Франческа Сканакапра

Парадизо

Посвящается

нонно Марио, нонне Франке и дзии Розе,

души и истории которых живут в этом романе

PARADISO by FRANCESCA SCANACAPRA

Copyright © 2021 by Francesca Scanacapra

© Алла Ахмерова, перевод, 2025

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

Глава 1

Пьеве-Санта-Клара, Ломбардия

23 октября 1944

Тем утром, когда мне предстояло уехать, я проснулась от пронзительной трели велосипедного звонка и шороха гравия во дворе. Я соскочила с кровати, распахнула окно и увидела молодого священника, колотившего в нашу дверь.

– Дорога свободна! – крикнул он. – Будьте на месте сбора через час! – Не дожидаясь ответа, священник перекинул ногу через седло и умчался, полы сутаны развевались у него за спиной.

– Через час?! – воскликнула моя мать. – Скорее, Грациэлла, собирайся!

На меня надели больше вещей, чем, как мне казалось, у меня вообще имелось, и отправили на кухню. Родители уговаривали меня поесть, но я не могла проглотить ни кусочка.

– Малышка, ты скоро вернешься домой, – пообещал отец, пока мама торопливо застегивала мне пальто.

Неожиданно обнимать моего отца нельзя, сначала нужно сказать, что ты собираешься сделать, потому что ему надо принять позу поудобнее, но тем утром я безо всякого предупреждения обхватила его двумя руками и прижалась к нему. Отец поморщился, глухо застонал, а потом долго прижимал меня к себе и целовал в волосы – я даже сосчитать не смогла, сколько раз.

Отец был самым важным человеком в моей жизни. Конечно, я любила мать, очень сильно любила, но отца я любила больше.

– Пожалуйста, Грациэлла, будь умницей! – взмолилась мать, высвобождая меня из отцовских объятий. – Нам пора.

Бледное зимнее солнце уже пробивалось сквозь дымку, когда мы с мамой шагали к деревне. Мама шла так быстро, что мне пришлось перейти на рысь, чтобы не отстать. Даже ноги были в нескольких слоях одежды. Из-за двух пар чулок и носков, надетых поверх, ботинки ужасно жали. Прихрамывая, я торопливо ковыляла за мамой и гадала, что это за ледяное место, куда меня отправляют.

– Мам?

– Что?

– Мне всегда придется надевать чулки и носки?

– Нет, это только в дорогу. Вещи легче нести на себе, чем тащить в сумке.

На окраине деревни мы присоединились к другим матерям с детьми, спешащим к пьяцце. Казалось, они стекаются со всех сторон, держась за руки, несут наспех собранные узлы с вещами. Не знаю, чего я ждала, но к толпе, окружившей несколько грузовиков с опущенными бортами, я оказалась не готова.

– Что это за люди? – Я стиснула мамину ладонь.

– Изо всех окрестных деревень, наверное, – ответила она.

До того момента мне в голову не приходило, что детей отправляют не только из нашей Пьеве-Санта-Клара. Я жалась к маме, когда мы встали в беспорядочную очередь. За нами тут же пристроились еще люди, нас всех сбивало в бурлящую кучу-малу из пальто и узлов. Запах сырой шерсти, немытых тел и грязной одежды ударил в нос, крики детей и матерей оглушали. Мне было очень страшно.

– Не отправляй меня! – взмолилась я. – Не хочу уезжать!

Мама наклонилась ко мне, и на какой-то миг мне показалось, что она согласится, но мама лишь покачала головой и сказала:

– Там ты будешь в безопасности, и там нет военных. – И со слабой, неуверенной улыбкой добавила: – И представь, сколько новых подружек у тебя там появится!

– Не нужны мне новые подружки! Я с вами хочу!

Мама опустилась на корточки, так что наши лица оказались друг против дружки.

– Это просто предосторожность, Грациэлла.

– Что это такое – предосторожность?

– То, что люди делают, чтобы им ничто не угрожало. – Мамин голос звучал ласково, но очень серьезно.

– А что будет с вами? Вдруг солдаты снова придут или бомба упадет на наш дом? Вдруг вас убьют? – Я задержала дыхание, чтобы не расплакаться.

– Все будет хорошо, милая. Ты же у меня умница, все будет хорошо. – Но уверенности в мамином голосе я не услышала.

– А долго я там буду?

– Не знаю. Пока тут все не успокоится. Никто не знает, сколько еще продлится война, но не навечно же она.

Я опустила голову, меня всю трясло, и в то же время я не могла пошевелиться. Меня сковал ужас от осознания, что я буду с чужими людьми непонятно сколько времени. И хотя я была укутана в сто одежек, холод добрался до самых костей.

Нас со всех сторон толкали, пихали вперед. Многие дети уже сидели в грузовиках. У одних лица были застывшие, бледные, другие, наоборот, раскраснелись, заходясь в плаче. А некоторые сидели, с головой закутавшись в одеяла.

Детей встречала усатая синьора. Когда к ней подходила очередная мать с ребенком, она что-то коротко говорила и забирала какие-то бумаги. Усатая синьора требовала прощаться побыстрее, только разве мать быстро оторвешь от ребенка? За последним поцелуем и объятием следовали самый последний поцелуй и объятия.

Чем ближе мы подходили к усатой синьоре, тем крепче мама стискивала мою руку.

– Имя ребенка? – потребовала усатая.

– Грациэлла Понти.

Синьора провела пальцем по списку и кивнула.

– Поедет в монастырь Пресвятой Девы Марии близ Лодано, это в провинции Пистойя. Прошу ее продуктовую карточку.

Мама заколебалась.

– Нельзя ли ей держать карточку при себе?

– Нет. Карточки соберут и вместе с имуществом всех детей передадут сестрам.

Мама нерешительно запротестовала, но усатая синьора была непреклонна. Наверное, этот спор она вела с каждой матерью.

– Мы не сможем взять вашу девочку, если вы не отдадите ее карточку, – объявила она. – И, синьора, нам нужно ехать, пока на дорогах свободно.

Мама неохотно протянула карточку.

– Спасибо, синьора. Пожалуйста, распишитесь здесь.

Мама подчинилась.

– А это далеко? – осмелилась спросить я.

– Достаточно, чтобы ты там была в безопасности, – ответила усатая синьора. – Бери одеяло и ступай к синему грузовику.

Мама сгребла меня в охапку, прижалась лицом к моему лицу.

– Будь умницей, – прошептала она. – Будь умницей, и все будет хорошо.

– Синьора, поторопитесь, – сказал водитель грузовика, морщинистый старик с размокшей самокруткой в зубах.

Он оторвал меня от мамы, подхватил на руки и опустил в кузов. Его грязные заскорузлые руки держали меня крепко, но бережно и легко, словно я не весила ничего.

– Продвинься вглубь и сядь, – велел он. – Стоя ехать нельзя.

Грузовик посигналил, вызвав шум и суматоху. Я посмотрела на маму, но тут в кузов подняли еще детей, меня пихнули вперед, и маму заслонили какие-то люди. Мгновение спустя борт подняли и грузовик с грохотом ожил. Я в жизни не видела столько девочек, сколько набилось в кузов. Некоторых я встречала в церкви, но таких было немного. Мы жили на отшибе, в школу я еще не ходила, поэтому из деревенских детей мало кого знала.

Мне было семь. Я не помнила время без войны, но прежде нас она не особо касалась. Моя жизнь ограничивалась безопасным миром нашего дома. И пусть мы были бедные, но жизнь моя протекала спокойно. Но однажды война выплеснулась с полей сражений на улочки нашей деревеньки, и три дня ужаса разрушили мой уютный мир.

В Пьеве-Санта-Кларе моими единственными товарищами по играм были двоюродный брат Эрнесто и подруга Рита Поззетти.

Рита была моей ровесницей. Родились мы с разницей в месяц, как и наши отцы, которые дружили всю жизнь. Семья Риты жила через дорогу от нас. Мы играли вместе при каждом удобном случае, но Рита часто хворала – то бронхит у нее, то кашель, то лихорадка, – а потому гораздо чаще время я проводила с Эрнесто.

Эрнесто, на пять лет старше меня, был сыном моей тетушки, дзии Мины. Дзиа Мина была замужем за старшим братом моего отца, но тот умер, когда Эрнесто был совсем маленьким. Мой папа пытался заменить Эрнесто отца, однако Эрнесто не признавал ни правил, на авторитетов. Папа говорил, что такого мальчишки, как Эрнесто, хватит на десять отцов, но и десяти отцов не хватит для мальчишки вроде Эрнесто.

Я играла в его мальчишеские игры – мы устраивали лагерь в живых изгородях, гонялись за кроликами, выкапывали червей, чтобы приманивать жаб. Эрнесто уверял, что ему все равно, что я девочка, а я старалась не капризничать. Да я на самом деле с превеликим удовольствием везде лазила и ползала, возилась в грязи, плескалась в ручье, что протекал за нашим садом. Леса и поля вокруг нашего дома были местом для игр, нам позволяли резвиться там сколько заблагорассудится.

Эрнесто мог влезть на любое дерево с проворством и быстротой кота. Самым любимым его деревом был старый каштан, что рос возле нашего дома.

На одну из ветвей каштана мой отец повесил качели, но Эрнесто быстро надоела детская забава. Вместо того чтобы качаться, Эрнесто карабкался по длинной веревке, лишь так он мог добраться до самой нижней ветки каштана. Эрнесто влезал по веревке, а потом, ветка за веткой, забирался на самую верхушку дерева. Глядя, как он балансирует высоко в кроне, моя тетушка чуть не теряла сознание. Какие только угрозы и увещевания она ни пускала в ход, чтобы спустить его на землю, но Эрнесто лишь смеялся.

Порой мы с Эрнесто ссорились. Он был мальчик, к тому же намного старше, а значит, проворнее меня и смекалистей. Эрнесто обожал дразнить меня – хватал моих кукол, убегал и прятал их на деревьях, откуда я точно не могла их достать. Однажды мама метлой прогнала его из нашего дома, когда застигла его за тем, как он подкладывает лягушку в мою постель. Но я любила Эрнесто, несмотря на все его ужасные выходки.

За два дня до моего отъезда мы с мамой собирали папу, чтобы отвести его в деревню, когда на нашу кухню ворвался Эрнесто.

– Можно мне с вами?

– При условии, что ты будешь вести себя хорошо и не удерешь, – предупредила мама.

– Я буду ангелочком, дзиа Тереза. – Эрнесто улыбнулся, раскинул руки, точно крылья, и легонько помахал.

– Тогда ладно. – Мама вздернула бровь. – В лавку наверняка выстроится длиннющая очередь, постоишь вместо меня, пока мы на кладбище сходим.

– Хорошо, – согласился Эрнесто.

– Только скажи об этом своей маме. Заодно спроси, не нужно ли ей чего. И надень что-нибудь потеплее.

Эрнесто никогда не мерз, вот и сейчас он заявился босиком. Однажды зимой моя тетя проснулась и обнаружила, что Эрнесто, одетый лишь в ночную сорочку, лепит в саду снеговика. Тетушка вечно переживала, что он простудится и умрет, но Эрнесто ни разу не заболел. Холод и хвори просто не брали его.

Эрнесто исчез, но уже через минуту вернулся, натягивая желтую вязаную жилетку.

– Мама попросила купить сахар, если сегодня его привезли, – сообщил он.

– Хорошо, но при условии, что ты не съешь его по дороге домой.

– Не съем, дзиа Тереза, – засмеялся Эрнесто.

Мама неодобрительно поцокала языком. Именно такое Эрнесто проделал две недели назад. Тетушка тогда страшно на него разозлилась, но Эрнесто, как обычно, тут же подластился к ней и вытребовал прощение. Выпутывался из передряг он с невиданной легкостью, пуская в ход свое неотразимое обаяние.

Держась за руки, мы с ним шагали в деревню следом за моими родителями. Эрнесто сетовал на свою жилетку.

– Такая колючая, – он поскреб шею, – и жаркая. А еще желтая. Желтый цвет девчачий.

Мама с неодобрением глянула через плечо:

– Радуйся, что она у тебя вообще есть. И прекрати ворчать.

Тем утром ничего особенного в деревне не происходило, все занимались своими обычными делами. Женщины с детьми и корзинами для покупок собрались поболтать на пьяцце, старики сидели у бара, играли в карты, читали газеты и курили. В лавку тянулась очередь, в ее конец пристроился Эрнесто.

– Смотри не бросай очередь, – строго наказала ему мама. – Будь молодцом и никуда не уходи.

Эрнесто нахально улыбнулся и снова изобразил ангелочка.

Я охотно осталась бы с ним, но мама не разрешила бы.

Эрнесто, вопреки обещанию, вполне мог бросить очередь. Дружелюбный пес, внезапное желание забраться на дерево, да просто скука – любого повода хватило бы, чтобы он забыл про очередь. Обычно, если с Эрнесто такое случалось, то он исчезал, а вместе с ним и я. Мама сказала, что не желает прочесывать деревню, разыскивая нас.

На кладбище мы пошли втроем. Идти было недалеко, но двигались мы медленно, потому что отцу, хоть он и опирался с одной стороны на маму, с другой на трость, требовалось то и дело передохнуть и отпить из своей склянки с лекарством. Когда мы свернули на дорогу, ведущую к кладбищу, папа снова остановился отдышаться. Тогда мимо и прогромыхали четыре немецкие бронемашины.

До того момента я видела на удивление мало признаков идущей войны. Время от времени по дороге мимо нашего дома проходили итальянские солдаты. Мне разрешалось им махать, я научилась узнавать их форму, но если показывались немцы, меня немедленно загоняли в дом.

Отец говорил, что немцам в Италии не место и что итальянские солдаты сражаются, чтобы их выгнать, но в итальянской армии не хватает людей, поэтому нам помогают солдаты из таких стран, как Англия и Америка.

Однажды, когда мы с Эрнесто играли в саду, в небе загрохотало.

– Смотри! – закричал Эрнесто. – Самолеты! Американские самолеты!

Прежде самолетов мы не видели ни разу. Эрнесто завороженно, в немом восторге смотрел вверх, но я перепугалась, потому что знала, что самолеты сбрасывают бомбы, и убежала в амбар, где пряталась под тачкой, пока не решила, что самолеты улетели.

Звуки выстрелов доносились до нас нередко. Стреляли у железной дороги, но папа говорил, что это предупредительные выстрелы – мол, так сигналят поездам, чтобы они остановились. Я настолько привыкла к далеким выстрелам, что почти не обращала на них внимания.

Однако тем утром со стороны пьяццы донеслись не просто выстрелы, а грохот.

– Господи, Эрнесто! – вскрикнула мама, отпуская папу, но он ухватил ее за руку.

– Оставайся здесь, – велел он.

– Но там же Эрнесто!

– Он проворный парень и умный, сообразит спрятаться. Тереза, нельзя туда сейчас. Неизвестно, что там творится.

На меня ни отец ни мать не смотрели. Бледные, напряженные, они неподвижно стояли, глядя друг на друга.

Выстрелы грохотали, казалось, целую вечность, но наконец все стихло. Отец продолжал крепко держать маму за руку.

– Возвращайся домой через поля, – наконец сказал он. – Возьми Грациэллу и постарайтесь не попадаться никому на глаза. А я разыщу Эрнесто и приведу его домой.

Мама открыла рот, чтобы возразить, но отец решительно сказал:

– Поспешите! Дома первым делом закрой все ставни и запри дверь на засов. Мине скажи сделать то же самое.

Мама сжала мою руку, и мы побежали. Поля окутывал туман, наши юбки и башмаки быстро намокли от росы. Мы перелезали через каменные ограды и живые изгороди, раня руки об острую траву. Шипы и колючки вцеплялись в одежду.

Дзиа Мина слышала выстрелы. Она стояла у ворот и ждала нашего возвращения, но мы появились не со стороны дороги. В ее огород мы пробрались через заросли кустов, в волосах у нас застряли листья и мелкие ветки.

– Что случилось? Где Эрнесто? Кто там стреляет? – накинулась на нас тетушка, голос у нее дрожал.

Мама ответила, что ничего не знает, и они с дзией Миной сделали, как велел папа, – закрыли все ставни и заперли дом изнутри. И тут оконные стекла задребезжали от новых выстрелов. Я молча стояла на темной кухне в мокрых насквозь башмаках.

Мы ждали. Мама и тетя расхаживали взад-вперед, говорили они мало. Выстрелы больше не гремели, но прошло не меньше двух часов, прежде чем раздался скрип ворот и папин голос, крикнувший, чтобы его впустили.

– Слава богу! – воскликнула тетушка, молитвенно сложила руки и воздела глаза к небу.

Мама отодвинула засовы, и папа ввалился в дом, мокрый от пота, тяжело дыша. На плечах у него лежал Эрнесто. Папа проковылял к столу и с глухим стуком опустил Эрнесто на деревянную поверхность.

Мама вскрикнула, схватила меня, дернула в сторону и уткнула мое лицо себе в фартук. Я услышала, как разрыдалась тетя, хотя мама и зажимала мне уши. Я ничего не видела и почти ничего не слышала, но я чувствовала, как дрожит мама, и меня накрыл страх. Что произошло, я не понимала, но мама никогда раньше не плакала, поэтому было ясно: случилось что-то ужасное.

– Я хочу посмотреть, – наконец пробубнила я. – Мама, пожалуйста!

– Пусть посмотрит, – сказал папа. – Пора ей понимать.

Мама медленно выпустила меня из объятий.

Сначала я ощутила запах – пахло как в лавке мясника, как от разделанной туши. Запах проник в нос, застрял у меня в горле.

На кухонном столе растянулся Эрнесто. Я долго смотрела на него, ожидая, когда он шевельнется, но он не двигался.

Держась за мамину юбку, я сделала несколько шагов вперед, пока мое лицо не оказалось вровень со столешницей. Голова Эрнесто была повернута ко мне, глаза открыты. Я смотрела в них, а они на меня не смотрели. И цвета он был страшного. Губы Эрнесто стали какими-то синюшными, а желтый жилет пропитался красным. Далеко не сразу я поняла, что Эрнесто мертв.

Тетя стояла, дрожа, сжимала край стола и смотрела на сына. Лицом такая же бледная, как он. Каждый всхлипывающий выдох покидал ее тело серией судорожных рывков.

– Кто это сделал? – всхлипывала она. – Луиджи, кто это сделал?

Мой отец тяжело опустился на пол. Он едва мог говорить.

– Нечестивые сукины дети, – выдавил он наконец.

Пятеро парней из нашей деревни раздобыли два дробовика и притаились на верхнем этаже дома с видом на пьяццу. Немецкие солдаты, бронемашины которых мы видели, припарковались на пьяцце. Парни открыли по ним огонь. Удивленные немцы начали отстреливаться, пятеро парней с двумя дробовиками оказались бессильны перед двенадцатью солдатами с пулеметами.

На пьяцце воцарился хаос. Люди запаниковали, бросились искать укрытие. Кто смог, забаррикадировался в церкви, а Эрнесто побежал в сторону кладбища – за нами, подумала я. Он был убит одиночным выстрелом в спину и лежал на дороге, на том самом месте, где упал, пока мой отец не нашел его.

Постепенно все звуки сошли на нет, на кухне воцарилась гнетущая тишина. Мама и тетя подняли тело Эрнесто и унесли.

– Останься с папой и позаботься о нем, – сказала мама.

Лицо и тело отца были перепачканы запекшейся кровью Эрнесто, влажные волосы облепили череп. Я помогла ему снять пиджак и увидела, что кровь пропитала даже рубашку. Попыталась поднять отца на ноги, но стоять он не мог. Вскрикнув от боли, папа втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Придвинь стул, – прохрипел он. – Тот, что покрепче.

Собравшись с духом, папа из последних сил, опираясь на стул, встал и проковылял к раковине, стул он волочил за собой. У раковины он рухнул на стул и стянул окровавленную рубашку.

Сам папа мыться не мог. Я бессчетное число раз видела, как его моет мама, но сама не помогала ни разу. Я попробовала намылить тряпицу, но мыло в ледяной воде не пенилось.

– Папа, давай я согрею воду?

– Нет. Просто делай как можешь, – прохрипел он, стиснул край раковины и уронил голову на руки. Я прикоснулась к его телу холодной тряпкой, и его костлявые плечи дернулись, я смотрела, как позвонки едва не прорывают кожу.

В деревне любые вести разлетаются быстро, но вести о смерти – быстрее всего. Папа едва успел одеться, когда пришла мать Риты с большой корзиной, накрытой тканью. Луиджи Поззетти, отец моей подруги, был плотником, поэтому ему приходилось сколачивать гробы. Со временем он еще стал и обряжать покойников. Но Луиджи уже несколько лет в деревне не было, он ушел воевать. Без него подготовкой умерших к погребению занималась его жена Ада, мать Риты.

В дом к тете меня пустили, только когда Эрнесто обмыли, одели в воскресную одежду и положили на кровать. Рот и глаза ему закрыли, руки скрестили на груди. Мясной запах исчез, вытесненный резким духом карболового мыла и камфары.

Свечи продавались по карточкам, у нас было лишь несколько огарков, поэтому тетя запалила промасленные лоскутки в банке, отчего комната быстро наполнилась серым чадом.

Потом пришел священник. Он читал молитвы и говорил о том, что умершие отправляются на небеса подобно Иисусу. Я вспомнила фреску в церкви над алтарем, на которой Иисус возносился в бирюзовую высь, а вокруг него парили ангелы, и представила, как то же самое проделывает Эрнесто, нахально улыбаясь и помахивая руками.

Я не сводила глаз с Эрнесто, ждала, когда его тело приподнимется, чтобы отправиться на небо, но он лежал неподвижно, пока священник помазывал его елеем и окроплял святой водой. Капли медленно стекали по щекам Эрнесто.

– Он плачет? – спросила я, но мне никто не ответил.

Горе дзии Мины проявлялось каменным спокойствием. После того как ушел священник, она сказала, что хочет побыть с сыном наедине.

На ужин мама подала хлеб и бульон, но никто из нас есть не мог. Стол отмыли от крови, на месте, где лежал Эрнесто, остались лишь влажное пятно и запах уксуса. Кастрюля полной стояла в центре пятна, пока бульон не остыл. Тем вечером меня раньше обычного отправили спать.

– Луиджи, что стало с теми парнями? – услышала я мамин голос.

– Эти немецкие выродки ворвались в дом, – сипло ответил отец, голос его сел от слез. – Парней заблокировали на втором этаже. У них не было ни единого шанса.

– Немцы убили их?

– Не на месте. Вывели на пьяццу, выгнали людей из церкви, затем построили парней в ряд и расстреляли у всех на глазах. Трупы бросили на ступенях церкви – тоже чтобы все видели. Еще совсем мальчишки, дети, Тереза. Не старше четырнадцати, и каждый наверняка потерял отца, дядю или брата.

На миг воцарилась тишина, которую прервал жалобный мамин возглас.

– Но Эрнесто? Почему его убили?

– Наверное, он побежал искать нас, – тихо ответил папа. – Если бы он только укрылся в церкви с остальными!

– Боже, это все я виновата! Почему я не разрешила Эрнесто пойти с нами?! Почему я оставила его на площади? Я и Грациэллу могла там оставить! Да я почти оставила! Ее тоже могли застрелить!

– Тереза, ты не могла ничего знать. Никто не мог. Думаешь, имей я хоть какое-то представление о том, что там случится, я позволил бы вам с Грациэллой пойти со мной в деревню? Никто не знал, что удумали те мальчишки. Наверняка и матери их ничего не знали. Ты не виновата. Никто не виноват.

Я слышала, как плачет мама, убирая нетронутый ужин. Ее слова эхом раздавались у меня в ушах. Что случилось бы, если бы она и вправду оставила меня с Эрнесто стоять в очереди? Побежала бы я прятаться в церковь или кинулась следом за Эрнесто?

– О чем они только думали? На что рассчитывали? – мрачно спросил папа. – Пятеро мальчишек, мечтающих отомстить и с дурными мыслями о геройстве.

– И что теперь будет?

– Беда, беда теперь будет. Солдаты уже повсюду рыщут в поисках родных мальчишек. Весть постарались побыстрее разослать по деревне, чтобы они успели спрятаться, что немцы обходят все дома, ищут родных не только тех мальчишек, но и других парней.

– Так есть и другие?

– Кто знает? Как доказать, что твой сын не будущий партизан?

– Думаешь, они и к нам придут?

– Придут, не сомневаюсь.

– Мину нельзя оставлять одну. Нельзя, чтобы она увидела солдат, что убили ее Эрнесто. – Судя по голосу, мама не могла сдержать слез. – Луиджи, ну как это могло случиться с такой доброй женщиной, как Мина?! Она потеряла всех. Всех! Как же так?!

Только эти слова слетели с маминых губ, как в дверь громко постучали, а с улицы донесся крик.

– Боже милостивый! – вскрикнула мама.

– Ничего страшного, – быстро сказал папа, – нам скрывать нечего. Постарайся вести себя спокойно.

Я услышала, как он тяжело поднялся и поковылял к двери. Мужской голос резко спросил на итальянском с сильным немецким акцентом:

– Мальчик? У вас есть мальчик?

– Нет, только маленькая девочка, – спокойно ответил папа.

Вцепившись в одеяло, я затаила дыхание. Вот тяжелые шаги загрохотали в доме, приблизились к спальне. Дверь распахнулась, но свет из кухни загородила высоченная фигура. Плечи у человека едва помещались в дверном проеме, ему пришлось наклонить голову, чтобы протиснуться. Он вошел в нашу маленькую спальню и потыкал прикладом ружья в кровать моих родителей. Удостоверившись, что в постели пусто, он заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа и один за другим выдвинул ящики комода.

Эта комната у нас с родителями была общая, но у меня имелась своя кровать – деревянный ящик для одеял, в котором я спала с младенчества. Крышку отец снял из страха, что я захлопну ее и задохнусь. Ящик тепло и умиротворяюще пах накрахмаленным бельем и отглаженными простынями, но той ночью моя постель вдруг показалась пугающе холодной.

Высоченный немец увидел меня. Мне следовало притвориться спящей, но я вместо этого уставилась на него, вытаращив глаза. Страх парализовал меня. Яркий свет из кухни отражался от немецкой винтовки. Немец провел рукой по боковине ящика, ощупал мою постель, пошуровал под одеялом, кивнул и рявкнул:

– Geh schlafen![1]

Что это значит, я понятия не имела, но закрыла глаза, и немец ушел.

В спальню проскользнула мама, погладила меня по голове и прошептала, что все хорошо. Только я понимала, что это неправда.

Отец проследовал за солдатами в тетину часть дома. Они прикрикнули на него, приказав стоять на месте, но я услышала его голос:

– Господи, я же убогий калека! Чем я вам опасен?

Немцы снова закричали, а следом щелкнули курки.

– Луиджи, ради всего святого, не зли их! – взмолилась мама, с головой накрывая меня одеялом.

Тетя распахнула дверь, не успели солдаты постучать. Ей они задали те же вопросы, что моим родителям.

– Мальчик? У вас есть мальчик?

Тетя кивнула и молча повела немцев на второй этаж, где лежал Эрнесто.

– Вот, – сказала она. – Вот мой мальчик. Горите вечно в аду за содеянное, грязные вы сукины дети.

Дзиа Мина говорила так спокойно на мягком кремонском диалекте, что немцы ее не поняли. Возможно, они не сообразили, что виновны в гибели Эрнесто. Ничто не указывало, что Эрнесто умер насильственной смертью или от их рук. Немцы видели просто мертвого мальчишку.

Солдаты сняли фуражки и кивнули, выражая соболезнование. Тетя кивнула в ответ и показала на кухонный стол, где несколько бутылок ее домашнего ликера стояли в ожидании тех, кто придет проститься с Эрнесто, как принято, если в доме кто-то умирает.

Немцам особое приглашение не требовалось. Они взяли по стакану, затем позвали других солдат, которые во дворе ждали окончания обыска. Немцы заполнили тетину кухню, чокались, смеялись и причмокивали. Вкуснейшие тетины ликеры славились на всю деревню, и солдаты хвалили ее на ломаном итальянском.

– Buono! Buono! – громко орали они и стучали стаканами по столу, требуя добавки. Они уже и позабыли, что этажом выше лежит мертвый мальчишка. К четвертой или пятой порции немцы раскраснелись и были уже изрядно навеселе.

Тетю немцы даже не поблагодарили – просто ушли, забрав оставшиеся бутылки. Я смотрела, как они идут через двор, поют и передают друг другу бутылки. Амбар и другие надворные постройки они обыскать не удосужились. Мы могли бы прятать там целую армию Сопротивления, и немцы ничего не узнали бы.

Той же ночью вдали затрещал пулемет, но мама не проснулась, лишь забормотала что-то во сне. А мне не спалось. Я могла думать только об Эрнесто. Хотелось увидеть его в последний раз, пока он не улетел на небеса.

Я выскользнула из своей постели, закуталась в мамину шаль, пробралась в тетину часть дома, на цыпочках поднялась по лестнице и вошла в комнату Эрнесто. Промасленные лоскутки догорели, оставив запах жженого жира и паленой ткани. Я всмотрелась в густые тени, чтобы разглядеть, на месте ли Эрнесто. Он был на месте. Лежал у тети на руках.

– Грациэлла?

– Да, дзиа Мина.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне хотелось увидеть Эрнесто.

Тетя протянула мне руку:

– Иди сюда, милая.

Я села рядом с ней. Одной рукой дзиа Мина обнимала меня, другой – Эрнесто, и внезапно меня посетила ужасная мысль.

– Дзиа Мина, а Эрнесто отправится на небеса?

– Да, конечно.

– Хоть он и был непослушным?

– Господь прощает детям все. Он пускает на небеса всех Своих детей.

– Когда Эрнесто туда отправится?

– Он уже там.

– Но ведь он здесь.

– Его душа вознеслась на небеса. Когда люди умирают, их тела остаются здесь, на земле, а души улетают на небеса. Сейчас Эрнесто со своим папой.

– А какие они, небеса?

– Это сад, полный ангелов и света.

– А деревьев там много?

– Конечно.

– Эрнесто это понравится.

– Да, понравится.

Закрыв глаза, я представила себе Эрнесто не парящим в небесах, как Иисус в церкви, а взбирающимся на огромный каштан. Жилистые руки и ноги без труда поднимали его к небесам. Эрнесто посмотрел на меня, улыбнулся, помахал и исчез в листве. Вскоре после этого я уснула.

Спала я наверняка очень крепко, потому что проснулась в своей постели и не помнила, как в ней очутилась. Я заворочалась и замерла, услышав голоса на кухне – кто-то разговаривал громким шепотом. Я села в постели и попыталась разобрать, кто говорит. А потом встала и подошла к двери.

Вокруг стола стояли мои родители, мать Риты и какой-то старик. Но стоило мне приоткрыть дверь, как разговор оборвался и незнакомый старик быстро ушел.

– Иди сюда, малышка, – сказал отец.

Все смотрели на меня. Отец взял меня за руки и заглянул в глаза.

– Ты должна нам кое-что пообещать. Ты должна пообещать никому-никому не рассказывать о том, что прошлой ночью к нам в дом приходили немецкие солдаты. Ты не должна никому рассказывать о том, что они были у нас или у дзии Мины. Если спросят, скажи, что никто к нам не приходил. Даже если спросит кто-то знакомый, все равно скажи, что немцев здесь не было. Это очень важно. О вчерашнем не должен знать никто. Никто. – Папа сжал мои руки. – Малышка, я никогда не просил бы тебя врать, но это очень-очень-очень важно, понимаешь?

В тот день мне запретили играть там, где меня могли увидеть с дороги. Родители велели не уходить дальше сада, чтобы я находилась у них на глазах, но без Эрнесто там было нечем заняться. Сидя на качелях, я вглядывалась в ветви каштана над головой. Если крепко зажмуриться, а потом резко открыть глаза, на какой-то миг мне казалось, что я вижу Эрнесто.

Заскучав, я перебралась на кухонное крыльцо и сидела там тихо с куклами, но мысли мои были далеко, играть не получалось. Я равнодушно крутила кукол в руках.

Мне очень повезло, что у меня были куклы. Мама, умевшая замечательно шить, мастерила их из лоскутков, которые не годились для одежды. У куколок были рубиново-красные вышитые губы, большие зеленые глаза и пушистые волосы из шерсти. Однажды, когда Эрнесто усаживал одну из куколок на ветку, она зацепилась рукой за сук. Мама зашила прореху, так на руке куколки появился длинный шрам.

Весь день к дзии Мине шли люди – выразить соболезнования. Из дома Риты принесли гроб. Старик, которого я утром видела на нашей кухне, снова пришел и завел разговор с моими родителями. Мне велели остаться в саду. Собравшись уходить, старик заметил, как я заглядываю в окно.

– Ночью ты видела немецких солдат? – спросил он, выйдя на улицу.

– Нет, – помотала я головой, – у нас их не было.

– Умница! – похвалил старик, ущипнул меня за щеку и ушел.

Ближе к вечеру мама отправилась на деревенское собрание. Вернувшись, она с порога сказала отцу:

– Нужно отослать Грациэллу из деревни.

Отец промолчал, а я почувствовала, как все мое тело скрутило от страха.

– Ты уверена? – спросил отец после долгого молчания.

– Да. Здесь слишком опасно.

– Куда ее отправят?

– В женский монастырь на севере. Там безопасно.

Папа тихонько присвистнул.

– Люди говорят, – продолжила мама, – что через пару дней сюда прибудут сотни две немецких солдат. Рано или поздно они сообразят, что кое-кто из их людей пропал, и начнут снова рыскать по всем домам.

– Сколько всего убили?

– Двенадцать.

– Двенадцать? Боже милостивый! Тела закопали?

– Да.

– Где?

– Не говорят. Чем меньше люди знают, тем лучше.

– А что с бутылками Мины?

– Разбили, осколки закопали в другом месте.

– И сколько у нас времени?

– В лучшем случае пара дней. Поэтому и нужно услать Грациэллу из деревни. Дело не только в том, что вчера случилось. На собрании сказали, бомбардировки Союзников станут чаще. Будут бить по мостам и железнодорожным путям. Опасность со всех сторон, Луиджи. Нужно отправить нашу дочь отсюда, пока еще есть возможность.

– До чего дошел этот мир?! – сказал папа потерянно. – Вся эта разруха, все эти смерти, весь этот голод, снова и снова!

– Нам нужно поступить так, как лучше для дочери. Но хорошо, что ты во всем этом не замешан.

Меня не интересовали ни закопанные мертвые немцы, ни какие-то разбитые бутылки, я даже забыла о секрете, доверенном мне. Да что там, даже смерть Эрнесто отодвинулась. Все мое существо наполнял страх – меня отсылают неведомо куда. Никогда прежде я не покидала нашу деревню, не разлучалась с родными.

Мама уже собирала мои вещи.

– Рита тоже поедет? – спросила я.

– Нет.

– Почему?

– У нее слабые легкие.

– Жалко, что у меня не слабые.

Мама на секунду прекратила суетиться, посмотрела на меня, но ничего не сказала.

– Можно мне взять куколок?

– Слишком мало места. И ведь вещи тебе придется нести самой.

– Пожалуйста, мама! – взмолилась я.

– Ладно, одну куколку, наверное, можно, – разрешила мама, подумав.

Я оглядела своих кукол.

– Тогда вторую давай отдадим Рите. Не хочу, чтобы она меня забывала.

– Это будет очень мило, – сказала мама с улыбкой.

Прощание с Ритой вышло скоротечным. Мама меня подгоняла, запретила садиться слишком близко к подруге, чтобы не заразиться от нее кашлем. Ритино лицо заливал лихорадочный румянец, глаза опухли.

– Куда ты уезжаешь? – хрипло спросила она.

– В монастырь.

– А солдаты там будут?

– Мама говорит, что нет.

– Жалко, что меня не отпускают. Я так испугалась, когда они пришли ночью. А ты?

– К нам никто не приходил, – тихо ответила я.

Рита зашлась в кашле. Потом села в постели и стала сплевывать большие комки зеленой слизи в миску, что стояла подле кровати. Мама вытащила меня из комнаты, ладонью зажимая мне рот и нос.

Одну из своих кукол я усадила в изножье Ритиной кровати и пообещала своей подруге думать о ней каждый день. Куклу со шрамом на руке я оставила себе.

Глава 2

Я сидела в кузове грузовика, сжавшись в комок, прижимая к груди куклу, ужас предыдущих дней нахлынул на меня с новой силой. Прощаясь с мамой, я не плакала, равно как и она. Слез у нас попросту не осталось. Я чувствовала лишь огромную усталость и страх, внутри словно поселилась пустота.

Грузовик ехал на север от Пьеве-Санта-Клары. Нам велели не вставать в кузове, но я знала, что мы проедем мимо нашего дома, и не могла не взглянуть на него еще раз – а вдруг я его больше никогда не увижу, вдруг меня поглотит толпа всех этих детей, вдруг никто не вспомнит, куда меня нужно вернуть, когда закончится война, вдруг, пока меня не будет, все, что я знаю и люблю, исчезнет?

Ухватившись за высокий борт грузовика, я встала и на какой-то миг увидела наш дом, но уже в следующее мгновение грузовик подпрыгнул на рытвине и я упала на пол. Я села, подтянула колени к подбородку, закрыла глаза и стала молиться, чтобы поскорее вернуться, пусть мы еще и не особо отъехали от деревни.

Других мест я не знала. Единственное, что я знала тогда, это только Ломбардскую низменность – равнину, на которой в изобилии росли кукуруза, пшеница и табак.

Поля вокруг нашей деревни раскинулись без конца и без края. Как бы далеко от дома ни забредали мы с Эрнесто, пробираясь между рядами посадок или по бороздам, оставленным плугом, впереди тянулись все новые и новые поля. Порой мы доходили до границы рисовых полей, там взбирались на насыпь и швыряли камни в отмель, чтобы напугать цапель. Огромные птицы были почти с меня ростом, а размах крыльев у них просто невероятный. Меня они пугали, но рослый Эрнесто их не боялся. Он устраивался в засаде, выжидал, а потом с диким воплем вскакивал, и птицы в панике, переполошенно хлопая крыльями, взлетали. При этом цапли так пронзительно кричали, что я затыкала уши.

В посевной сезон рисовые поля были по колено затоплены водой, но мы знали, что в нее лезть нельзя. Вода так и кишела пиявками и водяными змеями.

В грузовике рядом со мной сидела девочка в розовой шляпке, она то и дело шарила в своем узле, у нее был перепуганный вид человека, потерявшего что-то очень ценное. Я смотрела, как девочка лихорадочно роется в своих вещах, а потом она вдруг выдохнула облегченно и угомонилась.

Оказалось, что она искала фотокарточку. Найдя, девочка поднесла ее к лицу и поцеловала. Спросить, кто там на снимке, я не успела – девочка посмотрела на меня и сказала:

– Это мой папа. Он прислал мне фотографию с самой Сицилии.

Она показала мне фото. На нем был мужчина в военной форме, но сняли его издалека, так что на самом деле это мог быть кто угодно.

– А где твой папа? – спросила девочка.

– Дома.

– Что он делает дома? Почему он не сражается за нашу страну?

– У него больная спина.

Девочка в розовой шляпке нахмурилась, словно решая, не является ли больная спина оправданием трусости.

– А когда выздоровеет, пойдет сражаться?

– Он не выздоровеет, – ответила я.

– Его ранило на войне?

Я покачала головой, чувствуя, что если начну говорить, то расплачусь, а уверенности, что смогу потом успокоиться, у меня не было.

Мой отец никогда не поправился бы настолько, чтобы пойти сражаться. У него была своя собственная война.

Девочка в розовой шляпке продолжала смотреть на фотографию, и в тот момент мне отчаянно захотелось иметь фото моего папы, пусть даже лица его было бы не различить на снимке. Узнать его было бы просто. Он бы стоял перекошенный, согбенный. Хотя ему всего тридцать, он походил на древнего старика, но так было не всегда.

Мой отец был искусным каменщиком. Весной 1940 года он крутил рукоять лебедки, чтобы поднять кирпичи на церковную колокольню, которую он ремонтировал, и одна из деревянных балок строительных лесов надломилась. В результате леса рухнули, а люлька с кирпичами придавила папу. У него были сломаны нога и таз, но самое главное – был поврежден позвоночник.

Люди считали, что моему отцу повезло, раз он остался в живых, но с тех пор везение обходило его стороной. До того случая папа мог взбежать по лестнице со стопкой кирпичей на плече и полным ведром цемента в руке, а теперь он едва ковыляет.

Папа был работящим парнем с планами и мечтами о будущем нашей семьи. Кирпичи раздавили не только его тело. Считалось, что он больше никогда не сможет работать. Однако за несколько дней до моего отъезда мама сказала, что мы ждем в гости дона Амброджио, священника нашего прихода. Дело очень важное – возможно, папе предложат какую-то работу.

Я начала было расспрашивать, но мама, готовившая меня к визиту важного гостя, тут же оборвала:

– Просто сиди тихо, пока у нас гостит дон Амброджио. А разговор позволь вести маме и папе.

– А кекс мне можно попробовать?

– Да. Но только если будешь тихой как мышка.

Сэкономив свои пайки муки и сахара, мама замесила тесто для кекса, совсем немного, на одно яйцо, и в пять утра отнесла его деревенскому пекарю, чтобы тот испек в своей печи. Стояла ранняя осень, погода была еще теплая, и нашу печь давно не топили. В любом случае дрова мы экономили, так как их продавали ограниченно.

Все время, пока кекс пекся, мама ждала в пекарне – из страха, что его украдут. Продуктовые карточки толкали честных людей на бесчестные дела. Папа говорил, что голод даже самого добронравного человека может обратить в вора.

Кекс стоял на буфете, остывая под салфеткой. По кухне плыл такой соблазнительный аромат, что у меня в животе урчало. Мне строго-настрого запретили приближаться к кексу. Не говоря уж о том, чтобы приподнять салфетку, полюбоваться, насладиться запахом.

Мама открыла дверь, едва заслышав скрип ворот. Я смотрела в окно, как два священника идут по двору – вышагивают важно, точно два больших ворона.

– Добро пожаловать! Пожалуйста, прошу вас, проходите, садитесь, – суетилась мама, то и дело оправляя платье.

– Благодарю вас, синьора Понти. Вы очень любезны.

Дон Амброджио перевел взгляд на папу, который сидел у печи, сжимая руками колени. Лишь в такой позе он мог как-то контролировать приступы боли.

– Извините, что не встаю встретить вас, дон Амброджио. Мне требуется время, чтобы подняться на ноги.

– Не стоит извиняться, синьор Понти. Чудо уже то, что вы с нами, хоть сидя, хоть стоя.

Дон Амброджио, крупный мужчина с дряблыми складками подбородка над колораткой, придвинул к моему отцу стул. Пахло от него потом, вином и нафталином. Второй священник был полной его противоположностью – с худым лицом, тонкими губами и крючковатым носом, острым, точно топор.

– Позвольте представить вам дона Джервазо, – сказал дон Амброджио, изящным жестом показывая на второго священника. – Дону Джервазо доверили приход Сан-Мартино, где он занимается благороднейшей и бескорыстнейшей благотворительной работой с невменяемыми, калеками, а также со всеми изувеченными на Первой мировой.

Дон Джервазо смиренно кивнул.

– Мы опасаемся, что в результате нынешней войны появится еще больше раненых, нуждающихся в такой же помощи, – продолжил дон Амброджио. – Мы можем лишь молиться о скором возвращении мира.

Дон Джервазо снова угрюмо кивнул и откуда-то из складок своей сутаны извлек карандаш и черный блокнотик.

Я молча сидела на своем стуле, как мне и велели. Моего присутствия ни один из священников, похоже, не заметил.

– Подкрепиться не желаете? – предложила мама, снова оправляя платье. – У меня есть немного цикория, если угодно.

От кофе остались лишь смутные воспоминания, поэтому на смену ему пришел суррогат – смесь из ячменя, цикория и чего угодно темно-коричневого цвета, омерзительная на вкус. Даже добавление коричневого сахара из свеклы дела не спасало, вкуснее не становилось. По папиным словам, напиток этот напоминал смесь грязи и коровьей мочи.

– Вы очень любезны, синьора Понти, но дону Джервазо в самое ближайшее время нужно вернуться к своим обязанностям в Сан-Мартино, поэтому при всем желании надолго задержаться не получится. Вот только неужели я чувствую аромат бисквита?

– Да, дон Амброджио. Это, конечно, очень маленький бисквитный кекс, но я буду рада вас им угостить.

Дон Амброджио сложил вместе пухлые розовые ладони. Его толстые губы блестели от слюны.

– Изумительно! – воскликнул священник, нюхая воздух. – Не позволите ли вы мне взять домой буквально крошечку?

– Разумеется, – ответила мать. – А вам, дон Джервазо?

Священник поднял руки в вежливом отказе.

– Дон Джервазо обязался не употреблять ничего, что можно расценить как излишества, пока нация в тисках войны, – пояснил дон Амброджио. – Он даже исключил из своей карточки все, кроме основных продуктов.

Эта новость очень меня обрадовала: если и дальше буду сидеть тихо и хорошо себя вести, кусок кекса дона Джервазо может достаться мне.

Оба священника повернулись к моему отцу, и дон Амброджио принялся его расспрашивать:

– Синьор Понти, вы сказали, вам трудно вставать. Насколько хорошо вы двигаетесь?

– Если мне удается встать, то передвигаюсь я затем вполне свободно, – ответил папа. Это было не совсем правдой.

– Считаете ли вы себя достаточно крепким для легкого физического труда? – продолжил дон Амброджио. – Например, мести двор, пропалывать грядки, белить стены?

Папа на миг задумался, потом кивнул:

– Да, с каждым днем я чувствую себя все лучше. Уверен, чем больше я двигаюсь, тем менее скованным становлюсь.

– Можем мы попросить вас продемонстрировать нам, насколько хорошо вы двигаетесь? Например, встать?

Папа неловко сменил положение на своем стуле. Мама вмиг оказалась рядом с ним и, готовая помочь, протянула руку. Папа самостоятельно встал, хотя и вышло это у него мучительно.

– Синьор Понти, вы можете поднять руки над головой?

Папа поднял руки.

– Отлично! А можете нагнуться и поднять что-нибудь с пола?

– Если не тяжелый предмет, то смогу, – ответил папа, но тут спину у него свело от боли, и он вздрогнул.

– Синьор Понти, вы в порядке?

– Да, в полном, спасибо. Небольшая судорога, только и всего.

Дон Амброджио взял чашку с цветами, которую мама поставила на стол в честь его прихода, и опустил на пол, себе под ноги.

– Ваша травма позволит вам наклониться и поднять этот мелкий предмет?

Папа неловко шагнул к нему. Оба священника пристально за ним наблюдали. Карандаш дона Джервазо замер над блокнотом.

С мучительной медленностью папа согнул ноги и опустился на корточки. Осторожно взял чашку, распрямился и поставил ее на стол. Я знала, что ему невыносимо больно, но папа никак не выказал этого.

Оба священника кивнули, и дон Джервазо что-то записал в блокноте.

– Вы пользуетесь для ходьбы тростью? – спросил дон Амброджио.

– Только если нужно идти далеко.

– И о каком же расстоянии идет речь, синьор Понти? Насколько далеко?

Я посмотрела на маму – она сжала губы так плотно, что они почти исчезли. Буквально неделей раньше папа попытался дойти до деревни. Через двести метров он повернул обратно и, доковыляв до дома, рухнул у ворот. Об этом мои родители священникам рассказывать не стали.

– Пешком я хожу ежедневно и каждый раз стараюсь пройти чуть дальше, чем накануне, – с улыбкой сказал папа. – Я восстанавливаюсь, в этом сомнений нет. Дистанция, которая кажется испытанием сегодня, станет легкой прогулкой, не успею я и глазом моргнуть.

– Великолепно, синьор Понти! Восхищаюсь силой вашего духа и решимостью. Пути, которыми испытывает нас Господь, порой неисповедимы, но через пути эти позволяет Он развивать качества, нам самим доселе неведомые.

Папа потер бедро. Я чувствовала, что ему нужно сесть.

– Да, в самом деле, – без особой убежденности согласился он.

Дон Амброджио повернулся к дону Джервазо, наклонил к нему голову, затем снова повернулся к моему отцу и объявил:

– Синьор Понти, я, при поддержке благотворительной организации дона Джервазо, с удовольствием предложил бы вам стать хранителем, смотрителем, а также рабочим на кладбище Пьеве-Санта-Клара. Благотворительная организация дона Джервазо предоставит средства, которые обеспечат вам жалованье. Вы должны понимать, синьор Понти, что большим оно не будет, но это хоть что-то. А хоть что-то всегда лучше, чем ничего.

– На первых порах мне, возможно, понадобятся перерывы на отдых, – пробормотал папа, он выглядел растерянным.

– Уверяю, синьор Понти, никто у вас за спиной размахивать хлыстом не будет. Организация дона Джервазо полностью осознает ограниченные возможности тех, кто нуждается в ее помощи, равно как и я. – Священник откашлялся, а потом добавил: – Разумеется, не стоит ожидать оплаты за дни, когда вы сочтете себя нетрудоспособным или не сможете работать из-за дурной погоды.

На миг повисла тишина, которую прервал мамин всхлип. Отец и оба священника повернулись в ее сторону.

– Спасибо! Спасибо вам большое! – проговорила мама надтреснутым голосом. – Мои молитвы были услышаны.

Дон Амброджио перекрестился и улыбнулся.

– Дорогая синьора, зачем нужна церковь, если не для того чтобы помогать своим последователям в трудную минуту?

За каждый полный день работы отцу обещали платить сто лир. Средний доход работника в те времена был триста лир в день, но мой отец не был средним работником. Он был калекой без надежды на оплачиваемую работу. И, как сказал дон Амброджио, сто лир лучше, чем ничего.

Все это время я послушно сидела у окна, не издавая ни звука, как и велела мама. Я радовалась, что папа снова сможет работать, но куда больше этой важной новости меня волновала судьба кекса.

Мама взяла тарелку, стоявшую на буфете, и торжественно поставила ее в центр стола. Кекс на тарелке казался таким крошечным.

– Если желаете взять кекс домой, я могу завернуть его в бумагу, – обратилась мама к дону Амброджио. – Дон Джервазо, вы точно не хотите взять с собой кусочек?

Второй священник снова поднял руку в вежливом отказе.

– В таком случае, синьора, не позволите ли мне взять с собой второй кусок? – спросил дон Амброджио и облизал губы, оглядывая крохотный кекс. – В деревне есть дети, которые три с лишним года не пробовали такой выпечки.

– Тогда, может, возьмете весь кекс? – предложила мама после секундного колебания. – Одного кусочка ведь не хватит. Прошу вас только вернуть мне форму для кекса, после того как разделите лакомство среди детей.

– Дорогая добрая синьора, я потрясен вашей щедростью! – Дон Амброджио снова перекрестился. – Да благословит Господь вас и вашу прекрасную семью!

В полном отчаянии я смотрела, как священники уходят с маминым кексом. Не знаю, сколько детей им полакомились – если такие вообще были, – но форму нам так и не вернули.

Как только священники ушли, мать повернулась к отцу:

– Луиджи, но по силам ли тебе это?

Отец пожал плечами:

– Мы не может позволить себе отказаться от ста лир, правда?

Менее бедствующий или более слабодушный человек отверг бы предложение священников. Папа сумел продемонстрировать, что может встать и наклониться, чтобы поднять чашку, но работать он был не в состоянии. Боль терзала его постоянно. Как бы осторожно он ни двигался, боль яростно обрушивалась на него, и папа, стиснув зубы, замирал, пока приступ не проходил.

Однако благодаря силе духа и решимости, которые отметил дон Амброджио, вызов папа принял – работать на кладбище согласился. По крайней мере, жалованье позволило бы платить за лекарства, которых ему требовалось все больше. Со священниками он договорился приступить к работе на следующий же день.

Тяжелым испытанием была не только сама работа на кладбище. Чтобы добраться до него, следовало пройти расстояние, неподвластное папе с тех пор, как он получил травму. Мама отказалась отпускать папу одного, и мы пошли с ним. На то, чтобы преодолеть один-единственный километр до кладбища, нам понадобился целый час. Переход лишил папу сил – бледный и взмокший от напряжения, он привалился к стене.

Кладбище и до войны пребывало в запущенном состоянии. Дорожки заросли травой, жилистыми сорняками. После того как власти начали реквизировать металл, ограды и таблички исчезли. Вход прежде закрывали тяжелые чугунные ворота, над которыми возвышался медный крест, но и то и другое тоже изъяли. Ворота заменили простой деревянной перекладиной, из двух досок сколотили грубый крест.

– Ты точно справишься? – беспокоилась мама.

– Разумеется. Через минуту все будет в порядке.

– Хочешь, чтобы мы остались с тобой?

– Нет-нет, идите домой. Сейчас отдышусь и начну скакать, как молодой козлик.

Мы оставили папу на кладбище. Обратный путь занял у нас от силы минут двадцать. Вечером, когда мы пришли его забирать, папа лежал на ступенях. Он выпил все свое лекарство от болей. Домой мы брели два часа с лишним.

На новые сапоги взамен тех, что были на папе во время несчастного случая, требовалось не меньше тысячи лир – для нас это было все равно что миллион, никакой разницы. Мама сшила папе парусиновые башмаки, подошвы она сделала из старой шины. Резина истерлась уже через три дня, папины ноги были все в ссадинах и волдырях. Маминых запасов резины хватило лишь на одну новую подошву, для другой пришлось использовать слои ткани и картона, что совершенно не спасло.

Каким-то чудом дзии Мине удалось выменять для папы пару крепких кожаных башмаков. Не новых, конечно, но хорошего качества и почти не ношенных. Я смотрела, как мама их зашнуровывает. Улыбаясь, папа дважды прошелся в обновке вокруг кухонного стола, потом долго сидел, глядя на свои обутые ноги, а после позвал меня поближе, чтобы я восхитилась башмаками.

– Даже хорошо, что кто-то взял на себя труд их разносить. Хоть у меня самого никогда новых ботинок не было, я знаю людей, которые, обзаведясь новой кожаной обувкой, просто с ума сходили от того, как она скрипит при ходьбе. А эти просто восхитительны. Никакого скрипа!

Грузовик ехал по ровным прямым дорогам Ломбардской низменности, а я не замечала ни окрестностей, ни времени – меня занимали одни лишь мысли о покинутом доме. Только когда рельеф изменился и местность сделалась гористой, я вернулась в реальность.

Дороги стали хуже. Каждый ухаб, каждая рытвина терзали нам спины, сотрясали наши маленькие косточки. Многих детей тошнило, и на бедолаг, сидевших рядом с ними, летели брызги рвоты. Куклу и сумку с одеждой я подняла на колени, чтобы спасти от рвоты, озерцо которой перемещалось в мою сторону всякий раз, когда грузовик поворачивал направо.

Мои вещи были сложены в матерчатую сумку, которую мама сшила из старого парусинового фартука. Относительно того, что можно взять, нас строго проинструктировали. Я слышала, как мама жалуется, что разрешено взять всего ничего, поэтому меня и обрядили в сто одежек. Разрешалось взять одну смену одежды и белья, ночную сорочку, тапочки, если таковые имелись, да и все. Мама была права – ничтожно мало. Сейчас я была благодарна за папины носки из толстой шерсти, и пусть ботинки из-за них жали, зато я могла натянуть их выше колен, почти до середины бедер.

Грузовик полз вверх по горному серпантину, натужно ревя перед каждым поворотом. Изрыгаемый дым был такой густой, что мы заходились в кашле, а лица вскоре покрыл жирный налет. Наверное, хорошо, что кузов был открытый, не то мы задохнулись бы от выхлопных газов.

Мне казалось, что мы карабкаемся вверх уже целую вечность, склоны вокруг были все отвеснее, дорога шла уже чуть ли не вертикально, нас всех притиснуло к заднему борту грузовика.

Девочка с лицом сердечком разговаривала с девочкой в розовой шляпке.

– Я их видела. Я видела тех мальчишек на ступенях церкви. Там все было в крови.

– Моя нонна видела, как их расстреливают, – отозвалась девочка в розовой шляпке.

– Тогда застрелили еще одного мальчика.

– Того, который лежал на дороге?

– Да.

– Он был вообще ни при чем. Говорят, он просто хотел спрятаться.

Я промолчала. Взглянув вверх, на небо, подумала об Эрнесто. Начинало темнеть, серую пелену облаков пробивали окошки тусклой синевы. Я гадала, видит ли меня Эрнесто. Вспомнила, как мы с ним в последний раз пошли в деревню, как потом мой отец едва доковылял до дома с его телом на руках. Я представила, как Эрнесто в лучшей воскресной одежде лежит в затемненной комнате, как моя тетя держит его на руках.

Голос Эрнесто снова зазвучал у меня в ушах: «Я буду ангелом».

– Моя мама сказала, что те немецкие свиньи получили по заслугам, – объявила девочка в розовой шляпке и повернулась ко мне: – Правда ведь?

– К нам домой немцы не приходили, – ответила я, глядя на куклу.

– А к нам приходили. Они целились в моего брата. Хорошо, что их отравили за то, что они сделали. Надеюсь, правительство найдет того, кто их отравил, и наградит медалью.

Грузовик со скрежетом остановился. У меня ныло все тело. Сколько времени занял переезд, я представляла слабо. Знала я лишь то, что он был очень долгим, потому что ужасно хотелось есть. Со дня гибели Эрнесто я почти не ела.

Из кузова нас по одному выгружал старик-водитель, разбухшая сигарилла у него в зубах превратилась в бурое пятно в уголке рта.

Мы огляделись, но не увидели ни монастыря, ни вообще какой-либо постройки. Мы просто доехали до конца дороги. Волна паники захлестнула всех. Девочка в розовой шляпке схватила меня за руку:

– Они наврали! Здесь ничего нет! Нас просто бросят здесь умирать!

Какофония из воплей и плача сопровождала отчаянную давку, когда девочки попытались залезть обратно в грузовик. Каким-то образом среди истеричной толкотни я ухитрилась вскарабкаться в кузов. Меня пихали локтями, сбивали с ног, наваливались всем телом. В суматохе я потеряла сумку с вещами и куклу.

Водитель кричал и оттаскивал от грузовика девчонок, которые не сумели забраться в кузов. Те лягались, колотили его кулаками, ругались почем зря, визжали, вопили, чтобы он отвез их обратно домой.

Лишь появление двух монахинь утихомирило нас. Я заметила их первой. Они показались из-за скалистого выступа и осторожно спускались по каменистой тропе. Увидев, в каком мы смятении, монахини заверили, что нас вовсе не бросили на произвол судьбы, и велели следовать за ними. Остаток пути нам придется проделать пешком, так как по тропе, ведущей к монастырю, грузовик проехать не сможет.

Одну за другой нас спустили из кузова на землю. Сумку с вещами я нашла в целости и сохранности, а вот кукла пострадала в давке – ей оторвали «здоровую» руку и наступили на лицо, оставив грязный след. Я затолкала ее в карман кофты и присоединилась к девочкам, которых монахини строили в колонну.

К монастырю вела даже не дорога, а уходящая вверх дорожка из отполированных подошвами камней. Мы побрели по булыжникам за монахинями.

Горы я видела впервые в жизни. Они были такими мрачными и чуждыми в сравнении с привычными мне равнинами полей и простором неба. В воздухе чувствовалась какая-то терпкость – это пахли сосны, которых я прежде не видела, между скалами металось эхо криков неведомых птиц. Даже облака будто бы выглядели иначе. И впервые взгляд мой не находил линии горизонта.

Мне было не по себе от того, что я не понимала, в каком направлении мы двигаемся. Дома я знала, что мы живем у Северной дороги, потому что она убегала на север от Пьеве-Санта-Клары. Я знала, что деревня лежит к югу от нашего дома. В погожий день я видела вершину колокольни. Солнце вставало на востоке, потому что я могла наблюдать, как оно поднимается над огородом дзии Мины, и садилось на западе, за домом Риты. Здесь я, сколько ни озиралась, не могла сообразить, где юг, а где север. Это сбивало с толку.

Мы обогнули гигантский валун, и впереди возник монастырь Пресвятой Девы Марии.

Древняя постройка одиноко высилась на узком плато, словно вырезанная в крутом склоне. Огромные, как у крепости, стены убегали вверх на четыре этажа. Фасад пробивали немногочисленные закрытые ставнями оконца. Тонкая колокольня, казалось, доставала до неба.

Нас встречали еще несколько монахинь, они ждали в конце дороги, чтобы поприветствовать нас. Ветер трепал их рясы, и они напоминали взъерошенных дроздов.

Нас провели через высоченные ворота. Я была сама не своя от страха. Никто не разговаривал. Стайка дрожащих, ободранных, до смерти перепуганных девчонок переступила порог неведомого мира. Впрочем, монахини уже хлопотали вокруг нас, спрашивали наши имена, говорили, что теперь мы наконец в безопасности.

– Добро пожаловать, девочки! Добро пожаловать! – бодро восклицали они. – Заходите, не стойте на холоде!

Разницы между холодом снаружи и холодом внутри я не ощутила. Стоя в огромном притворе, я чувствовала, как стужа поднимается от каменных плит, пронзает подошвы ботинок, слои носков и чулок и впивается в ноги.

Стены монастыря заросли плесенью. На потолке местами краска отслаивалась, виднелись кирпичи, кое-где можно было различить следы убогой реставрации. Воняло затхлостью, прогорклым лампадным маслом, гнилью и мышами. Сквозняк не исчез, даже когда, оглушительно стукнув, за нами захлопнулись громадные двери.

Я застыла, прижимая к себе сумку и повторяя про себя мамины слова: «Все будет хорошо. Будь умницей, и все будет хорошо».

Глава 3

Хоть все вокруг было новым и непривычным, зачастую непостижимым и почти всегда неудобным, к жизни у монахинь я приспособилась довольно быстро. Относились к нам строго, но по-доброму. Бездельничать не давали, а если накатывало уныние, настойчиво советовали молиться. Мы существовали в мире неколебимой веры, где молитвой преодолевалось все.

Разговоры о войне не поощрялись, разговоры о семьях разрешались, только если они нас не расстраивали. Сестры твердили нам, что Мария – наша Мать, а Бог – наш Отец, они были и всегда будут рядом с нами, так что у нас нет причин чувствовать себя одинокими или оставленными.

Дни наши были расписаны по минутам. Трижды в день мы шли в часовню, в перерывах учились, работали, молились – и так за исключением воскресений и праздников, когда время для молитв увеличивалось. Точное время и место, где нам следовало находиться, мы определяли по звону разных колоколов.

Колокол на часовне звонил глухим «бом!», возвещая о времени молитвы и о том, что нам следует поторопиться в часовню. Пронзительный, ритмичный звон колокола в трапезной сообщал о времени приема пищи. Если монахиням требовалось привлечь наше внимание, они звонили в дребезжащий ручной колокольчик, на звук которого мы должны были идти, пока его не отыщем, что не всегда было легко в здании, где эхо несется со всех сторон.

Бесцельное хождение по монастырю монахини не приветствовали, впрочем, мало кому из нас хотелось углубляться в его сырые, кромешно темные недра. Электричества тут не было. Большинство келий пустовало. В длинных коридорах свистели жуткие сквозняки. Двери и окна вздыхали и стонали, петли и задвижки гремели и лязгали. Истории о призраках и домовых не рассказывал тут только ленивый.

В монастыре жили около тридцати работающих сестер. Здесь также нашли приют полдюжины древних монахинь с лицами как грецкие орехи, которые большую часть своего времени проводили в трапезной у камина, не то дремля, не то молясь, отличить одно от другого было сложно, так как и то, и другое сопровождалось бормотанием и кивками.

Неожиданное появление группы маленьких девочек стало для старушек истинной радостью. Детей они не видели годами. В моменты относительного просветления они наслаждались нашим обществом – просили спеть или станцевать.

Единственным исключением была старая сорелла[2] Брунильде, беззубое лицо которой словно проваливалось внутрь и напоминало лист мятой коричневой бумаги, затолканный под платок. Сорелла Брунильде беспрерывно ворчала на шум и беспорядок, которые мы создавали, даже когда вели себя тише воды ниже травы. Порой она разражалась неистовой руганью, потрясала кулачками и поносила каких-то содомитов. Кто такие содомиты, мы не знали, но сестру Брунильде они явно чем-то обидели. Когда мы спросили про содомитов одну из сестер, та ответила, что это жители города Содом. Это мало что прояснило, ведь мы не знали, где этот Содом, хотя одна девочка уверяла, что так называется столица Англии.

Какие-то крепкие выражения из уст сореллы Брунильде сестры терпели, но богохульства и сквернословие не допускались. Сестры выговаривали старушке, та, гневно шамкая, отвечала парой ласковых – как правило, опять с упоминанием неугодивших ей содомитов – и замолкала. Через минуту-другую все забывалось.

Вскоре после нашего приезда сореллу Брунильде обнаружили на улице в полном смятении духа и полураздетую. Привести ее в чувство велели двум сестрам помоложе, и, приподняв пышные юбки, они носились за старухой по саду. Оставалось загадкой, как сорелла Брунильде отперла и распахнула огромную парадную дверь. Изумляло и то, что столь пожилая монахиня могла бегать так быстро.

Из Пьеве-Санта-Клары я уехала с первыми заморозками, только они не шли ни в какое сравнение с холодом в монастыре близ Лодано. Древнюю постройку хлестали ветра, налетевшие с северо-востока. Сестры твердили, что это ветра из России, где стужа сильнее, чем мы способны вообразить. Первые дни зимы выдались промозглыми, а едва кончились дожди, зарядила снежная крупа. Вскоре начались сильные метели. Монахини не позволяли нам выходить на улицу, но влага и холод проникали в старое здание, не встречая на своем пути никаких препятствий, так что мы будто находились на воздухе.

К мучениям от вечного холода добавлялся голод, мне постоянно хотелось есть.

Я росла в годы, когда продукты продавались по карточкам, другого я и не знала, но я жила в краю, где у всех были сады, огороды, все держали домашнюю птицу. Виноградник дзии Мины не ведал, что идет война, и исправно дарил крупные сладкие ягоды. В огороде зрели сочные помидоры. Фруктовые деревья, как и прежде, давали добрые урожаи груш, персиков и слив. Яйца и мясо мы ели не реже двух раз в неделю.

Правительство требовало сдавать излишки продуктов, но люди это сплошь и рядом саботировали. Даже честные семьи вроде моей прятали незадекларированный урожай, а излишки продавали или обменивали. Не пропадало абсолютно ничего. То, что не съедалось или не обменивалось в сезон, сохранялось впрок, засаливалось, мариновалось.

Разумеется, и мы столкнулись с дефицитом. Тетя жаловалась, что приличного сахара не найти и она не может консервировать персики и вишню из своего сада. Родители сетовали на цены на мясо, поэтому на столе у нас все чаще появлялись бобы и чечевица. Но настоящего голода я дома не знала. В монастыре все было иначе. Сестры держали несколько жилистых кур, которые неслись по большим праздникам. При монастыре имелся сад, но короткое и не слишком теплое лето и каменистая почва не способствовали хорошим урожаям. Даже в мирные годы монастырь в основном полагался на поставки провизии извне.

Главным источником провианта были наши продуктовые карточки. Сестры не отказывались ни от чего. Даже кости, без единого следа мяса, принимались с благодарностью и шли на бульон.

Мизерных горсток пасты, разваренной в клейстер, и крохотных порций поленты хватало лишь на то, чтобы мы не впали в истощение. Хлеб, выдаваемый по карточкам, был отвратительного качества – серо-бурый, почти моментально плесневевший. Пекли его не из муки, а из перемолотых корнеплодов, а иногда и вовсе из силоса, и хлеб этот, покрошенный в водянистый суп, превращался в мерзкую тягучую массу.

Дома пшеничная мука хоть и была в дефиците, но достать ее было можно. Родители редко покупали хлеб по карточкам, в деревне все считали его непригодным для еды, и он шел на корм свиньям. Те, кто держал свиней, обменивали мясо и колбасу на хлебные карточки.

Некоторым девочкам снились кошмары с бомбежками и обысками, а мне ночами являлись джем и яйца. Сестры переживали, что мы недоедаем, и урезали собственные скромные порции до детских размеров. Они тоже страдали от голода, но никогда не жаловались.

Если позволяла погода, провизия доставлялась в монастырь раз в неделю. Древний старик привозил ее на телеге, которую тянул раздражительный мул по кличке Альфонсо. Наши попытки погладить его Альфонсо не одобрял – фыркал, перебирал копытами, клацал зубами. Возможно, он был бы расположен больше, если бы мы могли угостить его морковкой. Мы пытались дать Альфонсо сена, но он лишь отплевывался, норовя попасть в нас.

К счастью, старик не был таким раздражительным, как его мул. Он мог насвистеть любую мелодию, постоянно пел об утраченной любви и о горных цветах. Старик любил с нами шутить и твердил, что большой бидон у него на телеге полон не молока, а речной воды, снимал с него крышку и вскрикивал изумленно: «Чудо! Чудо свершилось! Господь обратил воду в млеко!»

Я очень ждала свою порцию молока, но дома было коровье молоко, сладкое и нежное. В монастырь же доставляли козье молоко, и, впервые попробовав, я захотела его выплюнуть: все в каких-то волосках, запах и вкус противные. Но голод с моей разборчивостью разобрался быстро, и вскоре я не имела ничего против шерстинок, плававших в молоке, липнувших к зубам и застревавших в горле.

Я не переживала из-за того, что вынуждена жить в монастыре, потому что понимала: родители отправили меня сюда из самых лучших побуждений, но вот постоянные голод и холод досаждали ужасно. Чем холоднее и голоднее становилось, тем больше я грустила.

Всего в монастырь отправили тридцать восемь девочек, от пяти до десяти лет. Нас разделили на группы и к каждой группе приставили монахиню, которая играла роль матери. Моей «матерью» стала сорелла Маддалена.

Сорелле Маддалене было лет тридцать, примерно столько же, сколько моей настоящей маме. У нее было миловидное лицо сердечком и добрые карие глаза. Мы сразу полюбили ее за умение видеть хорошее во всем. Если нас одолевали уныние или тоска по дому, сорелла Маддалена утешала нас ободряющим библейским сказанием. Она частенько говорила о своих беседах с Богом и советовала обращаться к Нему напрямую в наших молитвах. Сорелла Маддалена уверяла, что Бог всегда слушает и все слышит. Она объясняла, как правильно молиться. Ее советы были дельными и определялись четкими правилами, о чем просить Бога допустимо, о чем – нет. Я могла просить Господа о том, чтобы случилось хорошее. Я могла молиться о безопасности своей семьи. Я могла молиться, чтобы Пьеве-Санта-Клару не бомбили. Я могла молиться, чтобы папе было не очень больно выполнять свою работу на кладбище. А вот о корыстном молиться не разрешалось. Я частенько нарушала это правило, вымаливая хлеб получше и немного масла, но всегда старалась просить для всех, чтобы Господь не счел меня жадиной.

Спали мы в дормиториях – как правило, по две в кровати. Я делила кровать с девочкой по имени Мария. Она тоже была из Ломбардии, но я никогда не слышала о ее деревне, а Мария никогда не слышала о Пьеве-Санта-Кларе.

Мария часто плакала по своей маме, больной туберкулезом. Когда Мария уезжала, ее мать была очень плоха, и девочка не сомневалась, что живой маму больше не увидит. Часто Мария всхлипывала во сне. После пары ночей я поняла, что если погладить Марию по голове, она затихнет и успокоится. Я радовалась уже тому, что Мария не писается в постель.

Безмятежными ночи в монастыре назвать было нельзя. Даже когда все засыпали, тишина не наступала – девочки ворочались, метались, некоторые похрапывали. И кто-нибудь непременно кашлял. Мы постоянно были простужены.

Но не только шум и урчание пустого желудка не давали мне сомкнуть глаз. Я привыкла спать в тесном ящике для одеял, но я привыкла спать в нем одна. Я скучала по уюту сухих простыней, которые зимними ночами мама грела кастрюлей с горячей золой. Моя монастырская постель была сырой, комковатой, полной дергающихся рук, ног и острых локтей.

Не один час по ночам я лежала неподвижно, прижимая к себе куклу и отправляясь в воображаемую прогулку по нашему милому дому. Начинала я всегда у садовой калитки, которую распахивала, слушая ее скрип. Сколько бы папа ни смазывал петли, калитка все равно скрипела. Я представляла свои шаги по дорожке – гравий хрустит под ногами, я чувствую камешки под подошвами. В центре двора я останавливалась, разворачивалась и смотрела через поля на юг, где линию горизонта пересекал только шпиль далекой колокольни. Порой я слышала, как колокол отбивает час.

Я смотрела на Ритин дом, льнущий к мастерской ее отца, и на огород дзии Мины. Вспоминая тетю, я неизменно представляла ее в огороде, согнувшейся над грядками с салатом или поправляющей обвитые фасолью колышки. Тетя могла вырастить что угодно. Папа говорил, что даже если она посадит сухую палку, то получит урожай.

В хорошую погоду в саду у нас вечно сушилось белье, которое вешали на веревку, натянутую меж персиковыми деревьями, накидывали на кусты и забор. Я представляла, как мама зовет меня помочь ей сложить простыни или ругает Эрнесто за то, что он замызгал белье грязными руками.

Наконец я поворачивалась к дому, бледные стены которого мерцали на фоне неба. Возле передней двери была маленькая табличка с выгравированным названием – «Парадизо». Мне нравилось водить ладонями по стенам, ощущая тепло, которое они впитали от солнца, и смотреть на мелких ящерок, перебегающих из щели в щель. Эрнесто говорил, что если оторвать ящерице хвост, то у нее вырастет новый.

Наша половина дома состояла только из спальни и кухни. Обе комнаты отличались простотой и скудостью меблировки. Стену кухни украшали рисунок углем – папа изобразил «Парадизо» – и цветная фотокарточка папы Пия XII со строгим лицом и в алой папской мантии. Свою часть дома мы называли «пристроем».

Дзиа Мина жила в основной части дома, отделенной от пристроя постирочной. Папа собирался превратить угол постирочной в ванную для нас, но несчастный случай на стройке эти планы сорвал. Сразу за постирочной была кухня дзии Мины, которая мне всегда представлялась сладко пахнущей джемом, что булькает в котле на плите, базиликом, свежесорванной петрушкой и мускатным орехом.

Лежа на монастырской кровати, я воображала, как поднимаюсь по ступеням «Парадизо» и поочередно обхожу комнаты: комнату дзии Мины с кружевными занавесками и большим распятием над кроватью; комнату Эрнесто с десятью оловянными солдатиками, выстроившимися на тумбочке; гостевую с двумя односпальными кроватями для редких случаев, когда нас кто-то навещал, и, наконец, нашу общую ванную. Как же я скучала по горячим ваннам!

Я старалась не думать ни о солдатах, обыскивающих наш дом, ни о бомбах, падающих на нашу деревню, ни о том, что никогда не вернусь к родителям. Я думала о Рите и скучала по ней. Еще я думала об Эрнесто, о том, что если бы его не убили, а отправили в монастырь, он устроил бы там настоящий кавардак.

В монастыре Пресвятой Девы Марии я, безусловно, чувствовала себя в безопасности. Как и обещала мама, солдаты сюда не добирались, а в ночи не звучал грохот выстрелов. В горах царствовали тишина и безлюдье. Это было место, оторванное от всего мира, где война не проявлялась никак. Я не очень представляла, где нахожусь, знала только, что далеко отовсюду.

Глава 4

Первый школьный опыт я приобрела в монастыре. Многим из нас учебу пришлось отложить из-за войны, и в школу я прежде не ходила.

Уроки организовала сорелла Маддалена. Нас разделили на две группы – на умеющих читать и на не умеющих.

Буквы я выучила с папой, но до беглого чтения не дошла. Я могла прочитать свое имя, а также слова «яблоко», «груша», «картошка» и «капуста». Еще слово «Парадизо», потому что так назывался наш дом. К сожалению, ни одно из этих слов в тесте на чтение не пригодилось, и я попала в группу неумеющих, чему совсем не обрадовалась.

Сорелла Маддалена учила нас читать, составляя слова по буквам. Уже через несколько уроков я начала читать и была переведена в группу умеющих. Я быстро осваивала и письмо, вот только ни грифельных досок, ни бумаги, ни тетрадей у нас не было, поэтому писали мы углем на стене трапезной, а в конце каждого урока ее мыли.

За несколько дней я научилась без ошибок писать свое имя и «Аве Мария» на итальянском, а вскоре после этого и на латыни.

Попав в монастырь, я погрузилась в религию настолько, что начала постоянный внутренний разговор с Господом. Я рассказывала Ему о своих страхах и тревогах, но Он не отвечал мне, как, по словам сореллы Маддалены, отвечал ей. Когда я спросила, почему так, сорелла Маддалена объяснила, что Бог отвечает по-разному. Например, Он может посылать знамения. Сорелла Маддалена рассказала мне про Гедеона, который просил у Бога знамения. Вечером Гедеон расстелил на гумне состриженную шерсть и попросил Бога смочить ее росой в доказательство того, что Он его слышит, и, встав рано следующим утром, Гедеон выжал из шерсти целую чашу воды[3]. Однажды я решила повторить эксперимент Гедеона – вечером положила под кровать носовой платок, но наутро платок остался таким же сухим.

Сестры будили нас в шесть и строем вели в часовню, которая была самым холодным местом в монастыре. Зимой скамьи постоянно покрывала восковатая изморозь, и мы всегда видели пар от своего дыхания. Во время мессы сестры разрешали нам кутаться в одеяла, которые выдали всем девочкам на время переезда. Мы оборачивались колючими бурыми покровами и наверняка напоминали маленьких монахов, преклонивших колени в молитве.

Бдения в часовне никого особо не радовали, особенно утренние, ведь первые богослужения проводились до завтрака, и многие из нас спали всего несколько часов. Наши животы урчали от голода в такт молитвам, которые мы читали.

От ритмичного распева Salve Regina[4] и то и дело повторяемого нами Ora pro nobis[5] наши сонные глаза слипались еще сильнее.

Зевки встречались сестрами с явным неодобрением, а чрезмерно сонных девочек монахини награждали строгими взглядами. Зевающих часто и регулярно наказывали, заставляя раньше ложиться спать.

Меня приводило в восторг эхо, обитающее в часовне. Благодаря этому эху голос одной монахини звучал как голос трех сестер, а трио – как многоголосый хор. Я решила, что так Бог лучше нас слышит, но гадала, не наскучили ли Ему одни и те же клятвы, что повторяют изо дня в день. Еще я гадала, зевает ли сам Бог. Я спросила Его об этом, но, как всегда, ответа не получила, а потом чувствовала себя виноватой – разве можно приставать к Господу со столь легкомысленными вопросами?

Однажды после обеда нам велели собраться в трапезной. Сорелла Маддалена объявила, что у нас будет свой детский хор. Новость встретили со смесью радостного волнения и опаски, ведь подразумевалось, что сначала нам всем устроят проверку на умение петь.

Мы все знали слова «Аве Мария», так как слышали ее много-много раз, поэтому нас по одной подзывали к главному столу пропеть молитву с максимальным старанием. Прослушивание прошли все – требования оказались не слишком высокими.

На первых нескольких спевках сорелла Маддалена морщилась, но после нескольких усердных репетиций наше пение стало куда благозвучнее.

– Brave! Brave![6] – хвалила сорелла Маддалена. – Вы поете, как ангелы.

Праздник Непорочного зачатия Девы Марии, который приходился на восьмое декабря, сестры считали главным в году. К нему тщательно готовились, и наш хор натаскивали, чтобы мы не ошиблись ни словом, ни нотой. Ради репетиций нам целых два дня позволили пропускать молитвы.

Сорелла Маддалена вспыхнула от гордости, когда мы в унисон прилежно запели в часовне. Вечером того же дня мы дали концерт для пожилых монахинь в трапезной. Старая сорелла Брунильде кричала, что мы вопим, как полупридушенные кошки, и двум монахиням помоложе пришлось вывести ее.

Через два дня после концерта я проснулась без голоса и с раздирающей болью в горле. Я попыталась попросить Марию позвать кого-то из сестер, но не смогла издать ни звука. Меня тотчас поместили в лазарет.

Я простудилась. До того времени я на удивление успешно переносила разлуку с домом, но простуда лишила меня сил, я чувствовала себя несчастной, тосковала по родным, даже молилась о том, чтобы Бог забрал меня к себе. Моя однорукая куколка, которая превратилась в грязную тряпочку, не могла утешить меня.

Сорелла Маддалена навещала меня по нескольку раз на дню, приносила хлеб и бульон, которые я едва могла проглотить, так сильно болело горло. Она была моей единственной компаньонкой, когда я лежала в карантине, но, несмотря на все старания монахини, ласковые слова и прохладу влажных тряпиц, которые сорелла Маддалена прикладывала к моему лбу, я была безутешна.

Сорелла Маддалена поднимала меня с кровати, сажала к себе на колени, кутала в свою рясу, баюкала и пела колыбельные. Казалось, ее не смущает поток соплей из моего носа, оставлявший длинные пятна на ее наплечнике. Я прижималась к ней, к теплой жесткости ее шерстяной рясы, подчинялась баюкающему ритму ее пения. Любовь, которая исходила от сореллы Маддалены, была любовью матери. Я одновременно и благодарна была ей, и тосковала еще сильнее по маме. Заходясь в жалобном плаче, я шептала, что хочу к маме.

– Конечно, хочешь, милая. А она хочет к тебе. Совсем скоро вы увидитесь. А пока тебе нужно быть мужественной.

Но быть мужественной у меня не получалось.

– Знаешь, я тоже скучаю по маме, – призналась как-то раз сорелла Маддалена. – Мы с ней не виделись уже пять лет.

От ее признания мое горе сделалось еще невыносимей. Пять лет – это же бо´льшая часть моей жизни. Я не представляла, как можно столько времени не видеть родителей, возможность такой разлуки повергала меня в ужас.

– А вы с ней когда-нибудь увидитесь? – спросила я тонким, сорвавшимся голоском.

– Конечно, увидимся. Просто мои родители живут далеко отсюда, на севере, у самой Австрии. Из-за войны наша встреча стала невозможной.

– Если я не смогу вернуться к родителям, мне придется стать монахиней, как ты?

Сорелла Маддалена улыбнулась.

– Дорогая, ты вернешься к родителям. А станешь монахиней или нет, зависит исключительно от твоего желания. В наши дни принимать постриг никого не заставляют, ты поступишь так, как захочешь.

– Почему ты стала монахиней?

– Я решила посвятить свою жизнь Богу, подумала, что лучше провести ее на службе Ему, больным и бедным, чем жить в миру.

– А как ты поняла, что хочешь именно этого?

– Очень умный вопрос для такой малышки, – сказала сорелла Маддалена. – Посвятить жизнь Богу – призвание и невероятная ответственность. Это как стать невестой.

– Невестой Бога?

– Да. – Сорелла Маддалена подняла левую руку и показала серебряное кольцо на безымянном пальце, тонкое, как проволока: – Вот символ того, что я невеста Бога.

– Думаю, Бог очень рад, что у него такая невеста. Ты очень красивая.

Сорелла Маддалена поцеловала меня в макушку.

– Бога не волнует, как выглядит любая из нас. В Его глазах мы все совершенны.

Я проболела больше недели, но простуда все же отступила, иглы в горле исчезли, и ко мне вернулись отголоски моей прежней уверенности, что все будет хорошо. Однако после болезни я очень ослабла и мне постоянно хотелось мяса. Наши мясные пайки практически истаяли, и мои мечтания о джеме и консервированных фруктах сменились мечтами о ветчине и жареной курице.

Я истово молилась о мясе. Преклонив колени в часовне, я стискивала ладони так, что немели костяшки пальцев. Я объясняла Господу, что дело не в моей прожорливости или жадности, просила мяса приличного качества, а не склизкой требухи в супе. Я молила о мясе, в которое можно вонзить зубы. О мясе, которое можно ощутить на языке, которое можно жевать.

Моя одержимость мясом росла, я даже начала думать, не смастерить ли ловушки на ворон, которые галдели в монастырском саду. Дома дзиа Мина иногда жарила голубей, тогда их особый вкус мне не понравился, но сейчас при мысли о голубях я исходила слюной.

И за два дня до Рождества мои молитвы были чудесным образом услышаны. В монастырь пришли старик и молодой парень – дюжие краснолицые горцы, одетые в кожу и овчину. Они притащили тушу кабана, зверь был привязан к шесту за ноги. Подарок вызвал такое ликование, что мы, девчонки, и даже некоторые монахини плакали от счастья.

Кабана насадили на вертел и жарили пятнадцать часов. Мы собрались у камина на кухне и по очереди поворачивали вертел, пока кабан подрумянивался и хрустел. Мясной дух плыл по зданию монастыря, заглушая привычный запах сырости.

В сочельник нам устроили настоящий пир – жаренный на вертеле кабан, тушеная фасоль и картофельное пюре. Мясо было таким нежным, что его можно было разделать ложкой, и таким ароматным, что у нас головы кружились от наслаждения. За главным блюдом подали рисовый пудинг с чем-то, напоминающим джем. Под конец мы опьянели от еды.

На полуночной мессе многие из нас бодрствовали с трудом, отчасти потому что обычно мы отправлялись в постель гораздо раньше, а тут к тому же все осоловели от еды. Сестры нас не ругали, даже когда им пришлось нести некоторых заснувших малышек в кровати.

А я наконец получила подтверждение того, что Бог слушает молитвы и откликается на них. Я рассказала сорелле Маддалене, как молилась о мясе.

– Ну вот, – улыбнулась она. – Говорила же я тебе, что Бог всегда слышит молитвы. Просто Ему нужно выслушать многих, поэтому необходимо запастись терпением.

За все время пребывания в монастыре весточки от родителей мы получили лишь единственный раз – вскоре после праздника Богоявления. Однажды утром монахини сообщили, что ближе к концу того дня нам привезут посылки и письма от родных.

От радостного ожидания эмоции били через край, и некоторые девочки затеяли свары. Сестры тотчас пригрозили, что если так продолжится, то все, что получат скандалистки, будет конфисковано. Ссоры мигом утихли.

Ближе к вечеру, когда уже смеркалось, появился старик, что привозил продукты. Но вместо провизии он сгрузил с телеги несколько мешков. В тот день я разговаривала с Богом дольше обычного, молилась, чтобы пришла посылка и мне. От мысли, что возьму в руки то, чего совсем недавно касались мои родители, я затосковала с какой-то особенной силой, мне отчаянно захотелось увидеться с ними, вернуться домой. Когда нас собрали в трапезной, сердце билось так часто, что я едва не пропустила благодарственную молитву.

Моя подруга Мария шепнула:

– Раз наши родители прислали подарки, значит, они живы.

Я думала о том же.

Когда стих хор «Аминь!», я подняла голову. Несколько монахинь стояли у главного стола, каждая с мешком в ногах. Нам сказали, что сестры поочередно будут вынимать по посылке и объявлять имя девочки, которой она адресована. Девочка должна подойти за посылкой и забрать ее на свой стол. И пока все посылки не будут розданы, открывать нельзя.

Распределение посылок происходило медленно, все пребывали в тревожном напряжении, ведь никто из девочек не мог быть уверен, что посылка пришла и ей. Я то и дело оглядывала соседок по столу. Первой вызвали девочку, сидевшую напротив меня. Она кинулась к главному столу в таком радостном волнении, что сорелле Маддалене пришлось строго велеть вести себя прилично. К столу девочка вернулась, крепко прижимая к груди коробку, села и, тяжело дыша, положила голову на драгоценную посылку.

Мне пришлось ждать бесконечно, вызываемые дрожали от радостного волнения, а не вызванные – от страха. Со всей страстью я молилась, чтобы в одном из мешков нашлась посылка и для меня, говорила Господу, что движет мной не эгоистичное желание получить подарок, а тоска по родителям. Мне все равно, что там будет в посылке. Да хоть горсть гравия из нашего сада, я все равно буду счастлива. Молитва поглотила меня настолько, что я не услышала, как выкликнули мое имя. Очнулась я, лишь когда Мария локтем ткнула меня в бок. Последняя подписанная посылка оказалась адресована мне.

Некоторые девочки действительно не получили ничего. В их числе оказалась Мария. Она смотрела на стол, прикусив пальцы.

– Кто не получил посылку? – спросила одна из сестер.

Поднялось полдюжины рук.

– Осталось несколько посылок, с которых отклеились ярлыки с именами получателей. Не получившие посылки, пожалуйста, выйдите из-за столов.

Неподписанные посылки были розданы, в итоге получили все девочки. Радостное ожидание буквально шипело в воздухе, точно электричество. Нетерпеливые пальцы застыли в ожидании.

После того как одна из монахинь велела не рвать бумагу и коробки, а веревки сохранить, нам позволили вскрыть посылки.

В моей лежал синий кардиган со стеклянными пуговицами – он оказался мне мал, потому что я успела вырасти, – несколько пар носков, носовой платок с маминой вышивкой, четыре очень черствых инжирных печенья от моей тети и письмо от всех сразу, написанное папиной рукой. В конце письма он пририсовал кошку и кур.

Не могу описать радость и волнение, с какими я читала письмо. Мои родные были здоровы. Они скучали по мне. Дома все шло хорошо. Наша кошка родила пять котят. Куры исправно несли яйца.

Я перечитывала письмо снова и снова, едва не лопаясь от радости, но, подняв голову, увидела, что Мария притихла и тычет пальцем в содержимое своей посылки.

– Посылка не от моей мамы, – сказала она. – Не она все этот отправила.

– Откуда ты знаешь? Может, тебе дали не ту посылку?

Мария покачала головой.

– Все, кому выдали неподписанные посылки, получили одно и то же. – Она кивнула на другую девочку, мрачно смотревшую на коробку.

Выяснилось, что все девочки, которых не назвали, получили что-то из одежды и одно сморщенное яблоко.

Никто не поверил, что одинаковые подарки прислали родители. Девочки решили, что их родители умерли, а монахини солгали, дабы их утешить.

С того момента из Марии словно выжали всю радость, она не хотела ни во что играть. Она сидела молча и, не обращая внимания на ласковые слова монахинь, едва притронулась к еде. Я попыталась растормошить ее, подарила ей синий кардиган и одно из печений. Печенье Мария есть не стала – сидела, перебирая стеклянные пуговицы.

Во время дождя по стенам монастыря стекали струйки коричневатой воды, под протекающие участки крыши подставляли ведра. Мое драгоценное письмо, которое я поклялась себе хранить вечно, пострадало от вездесущей сырости. За пару недель папины слова расплылись в неясное серое пятно. В итоге различимым остался лишь силуэт кошки.

Весточка от родителей стала для меня и благом, и источником переживаний. Хоть я и получила подтверждение того, что они живы-здоровы, все мои мысли теперь занимало страстное желание воссоединиться с ними, вернуться домой, где все такое знакомое и любимое. С остальными девочками творилось то же самое.

Сестры часто напоминали нам, что любовь – причина того, почему родители вверили нас их заботам. Они рассказывали историю Иосифа, отец которого любил его больше всех на свете[7], и историю Авраама, который любил своего сына Исаака так сильно, что был готов принести его в жертву Богу[8]. История Авраама пугала меня, я не понимала иносказание, но не сомневалась, что сестры нас любят и историю эту рассказывают, дабы утешить.

Мне больше нравилась история Ноева ковчега, которую любила рассказывать сорелла Маддалена.

– Бог попросил Ноя спасти всех животных, – начинала она. – Поэтому Ной построил огромный ковчег, на котором они были бы в безопасности. Наш монастырь как тот ковчег. Здесь вы в полной безопасности, пока бушует потоп войны. Когда война закончится и снова прилетит голубь мира, вы спокойно вернетесь домой.

Мысль о том, что Бог посылает птиц как знамения, заинтриговала меня. При любой возможности я выглядывала в окно, надеясь увидеть голубя, который возвестит о возвращении мира, но видела лишь суетящихся воробьев да черных ворон, порой мелькал разве что серый вяхирь.

Зима не могла длиться вечно, и, к счастью, когда февраль сменился мартом, зимние ветры стихли, дни удлинились и солнце начало сушить промокшее здание. Наконец стало можно открыть окна.

Вопреки нехватке еды, я быстро росла. Я уже заметила, что рукава сделались коротки, но это не особо меня тревожило, зато болезненно прочувствовала, как стали тесны ботинки. Я приноровилась носить их без носков, отчего стирала ноги до волдырей. Обеспокоенные тем, что я прихрамываю, монахини устроили обмен вещами.

Мне выделили колючую зеленую юбку с пятном спереди и подпалиной на кромке подола, а также жесткий коричневый джемпер, пахший сыростью.

Я расстроилась бы, если бы заодно не получила блестящие красные туфли, почти новые, сшитые будто специально для меня. Это была не грубая обувь с жесткой подошвой, к которой я привыкла, а изящные туфли из мягкой, эластичной кожи. Я каждый день полировала их маминым носовым платком.

Апрель ворвался, принеся тепло и солнце. Ни одного голубя я до сих пор так и не увидела, но леса вокруг монастыря наполнились стуком дятлов и призывами кукушек. Какое облегчение, что больше не надо прятаться от сырости и ветра. Страдающих простудой девочек стало меньше, чем здоровых.

Сестры водили нас по крутым горным тропам в сосновые леса – собирать ранние ягоды и дикий чеснок. Каждая из нас была вооружена палкой – чтобы распугивать гадюк, нам велели колотить палкой по земле, прежде чем соваться в кусты.

Я спрашивала себя, зачем надо было строить монастырь в таком диком месте, где холодно, почва дурная, да еще и ядовитые гады. Неудивительно, что вокруг никто не живет. Мы отходили от монастыря на изрядное расстояние, но ни разу не увидели ни одного жилища, лишь ветхую лачугу, в которой, по словам монахинь, летом ночевали пастухи.

Хоть я многократно благодарила Господа за то, что Он прислал кабана, мои безответные беседы с Ним снова стали казаться бесполезными. Я понимала, что внимание Бога мне приходится делить со многими людьми, но ведь большинство девочек в монастыре наверняка просят об одном и том же. Мы все хотели, чтобы война закончилась, чтобы мы вернулись домой. Я задавалась вопросом, слушает ли вообще нас Бог, и если Он такой любящий и преданный земным чадам Своим, как Он допустил войну в принципе? Меня начала посещать мысль, уж не стал ли тот рождественский кабан просто совпадением с нашими молитвами.

Я высказала свои сомнения сорелле Маддалене, которая велела мне проявить терпение, верить и молиться. И пусть ответ этот меня нисколько не удовлетворил, но я поступила так, как советовала сестра.

Одним утром на первой службе я, как обычно, опустилась на колени, плотно стиснула ладони и сосредоточилась все на той же мысли. «Останови войну. Останови войну. Пожалуйста, Господи, пожалуйста! Останови войну. Позволь мне вернуться домой». Я повторяла молитву снова и снова, вкладывая в каждую просьбу столько пыла, что, казалось, слова вот-вот разорвут мне сердце. Закончив, я была в полном изнеможении.

– Отец, ты меня слышишь? – шепотом спросила я, но ответа не получила.

Когда мы шли из часовни через внутренний двор, я высматривала знамения. Очень хотелось, как Ной, увидеть белого голубя, но мимо проносились только ласточки.

– Сорелла Маддалена, а с помощью каких птиц Бог посылает знамения? Только с помощью голубей? – раздосадованно спросила я. – Просто я вижу лишь ласточек.

– Нет, дорогая моя, это не только голуби. Знамения способны принимать множество форм – возможно, те ласточки и есть знамения. Они прилетают сюда каждую весну. Это их дом, где они растят птенцов. Возможно, они и есть символ твоего возвращения домой.

Сорелла Маддалена оказалась права. Три недели спустя в монастырь пришла весть, что война кончилась и мы можем вернуться домой.

Глава 5

Минуло несколько недель, прежде чем нашелся транспорт, чтобы отвезти нас домой. Дороги и мосты были повреждены, а то и вовсе разрушены, с топливом было тяжело. К тому времени, когда все удалось подготовить, разлука с родными длилась уже почти восемь месяцев.

Сцена встречи разительно отличалась от сцены расставания. Пьяцца гудела от радостных голосов, ликовала вся деревня – ведь дети воссоединялись не только с матерями, но многие и с отцами, поскольку мужчины уже возвращались с войны.

Мама и тетя были в толпе ожидающих. Я кинулась к ним с быстротой, какой и ожидать от себя не могла. Они не сразу меня признали, ведь я вытянулась, отощала, а волосы отросли ниже пояса.

Встав с двух сторон, мама и тетя снова и снова целовали меня, обнимали, гладили по голове.

Я показала им свои чудесные красные туфли и извинилась, что не надела кардиган, который они прислали, – он оказался слишком мал.

– Я умею читать, – похвасталась я. – И писать. Ваше письмо я прочитала сама.

Взявшись за руки, мы зашагали домой, а мама с тетей все не могли успокоиться. Я рассказала им про монахинь, про других девочек, про хор. Ни про невыносимый холод, ни про голод рассказывать я не стала, хотя, думаю, они сразу поняли по моему виду, что кормили нас скудно.

Когда мы приблизились к «Парадизо», я увидела папу. Он сидел на крыльце на стуле, поджидая меня. Папа позвал меня, замахал рукой, и я бросилась к нему. Папино лицо было мокрым от слез, а я так радовалась встрече с ним, что совсем забылась, обнимая его, и наверняка сделала ему больно. За время нашей разлуки отец стал двигаться лучше, но парализующая боль в спине явно осталась при нем.

Родные рассказали, что зима в Пьеве-Санта-Кларе выдалась суровой, над полями несколько месяцев висел густой туман. Весна пришла поздно, и еды не хватало даже тем, кто держал огород. В иные недели у родителей и тети не было ничего, кроме хлебного пайка.

Цены на продукты на черном рынке удвоились, утроились, потом учетверились. Мясо стоило разве что самую малость дешевле золота. Очередь в местную продуктовую лавку люди занимали сразу после полуночи, чтобы хотя бы попасть внутрь, но зачастую купить было нечего.

Я слышала истории о том, как праздновали окончание войны в больших и малых городах – люди танцевали на улицах, влезали на статуи, прыгали в фонтаны. В нашей Пьеве-Санта-Кларе такое казалось немыслимым. Жители деревни просто чувствовали огромное облегчение от того, что война наконец-то закончилась, робко надеялись, что жизнь теперь войдет в нормальную колею, хотя что теперь будет нормальным, никто не понимал. Все бесконечно устали. Конец войны не означал конец продуктовых карточек, а многие семьи, включая мою, потеряли родных.

В комнате Эрнесто все было как прежде. Одежда аккуратно сложена в шифоньере, кровать тщательно заправлена. Десять оловянных солдатиков так и стояли, выстроившись, на тумбочке. Единственным отличием было расплывчатое созвездие черных пятен копоти на потолке, оставшихся после лампадок из промасленных лоскутков.

Дзиа Мина продолжала заниматься домашними делами, хлопотала в огороде, но во взгляде у нее теперь всегда стояла бесконечная грусть. Я не стала свидетельницей черного отчаяния, в которое она погрузилась на долгие месяцы, но родители рассказали, что дзиа Мина многие дни не выходила из своей комнаты, горе парализовало ее так, что у нее не было сил выбраться из постели. Первые недели после гибели Эрнесто моя мама и Ада Поззетти не отходили от дзии Мины, опасаясь, что она попытается покончить с собой.

А как же я обрадовалась Рите! Мы обнимались, скакали вокруг друг друга, восторженно визжали. По словам Риты, она скучала по мне так сильно, что просто непонятно, как жива осталась. Пока меня не было, она бережно хранила мою тряпичную куклу. Две наши потрепанные невзгодами куколки все же пережили войну – как и мы.

Рита рассказала, что вскоре после моего отъезда деревню заполонили немецкие солдаты. Снова и снова они обыскивали каждый дом и очень злились из-за того, что детей эвакуировали. Через несколько дней Союзники начали интенсивные бомбардировки. К счастью, в Пьеве-Санта-Клару ни одного попадания не было, но из-за атак на другие населенные пункты в нашей деревне решили укрыться еще сотни немцев.

Я немного позавидовала Рите, когда та рассказала, что во время немецкого нашествия они с мамой жили вместе с моими родителями и тетей. В то время я не понимала, как страшно им наверняка было ночь за ночью просиживать в подвале, молясь о том, чтобы дожить до утра. Моя жизнь в монастыре, порой казавшаяся мне ужасной, была беззаботными каникулами в сравнении с тем, что выпало Рите.

Я провела восемь месяцев среди детей, а Рита за все это время не видела ни одного сверстника, за исключением Мираколино, настоящего дикаря, жившего у протоки. Мираколино в товарищи по играм не годился. Эрнесто не раз гонял его, когда тот пробирался в сад дзии Мины, чтобы нарвать вишни или персиков.

Эрнесто погиб, во время моего отсутствия сад охранять было некому, и Мираколино устраивал набеги. Дзиа Мина как-то поймала его поедающим редиску, но не рассердилась. Сказала ему, что если он голоден, а он, разумеется, был голоден, то она накормит его чем может.

С того дня мои родные часто видели Мираколино неподвижно стоявшим во дворе: он ждал, когда дзиа Мина его заметит. Казалось, его тело существует только в двух состояниях – полной неподвижности и стремительного бега. Говорить фразами Мираколино не умел, за раз мог выдать лишь три-четыре несвязных слова, взгляд у него всегда был пустой, а из приоткрытого рта выглядывал кончик языка. Он то и дело облизывал губы и отирал струйку слюны. Порой он до крови прикусывал себе язык.

Тетя кормила Мираколино, но в дом к себе не пускала, чтобы он не напустил вшей и блох. Мираколино постоянно чесался.

Как-то раз я прогнала Мираколино со двора, но тетя отругала меня, велела быть добрее.

– Дзиа Мина, но у него же вши! – запротестовала я, у меня от одного этого слова голова зачесалась.

– Никто не заставляет тебя подходить к Мираколино настолько близко, чтобы подхватить вшей, – раздраженно ответила тетя. – Я разрешила мальчику приходить ко мне, если захочет. Этому бедняге нужна помощь. Ты не представляешь, в каких он условиях живет. В том, что у него вши, а одежда изорвана и грязна, нет его вины.

– Почему мама Мираколино не постирает ему одежду?

– Потому что она за собой-то едва приглядывает, а ведь у нее их трое, и растит она их в одиночку.

Мать Мираколино периодически видели у дороги, ведущей в деревню. Тощая как скелет, она всегда была одета не по погоде. Я видела ее летом, закутанной в кофту такую огромную, что она едва в ней не тонула, а в холод она разгуливала в одной блузке, расчесывая болячки на локтях. Говорила мать Мираколино неразборчиво, то и дело взвизгивала или заходилась в беспричинном хохоте. Зубов у нее почти не осталось.

Замужем эта женщина никогда не была, но ухитрилась произвести на свет троих детей. Старшая девочка не отходила далеко от их жилища, а стоило кому-то к ней приблизиться, с воплями уносилась прочь. Вторым был Мираколино. А третий, совсем малыш, родился во время войны. По слухам, детей у нее было даже больше, и все от бродяг и неизвестных пьяниц. Домыслам и грязным сплетням не было числа. Мужчин, воспользовавшихся этой женщиной, дзиа Мина называла грязными прелюбодеями. Я не знала, кто такие эти прелюбодеи, но понимала, что равняться на них не стоит.

Однажды мать Мираколино заявилась в «Парадизо» и попыталась продать моей маме тюк гнилого тряпья. Ветхое тряпье она качала и баюкала, словно младенца. На другой руке она держала настоящего младенца – бледного, слабого, полуголого кроху.

Тряпье мама отвергла, но дала матери Мираколино чистое одеяло, чтобы запеленать малыша, банку супа и отправила восвояси.

Имя Мираколино, что значит «маленькое чудо», дали мальчику, когда ему было несколько месяцев. Никто уже не помнил, как мать нарекла его при рождении, возможно, этого не помнила и она сама, а вот обстоятельства переименования знала вся деревня.

Младенца Мираколино вверили заботам старшей сестры. Та братика любила, но девочкой она была странной, ходила вечно рассеянная, а кроме того, испытывала навязчивую тягу развешивать на деревьях все, что попадалось ей под руку. Ей нравилось бродить по тропе вдоль протоки и собирать что попало, поэтому деревья вокруг их лачуги были украшены лоскутами мешковины, консервными банками, пустыми бутылками и всевозможным мусором.

Когда Мираколино как-то раз оставили под ее присмотром, девочка на что-то отвлеклась и положила его на землю. Малыш скатился по берегу прямо в протоку.

Девочка побежала к ближайшей соседке за подмогой, но соседка не поняла, что стряслось. Позднее в тот же день Мираколино нашли почти на километр ниже по течению. Фермер услышал от ручья странный звук, спустился посмотреть, в чем дело, и увидел младенца, застрявшего в раздвоенной ветке. Посиневшего от холода, но живого и непостижимым образом невредимого. Возможно, жизнь мальчику спасло умение сохранять полную неподвижность, потому что, начни он барахтаться, наверняка соскользнул бы в воду и утонул. А так, застряв в ветке, он просто плыл вниз по течению. Наверное, этот случай и научил малыша, что неподвижность – залог безопасности. Как бы там ни было, его спасение – истинное чудо, а потому с того дня все звали его Мираколино – «маленькое чудо».

Происшествие то вполне ожидаемо вызвало у ребенка страх перед водой, который распространялся даже на умывание. Однако Мираколино родился и жил у протоки, которая едва его не погубила, а потому рыбачил – но всегда стоя на безопасном расстоянии от воды.

По словам дзии Мины, если бы не рыба, которую ловил мальчик, семья Мираколино наверняка умерла бы от голода. Его мать варила улов в помятом оловянном котелке на открытом огне, вместо приправы добавляя листья. При любой возможности дзиа Мина давала Мираколино овощи. Говорила, что для растущего мальчика рыбного супа с листьями катастрофически мало. Как-то раз дзиа Мина дала ему две картофелины. Одну Мираколино съел сырой у нее на глазах – сгрыз, точно яблоко.

В благодарность за ее доброту Мираколино однажды принес дзии Мине рыбу. Тети дома не оказалось, и он оставил рыбу на кухонном подоконнике, где ее несколько часов припекало солнце. Признательность Мираколино тронула дзию Мину, но рыба протухла настолько, что с подоконника склизкую тушку пришлось соскребать лопатой. Тетя предложила рыбу кошке, но та в ужасе метнулась прочь.

От визитов Мираколино мне было не по себе. Во-первых, мне не нравилось, что он глазеет на меня, а во-вторых, лишь от одного его вида я невольно начинала чесаться.

Мираколино стал не единственным новым лицом в «Парадизо». За время моего отсутствия дом изменился, и перемены заключались не только в отсутствии Эрнесто.

Немецкие солдаты ушли, вместо них появилось множество демобилизованных итальянцев. Пьеве-Санта-Клару заполонили потерянные чужаки. Усталые молодые мужчины с пустыми лицами, одетые в остатки военной формы, группами собирались на пьяцце, над ними клубился дым от их трубок и папирос. Кто-то был перебинтован, кто-то на костылях, кто-то со шрамами. Даже те, у кого явных ран не было, источали безнадежность и тоску. Многие заходили к нам в дом. Эти мужчины были не из наших краев, они жили в других областях, а тут ждали, когда появится оказия, чтобы добраться домой. Одни умоляли дать работу, другие требовали. И все нуждались в добром слове и небольшом подаянии. Тех, кто просился переночевать, дзиа Мина пускала в сарай, а на ужин варила для них овощной суп, в который они макали хлеб из своих пайков. Бывшие солдаты собирались у наших ворот или сидели во дворе, хлебали жидкий суп из оловянных кружек и говорили о войне.

Когда они устраивались поесть, мама запрещала мне выходить во двор, говорила, что их язык и истории не для моих ушей. Долгое время я полагала, что слово «изуверства» – страшное ругательство.

Ритин отец до сих пор не вернулся, и моя подруга расспрашивала о нем каждого нового солдата, который появлялся в «Парадизо» или проходил по дороге.

– Вы знаете моего папу? – спрашивала она с отчаянной надеждой в голосе.

– Как его зовут?

– Луиджи Поззетти.

– Нет, не знаю. Как он выглядит?

– У него усы.

Это все, что могла сказать Рита. Она не видела отца почти четыре года и почти не помнила его.

Некоторые солдаты принимались расспрашивать. В каком полку служил Ритин отец? Где именно воевал? Рита ответить не могла. Солдаты пожимали плечами и говорили: «Прости, ну тогда я его не знаю». Рита опускала голову и тут же начинала расспрашивать очередного солдата.

Возвращающиеся с войны мужчины были одеты в разномастные обноски. Снаряжение большей части итальянской армии было ужасным. Американские ботинки, английские штаны, немецкие кители – все это заменяло давно сносившуюся итальянскую форму. С союзника вещи или с врага, значения не имело, одежда есть одежда. Офицерскую форму шили из качественного крепкого сукна, но в нашем дворе собирались солдаты – призывники, добровольцы. Солдатская форма была из самой дешевой ткани, которая изнашивалась в первые же месяцы. В качестве еще одной меры военной экономии кители были лишь на трех пуговицах, которые ломались, отрывались, терялись.

Моя мама, вечно собиравшая пуговицы, остатки ниток и прочее швейное добро, помогала чем могла, в том числе пришивала к кителям разномастные пуговицы, чтобы солдаты могли хотя бы застегнуться. Когда настоящие пуговицы кончились, мама стала мастерить их из деревяшек, бутылочных пробок и чего угодно более-менее подходящего размера. Когда кончились и нитки, мама начала распускать старые тряпки.

Слухи быстро разлетелись, и вскоре стало казаться, что ни один солдат не проходит Пьеве-Санта-Клару, не попросив мою тетю угостить его супом и приютить на ночь, а мою маму – починить одежду.

Одним из таких солдат был Сальваторе Сконьямильо из Неаполя. Правую руку он повредил на войне так, что поднимать ею ничего не мог. Сальваторе постоянно сжимал правую руку левой, массировал пальцы, распрямлял их, но стоило ему прекратить манипуляции, пальцы опять скрючивались.

Тем не менее в «Парадизо» Сальваторе хватался за любое занятие. Пока другие солдаты бездельничали в тени – убивали время, дожидаясь, когда им организуют переезд, – Сальваторе граблями чистил двор, собирал и мыл жестяные кружки, здоровой рукой выдергивал сорняки в саду.

Сальваторе Сконьямильо казался мне сущим чужеземцем. У него было широкое лицо с грубой, цвета льняного масла, кожей, густые мелкие кудри и темные, почти черные глаза. Его сильный неаполитанский говор казался мне тарабарщиной. Моих маму и тетю он называл не синьорами, а доннами, а мне говорил criatura, что значит «дитя».

До войны Сальваторе с братом владели рестораном в Неаполе, но ресторан разбомбили. А потом брат Сальваторе погиб в Африке. Других родственников у него не было, разве что очень дальние, да и то Сальваторе не знал, живы они или нет. В любом случае, говорил Сальваторе, люди они дурные и ему лучше держаться от них подальше.

Поначалу Сальваторе ночевал в сарае с другими солдатами, но однажды собрал свои пожитки и построил шалаш у калитки в огород дзии Мины.

– Что ты делаешь? – спросила тетя.

– Сторожу ваши помидоры, донна Мина, – ответил Сальваторе.

– Сальваторе, война закончилась. Быть солдатом больше необязательно. И я не верю, что моим помидорам грозит опасность.

– Еще как грозит, донна Мина. Я слышал, как кое-кто из солдат грозился наполнить ими свои хаверзаки[9], когда двинут отсюда. Вы очень добрая женщина. Не могу я думать, что вы будете голодать из-за их жадности.

Дзиа Мина поразмыслила над его словами. Вид у нее был удрученный, словно любая мысль или необходимость принять даже незначительное решение ее утомляли.

– Очень осмотрительно с твоей стороны, Сальваторе, только я не стану возражать, если солдаты прихватят немного помидоров. В этом году урожай хороший, пару лет назад такой привел бы меня в восторг. Только у меня нет банок, чтобы приготовить много conserva, да и плиту разжигать, чтобы готовить, нынче дорого. Помидоры долго не хранятся. Их нужно съесть.

– Но, донна Мина, их можно высушить.

– Высушить?

– Ну конечно! Нужно лишь солнце и немного соли. На юге все так делают. Донна Мина, вы никогда не пробовали сушеные помидоры?

Моя тетя ответила, что нет. Она была знакома только с ломбардийской кухней и настороженно относилась ко всему, что считала чужеземным.

– Даже не знаю, – махнула она рукой.

Лето кончалось, разъехались последние солдаты, а Сальваторе желания отправиться домой не проявлял. Наконец дзиа Мина как-то спросила:

– Сальваторе, тебе разве не пора возвращаться в Неаполь?

Сальваторе, чистивший двор, покачал головой.

– Дома, в который я мог бы вернуться, больше нет, донна Мина. И семьи больше нет. Моей семьей был брат. Правая рука у меня не работает, а значит, нет шансов и найти работу в ресторане. Я надеялся задержаться здесь. Знаете ведь, что я стараюсь быть полезным. А если бы понимал, что могу остаться, я работал бы еще усерднее. Вам ведь не помешают лишние руки? – Сальваторе на секунду замолчал. – Две руки я предложить не могу, зато могу предложить одну, которая будет работать как две. А еще я с удовольствием отдам вам свою карточку в обмен на скромные ужины и, пожалуй, немного хлеба на завтрак.

Принять решение дзии Мине было трудно. Даже с обещанной Сальваторе продкарточкой перспектива кормить лишний рот наступающей зимой ее пугала.

– Даже не знаю, Сальваторе.

– Донна Мина, позвольте мне проявить себя. Для начала позвольте собрать и засушить ваши помидоры. Гарантирую, получится такое объеденье, что вы удивитесь, почему не сушили их раньше.

Дзиа Мина нехотя уступила.

– Пойдем, criatura, – позвал меня Сальваторе. – Пойдем, поможешь мне. Будешь моей правой рукой. – Сальваторе помахал скрюченной кистью. – Для начала нам нужны старая простыня и гвозди. Сможешь найти их для меня?

Сушилку посреди двора мы смастерили, натянув старую скатерть между двумя стульями и двумя колышками. Прибить ткань к опорам оказалось непросто. Однорукий мужчина и восьмилетняя девочка не самые эффективные партнеры, однако мы справились. Сальваторе держал гвозди, я забивала. Перед каждым ударом молотка Сальваторе шептал молитву Богоматери Кармельской. Похоже, Дева Мария слушала, ведь самым настоящим чудом было то, что я ни разу не попала ему по здоровой руке.

Тем летом тетины помидоры росли с такой силой, что подпорки не выдерживали. Огромные красно-оранжевые плоды висели на каждой ветке тугими гроздьями, иные были такими тяжелыми, что ломали плети. Пряный аромат разносился над всем огородом. По словам Сальваторе, когда ветер дул в нужную сторону, помидорный дух чувствовался даже на дороге.

Он аккуратно сорвал особенно крупный помидор с черешка и осмотрел.

– Pummarola. Так мы называем этих красавцев в Неаполе. – Он покатал помидор на ладони, до блеска вытер рубашкой и повторил: – Pummarola.

Собрав семь ведер помидоров, мы принялись мыть их и резать на четвертинки – все под бдительным присмотром дзии Мины.

– Обязательно сохраните семена, – сказала она.

– Не волнуйтесь, донна Мина. Семян наберется столько, что вы не будете знать, что с ними делать.

Подготовив помидоры, мы выложили их на скатерть разрезанной стороной вверх и посыпали солью.

– Соль вытягивает воду, – пояснил Сальваторе. – Потом вода уйдет, а весь вкус останется.

Тетя беспокоилась, что израсходуется слишком большая часть ее солевого пайка, но Сальваторе заверил, что как только помидоры высохнут, практически всю соль можно будет собрать и использовать снова. И соль та будет такой вкусной, какую тетя еще не пробовала, ибо пропитается томатным вкусом и ароматом.

– И сколько они будут сохнуть? – поинтересовалась тетя.

Сальваторе посмотрел на небо.

– Около недели. В Неаполе в разгар лета помидоры высохли бы за пару дней. Но лето заканчивается, и солнце здесь не такое жаркое.

С помидорами он носился как с младенцами. То и дело проверял их, отгонял птиц и насекомых. На закате он заносил их в сарай, а на заре снова выносил на воздух.

Вскоре после того, как мы выложили помидоры сушиться, я заметила, что неподалеку околачивается Мираколино и не сводит с них глаз. Изо рта у него свисала длинная ниточка слюны. Не желая приближаться к нему сама, я позвала Сальваторе. Я надеялась, что Мираколино сбежит, едва Сальваторе выйдет из сарая, но он не сбежал. Напротив, окаменел на месте.

Я смотрела, как Сальваторе подходит к мальчишке, что-то говорит, жестикулируя здоровой рукой. Несколько секунд спустя Мираколино стоял у помидоров, как часовой.

– Он съест их все, – предупредила я.

– Не съест, – заверил Сальваторе. – Я сказал Мираколино, что если он станет присматривать за помидорами и отгонять птиц, то, когда они высохнут, он получит свою долю, а сегодня – хлеб с сыром.

– Но он же ничего не понимает.

– Еще как понимает! Мираколино понимает все, что ему говорят, просто не умеет ответить. С ним никогда же толком не разговаривали. Его бедная мать сама разговаривает с трудом, так что ничего удивительного. Дети учатся у родителей, criatura.

Сальваторе меня не убедил. Захотелось пойти проверить, не ест ли уже Мираколино помидоры, но страх перед вшами и блохами заставлял держаться подальше. Рита мои опасения разделяла. В куклы мы играли на безопасном отдалении от мальчишки.

Мираколино помидоры не съел, под его присмотром они день ото дня уменьшались в размерах, усыхали. Сальваторе частенько сидел рядом с мальчишкой, разговаривал с ним, жестикулировал. Скрюченные пальцы Сальваторе завораживали Мираколино, и он копировал движения, скрючивая свою грязную лапку.

Мираколино копировал и другие жесты. Сальваторе имел привычку касаться своей промежности, мол, это на удачу, все неаполитанские мужчины так делают. По его словам, погладишь себя по яйцам – и удача твоя, а злые духи, напротив, уберутся куда подальше. Однако дзиа Мина эту привычку ужасно не одобряла и почем зря ругала за нее Сальваторе.

– Буду благодарна, если ты, Сальваторе, прекратишь себя щупать, – говорила она. – И как этот паренек с собой забавляется, не хочу видеть.

В самом деле, эту привычку Мираколино перенял с невероятным рвением. Если Сальваторе лишь мимолетно касался себя, то Мираколино явно находил манипуляцию весьма увлекательной. Мы с Ритой с отвращением наблюдали, как мальчишка стоит у сушки и с наслаждением теребит себя между ног.

– Думаю, ты, Мираколино, отпугнул достаточно зла, – подмигнув, сказал как-то Сальваторе. – Сейчас нас беспокоят только птицы и мухи.

Мальчишка подмигнул в ответ и угомонился.

В саду Мираколино торчал не только ради обещанной еды, но и потому что Сальваторе с ним разговаривал. Когда не сторожил помидоры, Мираколино выполнял разные поручения Сальваторе, а еще поднимал то, что Сальваторе уронил. Сальваторе говорил, что мальчишка стал его правой рукой в самом буквальном смысле.

Вскоре Мираколино начал изъясняться понятнее – по крайней мере, для Сальваторе, – используя набор самых основных слов. Говорил он на странной смеси итальянского и кремонского и неаполитанского диалектов.

– Как они называются? – спрашивал Сальваторе, показывая на помидоры.

С видом глубокой сосредоточенности Мираколино крутил языком между губами и с сильным неаполитанским акцентом отвечал:

– P-p-pummarola!

– Браво! – Сальваторе хлопал здоровой рукой себя по ляжке.

Мираколино тоже хлопал себя по ляжке и повторял:

– P-p-pummarola!

Четыре дня спустя Сальваторе объявил, что помидоры готовы. Ждать к тому времени стало невыносимо. Мы собрались вокруг скатерти. Разумеется, Сальваторе волновался.

– Донна Мина! – позвал он. – Идите сюда, попробуйте первой!

Дзиа Мина вышла. Сальваторе взял помидор, стряхнул излишки соли и широким жестом преподнес ей:

– Донне Мине, прекрасной даме из «Парадизо»!

Поначалу дзиа Мина никаких эмоций не выказывала, просто надкусила помидор и долго жевала.

– Ну, что скажете? – Голос у Сальваторе даже осип от волнения.

– А ведь вкусно! – наконец объявила тетя.

Сальваторе издал торжествующий крик и здоровой рукой саданул себя по ноге.

– Ну что, донна Мина, проявил я себя? Вы позволите мне остаться?

Моя тетя кивнула:

– Конечно, позволю, Сальваторе. Я буду рада, если ты останешься. Я позволила бы тебе остаться и без этих сушеных помидоров.

Трудно сказать, кто к кому пристроился – Сальваторе к нам или мы к Сальваторе. Как бы там ни было, Сальваторе Сконьямильо из Неаполя стал частью нашей семьи в «Парадизо».

От него исходили доброта и искренняя отзывчивость. Всегда полезный, всегда чем-то занятый, целеустремленный, он никогда не жаловался на поврежденную руку, над которой частенько подшучивал. Вне сомнений, Сальваторе хорошо действовал на дзию Мину. Благодаря ему она наконец-то отвлеклась от своего горя.

Дзиа Мина волновалась, что если в ее доме поселится молодой мужчина, то люди сочтут это неприличным. Сплетен и толков она не хотела, поэтому договорились так: столоваться Сальваторе будет у нее на кухне, а жить останется в сарае. Он отдал ей свою продуктовую карточку, а дзиа Мина старалась кормить его получше.

Сальваторе много работал в саду, придумывал новые способы обойти свою травму, так и сяк привязывая инструменты к правой руке или вешая их на шею. Он смастерил упряжь, которую крепил к ручкам тачки и хомутом накидывал себе на шею. Здоровую руку он использовал для координации.

Сальваторе любил петь, у него оказался густой баритон. В саду дзии Мины звучали меланхоличные неаполитанские песни. Одну песню Сальваторе пел снова и снова. Называлась она «Кармела миа», пелось в ней о солдате, оставляющем свою любимую. «Carmé, Carmé! T’aggi a lassá, Nun ćé che ffá! Carmé, Carmé! Luntano a te. Chi ‘nce pó stá…» – «Кармела, Кармела, уйти я должен и ничего поделать не могу. Кармела, Кармела, не жить мне вдали от тебя…»

Жилище Сальваторе в сарае тети было спартанским – матрас, стол и полка из ящика из-под овощей, прибитого к стене, в котором хранились его жалкие пожитки. Сальваторе потерял все, когда разбомбили их ресторан, поэтому его единственным имуществом было то, что он взял с собой, когда ушел на войну, – помазок, полрасчески, небольшая жестянка для мелочи и книга о житии святых, которую он постоянно перечитывал. У него остались две фотографии – погибшего брата и миловидной полненькой девушки.

– Кто это? – спросила я, показывая на фотографию девушки.

– Кармела, – со вздохом ответил Сальваторе. – Она была моей любимой.

– Так это о ней ты поешь?

– Да. Песня старинная, но слова до странного подходящие. Ее будто специально для нас написали.

– Кармела тоже погибла?

– Надеюсь, что нет. Надеюсь, она счастливо живет в Неаполе и нашла хорошего мужа.

– Так почему она больше не твоя любимая?

– Ой, тут история долгая. Неаполь – город непростой, ссоры в нем никогда не забываются. У наших семей в прошлом были разногласия. Родители Кармелы считали, что она может найти мужа лучше меня. Они правы, и, надеюсь, она такого нашла. Теперь Кармела – моя закладка, – проговорил Сальваторе и, поцеловав фото, спрятал между страницами книги о святых.

Рядом с ящиком Сальваторе устроил небольшое место поклонения погибшему брату – поставил цветы и папоротник вокруг фотографии и почтовой открытки с Богоматерью Кармельской. Карточка была мятая и выгоревшая, но Сальваторе уверял, что именно молитвы Богоматери спасли ему жизнь во время войны. Открытку эту он с самого начала носил в кармане. По его словам, Богоматерь очень почитают в Неаполе. Каждый год в июле в ее честь люди идут по городу большим крестным шествием, а вечером устраивают салют.

Проходя мимо открытки, Сальваторе неизменно осенял себя крестом и шептал слова благодарности Богоматери. Из уважения к нему я следовала его примеру.

Глава 6

С супружеской кровати папа переместился на отдельную в углу кухни. Из-за скрюченной позы и повторяющейся резкой боли спать на одной кровати с мамой для него стало невозможно. А я выросла из ящика для одеял, поэтому заняла освободившуюся половину двуспальной кровати.

Меня укладывали спать в девять. Мама на цыпочках входила в комнату около десяти и, прежде чем улечься рядом со мной, садилась на краешек кровати, опустив голову и сплетя пальцы, лежащие на коленях.

– Что ты делаешь? – спросила я однажды.

– Молюсь, – ответила мама. – Засыпай.

Проведя много времени в монастыре и получив ответ на свои молитвы, я считала себя кем-то вроде специалиста по молитвам.

– Молиться нужно на коленях, – прошептала я.

– Необязательно.

– Сорелла Маддалена говорила, что нужно опуститься на колени и покрыть голову.

– Это только если молишься в церкви.

– О чем ты молишься?

– Это между мной и Иисусом.

– Можно мне тоже помолиться?

– Конечно. Просто закрой глаза и молись, пока не заснешь.

– Я должна сесть, как ты?

– Нет. Лежи как лежишь.

– Можно мне помолиться о том, чтобы папина спина стала нормальной?

– Нормальной она не станет. Но ты можешь молиться о том, чтобы она меньше болела.

– А ты уже молилась о том, чтобы она меньше болела?

– Я молюсь об этом каждый день.

– По-твоему, это помогает?

– Спи! – сказала мама, строго посмотрев на меня в тусклом вечернем свете, и снова склонила голову.

Я понимала, что не стоит сердить маму, но слова сорвались с языка раньше, чем я успела их остановить:

– Но Иисус же воскресил Лазаря[10], верно?

Я знала, что воскресил, потому что нам об этом рассказывала сорелла Маддалена.

Мама не ответила.

– Это ведь Бог дал Ему силу на воскрешение? Если Иисус может из мертвых воскресить, то вылечить человеку спину ему труда не составит.

Мама снова промолчала.

– Я молилась о том, чтобы война кончилась, и это случилось, – сказала я. – Думаю, моя молитва помогла.

Я лежала не шевелясь, и у меня возникали все новые вопросы.

– А могу я молиться о том, чтобы войн больше не было? Не хочу снова ехать в монастырь.

Мама прервала свою медитацию:

– Дело не только в тебе.

– А если я помолюсь и о том, чтобы Ритин папа скорее вернулся домой?

– Да, вот об этом молиться стоит. Молись, чтобы он вернулся сильным и в добром здравии. А потом спи!

Рита совсем пала духом. Дежурить у дороги без всякого толку понемногу надоедало. Большинство солдат уже вернулись домой и теперь по дороге их проходило все меньше. Бывали дни, когда мы не встречали никого. И ни один солдат больше не останавливался в «Парадизо».

– Наверное, он не вернется, – горестно сказала Рита.

– Твоя мама обещала, что вернется. Она сказала, что получила письмо от правительства.

– Может, там напутали.

– Она сказала, что твой папа далеко отсюда, что поездов там нет, поэтому ему придется возвращаться домой на корабле.

– А вдруг он не может найти дорогу домой? Вдруг он потерялся? – Рита чуть не плакала.

– Хочешь мою куклу? – предложила я.

– Нет, я хочу к папе.

Я сидела рядом, не зная, как помочь ей, и радуясь, что моего папу воевать не отправили.

Мы сидели у канавы, свесив ноги. Отсюда просматривался большой участок дороги. Северная дорога в одну сторону вела к Пьеве-Санта-Кларе, в другую – к соседней деревне Маццоло, дорога была идеально ровной. Намостили ее поверх древней римской дороги.

Вдали показался силуэт путника, и я даже на таком расстоянии определила, что это солдат. Я разглядела хаверзак, перекинутый через плечо.

– Может, это твой папа, – предположила я, постаравшись вложить в голос побольше надежды.

Рита подняла взгляд, покачала головой.

– Это не он, – печально пробормотала она. – Не думаю, что он когда-нибудь вернется.

Я не знала, что еще сказать, чтобы утешить подругу, поэтому просто наблюдала, как солдат приближается к нам.

– Здравствуйте, девочки, – сказал он.

Обычно Рита тут же начинала расспросы, но сейчас молчала. Это было грубо, и я быстро заговорила:

– Простите, синьор, но, может, вы знаете Луиджи Поззетти? Это папа моей подруги. Мы ждем, когда он вернется с войны.

Солдат поскреб подбородок и надолго задумался.

– Может, и знаю, – наконец сказал он. – Как выглядит этот Луиджи Поззетти?

Рита встрепенулась.

– У него усы! – воскликнула она.

– Ясно. – Солдат провел пальцем по своим усам. – А какие у него усы?

Рита ответила, что не знает.

– Как у меня? – спросил солдат.

Рита пожала плечами. Тогда солдат сел на корточки, взял Риту за руку и улыбнулся.

– Вот, потрогай мои усы и скажи – по-твоему, те же они или нет?

Рита растерянно взглянула на него и опасливо коснулась усов.

– Ну, что скажешь, дорогая малышка Рита? – спросил солдат. – Усы такие, как ты помнишь?

Лишь через пару мгновений моя подруга сообразила, что к чему. Сначала она задрожала всем телом, потом разрыдалась. Отца своего она вовсе не забыла. Теперь ей знакомым казалось буквально все во внешности солдата, а не только усы. Солдат сгреб Риту в охапку и целовал, целовал, целовал… Луиджи Поззетти наконец вернулся домой.

Наши отцы дружили с детства. В тринадцать они вместе стали подмастерьями, а повзрослев, мастерами каждый в своем ремесле – мой папа как строитель, а Луиджи Поззетти как плотник. Они вместе работали, пока папа не получил травму, а потом Луиджи Поззетти призвали.

Из того, что он сам называл «вынужденным отпуском», Ритин папа вернулся похудевшим, но невредимым.

Встреча папы и Луиджи Поззетти была невероятно радостной, и мне нравилось думать, что отчасти она произошла благодаря моим молитвам.

Первые недели после возвращения отца Рита от него не отходила. Она сидела подле него, обнимая за ногу. Я так со своим папой сидеть не могла – в приступе судорог, которые случались совершенно внезапно, он мог лягнуть меня. Поэтому я обнимала другую ногу синьора Поззетти.

Однажды вскоре после возвращения отца Рита появилась у нас во дворе.

– Твой папа дома? – спросила она, буквально сгорая от радостного волнения.

– Да, – ответила я. – А что?

– Стой на месте! Не шевелись! – На этом Рита развернулась и кинулась обратно через дорогу.

Несколько секунд спустя зазвенел велосипедный звонок, заскрипели ворота, захрустел гравий под шинами.

Раздался голос Ритиного отца:

– Понти, выйди посмотреть!

Сколько помню, мой отец и отец Риты обращались друг к другу только по фамилиям, потому что звали их одинаково, Луиджи. Они были неразлучны с самого детства, поэтому все их звали по фамилиям, Поззетти и Понти, дабы избежать путаницы.

Я вошла в дом, чтобы помочь папе встать со стула.

– Чего хочет этот сумасшедший? – спросил папа, улыбаясь.

Из железных обрезков и колес от детской коляски Луиджи Поззетти соорудил прицеп к своему велосипеду. На прицепе он закрепил старый стул с веревочным сиденьем из столового гарнитура, снабдив его крепкими подлокотниками.

– Что это за зверь такой? – Папа в изумлении смотрел на сооружение.

По сигналу отца Рита уселась на стул, а синьор Поззетти, перекинув ногу, запрыгнул на седло и покатил по двору, везя сзади счастливую дочь.

– Ну, что скажете? – спросил он, останавливаясь перед нами.

Папа расхохотался:

– Собираешься катать деревенских детишек, таков план?

– Нет, я собираюсь катать тебя.

– Меня? О чем это ты?

– Я могу по утрам возить тебя на кладбище и забирать в конце дня. Это сэкономит тебе два с лишним километра пути.

Папа с сомнением потер щеку.

– Ну давай, попробуй! – настаивал синьор Поззетти. – Сиденье я закрепил на такой высоте, чтобы тебе было легко залезать и слезать, а по бокам приделал ручки. Они крепкие, поверь. Твой вес точно выдержат.

– Выдерживать уже почти нечего, – отозвался папа. – Мне сказали, что если я завшивею, мой вес удвоится.

С помощью Поззетти – мы с Ритой держали велосипед – папа забрался в прицеп и опустился на стул. Скрючившись, он обеими руками вцепился в поручень.

– Готов? – спросил Поззетти.

– Готов как никогда, – ответил папа.

Под наши с Ритой одобрительные возгласы папа и синьор Поззетти сделали круг по двору. Отец Риты смеялся. Папа делал вид, что тоже смеется, хотя я видела, как он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

Дзиа Мина и Сальваторе вышли посмотреть, что за шум. Сальваторе принялся подбадривать ездоков вместе с нами, а дзиа Мина молчала, не сводя глаз с папы.

– Невыносимо видеть Луиджи таким немощным, – горестно покачала она головой. – Если бы ты видел его, Сальваторе, до трагедии, не узнал бы. Прежде ему была по плечу любая работа. Он этот самый дом для меня отремонтировал. Я унаследовала его сущей развалюхой.

– Жизнь бывает жестокой и несправедливой. – Сальваторе погладил свою скрюченную руку. – Вам, донна Мина, это известно лучше, чем кому-либо еще.

Тетя закусила губу.

– Простите, донна Мина, – быстро проговорил Сальваторе. – Я не хотел вас расстроить.

– Ты сказал правду, Сальваторе.

– Но я верю, что даже в страшном горе у человека есть надежда.

– Веришь? – фыркнула тетя. – Легко тебе говорить. У тебя детей никогда не было.

Она развернулась и ушла в свой огород.

Первая мирная осень принесла богатый урожай винограда. Налитые зеленые гроздья свешивались за забор «Парадизо» и последними погожими днями набирали сладость. Виноград уродился не только у нас. Очень много ягод было даже на неухоженных, необрезанных, полуодичавших лозах.

Сальваторе осматривал наш виноградник каждое утро. Он срывал пару ягод и крутил их между пальцами здоровой руки.

– У вас чудесный виноград, донна Мина, – сказал он моей тете. – Преступлением будет не приготовить из него вино.

– Сальваторе, у меня нет ни бутылок, ни бочек.

– Доверьте это мне, донна Мина.

В один из следующих дней Сальваторе обошел все дома и фермы в часе ходьбы от «Парадизо». Нам он сказал, что создает кооператив.

– Что такое кооператив? – спросила я.

– Это когда много людей собираются вместе сделать то, что не смогли бы сделать по одиночке, – объяснил Сальваторе. – У твоей тети много винограда, но нет ни бутылок, ни бочек. У других людей есть бутылки и бочки, но нет винограда. Если все соберутся, помогут друг другу и поделятся имеющимся, то у всех будут и виноград, и бочки с бутылками, а значит, будет и вино. – Сальваторе потрепал меня по голове. – Ты тоже можешь помочь, criatura. Нам нужно будет записать все, что принесут люди. Сколько у нас бутылок, какие еще емкости и, самое главное, какое количество винограда. Мне понадобится твоя помощь, чтобы все это записывать. – Сальваторе посмотрел на свою скрюченную кисть и вздохнул: – Эта рука писать больше не может, а моя левая рука пишет так коряво, что я не могу разобрать свои собственные каракули. Твоя тетя говорит, что у тебя красивый почерк, вот он и пригодится.

Наутро в «Парадизо» доставили деревянную бочку, такую большую, что невысокий человек мог встать в ней в полный рост. Ее прикатили по дороге с дальней фермы. В течение недели во дворе у нас начали собираться ящики с пустыми бутылками, лохани, кадки, бадьи. Рядами выстроились пузатые бутыли в оплетке. Пекарь принес большие весы. Я записывала каждый принесенный предмет, как и велел Сальваторе.

Всю неделю моя мама и Ада Поззетти провели в бешеной суете – мыли бутылки, а чтобы высушить, вверх ногами пристраивали их на заборе, на ветках деревьев.

В субботу утром, едва рассвело, прибыла целая толпа, люди несли ведра, ящики и мешки с виноградом. Столько народу в «Парадизо» я не видела никогда.

Я стояла у ворот вместе с Сальваторе и записывала имя каждого пришедшего. Сальваторе осматривал виноград, сортировал по цвету и взвешивал. Я записывала вес. Для меня цифры ничего не значили, а Сальваторе водил пальцем по колонкам, вполголоса подсчитывая.

– Зная вес всего винограда и количество, принесенное каждым, мы поймем, как разделить наше вино. На одну бутылку потребуется около полутора килограммов винограда. Разумеется, тут надо учитывать вес отходов, испарение.

Давить виноград поручили мужчинам и детям. Закатав штанины до колен, мужчины по очереди залезали в лагар[11]. Несколько человек упали, поскользнувшись на виноградных ошметках, и вылезали из лагара мокрыми от сока. Во дворе также поставили небольшие бадьи, в которых давить виноград могли дети. Мы тоже залезали в них по очереди, упиваясь тем, как ягоды взрываются под ногами. Ступни у нас еще неделю были бордовыми.

По двору плыл сильный кисло-сладкий виноградный дух, будто из ягод высвобождалось уходящее лето.

Тот день я люблю вспоминать как праздник мира в Пьеве-Санта-Кларе. Подавив виноград, люди долго не расходились, ели и пили то, что принесли с собой. Кто-то играл на гармони, пары до изнеможения танцевали у нас во дворе. Папа обнял маму и закружил ее в неловком, раскачивающемся вальсе. Когда совсем стемнело, Сальваторе запел свои красивые неаполитанские песни. «Кармела миа» понравилась настолько, что он исполнял ее на бис четырежды. Мы с Ритой заснули на коленях у ее отца.

В следующие дни люди то и дело заглядывали в сарай дзии Мины, где в бочках чпокало – в молодом вине происходил процесс ферментации. Вино пузырилось и шипело, выталкивая остатки мякоти на поверхность. Часть кожицы и мякоти собирали, чтобы настоять на ней граппу или, смешав с терном, приготовить пьяную сливу, часть замешивали обратно в вино. Сальваторе глаз не спускал с посетителей.

– Не убирайте всю кожицу, не то вино испортится, – предупреждал он.

Появление стай фруктовых мух означало, что вино пора разливать по бутылкам. Пробок не было, поэтому приходилось импровизировать, заменяя их деревянными затычками, тряпками и воском. В идеале вино должно бродить несколько месяцев, но терпения не хватало, и многие пили его молодым. Восьмилетняя девочка, я не представляла, какой вкус должен быть у вина. Брожение в домашних условиях с использованием подручных средств и качество сырья уподобляли виноделие лотерее. Мне налили стаканчик, разбавив вино водой. Мерзкий напиток разочаровал меня безмерно, я не понимала, как такая вкуснятина, как виноград, может превратиться в такую гадость.

Впрочем, приготовление вина стало для всех настоящим праздником, а потому его качество никого не волновало. Вино было символом того, что наступил мир, а вместе с ним возвращаются маленькие радости.

Даже плохое вино лучше полного его отсутствия.

Глава 7

В сентябре начались занятия в школе. Детей, которые пропустили первые год или два обучения, собрали в один класс, где я смогла с гордостью продемонстрировать свое умение читать и писать. Каждому из нас досталась такая роскошь, как тетрадь, которые по-прежнему были на вес золота, поэтому маэстро Виргола, наш учитель, строго следил, чтобы ничего лишнего в них не писали. Почти все время мы работали на скользких грифельных досках.

Поскольку в алфавитном порядке наши фамилии следовали друг за другом, мы с Ритой оказались за соседними партами, что привело нас в полный восторг. Впрочем, мы скоро поняли, что школа не место для забав.

Маэстро Виргола был невысокий, с пронзительными глазами и острой бородкой. Он носил очки, но, казалось, никогда не смотрел через них, а только поверх стекол. Мы все его боялись.

Маэстро Виргола наказывал учеников, которые шептались, говорили на кремонском диалекте или были недостаточно внимательны, в качестве наказания он щелкал по голове костяшками пальцев. Некоторым детям он приказывал вставать коленями на ладони и стоять так, пока пальцы не посинеют. Одного мальчика в наказание за ругань он заставил сосать кусок мыла. От ожога на языке у бедняги вздулся волдырь.

Но это все были мягкие наказания. Провинившимся всерьез полагалась порка длинной деревянной линейкой, с которой маэстро Виргола никогда не расставался. Этой линейкой он если не грозил ученикам, то тыкал в них. Ни к одному из нас маэстро Виргола по имени не обращался – просто наставлял на кого хотел линейку и говорил: «Ты, мальчик!» или «Ты, девочка!»

В монастыре желавшие ответить поднимали руку, и сорелла Маддалена выбирала самую нетерпеливую ученицу или ту, которая вероятнее других могла ответить правильно. Маэстро Виргола поступал иначе. Он выбирал ученика, который, скорее всего, ответа не знал. Если бедолага таки отвечал правильно, маэстро задавал другой вопрос, да еще формулировал его самым замысловатым образом, чтобы запутать. Неправильные ответы вознаграждались затрещинами, и, как следствие, затрещинами вознаграждались практически все ответы.

На уроках маэстро Виргола излагал факты и правила, затем повторял их механическим, бесстрастным голосом. Основные моменты он записывал на доске, под ними – вопросы. Маэстро требовал тишины. Всякий, кто осмеливался шаркнуть ногой или скрежетнуть стулом, получал затрещину.

Бо´льшую часть времени в классе слышались только скрип перьев и мелков да редкое покашливание. С нарочитой неспешностью маэстро Виргола расхаживал между рядами парт, звук его размеренных шагов и похлопывания линейкой по раскрытой ладони прерывались, только когда он заглядывал кому-то через плечо.

Услышав за спиной шаги, я понимала, что ни в коем случае нельзя прекращать писать или поднимать голову. Чувствуя взгляд маэстро, я изо всех сил старалась не сделать ошибку, задерживала дыхание, чтобы от колебания воздуха с кончика пера на тетрадную страницу не сорвалась чернильная капля, а еще всегда опасалась, что мелок начнет крошиться и мерзко заскрипит по грифельной доске.

Хотя меня регулярно наказывали за математические и орфографические ошибки, однако затрещины мне доставались куда реже, чем другим ученикам. Даже не знаю, почему я не рассказывала родителям, как нас наказывают, но, кажется, не рассказывал никто из моих одноклассников. Все были уверены, что это обычное дело и просто надо терпеть. Все-таки учиться в школе было удачей. Мы, большинство из нас, старались хорошо себя вести, хотя к концу учебного дня шишек на голове оказывалось больше, чем фактов, осевших в ней.

Маэстро Виргола постоянно твердил, что учить нас все равно что пытаться учить мартышек, причем мартышек глупых.

От наказаний страдали все мы, но особенно доставалось Мираколино. Маэстро Виргола требовал ответ, наш одноклассник открывал рот, но не издавал ни звука. Маэстро Виргола отпускал ему затрещину, потом брезгливо вытирал руку носовым платком.

Драную одежду Мираколино вечно облепляла грязь или кое-что хуже, но мерзкий запах источала не только его одежда. Питание рыбой не первой свежести и листьями вызывало зловонные газы. Маэстро Виргола тыкал в Мираколино линейкой, чтобы продемонстрировать источник гадкого запаха всему классу, и, всем своим видом выражая отвращение, называл Мираколино грязной обезьяной. Вскоре он отсадил Мираколино за заднюю парту в углу класса. Оттуда не по возрасту маленький мальчишка с неважным зрением не видел доску, и учеба, и так-то дававшаяся ему тяжко, превратилась в муку.

Некоторые дети изводили Мираколино – дразнили за грязную одежду, за вонючий пердеж, а он лишь смотрел себе под ноги и кусал высунутый кончик языка. Я всегда помнила слова Сальваторе о том, что Мираколино понимает все, что ему говорят, и очень его жалела.

– Не будьте к нему жестоки! – просила я мучителей Мираколино. – Он родился в очень незавидных условиях. (Я повторяла слова моей тети.)

Мы с Ритой подружились с Пьетро и Паоло, двумя мальчишками из нашего класса.

Родители не слишком одобряли эту дружбу, хулиганистые мальчишки слыли бедокурами, но нас с Ритой забавляли их самоуверенность, их наглость, их языкастость.

С первых же дней в школе были уроки катехизиса – мы готовились к первому причастию. Уроки эти вел дон Амброджио, и они были такими скучными, что нам с Ритой приходилось пихать друг друга локтем, чтобы не заснуть. Урок длился два часа, но нам он казался нескончаемым. Эти занятия были истинной мукой и, похоже, не слишком увлекали даже самого дона Амброджио.

Единственной отрадой на уроках катехизиса были остроты, что выдавали Пьетро и Паоло, но в основном мы сидели с остекленевшими глазами, пока дон Амброджио монотонно бубнил. Вопросы он задавал сплошь риторические. Никаких ободряющих библейских сказаний – лишь бесконечно повторяющееся объяснение пресуществления и Евхаристии.

– Итак, пресуществление, – переходил к заключению дон Амброджио, – есть процесс, в котором тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа превращается в вещество хлеба и вина. Хлеб и вино сохраняют свойства хлеба и вина, однако их существо пресуществляется. Что Иисус говорит нам о пресуществлении? В псалме шестом Евангелия от Иоанна Иисус говорит: «Я есмь хлеб жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем»[12]. Ну? Что это означает?

Дон Амброджио не планировал, что кто-то из нас ответит на его вопрос, но тем утром Паоло пошутил:

– Это означает, что Иисус – вкуснятина!

Мы все захохотали.

Дон Амброджио подпрыгнул, словно под стулом у него взорвалась хлопушка.

– Вон! Вон отсюда! Вы дерзостные негод-ники!

После этого инцидента Пьетро и Паоло навсегда отстранили от уроков дона Амброджио. Без них уроки катехизиса стали еще тоскливее.

Незадолго до Пасхи маэстро Виргола объявил, что устроит нам экзамены по итальянскому и математике, дабы оценить, что мы усвоили с начала учебного года, а скорее – усвоили ли мы вообще хоть что-то.

Нас захлестнул страх. Мы представляли себе садистские наказания, которым маэстро подвергнет проваливших экзамен. Сильнее всего страшила деревянная линейка. Усугубляло ситуацию то, что мы с Ритой пропустили почти по три недели из-за вспышки ветрянки. Рита так разнервничалась, что разревелась, едва нам объявили новость. Маэстро Виргола тотчас наградил ее затрещиной и велел немедленно перестать хныкать.

Пьетро и Паоло не особо переживали и предложили прогулять экзаменационный день, раз мы так волнуемся. На такое ни Рите, ни мне смелости не хватало.

– Мне родители разрешат остаться дома, только если я заболею, – сказала Рита.

– И мне, – вставила я.

Пьетро засмеялся.

– Так притворитесь больными. Тоже мне мировая проблема! Если мы все притворимся больными, родители решат, что мы чем-то друг от друга заразились.

Мы с Ритой обдумали предложение. В том, что несколько детей пропускали школу в один и тот же день, не было ничего необычного. Кашель, простуда, расстройства желудка и детские болезни вроде свинки и кори быстро передавались от ученика к ученику. К сожалению, ветрянку мы четверо уже перенесли и знали, что дважды ею не болеют. Даже Рита, обычно легко подхватывающая любую заразу, уже несколько месяцев была абсолютно здорова.

Мы решили, что головной болью и проблемами с животом родителей не обманешь. Требовались решительные действия, которые не выведут нас из строя окончательно, но вызовут правдоподобные симптомы. Рассматривались разные варианты.

– Можно покувыркаться в крапиве, – предложил Паоло. – Или попробовать поймать вшей от Мираколино.

Нам с Ритой идеи эти не понравились. Взрослые легко узна´ют крапивные ожоги и поймут, в чем уловка. Вши, может, и годятся для мальчишек, которых побреют налысо, а для девочек с длинными волосами вроде нас это гораздо хуже. Брить головы нам не хотелось ни при каких обстоятельствах, уж лучше сдать экзамен.

– Как насчет крысиного яда? – предложил Пьетро. – Если съесть капельку, риска умереть нет.

Пьетро якобы знал парня, который всю войну по капельке ел крысиный яд и успешно избежал призыва. Этот вариант мы тоже отвергли как слишком рискованный.

– Знаю! – воскликнул Паоло. – Давайте прыгнем в протоку, а потом будем гулять в мокрой одежде, пока не простудимся.

– Я не буду, – заявила Рита. – Я мигом застужу грудь и опять разболеюсь.

В итоге самой подходящей признали мою идею. Дзиа Мина законсервировала терн с излишками виноградной кожицы, оставшимися после приготовления вина, но ягоды испортились. Банка с ними уже давно стояла в сарае моей тети. Я предложила нам съесть этот терн. Каждый из нас понимал, что съесть гнилые ягоды – гарантированный способ заработать хороший понос, а чтобы от такого умирали, никто не слышал.

За день до экзаменов я забрала банку из сарая и пронесла в школу, где спрятала в уборной для девочек до конца уроков. После уроков мы собрались в саду за церковью.

Гниющие ягоды воняли. Терн раскис в комковатую массу, на которой тонким слоем выросла пушистая плесень.

Мы с Пьетро, Паоло и Ритой встали кругом и, скрытые лавровым кустом, передавали банку друг другу, ложкой отправляя прокисшую слизь в рот. Кислая кашица шипела на языке и вызывала отрыжку, когда ее проглотишь.

Мираколино проследовал за нами в сад. Он таращился на нас и чесался.

– Уходи! – крикнул Пьетро.

Мираколино не отреагировал.

– Тебе тут делать нечего. Убирайся и держи своих гадких блох при себе! – Пьетро скорчил страшную рожу.

Мираколино по-прежнему не отвечал. Казалось, он смотрит сквозь нас.

– Ты что, по-итальянски не понимаешь? – Паоло перешел на кремонский диалект: – Иди отсюда, идиот, или швырну тебя в протоку и ты утонешь, как и должен был утонуть младенцем!

Я не хотела, чтобы Мираколино к нам присоединялся, но злоба мальчишек мне не нравилась.

– Не говори так! – осадила я Паоло.

– Почему? Он же идиот. Я даже не понимаю, для чего он ходит в школу.

Пьетро снова скорчил злую рожу, но Мираколино продолжал смотреть сквозь нас.

– Можно и ему дать немножко, – сказала я.

Ягоды были такими противными, что я понимала: все мы не съедим.

Пьетро посмотрел на Паоло, потом оба мальчишки посмотрели на Риту, которая, пожав плечами, сказала:

– Ладно, только не объясняйте ему, что мы задумали.

– Наябедничать он все равно не сможет, – усмехнулся Паоло, – слишком тупой.

Я подняла банку и жестом подозвала Мираколино.

– После него я этой ложкой есть не буду, – заявил Пьетро, отшатываясь. – Еще дебилизмом заражусь.

– А мне вообще хватит. – Паоло оглушительно рыгнул. – Кажется, ягодки уже действуют.

На четверых мы смогли съесть полбанки. Я попробовала проглотить еще одну ложку, но желудок скрутило, и я испугалась, что если съем больше, то меня стошнит прямо тут. Мы все согласились, что осиленной дозы достаточно.

Мираколино нерешительно шагнул вперед и протянул руки.

– Никому не говори, – велела я, передавая ему банку.

– Да, кретин, держи свое тупое плевало закрытым, не то я постараюсь, чтобы зубов у тебя осталось меньше, чем у твоей мамаши, – добавил Паоло и погрозил кулаком.

Мираколино взял банку и с явным удовольствием принялся заглатывать прокисший терн – ложку за ложкой. Похоже, несъедобными он ягоды вовсе не находил. Наконец он бросил ложку, выгреб все, что смог, пальцами, отправил в рот и проглотил так жадно, что у него дыхание сбилось. После чего вернул мне банку и снова замер, глядя в никуда.

Вскоре я почувствовала уютное тепло и странное радостное волнение, словно должно было случиться что-то особенно хорошее. Все казалось смешным, даже рыгательный поединок между Пьетро и Паоло. К мальчишкам попыталась присоединиться Рита, но у нее рыгать не получалось. Вместо этого она корчила рожи, которые казались мне такими уморительными, что я хохотала, пока слезы на глазах не выступили.

Мальчишки затеяли шумный спор неизвестно о чем, потом принялись толкаться и пихаться, наступать друг дружке на ноги. Впрочем, стычка получилась скоротечной, оба повалились на землю и лежали, шлепая губами, как рыба, и хихикая.

Потом какое-то время мы бродили по саду, после чего мальчишки предложили отправиться в церковь.

– Посмотрим, на месте ли старая ведьма. Если да, подкрадемся к ней и напугаем. Вы должны услышать, какие звуки она издает, когда пугается.

Старой ведьмой мальчишки называли Иммаколату Огли, пожилую приходскую экономку. В деревне ее знали все. Иммаколата вырастила тринадцать детей – пять своих и восемь приемных, одним из которых была дзиа Мина, осиротевшая в младенчестве. Дзиа Мина звала ее Мама Имма. Иммаколата регулярно навещала в «Парадизо» дзию Мину, особенно весной и летом, когда тетя давала ей фрукты, ягоды и цветы. На небольшой клумбе дзиа Мина специально для церкви выращивала георгины и гладиолусы, которые еженедельно забирала Иммаколата.

Когда тетя и Иммаколата стояли вместе в саду и разговаривали, выглядели она странно. Моя тетя была шести с лишним футов ростом, то есть почти на фут выше средней женщины, а Иммаколата – низенькой, с двенадцатилетнюю девочку. Однако нехватка роста у нее компенсировалась крепко скроенным телом и сильным духом.

Лицо у Иммаколаты вечно было красным, словно она скребла щеки жесткой щеткой, волосы торчали неряшливым клубком серой проволоки, который старушка безуспешно пыталась приструнить множеством шпилек и заколок. А в церкви она просто покрывала их шляпой, похожей на кочан цветной капусты.

Чрезвычайно набожная, Иммаколата то и дело крестилась, когда что-то рассказывала, словно ставя знаки препинания. Вопреки преклонному возрасту – и по собственному выбору, а не по необходимости – она до сих пор каждый день работала: готовила еду для дона Амброджио, прибирала и расставляла цветы в церкви. Пьетро и Паоло утверждали, что из церкви она выгоняла их уже много раз.

Мы с Ритой шли за мальчишками, держась за руки, и громко пели. В церкви не было ни души, Иммаколаты на месте не оказалось. Сама церковь меня раньше особо не интересовала, но я вдруг почувствовала, что ее стоит исследовать. Мы играли в салки между скамьями, носились по проходам и вокруг алтаря, забрались в ризницу, где на вешалке висели мантии дона Амброджио. Я в ризнице прежде не бывала, туда ведь пускали только священников и алтарных мальчиков.

Пьетро схватил одну из стол[13] дона Амброджио, небрежно обмотал вокруг шеи и давай расхаживать вокруг ризницы, раскачивая задом и надув губы.

– Гляньте, до чего я красотка! – кривлялся он.

Мы с Ритой хохотали и хохотали. Впервые в жизни я почувствовала, что проказы – это здорово. Я казалась себе смелой и бесшабашной.

Потом мы играли в прятки. В церкви было столько интереснейших мест, где можно спрятаться, что искать приходилось подолгу. Когда наконец настал мой черед прятаться, я скользнула в исповедальню, где долго ждала, притаившись под скамьей священника.

Не помню, сколько я просидела в исповедальне, скрючившись. Возможно, я даже ненадолго заснула. Выбралась я оттуда лишь от скуки и болезненных спазмов и, когда это случилось, поняла, что никто меня не ищет.

Рита сидела на алтаре, опустив голову на колени, негромко стонала и раскачивалась взад-вперед. Пьетро и Паоло нашлись за алтарем – они пытались влезть в табернакль[14].

– Что вы делаете? – спросила я.

– Там у них вино, – ответил Паоло.

– Прекратите! – велела я.

Внезапно все веселье улетучилось. Как и смелость.

– Прекратите! – снова крикнула я. – Из-за вас у нас будут неприятности.

Пьетро подошел ко мне, кривя губы. Он так и не снял столу дона Амброджио.

– Мы будем делать что захотим, – прорычал он и толкнул меня с такой силой, что я повалилась назад.

Раздался грохот, словно разбилось что-то тяжелое. Я налетела на огромную пасхальную свечу, а она, в свою очередь, опрокинула статуэтку святого, который теперь лежал на полу, а в стороне валялась отломавшаяся рука.

– Я все про вас расскажу, – пригрозила я, но Пьетро схватил меня за руку:

– О чем расскажешь? О том, что разбила статую? Попробуешь наябедничать на нас, мы скажем, что нас тут отродясь не было, а ты хотела прогулять экзамен.

– Но это же ваша идея! – возмутилась я, чувствуя, как разгорается гнев.

Пьетро приблизил лицо к моему. Наши носы едва не соприкасались.

– А это ты принесла отраву. Гнилые ягоды – твоя идея! – прошипел он. – И ты их украла у своей тетки. Все знают про ее отраву! Донесешь на нас, мы тоже донесем, тогда неприятности будут не только у тебя. Твою тетку посадят, твоих родителей, наверное, тоже – за то, что ее покрывали.

– Не понимаю, о чем ты, – заявила я, но Пьетро лишь ухмыльнулся.

– Понимаешь, прекрасно понимаешь, – насмешливо пропел он. – Твоя тетка убила тех немецких солдат. Моя мать сказала, что она поставила под удар всю деревню, нам еще повезло, что нас не перестреляли. Только пикни – неприятностей не оберешься. Твоя тетка – убийца. И пора ей заплатить за содеянное. – Пьетро скорчил премерзкую рожу и медленно провел пальцем по горлу. – Твоя драгоценная дзиа Мина – убийца!

Я замерла, не в силах шевельнуться.

– Немецкие солдаты к нам не приходили, – только и сумела я пробормотать.

– Ага, а нас не было в церкви. Потопали отсюда, Паоло.

Паоло искоса посмотрел на меня и спросил:

– Ты в исповедальне пряталась?

Я кивнула.

– Там поссать нормально?

– Что?

Паоло протолкнулся мимо меня, распахнул дверь исповедальни и обильно справил нужду. Пьетро загоготал, и мальчишки хором заорали:

– Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне!

– Я не нассала! – закричала я.

Но мальчишки уже выскочили из церкви, продолжая горланить:

– Грациэлла нассала в исповедальне!

– Ой, нет! У нас будут большие неприятности! – запричитала Рита.

У меня голова шла кругом от слов Пьетро. Дзиа Мина и вправду отравила немецких солдат? Я попыталась вспомнить подслушанные обрывки разговоров между родителями… Как папа велел никогда не рассказывать, что солдаты приходили к нам домой, как тетины бутылки разбили и закопали… Но от паники, завладевшей мной, мысли разбегались.

– Нам нужно рассказать родителям! – прохныкала Рита.

– Нет!

– Но если мы соврем, неприятностей будет еще больше.

– Нам просто нужно навести тут порядок, а если пойдут разговоры, я возьму вину на себя. Скажу, что это я все натворила.

– Глупости! Зачем бы ты такое сделала?! Нужно сказать, что это все Пьетро и Паоло.

Я поняла, что Рита не слышала того, что Пьетро сказал о моей тете.

– Нет, – торопливо возразила я, – скажем, что это сделала я. Тебе влезать в неприятности ни к чему. Хочешь – скажу, что тебя здесь не было.

– Почему? Почему нельзя сказать правду? Ты не виновата, что статуя упала. Тебя толкнули, Грациэлла. Зачем тебе все это?

– Я не могу объяснить почему, ты должна просто мне довериться. Дело очень важное и очень серьезное. Если бы могла, то объяснила бы, но я не могу.

– Я думала, что я твоя лучшая подруга.

– Так и есть. И будет так всегда. На веки вечные. Только, пожалуйста, давай скажем, что это сделала я. Пообещай мне!

– Хорошо, – кивнула Рита, сбитая с толку.

План казался безупречным. Я совершенно не переживала из-за того, что меня накажут и как именно, лишь бы не открылось ужасное преступление дзии Мины.

Я как можно плотнее закрыла дверцу табернакля. Сломанная защелка болталась, но я надеялась, что этого никто не заметит. Потом я собрала обломки статуи, спрятала их за колонной и вытерла пол исповедальни подушкой под колени.

– Что это за запах? – вдруг спросила Рита.

– Там лужу напрудили.

– Нет, не так пахнет.

– Ладаном?

– Тоже нет. Вонь ужасная.

Я остановилась, вдохнула поглубже и еле сдержала рвотный позыв. Воняло так ужасно, что меня пробрал озноб. Я зажала ладонью рот и нос. Рита закрыла рот и нос рукавом.

У стены стоял Мираколино и таращился на нас. Источник мерзкого запаха тотчас прояснился.

– Зря ты угостила его терном, – прохрипела Рита. – Самый вонючий пердеж на свете. Ну как можно так пердеть? – Внезапно Рита схватилась за живот. – Мне нужно на улицу! – пролепетала она.

Мы вместе выбрались из церкви. Я хотела сказать Рите, что нам пора домой, но ни слова произнести не смогла, язык словно распух. Я попробовала сообразить, как уйти из сада, но дорожки и кусты закрутились вокруг меня. Стоять на месте тоже не получалось, земля качалась под ногами.

Рита заплакала, уверенная, что вот-вот умрет, и вскоре ее вывернуло так, что она перепачкала всю одежду. А секунду спустя то же самое произошло и со мной.

Сил хватало лишь на то, чтобы лежать, закрыв глаза. На миг мне почудилось, что я снова в исповедальне. Мысли вернулись к игре в прятки, но я уже не знала, что реальность, а что мои фантазии. Солдаты светили фонариками мне в лицо, в голове кружились тревожные мысли о сотворенном в церкви безобразии. Я представляла, как дзию Мину уводят в тюрьму закованной в цепи.

На Мираколино терн не подействовал так, как на нас, хотя съел он куда больше любого из нашей четверки. Необъяснимым образом он сумел сохранить ясную голову и побежал в «Парадизо» сообщить моим родителям, что случилось неладное. А те известили родителей Риты.

Синьор Поззетти примчался в деревню на своем велосипеде и обнаружил нас с Ритой сидящими под лавровым кустом в полузабытье, перепачканными бордовой рвотой. Убедившись, что смертельная опасность нам не грозит, он погрузил нас в прицеп и доставил домой. Пьетро и Паоло не показывались.

Наши матери стянули с нас облитую рвотой одежду на крыльце и обтерли нас мокрыми губками. К тому времени мы немного протрезвели. Мои родители не злились, но были в полной растерянности.

– Терн? Господи, да зачем вы стали есть терн? – недоумевал папа.

– Неужели вы не почувствовали, что ягоды прокисли? – спросила мама. – Мина сказала, что там вообще плесень завелась! Зачем есть то, что заведомо испорчено?

Я не рассказала родителям ни о плане прогулять экзамены, ни о случившемся в церкви, ни о том, что узнала про дзию Мину. Я отчаянно надеялась, что Рита помнит об обещании, которое я с нее взяла.

– Вы могли сильно отравиться, – сказал папа. – Такую глупость выкинули.

– Они отравились! – поправила его мама. – Хорошо, что Мираколино хватило ума предупредить нас.

Ночью мне снились кошмары об отравленных солдатах, о дзии Мине, которую обступили жители деревни. В какой-то момент мне почудилось, что вдалеке стреляют. Я вскочила, стискивая простыни, прислушалась, но оказалось, что это никакие не выстрелы, а папа храпит. В голове у меня крутились его слова: «Если спросят, скажи, что их не было. Даже если спросит кто-то знакомый, скажи, что немцев здесь не было».

Глава 8

Наутро я с трудом разлепила глаза, голова раскалывалась, а во рту было так сухо, что губы почти прилипли к зубам.

Я надеялась, что мама сжалится надо мной и позволит остаться дома, но она заявила, что причин пропускать школу нет. Ритина мать решила точно так же. Мы поплелись в школу, хотя в голове у обеих клубился туман, а в висках стучало. Пьетро и Паоло в классе не оказалось.

Мы молча сидели, ожидая экзамена, но для начала маэстро Виргола захотел сделать объявление. Мрачнее тучи, он встал перед нами и пронзил хмурым взглядом каждого поочередно.

– Сегодня утром до меня дошли вести, что вчера в церкви были совершены акты чудовищного вандализма. Я согласен с доном Амброджио в том, что если заподозрю, что здесь замешан кто-то из вас, то обязан позаботиться, чтобы виновный или виновные понесли надлежащее наказание.

Маэстро снова внимательно осмотрел класс. Я не отрывала взгляда от парты.

– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Я почувствовала, как Рита глянула в мою сторону, но продолжала смотреть в парту.

– Ну? – прорычал маэстро Виргола. – Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Класс хранил невинное молчание. За исключением нас с Ритой, никто ничего действительно не знал. Маэстро Виргола фыркнул и начал писать на доске вопросы.

– Можете начинать, – проговорил он.

В тишине мы отвечали на вопросы, а маэстро Виргола обходил ряды, стуча линейкой по полу в такт шагам. Экзамен был невероятно трудным, а у меня еще и голова трещала. От каждого стука линейки маэстро Вирголы в голове будто что-то взрывалось.

Мы с Ритой решили пропустить послеобеденный урок катехизиса – не чувствовали себя в силах вытерпеть два часа жуткой нудятины. К тому же наверняка там стали бы задавать вопросы о произошедшем в церкви. Лгать учителю – это уже плохо, а лгать священнику – нечто совершенно другое.

Я поспешила домой и постаралась не попадаться никому на глаза. Я развешивала в саду выстиранное белье, когда приехали папа и Луиджи Поззетти. В прицепе папа был не один, на руках он держал разбитую статую из церкви.

– Что это у вас, дон Луиджи? – спросил Сальваторе.

Папа выбирался из прицепа дольше обычного, стараясь не уронить обломки статуи.

– Это старина святой Эгидий. Ему нужна медицинская помощь.

– Святой Эгидий? Это ведь святой покровитель калек?

– Он самый, – кивнул папа.

Сальваторе взял у папы отломанную руку святого Эгидия, посмотрел на свою скрюченную кисть и сказал:

– У Бога странное чувство юмора.

В школьном дворе вечный шум и гам, но на следующий день, когда пришли мы с Ритой, там воцарилась тишина. Все смотрели на нас и перешептывались, а потом принялись кричать:

– Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне!

Рита была в ярости.

– Скажи правду! Скажи, кто это сделал!

– Нет, – затрясла головой я.

Пьетро и Паоло хихикали у ворот. Перехватив мой взгляд, каждый провел пальцем поперек горла.

– Убийца, – беззвучно проговорил Пьетро.

Когда я, стараясь не замечать ухмылки одноклассников, доставала из сумки принадлежности для урока, маэстро Виргола рявкнул на всю классную комнату:

– Ты, девочка! Иди сюда!

Пока я брела к доске, лицо у меня покрылось холодным потом. Я так боялась маэстро Вирголу, что думала, ноги подкосятся.

– Вчера я предельно ясно спросил, хочет ли кто-нибудь в этом классе что-то сказать об акте святотатства, совершенном в церкви. Припоминаешь такое?

Я кивнула.

– Громче, девочка! Ты ведь припоминаешь, о чем я спрашивал вчера?

– Да, маэстро.

– И ты ничего не сказала – по крайней мере, мне. А теперь получается, ты хвасталась своим недостойным поведением перед одноклассниками и поощряла их воспевать твои гнусные поступки. Что ты, девочка, скажешь о себе сегодня?

Опустив голову, я призналась в проступках, которых не совершала. Когда дошла до оскверненной исповедальни, по классу прокатилось сдавленное хихиканье.

– Ты будешь наказана! – проревел маэстро Виргола с такой яростью, что опалил меня дыханием.

Я задрожала всем телом.

Тут Мираколино поднял руку.

– В чем дело, мальчик? – прорычал маэстро Виргола.

Мираколино раскрыл рот, но долго не мог подобрать слов. Не дав ему произнести хоть одно, маэстро Виргола заорал:

– Ну?! Мальчик, если ты хочешь что-то сказать, говори!

Мираколино встал, сморщился от натуги, но, показывая на Пьетро и Паоло, сумел издать лишь прерывистое клокотание.

– Что ты творишь, глупый мальчик? Говори то, что хочешь сказать, и больше не тычь своими грязными пальцами в моих учеников! Садись!

Мираколино затопал ногами от досады, продолжая показывать на Пьетро и Паоло, но говорить не мог.

– Я сказал, садись! – снова заорал учитель и, подскочив к нему, замахнулся линейкой. Мираколино съежился и сел. – А с тобой, девочка, я как следует разберусь позже. Пока отправляйся в конец класса. В обозримом будущем ты будешь лишена возможности сидеть.

Пьетро и Паоло ухмылялись, когда меня заставили опуститься на колени у парты рядом с Мираколино.

– Ничего не говори, – чуть слышно прошептала я.

Очень скоро колени и стопы онемели. Когда началась перемена, меня из класса не выпустили. Я стояла на коленях у парты, пытаясь переписать материал урока. С моего места доску я почти не видела.

Утро тянулось бесконечно. Когда наконец я взяла сумку и приготовилась уйти, раздался голос маэстро Вирголы:

– Куда это ты собралась?

– Домой, маэстро.

– Домой? Ну это вряд ли. Собирай вещи и иди за мной. Живо!

– Куда вы меня ведете?

– К дону Амброджио, разумеется. Ты должна посмотреть ему в глаза и заплатить за свое непотребство.

Рита ждала меня в школьном дворе.

– Девочка, а ты что здесь околачиваешься?! – рявкнул маэстро Виргола.

– Жду Грациэллу, маэстро, – робко ответила Рита.

– Ты что, не сможешь найти дорогу домой без посторонней помощи? Ступай себе домой!

Рита смотрела на меня с изумлением и испугом. Я отвернулась.

Дверь в дом дона Амброджио открыла Иммаколата.

– Мы к дону Амброджио, – объявил маэстро Виргола и собрался войти, но Иммаколата встала в дверях.

– Дон Амброджио трапезничает! – свирепо ответила Иммаколата. – Позднее приходите.

– Но у нас дело очень важное, синьора Огли.

– Как и трапеза дона Амброджио. Я пол-утра готовила не для того, чтобы дон Амброджио ел остывшее.

Маэстро Виргола выпятил грудь, но Иммаколата запуганной не выглядела. Она не сдвинулась с места, только скрестила на груди мощные руки.

– Синьора Огли, мне совершенно необходимо незамедлительно повидать дона Амброджио. Дело исключительной важности.

Иммаколата шумно выдохнула и надула толстые щеки.

– Надеюсь, что так оно и есть, но вы очень не вовремя. Ладно, идите за мной.

Она провела нас в столовую, где стоял длинный трапезный стол, накрытый на одного. Дон Амброджио сидел во главе стола, он уже наполовину расправился с цыпленком и жареной картошкой. Рядом стояла большая миска из-под пасты, уже пустая. Иммаколата забрала миску и вразвалочку двинулась из столовой, громко ворча, мол, им бы лишь испортить обед.

– Я нашел виновную! – объявил маэстро Виргола. – Эта девочка призналась во всем. Еще она, видимо, похвалялась своими выходками перед одноклассниками, они только об этом и болтали. Даже песню горланили!

Священник вытер жирные губы большой льняной салфеткой, которая была заправлена в колоратку.

– Должен признаться, Грациэлла, я ожидал увидеть не тебя. Подойди, дитя. Послушаю, что ты скажешь в свою защиту.

– Я очень сожалею, что учинила такое в церкви.

– В самом деле? Но я никак не возьму в толк, зачем ты так поступила.

Ответа у меня не было, я лишь снова и снова извинялась и говорила, что готова понести наказание. Дон Амброджио сложил пухлые руки точно для молитвы, на секунду задумался, потом спросил:

– Ты ведь что-то от меня утаиваешь, дитя?

– Нет, дон Амброджио.

– В церкви с тобой кто-то был?

– Нет, дон Амброджио.

– Ты уверена?

– Да, дон Амброджио. В церкви я бесчинствовала одна. Рита Поззетти все это время ждала меня в церковном саду, а больше с нами никого не было. Пожалуйста, не наказывайте Риту. Она тут ни при чем.

Дон Амброджио взял зубочистку и принялся ковырять в зубах.

– Больше никого не было? Ты в этом уверена?

– Да, дон Амброджио.

Наш разговор прервал стук в дверь. Рита вовсе не пошла домой, как велел маэстро Виргола. Она побежала на кладбище за моим отцом, который сейчас вошел в столовую, лицо у него было обеспокоенное.

– Полагаю, вы слышали о нечестивых актах вандализма, учиненных в церкви? – осведомился маэстро Виргола, с презрением глядя на моего папу. – Ваша дочь взяла на себя всю ответственность.

Папа был потрясен до глубины души. Он снял шляпу и крутил ее в руках.

– Грациэлла, это правда?

Я кивнула.

– Почему ты не рассказала нам?

До сих пор мне удавалось сохранять присутствие духа, но от папиного смущения и разочарования у меня задрожали губы и ручьем хлынули слезы. Папа протянул ко мне руки, но маэстро Виргола проворно вклинился между нами.

– Судя по всему, моя дочь была не в себе, – сказал папа. – Она попробовала перебродивший терн, не понимая, что это алкоголь. Грациэлла совсем еще маленькая, поэтому даже от небольшого количества у нее помутилось в голове.

– Вы пытаетесь оправдать поведение дочери, заявляя, что она была пьяна?! – вскричал маэстро Виргола.

– Разумеется, я не оправдываю то, что она сделала, – по ее словам, сделала, – но должен заметить, что ежели Грациэлла и впрямь это все сотворила, то есть объяснение поступкам, которые ей совершенно не свойственны.

– Жалкая отговорка! – взъярился маэстро Виргола.

– Детские глупости, – уточнил папа.

– Которые не должны остаться безнаказанными!

Дон Амброджио поднял руку, останавливая спор, и пристально посмотрел на меня.

– Полагаю, в данный момент с упреками спешить не стоит, – глубокомысленно изрек он. – Наверное, тебе, Грациэлла, стоит обдумать все, что ты мне сказала. А как обдумаешь, приходи ко мне снова, и мы поговорим.

– Но она же во всем призналась! – воскликнул маэстро Виргола. – Что тут еще обдумывать?! Поступки этой девочки ужасающи. Это издевательство не только над вами, дон Амброджио, но и над церковью и всеми жителями деревни, и это такой позор для ее семьи!

Секунду помолчав, дон Амброджио снова обратил на меня взгляд:

– Ты знаешь, что гласит девятая заповедь?

– Нет, дон Амброджио.

– Она гласит: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Понимаешь, что это значит?

– Нет, дон Амброджио.

– Это значит, что нельзя лгать о случившемся, дабы защитить себя или других. Господь велит нам всем говорить правду. Хочу, чтобы ты хорошенько это обдумала, а как поразмыслишь, приходи ко мне для новой беседы.

Из дома священника я ушла вместе с папой. За время разговора с доном Амброджио он смял шляпу так, что она теперь сидела криво. Видимо, папа не знал, что сказать, и по пути домой несколько раз прикладывался к бутылке с лекарством. Я не сказала ему, что все утро простояла на коленях, а папа не заметил, что я прихрамываю. В полном молчании мы с ним брели по дороге.

Мама отреагировала не так спокойно, как папа.

– Что?! – воскликнула она. – Что ты натворила?!

Список своих прегрешений я отбарабанила уже как по писаному.

– Так те мальчишки тут ни при чем? – осведомилась мама.

– Ни при чем, – подтвердила я. – И Рита тоже. Я была одна в церкви.

Вне сомнений, мама разозлилась, но вслед за папой и доном Амброджио она не могла поверить, что я способна на такое, даже напившись допьяну. Раз за разом родители предлагали мне уточнить свою историю, но я не изменила в ней ни слова. Наконец мне было объявлено, что в наказание я буду дополнительно работать по дому, – ничего другого я и не ожидала. Я поблагодарила их, пожалуй, с излишним воодушевлением.

Конечно, разумно было бы сказать родителям правду, но я слишком увязла во лжи. Дополнительные обязанности по дому и пара дней стояния во время уроков на коленях были невысокой ценой за возможность защитить тетю. К тому же я заставила Риту соврать ради меня и создавать ей проблемы не хотела.

Сальваторе отчаянно старался не улыбаться, но веселья сдержать не смог.

– Однажды мы с братом, перебрав «Ночино»[15], украли осла, – ухмылялся он. – А один мой приятель проснулся на площади Плебешито абсолютно голым, если не считать кастрюли на голове. Но напрудить в исповедальне? Это всем проделкам проделка!

Что тут смешного, я никак не могла взять в толк.

Следующим утром я проснулась от боли в коленях. На коленных чашечках, опухших и отекших, расцветали синяки. Перспектива простоять на коленях еще один день вселяла ужас. Я взяла старую скатерть, на которой Сальваторе сушил помидоры, порвала на узкие полоски и обмотала ими коленки. Импровизированные повязки стесняли движения и отдавали помидорным душком, зато хоть немного притупляли боль.

Странно, но второй день на коленях дался мне легче первого. Мираколино продолжал буравить меня хмурым взглядом, а я надеялась, что нынче он не ел на завтрак подтухшую рыбу. Я не сомневалась, что если почую зловоние, меня вывернет прямо в классе.

Пьетро и Паоло без устали дразнили меня, чиркая пальцами себе по горлу. «Как там твоя тетушка? – интересовались они. – Пригласила кого еще пропустить по стаканчику?»

Я старалась не обращать внимания, но их шутки все не кончались. Чтобы дать передышку коленям, я попробовала перенести вес, сев на задницу, но боль тут же растеклась по голеням и по спине. Маэстро Виргола несколько раз говорил, чтобы я не ерзала.

– Встань! – наконец велел он.

Когда я с трудом поднялась, у меня хрустнуло что-то в коленях. Казалось, ноги не выдержат мой вес и подломятся, а подошвы онемели настолько, что я не чувствовала пола. Если бы не повязки, я бы наверняка рухнула.

– Подними юбку! – приказал маэстро Виргола.

Я приподняла подол на пару сантиметров, показав импровизированные повязки.

– Что это?

– Повязки, маэстро.

– Повязки?! – проревел он. – Повязки?! Подними юбку выше!

Откуда ни возьмись появилась длинная деревянная линейка. Я не почувствовала боль ни от первого удара, ни от второго, ни от третьего. Я слышала лишь свист линейки в воздухе и треск, с которым она хлестала мои обнаженные ноги. В ушах шумело, спину сводило. На миг возникло ощущение, будто я снова наелась терна.

Когда я очнулась, надо мной возвышался маэстро Виргола и орал, чтобы немедля открыла глаза. Я не сразу сообразила, что потеряла сознание, а потом ноги обожгла раздирающая боль. Маэстро Виргола замолчал, и в классе воцарилась звенящая тишина.

– Встань, девочка! Иди умойся! Живо! Остальные, продолжайте работать.

Его послушались все, кроме Мираколино, который вылетел из класса с такой стремительностью, что снес с парт несколько тетрадей.

– Вернись, ты!.. – заорал маэстро Виргола, но Мираколино уже выбежал из школы.

По-прежнему в оцепенелом состоянии я заковыляла в уборную. В глазах рябило от вспыхивающих пятен света, на виске наливалась, пульсируя болью, шишка, на ощупь похожая на яйцо, – наверное, падая, я ударилась об угол парты. На ногах багровели следы от линейки. По голеням змеились ручейки крови.

Я так боялась вернуться в класс, что, стараясь не обращать внимания на боль, на мельтешение в глазах, побрела прочь из школы. Я понимала, что, сбежав, сделаю только хуже, но мне хотелось лишь одного – очутиться дома.

Я успела добраться до маленького садика за церковью, когда накатила дурнота. Я забилась под тот же самый лавровый куст, под которым мы с Ритой уснули два дня назад, и заплакала. Пустая банка из-под терна так и валялась под кустом.

Если бы я вовремя услышала Иммаколату, то спряталась бы, но мои всхлипы заглушили ее шаги. Она внезапно возникла прямо передо мной.

– Грациэлла? Почему ты плачешь?

Говорить я не могла.

– Боже всемогущий, да что с твоей головой?! – Иммаколата осенила себя крестом. – Ты упала, да, деточка?

Тут Иммаколата увидела перевязанные колени, следы от ударов линейкой и снова перекрестилась. Она нагнулась, насколько позволяло тучное тело, протянула мне руку и помогла подняться.

– Пойдем со мной, – мягко сказала старушка. – Пойдем-ка внутрь, приведем тебя в порядок, угостимся вкусным кексом.

Поддерживая и бормоча ласковые увещевания, Иммаколата повела меня в дом дона Амброджио. На кухне она быстро соорудила холодный компресс и приложила к шишке на виске, не переставая охать и причитать. От холода я вздрогнула.

– Ну-ну, тише-тише, – кудахтала она. – Знаю, приятного мало, но холод хорошо помогает от синяков и шишек. Так, давай-ка я посмотрю твои ноги.

Иммаколата начала разматывать полоски скатерти, которыми я обмотала колени. Натруженные руки были в узорах старческих пятен и следов от давних ожогов, но пальцы ее работали на диво проворно.

– Ты молилась, деточка? – спросила Иммаколата, наконец сняв все повязки. – Кажется, ты на коленях совершила целое паломничество до Лурда и обратно.

Внимательно осмотрев мои ноги, Иммаколата надула красные щеки.

– Ты ведь не сама упала, так, деточка? – участливо спросила она. – Деточка, расскажи, что с тобой стряслось. Кто так тебя?

Каким-то образом из моих всхлипов Иммаколата поняла, что избил меня маэстро Виргола.

– Он бьет детей?! – потрясенно спросила Иммаколата.

Я кивнула.

– Но линейкой не всех.

– Так почему он наказал тебя строже, чем остальных?

– Потому что я вела себя очень, очень плохо. – Я снова разрыдалась.

– Очень плохо? Что же ты могла натворить такого, чтобы заслужить столь строгое наказание?

Я рассказала ей, как хотела прогулять экзамен, про испорченный терн, табернакль и статую. Когда рассказ добрался до испоганенной исповедальни, Иммаколата меня перебила:

– Не было такого! – Смерив меня внимательным взглядом, Иммаколата взяла чистый бинт и принялась перевязывать мои раны. – Не ври мне! – предупредила она. – Я старуха, которая чует вранье за милю, а от твоей истории так и разит враньем. Я еще могу поверить, что ты сломала святого Эгидия. – Тут Иммаколата снова перекрестилась. – Могла бы я поверить и в то, что защелку на табернакле сломала ты. Допустим. Но могу сказать с полной уверенностью, что в исповедальне помочилась не ты. Видишь ли, это я подняла тревогу. Я пришла в церковь, чтобы поставить свежие цветы, и, пройдя мимо исповедальни, сразу почуяла неладное. Сперва подумала, что туда забралась кошка. Но когда посмотрела, поняла, что кошка тут точно ни при чем. И ты тоже. Знаешь, как я это поняла?

Я покачала головой и уставилась себе на ноги.

– Я скажу тебе как. Тот, кто помочился в исповедальне, целился в стены. Старался попасть повыше. От струи аж лак на стене струпьями пошел. Но ты маленькая девочка, и высоко на стены мочиться не можешь.

Мое положение сделалось совсем тревожным.

– Так кто же это сделал? Я знаю, что ты знаешь. И ты должна сказать мне! – Иммаколата шумно втянула в себя воздух.

«Неужели она и вправду чует ложь?» – подумала я.

И я призналась, что в этой истории замешаны Пьетро и Паоло, хотя о том, что причина в дзии Мине, умолчала.

– Я так и знала! От тех мальчишек одни беды. Шпана сущая, а ничто не бесит меня больше, чем эта мелкая шпана! – Иммаколата снова перекрестилась.

Я рассказала ей правду, но не всю, потому что всю правду рассказывать было нельзя. Тем не менее Иммаколате, похоже, хватило услышанного. Я от души на это понадеялась.

Иммаколата отрезала мне огромный кусок кекса, в котором было столько изюма, сколько я в жизни не видела, и стала перевязывать раны дальше. Бинта она накрутила столько, что ноги у меня совсем не гнулись. Раны были только на бедрах и коленях, но Иммаколата перебинтовала обе ноги от лодыжек до ляжек, превратив их в жесткие столбы. Голову она мне тоже перебинтовала. Наверное, я стала немного похожа на мумию.

– Ну, могу обещать, что неприятностей у тебя не будет, но ты должна объяснить мне кое-что еще. Когда ты вчера приходила сюда со своим зверем-учителем, что сказал тебе дон Амброджио?

– Обдумать все, что я ему сказала, а как обдумаю, прийти сюда снова.

Иммаколата зло заворчала, перекрестилась, а потом как закричит:

– Дон Амброджио!

Священник появился поразительно быстро, словно привык к таким окликам и знал, что терпение его внушительной экономки лучше не испытывать.

– Дон Амброджио! Я ведь говорила вам, что в церкви были мальчишки, и почему мне известно, что в церкви были мальчишки, тоже говорила. Вы и сами видели, что следы в исповедальне остались высоко на стене. И я даже говорила вам, кого подозреваю.

– В самом деле говорили, – отозвался священник.

Он недоуменно смотрел на меня, очевидно пытаясь понять, почему я у него на кухне и вся перебинтована.

Только Иммаколата еще не закончила.

– Так почему вы не обмолвились об этом, когда зверь Виргола привел сюда это бедное дитя?

– Я спросил Грациэллу, не участвовал ли в том инциденте кто-то еще, и дал ей шанс исправить свою историю. Еще я велел ей пойти и обдумать свои слова.

– Пойти и обдумать свои слова?! А покамест отдали ее в лапы этого зверя Вирголы? Посмотрите, что сделал с ней этот мерзавец! Он избил ее! Избил!

– Маэстро Виргола тебя избил?.. – Дон Амброджио явно опешил. – Потому что ты взяла на себя вину за случившееся в церкви?

Я кивнула, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Ой-ой-ой… – пробормотал дон Амброджио, потирая свои пухлые подбородки.

– «Ой-ой-ой»? – воскликнула Иммаколата, красное лицо которой стало багровым. – Это все, что вы можете сказать, дон Амброджио? «Ой-ой-ой»? Учитель является к вам в дом, направо и налево обвиняя эту невинную душу, и вы ему не возражаете? Вы ведь знали, что девочка тут ни при чем!

– Ну, я же сказал, что с упреками спешить не стоит.

– А мальчишки – те самые негодяи, которых я поймала подливающими чернила в святую воду! Это те же самые мальчишки, которых вы не пускаете на уроки катехизиса.

– Да, в самом деле, Пьетро и Паоло.

Подбоченившись, Иммаколата подступила к священнику.

– Вы, дон Амброджио, разобрались в этой истории очень-очень плохо! – объявила Иммаколата, грозя священнику толстым пальцем. – Много длинных слов, мало здравого смысла – вот в чем ваша проблема. А сейчас сделайте что-то полезное, найдите человека, который отвезет бедную малышку Грациэллу домой. В нынешнем состоянии сама она не дойдет. Найдите человека с машиной и проследите, чтобы девочка доела кекс. Я скоро вернусь.

– Куда это вы? – спросил дон Амброджио.

– В школу! Собираюсь сделать то, в чем на вас положиться нельзя!

Нахлобучив свою цветную капусту, Иммаколата вышла из дома священника, исполненная решимости.

О том, что случилось дальше, мне позже рассказала Рита. Маэстро Виргола рассвирепел из-за того, что мы с Мираколино убежали из школы. На уроке было даже тише обычного, маэстро Виргола мерил шагами проходы между рядами, время от времени глухо ворча. Он никого больше не бил, но и ученики изо всех сил старались не давать ему повода. По словам Риты, даже Пьетро и Паоло притихли.

А потом в класс вдруг ворвалась Иммаколата, изумив всех, включая маэстро Вирголу.

– Синьора Огли, могу я попросить вас подождать в коридоре? У нас урок идет.

Ждать в коридоре Иммаколата явно не собиралась.

– Линейкой, наверное, меня отхлещете за то, что без приглашения вошла? – вопросила Иммаколата. – Раз вы детей готовы бить, то и старуху побьете. Как вы смеете бить этих детей? И как посмели применить насилие к невинной маленькой девочке?

– К невинной девочке? Если речь о девчонке Понти, то должен сообщить вам, синьора Огли, что та девочка призналась в содеянном не только мне, но и всему классу и дону Амброджио, – самодовольно сказал маэстро.

– Разумеется, она призналась, потому что ее запугали. Но даже соверши она все те проступки, наказывать ее следовало не вам! Вы тут вообще каким боком?!

Маэстро Виргола выпятил грудь.

– Как я наказываю учеников своего класса, касается только меня, синьора. Но если вы желаете обсудить это со мной цивилизованным образом, давайте назначим время. А сейчас не самое подходящее время и не…

– Цивилизованным образом? Цивилизованным?! По-вашему, избивать маленьких девочек цивилизованно? Поднимать руку на детей нельзя! По-вашему, так обучаются дети? Через страх и побои?! – Иммаколата обожгла маэстро Вирголу взглядом, полным презрения. – Мало нам было насилия? Мы две войны пережили! Детей следует учить с любовью и добротой. Я вырастила тринадцать детей, маэстро, и ни разу не подняла на них руку, даже когда злилась, а они этого заслуживали. Вы грубый дикарь, деспот, тиран. Если, по-вашему, побои – то, что нужно, значит, вы никчемный учитель! С Божьей помощью у меня теперь есть миссия, я изгоню вас из школы! И очень скоро!

Иммаколата яростно перекрестилась несколько раз, а потом ткнула пальцем в Пьетро и Паоло:

– Вы двое, за мной!

Урок на том и закончился.

Как и потребовала Иммаколата, дон Амброджио устроил так, что меня отвезли домой на машине. Пока я ждала, когда за мной приедут, появились Сальваторе с Мираколино, который успел сбегать в «Парадизо» за помощью. Каким-то образом Мираколино все же объяснил то, что увидел в церкви. Как оказалось, он находился там с самого начала.

Я хоть и испытала некоторое облегчение, но по-прежнему боялась, что Пьетро и Паоло отомстят, примутся распускать сплетни о дзии Мине. Я попросила Сальваторе повторить все, что он услышал от Мираколино, и Сальваторе пересказал. Ни дзиа Мина, ни отравление не упоминались. Его пересказ заканчивался осквернением исповедальни.

Мои родители пришли в ужас от наказания, которому меня подвергли. Папа никак не мог успокоиться.

– Не будь я калекой, до полусмерти бы того учителишку избил, – сказал он маме. – Потом еще раз. И еще для пущей верности.

С меня сняли все обвинения, освободили от всех обязанностей по дому, уложили на отцовскую кровать и принялись закармливать кексом. Придвинув к кровати стул, папа сел рядом со мной и предложил рассказать сказку, но злоключения вымотали меня настолько, что я уснула прежде, чем он начал рассказ.

Около полуночи меня разбудил кошмар. Мне приснилось, что я открываю дверь исповедальни и вижу маму. Прикованная цепями, она умоляет ее спасти. Далеко не сразу я поняла, что лежу на папиной кровати. Сам папа сгорбился рядом на стуле и похрапывал.

Я попробовала заснуть, но все мысли были только о том, что еще сотворят Пьетро и Паоло. Паника моя была настолько сильная, что я расплакалась. Мои всхлипы разбудили папу.

– В чем дело, малышка? – всполошился он. – Так сильно болит?

Я знала, что если могу кому-то рассказать все начистоту, то папе. В конце концов, это он попросил меня хранить тот секрет.

– Они знают про дзию Мину, – ответила я.

– О чем ты?

– Пьетро и Паоло знают про дзию Мину.

– Что они знают, малышка?

– Они знают, что она отравила солдат, и грозят рассказать об этом.

Папа неловко сменил позу на своем стуле и потянулся, чтобы взять меня за руку.

– Так в этом все дело? – тихо спросил он.

– Мальчишки поклялись, что если я хоть пикну о том, что они сделали, они расскажут всем про тетю. И тогда полиция арестует дзию Мину и ее посадят в тюрьму. Вас с мамой тоже посадят. Папа, это правда? Дзиа Мина правда отравила тех немцев? Я не хочу, чтобы вас посадили в тюрьму!

Папа сделал несколько глубоких вдохов, словно мысленно перебирал слова, прежде чем их произнести.

– Малышка, война – штука страшная, каждый божий день я молюсь, чтобы мы войн больше не увидели. Во время войны случаются самые ужасные вещи. В нашей маленькой деревне тогда учинили кровавую бойню, война ворвалась в наши дома в те дни. Но сейчас это безумие закончилось, и все то, что происходило тогда, нужно оставить в прошлом. А на угрозы этих идиотов просто не обращай внимания. Двух мальчишек, которые известны своими выходками и враньем, никто и слушать не станет.

Папа сжал мне руку, но его слова меня не убедили.

– Но раз это секрет, откуда о случившемся знают Пьетро и Паоло? А кто еще знает? Вдруг кто-то другой проболтается?

– Давай я расскажу тебе сказку. – Папа наклонился ко мне так, что наши лица оказались совсем близко. – В одной ломбардийской деревне жила-была семья мышек. На ферме мышки были счастливы – ели досыта, играли в полях, спали в мягких соломенных постельках. Мышки не знали ни забот ни хлопот. – Папа сделал паузу и понизил голос. – Но однажды на ферме появилась стая больших злых крыс. Крысы съели все зернышки, заняли уютные мышиные гнезда, а бедные мышки перепугались так, что убежали и спрятались в канаве. Им было страшно, холодно и очень-очень голодно. Однажды ночью пять мышек-детишек выбрались из канавы в поисках еды. Но большие злые крысы их увидели! Большие крысы бегают куда быстрее маленьких мышек, поэтому они без труда поймали храбрецов и повесили за хвостики. Ночь была зимняя, и крысы, смеясь, наблюдали, как мышки замерзают насмерть.

– Так мышки умерли?! – испугалась я.

Папины сказки всегда были веселыми и ободряющими. В них никогда никто не умирал.

– Да, – мрачно ответил папа. – Наутро мышка-мама проснулась и увидела, что ее детки подвешены за хвостики и мертвы. Ее сердце было разбито, а большие крысы только ухмылялись и грозили расправиться с каждой мышкой, которую поймают.

– Крысы поймали других мышек?

– Мышки продолжали прятаться в холодной канаве – все, кроме мамы-мышки. Она пробралась в кладовую фермера, утащила хлеб, кусочки сыра и разложила все это на тропке, потому что знала, что крысы скоро почуют съестное и пойдут по следу. И действительно, жадные крысы почуяли еду и пошли по тропке, пожирая каждый кусочек. В конце тропки их ждал самый большой кусок сыра. Расталкивая друг друга, крысы бросились за ним, каждой хотелось завладеть лакомством первой. Только крысы не знали, что кусок сыра лежит на кукурузных листьях, а початки – поверх глубокой канавы, наполненной водой. Едва тяжелые крысы ступили на листья, те разошлись в стороны, крысы попадали в воду и утонули.

– А что стало с мышками?

– Мышки снова могли жить своей жизнью. Разумеется, они грустили из-за гибели пятерых мышат, а вот о смерти злобных крыс не грустил никто. И никто не злился на маму-мышку за то, что она сделала. – Папа погладил меня по голове. – Малышка, ты понимаешь, что в плохой ситуации порой человек вынужден совершать плохие вещи?

Я обдумала его вопрос и кивнула:

– Дзиа Мина была очень храброй, как мама-мышка.

– Верно. И ты тоже была очень храброй. А теперь постарайся выбросить все из головы и поспать.

Я поерзала, отодвигаясь к стенке, чтобы освободить место для папы. Он неловко улегся и, морщась от боли, устроился рядом со мной. Я уснула в папиных объятиях, прижав голову к его груди.

Родители отказывались отпускать меня в школу, пока не уволят маэстро Вирголу и пока у меня не заживут раны от побоев и не сойдут синяки. В знак солидарности Ритины родители тоже отказались пускать ее в школу. Мы с ней чувствовали себя изгнанницами.

А вскоре к нам в школу прислали новую учительницу, совсем молодую маэстру Асинелли. Она только получила диплом и в первые дни ужасно нервничала, но все в классе старались вести себя идеально – все радовались, что маэстро Вирголу уволили. Маэстру Асинелли слушались даже Пьетро и Паоло. Кажется, все мальчишки в классе были немного влюблены в нее. По-моему, я тоже.

На прежде голых стенах маэстра развесила рисунки – цветы и птицы, а еще пеструю таблицу с цифрами и карту мира. Уроки тоже стали другими. Мы распевали таблицу умножения. Заучивали стихи. Писали рассказы и рисовали. Больше не было ни затрещин, ни ударов линейкой, никто не заставлял есть мыло. Маэстра Асинелли считала, что похвалы всегда лучше ругани.

К Мираколино она тоже относилась по-доброму. Маэстра пересадила его за первую парту, чтобы он видел доску, а когда класс наполнял мерзкий запах, просто без лишних слов открывала окно. А кроме того, вонизмы Мираколино теперь случались куда реже. Видимо, газы у него вызывал страх перед побоями, а вовсе не тухлая рыба.

Что касается Пьетро и Паоло, Иммаколата потребовала наказать их за выходку и вранье. В телесные наказания она не верила, поэтому велела им в течение месяца каждый вечер изучать катехизис и Библию под руководством дона Амброджио. Иммаколата считала, что этим двоим нужно научиться бояться Господа.

И наказание это Иммаколата придумала не только для Пьетро и Паоло, но и для дона Амброджио.

Глава 9

Во время войны заказов на вышивку у моей матери не было, но уже вскоре после ее окончания дела пошли в гору. Владелец галантереи в Кремоне регулярно приезжал в «Парадизо» и привозил маме льняные изделия для вышивки.

Мама отделила себе рабочее место возле кухонного окна и держала его в безупречной чистоте. У окна она просиживала часами в полной, молчаливой сосредоточенности и заговаривала только по крайней необходимости – все внимание было приковано к бесконечно повторяющемуся узору. Для мамы спокойная монотонная работа была подобна медитации.

Однажды, в самом конце июля, в «Парадизо» появилась девушка, звали ее Фиорелла.

– Синьора Понти, – обратилась она к маме, – синьора Маркезини хотела бы поговорить с вами по поводу работы. Она спрашивает, не могли бы вы встретиться с ней в «Кашине Маркезини» завтра после обеда?

Мама оторвала взгляд от окружавшего ее моря простыней и приколола иголку к вороту платья. Чувствовалось, что она довольна.

– Передайте синьоре Маркезини, что я буду у нее ровно в половине пятого, если это время для нее удобно.

Фиорелла сделала что-то вроде реверанса и кивнула.

– Синьора намерена быть дома всю вторую половину дня. Подходите к двери черного хода. Посильнее дерните за шнур звонка.

– Грациэлла! – позвала мама, растирая шею. – Поедешь со мной? Возьмем велосипед дзии Мины. На нем можно и вдвоем ехать.

Поместье «Кашина Маркезини» принадлежало этой семье уже нескольких поколений. Маркезини были не чета нам и другим жителям деревни. Они были богаты.

У синьоры Маркезини даже имелся автомобиль. Машин в деревне в ту пору было очень мало. Мы привыкли видеть бывшие военные машины, изредка – «фиат-тополино», а вот элегантный ультрамариновый «альфа-ромео» синьоры Маркезини выглядел настоящим дивом. Мотор ревел, издалека оповещая о приближении чудо-машины. По слухам, синьоре подарил ее сам Муссолини.

Я видела, как синьор Маркезини на тракторе ездит на рынок. Порой в кабине с ним сидел его сын. В моей деревенской школе этот мальчик не учился.

Папа говорил, что дом Маркезини такой большой, что там есть даже собственная часовня. В моих глазах семью Маркезини окружало облако таинственности.

Я разволновалась настолько, что всю вторую половину дня донимала маму вопросами о Маркезини. Однако мама выросла не в Пьеве-Санта-Кларе и знала об этой семье мало – только что у них большой дом, много коров и много денег. В конце концов я утомила маму своими расспросами и она выпроводила меня играть во двор.

Едва справляясь с волнением, я побежала в сад к дзии Мине.

– Дзиа Мина! Дзиа Мина! Я поеду в «Кашину Маркезини»! – крикнула я, от избытка чувств подпрыгивая.

Тетя прервала работу и, нахмурясь, посмотрела на меня:

– Зачем это ты туда поедешь?

– У синьоры Маркезини есть работа для мамы, и я помогу ей везти вышивку, и мы увидим их большой дом, и, надеюсь, я увижу трактор и, может, даже прокачусь на нем! Вы бывали в «Кашине Маркезини»? Как там? А часовню их видели? Она такая же большая, как церковь у нас в деревне?

Тетя подняла руки, чтобы меня утихомирить.

– Меня их ферма не интересует, – резко сказала она. – А семья эта и подавно.

После чего решительно взмахнула рукой, изгоняя меня из сада.

На следующий день мы пустились в путь. Мама усадила меня на багажник позади себя и велела держаться крепче, и мы покатили на север в направлении Маццоло, по мосту через протоку.

Лучшие дни протоки давно миновали. Десятилетиями ее воды загрязняли стоками. Из воды торчали ржавые железяки, окрашивая водоросли в бурый цвет. Я уткнулась маме в спину и задержала дыхание. От протоки пахло как от сточной канавы. На берегу иногда попадались дома. Лачуга Мираколино едва просматривалась, задушенная плющом и высокой травой. Единственным признаком, что она обитаема, были тряпки и жестянки, свисающие с ветвей окрестных деревьев.

Дальше дорога шла через поля кукурузы и подсолнечника. В двух километрах от «Парадизо» был поворот, отмеченный двумя высоченными кирпичными столбами. Когда-то это были стойки ворот. Из цемента торчала арматура, но сами ворота давно исчезли. Столбы среди пустоты выглядели нелепо. Часовые, указывающие поворот к «Кашине Маркезини».

– Мама, почему столбы есть, а ворот нет? – спросила я.

– Думаю, ворота давным-давно слетели.

– Но ведь ни стены, ни забора нет. Даже если бы ворота были на месте, их можно было просто обойти.

– Здесь наверняка когда-то имелась если не стена, то хотя бы изгородь.

Теперь мы катили по тополиной аллее. Вдали в жарком мерцающем мареве я видела кирпичные амбары, широкие сводчатые входы в которые напоминали ряд гигантских черных зубов. Аллея заканчивалась развилкой. Налево – к амбарам. Направо – еще пара столбов, поновее и куда более элегантных. И ворота тут были на месте – кованые, чугунные, они стояли нараспашку, и от них уходила еще одна аллея – кипарисовая.

Мы слезли с велосипеда и дальше двинулись пешком, ведя велосипед. Аллея изгибалась, и за поворотом показался дом Маркезини.

Столь огромных, необычных, затейливо украшенных зданий я никогда прежде не видела, ну разве что монастырь. Гигантским, пышным терракотово-розовым тортом возвышалось оно посреди полей. Дом был трехэтажный, с куполом и башенкой. В парадную дверь мог запросто пройти взрослый мужчина, держа другого взрослого на плечах.

В самом центре бесконечного фасада красовался тот же герб, что и на деревенской церкви, – две голенастые птицы друг напротив друга. Их склоненные головы и длинные клювы образовывали букву М.

– Веди себя хорошо, – предупредила мама. – Если спросят, отвечай вежливо. И говори по-итальянски. Никакого кремонского.

Как было велено, мы обогнули дом – мимо огромных белых олеандров в кадках-амфорах – и прошли к задней двери. Мама прислонила велосипед к стене и, дернув за шнурок звонка, отряхнула обувь от пыли.

Дверь открыла Фиорелла.

– Синьора Маркезини вас ждет. Следуйте за мной.

Нас с мамой провели через кухню и коридор в большой овальный холл, где со стен за нами следили старинные портреты. Мне стало не по себе, и я взяла маму за руку.

Синьора Маркезини ждала нас в столовой, у огромного стола. Его гигантские ножки были толщиной с меня.

Вблизи я видела синьору Маркезини впервые. Она была невероятно красивой. Приталенное платье, которое при каждом движении будто поглаживало ее ноги, красное, и ему в тон – помада. Синьора Маркезини была в шелковых чулках и лаковых туфлях на квадратном каблучке. Я просто глаз не могла от нее отвести.

Как жалко, что у моей мамы нет таких красивых туфель и такого чудесного платья. Я гадала, сколько денег нужно иметь, чтобы одеваться так в самый обычный будний день, и есть ли у синьоры Маркезини другие платья, и красивее ли они этого. А может, у нее и другие туфли есть…

Я и запах ее чувствовала. Синьору Маркезини окружало облако ароматов – розы, лилии, пудра и что-то еще, восхитительное, что определить я не могла, но мне хотелось снова и снова вдыхать эти чудесные запахи.

– Синьора Понти, спасибо, что пришли без промедления, – сказала синьора Маркезини.

Даже голос ее звучал красиво.

Зачарованная, я не могла отвести глаз от этого воплощения красоты. Меня синьора Маркезини будто и не заметила.

Из оцепенения меня вывела мама.

– Грациэлла, прекрати таращиться! – резко велела она.

Синьора Маркезини глянула на меня – быстро, но внимательно.

– Ваша дочь не хочет подождать на улице? – Интонацией вопрос больше напоминал указание.

– Иди поиграй на улице, Грациэлла, – велела мама. – И не перепачкайся.

Я выскользнула из столовой в овальный холл и какое-то время постояла там, озираясь. Большая мраморная лестница, изгибаясь, убегала на второй этаж. Высоко над головой сквозь стеклянный купол я видела небо. Мне стало интересно, где находится часовня. И какая она? Если дом такой роскошный, то часовня, наверное, настоящий собор.

Сад был обнесен стеной, повсюду клумбы, лужайки, дорожки, стриженые деревья. В центре сада журчал великолепный фонтан с трубками в виде рыбок. Я в жизни не видела ничего подобного. Наш сад в «Парадизо» и садом-то было нельзя назвать, скорее огород, пахнущий землей и помидорами. Этот же сад пьянил цветочными запахами – как духи синьоры Маркезини.

От дома до «Кашины Маркезини» мы ехали на велосипеде от силы минут двадцать, но тут был совсем другой мир. Зачарованная впечатлениями, я едва не врезалась в какого-то человека.

– Добрый день, синьорина! – проговорил он и поймал меня, не дав упасть. – Что вы здесь делаете?

Человек был очень высоким, даже выше моей дзиа Мины. Одет он был по-рабочему, а в руках держал кролика – кролик был живой и пытался вырваться. Я вспомнила мамины указания: отвечать вежливо и ни слова по-кремонски.

– Я приехала с мамой, которая встречается с синьорой Маркезини, – сказала я, глядя, как кролик отчаянно дергает лапами.

– А-а, так ты дочурка Луиджи Понти. И как тебя зовут?

– Грациэлла.

Человек наклонился и взял меня за руку.

– Рад познакомиться с вами, синьорина Понти. Амилькаре Маркезини к вашим услугам.

Никогда прежде мне не пожимали руку, не говоря уже о том, чтобы называть синьориной. И к моим услугам никто никогда себя не предлагал. Я не представляла, как на такое полагается отвечать. И пробормотала:

– Очень рада побывать в вашем саду, синьор Маркезини.

Амилькаре Маркезини рассмеялся, будто я ляпнула какую-то глупость.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

– Ваш сад не похож на наш. У нас просто огород с грядками и деревьями. И фонтана нет.

– У нас тоже есть грядки, просто не в этой части сада.

Мне захотелось взглянуть на здешние грядки. Раз в «Кашине Маркезини» все такое непомерно огромное, то, наверное, и овощи у них в огороде преогромные.

– Ты ведь знакома с моим сыном Джанфранческо? – спросил синьор Маркезини.

Я вежливо ответила, что нет, не знакома.

– Он во фруктовом саду. Беги разыщи его. Он будет рад компании.

Синьор Маркезини потрепал меня по макушке и направился к дому, насвистывая и крутя в руке бедного кролика.

Фруктовый сад начинался за оградой и тянулся далеко-далеко. Среди деревьев стоял трактор с прицепом, заставленным ящиками, полными слив, но никакого Джанфранческо Маркезини я не увидела, только с полдюжины толстых красных цыплят копошились в траве.

Я решила посмотреть, растут ли в этом саду гигантские сливы, но они оказались самого обычного размера. Вот только они были не привычного пурпурного цвета, а чудного синеватого оттенка и будто припорошенные пылью. Сливы выглядели такими вкусными, что мне ужасно захотелось попробовать одну, но я понимала, что без разрешения рвать нельзя.

Внезапно с одного дерева спрыгнул мальчик, у него были худые и очень загорелые ноги.

– Привет! Ты заблудилась?

– Меня отправили найти Джанфранческо Маркезини.

– Что ж, ты его нашла. – Мальчик улыбнулся. – Чем могу помочь?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Может, я могу помочь тебе?

Я встала под деревом, а Джанфранческо снова забрался на него и начал бросать мне сливы. Я бы тоже вскарабкалась на дерево, но вовремя вспомнила, что, залезая на деревья в саду дзии Мины, мне постоянно приходилось одергивать платье. Нехорошо, если этот мальчик увидит мои трусы.

– Сколько тебе лет? – спросила я, ссыпая сливы в пустой ящик, который Джанфранческо велел взять с тракторного прицепа.

– Одиннадцать. Двенадцать исполнится пятого декабря. А тебе?

– Девять. Десять будет в марте следующего года.

Джанфранческо был лишь на два года старше меня, но казался очень взрослым.

– Ты в школу ходишь? – спросила я.

– Конечно. В Кремоне, – ответил Джанфранческо.

– Это далеко.

– На поезде ехать меньше часа, но я живу там в интернате.

– А почему ты не ходишь в нашу деревенскую школу? Она же близко.

– Родители хотят, чтобы я получил хорошее образование.

Я обдумала его слова, гадая, насколько лучше кремонская школа уроков маэстры Асинелли. Возможно, та школа специально для богачей. Возможно, богачам нужны какие-то особенные уроки. Мне хотелось задать Джанфранческо множество вопросов.

– У вас много коров? – спросила я для начала.

– Не знаю, сотни три, наверное. А у вас есть коровы?

– Нет, мы не богатые, – ответила я.

– Мы тоже не богатые! – засмеялся Джанфранческо. – У родителей вечно нет денег.

Я надеялась, что им хватит денег расплатиться с моей мамой, но подумала, что если не хватит, то синьора Маркезини может отдать маме свое платье.

– У вас есть своя церковь?

– Своя церковь? Ну да. Не церковь, конечно, а часовня, да мы ей и не пользуемся.

– Почему?

– Мой отец атеист. Службы в часовне не проводятся еще со времен моего деда. Если хочешь, могу показать тебе ее. Хочешь, устрою тебе экскурсию?

Я не представляла ни кто такой атеист, ни что такое экскурсия, но ответила, что очень хочу.

– Здорово! – Джанфранческо выглядел довольным. – Только я обещал отцу отвезти сливы на склад. Прокатишься со мной на тракторе?

Я едва не заскакала от радости, до того меня восхитила перспектива прокатиться на тракторе. Не зная, разрешит ли мне мама, я все же согласилась без колебаний.

– Ты умеешь ездить на тракторе?

– Умею, – кивнул Джанфранческо. – Но папа разрешает мне водить трактор только по ферме. На дорогу мне выезжать запрещено. И он обещал научить меня водить машину, как только я смогу дотягиваться до педалей.

Наверное, я так и лучилась восторгом, когда забралась на трактор к Джанфранческо. Стоя на маленькой платформе за водительским сиденьем, я чувствовала себя великаншей, глядя на все сверху вниз. Голова у меня была теперь на одном уровне с верхушками сливовых деревьев, за изгородью я увидела пастбище со стадом бурых коров.

– Держись покрепче, – велел Джанфранческо. – Может немного потрясти.

Когда трактор с пыхтением ожил, меня чуть не снесло с платформы. Джанфранческо оказался прав – еще как трясло. Подскакивая, мы покатили через сад и по гравиевой дорожке. За нами стояли клубы пыли, я глотала ее, не в силах сдержать широченную улыбку.

Хозяйственные постройки были почти такими же величественными, как дом, и такими же огромными. Прямоугольником они окружали белый песчаный двор, при каждой постройке имелся большой навес вроде крытой галереи. Когда трактор остановился, появились несколько работников и принялись выгружать ящики.

Хоть и старые, постройки были оснащены современным оборудованием. Мы прошли через огромное помещение, где коровы содержались в отдельных стойлах, к которым тянулись шланги от насосов.

– Столько молока! Куда вы его деваете?

– Часть продаем свежим, из остального варим сыр. Если хочешь, пойдем, посмотришь.

В дальнем конце прямоугольника стоял двухэтажный амбар, где на деревянных полках лежали головки золотистого сыра. Под балками висела обсыхающая ветчина.

Я обвела взглядом головки сыра. Они хранились на стеллажах по пять полок высотой. Я попробовала сосчитать головки, мысленно напевая таблицу умножения, но их оказалось слишком много. От пикантного аромата дерева, которое веками впитывало запахи вяленого мяса и созревающих сыров, у меня заурчало в животе. Я смутилась, а Джанфранческо засмеялся.

– Судя по звукам, ты голодная. У меня с собой хлеб, сыр и бутылка лимонада. Перекусим?

Устроившись в прохладной тени у стены амбара, мы угостились хлебом и сыром, дополнив трапезу сливами. Лимонад я никогда прежде не пробовала. Я думала, он кислый, но лимонад, как и все в «Кашине Маркезини», оказался восхитительным. Я решила, что Джанфранческо мне ужасно нравится. Он совсем не походил на мальчишек из моей школы.

Потом мы неспешно двинулись в сторону дома, остановившись, чтобы попить из фонтана. Мама и синьора Маркезини до сих пор были заняты, рассматривая вышитое белье, и не заметили, как мы прошли мимо двери в столовую через овальный холл. В дальнем конце холла была еще одна дверь – как оказалось, она вела в часовню. Джанфранческо открыл ее с трудом.

Часовня совсем не напоминала собор. Она была очень маленькой, о ее первоначальном предназначении почти ничего не напоминало. Все скамьи сдвинули в сторону, освободив место для целых гор мебели. Столы громоздились на комодах и буфетах. Ящики высились пирамидой. Алтарь закрывали перевернутые стулья, ножки которых затянула паутина. Каждый клочок пространства занимали пыльные сундуки, наверняка с сокровищами, часы и подсвечники.

Я поежилась: в часовне было неуютно. Сильно пахло затхлостью, как от несвежего дыхания.

– Почти всю эту мебель привезли из замка под Феррарой, – сообщил Джанфранческо. – Некоторым предметам больше пятисот лет. На верхнем этаже еще куча. Тот замок вместе со всем содержимым дедушка выиграл в карты.

– У вас и замок есть?

– Нет. К сожалению, уже в следующей игре дедушка проиграл замок. Но мебель сохранил. Он и дом этот несколько раз чуть не проигрывал. Я рад, что не проиграл. Дедушка был печально известен.

– Что это значит?

– Значит, он был известен, но не хорошим, а плохим.

– Плохим?

– Папа говорит, он очень много пил. И принимал неверные решения. Дедушка закрыл молочную ферму, пробовал заниматься другими делами, но постоянно терпел неудачи. Он за этим домом не присматривал и отдал много денег здешней церкви. Тут где-то есть его портрет.

Джанфранческо исчез за пирамидой столов, потом появился, волоча затянутый паутиной портрет в два с лишним раза выше его самого.

– Позволь представить тебе Карло Маркезини, моего печально известного деда, – произнес Джанфранческо с улыбкой и театрально взмахнул рукой.

Карло Маркезини на портрете был наверняка куда больше, чем в жизни, – крупный толстяк в панталонах с высокой талией и красном сюртуке, в руке он держал пару фазанов. За его спиной я узнала особняк Маркезини и церковь в нашей Пьеве-Санта-Кларе. Выглядело все это как-то странно, будто художник рисовал, сидя на низенькой табуреточке. Голова у Карло Маркезини была приподнята, так что видны были ноздри. Он в буквальном смысле взирал на меня сверху вниз.

– А я не знаю, как выглядели мои дедушка и бабушка, – призналась я. – У нас в доме картин нет. Есть фотография Папы Римского, но он нам не родня.

Мы стояли, разглядывая портрет Карло Маркезини, пока откуда-то издалека не донесся мамин голос, звавший меня.

– Мне пора, – спохватилась я.

– Очень жаль, – сказал Джанфранческо. – Я не успел показать тебе остальную часть дома. Но ты же всегда можешь приехать к нам.

– Правда?

– Правда. Мне очень хотелось бы.

Я была в полном восторге.

Ни мамы, ни синьоры Маркезини в столовой не оказалось. Мы быстро прошли на кухню, потом через заднюю дверь на крыльцо. Там, прислонившись к колонне, стоял синьор Маркезини и ел персик. Кролика, больше уже не дергавшегося, подвесили за задние лапы на крюк.

– Тебя мама ищет, – сказал мне синьор Маркезини, перочинным ножиком вырезал из персика косточку и отправил исходящую соком мякоть в рот. – Но, прежде чем уйдешь, обязательно возьми с собой наш сыр. Ческо, отрежь хороший кусок Грациэлле в подарок.

Мой новый друг убежал и вскоре вернулся со свертком, который вручил мне.

– Спасибо, – поблагодарила я, потом еще дважды, в знак особой вежливости.

– Не за что, – отозвался синьор Маркезини и подмигнул мне.

Я слышала, как мама говорила папе, что богачи – люди не слишком хорошие, но синьор Маркезини мне понравился.

Наконец Фиорелла вывела из дома маму.

– Добрый день, синьора Понти, – проговорил синьор Маркезини, снимая соломенную шляпу.

Мама опустила взгляд, но не ответила, что меня удивило – мне она велела отвечать, когда со мной разговаривают.

– Пойдем скорее, Грациэлла, не то ужинать раньше девяти не сядем. Я не представляла, что мы тут так задержались. Часы в доме показывают, что уже почти половина седьмого.

– Хотите, на машине вас отвезу? – предложил синьор Маркезини, нахлобучивая шляпу.

Меня так и распирало от радостного волнения.

– Спасибо, – ответила мама, – но мне не хотелось бы вас затруднять. Да и пришлось бы вернуться за велосипедом. К тому же вечер прекрасный, прогулка пойдет нам на пользу. Ваша жена любезно предложила завезти материал для работы завтра, так что ничего тяжелого у нас с собой не будет.

– Как пожелаете, – отозвался синьор Маркезини и почтительно приподнял шляпу указательным пальцем.

Мама покраснела, но трижды сказала «спасибо». Я постаралась скрыть разочарование.

Мы отправились в обратный путь по аллее, обсаженной кипарисами, которые теперь отбрасывали длинные тени. Мама молчала, словно поглощенная мыслями. Когда мы проезжали мимо столбов-часовых, я представила ее в красном шелковом платье синьоры Маркезини – как оно колышется при ходьбе. Мама сегодня была в желтом хлопковом платье, которое сшила сама, а на нагрудном кармане крестиком вышила мелкие цветочки.

– Мне здесь очень нравится, – сказала я. – Джанфранческо такой милый!

В этом мальчике было что-то особенное, что именно, я сразу не сообразила, но, немного поразмыслив, поняла, в чем дело.

– Он напомнил мне Эрнесто.

– Неужели?

– Да. Только он не озорничал. Джанфранческо сказал, я могу приехать снова когда захочу.

– В самом деле?

– Да. Можно мне будет приехать снова?

– Посмотрим.

– У них очень красивый дом. И есть своя часовня, а там много-много мебели, которую привезли из замка. Еще есть амбар, в котором много-много сыра. – Тут я помахала свертком.

– У некоторых людей слишком много всего, – сказала мама и снова погрузилась в мысли.

Я тоже задумалась, спрашивая себя, уж не влюбилась ли я в Джанфранческо Маркезини.

Глава 10

Папа пришел в восторг от сыра. Пока мама накрывала стол к ужину, он в предвкушении потирал руки.

– Как щедро со стороны Маркезини. Такой кусок стоит дорого.

– Дорого для людей вроде нас, – пробормотала мама.

– Говорят, у них там кругом машины, – продолжал папа. – Поззетти сказал, они механизировали все, даже дойку. Не представляю, как это переносят коровы. Похоже, сыроварня у них как лаборатория. Санитарное управление осмотрело ее и выдало Маркезини сертификат. Поззетти говорит, они производят больше сыра, чем когда-либо, и почти не нуждаются в рабочей силе, потому что у них теперь машины.

– Людям это не на пользу, – заметила мама. – Это на пользу только карманам Маркезини.

– Так будет везде, – вздохнул папа. – Прогресс.

– Прогресс? – раздраженно переспросила мама. – Какой же это прогресс, если люди не могут работать и кормить семьи?

– Пусть ищут работу в другом месте.

– Лет через двадцать людей в деревне не останется. Одни машины.

– Ну, кому-то придется производить те машины. Сельхозработники могут перебираться в города и искать работу на фабриках.

Мама покачала головой и раздраженно зацокала языком.

– Ты никогда не бывал в городе. Города мрачные, грязные и полны несчастных людей. Я лучше буду нищей крестьянкой, чем бедной фабричной работницей, это уж точно.

Тем вечером мы пировали. Мама приготовила папину любимую фриттату с цукини. Папа отрезал кусок подаренного сыра, натер на фриттату и ломтиками положил на хлеб. Содрав зубами сырную корку, папа опустил ее в чашку с горячей водой.

– К завтраку размякнет как следует, – сказал папа. – Такого вкусного сыра я годами не ел.

Мама назвала его обжорой, а папа лишь похлопал по полному животу и громко рыгнул.

Вскоре после этого меня уложили спать. Мама поцеловала меня в лоб.

– Будь умницей. Засыпай и на мою половину кровати не забирайся!

Я устроилась на прохладных простынях, но засыпать не собиралась. Этого момента я ждала лишь потому, что, притворяясь спящей, могла подслушивать родительские разговоры на кухне. Для родителей это час, когда они позволяли себе разговаривать свободно, а для меня – время, когда я могла узнать то, что моим ушам не предназначалось.

– Много работы дала тебе синьора Маркезини? – услышала я папу.

– Да. У нее есть старинные скатерти и десять комплектов постельного белья, которое нужно починить, постирать и погладить. Белье почти все из шелка. Небось целое состояние стоит.

– Наверное, это шелк Маркезини. В свое время они разводили шелкопряда.

– Шелкопряда? Здесь, в Ломбардии?

– Да. Это был один из грандиозных замыслов Карло Маркезини.

– Кто такой Карло Маркезини?

– Отец Амилькаре Маркезини. Он уже умер, но тогда думал, что на шелке сможет заработать больше, чем на молоке. Какое-то время у него даже получалось. Маркезини разводили шелкопряда в одной из построек, которые видны с дороги. Там и выращивали, и перерабатывали. Маркезини даже кустовую шелковицу выращивали, чтобы кормить гусениц.

– А что случилось? Почему они забыли про шелк?

– Гусеницы заболели. Начали дохнуть. Кончилось все внезапно. Только что процветавший бизнес с десятками рабочих попросту закрылся. Для Карло Маркезини это стало настоящим ударом. Крах сильно сказался на нем.

– Думаю, на его работниках он сказался сильнее. Богачи богатство до конца никогда не теряют.

– Ну, я не знаю, насколько сейчас богаты Маркезини.

– Не смеши меня! Дом, огромный земельный участок и мебель уже стоят целое состояние.

– Не знаю, много ли у них свободных денег, – сказал папа. – Судачат, что Маркезини едва концы с концами сводят. Мол, на все новомодные приспособления деньги взяты в банке. Не думаю, что на сыре они хорошо зарабатывают. Большая ферма не значит большой доход. Представь, какие у них расходы.

– Не показалось мне, что они бедствуют. Синьора Маркезини была в роскошнейшем платье.

– Думаю, эта синьора Маркезини – самая крупная расходная статья синьора Маркезини, – насмешливо сказал папа.

– По-моему, я ей не понравилась, – посетовала мама.

– Почему ты так решила?

– Смотрела на меня, будто я червяк какой.

– Не расстраивайся. Она морщит свой красивый носик при взгляде на каждого. А вот Амилькаре Маркезини всегда уважением пользовался. Он парень хороший. Трезвомыслящий. Вкалывает на ферме вместе со своими работниками и не гнушается руки испачкать. Про его папашу так никто не сказал бы.

– Почему?

– Карло был пьяницей. Любил разъезжать на породистой каурой лошади, словно король Италии. А еще он был бабником, менял молодых любовниц. Из-за слабости к женскому полу Карло Маркезини много раз попадал в переплет.

На миг стало тихо, потом я услышала, как папа прыснул от смеха и сказал:

– Карло Маркезини получил пулю в задницу.

– На войне?

– Нет, – засмеялся папа. – Вот как это случилось. Одно время Карло водил шашни с дочерью пекаря, он бегал к ней рано поутру, зная, что отец девицы в этот час занят в пекарне. Но как-то раз папаша вернулся домой пораньше и услышал на втором этаже… сама понимаешь что. Карло Маркезини пыхтел как паровоз, а дочурка выла ну что твоя волчица.

– Тсс! – зашипела мама. – Грациэлла услышит.

Папа понизил голос. Я приподняла голову, напрягая слух.

– В общем, берет наш пекарь обрез и бегом на второй этаж в дочкину комнату, – заговорщицким шепотом продолжил папа. – А Карло Маркезини выпрыгнул из окна и почти голяком через сад скачет. Пекарь прицеливается, стреляет и попадает Маркезини в голую задницу! Говорят, жене Маркезини пришлось вырезать свинцовую дробь ножом, а одна из ягодиц Карло с тех пор была как апельсиновая кожура.

– Бедная его жена! – услышала я мамин голос. – Если бы меня так унизили, не знаю, устояла бы я перед соблазном использовать нож совершенно иначе.

– Буду иметь в виду, когда в следующий раз пойду по девкам! – заявил папа, и я услышал шлепок.

– Их мальчик, Джанфранческо, показался мне очень милым, – сказала мама после небольшой паузы. – Он присматривал за нашей Грациэллой, показал ей сад и хозяйство.

– Я давно его не видел, но в последний раз он выглядел точь-в-точь как Амилькаре в его годы. Тощий, долговязый, руки и ноги как спагетти, но с возрастом поправится. Все мужчины Маркезини вырастают высокими.

– Ну еще бы. Поколениями питаются обильно и хорошо. Вряд ли их предки голодали, как наши.

Возникла пауза. Когда мама заговорила снова, в ее голосе звучало изумление.

– Чем Маркезини не угодили Мине? Когда я пришла попросить велосипед, она так странно отреагировала.

– Что значит – странно отреагировала?

– Моя просьба словно испортила ей настроение. Знаю, Мина бывает порой не в духе, но она вела себя как обычно, пока я не сказала ей, куда еду. Тогда Мина просто ушла и закрылась в доме.

– Мина часто бывала в «Кашине Маркезини», ее приемная мать работала там на шелкопрядной ферме.

От столь потрясающего открытия я села на постели. Я почувствовала укол ревности из-за того, что дзиа Мина выросла в месте, показавшемся мне настолько прекрасным, что не любить его было невозможно. Как ни старалась, я не расслышала, что папа говорил маме дальше. Что бы это ни было, объяснял он долго, и в итоге мама охнула.

– Что?!

– Мине стыдно, – ответил папа, на сей раз более внятно.

– Грациэлла кое-что сказала, когда мы уезжали.

– Что именно?

– Она сказала, что мальчишка Маркезини напомнил ей Эрнесто.

– А самой тебе как показалось? – спросил папа. – Похож он на Эрнесто?

– Не знаю. Я едва его видела.

После этих слов я, наверное, заснула, потому что больше ничего не слышала.

На следующий день синьора Маркезини привезла ткани. Свой «альфа-ромео» она припарковала у ворот «Парадизо». Машина – настоящая красотка с невероятно длинным капотом и элегантными подножками. Мотор остывал, издавая урчание.

Я смотрела, как синьора Маркезини осторожно пробирается по нашему двору. В тот день она была в ярко-зеленом платье, в других туфлях и в широкополой шляпе, сдвинутой набок. Шляпку удерживала перламутровая булавка.

– Добрый день, синьора Понти! – поприветствовала она. – Белье у меня в машине. Пожалуйста, заберите его.

– Грациэлла! – позвала мама. – Иди сюда, будешь помогать.

Синьора Маркезини помогать не стала. Стоя у раскрытой дверцы машины, она наблюдала, как мы выгружаем привезенное. Затем прошла за нами к дому и ждала на крыльце, пока мы складывали белье на раскладной стол, который мама выставила во двор.

– Вы не зайдете? – спросила мама.

– Спасибо, но мне пора домой. Могу я напомнить, что начать нужно с белого и желтого комплектов? Они самые срочные.

– Разумеется. Подготовлю их к концу этой недели.

– Если меня не будет дома, оставьте моей служанке Фиорелле.

– Вы не желаете забрать их сами? – с надеждой спросила мама, глянув на горы доставленных тканей.

– Синьора Понти, я очень занята. Лучше всего будет, если готовые комплекты доставите вы. – Синьора Маркезини развернулась и зашагала прочь, приподнимаясь на носках, чтобы не повредить каблуки о гравий. Перламутр на серебряной шляпной булавке так и сверкал на солнце.

– Очень занята она! – презрительно фыркнула мама, когда машина отъехала. – Хотела бы я быть так занята! И машина у нее, и целый день без единой заботы, но лучше мне взять велосипед и привезти ей запасные простыни.

Я понимала, что мама права, но обрадовалась. Это означало, что я смогу снова поехать в «Кашину Маркезини» и увидеться с Джанфранческо.

Я так ждала возможности отвезти готовое белье, что следила за маминой работой и считала дни. Для меня поездка в «Кашину Маркезини» была сродни поездке за границу, в страну с другим языком и культурой. И мне так понравилась встреча с Джанфранческо, что я только и думала что о новой поездке в поместье.

– Мам, могу я помочь тебе с работой? – спросила я, рассчитывая, что чем быстрее мама починит старинные простыни, тем быстрее мы повезем их обратно.

– Помочь? За эту работу мне заплатят, Грациэлла. Ты ее делать не можешь.

Прежде я частенько играла в шитье – на обрезках хлопчатобумажной ткани делала кривоватые стежки в попытке изобразить узоры или цветы, но мои детские потуги не имели ничего общего с маминой искусной вышивкой.

– А ты можешь научить меня? Пожалуйста, мама!

Мой интерес маму удивил и обрадовал, хотя о моих истинных мотивах она не подозревала.

– Хорошо. Но ты должна сосредоточиться. Я не стану тратить время на твое обучение, если, повышивав десять минут, ты убежишь играть, потому что тебе прискучило.

Я пообещала быть примерной ученицей. В качестве первого задания мама карандашом нарисовала на хлопчатобумажном обрезке прямые линии, а мне следовало вышить по ним швом «вперед иголку», стежками равной длины. Мама позволила мне выбрать цвет нитки, и я остановилась на ярко-розовой.

– Будь внимательна, не отвлекайся, – наставляла мама. Послюнив кончик нитки, мама вдернула ее в игольное ушко. – Учись работать обеими руками, одна рука с нижней стороны полотна, другая поверх него. Полотно прокалывай четко, держи иглу вертикально. Хвостик нитки оставляй такой длины, чтобы можно было обвить им следующие несколько стежков. Узелки завязывать нельзя. С обеих сторон вышивка должна выглядеть одинаково.

Я делала, как велела мама, но получилось все не так легко, как выглядело со стороны. Оказалось, что ничего легкого в вышивании нет. Я несколько раз прокалывала полотно с изнанки на лицевую сторону, но в начерченную линию ни разу не попала. Когда мне это наконец удалось, стежок вышел слишком длинным. Попробовав и наошибавшись, я все же привыкла к ощущению иголки и нитки, и к полудню мне вполне сносно уже удавались прямые линии и решетки. Мама, придирчиво изучив мою работу, осталась довольна.

Вскоре швом «вперед иголку» я научилась вышивать прямые линии, дуги и даже узоры сложнее. Как только мое умение стало удовлетворять маму, она показала мне шов «назад иголку», шов «в раскол», стебельчатый шов и тамбурный. Я уже вовсю рвалась взяться за белье Маркезини, но мама не позволила. Вместо этого она предложила мне вышить носовой платок.

– Попробуй так. – Мама показала мне узор с ромашками в своем альбоме.

Простая комбинация стебельчатого и тамбурного швов, но у меня были более грандиозные идеи. Я выбрала ветку вишни с плодами – этот узор мама вышивала на антимакассаре[16]. Мне узор понравился из-за сочетания ярко-малинового и розового и изогнутой темно-коричневой ветки.

– Для первой попытки это слишком сложно, – предупредила мама.

– Ну пожалуйста, мама, позволь мне попробовать!

Мама подумала немножко, потом сказала:

– Грациэлла, если ты возьмешься за эту работу, я рассчитываю, что ты ее закончишь, и закончишь хорошо. Ты уверена в своих силах?

От вышивания у меня вскоре устали глаза, шея и плечи ныли, но я не жаловалась. Теперь я оценила мамино мастерство, ее упорство и сосредоточенность. Еще я теперь понимала, почему мама требует, чтобы руки и рабочее место были безукоризненно чистыми. Когда я закончила работу, она отчитала меня только за бледный отпечаток большого пальца на краю носового платка.

На чистоте мама была зациклена. Она держалась подальше от всего, что могло испачкать пальцы, – например, она избегала работать в саду, а лук нарезала, постоянно погружая пальцы в лимонную воду, чтобы устранить пятна и неприятный запах.

Узор с вишней потребовал куда больше времени, чем я рассчитывала. Опытные мамины руки справились бы с работой за несколько часов, а моим неловким и неумелым понадобилось почти три дня, но я твердо решила завершить вышивку.

Готовую работу мама приняла почти без критики, что само по себе означало похвалу. Папа, наоборот, бурно аплодировал, когда за обедом я показала ему свой драгоценный носовой платок.

– Какая прелесть! – воскликнул он, затем повернулся к маме и проговорил: – Милая, ты вышиваешь все лучше и лучше!

Мама его шутке не подыграла.

– Папа, платок вышила я!

– Ты?! – по-театральному охнул папа.

– Да, папа.

– Нет, не верю! Как такое возможно?! Ни одна девочка на свете такую красоту создать не способна! – Папа захлопал в ладоши. – Ты такая умница! Я очень тобой горжусь. Вишенки на платке аж съесть хочется, до того они прекрасны.

За день до того, как мы должны были вернуть заказ в «Кашину Маркезини», я проснулась от громких, взволнованных голосов во дворе. То, что еще очень рано, я поняла, потому что птицы верещали во всю мочь, а сквозь щели в оконных ставнях сочился бледный свет. В воздухе сильно пахло горелым. Мамы в постели не было. По утрам я обычно чувствовала, как она встает. Я перекатывалась на мамино место и грелась в теплой ложбинке, оставленной ее телом, но тем утром, когда я потянулась на ее половину, ложбинка была холодной. Я села в постели, стараясь разобрать, о чем говорят на улице.

Маму, папу и тетю я обнаружила во дворе, одетыми в ночные сорочки. Горелым пахло очень сильно.

– Что случилось? – спросила я.

– Поезд сошел с рельсов, и начался пожар, – ответила дзиа Мина.

Товарный поезд с табаком попал в засаду прямо у Маццоло. Один из грабителей выстрелил, чтобы напугать машиниста, но искра от пули подожгла легко воспламеняющийся груз. Никто не пострадал, но поезд сошел с рельсов.

Новость об аварии распространилась быстрее густого дыма, и все мужское население окрестных деревень умчалось спасать, что получится. Поззетти уехал к месту крушения на велосипеде. Вместо папы его прицеп тем утром был загружен мешками и ящиками.

По-моему, до того дня полицию я в деревне не видела. Вместе с папой и Сальваторе я стояла у ворот и смотрела, как туда-сюда ездят полицейские на велосипедах, мотоциклах и других транспортных средствах. Вскоре появились новости об арестах, но не грабителей, напавших на поезд, а местных мужчин, занимавшихся мародерством.

Мама порадовалась, что папа не смог поехать со всеми к месту крушения. Ритина мать отмалчивалась. Она стояла у нас во дворе, прижимая к груди младенца, и разорялась, что если ее мужа арестуют, уж она три шкуры с него спустит.

Позже появился сам Поззетти. К счастью, его не поймали. Он привез мешок табака для моего папы. Подарок был щедрый, но не практичный: мой папа не курил.

– Табак можно продать, – сказала мама.

– И кто, думаешь, его купит? – отозвался папа. – В каждом доме теперь мешки этого добра. Вся область будет бесплатно курить годами.

– Что же ты станешь с ним делать?

– Сам курить буду.

– Но ты же не куришь.

– Только потому что курево нам не по карману. Не потому что мне не хочется.

– Это гадкая привычка, никакой пользы она тебе не принесет. Все курильщики кашляют.

– Милая моя, с учетом всего, что мне приходится терпеть, легкий кашель меня не потревожит. Да и возникает кашель потому, что легкие прочищаются.

– Курить тебе придется на улице. Не хочу, чтобы в доме воняло куревом, особенно пока у нас белье Маркезини.

В итоге папу изгнали на скамейку под окнами тетиной кухни. Я смотрела, как он сидит в сером облаке, отплевывается и то затягивается неумело скрученной сигаретой, то попивает свое лекарство. Мама запирала дверь и не впускала его в дом, пока он не разденется и не развесит одежду на дереве, где она проветривалась всю ночь.

К концу недели мама отреставрировала вышивку, постирала два комплекта простыней и скатерть. Она аккуратно упаковала белье в оберточную бумагу и веревкой закрепила на тетином велосипеде.

Мы с мамой пошли по дороге, вместе ведя нагруженный велосипед.

В воздухе по-прежнему пахло горелым табаком. По мере приближения к «Кашине Маркезини» запах усилился.

Как и в прошлый раз, мама позвонила в заднюю дверь. Нам тотчас открыла Фиорелла.

– Я привезла часть белья синьоры, – сообщила мама.

Фиорелла жестом велела нам войти.

– Ждите здесь.

Через несколько минут появилась синьора Маркезини. На сей раз она была в голубом платье, перехваченном на талии широким атласным поясом, на ногах – снова другие туфли.

– Добрый день, синьора Понти.

– Вот два комплекта постельного белья, – проговорила мама. – Желтый комплект, как вы просили, и еще с мелкими сиреневыми цветочками. А также льняная скатерть. Все отреставрировано, постирано и отглажено.

– Спасибо, что управились так быстро, – поблагодарила синьора Маркезини. – Могу я взглянуть?

Мама развернула оберточную бумагу – из свертка тонко пахнуло мылом.

Синьора Маркезини внимательно осмотрела вышитые края.

– Прекрасно! – наконец похвалила она. – Когда будут готовы другие комплекты?

– Могу подготовить все недели через три.

– Замечательно, – кивнув, проговорила синьора Маркезини. – Увидимся через три недели, синьора Понти.

Мама заколебалась.

– Когда я могу ожидать оплату за сделанную работу? – спросила она.

– Я собиралась расплатиться, когда будет сделано все, – ответила синьора Маркезини. – Но если вы нуждаетесь в деньгах и хотите, чтобы я расплачивалась за каждый подготовленный комплект, это можно устроить.

– Так было бы предпочтительнее, – сказала мама.

– Приезжайте в понедельник, и я с вами рассчитаюсь. Если меня не будет, я оставлю деньги Фиорелле.

На этом нас довольно поспешно выпроводили из дома. Мама схватила велосипед и быстро повела его прочь. Мне пришлось бежать, чтобы поспеть за ней.

– В понедельник! – выплюнула мама. – Я должна снова приехать сюда в понедельник! Пусть забирает свои чертовы простыни по мере готовности! И чертовы деньги пусть с собой привозит!

На обратном пути разговаривать маме, ясное дело, не хотелось. Мама крутила педали так быстро, что даже странно, как я смогла удержаться на велосипеде. Я была сильно разочарована, что не встретилась с Джанфранческо.

Глава 11

Благодаря Сальваторе огород дзии Мины увеличился в четыре раза, а на следующий сезон он намеревался его еще расширить. Огород теперь не только кормил нас, он начал приносить прибыль – часть урожая отправлялась на рынок. До Сальваторе единственный доход тете приносило поле сразу за «Парадизо», которое она сдавала в аренду фермеру-соседу.

Сальваторе тем временем обустроил себе уютное жилище – отделил часть амбара под старым сеновалом, купил очень подержанную мебель. Поззетти помог ему установить в амбаре маленькую печку, чтобы не мерзнуть зимой.

Раз в неделю дзиа Мина позволяла Сальваторе мыться в ее ванне – при условии, что ее самой дома не будет. Время следовало согласовывать заранее, и на мытье отводилось не больше часа.

Прежде чем вернуться в дом, моя тетя всегда убеждалась, что Сальваторе вышел из ванной и оделся. Находиться под одной крышей с голым мужчиной, даже если тот на втором этаже, а она на первом, было для тети верхом непристойности.

Сальваторе частенько поддразнивал дзию Мину за ее ханжество. Одним особенно знойным летним днем Сальваторе снял рубашку и работал в саду голым по пояс.

– Сальваторе, у меня в саду полуголым работать нельзя! – крикнула дзиа Мина.

– Прошу прощения, донна Мина, я не хотел вас обидеть! Идите сюда и помогите мне снять штаны, тогда я буду работать у вас в саду голым уже полностью.

Тетя велела Сальваторе вести себя прилично, а для убедительности ткнула его черенком грабель.

Благодушие Сальваторе оказалось заразительным. Они с дзиа Миной относились друг к другу с теплотой и уважением. Частенько беззлобно пререкались, как старая супружеская пара, но до настоящих выпадов ни разу не доходило.

Сальваторе советовался с дзией Миной по любым вопросам, требующим женского взгляда, а моя тетя спрашивала мнение Сальваторе буквально обо всем на свете и относилась к нему с уважением. Дзиа Мина частенько пребывала в мрачной меланхолии, но Сальваторе умел поднять ей настроение как никто другой. Их общение шло на пользу каждому.

Сальваторе по-прежнему пел про Кармелу, свою давнюю возлюбленную. А фото ее по-прежнему служило ему закладкой.

– Как ты познакомился с Кармелой? – спросила я как-то раз.

– Ее семья держала ресторан в Неаполе за две улицы от моего, и я много раз видел, как она идет мимо с цветами. Но я был совсем еще зеленый и заговорить с ней не отваживался. Но однажды мы с ней столкнулись у церкви Санта-Мария-дель-Кармине, и Кармела сама заговорила со мной. – Сальваторе покачал головой. – Каким молодым дураком я был! Оказалось, Кармела все это время ходила мимо моего ресторана, чтобы привлечь мое внимание. Цветы она носила в церковь. Она оставляла их у статуи Богоматери Кармельской и молилась, чтобы я ее заметил. Criatura, я влюбился в Кармелу с первого взгляда, но боялся признаться. Мы были знакомы уже больше года, когда Кармела спросила: «Сальве, что мне сделать, чтобы ты меня поцеловал?» Ей следовало только попросить! Так началась наша история.

Проблема состояла в том, что семья Кармелы враждовала с семьей Сальваторе, все ее родные были так сильно настроены против их романа, что грозились убить Сальваторе.

– В итоге родственники услали Кармелу из города. Раз – и она просто исчезла из Неаполя.

– Ты искал ее?

– Конечно. Справлялся у кого мог, но никто ничего не знал, а если и знал, мне не говорил. Вскоре после исчезновения Кармелы наш ресторан разбомбили, и я остался ни с чем. Даже если бы разыскал ее, я не смог бы обеспечить ей хорошую жизнь. И я радовался, что Кармелы не было в Неаполе, когда начались бомбежки. Ресторан ее семьи тоже разрушили, несколько родственников погибли. Я молился, чтобы она была в безопасном месте. Возможно, все случившееся к лучшему. – Сальваторе тяжело вздохнул. – Я вспоминаю Кармелу каждый день и молюсь о ее счастье. Мне нравится думать, что мы как-то связаны, поэтому я молюсь Богоматери Кармельской, чтобы она берегла ее, и надеюсь, что когда моя Кармела молится Богоматери, она тоже думает обо мне.

Благодаря яркой внешности южанина и общительности у Сальваторе хватало поклонниц. С того дня, как он поселился в «Парадизо», как минимум две девушки положили на него глаз и вовсю заигрывали – Розалина и Бьянка.

По вторникам моя тетя отправлялась на рынок Пьеве-Санта-Клары, чтобы продать овощи и фрукты, по четвергам – на рынок в Маццоло. Тачку с фруктами катил всегда Сальваторе, а на рынке он помогал тете. В Пьеве-Санта-Кларе его заприметила Розалина, а в Маццоло – Бьянка.

Сальваторе на их заигрывания не ответил, но девушки не пожелали мириться с отказом. К счастью, поклонницы жили в разных деревнях. Сальваторе опасался, что если девушки встретятся, то дойдет до стычки.

Розалина была крепкой, с очаровательной щербатой улыбкой и мелодичным смехом. Она пахла мылом и буквально сияла чистотой. Одежда ее всегда была накрахмалена и без единого пятнышка. Вместо шнурков в ботинках – ленточки в тон шляпке, мне это показалось таким изысканным.

Розалина приноровилась по рыночным дням вместе с Сальваторе ходить из Пьеве-Санта-Клары в «Парадизо». Никаких причин, помимо желания побыть в компании Сальваторе, у нее не было. Розалина жила на другом конце деревни, там, где Северная дорога переходит в Южную. Прогулка с Сальваторе означала для нее крюк в два с половиной километра.

Каждый раз, когда они подходили к «Парадизо», я наблюдала, как Розалина стоит у калитки, тянет время в надежде услышать от Сальваторе что-то большее, чем вежливое прощание. И каждый раз она уходила разочарованной.

Бьянка в попытке завоевать расположение Сальваторе действовала куда напористее. Обладая пышной грудью, она всегда одевалась так, чтобы подчеркнуть это свое достоинство. Когда рядом оказывался Сальваторе, верхние пуговицы ее наряда как-то сами собой расстегивались. Бьянка призывно изгибалась, запрокидывала голову, хохотала, а разговаривая с Сальваторе, она так выпячивала грудь, что лифчик едва удерживал рвущиеся на свободу прелести, на которые Сальваторе изо всех сил старался не пялиться.

Моего папу злоключения Сальваторе ужасно веселили.

– С этой Бьянкой и пофантазировать-то не о чем, – сетовал папа. – Она свою грудь прямо под нос тебе выкладывает. Смотри, если зазеваешься, она однажды тебе глаза сосками своими выколет.

– Знаю, дон Луиджи, – бормотал Сальваторе. – Но чем меньше я стараюсь смотреть, тем ближе ее грудь.

Папа расхохотался и хлопнул его по плечу:

– Ты джентльмен, Сальваторе.

– Либо джентльмен, либо дурак, – буркнул Сальваторе.

Поначалу ни одна из девушек не знала о существовании соперницы, но сплетни между деревнями разлетаются быстро. Люди заметили прогулки Розалины с Сальваторе и начали рассуждать, что у этой парочки, возможно, назревает роман. Вести дошли до Бьянки, которая незамедлительно заявилась на рынок Пьеве-Санта-Клары оценить соперницу.

Как и опасался Сальваторе, встреча дружелюбием не отличалась. Бьянка прибыла в платье с особенно глубоким вырезом и прожигала соперницу презрительными взглядами. Розалина в долгу не оставалась.

Враждебность буквально висела в воздухе.

Бьянка, облокотившись на фруктовый лоток, выставила содержимое низкого выреза.

– Дыньки просто красавицы, правда, Сальваторе? – спросила она, выразительно скользя пальцем по выложенным на прилавок канталупам.

– Да, удались в этом году, – нервно сглотнув, отозвался Сальваторе.

– Мне кажется, они очень сладкие. Хотя, разумеется, пока не попробуешь, не скажешь. – Бьянка пожирала Сальваторе глазами. – Такие спеееелые, – промурлыкала она.

– Некоторые дыни внутри бывают с гнильцой, – заметила Розалина. – Если перезреют. Внутри одна слизь.

Эта встреча на рынке обострила соперничество. Чтобы увеличить свои шансы, Розалина начала прогуливаться с Сальваторе еще и по воскресеньям – провожала его после церковной службы. Ее воскресные наряды были даже чище будничных. А поскольку в эти дни Сальваторе не катил тачку, она брала его под руку.

И вот как-то в воскресенье они вернулись из церкви позднее обычного. Сальваторе выглядел странно переполошенным, а Розалина – странно растрепанной. Юбка измята и испачкана, волосы разлохматились. Дзиа Мина изогнула бровь, но Сальваторе торопливо объяснил, что имело место небольшое происшествие: Розалина упала, до крови ободрала локоть и колено. Сальваторе попросил дзию Мину промыть девушке раны и обработать йодом.

Выяснилось, что когда они возвращались в «Парадизо», Розалина устроила Сальваторе сюрприз – внезапно остановилась и дернула его к себе, явно приглашая к поцелую. Сальваторе же, ничего такого не ожидавший, потерял равновесие, налетел на девушку, и та упала. Сальваторе был сам не свой от стыда, а вот Розалина ничуть не смутилась.

Бьянка с ответом не задержалась. Папа сказал, что если вырез ее платья станет еще хоть чуточку больше, то Сальваторе сможет любоваться ее пупком.

Но поскольку никаких результатов эти маневры не принесли, девушки перешли к кулинарным атакам. С рынка Сальваторе теперь всегда возвращался, нагруженный кексами, круглыми хлебцами, что называются кришентини, а также банками с маринадами и песто.

– Если так пойдет и дальше, тогда тебе, Сальваторе, можно не думать о хлебе насущном, – шутил папа.

– Подарки – дорогое удовольствие, дон Луиджи, – сетовал Сальваторе. – Нельзя же принимать их, не даря ничего взамен.

Сальваторе дарил девушкам фрукты и овощи с лотка дзии Мины, но принадлежали эти фрукты не ему, и он был вынужден покупать их у моей тети.

Вскоре девушки поняли, что и съестные дары не сработали.

Тогда Розалина связала для Сальваторе красную шапку и шарф в тон, чтобы он не мерз за лотком в холодные дни. Девушка уверяла, что красный цвет подчеркивает его прекрасные темные глаза.

Не желая уступать, Бьянка преподнесла ему одеколон собственного изготовления – из розовой воды и масла герани – и настояла, что сама нанесет его Сальваторе на шею. Папа смеялся и говорил, что Сальваторе теперь пахнет, как носовой платок шлюхи, но тот поливался одеколоном все лето, уверяя, что подарок Бьянки прекрасно отпугивает комаров.

Странные отношения длились уже почти год, когда в один прекрасный день обеих девушек угораздило нагрянуть в «Парадизо» в одно и то же время. Они подошли к нашей ферме с разных сторон и встретились возле калитки. Свирепо глядя друг на друга, они попросили позвать Сальваторе.

– Он где-то здесь, – сказала дзиа Мина. – Я видела его в саду буквально десять минут назад, значит, далеко он уйти не мог.

Дзиа Мина снова и снова звала Сальваторе, но ответа не было.

Ни одна из девушек уходить не собиралась, поэтому дзиа Мина обратилась ко мне:

– Грациэлла, иди посмотри, куда там Сальваторе запропастился.

Я искала в доме, в саду, в амбаре, в дворовых постройках – везде, где мог и не мог находиться Сальваторе. Я громко звала его, но Сальваторе не появлялся. Он словно в воздухе растворился.

По прошествии целого часа, когда дзии Мине наконец удалось спровадить девушек восвояси, я наконец обнаружила Сальваторе – тот выглядывал сверху, со старого сеновала.

Он не просто забрался туда, но и лестницу втащил за собой.

– Что ты там делаешь? – крикнула я. – Мы тебя обыскались.

– Знаю, – буркнул Сальваторе. – Прятался я.

– Прятался?

– Ну как я мог спуститься, когда там эти две стояли. Поверь, дело бы кровавой бойней кончилось. – Сальваторе содрогнулся. – Они точно ушли?

– Да. Дзиа Мина их выпроводила.

Сальваторе вздохнул, спустил лестницу и слез.

– Пронесло, – сказал он.

– Сальваторе, а почему тебе не нравятся эти девушки? Ты же им очень нравишься.

– Знаю, – проговорил Сальваторе, выбирая соломинки из волос. – Дело не в том, что они мне не нравятся. Розалина и Бьянка мне нравятся. Они премилые девушки, причем каждая по-своему, но ничего, кроме симпатии, я к ним не чувствую. Дело в том, что если тебе довелось любить всей душой, всем сердцем и на твое чувство отвечали взаимностью, тогда любой другой вариант тебе не подходит.

Мы вместе медленно двинулись к двери амбара. Прежде чем войти, Сальваторе добавил:

– Может, в будущем я, одинокий бездетный старик, вспомню это время и пойму, что был дураком. Но познать истинную любовь это как питаться мильяччо и струффоли, а потом тебе предлагают простой бисквит. – Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, Сальваторе пояснил: – Лимонный кекс с рикоттой и медовые шарики. В простом бисквите нет ничего плохого, criatura. Он вкусный. Но мильяччо и струффоли этот бисквит не ровня.

Этот случай с девушками поверг Сальваторе в задумчивость. Вечером того же дня он спросил меня:

– Ты слышала про пиццу, criatura?

Я ответила, что нет.

– В Неаполе ее очень любят. Это просто лепешка с моцареллой, томатами и всем, что окажется под рукой. В Неаполе есть заведения, которые продают только пиццу, кусками, если клиент пожелает. Люди едят ее на улице. Вот я и подумал, что если такое возможно в Неаполе, то почему здесь нельзя?

– В Пьеве-Санта-Кларе?

– Я думал о Кремоне. Все эти занятые люди, наверное, будут очень благодарны за быструю горячую еду. Магия пиццы в том, что даже если ты не голоден, стоит почувствовать ее дух – начинаешь хотеть ее как безумный. Только готовить ее нужно в настоящей дровяной печи. На плите того же результата не добьешься.

Тут Сальваторе перешел на неополитанский – он разговаривал не со мной, а с собой. Он словно начисто позабыл о Бьянке и Розалине. Позже я увидела Сальваторе с папой в постирочной.

– Дон Луиджи, на двоих у нас три здоровые руки и одна здоровая спина. Пару кирпичей мы уложить сможем, – убеждал папу Сальваторе.

– Все не так просто, – покачал головой папа. – Для твоей печи, Сальваторе, нужно сделать фундамент. И настоящую вытяжку. Но построить купольную конструкцию непросто, придется сделать профиль – каркас из дерева.

Сальваторе потер подбородок.

– А нельзя ли попросить о помощи дона Поззетти?

Вскоре после этого к ним присоединился Поззетти. Все трое с головой ушли в беседу.

– Что вы тут замышляете? – спросила мама, появляясь в двери, которая вела на нашу кухню.

– Сальваторе хочет сложить печь, чтобы готовить пиццу, – объяснил папа.

– Без дровяной печи настоящей пиццы не получится, – добавил Сальваторе.

За следующие несколько дней Поззетти изготовил купольный профиль из обрезков досок и старой двери. Задачей папы и Сальваторе было раздобыть необходимое для кладки печи.

Кирпичи они собирали повсюду, в том числе подбирали старые. Со времен несчастного случая с папой у нас в амбаре лежало несколько дюжин кирпичей. У Поззетти тоже нашлось немного. Сальваторе, обладавший сверхъестественной способностью добывать то, что ему требуется, пустил в ход все свое обаяние и уговорил пару жителей деревни отдать ему кирпичи, которые те хранили впрок, а в обмен он обещал кормить их пиццей – после того как печь будет готова.

И вот кирпичи собраны и сложены в штабели. Папа считал их, пересчитывал, вычислял.

– Должно хватить, но буквально впритык, – сказал он. – Отверстия в них надо делать осторожно, чтобы не поломать.

Мне ужасно хотелось помогать ему.

– Можешь заниматься выгрузкой, – предложил папа.

– Что это значит?

– Печнику всегда нужен помощник. Тот, кто следит, чтобы все необходимое было под рукой. Выгружать – значит складывать кирпичи там, где я смогу до них дотянуться.

Мы договорились, что я буду не только выгружать, но и подавать кирпичи папе. Сгорая от радостного волнения, я стояла с кирпичом в руках, готовая к его указаниям.

– Я кирпичи восемь лет не клал. – Папа кусал губы и неуверенно крутил мастерок в руке.

– Не волнуйтесь, дон Луиджи, это как на велосипеде кататься, – добродушно сказал Сальваторе.

– Я и на велосипеде больше восьми лет не катался.

Печь постепенно обретала форму. Каждый кирпич папа укладывал точно и аккуратно, выравнивал рукояткой мастерка, одним умелым движением убирал излишек цементного раствора. Выложив ряд, он неизменно делал шаг назад и оценивал результат. Я словно наблюдала за работой художника.

– Было время, когда я такие печи за пару дней выкладывал, – посетовал папа, растирая спину.

На шестой день работа была почти закончена, но, вопреки папиным тщательным расчетам, одного кирпича не хватило.

– Могу пойти еще у людей поспрашивать, – сказал Сальваторе.

– Не волнуйся об этом. Хочу закончить эту работу сегодня, – отозвался папа. – Я знаю, где достать один кирпич.

Прихрамывая, папа заковылял прочь и через несколько минут вернулся с кирпичом. Мы не спросили, откуда он его взял, но очень скоро выяснилось, что кирпич с нашего крыльца. Зная, что мама не обрадуется, папа поставил на образовавшуюся брешь цветочный горшок. Вот только переставленный цветочный горшок моя внимательная мама заметила тотчас.

Она ворвалась в постирочную, когда Сальваторе, папа и я стояли, восхищенно любуясь нашим готовым шедевром.

– Надеюсь, ты вернешь кирпич на место в самое ближайшее время, – объявила мама.

– Похоже, дорогая, выбора у меня не останется, – рассмеялся папа. – Что скажешь о нашей печи?

Мама признала, что печь хороша и что папа поработал на славу.

– Может, я не такой быстрый, как раньше, но пару кирпичей положить могу, – сказала папа, отвернулся, шмыгнул носом и вытер глаза шляпой.

Я надеялась, что мы будем есть пиццу в тот же вечер, но мне объяснили, что придется набраться терпения. Как минимум дней через десять раствор затвердеет достаточно, чтобы развести огонь, и даже тогда действовать нужно осторожно. Для начала мы будет разводить слабый огонь, дабы убедиться, что цемент застыл.

Мы назначили дату торжественного открытия нашей «пиццерии» – через две пятницы, в рыночный день в Кремоне. Рано утром Сальваторе пойдет на рынок и купит свежую моцареллу.

Папа осматривал печь ежедневно. Он осторожно тер пальцем швы, проверяя, насколько они высохли. Папа нервничал, боялся снимать опорный каркас, но через неделю после окончания работ заявил, что цементный раствор достаточно схватился.

– Это будет моментом истины, – сказал папа. – Давайте посмотрим, устоит ли печь.

Взявшись с разных сторон, папа и Сальваторе убрали каркас и, увидев, что новая печь не рухнула, оба издали торжествующий вопль.

Когда печь растопили в первый раз, она изрыгнула клубы едкого пыльного дыма, который через щели в дверном проеме проник на кухню. Мама закричала, потому что работала над свадебным постельным бельем. Но довольно скоро печь прогрелась, дым стал уходить в трубу.

Постирочная никогда прежде не отапливалась, и через несколько часов после того, как растопили печь, со стен потек липкий зеленоватый конденсат, от которого на полу образовались лужи. Запах пара, пота, мыла, крахмала, за целый век впитавшийся в штукатурку, наполнил воздух. На то, чтобы избавиться от остатков влаги, ушло еще четыре дня.

В день, на который назначили торжественное открытие печи для пиццы, Сальваторе с утра пораньше отправился за моцареллой. Вернулся он в радостном возбуждении.

Я наблюдала, как он месит тесто здоровой рукой, затем отбивает скрюченной кистью и растягивает. Занимался он этим, пока тесто не стало тонким, как бумага.

– Тесто должно быть таким тонким, чтобы сквозь него просвечивала улыбка красавицы, – объяснил Сальваторе, повернувшись к моей тете. – Улыбнитесь мне, донна Мина. Позвольте проверить, достаточно ли тонкое мое тесто!

Дзиа Мина велела ему вести себя благопристойно. Сальваторе рассмеялся и подмигнул мне.

– Ах, донна Мина, на мой вкус, вы слишком уж худышка. Но, может, съедите пару моих пицц, слегка потолстеете, и тогда я соглашусь на вас жениться.

Тетя лишь глаза закатила.

В тот вечер мы накрыли стол под виноградными лозами дзии Мины и пригласили семью Поззетти поужинать с нами. Мы с Ритой съели столько пиццы, что нас чуть не стошнило.

– За пиццей будущее, – повторял Сальваторе. – Я знаю, что за пиццей будущее.

Вне школы я теперь видела Риту не слишком часто: она помогала матери, которая через год после возвращения Поззетти с фронта родила близнецов, а теперь снова была беременная. Оглядываясь назад, я думаю, что моя тетя в тот день пожалела Риту, потому и предложила мне почаще звать ее к нам поиграть. Дзиа Мина сказала, что Рита может привозить с собой коляску с близнецами, ставить ее в тени, а малышей мы будем качать по очереди.

Тем летом старые персиковые деревья моей тети стонали под тяжестью фруктов. Мы не успевали их собирать, и перезревшие персики падали под дерево. Паданцы привлекали рои огромных, злобных ос. Страшный гул, свидетельствовавший об их приближении, пугал нас до смерти, но мы с Ритой вскоре поняли, как избегать нападения ос. Следовало замереть, тогда осы быстро теряют интерес и улетают.

В первый день мы накрыли коляску муслиновой тканью, чтобы защитить младенцев от насекомых, а сами занялись игрой в кукольную школу. Рита принесла с собой куколок-прищепок, которых для нее выстругал папа. Моя старенькая тряпичная кукла учила Ритиных прищепок нараспев повторять таблицу умножения. Прищепки никак не могли запомнить умножение на семь, но моя кукла оказалась доброй и терпеливой учительницей.

Вдруг Рита вскрикнула, вскочила и принялась носиться вокруг персикового дерева, размахивая руками.

– Меня ужалили! – визжала она. – Меня ужалили! Оса! Меня оса ужалила!

– Дзиа Мина! Дзиа Мина! – закричала я. – Идите скорее сюда! Риту оса ужалила!

Моя тетя, прекрасно разбиравшаяся в старых народных средствах, знала, что если ужалила оса, то лучшее средство – отсосать яд и поскорее приложить к месту укуса что-нибудь холодное и металлическое, дабы остановить воспаление. Мой крик о помощи тетя услышала на кухне, поэтому схватила первый металлический предмет, который попался под руку. Это оказался огромный тесак мясника с широким лезвием.

Рита не знала, что к месту осиного укуса прикладывают холодный металл. Она увидела, как тетя выскочила из дома с огромным ножом, и решила, что дзиа Мина собирается вырезать жало у нее из руки или, пуще того, отсечь всю руку.

Рита бросилась наутек с такой прытью, что едва не сорвала калитку с петель, перебежала через дорогу, даже не посмотрев, не едет ли машина. Нашли мы ее всхлипывающей под верстаком в мастерской Поззетти.

Поскольку моя тетя не сумела поймать Риту вовремя, чтобы приложить металл, тоненькая Ритина ручка распухла вдвое. Риту увезли к аптекарю в Маццоло, который дал ей лекарство и посоветовал прикладывать к ране уксусные повязки. Руку Рите перевязали, и следующие несколько дней она с несчастным видом просидела у своего дома. К «Парадизо» она больше не приближалась из страха, что ее ужалят снова. Потом от нее долго пахло уксусом. С тех пор я стала видеть ее еще реже.

После того случая я стала опасаться персиковых деревьев. Сальваторе сказал, что просто фрукты нужно вовремя собирать. Он заполнил паданцами пять ящиков, но персиков на ветках словно и не стало меньше. Тетя законсервировала сколько смогла, но парафина для запечатывания банок было мало, а сахара и того меньше, так что персиковые горы росли. А персики не из тех фруктов, что долго хранятся.

Сальваторе уже заручился симпатией многих жителей деревни. Он проявил себя отличным организатором и, казалось, всегда знал, к кому обращаться за помощью. Очаровав маэстру Асинелли, Сальваторе уговорил ее отдать ему старую грифельную доску, которая, сколько я помнила, без дела валялась в углу школьного двора.

Сальваторе принес ее в «Парадизо» и показал тете.

– Что скажете, донна Мина? – спросил он. – Поставим доску у дороги для рекламы ваших фруктов. Так у нас будут не только покупатели с рынка, но и те, кто проезжает мимо по дороге.

Дзиа Мина согласилась, что идея прекрасная. Поскольку хорошо писать левой рукой Сальваторе не мог, он поручил мне создать рекламное объявление, написав текст покрасивее. Маэстра Асинелли даже мелки ему дала, белый и желтый.

Моим почерком все восторгались, но Сальваторе предложил добавить картинки, чтобы реклама получилась более броской.

К сожалению, мои художественные таланты не соответствовали моим талантам в чистописании. Персики у меня вышли кривоватыми кружками. Помощь предложил папа, который рисовать умел. Вокруг написанных мной слов он нарисовал красивую рамку из персиков. Они у него получились восхитительно круглыми и умело раскрашенными в желтый и белый цвета.

Мы все стояли и восхищались рекламой. Папа и Сальваторе, похоже, видели в рисунке какую-то шутку, поскольку ухмылялись и подмигивали друг другу.

– Ну, Сальваторе, что скажешь об этих персиках? – осведомился папа.

– Они идеальны. Налитые, мясистые, как Бог предназначил.

– Да, спасибо Господу за крупные спелые персики.

Когда дзиа Мина вышла посмотреть на результаты наших трудов, она отругала их обоих. Тетя сказала, что с моей надписью все нормально, а вот персики нужно срочно стереть, потому что они похожи на женские задницы. Моему папе должно быть стыдно, добавила дзиа Мина.

Сальваторе пробормотал извинения и вернулся в огород. Папа лишь плечами пожал. Я сделала так, как велела дзиа Мина. Но через пару часов на грифельной доске снова появилась картинка – на этот раз персики от женских ягодиц были и вовсе неотличимы.

Персики дзии Мины разлетелись за пару дней.

Глава 12

В конце ноября 1947 года я услышала, что Амилькаре Маркезини заболел пневмонией и умер. Мое сердце исполнилось сочувствием к Джанфранческо. Я не представляла, что чувствовала бы, потеряв папу.

Похоронная процессия Маркезини прошла мимо нашего дома. Я уже повидала немало гробов, которые выносили из мастерской Поззетти на плечах или везли на дрогах, но на похоронах богатых людей прежде не бывала. Два черных коня с перьями на головах везли черно-золотые дроги, за которыми молча брели синьора Маркезини в многослойной черной вуали и Джанфранческо, бледный и торжественный. За ними шли две дюжины работников фермы и Фиорелла, дальше растянулась длинная процессия селян и зевак.

Папа присоединился бы к процессии, если бы ему было по силам пройти такое расстояние, а кроме того, он работал на кладбище, так что покойного синьора Амилькаре Маркезини он встретил там. Мама сказала, что не станет участвовать в похоронах. А дзиа Мина заперлась в доме и повесила на дверь четки, бормоча что-то о проклятье.

Я стояла у ворот, наблюдала, как процессия движется мимо, но Джанфранческо меня не заметил. Он смотрел прямо перед собой.

Вернувшись с работы, папа сказал, что синьора Маркезини была безутешна и потеряла сознание, так она рыдала. Даже мама была вынуждена признать, что сочувствует ей.

С Амилькаре Маркезини я встречалась всего раз, за те несколько минут он сказал мне лишь пару слов, но он мне тогда понравился, и я часто его вспоминала. А потому я решила засвидетельствовать ему свое почтение.

Кладбище Пьеве-Санта-Клары построили на чумном могильнике, поэтому закапывать тела под землю запрещалось. Но это правило распространялось не только на нашу деревню – строгие законы действовали по всей Италии. В стране давно поняли, что разлагающиеся трупы загрязняют землю и отравляют воду.

Вместо этого гробы помещались в выдолбленные в стене отсеки, затем закрывались плитами с именами усопших. У некоторых отсеков имелись полочки для ваз. На могилах поновее стояли фотографии. Получился такой городок для покойников – из многоэтажных домов, по шесть ярусов высотой.

Амилькаре Маркезини похоронили не в простом отсеке. В самом центре кладбища, среди собственного огороженного садика, стоял мавзолей Маркезини – монументальное сооружение, построенное в стиле греческого храма с коринфскими колоннами и изящным резным тимпаном. Мавзолей выглядел величественно и внутри, и снаружи. На полу вырезали слова In Paradisum Deducant te Angeli – «Да отведут тебя ангелы в рай» – и семейный герб.

– Мне здесь нравится, – сказала я папе. – Это как маленький дом. Пусть меня похоронят здесь, а не в стене.

– Рано тебе думать о таком, малышка, – отозвался папа.

На задней стене были написаны имена нескольких поколений Маркезини. Слева находился старый склеп, справа – могилы посвежее, принадлежавшие Амилькаре Маркезини и его отцу, Карло.

– Амилькаре Маркезини не любил своего отца, – проговорила я. – У его отца была печальная слава.

Папа нахмурился:

– Где это ты наслушалась?

– Джанфранческо сказал, когда мы с мамой ездили в «Кашину Маркезини».

– Ну, будем надеяться, что они преодолели свои разногласия и мирно покоятся здесь вместе, – сказал папа. – Родных не выбирают. Нужно просто стараться ладить с ними как можно лучше.

– Папа, почему дзиа Мина не любит Маркезини?

– Это дело дзии Мины, – ответил папа и вывел меня из мавзолея.

Мы сели на ступеньках, подставив лица солнцу.

– Тебе грустно здесь работать? – спросила я.

– Иногда да, – ответил папа и на секунду задумался. – Мне грустно, когда люди приходят на кладбище и грустят из-за того, что потеряли любимых. Но когда я вижу, как они постепенно смиряются со своей потерей, становится не так грустно. Смерть – часть нашей жизни, малышка, рано или поздно она настигает каждого. Нужно просто молиться, чтобы она не пришла слишком рано, пока у нас еще есть дела в этом мире.

– Как у Амилькаре Маркезини?

– Да. Совсем как у Амилькаре Маркезини.

– И как у Эрнесто.

Папа вздохнул.

– Да, – тихо ответил он. – Еще больше как у Эрнесто.

Я часто бывала на могиле Эрнесто с тетей, которая приходила на кладбище почти всякий раз, когда наведывалась в деревню, и каждое воскресенье после церкви. Эпитафия гласила: «Эрнесто Понти, погиб 22 октября 1944 года в возрасте 12 лет. Любимый сын. Покойся с ангелами».

– Эрнесто сейчас было бы шестнадцать лет. Почти взрослый мужчина, – проговорил папа.

– Думаешь, он так и остался бы непослушным?

– Уверен, от него всего можно было бы ожидать, – улыбнулся папа. – Хочешь познакомиться с моими маленькими друзьями?

– С какими друзьями? – Я огляделась.

– Смотри сюда. – И папа издал странный звук, что-то среднее между поцелуем и свистом, потом вынул из кармана хлебную корку и растер в пальцах.

Через секунду у наших ног собралось не меньше дюжины воробьев.

– Медленно вытяни руку и не шуми, – прошептал папа и ссыпал крошки мне в ладонь. – Теперь не шевелись и жди.

Один за другим воробьи запрыгивали мне на руку и клевали острыми клювиками. Ладони было щекотно. Как только хлеб кончился, воробьи улетели.

– Я делюсь с ними обедом каждый день, – сказал папа. – Раз с моими друзьями ты познакомилась, пойдем навестим моих родных.

Я помогла папе встать. Мы взялись за руки и медленно прошлись вдоль одной стены, читая имена и эпитафии. Солнце отражалось от высоких стен могил и высвечивало яркие пятна на гравиевой дорожке перед нами. Через какое-то время папа показал на могилу в третьем ярусе:

– Моя мать, твоя бабушка. Рядом с ней твой дед. Чуть ниже моя тетя. Мой дядя напротив них, рядом с моим двоюродным братом и его женой. А возле них отец Эрнесто, мой дорогой брат Августо.

Папа потер спину, хлебнул лекарство и проговорил:

– Я мог бы рассказать тебе что-то почти о каждом здесь похороненном. Вот что самое замечательное для родившихся в нашей деревеньке – все знают всех, и историй хоть отбавляй. Иногда я думаю записать их, но не представляю, с чего начать.

– Начни с себя, – предложила я.

– Я еще не умер. Но ты права, можно начать с себя. Когда повзрослеешь, я расскажу тебе все истории, чтобы ты их записала.

Я обвела взглядом могильную стену.

– Книга получится толстая.

Папа улыбнулся:

– Ну, малышка, зато если я отправлюсь на небеса, то недостатка в компании у меня не будет.

В дальнем конце кладбища находился маленький розарий с небольшим камнем, мраморными табличками и несколькими невысокими крестами, воткнутыми в землю.

– Это Сад Ангелочков, – объяснил папа. – Эта часть кладбища для малышей, которые ушли от нас слишком рано. Здесь хоронят только младенцев. – Папа показал на ряд серых табличек: – Вот, прочитай, если сможешь.

Я прочитала вслух:

– Одетта Понти, 1927; Орест Понти, 1928; Саверио Понти, 1932; Марта Понти, 1933.

– Это все твои кузены. Братья и сестры Эрнесто.

– Все братья и сестры Эрнесто умерли?

– Да.

– Но почему они умерли?

– Жизнь тогда была тяжелой, малышка. Куда тяжелее, чем сейчас. Многие слабые младенцы умирали.

Я стояла и смотрела на могилы своих маленьких кузенов, пока папа не сжал мне руку и не повел через розарий. Через несколько рядов от могил моих кузенов была могила более старая, помеченная ржавым металлическим крестом.

– А здесь лежит моя сестра, – сказал папа.

– Пап, я и не знала, что у тебя есть сестра. От чего она умерла?

– Она родилась мертвой, – тихо ответил папа. – А когда отправилась на небеса, то забрала с собой нашу маму.

– Как грустно.

– В ту пору это было вполне обычно. Мне самому повезло остаться в живых. Я родился слишком рано, у мамы молока не было, и меня выкормила мать Поззетти. Поэтому мы с Поззетти выросли как братья. В какой-то мере мы и есть братья, молочные братья.

Я обняла папу, прижалась к нему. Папа погладил меня по волосам, прижал ладонь к моей щеке.

– Хорошо, что ты выжил, – проговорила я.

– Да, я выжил. Но едва-едва. Могила моей сестры изначально была приготовлена для меня.

Прихожан в церкви стало заметно меньше. Порой будними вечерами дон Амброджио оказывался совершенно один. В такие дни он отправлял ризничего домой и отменял мессу. Даже на воскресной службе число прихожан таяло.

– Дон Амброджио из-за этого сам не свой, – как-то сказал папа. – Пожертвований мало. Крыша колокольни протекает, парадное крыльцо проваливается. Да и после обстрелов церковь толком не подлатали. Я предложил бы отремонтировать, но боюсь не справиться. Дон Амброджио не представляет, откуда взять деньги на ремонт. Он запросил у епархии, но все приходы в одинаковом положении. Епископ сказал, что денег поступает недостаточно.

– Дон Амброджио, конечно, жалуется, что прихожан все меньше, но я не вижу, чтобы он их как-то подбадривал, – сказал Сальваторе, поглаживая свою скрюченную руку. – От его проповедей меня через минуту в сон клонит. Под конец службы дона Амброджио никто не слушает, да и не то чтобы ему жадно внимали с самого начала.

– Тут ты прав, – кивнул папа.

– Закон же не обязывает ходить в церковь, – продолжил Сальваторе. – Люди должны захотеть пойти туда сами. Ко мне в ресторан люди приходили не только из-за хорошей еды, но и из-за хорошей компании. И в церкви люди хотят ощутить себя частью сообщества, ну и чтобы им настроение подняли. А получают лишь скучный бубнеж и жалобы, что денег на ремонт нет. Дон Амброджио должен понять, что чем интереснее будет людям на его службах, тем больше денег они захотят потратить.

– Не представляю, что сказал бы дон Амброджио, услышав, как его церковь сравнивают с рестораном, – усмехнулся папа.

Сальваторе пожал плечами:

– Пища духовная и пища телесная не так уж и отличаются.

– И что ты предлагаешь?

– Устроить что-нибудь, объединить прихожан. Например, какой-нибудь праздник.

– В Санта-Кларе проводят ежегодный крестный ход, – напомнил папа.

– Ах да. Я и забыл про крестный ход. Большинство жителей деревни в прошлом году про него тоже забыли! Участвовало, наверное, человек тридцать, сплошь старики. Молодым неинтересно дважды обойти пьяццу за статуей святого.

– Уж наверняка нет.

– В Неаполе во время летних праздников на улицах не протолкнуться. Пьеве-Санта-Кларе не помешает развлечение. Нужен праздник, ярмарка, хорошее угощение, а вечером танцы. И салют. Что-то такое, что понравится всем, и молодым и старым. Весельем нужно объединить людей. А не просто ходить с кружкой для подаяния на ремонт церкви.

И уже через полчаса деятельный Сальваторе отправился разыскивать дона Амброджио.

В следующее воскресенье дон Амброджио объявил, что в конце мая состоится праздник. В тот день пройдет ярмарка и футбольный турнир, участвовать в котором смогут команды не только из Пьеве-Санта-Клары, но и из соседних приходов. А вечером состоится пиршество на свежем воздухе, оркестр будет играть музыку. То, что идею подал Сальваторе, он не упомянул.

Все последующие недели в деревне только о празднике и говорили. На окнах и дверях появились плакаты с приглашениями для всех желающих.

Дон Амброджио носился из дома в дом, заручаясь поддержкой. Казалось, он всюду. Даже те, кто обычно старался его избегать, невольно с ним сталкивались.

Однажды вечером дон Амброджио прибыл в «Парадизо» с большим блокнотом под мышкой и поприветствовал дзию Мину чуть теплее обычного.

– Добрый вечер, синьора Мина. Он ведь добрый, не так ли? Позвольте сказать, что в этом году ваш огород выглядит прекрасно.

Тетя кивнула:

– Неплохо, хотя погода выдалась не самая лучшая. Побольше дождя не помешало бы.

Дон Амброджио уселся за тетин стол под виноградными лозами и раскрыл блокнот.

– Мессу вы посещаете регулярно и пунктуально, поэтому вам наверняка известно, что я организую чудесный праздник, дабы объединить и вновь собрать некоторых членов нашего драгоценного прихода.

– Конечно, мне известно, – сказала тетя. – Это же идея Сальваторе.

– В самом деле, – подтвердил дон Амброджио, лизнул указательный палец и полистал блокнот. – Тогда вы не удивитесь, что как покорнейший слуга церкви я попрошу вас помочь нам с этим днем. Для начала позвольте поинтересоваться, желаете ли вы зарезервировать место для своего стола.

– Для лотка?

– Первая часть праздника состоится в саду у церкви, а если из-за высокого спроса понадобится больше места, мы выделим место на пьяцце.

– Какой стол вы имеете в виду?

– Выбор целиком и полностью за вами, синьора Мина. Может, для игры с вылавливанием призов? Или для лотереи? И то и другое может быть очень популярно.

Дзиа Мина нахмурилась.

– Таким пусть другие занимаются, – буркнула она.

– Очень хорошо, – закивал дон Амброджио, переворачивая страницу блокнота. – Если не стол для игр, то, может, вы захотите устроить продажу ваших замечательных даров?

– Я уже торгую на рынках Пьеве-Санта-Клары и Маццоло.

– Тут иное дело, синьора Мина. Этот праздник ради процветания прихода. Как вам известно, мы намерены собрать средства для самых насущных работ в церкви. К сожалению, сейчас все требуют оплаты. Печальная сторона материальной эпохи, в которую мы живем.

Дон Амброджио скорбно вздохнул и устремил унылый взгляд куда-то вдаль, но быстро перевел его на тетю.

– С каждого, кто организует свой стол или лоток, мы просим по тысяче лир и пятьдесят процентов выручки.

Моя тетя вскинула брови и закашлялась.

– Тысяча лир и пятьдесят процентов выручки! – воскликнула она. – Даже не знаю, что тут сказать.

– А не говорите ничего, – зачастил дон Амброджио. – Я прекрасно понимаю, что вам нужно время подумать. Я запишу вас как потенциально согласную.

Дон Амброджио принялся строчить в блокноте, а дзиа Мина с мрачным видом скрестила руки на груди.

– Тем не менее, синьора Мина, рекомендую вам не размышлять слишком долго, ведь количество мест ограничено.

– Сколько столов уже вам заказали?

Дон Амброджио перелистал страницы блокнота назад и провел пальцем вниз, словно бы по длинному списку.

– Три места – наверняка. Еще двадцать три – возможно. Но ситуация может измениться очень, очень быстро, поэтому советую вам подумать этим вечером и дать ответ завтра. Очень не хотелось бы, чтобы вы потом локти себе кусали.

Откуда-то из складок сутаны дон Амброджио извлек носовой платок и повозил им по лбу.

– Второй вопрос тоже настоятельно требует вашего внимания – я говорю о пиршестве, которое состоится после праздника и футбольного турнира. Это будет целое событие, синьора Мина! Мы рассчитываем, что народу придет много и люди захотят не только набить животы, но и усладить слух музыкальными экзерсисами оркестра, который приглашали даже в Мантую и Пьяченцу.

Дзиа Мина сказала, что звучит прекрасно, только слушать бренчание у нее особого желания нет.

– Прекрасно понимаю вас, синьора Мина. Предполагаю, что вам больше по вкусу пасторальный фольклор нашей юности. Но, к сожалению, молодежь не слишком жалует наши чудесные старые canti popolari[17]. А именно молодежь нам особенно хотелось бы вернуть в лоно церкви. – Дон Амброджио принялся насвистывать нечто, вероятно задуманное как canto popolare, но звучание больше напоминало жужжание застрявшей в бутылке осы. – Прошу прошения, синьора Мина. Я отвлекся! Позвольте мне перейти к теме пиршества. – Дон Амброджио глубоко вздохнул, облизал губы и положил ладони на стол, будто уже представлял, что перед ним накрыт праздничный ужин. – Среди лакомств, которые мы намерены предложить, поросенок, запеченный на вертеле, внушительное разнообразие копченого мяса, полента, хлеб и суп. С каждого участника ужина мы планируем брать по двести лир, и деньги следует внести авансом. Вино в эту стоимость, разумеется, не войдет. Праздничным вечером его можно будет купить отдельно. – Дон Амброджио смотрел на мою тетю, словно чего-то ожидая.

– Вы просите меня заплатить сейчас? – спросила она.

– Именно, синьора Мина. Нам дают обещания и жертвуют продукты, но значительную их часть придется купить. К сожалению, я не в том же положении, что Господь наш и Спаситель Иисус Христос, который творил чудеса с хлебами и рыбами. Превращать воду в вино мне также не по силам. – Дон Амброджио хихикнул, хотя было ясно, что эта шутка рассказывалась много раз – скорее всего, в каждом доме из тех, которые он успел обойти.

Подумав несколько секунд, моя тетя пообещала ящик молодой капусты для супа.

– Капуста? – задумчиво повторил дон Амброджио. – Мне уже обещали капусту в нескольких местах.

– Это потому что сейчас сезон, – кивнула тетя.

– В самом деле, – согласился дон Амброджио. – В таком случае мы все будем наслаждаться сытным капустным супом. И пожалуйста, не сочтите меня неблагодарным, я безмерно ценю вашу щедрость. Капустный суп многие обожают. Разумеется, несколько ломтиков pancetta сделают его еще вкуснее.

– Вы ожидаете, что я дам вам панчетту бесплатно?

– Благодарю вас, синьора Мина. Это было бы чудесно. Вы невероятно щедры.

Моя тетя обещала подумать над тем, чем сможет помочь, а после ухода дона Амброджио буркнула, что ящик капусты – это одно, а панчетта на огороде не растет. Еще тетя удивилась, что ее не попросили сыграть за одну из футбольных команд или присоединиться к оркестру.

В школу принесли ворохи старых газет, на целый день у нас отменили уроки, чтобы мы вырезали из бумаги флажки. Маэстра Асинелли превратила класс в настоящую мастерскую. Меня поставили главной по вырезанию, Риту – моей первой помощницей.

Мы работали в обеденную перемену, а потом еще два часа после окончания занятий. Длинные гирлянды флажков, которые мы соорудили, развесили в деревне между домами, украсили ими все лавки. Даже церковные двери обвили гирляндой. И хотя флажки были из газет, а значит, не цветные, выглядели они прекрасно, особенно когда трепетали на ветру.

Пьеве-Санта-Клару охватило возбуждение. Дороги и тротуары подметались, каждое крыльцо выскребли до блеска. Садик вокруг церкви почистили граблями, кусты подстригли. Мусор выбросили. Деревня блистала чистотой и порядком.

Много внимания уделялось подготовке футбольного поля. Впрочем, когда представители команд стали его осматривать, они выразили недовольство. Футбольное поле Пьеве-Санта-Клары находилось на слегка наклонном участке, что странно, поскольку деревня наша стояла на совершенно плоской равнине. Еще возникла проблема с футбольными воротами. Одни сгнили так, что не починить, а те, что нашлись взамен, оказались значительно меньше.

После долгих споров было решено, что для пущей справедливости большие ворота лучше поставить наверху склона, а маленькие – внизу.

Такое решение обрадовало не всех. Оно точно не обрадовало Пьерино Гамбетту, который считался звездным игроком соседней деревни Маццоло, настоящая местная знаменитость. Пьерино был знаменит тем, что его едва не взяли в дублирующий состав футбольной команды Кремоны – причем дважды.

Размер ворот и наклон поля стали не единственными причинами для разногласий. По замыслу в футбольном турнире должны были участвовать команды местных приходов, но когда объявилась команда местного отделения коммунистической партии, пошли разговоры, а можно ли ее допускать.

Дон Амброджио не желал, чтобы его обвинили в склонности к предрассудкам, кроме того, он увидел в этом отличный шанс вернуть некоторых отщепенцев в лоно церкви, а потому выступил в поддержку команды коммунистов. Тогда мэр Пьеве-Санта-Клары, представитель партии христианских демократов, заявил, что раз коммунистам дозволено выставить команду, то и другие политические партии тоже могут это сделать. Команду христианские демократы собрали быстро. Правда, форвард и правый защитник были сторонниками либеральной партии, голкипер – записным радикалом, но тут они сбились в коалицию.

За неделю до праздника дон Амброджио на воскресной службе объявил, что праздник будут вспоминать еще много лет. И он не ошибся.

По мере приближения знаменательного дня погода все сильнее портилась. На теплое майское солнышко, как правило, можно положиться, но вместо этого с северо-востока подступил холодный фронт и принес нескончаемые дожди. За день до праздника в течение двух часов выпала недельная норма, дождь превратил газетные флажки в серую клейкую кашу, которая липла к дорогам и забивала водостоки, отчего в некоторых домах даже затопило подполы.

Футбольное поле, и в лучшие времена страдавшее от плохого дренажа, напоминало настоящее болото. Пошли сомнения, а состоится ли вообще праздник, но дон Амброджио настаивал, что отменять его нельзя.

– Люди пошли на колоссальные жертвы, некоторые даже с работы отпросились! – твердил священник. – Дату мы изменить не можем. Праздник должен состояться, и он состоится!

Мы с Ритой отправились в деревню с утра пораньше. Наши матери выдали нам по двадцать лир, и нам не терпелось их потратить. Но возле церкви мы обнаружили лишь четыре сиротливых лотка. С одного продавали нугу в два раза дороже, чем в лавке. Второй лоток предлагал жареные орешки – точнее, предлагал бы, если бы уголь не отсырел, а потому не желал разжигаться. За двумя оставшимися лотками стояли дети, им лотки достались бесплатно, потому что других желающих попросту не нашлось. За одним лотком можно было за пятьдесят лир набрасывать кольца на бутылки, а за другим за те же деньги – сбивать кегли шарами. Но столпотворения из желающих потратить деньги у лотков не наблюдалось – призов никаких не предусматривалось. Мы с Ритой не смогли бы сыграть, даже если бы захотели.

И хотя праздник явно не задался, все ждали начала футбольного турнира, но ровно в ту минуту, когда судья собирался ввести мяч в игру, небеса снова разверзлись и хлынул ливень такой силы, что струи буквально хлестали по голове. Кто-то сказал, что от такого даже птицы на деревьях утонут.

Чтобы успели сыграть все команды, каждый матч должен был длиться сорок минут, а в шесть планировалось чествовать чемпиона. Но из-за того, что игроки постоянно падали, скользили в грязи, спорили, игра то и дело останавливалась, и первый матч растянулся больше чем на час. Со вторым матчем получилось еще хуже, потому что поле к тому времени превратилось в такое болото, что мяч буквально плавал. Он то и дело застревал в жидкой грязи, поэтому пасовать игроки не могли. Пьерино Гамбетта, лучший игрок Маццоло, заявил, что играть в таких условиях ниже его достоинства, и покинул поле. Зрители недовольно загомонили и принялись швыряться в него комьями грязи.

Когда начался третий матч, игроки уже через две минуты были так перепачканы, что даже сами не понимали, где свой игрок, а где чужой. В результате было забито четыре гола, все в свои ворота.

Промокшие зрители тряслись от холода, и большинство очень быстро разбрелось по домам. Команды решили прекратить турнир. Даже коммунисты, христианские демократы и либералы пришли к единодушному мнению.

И все же, несмотря на дождь, на незадавшийся футбольный турнир, все ждали финального пира, уверяя друг друга, что горячая вкусная еда с лихвой восполнит все неудачи дня.

– С погодой не поспоришь, – сказал папа. – Злиться на нее глупо.

Однако мэр отказался выставлять столы и стулья, заявив, что это коммунальная собственность и он не будет рисковать ее испортить. Разве что все наденут дождевики, шляпы и вооружатся зонтиками.

Собравшиеся зароптали.

– Как человеку есть, если в одной руке зонт, в другой – тарелка? – спросил один.

– Пусть дон Амброджио откроет церковь, поедим там, – предложил другой.

Многим эта идея понравилась, но не дону Амброджио, он категорически отказался превращать церковь в столовую.

– Почему?! Почему нам нельзя посидеть на скамьях?

– Потому что это храм божий, а не ресторан! Иисус против такого! – отрезал дон Амброджио.

– Против чего Иисус?! Что еще за выдумки?! Да вы сами за кафедрой вечно панини жуете!

Дон Амброджио запротестовал: ничего он не выдумывает и никакое панини за кафедрой не жевал.

– Об этом предельно четко сказано в Послании к Коринфянам![18] – бушевал дон Амброджио. – И в любом случае бардак вы там оставите абсолютно нечестивый. С вас вполне станется сполоснуть жирные пальцы в чаше со святой водой. Ужин в храме исключается.

Оркестр прибыл вовремя, но музыканты отказались играть, если им не заплатят вперед, и ушли.

Страсти накалялись. Люди замерзли и проголодались. И без того нелепая ситуация окончательно переросла в скандал, когда наконец пир начался, вот только сразу выяснилось, что на пир это совсем не похоже.

Поросенок на вертеле усох до крошечного размера. Папа сказал, что если бы не рыльце и хвост крючком, его можно было бы принять за кошку. Мясное ассорти представляло собой шесть тощих сосисок и шесть отбивных на косточке, где косточки составляли основную часть, а мясо было лишь для красоты. Огромный котел с полентой был ледяной, а поленты в нем на донышке. Суп – одни недоваренные капустные листья, уныло плавающие в водице, и хотя дзия Мина выделила для трапезы панчетту, никакого намека на мясо в супе было не разглядеть. Хлеб оказался не только черствым, но и явно обгрызенным мышами.

Что касается вина, то вот его было вдоволь, но стоило оно просто немыслимо.

Разозленные жители деревни потребовали деньги обратно. Чтобы умиротворить их, дон Амброджио объявил, что вино будут наливать даром.

Не могу точно сказать, в какой момент недовольство переросло в пьяную потасовку, но вскоре на пьяцце орали, ругались, богохульствовали и размахивали кулаками. Полетели камни. Воздух рассекали палки. Витрины в нескольких лавках разбили. Драка разгорелась не на шутку, слышались крики уже не только ярости, но и боли – разбитые головы мелькали тут и там.

Ситуация обострилась настолько, что кто-то вызвал карабинеров. Те прибыли, обнаружили, что им противостоит толпа, и забаррикадировались в цирюльне, где сидели до тех пор, пока драчуны не устали дубасить друг дружку и не разбрелись по домам.

В следующее воскресенье дон Амброджио паству свою приветствовал в подавленном настроении.

Заполненными оказались от силы треть скамей, одним прихожанам не позволяли выйти из дома полученные травмы, другие слегли с сильнейшей простудой или ревматизмом – после целого дня под ледяным дождем.

Дон Амброджио прочитал особенно длинную и скучную проповедь о силе Слова Божия, несколько раз упомянув, что кружка для пожертвований на своем обычном месте. О празднике он не упомянул.

Глава 13

В мой последний год в начальной школе я была по-настоящему счастлива. Школу я обожала, училась хорошо, с нетерпением ждала каждого школьного дня и грустила из-за того, что как только переведусь в среднюю школу, маэстра Асинелли перестанет быть моей учительницей.

Мы так стремились ее радовать, что многие из нас едва ли не каждый день приносили в школу цветы или фрукты. В итоге маэстра Асинелли попросила нас умерить количество подношений, не то ей скоро будет негде работать. Ее стол напоминал натюрморт.

– Вы очень добры, и я безмерно благодарна за все ваши подарки, но, вместо того чтобы все эти чудесные фрукты и цветы копились на моем столе, я хочу предложить кое-что другое. Что, если в воскресенье после церковной службы мы устроим на пьяцце небольшой лоток? Будем продавать и фрукты, и цветы, и вообще все, что принесете на этой неделе. А на вырученные деньги, если их окажется достаточно, в конце года устроим экскурсию, чтобы завершить нашу с вами работу. Я буду очень скучать, когда вы перейдете в среднюю школу. Ну как вам мое предложение?

План этот вызвал радостное волнение. Все начали предлагать места, куда отправиться с экскурсией, называли даже Рим и Париж. Маэстра Асинелли сказала, что если выручки хватит на поездку в Париж или Рим, мы непременно туда отправимся, но не следует разочаровываться, если наши планы ограничатся местом поближе.

Денег на поездку в Париж или в Рим, конечно, нам собрать не удалось, зато мы поехали на поезде в Кремону. Прежде я ездила на поезде только раз и была тогда слишком маленькой, чтобы что-то помнить.

Я завороженно смотрела в окно на проносящиеся мимо поля с созревающим урожаем, домики, фермы и амбары. По мере приближения поезда к Кремоне дома жались друг к другу все теснее, пока за окном не остались лишь здания и люди. Все люди выглядели чрезвычайно занятыми.

Маэстра Асинелли повела нас в собор Вознесения Девы Марии, который, как она объяснила, строили почти четыреста лет. Мы залезали на спины больших каменных львов, стороживших вход, а еду, прихваченную с собой, съели прямо на каменных ступенях.

Маэстра Асинелли рассказала, что Кремона славится скрипичной фабрикой, на которой сам Антонио Страдивари создавал лучшие скрипки на свете. Еще Кремона известна турроном – вкуснейшей нугой из меда и миндаля. Скрипками мы заинтересовались не особо, зато про туррон выяснили все. Для многих это был самый желанный подарок на Рождество.

Уверена, наша экскурсия в Кремону получилась не менее увлекательной и полезной, чем поездка в Париж или в Рим.

Для лотка, благодаря которому мы выручили деньги на экскурсию, я сама сшила две сумочки, к которым пришила прочные ленты, чтобы сумочку можно было носить на шее. Маэстра Асинелли похвалила меня за мастерство и сказала, что из меня наверняка получится прекрасная швея, не хуже, чем моя мама. Впрочем, у меня были совсем иные планы.

После окончания уроков я мешкала, не спеша покинуть класс.

– Грациэлла, ты не идешь домой? – удивилась маэстра Асинелли.

Она уже начала проверять тетради.

– Я хотела задать вам вопрос.

– Да, конечно. Спрашивай о чем хочешь.

– Как стать учительницей?

Маэстра Асинелли улыбнулась.

– Этим ты хочешь заниматься в жизни?

– Думаю, да.

– По окончании средней школы тебе нужно будет поступить в Instituto Magistrale. Это школа для учителей. После нее, если сдашь экзамены, сможешь вести уроки в начальной школе, как я.

– Экзамены сложные?

Маэстра Асинелли опустила подбородок на ладонь и задумалась.

– Понадобится немало усердия. Но я уверена, что экзамены тебе по силам. Кстати, я думаю, из тебя получится отличная учительница, Грациэлла.

Я вспыхнула от гордости.

– Вы так думаете?

– Я это знаю. Учительство – лучшая из профессий. То, что ты думаешь о карьере, будучи еще столь юной, свидетельствует о твоей зрелости.

Что такое карьера, я представляла плохо, но понимала, что зрелость – это хорошо.

– Маэстра Асинелли, вам всегда хотелось стать учительницей?

– Да. Примерно с твоего возраста. И я сделала то же самое, что сейчас сделала ты. Как-то раз осталась после урока и спросила свою учительницу, что нужно, чтобы стать учительницей. И я очень рада, что у меня получилось. Не представляю, что я могла бы заниматься чем-то другим.

Окончание школьного года вышло грустным. Я знала, что буду очень скучать по маэстре Асинелли, но все экзамены за начальную школу сдала легко и обеспечила себе место в средней школе Маццоло.

Случилось это 26 июня 1949 года, во второй половине дня. Я была на огороде, помогала тете собирать горох. Июнь всегда считался временем приятным – пик летней жары еще не наступил, дни длинные, жужжание насекомых, пение птиц. А бабочек было столько, что начинали раздражать. Они садились на лицо, путались в волосах.

Закончив собирать гороховые стручки, мы с тетей вдвоем перенесли корзину на обвитую плющом кухонную веранду и устроились там на ступеньках. К нам подошла кошка и уселась у ног дзии Мины.

Тетя пристроила металлическую миску между коленей, и мы принялись лущить горох, ссыпая твердые горошины в миску.

– Наверное, я хотела бы стать учительницей, как маэстра Асинелли, – сказала я.

Тетя внимательно посмотрела на меня.

– Но придется много учиться.

– Да, нужно будет поступить в Instituto Magistrale, это такая школа, в которой учат на учителя, а потом надо будет сдать экзамены.

– А ты прекрасно обо всем осведомлена, – заметила тетя. Казалось, я ее впечатлила.

– Дзиа Мина, а кем хотели стать вы, когда были маленькой?

Она пожала плечами.

– Когда я была маленькая, мы жили иначе. Меня еще совсем девочкой отправили работать на рисовые поля. Другого выбора у меня просто не было.

– Сколько вам было лет?

– Едва десять исполнилось. К твоему возрасту я работала на полях уже два года. – Дзиа Мина помрачнела. – Работа была ужасная. Рабский труд.

Я уже слышала, что в юности дзиа Мина работала на рисовых полях. Я была в курсе, потому что тетя часто на это жаловалась. Когда кто-то сетовал на тяжелую работу, больную спину и нищенскую оплату, дзиа Мина тут же вспоминала про тяготы на рисовых полях.

Единственная фотография, которая сохранилась у тети с ее юности, запечатлела ее на рисовом поле: двенадцать совсем юных девушек в широкополых шляпах и платках, защищающих лица от солнца и насекомых.

На фото тетю можно было опознать лишь по росту – самая высокая из девушек, сейчас-то она куда ниже – сказались годы работы в три погибели. Дзиа Мина на фото ссутулилась и вытянула шею вперед. За длинные худые ноги и широкие бедра ее тогда прозвали Цаплей. Тетю это никогда особо не волновало.

Так мы болтали под стук жестких горошин о стенки миски. Порой тайком от тети я отправляла горошину-другую в рот. Тетина кошка грелась в островке солнечного света, просачивающегося сквозь виноградные листья.

Внезапно нас перебил скрип распахнувшейся калитки, я подняла голову и увидела, что по дорожке к нам бежит какой-то мальчишка. Я узнала его – он прислуживал в алтаре.

– Где синьора Понти? – спросил он, тяжело дыша.

Моя тетя уточнила:

– Которая из них?

– Жена Луиджи Понти!

– В доме, работает. А что случилось?

– С синьором Понти беда. Несчастный случай!

Дзиа Мина быстро отставила миску, взглянула на меня и велела сидеть на месте. А сама кинулась в дом вместе с мальчишкой и через минуту выбежала вместе с мамой.

– Жди здесь, Грациэлла! – крикнула мама.

И все трое унеслись, я провожала их взглядом, пока они не скрылись из виду. Я так и сидела на крыльце, пытаясь понять происходящее. Я не знала, что сейчас сильнее чувствую – грусть или страх. Очередной несчастный случай – значит, папу будут мучить еще более сильные боли. И он не сможет работать, даже на дона Амброджио. Что мы тогда будем делать?

Я попыталась отвлечься, снова принялась лущить горох, делясь своими страхами с кошкой. Та перевернулась на спину и громко замурлыкала.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появилась мама Риты. Лицо у нее было мрачное.

– Грациэлла, – мягко начала она, не без труда опустившись на колени – мешал выпирающий живот. – Твоего папу увезли в больницу. Он упал.

Страх поднялся во мне тошнотворной волной.

– Мама с ним?

– Да. И твоя тетя тоже. Давай ты побудешь у нас, пока они не вернутся. – Ада Поззетти взяла меня за руку.

– Но с папой ведь будет все хорошо?

– Это могут сказать только доктора. Поэтому просто побудь со мной, вместе подождем новостей, а пока постарайся не переживать слишком сильно.

Риты дома не было. Она с утра ушла помогать бабушке, поэтому я сидела тихо, пытаясь занять себя ее кукольным домиком. Я давно завидовала Ритиному кукольному домику, который отец смастерил ей из ящика из-под овощей. Прежде этот чудесный домик никогда не попадал в полное мое распоряжение, но сейчас я заставляла себя сосредоточиться на игре.

Через какое-то время вернулся Поззетти, улыбнулся и потрепал меня по щеке, хотя лицо у него было встревоженное. Поззетти шепотом поговорил с женой и ушел к себе в мастерскую. Рита вернулась перед самым ужином. Ее появление немного сняло мое напряжение, хотя из-за беспокойства за папу я была плохой компанией для игр.

– А вдруг он больше не сможет работать? – спросила я.

Рита стиснула мне руку:

– Мой папа поможет ему. Так же, как когда возит его на работу на велосипеде. Папа говорит, что друзья всегда помогают друг другу.

Ритины слова блеснули искоркой утешения в черном омуте моей тревоги.

Мама Риты приготовила на ужин свинину с фасолью, но у меня кусок в рот не лез, хотя я с детства приучена есть что дают, без жалоб и вопросов, даже если еда не нравится.

– Попробуй поесть, Грациэлла. Тебе станет легче, – сказал Поззетти.

Но я не могла. Как не смогла проглотить даже ложки ванильного крема, который Ритина мать сварила, чтобы меня порадовать.

После ужина мы с Ритой помогли вымыть посуду, а когда все было прибрано, по очереди ополоснулись в раковине. Мне выдали запасную Ритину ночнушку, ее мать расчесала нам волосы и заплела косы.

– Для вас настоящее приключение спать на одной кровати! – бодро сказала она.

Я в этом сомневалась, потому что мои монастырские воспоминания, когда я делила постель с другой девочкой, приятными назвать было нельзя.

Когда далекий церковный колокол пробил девять раз и мы приготовились пожелать друг другу спокойной ночи, на пороге возникла дзиа Мина. По ее опухшим глазам я поняла, что случилось ужасное. Меня словно парализовало, даже не знаю, как долго я ничего не видела и не слышала, но когда пришла в себя, все вокруг рыдали. Не помню, кто и как сообщил мне новость, но я поняла сразу.

Мой папа умер.

Папа упал с лестницы, с высоты второго этажа. Дон Амброджио попросил его сбить осиное гнездо под карнизом его дома. Папа оступился – наверное, из-за приступа резкой боли – и упал. Когда его доставили в больницу, помочь ему было уже нельзя.

Меня буквально скрутило от горя. Дрожа всем телом, я плакала, прижавшись к тете, пока силы не оставили меня.

Поззетти отнес меня домой. Там за кухонным столом сидела мама с совершенно белым лицом и опухшими глазами. Мама едва могла говорить, тем более проклинать – ни дона Амброджио, поручившего человеку, который толком ходить не может, столь рискованное дело, ни отца, согласившегося выполнить поручение.

Следующие несколько дней к нам стекался поток желающих выразить соболезнования. Заглянув к нам, люди шли к Поззетти. Сперва я думала, что они заходят в Ритин дом, потому что наши отцы были лучшими друзьями. Но, услышав разговор дзии Мины и одного из гостей, я поняла, что тело моего отца лежит у Поззетти. В конце концов, наш добрый сосед был похоронщиком.

– Дзиа Мина, папа лежит у Поззетти?

Тетя нагнулась, потрепала меня по голове:

– Да.

– И все люди ходят туда, чтобы на него посмотреть?

– Да.

– Можно мне тоже пойти?

Тетя ответила не сразу.

– Ты впрямь этого хочешь?

– Да.

– Позволь сначала поговорить с твоей мамой, – сказала тетя.

Папу мне хотелось увидеть так сильно, что словами не передать. Дзиа Мина велела набраться терпения, и через три дня после трагедии, то есть за день до похорон, мне разрешили.

Дзиа Мина повела меня через дорогу в дом Поззетти, где папа лежал в комнате рядом с мастерской. Эта комната всегда стояла запертой, и попасть туда никто не мог. Даже Риту пустили туда лишь однажды и только потому, что там, в буквальном смысле, не было в тот день ни души.

Комната совершенно не напоминала усыпанную опилками мастерскую Поззетти. Безупречный порядок, выложенный плиткой пол и большой, совершенно чистый верстак, у стены в вертикальном положении стояли гробы. Папин гроб поместили на подставку, слишком высокую, чтобы я могла увидеть его лицо. Поззетти поднял меня на руки, чтобы я увидела папу.

Гроб устлали белой простыней. Папина голова покоилась на подушке, которую мама вышила в подарок Ритиным родителям. Если бы я не знала, что папа умер, то подумала бы, что он спит, вот только лежал он на спине, что при жизни было невозможно из-за травмы. Бледная кожа удивляла гладкостью, на лице никакого намека на боль. Волосы тщательно расчесали, руки сложили на груди как для молитвы. Одели папу в его лучший костюм, который был ему слишком велик, так как покупался много лет назад для свадьбы. С тех пор папа заметно усох. Мама жалела, что ей вечно не хватало времени, чтобы перешить костюм.

Поззетти долго держал меня на руках, дав мне возможность в последний раз насмотреться на папу. Щетинистая щека Поззетти колола мою. Пахло от него древесными стружками.

– Хочешь положить что-нибудь в гроб, прежде чем я его закрою? – спросил Поззетти.

– А что ему понадобится на небесах?

– То, что напомнит ему о тебе.

Я бегом кинулась в «Парадизо», нашла носовой платок, на котором вышила вишневую ветку, и скорей обратно к Поззетти.

– Ты сама его вышила? – спросил Поззетти.

Я кивнула.

– Очень красивая вещица! Давай положим ее твоему папе на грудь. Так ты всегда будешь у него в сердце.

Поззетти поднял меня одной рукой, и мы вместе засунули носовой платок, свернутый треугольником, в нагрудный карман папиного костюма.

– Можно мне его потрогать? – спросила я.

– Если хочешь.

Я провела по папиным пальцам, коснулась холодной щеки, потом нагнулась и легонько поцеловала его в лоб.

– На небесах папе будет больно?

– Нет. На небесах никому больно не бывает.

– Эрнесто обрадуется моему папе. И папины родители. Папа знает очень многих мертвых. Он там нарасхват будет. Думаете, ему хватит времени приглядывать за мной?

Поззетти кивнул и обнял меня покрепче.

– Конечно. Он всегда будет приглядывать за тобой и за твоей мамой, потому что вы самые важные люди в его жизни.

Я не плакала. Меня окутал невероятный покой, почти счастье. До самой смерти я буду благодарна отцу Риты за его доброту и сострадание, за то, что помог сделать мое прощание с папой наполненным любовью.

Поззетти сделал гроб из дерева, которое моя мама никогда не смогла бы себе позволить. Материал крышки отличался от бортов, но на такую мелочь никто внимания не обратил. Одна из медных ручек гроба тоже отличалась от других, но никто об этом не упомянул. Гроб стал прощальным подарком Луиджи Поззетти моему отцу, его молочному брату и другу с самого детства.

Мама не захотела, чтобы дон Амброджио, которого она считала ответственным за папину смерть, провел поминальную службу. Она даже отказалась встретиться с доном Амброджио, когда тот пришел к нам сказать, что в благодарность за папину службу приход предоставит могилу бесплатно. Вместо него службу вел дон Джервазо, тихий худой священник, благотворительная организация которого наняла моего отца.

Похороны я помню смутно. Ни кортежа, ни катафалка не было. Гроб с папой несли в церковь Поззетти, Сальваторе и еще четверо мужчин. Среди одетых в черное людей я чувствовала себя маленькой и потерянной. Я держала дзию Мину за руку. Ритина мать читала молитву. Моя мама всхлипывала.

Следующие несколько недель я была на попечении дзии Мины. Спальня теперь была в моем полном распоряжении, так как мама перебралась на папину кушетку на кухне.

Тосковала я по папе ужасно. Хуже всего было вечерами, в постели. Мне не хватало родительских голосов, доносившихся с кухни. Не хватало их разговоров, папиных смешков, его анекдотов и историй. Порой дзиа Мина сидела вечером с мамой на кухне, но это было не то же самое. Они говорили только о домашних делах, о хозяйстве. Разговоров папы с мамой мне не хватало так же сильно, как папиных разговоров со мной.

Папины брюки и пиджак висели на крючке на стене кухни еще долго после его смерти. Порой я прижималась щекой к его одежде, закрывала глаза и представляла его. Возможно, мама делала то же самое, но я никогда этого не видела.

Думаю, для мамы папина смерть стала чудовищным, но облегчением.

Глава 14

В сентябре 1949 года, через три месяца после папиной смерти, я пошла в среднюю школу. В Маццоло построили новую школу для детей из самой Маццоло, Пьеве-Санта-Клары и других окрестных деревень.

По сравнению с моей прежней школой здание новой казалось мне огромным. Классы были с высоченными потолками, большими окнами и огромными чугунными батареями. И там всегда пахло дезинфицирующим раствором.

Сидели мы не за деревянными партами с чернильницами и рисунками, нацарапанными за целый век – памятью об учениках прошлых лет, – а за новенькими современными столами с хромированными ножками и пластиковыми зелеными столешницами. Все тут было новым и современным. Стены украшали мозаики, а вещи свои мы хранили в специальных металлических шкафчиках. В школе даже спортзал имелся.

В школе было шумно и очень много незнакомых детей старше меня, эти толпы меня слегка пугали. Я рассчитывала, что в классе мы с Ритой будем держаться друг дружки. Но для каждого возраста в школе было по два класса, и, к нашему с Ритой ужасу, мы попали в разные. Мы виделись во время перемен на школьном дворе, по дороге в школу и из школы, но мне все равно ее страшно недоставало.

Эхо разносило по коридорам шумную суету школьников, которые, переходя в другой класс, перекрикивались с однокашниками. Не сосчитать, сколько раз я получала небрежно раскачивающимся ранцем, сколько раз в меня врезался кто-нибудь, слишком увлеченный болтовней, чтобы заметить маленькую девчонку.

Каждое утро, в половине восьмого, школьный автобус забирал меня от дома, а по окончании уроков доставлял к дому Риты.

Теперь у меня была не одна учительница, а отдельный учитель по каждому предмету, что очень сбивало с толку. Я скучала по маэстре Асинелли. Я никак не могла сосредоточиться; чтение, письмо, история, география, математика, прочие предметы – мне казалось, что расписание уроков лопается. Я совсем не разбиралась в истории, географии, математике, но особенно плохи мои дела были в латыни. Латинские молитвы, которые я зазубрила в монастыре, не помогали. Я действовала как автомат, читала, переписывала – и надеялась, что все прочитанное и записанное как-нибудь отложится в голове, но там ничего не откладывалось.

Папина смерть была еще слишком близко, и что бы я ни делала, чем бы ни интересовалась, он то и дело всплывал в памяти, занимал все мои мысли. Всякий раз, когда я думала о папе, на глаза наворачивались слезы. Я вытирала их манжетой, надеясь, что никто не заметит. Никто и не замечал.

Горе мое усугублялось новой тревогой. Я панически боялась, что потеряю еще и маму. Я изводила себя фантазиями, как с мамой происходит несчастный случай или она подхватывает неизлечимую болезнь. Папа потерял обоих родителей в раннем детстве, мама – до моего рождения. Дзиа Мина осиротела в младенчестве. Страх остаться без отца и без матери овладевал мной все сильнее, я жила как в тумане.

На третий день второй недели в новой школе меня оставили после уроков за рассеянность, и я не успела на автобус домой. Когда мне наконец позволили уйти, в школьном здании стояла полная тишина. Уборщица в коричневом халате мыла коридор. Я двинулась по краешку мокрого пола, направляясь к выходу. Я понимала, что мама будет меня ругать за опоздание.

Внезапно сзади раздался голос:

– Грациэлла?

Я обернулась и увидела высокого взъерошенного мальчика. Очки в круглой серебристой оправе, через плечо закинут тяжелый с виду ранец.

– Ты меня помнишь?

Это был Джанфранческо Маркезини.

– Конечно, помню! Как твои дела?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулся Джанфранческо. – А у тебя?

– И у меня хорошо, спасибо.

– Я слышал про твоего отца. Очень тебе сочувствую. Я тоже потерял отца.

– Знаю. И я тебе сочувствую.

Едва слова сорвались с губ, я ощутила, как слезы жгут глаза. Нос защипало, во рту пересохло. Я мазнула по глазам манжетой, надеясь, что Джанфранческо ничего не заметил, но когда подняла голову, обнаружила, что и у него в глазах набрякли слезы.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, сглотнув комок.

– Теперь я здесь учусь, – ответил Джанфранческо с тоской.

– А почему не в Кремоне?

Джанфранческо пожал плечами, и тяжелый ранец слегка подпрыгнул.

– Ситуация изменилась. Платить за мою учебу маме больше не по средствам. Школа предложила мне стипендию, но она не покрывает проживание и прочие расходы.

– Что такое стипендия?

– Это когда школа предлагает обучать хороших учеников бесплатно. – Джанфранческо покосился на свой туго набитый ранец. – Но теперь я отстал на целый год. Я должен быть в третьем классе средней школы, но меня оставили на второй год, потому что я пропустил много занятий после папиной смерти. – Джанфранческо сделал вид, что поправляет очки, но я увидела, что на самом деле он вытирает глаза. – Но даже лучше, что сейчас я не в школе целую неделю. Маме трудно одной. А так я вечерами составляю ей компанию. – Джанфранческо глубоко вдохнул, окончательно беря себя в руки. – А почему ты здесь так поздно? Разве ты добираешься не на школьном автобусе?

– Да, но меня оставили после уроков.

– Очень жаль.

– А ты? Тебя тоже оставили после уроков?

– Нет. Я остался заниматься, потому что сам захотел.

Мы вместе двинулись к школьным воротам. Ранец у Джанфранческо был таким тяжелым, что бедняге приходилось крениться вперед, чтобы груз не оттянул его назад.

– Как ты собираешься добираться домой? – спросил Джанфранческо. – На рейсовом автобусе? Тогда поедем вместе.

– Я пешком пойду. У меня нет денег.

– Я могу за тебя заплатить. Пешком же очень далеко, да еще с полным ранцем.

– Не знаю, когда смогу вернуть тебе долг. У мамы деньги просить нельзя, тем более из-за того, что я пропустила школьный автобус, потому что меня оставили после уроков.

– Не волнуйся, – тряхнул головой Джанфранческо, – ничего возвращать не надо.

Автобус пришлось ждать сорок минут. Джанфранческо купил в бакалейной лавке пакет жареных тыквенных семечек, и мы, усевшись рядом, их щелкали.

– Тебе нравится новая школа? – спросила я.

– Многое из того, что нам преподают, я уже знаю, прошел в старой школе, – ответил Джанфранческо.

– Тогда ты станешь лучшим учеником в классе, – обрадовалась я.

Джанфранческо пожал плечами:

– Да, наверное. Но думаю, было бы лучше, если бы у меня тут появились друзья.

– Я твой друг.

Джанфранческо улыбнулся:

– Точно. В таком случае мои дела уже лучше.

Джанфранческо высыпал остаток семечек мне на ладонь, смял бумажный пакет и убрал его в ранец. Я лизнула кончик пальца и принялась собирать крупицы соли.

– Почему ты не ездишь на школьном автобусе? Он же едет мимо поворота на вашу подъездную аллею.

– Мама сказала, что будет привозить меня и забирать на машине.

– А-а. Почему же она сегодня тебя не забрала?

Потеребив застежку ранца, Джанфранческо ответил:

– Я попросил ее не приезжать. Мальчишки дразнят меня из-за этого.

– Почему это?

– Я им не нравлюсь, потому что раньше учился в частной школе.

– Какая глупость! Что им за дело до этого?

– Ну, похоже, это очень их задевает. Как-то раз подловили меня, толкнули на стену, вышвырнули все учебники из ранца.

– Ты кому-нибудь об этом рассказал?

– Вот тебе рассказываю.

– А своей маме? Ей ты сказал?

– Нет. Я не хотел ее расстраивать. Просто попросил больше меня не подвозить. Поэтому я езжу рейсовым автобусом. Это дает мне повод задерживаться здесь и заниматься. – Джанфранческо поправил очки. – Эти мальчишки уже однажды втянули меня в неприятности.

– Как?

– Помнишь, как ограбили табачный поезд?

– Да.

– Ну вот, два работника нашей фермы захотели пойти к месту крушения и разжиться табаком. Я отправился с ними. Табак мне был не нужен, я просто хотел посмотреть на сошедший с рельсов поезд. Но один из работников сунул мне мешок, велев его наполнить, и я так и сделал. Я подумал, что раз тут столько народу утаскивает к себе табак, то мое участие ничего не изменит. Потом пронесся слух, что едут карабинеры, и все бросились врассыпную. Работников с нашей фермы я найти не смог и спросил каких-то мальчишек, не видели ли они, куда работники делись, а они ответили, что те парни отправились в Маццоло. Я побежал куда сказали, закинув за спину проклятый мешок, и нарвался прямо на карабинеров. Меня арестовали и на фургоне отвезли в Кремону. Мальчишки, отправившие меня тогда в Маццоло, те же самые, что дразнили меня на днях. Они специально послали меня туда, потому что знали про кордон.

– Какой ужас! – Я потрясенно смотрела на него. – И что сказали твои родители?

– Папа разозлился, мама вообще взбесилась. В наказание мне до конца лета пришлось заниматься самой мерзкой работой. Когда ты приходила к нам с мамой во второй раз, я тебя видел. Но я чистил отстойник, стоял по колено в навозной жиже. Подойти и поздороваться я просто не мог.

На площадь наконец выехал автобус, остановился, и мы забрались в него. В автобусе было совершенно пусто, но мы все равно устроились в самом хвосте. Уже минут через десять автобус остановился у старых воротных столбов.

– Придешь как-нибудь в гости? – спросил Джанфранческо.

– Когда?

– В субботу.

– Если мама разрешит.

– Скажи ей, что у нас удались груши в этом году, богатый урожай, нам их девать некуда. Возьмешь сколько захочешь.

Когда несколько минут спустя автобус остановился у «Парадизо», возле калитка караулила мама.

– Ради всего святого, где ты была?! Я извелась от беспокойства.

Мое объяснение ее, конечно, не порадовало, раздражение никуда не исчезло. После папиной смерти она ожесточилась. Постоянно твердила, что не желает, чтобы горе ее парализовало, а в результате сделалась еще более замкнутой, вечно сердитой. Мамино терпение вечно было на пределе, я очень старалась ее не раздражать, но сказать это было проще, чем сделать, потому что маму раздражало буквально все, исключение составляла лишь вышивка. Мама бралась за вышивку с самого утра и сидела над ней до самой темноты. И все это время она молчала. Попытка втянуть ее в разговор, даже о чем-то приятном, выводила ее из себя. Любые мои вопросы мама или игнорировала, или отделывалась короткими ответами и снова замыкалась в себе. Папу она никогда не упоминала.

Прежде мама всегда умела успокоить меня, просто сказав, что все будет хорошо, что все наладится. Именно эти слова, с которыми она проводила меня в монастырь, помогали тогда все долгие месяцы вдали от семьи. Я верила ей. И мне казалось, что такими простыми словами мама не только успокаивает меня, но и убеждает себя, что все и в самом деле наладится. Но после папиной смерти я ни разу не слышала от нее этих слов.

Я понимала, что с просьбой в субботу отпустить меня в «Кашину Маркезини» лучше не спешить. Тем вечером я старалась быть особенно предупредительной, мама даже отчитала меня за то, что суечусь и путаюсь у нее под ногами.

Джанфранческо я увидела на следующий день на школьном дворе. Он стоял один, прислонившись к стене у спортивной площадки. Рита не захотела вместе со мной подойти к нему поболтать.

– Папа сказал, что его мать фашистка, – заявила она. – Разговаривай с ним, если хочешь. Я не пойду.

Увидев меня, Джанфранческо искренне обрадовался.

– Ты попросила у мамы разрешение прийти ко мне? – первым делом спросил он.

– Еще нет.

– Но ты ведь спросишь?

Я кивнула, но, наверное, Джанфранческо разглядел в моем лице сомнение.

– Не забудь про груши.

Тем вечером я поговорила с мамой, она отнеслась к моей просьбе, как я и думала, очень прохладно. Для начала она перечислила все, что мне следует сделать, прежде чем она примет решение, список был внушительный, но я справилась. И хотя мама продолжала колебаться, груши перевесили. Мама разрешила мне взять велосипед, но строго-настрого велела ехать очень осторожно, сворачивать на обочину и останавливаться всякий раз, как только услышу шум машины, и вернуться я должна не позже пяти часов.

Велосипед мне дала дзиа Мина. Думаю, она надеялась, что так я хоть немного отвлекусь от мыслей о папе. Сальваторе научил меня ездить, тренировались мы у нас во дворе. Мне понравилось кататься, и при любой возможности я ездила на велосипеде в деревню по небольшим поручениям. Но куда я собралась ехать в тот день, я дзии Мине не сказала.

Выдался очень красивый, с легкой туманной дымкой сентябрьский день. Летняя жара уже отступила, насекомые не досаждали, чуть шуршала сухая после летнего зноя листва, готовясь скоро опасть.

Прежде я никогда не ездила по Северной дороге в одиночку. Противоположное, южное направление, в сторону деревни, я освоила хорошо, но Северная дорога была для меня неизведанной землей. Меня охватило удивительное ощущение свободы, будто передо мной внезапно открылся огромный неведомый мир. Замирая от восторга, я пересекла по мосту протоку и покатила на север.

Джанфранческо сидел на обочине, заросшей травой, привалившись спиной к кирпичному воротному столбу. Увидев меня, он вскочил на ноги и замахал.

– Как я рад, что ты приехала! – крикнул он, широко улыбаясь. – Мама все же разрешила?

– Сперва она заставила меня переделать кучу дел.

– А мне пришлось уроки сделать.

Огромный велосипед Джанфранческо был прислонен к другому воротному столбу.

– Ты умеешь ездить на такой громадине? – недоверчиво спросила я.

– Ну, более-менее. Это велосипед моего отца, мне он, конечно, еще велик. И он тяжелый, приходится сначала разгонять его, а потом запрыгивать в седло. Прямо целое искусство. – Джанфранческо показал ободранный локоть. – Искусство, которым мне еще надо как следует овладеть.

Я посмотрела на старые воротные столбы, которые по-прежнему вызывали у меня недоумение, и спросила:

– Здесь когда-то была стена или изгородь?

– Нет.

– Тогда зачем стояли ворота?

– Тут в обе стороны тянулись глубокие канавы. Это от коров, чтобы они не разбредались с территории фермы, а вовсе не от людей, – объяснил Джанфранческо, грустно глядя на поле за несуществующими воротами. – Но сейчас коров, которых нужно удерживать, больше нет.

– Что с ними случилось? Ты говорил, что у вас было три сотни коров.

– Всех продали. После папиной смерти мама думала, что сумеет нанять работников, чтобы за ними присматривать, но ничего не получилось. Видишь ли, у них были долги.

– У коров были долги?

– Нет, глупая, у моих родителей были долги! – засмеялся Джанфранческо.

На ферме царила тишина. Двери сараев закрыты. Все вокруг заросло сорняками. Отовсюду веяло унылой заброшенностью. В растрескавшейся земле ковырялась одна маленькая серая курица.

В огромном, похожем на свадебный торт доме были закрыты все ставни. Даже олеандры словно бы печально поникли.

Я показала на герб над центральным окном:

– На нем цапли?

– Да, – кивнул Джанфранческо. – Удивительно, как ты разглядела. Резьба почти стерлась.

– Я видела таких же птиц на гербе в вашем семейном мавзолее. Папа сказал, они что-то означают.

– Верно. И значений несколько. В Древней Греции цапля считалась символом победы добра над злом. Есть у этих птиц и другие значения. Например, они символизируют мир и долголетие. Ну и разумеется, в наших краях цапель всегда было много. Сейчас, когда перестали выращивать рис, цапель стало меньше, но у рек и проток их по-прежнему хватает. На нашем гербе цапли шеями образуют букву М, означающую Маркезини. А еще говорят, что мы сами похожи на цапель, потому что у всех Маркезини длинные ноги, только вряд ли это учитывали, когда создавали герб. – Джанфранческо улыбнулся.

– Как забавно. Когда моя тетя работала на рисовых полях, ее прозвали Цаплей за рост и длинные худые ноги.

Мы прошли к задней двери. Единственным признаком жизни были мокрые кухонные полотенца, сохнущие на деревянной стойке. Внезапно Джанфранческо спросил:

– Ты сильно скучаешь по своему отцу?

– Да.

– И я по своему. Говорят, что время лечит. Когда я думаю о папе, то стараюсь вспоминать, как хорошо нам было вместе. Например, как мы вместе гуляли по полям, или как катались на тракторе, или как разбирали книги у него в кабинете. И мне это помогает, становится не так грустно. Я называю это каменными воспоминаниями.

– Каменными воспоминаниями?

Джанфранческо кивнул.

– Я читал, что воспоминания, они как картины на песке. Подует ветер, сметет такую картину, и воспоминание исчезнет. Поэтому я представляю, что все хорошее, что было у нас с папой, не нарисовано на песке, а выбито на камне. Я постоянно вспоминаю все хорошее в малейших подробностях и представляю, как выбиваю эти картины на камне, чтобы никогда не забыть их.

– По-моему, это замечательно. Я тоже буду так делать.

– И, к счастью, у меня есть папины фотографии. А у тебя есть фотографии твоего отца?

– Нет, – грустно ответила я. – У нас даже не нашлось фотографии, чтобы поместить папе на могилу.

– Моя мама сильно изменилась, – вздохнул Джанфранческо. – А твоя?

– И моя изменилась. Стала ужасно строгой и мрачной. Вечно раздражается. Думаю, она сильно скучает по папе, но притом переживает от того, что испытывает облегчение, она ведь больше не видит, как ему больно.

– У моей мамы недавно случилась истерика. Доктору пришлось сделать ей укол, чтобы успокоить, а теперь она пьет таблетки, чтобы заснуть. Только не говори об этом никому. Маме не хотелось бы, чтобы об этом знали.

Я кивнула. Меня вдруг накрыла ужасная усталость, тело сделалось каким-то тяжелым.

– Ты не боишься потерять еще и маму?

– Боюсь, еще как боюсь, иногда от этих мыслей не могу уснуть, – признался Джанфранческо. – Я понимаю, что такое вряд ли случится, но постоянно представляю, что мама попадет в аварию или выпьет слишком много таблеток и никогда не проснется.

– И я чувствую такое же. Постоянно думаю об ужасных вещах, о том, что останусь круглой сиротой.

Я подняла голову, ожидая встретить мрачный взгляд Джанфранческо, но прочитала в его глазах лишь облегчение.

– Я рад, что не один такой.

Послеполуденное время мы провели, бродя по поместью, исследуя заброшенные амбары и надворные постройки. Сыроварня была заперта, ее окна уже затянула паутина. Доильные аппараты потускнели. Полки в сырном складе были пусты.

Но пока мы бродили, болтали и собирали груши, я чувствовала себя счастливой, чего не было со дня смерти папы.

– Забирай столько груш, сколько унесешь. Они все равно пропадут.

– Груши можно заготовить. Нельзя разбрасываться съестным.

– Знаю. Но мою маму заготовки не интересуют, а Фиорелле просто не хватит времени. У нее и так забот полон рот.

– Мы могли бы сами заготовить их, – предложила я. – Если бы у нас были сахар и банки.

– А ты знаешь как?

– Конечно. Я много раз видела, как консервирует моя тетя. Груши, персики, вишню, сливы. Засахарить можно все что угодно. А твоя мама разрешит?

– Не вижу причин, почему бы нет. Я спрошу ее, но ей обычно все равно, лишь бы я был дома и чтобы уроки были сделаны. А как насчет твоей? Она же вряд ли откажется от того, что мы приготовим? Можно будет поделить пополам. И еще твоей тете дать немного.

Нас уже охватило радостное волнение. Джанфранческо хлопнул в ладоши:

– Дело! Здорово, когда есть дело!

– Нам понадобится сахар, много сахара. И лимон, несколько лимонов. Банки нужно простерилизовать, не то фрукты забродят, тогда ничего не стоит отравиться.

– Так, давай составим список. Подожди здесь!

Джанфранческо сбегал в дом и вскоре вернулся с карандашом и блокнотом.

– Вот, – выдохнул он, слегка запыхавшись. – Ты тут эксперт. С чего надо начать?

– Собрать фрукты.

– Точно! – Джанфранческо принялся писать, почерк у него был красивый. – А дальше?

– Дальше приготовить банки. На это потребуется время. Банки необходимо прокипятить, чтобы простерилизовать, потом остудить. И мне нужно посмотреть, какие у вас банки. Есть такие, с резиновыми колечками?

Джанфранческо пожал плечами:

– Не знаю, давай сама посмотришь.

Быть экспертом мне ужасно нравилось.

– Если банки такие, как я сказала, то надо поискать еще и новые прокладки, эти самые резиновые колечки. А если не найдем, то можно использовать парафин.

– Пошли, – сказал Джанфранческо.

Мы поспешили в дом, взахлеб обсуждая нашу затею. Вопросов у Джанфранческо оказалось больше, чем у меня ответов, но по всем неясностям я обещала проконсультироваться со своей тетей.

Кухня Маркезини выглядела точно так же, как мне запомнилось. В тусклом свете кружилась пыль. Джанфранческо провел меня в буфетную, а оттуда в кладовую.

Я ожидала увидеть несколько банок, ну, может, несколько дюжин. Поэтому меня потрясли целые полки пустых банок, склянок и каких-то затейливых емкостей, громоздящихся от пола до потолка. Вся посуда была покрыта толстым слоем пыли. Дзиа Мина пришла бы от такого зрелища в самую настоящую ярость. Для нее банки были сродни драгоценностям.

– Банки тут уже много лет пылятся, – пояснил Джанфранческо. – В последний раз их использовали задолго до папиной смерти.

Мы целый час отбирали самые подходящие емкости. После чего отнесли их в кухню и расставили на столе. Выглядело это впечатляюще, мне даже немного страшно сделалось.

– Так, работы тут не на один день, – сказала я. Прозвучало очень в духе дзии Мины.

Всю следующую неделю каждую перемену мы встречались с Джафранческо и обсуждали детали нашего плана на выходные. Джанфранческо записывал все в свой блокнот. Его мама дала разрешение на нашу затею, хотя поначалу и воспротивилась. Мою маму пришлось убеждать чуть дольше, хотя я знала, что груши все перевесят.

В субботу я приехала в «Кашину Маркезини» к восьми часам.

Кухонная плита была огромной, как и все прочее в этом доме. В четыре раза больше нашей, она была встроена в гигантский камин. По моим указаниям Джанфранческо заранее наполнил несколько кастрюль водой, которая к моему приезду уже закипала. Он даже вымыл все банки и выставил на столе, подготовив для стерилизации. Солнечный свет, проникавший сквозь прорези в жалюзи, расписывал стены волшебными узорами. Рядом с окном высилась аккуратная стопка чистых тряпок.

– Ну вот! – воскликнул Джанфранческо. – Эксперт прибыл! Жду ваших указаний.

Я привезла с собой мамин фартук, в котором, как мне казалось, я буду выглядеть настоящим профессионалом. В конце концов, я же эксперт и должна быть одета соответствующе. Увидев, как я надеваю фартук, Джанфранческо быстро откопал в шкафу и себе. Мальчишку в фартуке я никогда прежде не видела. Из-под фартука торчали длинные тощие ноги в огромных сапогах. Я расхохоталась.

– Что скажешь? – Джанфранческо, тоже хохоча, покружился. – Это фартук Фиореллы, не думаю, что она будет возражать.

Я проверила воду, она уже вовсю кипела.

– Вода готова! На дно каждой кастрюли нужно опустить чистую тряпку, чтобы стекло не разбилось.

Мы начали осторожно перемещать банки в кастрюли.

– Сколько времени они должны кипеть? – спросил Джанфранческо.

– Минут двадцать. Пока можно начать чистить груши.

Вскоре выяснилось, что в чистке фруктов я куда опытнее Джанфранческо. Я помогала маме и тете столько раз, что, сделав один надрез на фрукте, аккуратно поворачивала грушу и снимала кожицу длинной красивой лентой. Джанфранческо действовал неловко – срезал кожицу маленькими кусочками, а с кожицей и слишком много мякоти.

– Не дави так сильно на нож, – посоветовала я. – У тебя пропадает слишком много впустую.

Джанфранческо надрезал грушу и засмеялся, когда я ловко сняла еще одна гирлянду из кожуры.

Пока банки стерилизовались, мы успели подготовить достаточно груш. Банки мы осторожно вынули и отставили в сторону остужаться.

Джанфранческо притащил мешок сахара, огромный, каких я в жизни не видала. Мешок был таким тяжелым, что Джанфранческо не мог его поднять и волочил по полу.

– Боже, откуда столько? – изумилась я.

– От пекаря из Маццоло. Отдал за мешок три стула. Моя мама не в курсе.

– Ты обменял стулья на сахар?! – потрясенно спросила я.

Джанфранческо кивнул:

– Ага. В часовне просто тьма стульев. Вряд ли их кто-то хватится. Еще пекарь дал мне лимоны и спросил, будем ли мы использовать корицу и мускатный орех. Я не знал, но все равно взял и то и другое.

– Тут хватит на горы груш, – сказала я, оглядывая добро.

– Прекрасно, потому что у нас их как раз горы. И банок тоже горы.

– Может, лучше начать с того, что уже собрано?

– Да. Лучше делать все как следует малыми порциями.

Мы поставили две кастрюли на плиту, наполнили их отмеренным количеством воды, высыпали сахар и влили лимонный сок, потом взвесили очищенные и разрезанные на четвертинки груши.

Как только сироп закипел, мы добавили фрукты. Разливать готовое варево по банкам мы начали уже после полудня. Кухню к тому времени наполнял совершенно божественный аромат.

Больше часа мы заполняли банки нашим кулинарным произведением. В итоге получилось двадцать четыре банки консервированных груш. Осталась еще большая миска со сваренными грушами, и мы решили, что это будет наш обед.

– Ничем лучше я давно не занимался, – сказал Джанфранческо, когда мы сидели на ступеньках кухни и ели из одной миски.

– И я тоже, – с улыбкой отозвалась я.

Мы быстро расправились с грушами и гоняли в миске последние куски. Когда допили сок, обоих уже мутило.

– Где твоя мама? – спросила я.

Я все ждала, что синьора Маркезини вот-вот появится, мне было любопытно, какой наряд она выберет на этот раз.

– По субботам она ездит в Кремону, обедает с подругой, ходит по магазинам, – ответил Джанфранческо, потом вдруг озадаченно уставился на меня: – Вот только что пришло в голову. А как ты повезешь банки домой на велосипеде?

Я об этом тоже не подумала.

– Не знаю. Может, ты одолжишь мне корзину, чтобы я на руль повесила?

– Корзина, конечно, не проблема. Но в нее же сколько поместится? От силы три-четыре банки. А их вон сколько, и половина твои.

– Необязательно увозить за раз. Тем более половина – это много. Груши же твои. Ты заплатил за сахар и лимоны.

– За сахар и лимоны заплатили стулья. А вот твои знания и умения бесценны.

Я нахмурилась:

– Придется сделать несколько ездок.

– Давай я с тобой поеду? На папин велосипед поместится побольше, чем на твой.

– Ты сможешь везти банки? – спросила я с сомнением. – На твоем огромном велосипеде у тебя ноги до земли не достают, и ты постоянно с него падаешь.

– Ну да, рискованно.

– Мы столько возились, будет жалко побить банки с готовыми грушами.

– Может, ты сегодня заберешь сколько сможешь, а я каждый день буду прихватывать по одной банке в школу? Одну банку ты легко затолкаешь в ранец.

Мы решили, что это лучший план, прибрались на кухне, отнесли фруктовые очистки курам, после чего я поехала домой.

Я радостно катила по аллее с двумя банками, примотанными к рулю с каждой стороны. Банки я обернула тряпками и перевязала веревкой. Джанфранческо потрясла моя изобретательность. Напевая, я ехала, вдыхала душистый осенний воздух и думала, что буду снова и снова вспоминать этот день, чтобы никогда его не забыть. Я создам каменное воспоминание.

Я почти доехала до дома, когда задохнулась от резкой боли в животе. Боль была такая острая, что я была вынуждена остановиться, но, парализованная спазмом, слезть с велосипеда не смогла. Меня бросило в липкий холод: сейчас обделаюсь, или меня стошнит, или случится и то и другое. Ладони вмиг взмокли от пота.

Каким-то чудом я умудрилась слезть с велосипеда и не бросить, а положить его на обочину, чтобы не повредить банки с грушами.

Описать случившееся дальше приличными словами невозможно. Мне срочно – срочно, срочно! – требовалось опорожнить кишечник, а единственным местом, где я могла это сделать, была придорожная канава. Я в ужасе присела там, молясь, чтобы никто не прошел мимо. Испачканное белье пришлось бросить там же, в канаве. Час назад я съела около десяти консервированных груш. Их слабительный эффект оказался сокрушительным.

Маму груши привели в полный восторг, я давно такой ее не видела, но она посоветовала в следующий раз немножко сократить время варки, чтобы груши были потверже. Я думала, дзиа Мина тоже обрадуется, но когда я преподнесла ей наше творение, она сказала:

– У меня самой хватает консервированных фруктов. Подачки Маркезини мне не нужны.

Как мы и договорились, Джанфранческо каждый день приносил в школу по банке груш, которую я забирала домой. Мы по-прежнему каждую перемену встречались на школьном дворе и обсуждали, что станем делать дальше.

Риту все это не радовало. Ей не нравилось делить меня с Джанфранческо. У нее уже появились новые подруги, и на переменах она предпочитала их компанию.

В пятницу я вышла на школьный двор и не обнаружила Джанфранческо. На обычном месте у стены его не было. Я прождала почти всю перемену, но он так и не появился. Уже надо было возвращаться в класс, когда я услышала крики от раздевалки, которая находилась в дальнем конце двора, и увидела его.

Джанфранческо стоял у двери в окружении мальчишек, пытавшихся отнять у него ранец. В потасовке ранец расстегнулся, на землю посыпались учебники, тетради, карандаши. Один из мальчишек выхватил банку с грушами.

Вне себя от ярости я кинулась к ним, пронзительно вереща. Мальчишки в изумлении уставились на первоклашку, которая несется на них. Все они были гораздо старше меня, некоторые лет на пять, не меньше, это были уже почти взрослые парни. В средней школе они задержались, потому что не раз и не два оставались на второй год. Физически они уже были взрослые, но по части ума сущие недоросли. Джанфранческо, хоть и был высоким и крепким для своего возраста, ни с одним из них справиться бы не смог, тем более с целой толпой.

Я буквально вонзилась в мальчишек, молотя кулаками, лягаясь, работая локтями. Мальчишки попятились – скорее всего, от удивления. Джанфранческо уже сидел на земле, прижимая к груди ранец, точно щит.

– Убирайтесь! – вопила я. – Пошли прочь!

Я заняла позицию между мальчишками и Джанфранческо.

– А то что? Что ты сделаешь, малявка? – насмешливо спросил один.

– Маркезини без соплячки не справится! – загоготал другой. – Надо ее тоже уму-разуму поучить!

Он схватил меня за волосы и дернул с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались. Он дернул снова, а затем потянул по кругу, точно ослицу в узде.

Джанфранческо вскочил, крикнул, чтобы меня отпустили, но двое мальчишек его снова толкнули на землю и навалились сверху.

– Усек, Маркезини? От твоей сопливой подружки толку ноль. Она сделает все, что я скажу. На колени, мелюзга!

Парень с силой потянул меня за волосы вниз, заставляя опуститься на колени. Острые камешки врезались в колени.

– Девчонка на коленях, теперь может и отсосать. – И парень громко захохотал. – А чё, попробуем? Маркезини, хочешь посмотреть, как твоя сопливая подружка сосет мою сосиску? Наверняка мечтаешь, чтобы она сосала твой сморчок. – Он снова дернул меня за волосы. – Не, погоди, а у тебя вообще пиписька-то есть?

Мальчишки загоготали. Я, скрючившись, стояла на коленях. Парень наклонился ко мне:

– Ты ведь хочешь попробовать мой хер? – Он ухмыльнулся мне в лицо, дернул за волосы вниз, чтобы я кивнула. – Зыришь, Маркезини? Она мечтает попробовать. Прям неймется ей.

Он снова заставил меня кивнуть, и тут я с изумлением поняла, что рука моя дернулась вверх. Сжатый кулак вонзился в мерзкую рожу, и удар не мог получиться удачнее. Раздался чавкающий звук, громкий – мне показалось, что на весь школьный двор. Парень завизжал и выпустил мои волосы.

Толпа, сбежавшаяся поглазеть на потасовку, дружно охнула, раздались испуганные крики. Парень зажимал нос, сквозь пальцы сочилась кровь. Перепуганные дружки отпустили Джанфранческо, тот поднялся, пошатнулся, но устоял на ногах.

На шум из школы уже выскочил директор, он протиснулся сквозь толпу и потребовал объяснить, что тут творится.

Когда мы все выстроились в кабинете директора, мальчишки заявили, что ни в чем таком они не виноваты, просто произошло недоразумение, но, похоже, директор эту сказку уже слышал.

Парня, которому я разбила нос, звали Бруно. Он прижимал к лицу окровавленный платок. Под глазами у него уже набрякли синяки.

– Объясните, в чем дело? – потребовал директор.

– Мы просто дурачились, – прогундосил Бруно сквозь носовой платок. – Просто шутковали с Маркезини. Правда, Маркезини?

Его приятели согласно загудели, Джанфранческо молчал. Директор, недоверчиво приподняв брови, смотрел на него.

– Не было никаких шуток, синьор, – заговорил Джанфранческо. Он был очень бледен, очки сидели криво. – Я был в раздевалке, когда там появились эти парни, они попытались отобрать у меня ранец. Порвали мои конспекты по истории и спустили в унитаз, изорвали учебник по математике. А затем нашли банку с консервированными грушами и стали глумиться.

Мальчишки протестующее забормотали, но Джанфранческо продолжил:

– Мне удалось выскочить из раздевалки во двор, но меня сбили с ног. А потом примчалась Грациэлла и попробовала их остановить. Она ни в чем не виновата. Пожалуйста, не наказывайте ее, синьор!

– Да она нос Бруно разбила! – возмутился один из мальчишек.

Директор оглядел меня с ног до головы. Я была настоящей лилипуткой рядом с этими взрослыми парнями.

– Так это ты разбила Бруно нос? – изумленно спросил директор.

Я кивнула.

– Синьор, у нее не было выбора. Пожалуйста, не наказывайте ее! – взмолился Джанфранческо. – Бруно схватил ее за волосы и угрожал ей.

– Угрожал?

– Да, синьор. Грациэлла просто хотела мне помочь. Она просила их оставить меня в покое, но Бруно схватил ее за волосы и… – Джанфранческо нервно сглотнул.

– И что?

Мой друг с трудом подбирал слова.

– Он угрожал принудить ее…

– Угрожал принудить ее к чему? Выкладывай, парень!

– Принудить ее к непотребству. К мерзкому непотребству. Он много раз это повторил. Самыми грязными словами.

Директор повернулся к Бруно:

– Так и было?

Бруно обиженно загундосил, что ни в чем он не виноват, остальные мальчишки зашумели.

Директор снова перевел взгляд на Джанфранческо:

– Это очень серьезное обвинение. Можешь точно повторить его слова?

Джанфранческо посмотрел на меня, потом снова на директора и постарался выпрямиться.

– Не могу, синьор, – твердо проговорил он. – Я не могу повторить эти слова при Грациэлле. Но во дворе было много свидетелей, наверняка все слышали.

Привели некоторых школьников, наблюдавших за дракой, и все они подтвердили слова Джанфранческо. Нас отпустили без наказания, но мою маму и синьору Маркезини потом вызвали в школу. Мама на меня вовсе не рассердилась, но ее встревожило, что я могла пострадать в драке.

А вот синьора Маркезини потребовала, чтобы Бруно и его банду наказали. Их гнусные действия должны иметь последствия, заявила она. Остаток четверти эти типы каждую перемену собирали мусор и листья на школьном дворе и чистили туалеты после уроков.

К нам с Джанфранческо они старались не приближаться.

Глава 15

Учеба давалась мне трудно. Разница между начальной и средней школой оказалась огромной. Многообразие предметов буквально ошарашивало. Мне ужасно хотелось, как прежде, распевать таблицу умножения, записывать истории, учить стихи и рисовать картинки, но время детских уроков осталось позади.

Джанфранческо оказался прав. Время действительно притупило мое горе, страх потерять маму из-за какой-нибудь ужасной трагедии тоже поутих, но мне по-прежнему все никак не удавалось сосредоточиться во время уроков. Я слушала то, что говорят в классе, старательно записывала, но когда возвращалась домой и открывала учебники, чтобы сделать домашнюю работу, все, что я узнала днем, словно растворялось в пустоте.

Наступил последний день перед рождественскими каникулами, и нам раздали табель с оценками. По правилам ведомость должны вскрывать родители, но я, не в силах ждать, разорвала конверт еще в школе.

Оценки были ужасные. Каждый предмет оценивался от нуля до десяти, в моем же табеле сплошь красовались тройки и четверки, лишь изредка попадались пятерки. Если не подтянуть каждый предмет хотя бы до шести баллов, меня точно оставят на второй год, и буду я как эти здоровенные придурки во главе с Бруно.

Рыдала я самозабвенно. Что со мной не так, почему я не могу, как все, справляться с учебой?

– Что случилось? – спросил Джанфранческо, сбрасывая ранец.

Ответить я не могла – только всхлипывала и трясла головой. Я сунула ему вскрытый табель.

– Плохо дело, – согласился Джанфранческо. – Если оценки не подрастут, останешься на второй год.

Высказав очевидное, Джанфранческо совершенно не помог мне, я лишь зарыдала еще горше. Он успокаивающе погладил меня по плечу:

– Не реви, Грациэлла. Это же не конец света. У тебя целые две четверти, чтобы подтянуть оценки, и, если хочешь, я помогу. Знаешь, мы можем вместе заниматься на каникулах.

Канун Рождества выдался морозным. Дороги покрылись ледяной коркой, сначала сыпала снежная крупа, потом снег повалил хлопьями, укрыл все толстым ковром, было не понять, где дорога, а где поле, мир вокруг «Парадизо» превратился в однообразную белую равнину. Церковный колокол обычно бил звонко и четко, а сейчас доносился до нашего дома жалобным лязгом.

Водостоки скрежетали и прогибались под тяжестью снега. Кремовые дома Пьеве-Санта-Клары постепенно белели, пока видимыми не остались лишь ярко-оранжевые островки черепицы вокруг дымящих труб.

Стужа проникла и в дом. Мы конопатили щели в окнах тряпками и старыми газетами, даже замочную скважину заткнули, но холод все равно пробирался. Сколько бы мы ни кормили плиту, она лишь становилась все прожорливей, не в силах насытиться дровами, мама ужасно тревожилась из-за этого. Она боялась, что если слишком раскалить плиту, то она может треснуть.

Степень раскаленности чугунной плиты я проверяла плевками. Слюна должна была шипеть и подпрыгивать на конфорке. А вот если она моментально испарялась, значит, плита слишком уж раскалилась и надо открыть топку, но тогда дрова сгорали быстрее.

Глядя в окно на засыпанный снегом двор, я думала, что глупо надеяться, вряд ли Джанфранческо приедет со мной заниматься, но он сдержал слово и заявился в «Парадизо» – в огромном овчинном тулупе и в меховой шапке, принадлежавших его отцу. Из «Кашины Маркезини» он добирался почти три часа.

Несмотря на тулуп, Джанфранческо замерз. Мама сказала, что идти пешком в такую погоду настоящая глупость. Она заставила Джанфранческо снять отсыревшую одежду и сапоги, дала ему старые папины штаны и шерстяной жилет, усадила у плиты и вручила чашку с горячим супом. Джанфранческо попросил ложку, но мама велела ему обхватить чашку ладонями для тепла и пить прямо из нее. Наши дикие манеры Джанфранческо нашел милыми, суп выпил с большим удовольствием и объявил, что уже полностью разморозился и готов к работе.

В одежде моего отца Джанфранческо выглядел странновато, что не мешало ему деловито раскладывать на столе учебники и тетрадки.

– Сегодня я не только твой друг, но и твой учитель, – объявил Джанфранческо. – Начнем с литературы. Эту книгу вы будете проходить после Рождества. Это «Обрученные» Алессандро Мандзони.

Он достал из ранца удивительную коробку из красного бархата с изящной вышивкой золотом. Внутри коробки оказалась толстенная книга с белым кожаным переплетом и выпуклыми серебряными буквами на обложке.

– Это редкое иллюстрированное издание 1904 года. Книга принадлежала моему отцу. Она невероятно ценная, поэтому будем обращаться с ней очень аккуратно. Пожалуйста, не ломай переплет.

Я со страхом смотрела на огромную книгу, не представляя, как смогу прочитать такой огромный том. Тревога моя возросла, когда Джанфранческо сказал, что в первом издании было три тома, а писал книгу Алессандро Мандзони целых семнадцать лет. Я не сомневалась, что на чтение у меня уйдет столько же.

– Изучая любое литературное произведение, нужно помнить несколько вещей, – очень серьезным тоном начал Джанфранческо. – Нужно оценивать характеры, сюжет, темы и основную идею, которую пытается донести книга. Когда составишь четкое представление обо всем этом, можно сосредоточиться на том, как книга написана, на языке. Конечно, нужно составить собственное мнение о прочитанном. А кроме того, следует изучить биографию писателя.

У меня голова пошла кругом. Все, на что меня хватало, – таращиться на выпуклые серебряные буквы.

– Так, для начала мы с тобой прочтем роман, – проговорил Джанфранческо. – Читать будем вслух, по очереди, по странице каждый. Когда появятся темы для обсуждения, будем останавливаться.

– Ты уже читал это?

– Конечно. Четыре раза. Это будет в пятый, и каждый раз я находил в нем что-то новое.

И мы принялись читать вслух. Ничего подобного я прежде не испытывала. Язык был такой сложный. Зачастую я ловила себя на том, что не слушаю Джанфранческо, а разглядываю чудесные иллюстрации. Каждую главу предваряла затейливая гравюра, изображающая главных героев и пейзаж.

Джанфранческо прекратил читать, заложил прочитанную страницу закладкой и спросил:

– В чем цель изучения литературы? – Он внимательно смотрел на меня поверх очков.

– Чтобы лучше научиться читать?

– Ну, практика улучшает навыки чтения, это верно. Но в чем цель настоящего чтения, зачем пытаться понять замысел автора?

– Не знаю.

– Цель – тренировка разума, чтобы научиться обдумывать то, что важно в нашей жизни. «Обрученные» – очень важное произведение для итальянской литературы. Некоторые даже считают, что самое главное. А важно оно по ряду причин. Во-первых, оно затрагивает множество серьезных тем – например, тему борьбы добра со злом, темы власти, жадности и любви. Из этой книги можно немало узнать о человеческой натуре. Книга задает вопросы, которые заставляют нас думать о самих себе и о том, как мы относимся к другим людям.

Слова Джанфранческо меня заворожили.

– Порой действие происходит в местах, которые совсем недалеко отсюда, – продолжил Джанфранческо, откашлявшись. – Отец обещал повозить меня по этим местам, но мы успели добраться лишь до озера Комо.

Мы снова начали читать по очереди. Джанфранческо читал куда лучше меня, легко и непринужденно, лучше, чем большинство учителей. Порой я была так очарована, что умоляла прочесть чуть дальше, но Джанфранческо был неумолим и заставлял меня читать каждую вторую страницу, как мы и договорились.

Чем больше я читала, тем легче мне давался язык книги. К четвертой главе у меня даже начало проскальзывать что-то похожее на выразительность Джанфранческо.

Главными героями романа были Ренцо и Лючия, молодые возлюбленные из ломбардийской деревни. У меня разыгралось воображение. Я попыталась представить Пьеве-Санта-Клару в семнадцатом веке, а на месте юных возлюбленных себя и Джанфранческо. Я гадала, думает ли он о том же.

Ренцо и Лючия собирались пожениться, но злой аристократ хотел, чтобы девушка досталась ему, и запретил священнику проводить венчание.

– Что мы узнаем из романа о власти? – спросил Джанфранческо.

– Что у аристократов больше власти, чем у священников?

– Да, точно! А что еще?

– Что Ренцо любит Лючию.

– Да. А еще мы понимаем, как важно говорить правду. Священник не виноват в том, что не может обвенчать Ренцо и Лючию, но ему не хватает смелости сказать об этом хоть одному из них. А как Мандзони вызывает у нас сочувствие к священнику?

– Священник такой беспомощный, его жалко.

– Да, но какой прием Мандзони использует, чтобы полнее раскрыть эту тему?

– Какой прием?..

– Мандзони использует юмор. Мандзони подшучивает над священником, чтобы вызвать к нему жалость. Все это называется литературными приемами. Литературный прием – инструмент для писателя. Как для плотника рубанок или пила, точно так же ирония, юмор или эмоциональные высказывания – это инструменты для писателя.

Когда мы добрались до девятой главы, Лючия сбежала от аристократа в монастырь, но, укрывшись там, была вынуждена дать обет безбрачия и отвергнуть Ренцо.

– Но в чем тут смысл? – спросила я. – Лючия хочет замуж, поэтому прячется, но прячется в месте, где должна отказаться от замужества. Бессмыслица какая-то!

– Это парадокс.

– Что такое парадокс?

– Противоречие. Невероятное, но произошедшее.

Я надеялась на вдохновляющую любовную историю, но роман Ренцо и Лючии омрачила ссора. Любовь казалась безнадежной и недосягаемой.

– Очень грустно. У Ренцо и Лючии столько проблем. А они ведь просто хотят пожениться, – сказала я.

Джанфранческо и себя в роли молодых возлюбленных я больше не представляла. Оказалось, что любовь – это так сложно.

– Но тут ведь не просто любовная история. Что толку в книге, если два человека, которые хотят пожениться, просто женятся, а потом живут долго и счастливо?

– Думаю, мне понравилась бы такая книга.

– Никто не захочет читать книгу, в которой нет интриги или трудностей. Хорошая литература заставляет нас думать. А тема любви – благодатная почва для любого писателя. Величайшие произведения литературы написаны о любви, в них потрясающие персонажи. Например, Ромео и Джульетта или Паоло и Франческа.

– Ромео и Джульетта поженились?

– Поженились, но вскоре после этого покончили с собой.

– А Паоло и Франческа?

– Нет. Они были наказаны за прелюбодеяние вечными муками в аду.

У меня было такое чувство, будто каждое слово, произнесенное Джанфранческо, что-то меняет во мне. К пятнадцати годам он прочел больше книг, чем я надеялась прочесть за всю предстоящую жизнь.

К концу урока в голове моей царил полный сумбур. Я так устала, что мне казалось, будто мозги в самом буквальном смысле съехали набекрень. Но одновременно меня просто распирало от ощущения, как много я сегодня узнала.

– Мне пора домой, – наконец сказал Джанфранческо.

– Не в такую погоду, конечно же? – всполошилась моя мама.

– Моя мать наверняка станет волноваться, синьора Понти.

– Она наверняка уже волнуется. Сегодня тебе точно не следовало идти в такую даль пешком.

Джанфранческо выглянул в окно.

– Спасибо, что беспокоитесь, синьора Понти, но тучи уже разошлись. Наверное, мороз усилился, зато снег перестал валить.

Как и сказал Джанфранческо, на улице еще больше похолодало, но снег больше не шел. Чистое лиловое небо усеяли звезды. Сугробы сверкали заледенелыми холмами. Мы с мамой в эти холодные ночи спали на одной кровати на кухне, накрывшись несколькими одеялами и надев папины носки.

К утру на деревьях выросли сосульки. Ледяные шипы свисали с карнизов, проводов и заборов. Лед сковал все.

Электричество отключилось и снова появилось лишь через три дня. У нас закончились свечи, и пришлось импровизировать, поджигая промасленные лоскутки в банке. Чад и запах от них напомнили мне об Эрнесто.

Тем не менее Джанфранческо приходил каждый день. Он заявил, что зимняя прогулка даже приятна, а четыре часа на нашей теплой кухне – настоящее счастье.

– У нас дома так холодно, что окна изнутри обледенели, – рассказал он.

Мы начали читать «Обрученных» за четыре дня до Рождества, а к Богоявлению закончили. После всевозможных страшных испытаний, включая войну, голод и чуму, Ренцо и Лючия все-таки поженились.

В школу я вернулась, преисполненная желания изменить ситуацию со своей учебой. За каникулы я не только узнала много нового от Джанфранческо, он еще показал мне, как надо думать над тем, что учишь. Он словно передал мне свое умение размышлять обо всем на свете.

Перемены мы по-прежнему проводили вдвоем, а каждую субботу и почти каждое воскресенье встречались, чтобы вместе позаниматься. Я уговорила его ездить школьным автобусом и всегда занимала для него место рядом с собой, остановка Джанфранческо была сразу за моей.

Мальчишки оставили Джанфранческо в покое. А меня многие в школе теперь знали и считали, что я молодец, раз так разобралась с Бруно. Кстати, нос у него так и остался слегка кривым.

С приходом весны дни сделались длиннее, а с ними растянулось и время наших совместных занятий. Каждое утро в субботу я хлопотала по дому, а после обеда садилась на велосипед и ехала к Джанфранческо. Мы читали, занимались уроками, забывая о времени, главное – чтобы я успела вернуться домой до темноты. Джанфранческо повторял со мной пройденное за неделю, устраивал экзамены. Зачастую он углублялся в то, что мы уже прошли на уроках в классе, и рассказывал куда больше, чем учителя. Под его присмотром я выполняла домашнюю работу. И оценки мои благодаря его помощи ползли вверх, от недели к неделе.

Маме Джанфранческо нравился, она была благодарна за то, что он помогает мне с учебой. А вот дзиа Мина была недовольна, что я провожу столько времени в «Кашине Маркезини». Подозреваю, она часто выговаривала маме за это, но мои успехи в учебе и пробудившаяся во мне тяга к знаниям пересилили тетино неодобрение.

Рита тоже была не в восторге, хотя у нее теперь появились новые подруги. Как-то раз в субботу она сидела перед своим домом, покачивая коляску с очередным малышом. Рядом с ней сидела одна из ее новых школьных подружек.

– К Джанфранческо едешь? – пропела Рита.

Они с подружкой сдвинули головы, зашептались и захихикали.

– Целоваться с ним будешь? – спросила подружка.

Девчонки захохотали.

– Нет! – отрезала я, вскочила на велосипед и унеслась, вся кипя от негодования.

На самом деле мне хотелось поцеловать Джанфранческо. Об этом я думала постоянно. Если поцелую его, как он отреагирует? Ответит на поцелуй или отскочит в ужасе? Да и как его поцеловать? Джанфранческо намного выше. Чтобы я смогла поцеловать его, он должен сидеть, а я стоять.

Порой, когда мы вместе корпели над учебниками и наши лица оказывались так близко, что мы чувствовали дыхание друг друга, я настолько погружалась в мечты о поцелуях, что забывала обо всем на свете.

Я была влюблена – безумно, страстно и тайно, я думала только о нем.

В последний день перед летними каникулами нам раздали табели. Все мои оценки возросли самое меньшее на три балла. По литературе я и вовсе получила девять баллов, отчасти благодаря эссе, в котором написала о юморе, парадоксах и теме власти в «Обрученных» Алессандро Мандзони. Учитель похвалил мой «вдумчивый подход». И самое удивительное – я внезапно выбилась в лучшие ученицы в нашем классе.

Я показала свой табель Джанфранческо.

Он довольно кивнул:

– Ну вот, совсем другое дело. Но еще есть куда подтягивать.

– Все это благодаря тебе, – сказала я и внезапно, поддавшись порыву, сделала то, о чем думала не переставая.

Я поцеловала Джанфранческо. Не робко чмокнула в щеку, а страстно поцеловала в ничего не подозревающие губы.

На миг Джанфранческо оторопел, потом улыбнулся, обхватил мое лицо ладонями, поцеловал в ответ и проговорил, слегка задыхаясь:

– Рад стараться.

С тех пор мы целовались почти столько же времени, сколько занимались.

Заверения в том, что тринадцатилетняя девочка и пятнадцатилетний парень по-настоящему влюбились друг в друга, могут показаться неубедительными, но все так и было. Когда я думала о Джанфранческо, а это происходило каждую минуту, я ощущала, как внутри поднимается приятное тепло, а когда мы были вместе, тепло переходило в жар и мне чудилось, что вот-вот я вспыхну.

Джанфранческо чувствовал то же самое.

Когда я в тот день распахнула калитку и зашагала к «Парадизо», держа в руках табель, меня переполняла радость – прекрасное будущее было уже совсем рядом.

Мама стояла на крыльце, глядя на меня. Это было необычно, она никогда не поджидала меня, после папиной смерти она сделалась отчужденной. Но сегодня мама стояла на крыльце, у ее ног темнела брешь от вынутого папой кирпича, мама щурилась от солнечного света. И она улыбалась.

Мама внимательно изучила мои оценки, потом подняла раскрытый табель к небу и крикнула:

– Смотри, Луиджи, смотри! Видишь, какая умница твоя дочь?

Она притянула меня к себе, крепко обняла.

– Ты умница. Все у нас наладится.

От автора

Благодарю своего мужа, Криса Лоу, и наших детей, Джейка и Нелли Лоу, за непоколебимое терпение, поддержку и веру в меня.

Спасибо моей матери, Виктории Сканакапре, за консультации по истории и культуре и отцу, Валерио Сканакапре, за разъяснения всего, что касается механики.

Благодарю своего дядю, Фрэнка Констэбла, за то, что стал первым читателем моего романа.

Спасибо покойному Роджеру Таллаку, моему прекрасному учителю английского, который предсказал, что однажды я напишу книгу.

Примечания

1

Спи! (нем.)

2

Сестра. – Здесь и далее примеч. перев.

3

Суд. 6:36–40.

4

Григорианский распев «Славься, Царица».

5

«Молись за нас» (лат.) – заключительные слова многих католических молитв.

6

Прекрасно! Прекрасно! (ит.)

7

Быт. 32:2—32.

8

Быт. 22:1—19.

9

Армейская сумка через плечо, от немецкого Hafersack.

10

Ин. 11:1—44.

11

Каменная лохань с невысокими бортиками, которая используется в виноделии.

12

Ин. 6:48–56.

13

Стола – элемент литургического облачения католического священника.

14

Табернакль – в католических храмах сооружение для хранения предметов религиозного поклонения, обычно богато украшенное резьбой и скульптурными изображениями.

15

«Ночино» – ликер крепостью 35–40 градусов с приятным, стойким ароматом и горько-сладким вкусом.

16

Салфетка на подголовник кресла, название происходит от макассарового масла, которым в викторианской Англии джентльмены настолько щедро смазывали волосы, что мебели требовалась защита от соприкосновения с ними.

17

Народные песни (ит.).

18

Кор. 8:8.

Content

Франческа Сканакапра
Парадизо

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

От автора

Примечания