесте больше: надежды на перемены или отчаянья от жизни, проведенной на окраине. Как бы то ни было, сегодня идет дождь.

Калитка не заперта. Проходя через нее, Станислас произносит: «Это я», и нет никаких сомнений в том, что это действительно он. У Синтии и Давида лишь один ребенок. Но, как всегда, все намного сложнее, чем кажется.

Его отец носит старый спортивный костюм темно-синего цвета и комнатные тапочки, с которыми не расстается целый день. Иногда он встает, выходит за дверь и достает почту из ящика. В остальное время он сидит в своем кресле, поглаживая подлокотник. Давид и это кресло похожи на дуэт французской эстрады. Два разных существа, которые в конечном итоге сливаются воедино. Кстати, Станислас прозвал это кресло Джонатаном.

Его мать – маленькая энергичная женщина ростом около полутора метров. У нее высокие скулы, загнутые ресницы и заметные бицепсы, оставшиеся от прошлой жизни, в которой руки вечно были заняты завивкой клиенток. Сорок лет назад ее не звали Синтией. Так назывался салон-парикмахерская, который она выкупила у своей начальницы, ушедшей на пенсию. Поначалу она поправляла людей: Синтия – это не ее имя. Ее зовут Франсуаза. Но скоро сдалась. Даже муж стал называть ее Синтией.

В маленькой гостиной, как всегда, включен телевизор. «Так я обозначаю свое присутствие дома», – объясняет мать, как будто представляется ему, а отец вообще никак не реагирует. Воскресенье с родителями – это то, что ни в коем случае не ставится под вопрос. Это форма преданности, которая выдерживает все испытания. Главным образом испытание скукой.

– Курица еще не готова.

Станислас бросает украдкой взгляд на часы над духовкой, и правая бровь сама собой приподнимается от удивления. Без четверти час, а курица не готова. Эта информация сбивает его с толку, но он ничего не говорит. За свои почти сорок лет он повидал всякое. Всякое – да, но такого – никогда.

Пока обед готовится, он решает пройти в свою бывшую спальню – ту комнату, в которую он больше никогда не заходит. За двадцать лет здесь ничего не изменилось. Время ничего не щадит, за исключением комнат детей, покинувших родительский дом. Он открывает дверь, и плакат с изображением сборной Франции по футболу восемьдесят четвертого года срывается со стены и падает к его ногам. Он перешагивает через него и садится на кровать, чтобы осмотреть музей своей юности, который не интересен никому, даже ему самому.

Узор на его пододеяльнике вполне мог бы быть воспроизведен на скатерти или же на кухонном полотенце. Он говорит себе, что, пожалуй, это лучше всего описывает вырождение того, что считается хорошим вкусом. Некий оптимизм, который не знает, что его ждет впереди. Гитара прислонена к стене, а стопка кассет покрыта пылью. Его увлечение музыкой длилось неделю. Ровно столько времени ему потребовалось, чтобы понять, что он не сможет таким образом произвести впечатление на Магалли. С двумя «л». Затем были Корина через «о», Ана с одним «н» и Сандринна с двумя «н». Интересно, стоит ли делать какие-то выводы из этой тяги к нетипичной орфографии обычных имен?

Он слышит, как мать зовет его из кухни, встает, делает несколько шагов по старому ковровому покрытию и наступает на плакат, который тут же прилипает к ботинку. Он пытается отодрать его, но желтая липучка крепко держится за подошву, и бумага рвется. Тогда он и замечает, что на тыльной стороне плаката скотчем приклеена фотография девочки.

Он не думал о ней уже много лет. А ведь в юности ему казалось, что он никогда не сможет ее забыть.

2

Ее звали Сарра. С двумя «р». В первый день занятий они оба, опоздав на двадцать минут, оказались перед списком классов, вывешенным на воротах школы. Их пальцы даже на мгновение соприкоснулись, когда они нашли свои имена. Сарра Герель и Станислас Желен. 3 «С»[3]. Затем они шли бок о бок, не показывая вида, что торопятся, к классу, где остальные ученики уже сидели, не сводя глаз с классного руководителя. Она постучала в дверь, извинилась за то, что они оба опоздали. Она, опять же, заняла место в первом ряду, за партой, стоявшей впритык к столу месье Маршана. Станислас сел там, где смог. От его соседа сильно пахло по́том, и это послужило Станисласу назиданием о пользе пунктуальности.

Сарра была высокой, тонкой и стройной. Смуглая кожа и густые черные волосы. Плоское тело в том возрасте, кода весь мир крутится вокруг появления первых округлостей. Глаза несуществующего цвета. Золотисто-серые. Самое ценное сокровище. Она часто оставалась одна. Читала книгу на скамейке. Она редко улыбалась, убегала, как только звенел звонок, чтобы успеть на автобус. Номер пятнадцать. Станислас изучал линию, прикидывая, на какой остановке она может выходить. Но это было потом. А пока он, как и все мальчики из 3 «С», смотрел только на Мелоди, на ее белую кожу, голубые глаза, светлые волосы. И ее грудь третьего размера.

Станислас думает о Сарре и о фотографии, которую сунул в карман брюк.

– А ты в курсе, что сын Женевьевы уехал жить в Колумбию?

– Клеман?

– Жан-Батист.

– Нет, не в курсе.

– Это все-таки Колумбия, мне было бы неспокойно…

– Я не собираюсь переезжать в Колумбию, мама.

Мать громко смеется, и он задумывается: смеялась бы она так, если бы ей не приходилось в течение сорока лет перекрывать шум фена?

– Я знаю, дорогой.

Она отложила столовые приборы и взяла сына за руку. Медленно наклонив голову набок, она улыбнулась.

– Я даже не помню, когда ты в последний раз уезжал из города.

Целуя ее на прощание, Станислас делает глубокий вдох. Несмотря на то что она уже много лет не работает, от матери до сих пор пахнет лаком для волос, перекисью водорода и косметическими средствами. Этот запах напоминает ему о детстве, которое прошло в салоне красоты, узком, как коридор, зажатом между табачной лавкой и прачечной. Он слушал разговоры женщин, их доверительные беседы – тогда не принято было ходить по психологам. Нужно было продержаться от укладки до укладки.

«Красота – это наша тюрьма и наша свобода одновременно», – сказала ему однажды Синтия. Он не нашелся что ответить. Вечером, придя домой, он заперся в ванной и долго смотрел на себя в зеркало. Ему вдруг показалось, что быть мальчиком – ужасная трагедия. Мужчины таковы, каковы они есть. Ничего не поделаешь, сказал он тогда своему отражению, а затем повторил это своей матери. Мать посчитала его не по годам развитым юным философом.

Мужчины таковы, каковы они есть. Но, возможно, в конце концов это открытие его успокоило. Можно прожить любую жизнь, какую захочешь, имея на то веское оправдание.

3

Он толкает дверь своей пустой квартиры. Раньше собака встречала его прыжками, но она умерла три месяца назад, и Станислас решил, что мертвых не заменяют. Поэтому он завел себе золотую рыбку, которую из желания быть верным действительности назвал Оранж. Ключи он кладет в миску для мелких карманных вещей. Это предмет, на который он всегда обращает внимание, когда приходит к людям в гости. Место для хранения интересует его не меньше, чем его содержимое. Под его обманчивой небрежностью всегда скрывается послание, которое нужно передать. С тех пор как он это понял, это стало его способом узнавать других людей. Тех, кто привез «вещицу» с другого конца света, тех, кто нашел красивое блюдо на блошином рынке, или тех, кто пустил в дело старую миску, которую с таким же успехом можно было бы использовать для завтрака.

Он достал фотографию Сарры и несколько секунд рассматривал ее, а потом прикрепил магнитом к дверце холодильника. Он вдруг почувствовал себя смешным из-за меланхолии, которая нахлынула на него и которую он пытался продлить как можно дольше. Сарра была его единственной любовью. И случилась она более двадцати лет назад. С тех пор он встречался с женщинами, проводил с ними время, но никогда не вступал в серьезные отношения. Именно поэтому все они в конце концов уходили от него. Ему было все равно. Станислас испытывал ощущения, а не чувства.

В конце концов он взял фотографию и сунул ее в бумажник.

Скоро ему исполнится сорок, и, хотя он утверждал обратное, этот факт его беспокоил. Конечно, имело значение и то, что он находится в середине своей жизни, но он уже давно понял, что настоящее – это автобус, который проезжает мимо нас не останавливаясь. Нет, здесь было что-то другое. Слова, давным-давно брошенные незнакомкой и подкатившиеся прямо к его ногам на сороковом году жизни.

4

Когда ему было восемь лет, Станислас вместе с матерью отправился к гадалке. Синтия посещала ее регулярно, что ни для кого не было секретом. Но обычно она старалась ходить туда одна. Это было ее законное время для себя, как она говорила. «А куда прикажете мне идти? Я же не пойду в парикмахерскую!» Отец лишь пожимал плечами.

На этот раз ей пришлось взять сына с собой.

Станислас сидел в углу украшенного гирляндой автодома, стоявшего на парковке торгового центра. Мать сначала хотела оставить его дожидаться снаружи, но потом передумала. Вот уже несколько месяцев, как история с похищением и убийством мальчика Грегори свела на нет частную жизнь матерей. Слова «неизвестно, что может случиться» разрушили целый мир привычек.

Помнится, он подумал, что эта женщина не похожа на гадалку, но, с другой стороны, он впервые видел гадалку. Он просто достал из кармана пальто кубик Рубика и постарался стать незаметным.

Когда сеанс закончился, гадалка, стоя на железных ступеньках, соединяющих фургон с асфальтом, задала вопрос матери:

– Вы уже рассказали ему?

– Нет еще. Ему только семь лет.

– А пора бы. Не то скоро это превратится в семейную тайну.

– Да… вы правы.

Гадалка несколько секунд наблюдала за Станисласом, а затем заявила:

– В сорок лет его жизнь изменится.

– К лучшему или к худшему? – забеспокоилась Синтия.

– Если я скажу вам, это может изменить ход событий. Наша судьба определена, но мы вольны выбирать путь.

⁂

Вернувшись домой, Синтия усадила его за кухонный стол. Он помнит звук часов, гул холодильника и биение сердца матери, отдающееся у него в груди.

– Есть кое-что, что я должна тебе сказать, что я хочу тебе сказать, – поправила она себя. – Я предпочла бы дождаться лучшего момента, но кто его знает, когда он наступит, этот момент… Ясно одно: я так долго ждала только потому, что не хотела тебя расстраивать. И еще, ты должен знать, что мне было очень больно.

Она водила ладонью по столу, разглаживала скатерть, ловила кончиком указательного пальца невидимые крошки.

– Мне было очень грустно, грустно, как…

Ее взгляд упал на корзинку с фруктами.

– …как банану.

Она схватила один банан и поднесла его к лицу, изобразив перевернутую улыбку.

– До твоего рождения у нас с твоим папой был еще один мальчик. Он родился и… сразу… умер.

Она затаила дыхание, но Станислас ничего не сказал.

– Сепсис, инфекция, – продолжила она. – Все произошло очень быстро. Он был, а потом его не стало. За одни сутки. Твой отец только успел зарегистрировать его рождение в мэрии.

Она встала, сделала несколько шагов по кухне и снова села.

– А три месяца спустя я снова забеременела. Тобой. Я до смерти боялась, но в кои-то веки твой отец не сомневался. Ты родился, и ему пришла в голову эта идея. В память о малыше… В то время так часто делали. То есть раньше, давно. Я не думала об этом. Я просто была счастлива, что ты есть, что ты здоров, и мне было наплевать на все остальное.

Она замолчала. Станислас поднял голову и уставился на нее, нахмурив брови.

– Я не понимаю, мама.

– Тот мальчик, твой старший брат. Его тоже звали Станислас.

Он почувствовал, как что-то внутри него разбилось. Звук посуды, которую берут двумя руками и изо всех сил бросают на пол.

С тех пор он больше не ел бананов.

⁂

Станисласу никогда не нравилось его имя. Оно казалось ему слишком оригинальным, слишком пафосным, слишком славянским. Он бы предпочел быть Себастьяном, как половина его одноклассников в средней школе, но родители назвали его Станисласом, бросая вызов французскому языку. Неудобная оригинальность, которая, впрочем, не оправдала себя: все звали его Стан.

Но с того дня он возненавидел свое имя, чувствуя себя за это виноватым. Он ненавидел тот факт, что это имя, которое он всегда находил слишком «уникальным», на самом деле таковым не являлось.

5

По вечерам Станислас часто встречается с Лораном в баре по соседству. Лорана зовут, как его собственного отца. Все свое детство он через раз поднимал голову напрасно. Они работают со Станисласом в одном банке, и они почти одного возраста. Но Лоран женат, и у него двое детей, мальчик и девочка, а еще у него кокер-спаниель по кличке Лаки, что по-английски значит «везунчик». Такая же кличка у более чем тридцати четырех тысяч животных, родившихся в том же году, что и Лоранов Лаки. Станислас уже не помнил, где ему попалась эта статистика, но она произвела на него впечатление. Несмотря на бесконечное число возможных вариантов, пять процентов собак в том году были названы «везунчиками».

Лоран изменяет жене, и это не является секретом ни для кого, кроме самой Валери. Станислас долго думал, стоит ли ему продолжать отделять Лорана-друга от Лорана-мужа, особенно когда его приглашали на семейный ужин. Но порвать с тем, кто с годами стал его лучшим другом, для него было невозможно. Вместо этого он установил правило: Лоран должен был рассказывать о своих похождениях в прошедшем времени, как будто это дела минувших дней. Согласование времен как согласие между ним и его чистой совестью, которое устраивало всех.

Итак, этим вечером оба приятеля сидят в баре. Они заказали пиво и пьют, время от времени поглядывая на футбольный матч, который без звука показывают на одном из телевизионных экранов. Станислас достает фотографию Сарры и кладет ее на стол. Глаза Лорана расширяются.

– Ты что, серьезно, Стан? Ей же лет пятнадцать, совсем девчонка.

– Это девочка из моего класса, я нашел эту фотографию в доме родителей.

– И что?

– И ничего.

– Ладно.

Лоран берет фотографию и, сделав глоток пива, долго смотрит на нее.

– Вообще-то не ахти.

Станислас ничего не отвечает. Он привык не показывать своих чувств, особенно когда его действительно что-то трогает.

– И каков план? Ты хочешь найти ее?

– Пока не знаю.

– Как ее зовут?

– Герель. Сарра Герель.

Лоран достает телефон и начинает судорожно набирать текст.

– Что ты делаешь?

– Ищу в интернете. Это она? – спрашивает он, показывая Станисласу фотографию неизвестной девушки.

– Нет.

– А это?

– Тоже нет.

– Короче, я ее не нахожу. Наверное, она вышла замуж и сменила фамилию. Но, честно говоря, она была так себе.

Лоран делает еще один глоток пива и поворачивается к телевизору.

– Я познакомился с девушкой в приложении для знакомств. Я имею в виду давно. Очень, очень давно.

В глазах Лорана загорается огонек, по лицу расплывается улыбка.

– Ты только посмотри, – говорит он, протягивая свой телефон. – Прямо истребитель. Ну или… бомбардировщик времен Второй мировой.

Станислас полистал фотографии. Позы девушки были весьма недвусмысленными. Губы уточкой, спина выгнута, руки под подбородком, всегда один и тот же профиль повернут к камере. Он читает описание: «Жюстина. 31 год. Люблю бегать и обожаю кошек. Могу приготовить каннеллони». Он смотрит на Лорана.

– Что? – говорит тот, пожимая плечами. – Я люблю каннеллони.

Станислас подождал, пока его друг свернет за угол, и схватил свой телефон. Набрал в строке поиска Сарру с двумя «р», Герель с одним «р» и с одним «л». На экране появился результат. Он сразу же ее узнал. Она не очень изменилась, у нее все тот же строгий взгляд, но он знает: просто она так смотрит на жизнь, строго. Она уже год работает в дижонском университете, и эта информация его удивила; значит, она тоже живет здесь. Преподает социальные науки.

Он чувствует, как в груди нарастает тяжесть, одновременно мимолетная и непреходящая, и понимает, что у него намечаются проблемы: в одном предложении он использует слово и его противоположность.

6

Три дня спустя он проснулся ночью без видимых причин. Будильник на прикроватной тумбочке показывал 3:21. Ему не потребовалось и секунды, чтобы осознать время. Цифры показались ему обратным отсчетом.

С тех пор как он стал взрослым, Станислас никогда не просыпался по ночам. Ни сам по себе, ни по внешним причинам. Он спит этим тяжелым, свинцовым сном уже много лет. Его тело совершенно бесшумно, неподвижно. Он просыпается в том же положении, в каком засыпал. Как будто его ночи длятся всего секунду.

Но не в эту ночь.

Он встает и выглядывает в окно. Он настолько не привык к ночному пробуждению, что пытается найти ему объяснение. Но на улице никого нет, все тихо. Он наливает стакан воды, выпивает его залпом и возвращается в постель. Лежит с широко открытыми глазами и теряется в черноте ночи, как в бесконечности. Внезапно комната освещается и тут же снова погружается во тьму. Он дотрагивается пальцем до экрана своего смартфона и видит, что на нем появилось два уведомления. Оба они пришли от контактов профессиональной социальной сети, в которой он наспех заполнил профиль несколько лет назад.

Последнее уведомление отображается в первую очередь.

Надеюсь, ты в порядке. Напиши.

Подпись: Сарра.

7

С тех пор как он помнит себя, Станислас всегда считал. Слова в предложениях, людей в комнатах, ступеньки на лестницах, секунды тишины. Он полюбил числа с того самого дня, как возненавидел слова. Это было в первом классе начальной школы, и учительница попросила их придумать рифму к своему имени. Когда подошла его очередь, он не смог придумать ничего лучше, чем «матрас». Тогда один из учеников спросил: «А как насчет свинопаса?» Весь класс засмеялся, а он подумал, что это довольно наглое замечание. Но ничего не сказал, потому что мама научила его вежливости.

Позже он обнаружил, что слова часто бывают неустойчивыми, изменчивыми, двусмысленными. Они могут иметь разные значения, разное написание и иногда даже означать прямо противоположное тому, что можно было бы предположить. В то время как цифры не причиняют вреда.

Так он размышлял еще несколько минут, пока не обнаружил второе сообщение от Сарры. То, которое пришло за несколько секунд до ее «Надеюсь, ты в порядке» и в котором была фотография газетной вырезки. Маленькая вставка в несколько строк, от которых у него по спине пробежали мурашки.

С прискорбием сообщаем о смерти

месье Станисласа Желена,

скончавшегося 23 сентября 2015 года в возрасте 39 лет.

Прощание пройдет

в кафедральном соборе Святого Венигна в Дижоне,

в среду 27 сентября, в 14:30.

Похороны состоятся на кладбище Дижона

в узком кругу семьи.

Слова захватывают и буквально расплющивают нас, подумал он. Но иногда и числа тоже.

8

Станислас нарезает круги по квартире. Точнее, квадраты. Сто шагов. На самом деле он считает до ста, а потом начинает снова. Он не знает, сколько раз это проделал, когда наконец останавливается, чтобы собраться с мыслями.

То, что эта девушка связалась с ним всего через несколько дней после того, как он нашел ее фотографию в доме родителей, – это одно. Но то, что второй раз он узнает о смерти человека с точно таким же именем, как у него, жившем в том же городе и почти его ровеснике… Станислас никогда не думал, что однажды произнесет эту фразу. Но он был потрясен.

Он схватил телефон и отправил Сарре сообщение: Я жив.

Он ответил быстро, не раздумывая. Он буквально жив, и именно это он хотел сказать, но теперь он чувствует себя глупо. Хочется удалить сообщение, начать заново, написать что-нибудь менее высокопарное. Но уже нельзя. Поэтому он несколько раз перечитывает эту реплику из американского фильма, в надежде, что она со временем немного сгладится.

Но уже приходит ответ: Что ж, тем лучше.

Станислас замирает на несколько долгих секунд. Его тело кажется тяжелым как камень, но ему удается дотащить себя до кровати, где он засыпает, повторяя следующий диалог:

– Я жив.

– Что ж, тем лучше.

9

Его мать была парикмахером, а отец «неудачником». Так тот назвал себя однажды вечером, когда они вместе смотрели телевизор. Станислас был не вполне уверен, что отец говорит именно с ним, тем более что произнес он это именно так, не отрывая глаз от женщины на экране, которая только что повернула разноцветное колесо удачи и чей белый шарик остановился на миллионе франков. «Сто миллионов сантимов», – прокричал ведущий Филипп Ризоли, подбрасывая в воздух микрофон.

Затем отец встал и пошел прокатиться на машине. Потому что помимо того, что он был неудачником, у Давида была профессия. Он был водителем такси.

Мать заглянула в гостиную и пожала плечами.

– Как он собирается выиграть? Он же никогда не играет.

В тридцать девять лет у отца случился сердечный приступ. Вместо того чтобы заняться спортом, он начал вышивать крестиком, и до сих пор никто не может понять хода его мыслей. Он стал таксистом, который вышивает крестиком, и фантастические слухи о нем разнеслись по всему городу. В конце концов он повесил один из вышитых им холстов на приборную панель.

Вероятно, именно тогда отношения его родителей перешли от супружества к сожительству. Тело матери все дальше огибало тело отца, и Станислас наблюдал за этими новыми траекториями, как зритель на велодроме. Однажды он услышал, как Синтия шепчет кому-то по телефону:

– Я его не выношу. Жду, чтобы он ушел, даже когда его здесь нет.

Он не знает, почему думает сейчас об этом. О своем отце, о его зыбком взгляде, когда матери не было дома и они сидели лицом к лицу за обеденным столом. Они никогда не знали, что сказать друг другу, и ни один из них не делал попыток ответить что-то более содержательное, чем «да» или «нет».

Возможно, смерть его полного тезки что-то в нем пробудила. Возможно, вопросы, которые он старался похоронить глубоко в себе, поднимаются на поверхность. Как в пруду, который рано или поздно выталкивает на поверхность все, что в нем скрыто. С тех пор как Станисласу исполнилось восемь лет, он задавался вопросом, не думает ли его отец каждый раз, когда смотрит на него, о другом своем сыне. О том, кто мог бы оправдать все его ожидания. О том, кто не позволил бы ему стать неудачником.

10

1992–1993

Сарра была не в его вкусе, и, по правде говоря, так было всегда. Он влюбился в нее нечаянно, как спотыкаются о ступеньку лестницы, по которой ходят каждый день. Он где-то читал, что несчастные случаи чаще всего происходят на привычных маршрутах, так оно и случилось. Проучившись с ней три года в одном классе, Станислас «споткнулся» о Сарру на вечеринке, на которую сначала даже не собирался идти.

Он пошел открывать дверь, а там была она, скрытая за букетом гортензий, которые, должно быть, только что нарвала в городском парке.

– Это для твоей мамы, – сказала она, протягивая букет.

Станислас пробормотал, что это не его дом, но она была уже далеко в гостиной и ничего не слышала. В тот вечер он ее больше не видел, поглощенный вечеринкой, которая вышла из-под контроля, как все вечеринки, организованные без разрешения. Но когда он уже собирался уходить, он увидел, что она стоит перед книжным шкафом, задумчиво положив палец на подбородок.

– Поможешь мне? – спросила она, не отрываясь от книжных полок.

– Чем?

– Говорят, что те, у кого в библиотеке есть одновременно Библия, «Парфюмер» Зюскинда, «Превращение» Кафки и «Шум и ярость» Фолкнера, – потенциальные серийные убийцы.

У него вырвался смешок, но серьезное выражение лица Сарры тут же остановило его. Темный взгляд, исходящий из глубины ее глаз, не нуждался в нахмуренных бровях. Спустя годы он все еще помнил его.

Станислас принялся помогать ей. После нескольких минут поисков им пришлось признать, что родители Гийома вне подозрений.

– И тем не менее. Я думаю, не стоит доверять людям, имеющих так много книг, которые, кажется, никогда не открывали.

Они вместе ушли с вечеринки и молча шли бок о бок до перекрестка. Затем она произнесла тираду, которая возникла непонятно откуда, и, вероятно, именно тогда началось его падение:

– Есть одна вещь, которая не дает мне покоя и о которой я часто думаю. Среди всех дней в году, среди всех этих дат, через которые мы проходим, есть одна, которую мы проживаем, не зная по своей наивности, что через пять, десять или более лет это будет дата нашей смерти. Что однажды она будет написана рядом с датой нашего рождения, что она закроет скобку. Завершит историю нашей жизни. А мы ничего об этом не знаем. В течение многих лет этот день будет для нас лишь одним из многих. День, когда мы, возможно, ходили и извинялись по поводу и без повода. Или день, когда мы были невероятно счастливы. И вдруг он становится роковым днем нашей жизни.

Станислас прекрасно помнил. Это было двадцать девятое октября. Ему очень хотелось ее поцеловать. Но ему не хватило времени. По крайней мере, он бы так сказал, если бы его спросили. На самом деле ему просто не хватило смелости.

– Назови число от нуля до десяти.

– Семь.

– Пошли обратно.

– Что? Зачем?

– Мы возвращаемся к Боссару.

– Почему? Потому что я сказал «семь»?

Сарра уже направилась в сторону дома, в котором они находились полчаса назад. Это был огромный, помпезный особняк в стиле восемнадцатого века, но построенный в конце восьмидесятых годов. Сарре стало интересно, кричат ли родители Гийома: «Здесь вам не Версаль!», когда их дети забывают выключить свет. Наверное, нет, потому что самолюбие для них должно быть важнее, чем счет за электричество.

Сад размером с футбольное поле был огорожен деревянным забором, через который Сарра перемахнула в считаные секунды. Оказавшись на другой стороне, она спросила Станисласа, чего он ждет. Тот нехотя полез на забор и рухнул всем своим весом на землю, чуть не раздавив куст гортензии. Изрядно оборванной гортензии. Сарра пожала плечами.

– Они все равно не продержались бы больше недели. Ну что, пошли?

Она повела его в глубину сада, к большому вольеру, спрятанному среди деревьев.

– Да уж, на электричестве здесь явно не экономят.

Она несколько секунд смотрела на него с изумлением, а потом повернулась к вольеру.

– Они спят, но я не думаю, что они будут возражать.

– Подожди, что ты собираешься делать?

– Мне не очень нравится, когда под свитером задираются рукава. А еще я не люблю свеклу. Но что касается птиц в клетке, пусть мне кто-нибудь объяснит, кому вообще могла прийти в голову такая глупость. Думаю, именно тогда человечество споткнулось и покатилось. С тех пор мы так и катимся под откос, но началось все с этого, с птиц за решеткой. Это точно.

Дверь вольера была заперта на замок. Сарра покрутила его туда-сюда, пытаясь сорвать, но в итоге лишь тяжело вздохнула.

– Думаю, ключ должен быть где-то здесь, – сказал он.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю, но думаю, что кто-то приходит кормить их каждый день. А мадам Броссар, похоже, слишком любит бежевый цвет, чтобы позволить садовнику в грязных сапогах каждый день ходить в дом за ключом.

– Неглупо, – одобрила она.

Она подняла несколько вазочек, передвинула тачку, уронила несколько леек, и тут Станислас услышал ее возглас: «Нашла». По вольеру пронесся шорох крыльев и перьев.

Дальше все происходило очень быстро. Открылся висячий замок, Сарра внутри вольера разговаривала с птицами: «Не волнуйтесь, у меня есть план». Птицы, похоже, не поняли плана, и Сарра начала бегать то в одну сторону, то в другую, словно пыталась увести стадо с горного пастбища, а потом произошло своего рода чудо. В дверь вылетела первая птица, затем вторая, и вскоре в небе кружилось целое облако, а Сарра смеялось тем смехом, который до сих пор, двадцать лет спустя, отдается в его ушах.

Сарра закрыла замок и положила ключ на место. Она улыбнулась, а затем мигающий синий свет поочередно осветил фасады соседних домов, и ее улыбка исчезла. Приехала полиция, и музыка прекратилась. Почти все на вечеринке были младше восемнадцати, лишь некоторые едва переступили эту возрастную черту. «Моя мама убила бы меня и за меньшее», – сказала Сарра и одним движением перемахнула через забор на законную сторону. Они побежали, больше для того, чтобы выплеснуть адреналин, чем по реальной необходимости. Станислас почувствовал, как прохладный ночной воздух обжигает его легкие. В ту ночь ему казалось, что он дышит за двоих.

Он никогда не чувствовал себя таким живым.

11

2015

Станислас открывает переписку с Саррой на своем телефоне, перечитывает ее последнюю фразу и пишет:

Выбери число от нуля до десяти.

Ответ приходит незамедлительно: Семь.

12

Станислас пришел первым. Он всегда приходит первым, с тех пор как узнал, что был вторым. Попытка изменить порядок вещей, даже если он единственный, кто осознает эту тонкость. Сарра приходит через десять минут. Она не изменилась. То есть изменилась, и довольно сильно, но он знает, что узнал бы ее и со спины. Он всегда находил в ней что-то уникальное и считал своим преимуществом видеть то, чего другие никогда не замечали.

Она садится, кладет руки на стол.

– Обычно я не читаю сообщений о смерти, – заявляет она.

– Возможно. Но, очевидно, у меня не получится умереть незаметно.

Он замечает в ее взгляде то, что она всегда пыталась скрыть под маской самоуверенности: юмор, утонченность и уязвимость. Она кивает и поднимает руку, подзывая официанта.

Она задает Станисласу несколько вопросов: женат ли он, есть ли у него дети. Тот отвечает, что нет.

– Ну а ты как, замужем?

– Нет, – говорит она и кивает в сторону бара. – Нет, я хочу иногда делать ошибки и чтобы никто мне на них не указывал, – добавляет она, пристально глядя на него.

Прежде чем Станислас успел что-то сказать, подошел официант. Через минуту он поставил на стол два бокала – с белым вином и с красным. Станислас сделал глоток, заметив про себя, что у алкоголя есть свои часы. Утром пить нельзя, но в обед – пожалуйста, после обеда опять нельзя, но можно после пяти часов, разрешено также вечером, ночью и даже утром, если вы не ложились спать. А если ложились, то нет. Утром никак нельзя.

– Странно, наверное, узнать о смерти полного тезки, да?

Она продолжила, не дав ему времени ответить.

– Я имею в виду нашего ровесника. Конечно, глупо так думать, но невозможно не задаваться вопросом: «Почему он, а не я? Какой была его жизнь? Какой выбор привел его к этому концу?» Ну, я не знаю, мне так кажется, – прибавила она.

– Ты ведь помнишь мою историю, да? Ты была единственной, кому я тогда об этом рассказал.

Она кивнула.

– Мне было лет десять, – продолжил Станислас, – когда я спросил свою тетю: «Почему я?» И по сей день я помню каждое слово ее ответа: «До твоего отца у матери был другой мужчина. Она должна была выйти за него замуж, но он погиб. Упал с высоты нескольких метров при попытке взобраться на гору. Так что почему ты – да, это хороший вопрос. Но на самом деле – почему мы все?»

Сарра ничего не говорит, просто сводит брови, как она всегда делала. Не поддающееся определению выражение лица, где-то между размышлением и бунтом.

– А ты знаешь, откуда взялось слово «шанс»? – спрашивает она и не дожидается ответа. – Оно происходит от латинского cadere – «падать». Общий корень с французским словом chute – «падение».

Она делает последний глоток вина, ставит бокал на стол и встает.

– Я всегда считала, что ты слишком легко миришься с обстоятельствами.

13

Станислас идет домой. По дороге он хочет пнуть мусорные баки, но вместо этого послушно переставляет ноги и идет вперед. Отец все детство повторял ему: «иди вперед», и эта мысль напоминает Станисласу о том, как постарел этот человек. Как тает авторитет отцов вместе с их физическим превосходством.

Он останавливается из духа противоречия. Возвращается на несколько шагов назад, передумывает. Снова идет вперед. Он вспоминает встречу с Саррой. Ему кажется, что пережитое разочарование сродни тому, что бывает, когда возвращаешься в места своего детства, а там вместо школы стоит супермаркет.

Как бы ему хотелось на самом деле так думать!

Сарра осталась верной себе. Она не говорила чего-нибудь только ради того, чтобы понравиться другим. Она высказывала то, что думает, но не так, как те люди, которые путают откровенность с грубостью. Она была извилистой дорогой, опасной, но честной. Нужно было сосредоточиться, чтобы избежать худшего, но эта дорога всегда была такой. Она не менялась. Не обманывала.

Станислас продолжает идти, пока под ноги ему не попадается пустая банка из-под пива, в десятке метров от мусорного бака. Он загадывает: «Если я смогу одним ударом закинуть эту банку в бак, я позвоню Сарре».

Он делает два шага в сторону и пару шагов назад, как это делают игроки в регби. Несколько секунд он не отрывает взгляда от цели, а затем срывается с места и бьет тыльной стороной ноги по банке. Та отлетает и приземляется на край мусорного бака. Она больше не двигается. Лежит горизонтально на боку, в том странном равновесии, которое не может быть окончательным. Наполовину снаружи, наполовину внутри.

Станислас ждет. Что-то должно произойти. Так или иначе, она упадет, она не может оставаться в таком положении.

Но она лежит неподвижно. Как будто бросает вызов законам природы.

Он остается наедине со сплющенной банкой, рассматривая ее со всех сторон, пока кружит вокруг мусорного бака. Если бы его кто-нибудь увидел, он, наверное, принял бы Станисласа за сумасшедшего.

Он никогда не верил в Бога, но сейчас говорит себе, что, возможно, Бог не выносит равновесия. Кончиком пальца Станислас толкает банку, и она падает в помойку.

14

Среда, 27 сентября, 14:30, кафедральный собор Святого Венигна, – пишет он и нажимает «отправить». Станислас уже собирается убрать телефон в карман, но передумывает и добавляет: Не приходи в своем оранжевом пончо. Этими словами он надеется разрядить обстановку.

Во втором классе[4], в день общего фотографирования, Сарра пришла в оранжевом шерстяном пончо. Слишком большое, не по фигуре и не по моде, это одеяние вызвало массу насмешек. Похоже, она сама его не выдерживала: на шее возле выреза появились красные пятна. Но она не обращала внимания на насмешки, держала голову поднятой и сохраняла высокомерный вид, который парадоксальным образом полностью выражал саму ее суть и в то же время совсем ей не подходил. Она стала надевать пончо каждый день.

И сняла только тогда, когда никто уже ничего не мог добавить.

Она не ответила на его сообщение, но в 14:30 стояла на ступеньках собора, одетая в строгий, но элегантный черный костюм, в солнечных очках и шляпе поверх стянутых в пучок волос. Она была неузнаваема, и эта мысль заставила Станисласа улыбнуться. Чтобы узнать ее, нужно было действительно знать ее. Даже в детстве она была сплошным противоречием. Неописуемая и потому неуловимая.

Сарра кивает, здороваясь с незнакомыми людьми, когда направляется к Станисласу. Она точно знает, где он находится, хотя ни разу не встретилась с ним взглядом.

– Дождемся, пока все войдут внутрь? – спрашивает она, подавая ему согнутую в локте руку, как будто собралась помочь старушке перейти улицу.

Станислас думает, что хотя она не надела свое пончо, но вид у нее все равно такой, словно она говорит всем: «Что не так?» Он берет ее под руку, и они медленно продвигаются вперед, вслед за другими скорбящими.

– Где мы с ним познакомились? – шепчет он.

– В лицее.

– В каком?

– Имени Шарля де Голля. Я выяснила.

Перед самым входом в церковь она прошептала ему на ухо:

– Не волнуйся, я всегда очень хорошо играла в игру «Семь семей»[5]. Умею отгадывать, кто есть кто.

Именно в эту секунду Станислас задал себе вопрос, какого черта он тут делает.

15

Они сидят в глубине нефа, в последнем ряду, выпрямив спины и уставившись перед собой неподвижным взглядом. Чуть ранее Станислас открыл траурный буклет, лежавший на скамье. Он увидел фотографию того, другого Станисласа Желена, который был на него совсем не похож, и почувствовал что-то вроде облегчения. Зато дата его рождения настораживала. Между ними ровно месяц разницы. Он никак не мог отделаться от абсурдной мысли, засевшей у него в голове: неужели ему осталось жить всего один месяц?

Он протягивает буклет Сарре, и та кивает. Она шепчет: «Похож на тебя» – и поворачивается в сторону хоров.

Церемония вполне классическая, но участники молодые, а значит, их много. Печаль на этих гладких молодых лицах делает все происходящее еще более тяжким. Разные оттенки волос. Пары, идущие под руку. Глаза встречаются и понимают друг друга без слов. Станислас злится на себя за то, что он здесь, за то, что вторгся в чужое горе. Больше всего он винит себя в том, что он зритель, который ничего не чувствует. Он собирается встать и уйти, но Сарра, словно прочитав его мысли, кладет руку ему на колено.

– Подумай о своей бабушке.

И Станислас думает о ее картофельной запеканке. Наверное, ему в голову могло бы прийти что-нибудь получше, если бы не эта рука, на долю секунды коснувшаяся его колена.

Каждый раз, когда кто-нибудь поднимается на кафедру, чтобы произнести прощальную речь, Сарра объявляет его предполагаемое родство с умершим. Она говорит: «мать», «отец», «брат», «лучший друг… э-э-э, нет, скорее двоюродный брат». Она почти не сомневается, говорит, что это все равно мало что меняет, и продолжает. Она анализирует ситуацию хладнокровно и прагматично. В какой-то момент она поворачивается к Станисласу и, словно понимая, что начинает пугать его, заявляет:

– У меня докторская степень по социологии. Я долго изучала людей.

Затем она прибавляет:

– К тому же я много, очень много играла в игру «Семь семей».

Внезапно встает женщина, и на этот раз Сарра ничего не говорит. Каблуки женщины стучат по каменным плитам и эхом отзываются в огромном здании, наполненном тишиной и скорбью. Она занимает место за кафедрой и порывистым движением разглаживает стопку мятых листов. Потом она делает глубокий вдох, резко выдыхает, как человек, который собирается прыгнуть с обрыва, и начинает говорить.

– Я хотела что-нибудь написать… Стан, наверное, посмеялся бы надо мной. Мне никогда не удавалось написать ни строчки. Он писал за меня сочинения, а я делала за него домашние задания по математике в лицее.

Она останавливается, делает небольшую паузу, переводит дыхание.

– Согласитесь, надо быть полным нулем в математике, чтобы умереть еще до того, как тебе исполнилось сорок лет.

Ее голос срывается, а глаза теряются среди росписей на потолке нефа.

– Умереть от сердечного приступа, когда у тебя такое сильное сердце, сердце, которое так любит биться и становится больше с каждой новой встречей, нет, тут что-то не так с расчетами, Стан. Надо было заставить тебя хорошенько потрудиться над этими вероятностями. Ты бы сам увидел, что у тебя ничего не сходится. То, что, вопреки всякой логике, выпало тебе, должно было случиться с кем-то другим. Простите, я не это хотела сказать… я… мне не хватает слов, чтобы описать боль, которую я чувствую сегодня, и мои мысли, конечно же, с Эмили. Она решила не приходить сегодня, и я полностью понимаю ее, учитывая ее положение. Мы всегда будем рядом с ней и с ее малышом, который появится на свет в ближайшие недели.

Станислас поворачивается к Сарре, чтобы убедиться, что она услышала то же самое, что и он. Но она, кажется, отсутствует, погрузившись в разговор, который ведется на скамье прямо перед ней. Мужчина только что произнес несколько слов на ухо своей спутнице. Это был шепот, чтобы никто другой не услышал, но Сарра все равно уловила его: «По правде говоря, он не хотел этого ребенка. Это она настояла».

16

Они не последовали за процессией на кладбище. Сели на террасе ресторана. Она заказала два кофе, – тебе американо, правильно? – и Станислас кивнул, немного удивленный. Они никогда не пили кофе вместе.

Она объясняет, что в жизни нет волшебства, есть только информация, которую нужно уметь считывать. Бóльшую часть ее можно найти на лицах людей, в интонации их голоса, ритме дыхания, в напряженности взгляда. Также нужно учитывать манеру одеваться, жесты, слова, которые они используют, акцент. Она всегда чувствовала такие вещи. Уже в школе она могла определить, кому накануне подарили велосипед, а у кого бабушку только что положили в больницу. Это едва заметно, и она могла бы не обращать на это внимания. Но она ничего не могла с собой поделать, ей нравилось выигрывать, и она заметила, что именно наблюдательность часто приводит к победе.

– Знаменитая игра в «Семь семей», – бросает он насмешливо.

– Именно. Когда просишь у кого-то карту из семьи кроликов, а у него нет ни одного кролика… Понимаешь?

– Э-э-э… да.

– Сначала на долю секунды возникает непонимание, а потом человек осознает, что его реальность – это вовсе не реальность.

Она замолкает и молча помешивает кофе.

– В жизни нужно уметь отличать тех, у кого есть карты кроличьей семьи, от тех, у кого их нет.

Станислас неожиданно для себя разражается громким смехом.

– Это и есть твоя философия жизни?

– Нет, моя философия жизни заключается в том, чтобы вообще не иметь никаких карт.

Она ставит свою пустую чашку на стол.

– Ну что, пошли?

– Куда?

– К твоему тезке.

– К кому?!

– Сейчас все у его родителей. Там организовали поминальный обед. Они живут на улице Луи Брайля. Я слышала, как его мать говорила об этом.

– А у него какой адрес?

– На другом конце города.

– Как ты узнала?

– Я прислушивалась.

Он смотрит на нее несколько секунд, она не отводит глаз и не моргает.

– Врешь.

Он сам не знает, почему так сказал. На самом деле он так не думает, по крайней мере не знает, он просто не задавал себе этот вопрос. Это слово само вырвалось наружу. Он не контролирует того, что происходит, того, что он слышит, и того, что влияет на него помимо его воли. Ему всегда нравилось вычислять вероятность. Неужели это и спасало его? Все это время? Возможно. Но до каких пор? Он понятия не имеет. Как и не имеет понятия, лжет ли Сарра. Сначала она никак не реагирует, потом ее бровь приподнимается, а на правой щеке появляется ямочка. Она глубоко вздыхает.

– Я вспомнила парочку грабителей, которые несколько лет назад попали в заголовки газет. Они орудовали во время похорон. Читали некрологи, а потом искали в телефонной книге адрес умершего. Они были уверены, что в это время никто не явится к нему домой.

Он хочет что-то сказать, но она прерывает его.

– Я знала, что, если скажу это тебе, ты не согласишься.

– Я и не соглашаюсь.

– Ну вот.

Сарра делает небольшую паузу и продолжает.

– Мы не собираемся ничего брать или трогать. Мы просто посмотрим.

– Но зачем тебе это?

– Ты знаешь Шарля Пеги?

– Нет.

– Шарль Пеги сказал: «Сорок лет – ужасный возраст. Это возраст, когда мы становимся теми, кто мы есть».

Она не дает ему времени на ответ, просто встает и уходит.

17

Старенький «Твинго» цвета зеленого яблока припаркован в нескольких метрах, одним колесом на тротуаре, а бампером вплотную к знаку «Стоянка запрещена». На правой дверце вмятина, с обеих сторон кузова видны следы повреждений. Засунув руки в карманы, Станислас изучает общее состояние автомобиля.

– Я перестала пользоваться стоянками, – говорит она, вытаскивая штрафную квитанцию из-под щетки дворника. – Мне надоели протоколы, вранье и споры, которые всегда заканчиваются разделением ответственности. Я не люблю делить ответственность.

Центральный замок не работает, поэтому Сарра открывает переднюю дверь ключом, садится на место водителя и тянется через весь салон, чтобы открыть дверь Станисласу изнутри. На сиденья навалена куча вещей: одежда, бумажные пакеты, пустые бутылки из-под воды, книги, журналы, начатая пачка печенья. Есть даже фигурка королевы Англии, которая покачивает головой и машет рукой на панели управления.

– Ты здесь живешь?

– Тут где-то должен быть большой конверт, – говорит она, запуская двигатель. – Возможно, под твоим креслом. Можешь посмотреть?

Станислас осторожно проводит рукой по полу машины.

– Этот? – говорит он, показывая свою находку.

– Да.

– Что мне с ним делать?

– Засунь его в мою сумку. Всё? Ты пристегнулся?

Не дожидаясь ответа, она трогается с места.

⁂

Сарра паркуется перед небольшим трехэтажным зданием, расположенным за квадратом травы с несколькими выжившими цветами. Ступеньки ведут к старой деревянной двери, возле которой висит домофон с тремя табличками. На одной из них указано имя – Станислас Желен.

Здание узкое и кажется зажатым между двумя большими домами, которые вот-вот проглотят его. Улица пустынна. Поблизости никого, не слышно даже шума машин.

– Давай перейдем на ту сторону улицы, – говорит Сарра.

Она прислоняется к невысокой стене, скрещивает руки и поднимает лицо к небу, чтобы поймать солнечный луч.

– И что дальше?

– Ждем.

Помедлив несколько секунд, Станислас прислоняется рядом с ней.

– Что заставило тебя вернуться в Дижон?

– Жизнь, – отвечает она, не открывая глаз.

– Сарра…

– Я расскажу тебе. Но не сейчас. Я… я не готова, – вздыхает она.

Их разговор прерывает металлический лязг. Из-за угла появляется старушка с сумкой-тележкой. Сарра мигом выпрямляется и бросается к ней.

– Подождите, я вам помогу!

Станислас наблюдает, как она одной рукой хватает тележку, взбегает по ступенькам, оставляет покупки перед дверью, возвращается, подбирает выпавший лук-порей, снова поднимается, опять спускается, протягивает руку женщине, поддерживает ее на каждой ступеньке, заставляет себя притормозить, улыбается, дает ей вставить ключ в замочную скважину, ждет, улыбается, придерживает дверь, пропускает ее, входит вслед за ней, выглядывает, машет Станисласу, беззвучно выговаривает «давай быстрее» и «третий этаж», указывает пальцем наверх и исчезает.

Он подчиняется – не знает почему, но подчиняется. С тех пор как он снова увидел эту девушку, он делает все, что она скажет. Он поднимается по лестнице, считая ступеньки. Его это успокаивает. Поэтому он считает. У входной двери в квартиру к нему присоединяется Сарра.

– Ну, и что теперь? Что будем делать? – спрашивает он.

– Я видела один ролик, – говорит она.

Она проводит рукой по двери и думает.

– Это дверь с трехточечной системой запирания. Дверной блок с защитой от отжимов и бронированной ручкой.

– И?

– Дверь просто захлопнули, – добавляет она с уверенностью человека, который на самом деле ничего не знает.

Она тут же достает из сумки тот самый большой конверт. Движения ее стремительны, но Станислас успевает заметить, что в нем лежат рентгеновские снимки. Сарра делает глубокий вдох и вставляет один из снимков в дверной косяк, одновременно надавливая на дверь. После нескольких беспорядочных манипуляций дверь открывается.

⁂

– А если бы ее не просто захлопнули? Что бы мы делали?

– Не знаю. Я никогда не составляю списков из «если».

Станислас смотрит на нее. Он сам только этим и занимается. Списки. У него даже есть список списков, которые он хотел бы составить, и в том числе список «если». Эти «если», кстати, сводят его с ума, а порой мешают принимать решения. А что, если? А что, если он пойдет по этой дороге, а не по другой и ветка дерева упадет ему на голову? Что, если он попросит мать забрать для него посылку, а по дороге ее собьет машина? Что, если он в последнюю минуту согласится пойти на концерт, а там какой-нибудь сумасшедший захочет всех убить? Он иногда так рассуждает. Часто.

Они стоят на пороге, но никто из них не осмеливается ступить внутрь. Паркет может скрипнуть, и шум напомнит им, что они оскверняют это место. Но в тишине их нерешительности слышится тиканье часов, и Станислас наконец делает шаг вперед. Он ненавидит этот звук, который погружает его в скуку воскресных дней его детства, в эти бесконечные часы ожидания, когда пройдет время. Механизм маятника или двигатель болида «Формулы-1», который часами крутится по трассе, – стоит ему подумать об этом, и у него появляются признаки панической атаки.

– Ничего не трогаем, хорошо?

– Конечно, – отвечает она, осторожно ставя на место деревянную коробку.

Небольшая гостиная, красный диван, синее кресло, желтые подушки. Грань между хорошим и плохим вкусом, узкая граница, созданная теми, кто принимает решения за других. На белом деревянном столике брошено несколько журналов, полки заставлены безделушками. Всем тем, что Станислас всегда считал бесполезным хламом.

– Наверное, он был не очень разговорчивым, – говорит Сарра.

– Почему ты так решила?

– Вон, смотри. Саксофон.

– И что?

– Не знаю, но часто ли тебе доводилось беседовать с саксофонным мундштуком во рту?

– Нет, но я и не играю на саксофоне, – отвечает Станислас. – Было бы глупо специально засовывать мундштук в рот, чтобы разговаривать с людьми.

Она долго смотрит на него, потом отворачивается.

Станислас продолжает осмотр и направляется к холодильнику. Он разглядывает карточки, прижатые магнитами: рождение, свадьба, открытка из Таиланда, еще одна – из французских Ландов. Четыре фотографии из фотобудки: мужчина и женщина, она с коротким каре и длинной линией подводки глаз. Должно быть, это Эмили.

– Недавно вместе, – говорит Сарра, глядя через плечо на четыре фотографии. – Меньше года.

– Сомневаюсь.

– Точно, точно. Вот дата. Семь месяцев назад. Видишь, как он смотрит на нее на последнем снимке? И потом, они целуются на самой первой фотографии. Если люди целуются с первой вспышкой, значит, они влюблены настолько, что забыли, как глупо они выглядят. А если они целуются на последнем снимке, это говорит о том, что они подошли к концу съемки и только тогда вспомнили: «А что, давай на этот раз поцелуемся». Разум напоминает, что нужно сделать.

– Она беременна…

– Не обязательно быть вместе целую вечность, чтобы решить завести ребенка.

Она открывает дверцу холодильника.

– Холодное шампанское. Тысяча поводов для праздника. Точно, отношениям меньше года.

⁂

В углу гостиной Станислас замечает на полке стеклянный графин. Внутри десятки и десятки кусочков бумаги одинакового размера. С большой осторожностью, стараясь не коснуться края, Станислас достает кончиками пальцев один из них. Это прошлогодний лотерейный билет, на котором нет ничего, кроме одной строки из шести чисел. Он снова запускает руку в кувшин – на этот раз это билет от субботы четырнадцатого сентября тринадцатого года, и снова одна строка из тех же чисел. Он делает это снова и снова.

– Сарра, иди посмотри.

Она подходит к нему сзади.

– Я думала, что нельзя ничего трогать.

– Каждую субботу всю свою жизнь этот человек играл в лотерею, – говорит он, не обращая внимания на замечание. – Всегда на одни и те же номера.

Она берет один билет и читает вслух.

– Шесть, восемнадцать, девятнадцать, тридцать, сорок три, два.

– Ты думаешь, это что-нибудь значит?

– Дата рождения, свадьба, ребенок, второй ребенок, э-э-э… размер обуви и количество рук.

Станислас улыбается, но в глубине души эта находка его удручает.

– Что такое? – спрашивает она.

– Жизнь – всего лишь список из шести хороших воспоминаний.

Он обводит глазами комнату, и его взгляд натыкается на корзину с фруктами, в которой лежат яблоки, груши, бананы.

– Шесть хороших воспоминаний, затерянных среди бесконечного множества плохих, – заключает он.

⁂

– Ты просто зануда и нытик, – говорит она.

Они бок о бок идут к машине.

– Ерунда.

– Еще какой нытик.

– А чему радоваться, Сарра?

– Каждую секунду в мире умирает один целый и восемьдесят одна сотая человека. Это сто девять в минуту и почти сто пятьдесят семь тысяч в день. А если сложить за год, то получается примерно пятьдесят семь целых и три десятых миллиона смертей.

– Это я-то нытик?

Она пожимает плечами.

– Рождается больше.

Она открывает дверь машины и перед тем, как сесть, добавляет:

– И мне кажется, что смертность Станисласов Желенов довольно высока, а у тебя все очень даже неплохо.

18

1992–1993

Сарра выросла с матерью в маленькой квартире площадью в двадцать восемь квадратных метров на окраине Дижона. Автобус номер пятнадцать останавливался у самого подъезда их дома, и его маршрут в немалой степени определил большинство решений в ее жизни. Ее среднюю школу, гимнастику, а не гандбол, Манон, а не Люси. Это тоже было поле возможностей. Автобусный маршрут.

Тем не менее Сарра ни в чем не нуждалась: ее мать между отдыхом и покупкой мебели всегда выбирала отдых. Журнальным столиком им служила картонная коробка, но зато каждый год они вдвоем проводили лето в кемпинге у небольшой деревушки, менее чем в пятидесяти километрах от дома. Они сменяли обстановку, и этого было вполне достаточно.

У них было много воспоминаний, но не было ничего, на чем они могли бы их хранить и демонстрировать. Мать говорила: «Информацию надо хранить в памяти», и это было правдой: шум ветра, треплющего их оранжево-голубую палатку, запах надувного матраса и ощущение спального мешка на коже – все это нельзя было вставить в фоторамку.

Память была навязчивой идеей матери. Чтобы тренировать ее, она регулярно переставляла вещи, так что им обеим приходилось заново привыкать. Однажды сахара не оказывалось на месте, и это означало, что его там больше никогда не будет. Всю свою жизнь Сарра практически на любой свой вопрос получала от матери ответ «ищи». И, возможно, сегодня это то, что она умеет делать лучше всего. Искать.

Поэтому, когда ее мир рушился, когда она не знала, на что ориентироваться, она так и делала. Искала. В своей памяти, в памяти других.

Иногда она находила. Но с трудом понимала, что именно.

Этажом ниже, почти под их квартирой, жила женщина примерно того же возраста, что и ее мать. Кларисса. Кларисса Белькур. Она жила одна, работала в большом стеклянном здании неподалеку, в шести автобусных остановках, и каждое утро аромат ее духов, как запах горячего хлеба, поднимался по лестнице и добирался до их двери. Сарра часто встречала эту женщину с грустной улыбкой или счастливой грустью, и они обменивались несколькими словами. Кларисса всегда находила время, чтобы спросить, все ли у нее хорошо и как идут дела в школе.

Однажды одна из соседок позвонила в их дверь, в руках у нее была формочка со свежеиспеченными кексами. В их доме было принято иногда готовить несколько больше, чтобы иметь хороший повод поболтать с соседями. Сарра вполуха слушала разговор, делая домашнее задание.

– Вы знаете мадам Белькур, которая живет этажом ниже? Ту, чей муж выпрыгнул из окна.

– Я очень хорошо знаю, кто такая мадам Белькур, – ответила мать тихим, но твердым голосом.

Закрыв дверь, она подошла и села рядом с Саррой. Она ничего не упомянула о самой драме, а просто сказала дочери:

– Я знаю, что отныне каждый раз, как ты будешь встречаться с мадам Белькур, этот образ будет заслонять все прочее в твоей голове. Он перекроет все – ее новую одежду, ее хорошее настроение, то, что она тебе говорит. Драмы стирают людей. Вот почему, Сарра, никогда не забывай… Самые страшные вещи всегда нужно говорить последними.

Она помолчала, подумала и прибавила:

– А если есть возможность, не говорить вообще.

19

2015

Станисласу часто приходила в голову мысль: стареть – значит встречать все больше и больше людей моложе себя. На прошлой неделе он наткнулся на статью, в которой говорилось, что медианный возраст мужчин во Франции, то есть возраст, при котором людей моложе столько же, сколько и людей старше, составляет тридцать девять целых и девять десятых лет.

Через три недели он перешагнет этот рубеж.

Лоран уже три года находится на той стороне. Ему наплевать. Достаточно не менять число тридцать девять в приложении для знакомств, и дело в шляпе. Кстати, «дело в шляпе» – его любимое выражение.

– Я виделся с Саррой.

– Да? Ну и как? Не ахти, правда? – спрашивает Лоран.

– Ты веришь в удачу?

– Трудно сказать. По-моему, это похоже на веру в Бога, если честно.

– То есть?

– В него верят, когда он нужен. А мне в данный момент удача не очень нужна.

Лоран сгибает руку под прямым углом и целует свой бицепс.

Иногда, глядя на него, Станислас вспоминает Патрика Бейтмана, персонажа фильма «Американский психопат». Зачесанные назад набриолиненные волосы, квадратный подбородок, тонкие губы. Лоран даже носит, как герой фильма, майки-безрукавки, которые просвечивают сквозь его идеально отглаженные рубашки. Он ходит в спортзал три раза в неделю, следит за тем, что ест, и чуть меньше – за тем, что пьет. Станислас знает, что его друг посещает косметолога, чтобы удалять мешающие ему волоски, но никогда в этом не признается. Его самоуверенность на первый взгляд может показаться чрезмерной. Он легко, с первых же минут знакомства, выкладывает полный список своих успехов и вполне может объяснить кардиологу, где находится сердце. Чтобы разобраться в этом персонаже, нужно запастись терпением, и зачастую терпение людей имеет свои пределы. Для Станисласа это не проблема. Терпение и наблюдательность всегда были его качествами. Прежде всего, он понимает, что детство Лорана прошло под гнетом крайне строгого, даже жестокого отца, а если что и накладывает отпечаток на жизнь человека, так это детство. Поэтому он оправдывает друга.

– Ты не ответил насчет Сарры. Как она? – настаивает Лоран.

Станислас вспоминает, как прошлым вечером, перед тем как расстаться, он задал Сарре вопрос, который весь день не давал ему покоя:

– А если бы не появилась та старушка с тележкой? Если бы она не открыла нам первую дверь?

– Ну, это и есть удача. Ты веришь в удачу?

– Не знаю.

– Всегда нужно верить в удачу. Только так можно заставить ее существовать.

Станислас делает глоток пива. Он всегда думал, что нужно быть удачливым, чтобы поверить в везение, но с тех пор, как снова увидел Сарру, больше в этом не уверен.

– Она… она особенная, – наконец произносит он.

Он всегда это знал.

20

1992–1993

После вечеринки у Гийома Боссара ничего особенного не произошло. По крайней мере, не сразу. Половина класса была под домашним арестом на три месяца, и в любом случае ни один из родителей больше не разрешал устраивать вечеринки под своей крышей. Эрика нашли полуголым и без сознания на одном из шезлонгов у бассейна. Его и признали виновным в безобразии с вольером. А поскольку он ничего не помнил об этом вечере, его слабой защиты – «может, это был я, а может, и нет» – оказалось недостаточно.

Иногда на уроках Станислас краем глаза наблюдал за Саррой, гадая, кто же она на самом деле и что скрывается за ее холодным, отстраненным поведением. Тайна оставалась неразгаданной, потому что они больше не разговаривали друг с другом, не считая того раза, когда у Сарры кончилась бумага на сочинении.

Но вот однажды она села в тот же автобус, что и он, и заняла место рядом с ним.

– Ты быстро ходишь? – спросила она.

– Не знаю.

– Ну, по сравнению с обычной скоростью? Быстрее или медленнее?

– Думаю, быстрее. А что?

– У меня был дядя, который ходил очень быстро. Он торопился просто так, без особых причин. Он умер очень молодым. С тех пор я задаюсь вопросом: не связана ли скорость нашей ходьбы с продолжительностью жизни?

– А ты? Быстро ходишь?

– Я пытаюсь притормозить.

Она серьезно посмотрела на него и отвернулась к окну.

– Куда ты едешь? – снова заговорила она.

– Играть в шахматы. А ты?

– А я выиграть.

– А…

– Прослушивание на роль в спектакле, – уточнила она.

– Ты занимаешься театром?

– Нет. А ты?

– Э-э-э, нет.

Она встала со словами: «Пожелай мне удачи», после чего направилась к выходу и сошла на одну остановку раньше него.

На следующий день она сообщила ему, что получила роль.

Это был первый раз, когда она заговорила с ним в лицее. Она сказала: «Спектакль будет в июне, ты придешь?» И, не дожидаясь ответа, пошла и села в другом конце класса.

На следующей неделе они снова оказались вместе в автобусе, который вез их навстречу успехам и неудачам, но шел при этом по одному и тому же маршруту. Именно тогда Станислас поделился с ней своей историей, которую никогда никому не открывал до того. О брате с таким же именем, который не выжил. Даже сегодня он не знает, что заставило его все рассказать ей. Но когда Сарра собиралась выйти на своей остановке, он проговорил:

– Он умер, а я жив. Что мне делать с этой мыслью?

Она несколько секунд смотрела на него, но ничего не ответила. Автобус затормозил, и она вышла.

Ее молчание. Он не спал из-за него всю ночь.

21

Молчание Сарры длилось неделю. А потом на уроке математики она села рядом с ним, достала свои вещи, заправила пряди волос за уши и сделала вид, что не замечает его внимательного взгляда. Взгляда, который скользил вдоль ее носа, по щекам, обводил контур ее губ. Ему было интересно, очерчен ли ее профиль так же четко и с другой стороны.

– У тебя большие ноги, – заявила она.

– Что-что?

– Твои ноги. Они большие. Значит, ты очень устойчивый.

– Правда?

– Ну, я не знаю. Сам скажи: ты устойчивый?

– Да, думаю, что да.

– Ну вот, значит, теория правильная.

Пораженный этой девушкой, столь не похожей ни на одну другую, он спросил:

– Семь – твое любимое число?

– Нет, а что?

– Когда ты сказала мне выбрать число от нуля до десяти…

Широкая улыбка озарила лицо Сарры.

– Когда хочешь сделать что-то, но при этом притвориться, что это не совсем твое решение, а скорее это кто-то другой или даже мир, вселенная посылает тебе знак, тогда задай этот вопрос: какую цифру от нуля до десяти ты выбираешь. Ответ не имеет значения.

Она наклонилась к нему и прошептала:

– Как правило, ответ вообще никогда не имеет значения.

Станислас хотел спросить ее, значит ли это, что их судьба заранее предрешена, но в этот момент в класс вошла мадам Пако. Она потребовала тишины, и Сарра тут же повернулась к доске и сосредоточилась на уроке: уравнения с двумя неизвестными.

– Это вроде нас с тобой, – прошептала она.

– Сарра? Хочешь что-то сказать?

– Нет, мадам.

Математика всегда была любимым предметом Станисласа, но теперь она стала и его любимым моментом в школьном расписании. Он старался попасть в класс первым и сесть на передний ряд, под необъятным бюстом мадам Пако, женщины, которая страшно боялась старости и которой в конце концов удалось ее избежать. В сорок три года она внезапно, неожиданно для всех, навсегда осталась молодой. Но пока что мадам Пако была жива и здорова и записывала пояснения к уроку на доске.

– Допустим, мы хотим решить это уравнение методом проб. Мы должны заменить Х на случайное число и делать так до тех пор, пока не получится. Давайте попробуем. Сарра, ты можешь выбрать число от нуля до десяти?

Станислас выпрямился на своем стуле.

– Конечно, мадам. Семь, – ответила она с широкой улыбкой.

22

2015

Синтия не задается лишними вопросами. Жизнь такова, какова она есть, какой должна быть. Это не фатализм, это мудрость. «Время идет и никого не делает лучше, – говорит она. – Но, с другой стороны, если бы не время, не было бы седых волос. А без седых волос у меня было бы гораздо меньше клиенток».

Каждое воскресенье она принимает в своем доме сына. Это их общий с Давидом дом, но она говорит «в моем» – в конце концов, это правда ее дом, именно на ней он держится. Муж может изредка поменять лампочку. Но в остальное время он живет, как в гостинице. Так она говорит в те дни, когда ей все надоедает. Сегодня как раз такой день.

Она фыркает, когда звенит духовка, фыркает, когда пытается поставить блюдо на стол, а графин с водой никто не отодвигает, фыркает, когда спрашивает Давида, какой кусок ему положить, а тот отвечает: «Какой не жалко».

– Твой отец решил заняться хайку, – говорит она Станисласу, передавая ему тарелку.

– Чем?

– Это японские стихи. В три строки. Там еще какая-то история со слогами.

– В первой строке пять слогов, – вмешивается Давид. – Во второй – семь, а в третьей снова пять. Итого семнадцать слогов.

– Ну да, еще одно очень полезное занятие, – вставляет Синтия.

– И на что это похоже? – спрашивает Станислас.

Давид берет свою салфетку, вытирает уголки рта и аккуратно складывает ее.

– «Раннею ночью / совсем одинокий лист / упал без звука», – декламирует он.

– Это всё, – уточнила Синтия.

– А, понятно.

Станислас наблюдает за отцом. Этот человек смотрит людям в глаза, но всегда думает о своем. Может быть, он смотрит и не в глаза, а куда-то за них. Возможно, у него проблемы с оценкой расстояния? Как будто его взгляд – это удочка, и он все время забрасывает ее слишком далеко, куда-то в колючие заросли за рекой. Вот о чем думает Станислас, когда чувствует, как в кармане вибрирует телефон. Он извиняется, встает и уходит в комнату отца. Ту, где висят десятки вышитых холстов.

– Алло? – шепчет он.

– Я сделала одну странную вещь, – отвечает Сарра.

– Насколько странную?

– Ну, обыкновенно странную.

– Такой не быва…

– Когда мы были в квартире твоего тезки, – перебивает она, – я записала адрес его электронной почты. На всякий случай.

Он улыбается.

– На случай, если случится пожар и нам придется спасаться бегством?

Она чуть слышно цокает языком.

– Просто на всякий случай. Я подумала, ну, не знаю… скажем, я попробовала номера лотереи вместо пароля. И это сработало.

– Но зачем нам это может понадобиться?

– Ты смеешься? Скажи лучше, как это может нам не понадобиться?

23

Сарра назначила ему встречу в конце дня в луна-парке. «Луна-парк – самое грустное место на свете. Я обожаю бывать там», – сказала она перед тем, как повесить трубку.

Станислас находит ее возле автодрома с бамперными машинками. На площадке одинокий автомобильчик лавирует между неподвижными машинами. Маленькая девочка за рулем смеется каждый раз, когда врезается в незанятую машинку, и украдкой поглядывает на мать.

– Видишь эту сцену? Здесь такое можно увидеть сплошь и рядом. Поверхностное возбуждение. Неоновые лампы, шум, дети, которые пытаются убедить своих родителей, что им весело. Родители, думающие о собственном детстве, которое больше не вернется. Потом я возвращаюсь домой, переполненная этой бесконечной грустью, завариваю себе чай – при этом хорошо, если идет дождь, – и думаю о всяких ужасах. Каждый раз – никогда не угадаешь, в какой именно момент, – моя душа наконец-то встряхивается. И это здорово.

– Что здорово?

– Осознание того, что меланхолия – это привилегия живых.

Женщина в будке оператора нажимает на кнопку, и из дымовой шашки валит голубой дым: «И-и-и-и-и, поехали…» – вяло объявляет она осипшим голосом, и Станислас думает про себя, что если бы эхо ленилось, то оно звучало бы примерно так.

– Может, пойдем куда-нибудь еще?

Они молча проходят несколько метров до киоска, в котором сгорбился на раскладном стуле мужчина. На улице двенадцать градусов, но он одет в майку и шорты, будто больше не существует времен года, и, наверное, он прав. Ведь все только об этом и говорят целыми днями. Сарра заказывает чурросы.

– Знаешь, я долго думала над твоим вопросом, – говорит она. – Мне кажется, что возможностей столкнуться со счастливым случаем становится все меньше и меньше. Я хочу сказать, что чем больше люди всё контролируют, чем больше развиваются технологии, тем меньше остается места для счастливого случая. Когда я была маленькой, учительница просила нас пойти нажать кнопку, чтобы прозвенел звонок с перемены. Это делалось вручную и зависело от ее настроения, от разговора с коллегой, от того, как она провела ночь. Существовало множество невидимых течений, которые меняли ход событий. Теперь все автоматизировано, и ровно в десять часов, что бы ни случилось, раздается звонок. Раньше мир был не таким справедливым, это правда, но тогда счастливый случай существовал. Он на самом деле существовал.

Старик протягивает ей бумажный кулек со сластями, и Сарра откусывает кусочек чурроса.

– Когда мы возвращались в класс, мы смотрели на часы и видели, что с тех пор, как мы вышли из него на перемену, длинная стрелка проделала большой путь, и нам казалось, что мы выиграли в лотерею.

Она смахивает крошки сахара, прилипшие к губам, и продолжает:

– Теперь же мы знаем прогноз погоды час за часом. Навигатор указывает нам самый короткий маршрут. Поисковик в интернете развеивает наши малейшие сомнения. Мы больше не удачливые. Мы больше не неудачливые. Мы просто эффективные.

Она ненадолго замолкает, чтобы подумать.

– В конечном счете, я не знаю, контролируем ли мы что-либо больше, чем раньше. У нас появилось множество новых инструментов, которые заставляют нас в это верить. Но это не более чем иллюзия. А когда нас постигает неудача, наш мир рушится еще сильнее.

Они продолжают идти, пока не доходят до главного аттракциона луна-парка. «Бомбер Макс», огромная железная рука, которая на полной скорости обрушивается в пустоту и снова поднимается. Их головы поворачиваются справа налево, пока они следят за окаменевшими от испуга лицами тех, кто заплатил за это удовольствие. Станислас вспоминает фразу, которая попалась ему вчера на бумажке, вложенной в китайское печенье, и не давала покоя весь день: «Жизнь качается, подобно маятнику, между страданием и скукой». Автор – Шопенгауэр.

Сарра идет к кассе, чтобы купить билет, но Станислас не двигается с места. Он всегда ненавидел острые ощущения.

– Ну, чего ты ждешь?

– Ничего.

Она пожимает плечами.

– Если будешь продолжать ждать его, то рано или поздно оно произойдет.

Через пять минут она возвращается, растрепанная, раскрасневшаяся от холодного ветра, со слезинками в уголках глаз. Как ни в чем не бывало берет кулек с чурросами, который дала подержать Станисласу. Они отправляются в парк рядом с аттракционами, и Сарра садится на спинку скамейки. Ей сорок, но внезапно кажется, что ей неисчислимое количество лет.

– Чего ты больше всего боишься?

Он задумывается. Какой его самый большой страх, если не считать огромных металлических рук, которые раскачиваются над бездной? Он не имеет ни малейшего представления.

В детстве он играл в футбольной команде. Гонять мяч вместе с другими детьми – это приносило настоящую радость. В такие моменты ему казалось, что он ни о чем другом не думает, что его мозг окончательно отключился. Ему достался номер тринадцать, потому что он пришел позже всех, и это было все, что осталось в большой спортивной сумке, стоявшей посреди раздевалки. Никому не нужна была майка с номером тринадцать. «Плохая примета», – с вызовом сказал Франк, быстро натягивая майку с номером одиннадцать. Станислас промолчал. Он не верил в такие вещи – ни в удачу, ни в неудачу. Он любил числа, любил их все. Особенно тринадцать, которое делилось только на единицу и на само себя.

Станислас кричал вместе с остальными в раздевалке, хлопал товарищам по команде, плакал в майку, когда не удавался решающий пенальти. Еще он бегал по полю, раскинув руки, как самолет, когда забивал гол, и целовал свой тринадцатый номер на майке, как это делали – он видел по телевизору – другие игроки.

Но он не доиграл до конца сезона. Он бросил все в одночасье, без объяснений. Он ничего не ответил матери, когда та спросила, что случилось. Он замкнулся в подростковом молчании, не в силах признаться, что просто тренер сказал ему: «В этом матче ты будешь на замене». Он не вынес того, что станет заменой, и ему было невыносимо оттого, что он не смог этого вынести.

Целую неделю он промаялся бессонницей.

Несколько месяцев спустя на внутренней стороне запястья матери он увидел татуировку с числом тринадцать, которой раньше не замечал. Однажды она оказалась там, скрытая под позолоченными браслетами, которые позвякивали при каждом движении. Как давно она там появилась? Он не решался спросить. Он чувствовал себя виноватым, словно что-то упустил, не разглядел ее как следует, в чем мать так часто упрекала мужа. Под числом тринадцать несмываемыми чернилами был нарисован крест. Нет, не церковный крест. Крестик, как на картах сокровищ.

Прошло несколько недель, прежде чем он решился задать вопрос. «Это число, о котором я не хотела бы помнить, но очень боюсь забыть».

Вот о чем думает Станислас, когда Сарра задает ему свой вопрос. О том случае из своей жизни, который, как ему казалось, он забыл, но который снова всплывает в его сонной памяти. Он решает, что ничего не скажет, что оставит это при себе, но потом его рот открывается, и он произносит:

– Я боюсь, что занимаю чье-то место и не занимаю своего.

Они идут рядом по мелкому белому гравию, который хрустит под подошвами. Вечереет, и Станислас думает: удивительно, как тяжесть дня ощущается в сумерках.

– Несколько лет назад я слышала интервью Франс Галль о ее песне «Résiste»[6], – говорит Сарра. – Она рассказывала, что песня ей очень нравилась и она получала огромное удовольствие от ее исполнения. А потом добавила: «Забавно, но я чуть было от нее не отказалась, ее могло бы и не быть».

Она делает паузу. Станислас ждет, когда она продолжит.

– Думаю, именно этого я боюсь больше всего. Мы всегда вспоминаем о вещах, которые не должны были сбыться, а потом все же произошли. Но тогда сколько же существует всего того, что так и не сбылось?

Она остановилась и теперь стоит к нему лицом. В его голове крутится мысль, которая сбивает с толку: он точно помнит место, которого когда-то касались ее губы, когда он держал ее в объятиях. Он хочет отвести глаза, но она смотрит прямо на него, и он уже не может этого сделать. Ему кажется, что он чувствует колебание воздуха между ними, но он не уверен. Он больше ни в чем не уверен. Свежий ветер обдувает его, но он замечает, что листья на деревьях не шевелятся.

Небо такого же оттенка, как ее серые глаза. Люди расходятся по домам, праздник, который так и не начался, уже заканчивается. Все, что осталось в последних кругах аттракционов, – это невыполненные обещания воскресного вечера.

– Что теперь будем делать?

Текучая и одновременно плотная стая скворцов взмывает в небо. Это движение тревожит и вселяет надежду.

– Если бы я была животным, я была бы птицей, – говорит она. – Но не абы какой, а ласточкой. Ласточка, когда она несчастна, улетает в другие места искать то, чего ей не хватает. А ты знал, что если у голубей бывают культи, то это из-за того, что наши волосы наматываются им на лапки? Видишь ли, в конечном счете в страданиях других всегда есть доля нашей вины.

Она замолкает и несколько секунд смотрит на него.

– Ладно. Выбери число от нуля до десяти.

24

Станислас подходит к своему дому. Он поднимается по лестнице, считая ступеньки, переступает через девятую, которая скрипит, ускоряет шаг перед дверью глухой соседки, которой мерещатся голоса. Оказавшись на кухне, он наливает стакан холодной воды, залпом выпивает его и, не раздеваясь, падает на кровать. Он снова вспоминает свои ноги, повисшие над бездной, и руки, вцепившиеся в ремни, которыми он был прикован к этим адским качелям.

Он, конечно же, ответил: «Семь». Что еще он мог ответить? Он мог отказаться, сказать «нет» на предложение Сарры, но он не мог назвать никакого другого числа, кроме семи. Это было бы предательством. Равноценно тому, чтобы предать их детство, их отношения, предать Сарру. А главное, это означало бы предать самого себя.

На вершине железной башни он почувствовал, как страх сдавливает грудь. Страх тела, которое не понимает, почему его ноги не касаются земли сорока метрами ниже. Это тело спрашивает себя, летало ли оно когда-нибудь так раньше, и приходит к выводу, что нет. Тогда оно начинает паниковать.

Станислас почувствовал страх, даже страх смерти – но бывает ли какой-нибудь другой страх? – и такого с ним не случалось уже очень давно. Сарра повернулась к нему, на лице ее появилась широкая улыбка, и он начал ненавидеть ее. Снова.

Он боялся, а она улыбалась.

Больше всего его пугало то, что она не боится. Что на самом деле жизнь, смерть – все это ей безразлично. Вот что он почувствовал, вися на этих качелях в сорока метрах над землей, но это было то, что он уже много раз чувствовал раньше. Он увидел искру в ее глазах, искру тех, кому нечего терять. Он умел ее распознавать. Он уже видел ее однажды в глазах своей матери.

– Ожидание – всегда самое худшее, – сообщила Сарра так, словно это была хорошая новость.

Их ждало свободное падение, оставались считаные секунды, и каждая была пыткой. Он подумал: не есть ли это аллегория жизни? А Сарра, сидящая справа от него, улыбалась во весь рот.

Слово «падение» имеет то же происхождение, что и слово «шанс», так она ему сказала. Может быть, она шла на все эти риски, чтобы доказать себе, что все это существует – шанс, счастливый случай, удача…

И в эту секунду они провалились в пустоту.

25

Блестки, леопардовый принт, искусственный мех, мелкая клетка и ультраяркие цвета. Большие креольские серьги, синяя тушь на ресницах. Темно-красная помада. Жевательная резинка со вкусом эвкалипта. Браслеты и бесчисленные кольца. Духи, много духов. Редко одни и те же. Образцы, которые она нахватывала тут и там и наносила себе на запястья, на шею и за уши. Однажды, когда он наблюдал за тем, как она наносит макияж, Синтия повернулась к нему.

– Шум и ярость, – сказала она с широкой улыбкой.

Она снова повернулась к своему отражению и, подводя глаза фиолетовым карандашом, прибавила:

– Нам отведен лишь час на сцене. Говорят, так сказал Шекспир.

Станислас вот-вот заснет, а думает именно об этом. О той фразе, которую много-много лет назад сказала ему мать и которую он так и не понял.

Почему это вспомнилось именно сейчас? И почему так ясно?

Возможно, адские качели встряхнули его, и некоторые воспоминания всплыли из глубин забвения. А еще он думает о другой фразе, которую он много раз говорил себе и которую повторяет снова и снова: «Он мертв, а я жив».

Но впервые в жизни осознание этого не тяготит, а скорее приносит облегчение.

26

Он смотрит, как она приближается, смотрит на ее худощавое тело, на густые черные волосы. Сарра двигается как кошка, и Станислас думает, что всегда ненавидел это животное и что эта женщина, возможно, олицетворяет все, что он ненавидит. Все, что он ненавидит, и все, что завораживает его. Ее строгий вопросительный взгляд, ее приподнятый подбородок, ее тело опять же. Эпифания его юности.

Они были вместе восемь месяцев в том возрасте, когда все длится вечность. Он думает об этом, когда Сарра сидит напротив него, и ему трудно поверить, что вся их история – это лишь восемь коротких месяцев. Внезапная любовь, затем печаль.

Все это было одновременно и в другой жизни, и в этой.

Чуть раньше, когда он вошел в кафе, его окутал запах, которого он не чувствовал уже много лет. Запах лестницы в доме Сарры, по которой он поднимался десятки раз и где пахло моющими средствами и течением жизни. Этот запах вернул его на много лет назад, и он с трудом сдерживал свои чувства. Он, Станислас. Его самого это удивило.

Сарра садится, ставит перед собой компьютер и открывает блокнот, в котором собирается делать заметки.

– Готов?

– Да.

– Тогда поехали, – говорит она и нажимает на кнопку «Войти».

Они потратили более двух часов на просмотр его электронной почты. Среди рекламных рассылок и неважных сообщений они обнаружили, что Станислас по вторникам занимался скалолазанием, что в свой тридцать восьмой день рождения он прыгнул с парашютом и что мадридский марафон он пробежал за три часа пятьдесят пять минут. Он гордился тем, что уложился менее чем в четыре часа, но клялся, что «никогда больше не позволит втянуть себя в подобную авантюру». Он женился десять лет назад и развелся три года спустя. А за десять месяцев до смерти познакомился с девушкой, которую так и не решился представить родителям. Не был уверен, что она – та самая. Но, с другой стороны, он не был уверен, есть ли вообще в жизни тот самый, предназначенный ему человек. В апреле он должен был лететь в Японию и уже купил билет на самолет. А еще он приобрел кучу старых фотографий в интернете и планировал устроить «выставку». Он даже начал подыскивать помещение, чтобы снять его на неделю. Он писал: «Я никогда не говорил, что я художник. Искусство – это все что угодно. Это желание сделать из вещей то, чем они не являются». Он работал консультантом в центре профподготовки, но ему стало скучно, и он решил пройти конкурс, чтобы стать преподавателем математики. Он, который так ненавидел математику в школе. «В конце концов, я не думаю, что мы являемся продолжением одного и того же человека. Скорее мы совокупность людей разного возраста», – писал он Жерому, спрашивая, не может ли тот отсканировать для него школьные тетради по математике. Жером всегда все хранил. В обмен он пообещал больше никогда не дразнить его за это и даже присматривать за его коллекцией фишек-соток и троллей с неоновыми волосами, когда тот поедет в отпуск. Жером ответил: «Ты, блин, достал», но отсканировал для него курс. Станислас создал петицию, чтобы спасти одно из старейших зданий города, которое уже двадцать лет было заброшено и, казалось, вот-вот рухнет. «Находим инвесторов, делаем ремонт и открываем огромный ночной клуб». Петиция собрала триста пятьдесят четыре подписи. Предложение записаться на курсы керамики было переслано Софии. «Пойдешь? Говорят, что теперь не принято пить кофе из чашки, которую ты не слепил собственными руками». Она ответила: «Тебе нравится копаться в грязи?» Тогда он написал: «Не знаю насчет грязи, но точно знаю, что не хочу помереть дураком».

Оставались еще десятки и десятки новостей, дни рождения, счета, покупки в интернете, бронирование отелей, поездки и выходные, проекты и увлечения. В электронном письме его матери кратко излагалось то, что они пережили за последние два часа: «Стан, иногда ты выматываешь нас с отцом».

Сарра закрыла компьютер. Станислас подумал: не являемся ли мы все лишь суммой разной информации? И бывают ли длинные жизни, в которых эта сумма бесконечно мала?

Он решил пойти домой пешком, чтобы выбросить из головы эти мысли. Погружение в жизнь незнакомого человека, ощущение близости с ним казалось странным. В конце концов, это могло быть опасным. Что, если бы этот человек оказался сумасшедшим? Что, если ему было что скрывать? Что бы он потом делал с этой информацией? Поэтому он идет пешком.

Не нужно быть внимательным наблюдателем, чтобы заметить, что тот Станислас наполнял свою жизнь до краев, а он, наоборот, старается держать все под контролем.

В кармане вибрирует телефон, это снова Лоран: Ты что, стал министром? Перезвони мне. Он ответит ему позже.

Станислас – умный мальчик. Ему не хватает честолюбия, это бесспорно, но он быстро все схватывает. У него практичный склад ума, он смотрит на вещи объективно, не позволяя чувствам взять верх. Кто-то скажет, что у него холодная голова. Многие женщины говорили, что и сердце тоже.

Потому что любовь была риском, на который он предпочитал не идти.

В конце концов он обратился к психологу, который не открыл ему ничего такого, чего бы он уже не знал. Да, преданность родителям определила всю его жизнь. Да, он хотел быть идеальным ребенком, не усугублять их боли, быть лучше, чем тот, кого будут вечно идеализировать. Да, наверное, эта тяжесть на душе была причиной его сколиоза.

Но, в конце концов, он никому ничего не навязывал.

Внезапно он вспоминает одно имя из почтового ящика того Станисласа Желена, который не он. Мартинабоэр@что-то-такое. Почти всеми забытый интернет-провайдер. Он помнит, как читал и думал, что это ему что-то напоминает, но не мог понять что. Теперь он вспомнил. В юности он знал одну Мартину Боэр. И Сарра тоже.

27

1992–1993

Это была школьная поездка в Германию. Семь часов в автобусе, чтобы встретиться с друзьями по переписке, с которыми никто особо не хотел встречаться. Но перспектива пересечь границу в итоге убедила их. Это и первое пиво за границей. Определенная свобода, что ни говори.

Станисласу пришлось долго уговаривать родителей, обещать, даже поклясться, что он будет осторожен, что не будет вести себя безрассудно и каждый день будет чистить зубы. Он уже не знал, что прибавить, и в конце концов, как это часто бывает, именно его молчание положило конец сопротивлению. В последний вечер, когда нужно было подтвердить участие в поездке, мать в полумраке проскользнула в его комнату и прошептала ему, что она согласна, что он может ехать, что она вовсе не бессердечная, но он должен понять ее. Что кроме него у нее больше никого нет и что она никогда не сможет пережить еще одну трагедию.

Станислас почувствовал, как внутри вспыхнул огненный шар радости и тут же погас под ледяным дождем. Ярость и преданность смешивались воедино. Всегда и во всем. Именно обязанность жить, пожалуй, убивала его больше всего.

Позже, направляясь в туалет, он увидел ее в гостиной с сигаретой в руке. Раскаленная точка посреди ночи. Оранжевое на черном. Буря отчаяния.

Наступил день отъезда. Автобус строгой геометрической формы вез их по прямым, а затем по извилистым дорогам в Кёльн, где их встретили холодная погода и пряники в виде сердечек. После короткого приветствия они разъехались во все концы города по принимающим семьям. Станисласа определили к Герхарду, шестнадцатилетнему великану, чей приплюснутый почерк никак не намекал на его телосложение. Когда они пожимали руки, Станислас представил себе, как Герхард держит свою ручку, и понял, что тот перепутал силу и слабость, как это часто бывает.

Французский у Герхарда был очень приблизительный, а немецкий у Станисласа – совсем никакой: один – ноль в пользу востока. Он ел вместе с семьей, не зная наверняка, рад ли он находиться здесь, в этой домашней, но не его обстановке. Он попробовал все, но отказался от добавки. После ужина его проводили в комнату, где был разложен диван-кровать, и он сел на него, уставившись в окно. Напротив стоял точно такой же дом. Герхард жил в жилом комплексе, похожем на тот, в котором жил Станислас. Только этот был более симметричным, более строгим, и Станислас находил его более красивым, не понимая, что прямые линии разрушают красоту изгибов.

И вдруг, когда он уже собирался скользнуть под толстое клетчатое одеяло, окно напротив засветилось. За занавеской показался силуэт. Размашистые жесты, колыхание занавески, распахнувшееся окно, и в нем Сарра. Она повернула голову влево и вправо, затем глубоко вздохнула и подняла глаза к небу. Она ничего не говорила, но ее тело рассказывало о тысяче вещей. Станислас подошел как можно ближе к окну. Взгляд Сарры упал на окна напротив, и Станисласу показалось, что он получил мячом в живот.

Она улыбнулась своей полуулыбкой и закрыла окно. Затем она выдохнула на стекло и на запотевшем участке кончиком пальца вывела ноль, десятку и вопросительный знак.

Указательный палец Станисласа, стараясь скрыть его сомнения, написал в ответ семерку, и через секунду она уже была внизу, махая ему рукой с тротуара. Еще через секунду он уже недоумевал, что он там делает. Рядом с ней, которую не больно-то и знал. Или нет, больно. Как предчувствие.

Они подошли к бару, и Сарра отправилась за напитками. Когда она проходила мимо, мужчины повернули головы, и Станислас опустил глаза, испытывая неловкость от того, что другие с первого взгляда поняли то, на что ему потребовалось так много времени. Но он не успел додумать – она уже вернулась и поставила на стол два бокала светлого пива.

– На что-то более оригинальное мне не хватило словарного запаса, – призналась она с улыбкой.

– Спасибо.

Она подняла кружку и окунула губы в пену.

– Боишься? Что нас застукают? – спросила она.

– Нет.

Несколько секунд она наблюдала за ним.

– Когда мне страшно, я стараюсь помнить, что страх бывает лишь у тех, кому есть что терять. Поэтому либо я боюсь, и это хороший знак, либо я не боюсь, и это только к лучшему.

– Я не боюсь.

Она пожала плечами.

– Какая у тебя приемная семья?

– Немецкая. А у тебя?

Ее смех взорвался в воздухе, и Станислас чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Они все огромные, – ответила она. – У меня такое чувство, что я оказалась в лесу.

Она отпила пива.

– Ты был в автобусе с мадам Боэр? – спросила она.

– Да, она присматривала за теми, кто сидел в конце.

– Взрослые, которые смотрят, как мы с тоской проживаем некоторые моменты нашей жизни, о которых, скорее всего, никогда не вспомним. Душераздирающее зрелище.

Станислас улыбнулся. Сарра не была похожа ни на кого. У нее всегда был особый взгляд на вещи… и, главное, особая манера выражать его. Это правда, мадам Боэр смотрела на них именно так. С наклоненной набок головой.

– Эта женщина – вечер воскресенья, – продолжил Станислас.

– Она жалеет об уходящем времени еще до того, как оно ушло… и она выбрала худшую работу на свете. Когда ты учитель, время всегда уходит, возвращается и снова уходит.

– Да, и я бы не выбрал для этого саундтрек на немецком.

– Мне нравится немецкий, – возразила Сарра. – Но если однажды я стану учителем, значит, в моей жизни произойдет что-то страшное.

Они шатались от одного бара к другому, не зная, куда идут, и не особо беспокоясь о том, чтобы запомнить, откуда пришли. Сарра немного болтала с вышибалами и через несколько секунд подавала Станисласу знак, что все в порядке. Затем она брала его за руку, и они ныряли в толпу. Рука в руке. Он тысячи раз искал повод для того, чтобы сделать это. Им было по шестнадцать лет, но главное – впервые в их распоряжении была вся ночь.

Музыка, казалось, отскакивала от черных стен клуба. Станислас подумал, не отсюда ли название: куб – клуб? Клуб, похожий на куб. Кубы, которые изнутри все похожи друг на друга. Что во Франции, что в Германии. Первые ноты музыки, звучащей на всех радиостанциях, вырвались из динамиков, и радостные крики раздались во всех углах зала.

– Постой, ты слышишь? Он поет: «Сеня, брей ананасов три».

– Что? Кто? – прокричала Сарра.

– Да вот, послушай слова! Певец поет: «Сеня, брей ананасов три», – повторил он.

Сарра остановилась, чтобы сосредоточиться на музыке, и напрягла слух. Она медленно произносила каждое слово песни, пока не дошла до места: «Celebrate and dance so free»[7]. Тут в ее глазах зажегся огонек, и она взорвалась хохотом. Несколько секунд она смотрела ему прямо в лицо, и ее рука даже коснулась его щеки, а затем скользнула вниз по руке. Головокружение перед падением, перед падением, которое он обязательно совершит. Именно так пели Les Rita Mitsouko, которых слушала его мать.

– Странный ты парень, Станислас Желен.

В тишине, которая наступила только для них двоих, она пристально смотрела на него, а потом добавила:

– К тому же ананасы не бреют.

Они продолжали двигаться под музыку: она – так, словно занималась этим всю жизнь, а он – так, словно никогда не задумывался об этом. Время от времени Сарра исчезала на несколько минут и затем появлялась со стаканом в каждой руке. В первый раз Станислас поблагодарил ее, но она покачала головой.

– Если хочешь кого-то поблагодарить, обращайся к Рольфу. Бармену за стойкой. Но не думаю, что это хорошая идея.

Станислас не стал делать никаких комментариев по этому поводу. Однако на третий раз Сарра вернулась с пустыми руками. «Мы идем в другое место», – и она, не оглядываясь, покинула танцпол. Станислас последовал за ней, бросив взгляд в сторону бара, откуда на них мрачно смотрел бармен. Они прошли несколько метров и оказались в помещении, похожем на заброшенный склад. На неровном бетонном полу стояло несколько диванов, несомненно, найденных на улице или вывезенных прямо со свалки. Три большие хрустальные люстры свисали с высокого потолка, на котором красовалась фреска, судя по всему, написанная художником эпохи Возрождения. Но при ближайшем рассмотрении можно было заметить несколько несуразностей: на некоторых фигурах были солнечные очки Ray-Ban, у ангела на руке красовался Rolex, а богиня, закутанная в свободную, струящуюся ткань, курила Vogue. В центре зала из большого каменного фонтана лилась флуоресцентная вода, а из двух больших динамиков на безумной громкости звучала музыка в стиле техно.

Сарра бросила взгляд в сторону бара и опустилась на потертый бархатный диван с кисточками, который, казалось, парил над полом.

– Теперь твоя очередь. Думаю, здешний Рольф больше прислушается к тебе, чем ко мне.

Станислас двинулся к барменше, девушке лет двадцати с большими черными глазами и идеально выбритой головой, подчеркивавшей ее тонкие черты. В правой ноздре у нее было золотое кольцо, а когда она открыла рот, чтобы узнать, что он хочет выпить, Станислас увидел ряд безупречно ровных зубов. Он заказал два пива и постарался как можно незаметнее положить на стойку купюру.

Когда Сарра увидела, что он возвращается с двумя стаканами в руках, она выпрямилась.

– Неплохо, – сказала она.

Станислас не ответил, и Сарра сделала глоток.

– Я придумала игру. Видишь того типа? В бежевом свитере и серых джинсах. В зеленой кепке. Представь, что он встает и идет, чтобы заказать себе выпить, но по дороге останавливается и шепчет тебе на ухо самую ужасную фразу, которая только может быть.

– Окей…

– Что это будет за фраза?

– Да уж, очень забавная игра.

– Я тоже так думаю. Давай начинай.

– Сложно так сразу сказать.

– Конечно, сложно. Иначе было бы скучно.

Станислас задумывается. Он хочет выпить пиво одним махом, чтобы придумать что-нибудь интересное, но тогда ему придется идти за следующим бокалом, а у него недостаточно денег, чтобы притворяться, будто ему дают напитки бесплатно.

– Ты уже думала об этом? – спрашивает он, чтобы выиграть время.

– Немного. Но это было давно. Нас не волнуют одни и те же вещи всю жизнь. Думаю, когда я стану взрослой, у меня будут другие заботы, отличные от тех, что есть сейчас.

– Тогда ты и начинай.

Она поднимает бровь, похожую на запятую, которая словно подчеркивает ее мысль.

– Думаю, он сказал бы: «Самый счастливый день в твоей жизни уже прошел».

Станислас кивает. Ему интересно, какой самый счастливый день в жизни Сарры и какой, в конце концов, в его собственной.

– Твоя очередь, – говорит она. – Самая ужасная фраза.

У него нет ни малейшего представления, и именно это он собирается сказать. Но когда он открывает рот, у него вырываются совершенно другие слова.

– Худшее, что мне могли бы сказать: «Это должен был быть ты».

Сарра уставилась на него, ее взгляд был острым, как лезвие, разрезающее все на своем пути. Затем она встала. «Пошли отсюда». На улице была ледяная ночь, и холод сковал их, поэтому они шли, не останавливаясь и не зная, куда идут. Это не было романтической прогулкой, это было бегством от той жизни, в которой говорят такие вещи. Они дошли до моста Гогенцоллернов, того самого, с большими металлическими арками, который вел к Кёльнскому собору, и на нем висели тысячи навесных замков. Сарра сказала: «Надо быть чертовым идиотом, чтобы заявлять о любви таким образом – навесные замки, тоже мне символы любви, какая глупость!» Они продолжали идти. «Холод притупляет боль, – добавила она. – Я бы никогда не смогла жить в жаркой стране. Что делать с грустью, когда вовсю палит солнце? Несчастье менее тягостно под солнцем[8] – ага, как же». Станислас не знал, что так рассердило Сарру, но ее возмущенный вид успокаивал его. Она все шла, а он все смотрел на нее. Они могли бы идти так еще много километров, и он хотел бы именно этого – километры и километры рядом с разъяренной Саррой. Но все произошло по-другому.

– Сарра?

– Да.

– Назови число от нуля до десяти.

Она продолжала идти, высоко подняв голову, но все же замедлила шаг.

– Семь, – наконец произнесла она более спокойным голосом, немного запыхавшись.

Тогда он взял ее за руку, развернул и мягко притянул к себе. Ее губы оказались в нескольких сантиметрах от его губ, ее дыхание смешивалось с его собственным. Холод обжигал его грудь, но запах, этот запах! Это был не запах Сарры. Это был запах близости с ней. Он мысленно сосчитал до трех: один, два, три – и поцеловал ее.

Она пахла пивом и ночью, которая никогда не кончается. Поцелуй длился несколько секунд, и с каждой секундой проходила вечность, состоящая из мимолетных нот. А потом он отстранился, но их разделяло всего несколько сантиметров. Он подумал, что сейчас худшее, что ему могли бы сказать, – это то, что этого момента никогда не было. Она снова приблизилась к нему, на этот раз к его уху, и прошептала:

– Я рада, что это именно ты.

Они вернулись, потому что уже начинало светать. Станислас добрался по водосточной трубе до окна своей комнаты на втором этаже маленького серого дома, в котором все спали. Он закинул правую ногу внутрь, и его тело тяжело шлепнулось на толстый ковер, который смягчил падение. В темноте раздался приглушенный стук, но затем вновь наступила тишина. Никто ничего не заметил. Ни сейчас, ни потом, в ближайшие часы. Никто за их улыбками, казалось, не видел очевидного.

Станислас вернулся во Францию, не узнав ничего ни о Германии, ни о немецком языке, которым так и не овладел. Но он усвоил одну важную вещь, которую впоследствии забыл: иногда, рискуя, выигрываешь. Более того, риск – это единственный путь к победе.

28

2015

– Ты помнишь мою бабушку? – спрашивает Сарра.

Станислас ее прекрасно помнит. Высокая женщина, такая же черноволосая, которая изредка вставляла несколько французских слов среди потока испанских фраз. Он познакомился с ней, когда они с Саррой готовились к докладу по биологии. «Я живу слишком далеко», – сказала Сарра. И они отправились к ее бабушке. Они устроились за круглым столом орехового дерева, накрытым стеклом, поверх которого лежала вязанная крючком салфетка, и любое неосторожное движение грозило свалить на пол все, что было на столе. Станислас заметил позолоченную рамку на комоде. В ней девочка с упрямым взглядом позировала, скрестив руки.

– Красивая поза…

– Это было мое любимое платье, – ответила она, не уловив сарказма.

Дальше разговор не пошел, и они вернулись к работе. Но вдруг хлопнула дверь, и Сарра дернулась, как дикое животное, застигнутое врасплох. Бабушка не должна была вернуться домой так скоро, а его вообще не должно было здесь быть. Он понял это по удивлению, промелькнувшему на морщинистом лице бабушки, и по смущению Сарры. Она невнятно, скороговоркой пролепетала несколько слов, представляя их друг другу. Она, обычно такая разговорчивая.

Станислас не помнил имени бабушки, помнил только, что она носила длинные бархатные перчатки, чтобы скрыть руки, пострадавшие от ежедневного контакта с моющими средствами. Но в первый момент он просто думает, что она очень элегантна. Он ничего не знает о той женственности, на которую у нее нет средств, о жизни, которая разрушает и отбирает все, даже нежность. Особенно нежность. Она бежала от диктатуры из какой-то южноамериканской страны – Станислас не запомнил, какой именно, – чтобы оказаться во Франции. Возможно, из Чили. Скорее всего, из Чили. Он часто задавался вопросом, какие повороты судьбы могли заставить человека, родившегося в Сантьяго, провести всю оставшуюся жизнь за уборкой офисов в Дижоне. Кто бы мог предположить такое?

Он не сразу понял, что Сарра не его скрывает от бабушки, а скорее наоборот.

– Моя бабушка умерла в прошлом году, – говорит она.

Станислас выныривает из своих воспоминаний.

– Мне досталась ее сумка, наверное, самое дорогое, что у нее было. Она приехала во Францию за этой сумкой, понимаешь, за тем, что она олицетворяла. Стиль, роскошь, недоступность. Ей пришлось работать тридцать лет, чтобы позволить себе эту сумку. Она, конечно, очень хотела ее иметь, но, думаю, больше всего на свете она хотела передать ее мне. Она все время повторяла: «Однажды она станет твоей», и я кивала, не понимая, что она для нее значит. Эта сумка была ее наследием. Она не смогла больше ничего оставить. Ни квартиры, ни загородного дома, ни машины. Внутри я нашла металлический портсигар, в котором лежали три игральных кубика. Так она принимала решения. Я много раз видела, как она это делает. Бросает кубики, чтобы решить, куда двигаться дальше. Но в прошлом году, когда они оказались у меня в руках, я вдруг поняла, насколько человеку должно быть нечего терять, чтобы так жить.

Она кладет три кубика на стол и пожимает плечами. Станислас хватает их и несколько раз трясет в своих руках.

– Если выпадает три, ты прыгаешь с парашютом. Если выпадает шесть, ты идешь на курсы керамики. Если набирается десять, ты проходишь экзамен, чтобы стать учителем. Если тринадцать, то спасаешь здание и превращаешь его в дискотеку. Пятнадцать – едешь в Японию. Восемнадцать – организуешь выставку. Двадцать один – бежишь марафон.

– С тремя кубиками не может выпасть…

– Я просто проверяла, следишь ли ты за ходом мыслей, – прерывает она.

Станислас кидает кубики, они катятся по столу. Два, два и три.

– А что делаем, если числа нет в списке?

– Импровизируем, – говорит она с улыбкой.

– Разве мы не делаем этого и так?

– Конечно. Мы все только это и делаем. Это и есть жизнь, по определению.

⁂

– Ты помнишь мадам Боэр? – спрашивает Станислас.

– Мадам Боэр… нет.

– Учительницу немецкого.

– Ах да! – вспоминает Сарра.

– Ты помнишь ее имя?

– Да, подожди… кажется… Мартина?

– В почтовом ящике Станисласа Желена было одно письмо. От некой Мартины Боэр. Мы его не открывали.

– Не открывали? Ты уверен? – говорит она с сомнением. – Я прочла все его письма.

– Ты шутишь?

– Ну, кроме рекламы.

Он задумчиво хмурится, но, прежде чем успевает что-то сказать, она достает свой ноутбук и кладет на стол. Нажимает несколько клавиш, и ее глаза начинают скользить по экрану слева направо.

– Вот она. Мартина Боэр. Она написала ему два месяца назад. Как думаешь, сколько ей было, когда мы учились в школе?

– Около тысячи лет, в том-то и дело.

– «Lieber[9] Станислас, я с радостью прочитала ваше сообщение и буду рада помочь вам в изучении этого языка, который с большой любовью преподавала в течение сорока лет. Мы можем с вами встречаться в удобное для вас время по вторникам. Viele Grüße[10]».

– Мне нравилась эта женщина.

– Мне тоже. От нее пахло стиральным порошком, – задумчиво говорит она, а потом, словно спохватившись, резко захлопывает ноутбук. – Ладно. Пошли кормить уток?

Сарра встает и высыпает хлеб из корзинки в свою сумку. Станислас думает, что в этом мире есть люди, которые встают, и люди, которые продолжают сидеть, и очевидно, что он относится к последней категории. Даже когда речь идет о том, чтобы пойти покормить уток. К тому времени, как он додумал свою мысль, Сарра уже пересекла ресторан и ждет его у дверей. «Ну, ты идешь?» – и он знает, что в ее глазах, похожих на глаза лани, кроется осуждение.

– Ты знал, что утки не любят кукурузный хлеб? – говорит она, когда они входят в парк.

– Нет…

– Странно, если задуматься, не находишь?

– Что именно? То, что они не любят кукурузный хлеб?

– Что то, что правильно для одного, правильно для всех.

– Ну да…

– Вот смотри, я не люблю камамбер, но есть люди, которые его просто обожают. А утки все согласны между собой. В этом сила уток, – серьезно заключает она.

Она бросает в пруд кусок хлеба, и на него набрасываются две птицы.

– Если бы у власти были женщины, – продолжает она, – войн бы больше не было. Но если бы это были утки – тут даже и говорить нечего.

– С другой стороны, я никогда не видел, чтобы утка управляла хотя бы пекарней. Так что у них впереди еще долгий путь.

Сарра ничего не отвечает. Она продолжает бросать кусочки хлеба через решетку, которая окружает лужицу пруда в этом городском парке.

– Ты помнишь поездку в Германию?

– Конечно, – отвечает она, глядя ему прямо в глаза.

– На следующий день мадам Боэр заставила нас делать упражнение. Чтобы поработать над отрицательными предложениями. Надо было описать себя, перечислив все, чем мы не являемся.

– Ты еще сказал: «Мы очень много разных не чего-то», а этот идиот Венсан Кассань засмеялся. А меня это потрясло.

Станислас не знает, почему он вспомнил об этом упражнении, которое он так тщательно выполнял, несмотря на усталость после бессонной ночи. Может быть, как раз из-за этой усталости. Ich bin nicht[11]. Он не был храбрым – это то, что он написал сначала. Ich bin nicht mutig[12]. Отчасти потому, что это было правдой, но главным образом потому, что он знал, как это пишется. Мадам Боэр ходила между группами, сидящими в разных углах комнаты, и наблюдала за работой каждого. Она подошла к нему и склонилась над его плечом. Он не был музыкантом, не был разговорчивым, не был злым, не был горделивым, не был блондином, не был самым старшим, не был самым младшим, не был уверен, на своем ли он месте в мире, не был грустным. Он не был не влюбленным.

Она ткнула пальцем в его листок и сказала, что он ошибся. Использовал двойное отрицание. Ich bin nicht nicht verliebt[13]. Своей ручкой она зачеркнула второе nicht, и эта черточка на листе очень его обеспокоила. Значит, достаточно одного мелкого движения. Внешнего вмешательства. И все может перевернуться.

– Вот так – Ich bin nicht verliebt[14], – прочитала она громко.

В этот момент он встретил взгляд Сарры. Он помнит его до сих пор.

29

После получения диплома о финансовом образовании Станислас устроился на работу в банк. Последовательность всегда была одним из его главных качеств. Последовательность и пунктуальность. Каждое утро он поднимается на лифте на четвертый этаж в свой кабинет и каждое утро он сталкивается с Альфредом, который тоже последователен и пунктуален. В конечном итоге пунктуальные люди всегда сталкиваются с такими же пунктуальными людьми. Только благодаря опаздывающим баланс в мире меняется, и жизнь становится прекрасной. Так Сарра объяснила учителю немецкого языка во втором классе. «Хватает же вам наглости, мадемуазель», – сказал тот, прежде чем разрешить ей сесть. Станислас думает об этом, приветствуя Альфреда, который приветствует его в ответ. Альфред спит со специальной накладкой для зубов, потому что у него стресс от работы и он во сне скрипит зубами. Станислас знает множество мелких незначительных деталей об этом человеке, с которым он вовсе не знаком близко, а всего лишь проводит тридцать секунд в лифте каждое утро. Но сегодня между последовательностью и пунктуальностью втиснулась рука, которая придержала закрывающиеся двери. Рука принадлежит Лорану.

– Чувак, какого черта? Куда ты делся? Тебя совсем не видно. Это все из-за той девицы? Блин, что за дела… Привет, Альфред… Уже две недели прошло. Может, выпьем сегодня? Мне надо кучу всего тебе рассказать.

– В семь вечера, как обычно?

– Ага, – отвечает тот, удивляясь, что все оказалось так просто.

Двери открываются, но, прежде чем выйти, Лоран поворачивается к другу и добавляет:

– Не влюбляйся, Стан. Не делай этой глупости. Ну, давай, до вечера. Пока, Альфред.

Он выходит на третьем этаже, двери закрываются, и лифт продолжает свой путь наверх. Альфред чуть заметно наклоняется вперед, слегка покачивается и возвращается в исходную позицию. Он проделывает это несколько раз, прежде чем решается сказать то, что хотел сказать все это время.

– К счастью, любовь – это не выбор. Я вот никогда не умел принимать решений. И знаете, что я вам скажу? Влюбляются всегда вопреки желанию.

Двери вновь открываются, и седой приземистый Альфред выходит из лифта.

Станислас не особенно любит свою работу, но в то же время ему нравится, что температура в офисе всегда держится на уровне двадцати двух градусов. Такая жизнь, когда не надо потеть летом и дрожать от холода зимой, ему подходит. Но сегодня утром, сидя перед компьютером, он задается вопросом, не был ли его тезка более успешен, чем он. И вспоминает отца. Его отец работал водителем такси. Всю жизнь разные мужчины и женщины указывали ему место назначения, и он следовал по маршруту. Его голова представляла собой карту Дижона со знаками «Уступите дорогу» и «Стоп», с ограничениями скорости и тупиками. Он следовал инструкциям. Редкие случаи проявления им инициативы сводились к поиску объездного пути, если на дороге велись ремонтные работы.

Возвращаясь вечером домой, отец целый час мыл свой автомобиль – серый «Мерседес», занимавший все место в гараже. Он бережно водил замшей по кузову, и его движения казались почти гармоничными. Закончив мыть, он накрывал машину большим одеялом, выключал свет, и Станислас мог поклясться, что слышал, как он однажды пробормотал «спокойной ночи».

Больше всего Давид боялся, что у него украдут эмблему – трехконечную звезду, которая красовалась на капоте. Станислас видел, как отец бледнел каждый раз, когда видел на улице изувеченный «Мерседес».

Это была его машина. Станисласу нельзя было даже прикасаться к ней, и единственный раз, когда ему позволили забраться внутрь, был первый день занятий в шестом классе школы. Отец думал, что порадует его. Но на деле это на несколько месяцев обеспечило Станисласу репутацию «папенькиного сынка», которого возят в школу на такси. Можно было бы посчитать забавным то, что так дразнили именно его, чей отец предпочитал укутывать машину, а не своего мальчика. Но тогда ему было не особо смешно.

А потом в его жизнь ворвалась Сарра, и в первом классе[15] он начал прогуливать уроки. Он сам писал в дневнике оправдания: визиты к врачам, шахматный турнир в Маконе, смерть одного дедушки, потом другого. Росчерком пера он уничтожал свою родню и подделывал подпись отца, к которой в итоге так привык, что оставил себе. До сих пор у него та же подпись. Буква «г», не заглавная, за которой тянется вереница неразборчивых закорючек.

Станислас думает об этом сегодня утром, подписывая документ, который передает в другой отдел, даже не прочитав. О своей подписи, которая на самом деле подпись его отца. Он задается вопросом, можно ли еще изменить ее, почти в сорок лет. А потом задается вопросом, прекратит ли он когда-нибудь повторять эти четыре слова в каждой своей фразе, словно и правда существует «до» и «после».

«Почти в сорок лет».

⁂

Станислас встречает Лорана после работы. Вот уже несколько недель он не заходил в этот бар, их бар. Он понимает это по сильному запаху алкоголя, пота и арахиса, которого он обычно не замечает и который сегодня бьет ему в нос. Лоран широко разводит руки, и Станислас думает, что это уже перебор. Он хочет нагнуться, чтобы завязать шнурки, но у него их нет. Приходиться обниматься.

– Рад тебя видеть, старина. Давай садись, я принесу пива.

Через пару минут Лоран возвращается с полными руками, улыбаясь левым уголком губ, демонстрируя результаты тренировки своей рабочей стороны. Очевидно, левой.

– Знаешь, с женщинами нужно быть осторожным. Им нельзя доверять полностью. Ну, не всем, да. Но большинству. Кроме того, почему у нее так много времени на тебя? У нее что, нет парня? Нет семьи? И друзей тоже? Как-то подозрительно.

Станислас открывает рот, чтобы ответить, но не издает ни звука. Он и сам себе не может ответить на эти вопросы.

– Чем она занималась все эти годы? Где она была? Ты знаешь, где она живет?

– Нет.

– Ты хотя бы уверен, что она преподает в университете?

– Я… я… ну, просто…

– Понятно, – прерывает его Лоран. – В конце концов, ты большой мальчик. Но я тебя предупредил.

– Как дела у Валери?

Лоран заходится в приступе кашля. Они редко говорят на эту тему. Его брак, его семейная жизнь. Иногда Станисласа приглашают в гости, и тогда звенят бокалы, льется смех, но разговоры остаются поверхностными.

– Нормально, – отвечает он, совладав наконец с собой.

– Тем лучше.

Лорану не нравится этот разговор. Он делает глоток пива, гадая, во что играет его друг, но ничего не говорит.

– Тебя когда-нибудь мучают вопросы, Лоран?

– Конечно, – отвечает Лоран, пожимая плечами.

– Какие?

– Ну, разные. Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

– Какой последний вопрос ты задавал себе?

– Последний?..

– Да.

– Постой, надо подумать, у меня уйма всяких вопросов, вопреки тому, что ты, кажется, обо мне думаешь. Например, почему мой лучший друг, нормальный мужик, разумный, втюривается вдруг в странную девицу, взявшуюся из ниоткуда? Знаешь, типы вроде меня умеют распознавать проблемы. Должен же быть какой-то смысл в том, чтобы создавать их себе в таком количестве. Так что да, я задаю себе вопрос, почему этот мой друг просто не обновит свой профиль в приложении для знакомств, хотя прекрасно знает, что с его физиономией ангела ему достаточно одного фото, чтобы убедить команду футбольных фанаток связать ему свитер на Рождество. Но поскольку в голове у меня много вопросов, признаюсь, что я также спрашиваю себя, не оказался ли он прав, решив не заводить семью, в отличие от меня, который, как говорится, следовал порядку вещей. Женитьба в двадцать пять, сразу вслед за этим покупка дома, а затем, конечно же, дети, чтобы в конце концов хотеть только одного – все бросить и смыться. Поэтому, когда мне надоедает просматривать авиабилеты на другой конец света, я иду тягать железо в захудалом спортзале, где сильнее пахнет депресняком, чем пóтом. А затем отправляюсь пить с разными девушками в убогих барах в Боне или Безансоне. Сорок пять минут в машине ради самообмана, что я не сдохну вот таким. Я уже мертв. Но в итоге, знаешь ли, я всегда сажаю девушку в такси, захлопываю дверь и смотрю, как она уезжает домой, а мои джинсы вот-вот лопнут. Я сволочь, но сволочь с принципами. На следующий день мы с тобой встречаемся здесь, и я вешаю тебе лапшу на уши. Свои фантазии или фрустрации – не знаю, как это назвать. Я рассказываю тебе о том, что хотел бы сделать, но не делаю, потому что знаю, что рано или поздно мурашки по телу превращаются в кабачковую запеканку перед телевизором по вторникам. Ты веришь в это, и меня это устраивает, потому что если ты думаешь, что это правда, то, возможно, это немного так и есть. И от этого мне становится легче. Вот какие вопросы я задаю себе, Стан. Но если хочешь, я могу сказать, что последний вопрос, который пришел мне на ум, был таков: в каком возрасте карлики начинают считаться карликами? Тогда ты сможешь и дальше думать, что твой друг на самом деле идиот, и останешься в Дижоне со мной. Потому что, если ты слиняешь, это будет уже совсем другая фигня. Я просто сожгу этот чертов спортзал.

30

1992–1993

Однажды вечером после школы Сарра зашла в парикмахерскую Синтии. «Я ищу Станисласа», – и Синтия указала ей кресло, в котором та могла подождать: «Он скоро должен быть. Пошел за чековыми рулонами для кассового аппарата».

И Сарра стала терпеливо ждать, она, обычно такая нетерпеливая. Сидя в кресле из кожзама, она наблюдала за быстрыми, точными движениями женщины, которая носила креольские серьги и сабо с золотистыми заклепками. За мельканием ножниц в каштановых волосах другой женщины, которая без малейшей опаски сидела, прикрыв глаза. Сарра никогда не ходила к парикмахеру, ее стригла мама над розовой раковиной в их квартире. После этого Сарра некоторое время ходила с пучком на самой макушке, пока изъяны стрижки не терялись в общей массе волос.

Женщина с закрытыми глазами начинает рассказывать о своей жизни, об отношениях, о работе. Синтия слушает, время от времени вставляет пару слов. Сарра начинает считать, сколько предложений успевает произнести клиентка между фразами парикмахера. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Она думает о каденции в хореографии. Разговор ведется в восьмидольном ритме, своего рода вальс. Иногда Синтия бросает на нее взгляд искоса, а потом смотрит на часы. Сарра уже давно сбилась со счета, когда клиентка встает, смотрит на свое отражение в зеркале, поворачивается левой стороной, потом правой, слегка отступает назад и улыбается. Она направляется к кассе, расплачивается и уходит.

– Когда я была маленькой, я хотела стать парикмахером, чтобы делать прическу Дороти[16]. А вы всегда хотели этим заниматься? – спрашивает Сарра.

Синтия улыбается.

– Я хотела делать прическу Далиде[17].

Она убирает ножницы в футляр и продолжает:

– Когда я только начинала, я участвовала в престижном конкурсе парикмахеров. Там было больше трехсот участников. Мне только исполнилось восемнадцать лет, и я победила. Но я не хотела жить в Париже, вот и все. И я ни о чем не жалею. Я парикмахер, потому что мне нравится слушать женские разговоры. Сегодня у меня есть мой салон, мои клиенты, новые и старые. И те, кто заходит случайно. Когда приходит клиентка, я всегда предлагаю ей что-нибудь выпить. Есть те, кто пьет кофе крепкий, без сахара. У этих нет времени. Они знают, чего хотят. А вот у тех, кто просит разбавленный кофе с сахаром, – все наоборот. Они сомневаются, хотят перемен, но так и не решаются на них.

– Думаете, все так просто? – спросила Сарра, искренне желая узнать ответ.

Синтия улыбнулась.

– Никогда нельзя знать о людях все. Но я думаю, что некоторые вещи можно угадать.

В это время появился Станислас. Он положил чековые рулоны возле кассы и кивнул Сарре на выход.

– У вас близкие отношения с матерью? – спросила она, когда они вышли наружу.

– Ну, в общем, да. Я бы сказал, по сравнению с отцом – даже очень.

– С отцами со всеми так. Мы с моим настолько далеки, что я его даже никогда не видела.

– А…

– Так даже лучше. Воображение никогда не приводит к разочарованию.

Станислас думает о своем отце, которого он видит слишком часто, чтобы воображать что-либо, но ничего не говорит. Он продолжает идти рядом с этой девушкой, не зная, куда они идут. Ему интересно, зачем она пришла, и, словно прочитав его мысли, Сарра продолжила:

– Можешь помочь мне с разучиванием роли?

– Конечно. Как называется пьеса?

– «Игра любви и случая»[18].

Она протягивает ему стопку листов, сколотых скрепкой, и в ту же секунду начинает:

– Однажды ты повезешь меня посмотреть на море.

Он хмурится, листает страницы, ищет реплику, которую она только что произнесла, но не находит:.

– Постой, я не могу найти.

– Это не из текста, – говорит она.

Он поднимает глаза, и Сарра продолжает:

– Я бы хотела, чтобы ты свозил меня на море.

Он немного озадачен ее просьбой, но, не задумываясь, сразу же отвечает:

– Я обещаю, однажды мы поедем на море.

31

2015

Она сказала: «Мы должны сходить туда», и они пошли.

Она ждала его перед воротами, закутанная в рыже-коричневую шубу из искусственного меха, которая, по ее мнению, была выполнена в сдержанных тонах. Она пришла первой, и они оба это отметили, хотя ни она, ни он ничего не сказали. Вместо этого она сказала: «Мы не делаем ничего дурного», и они оба знали, что так говорят только тогда, когда это не совсем правда. Они не делали ничего дурного, но и нейтральным это назвать было сложно.

Она направилась по дорожке из мелкого гравия, и он, не говоря ни слова, последовал за ней. Они прошли рядом несколько метров.

– Дай угадаю.

– Что?

– Ты обожаешь кладбища.

Она немного надулась и ответила, что, по крайней мере, они гораздо веселее, чем дискотеки.

– Ты шутишь?

– Здесь больше нет страданий.

– А на дискотеках есть, да?

– Во всех веселых местах намного больше страдания, чем где бы то ни было. Если ты несчастлив в супермаркете, ты не начинаешь подвергать сомнению всю свою жизнь. Ладно, ты несчастлив, но ты все равно кладешь банку горошка в тележку и отправляешься к отделу с макаронами. Несчастье среди танцующих людей – это совсем другое дело…

– Просто по-другому… – попытался он возразить.

– Здесь, по крайней мере, все мертвы. Бедные, богатые, красивые, уродливые, те, кто преуспел в жизни, и те, кто потерпел неудачу. Даже тем, у кого большие и красивые могилы, ничуть не лучше, чем остальным. Наконец-то полное равенство. В отличие от рождения. Погоди, нам, кажется, направо.

– Откуда ты знаешь?

– Спросила у сторожа. Мы же не собираемся бродить здесь часами.

Они прошли еще несколько метров, возле крана с водой снова повернули направо и оказались перед идеально гладким гранитным надгробием. Станисласа охватило легкое волнение, когда он увидел имя на камне.

– Жаль, что никто до сих пор не решился использовать цвет, – сказала она. – Этот серый немного однообразен.

Сарра приседает, смахивает сухие листья, упавшие на плиту, и кладет в центре прямоугольника венок из живых цветов. На венке лента с надписью: «Нашему другу».

– Мне нравится этот парень. Уверена, мы бы с ним поладили.

Она выпрямляется и становится рядом со Станисласом, сложив вместе ладони.

– Что ты делаешь?

– Молюсь. И спрашиваю его, не сердится ли он за то, что мы суем нос в его жизнь.

Легкая улыбка тронула лицо Станисласа.

– И что он говорит?

– Не знаю, ты нас прервал, – сказала она, сердито сверкнув глазами.

– А, прости. Ну, я думаю…

– Все в порядке, – продолжает она после нескольких секунд молчания.

Она садится на гранитную плиту и начинает рыться в своей сумке, достает оттуда керамическую кружку и ставит ее рядом с венком.

– Постой, это то, о чем я думаю?

– Я хотела, чтобы он знал, что не умер дураком.

Станислас раскрывает рот, но не издает ни звука. Вместо этого к его горлу подкатывает ком. Вокруг, куда ни глянь, ровные ряды могил. Он знает, что где-то на этом кладбище находится семейный склеп и в нем есть табличка, на которой тоже написаны его имя и фамилия. Но под ними только одна дата. Первый и последний день жизни слились воедино. Он знает, что его мать время от времени ходит туда. Может быть, даже чаще, чем он думает. Сам он почти никогда там не бывает.

– Какую эпитафию ты бы себе написал?

Сарра выводит его из задумчивости, и Станислас улыбается.

– Что? – спрашивает она.

– Ты понимаешь, что последние две недели мы только и говорим что о смерти?

– Мы говорим о смерти, потому что это самая малоповторяющаяся вещь в жизни, – отвечает она. – А эпитафия – просто краткое описание. Резюме длинного произведения.

– Ну и какая была бы у тебя?

– «Сарра Герель: выигрывала, проигрывала, играла снова и снова».

– На надгробии?

– Да.

Он долго смотрит на нее, словно пытаясь о чем-то догадаться.

– Если много играть, то никогда не проигрываешь, – заключает она. – Ну что, пошли?

Они идут по кладбищенским аллеям в сторону выхода. Назад, в мир живых.

– Я думаю, что для того, чтобы полюбить жизнь, чтобы полюбить ее еще больше, нужно умереть, по крайней мере один раз.

Он не знает почему, но при этих словах по его спине пробежала дрожь. Он мог бы поклясться, что Сарра говорит о себе, о своем собственном опыте. Он мог бы с уверенностью утверждать, что она говорит о том, что уже умерла.

По крайней мере один раз.

32

1992–1993

Вечеринка проходит в банкетном зале на территории кемпинга, принадлежащего родителям Флорана. Преимущество второгодников – первыми праздновать свое восемнадцатилетие. Он пригласил практически весь лицей, не заботясь о том, сколько придет наверняка. Это не имеет большого значения, поскольку каждый должен принести свою бутылку спиртного. Чем больше людей, тем больше выпивки.

Сейчас зима, и кемпинг закрыт, поэтому для тех, кто не сможет уехать домой, предлагаются домики для ночевки. Мать Флорана точно не знает, почему согласилась на это, она только закрывает глаза и глубоко вздыхает: в конце концов, у нее всего один сын, и ему лишь один раз исполнится восемнадцать лет. Тем не менее его предупредили: в следующем году ему лучше сдать выпускные экзамены с первого раза.

Вечеринка началась всего час назад, когда в зале появляется Станислас. Громкость динамиков на пределе, и половина людей, мимо которых он проходит, уже мертвецки пьяны. Станислас сразу думает о рейве, хотя он не имеет ни малейшего представления о том, что это такое. Во всяком случае, он так себе это представляет, и ему интересно, не является ли вся жизнь в шестнадцать лет всего лишь нашим представлением о ней.

Сарры еще нет. Он разговаривает с Мелоди, которая смотрит на него по-другому последние несколько месяцев. Может, потому, что он прибавил в росте пять сантиметров, или потому, что его обошли стороной гормональные бедствия переходного возраста, или потому, что мать не позволила ему опасные опыты с пушком на месте будущих усов. Возможно, еще и потому, что, по слухам, у него отношения с Саррой. Станислас тоже смотрит на Мелоди по-другому: большую часть времени он ее даже не видит. Он все равно отвечает на ее вопросы, потому что у него нет причин не отвечать.

А потом появляется Сарра. Она замечает его первой, но впоследствии станет отрицать это. Она тут же возненавидит себя, но иногда чувства просто захлестывают ее. Она думала, что любовь – это нечто прекрасное, а теперь понимает, что любовь – это что-то очень тяжелое, что меняет ее реакции и лишает сил. И еще она мысленно запирает Мелоди в каменной башне на вершине горы в Казахстане.

Она наливает стакан кокосового ликера, добавляет в него ананасовый сок и выпивает эту смесь в три глотка. Когда она оборачивается, к ней подходит Станислас.

– Привет.

Каждая их встреча похожа на повторное взятие крепости. Они никогда не целуются, чтобы поздороваться или попрощаться. Они словно идут по краю, глаза их прикрыты стыдливостью, а дорога вымощена робостью. Их отношения не являются секретом, но никто не знает, что между ними происходит. После Германии, по правде говоря, ничего и не происходит.

– Привет.

Он сразу видит, что что-то не так, но решает не обращать внимания.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает он, указывая на ее пустой стакан.

– Давай.

Она выпивает второй стакан с той же скоростью, что и первый, а затем, не говоря ни слова, направляется в центр зала. Станислас не двигается с места. Он смотрит, как она танцует перед вертушкой Микаэля – старшеклассника-диджея, – словно его, Станисласа, не существует. Она поднимает руки, ее бедра раскачиваются слева направо. Внезапно она покидает танцпол и идет к нему. Станислас чувствует, как внутри него все замирает, но она проходит мимо, почти не взглянув на него. Она кладет свой свитер на стул и возвращается на танцпол. Ее волосы собраны в высокий конский хвост, оставляя открытой шею, и Станислас хотел бы смотреть куда-нибудь еще, но не может оторваться от этого изгиба. Просто не может. К ней подходит Венсан и предлагает выпить. Он начинает танцевать перед ней, его правая рука мягко касается ее плеча, откидывая локон. Станисласу не нравится, как он это делает. Он прекрасно знает, о чем думает Венсан. Он знает, потому что сам думает о том же. Венсан наклоняется ближе к ее шее, шепчет на ухо несколько слов, и Сарра позволяет ему это. Она продолжает танцевать, не отталкивает его. Микаэль запускает новую мелодию и погружает зал в полную темноту, а затем включает прожектор, который действует как вспышка. Станислас видит Сарру и Венсана одну секунду из двух. На вторую он впадает в панику.

Через минуту он успевает прочесть по губам Венсана: «Выйдем подышим?», и едва Сарра успела кивнуть, как они исчезают.

Станислас тоже направляется к выходу, но тут из ниоткуда выплывает Мелоди и хватает его за руку. Она подходит к нему, и ее тело оказывается всего в нескольких сантиметрах от его. Ее декольте вызывает у него опасения не меньше, чем ее намерения. Однако он подыгрывает ей, по крайней мере пока не заканчивается музыка. Но как только Микаэль нажимает на кнопку, запускающую дымовые шашки, и все погружаются в плотный туман, он пользуется возможностью улизнуть.

На улице он ищет Сарру. Не зная, куда идти, бродит между домиками и парковками для автодомов, пока не приходит на детскую площадку. Здесь он слышит голоса, доносящиеся с горки.

– Отстань, Венсан.

– Ты не можешь вот так всех динамить, сначала подогревать, а потом делать вид, что это не то, чего ты хотела…

– Да блин, что у вас, у парней, за бзик? Перестаньте думать, что каждое наше движение предназначено для вас.

– Успокойся, дорогуша, – говорит он, положив руку ей на плечо.

– Не надо говорить мне «успокойся».

Сарра резко вырывается и пытается уйти, но Венсан ловит ее за край майки, которая рвется.

– Ты совсем больной!

Сарра отталкивает его, но Венсан становится еще агрессивнее. Он хватает ее за горло и со всей силы бьет о горку. В ночи раздается металлический удар, и Станислас тут же появляется из темноты.

– Ага, вот и недоумок Стан, – говорит Венсан, отворачиваясь от Сарры.

Станислас приближается к Венсану, который не отступает ни на сантиметр. Их лица обращены друг к другу, они почти соприкасаются, но ни один из них не готов прекратить это нелепое бодание. Однако через долю секунды Станислас замечает у Венсана брешь. Удивление. Удивление при виде этой решимости, этой ярости, которых он от Стана не ожидал. Венсан уже собирается бросить все и уйти, но в последний миг поворачивается и с размаху бьет кулаком в лицо Станисласа. Его движения замедленны, вероятно, из-за алкоголя, потому что тот успевает отклониться в сторону и избежать удара. Инерция размаха, попавшего в пустоту, выводит Венсана из равновесия, и он едва успевает ухватиться за турникет. Станислас подходит к Сарре, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, но Венсан уже поднялся и бросился на него. Подчиняясь рефлексу, о котором он и не подозревал, Станислас делает шаг в сторону и с размаху наносит удар справа в челюсть противнику. Тот падает на землю. Станисласу кажется, что его кулак разлетелся от удара, но он стискивает зубы, стараясь не выдать боли. Венсан поднимается на ноги, слегка ошеломленный. И уязвленный тоже.

– Ты за это заплатишь, – говорит он, потирая щеку.

Но не двигается. Станислас смотрит, не моргая, его тело вытянуто в струну и переполнено адреналином. Он наготове. Венсан сплевывает на землю и уходит.

– Спасибо.

Станислас ничего не говорит. Они сидят на ступеньках, напротив зала, где продолжается вечеринка. Без каких-либо комментариев они наблюдают за тем, что происходит внутри, и за передвижениями тех, кто выходит на улицу подышать воздухом, выкурить сигарету или стошнить.

– Знаешь, Сарра… я… я всегда буду рядом, когда тебе будет нужно.

– Посмотрим.

Он собирается сказать что-то еще, но тут из зала выходит Мелоди. Она смотрит на него, потом на Сарру, потом снова на него и отводит глаза.

– Ты можешь идти, если хочешь, – говорит Сарра.

– Не говори глупостей. Мелоди – это вообще ни о чем.

– Перестань, Мелоди – это самое главное «о чем», для всего лицея.

– Не для меня.

– Ну конечно.

– Сарра…

– Что?

– Ты избегаешь меня после Германии.

– Это ты всем рассказываешь, что ты не влюблен.

– Я… это недоразумение.

– Я имею в виду, что, конечно, ты не влюблен, дело не в этом, – смущенно продолжает она. – Просто не обязательно заявлять об этом… По-моему, это унизительно.

Сарра резко выпрямляется, но Станислас не дает ей уйти. Он берет ее за руку и притягивает к себе. Другой рукой он проводит по ее волосам, по лицу и приближается к ее губам. От нее пахнет смесью сахара, фруктов и крепкого алкоголя.

– Вы, кажется, слишком много выпили сегодня, мадемуазель Герель, – говорит он, касаясь своими губами ее губ. – И вот что я вам скажу: вопреки расхожему мнению, немецкому языку иногда не хватает точности.

И он поцеловал ее.

Звук приближающихся шагов вернул их к действительности. Станислас взял ее за руку, и они без оглядки побежали в самый дальний конец кемпинга. Они выбрали домик, который стоял отдельно от других, и укрылись в нем. Сарра тут же поцеловала его, и, спотыкаясь на каждом шагу, они добрались до спальни, где рухнули на кровать. Станислас сказал, что она самая красивая девушка, которую он когда-либо видел, или, может быть, он изо всех сил подумал так. Он снял с нее майку и снова поцеловал. Он умирал от страха и в то же время был ужасающе самоуверен. Сарра была той землей, по которой он столько раз путешествовал в своих мечтах, и теперь ему казалось, что он знает каждый ее уголок, но все равно боится заблудиться. Каждое касание вызывало появление мурашек на ее нежной коже, каждое движение пробуждало заразительный жар. Они оба впервые вместе почувствовали желание близости. И не было ничего более естественного, чем их движения по отношению друг к другу.

Ночь продлилась до самого рассвета, и утром их юные тела выбросило на совсем незнакомый берег.

33

2015

Станислас стоял перед синей дверью одноэтажного дома, который немного походил на дом его родителей. Он уже не раз бывал здесь на ужинах, приготовление которых отнимало у Валери невероятное количество времени: говядина по-бургундски, бланкет из телятины, потофё. Блюда, которые должны были томиться на огне целую вечность, чтобы их можно было есть.

Коллега из банка, Мириам, которая находилась в процессе развода, рассказала ему о книге, написанной американским консультантом по вопросам брака. В ней перечислялись различные языки любви. Действия, которые невербально говорят «я люблю тебя», уточнила она, глядя на его непонимающее лицо. Станислас тут же подумал о Валери – что, если это ее способ выражать чувства? Вдруг ее любовь измеряется временем, потраченным на приготовление еды? С тех пор эта назойливая мысль не покидала его, и теперь, стоя перед синей дверью, Станислас беспокоился, что обнаружит на столе наскоро состряпанное блюдо. Киш или того хуже – раклет. Раклет будет означать, что дела совсем плохи, подумал он, когда дверь открылась.

Перед ним стоит Лоран, на нем фартук, но Станислас знает, что он ничего не готовил, разве что открыл бутылку вина.

– Рад тебя видеть, – говорит он, дружески кладя руку ему на плечо. – Не стой здесь, заходи. Валери приготовила буйабес.

Голос из кухни сообщает, что она подойдет через минуту, и Лоран ничего не говорит, но все его жесты означают: «Что ты хочешь, это же Валери, никто не может ее изменить». Стол уже накрыт, и Станислас сразу замечает, что на нем четыре тарелки.

– Дети у родителей Валери, – говорит Лоран. – Тебе налить вина? У меня есть роскошное шабли, с цветочными нотками, как раз то, что нужно, тебе понравится.

– Кто четвертый?

Мимолетная улыбка пробегает по губам Лорана, на его правой щеке появляется ямочка. Он собирается ответить, но в эту секунду раздается звонок в дверь.

– Увидишь, – говорит он, открывая дверь.

Станислас прекрасно знает, что именно увидит. Девушку, которую только что бросили, коллегу Валери или одну из ее подруг по танцевальному классу. Она будет слегка подкрашена, с легкими румянами или подводкой на глазах, чего обычно не делает, но сейчас пытается доказать себе, что теперь она другая женщина. Валери скажет ей: «Ты прекрасно выглядишь», но никто не выглядит прекрасно в субботний ноябрьский вечер, кроме тех, кому очень нужно это услышать. Она посмотрит на него, опустит глаза, а когда снова поднимет их, ее щеки немного порозовеют, но румяна здесь уже будут ни при чем. Станислас вежливо спросит ее, чем она занимается, и станет играть в утомительную игру светского общения из дружбы к Валери, а еще потому, что давно понял: молчание еще тягостнее, чем обмен банальностями. Ее будут звать Люси, Мари или Джессика. Она будет бояться гололеда, обожать лошадей, окажется, что она видела последний фильм Тарантино и побывала в Саграда Фамилия. Она будет любить Италию, закаты и запах дождя на летнем асфальте. Она будет ненавидеть сельдерей, пауков и расизм. Она будет слишком много работать, плохо спать в полнолуние и иметь свое мнение об астрологии, ни на секунду, конечно же, не веря в нее. Она скажет: «Ах, твоя мама была парикмахером в салоне "Синтия"» или даже: «Я тоже училась в лицее Моншапе», и все станут вспоминать имя учителя естествознания и выяснять год получения аттестата, только для того, чтобы понять, что нет, это никому ничего не говорит, должно быть, они вращались в разных компаниях. Они выйдут от Лорана и Валери вместе, потому что было бы странно поступить по-другому. Станислас проводит ее до машины, и они скажут друг другу: «Приятно было познакомиться», а затем: «Увидимся в следующий раз», и им придется обменяться телефонными номерами, чтобы быть последовательными. Она напишет первой, потому что ей грустно, что время бежит, и еще потому, что ей нечего терять. Он ответит, потому что у него нет причин не отвечать. Они встретятся в четверг вечером в баре тускло освещенного ресторана. Она закажет бокал сухого белого вина, потом второй. Третий они выпьют у нее дома. В конце концов, она была не так уж и голодна. У нее будут три родинки в ложбинке на пояснице, нежная кожа и горячее тело. Она будет ждать, что он напишет, но он так и не напишет. Лоран прокомментирует: «А ведь она была супер», и Станислас ничего не ответит, потому что молчание давит сильнее, чем обмен банальностями.

Лоран входит в столовую. Вместе с ним женщина лет сорока, одетая в элегантный плащ и лакированные полусапожки под серыми джинсами. Тонкая черная линия подчеркивает ее голубые глаза. Она явно недоумевает, что́ она здесь делает и почему согласилась на этот ужин. Но у нее нет времени размышлять об этом. Лоран объявляет:

– Это Ингрид, моя двоюродная сестра, она приехала в Дижон на…

– Конгресс ветеринаров.

– Да-да, именно. Ингрид, это Станислас, один из моих самых дорогих друзей.

⁂

Станислас никогда не рассматривал будущее как нечто, что должно произойти. Он не видел себя нигде ни через две недели, ни через десять лет. Поэтому, когда директор по кадрам задала ему этот вопрос на собеседовании, он просто не ответил.

– Месье Желен? Вы все еще здесь, со мной?

– Будущего не существует, – наконец сказал он, сам не понимая почему.

Директор по кадрам пришла в замешательство, она не могла понять, говорит ли этот ответ о гениальности или о глупости кандидата. Так и не решив этот вопрос, она предпочла нанять его на работу. Так он попал в банковский мир спустя две недели после получения диплома. Это было почти двадцать лет назад.

Свою первую неделю в банке Станислас провел за агентской стойкой. Он изучал программное обеспечение и знакомился с основными операциями. Одной из первых его клиенток стала пожилая дама, которая пришла зарегистрировать банковские реквизиты владельца квартиры для ежемесячной оплаты аренды. Станислас взялся за эту операцию и скрупулезно заполнил двадцать семь цифр счета. После чего подтвердил введенные данные.

Через два месяца она вернулась и пожаловалась, что хозяин грозится выселить ее из-за того, что она не платит за квартиру. Деньги с ее счета при этом регулярно списывались. Станислас быстро понял свою ошибку. Его палец съехал с клавиши шесть на клавишу семь, и деньги женщины отправились на счет неизвестного, который предпочел не объявляться. Станисласу хватило одного телефонного звонка, чтобы понять, что этот человек не обязан возвращать деньги, и еще одного – чтобы понять, что тот об этом прекрасно осведомлен.

Станислас ошибся, и виноват в этом был только он один. Поскольку он все еще был на испытательном сроке, все шло к тому, что он потеряет работу. Он поделился бедой с коллегой, которого едва знал, но с которым в тот день оказался за одним столом: Лоран проработал в банке больше года и уже успел хорошо зарекомендовать себя. Именно так он и сказал Станисласу.

– Я хочу сказать, что в отличие от тебя я ничем не рискую. Конечно, будет небольшой скандал, но у меня хорошие показатели, и они не станут от меня избавляться. Поэтому я собираюсь сказать им, что это моя вина. Что я проходил мимо, решил помочь новичку и неправильно продиктовал тебе цифры.

– И с какой стати тебе это делать?

– Честно говоря, не знаю, – ответил тот, откинувшись в кресле.

Он сделал большой глоток воды, долго смотрел на Станисласа, затем добавил:

– Мне кажется, ты из тех, кто заслуживает второго шанса.

Лоран сдержал слово, он пошел к руководству и взял вину на себя. В результате все утряслось без особых последствий. Но в конце года его премия была урезана на сумму двухмесячной арендной платы мадам Ренуар, с точностью до сантима. С этого дня Лоран в шутку стал называть Станисласа своим самым дорогим другом. Но в глубине души Лоран знал, что на самом деле тот для него нечто гораздо большее.

⁂

– Я люблю сквозняки.

Станислас поднял глаза от своей тарелки. Он был заинтригован этой женщиной, сидящей напротив него, высокой стройной блондинкой, чье имя вызывало воспоминания об австрийских лугах. Его зацепила фраза, которую она только что произнесла. Погруженный в свои мысли, он не следил за разговором и понятия не имел о контексте. Он не понимал, была ли это метафора или речь на самом деле шла о том, что эта женщина открывала окна в своем доме и сидела, подтянув колени к груди, в ожидании простуды. Он не решился спросить, и разговор продолжился в совершенно нормальном русле.

Потому что Ингрид была совершенно нормальной. Она держала столовые приборы так, как это принято в обществе, и ее движения казались ему изящными. Она улыбалась, когда говорила, и говорила, когда улыбалась. Она соглашалась, когда ей предлагали подлить вина, которое она находила восхитительным, говорила «с удовольствием», а не просто «да», кивала, когда слушала, и искренне смеялась над шутками, даже не самыми смешными. Она задавала вопросы, выслушивала ответы и имела обоснованное мнение по самым разным вопросам. В ней идеально сочетались сомнения и уверенность, была та самая золотая середина, края которой никто никогда не определял. Она не говорила, что любит смотреть на луну, как будто она единственная в мире, кому это нравится.

Она рассказала о своем детстве, проведенном в деревне в окружении животных, и о работе, которой хотела заниматься с ранних лет. Она хотела бы их избавить от избитой истории о том, как потеря домашнего питомца определила ее жизнь, но ей приходится признать, что смерть кролика в ее пять лет сыграла решающую роль в выборе профессии. Когда становишься взрослым, трудно не попытаться любой ценой залечить детские травмы, добавила она с легким смешком, которым прикрывала смущение.

Станислас, возможно, на полсекунды потерялся в ее глазах и увидел в них нечто, чему не мог дать определения, но что его почему-то обеспокоило. Он поднялся с кресла и предложил Ингрид выйти в сад и выкурить по сигарете.

– Я не…

– Пока Лоран готовит кофе, – добавил он.

– Хорошо. Я только возьму пальто.

Они вышли на террасу, и он протянул ей пачку жевательной резинки, признавшись, что тоже не курит. Ему нужен был свежий воздух, но теперь, когда они оказались на улице, он пожалел о своей затее. Он не знал, что сказать Ингрид, и она, несомненно, это почувствовала, потому и заговорила первая.

– Я уже в третий раз за неполные два месяца оказываюсь на подобном званом ужине, – призналась она с полуулыбкой. – Не понимаю, почему людей так волнует чужое безбрачие.

– Они пытаются таким образом справиться с собственными тревогами.

– Наверняка. Тем не менее я трачу больше времени на поиски алиби, чем на поиски мужчины. Бывали случаи, когда я притворялась, будто у меня кто-то есть, просто чтобы меня оставили в покое. Но долго так тянуться не может. Воображение не самая сильная моя сторона.

Ингрид была привлекательной женщиной, она соответствовала стандартам красоты, которые можно увидеть в журналах или на рекламных плакатах. Ужин был приятным. Даже интересным. Станислас узнал, что Луна вращается вокруг Земли с той же скоростью, с какой она вращается вокруг своей оси. Поэтому с Земли всегда видна одна и та же ее сторона. И одна и та же сторона всегда скрыта. Он не знал почему, но эта информация его обеспокоила. Он подумал, что если мы всегда ведем себя с близкими одинаково, то какую-то их сторону всегда упускаем. Он посмотрел на Лорана, потом на Валери и спросил себя, какова же невидимая сторона тех, кто вращается вокруг него. Он подумал о Сарре.

– Но в кои-то веки я провела прекрасный вечер, – сказала Ингрид, глядя в глаза Станисласу.

– Я тоже, – ответил он.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, а затем стеклянная дверь распахнулась, и из нее высунулась голова Лорана, чтобы объявить, что десерт уже ждет. Вечер затянулся допоздна, и Станислас чувствовал себя прекрасно.

Единственное, что ему казалось невыносимым, – это делать вид, будто он не замечает довольных взглядов, которые Лоран бросал на Валери. Он был уверен, что нашел ту, которая идеально подходит Станисласу. И это, несомненно, было правдой.

Но все же было кое-что еще. Сущая мелочь.

Дважды за вечер Станислас назвал Ингрид Саррой.

34

– Ну что? Как она тебе?

– Кто?

– Перестань. Ты прекрасно знаешь кто. Ингрид.

– Ах да, она приятная.

– Приятная? И это все? Ты смеешься?

– Ну, она красивая женщина.

– Стан, это не женщина, а золото. И я говорю так не только потому, что она моя кузина, потому что, строго говоря, она мне даже не кузина. Но неважно. Она красивая, веселая, умная. А ты знал, что она считает все подряд, как ты?

– Как это?

– Да ладно, не валяй дурака. Когда ты заявляешься куда-то, ты начинаешь считать все, что попадается тебе на глаза. Стан… сколько уже?.. Двадцать лет как мы дружим? Думаешь, я не знаю тебя наизусть? Думаешь, я не знаю, что в ресторане ты всегда занимаешь место напротив выхода? Что ты всегда чихаешь два раза кряду, а третий раз у тебя не получается? Что когда ты берешь в руки какой-нибудь предмет, ты всегда пытаешься прикинуть, сколько он весит? Что ты ненавидишь бананы, но можешь убить за хороший сыр? Что ты не веришь в Бога, но, когда дела идут неважно, ты идешь в церковь и садишься там в последнем ряду? Что, выбирая книгу, ты всегда просматриваешь седьмую страницу? И что, кстати, у тебя есть пунктик по поводу этой цифры, семерки, но ты никогда не объяснишь мне это, потому что помимо всего того, что я только что сказал, ты парень, полный секретов и недосказанностей. И знать тебя – это скорее тебя угадывать.

Станислас отвернул голову к окну. По ту сторону стекла, на противоположном тротуаре, мужчина и женщина обнимались так, словно не виделись много лет.

– Вот видишь, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. И я говорю тебе, что эта баба просто создана для тебя.

Лоран улыбнулся.

– Что? Почему ты улыбаешься?

– Ну, например, я знаю, что ты ненавидишь слово «баба».

– Естественно, это не слово, а звук.

Станислас все рассматривал пару, пытаясь угадать их отношения. Поскольку он знал только созерцательную любовь, он полагал, что демонстративная любовь бывает только в начале историй. В конце концов, его мать всегда смотрела на его отца, как люди смотрят на море. Море без ветра.

– Ты все еще встречаешься с той девушкой? – спрашивает Лоран.

– С Саррой?

– Да.

– Да.

– Ты узнал о ней что-нибудь?

– Да.

– И?

Станислас сделал вид, что удивлен временем на своих часах. Прежде чем он успел произнести хоть слово, Лоран перехватил инициативу.

– Только не начинай пудрить мне мозги. Я только что сказал тебе, что знаю тебя наизусть, и ты пытаешься сыграть со мной такую штуку?

– Ко мне должен прийти мастер, котел что-то барахлит.

– Поверить не могу, – сказал Лоран, вскидывая руки к небу.

Но Станислас уже собрал вещи и, не оглядываясь, ушел.

35

1992–1993

После уроков Сарра и Станислас иногда, чтобы побыть вместе, гуляли в одном из городских парков, но недолго, их обоих ждали к ужину.

– Я люблю сидеть перед каруселями, – сказала однажды Сарра. – Особенно перед этой. Если присмотреться, то можно увидеть, что каждая фигура в виде транспортного средства на ней взята из какой-нибудь книги Жюля Верна.

Прозвенел колокольчик, и карусель завертелась.

– Вон, смотри: воздушный шар, подводная лодка, а еще самолет, ракета и старый трамвай. Еще есть лев из африканской саванны и сибирский тигр. Ну и, конечно, лошади, но этого я уже не понимаю. Когда можно прокатиться на воздушном шаре или на ракете… Ну, допустим, кто-то очень любит животных… но как можно выбрать пони, когда есть лев? И, опять же, это еще куда ни шло. Иногда бывают карусели вообще с велосипедами… О чем думают родители, чей ребенок на карусели выбирает велосипед? Я, во всяком случае, знаю, что бы я сказала. Ребенок, который садится на велосипед, когда может сесть в самолет… – честно говоря, что его ждет в жизни? Меня это просто выводит из себя, я ищу хоть какого-то объяснения. Раньше я искала им оправдания, но теперь они наводят на меня такую тоску… Поэтому, когда я вижу ребенка, залезающего на велосипед, я просто ухожу. Я сдерживаюсь, чтобы не подойти к нему и не сказать, что, если он будет продолжать в том же духе, он угробит свою жизнь наилучшим способом. Но я не их мать и не могу спасти их всех. На этой карусели, по крайней мере, даже если ребенок не хочет прилагать усилий и садится на лошадь, можно представить себе, что это дикий жеребец, а ребенок – самый уважаемый ковбой Дикого Запада.

Станислас улыбнулся.

– Нельзя судить о ребенке по тому, что он выбирает на карусели. Ты ничего не знаешь о нем и о его прошлом. Нужно дать ему второй шанс.

Она долго смотрела на него, затем пожала плечами.

– Что?

– Моя мать ушла от отца, пьяницы и жестокого типа, с которым она познакомилась на вечеринке. На вечеринке, куда она пошла с подругой. Он был высокий, уверенный в себе, сильный. По крайней мере, таким она его видела. На самом деле он был просто парнем, который пять раз в неделю тягал железо в убогих спортзалах. Они пробыли вместе четыре года, пока однажды ей это не надоело и она ушла от него. Но друзья отца умоляли ее дать ему второй шанс. Моя мать уступила и вернулась к человеку, с которым у нее не было ничего общего.

Она немного помолчала и продолжила:

– Он ушел за три недели до моего рождения.

Станислас ничего не говорит, он смотрит на пустую карусель перед ними.

– Так что, видишь ли, у меня довольно неоднозначное мнение по поводу второго шанса. Но в глубине души – да, должна признаться, что все-таки верю в него, – добавила Сарра перед тем, как исчезнуть из его поля зрения.

– До завтра, – бросила она, махнув рукой.

И, не оборачиваясь, ушла.

36

2015

В обеденный перерыв Станислас отправился в университет. Кампус большой, но он все равно боится столкнуться с Саррой, которой не сможет объяснить, что он здесь делает. Он просто хочет увидеть ее, понаблюдать за ней, понять ее. Хочет избавиться от сомнений, которые Лоран посеял в нем. От этих семян, которые прорастают в его голове, как сорняки, и от которых он никак не может отделаться. Он должен проверить, но при этом его не должны увидеть. «Мы становимся самими собой, только оказавшись на некотором расстоянии от ожиданий других», – сказала ему однажды мать, записавшаяся на уроки танцев за тридцать километров от дома.

Станислас натянул шапку, поднял повыше воротник пальто, потом посмотрел на себя в зеркало и пришел к выводу, что он ни на что не похож.

Здание «Б», в котором располагается секретариат, находится, как и раньше, в самом центре кампуса, и Станислас думает, что ничего не меняется. Особенно администрация. Он подходит к большому стеклянному окну, за которым сидит женщина с фломастером в руке. Она держит его так, словно он ей очень дорог, и Станислас думает, что, возможно, ее судьба как-то связана с этим фломастером.

– Чем могу помочь?

– Я ищу Сарру Герель.

– Герель… ах да, новенькая! Она не работает ни в четверг, ни в пятницу.

– Да? Вы уверены? – спрашивает он, испытывая одновременно облегчение и смущение от того, что ему так легко удалось проверить, не обманывает ли его Сарра.

– Да, вполне. Если только она не превратилась в пятидесятилетнего мужчину в рубашке с короткими рукавами. В таком случае она в большом амфитеатре. Вон там.

Станислас смотрит на Сабину Секретариат, как указано на ее бейджике, на ее большие квадратные очки, овальное лицо и на широкий угол ее улыбки. Она похожа на урок математики.

– Удобно иметь фамилию Секретариат, когда ты там работаешь.

Сабина приподнимает бровь.

– Это что, шутка такая? – спрашивает она.

– Да.

– Ясно.

Станислас откашливается.

– У меня… у меня ее ключи, то есть ключи мадам Герель, которые она забыла в приемной у врача. Мы с ней перебросились несколькими словами, из чего я понял, что она работает здесь. Полагаю, сейчас она томится перед своей дверью и не может попасть внутрь. Не могли бы вы дать мне ее адрес, будьте так любезны?

Сабина и ее фломастер сомневаются.

– Я, конечно, могу оставить их здесь, но вы сказали, что она не работает до понедельника…

Сабина глубоко вздыхает и поворачивается к своему компьютеру.

– Ладно… Сарра Герель, – говорит она, постукивая по клавиатуре.

Лицо Сабины приближается к экрану. Еще немного, и Станислас сможет увидеть ответ на свой вопрос в отражении очков.

– Хорошо, у вас есть чем записать?

⁂

Он не знаком с этим кварталом. Конечно, он бывал здесь раньше, как и на всех остальных улицах этого города, по которому бродил с тех пор, как научился ходить. Но до сегодняшнего дня Станислас никогда не заглядывал в эту часть Дижона специально. Он, как турист, разглядывает здания, представляющие собой помесь старого камня и современных материалов, и обнаруживает несколько магазинчиков, которые обосновались здесь, вдали от центра города. Вот рядом с пиццерией вывеска автошколы, а по соседству кабинет рефлексотерапевта. Сарра живет в доме номер девятнадцать. Это небольшое обветшалое здание в три этажа, на каждом из которых есть балкон и оранжево-коричневый полосатый навес. Оно напоминает дома шестидесятых в небольших городках на берегу моря, но без курортного шарма. Выглядит одновременно и весело, и грустно.

Станислас поднимается на три ступеньки к домофону и обнаруживает шесть кнопок, но только пять имен. Имени Сарры нет. Он уже собирается нажать на кнопку без имени, но тут зажигается свет в вестибюле, и за стеклянной дверью появляется женщина. Она поправляет сумку на плече и торопливо идет к выходу. Рывком она распахивает дверь, едва не задев Станисласа. Он окликает ее, когда она уже спускается по ступенькам.

– Простите, к Сарре Герель – это на какой этаж?

– На третий! – бросает она, даже не потрудившись обернуться.

Станислас направляется к лестнице, поднимается по тридцати двум ступенькам на третий этаж и оказывается перед двумя дверями. Одна справа, другая слева, совершенно одинаковые, без имени на звонках. «Шанс один к двум», – думает он, когда срабатывает таймер и гаснет свет, погружая его в темноту. Он роется в карманах и достает телефон, надеясь, что свет поможет ему найти какую-нибудь подсказку. Он замечает коврик перед дверью справа и задумывается: стала бы Сарра класть коврик перед дверью? К собственному удивлению, у него есть очень твердое мнение на этот счет. Он уверен, что Сарра живет за дверью слева и что она ненавидит вытирать ноги. А еще больше она ненавидит покупать что-нибудь, чтобы потом вытирать об это ноги.

Он звонит в дверь, не представляя, что скажет и как объяснит свое появление, но звонит.

Дверь открылась, и в луче света появилась Сарра. Станислас тут же вспомнил список вещей, которые Лоран знал о нем, потому что в глазах Сарры он увидел все, что знал о ней. Ее удивление при виде его, ее смущение, скрытое за широкой улыбкой. Говорят, правда кроется в деталях. Но и ложь тоже. В этих мелочах, которые мы не замечаем или которые скрываем. Потому что, когда Сарра улыбается, Станислас уже знает. Он знает, что за дверью, которую она слегка тянет на себя, есть что-то, чего она не хочет ему показывать.

Но она будет притворяться, и это будет так естественно, что Станислас задумается: может, он только так и знает Сарру? Через ее притворство. Она не спрашивает, почему он здесь и как он узнал ее адрес. Она не указывает ему на его бесцеремонность. И это некое признание того, что она сама хочет что-то скрыть.

– Прошу, входи.

В гостиной полно нераспакованных коробок. В углу комнаты, кажется, вот-вот упадет стопка журналов и потрепанных романов. Часть стены нежно-розового цвета была перекрашена в белый, но, похоже, валик застыл на месте прямо во время движения, как будто зазвонил телефон и жизнь остановилась. В комнате стоит диван вроде тех, что студенты оставляют на улице после окончания учебы. Ни мебели, ни полок, ни картин, ни фотографий. Комната не пустая, но она полна отсутствия, которое Сарра пытается скрыть оживленной жестикуляцией. Станислас наблюдает за ней в этой ее роли, которая вдруг становится для него очевидной. Весь этот шум, вся эта суматоха. Эта манера вести себя при любых обстоятельствах так, будто ничего не происходит. Впервые с тех пор, как они снова встретились, он подумал, что, возможно, она о чем-то горюет.

– Тебе налить чего-нибудь? – спрашивает она из-за двери.

– Да… неважно что, что есть.

Она возвращается с двумя пластиковыми стаканами на перевернутой фоторамке вместо подноса.

– У меня есть сироп гренадин или…

Она поднимает с пола бутылку вина и читает этикетку, которую, кажется, видит впервые.

– Бургундское. Ну, естественно. А, да, точно, вспомнила. Хорошее вино. Ну что?

– Стакан гренадина отлично подойдет.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Ладно. Тогда гренадин гран крю.

Сарра улыбается. «Улыбка Сарры» – Станислас повторяет это про себя, как иногда напевает песню, которая неизвестно почему засела в голове. «Улыбка Сарры» звучит почти как одно слово. На другом языке, с другими интонациями, возможно, это что-то значит. Но не на их. На их языке улыбка Сарры не значит ничего, потому что все в ней, кажется, вот-вот надломится и рухнет. Она похожа на актрису, которую застали врасплох за кулисами.

– Как дела на работе? – спрашивает он.

– Отлично. У меня второй и третий курсы, то есть студенты, которые здесь потому, что хотят этого, а не потому, что не знают, чем заняться после окончания школы. Это не всегда так, но ты понимаешь, что я имею в виду.

– У тебя занятия каждый день?

– Кроме четверга и пятницы. Есть хочешь? Я могу заказать пиццу.

Не дав ему времени ответить, она направляется к окну и открывает его настежь.

– Паскаль! Паскаль, ты меня слышишь? – зовет она громким голосом.

Приглушенный отклик доносится до Станисласа.

– А, отлично! Можешь приготовить мне одну «Парму»? Через пятнадцать минут? Спасибо!

Она как ни в чем не бывало снова усаживается на диван.

Если она живет так, будто играет роль, то это потому, что прежде всего Сарра – театральная актриса, а потом уже человек. Больше чем дочь, больше чем коллега, больше чем друг, больше даже чем женщина. Сарра чувствовала себя по-настоящему живой только тогда, когда была на сцене. И вот, чтобы продлить это чувство, она иногда превращала тротуары, асфальт, плитку и прочее в подмостки, а ее появление на публике напоминало поднятие занавеса. Это не обязательно было преднамеренно. Но то, что она преувеличивала, приукрашивала, что она подолгу готовила в голове фразы, чтобы они звучали в нужный момент как театральные реплики, – такова была личность Сарры. И на долгие годы она забыла об этом.

Она забыла, как ей нравилось каждый вечер встречаться с одной и той же труппой и читать один и тот же текст, потому что больше всего на свете она любила чуть заметные колебания повседневной жизни.

«Импровизация по написанному», – говорила она, и было непонятно, имеет она в виду театр или жизнь. И в этом неумении отличить одно от другого была вся Сарра.

– Сыграем в игру?

Станислас воздерживается от замечания, что они всегда только этим и занимались. Они и сейчас, кстати, это делают. Что между ними никогда не было речи о серьезных отношениях, и он знает, что в этом внутреннем диалоге звучит его юношеская обида.

– Игру какого сорта?

– Не знаю… у меня есть вот это, – говорит она, выкладывая на стол три кубика.

– Ты всегда носишь их в кармане?

– Да.

– Зачем?

Сарра выпрямляется и смотрит на него укоризненно.

– Во-первых, потому что они достались мне от бабушки, как я уже тебе говорила. А во-вторых, чтобы не подчиняться целиком и полностью тирании случая. Очевидно же.

Теперь уже Станислас вопросительно хмурит брови.

– Когда мне было десять лет, моя мать познакомилась с одним уродом. Еще одним. Думаю, это было ее критерием отбора. Его звали Паскаль, и он все время был чем-нибудь недоволен, все критиковал и никогда никому не сказал ни единого доброго слова. Он молча вешал трубку, когда звонили для телефонных опросов, ругал детей, играющих в мяч во дворе дома, брал добавки, не спрашивая, хочет ли кто-нибудь еще. В общем, он был отвратительным типом. Однажды, когда он выходил из булочной, ему на голову с четвертого этажа свалился цветочный горшок, и он умер. Все произошло в один миг. Если бы он задержался в душе на секунду дольше, если бы он убрал за собой кофейную чашку, если бы поцеловал мою маму на прощание, если бы сделал несколько шагов до перехода, вместо того чтобы проскакивать между машинами… Ему хватило бы одной секунды. Секундой больше или меньше – не важно. Судьбе это было несложно. Что такое одна секунда?

Станислас молчал.

– Через несколько дней после трагедии я пошла в ту же булочную. И услышала от булочницы фразу, которая преследовала меня долгие годы: «В кои-то веки он уступил свое место кому-то в очереди…»

Она помолчала.

– Ты когда-нибудь задумывался о том, что крошечное решение может привести к огромным последствиям в твоей жизни?

– Конечно, задумывался. Думаю, эта мысль посещает каждого.

– Бывают периоды, когда я об этом не думаю. Но иногда эта мысль мешает мне жить. Поэтому, когда я чувствую, что теряю контроль над собой, решая, в какой ресторан пойти, когда мой разум готов взорваться из-за выбора мороженого или фильма в кинотеатре, я бросаю кубики.

Станислас смотрит на нее и думает, кто же такая Сарра. Все ли с ней в порядке, не кроется ли за ее веселым безумием что-то более темное, чем кажется. Они уже обсуждали это несколько недель назад, и тогда она говорила совсем другое. Он начинает улавливать ее нюансы, даже недостатки, мелкие трещины в этом великолепном фасаде, который она возвела для всеобщего обозрения. В этом ее великом театре.

– Подожди, я попрошу у соседей еще два кубика, и мы сыграем в «Зонк»[19]. Знаешь такую игру?

⁂

– Так, три четверки – это четыреста очков. И еще две единицы, по сто за каждую. Итого, вместе с предыдущими очками, десять тысяч, – говорит Станислас.

Сарра смотрит на кубики, кажется, что-то вычисляет в уме, затем решает сложить очки на листке бумаги, куда записывала результаты.

– Тебе очень везет, – говорит она, не поднимая глаз.

Станислас никогда не позволял себе высказываться о везении. Он был маленьким мальчиком, который выжил вместо другого маленького мальчика, и на протяжении всей своей жизни часто думал об этом «одном шансе на двоих». Особенно в детстве, когда он сидел иногда в углу двора и наблюдал за своими товарищами. У них был свой собственный шанс, им не надо было делить его с кем-либо. Время сделало свое дело, и ему удалось избавиться от этой мысли. Но эсэмэска Сарры, история с тезкой и последние события словно превратили в пепел все его старания по самоубеждению. Его шанс на двоих превратился в шанс на троих.

– Я скорее думаю, что мне не везет, – ответил он.

– Везет, не везет… По-моему, удача никому не принадлежит. Она одна на всех. Везение – это ветка, которая, вместо того чтобы упасть тебе на голову, падает на десять сантиметров дальше или через десять минут после того, как ты прошел.

Она хрустит своим куском пиццы.

– В любом случае мы замечаем удачу только тогда, когда она покидает нас.

Сарра устроилась на диване. Ноги ее лежат на спинке, сама она смотрит в потолок. Время от времени она подбрасывает в воздух шоколадный шарик и пытается поймать его прямо в рот. В углу комнаты работает маленький телевизор, но без звука. Сарра однажды сказала ему, что она предпочитает именно такое телевидение, без звука. Так она может сама придумывать истории, изобретать диалоги и тем самым совершенствоваться в импровизации.

– Где ты была все это время? – спрашивает он.

– Не здесь.

– Помнишь, ты говорила про преподавание? Что никогда не сможешь…

– Я передумала, – перебивает она. – Я была социологом-исследователем, и мне надоело исследовать. Кажется, я делала это только ради мамы.

Она встает, отодвигает коробку, за которой стоит другая коробка, и достает прямоугольный радиоприемник. Она вытягивает антенну, крутит колесико, и начинает звучать музыка.

– Когда я была маленькой, у нас на кухне стоял шкафчик, куда мама прятала сладкое. В этом шкафу был такой мощный магнит, что, когда его открывали или закрывали, дверца громко хлопала. Если я хотела незаметно залезть в него, мне приходилось громко кашлять, когда я тянула дверцу. То же самое было с нашим телевизором, который включался только с нескольких попыток и после кучи разных манипуляций. Уверена, ты понимаешь, о чем я говорю. В наши десять лет даже телефонная трубка клацала, когда ее снимали. А позже, конечно, появился интернет и металлический звук подключения по телефонному кабелю. В нашем детстве приходилось часто кашлять.

Она ненадолго замолкает, кажется, глубоко задумавшись.

– Сегодня проектирование нацелено на то, чтобы избавиться от шума. Скоро даже в книгах нельзя будет прочитать: «Он хлопнул дверью машины», потому что больше ничего не хлопает. Тишина меня пугает. Тишина – это то, что наступает, когда сердце перестает биться.

37

1992–1993

В одно утро четверга, прождав некоторое время учителя, который так и не пришел, Сарра предложила Станисласу сходить в музей.

– Мне нравятся музеи, – сказала она, входя в вестибюль. – На первый взгляд они холодные. Даже безликие. Белые стены, красные разделительные канаты, прозрачные стекла перед экспонатами, смотрители по углам комнат. Мир, где все запрещено. Но на самом деле это мир, где все возможно. Это идеи, которые люди захотели извлечь из своей головы. Музеи – это место, где собрано все самое прекрасное, что было создано человечеством за всю его историю. Не знаю, но меня искусство сильно взбудораживает. И потом, мне очень нравится видеть увлеченных людей, которые стараются все это сохранить. Словно существует другой мир. Мир, в котором совсем другие законы, немного абсурдный мир, в котором нет ничего страшного и существует вечность… и это заставляет меня забыть на время о существовании таких людей, как Венсан Кассань.

Звук их шагов эхом отдавался от паркетного пола галереи, которая в это время дня была практически пуста.

– Иногда я просто застываю перед каким-нибудь произведением, словно между ним и мною есть особая связь. Как будто мы узнаем друг друга, не помня точно, где именно виделись в первый раз.

Станислас смотрел на Сарру. На ее тонкие черты, выступающие лопатки, осанку танцовщицы. В другой жизни она сама могла бы стать статуей в музее. Произведением искусства, сводящим с ума художественные аукционы, или же музой художника. Он ничего не знал об этом, но был уверен, что никогда в жизни не видел никого более прекрасного, чем Сарра Герель. Она улыбнулась, словно услышала его мысли, затем прошептала: «Прекрати» – и продолжила свою речь.

– В музее ты ходишь среди картин или скульптур и не знаешь, случится это или нет. Ты ищешь переживания, но никто не может тебе помочь, потому что это касается только тебя. Иногда ничего не происходит, и я разочарована, но это не страшно. Таковы правила игры. Если бы это срабатывало каждый раз, то не было бы никакого интереса. Кроме того, у меня есть прибежища. В каждом музее, который я посетила, есть произведение, которое говорит со мной, мое произведение, как точка притяжения, которая ждет именно меня. Я точно знаю, где она, и мне не терпится повидаться с ней. Но я не тороплюсь. Это немного священный момент, так что я не хочу его портить.

Она помолчала несколько секунд, будто взвешивала все «за» и «против».

– Я покажу ее тебе.

Они вместе пошли по залам. Их руки легонько соприкасались перед картинами, они почти целовались в слепых зонах камер наблюдения, а потом подошли к работе, которую Сарра хотела показать. Как только Станислас оказался перед скульптурой, он сразу понял, что она хотела ему объяснить. Он ничего не смыслил в искусстве, но чувствовал, что эти три фигуры заворожили его. Он не мог отвести глаз от мраморной композиции. С некоторым усилием он прочитал надпись под работой: Луи-Эрнест Барриа. 1883. «Первые похороны».

– Это Адам и Ева, несущие мертвое тело своего сына Авеля, – сказала Сарра. – Каждый раз меня поражает выразительность, которую скульптор придал рукам Адама, сила, которая от них исходит. Они поддерживают тело Авеля, и я не знаю, как это объяснить, но контраст между судорожно сжатыми руками и этим хрупким, безжизненным телом… Мне кажется невероятным это ощущение плоти, мышц, даже тепла, исходящее от такого холодного материала, как мрамор.

Она замерла на несколько секунд, не отрывая глаз от скульптуры.

– Каждый раз, когда я ее вижу, мне хочется плакать. Я не знаю, красота тому причиной или грусть. А может, ни то ни другое, возможно, на самом деле это еще что-то, совсем иное. Понимаешь, мне кажется, что именно на этой границе ощущений я и хотела бы жить. Всю свою жизнь.

38

2015

Она пришла без предупреждения, а, позвонив в его дверь, просто сказала: «Это я». Станислас прекрасно знал, кто это, но все равно спросил: «Кто – "я"?», чтобы досадить ей. Она коротко вздохнула и ответила: «Сарра» – и через секунду: «Ну, ты откроешь или нет?» Кто еще мог звонить в дверь без предупреждения в субботу в 9:30? Кто еще мог найти адрес, который ему не давали? Он не хотел открывать ей дверь, не хотел впускать ее в свой дом, со всей ее бесцеремонностью, которая иногда в ней проявлялась. Но что он мог поделать? И он открыл.

В руках у нее был пакет с выпечкой.

– Я не знала, что ты любишь, поэтому взяла всё.

Из пакета на стол вывалились круассаны, булочки с шоколадом, бриоши, пончики.

– Я даже взяла булочку с изюмом, потому что пытаюсь развивать в себе непредвзятость, – добавила она, беря тарелку из посудного шкафчика.

– Да, и еще я принесла тебе вот это, – сказала она, доставая из сумки подарок, завернутый в рождественскую бумагу. – Я не очень хорошо умею делать подарочную упаковку… но это моя любимая книга.

Она откусывает кусочек пончика, и крупинки сахара сыплются вокруг нее.

– Там есть одна фраза, которая мне очень нравится. Ты увидишь, я ее подчеркнула.

Станислас разворачивает книгу и перелистывает ее.

– Страница двадцать, – уточняет она.

Он начинает читать вслух, и Сарра декламирует текст вместе с ним: «Иван – терпимый парень, что в плане человеческих отношений является худшим недостатком. Иван терпим, потому что ему наплевать».

– Это пьеса «Арт» Ясмины Реза. Я в ней играла. Вместо трех мужчин, как в оригинале, у нас были три девушки. Это было давно.

Она встает, подходит к книжному шкафу, проводит пальцем по корешкам книг. Прежде чем она успевает что-то сказать, Станислас сообщает ей, что у него нет ни Библии, ни Кафки и поэтому она в безопасности. Сарра улыбается ему. Продолжая осматривать комнату, она берет в руки фоторамку: «Твоя мать почти не изменилась», – говорит она, возвращая ее на полку. Если бы она могла, она точно открыла бы все шкафы, вывернула бы ящики на пол и стала бы рыться в его вещах. Но она, конечно, сдерживает себя. Она подходит к окну и смотрит через стекло.

– А у твоих соседей под окнами бельевая веревка. Обожаю смотреть на развешанное белье. Мне кажется, что одежда, развевающаяся на ветру, – это отголоски детства.

Она ненадолго задумывается, затем продолжает:

– Иногда я думаю, не является ли детство основной сценой, а взрослые всего лишь зрительным залом.

Она откусывает от очередной булочки, не покидая своего наблюдательного пункта. Станислас ничего не говорит, но думает, что Сарра так и не покинула сцену, а сам он, похоже, никогда не был где-либо, кроме зрительного зала.

– Знаешь, что было бы здорово?

– Нет, не знаю.

– Если бы мы вместе поехали в Италию. На юг, в Неаполь, например. Полюбоваться на белье, развешанное под окнами.

– Если дело только за этим, я знаю отличную прачечную…

– Не валяй дурака.

– В последний раз, когда ты захотела, чтобы мы куда-то поехали, – продолжает он, – ты объявила мне, что уезжаешь.

Она поворачивается к нему и кладет половинку круассана на тумбочку рядом с собой.

– Ты прав. Давай лучше пойдем выпьем кофе.

Сарра снимает пальто и, еще не сев, задает ему вопрос:

– Ты знаешь Германа Мелвилла?

– Ну, не лично.

– Очень смешно. Это американский писатель. Он написал «Писца Бартлби». Мы изучали его в начале лицея.

– И ты это помнишь?

– Конечно. Это рассказ о человеке, который останавливается.

– То есть как?

– Бартлби начинает отвечать: I would prefer not to – «Я бы предпочел этого не делать» – на любую просьбу сначала своего начальника, а потом и всех остальных. Так он начинает своего рода пассивное сопротивление. Дело не в том, что он говорит «нет», а в том, что он не говорит «да». Он проявляется в мире своим отсутствием. Он здесь, он отвечает, но его нет.

– И что?

– А то, что это напоминает мне тебя, – говорит она, улыбаясь.

– Спасибо, очень мило.

Сарра не удосуживается ответить, роется в своей сумке, достает из нее бумажку и кладет ее на стол.

– Что это? – спрашивает Станислас, понимая, что это почтовое уведомление о посылке.

На нем его имя, но адрес не его. Он сразу все понимает.

– Подожди, ты что… откуда у тебя эта штука?

– Почтальон подсунул ему под дверь.

Станислас столбенеет. Сарра вздыхает.

– Когда мы в тот раз были у него дома, я взяла запасные ключи.

– Но Сарра! Ты совсем рехнулась!

– Никто не вспоминает о запасных ключах!

– Но…

– Разве ты не хочешь узнать, каким он был? – перебивает она его.

– Хочу, конечно… ну то есть почему бы и нет. Но сколько статей закона мы нарушаем при этом?

– Пока только одну. Статья № 226-4 о незаконном проникновении в жилище другого лица.

– Пока?

– Ну, с присвоением чужой личности будет две. А с хищением чужой собственности – три. Статья № 311.

– Присвоение чужой личности и хищ… Ну уж нет. Нет, нет и нет. Не может быть и речи. Я не собираюсь идти за этой посылкой.

– Да ладно!

– Если тебя это так интересует, поменяй свою личность, Сарра! Возьми себе эту гребаную фамилию.

– О нет, у нее средняя продолжительность жизни слишком низкая!

Он испепеляет ее взглядом. Она аккуратно отпивает из чашки.

– Знаешь, что я думаю?

– И знать не хочу!

– Ты считаешь, будто уважать родителей и покойного брата – значит не умереть. Но на самом деле уважать их – значит жить на все сто.

– Ты меня достала, Сарра. Ты, твой Мелвилл, твой уголовный кодекс и твоя никчемная докторская степень по психологии.

– Маркс[20] говорил, что в каждом старике живет молодой человек, который недоумевает, что с ним произошло. В твоем случае ему повезет, он получит свой ответ.

Она выжидает несколько секунд и продолжает:

– Ничего. Ответ будет: ничего не произошло.

Станислас чувствует, как что-то взрывается в его груди. Ярость или огненный шар – он не уверен, что есть разница. Он мог бы перевернуть стол и швырнуть стаканы в стену. Тихий ребенок, который всегда пытался сохранять спокойствие, который с самого рождения не позволял себе раскричаться, разбушеваться, только что сорвался с цепи. Он смотрит на Сарру и, не говоря ни слова, уходит.

На улице в его кармане вибрирует телефон. На экране появляется сообщение с неизвестного номера: В субботу у меня очередной ужин, который попахивает ловушкой. Хочешь быть моим алиби? Ингрид.

Написано довольно прямо, без недомолвок, но ему все равно. Он не раздумывая пишет да и тут же отправляет.

39

Ингрид назначила ему встречу в ресторане, в котором он никогда не бывал, «Табль Блё», в центре города. Место довольно шикарное, и, открывая входную дверь, он жалеет, что не отнесся внимательнее к выбору одежды. У входа его спрашивают, на какое имя заказан столик, и он понимает, что не имеет ни малейшего представления. Он ничего не знает об этой женщине. В ответ на его молчание официантка улыбается.

– Мадам предупредила, что вы, вероятно, не сможете ответить на этот вопрос. Идемте со мной. Она ждет вас.

Станислас идет к столику в дальнем углу зала. Ингрид встает, увидев его. На ней красный жакет поверх элегантного черного платья. Она говорит, что рада видеть его снова, – это просто проявление вежливости, готовая фраза, чтобы заполнить тишину, но Станислас говорит, что тоже рад.

Она заходит сюда время от времени, шеф-повар – друг ее семьи. Человек, отдавший кухне всего себя и потерявший при этом все. Жену, детей, а затем и звезду Мишлена, которую заработал ценой всех этих жертв.

– Но готовит он по-прежнему восхитительно. Попробуем повидаться с ним перед уходом. Забавный персонаж, ты увидишь.

Подходит официантка, вручает им меню дня и начинает подробно объяснять каждую строчку.

– Не желаете ли для начала аперитив? – спрашивает она наконец.

Ингрид кивает и заказывает бокал белого луарского вина, которое, кажется, ей хорошо знакомо, а Станислас говорит: «Мне то же самое», хотя и не знает точно, что такое это то же самое.

Ему не впервой находиться в обществе почти незнакомой женщины. В детстве мать повсюду брала его с собой, и нередко он оказывался в кругу тридцатилетних дам, слушая их разговоры, которые были ему совершенно не интересны. Он подумал, что тогда пил чай с женщинами, которые были моложе той, что сидит перед ним сегодня. Эта мысль вызывает у него головокружение, которое время от времени приятно испытывать.

Позже он встречался со многими женщинами, а чай стал пить реже. В компании друзей он был не тем, на кого обращают внимание в первую очередь, а тем, кого замечают немного погодя. Но в конце концов он понял, что нравится женщинам, и это не переставало его удивлять.

– Я родила сына в очень раннем возрасте, – говорит Ингрид. – Теперь он уже взрослый. Ему двадцать лет. Время идет, и измеряется оно возрастом детей.

Станислас подумал, что он прожил жизнь длиной в четыре детства, но ни за что на свете не согласился бы пережить свое собственное детство четыре раза.

– Я хотела, чтобы он стал музыкантом. Я сделала все, что могла, – смеется она. – Для начала я назвала его Реми. Затем я подарила ему первый инструмент. Однажды я пришла домой с работы со скрипкой. В моем представлении существовала связь между внешним видом человека и предметами, с которыми он взаимодействует. А форма его щек, контур подбородка, длина рук… я думала, все сходится. Но нет, не сошлось. Тогда я попробовала флейту. Я не сразу додумалась до этого, потому что сын был довольно высоким для своего возраста и мне казалось, что флейта у него в руках будет выглядеть нелепо, если он продолжит расти в том же темпе. Но он был худым, долговязым, и я подумала – почему бы и нет. Но это тоже не сработало. Я продолжила с аккордеоном, гитарой, пианино. Пока он был маленьким, он с радостью старался. Когда подрос, просто старался… Когда ему исполнилось восемнадцать, я купила ему гармошку, это была моя последняя надежда. Но передумала и оставила ее на скамейке. Не стала дарить. В конце концов, дети всегда делают то, что хотят.

У Ингрид был низкий, хрипловатый голос. На середине фразы, иногда даже на середине слова, он мог вдруг сорваться, и Станислас испытывал смутное волнение, представляя, как слово может упасть, разбиться и разлететься на тысячу крошечных кусочков. В этой женщине было что-то успокаивающее. Нет, не успокаивающее. Удобное, приятное. И это ему нравилось. Он слушал, как она говорит, и ее голос убаюкивал его. Этот разговор без неожиданных выходок и без всяких сюрпризов расслаблял. Ингрид внимательно изучала его, а потом сказала:

– Знаешь, мне кажется, самое важное в жизни – это быть терпимым.

И Станислас возненавидел себя за то, что сразу же подумал о Сарре.

Когда они выходят из ресторана, Ингрид предлагает заглянуть в «Камеди Клаб», который расположен поблизости.

Сцена находится в подвале мрачного бара, где не занят ни один столик. Неоновая стрелка указывает на лестницу в конце главного зала. Приходится пригибаться, чтобы не удариться о потолок, и невозможно разминуться, если кто-то идет навстречу, но уже на верхних ступеньках слышен смех, доносящийся из помещения сродни погребу. Нижний зал настолько отличается от верхнего, что трудно поверить в то, что это одно и то же заведение. Теплый свет, ряды разномастных стульев, бирюзово-голубой бархатный занавес, деревянная сцена, афиши неизвестных людей, которые любой ценой пытаются заявить о себе на сцене. У микрофона стоит мужчина. У него красная кепка, тонкие усики, круглые очки и майка с головой карликового кролика. Справа есть два свободных места рядом, и Станислас с Ингрид стараются сесть как можно незаметнее. Но юморист не может упустить такую возможность.

– Ну вот, теперь придется начинать все с самого начала. (Смех.) Итак, я сказал, что родился седьмого февраля восемьдесят седьмого года в городе Без… Да ла-а-адно, шучу, я не стану возвращаться так далеко. Но я действительно родился в городе Без, это правда. А моя девушка! Моя девушка, честное слово, выросла в Ватане[21]. (Смех.) Там под табличкой с названием города так и написано – «этапный поселок», чтобы никому в голову не пришло там остаться. Нет, что тут говорить: «Дамы и господа, нет, вы ни в коем случае не можете здесь остаться». Это даже не городок, а какая-то частная территория. Однажды одна девица захотела открыть сувенирный магазин, так ее тут же выгнали. (Смех.) В одиннадцатом году даже провели референдум о переименовании города. Победили недействительные бюллетени. Из двух тысяч сорока восьми жителей тысяча четыреста пятьдесят семь предложили «Пошликчерту». (Тишина.) Да, я вообще-то совсем не об этом собирался рассказывать. (Смех.) Короче, ребята, какого черта вы делали? Что стряслось, почему опоздали? Дайте я угадаю. Я очень хорош в этой игре.

– Ой нет, я ненавижу это, – бормочет Ингрид.

– Вижу, что вы не семейная пара… – заявляет парень, подмигивая.

Станислас отрицательно качает головой.

– Нет, серьезно, как давно вы вместе?

Ни один из них не реагирует. Станислас чувствует, как смущение Ингрид нарастает.

– А, это уже интересно! Они не вместе! То есть… пока. Ну и чего же вы ждете?

– Мы не так давно знакомы, – отвечает Ингрид, пытаясь положить конец разговору.

– Понятно. И как вы познакомились?

– На ужине у друзей.

– Хорошо… (Тишина.) Должно быть, это был содержательный разговор.

Когда зрители начинают смеяться, Ингрид резко встает и выходит из зала.

– О нет, не надо это так воспринимать. Мы же здесь не в Ватане… Ладно, признаю, это была не самая удачная шутка.

Станислас выходит вслед за Ингрид на улицу.

– Извини, – говорит она. – Неловко получилось. Не знаю, почему мне пришло в голову зайти сюда. Это совсем не мое.

– С этими свободными микрофонами никогда не угадаешь, на кого наткнешься. Я всегда считал, что смешить публику за счет одного из зрителей не очень красиво.

Большая стена перед ними увешана рекламными плакатами: музыкальный фестиваль, вечер электромузыки в «Ша-Нуар», ночь открытых дверей в музее изобразительных искусств, шоу фламенко в «Карли».

– Наверное, мне лучше вернуться домой… – заявляет Ингрид.

Станислас провожает ее до гостиницы. Когда они прощаются, секунды растягиваются, и эта нерешительность с обеих сторон заставляет его чувствовать себя неловко. Затем Ингрид приближается к нему, целует в щеку и, прежде чем он успевает что-либо сделать, исчезает.

40

На экране телефона Станисласа появляется сообщение. Это Сарра: Прости за прошлый раз. Я просто хотела тебя подразнить… Это было глупо с моей стороны, и я не имела в виду то, что сказала. Кроме того, Маркс не всегда говорил умные вещи…

После текста появляются три точки, которые исчезают и появляются вновь. Сарра пишет, стирает, опять пишет и снова стирает свое послание. Через бесконечно долгое время приходит сообщение: …мне кажется.

Станислас кладет телефон обратно в карман, не удосужившись ответить. Но он тут же вибрирует уже от третьего сообщения: Мы можем встретиться? – и точка геолокации в центре города, за вокзалом.

Через секунду приходит четвертое сообщение: Встречаемся здесь в шесть вечера, за которым сразу же еще одно: Пожалуйста.

Он протяжно вздыхает, смотрит в свой календарь и по необъяснимой, загадочной причине делает звонок, чтобы перенести последнюю назначенную в этот день встречу на завтра.

Он не отрывает глаз от экрана, пока синяя стрелка на карте не упирается в красную точку. Телефон сообщает ему, что он прибыл в пункт назначения, и Станислас недоуменно оглядывается вокруг. Чайная, булочная, продуктовый магазин, и тут из магазина появляется Сарра с синим кудрявым париком на голове.

– Привет!

– Что за…

– Это магазин маскарадных костюмов, – перебивает Сарра.

Она подносит к губам свернутый улиткой свисток и уже собирается дунуть в него, но вдруг передумывает.

– Не буду свистеть.

– Какого черта мы здесь делаем?

– Это пункт выдачи посылок.

Станисласу требуется полсекунды, чтобы до него дошло.

– О нет! Нет, нет и нет.

– Да ладно… мы же не делаем ничего плохого.

– Нет, именно это мы и делаем.

– Разве тебе не интересно, что этот парень заказал в последний раз?

– Это не наше дело. У этого человека была семья, люди, которые его любили. Если бы я умер, я бы не хотел, чтобы неизвестные мне типы совали нос в мои дела, и тем более в мою почту.

– Да? А я была бы не против. Меня бросает в дрожь при одной мысли о том, что могут узнать мои близкие, но совершенно не волнует, что подумают те, кого я не знаю.

– Да, а тебе есть что скрывать?

Она пожимает плечами.

– Нам всем есть что скрывать.

Станислас задумывается.

– Мне – нет.

Сарра скептически улыбается.

– Ладно. Ну что, идем? Выбери число от нуля до десяти.

– Ты не имеешь права.

– Ну же?

Магазин занимает всего несколько квадратных метров и похож на пещеру, в которую цирк решил запихнуть весь свой реквизит. В центре этого бедлама стоит мужчина, настолько внушительный, что, если встретить его на улице, с трудом поверишь, что он может поместиться в этой лавке.

– Ну, вам повезло. Когда вы позвонили и попросили подержать посылку еще несколько дней, я уже собирался отправить ее обратно. Обычно я так и поступаю. Крайний срок есть крайний срок. Я не хочу, чтобы люди думали, будто могут позволить себе все что угодно. Хотя, наверное, уже слишком поздно…

Сарра кладет уведомление на прилавок и подталкивает Станисласа, который достает свое удостоверение личности. Продавец проверяет имя и фамилию, а затем исчезает за занавеской из разноцветных бусин, которой ни Сарра, ни Станислас не заметили на общем фоне. Через несколько минут он возвращается, держа в руках сверток размером с обувную коробку.

– Вот, – говорит он, протягивая посылку.

Сарра не двигается с места. Человек так и стоит перед ней с вытянутыми руками, не понимая, что происходит, и, вероятно, она сама этого не понимает. На самом деле происходит секунда раскаяния из-за вторжения в жизнь умершего человека, секунда, которую Станислас прерывает, схватив пакет и взяв Сарру за руку, чтобы направиться к выходу.

Они устроились в кафе недалеко от магазина. Сарра открыла посылку. Развернув папиросную бумагу, она достала фланелевую тряпочку, которая была внутри. Кончиками пальцев она поднесла ее на уровень глаз, а затем резко отбросила, как будто обожглась. Детская пижама с белыми и серыми полосками легла посреди стола небольшой горкой.

– Я думала… я… я испугалась, – говорит она в свое оправдание.

Станислас ничего не говорит, он просто придвигает коробку к себе и слегка вытягивает шею, чтобы заглянуть внутрь. Он обнаруживает там карточку, на которой написано несколько слов. Он зачитывает вслух.

Стан,

я взяла размер на шесть месяцев. Это даст тебе немного времени, чтобы ты понял, чего ты себя лишаешь…

Эмили

Станислас заглядывает на дно коробки, чтобы проверить, нет ли там еще чего-нибудь, чего угодно, хоть какого-нибудь слова, подсказки. Но нет. Больше ничего. Она пуста. Он поднимает глаза на Сарру. Ее лицо побледнело, губы слегка подрагивают.

– Ты понимаешь, что это значит? – спрашивает он озадаченно.

– На церемонии, в церкви. Когда речь зашла о подруге твоего тезки, его сестра упомянула о мальчике, который вот-вот должен был родиться… Помнишь?

– Да, помню.

– Передо мной сидела пара. И один из них сказал, что Стан все равно не хотел этого ребенка.

– Вот оно что… Это… это ужасно.

Сарра, которая обычно никогда не умолкает, больше не говорит. Она молча идет рядом со Станисласом, но кажется такой погруженной в себя, что он сомневается, действительно ли она здесь. Она ли это шагает справа от него или случайный человек, который вышел из магазина и движется с той же скоростью, что и он?

Однако, когда они доходят до Театральной площади, на пересечении улиц Вайан и Ламонуа, Сарра поворачивается к нему:

– Мама всегда говорила: «Страшные вещи нужно говорить в последнюю очередь». Но я не знаю, так ли это. Не знаю, следует ли говорить страшные вещи в последнюю очередь или они становятся последними из-за того, что они такие страшные.

Затем, немного помолчав, она добавляет:

– Любовные истории часто заканчиваются именно так.

41

Иногда Станисласу кажется, что внутри него скрипит дверь. Слишком долго все было закрыто. Радость и печали. Он замечает, что первое слово в единственном числе, а второе – во множественном. И, разумеется, делает из этого выводы.

Когда он был ребенком, то следил за настроением матери. Он боялся ее грусти почти так же, как ее смерти. В те времена все крутилось вокруг этого. Настроение матери было погодой его жизни. Однажды во время обеда он даже услышал, как тетя шепнула Синтии: «Ты его, наверное, от солнца родила, он грустит от одной мысли о дожде». И в этом была доля правды.

Он всегда считал, что встреча его родителей была ошибкой, следствием которой стало его рождение. Оба понимали, что не подходят друг другу, но даже при таком единодушии один из них все же терял больше.

Когда он был маленьким, мама одевалась и красилась каждый день так, словно собиралась выйти по какому-то особому случаю. Но никуда не выходила. Она ждала, что на нее обратят внимание, что произойдет нечто исключительное. И, несмотря на все ее старания, ничего так и не происходило. Взгляд мужа проносился мимо нее со скоростью поезда. Будь у него хоть капля смелости, Станислас наверняка предложил бы ей уйти. И прожить свою жизнь в другом месте, где молчание не имеет ничего общего с равнодушием. Но он ничего не сказал.

Он приезжает в дом родителей и впервые в жизни задается вопросом, какого черта он здесь делает. Отец сидит в кресле и вышивает крестиком один из своих холстов. Малиновка на ветке вишни на голубом фоне. Это выглядит как картина в картине, и мотив ее скучен. Мать включила радио, она счастлива, потому что звучит грустная песня. Песни восьмидесятых годов – они все такие: о молодости, которая больше не вернется.

На долю секунды он встречается взглядом с отцом и говорит себе, что это не отец, это предчувствие. Вот что ждет его самого, его и его жизнь, полную определенности.

Чтобы прогнать эту мысль, он решает пойти в свою комнату. В последний раз, когда он был здесь, он нашел фотографию Сарры, а через несколько дней она написала ему сообщение. Ему кажется, что с тех пор произошел миллиард событий. Что он уже совсем другой человек. Эффект Сарры, думает он, улыбаясь. Так уже было, он чувствовал то же самое, когда был подростком.

Он проводит указательным пальцем по столу и замечает, что тот полностью покрыт толстым слоем пыли. Сюда уже давно никто не заходил, но он рад, что его комната еще не превратилась в музей ужасов. С таким прилежанием, как у отца, в его собственном кабинете скоро не останется места для вышивок.

Станислас играет с рычагом кресла, опуская и поднимая сиденье, пытается найти положение, при котором можно сделать максимальное количество оборотов. Он помнит, что когда-то его рекорд был семнадцать, но в тот день, пытаясь встать, он рухнул на землю, и его затошнило. Губой он ударился о массивную деревянную ножку стола. Того, который сейчас у него за спиной. Когда он поворачивает голову, его взгляд падает на листок бумаги, придавленный той самой ножкой. Он наклоняется, чтобы поднять его, и обнаруживает, что дальше, под столом, лежит что-то еще. Он тянется и достает конверт. Запечатанный конверт, на котором написаны его имя, фамилия и адрес. Марка с профилем королевы Елизаветы II погашена третьего сентября девяносто третьего года. Он переворачивает конверт и находит на обратной стороне имя отправителя, хотя на этот счет у него уже нет никаких сомнений.

Он так долго ждал этого письма.

42

1992–1993

Они лежали на газоне во дворе лицея, положив головы на рюкзаки. Майское солнце согревало их лица, следующий урок был через час, и они могли позволить себе расслабиться, почти задремать.

– Знаешь, чем я всегда мечтала заниматься? – спросила Сарра.

– Нет.

Ее лицо озарилось.

– Водить автобус!

Станислас с трудом сдержал смех.

– Автобус? – переспросил он.

– Да!

– Это провал на встрече с консультантом по профориентации.

– Ну ты и сноб, я скажу.

– Я не сноб. Просто я скорее умру, чем стану заниматься чем-то похожим на работу моего отца.

– Ты был бы гораздо производительнее, чем он, с пятьюдесятью пассажирами на борту вместо одного-двух.

Он не отозвался. Сарра продолжила:

– У моей бабушки не было водительских прав, а моя мама получила их только тогда, когда смогла себе это позволить, почти в тридцать лет. До сих пор не так много женщин можно увидеть за рулем автобуса. Это тоже проявление эмансипации. Мать Мелоди никогда не водит машину, потому что ее муж утверждает, что она не умеет этого делать. Думаю, что, слыша это снова и снова, она в конце концов поверила ему. Я видела, как она себя ведет. Не нужно ничего говорить, она сама идет к правой двери, открывает ее и садится на пассажирское сиденье. Как дрессированное животное. Вы, парни, можете представить себе в будущем все что угодно, даже полет на Луну. У вас есть примеры, образцы поведения, вам все разрешено. У нас же нет ничего. Только дурацкие сказки, отвратительные предписания и куча стереотипов, от которых меня тошнит. Хуже всего то, что никто этого не понимает. Все с самого их рождения дарят девочкам розовые пижамы, а мальчикам – голубые. Никто не задумывается над тем, что это не наш собственный выбор, никто, кажется, не осознает, что в обществе отсутствует свобода воли. С самого детства меня называли мальчишкой-сорванцом. Представляешь, как это ужасно! И, знаешь, самое ужасное то, что долгое время я этим гордилась. Я гордилась всем, что отличало меня от девочек, потому что нам постоянно твердили, что быть девочкой – это отстой. Но теперь с этим покончено. У меня лучшие оценки в классе, а я должна смотреть, как вы полетите на Луну? Ты когда-нибудь задумывался о том, что начиная с шестого класса избранными в совет лицея у нас всегда были девочки, но до сих пор в стране не было ни одного президента Республики – женщины? Что это значит? Ты можешь мне объяснить? В какой момент мы останавливаемся? Когда мы начинаем сами себя тормозить? Я мечтаю водить автобус, потому что он большой, занимает много места и никто не ожидает, что я стану это делать.

43

Несколько месяцев назад Станислас спросил у матери, может ли он помогать ей в салоне после уроков. Отведя глаза, он уточнил – «работать». Ему нужно было немного карманных денег. Чтобы чувствовать себя свободнее. Он не хотел постоянно объяснять, зачем ему нужны очередные пятьдесят франков. Синтия гордилась тем, что ее сын берет на себя ответственность, причем без всякого намека с ее стороны, но вместе с тем почувствовала приближение старости. Станислас становился самостоятельным, и еще одна часть его детства ускользала от нее. Она оставила свои мысли при себе и просто согласилась.

Ей давно нужно было навести порядок в кладовой. Он мог бы начать с этого, с кучи коробок с краской для волос, которые нужно было рассортировать. Ему просто нужно было отследить номера оттенков, записать их в блокнот и отметить те из них, которые подходили к концу. Потом она найдет ему еще занятие. В парикмахерской нет недостатка в работе, говорила она. И действительно, он работал без остановки. Благодаря часам, проведенным в салоне, деньгам, полученным на дни рождения, и продаже своих комиксов, которые он давно не читал, ему удалось набрать необходимую сумму. Достаточную для того, чтобы оплатить два билета на поезд и два места в хостеле. Для того, чтобы сдержать свое обещание отвезти Сарру посмотреть на море.

Он сказал ей: «Завтра утром я приеду за тобой. Прогуляем гуманитарные предметы, немецкий и физкультуру». Все было так просто. Даже ему самому было трудно в это поверить. Он помнит то чувство всемогущества, которое испытал, произнеся эти слова, и безграничную свободу от осознания того, что на самом деле нет ничего невозможного. Все, что от него требовалось, – это дождаться подходящего момента. Его мать повышала квалификацию в Лионе, а отец… отец даже не заметит его отсутствия. Они сели на первый поезд – тот, что отходит от вокзала Дижона в шесть утра и скользит вдоль Роны до самого Марселя. Когда они приехали, день только начинался. Они целый час шли пешком от вокзала Сен-Шарль до бухты Мальдорме. Там лестница, скрытая в скале, вывела их на галечный пляж. Солнце отражалось в бирюзовой воде, и Сарра закрыла глаза. Она глубоко вздохнула, и Станислас подумал, что она девушка, которая любуется морем, а он любуется девушкой, которая сидит на берегу, – словно картина в картине.

Они не сдвинулись с места весь день. Сходили только за сэндвичами, которые съели на пляже, лицом к морю. Сарра не могла оторвать глаз от горизонта. Когда день пошел на убыль, она сказала: «Как можно жить где-то еще после того, как увидел это?» И Станислас подумал, что мог бы сказать те же слова о ней самой. Но когда он повернул голову к ней, то заметил тень в ее глазах. Она прочистила горло, и он понял, что она собирается сказать ему нечто такое, что все испортит.

– Я нашла программу, по которой смогу получить A-level – аналог аттестата в Англии.

Ее примет семья, которая также оплатит ее обучение. Взамен она должна будет помогать по дому, в основном присматривать за детьми. Прием заявок был закрыт, но когда она позвонила на прошлой неделе, то узнала, что из-за одного отказа в последний момент у нее появился шанс. Она сразу же отправила заявку, свои школьные документы и рекомендательное письмо от мадам Пирс, учительницы английского языка. Три дня назад ей позвонили и сообщили, что место – ее. Учебный год начинается в сентябре.

Станислас помнит, как ему стало бесконечно грустно, но он просто ответил: «О, это здорово. Поздравляю!» – и крепко обнял Сарру.

– На все это потребуется меньше года. И ты можешь приехать, – прошептала она ему на ухо.

Он представил себе лицо матери, когда он скажет, что собирается поехать к Сарре на каникулы в страну, у которой даже нет наземной границы с Францией, и не разжал своих объятий.

Он не мог не думать о разговоре, который состоялся у них две недели назад по поводу автобуса. Он все время спрашивал себя: изменилось бы что-нибудь, если бы он повел себя по-другому? Просто он был уверен: Англия – это первый шаг к Луне.

Она отстранилась от него и с грустной улыбкой добавила: «Я напишу тебе».

Но так никогда и не написала.

44

2015

Станислас так и не вскрыл конверт. Он спускается по лестнице в гостиную, проходит на кухню, кладет письмо перед матерью, которая готовит ужин.

– Я нашел его в своей комнате. Под письменным столом. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Синтия вытирает руки о фартук, берет конверт и некоторое время рассматривает.

– Ну ты спросил! Это же было больше двадцати лет назад. Как ты думаешь, могу я что-нибудь помнить об этом?

– Это письмо было, наверное, самым важным в моей юности. И я его так и не получил.

Мать хмурится.

– Подожди, ты на что намекаешь? Думаешь, я его спрятала, да?

– Это ты мне скажи.

– Не надо валить все в одну кучу, Станислас. Переживать за своих детей – тяжкий крест каждой матери. Это правда, у меня за спиной тяжелая история. Но я никогда в жизни не мешала тебе делать что-либо. Ты слышишь меня? Никогда. Твою почту я всегда оставляла на твоем столе. С английской маркой или с любой другой. И потом, извини, если бы я хотела спрятать от тебя это письмо, я бы просто выбросила его в мусорную корзину, вот и все. Не надо делать из меня кого-то более сложного, чем я есть, я это ненавижу, – говорит она, подняв указательный палец.

Станислас чувствует себя глупо. Он хотел бы прекратить разговор, но мать продолжает:

– Когда ты возвращался из лицея, ты всегда разбрасывал свои вещи где попало. Скорее всего, ты сам уронил письмо на пол и даже не заметил этого. Ты сам себе помешал, вот и все. И, кстати, тебе стоит подумать над этой фразой.

Она достает блюдо из духовки и продолжает:

– Я полагаю, ты этого не помнишь, но мы вместе ходили к куче психотерапевтов. Чтобы у тебя была твоя собственная история. Чтобы ты не считал себя, как говорится, ребенком на замену. И, видит Бог, для нас с твоим отцом это было непросто. В те времена не так часто занимались психоанализом. Так что да, иногда я говорила и делала неловкие вещи, я это признаю. Чувство вины – второе «я» у матерей. Но знаешь, я наблюдаю за тобой, слежу за тем, что ты делаешь. Иногда мне кажется, что ты просто цепляешься за эту драму. Потому что легче объяснять свои неудачи, когда есть столь веское оправдание.

45

1992–1993

В день отъезда в Англию Сарра пришла к Станисласу домой. Она не хотела, чтобы он провожал ее в аэропорт, ей хотелось избежать нелепой сцены прощания, от которой всем обычно неловко.

– К тому же я никогда не плачу, и это всех огорчает, – сказала она.

Они прошли несколько метров до скамейки на автобусной остановке. Сарра попросила его выбрать число от нуля до десяти, и впервые с тех пор, как они познакомились, Станислас не смог ответить. Из-за комка, застрявшего у него в горле, но еще и потому, что он знал, о чем она собирается его попросить. Как и то, что он не сможет ей этого обещать. Он не сможет поехать к ней в Англию. Не было смысла притворяться. Он мог исчезнуть на два дня, чтобы съездить в Марсель и посмотреть на море. Но ехать в один из крупнейших городов Европы, в страну, на языке которой он не говорил, – об этом и думать не стоило. Чтобы убедить мать, потребовалась бы уверенность, которой у него вовсе не было.

Сарра несколько секунд смотрела на него. Затем, махнув рукой, сказала, что ей пора идти, иначе она опоздает на самолет. Она сделала несколько шагов, потом обернулась и уставилась на него, словно не решаясь что-то сказать, хотя, возможно, нерешительность ему померещилась. Потому что потом, не моргнув глазом, Сарра бросила:

– В любом случае это была всего лишь игра.

Затем тихонько, почти про себя, и Станислас так никогда и не узнал, правильно ли он расслышал, добавила:

– Почти всегда.

После этого они больше не виделись.

46

2015

На улице раздается звук клаксона. Станислас сначала не обращает внимания, но переполох продолжается и заставляет его выглянуть в окно. Перед домом на дороге стоит «Твинго» яблочно-зеленого цвета – два колеса на тротуаре и мигающие аварийные огни. Сарра опускает стекло, и из салона вырывается громкая музыка. Станислас узнает ритм «Sarà perché ti amo»[22]. Сарра всегда отказывалась признать, что эта песня не о ней.

– Прокатимся?

– Куда?

– Неважно. Только рубашку надень!

Кузов машины начинал вибрировать уже при девяноста километрах в час, но при ста пятидесяти на автостраде он ревел, как взлетающая ракета. Сарра всегда любила скорость. Однажды она сказала: «Жизнь течет слишком медленно». Он не сразу понял, что она имела в виду. Ее мозг работал в бешеном темпе, и нужно было быть слепым, чтобы не заметить этого. Она родилась в мире, который двигался для нее недостаточно быстро. И все ее нетерпение объяснялось постоянным ожиданием, когда другие догонят ее. Но иногда этого не происходило.

Станислас сдался. Он не знал, куда они едут, но перестал спрашивать. Сарра прибавила громкости в радиоприемнике. Она начала петь, и Станислас слушал ее голос, который звучал глубже, чем когда она говорила. В основном Сарра пела фальшиво, но нисколько не переживала по этому поводу, продолжала петь, не меняя ритм, не понижая голос ни на йоту. Однажды она спросила: «Почему нужно петь правильно, чтобы иметь на это право?» Он ничего не ответил, потому что ее вопросы редко бывали действительно вопросами.

Казалось, пейзаж затягивало в зеркало заднего вида, и Станислас по-прежнему не знал, куда они едут. Его это не беспокоило и не успокаивало, он смирился со всем. Громыхание металлического кузова убаюкало его, и эта поездка посреди ночи напомнила ему те, что случались в детстве, когда они возвращались с родителями домой после ужина у друзей. Он засыпал на заднем сиденье, рассеянно слушая их разговор. Это были самые любимые моменты детства. Субботние вечера вдали от молчания между родителями, полудрема, ощущение, что с ним ничего не может случиться.

Он заметил, что машина остановилась, только когда Сарра спросила, не собирается ли он остаться здесь на всю ночь. В ушах все еще гудело, когда он выбрался наружу. Впереди каблуки Сарры захрустели по белому гравию, ведущему к большому зданию. Это было нечто среднее между замком и канадским ранчо.

– Мы ехали почти час, чтобы поиграть в казино?

– А что, по-твоему, мы собирались делать? Кататься на лыжах?

Сарра направляется к входу, ее походка легка и беззаботна, но когда Станислас встречается с ней взглядом, это похоже на удар клинка. Его всегда удивляло, насколько она непредсказуема, упряма и неуловима. Насколько похожа на книгу, в которой все написано, но на незнакомом языке.

На забытом языке, на котором никто больше не говорит.

В нескольких метрах впереди него Сарра наклоняется и поднимает что-то с земли.

– Смотри, – говорит она, протягивая руку.

Станислас подходит ближе.

– Это карта?

– Я их коллекционирую. Как только вижу на улице, сразу подбираю. Я читаю по ним будущее. Например, если я нахожу червовую даму, то день будет удачным. А если нахожу пики, то буду настороже – они считаются символом правосудия. С ума сойти, сколько карт мне удалось найти за последние… ну, скажем… десять лет.

– И что на этот раз?

– Тройка. Трефовая, – говорит она с широкой улыбкой.

– Что это значит?

– Ну, тройка – это не очень хорошо. Зато трефы… Трефы означают шанс, удачу, счастливый случай.

Станислас никогда не был в казино. В детстве однажды на каникулах он зашел с родителями в вестибюль одного из них. Охранники разрешили ему посидеть на диване при условии, что он не сдвинется ни на миллиметр. И он остался там, на границе запретного, вытянув шею как можно сильнее, чтобы разглядеть игровые автоматы в просвете иногда открывающейся двери. Его родители набрали фишек на пятьдесят франков. Это заняло минут десять, даже с учетом того, что они готовились перед тем, как опустить каждую следующую фишку. Они вышли оттуда с улыбкой заговорщиков и с полегчавшим кошельком. Их жизнь совершенно не изменилась.

– Ну, во-первых, не может быть и речи о том, чтобы играть в автоматы. Мы не будем сидеть весь вечер в кресле, держа указательный палец на кнопке и надеясь, что случится то, чего не случится. Иди за мной.

Сарра подошла к большому столу, покрытому зеленым войлочным сукном, в центре которого находилось колесо рулетки с тридцатью шестью номерами. Когда они подошли, крупье объявил: «Делайте ваши ставки» – и крутанул колесо. Он окинул взглядом игроков вокруг стола, затем сказал: «Ставок больше нет» – и бросил шарик, который начал вращаться на полной скорости в обратном направлении.

– Ты знаешь правила? – спросила Сарра.

– Да, выигрывает тот, кто поставил на номер, который выпадет у крупье. Можно еще ставить на цвет или четное-нечетное число. Вероятность больше, но выигрыш меньше.

– Отлично. Тогда мы готовы.

Сарра исчезла и вернулась через несколько минут с горкой фишек в руках. Она сделала ему знак следовать за ней и заняла место за столом. Прошло несколько раундов, а Сарра так ничего и не предпринимала. «Сначала мы понаблюдаем», – пробормотала она, что они и сделали. Станислас ничего не говорил. Он знал, что игра – это дело случая и что они могут сидеть часами и ничто не помешает шарику делать то, что он хочет. Но он все равно смотрел, потому что случайность завораживала его. И прежде всего он знал, что за каждым броском всегда стоит человек.

Сарра поднялась со стула и, взяв Станисласа за руку, оттащила его от стола.

– Ну как? – спросила она вполголоса.

– Что как?

– Ты сделал свою часть работы?

– Мою часть?

– Ну да, твою часть. Расчеты.

Станислас протяжно вздохнул.

– На колесе рулетки тридцать шесть чисел. Тридцать семь, включая ноль – сектор «зеро». Вероятность выиграть, если ставишь на одно число, составляет один к тридцати семи, или два целых и семь десятых процента. Если ставить на два числа, шанс увеличивается до пяти целых и четырех десятых процента. На три – становится восемь целых и одиннадцать сотых процента, на четыре – десять целых и восемьдесят одна сотая процента, на шесть – шестнадцать целых и двадцать одна сотая процента. Если взять двенадцать чисел, другими словами, колонку, то это тридцать два целых и сорок три сотых процента. Ставки на числа называют простые, или прямые, ставки. Кроме того, бывают ставки на равные шансы. Это красное или черное, чет или нечет и меньше или больше. «Меньше» означает ставку на то, что выпавшее число будет от единицы до восемнадцати, а «больше» – на то, что оно будет от девятнадцати до тридцати шести. Для этих шести случаев вероятность равна сорока восьми целым и шестидесяти пяти сотым процента, поскольку сектор «зеро» не попадает ни в одну из этих категорий.

Он помолчал и продолжил:

– Надо понимать, что если мы ставим по одному евро на каждое число, то в сумме мы отдаем тридцать семь евро. Но выигрыш в любом случае составит тридцать пять евро – это базовый коэффициент – плюс тот евро, который выиграл, всего тридцать шесть. Таким образом, мы все равно потеряем один евро. При игре на равные шансы, например на цвет, выигрыш составляет один к одному. То есть мы ставим один евро на черное, и, если выпадает черное, мы выигрываем один евро, плюс начальная ставка, но, как я уже сказал, из-за «зеро» вероятность этого меньше пятидесяти процентов, так что нам придется рискнуть, чтобы выиграть.

– Это и так было понятно, – говорит она с улыбкой.

– Но чем больше играешь, тем больше проигрываешь.

Сарра надулась.

– Я имею в виду, – продолжал Станислас, – что если мы делаем прямую ставку на одно число, то у нас тридцать шесть шансов из тридцати семи не выиграть. Теперь, если мы ставим вторую фишку на то же самое число, то у нас будет тридцать шесть шансов из тридцати семи не выиграть на первом круге и все те же тридцать шесть шансов из тридцати семи не выиграть на втором круге. При этом вероятность не выиграть на втором круге подряд становится чуть ниже, но фактически мы уже один раз проиграли.

– Чем больше играешь, тем больше шансов выиграть, – перефразировала Сарра.

– Если мы хотим быть уверены на девяносто девять процентов, что выиграем хотя бы один раз на конкретном номере, то нам придется сыграть около ста семидесяти раундов, то есть рискнуть ста семьюдесятью евро, чтобы «наверняка» выиграть тридцать пять. Так что нам нужно… нам нужно выигрывать быстро.

– Очень хорошо. Теперь моя очередь. Его зовут Джонатан, и он работает здесь уже четыре года. У него легкий акцент, почти незаметный, возможно, лотарингский. В конце некоторых слов он произносит немые согласные. Трудно понять, старается ли он скрыть свой акцент или просто давно уехал из родного города. Сегодня вечером он крутит рулетку, но вообще-то его любимая игра – блекджек. Он хорошо знает свое дело – настоящий профессионал. Но каждый раз, когда Манон, девушка из кассы, проходит через зал на перерыв, он провожает ее взглядом. Хотя, если хочешь знать мое мнение, он женат, – говорит Сарра, показывая подбородком на безымянный палец левой руки крупье. – Судя по ногтю большого пальца, он играет на гитаре и он правша. Он довольно равномерно вращает колесо. Я пыталась считать обороты, но это невозможно – оно крутится слишком быстро. Однако шарик покидает край колеса в среднем через пять секунд, и, оказавшись на игровом поле, он редко делает больше двух оборотов, после чего останавливается на числе через девять, десять, одиннадцать или двенадцать лунок от предыдущего выпавшего числа.

– То есть ты хочешь сказать, что от базовой вероятности один к тридцати семи можно перейти к вероятности один к четырем?

Сарра кивнула.

– Нам только надо дождаться возвращения Манон с перерыва, чтобы она не отвлекала его. И убедиться, что фоновая музыка – не гитара. В противном случае он начинает отбивать ритм правой ногой, и это все сбивает.

Сарра сидит за столом, а Станислас стоит позади нее, скрестив руки. Она сосредоточена на игре, и только ее руки лихорадочно перебирают фишки, разложенные перед ней. Крупье объявляет: «Делайте ваши ставки, ставок больше нет», и шарик крутится, пока не останавливается на лунке с числом двадцать восемь. Никто не выигрывает. Сарра и Стан остаются на месте. Крупье снова объявляет ставки, колесо вращается, и на этот раз шарик оказывается в лунке номер двадцать один. Оба подсчитывают в уме. Это десять лунок после числа двадцать восемь. Операция повторяется снова и снова. Число одиннадцать – это еще десять клеток. А еще через двенадцать клеток – число тридцать один. Еще двенадцать, десять, девять, одиннадцать, десять.

Станислас слегка наклоняется и шепчет ей на ухо:

– Это одновременно и очень предсказуемо, и совершенно случайно.

Крупье снова начинает: «Делайте ваши ставки…» На этот раз Сарра берет свои фишки и ставит их все на цифру семь. «…Ставок больше нет». Она поворачивается к Станисласу, несколько секунд смотрит ему в глаза и говорит: «Это еще одиннадцать лунок». Затем снова поворачивается к столу. Станислас пытается прикинуть сумму, которую она только что поставила, и она вдруг кажется ему огромной.

– Но подожди, почему ты не разделила фишки на все четыре лунки? Мы могли бы двигаться медленнее, мы бы проиграли в трех лунках, но в четвертой выиграли бы в отношении тридцать пять к одному.

Сарра не реагирует, она смотрит на колесо рулетки, которое начинает замедляться, и на шарик, который прыгает все с бóльшим трудом, пока не останавливается на семерке… а затем снова подпрыгивает и переваливается в следующую лунку.

– Выигрывает число двадцать девять, – объявляет крупье. – Ставки на черное, нечет и большее выигрывают. Игроки, поставившие на…

– Нет! Не-е-ет, – прерывает его Сарра. – Только не двадцать девять.

Игроки за столом замирают, а потом поворачиваются к женщине, которая только что вскочила. Она стоит прямо, лицо ее бледно, взгляд неподвижен. Дыхание тяжелое, грудь вздымается с трудом. Несколько секунд она стоит не двигаясь, затем поворачивается к Станисласу и, глядя на него полными слез глазами, спрашивает:

– Значит, она никогда не вернется?

И она уходит.

Сарра прислонилась головой к окну, за которым проплывала дорога. С закрытыми глазами она казалась спящей, но Станисласу было трудно в это поверить. Ей так не шла беспомощность. Когда он подошел к ней у входа в казино, она сразу же протянула ему связку ключей.

– Отвези меня домой.

Ее голос был безжизненным, и впервые с тех пор, как они снова встретились, Станислас подумал, что для нее годы разлуки тоже не прошли даром. Несколькими днями ранее она сказала фразу, которая его расстроила и о которой он думал сейчас, за рулем ее автомобиля: «Везет тем, с кем предварительно что-нибудь случается. Вот смотри, когда на женщину нападают возле ночного клуба и она после этого выживает. Первое, что ей говорят, – это то, что ей повезло. Но такое ли уж это везение?» Она сделала паузу и добавила слова, которые были так мало на нее похожи: «Иногда мне кажется… иногда мне кажется, что слишком полной жизнью жить не стоит».

Сарра, подумал он, включая дворники. И не совсем другая, и каждый раз не та же самая.

47

Через несколько дней, выходя из магазина, Станислас столкнулся с Валери, одетой в спортивный костюм. Она рассказала, что уже два месяца занимается пилатесом, ходит в студию два раза в неделю после работы.

– Вон, видишь, та маленькая фиолетовая дверь, – сказала она, указывая куда-то позади него.

Станислас из вежливости повернул голову.

– Да, а я никогда не замечал, что…

– Я слышала, ты снова встречался с Ингрид.

– Да, мы вместе ужинали.

Она смотрит на него несколько секунд и быстро бросает взгляд на часы.

– У меня есть немного времени. Может, выпьем по стаканчику?

Он не успел открыть рот, чтобы ответить, как Валери уже двинулась с места. Они зашли в первый попавшийся бар и сели у окна. Валери подняла руку и, пока официант не подошел к их столику, уточнила у Станисласа: «Одно светлое, верно?» Он никогда не выпивал с ней наедине и удивился, увидев, как она берет на себя инициативу, заказывает за него и знает его привычки. Когда она с Лораном и детьми, то, как правило, отходит на второй план. Ему нравится Валери. Она заботлива, внимательна, умеет слушать, по-настоящему добра и от души смеется над чужими шутками. Станислас считает ее краеугольным камнем семьи Лорана.

– Ингрид – моя кузина. Мы почти ровесницы и выросли вместе. Виделись каждую среду, проводили вместе бóльшую часть каникул, ну, ты знаешь… Я ее очень люблю. Она замечательная.

Официант приносит им два пива, и Валери ставит миску с арахисом на середину стола.

– Твое здоровье, – говорит она, поднимая свой бокал.

Она ставит бокал перед собой и вращает его пальцами одной руки.

– Лоран сказал мне, что ты снова видишься с девушкой из твоей школы.

– Саррой, да. Что еще он тебе сказал?

Валери слегка улыбается.

– Ты же знаешь Лорана. Он очень щедр и одновременно законченный эгоист. Ты его лучший друг, и он мечтает лишь об одном – чтобы мы поехали вместе в отпуск. Но у него есть четкое представление о том, какую женщину он готов терпеть в течение недели. Он хочет, чтобы все было так, как он себе это представляет. И Ингрид выглядит как раз так, как он представляет.

– А Сарра – нет.

Она пожимает плечами.

– А ты? Что ты себе представляешь? – спрашивает Валери.

Он собирается что-то сказать, но останавливает себя.

– Я тебя слушаю. Расскажи о ней.

Станислас делает глоток пива. Он передвигает туда-сюда картонный подстаканник, смотрит Валери в глаза, затем начинает.

– Она плохо управляется со столовыми приборами…

Она плохо управляется со столовыми приборами. Она все делает правой рукой. Вилка проплывает над тарелкой, переходит в правую руку, когда нужно что-то наколоть, а когда нужно резать, туда возвращается нож. Она недовольна, когда ей подают коктейль в бокале для мартини. Она говорит: «Количество имеет значение» – и выпивает все одним большим глотком, показывая, что в нем уже ничего нет. Она пялится на людей без всякой причины. Она фотографирует пары, сидящие на скамейках. Предпочтительно стариков. Она размахивает руками, когда говорит. Она говорит слишком громко. Она говорит много. Она заговаривает с незнакомыми людьми. Она не любит тишины. Она носит одежду, в которой предметы не сочетаются друг с другом. Она говорит: «Кто решил, что они не сочетаются?» Она носит шахматную клетку вместе с леопардовым принтом. Розовое с красным. Горизонтальные полоски с вертикальными. Она говорит: «Хо-ро-шо», отделяя слоги, когда не согласна. Она говорит: «Почему бы и нет», когда чего-то совсем не хочет. Она ненавидит шарфы, потому что они мешают ей дышать. Она говорит: «Жарко, правда?» Ей всегда жарко. У нее есть любимая сторона, когда она идет по улице. Она никогда не спит головой в одну и ту же сторону. Она покупает растения и оставляет их умирать. Она изучает дно стакана, ища подсказки в выбитых на нем цифрах. Она дает деньги бездомным, у которых есть собака. Она дарит подарки без повода. Она сама придумывает поводы. Она водит машину босиком. Она включает музыку слишком громко. Она не носит бюстгальтер. Она говорит, что ненавидит коллекционирование. Она коллекционирует игральные карты. Она говорит, что это совсем другое. У нее все чересчур. Она постоянно теряет ключи. Она говорит: «Что-то я старею», когда смотрит на себя в зеркало. Она не курит. Она ворует зажигалки на вечеринках. Она говорит: «Когда я еду в автобусе, я боюсь, что люди прочтут мои мысли». Она утверждает, что не верит в сверхъестественное. Ее смех – это просто катастрофа. Она левша. Она неуклюжа. Она ничего не принимает всерьез. Она рано встает. Она никогда не заводит будильник. Она читает несколько книг одновременно. Она не плачет. Никогда. Но иногда кажется, что она пережила самое страшное горе на свете.

Валери ничего не говорит. Она потерянно смотрит куда-то за стекла этого бара, в который никогда не ходит. Собственно говоря, она вообще больше не ходит в бар. Она стала домашней женщиной, как те животные, которые уже не могут жить в своей естественной среде обитания. Что случилось с собаками? Что они делали до того, как люди заперли их в своих домах? На этот вопрос у нее нет ответа, как и на вопрос о самой себе. Звук бьющегося стекла вдалеке возвращает ее к действительности.

– Я скажу тебе кое-что, в чем мне больно признаваться. Возможно, когда ты говоришь о Сарре, Лоран понимает: это то, чего он никогда не испытывал со мной.

– Валери, это не…

– Подожди, дай мне закончить. Ты же знаешь, можно быть влюбленным в кого-то одного, а для семьи выбрать совсем другого. Это называется выбирать разумом, и это тоже неплохо. Многие люди делают такой выбор. И мы с тобой знаем, что это случай Лорана. Проблема только в том, что иногда в паре один из двоих не делает такого выбора.

Станислас накрывает руку Валери своей. По ее щеке скатывается слеза, которую она быстро вытирает рукавом.

– Думаю, что с Ингрид именно так и произошло бы. Я уже говорила: она моя кузина, и я люблю ее всем сердцем. Поэтому я очень не хочу, чтобы кто-нибудь сделал ей больно. И меньше всего я хочу, чтобы это был ты.

Она допивает последний глоток пива и просит счет.

– А еще я хочу сказать, что, похоже, все, в чем ты упрекаешь Сарру, – это то, чего тебе не хватает, когда ее нет рядом.

48

В здании несколько этажей. Время от времени на четвертом этаже открываются окна, из квартиры вырывается музыка и льется на улицу. Опираясь на перила крошечного балкончика, мужчины и женщины курят сигареты, одну за другой. Комната позади них, кажется, вот-вот взорвется. Сквозь децибелы пробиваются отдельные голоса, смех, крики. Невнятные, непонятные возгласы.

Сарра и Станислас идут по улице бок о бок. Они направляются в кинотеатр на поздний сеанс. Сарра выбрала фильм, который им абсолютно необходимо посмотреть.

– Жюльен или Николя?

– А?

– Как ты думаешь, кого во Франции больше, Жюльенов или Николя?

– Я бы сказал Николя. А ты?

Он поворачивается к Сарре, но ее уже нет рядом. Она в нескольких метрах от него, у входа в дом с вечеринкой, нажимает на кнопки кодового замка.

– Один, три, четыре и восемь выглядят самыми потертыми.

– И ты думаешь, что сможешь подобрать код?

– Один, три, восемь, четыре. Нет. Один, три, четыре, восемь. Нет. Один, четыре, восемь, три. Нет. Один, четыре, три, восемь. Тоже нет.

– Сарра…

– Всего двадцать четыре варианта, верно?

– Да, но код могли недавно поменять. Полагаться на потертость кнопок ненадежно.

– Один, восемь, четыре, семь. Все равно нет.

– Кнопка А тоже потерта…

Сарра на секунду останавливается, и, как будто все было идеально рассчитано, дверь резко распахивается. Из нее пошатывающейся походкой выходит женщина, которая выглядит немного потерянной.

Наверху, где шум динамиков заставляет вибрировать входную дверь, Сарра один раз нажимает на звонок, но никто не отвечает. Станислас предпочел бы развернуться и пойти домой, но он не может. Чуть ранее, когда Сарра, не сводя глаз с фургона мороженщика, задала ему свой вопрос, он ответил «семь». Она сказала: «Ладно, тогда мы примажемся к вечеринке». Понятное дело, ей вовсе не нужно было, чтобы он купил ей мороженое. Он почувствовал себя глупо из-за того, что попался и ничего не сказал.

Сарра звонит снова и на этот раз не отрывает пальца от кнопки звонка. Спустя долгую минуту дверь открывается, и на пороге появляется мужчина примерно их возраста.

– Мы с Нико, – уверенно говорит Сарра.

– А, ладно, круто. Я его видел на кухне в последний раз.

Не задумываясь, она проскальзывает внутрь и идет через толпу. Быстрым движением она хватает со стола бутылку и, наполнив стакан, передает Станисласу, а затем наливает себе. Она пьет, будто это вода.

Комнаты в квартире становятся все теснее и теснее, а Сарра исчезает и появляется каждую секунду. Она наливает себе новый бокал и начинает танцевать, откидывая назад волосы. Иногда она останавливается, болтает с незнакомцем, разражается хохотом и продолжает танец с того места, где, как ей кажется, она остановилась. Жара становится невыносимой, но ее уносит через раскрытую дверь на балкон, и Станислас видит там Сарру, которая курит, как будто всегда так делала, с элегантностью кинозвезды. Она повсюду, но каждый раз, когда он поворачивает голову, ее уже нет.

Он обходит все комнаты в квартире и находит ее посреди гостиной с новым бокалом в руке, танцующую с закрытыми глазами. Она открывает их, смотрит на него и продолжает танцевать, не отрывая от него взгляда. В комнате очень жарко. К ней приближается мужчина, и она как будто сразу забывает о Станисласе. Он отворачивается и идет на кухню налить себе чего-нибудь выпить. Когда он возвращается, она все еще с другим, она танцует, и даже издалека он видит, как горит ее тело. Ее руки скрещиваются в воздухе, скользят вокруг лица и продолжают свои плавные движения, опускаясь вдоль тела вниз. Ему хочется избавиться от этого парня раз и навсегда, но он молчит. Впервые с тех пор, как они снова встретились, Станислас замечает, что на внутренней стороне ее голых рук, которые плавно двигаются, у запястья есть татуировка. Такая же, как у его матери, за исключением одной детали. Это не тринадцать, а тридцать один.

Она пьет. Снова пьет. Она очень много пьет. Она протягивает ему бокал, но, прежде чем он берет его, сама делает глоток. Она поцеловала того мужчину, но уже забыла его. Пряди волос прилипли ко лбу, тушь потекла по щекам. Она смеется и напевает слова песен, которых не знает. Она говорит, что ей плохо, и берет еще один стакан, чтобы поправить дело. Она пьяна, она смеется так сильно, что плачет, и на этот раз Станислас обхватывает ее руками. «Пошли». Она отказывается, заявляет, что вечер только начался, он говорит: «Ладно, тогда пошли куда-нибудь еще», и она ему верит. Она не может найти свои вещи. У нее были сумка и пиджак. Он говорит ей, что нет, что она пришла так. Она клянется, что у нее был пиджак. Он накидывает ей на плечи свой, и она соглашается уйти. Она идет слишком близко к проезжей части, мимо нее проносятся машины. Станислас хватает ее за руку и затаскивает обратно на тротуар. Первый таксист отказывается их везти. Второй тоже. Он предлагает накинуть десять евро сверх счетчика, и третий соглашается. Он несет ее на руках по лестнице, ищет ключи в ее сумке, открывает дверь одной рукой. Он снимает с нее туфли и укладывает в постель. Она говорит, что ее тошнит, и он провожает ее в ванную, потому что ее качает и трясет. Она говорит, что у нее морская болезнь. Что ей нужна лодка, чтобы избавиться от этого ощущения. «У тебя нет?» Он улыбается и говорит, что и моря у него тоже нет. Он закрывает за собой дверь, чтобы оставить ее одну. «Ты ведь не уйдешь, правда?» Он обещает, что нет. «Почему ты никогда не уезжал?» Он тяжело вздыхает. Он не уверен, что хочет вести этот разговор прямо сейчас. Он отвечает, что не знает. Что он боялся оставить мать, а может быть, это просто было оправданием. К тому же он не уверен, нужно ли обязательно уезжать. Ты можешь быть счастливым там, где ты есть. Он не уверен, что она слушает его ответы. «Сарра? Ты в порядке?» Она спускает воду в туалете. «Да. Мне лучше», – говорит она, проводя рукой по лицу. Черная полоса туши сползла к губам. Она натягивает бесформенную футболку, которая доходит ей чуть ниже ягодиц. Он прочищает горло. «Я пойду». Она смотрит на него, ее глаза все еще блестят. «Ты можешь остаться? Пока я не засну…»

Он проводит рукой по ее волосам и почти сразу же убирает ее. Он повторяет: «Я останусь здесь, пока ты не заснешь». Сарра разворачивается, чуть не потеряв равновесие, но все же удерживается. Она ложится прямо на одеяло, а он садится на пол, прислонившись спиной к кровати. Она говорит, что у нее кружится голова и что ей жаль. Что она просит прощения за то, что слишком много выпила. И за многие другие вещи, которых она не может вспомнить. Она говорит медленно и невнятно. За мгновенье до того, как уснуть, она спрашивает: «Та девушка, блондинка в красном жакете, вы вместе?»

Не дожидаясь ответа, она добавляет: «Просто я видела, как ты на нее смотрел. Ты не так смотришь, когда влюблен».

Когда ее дыхание становится ровным, Станислас встает. Он идет в ванную, чтобы сполоснуть лицо водой. Несколько секунд он рассматривает себя в зеркале на дверце шкафчика, а затем открывает сам шкафчик в поисках мыла. В раковину падает упаковка с лекарством. Он сразу понимает, что это такое, потому что почти все свое детство видел такие упаковки на прикроватной тумбочке матери. Две буквы «икс», одна в начале и одна в конце. Именно благодаря этому слову он узнал, что такое палиндром.

Как можно тише он захлопывает дверь и выходит из квартиры Сарры. На улице только-только рассветает, и Станислас идет по границе между двумя мирами – тем, который замирает, и тем, который снова начинает движение. Станислас вспоминает вечер и то, что нашел в шкафу в ванной. Он не может выбросить это из головы. Долгое время он думал, что она пришла спасти его. Вытащить из оцепенения, в котором он пребывал последние несколько лет, даже не осознавая этого. Иногда он чувствовал себя призраком, которому забыли сообщить о его собственной смерти. А потом появилась Сарра. Она все перевернула и, наверное, в каком-то смысле спасла его от спокойной и ровной как море жизни, в которой он тонул.

Но теперь он уже не уверен, что все именно так. Может, все наоборот? Что, если она нашла его для того, чтобы он ее спас?

49

Явилась Сарра. Если подумать, то именно так он себе ее представляет – как явление, – глядя, как она приближается к нему. Она кладет на стол два листка бумаги, затем снимает пальто. С ней каждый день – новый. Без вчера, без завтра.

– Я взяла два билета, – азартно сообщает она. – Нужно поставить крестик в одну из этих красных клеточек с номерами от одного до сорока девяти.

– Это лотерея.

– Точно.

Она достает из кармана ручку и начинает зачеркивать числа.

– Как ты выбираешь числа?

– Как все. Отмечаю счастливые даты своей жизни.

Он сводит брови.

– Ты, Сарра Герель, делаешь что-то как все? – спрашивает он с улыбкой.

– Иногда да.

Станислас хватает свой листок.

– Чтобы получить максимальный выигрыш, надо выбрать правильные номера плюс еще один дополнительный правильный номер, – начинает объяснять он. – Всего получается пять номеров из сорока девяти и один номер из десяти. Поскольку порядок неважен, для первого числа у тебя есть пять шансов из сорока девяти, для второго – четыре шанса из сорока восьми, поскольку один шар уже вынут, для третьего – три из сорока семи, и так далее. Получается, чтобы подсчитать шансы, достаточно умножить пять на четыре, на три, на два, на один и все это перемножить с сорок девять на сорок восемь, на сорок семь, на сорок шесть, на сорок пять и не забыть об одном шансе из десяти для дополнительного номера. Итого, вероятность выиграть джекпот в лотерею составляет…

Он вынимает свой телефон, производит вычисления и делает вывод:

– …один шанс из девятнадцати миллионов шестидесяти восьми тысяч восьмисот сорока.

– Не слишком много, – заключает она.

– Да уж. Вот почему я думаю, что, поступая как все, ты никогда не выиграешь. Потому что все проигрывают. Чтобы выиграть, нужно стать самой удачей.

Сарра пытается скрыть недовольное выражение лица. Этот разговор ее немного задевает. Обычно это она говорит подобные вещи. Она выпрямляется.

– У меня есть один друг, его дедушку схватили во время одной из последних облав на евреев. Ему было четырнадцать лет. Он провел многие месяцы в лагере, его брат и родители погибли. Всю свою жизнь он играл в лотерею на свой лагерный номер. Он ни разу не выиграл. Незадолго до смерти он сказал: «Понимаешь, удача – как Бог. Ее не существует».

– Ладно. И что? Сам-то ты что предлагаешь? – в конце концов спрашивает она после нескольких минут молчания.

– Играть на наши худшие воспоминания.

По его лицу скользит сдержанная улыбка, но ей кажется, что она уловила в ней нотку грусти.

– По-моему, мы слишком много времени проводим вместе.

Станислас не реагирует и продолжает:

– И потом, что значит сыграть на шесть лучших воспоминаний в нашей жизни? А что делать с остальными? У нас что, только шесть счастливых моментов? Это все, что у нас есть? А что делать с теми, что у нас в будущем? И наоборот, если выбирать худшие, самые трудные моменты, то окажется, что именно таких у нас совсем немного. Мы фиксируем их на этом листке бумаги, мы управляем ими, глядя им прямо в лицо: «Вас здесь всего шесть, и… и все! Этого достаточно!»

Сарра взрывается смехом.

– Какой ты строгий!

Станислас продолжает, уже более серьезно:

– Отметить худшие числа жизни в клетках лотереи – значит признать, что все остальное в твоей жизни положительно.

– Ну…

– Отмечать худшие числа в лотерее, – повторяет он, – это все равно что прогонять невезение.

Секунду Сарра выглядит растерянной. И Станислас продолжает:

– Если много играешь, то в итоге не проигрываешь, разве не так?

– Начинай ты, – говорит он. – Из нас двоих ты более удачливая. Ну… кроме тех случаев, когда делаешь глупости в казино.

Он шутит, но все равно задерживает дыхание. Он говорит себе, что, если это сработает, он наконец узнает, что Сарра от него скрывает.

– Ты слышал про Весну Вулович? – спрашивает она.

– Нет.

– Это сербская стюардесса, которая выжила в авиакатастрофе. Это было в семьдесят втором году, на рейсе Копенгаген – Белград. Хорватский террорист спрятал бомбу в багаже, и самолет взорвался в воздухе. Никто не выжил. Кроме Весны Вулович, которая упала с высоты более десяти тысяч метров без парашюта, зажатая в хвосте самолета тележкой с едой. Верхушки деревьев разрушили ее «летающий аппарат», и она приземлилась на заснеженный холм. Снег смягчил падение.

– Невероятно.

– А еще невероятнее то, – сказала Сарра, – что она не должна была лететь на этом самолете. Когда компания планировала полет, ее перепутали с коллегой, у которой было то же имя.

– Вот это да.

– Об этой истории много писали, снимали репортажи. Считается, что ей очень повезло. Но везение зависит прежде всего от одного: с какого места вы начинаете рассказывать историю.

И Сарра начала рассказывать свою историю.

Сарра

Они с Грегуаром познакомились во время учебы в университете. Он играл на гитаре в рок-группе, которая называлась Gary and the Kids[23], хотя в ней не было никого по имени Гэри. Происхождение этого названия имело множество версий, довольно противоречивых. Говорили об ирландском дедушке, о памяти Ромена Гари и даже об анаграмме из первых букв имен музыкантов. Правда, Томá отказался менять свое имя на Янна ради последней буквы в анаграмме, а что можно поделать с человеком, который не оборачивался, когда его окликали чужим именем?

Песни сочинял Грегуар. Он рассказывал Сарре, что для начала берет два не связанных между собой предмета и начинает писать. Так к нему приходили идеи. Таким же образом появился их главный хит – «Stapler on the Radiator»[24].

Ей нравились его обаяние, его свобода, то, как он смотрел на нее. Его руки на струнах гитары. Его голос, поющий песни, которые она должна была бы знать. Ей многое в нем нравилось, но не сразу. Поначалу это он обратил на нее внимание.

Сарра не знала, что она там делает. В Лионе. В этом городе, на этом факультете, в этой магистратуре. Социология была средством, а вовсе не целью. Понимать людей, отношения между ними и устройство общества, чтобы лучше воспроизводить их на сцене. Со средней школы она мечтала стать актрисой. Она любила театр, сцену, занавес, пустоту. Она любила репетировать текст, который не менялся, но всегда был уникальным. Ей нравилось остро ощущать каждый прожитый миг и знать, что у нее нет права на ошибку. Она любила эту опасность. Счетчик каждый вечер сбрасывался на ноль.

А вместо этого она изучала Бурдьё, Дюркгейма, Вебера. Давно умершие люди объясняли, какой должна быть жизнь.

Однажды вечером она пошла с подружками в бар, ирландский паб, обстановка которого менялась в зависимости от времени года. И они были там, все четверо, Gary and the Kids. Сейчас, вспоминая об этом, она удивляется, как можно было выбрать такое название для группы. Если ты не собираешься иметь детей.

⁂

Это был вечер четверга, в январе, девятого числа, если точно. Паб был переполнен. Сарра с подругами пришли просто выпить по стаканчику, но официант рассказал им о концерте, который должен быть чуть позже, и они решили остаться. Так они оказались в первом ряду. И поэтому он ее заметил.

Позднее она много думала о том дне, который все перевернул. Сколько мелких решений привело к тому, что она оказалась на этом стуле, в этом баре, приклеенной к этой сцене? И, главное, сколько решений не увели ее куда-нибудь еще?

Он искал ее после концерта. Он пробирался сквозь толпу, чтобы найти ее и спросить, как ее зовут. Но она уже ушла. Позднее, собирая оборудование вместе с остальными участниками группы, Грегуар наступил на что-то мягкое и прямоугольное. Бумажник, в котором было все: ее имя, фамилия и следующие пятнадцать лет ее жизни. Но он этого еще не знал.

Так началась их история. Потеря уже случилась. Впереди ждало крушение.

⁂

Он почти сразу сказал, что не хочет иметь детей. Но кто их хочет в двадцать два года? Она даже не была уверена, что сама уже не ребенок. Она улыбалась его мечтам о мировых турне в больших, специально оборудованных автобусах, о переполненных залах и аншлагах. Ей нравилось, когда он, размахивая руками, разворачивал перед ней свои грандиозные планы. Планы, которые так напоминали ее собственные: навязчивые и недостижимые.

На последнем курсе они стали жить вместе. Маленькая квартира в самом центре Лиона, диван-кровать в гостиной, столы и стулья, которые складывались в считаные секунды, чтобы освободить место для репетиций или небольших импровизированных сцен. В общем, все в их жизни подчинялось их увлечениям.

А потом они получили дипломы, и нужно было искать работу. Настоящую. Такую, чтобы она позволяла оплачивать аренду, счета, покупки и развлечения. Ни у Грегуара, ни у Сарры не было достаточно сбережений, чтобы продолжать жить на то, что им бросали по вечерам в шляпу. Но если немного затянуть пояса, один из них мог бы попробовать. И вот однажды они решили доверить свое будущее жребию. Сарра до сих пор помнила, что это он сорвал этикетку со своего пива и разорвал ее на две части, чтобы использовать их в качестве импровизированных «соломинок» разной длины. Он зажал их обе в правой руке, и виден был только логотип: на одной число шестнадцать, на другой – шестьдесят четыре. У победителя будет шесть месяцев, чтобы доказать другому, что он способен зарабатывать на жизнь своим искусством.

Когда Сарра вытянула из двух клочков бумаги более короткий, с числом шестнадцать, Грегуар заявил: «Так лучше. Мы меньше рискуем».

⁂

Шесть месяцев прошли, а Грегуар так и не стал прилично зарабатывать. Он пел на свадьбах, юбилеях, иногда в супермаркетах, но редко, очень редко – на сцене перед публикой, которая приходила послушать именно его. Как многие артисты, он все время был на пороге успеха.

Однажды вечером, перед тем как выключить свет, он сказал: «Все-таки глупо останавливаться так близко у цели». И Сарра убедила его продолжать.

Цель-то была, возможно, и близка, но путь к ней, похоже, был долгий. В тридцать лет ничего не изменилось. Сарра работала, а Грегуар пел. Однажды воскресным утром, глядя в зеркало в ванной, Сарра заявила: «Я хотела бы завести ребенка». Грегуар взорвался.

– Я не хочу детей, Сарра.

Она не настаивала. Рано или поздно, она знала, он будет готов.

Но время шло, а он все не был готов. Несмотря на то что они мало об этом говорили, тема становилась источником напряжения между ними. Однажды, когда ей нужно было записаться к гинекологу, чтобы заменить внутриматочную спираль, она снова завела этот разговор.

– Сарра, я никогда не буду готов. Это не вопрос времени. Это вопрос желания. Я не хочу детей ни сейчас, ни когда-либо. Я же тебе сразу сказал! Чего ты, собственно, ждешь?

Она долго смотрела на него, а потом ответила:

– Чтобы ты наконец понял, что у твоей музыкальной карьеры нет будущего.

Они не разговаривали целую неделю.

Сарра снова поставила спираль.

Несколько раз она думала расстаться с ним. Но это было не так просто. Они знали друг друга с юности, многое пережили вместе и в целом одинаково смотрели на мир. В конце концов, они не могли договориться только по одному пункту. И ей было жаль, что этот пункт заключался не в том, как долго следует варить макароны.

И вот однажды Сарра забеременела.

Грегуар воспринял это известие как предательство.

Хотя она и ожидала чего-то подобного, столь бурная реакция ее удивила. Как она посмела завести ребенка у него за спиной? Разве он не выразился достаточно ясно? Она не могла навязать ему этот выбор. Она не имела на это права. Это нечестно.

Сколько бы она ни объясняла, что это не ее вина, что она тут ни при чем, Грегуар не верил.

– Так вот до чего мы дошли, да? – сказала она, исчерпав все аргументы. – Пятнадцать лет совместной жизни – и ни капли доверия?

Он ничего не ответил, вызывающе глядя на нее. Сарра не подала виду, но что-то внутри нее оборвалось. Она взяла телефон и тут же записалась на прием, чтобы доказать ему, что спираль на месте. Возможно, неудачно установленная, но точно на месте.

– Это случается. Редко, но случается, – объявил гинеколог, приложив датчик к ее животу. – Смотрите, – сказал он, указывая пальцем на экран. – Это ваша спираль. А это… да, это мешок для вынашивания, с эмбрионом внутри.

Грегуар вскочил на ноги, попятился и поспешно вышел из смотровой, не сказав ни слова. Уже второй раз за несколько дней Сарра почувствовала себя униженной.

Врач не стал ничего комментировать и продолжил осмотр как ни в чем не бывало. Однако когда он заговорил снова, его голос смягчился. Он спросил Сарру, не была ли спираль введена совсем недавно, и она кивнула, не отрывая взгляда от маленькой фасолинки, которая плавала в большом черном мешке.

– Спираль опустилась к шейке матки. Такое может произойти в первые три месяца после установки…

Он убрал датчик и протянул ей коробку бумажных платков, чтобы вытереть гель с живота.

– Судя по показателям, у вас уже восемь недель беременности, – снова заговорил он. – Спешить некуда, но решения такого рода иногда требуют времени. Главное, помните, что вам не в чем себя упрекнуть. Вам не повезло. Просто не повезло.

Выходя из кабинета, Сарра думала, что как раз наоборот. Ей очень повезло.

⁂

Грегуар ждал ее дома, с гитарой в руках. Он всегда так поступал, когда переживал. Когда был счастлив, несчастен, обеспокоен или воодушевлен. Неважно, что он чувствовал, он всегда выражал это с помощью гитары. Понять его означало прежде всего интерпретировать мелодию, которую он играл. Она закрыла за собой дверь и прошла в гостиную. Не поднимая головы, он сказал:

– Или этот ребенок, или я.

⁂

Сарра оставила для него конверт на обеденном столе. Внутри лежал лист бумаги, на котором она написала: «Ни ты, ни он. Я выбираю себя».

Она собрала свои вещи, сложила их в большой чемодан и ушла, оставив позади полжизни. Грегуар даже не пытался связаться с ней. Первую неделю она подумывала об операции. Ей казалось, что сохранить ребенка означает некоторым образом украсть его у Грегуара. Если он не хочет этого ребенка – прекрасно, тогда он будет ее. Только ее. Но действительно ли она была готова потерять все? Если она оставит эту беременность, ей придется расстаться с частью своей жизни.

Она покидала свою квартиру, но еще и свой квартал, где чувствовала себя как дома, свои привычки и любимые места. Кроме того, она больше не сможет видеться со своими друзьями, которые были также друзьями Грегуара, потому что это означало бы растить ребенка рядом с отцом, который его не хотел. Она не была уверена, что способна на это.

Она позвонила своему гинекологу и записалась на прием, чтобы прервать беременность. По дороге в больницу она изо всех сил старалась думать о чем-нибудь другом. Поэтому при переходе дороги она не заметила велосипеда, который приближался справа. Велосипедист чудом избежал столкновения. Когда она пришла в себя, то заметила, что рукой прикрыла живот, как щитом. Этот инстинкт защиты того, что она собиралась уничтожить, ошеломил ее. Она развернулась и пошла домой.

Теперь, как только она закрывала глаза, она видела этот черный мешок, полный надежды.

Ей было тридцать восемь лет.

Она не была готова отказаться от этого чуда.

Как только решение было принято, она полюбила его вдвое больше.

⁂

Беременность протекала замечательно. Сарра чувствовала себя счастливой и впервые в жизни полноценной.

Как будто все эти годы она была лишь частью какого-то дуэта, своего рода разогревом перед спектаклем, который игрался без нее. По мере того как ее живот рос и она занимала больше места в этом мире, она все сильнее осознавала, что существует.

Она не могла поверить, что жизнь подарила ей такой шанс. Это был мальчик, и у него уже было имя. Она назовет его Феликс.

⁂

Она переехала в маленькую квартирку на другом конце города. Соседи в ее многоквартирном доме сочувствовали одинокой женщине с круглым животом, и она нередко находила перед своей дверью что-нибудь из еды или вещи для будущего малыша. За эти месяцы у нее сложились новые привычки, и она почти не вспоминала Грегуара. Все чаще и чаще она говорила себе, что этого ребенка она сделала одна.

Но однажды на кассе магазина она столкнулась с Сирьель, сестрой Грегуара.

Сарра была на восьмом месяце беременности.

⁂

Вторжение прошлого в ее новую жизнь выбило ее из колеи. Она получила лаконичное послание: «Ты все-таки его оставила», и земля дрогнула у нее под ногами. Она испугалась, что Грегуар проснется, передумает и предъявит ей претензии. Но больше всего она боялась, что рано или поздно он решит признать этого ребенка.

С этого дня ее душевное состояние изменилось. Она стала беспокойной. Теперь она передвигалась, проверяя все вокруг, но главное, ей каждую секунду хотелось проверять то, что происходит внутри нее. Она принимала позу, которая позволяла ей почувствовать ребенка, и возвращалась к жизни только после того, как ей удавалось уловить его движение. Она пыталась урезонить себя, но это было сильнее ее. Не умея объяснить причину, она была уверена, что вот-вот произойдет что-то страшное.

Однажды утром она проснулась с тошнотой. Ощущение тяжести давило на плечи, словно густой туман, опускающийся на луга. Она старалась не думать об этом, продолжать жить, заниматься привычными повседневными делами, но, когда к полудню она так и не почувствовала шевеления ребенка, она запаниковала. Это было двадцать девятое октября, срок родов был через три недели.

По телефону ее попросили не волноваться, подождать несколько часов и перезвонить, если к концу дня ситуация не изменится. Проходили минуты, а тревога Сарры не утихала. Она перезвонила. На другом конце провода женщина произнесла фразу, от которой она похолодела: «Если вы волнуетесь, приходите прямо сейчас, мы вас ждем. К своим ощущениям надо относиться внимательно».

В приемном отделении неотложной помощи она назвала свое имя, фамилию, дату начала беременности. Она отвечала на вопросы, один за другим, толком не понимая их. Ее голос дрожал, а сердце колотилось в груди так сильно, что боль отдавалась в левой руке. Ее охватило какое-то оцепенение, и она почувствовала, что у нее сейчас остановится сердце. «Мне нехорошо», – с трудом выговорила она, и женщина в белом халате, стоявшая справа, положила свою папку на стойку и сказала: «Я займусь вами».

С этого момента Сарра мало что помнит. Но она помнит фразу, которая, как мантра, звучала в ее голове, когда она следовала за белым халатом по лабиринтам больничных коридоров: «Пока все хорошо».

Врач пригласила ее в маленькую комнату и уложила на смотровой стол. Она улыбнулась, и Сарра ухватилась за эту улыбку, как за спасательный круг. «Я гинеколог, сейчас я сделаю вам УЗИ».

Женщина села за монитор и взяла в руку датчик. Прежде чем начать, она спросила у Сарры, поддерживает ли ее кто-нибудь в этой беременности. Сарра ответила «нет», она одна решилась на эту беременность и справлялась с ней тоже одна. Женщина снова улыбнулась и приложила датчик к животу Сарры. Сначала она обнаружила, что головка плода внизу и находится в положении, готовом к родам, затем плавно двинулась вверх. Затем Сарра почувствовала, что рука доктора натолкнулась на невидимое препятствие. Ничего особенного, почти неосязаемое, но оно было. Сарра закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Она представила себе песочные часы, которые сначала перетекали медленно, почти незаметно. Ей всегда казалось, что последние песчинки исчезают быстрее, чем первые, как будто их всасывает какая-то высшая сила.

Через несколько секунд, подобно песочным часам, в которых перетекают последние песчинки, жизнь Сарры перевернется.

Три, два, один…

«Мне очень жаль, но сердечной деятельности больше нет». Странный рефлекс заставил ее отметить время на часах, висящих на стене комнаты. Она подумала, что обычно по ним объявляют время рождения ребенка. Было ровно девять вечера. Ее ребенок только что умер.

⁂

Нарушение функции плаценты.

Объяснение было нелепым – отказ органа, который создала она сама, специально для этого ребенка и этой беременности. «Вы не виноваты» – эту фразу она слышала чаще всего в последующие часы и дни. Плацента препятствовала нормальному прохождению кислорода, и его нехватка привела к остановке сердца. Проблема, несомненно, существовала с самого начала. Все сложилось как сложилось, не в чем было себя упрекнуть, и ничего нельзя было изменить.

«Это просто большая лотерея жизни». Эти слова были сказаны мягко, но они ее окончательно добили. Везение и удача, в которые она так верила, обманули ее.

Она хотела назвать его Феликсом, потому что так решила, но никогда еще имя не было столь неподходящим для ребенка. Она выбрала его потому, что оно имело для нее смысл. Имя, которое всю жизнь должно было напоминать ему, что он был самым чудесным из всех чудес. Феликс счастливый, Феликс удачливый. Но его жизнь так и не началась.

Она родила, сама, через три дня. Это было тридцать первое октября.

Акушерка принесла ей тело ее ребенка в одежде, которую Сарра для него выбрала.

– Прекрасный мальчик, весом в два килограмма девятьсот сорок граммов и ростом сорок восемь сантиметров, – сказала та с мягкой улыбкой. – У него красивые мамины губы.

Сарра была чрезвычайно благодарна женщине за эти слова. За то, что она связала ее с ребенком и назвала цифры, подтверждающие, что он на самом деле существовал. Что он занимал какое-то место на земле. Теперь она могла измерить глубину пропасти, в которую упала. Пропасть была значительно глубже сорока восьми сантиметров.

Она взяла его на руки и поцеловала в каждое веко по очереди. Она несколько раз провела рукой по его белой, как рассвет, коже, погладила его персиковый пушок, а затем прошептала ему на ухо его имя. Она обещала себе, что сделает это. Назовет по имени это крошечное существо, которое она видит в первый и в последний раз. Произнесет эти два слога, которые застревали у нее в горле.

Потом были морг, похоронное бюро и этот ящичек, красивый ящик, в который она складывала свои подростковые секреты. Теперь в нем хранился прах ее самого большого горя. Однажды она его где-нибудь развеет. Но пока она не представляла себе места достаточно большого, чтобы вместить ее печаль.

Поэтому она толкнула дверь галантерейного магазина. Она оказалась в окружении разноцветных тканей, лент и бус, восторженных продавщиц, полных отличных идей, и покупательниц, околдованных тонкостью тюля, толщиной материи или оригинальностью нового изделия. Она глубоко вдохнула, покрепче прижала к сердцу свой ящичек и двинулась вглубь магазина.

– Мне нужно выгравировать кое-что на дереве.

Мужчина стоял посреди всевозможных станков. Он протянул свою руку, но Сарра не двинулась с места.

– Я бы хотела сделать это сама.

Он несколько секунд пристально смотрел на нее, а затем, словно поняв, что спорить бесполезно, отошел в сторону, чтобы пропустить ее. Коротко объяснив, как работает пирограф, он предоставил Сарру самой себе. Левой рукой, своим почерком с почти прямыми изгибами, она выгравировала имя своего ребенка, «Феликс», затем дату рождения, тридцать первое октября четырнадцатого года. Больше добавить было нечего. Все кончилось, не успев начаться.

Сарра так верила в удачу, так верила в то, что от нее требуется только одно – верить. Она чувствовала себя преданной. Она не могла позвать на помощь и оставалась одна со своим пустым животом, глотая успокоительные средства, чтобы справиться с горем, которое для всего мира осталось незамеченным. Ведь несмотря на то, что с ней произошло, солнце вновь вставало каждое утро.

⁂

Однажды она встретила Грегуара, идущего через дорогу. Она не видела его уже так давно. Ей потребовалось столько времени, чтобы кое-как встать на ноги, но теперь в ней снова что-то сломалось. Она застыла на месте, не в силах пошевелиться. Грегуар не изменился, он был прежним, и эта мысль потрясла ее до глубины души. У него была та же походка, та же одежда и та же манера ритмично постукивать пальцами по бедру. Его не затронула никакая печаль, не сломило никакое несчастье. Его жизнь, должно быть, состояла из череды одинаковых дней: начало, конец и середина, связывающая их.

Тогда как Сарра, напротив, была уверена, что все в ней кричит о ее горе. Каждый миллиметр ее тела был покрыт следами пережитого. Складки, отметины, шрамы.

Ей казалось, что любой может узнать, через что ей пришлось пройти, просто заглянув ей в глаза. Потому что, когда она закрывала их, она видела именно это.

У Грегуара зазвонил телефон, и он с улыбкой ответил. Он принялся ходить с опущенной головой взад-вперед, и Сарра подумала: не о музыке ли идет речь? В прошлые времена, получив важный звонок, он именно так и делал – ходил туда-сюда. Внезапно он остановился и поднял голову. По его губам Сарра прочла: «Вы шутите?!» – как раз перед тем, как их глаза встретились. Его лицо вытянулось. И она… она убежала.

Она не хотела больше жить в этом городе. Не хотела больше слышать о нем, не хотела ходить по улицам, по которым бродила беременной. Она собрала чемоданы, удивляясь, почему не сделала этого раньше. Все здесь напоминало о том, что она пережила, и не было ничего, что бы ее удерживало. На следующий день она отправилась на вокзал, села на поезд и по какой-то, непонятной ей самой, причине уехала в Дижон.

Город ее детства. Город, который видел, как она росла.

Как только она села в поезд, с ее плеч свалился груз. Ей показалось, что она снова воссоединяется сама с собой, с той, какой она была до Грегуара и до трагедии. Она вспомнила слова матери и пообещала следовать этому наставлению.

Самое страшное должно быть сказано последним.

Она задремала, убаюканная покачиванием поезда, и лицо ее было всего в нескольких сантиметрах от номера ее места. Места номер семь.

⁂

Закончив рассказывать, Сарра посмотрела на Станисласа и перечеркнула номера девять, шестнадцать, двадцать один, тридцать один и сорок восемь. Когда она собиралась выбрать счастливое число, на листок упала слеза. Она сделала вид, что ничего не произошло, и поставила крестик на цифре семь.

– Надеюсь, что ты прав, – сказала она с печальной улыбкой. – Надеюсь, что, отметив в лотерейной сетке худшие номера жизни, можно предотвратить судьбу. Потому что вчера было двадцать девятое, а завтра тридцать первое. И я уже год нахожусь в худшей скобке в своей жизни.

Они

Ему потребовалось немало времени, чтобы открыть конверт, и, по правде говоря, даже этого оказалось недостаточно. Мысль о том, что он нашел письмо о разрыве, не давала ему покоя, и он спрашивал себя, зачем делать это сейчас, когда Сарра снова появилась в его жизни. Какой смысл заново переживать боль? Какой смысл снова сталкиваться с болезненными воспоминаниями, обидными словами и подростковой резкостью?

Но теперь все было иначе. Она все ему рассказала, и открыть это письмо было делом неотложным. Но он не хотел делать это в неподходящих условиях. Он не хотел быть при этом ни у родителей, ни один у себя дома. У него была потребность затеряться в толпе, стать лишь точкой среди множества других точек, и поэтому он взял билет на футбольный матч. Он специально выбрал фанатскую трибуну, самую шумную, где нельзя сосредоточиться, и уселся там, обмотанный красным шарфом, который нарочно купил в магазинчике у стадиона прямо перед тем, как занять место на трибуне. Он подождал, когда окажется среди болельщиков, чтобы открыть конверт, а затем прочитал письмо, слова которого застыли во времени, словно окаменелости их прошлого.

Он не знает, кто победил. Он даже не заметил, что матч закончился. Все, что он помнит, – это человека, который спросил, можно ли ему забрать его стаканчик, чтобы выбросить в урну. Он просидел весь матч, уставившись на футбольное поле и не двигаясь с места. Он был человеком, неподвижно сидящим посреди толпы, которая вскакивала, кричала и пела на протяжении девяноста минут. С каждым пасом, с каждым ударом, с каждым штрафным он думал о Сарре. Он думал об их истории, о том, что она ему рассказала, об ужасе, через который ей пришлось пройти. И о случае, который снова свел их пути.

Он подумал об этом письме, которое так и не было открыто. Многое изменилось бы, если бы в тот день, вернувшись из школы, он нашел его на своем столе. Если бы оно не упало на пол и не заставило тем самым Сарру исчезнуть из его жизни. Как сложилась бы тогда эта жизнь?

Без раны в подростковом сердце? Как прошли бы следующие двадцать лет? Жизнь состоит из мелких случайностей. Он знает это, но каждый раз удивляется.

Он покидает стадион. Пройдя несколько метров, вытаскивает телефон и пишет сообщение. Он назначает ей встречу через пятнадцать минут и отправляет геолокационную точку.

50

Увидев ее, Станислас чувствует огромное облегчение. Она улыбается, и теперь он знает, что скрывается за каждой ее улыбкой, но ведет себя так, будто ничего не произошло, потому что ей бы это не понравилось. Его жалость.

– Чем я обязана столь поздней встрече?

– Увидишь, – говорит он, доставая из кармана шарф болельщика.

– Ты собираешься завязать мне глаза?

– Точно. Если ты не против.

Сарра кивает, и Станислас завязывает концы ткани у нее на затылке. Он берет ее за руку и ведет за собой. Станислас отмечает, что она идет без всякой опаски. Она следует за ним не задумываясь, останавливается, когда он останавливается, и снова идет вперед, когда он трогается с места, спокойно и доверчиво. Окружающая обстановка меняется, но Сарра ничего не говорит. Когда они наконец приходят, он осторожно прикрывает ей уши руками, чтобы она не услышала некоторые подсказки, и убирает их, как только они оказываются внутри.

Поднявшись на несколько ступенек, Станислас наконец останавливается. Вокруг тишина и спокойствие.

– Мне потребовалось немало времени, чтобы найти ее, – говорит он, развязывая шарф. – Я часто бывал здесь подростком после твоего отъезда. А потом иногда и взрослым. Думаю, я многого в ней не понял. Бывают вещи, которые есть, но которые мы не готовы увидеть.

Сарра некоторое время смотрит на него, не говоря ни слова, затем медленно поворачивается к картине перед ними.

– Музей открыт по ночам в течение недели. Я был здесь в прошлый вторник, примерно в это же время. Возможно, это тоже сработало. Изменение точки зрения.

Он делает небольшую паузу и продолжает:

– За последние недели я сильно изменил свою точку зрения. Долгое время я думал, что меня нужно спасать…

– …в то время как на самом деле ты тот, кто спасает.

– Нет, – отвечает он, глядя ей прямо в глаза. – Я ни секунды так не думал.

Сарра смотрит с сомнением, и он колеблется.

– Я… – начинает он, прочищая горло. – Я хочу познакомить тебя с этим произведением. С тем, которое делает меня счастливым настолько, что мне хочется плакать.

Сарра делает шаг к картине. Фон синий-синий, почти как у Кляйна[25], а на переднем плане на холме – толпа людей. Справа от нее стоит мужчина, закутанный в погребальные одежды.

– Я шел вон туда, – говорит он, показывая рукой в конец зала. – Но когда я увидел ее, то минуту не мог пошевелиться. А потом я подошел и увидел ее название. «Воскрешение».

Он улыбается.

– Это репродукция фрески, которая находится в Италии, – продолжает Станислас. – В падуанской капелле Скровеньи[26].

При этих словах с губ его срывается легкий смешок.

– Что такое? – спрашивает она.

– Ничего особенного. Просто я никогда не думал, что когда-нибудь произнесу такую пафосную фразу.

Они отходят к скамейке в конце зала и садятся лицом к картине.

– Ты знаешь, что я так и не получил твоего письма? Оно завалилось за мой стол.

Сарра не двигается с места. Он не знает, слышала ли она то, что он сказал, и, как раз в тот момент, когда он собирается спросить, она начинает говорить.

– Я очень злилась на тебя за то, что ты так и не ответил.

Она поворачивается к нему и добавляет:

– А потом меня отпустило. В последующие годы я часто думала о тебе. О том, что мы пережили в те дни. Мы были молоды. Очень молоды. Но то, что я чувствовала, когда была с тобой, я больше не испытывала ни с кем. Это чувство, что со мной ничего не может случиться. Ты был как остров, понимаешь? Не крепость, противостоящая остальным. Ты был островом, недоступным для других. Поэтому, когда я увидела твое имя в разделе некрологов, я подумала, что, если ты умер, если с тобой что-то случилось, я этого не переживу. Только не сейчас.

Зал был пуст, музей вот-вот должен был закрыться. Он знает, что жизнь дала бы им тысячу других причин потерять друг друга, но в этот момент он не может перестать думать о том письме. Он повторяет себе, что прошлого не изменить, и наконец понимает, что именно поэтому существуют вторые шансы. Сарра никем не заменила его. Его-то, мальчика на замену.

Когда она написала ему, что надеется получить от него весточку, он ответил, что он жив. Теперь он точно знает: он жив. Затем он берет Сарру за руку, наклоняется к ее шее и шепчет на ухо:

– Выбери число от нуля до десяти.

Эпилог

30 августа 1993 года

Привет, Стан,

надеюсь, у тебя все хорошо! Прошло уже пять дней с тех пор, как я приехала в принимающую семью, и все идет отлично: я не понимаю ни слова из того, что они говорят. Они тоже не понимают меня, что делает наши отношения гармоничными. Такое равновесие в непонимании.

Когда я думаю, что через неделю мне придется идти на занятия, а в конце года я должна буду получить аттестат… Вчера я запаниковала и записалась на заочные курсы, чтобы самостоятельно сдать выпускные экзамены хотя бы во Франции. А пока я читаю книжки на английском. Тут, по крайней мере, нет проблем с акцентом. Книги мне дала девушка, которая учится по той же программе, что и я. Она живет через несколько улиц, в другой семье. Но, в отличие от меня, ей пришла в голову удачная идея приехать в июле, и она уже хорошо говорит по-английски. Ее зовут Помм[27], забавно, правда? Когда мы познакомились, она сказала: «Привет, меня зовут Помм», и я подумала: отлично, вот так я и назову свою дочку. Такое имя запоминается на всю жизнь, верно? Типа приходишь на кастинг, и полдела уже сделано! Конечно, она обаятельна и вообще супер. Она родом из Лиона. Мы сможем съездить повидаться с ней, когда я вернусь.

Я не знаю, правильное ли решение я приняла, я задаю себе этот вопрос каждые две секунды. В остальные секунды я думаю о тебе.

Я знаю, ты немного сердишься на меня за то, что я уехала. И знаю, что ты не сердишься.

Есть вещи, которые заложены в нас. Я – дитя бегства, мои бабушка и мама уехали из Чили, потому что у них не было выбора. Я хотела, чтобы в моей жизни была возможность делать выбор.

Я также знаю, что мы с тобой созданы для того, чтобы быть вместе.

Напиши мне.

Сарра

P. S. По поводу имени ребенка… Надеюсь, ты не будешь против.

Благодарности

Я живу в Тулузе, у меня трое детей, и моя писательская жизнь заставляет меня много путешествовать по Франции – ярмарки, автограф-сессии и разные профессиональные встречи. Каждый раз, когда я путешествую, мне задают вопрос: кто присматривает за детьми? Мне хочется сказать: «Спасибо, очень мило, что вы спрашиваете». Вот только мой муж тоже много путешествует по работе, и ему никогда не задают этот вопрос. Никогда.

Вы, наверное, возмущены: «Почему люди с ним не так любезны?»

Но, может быть, дело не в этом.

Теперь, чтобы подчеркнуть абсурдность этого вопроса, я отвечаю следующим образом: «Я попросила помочь своего любовника. Не буду же я беспокоить своего мужа такими вещами?»

Когда я уезжаю, наши дети, конечно же, остаются с отцом. Я прекрасно понимаю, что часто это риторический вопрос, чтобы завязать разговор. Поэтому я воспользуюсь возможностью и расскажу вам, что происходит, когда меня нет дома.

Я не получаю сообщений о том, что это сущий ад. Я не получаю сообщений, в которых меня спрашивают: «Где молоко? Где открывалка? Где их бабушка?»

Я не получаю никаких сообщений, которые могли бы меня взволновать или заставить почувствовать себя виноватой.

Я получаю фотографии с подписями: «Все хорошо», «Наслаждайся», «Мы думаем о тебе».

Когда я возвращаюсь, в доме чистота и порядок, а еда уже готова. Я не чувствую себя в долгу или обязанной. Мой муж просто счастлив потому, что я счастлива, потому, что у меня есть собственная жизнь, помимо него, помимо нашей семьи, и потому, что я успешна в своей работе.

Когда меня нет рядом, мои дети находятся со своим отцом – мужчиной, с которым я решила их завести.

Спасибо, что ты не погряз в стереотипах общества, столь нетребовательного к мужчинам. Спасибо, что не утонул в простых, облегчающих жизнь банальностях типа «ты же знаешь, все мужчины такие».

Спасибо за то, что пытаешься думать, разрушаешь клише, хотя проще было бы, конечно, сидеть на всем готовом сложа руки.

Ты – шанс всей моей жизни.

⁂

Спасибо моим родителям и родителям мужа за их любовь и готовность помочь справиться с непредсказуемостями жизни с маленькими детьми.

Эта книга была бы невозможна без вашей помощи и вашего «Скоро будем».

⁂

Спасибо моей подруге Манон Бжостек, у которой всегда куча идей и которая подарила мне одну из самых ценных вещей – свое время. Благодаря нашим беседам и твоему творчеству я смогла преодолеть свои внутренние преграды и написать эту книгу, чувствуя себя не такой одинокой.

Примечания

1

Пер. О. Гринберг, В. Мильчиной.

2

Сиенское Палио (итал. Il Palio di Siena) – традиционные скачки, проходящие в Сиене (Тоскана, Италия) два раза в год. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

3

Третий класс по французской системе образования соответствует российскому восьмому.

4

Второй класс по французской системе образования соответствует российскому девятому.

5

«Семь семей» – детская карточная игра, в которой игроки пытаются собрать как можно больше полных семей, обмениваясь картами между собой.

6

«Сопротивляйся» (фр.).

7

«Празднуй и танцуй свободно» (англ.).

8

Цитата из песни Шарля Азнавура «Emmenez-moi» (фр. «Увезите меня»): «Мне кажется, что несчастье было бы менее тягостно под солнцем».

9

Дорогой (нем.).

10

С наилучшими пожеланиями (нем.).

11

Я не есть (досл. с нем.).

12

Я не смелый (нем.).

13

Я не не влюблен (нем.).

14

Я не влюблен (нем.).

15

Первый класс по французской системе образования соответствует российскому десятому.

16

Дороти – псевдоним Фредерики Ошде (род. 1953), популярной телеведущей детских программ в 1970–1990 годы.

17

Далида – французская певица и актриса (1933–1987).

18

«Игра любви и случая» (фр. «Le Jeu de l'amour et du hasard») – пьеса Пьера де Мариво, французского драматурга и прозаика (1688–1763).

19

«Зонк» (фр. «Le Farkle») – семейная игра в кости, цель которой – набрать десять тысяч или больше очков.

20

Речь идет об американском актере и комике Гра́учо Марксе (1890–1977). – Прим. ред.

21

Ватан (фр. Vatan) по-французски звучит как «пошел вон» (фр. va-t'en).

22

«Возможно, потому, что я тебя люблю» (итал.) – песня итальянской поп-группы Ricchi e Poveri. Первое слово созвучно с именем Сарры. – Прим. ред.

23

Гэри и ребята (англ.).

24

«Степлер на батарее» (англ.).

25

Речь идет о французском художнике Иве Кляйне (1928–1962). – Прим. ред.

26

Речь идет о фреске «Воскрешение Лазаря» итальянского живописца и архитектора Джотто ди Бондоне (1266–1337). – Прим. ред.

27

Яблоко (фр. pomme).

Content

Софи Астраби
Шанс его жизни

Марсель, 2024

Станислас

Сарра

Они

Эпилог

Благодарности

Примечания