Сара Тернер

Не сдавайся!

Моему отцу, который всегда говорил, что у меня все получится.

И Джеймсу, который напоминал мне об этом до тех пор, пока у меня не получилось.

«Не тревожься, дорогая! Из-за туч всегда покажется солнце».

Луиза Мэй Олкотт, «Маленькие женщины»

© Sarah Turner, 2022

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC.

© Осминина А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Март

Глава первая

Ключ щелкает в зажигании, машина не заводится, и у меня вырывается стон. Ну же! Вчера, по крайней мере, это щелканье перешло в более обнадеживающее тарахтение. А сегодня ни звука, и именно в тот день, когда у меня назначена первая встреча для оценки личностного роста на новой работе. На новой-новой работе. Папа говорит, что у меня вечный «зуд десятой недели» во всем, что касается работы. Я так и не отважилась ему сказать, что непреодолимое желание сбежать у меня появилось в конце четвертой недели, потому что он обязательно все передаст маме, а уж она устроит мне очередную лекцию об ответственности. «Тебе надо упорно работать и подольше оставаться в одной фирме. Важно хорошо себя зарекомендовать», – скажет она.

Включившееся радио сообщает новости о ситуации на дорогах: «На участке трассы А39 между Кликхэмптоном и Страттоном затруднено движение из-за поломки контейнера для перевозки скота».

Закатываю глаза. Жители нашей деревни всегда повторяют, как нам повезло, что мы живем именно здесь, и как было бы ужасно постоянно ездить на работу в большом городе, но в большом городе хотя бы не пришлось останавливаться, чтобы пропустить домашний скот. Я понимаю, что в жару метрополитен пахнет подмышками и носками, но сезон внесения навоза на поля в северном Корнуолле тоже не очень радует обоняние.

Снова пробую завести машину. Щелк-щелк-щелк – и ничего.

Нахожу в сумке бутылку воды, открываю и выпиваю в несколько глотков, проклиная себя за то, что опять забыла восстановить водный баланс организма перед сном. Сестра утверждает, что после вечеринок выпивает не меньше полулитра перед сном, – хотя, как я не устаю ей напоминать, ужин с мужем, парой друзей и разговорами о правильном сне детей и подаче документов в начальную школу вечеринкой не считается. Наша Эмми по уши увязла во всяких аутотренингах, и среди последних открытий – «Позаботься о будущем себе». Конечно, я всегда безжалостно дразню ее за это, но в душе мне кажется, что в этом что-то есть. Эмми из будущего уж точно будет довольна Эмми из прошлого и тем, как она все предусмотрела. А вот будущую Бет ждет вечное разочарование, ведь Бет из прошлого только и повторяет: «Тогда мне это казалось хорошей идеей». Так и вижу, как на моей могильной плите пишут: «Здесь покоится Бет. Любимая дочь, сестра, тетя и друг. С кучей идей, которые ей казались хорошими».

Пятый бокал вина был ошибкой. Думаю, может, написать Джори о неприятностях с машиной и спросить, нет ли похмелья и у него тоже, но рабочий день в школе уже начался. В будни из веселого лучшего друга он превращается в педантичного учителя и редко отвечает на мои сообщения в мессенджерах, которые я пишу от скуки. Как-то я ему на это пожаловалась, но он только рассмеялся: «Я же работаю. Вырастешь – тоже когда-нибудь поймешь». Опускаю голову на руль и прикидываю, что же делать. Мама с папой уехали, так что я не могу их попросить ни подвезти меня, ни одолжить машину, пока я разбираюсь со своей – или, точнее, пока с ней разбирается папа, – страшно подумать, сколько я и так ему уже должна за предыдущую починку. Родители отправились выполнять свой дедушко-бабушкин долг еще до того, как я проснулась, а это значит, что и сестра мне ничем не поможет. Эмми, конечно же, позаботилась бы о себе из будущего и для начала не купила бы ржавый старый «Воксхолл Астру» с подозрительной историей техобслуживания. «Ты же знаешь, Бет: скупой платит дважды». На что я без конца ей повторяю, что у скупых хотя бы деньги есть, а у меня – ни гроша.

Хотя вообще-то она права, как и всегда. Действительно стоило купить машину понадежнее, но я вроде как коплю на дом, или квартиру, или что угодно, только бы не жить с родителями. Весьма прискорбная ситуация, учитывая, что в прошлом году мне исполнилось тридцать. Пока мне оставалось в районе двадцати, все было не так уж плохо, но проснуться в свой тридцатый день рождения в комнате, где я выросла… Гордиться тут нечем. Так что я пошла и купила монстеру и вельветовое кресло горчичного цвета, пытаясь придать своей детской спальне более изысканный вид. Но, когда Джори помогал мне с оформлением и отделкой, мы забыли покрасить потолок, и теперь, лежа в кровати, я по-прежнему вижу синие следы липучки, на которую приклеила Джея из группы Five [1]. Джей мне пару раз чуть сердечный приступ не устроил, падая ночью с потолка прямо на голову, но я всегда приклеивала его обратно. Так он и смотрел на меня сверху вниз много лет, изогнув проколотую бровь.

Сейчас, оказывается, Джейсону «Джею» Полу Брауну уже сорок два года. Даже Брэдли из группы S Club 7 [2] почти сорок. Мне точно пора съезжать.

Бодрый голос местного радиоведущего между песнями сообщает время, и я понимаю, что уже очень опаздываю. Остается только пешком пойти. Так я продемонстрирую усердие, может, это даже впечатлит моего нового начальника. «У Бет сломалась машина, но она все равно пришла. Так держать, Бет!» Вот только дело в том, что, пока я тут полчаса сидела, в голову закралась еще одна мысль. Я ведь могу просто не пойти. Немного приврать. Заменить «проблемы с машиной» на «легкое недомогание». Решение неидеальное, знаю, но, если сказать правду, босс может приехать за мной сам, а я не могу встретиться с ним с похмелья. Я и так сижу напротив его стола целый день, разбираясь с его же финансовыми сделками и вообще занимаясь всей черновой работой.

Что ж, это решает дело. Учитывая, что недели две назад я уже соврала и взяла выходной под вымышленным предлогом «женских дней», второй раз уже не прокатит, хотя сейчас они как раз начались на самом деле. Здесь должна быть какая-то мораль. Про то, что не надо кричать: «Женские дни!» – когда все хорошо. Расскажу потом Эмми.

Отправляю Малкольму сообщение с извинениями и прячусь обратно в дом, уже предвкушая целый день безделья. Может, в морозилке осталась пицца? Мама иногда покупает такие, похожие на мою любимую пиццу из доставки, по скидке (а то иначе это же «грабеж средь бела дня»). Нужно выключить телефон: вдруг будут звонить с работы, – но сначала стереть вчерашние сторис, где мы с Джори в пабе. Вряд ли кто-то из коллег подписан на меня в соцсетях, друзей за такое короткое время я еще не успела завести, но страничка-то открыта… Неловко будет, если они узнают про мою мигрень, а потом наткнутся в соцсетях на видео, где я несколько вызывающе танцую с бильярдным кием. Какой позор. Почему всегда, когда напьюсь, я кружусь именно так? В тот миг я наверняка думала, что выгляжу отлично, и, что еще хуже, попросила не такого пьяного Джори меня заснять. Он смеется в конце, и я улыбаюсь, надеясь, что из 237 просмотревших нет никого из «Хексворси финанс», а потом стираю сторис.

В ту же секунду, как выключаю телефон, я вспоминаю, что должна была написать Эмми, пожелать удачи ей с Дугом: они собирались брать ипотеку и сегодня как раз поехали на встречу. Черт. Вот почему родителей нет. Они у Эмми дома, обещали присмотреть за Тедом и посадить Полли на школьный автобус (хотя в четырнадцать лет Полли уже могла бы уехать самостоятельно). А ведь и правда, Эмми с Дугом решили выкупить собственный дом, тот, в котором жили уже пятнадцать лет, – стоит хотя бы проявить интерес. Мне в самом деле интересно, это очень важный шаг для них, просто за последнюю неделю я уже и так наслушалась от мамы: «Они столько трудились, они такие молодцы! Бет, ну разве твоя сестра не молодец?»

В доме царит тишина. Я завариваю себе чай и несу в гостиную, по дороге подхватив с кофейного столика ноутбук. Звонит домашний телефон, но я не обращаю на него внимания, устраиваясь на диване и укрывая ноги папиным пледом в шотландскую клетку. «В корнуоллскую клетку», – всегда поправляет меня папа, страшно удивляясь, почему подобные уточнения не вызывают у меня немедленного приступа нежности к указанному пледу. Отец очень гордится своими корнуоллскими корнями.

Чисто по привычке листаю вакансии – задачка непростая, учитывая, что я не знаю ни чем хочу заниматься, ни где жить (лишь бы не так и не здесь, в Сент-Ньюс, где главное событие года – танцы вокруг майского дерева [3]). К началу утреннего телешоу я уже пролистала весь интернет и от безысходности полезла в «Фейсбук» [4], всегда отдающий годом эдак две тысячи шестым. Поколение моей племянницы – ребята, которые сейчас учатся в старшей школе, – уже не поймет, как самозабвенно мы часами загружали в соцсети целые альбомы фотографий с вечеринок, иногда и несколько от одного и того же дня (кто знает зачем?). Как и не поймут, с какой скоростью мы кидались удалять отметки своих профилей с самых неприглядных снимков.

К своему огромному удивлению, вижу сообщение от Джори. Кликаю на него и с разочарованием вижу только текст, никаких тебе эмодзи или мемов на тему похмелья. Сообщение звучит прямолинейно и, если честно, даже немного по-командирски:

«Бет, ты где? Срочно включи телефон».

А сам трубку никогда не берет! Ладно, рискнем – включу телефон, а там позвонит босс – ну, значит, позвонит. Через пару мгновений экран оживает, а в меня впиваются иголочки ужаса. Ох. Малкольм наверняка оставил голосовое сообщение. Проверяю. Так, одно на голосовой почте, неизвестный номер – скорее всего, с работы. Голосовое сообщение от папы. И от Джори. Джори? Он никогда не оставляет голосовых сообщений, с чего бы ему звонить из школы?

Я уже собираюсь прослушать все по порядку, но тут начинают приходить эсэмэс. За последние полчаса папа пытался позвонить мне семь раз. Прислал два сообщения: в одном спрашивал, где я, потом просил позвонить, как только смогу. Никаких тебе «Как дела?» или эмодзи с поцелуями. Может, он по какой-то причине звонил мне на работу, и там ему сказали, что у меня мигрень. Очень мило, что он так беспокоится, но не семь раз же звонить. Да и тому, у кого действительно мигрень, это вряд ли поможет. Набираю папин номер и иду в коридор, где сигнал получше. Он отвечает после двух гудков.

– Бет, это ты? – Голос у него ниже и тише, чем обычно. Теперь мне стыдно, что заставила его волноваться.

– Да, папа, это я. Ты звонил мне на работу? Прости, там про мигрень недопонимание…

Он перебивает меня, снова называет по имени. Три раза. И от его тона у меня бегут мурашки по коже.

– Папа, в чем дело? – Сердце начинает стучать чаще. – Где мама?

Он медлит. Комок ужаса в груди сжимается.

– Мама рядом, – очень медленно произносит он. – Ты не одна? Не за рулем?

– Нет, не за рулем. Я дома. Господи, папа, что случилось? – Меня уже всю трясет.

Он что-то кому-то говорит в сторону. Слышу приглушенный голос мамы, расстроенный. Фоном доносятся звуки мультика «Свинка Пеппа» – значит, они все еще у Эмми дома. Но там слышен и еще чей-то голос. Мужской, незнакомый – это не мой зять Дуг.

– Оставайся там, милая, держись, я буду, как только смогу. – Папа уже плачет.

Теперь и я плачу, не понимая, почему мы оба рыдаем.

– Нет. Что бы ни было, просто скажи мне, папа. Пожалуйста.

Он звонит не из-за моей головной боли. Семь раз он пытался дозвониться из-за чего-то еще, что хочет сказать мне лично, из-за чего он плачет. И похоже, случилось что-то совсем ужасное.

Наконец, он произносит:

– Мне так жаль, милая. Твоя сестра и Дуг… С ними произошел несчастный случай.

Глава вторая

Не помню, ни как Джори приехал, ни как поднял меня с пола, но, видимо, он это сделал, потому что сейчас я сижу на переднем сиденье его минивэна, а он держит мое лицо в ладонях. Что-то говорит, но звука нет. Я вижу, как медленно шевелятся его губы: как в детстве, когда мы пытались говорить под водой в бассейне и он так же чрезмерно артикулировал. Потом мы выныривали, смеясь и плескаясь, и рассказывали, как друг друга поняли. За почти двадцать лет дружбы я никогда не видела его таким обеспокоенным.

– Бет?

Звук возвращается, меня будто ударяет током, и я вспоминаю, почему лежала, свернувшись в комочек, на полу. Меня начинает трясти.

– Дуга больше нет. – Я произношу это как факт, но умоляюще смотрю на Джори, всей душой желая, чтобы он меня поправил или хотя бы предложил другую, не такую чудовищную версию, но он молчит. – Эмми тоже умрет, да?

Мне так отчаянно хочется, чтобы здесь была какая-то ошибка, чтобы они просто перепутали. Маловероятно, я знаю, но возможно же! Я начинаю торговаться. С Богом или кем угодно, кто меня слышит. Пожалуйста, пусть это будет неправда, я сделаю все что угодно. Верни Дуга, не дай моей сестре умереть, пусть этого несчастного случая не будет – и я никогда больше не стану жаловаться на свою жизнь.

У меня стучат зубы.

– Мы этого не знаем. Эмми сильная.

Руки Джори больше не касаются моего лица, а уже снимают пиджак и накидывают мне на плечи. Помню, как он делал то же самое в тот вечер, когда мой первый парень бросил меня после какой-то алкогольной вечеринки и ссоры. Меня тогда всю трясло от шока или адреналина – или всего вместе. Джори нашел меня, мы купили в фургончике у ночного клуба бургеры и уселись на бордюре. Джори тогда повторял, что все наладится. И я хочу, чтобы сейчас он тоже сказал, что все будет хорошо, но этого не случится.

Он заводит машину.

– Нам действительно уже надо ехать в больницу. Я только хотел сначала убедиться, что у тебя не паническая атака.

– Пожалуйста, поехали быстрее. Мне надо быть там. Сколько туда…

– Час двадцать пять, – отвечает он, передавая мне сумку. – Внутри бутылка воды и пластиковый пакет, если будет тошнить. Ты сказала, что тебе нехорошо. Очки твои я тоже взял, вдруг глаза заболят от линз. Не знал, что еще нужно, а ты просто кричала… – Он замолкает. И выглядит так, будто сам плакал.

Единственный раз, когда я видела Джори плачущим, – это еще в старшей школе, когда умер Брамбл, его спрингер-спаниель.

Держу на коленях вещи, которые он мне передал, пытаясь проглотить обжигающий комок в горле.

– Я не могу потерять ее, Джор. Она нужна Полли и Теду. Она нужна мне.

Он бросает на меня быстрый взгляд, но не отвечает.

Я терзаю и так уже обгрызенные ногти. Дуга больше нет. Эта фраза крутится в голове как на повторе. Я же видела его всего два дня назад. Вломилась к ним на ужин без приглашения, узнав, что они готовят лазанью. Моя сестра готовит лучшую лазанью в мире: корочка у Эмми получается хрустящей, как я люблю. Весь вечер я подкалывала Дуга по поводу его мешковатых джинсов, а Эмми – из-за ее садовых тапочек. А теперь в их кухне полиция, и они говорят то, что мы не хотим слышать. Как он мог умереть вот просто так?

Джори включает радио, но тут же выключает, услышав в новостях о смертельной аварии на шоссе М5. Остаток пути мы проводим в тишине, и комок в горле жжет по-прежнему.

Больница – настоящий лабиринт из коридоров и комнат ожидания. Мы идем так быстро, как только можем, едва не срываясь на бег. В какой-то момент я дергаюсь вперед, но чуть не врезаюсь в пациента, которого вывозят на коляске из лифта, и Джори меня перехватывает, заставляя идти медленнее.

– Уровень два, зона К, – повторяет Джори указания медсестры из реанимационного отделения. – Почти пришли.

Мама с папой еще не приехали. Им пришлось забрать Полли из школы и все ей рассказать, так что они только едут к нам. Тед о папе пока не знает, но его взяли с собой навестить маму. Нам не сказали, что с Эмми, только что все очень серьезно, и, если вдруг Теду нужно быть здесь, съездить за ним бы уже не успели. О детях я сейчас думать не могу: от этого в буквальном смысле разбивается сердце. Удивительно, как боль от этих новостей ощущается на физическом уровне – грудь словно сдавило тисками.

Толкаем дверь в наше отделение, и навстречу выходит медбрат, спрашивая, к кому мы. Мельком оглядываю коридор за его спиной; я уже навещала друзей в больнице, но это отделение ни на что не похоже. Пациенты не сидят в кроватях с виноградом и конфетами, не смотрят выдвижные телевизоры. Вместо этого здесь несколько отдельных комнат, двери закрыты – и полная тишина, прерываемая только пиканьем аппаратов.

– Мы к Эмми. Эмили Лэндер. Я ее сестра, Бет, – произношу я.

Медбрат кивает в знак приветствия и переводит взгляд на Джори.

– А это Джори, мой друг. – Судя по всему, этого недостаточно. – На самом деле скорее часть семьи.

Нас ведут мимо безмолвных палат в длинный коридор с рядом стульев напротив помещения, похожего на кабинет. Медбрат показывает Джори, где находится ближайший кофейный автомат. Я не хочу кофе. Сажусь, но тут же вскакиваю и начинаю ходить туда-сюда. Ждем мы недолго; из кабинета к нам выходит женщина.

– Бет? Я доктор Харгривс. Как я понимаю, ваши родители в пути.

Я киваю.

– Могу я увидеть сестру?

Доктор жестом предлагает мне сесть, и я нехотя подчиняюсь, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Что-то случилось с тех пор, как они говорили с папой?

– Состояние вашей сестры совсем неважное, – тихо и сдержанно произносит она.

«Состояние неважное». Это означает, что Эмми жива. От одной этой мысли меня переполняет облегчение, несмотря на обеспокоенное выражение лица врача. «Самочувствие неважное» – так всегда говорила мама, когда мы подхватывали простуду. Теперь, когда это о моей сестре говорит настоящий врач, звучит определенно хуже.

Доктор садится рядом. За ухо у нее заткнута ручка. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на ее словах.

– При аварии Эмми получила черепно-мозговую травму. Когда скорая прибыла на место, ваша сестра ни на что не реагировала, дыхание было редким.

У меня вырывается всхлип, я будто наяву вижу место аварии. Джори кладет руку мне на плечо и сжимает его.

– Она говорит? Она знает, где находится? Знает, что произошло? – «Она знает, что ее муж мертв?»

Доктор качает головой:

– У вашей сестры диагностировано глубокое нарушение сознания, ее подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Проще говоря, она в коме, хотя в случае травмы головного мозга ничего «проще» никогда не будет.

– Она умрет? – Я смотрю ей в глаза.

Мне необходим ответ, и в то же время я не хочу его знать. Знает ли доктор Харгривс, как нам важно, чтобы она вылечила Эмми? Думаю, знает, а еще у нее сотни таких семей сидели там, где сейчас сижу я, и они тоже слепо верили, что доктор спасет кого-то особенно важного для них, лежащего в этом бесцветном мрачном месте, где все пациенты чувствуют себя совсем неважно. Но все эти остальные пациенты – не моя сестра.

– Сейчас слишком рано что-либо утверждать. Состояние Эмми мы называем очень тяжелым, но стабильным. Это означает, что оно опасно для жизни, но основные показатели жизненно важных функций сейчас в норме. – Доктор Харгривс кладет ладонь мне на руку. – Я сделаю для вашей сестры все, что смогу. Пойдемте, провожу вас к ней?

Джори протягивает мне руку, и я цепляюсь за нее. На мне по-прежнему его пиджак, тот, в котором он должен был сейчас преподавать историю своему классу. Мы будто оказались в параллельной вселенной, и я больше всего на свете хочу вернуться в ту, другую, где Джори слишком занят преподаванием, чтобы отвечать на мои сообщения, а я прогуливаю работу, лежа под корнуоллским пледом папы, размышляя, что бы такого приготовить на ланч с похмелья. Какой же прекрасной была та, другая жизнь. И как глупо было с моей стороны принимать все как должное.

Мы возвращаемся в коридор с закрытыми дверьми. В дальнем конце на одной из них белая табличка, где написано: «Лэндер Эмили». Мы робко входим, и я тру глаза, вытирая слезы, иначе вообще ее не увижу. И когда наконец вижу, непроизвольно закрываю рот ладонью. Эмми в бинтах от подбородка до затылка, а светлые волосы спутались и потемнели от, как я догадываюсь, засохшей крови. Изо рта у нее торчит трубка, руки забинтованы, и от них тоже тянутся трубочки. Я наклоняюсь к сестре, взглядом спросив у доктора Харгривс разрешения. Она кивает, и я, опустившись на стул у кровати, осторожно беру ладонь Эмми в свои. Я думаю о Дуге. Он первая и единственная любовь Эмми, замечательный отец Полли и Теда, и сейчас он лежит где-то, я даже не знаю где, совсем один. Тихонько опускаю голову на краешек подушки Эмми.

– Я здесь, Эм. И Джори тоже, – говорю я.

Джори переступает с ноги на ногу, потом откашливается:

– Э-э, привет, Эмми. Как ты тут?

Она не шевелится. Аппарат рядом с кроватью негромко пикает.

– Она меня слышит? – спрашиваю я.

– Мы не знаем. – Доктор Харгривс успокаивающе поднимает ладони. – Нельзя точно сказать, в насколько глубокой коме Эмми находится в данный момент, но шанс, что она вас слышит, есть, и она скорее откликнется на знакомый голос, чем на наши.

Я киваю, не совсем представляя, что еще сказать. В коридоре слышатся голоса, и Джори выглядывает наружу.

– Твои родители здесь, – сообщает он. – И Полли с Тедом тоже.

– Хорошо, – отвечаю я. Все совсем не хорошо. Больше всего мне хочется, чтобы детям никогда не пришлось видеть свою маму вот такой.

Доктор Харгривс ведет нас в отдельную комнату с удобными креслами, куда уже проводили маму с папой. В креслах лежат подушки, посередине комнаты стоит кофейный столик с вазой с сухоцветами. В этой комнате разрушаются жизни. Не сомневаюсь, для хороших новостей подушки и цветы не нужны.

В таком маленьком помещении нас очень много. Мужской голос, который я до этого слышала при разговоре с папой, оказывается, принадлежит назначенному нам сотруднику по связям с семьей. Кивнув мне в знак приветствия, он протискивается к выходу, пообещав информировать родителей о ходе расследования. Папа раскрывает объятия, и я падаю в них. Его плечи начинают дрожать, и я обнимаю его за талию, сжимая изо всех сил. Шерстяной свитер пахнет так знакомо. Тридцать один год он прижимал меня к себе, обычно – когда я опять наломаю дров, и всегда напоминал мне, что утро вечера мудренее и все образуется.

– Ты видела ее? Она что-то сказала? – Папа отпускает меня и откашливается.

Я отвечаю, что мы пробыли у Эмми всего пару минут до их прихода и что она ни на что не реагирует. Он кивает, и еще раз, и еще, пока движения не становятся немного безумными.

Подходит мама с Тедом на руках и целует меня в лоб, а потом машет замешкавшемуся в коридоре Джори, приглашая войти. Ему явно неловко, и мама тянется погладить его по щеке. Она всегда любила Джори, с самого детства.

– Спасибо тебе, что привез Бет, – благодарит она.

Он поднимает взгляд, встречаясь с ней глазами:

– Мойра, мне так жаль…

– Я рада, что ты здесь, милый, – грустно улыбается она.

Полли стоит в уголке у окна, бледная, потрясенная, не успевшая распустить высокий хвостик после урока физкультуры, с которого ее забрали. Ей уже сказали про папу, я вижу по ее лицу. Смотрю на Теда, потом на маму, которая без слов понимает, о чем я спрашиваю, и качает головой: «Он еще не знает».

Доктор Харгривс приглашает всех сесть, хотя Полли отказывается, и начинает пересказывать то, что уже сообщила Джори и мне, но во второй раз я воспринимаю информацию лучше. Мы все очень хотим пойти к Эмми, но доктор объясняет, что по правилам отделения интенсивной терапии навещать пациентов в палате можно только по двое, так что мы решаем, что мама с папой пойдут вместе, а потом вернутся за Полли и Тедом по очереди.

– Ты согласна, солнышко? – мягко спрашивает мама у Полли. – Мы с твоим дедушкой пойдем навестим маму, а потом вернемся за тобой, хорошо?

Полли пожимает плечами и отворачивается.

Тед, за это время сумевший загнать свой игрушечный фургончик почтальона под кофейный столик, поднимает голову и сообщает:

– Мои мама с папой здесь!

Мы так и застываем на месте – все, кроме Джори, который нагибается и вытаскивает машинку.

– Ну-ка, дружок, хочешь посмотреть на машины скорой помощи? Их там много снаружи, пойдем глянем? – Он оборачивается к маме и папе: – То есть если это поможет? Я мог бы погулять с ним немного на улице, пока вы здесь, чтобы не мешать…

Все кивают. Тед крутит ручкой над головой, изображая мигалку.

– Уи-у, уи-у, уа-уа-уа! – пищит он, выходя с Джори из комнаты.

Мама с папой выходят следом за доктором Харгривс, оставив меня с Полли в комнате для плохих новостей.

Я верчу в руках подушку, не зная, как лучше заполнить тишину и что я вообще могу сказать своей племяннице. Наши отношения основываются на постоянном поддразнивании друг друга и совместном поддразнивании ее родителей. Я никогда не виделась с Полли без Эмми – я не из тех тетушек, которые водят племянниц по магазинам, или в парк, или попить горячего шоколада, и вообще меня оставляли с ней и Тедом от силы пару раз. Эмми перестала рассматривать меня на роль няни в тот вечер, когда они с Дугом рано вернулись со свидания и застали меня в компрометирующей позе с моим тогдашним парнем. Как же они разозлились! Даже хуже – они были разочарованы. Люди вообще часто разочаровываются во мне, как я погляжу.

Подхожу ближе к вставшей у окна Полли, открываю рот и снова закрываю, вместо слов осторожно гладя ее по спине. Какое-то время мы так и стоим.

– Тетя Бет, это невыносимо… – тихим срывающимся голосом наконец произносит она.

– Я знаю. – Пытаюсь подыскать нужные слова, чтобы как-то ее успокоить, но она только что узнала, что ее папа умер, а мама в коме, лежит в палате в конце коридора. Что бы я ни сказала, ей это не поможет.

Полли смотрит в пространство, и глаза у нее широко распахнуты.

– Папа должен был поехать на работу сегодня. Они никогда никуда не ездят в будни, никогда, и в этот единственный раз происходит такое.

– Не нужно так думать, – говорю я. – Мне больше всего на свете хотелось бы, чтобы в тот самый миг их не было на том самом месте, но они были, и никто из нас уже никак это не изменит.

Полли мотает головой.

– Я должна была убедить их остаться. Она умрет, да?

– Нет, – произношу я гораздо увереннее, чем чувствую на самом деле.

– Она очень плохо выглядит?

Соблазн преуменьшить степень собственного потрясения при виде Эмми велик, но Полли сама скоро ее увидит, так что, может, небольшая подготовка не помешает.

– Нет, не плохо, – осторожно начинаю я. – Просто она вся в бинтах, и потом, эти проводочки и приборы немного пугают. Не обращай внимания, просто смотри ей в лицо. Ты нужна маме, Пол. Доктор сказала, что она, возможно, слышит нас.

– А она знает? Про папу? – Полли начинает плакать, и это снова разбивает мне сердце.

– Вряд ли. Думаю, что нет.

– А вам сказали, куда они ехали? Полиция узнала? Они выяснили, как родители оказались на М5?

– Нет, – качаю головой я. – Но мы же и сами знаем. У них была назначена встреча по поводу ипотеки. Твоя бабушка считает, что они могли потом поехать в «Икею», поэтому и свернули на трассу. А магазин там не так и далеко. Бабушка теперь ужасно жалеет, что посоветовала им посвятить делу весь день. Но она ни в чем не виновата, и ты не виновата в том, что не остановила их. Вы не могли этого знать.

Полли снова и снова прокручивает произошедшее в голове, изводя себя, это видно. По дороге сюда я делала то же самое.

– Хочешь чего-нибудь? Я схожу нам за чаем или чем-нибудь еще.

Полли только качает головой.

– Ты уверена? Я все равно собиралась поискать туалет. Пойдешь со мной?

Не хочу оставлять ее одну. Но Полли снова качает головой, и я обещаю мигом вернуться.

Не успеваю выйти из реанимационного отделения, как слезы все же прорываются, крупными каплями стекают по щекам, и в этот раз я их не стираю. И не сдерживаю рыданий, хотя на меня уже поглядывают.

Из зеркала над раковиной на меня смотрит незнакомое лицо, и я вздрагиваю. Хватаю бумажное полотенце и вытираю слезы, потом поправляю выбившиеся из пучка непослушные пряди. Меня накрывает волной чистого ужаса, и теперь к нему примешивается парализующий страх, что это еще не все, что будут еще плохие новости. Я ничего не могу контролировать, потому паника только нарастает. В критической ситуации инстинкт всегда говорил мне бежать. Я беглянка, надежный член команды бегунов в ситуации «борись или беги». Но сейчас не сбежать, не исчезнуть на время, пока вновь не станет безопасно выходить. Нельзя прятаться. Я даю себе мысленный подзатыльник и как можно быстрее иду обратно в реанимационное отделение, к своей семье и нашему худшему кошмару.

Глава третья

– Ты добавила два макчикена. Ты точно хочешь два?

Мама хмурится, разглядывая экран:

– Нет, один. И я не заказывала большую картошку, они добавили ее сами!

Технологии маму неизменно озадачивают. Я мягко отодвигаю ее от экрана:

– Я сама сделаю заказ. Папе как обычно? А что будет Полли?

Я бросаю взгляд через стол. Папа сидит, ссутулившись, и пустым взглядом смотрит в толпу обедающих. Тед смотрит мультики в телефоне Джори, крепко вцепившись в свою любимую мягкую игрушку, слоненка по имени Мистер Хоботовски. Джори перехватывает мой взгляд и улыбается. Это скорее полуулыбка, притом грустная. Я печально улыбаюсь в ответ. Полли умостилась в уголке стола, уставившись в телефон. Мама передает, что она ничего не будет.

Я все равно заказываю ей гамбургер и забираю чек с номером нашего заказа, попутно захватив трубочки, салфетки и налив кетчупа в два крошечных соусника. Не очень представляю, что Тед обычно ест и пьет, но точно знаю, что картошки фри без кетчупа для него вообще не существует. Вручаю все это маме и отправляю ее к нашему столику, а сама отхожу в сторону, к кассам, в ожидании заказа. От запаха фастфуда меня мутит. Кажется таким нелепым в этот самый момент ждать заказ в «Макдональдсе». Будь здесь только мы, взрослые, или мы, взрослые, и Полли, нам бы точно не пришло в голову останавливаться на перекус, но, когда с вами малыш, выбора нет: животикам нужна еда.

Сейчас вечер пятницы, и такое ощущение, что в «Макдональдсе» сидит весь мир. Помогая маме разобраться с самостоятельным заказом через автомат, я еще как-то держалась, но теперь, стоя в очереди, я чувствую, что толпа будто смыкается вокруг меня. Я не хочу быть здесь, среди людей, смеющихся, беспечно хлюпающих молочными коктейлями. Их веселье меня оскорбляет, мне хочется закричать: «Почему вы смеетесь?! Неужели не знаете, что сегодня произошло?» Конечно, они не знают о случившемся, а даже если бы и знали, то сказали бы: «Мне так жаль, это просто чудовищно», – а потом смех и хлюпанье возобновились бы. Это же не их трагедия, верно? Не их проблема.

Мы молча заставляем себя приняться за еду, время от времени отвечая Теду, который в один присест расправляется со своим кетчупом и просит бабушку принести ему еще. Мама приносит еще три соусника, и Тед, удивленно взглянув на нее, возвращается к еде. Интересно, знает ли он, что сегодня может попросить у нас что угодно?

Полли свой бургер даже не развернула и едва прикоснулась к напитку. И, если мама с папой выглядят опустошенными, Полли вся на нервах. Не знаю, нормальная это реакция на горе и потрясение или нет. Может, нормальная. Может, она как раз и реагирует как положено. А все мы тем временем едим через силу только ради Теда, который до сих пор не знает, что его папы больше нет, и считает, что мама просто очень крепко спит. Он единственный из нас не ахнул от изумления, увидев Эмми в бинтах.

– Мамочке бо-бо! – сказал он доктору. – И она немножечко устала.

– Что будем делать? – тихо спрашиваю я. – Сегодня.

Что каждый из нас будет делать в долгосрочной перспективе, я тоже не знаю, но вряд ли это разговор для «Макдональдса».

– Думаю, Полли с Тедом останутся у нас, – отвечает мама.

– Нет. – Голос Полли звучит так решительно, что я даже подпрыгиваю.

– Нет? – переспрашивает мама.

– Я не хочу к вам, бабушка. Я хочу домой.

Я кручу в руках бумажную обертку из-под трубочки.

– Я могу остаться с ними у Эмми. Посплю на диване.

Я хотела остаться в больнице, но доктор Харгривс отвела папу в сторону и велела всем отправляться домой. Она знает, что мы живем в часе езды, и пообещала позвонить, если в состоянии Эмми будут любые заметные изменения. И сейчас папа кивает в знак согласия. А вот маме идея не очень понравилась, судя по поджатым губам.

– Мам?

Она нерешительно качает головой – это ни да ни нет.

– Ну, наверное, за одну ночь ничего не случится, – наконец произносит она. – Я бы сама осталась, но на диване спать не могу, не с моими суставами, и будет неправильно спать, ну…

«В их кровати» повисает в воздухе, и мы все старательно переводим взгляд на Теда, наблюдая, как он доедает последние кусочки картошки и облизывает пальцы.

Мама начинает подробно перечислять, что нужно сделать, будто я везу детей в дальний поход, а не остаюсь с ними у них же дома. Она считает, что я не справлюсь. Признаться, я никогда не оставалась с ними на ночь одна, и, как бы я ни притворялась, что знаю их распорядок дня, она уже сбила меня с толку, упомянув памперсы, которые, как я считала, Теду больше не нужны.

– Я думала, он их уже не носит?

– На ночь носит, милая. А вот днем – нет.

– А, точно, хорошо. Что ж, я разберусь.

– Мы приедем прямо с утра и поможем, – обещает мама.

«Сменим тебя» – вот что она имеет в виду, и думаю, утром я точно этому обрадуюсь.

Мы друг за другом выходим на парковку, и Тед спрашивает, можно ли ему поехать с Джори в его минивэне, а когда мама запрещает, падает на пол и начинает вопить. Очень громкий звук для такого маленького человечка.

– Он уже слишком устал, – поясняет мама, поднимая Теда с пола, попутно уклоняясь от его молотящих по воздуху ручек и ножек. – Джори, дорогой, отвезешь его?

Джори кивает и идет с папой за детским креслом, а я окликаю Полли и говорю, что подожду ее дома. Она только смотрит на меня и не отвечает.

Когда мы подъезжаем к дому Эмми, мама с папой и Полли уже внутри. Тед уснул в своем кресле, и, немного повозившись с ремешками, я наконец вытаскиваю его из машины. Не помню, когда последний раз брала его на руки, но он гораздо тяжелее, чем мне казалось.

Джори, развернув машину, останавливается рядом и опускает окно:

– Точно не хочешь, чтобы я остался? Тебе сейчас лучше не быть одной.

Мне больше всего хочется, чтобы он остался, но вдруг Полли решит поговорить со мной? Вряд ли, но сегодня за них с Тедом отвечаю я, а при Джори она может почувствовать себя неловко. Мысль, что меня оставят за главную, еще и с детьми, пугает. Я качаю головой.

– Ладно, – кивает Джори, но не двигается с места. – Мне просто ужасно не нравится, что ты в таком состоянии будешь одна.

– Я справлюсь, честно. И потом, ты же знаешь, что, если останешься, мы нарушим наше золотое правило, действующее с зимы 2015 года?

Джори улыбается:

– Уверен, сейчас есть смягчающие обстоятельства, но да, это будет нарушением. Я тебе напишу.

Я несу Теда по дорожке к крыльцу и мельком замечаю движение в гостиной дома по соседству – это Альберт, сосед Эмми, тут же вновь скрывшийся за занавеской. Эмми часто рассказывает об Альберте. «Представляешь, ему за восемьдесят, но голова у него работает что надо!» Недавно я поймала себя на мысли, что лучше бы она вообще о нем не говорила и не напоминала мне о том злополучном вечере пару месяцев назад, когда я перебрала с алкоголем и меня стошнило в его цветочный горшок. Эмми с Дугом чуть со стыда не сгорели. Я должна была извиниться перед Альбертом тем же утром, когда Дуг все за мной убрал, но чувствовала себя нехорошо и не пошла, а потом момент был упущен. Не сомневаюсь, теперь он меня недолюбливает: каждый раз, проходя мимо и старательно отворачиваясь, я чувствую его пристальный взгляд. И вдруг понимаю, стоя на пороге с Тедом на руках, что до сих пор считала эту неловкую ситуацию с соседом сестры настоящей проблемой.

Мама впускает нас и тут же забирает у меня Теда, уже держа в руке памперсы, пижамку и зубную щетку, чтобы сразу отнести его умываться и спать. Сотрудник по связям с семьей, с которым мы днем встретились в больнице, беседует с папой в гостиной. Нам уже сообщили, что водитель грузовика в больнице, у него случился приступ, который и спровоцировал аварию. Про расследование я больше ничего слышать не хочу, так что сажусь на ступеньки у подножья лестницы и смотрю на развешенные по стене семейные фотографии.

Эмили кучу времени сначала выбирала снимки, а потом развешивала рамочки, пытаясь воссоздать «настенную галерею» из соцсетей. Я беспощадно дразнила ее за это, как и всегда, когда она сходила с ума по очередной идее какого-нибудь «инфлюенсера», но фотографии правда смотрятся замечательно. Эмми подобрала к ним яркие рамки, и сейчас мой взгляд притягивает к себе оранжевая, со вставленной черно-белой фотографией их семьи на пляже. Кажется, ее я прежде не видела. Встаю и подхожу поближе, чтобы рассмотреть, тут же чувствуя подступающие слезы. Эмми держит Теда на бедре, Дуг обнимает за плечи Полли. Похоже, что-то рассмешило Теда прямо перед съемкой, потому что он хохочет, запрокинув голову, а его мама, папа и сестра повернулись к нему. Никто не смотрит в камеру: Полли от смеха прикрыла рот рукой, Дуг как будто что-то говорит, а лицо Эмми наполовину скрыто растрепавшимися на ветру кудряшками. Даже только глядя на фото, я слышу их голоса. Все четверо смеются, а Эмми шутливо-недовольно жалуется: «Мамочка просто хочет одну нормальную семейную фотографию. Неужели я так много прошу?»

– Это я их сфотографировал. – Из гостиной ко мне выходит папа, останавливается рядом, и я кладу голову ему на плечо.

– Уидемут? – Пытаюсь понять, что за дюны у них за спиной.

– Точно, – грустно кивает он. – На День матери в прошлом году. Мы поехали покататься утром, потом вернулись домой, устроили обед, помнишь?

Помню, они тогда делали мясо на гриле. На пляж я не попала, потому что накануне была в пабе с Джори и на следующий день осталась в кровати, пересматривая сериал «Голливудские холмы». Вспомнив тогдашнее сообщение от Дуга, я смеюсь, и папа бросает на меня озадаченный взгляд.

– Я же тогда не поехала с вами, – объясняю я, указывая на фото. – Но Дуг отправил мне фото с пляжа, на котором он прыгает «звездочкой», с подписью: «Вот как похмелье НЕ выглядит». В ответ я отправила эмодзи со средним пальцем.

Папа цокает языком, зато он улыбнулся. Но при виде ворвавшейся в холл Полли с перекошенным от ярости лицом наши улыбки гаснут.

– Как вы смеете вот так стоять и смеяться?!

Мы с папой растерянно переглядываемся. Мы вспоминали Дуга, и это было счастливое воспоминание. Мы хотели поделиться им, хотя бы на миг забыть о сумасшествии вокруг. Я тут же чувствую укол вины за то, что не выгляжу более расстроенной. Мама шикает на нас сверху, чтобы не шумели: Тед только уснул.

– Полли, милая… – Папе никак не удается подобрать слова, он пытается увести ее обратно в гостиную, но Полли не двигается с места у подножья лестницы.

Я тоже не знаю, что сказать. Указываю на фото, хочу все объяснить, надеясь, что она подойдет к нам и мы посмотрим вместе.

– Я просто рассказывала твоему дедушке о смешном сообщении, которое твой папа прислал мне в тот день, когда вы фотографировались. Он дразнил меня, потому что…

– Нет.

Я замолкаю. Полли изо всех сил мотает головой, и я боюсь, что она себе что-нибудь повредит. Девочка-подросток передо мной с широко распахнутыми глазами и напряженной спиной настолько непохожа на беззаботного ребенка с пляжной фотографии, что я едва ее узнаю. Душевной боли в ней хватило бы на нас всех. И я неожиданно осознаю, что, хотя все мы очень горюем, больше всего жизнь изменилась у Полли с Тедом – их мир перевернулся.

– Прости, что я засмеялась, Пол. Мы не хотели тебя расстроить. Могу я что-то сделать? Хочешь поговорить? – Я оборачиваюсь к папе за помощью.

– Он так гордился тобой, солнышко, – говорит он ей.

Я тянусь к Полли, надеясь, что она позволит обнять себя или хотя бы взять за руку. Но она все еще качает головой. Похоже, слова дедушки привели ее в еще большее волнение.

– Нет, это не так! – Она протискивается между нами и взбегает вверх по лестнице.

Я уже делаю шаг за ней, но папа советует дать ей побыть одной. От хлопка двери наверху мы оба вздрагиваем. Из гостиной появляется сотрудник по связям с семьей и подает мне чашку чая, виновато улыбнувшись папе:

– Тебе я ничего не принес, Джим: Мойра сказала, вы уже скоро поедете.

Папа заверяет его, что все в порядке, что им правда пора выезжать. Не хочу, чтобы они уходили. Подступающее чувство паники заставляет меня задуматься, а не сказать ли маме, что лучше все-таки всем поехать к ним домой. Я не справлюсь. Никогда не оставалась за старшую.

– Горе не всегда проявляется так, как мы ожидаем, – говорит сотрудник, мотнув головой в сторону комнаты наверху.

– Просто она так сильно злится… Я не знаю, что говорить. – Делаю глоток чая. – Когда мы завтра скажем Теду про его папу, он… ну, он поймет?

Папа кладет руку мне на плечо, легонько сжимая.

– Бет, мы все измотаны. День был очень долгим. Давай подумаем о завтрашнем дне завтра?

– Ладно, – соглашаюсь я, хотя беспокоюсь уже сейчас.

Когда они с мамой собираются выходить, я ловлю себя на том, что цепляюсь за них обоих, удерживая за пальто. Хочу им сказать, что не знаю, как обращаться с Полли или что делать, если Тед проснется ночью, но не говорю. Когда я наконец их отпускаю, мама обменивается с папой нечитаемым взглядом.

– Милая, давай я останусь, – предлагает она, – а ты поедешь домой с папой?

– Нет, я справлюсь. Вы же все равно приедете утром.

Сотрудник по связям с семьей тоже уходит, оставляя нас отдыхать.

Когда я закрываю дверь, со второго этажа доносятся едва различимые рыдания. Поднимаюсь и нахожу Полли на полу в спальне ее родителей, прижавшуюся к ножке кровати, в обнимку со свитером Дуга. Сажусь на пол рядом.

– Его правда больше нет? – Она оборачивается, вглядывается мне в лицо.

Я киваю.

– Мне так жаль, Пол. – Обнимаю ее за плечо и крепко прижимаю к себе, когда она падает мне на руки, по-прежнему уткнувшись в свитер.

Мы так и сидим на полу какое-то время, пока обе уже не можем плакать и чувствуем только опустошение. Когда Полли собирается к себе, я предлагаю остаться на ночь в ее комнате, но она говорит, что справится сама, и прощается до утра. Я заглядываю к Теду, тихонько посапывающему, – он уже спихнул одеяльце с тракторами в изножье кровати. При мысли о том, что придется рассказать ему про Дуга, в груди у меня все сжимается и приходит новая волна панического страха. Бережно подтягиваю одеяло повыше, подтыкаю по краям, и стараюсь не думать ни о чем, только слушать только его мирное посапывание.

– Спи крепко, малыш, – шепчу я. – Мне ужасно жаль.

Глава четвертая

В итоге все проходит гораздо хуже, чем я вообще могла представить. Тед никак не может понять, о чем мы говорим, наши слова его только путают, и нам приходится выражаться все яснее. В конце концов мама, которая будто бы держится крепче остальных, опускается перед ним на колени, берет его ручки в свои и объясняет как можно четче, что его папа не на работе и не поправляется в больнице:

– Он больше не вернется домой, золотко, но он не хотел бросать вас с сестрой. Он очень любил вас.

Тед пару секунд сидит неподвижно, а потом спрашивает про маму, начиная еще один тяжелый разговор.

– Она сейчас придет? – снова и снова повторяет он. – Когда отдохнет?

Никогда еще я не сдерживала слезы с таким трудом.

Мы опять приезжаем в больницу, на этот раз без Теда, с которым согласилась посидеть подруга Эмми, Кейт. Мама сказала, что лучше оставить его поиграть с дочкой Кейт, его ровесницей, а не возить в больницу и обратно. Я собиралась спросить, может, ему будет лучше еще раз навестить Эмми, вдруг она если не увидит, то хотя бы услышит его, но мама уже обо всем договорилась. Поспать родителям не удалось, и мама, немного взбудораженная, приехала в семь утра с кучей поручений наготове. Первым моим заданием было принести из шкафа какую-нибудь одежду Теда, но, выходя из дома, я заметила, что одела она его совсем в другое, а выбранные мною вещи не пригодились вовсе, так что даже не знаю, зачем она вообще тратила время и давала мне поручения. Все равно все всегда переделывает сама. Всегда.

Полли за это время едва произнесла пару слов и сейчас выглядит усталой и нервной. Похоже, поспать этой ночью удалось только мне – и то, думаю, из-за похмелья, о котором я напрочь забыла, но стоило лечь на диван и выключить свет, как оно тут же дало о себе знать. Утром я проснулась с затекшей шеей и, только когда Тед сверху позвал маму с папой, вспомнила, где нахожусь и почему.

Когда мы приехали в больницу, доктор Харгривс снова собрала нас всех в комнате для плохих новостей. Сегодня она была более взволнованной и явно спешила, но все равно нашла время подробно объяснить нам, что происходит с Эмми. Хороших новостей пока не было, но и причин для беспокойства (в дополнение к основной) тоже. Как воспринимать эту новую информацию, мы не очень поняли. «Все могло быть хуже», – твердила я про себя, что, может, и звучало как бред, потому что хуже быть уже не могло, но Эмми хотя бы осталась жива, несмотря ни на что. Она не должна сейчас лежать в больничной палате, но она здесь. Какое-то время мы молча повторяем эти мысли про себя, одновременно не в силах избавиться от острого разочарования, что она не проснулась и не заговорила с нами.

– У вас остались вопросы? – обращается ко всем доктор Харгривс.

– Ей не становится лучше, да?

Мы все удивленно оборачиваемся к Полли, чей голос не слышали уже давно, а затем обратно к доктору Харгривс, которая, похоже, тщательно обдумывает, что ответить. В четырнадцать лет Полли еще не взрослая, но и как с ребенком с ней уже не поговоришь.

– Сказать по правде, мы просто не знаем. За последние сутки мы провели множество обследований и тестов, впереди еще больше. Жизненные показатели твоей мамы сопоставят со шкалой комы Глазго, которая оценивает уровень сознания пациента. Именно по этой шкале мы будем оценивать состояние Эмми, так что все улучшения увидим сразу, как и если что-то пойдет, увы, не так и наступит ухудшение. Последствия травм головного мозга непредсказуемы, поэтому впереди у нас долгий и неопределенный путь. Я не могу обещать, что твоя мама поправится полностью или хотя бы частично, так как есть вероятность, что этого не произойдет. Но мы не теряем надежды.

Я замечаю, что киваю, приободрившись от слова «надежда». Мы все надеемся, но и понятия не имеем, о чем речь. А ведь «надежда» от доктора значит больше, чем наша, верно?

Так как навещать Эмми мы можем только по двое, мама решает, что сначала пойдут они с Полли, а через час мы поменяемся. Мы с папой делаем, как нам говорят. Просто сидеть мы оба не можем, поэтому, когда нас вежливо просят уступить «комнату для плохих новостей» следующей семье из этой очереди несчастных, мы решаем пройтись.

Папа говорит много и быстро. Под глазами у него темные круги, на шее и подбородке пробивается серая щетина. Он никогда раньше не забывал побриться, и я не видела его таким заросшим с тех пор, как мы ходили в походы. Те недели в летние школьные каникулы были самыми счастливыми в моей жизни, однако, когда Эмми с Дугом пытались вытащить меня в Ползет на побережье Корнуолла пожить в палатках, я придумала какую-то отговорку. Надо было поехать с ними. Тогда я принимала все как должное и считала, что таких путешествий будет еще много.

Мы спускаемся на лифте вниз к главной регистратуре и выходим подышать свежим воздухом. Свободная скамейка поблескивает от влаги, но мы все равно садимся. Папа говорит о завещаниях и их официальном утверждении.

– А это нельзя обсудить позже? – Холод скамейки ощущается сквозь джинсы, и я натягиваю куртку пониже.

– К сожалению, – вздыхает папа, – мне придется заниматься всеми вопросами очень скоро. Эмми с Дугом назначили меня своим душеприказчиком. А состояние твоей сестры такое, что я просто обязан разобраться с делами Дуга. У него ведь больше никого нет?

– Нет, – подтверждаю я. – Даже не подумала об этом.

Дуг не знал своего отца, а с матерью у них были сложные отношения: с тех пор как она перебралась в Ирландию, они и разговаривали-то редко. Я помню тот неловкий семейный вечер много лет назад, на котором мама Дуга с моей мамой спорили, кто подержит на руках малышку Полли, а Теда она, кажется, даже не видела. На самом деле наши мама с папой и были семьей Дуга. И, наверное, я тоже. Он столько раз говорил, что я для него как младшая надоедливая сестренка.

– Все еще не могу поверить, что его нет. – Я ковыряю обтрепавшийся край дырки на джинсах.

– Я тоже, – качает головой папа. – Все вспоминаю тот день, когда они отдали мне копии своих завещаний на хранение. Я убрал их в старый письменный стол твоей мамы и помню, как сказал Эмми: «Будем надеяться, они мне никогда не понадобятся!» Мы тогда рассмеялись, потому что это казалось таким… маловероятным. Просто на всякий случай. «Перестраховка» – так она объяснила. С настоящим документом ей было спокойнее спать. Никогда не думал… – Он замолкает.

Какое-то время мы оба размышляем о своем. Я кладу голову ему на плечо, а он гладит меня по руке.

– Они выбрали тебя, милая. Указали в своих завещаниях. Они назначили тебя опекуном Полли и Теда в случае смерти их обоих. Ты же знала, да?

Киваю. Я действительно знала об их завещаниях, но воспоминание действует как удар током. «В случае смерти нас обоих…» – говорилось там. А Эмми жива.

– Твоя мать из-за этого уже немного не в себе.

– В каком смысле? Мы все сейчас не в себе.

На самом деле я точно знаю, о чем он. Мама считает, что я на роль опекунши не подхожу. Когда как-то за ужином Эмми подняла эту тему, мама точно не обрадовалась. За молчаливым негодованием последовали опасения, и их она озвучила прямо за пудингом:

– А ты уверена, что хочешь доверить заботу о детях Бет? Что думаешь, Бет, солнышко? Ты и о себе позаботиться не всегда можешь, согласись, а как, скажи на милость, собираешься присматривать за детьми?

Я тогда пожала плечами, уткнувшись в свой чизкейк. Еще не хватало беспокоиться о том, что она не одобряет выбор Эмми, тем более что этого никогда не произойдет. Мама ухитрилась припомнить мне и частые смены работы, и долги, и чудовищный список неудачных свиданий, и шесть штрафов за превышение скорости – и все это даже до кофе.

– Я только хотела сказать, что ты могла бы выбрать кого-то более ответственного, Эм, – завершила свою речь она. – Более взрослого.

На что Эмми напомнила, что я уже старше, чем была сама Эмми, когда родила Полли.

– Твоя мама просто беспокоится, как ты будешь справляться. Она считает, что для тебя это чересчур. – Папа тщательно подбирает слова. – Я считаю, что, если захочешь, ты сможешь все, и ты это знаешь. Но ответственность и надежность – не твои сильные стороны. Просто так получилось.

– Я тоже волнуюсь, справлюсь ли, – признаюсь я. – Но, может, Эмми с Дугом больше верили в меня.

– Да. Возможно.

– Черт возьми, папа! Ты мог хотя бы притвориться, что тоже веришь в это? – Мы редко ругаемся, но сейчас он будто принял сторону мамы.

– Прости, милая.

Я не спрашиваю, извиняется ли он потому, что не имел в виду ничего такого, или потому, что не может скрыть своих сомнений. Думаю, последнее. Но я не меньше остальных удивлена, что Эмми с Дугом сочли меня самым подходящим опекуном своим детям. Особенно Дуг, который как-то сказал мне, что я напоминаю ему подростка, запертого в теле взрослого, как в фильме «Из 13 в 30». И сейчас я гадаю, он действительно одобрил это решение об опекунстве или просто решил поддержать Эмми, которая после рождения Теда из-за бури эмоций, любви и гормонов вдруг панически испугалась смерти.

Они гипотетически обсуждали то, что в реальности казалось невозможным. Может, Дуг вообще всерьез не задумывался об этом. Только они с Эмми знали, о чем договорились и почему, но сейчас никто из них нам этого объяснить не может.

Мы наблюдаем, как таксисты высаживают и забирают людей у больницы. Женщина в инвалидной коляске, примерно маминого возраста, снимает кислородную маску и закуривает прямо под знаком «Курить запрещено».

– Мама считает, что Полли с Тедом лучше пока пожить у нас, она за ними присмотрит. – Папа, может, и не поддержал меня сразу же в вопросе опекунства, но по его тону понятно, что и мамино желание ему тоже не по душе.

– Но Полли не хочет жить у вас, она хочет остаться в собственном доме. Мы не знаем, сколько времени пройдет, а мама, ну, моложе она же не становится, верно? Пап, я знаю, что ее мучает артрит, и видела, с каким трудом ей даются обычные движения руками.

Мама никогда не жалуется на боль, но я вижу, что ей больно, по тому, как она сжимает и разжимает пальцы.

Папа поворачивается ко мне:

– Только при ней так не говори.

– Почему?

– Ты же ее знаешь. Гордая до невозможности. Ненавидит суету. И не хочет, чтобы ее жалели.

Он прав. Мама всегда преуменьшала, как ей тяжело, и пришла бы в ужас, обнаружив, что мы заметили, как ей становится хуже. Я обещаю папе, что ничего не скажу, но предлагаю мягко напомнить ей, что бегать по дому с утра до вечера ей будет физически тяжело. Она, конечно, гораздо лучше меня умеет обращаться с детьми, но это я произношу про себя. Что бы мы ни сделали, выигрышного решения у этой ситуации нет. Детям нужны их мама с папой.

Мы еще какое-то время наблюдаем за жизнью вокруг больницы, пока папа не хлопает себя по коленям со словами:

– Ну что ж…

Фраза-сигнал, что пора идти. Я не двигаюсь с места.

– Бет, милая? Все хорошо?

– Нет. Я не хочу быть здесь.

– Знаю, солнышко. Но ты должна. Ты нужна своей сестре. И Полли с Тедом тоже.

– Пап, а что, если я не гожусь для этого?

Что, если мама права?

Он накрывает мою ладонь своей и сжимает.

– Чье мнение для тебя важнее всех на свете, которое ты ценишь больше других? – Глядя на мое растерянное выражение, он добавляет: – Вероятно, оно делит первое место с Джори.

– Эмми.

– Так и всегда было, – кивает папа. – А кто, принимая такое важное решение, подумал, что ты справишься?

– Эмми. – Вытираю нос рукавом куртки.

Папа смотрит на меня. Знакомый взгляд, его традиционное: «Ну вот тебе и ответ», – после чего он поднимается и протягивает мне руку, помогая встать. Моя сестра верила, что я справлюсь. Как я надеюсь, что она не ошиблась.

Занавеска в окне соседнего дома снова колыхнулась. После эмоционального дня и пробки на обратном пути из-за ремонта дороги мне хочется прижаться к стеклу и прокричать: «Хотите сфотографировать?» – но я напоминаю себе, что Альберту уже за восемьдесят, а я веду себя как параноик, потому что так и не извинилась перед ним за то, что меня стошнило в его лаванду.

Остановившись у дома Кейт, мы забрали Теда, и теперь мама несет его домой.

– Бет, хочешь, мы зайдем? Поможем тебе приготовить чай, детей уложим?

– Ну… если вы хотите, я не против. – Я вообще-то и рассчитывала, что они зайдут и помогут, и мне даже в голову не приходило ничего другого.

Мама выглядит измотанной. Я уже собираюсь ей об этом сказать, но вспоминаю наш разговор с папой на лавочке. Меня немного удивило, что она спрашивает, хочу ли я, чтобы она зашла. Наверное, папа и ей что-то сказал.

– Мы поедем домой, правда, дорогая? – приобняв маму за плечо, говорит папа. – Бет знает, что мы рядом, на этой же улице, и, если ей что-то понадобится, мы приедем утром.

Мама медлит, затем кивает и передает мне Теда:

– Он уже попил чай у Кейт, а для вас с Полли в холодильнике есть пицца и салат, я утром привезла – решила, что ты не захочешь заморачиваться готовкой. Позвоню тебе попозже, на всякий случай.

– Ага. Хорошо, – соглашаюсь я.

Полли поднялась к себе, еще когда мы приехали.

Мама с папой идут по подъездной дорожке к машине, и Тед кричит им вслед:

– Деда, сделай бип!

Папа поднимает вверх большой палец, а я поудобнее перехватываю малыша, и мы вместе наблюдаем, как они садятся в машину. Тед машет изо всех сил, а я чувствую, что вот-вот расплачусь. Папа нажимает на гудок, и Тед хихикает.

– Би-и-ип! Ты тоже сделай, тетя Бет!

Я выдаю «бип», и Тед, тут же нахмурившись, сообщает, что вышло как минимум слабо. Я «бибикаю» активнее, и он хлопает в ладоши, а потом внимательно вглядывается мне в лицо.

– Ты грустишь? – спрашивает он.

А я и не знала, что плачу, но теперь, когда он заметил, не могу сдержаться. Он обнимает меня за шею и предлагает:

– Хочешь сока?

И я смеюсь и плачу одновременно.

Я включаю Теду телевизор и пытаюсь докричаться до Полли, узнать, нужно ли ей что-нибудь, но приглушенный ответ звучит как «нет». Я кричу в ответ, что сначала уложу Теда, а потом разогрею нам пиццу, если она хочет. Тишина. Взбегаю вверх по лестнице за пижамкой Теда, но тут же несусь обратно, услышав стук в дверь. Может, мама решила, что меня все-таки нельзя оставлять без присмотра.

– О. Здрасте.

На крыльце стоит Альберт, сосед. На нем шерстяной бежевый кардиган не по размеру, одной рукой он крутит слуховой аппарат, который при этом как-то странно высоко пищит, а в другой у него букет белых цветов.

– Простите мою бесцеремонность, Бет, – вы же Бет, верно? Кажется, мы не знакомы, – здоровается он.

– Да, то есть нет. Да, я Бет, и нет, мы не знакомы. – Я чувствую, что краснею. – Рада познакомиться. – «Мне так жаль, что меня стошнило в вашу лаванду», – мысленно продолжаю я.

Наступает неловкая пауза: я вежливо улыбаюсь и жду, пока он сообщит, зачем постучался.

– Простите, вы, должно быть, так заняты. Я просто хотел подарить эти цветы. – Он вручает мне букет.

– Ой. Э-э, спасибо.

– Это подснежники, – добавляет он, будто это все объясняет.

– Мило, – киваю я. Неужели сейчас подходящее время?

Он внимательно смотрит на меня:

– Ваша сестра говорила, что это ее любимые…

– Ой, конечно, да.

Кажется, что-то такое я припоминаю. Наверное. Никогда не обращала внимания на болтовню о цветочках. Альберт выглядит смущенным, и я ощущаю укол вины. Эмми бы оценила такую заботу.

– Спасибо вам, Альберт. Это правда очень мило с вашей стороны. Эмми часто о вас говорит.

Он улыбается:

– Это первые цветы в году, глашатаи весны. В феврале я обычно передаю Эмми букетик-другой через забор, но в этом году они запоздали, а потом… – Он медлит. – Мне ужасно жаль Дугласа, он был хорошим парнем. Чудовищное потрясение для всех вас. Надеюсь, Эмми скоро поправится.

Так как он уже отступает от двери, мне не хватает храбрости сказать ему, что Эмми может вообще не стать лучше, и вместо этого я обещаю завтра отвезти ей подснежники. На этих словах лицо Альберта оживляется, так что я решаю не портить приятную беседу извинениями за свое поведение. В следующий раз извинюсь.

Возвращаюсь в гостиную и начинаю готовить Теда ко сну, на что он громко возмущается, что ему больше не дают смотреть детскую передачу. Я еще и ухитряюсь надеть на него подгузник задом наперед, о чем мне говорит спустившаяся за водой Полли. Лицо у нее покраснело и все в пятнах, но на мой вопрос она отвечает, что все хорошо, хотя это явно не так.

Я натягиваю на Теда подгузник еще раз, на этот раз правильно, затем застегиваю пижамку, которая ему настолько велика, что мне приходится закатывать штанишки на поясе.

– Это не Теда, – серьезно сообщает мне он.

– Пижама точно твоя, – возражаю я. – Из твоего ящика.

– Если вещи большие, то они из «ящика на вырост», – доносится голос поднимающейся по лестнице Полли. – Мама покупает одежду на размер больше на распродажах про запас.

Я только таращусь ей вслед. Ну конечно, Эмми так делает. Не могу сказать, что я удивлена этой системой «ящика на вырост», учитывая, что она всегда запаковывает в вакуумные мешки весь летний гардероб, а также смотрит лайфхаки по складыванию вещей на «Ютьюбе».

Сверяюсь с инструкциями на коробке замороженной пиццы и неприлично долго разбираюсь, какой режим духовки включить. Уже хочу позвать на помощь Полли, но понимаю, что это выглядит жалко. Тем более что духовка вроде бы начала разогреваться, так что остается надеяться, что я выбрала нужный вариант.

В доме тихо, только по телевизору идет сказка на ночь на детском канале. Надо уложить Теда в кроватку, но пару мгновений я просто стою, впитывая атмосферу дома, где присутствие Эмми с Дугом чувствуется во всем. На холодильнике висят записки от руки о записи к стоматологу и чемпионате по плаванию, в котором участвует Полли. У раковины на сушилке стоит недавно политый цветок. На спинке обеденного стула висит толстовка Дуга. Взгляд останавливается на полочке для специй на стене, и я впервые замечаю, что крошечные баночки расставлены в алфавитном порядке. И как я раньше не обращала внимания? Мне становится смешно и так хочется поделиться с Дугом! Подразнить вместе Эмми за ее привычку все сортировать и залеплять этикетками, как мы обычно делаем. В прошлый раз, когда мы ее подкалывали на эту тему, она вылетела из комнаты вне себя от ярости, вернулась со своим принтером для этикеток, напечатала две и прилепила нам на чашки – с надписью «Придурок». Мне безумно хочется сейчас сидеть на диване с чашкой чая и наклейкой-«придурком» и чтобы Эмми суетилась на кухне, готовила ужин и укладывала Теда спать. Не я должна все это делать, это неправильно.

Спрашиваю Теда, хочет ли он теплого молока. Он озадаченно смотрит на меня, но соглашается. Не знаю, может, он уже и не пьет теплое молоко перед сном. Когда-то точно пил. Как странно. Мне же не должно быть чуждо присматривать за племянниками. Все тети сидят с детьми, нет? Но не я. Я из пассивно наблюдающих теть. Ну или была такой.

Когда Тед допивает молоко из бутылочки, мы поднимаемся наверх. Я задергиваю шторы в его комнате и выключаю свет, но тут же включаю обратно, потому что он начинает кричать. Тед показывает на ночник-звездочку, я нажимаю на кнопку и только потом щелкаю выключателем большого света. Теперь он как-то странно на меня смотрит, будто гадает, что я здесь делаю. Я подтыкаю вокруг него одеяльце.

– Мне нужна мамочка, – шепчет он.

Я этого ожидала и все равно словно получаю удар под дых.

– Мамочки тут нет, Тед. Она в больнице, помнишь? Мы вчера ездили ее навещать.

– Хочу увидеть папочку. – У Теда начинает дрожать нижняя губа, а потом и слезы уже катятся по щекам, на подушку в наволочке с овечками.

– Почитаем сказку? – предлагаю я.

Он кивает, одновременно шмыгая носом.

– Про Теда и змею в зоопарке.

Он имеет в виду одну из сказок, которые для него сочинил папа. Это настолько за пределами моей зоны комфорта, что я пытаюсь найти какой-то выход, но он уже обнял своего слоненка и приготовился слушать, и мне остается только улыбнуться и надеяться, что он не заметит, как мне все это непривычно.

– Жил да был мальчик по имени Тед, и как-то раз он отправился в зоопарк…

Тед держит большой палец во рту и слушает – наверное, хороший знак. Я рассказываю сказку, и все вроде бы идет нормально – не так тяжело, как я думала, – но тут я добираюсь до конца.

– Пожарник Сэм не пришел! – снова начинает плакать Тед и бьет кулачком по одеялу.

Когда сказку рассказывает его папа, Тед всегда зовет пожарника Сэма. Вот как история заканчивается, а я все перепутала. Все зазря. Тед плачет, пока у него не остается сил, а вскоре после этого снова начинает сосать большой палец и потихоньку погружается в дрему. Я сижу у кроватки, не шевелясь. Вряд ли мое присутствие поможет ему заснуть, но мне совсем не хочется оставлять его одного. Дыхание Теда выравнивается, и я подумываю, не прилечь ли рядом, но момент спокойствия нарушает Полли.

– Тетя Бет, что за запах? – кричит она из своей спальни, а потом выглядывает на лестницу.

Я выбегаю из комнаты, прижав палец к губам.

– Тише! Он только что уснул.

– Что-то горит? – шепотом спрашивает она.

– Твою мать!

Я скатываюсь вниз, в задымленную кухню, и выключаю духовку. Открываю дверцу духовки, и оттуда вырываются еще клубы дыма, а в центре лежит наша пицца, точнее, оставшиеся от нее угольки.

– Кажется, пицца готова, – робко произношу я, обернувшись к спустившейся следом Полли.

– Охренеть, – отвечает она, и, хотя мне стоит сказать ей следить за языком, я помню, что сама только что выругалась.

– Совсем забыла про нее, – оправдываюсь я. – Прости. Приготовлю нам что-нибудь еще.

– Да я все равно не хочу.

– Знаю, но что-то съесть надо. – Я роюсь в ящиках. Сейчас Полли снова закроется в своей комнате, а мне очень хочется, чтобы она осталась, – может, попробовать убедить при помощи еды? – Тост с фасолью? Постараюсь его не сжечь.

Она пожимает плечами и садится за стол, пока я готовлю нам новый ужин.

– Твоя бабушка будет вне себя, узнав, что я кремировала пиццу.

– Ага. – Полли смотрит на свои руки, а я продолжаю болтать всякую чушь о катастрофе с пиццей, получая в ответ только хмыканье.

Мы пьем чай в неловкой тишине, каждый звук приборов о тарелки оглушает. Мне очень не хочется этой неловкости, но без нее не получается. Полли едва прикоснулась к своей порции, гоняя вилкой фасолины по тосту.

– Ну и тишина, да? – говорю я. Скорее утверждение, а не вопрос.

– Спасибо за чай. – Она отодвигает тарелку.

– Пол… – зову я, помедлив, и она смотрит на меня, явно торопясь поскорее подняться обратно к себе. – Знаю, что все совсем не в порядке, поэтому даже не собираюсь задавать глупые вопросы, но я правда беспокоюсь о тебе. Хочешь поговорить о чем-нибудь? Обо всем? Или о чем захочешь?

Она отводит взгляд, а потом тихонько произносит:

– Это невыносимо…

– Понимаю. – Отталкиваю тарелку на середину стола, к той, что отодвинула Полли.

– Почему это не могла быть просто пятница…

– О чем ты?

То же самое она говорила и в больнице.

– Вчера. Почему папа не пошел на работу, а мама не осталась с Тедом на весь день, как в любую другую пятницу? Тогда ничего бы не случилось. – Ужас от осознания читается в каждой черточке ее лица.

Я тянусь к ней и накрываю ее ладонь своей, отчасти ожидая, что она отстранится, но этого не происходит.

– Поверь мне, я думала точно так же, когда узнала новости, – вздыхаю я. – Что, если бы они отменили свою встречу? Что, если бы они поехали в другой день? Если бы остановились что-то починить или застряли бы в пробке из-за ремонта дороги, отсрочив свою поездку на несколько минут или даже секунд, – и тогда никакой аварии не было бы. Но нельзя так думать, просто нельзя.

Полли вся дрожит, я чувствую это по ее руке.

– Их там не должно было быть, – повторяет она.

– Но они были, Пол. И никто из нас тут ничего поделать не может.

Она смахивает слезы со щек.

– Можно я теперь пойду, пожалуйста?

Я киваю.

– Если захочешь поговорить, я здесь. Понимаю, что лучше тебе от этого не станет, но я здесь, когда ты будешь готова…

Полли уже на середине лестницы.

Апрель

Глава пятая

У меня такое чувство, что Тед прыгает по мне уже несколько часов. Используя мои бедра как батут, он держится за шею для равновесия, попутно дергая меня за выбивающиеся из хвоста волосы. И чем больше я ойкаю, тем смешнее ему становится. Пригибаюсь, уворачиваясь от его локтя.

– Тед, думаю, уже хватит, – не выдерживаю я.

– Еще пять минуточек! – широко улыбается он. А как я постепенно узнаю, Тед так отвечает на все – а потом попросит еще пять минуточек, и еще, и так далее.

Я шлепаю себя по щекам, пытаясь чуть-чуть встряхнуться, и тут же жалею об этом, когда Тед, увидев это, тут же повторяет за мной – шлепает себя по щекам и хохочет.

– Тетя Бет просто немножко устала, Тед. Ей надо проснуться.

– Просни-и-и-ись! – вопит он мне в ухо. – Так лучше?

– М-м-м, гораздо лучше. – Я похлопываю его по ножке.

До недавнего времени причиной моего разбитого состояния, включая изнеможение или истощение, было, по словам мамы, небрежное отношение к здоровью: слишком много алкоголя, слишком мало сна, перекусы на бегу и кое-как и отвратительная привычка бездельничать, не выходя на улицу и смотря сериалы целыми сезонами. Люди в соцсетях без конца твердят, как важно заботиться о себе, но на самом деле устраивать себе выходной можно, только если ты при этом идешь в спортзал, или быстренько пробегаешь десять километров, или если ты мама-фрилансер (брр-р-р), или выбираешься из-под одеяла, чтобы повторять всякие аффирмации, прилепленные на стикерах к зеркалу. До аварии Эмми как раз начала этим всем увлекаться: увидев, что ее любимая блогерша, тоже мама, расклеила мотивационные карточки по всему дому, Эмми и себе заказала целую упаковку. Это были, к моему удовольствию и несчастью Эмми, простые белые прямоугольники с черным текстом, то есть я могла при помощи одной лишь замазки и черной ручки менять смысл. Так, я заменила «Сначала дело – передохнём потом!» на «Сначала дело – передохнем потом!», а она заметила это, только прочитав фразу вслух.

Мы с Тедом сегодня не собираемся к Эмми. Мама с Полли заедут к ней днем, а завтра – мы с папой и, может быть, с Тедом. Час за часом сидеть со «спящей мамочкой» ему скучно, и он начинает капризничать. Его можно понять, но ведет он себя громче и активнее, чем положено в такой серьезной обстановке. Женщина из соседней с Эмми палаты умерла на прошлой неделе. Ее родители дали согласие отключить ее от аппаратов. Мы видели их почти каждый день, сочувственно кивали друг другу, сталкиваясь на входе или выходе, и вид пустой палаты подействовал отрезвляюще. Мы с папой потом всю дорогу домой так и промолчали, не в силах ни о чем говорить.

С кухни доносится грохот, и я быстро оборачиваюсь. Это Полли ищет что-то в буфете.

– Пол, все хорошо?

– Ага.

Примерно такой диалог у нас и происходит по несколько раз в день. Ничего с ней не хорошо, это я точно знаю, и она знает, что я знаю, но мы так и ходим вокруг да около.

– Хочешь чаю? Я приготовлю.

– Нет, спасибо.

– Может, горячего шоколада?

– У нас его нет.

– А. Ну ладно. Сэндвич с беконом? – В моем голосе уже слышатся нотки отчаяния.

– Бекона нет. – Она распахивает дверцы и показывает на опустевшие полки. – И хлеба тоже.

– В морозилке есть, – успокаиваю ее я.

– Уже нет. Вчера достала последний. А новая буханка просто так не появится.

– Что ж, очевидно, мне пора за покупками. Если честно, я откладывала этот момент. Пыталась оформить заказ самовывозом, но слотов для заказа не осталось, – оправдываюсь я, так как в ее голосе мне слышится упрек.

– Почему ты просто не можешь пойти в магазин? – прищуривается Полли.

Начинаю жалеть, что вообще ввязалась в разговор. Теперь у нас напряженная атмосфера из-за хлеба.

– Могу. И пойду. Твои бабушка с дедушкой скоро приедут. Посмотрим, может, успею быстренько выскочить за покупками, пока папа с Тедом, а вы с бабушкой в больнице.

Полли что-то бормочет, но не могу разобрать что.

– Что ты сказала?

Она хлопает дверцей шкафчика, и я подпрыгиваю от резкого звука.

– Я сказала, – с нажимом повторяет она, – просто возьми Теда с собой. Мама только так и ходит за покупками.

– Точно, – соглашаюсь я. – Ты права.

Живя у родителей, я в основном заглядывала в местный магазинчик или рассчитывала, что мама сама поедет и привезет полные сумки, как всегда. За все свои тридцать лет в родительском доме мне никогда, в общем-то, и не приходилось покупать продукты на неделю – с ребенком или без ребенка на руках. У меня чудовищная нехватка опыта не только в походах по магазинам и заботе о детях, но и в принципе в том, чтобы быть взрослым человеком, который все контролирует. Я не контролирую ничего, от слова «совсем».

Хватаю блокнот и висящую на холодильнике ручку и записываю: «Кетчуп, хлеб, горячий шоколад».

– Я не имею в виду, что тебе надо идти прямо сейчас. – Полли достает откуда-то мятую пачку чипсов.

– Ну, не откладывать же на завтра то, что можно сделать сегодня. – Я добавляю в список чипсы. – Что еще нам нужно?

– Все как обычно, наверное, – пожимает плечами она.

– Точно, – отвечаю я, не имея ни малейшего понятия, что значит «как обычно». – Хочешь с нами? Выберешься из дома ненадолго, покажешь, что тебе купить.

– Мне не пять лет.

– Нет, конечно нет. Я просто подумала, что мы втроем лучше справимся. – Судя по разговорам, работенка предстоит та еще.

– Нет, спасибо. Можешь оставить меня одну дома. Мама с папой оставляют.

Я поднимаю бровь. Полли действительно и раньше оставляли одну, но только изредка, когда Эмми с Дугом нужно было за чем-то сбегать. Смотрю на часы: ее бабушка с дедушкой приедут с минуты на минуту, и она просто снова спрячется в своей комнате, так что вряд ли я чем-то сильно рискую.

Ищу по кухне пакеты. Единственный ящик, который я еще не проверила, похоже, застрял, так что я дергаю его изо всех сил и улыбаюсь, когда он открывается. Только неделю назад Эмми заставила меня посмотреть видео на «Ютьюбе», где женщина складывала пачку пакетов из супермаркета в крошечные треугольнички, которые потом аккуратно уложила в другой пакет. Видео называлось как-то вроде «Лайфхаки для занятых мамочек», и я тогда сказала Эмми, что это самое прискорбное зрелище из тех, что я видела.

Полли смотрит на открытый ящик не отрываясь. Меня тоже больше всего трогают какие-то мелочи – они напоминают, что Эмми не дома, а в больнице. Но у нас хотя бы есть надежда, что Эмми вернется, а видеть что-либо, связанное с Дугом, попросту невыносимо. Мне пришлось задвинуть его тапочки под кресло – понятия не имею, что со всем этим делать, и никто не говорит. Наверное, Эмми должна разобрать его вещи, но, даже будь она здесь, ей бы хотелось видеть эти тапочки на Дуге, а не решать, отправить их в кучу «на выброс» или «на благотворительность».

Вытаскиваю пять сложенных треугольничков и кладу на столешницу. Понятия не имею, сколько вообще нужно брать пакетов для покупок на неделю, но что есть, то есть. Закрываю ящик, и он снова застревает так, что я не могу ни открыть его, ни закрыть до конца. Лезу в ящик с приборами.

– Что ты делаешь? – Полли подходит ближе.

– Кажется, что-то упало и застряло за ящиком. Я пыталась его открыть, а его заело, так что ищу щипцы или что-то длинное – вдруг смогу достать, – поясняю я, роясь в деревянных ложках и лопаточках.

– Дай я. – Полли хватает длинную узкую лопаточку, засовывает ее как можно дальше и крутит.

Ящик отказывается двигаться.

– Погоди, дай я попробую, – предлагаю я. Протягиваю руку, но она не отпускает лопаточку. – Пол? Можно мне?

Она нехотя уступает мне место. Я проталкиваю инструмент как можно дальше, не шевеля, а используя как рычаг, и высвобождаю то, что застряло, в процессе выдернув с роликов сам ящик, и он проваливается в тот, что ниже. Полли бросается вперед и, отпихнув меня, запускает руки внутрь.

– Господи, Пол, да что на тебя нашло?

– Ничего.

– Тогда почему ты так суетишься?

– Просто хотела тебе помочь, – странным тоном отвечает она, пряча что-то за спиной. Выглядит как конверт. Полли кивает в сторону ящика: – Теперь можешь поставить его на место.

– Поставлю, – киваю я. – Что у тебя там?

– Ничего.

– Дай посмотрю? – делаю шаг к ней, увидев краешек рукописного текста.

Почерк сестры я узнала бы где угодно. Выхватываю конверт, игнорируя возмущение Полли, – выглядит как официальное письмо и явно уже прочитанное. На другой стороне напечатан обратный адрес, а письмо начинается с «Уважаемые мистер и миссис Лэндер». Разворачиваю. Это письмо из банка с подтверждением встречи по поводу ипотеки и списком необходимых документов. Ничего странного или необычного в нем нет, но Полли побелела как мел.

– Почему ты так хотела его забрать? – удивляюсь я. – Или в ящике спрятано еще что-то, что мне придется вытаскивать?

Полли качает головой, так и не отводя взгляда от напоминания из банка. Я снова смотрю на письмо и в этот раз замечаю то, что Эмми надписала на конверте от руки и обвела розовым маркером: «Суббота, 23 марта, 11 утра». Перечитываю снова и снова, сверяю с датой в самом письме, чтобы убедиться, что Эмми ничего не перепутала. Она не перепутала, но тогда получается полная бессмыслица. Суббота, 23 марта, должна была наступить только неделю спустя пятницы, 15 марта, когда они возвращались в день аварии. Пятница, настоящая дата той встречи, железно отпечаталась у меня в памяти. Объяснений такому несоответствию может быть множество: ошибка администратора, изменившиеся планы. Но тогда почему письмо так тщательно запрятали?

– Полли, что происходит?

– Ничего. Я просто помогала тебе починить ящик, вот и все, – широко распахнув глаза, мотает головой она.

– Я запуталась. – Перечитываю письмо и снова проверяю конверт. – Дата не та, верно?

– Я вообще об этом ничего не знаю, – отрезает Полли.

– Но ты знала, что в ящике письмо из банка?

– Да какая разница, что за дата стоит на дурацком письме? Никакой ипотеки уже не будет, разве нет? – Она повышает голос, и Тед оборачивается.

Я широко улыбаюсь ему, показывая, что беспокоиться не о чем, и он возвращается к своим игрушкам. Полли бегом взлетает по ступенькам, так и не закончив разговор. А может, и закончив. Уже начинаю привыкать, что наши редкие беседы обрываются, когда того хочет Полли.

Ломаю голову, пытаясь придумать логическое объяснение одновременно и неверной дате в письме, и реакции Полли на него. Это же просто письмо, пустяки. И тем не менее. Пытаюсь поставить ящик обратно, но получается не очень. Эмми точно говорила, что в тот день они собирались в банк обсуждать условия ипотеки. Поэтому Дуг взял отгул на пятницу, а мама с папой сидели с детьми, когда я никак не могла завести машину. Если же они не собирались в банк, почему Полли так странно вела себя из-за письма с неверной датой? А если они поехали в другое место, зачем им было врать?

Подхватив треугольнички-пакеты со стола, я говорю Теду, что до нашей отважной вылазки в супермаркет ему нужно сходить в туалет и найти свои ботинки. Он хмурится, и я обещаю ему купить что-нибудь вкусненькое, шоколадные пуговки или что он захочет. Этого достаточно – Тед тут же мчится к двери.

Пока я ищу свою обувь, меня осеняет: Полли врет. То, какая взвинченная она ходит последние недели, эта озабоченность, отрешенность… Я списывала ее настроение на горе о папе и беспокойство о маме, но выражение ее лица несколько минут назад отражало вовсе не эти эмоции. А скорее то, что ее поймали на вранье.

Глава шестая

Людей пришло больше, места всем не хватило, и друзья Дуга стоят вдоль стен в ярких рубашках и пестрых галстуках, так контрастирующих с мрачными лицами. Мама наклоняется подобрать с пола Мистера Хоботовски и передает его Теду, который уже извертелся на коленях у дедушки. Полли смотрит прямо перед собой с отсутствующим выражением. Она так похожа на Эмми в том же возрасте, просто поразительно. Я никогда этого не замечала, но сейчас только и вижу Эмми, будто на дворе 1999 год и сестра злится, что я без разрешения взяла одну из ее кофточек.

Джори кивает мне, будто пытается что-то сказать. Очевидно, затянувшаяся драматическая пауза и то, как я вытирала глаза и нос рукавом платья, лучше слов говорили о моем состоянии. Я только киваю в ответ, показывая, что я в норме, я смогу – должна, ради Дуга, за ту отзывчивость и радушие, с которым он относился ко мне все эти годы, и за то, что так редко жаловался на свою маленькую сестренку-свояченицу, которая нередко заявлялась на очередной семейный ужин без приглашения или тащилась за ними в выходные, потому что сама еще совсем не определилась со своей жизнью.

Все смотрят на меня, и я стараюсь вспомнить дыхательное упражнение, о котором столько твердила Эмми, – оно, по ее словам, помогло при родах Теда и пригождалось в других ситуациях, когда ее переполняли эмоции. Вдох на 4, выдох на 8, кажется. Или наоборот, вдох на 8, выдох на 4? Узнав, сколько она заплатила за эти курсы правильного дыхания, я смеялась так, что чуть не описалась. «У тебя на лбу написано, как легко тебя надуть, и эти твои организаторы хиппи-родов все поняли!» – дразнила ее я, а она закатывала глаза и отвечала: «Это называется „гипнороды“, ты, зюзя, и это работает!» И вот до чего я докатилась: несмотря на годы насмешничания, стоя перед собравшимися на похоронах, я собираюсь произнести речь о покойном муже сестры, потому что сама она не может, и следую ее советам.

Мне никогда не поручали ничего настолько важного, и от ответственности, свалившейся на меня вместе с целой кучей других обязанностей, даже тяжело дышать. Все веселые школьные истории Дуга я с трудом, но сумела прочитать, а теперь, когда я должна рассказать о том, как он встретил мою сестру, как они жили вместе, душевное равновесие меня покидает.

Глубоко вдохнув, я читаю вслух с уже потрепанного листочка историю неподражаемого Дугласа Лэндера и моей сестры, начиная с их школьного романа и заканчивая счастливой семьей из четырех человек. Я рассказываю, как они обрадовались, узнав, что скоро родится Полли, когда им было всего по двадцать лет, и как следующие одиннадцать лет боялись, что у нее никогда не появится братика или сестрички, пока чудо ЭКО не подарило им Теда. Рассказываю, как Дуг доволен был своей жизнью, как он мечтал только о том, чтобы вместе с Эмми купить собственный дом и однажды закатить там огромную вечеринку, чтобы наконец как следует отпраздновать свадьбу, ведь та, что они сыграли, когда Полли была еще младенцем, вышла совсем скромной. Рассказываю, как горд он был назвать Эмми своей женой, вспоминаю его речь во время церемонии и их медленный танец под песню Боба Дилана в исполнении уличного музыканта сразу после того, как они расписались. Высморкавшись, я читаю последний абзац. Чернила расплылись, но это не важно. Я и так помню, что в нем.

– Дуг бы сказал, что в его жизни не было ничего выдающегося. Однако я искренне считаю, что он ошибался. У него был талант находить повод для радости в каждом дне, любить и ценить свою семью, наслаждаться теми днями, когда вроде бы ничего не происходит и он может оставаться дома в тапочках – всегда в неизменных тапочках, – и поэтому он так выделялся среди остальных. Ему никогда не было скучно, его не мучила тревога или беспокойство. «Жизнь прекрасна, Бет! Жизнь прекрасна», – говорил он, когда бы я ни появлялась у них на пороге, стеная, как же все ужасно. На самом деле в этом была основа наших отношений: я со стаканом, который наполовину пуст, и Дуг, с неизменной добротой показывающий мне, что есть множество способов его наполнить. Я знала его семнадцать лет, и бóльшую часть из них дразнила его за то, что он постарел раньше времени. А теперь, из-за чудовищного поворота судьбы… – Сглатываю комок в горле, повторяя про себя: «Вдох на 4, выдох на 8». – Из-за чудовищного поворота судьбы Дуг никогда не сможет состариться, и мы сейчас прощаемся с ним гораздо раньше его срока. Знаю, некоторые из вас хотят установить скамейку с памятной доской на одном из пляжей, которые он так любил, и это прекрасная идея, правда… но я также считаю, что лучший способ почтить память Дуга – продолжать искать радость в этих вроде бы обычных днях, когда ничего не происходит, стараться, чтобы наши стаканы были всегда наполовину полны, как у него, и всегда, всегда ценить хорошую пару тапочек. Если не сможем, то рискуем слишком поздно понять, насколько необыкновенны обыкновенные дни.

Я сажусь, и папа сжимает мою ладонь. Отклоняюсь в сторону – посмотреть на Полли, – но она не поднимает глаз.

– Дай ей время, – шепчет Джори, и я киваю, показывая, что понимаю, но продолжаю смотреть на нее.

Не знаю, чего я ожидала. Глупо, даже, наверное, эгоистично, но меня задело это полное безразличие. Злюсь на саму себя за это чувство, она ведь ничего не должна ни мне, ни кому-либо еще, но что-то в ее поведении беспокоит меня. Возможно, я просто надеялась, что сегодня будет какой-то прорыв.

Перестаю слушать священника и подпрыгиваю от неожиданно резкого звука электрогитары. Моя первая реакция – броситься и поскорее выключить музыку, так как первые аккорды песни Rock’n’Roll Star группы Oasis совершенно не соответствуют обстановке. Хмурюсь, оглядываясь на ряды людей позади, – наверняка мама была права, сказав: «Бет, это же похороны, а не дискотека». Но улыбки на лицах самых старых и близких друзей Дуга подсказывают, что все-таки мы не ошиблись. Даже мама признала поражение и постукивает ногой в такт. Вспоминаю, как Дуг прыгал по гостиной, наводя порядок, – стирал пыль и напевал себе под нос, что сегодня он звезда рок-н-ролла. Тот же Дуг, который сам признавался, что самое рок-н-ролльное в его жизни – это двойной эспрессо после обеда, ведь потом у него сердце всю ночь колотилось как сумасшедшее: «Я никак не мог успокоиться, Бет, знаешь, как прилив адреналина».

Тед хлопает в ладоши под музыку, довольный, всем видом будто говоря: «Теперь другое дело, слава богу, что скучная часть для взрослых закончилась». Когда этим утром мама приехала и переодела его, он, гордо выпятив грудь, сообщил мне, что это его праздничная рубашка. И действительно – на нем клетчатая рубашка и галстук, комплект, который ему купила Эмми «на особый случай», и с точки зрения Теда сегодня действительно особый случай. Ему сказали, что его папа умер и что сегодня похороны, но я ни секунды не сомневаюсь, что он не видит связи между двумя событиями и вряд ли вообще понимает, что на самом деле сегодня за день. Даже когда приехал катафалк с гробом и все собравшиеся замолчали, Тед что-то весело болтал, обращаясь к бабушке.

Песня заканчивается, и гроб медленно исчезает за занавесом. Полли сгибается пополам, рухнув на руки бабушке, и я слышу, как папа произносит: «Прощай, сын», – и эти последние слова невыносимы.

После службы я машинально киваю, благодаря и повторяя: «Спасибо, что пришли» и «Рада вас видеть», пока знакомые Дуга выходят из церкви на еще прохладное апрельское солнце. В отсутствие Эмми и учитывая, что со стороны Дуга присутствует только его мама, которая при этом ведет себя довольно сдержанно, соболезнования высказывают в основном моим родителям, Полли и мне. Все сочувственно смотрят на Теда, сидящего на руках мамы, а он спрашивает, будет ли в честь особого дня торт. Мы подходим к двустворчатым дверям, у которых образовалась пробка, и, пока ждем, меня охватывает приступ клаустрофобии и кидает в жар. Я сейчас упаду. Мне срочно нужно на воздух.

Меня выручает Тед, сообщивший маме, что ему надо в туалет. К ее удивлению, я протягиваю руки и забираю его.

– Простите, извините. Надо отвести его в туалет. Простите, спасибо. – Протискиваюсь мимо людей к туалету для инвалидов прямо у входа. – Тебе же по-маленькому?

Тед кивает, и я сажаю его на унитаз, только потом схватившись за раковину. Сердце колотится, жарко, шею и затылок покалывает, будто я лишь в эту секунду осознала, что мы прощаемся с Дугом навсегда, а я присматриваю за его детьми, пока моя сестра выздоравливает – или не выздоравливает – в больнице. Натянув на Теда штанишки, я чувствую, как у меня подкашиваются ноги, и, опустив крышку унитаза, сама сажусь на его место, пытаясь восстановить самообладание. Тед включает сушилку для рук, потом выключает, потом снова включает, поток горячего воздуха раздувает ему волосы. Кажется, у меня вот-вот начнется паническая атака. Как же мне хочется оказаться дома – дома у мамы с папой, – лежать в своей детской спальне со следами пластилина на потолке, которым я приклеивала фотографии, и беспокоиться о проблемах, которые на самом деле и не проблемы. А не у Эмми с Дугом, где должны быть они, а не я.

Я так старательно уговариваю себя успокоиться, что не замечаю, как Теду уже надоела сушилка и он распахнул дверь, открывая меня, сидящую на унитазе, взглядам последних гостей в очереди на выход из церкви. Они таращатся на меня – еще бы не таращились.

– Тетя Бет делает пи-пи прямо в одежде! – сообщает им Тед, будто это все объясняет.

– Тед! – шиплю я, вскакивая, чтобы закрыть дверь, и чувствую, что ноги все еще дрожат.

Брызгаю в лицо водой чуть-чуть сбить жар, но от смущения щеки раскраснелись еще больше. Стираю пальцами расплывшуюся тушь и открываю дверь в надежде, что никто не обратил внимания на меня на унитазе – хотя я на него просто села, и все. Они просто застали момент слабости и заметили, что для этого тайм-аута я использовала потребности своего племянника в качестве прикрытия. Они, наверное, даже его не услышали.

Ухмылка Джори говорит об обратном.

– Пи-пи прямо в одежде, – тихонько повторяет он, прикрыв рот рукой. Но тут же перестает улыбаться, внимательнее всмотревшись в мое лицо. – Эй, ты как?

– Да не очень, – отвечаю я, цепляясь за его руку, хотя снаружи мне уже лучше. – Как думаешь, заметят, если я не пойду на поминки?

Это шутка, но я действительно сомневаюсь, справлюсь ли. Тед убегает вперед, догоняет маму с папой, там его встречают объятиями и новыми слезами, и уже никуда не сбежать.

– Хм-м-м, думаю, заметят. Но все закончится быстро, даже испугаться не успеешь, – отвечает он. – И я буду там, буду держать тебя за руку. А если надо будет тебя спасать, почеши ухо.

Я начинаю изо всех сил тереть оба уха:

– SOS, SOS.

– Все будет хо-ро-шо, – обещает он. – Ну же. Самое сложное уже позади.

– Ладно, – соглашаюсь я, хотя чувствую, что самое сложное еще впереди.

– Тетя Бе-е-ет! – Тед снова плачет.

Я уже четыре раза поднималась к нему наверх, с тех пор как уложила его в кроватку, но, что бы я ни делала, он все равно никак не может заснуть. Когда мы вернулись с поминок, Тед был так измотан, что я искренне считала, что он сейчас уснет без задних ног, но стоит ему задремать, как проходит несколько минут – и до меня снова доносится крик, будто ему снится один и тот же кошмар. Наверное, так и есть.

Бегу вверх по ступенькам и забираюсь на кровать рядом с ним.

– Я здесь.

– Я не мог тебя найти, – говорит он, подозрительно разглядывая меня.

– Это я в ванную забежала, – вру я.

Непохоже на него – волноваться, рядом я или нет, пока он засыпает. Может, лучше сейчас устроить себе импровизированную постель прямо тут на полу, чтобы после такого насыщенного дня он не оставался один?

– А мамочка придет? – спрашивает он, садясь в кроватке.

– Ох, Тед, твоя мамочка еще…

– И папочка должен.

Я прикусываю губу.

– Твои мамочка с папочкой не могут прийти пожелать тебе спокойной ночи.

Он мотает головой, разочарованный моим непониманием. Этот разговор происходил у нас столько раз со дня аварии, но сегодня он будто просит чего-то другого. Я пробую снова:

– Мы же попрощались сегодня с папой, верно?

– Спокойночи, мамочка. Спокойночи, папочка, – произносит он так, будто Эмми с Дугом стоят перед ним или говорят с ним по телефону. – А теперь ты скажи.

– Спокойночи, мамочка, и спокойночи, папочка, – повторяю я, и тут у меня появляется идея. – Так, чемпион, подожди две секунды, сейчас вернусь.

На стене с фотографиями висит одна, в желтой рамочке, где Эмми с Дугом в Риме. Я бегу за ней, мысленно извинившись перед сестрой, когда вместе с рамкой снимается полоска очень дорогой краски, оттенок которой называется «Дыхание слона». Эмми целую вечность выбирала цвет для прихожей, и это при мне она купила ту банку с краской, а я потом всю дорогу до машины бесила ее, повторяя, что это не «Дыхание слона», а «Чих носорога». Я бы все отдала, чтобы она сейчас злилась на мои шутки.

С рамочкой в руках я быстро поднимаюсь в комнату Теда и замираю на пороге, неожиданно засомневавшись, а такая ли это хорошая идея, как мне казалось по дороге вниз. Счистив с обратной стороны полоски двустороннего скотча вместе с краской, я передаю ему фотографию.

– Это мамочка с папочкой! – восклицает он, указывая на их лица, и так широко улыбается, что я тут же расслабляюсь.

– Да! Замечательное фото, правда? Это когда твои мама с папой поехали смотреть Колизей.

– Ли-зей? – повторяет Тед, вглядываясь в картинку. Поднимает своего слоненка, прижимая его хоботом к фотографии, чтобы он тоже мог видеть.

– Да, та огроменная штука за ними – это Колизей. Очень знаменитый.

– Ого! – Глаза у него огромные, он явно впечатлен.

– Хочешь, чтобы фото стояло у тебя? Теперь, когда будешь ложиться спать, сможешь желать папе с мамой спокойной ночи.

– И ли-зею спокойной ночи.

– Да, и Колизею тоже, если хочешь.

Он начинает целовать фото, и я изо всех сил сосредотачиваюсь на плюшевых медвежатах на подоконнике, борясь с подступающими слезами, прося их подождать хотя бы минутку, чтобы не напугать Теда, который наконец начинает засыпать. Он говорит «спокойночи» всем по очереди: «Спокойночи, мамочка, спокойночи, папочка, спокойночи, ли-зей», – и отдает мне фотографию. Я бережно ставлю ее на прикроватный столик рядом с его будильником в виде кролика Питера из сказок Беатрис Поттер, повернув к подушке так, чтобы загорелые улыбающиеся Эмми с Дугом могли наблюдать, как их мальчик ворочается под одеялом и закрывает глаза.

Глава седьмая

Когда Джори звонит узнать, не хочу ли я выбраться из дома на пару часов, я говорю, что не могу. Знаю, давным-давно надо было встретиться, обменяться новостями, но сейчас постоянно такая куча дел. Надо и пожары в духовке тушить, и за детьми приглядывать, и по три часа проводить в дороге в больницу – свободного времени не остается совсем, а я еще даже на работу не вернулась, хотя это не за горами. Скоро последние сбережения закончатся.

Мама с папой уже приехали, чтобы попозже вместе поехать к Эмми. Сегодня днем мы едем в больницу все сразу поговорить с доктором Харгривс, которая раз в две недели сообщает нам новости, и никто не хочет ничего пропустить, хотя мы знаем, что с последней встречи практически никаких изменений не было – как и с предыдущей. Мы надеемся хотя бы на крошечное улучшение и молимся о чуде. Видит бог, нашей семье оно необходимо. Знаю, это так не работает и что просто потому, что нам так не повезло, чуда не случится, но иногда только эта мысль и поддерживает меня. Эмми обязательно выживет, потому что Дуг не смог.

– Милая, это Джори? – Папа, наверное, услышал конец разговора и теперь подходит ближе с перекинутым через плечо кухонным полотенцем. – Почему бы тебе ему не перезвонить? Тебе не помешает свежий воздух.

С башенки грязной посуды у раковины сваливается чашка, и мама что-то бормочет – не слышу что, но улавливаю смысл. Сейчас мне не помешает долгий горячий душ и полноценный сон, но я все же пишу Джори, чтобы приезжал за мной. Я хочу его увидеть, да и, выбравшись из дома, хотя бы получу передышку от маминых бесконечных придирок. Вряд ли она отдает себе отчет хотя бы в половине случаев, когда так делает, но меня будто оценивают сутки напролет, без остановки. Джори как-то описал, каково это – проводить уроки истории под наблюдением инспектора из управления по стандартам в сфере образования, и это то же самое ощущение, которое у меня возникает при появлении мамы. Ей даже говорить ничего не нужно, я просто чувствую ее присутствие рядом, как она мысленно делает себе пометки. На этой неделе в списке моих преступлений ошибка с переработкой отходов и убийство фикуса лировидного.

– У Эмми он годами жил, Бет. Годами.

Ничего удивительного, что мне было не до поливания домашних растений, и вполне естественно, что о переработке отходов я тоже ничего не знаю, так как дома мама никого не подпускает к сортировке мусора. И откуда мне знать, что все, что подходит под вторсырье, надо было класть в другие мешки, разноцветные, которые Эмми держит под раковиной? Вывоз мусора и переработка отходов, похоже, занятие на весь день, и я уже подумываю, а не послать ли управление по сбору отходов куда подальше и просто в следующий раз взять и выбросить все в одно ведро, но мне это с рук не сойдет. Мама, скорее всего, проведет проверку мусорных баков, и умение сортировать отходы, без сомнения, окажется важной частью испытательного срока, который она мне назначила. Хотя я на эту «работу» изначально даже не претендовала.

В дверь звонят, и, когда Джори наклоняется меня обнять, я ему шепчу:

– Спаси меня от диктатуры Мойры!

Он смеется:

– Я взял два гидрокостюма просто на всякий случай. Только полотенец нет, можешь захватить?

Я отстраняюсь и указываю на тяжелые темные тучи, клубящиеся в небе, но он только закатывает глаза:

– Просто бери полотенце и залезай в машину.

Джори паркуется у спасательной станции и идет за талоном. Выйдя из машины, я тут же жалею, что не собрала волосы: на таком ветру они сразу летят в лицо. По сравнению с густыми кудряшками сестры мои волосы кажутся слишком прямыми и тонкими, и я всегда хотела больше объема – но не таким же способом.

– В машине есть одна, – сообщает Джори, пристроив талончик на приборную доску.

– Одна что? – не понимаю я, отплевываясь от пряди волос.

– Резинка для волос.

– Отлично! Дай, пожалуйста. Погоди, а откуда она у тебя в машине? И чья она?

– Ты серьезно спрашиваешь? – Он застегивает куртку и передает мне пальто вместе с резинкой для волос. Моей.

– Ну я же не знаю, кого ты возишь, – пожимаю плечами я. – Но надеюсь, что они все выбираются живыми. Всегда говорила, что-то тут не так: с чего бы тебе ездить на минивэне, а не на обычной машине, как нормальные люди? Ты же ничего не продаешь.

– Мы же в Бьюде [5], Бет. Это для моей доски для серфинга. Оглянись. – Он обводит рукой парковку, где почти все машины как раз минивэны.

– Ну да, но эти люди постоянно занимаются серфингом. А ты же просто одеваешься с ног до головы во все серферское, а потом бродишь у берега по колено в воде. – Он терпеть не может, когда я издеваюсь над его гардеробом из местного магазина для серфинга, и я пихаю его локтем, показывая, что просто шучу. – У тебя в багажнике еще и кабельные стяжки со скотчем?

Он смеется.

– Если тебе так нужно знать, эта резинка – одной вредной девчонки, которую я иногда подвожу, хотя в последнее время мы с ней редко видимся. Она носит такие резинки на запястье, но использует их вместо рогатки, когда немного подшофе. Я держу их в бардачке на ветреный день, когда она становится похожа на йети.

– И все же есть тут что-то от Теда Банди [6].

Мы выходим с парковки, обходим лодочную станцию и идем через дюны вниз, к морю. До прилива еще далеко, а небо за время поездки лишь сильнее потемнело. Джори выглядит оживленным, обычно это означает, что сейчас мне расскажут какой-нибудь интересный факт. Я вздрагиваю от холода и поднимаю воротник пальто повыше, до рта, тут же улыбаясь, когда Джори начинает говорить:

– Когда Банди убивал, он водил «Фольксваген-жук», а не минивэн. И цвета он был бежевого, это потом он украл второго «жука», уже оранжевого. Конечно, полиция к тому времени уже знала, что он негодяй.

– Я бы сказала, «негодяй» – это слишком мягко, – замечаю я. – «Настоящий изверг, зло во плоти» – слова судьи [7].

Джори, кажется, изумлен такими познаниями, но, узнав мой источник, смеется.

– Это из нового фильма с Заком Эфроном. Тебе он понравился?

– Не особо, – корчит гримасу он, – но если ты имеешь в виду, посмотрел ли бы я его с тобой, то да, посмотрел бы. Это самое малое, что я могу сделать. Как вообще дела? Твои родители так и приезжают каждый день?

– Ага. – Я убираю руки глубоко в карманы. – Когда я сейчас уезжала, мама как раз составляла новый список инструкций в ежедневнике, который, мне кажется, она купила специально для этих целей. А назвала она его «Книга дел Бет». Чертова «Книга дел Бет»!

– Не может быть, – произносит Джори, хотя вовсе не выглядит удивленным: он знает мою маму почти так же давно, как и я.

Пересказываю ему события последних недель. Рассказываю, что Полли закрылась в себе и хочет уйти из команды по плаванию, а ведь ей годами нравилось быть частью школьной сборной. И что я так и не разобралась в том письме из банка по поводу ипотеки, а больше никто, похоже, не видит ничего странного в расхождении дат или в том, что само письмо застряло в ящике на кухне, который не открывался. Что каждый вечер вижу, как мой племянник желает спокойной ночи своим маме и папе – только их фотографии, и что когда я наконец спускаюсь вниз, то от усталости падаю на диван, и все. И как мне повезло, что он достаточно большой и удобный, потому что даже сама мысль, чтобы спать в кровати Эмми и Дуга, для меня невыносима. Рассказываю, как на прошлой неделе я не мыла голову целых пять дней, и тут Джори смеется и вздыхает: «Ох, Бет». Иногда меня раздражает, когда люди смеются и говорят: «Ох, Бет», – будто мне не тридцать один год, а всего один, но, когда так говорит Джори, я не обижаюсь, потому что он мой лучший друг и всегда на моей стороне.

Я докладываю о жизни после аварии спокойно и буднично, но, когда он спрашивает: «А как ты себя чувствуешь на самом деле?» – слова не идут. Мне хочется рассказать, что на меня навалилось слишком много дел и эмоций, что я полностью выпала из своей зоны комфорта и что, когда я все же нахожу время подумать о жизни, какой она была и какой стала после аварии, я никак не могу поверить, что это та же самая жизнь. Вот эта, новая, кажется ненастоящей.

Мы останавливаемся в нескольких метрах от моря, я снимаю ботинки и запихиваю внутрь носки. Киваю Джори, показывая взглядом на его кроссовки.

– Ты что, шутишь? – поражается он и указывает на небо: – Слишком холодно и мокро.

– Нам и так холодно и мокро, – пожимаю плечами я.

Он бормочет что-то вроде «сумасшедшая», но все же начинает неохотно расшнуровывать кроссовки. Какое-то время мы стоим молча, зарываясь ногами в песок. Лак с ногтей почти весь сошел, месяц его не обновляла. У родителей я привыкла устраивать себе по воскресеньям пару часов отдыха со спа-процедурами, ванной, маской для лица, потом наносить искусственный загар и, пока он подсыхал, делать маникюр. А сейчас выкроить лишний час или два на подобные занятия кажется чистым безумием – вот почему, видимо, я вернулась к своему естественному оттенку «Каспера-дружелюбного-привидения». Хотя сейчас меня совсем не беспокоит отсутствие загара или облупившийся лак.

– Бедный Тед, эта история с фотографией… Просто сердце разрывается. – Джори пытается закатать джинсы, но сдается, обнаружив, что они слишком обтягивающие у лодыжек и выше голени никак не поднимаются.

– Так и есть, но, как ни странно, пожелав им спокойной ночи, он успокаивается, так что я смирилась. Ему, похоже, нужен этот ритуал. И сказку он одну и ту же перед сном просит: Дуг рассказывал ему историю про змею и пожарника Сэма. Целую неделю не могла правильно вспомнить сюжет! И даже сейчас его не особенно впечатляют голоса моих персонажей, а ведь я правда стараюсь.

Джори смеется:

– О, я бы дорого заплатил, чтобы услышать, как ты говоришь голосом пожарника Сэма. Ну же, давай, всего пару фраз!

– Отстань, – ворчу я, но произношу: – «Хороший пожарник всегда на службе!» – пытаясь говорить с максимально правдивым уэльским акцентом, который, по словам Джори, куда лучше, чем он ожидал.

– Покажи своей маме, вон какой полезный новый навык. Может, это как-то компенсирует твои неоднозначные успехи в готовке и сортировке мусора. – Он бросает на меня взгляд искоса, и я вздыхаю.

– Ну правда, Джор. Такое напряжение… Будто мама только и ждет, что я наломаю дров, и тогда она сможет сказать: «А я же говорила», – а потом схватит Полли и Теда и увезет к себе, и будет кормить куда более разнообразно, чем я с вечной пастой с песто и сосисками.

Джори хватается за сердце в притворном удивлении:

– Ты что, теперь кладешь в свою пасту с песто сосиски? Да ты изменилась.

– Я теперь и омлет умею готовить. И становлюсь экспертом по любимым гренкам Теда с сырным соусом – да мне и самой нравится макать их в кетчуп.

Мы делаем еще несколько шагов по пляжу. Волны легко шелестят, касаясь ног. Это такое облегчение – говорить о маме с кем-то кроме папы (который, вполне понятно, оказался меж двух огней). Прежде все свои самые серьезные жалобы на маму я высказывала Эмми, которая всегда отвечала что-то вроде: «Вы двое просто цапаетесь, ты же знаешь, что она тебя любит», – а на мое «Да, но тебя она любит больше» закатывала глаза.

Дождь усиливается, и я смотрю наверх так, что капли остаются на лице, и мне нравится это ощущение бодрости.

– А представляешь, вчера она начала задавать мне случайные вопросы, ну, вроде теста.

– Какие вопросы? – Джори безуспешно пытается скрыть улыбку, но я вижу, что ему весело.

– Что-то вроде: «Скажи, где надо перекрывать воду» или «А что ты будешь делать, если у Теда случатся судороги». Серьезно, это доводит меня до ручки.

– Черт побери. Хотя соответствовать стандартам Мойры Паско всегда было невозможно, правда? А Эмми – что ж, она действительно похожа на твою маму в том, что «все должно быть так, а не иначе», пусть и чуть-чуть.

Он прав. Мы с Эмми в плане организованности и порядка как небо и земля, хотя Эмми гораздо спокойнее относится к этому, чем наша мама. И хотя я бы рада не согласиться, но не могу отрицать, что у мамы есть все основания для беспокойства: о некоторых очевидных вещах я знаю слишком мало.

– Я не умею готовить, Джор, – говорю я. – Не знаю, как присматривать за маленькими детьми. Не знаю, как понять, что происходит у Полли в голове или почему она спрятала письмо из банка – если она правда его спрятала. Не знаю, как проверять счетчик электроэнергии или что означают все эти счета. К счастью, за этим следит папа, или мы бы оказались в полной заднице, хотя куда уж хуже…

Неожиданно накатившая волна, выше, чем остальные, застает нас врасплох. Она доходит до колен и мочит краешек моих закатанных джинсов, а Джори, так и не сумевший закатать свои, вообще промок, а я знаю, что он это терпеть не может. Он вздрагивает, но в остальном ведет себя как ни в чем не бывало – впечатляет.

– Если нужно будет помочь, я всегда приеду. Ты с детства не умеешь просить о помощи. Может, уже пора стать большой девочкой и научиться?

– Я всегда веду себя как взрослая! – Я хлопаю его по руке. – И выросла из своих детских платьиц. – Он поднимает брови, и я продолжаю: – Так или иначе, Эмми мне помогала. Вот почему мне так нужно, чтобы она выздоровела, снова пинала бы меня по поводу работы, заставила бы разобраться с кредитной историей и купить наконец сыворотку для лица с ретинолом.

– Я просто говорю, что есть и другие люди, которые о тебе беспокоятся.

Он опускает голову: джинсы промокли уже до бедер.

– Знаю. Хотя не уверена, что обратилась бы к тебе за советом по поводу сыворотки для лица. И кстати, прости, что я в последнее время была так себе другом. Даже до паба не добрались. Так долго сухой закон мы не соблюдали сколько – со школы? Мама говорит, что мне надо беспокоиться о том, чтобы Тед сухую ночь провел, но это совсем другая «сухая ночь».

Джори окидывает меня строгим взглядом. Наверное, это его специальный учительский взгляд.

– Бет, ты только что простилась со своим зятем. Твоя сестра в больнице. Тебе дали очень сложную, сложнейшую задачу без подготовки. Неудивительно, что тебе сейчас не до пабов и ты не хочешь в «Черного коня» – напиваться, проигрывать в бильярд и флиртовать с Тони-мускулистым-фермером, который, кстати, очень женат.

– Так он очень женат? Какая досада, а я-то думала, он только чуть-чуть женат. И вообще, я с ним не флиртую. Уж точно не в трезвом состоянии.

– Ты никогда не бываешь трезвой.

– Ну вот сейчас трезвая.

Мы еще некоторое время молчим. Проведя несколько недель в неловком молчании с Полли, здорово наконец оказаться в совершенно другой тишине. Идет дождь, но я уже привыкла к холоду и ветру – или же у меня просто онемели ноги, – и вдруг меня охватывает порыв, совсем мне не свойственный. Я бегу обратно к своим ботинкам и стягиваю джинсы.

Джори смотрит на меня, открыв рот:

– Ты что делаешь? Холодно же!

– Побежали! – зову я, указывая на волны, по которым разбегается мелкая рябь.

– Но гидрокостюмы остались в машине, у тебя вроде не было настроения на заплыв. Сходить за ними? – Он смотрит в ту сторону, на стоянку за пляжем. Мутные клочья морского тумана уже почти накрыли пляж.

Но я уже сняла пальто и улыбаюсь, стягивая свитер и рубашку, а потом взвизгиваю, когда капли дождя падают на кожу.

– Что ж, раньше мне, может, и не хотелось, зато сейчас хочется. Ну же, мистер Кларк, дайте себе волю!

Он качает головой, но все же раздевается, остается в одних боксерах и прикрывается руками.

– День холодный, между прочим! – оправдывается он, и я смеюсь.

Однако при виде темной воды, серой, с мелкими волнами, решимости у меня убавляется. Джори прав, сегодня, по ощущениям, настоящая зима, и я радуюсь исходящему от него теплу, когда мы вместе шагаем к воде. Мы оба дрожим и обхватываем себя руками.

Вспоминаю все те случаи, когда мы с Эмми прыгали здесь в волнах. Детьми мы бежали в воду с привязанными к запястью досками для серфинга, а мама всегда оставалась неподалеку, следя, чтобы мы не утонули. Подростками пытались впечатлить спасателей новыми бикини и мелированием. А до аварии мы приезжали сюда с Тедом, который пищал от восторга, цепляясь за мамину руку, когда они вместе купались в волнах. Я обычно вызывалась посидеть с сумками, в тишине и спокойствии полистать ленту в телефоне. Столько зря потраченных часов – вроде бы и рядом, но всегда по отдельности.

– Ну что, на счет «три»? – предлагаю я.

Поза Джори – это нечто: голова опущена, плечи подняты, еще и бормочет что-то, но слишком тихо, – и я снова напоминаю ему, что это вообще-то была его идея.

Джори протягивает мне руку, чтобы вместе добежать до волн, но я уже бросаюсь вперед. Он ругается, догоняя меня, крича, что бежать на счет «два» – жульничество, и потом еще долго жалуется и жалеет о гидрокостюмах, пока я не брызгаю в его сторону. Джори вскрикивает, а я поскорее ныряю. Вода настолько холодная, что из легких будто вышибает весь воздух. Глаза щиплет, и я плачу и смеюсь одновременно.

Именно это мне и было нужно. Выпустить эмоции, признать, что я просто в ужасе, освободиться от накопившегося груза тревоги и слез, прежде чем вернуться в дом Эмми и ответить маме, что нет, я не знаю, где перекрывать трубы, и нет, я не искала информацию о том, что делать, если у Теда случатся судороги, но я готова и хочу учиться, если только она даст мне шанс. Сегодня вечером, когда мы все вернемся из больницы, я приготовлю Полли и Теду что-нибудь, и это будет не паста с песто и сосисками. Я докажу, что она неправа.

Бредя вместе с Джори по мелководью обратно к пляжу, я думаю об оставшихся на кухне припасах. Может, все же придется снова варить макароны. Надо двигаться постепенно, шаг за шагом.

Май

Глава восьмая

– А ты обычно сама гладишь свою форму или родители? – Кажется, я уже знаю ответ.

– Папа гладил, – отвечает Полли с дивана, даже не поднимая глаз от телефона.

– Ясно. Что ж, тогда я ее тебе сегодня поглажу. – Все равно придется что-то и себе гладить – как-никак пора на работу, первый день в офисе. – А ты уверена, что готова вернуться? Я могу поговорить с твоим руководителем в школе, если тебе нужно больше времени.

– Я иду в школу завтра, – говорит Полли.

– Как скажешь, ты начальник.

Я прикусываю и так обгрызенный ноготь большого пальца, оглядывая такой обычно прибранный дом Эмми с Дугом. Повсюду царит настоящий бардак, каждая вообразимая, да и невообразимая, поверхность завалена хламом. Постиранные вещи кое-как развешаны на стульях и батареях, не до конца высохшие полотенца почему-то пахнут хуже, чем до стирки. На столе с одного края видны пятна джема с арахисовым маслом (во всяком случае, я надеюсь, что это арахисовое масло), а на другом конце опасно близко к краю балансирует неряшливая стопка писем и журналов. Из мусорного пакета что-то высыпалось, пока я его доставала, но вынести не успела. Не знаю, куда его деть, – опять забыла, что мусоровоз уже приезжал и на этой неделе не вернется, так что в большом баке снаружи скопилось мусора уже не за две, а за три недели.

В гостиной тропинка из игрушек ведет к эпицентру хаоса: Тед перевернул две плетеные корзинки игрушек и ту, что поменьше, надел себе на голову. Поднявшись на ноги, он направляется прямо к камину, и я бросаюсь вперед, уже ожидая, что через две секунды он почувствует боль и неизбежно начнет плакать, но, к моему удивлению, Тед не плачет вовсе, а смеется в своем новом плетеном шлеме. Усевшись обратно на ковер, он, как веслами, разгребает ручками море игрушек. Я наблюдаю, как часть из них улетает под диван, где уже валяется наполовину съеденный банан, до которого не дотянуться. Вот мама-то отведет душу, когда приедет… У меня большой соблазн просто взять и затолкать под диван все остальное и подумать об этом позже, но перспектива отмывания игрушек от банановой каши останавливает.

И я решаю сделать то же, что и всегда, когда количество навалившихся дел просто зашкаливает, – то есть ничего. Маме просто придется принять нас такими, какими увидит. Не думаю, что обнаруженное зрелище ее порадует, но и вряд ли сильно удивит – очень уж часто за последнее время она переглядывалась с папой и неодобрительно цокала языком. В среду, когда я в мессенджере спросила ее, есть ли у Эмми фольга или пищевая пленка, чтобы я отложила на потом часть чили, которое она нам приготовила, она тут же перезвонила в панике, только чтобы сказать, что разогревать рис больше одного раза смертельно опасно.

– Мне кажется, ты чуточку драматизируешь, – заметила я, но, погуглив «смерть от отравления рисом», обнаружила, что она не совсем слетела с катушек и поводы опасаться есть.

Я правда не понимаю, каким образом я должна все это просто раз – и знать. Как так может быть, что в школе меня учили замечать ономатопеи [8] в хрестоматии и играть «Братца Якова» на пианино и в то же время ничего не сказали о том, что простой дважды разогретый рис может привести к смерти? Почему нас не научили таким жизненно необходимым навыкам? Будь в школе обучение более практичным и полным, уверена, многих ляпов мне удалось бы избежать. Как и если бы я съехала от родителей и научилась сама стирать свои вещи до того, как мне исполнился тридцать один год, но уж как вышло.

Зато сегодня утром мы с Тедом хотя бы одеты, в отличие от Полли, которая так и сидит в пижаме, приклеившись к своему смартфону, – это, похоже, ее состояние покоя. Знаю, не мне говорить об интернет-зависимости. До недавнего времени я часто засыпала с красными глазами и скрюченными, будто еще держащими телефон пальцами, после того как проверяла соцсети одну за другой, но с момента аварии бездумного листания ленты в моей жизни стало значительно меньше. Мне уже начинает этого не хватать, что на самом деле очень глупо, учитывая, что все мои уведомления обычно сообщают, что кто-то из бывших одноклассников объедается «шикарным» бранчем из яйца пашот и тоста с авокадо, который они по каким-то причинам фотографируют и тут же загружают с хештегом #здоровыйзавтрак. Терпеть не могу, когда «шикарным» называют все подряд, без разбора. «Шикарная пинта», «шикарное печенье», «шикарная девчонка». Джори как-то сказал, что я слишком остро реагирую из-за неуместного употребления слова «шикарный», и теперь каждый раз меня дразнит. Я чувствую укол боли, вспоминая о всех тех часах, когда мы с Джори болтали обо всем и ни о чем. Может, и скучаю я не по бездумному листанию ленты, а просто по свободному времени.

– Хочешь чаю, Пол?

Она отказывается, даже не подняв головы. И так она отвечает на все. Нет, она не хочет есть, не хочет разговаривать, нет, ей ничего не нужно. Да, знаю, что мы не были особенно близки прежде, но всегда ладили и хорошо проводили время, а теперь, когда ее мамы и папы нет рядом, между нами будто пропасть. И каждый раз, стоит мне открыть рот, собираясь заговорить с ней о чем-то кроме еды, я слишком долго медлю и так и закрываю его, боясь своими словами лишь расширить эту пропасть.

Тед спокойненько играл себе на полу, но я чувствую, как он начинает злиться. Он пытается запихнуть целую армию человечков в свою пожарную машину через одну дверь и все больше расстраивается, когда они вываливаются из другой. Он разочарованно бросает машинку об пол, и у нее отваливаются обе дверцы, а личико Теда сморщивается в сердитой гримасе.

– У меня не получает-ся-а-а-а! – ноет он, как всегда в таких случаях. Подходит ко мне с машинкой в одной руке и двумя маленькими красными дверцами в другой. – Тетя Бет, чини, – требует он, толкая мою руку с чашкой чая, который тут же выплескивается на футболку.

Я ставлю уже пустую чашку и забираю у него игрушку, сделав себе мысленную пометку вытереть лужу чая с кофейного столика. Прикрепив на место дверцы, я возвращаю ему машинку. Он дергает за водительскую дверь, и та снова отваливается.

– Она опять сломалась!

– Вот почему надо быть аккуратнее. Смотри, я покажу, – предлагаю я.

Сажусь на корточки, снова ставлю на место дверцу и показываю, как открывать и закрывать ее не так резко. Он бросается вперед и выбивает игрушку у меня из рук, а потом в отчаянии падает на колени. Ничего более анекдотичного я в жизни не видела.

– Тед, не валяй дурачка, – сделав глубокий вдох, начинаю я. – Я просто показывала тебе, как открывать дверцы, не ломая. Хотела тебе помочь. Почему ты злишься?

– Мое! – неожиданно кричит он мне прямо в лицо, и так пронзительно, что звук будто вибрирует у меня в черепушке.

Я пока не привыкла к его способности переходить от нуля до шестидесяти по шкале ярости за пару секунд. Как может такой маленький человечек быть таким сердитым и громким? Его вопль срабатывает как искра для пороха.

– Что ж, в таком случае можешь сам чинить чертовы двери! – Еще не договорив, я уже жалею о своих словах.

– Эй, не ругайся на него. – Полли смотрит на меня с дивана, нахмурившись. Как мило с ее стороны дождаться самого пика ссоры и только потом вмешаться.

– Я не ругалась на него. – Не уверена, что «чертов» считается ругательством, и вообще, я сердилась на игрушку с ее дурацкими дверцами, а не на Теда. Ну, может, чуть-чуть – на Теда.

Он плачет, прижимая к груди пожарную машинку и дверцы. Все малыши такие. Кричат, вопят, бесят тебя, а через секунду печально выпячивают губки, иногда засунув большой палец в рот для пущего эффекта, и ты тут же злишься уже на себя за то, что потерял самообладание.

Я поднимаю руки, признавая ошибку:

– Ты права, я не должна была ругаться. Мне очень жаль, простите меня, Полли, Тед. Может, получится закрепить дверцы прочнее. Спросим дедушку Джима, что он посоветует. А пока найдем тебе что-нибудь еще, хорошо? – Я обвожу рукой гору игрушек на полу.

Тед бредет к ней и выбирает похожую машинку с ненадежными дверцами.

– Полли, а ты могла бы пойти и одеться? Твои бабушка с дедушкой приедут с минуты на минуту.

– И что? – с чисто подростковым недовольством и соответствующим выражением лица тянет она. И нос еще морщит, будто я грязь какую в гостиную притащила.

– И то, что уже почти обед, а ты еще в пижаме. Пожалуйста, просто приведи себя в порядок. – Последняя фраза звучит умоляюще, и она это знает. Как же жалко я выгляжу.

– Ты беспокоишься о моем внешнем виде только потому, что тебе за него попадет. Почему тебя волнует, в пижаме я или нет, – понятия не имею. Посмотри, на что похож дом – да и ты сама. – Отклонившись, она выглядывает из окна. – В любом случае уже поздно.

Только в этот момент до меня доходят ее слова о моем внешнем виде, и я смотрю на залитый чаем топ и треники, стараясь не принимать замечание на свой счет, хотя именно этого Полли и хотела.

Вслед за знакомым маминым стуком в дверь в замке поворачивается ключ. Эти ее «тук-тук-тук» – скорее оповещение о прибытии, чем просьба открыть дверь. Она все равно зайдет. Тед бежит здороваться. Надеюсь, он не расскажет, что его тетушка Бет сказала слово «чертов».

– С добрым утром, дорогие! – Мама обнимает Полли с Тедом, а мне достается только хмурый взгляд: – Что за жуткий запах?

– Помойное ведро. Не волнуйся, я как раз собиралась его вынести.

Вслед за мамой входит папа с сумкой, в которой, как я предполагаю, наш обед. Он целует меня в щеку:

– Как ты, милая?

Я замечаю, как он через мое плечо оглядывает царящий в комнате хаос. Мама уже завязала мусорный пакет и идет выставлять его за заднюю дверь. И это она здесь только тридцать секунд.

– Мам, я через минуту все сделаю. Чай? Кофе? – вымученно улыбаюсь я.

– Было бы чудесно, чашечка чая не помешает, – отзывается мама из-под раковины, откуда вытаскивает рулон мусорных мешков. – Ведро хорошо бы помыть антибактериальным гелем или отбеливателем.

– Я же сказала, что все сделаю через минуту. – Очевидно, я говорю сама с собой, так как она уже надевает резиновые перчатки.

– Конечно, сделаешь, я просто заметила, что мусорные ведра нужно время от времени мыть, иначе завоняют.

– Воняющие ведра, поняла, – соглашаюсь я. – Полли как раз собиралась пойти переодеться – правда, Пол?

Полли бросает на меня сердитый взгляд, но наконец встает с дивана.

В шкафу не осталось чистых чашек, а посудомоечную машину я еще не запускала, так что хватаю две грязные чашки с разделочного столика и макаю их в воду в раковине. Мама прерывает свою антибактериальную деятельность и озабоченно смотрит на меня.

– Я собиралась разобраться с посудой и всем остальным через минуту, – произношу я, не глядя ей в глаза. – У нас выдалось что-то вроде ленивого утра.

– Это я вижу, – откликается мама. Наступает неловкое молчание, пока я отжимаю чайные пакетики ложкой, а потом мама хлопает в ладоши: – Что ж, сейчас будем есть. Я почти все приготовила дома, пара минут – и можно садиться за стол, так что успеем выпить чая и потом немного здесь прибраться.

– Супер! – Я ставлю им кружки на обеденный стол рядом со своей чашкой и саркастично поднимаю большие пальцы вверх.

Папа ставит что-то похожее на крамбл в холодильник, а потом обнимает меня. Он сознательно игнорирует состояние дома, отчего у меня появляется чувство, будто он на моей стороне.

– Как ты, милая? Готова к выходу на работу?

Я опускаю голову ему на плечо.

– Да, нормально.

– Нормально или прямо нормально-нормально? Когда твоя мама говорит, что все нормально, я знаю, что все совсем наоборот. – Он бросает взгляд на маму, но она не слышит его, потому что вытащила пылесос и сейчас ворчит, заметив в прозрачном цилиндре крошечные детальки игрушек. Она вглядывается пристальнее:

– Похоже, тут еще и осколки стекла. Стекла, Бет! Пожалуйста, скажи, что ты ничего не разбивала и потом не пыталась запылесосить осколки?

Вообще-то да, разбивала и пылесосила. Ну конечно, я всегда во всем виновата. Чувствую папин взгляд и неожиданно – подступающие слезы. Ничего у меня не нормально, но ему об этом говорить не хочу, потому что тогда точно не сдержусь и разрыдаюсь. А после слез я обычно ощущаю такое опустошение, будто могу проспать целую неделю, а мне просто нельзя спать неделю – даже одну ночь поспать не могу. Прошлой ночью после полуночи Теду приснился кошмар.

– Не пускай слизняков! Не пускай! – повторял он снова и снова, пока я вытирала его вспотевшее личико, понятия не имея, о чем он говорит. Только час спустя, когда он наконец перестал хныкать и просить закрыть все двери, я догадалась, что он не так понял мои слова о том, чтобы не пускать в дом сквозняки. Если я настолько устала сегодня, даже не знаю, в каком состоянии буду завтра.

Полли спускается вниз в, судя по всему, более чистом варианте утреннего наряда. Незадолго до аварии Эмми отправила мне видео Полли с подругами, где они танцуют в кроп-топах и тренировочных штанах популярное видео из «Тик-тока», все трое прямо как «Спортивная Перчинка» из Spice Girls, только брови у них не ниточки. А Полли даже не знает, кто такая Мел Си, солистка, и я почувствовала себя девяностосемилетней старушкой.

Полли остановилась перед нами:

– Тетя Бет, можно я переночую у Рози в пятницу?

Я прищуриваюсь. Может, конечно, Рози позвала ее к себе в эти пять минут, пока Полли была наверху, но подозреваю, она специально ждала, пока приедут бабушка с дедушкой. Может, это часть моего испытательного срока, еще одна проверка? Как действовать, если подростки хотят остаться на ночь у друзей? В четырнадцать, наверное, это нормально, но без официального пакета инструкций для начинающего опекуна двух детей я никак не могу узнать правильный ответ.

– Хм. Не знаю.

– Микаэла будет. И Сэм. То есть, конечно, Саманта, – смеется она. Глаза у нее горят, и мне тут же хочется разрешить ей все, что она попросит. Интересно, знает ли она, что счастливое лицо гораздо эффективнее раздраженного молчания?

– Что ж, оставь мне телефон мамы или папы Рози, я с ними переговорю. Но почему бы нет.

– Да! – торжествующе выбрасывает кулак в воздух Полли. – Только можешь не звонить, а написать ее маме? Ну, чтобы не делать из этого целое событие? Это просто ночевка у подруги.

– Знаю. Я просто… ну, пытаюсь быть ответственной, быть на связи с другими взрослыми. – Я говорю это все ради мамы. Ответственный тон мне удается с трудом – интересно, его надо специально тренировать перед зеркалом?

Полли все еще сомневается в выбранном мной методе:

– А ты не можешь проявить ответственность в сообщении? Я только что переслала тебе контакт мамы Рози в «Ватсапе». Ее зовут Сьюзи. Можешь уже сегодня написать?

– Ага, – соглашаюсь я.

– Можешь прямо сейчас?

– О боже, ну хорошо. Напишу прямо сейчас. – Хватаю телефон и быстренько составляю короткое сообщение с вопросом, удобно ли им, чтобы Полли осталась на ночь. Даже не успеваю убрать телефон, как приходит ответ: «Конечно, без проблем. Я прослежу, чтобы они правда поспали, хоть немного! Сьюзи» – и эмодзи с сердечком.

Показываю это сообщение Полли. Мама, уже отложившая пылесос и разогревающая на плите подливку, подходит и гладит Полли по голове, ласково убирая волосы с лица.

– Не знаю, как ты живешь, меня бы эти волосы перед глазами с ума бы свели. Девичник с ночевкой звучит весело, да, милая? Тебе полезно выбраться из дома, чем-то заняться с друзьями.

– Ночевка! – К нам с круглыми глазами бежит Тед.

Я подхватываю его на руки. От него пахнет апельсиновым соком и кукурузными палочками.

– Твоя сестра собирается на ночевку к друзьям в следующие выходные. Может, и мы что-нибудь интересненькое придумаем? – Только я понятия не имею, что именно.

Он качает головой:

– Тед хочет ночевку!

Отлично. Теперь он снова во мне разочаруется.

Мама передает мне губку и кивает в сторону раковины. Я послушно иду в заданном направлении. Просто поразительно, как у нее получается: только появляется – и сразу же все берет под свой контроль. Она тем временем еще и посудомойку перезагрузила заново – я ведь правильно посуду поставить не могу – и налила воды в раковину для остальной посуды, успев помыть пару стаканов, которые теперь стоят на сушилке. Мне хочется разозлиться на такое командирское поведение, но чувство облегчения пересиливает. По пустякам вроде бардака я обычно не волнуюсь, но то, во что превратился дом сейчас, уже достало даже меня.

– Тед может остаться на ночевку у нас, – предлагает мама. И это скорее утверждение, а не вопрос.

– О, точно. Почему бы нет. – Сейчас я даже не представляю, как проведу ночь одна. Папа говорит что-то, и я переспрашиваю: – Что ты сказал, пап?

Он присел на краешек кресла Дуга вместе с Тедом, который сидит на полу, – его ждет собственный травмирующий опыт обращения с пожарной машинкой и ее непослушными дверцами.

– Я сказал, что тебе стоит куда-нибудь сходить с Джори. Мы с твоей мамой по дороге как раз говорили – как жалко, что вы сейчас редко видитесь.

– Неудивительно, за эти месяцы времени на пабы у меня стало куда меньше. Большие изменения в жизни и все такое, – киваю я в сторону Теда.

Сложно поверить, что раньше я запросто врывалась к Эмми с Дугом на обед в воскресенье, как раз когда Эмми звала к столу, и жаркое с кока-колой лечили похмелье лучше всего в мире, а Дуг тем временем расспрашивал меня о руинах моей личной жизни и дразнил по поводу последних постов в соцсетях, где меня отметили накануне вечером. Какое счастливое было время. А я и не знала.

Мама неодобрительно цокает языком, выглянув с черного хода:

– Я согласна с твоим папой, что тебе нужно проводить больше времени с Джори, но вообще-то неплохо, что ты перестала постоянно ходить по пабам. Хотя вижу, ты уже наверстываешь упущенное. Что, сдать стекло на переработку ты тоже забыла, как и остальной мусор?

– Нет.

– Так это все – только за эту неделю?

Врать смысла нет.

– Да, мама. Господи, если бы я знала, что меня ждет инспекция, я бы убралась.

Там три пустые бутылки вина, и то я открывала их, только когда Тед уже спал. Ну, кроме той ночи, когда он захотел послушать сказку про пожарника Сэма и змею второй раз. И я не скажу маме, что взяла с собой наверх бокал красного вина и села с ним на ковер. Она же будет беспокоиться. О ковре.

– Немножко прибраться никогда не помешает, милая, – продолжает мама. – А твой папа только напоминает, что не стоит забывать про друзей. – Как-то странно она выделила слово «друзей». – Таких мальчиков, как Джори, не найти, ты это понимаешь? – Она все еще говорит о нем так, будто он учится в выпускном классе, а не сам преподает историю собственному выпускному классу.

– Да-да, оки. Ты четко изложила свою мысль. Я узнаю, свободен ли он в пятницу, когда вы заберете Теда, – если потом вы оба от меня отцепитесь.

Папа мне улыбается:

– Вот и хорошо, солнышко. Для Джори у нас всегда найдется время. Он всегда привозил тебя домой, когда бы на тебя ни нападал приступ параплегии.

– То, что ты имеешь в виду, называется полинейропатией [9], – поправляю я.

– Не умничай. Должен сказать, я удивлен, что его еще не заграбастала какая-нибудь милая юная леди.

Я не отвечаю, не желая вступать в очередную дискуссию о личной жизни Джори и обсуждать, есть ли у него тайная подружка или, как они периодически предполагают, он ждет меня – что на самом деле полная ерунда, как я повторяла им снова и снова последние двадцать с чем-то лет. И я никогда не скажу, что однажды мы почти перешли за черту дружбы, потому что это только подольет масла в огонь, который и не огонь вовсе. Кроме того, мы с Джори договорились никогда больше не допускать повторения этого почти-случая и сохранить хорошие дружеские отношения. С первоначальной неловкостью нам помог справиться юмор, и теперь мы вспоминаем «зиму 2015 года» лишь изредка, обычно когда кто-то из нас (я) много выпьет. Иногда я правда об этом думаю. Весь тот вечер я помню как в тумане и только одну сцену – совершенно четко и ярко, настолько, что порой гадаю, вдруг она вообще мне приснилась.

– Мне накрыть на стол? – предлагаю я, надеясь, что мама откажется.

– Я сначала подогрею тарелки, – качает головой она. – А ты пока можешь разобраться со стиркой – вещи в машинке уже постирались?

– Ага. – Лучше маме не знать, что постирались они два дня назад и с тех пор там и лежат.

– Так, может, их развесить? Погода хорошая, как раз высохнут.

– Хорошо. – Открываю машинку и набираю охапку влажных вещей.

– А корзинка где? – удивляется мама.

– Понятия не имею.

– Так а как же ты без корзинки все развесишь, а потом занесешь обратно высохшее? – спрашивает она таким тоном, будто ничего более безумного в жизни не слышала.

– Вот так, – показываю я, прижав вещи к себе, и осторожно двигаюсь к выходу в сад, отчаянно надеясь, что торчащие из охапки носочки Теда так там и останутся и я смогу отстоять свой непринципиальный принцип.

Слышу, как мама фыркает у меня за спиной:

– Серьезно, ты сама себе все усложняешь. Верно, Джим? Сейчас она вешает белье без корзины – кто знает, что дальше?

– Уверен, оно все равно высохнет, дорогая, – замечает папа. – Не придирайся к ней.

Глава девятая

Не успеваю я пройти и пары метров по садовой тропинке, как роняю штанишки Теда, а когда наклоняюсь подобрать их – падают другие. У меня вырывается громкое ругательство; как же я надеюсь, что мама не наблюдает за мной из окна.

– О-хо-хо, бывают такие дни, когда все из рук валится, да?

От громкого голоса из-за забора я подпрыгиваю. Это Альберт, сосед.

– Господи, Альберт, ну вы меня и напугали!

– Простите, я громко сказал? Слуховой аппарат выключился. – Он крутит его в руках, и прибор пикает. – Диковинная штучка. С телевизором и радио проблем нет, а вот голоса с трудом различаю. И даже не знаю, когда сам кричу.

Не вижу ничего удивительного в том, что он прекрасно слышит свой телевизор: мне его слышно не хуже. Поднимаю сбежавшие штанишки, кладу всю охапку на садовую скамейку и разворачиваю над лужайкой сушилку. В щель в скамейке проваливаются еще штанишки и носочки, и я признаю поражение: этот спор мама выиграла, корзина для белья действительно нужна.

Я чувствую на себе взгляд Альберта. Прежде он не заговаривал со мной, и мне ужасно хочется сказать что-нибудь дружелюбное, но я не знаю, с чего начать. Но он меня опережает:

– Как вы справляетесь? – Альберт оглядывает меня поверх очков.

– Да потихоньку, спасибо, – откликаюсь я. – А у вас как дела? – Прищепка, которую я держала в руке, ломается, и осколки пластика со свистом разлетаются по лужайке.

– Я в порядке, – пожимает плечами он. – Сказать по правде, на этой неделе у меня были проблемы с пищеварительным трактом, но такая юная девушка, как вы, вряд ли захочет слушать о том, как работает – или не работает – старческий кишечник.

Рассмеявшись, я машу рукой, показывая, что все в порядке. Очень мило слышать про себя «юная девушка». Кроме того, разговор о кишечнике все равно лучше, чем если бы мама продолжала меня чихвостить на тему ведения домашнего хозяйства.

– Ох, сочувствую. А никаких таблеток разве нет?

– Уверен, что есть, – кивает он. – Но врачи говорят, что тут, понимаете ли, дело в питании – во всех этих замороженных обедах, что мне привозят по средам, для пищеварения они даже вредны. И к тому же колено меня подводит самым предательским образом. Год назад болело другое колено. Видать, пора мне на живодерню.

– Чепуха! Должна сказать, замороженные обеды – это звучит отлично. Мне бы такие не помешали для Полли с Тедом.

– Они довольно вкусные. Правда, мне пришлось им позвонить и попросить больше не травить меня своими «вегетарианскими понедельниками», а так жаловаться не на что. По крайней мере, это быстро и просто. Представляю, как сложно каждый день придумывать, что бы приготовить на обед.

Я киваю, хотя сама готовила обеды всего пару раз. Еще одна прищепка ломается в руке. Альберт смотрит на обломки, но говорит совсем другое:

– Как себя чувствуют дети? Страшное потрясение для них, очень страшное. А про Эмми что врачи говорят? Простите, вам не обязательно отвечать, у вас, наверное, и времени-то нет на расспросы старого чудака вроде меня.

Я кручу в руках сломавшуюся прищепку, чувствуя, как врезается в ладонь крошечная пружинка, отломившаяся от ярко-розового пластикового крепления. В наш последний визит в больницу мы с мамой так обрадовались, увидев, что у Эмми дергается веко, но доктор Харгривс пояснила, что это скорее непроизвольное движение, а не осознанная попытка что-то нам сказать. По шкале оценки тяжести комы Эмми все еще на самой низкой отметке из возможных.

– Никаких изменений в состоянии Эмми нет, – качаю головой я. – Тед ведет и чувствует себя настолько нормально, насколько, наверное, можно было ожидать. Разумеется, он скучает по маме и папе, но маленькие дети удивительным образом очень быстро приходят в себя. Про его старшую сестру такого не скажешь. Ну вы понимаете, подростки, – заканчиваю я.

Альберт переводит взгляд на кусты роз в дальнем углу своего сада.

– Боюсь, я не так много знаю о подростках. У нас с моей женой Мэвис не было детей.

– Вот как. – Я медлю, пытаясь подобрать подобающий ответ. – Альберт, я не знаю, нужно ли сказать, что мне очень жаль, или нет. Вы хотели детей?

– Да, дорогая, хотели, – кивает Альберт. – Мы потеряли нашего малыша летом 1956 года. Мальчика. Хотели назвать его Томасом. Мэвис потом так и не смогла забеременеть.

– Ох, в таком случае мне правда очень жаль. Это очень грустно.

– Так и есть, но мы прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Конечно, после ее смерти я превратился в старого вредного ворчуна, но это не сравнить с несчастьем Эмми и бедным Дугласом… Я не религиозный человек, но я молился за нее.

Теперь, когда он упомянул Мэвис, в памяти мелькнуло смутное воспоминание о том, как Эмми рассказывала, что их соседка умерла и Альберт остался совсем один. А о том, что они потеряли ребенка, она говорила? Вероятно. Стыдно признаться, но в то время меня не сильно волновали рассказы Эмми о смерти пожилой соседки, которую я не знала, и о том, как она беспокоится за Альберта, оставшегося в одиночестве. Альберт был просто соседом, который прячется за занавеской и осуждает меня, как я тогда думала, после того случая с цветочным горшком. Пока он не принес подснежники, я даже не заговаривала с ним. Пора наконец-то набраться мужества и сказать.

– Альберт, мне ужасно стыдно за то, что меня стошнило в ваши цветы, простите меня.

Он смеется таким громким грудным смехом, от которого все его лицо светится, а в уголках глаз под очками появляются морщинки. Даже мама выглядывает на звук посмотреть, в чем дело. Она приветственно машет Альберту, который машет в ответ и смахивает слезу со щеки. Мама застревает на террасе:

– Как там у тебя с бельем, Бет? Обед почти готов.

– Хорошо, я почти закончила, – киваю я, хватая джинсы со скамейки и пристраивая их на сушилку. Я оборачиваюсь к забору. – Альберт, это не смешно! Мне очень-очень стыдно, – говорю я, но помимо воли тоже улыбаюсь.

– Не нужно извиняться, дорогая. Я смеюсь только потому, что вы с тех пор старались на меня не смотреть. Мне уже стало любопытно, заговорите ли вы об этом когда-нибудь.

– Ох. Я хотела, но не знала, что сказать. Эмми с Дугом были в ярости! Говорили, что я просто позорище. В свою защиту могу сказать, что у меня тогда выдалось просто отвратительное свидание, и в итоге количество выпитого вина оказалось значительно больше обычного в опасно короткий промежуток времени. И я вовсе не хотела падать на ваш цветочный горшок, а потом, ну, так получилось…

– Боюсь, моя лаванда с тех пор так и не пришла в себя, – замечает он c озорной улыбкой и подмигивает мне.

А я, глядя на колышущуюся занавеску, представляла его совсем по-другому.

– Честное слово, – я тяжело вздыхаю, – я правда хотела следующим утром постучаться к вам и извиниться, но у меня было похмелье, и мне было очень стыдно, и я просто не смогла подойти, а потом считала, что момент уже упущен. Если честно, я собиралась избегать вас до конца жизни.

Он внимательно разглядывает меня с озадаченным выражением.

– Что? – не понимаю я.

– Вы сильно отличаетесь от своей сестры, но в то же время очень похожи. Потрясающе.

– Нам часто это говорят, – киваю я. – Как день и ночь. Само собой, она из нас – лучшая половина суток.

– Знаете, она тоже о вас всегда хорошо отзывается.

– Вы говорите это из вежливости. Готова спорить, она жаловалась на меня.

– Вовсе нет, – качает головой он. – Вообще-то после того случая она действительно говорила о вас не очень лестно, но обычно рассказывает столько хорошего. И считает, что вам просто нужен хороший молодой человек, тогда все наладится.

– Ну да ладно, это уже не важно. Шансов на это сейчас маловато. – Я заканчиваю развешивать постиранные вещи, ругаясь про себя на третью сломавшуюся прищепку. – Лучше пойду в дом, пока мама меня снова не отчитала.

– Конечно, не смею задерживать, – улыбается он. – Было приятно наконец с вами поговорить.

– А мне с вами. Мне правда очень жаль вашу лаванду.

– Вам бы не помешал мешок для прищепок, – замечает он.

– Простите?

– Мешок для прищепок. Водонепроницаемый, его можно повесить тут, снаружи. Так они не будут трескаться и ломаться. Меня Мэвис научила. – Он явно гордится этой маленькой хитростью.

– А, конечно. Мешок для прищепок. Спасибо. А по воскресеньям у вас замороженное жаркое на обед? – Это шутка, но он кивает.

– Сегодня говядина. Неплохое блюдо, если не считать серого жареного картофеля. И готово через пять минут в микроволновке.

– Что ж, в таком случае приятного аппетита. До скорого! – И я захожу обратно в дом, где родители вместе с Полли и Тедом уже сидят за столом.

Сажусь рядом с Тедом, который уже выгреб из тарелки все овощи и спрятал под скатерть. Стоп, а откуда взялась скатерть? Наверное, мама нашла. Я тянусь к морковке. Какой смысл в скатертях? Никогда не понимала. Гораздо проще после еды вытирать стол, а не стирать немаленький кусок ткани, который неизбежно окажется в пятнах от подливки и жира. Хотя, раз я спокойно могу поужинать шоколадными шариками и на диване, видимо, я просто не целевая аудитория.

Мама убедила Полли на время обеда отложить телефон. Когда что-то просит бабушка, Полли и не думает жаловаться.

– Ого, мам, выглядит очень вкусно, – замечаю я.

Папа с Полли одобрительно бормочут. Мама, как всегда, скромно отмахивается:

– Да только я слишком много приготовила. Просто так тяжело привыкнуть к новым порциям… Ну, вы понимаете.

Я понимаю. Она привыкла готовить на семерых. Эмми купила раздвижной обеденный стол, за которым, если добавить панель в центральную часть, с удобством размещались восемь человек, а не шесть, как обычно. Дуг всегда шутил, что за все время они раздвигали его только для страдающей похмельем тетушки Бет, так как, если бы я не сваливалась на них в воскресенье как снег на голову, с родителями их было бы шесть. А теперь эта центральная панель и вовсе не нужна. Нас пятеро. Даже когда вернется Эмми, о чем мы все стараемся думать, нас все равно будет на одного меньше для этой дурацкой панели.

Мама уже накладывает добавку, хотя мы и эти-то порции еще не доели. Я поднимаю руку, показывая, что больше не буду, но большая ложка цветной капусты в сырном соусе все равно плюхается мне на тарелку.

– Так здорово, что Тед наконец-то ест настоящий обед, питательный и полезный, – замечает мама.

Не могу не думать, что логики в этом замечании мало, учитывая, что ест он только йоркширские пудинги. Видимо, маму радует уже то, что перед ним хотя бы в самом начале положили горошек с морковкой (и только потом он размял их в пюре под скатертью).

– Пап, а тебе удалось найти время позвонить в банк? – спрашиваю я.

Неожиданно за столом воцаряется напряжение, и я жалею, что сменила тему с витаминов в меню Теда. Мама быстро качает головой, как бы говоря мне: «Не сейчас».

– Ему не нужно звонить в банк, милая. Мы во всем разобрались. Еще подливки? – предлагает она, покачивая соусником.

– Но как же то письмо о встрече?

Папа пожимает плечами: он не знает.

– Больше я не звонил. Не видел смысла. Уже просил приостановить работу по их заявлению на ипотеку. А было ли то письмо старым или они просто ошиблись в дате, сейчас особого значения не имеет, верно?

– Ну да, но письмо…

– Мы знаем, куда они ехали, потому что они нам сами сказали, – обрывает меня мама и смотрит на Полли: – Твой папа даже выходной взял, верно? Так что это точно было чем-то важным.

Полли молча кивает, гоняя еду по тарелке.

– Я знаю, что они сказали, но это по-прежнему не объясняет, почему старое или неправильно оформленное письмо спрятали в ящике.

– Милая, никто ничего не прятал. Не надо драматизировать. Эмми, наверное, убирала пакеты, и оно туда тоже свалилось. В самом деле, ты видишь тайны и загадки там, где их нет.

– Разве?

Полли встает из-за стола:

– Бабушка, я немного устала, десерт буду потом.

– Ты не заболела? Выглядишь и правда осунувшейся, – обеспокоенно замечает мама, обернувшись к Полли. – Иди приляг, я оставлю тебе самый лучший кусочек.

– Теду тоже оставь самый лучший кусочек!

Ничего, кроме йоркширских пудингов, Тед не съел, но, не сомневаюсь, все равно получит большую порцию крамбла. Я провожаю Полли взглядом – она забирает телефон и поднимается по лестнице. Почему никто, кроме меня, не замечает, как странно она себя ведет? Каждый раз, стоит мне упомянуть письмо, она находит причину уйти.

Папа замечает, что я наблюдаю за ней. Помогая маме убрать со стола, он кладет руку мне на плечо:

– Может, письмо напоминает ей, почему ее родители оказались там, где оказались, а она не хочет об этом думать. Вполне разумно, тебе не кажется?

– Конечно, но почему оно… Ладно, забудь, – вздыхаю я.

– Именно, давай забудем. Я просматривал дела и бумаги Дуга, разобрал столько, сколько смог, и, должен сказать, задача была не из приятных. Давай не будем придумывать новые поводы для беспокойства. В любом случае уже время десерта.

– Моего папу зовут Дуг! – Тед аж стучит ложкой по столу, будто это совпадение – будто мы говорим о другом Дуге. – И он умер.

Мама застывает с двумя пиалами крамбла в руках. В последнее время Тед говорил много странного, пытаясь понять, что его папы больше нет, но обычно повторял, что скучает по нему или что папа улетел на небо. «Умер» – самое прямолинейное, что мы от него слышали до сих пор.

– Ты хочешь заварной крем или сливки, зайчонок? – спрашивает его мама.

Тед хмурится.

– Ой, какой глупый вопрос, правда?

– Глупенькая бабушка! – соглашается он, и мы все с облегчением смеемся от его беззаботного тона. Конечно, он будет и крем, и сливки, потому что так всегда делал его папа, а Тед хочет во всем быть таким же, как он.

Мама сообщает, что отложила большую порцию Полли, но еще много осталось, так что, может, мы доедим десерт завтра вместе с пудингом или я его возьму в первый день на работу. Я уже собираюсь спросить, а не убьет ли нас дважды разогретый крамбл, как рис, но тут мне приходит в голову мысль.

– А там же еще картошка осталась, да?

– Ну да, но с чем, скажи на милость, ты ее завтра будешь есть?

Провожу ладонью над блюдом – еще горячее. Чудесно.

– Я не буду ее есть завтра.

Мама озадаченно смотрит на меня, но не возражает. Я складываю остатки крамбла в миску и накрываю оба блюда фольгой, а потом несу к выходу. Никто не должен давиться серой картошкой.

Глава десятая

– Ну как прошло возвращение на работу? – спрашивает Джори.

– Изумительно. Все как я представляла, даже лучше.

Он смеется. Я вышла на обеденный перерыв пораньше, чтобы успеть поймать Джори. Выходя из-за рабочего стола, я понижаю голос, лишая Малкольма, который вдруг внимательно уставился в компьютер, возможности подслушать. Малкольм никак не может взять в толк, что бывают платонические отношения между представителями разных полов. Его это настолько озадачивает, что, когда я упомянула о своих планах пойти в паб с Джори, он не удержался и заметил: «Удивительно, как хотя бы кому-то сейчас удается разобраться, что происходит в их личной жизни». Я не говорю в ответ, что видела, как Малкольм паркуется в ста метрах от офиса и ждет Бев, секретаршу из соседнего здания, но не могу не думать, а знает ли об этом его жена, с которой они тридцать лет прожили в браке, как он к ней относится. Не мое дело.

На улице гораздо теплее, чем было утром, и я выпутываюсь из теплого кардигана, прижимая плечом телефон к уху. Джори, как правило, перезванивает мне, только когда у него заканчиваются все уроки, но я еще с самого утра написала ему сообщение, пригрозив разжаловать его из лучших друзей, если он не поддержит меня в день возвращения на работу, особенно после семейной утраты, тем более учитывая, что другая моя опора в коме. На это ему нечего было возразить.

– Очень рад слышать, что на работе в тебе снова проснулась любовь к жизни, – хмыкает он. – Без приветственных объятий с Малкольмом обошлось?

– Фу! – морщусь я. – Еще не хватало. Если честно, мне кажется, я ему не нравлюсь. В последнее время он жалуется, что женщины пытаются захватить мир, начиная с корреспондентов новостей телеканала «Скай спортс». Если он еще раз скажет про левую «повестку», я его повестку засуну ему в… – Кашлянув, я прохожу мимо возвращающегося в офис коллеги. – Расскажи, как там у тебя? Какие-нибудь школьные скандалы?

– Боюсь, никаких скандалов, – рассеянно отвечает он, будто идет куда-то. – Буду через десять минут. Прости, Бет, что ты говорила?

Я поднимаю брови.

– Нет-нет, не буду тебя задерживать. Мы всего лишь впервые за эту неделю нормально разговариваем.

Скамейка перед офисом пока в тени, так что я иду погреться к каменной ограде позади здания и устраиваюсь на ней: она отделяет три офиса, гордо именуемых «сельским бизнес-парком», от фермерского хозяйства. Джори начинает заискивать и извиняться, и я улыбаюсь, открывая пакет кукурузных чипсов с говядиной и луком, еще чуть-чуть с удовольствием послушав, как он вымаливает прощение.

– Я знаю, прости-прости, я весь внимание – просто было бы здорово поболтать по вечерам или в выходные, в рабочий день не так удобно. Хотелось бы и повидаться нормально. Но еще раз плавать без гидрокостюма я отказываюсь – три дня потом согреться не мог.

– Должна сказать, странно это слышать от такого искушенного серфера, как ты. Мне тоже очень понравилось. Обязательно съездим на пляж еще, обещаю. Мне правда тебя очень не хватает. Просто столько всего дома навалилось…

– Знаю. Как Полли сегодня себя чувствовала?

– А что? – В груди все сжимается от предчувствия.

– А то, – понижает голос он, – что у нее умер отец, мама в больнице, она только что вернулась в школу, и в довершение всего прочего обеды теперь готовит ее слегка чокнутая тетушка…

Я громко выдыхаю.

– Прости. Просто ты работаешь в ее школе, и вопросы вроде «Как Полли?» звучат пугающе. Ты бы сказал мне, если бы услышал что-то про нее, правда?

– Нет, – отвечает он, – но только потому, что это было бы неэтично с моей стороны, как я тебе уже объяснял. Ее классная руководительница, миссис Сэндфорд, или руководитель потока обязательно тебе позвонят, если возникнут поводы для беспокойства. Тебе придется довериться этой системе.

Я обиженно надуваюсь, хотя он и не видит меня.

– Не понимаю, почему ты не можешь тихонько подслушать или разузнать что-нибудь в учительской, а потом мне рассказать. Я тебя не сдам, – на полном серьезе прошу я. Не доверяю я всяким системам.

– Бет, если тебя беспокоит поведение Полли, позвони в школу. Назначь встречу. Я у нее ничего не веду и уж точно не собираюсь для тебя шпионить – это было бы крайне непрофессионально.

– Чтоб его, твой профессионализм, – бормочу я.

– Нет ничего плохого в том, чтобы гордиться своей работой. Тебе тоже стоит как-нибудь попробовать.

– Неплохая попытка. И я же как раз вернулась на работу.

– Ты молодец. Должен признать, я удивился, что ты так быстро решилась. Ты же знаешь, никто бы тебя винить не стал, останься ты дома подольше.

Ну вот, Джори уже начал говорить как мой папа.

– Ну, мне показалось, так будет правильно. Очень тяжело проводить у Эмми с Дугом сутки напролет. Кроме того, я же не на полный день вышла – по крайней мере пока.

Я рассказываю, как Малкольм разрешил мне работать три дня в неделю, пока Тед заново привыкает к садику, а Эмми мы будем навещать по очереди. День начинается с того, что мама уточняет, кто поедет в больницу, остальные весь день ждут и надеются, а вечером те, кто ездили, рассказывают новости. Мы подбадриваем друг друга тем, что нет новостей – уже хорошо, но я все сильнее беспокоюсь, что отсутствие новостей означает отсутствие шансов на выздоровление.

– Ты сегодня успела отвезти Теда в садик? Не опоздала? – Джори знает, что я всегда опаздываю.

– Конечно нет. Хотя, если честно, Джор, выйти сегодня из дома была та еще задачка. Кажется, придется начать мыть голову накануне вечером. А ведь раньше мне надо было просто поднять и вытолкать себя из дома – и почему это казалось таким сложным? У меня не было дел утром, и все равно времени не хватало. Что со мной не так?

– Подозреваю, ты из тех странных людей, которые постоянно переставляют будильник на попозже.

О, наша любимая тема…

– Ну извините, нормальные люди не просыпаются и не выпрыгивают из кровати, как дедушка Джо [10] на шоколадную фабрику. Мы закрываемся подушками и мечтаем, чтобы день оказался выходным. – Тут я осознаю, что говорю о прошлой себе, так как уже несколько недель не переносила будильник.

– Что же тогда тебя так задержало этим утром?

«Да все», – думаю я, но вряд ли он поймет, каково это – собирать ребенка в садик, одновременно крича на девочку-подростка, которую, похоже, раздражает сам факт моего существования. Со стороны это все кажется неправдоподобным. Я и представить не могла, что утро может пойти наперекосяк просто потому, что Теду неправильно намазали джем на тост, или потому что он не хочет надевать штанишки, или потому что солнце слишком солнечное.

Я так и говорю Джори, что он не поймет, на что он лишь подначивает, мол, а ты попробуй, но у меня нет сил. Вместо этого я спрашиваю, что у него сегодня на обед, пока я ковыряюсь в сомнительной версии своего. Ну, хотя бы Теда покормят в садике и у меня будет небольшая передышка от приготовления сырных гренок – по ощущениям, я уже дней сто их делаю без остановки. Как все поменялось – теперь я прихожу на работу отдыхать, а раньше вообще изо всех сил старалась под разными предлогами ее избегать. Разбирать финансовые предложения и проверять, приложены ли к ним счета по списку, оказалось на удивление медитативным занятием. Этим утром я могла несколько часов не только беспокоиться о сестре и нервничать по поводу поведения Полли: нормальное ли это поведение для подростка или уже стоит паниковать, – а для разнообразия поделать что-то еще. Джори я жалуюсь, что она сутками сидит в телефоне.

– Что ж, тут ничего страшного нет. Одна из старшеклассниц на прошлой неделе врезалась в стеклянную дверь, потому что смотрела что-то на «Ютьюбе». А с тем письмом из банка ты разобралась?

– Нет, – вздыхаю я. – И никто меня не слушает. Когда я упрашивала папу позвонить им, просто еще раз проверить, вмешалась мама – а вмешиваться она мастер – и сказала, что я несу чушь и создаю проблемы на пустом месте. Эмми сказала маме с папой, как и мне, что в день аварии они с Дугом поехали на встречу по поводу ипотеки, поэтому им понадобилось, чтобы кто-нибудь посидел с Тедом. Так что никакой тайны тут нет.

– Так, может, в самом деле нет?

Похоже, Джори в учительской, потому что до меня доносится другой голос.

– Хм-м-м, может быть. Не знаю.

Джори, должно быть, прикрыл телефон рукой или отвел от уха, так как слышно мне его стало гораздо хуже. Я едва разобрала, что он сказал кому-то, что будет через секунду.

– Судя по всему, у тебя там куча дел. Надо идти?

– Теперь действительно надо, прости, Бет. Я еще не обедал. Но очень рад, что твой первый день на работе проходит нормально.

– Что ж, иди. Там кто-то к тебе пристает, просит стать другом по бутербродам? Кто?

– Ага. Ну ладно.

– Ну ладно что? Кто это? – повторяю я.

Голос у него изменился, то есть кто-то стоит рядом и слушает наш разговор, вот он и начал чудить. До меня наконец доходит. В последний раз в пабе он упомянул, что, кажется, нравится своей коллеге, – это я еще помнила. Подозрение подтвердила и Полли, мимоходом заметившая, что мисс Гринвей нравится мистер Кларк и «все об этом знают».

– Это Сэди Гринвей, да? У вас запланировано совместное поедание сэндвичей? Как мило. – Знаю, я не должна его дразнить, потому что теперь он весь покраснеет, покроется пятнами от шеи до щек, но ничего не могу с собой поделать. – Не смею тебя задерживать, потом поболтаем. Смотри, чтобы в зубах ничего не застряло, и не забудь потом съесть «Тик-так».

– Пока, Бет.

В трубке раздаются гудки, и я чувствую какую-то пустоту. Мисс Гринвей нравится мистер Кларк. Что ж, ему хотя бы есть с кем пообедать. Я могла бы пересилить себя и пойти пообедать на кухне в офисе с коллегами. Проблема в том, что я не хочу. Особенно сегодня, в свой первый рабочий день, когда люди не знают, что сказать, поэтому либо останавливаются на «Очень жаль, соболезную» (стараясь не встречаться взглядами), либо вообще ничего не говорят, хотя я уверена, что только это они в мое отсутствие и обсуждали. Авария была во всех новостях нашего небольшого городка, и все будто бы смакуют трагедию. Не могу их за это винить. Если бы подобное случилось с кем-то из офиса, я бы тоже включилась в общее обсуждение.

Убираю наполовину съеденное печенье в упаковку и оборачиваюсь к полю за спиной. Детьми мы приходили куда-то сюда ухаживать за только родившимися ягнятами. У мамы есть фото в альбоме, где Эмми всего лет девять-десять, она в рабочем комбинезоне с улыбкой до ушей прижимает к себе крошечного, еще мокрого новорожденного ягненка. Я стою за ней, нахмурившись и скрестив руки на груди, в свои шесть-семь уже решившая, что все это глупости. Мне хотелось заниматься танцами – уличными, – чтобы танцевать под любимых TLC [11], но уличные танцы тогда, а может, и до сих пор не добрались до нашего городка, так что вместо этого мне пришлось стоять и наблюдать за рождением ягнят.

Проверяю телефон, гадая, как там Джори – наслаждается обеденным перерывом с Сэди в учительской? Пишу ему сообщение, но, перечитав его, понимаю, что звучит так, будто я ревную, так что я все стираю (потому что я не ревную). Потом его спрошу, как все прошло. Или не спрошу. Как бы там ни было, мне все равно.

День проходит в суматохе телефонных звонков, таблиц и чашек кофе. Когда я уже собираюсь уходить, меня ловит Малкольм, решивший, что пять вечера – самое подходящее время для снисходительной лекции об остаточной ценности тракторов, как будто я про это ни разу не слышала.

– Видишь ли, Бет, так меньше риска. Если все пойдет коту под хвост, у нас по-прежнему останется хоть сколько-то ценный актив.

Я не говорю ему, что все это я уже знаю с обязательного курса по вступлению в должность, который меня заставили прослушать и в конце сдать тест, так как, если он решит, что научил меня чему-то новому, хоть это и не так, я смогу сбежать быстрее – так мне кажется. И тем не менее из-за его потрясающего занудства я все равно опаздываю.

Конечно, приезжаю к садику – а парковка вся уже занята, и мне приходится крутиться и разворачиваться не в три приема, а по ощущениям, так во все пятьдесят, пока я наконец не втискиваю машину Эмми на единственное свободное место между минивэном и будкой со знаком «Осторожно! Гуляют дети!».

Звоню в дверь, запыхавшаяся и мокрая как мышь. В объявлении на двери говорится, что в пятницу будет костюмированная вечеринка. К счастью, по пятницам Тед в садик не ходит. Я и нормальную одежду ему с трудом подбираю, не говоря уже о маскарадных костюмах. И я совсем не облегчила себе жизнь, смешав его обычную одежду с той, что из «ящика на вырост». Каждое утро теперь у нас лотерея – не угадаешь заранее, что вытащишь, – так что мама пообещала приехать и разложить все по местам.

Дверь открывает воспитательница в веселенькой желтой футболке «Счастливые цыплята»:

– Добрый вечер. Вы за кем?

– За Тедом Лэндером, – отвечаю я, изо всех сил стараясь говорить нормально и не показать, что запыхалась, пока бежала к ним с парковки со всех ног.

– И пароль?

Блин!

– Не помню. – Отхожу в сторону, пропуская вереницу родителей с детьми.

Воспитательница оглядывается, явно нервничая:

– Я не могу пропустить вас без пароля, это запрещено. Простите. Это моя первая рабочая неделя, и я только начинаю со всеми знакомиться.

Я улыбаюсь, показывая, что все понимаю. Когда дело касается безопасности детей, лучше перестраховаться, не сердиться же на то, что воспитательница следует установленной процедуре. Роюсь в памяти, но не помню, чтобы кто-то говорил мне какой-то пароль.

– Я все понимаю, не беспокойтесь. Вы могли бы позвать кого-нибудь? Меня узнают, так как я Теда сегодня утром и привезла.

Только она поворачивается к зданию, как появляется другая воспитательница, с которой я как раз общалась утром. Она оглядывает нас:

– Лорен, что у вас тут?

– Мама Теда приехала за ним, но не помнит пароль, – кивает в мою сторону Лорен.

Следуют неловкие переглядывания, смущенный румянец. Лорен сразу же понимает, что ошиблась, и пытается исправить положение, но делает еще хуже:

– Простите, я просто предположила. Вы его мачеха?

Я уже раздумываю, может, просто согласиться, если это поможет завершить мучительную беседу, но, вероятно, мы еще не раз увидимся, так что решаю все прояснить – как пластырь оторвать, сразу и резко:

– Нет, я тетя Теда, но с марта стала его опекуном, так как его папа погиб, а мама в тяжелом состоянии в больнице. – Осторожно захожу внутрь, раз уж контроль безопасности пройден.

– О боже, мне так жаль, простите! – У нее расширяются глаза, и по выражению лица я вижу, как неловко ей становится и она мечтает провалиться сквозь землю.

Мне хочется ее как-то успокоить. Нет чувства хуже, чем унизительный ужас от совершенной оплошности. Помню свой случай: тогда я пошла к офтальмологу и спросила, кто у нее будет, мальчик или девочка. «Мальчик», – ответила она. И как же мучительно потом было сидеть в кресле и проходить все исследования, когда врач пояснила, что знает наверняка, потому что малыш родился год назад. От этого меня до сих пор накрывает цунами стыда.

– Честное слово, – успокаивающе машу рукой я, – не беспокойтесь, вы же не могли знать. Кроме того, Тед очень похож на маму, и я тоже немного похожа на сестру, так что вполне естественное предположение. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Она робко и все еще смущенно улыбается. Неудобную паузу прерывает вспышка светлых кудряшек: Тед выскакивает из комнаты с радугой на нижнем этаже, сразу за ним – его куратор Натали, которая и помогла нам составить план его возвращения в садик.

– Бет, рада тебя видеть. Тед вдруг вскочил и помчался к двери, прямо по игрушечной железной дороге, которую мы строили. Застал меня врасплох, – смеется она, но замолкает, почувствовав общее настроение.

Тед смотрит за меня, на дверь, широко улыбаясь:

– Мамочка пришла! – и с восторгом оборачивается к Натали.

– Ох, Тед, я… – Натали не знает, что сказать, и ждет моего ответа.

Я опускаюсь перед ним на корточки.

– Привет, Тед. Это тетя Бет пришла тебя забрать. – Я протягиваю руку, но он по-прежнему смотрит на дверь.

– Мамочка пришла, – повторяет он, уже хмурясь. Радость постепенно сменяется озадаченностью.

– Мамы тут нет, Тед.

Он молчит, и нижняя губка уже начинает дрожать.

– Мамочка Теда пришла, – шепчет он.

Он так услышал, пока они строили в комнате железную дорогу. Не просто увидел, как взрослые пытаются решить недоразумение в холле, а услышал слова: «Мама Теда здесь» – и поверил в это на краткий, пусть и самый чудесный миг. Бросил все игрушки и побежал навстречу маме, а увидел меня. Конечно, он злится на меня, это видно. Я не та, кого он ждал.

Обнимаю его за плечи и бережно отвожу в сторону, пропуская новую стайку родителей с детишками к выходу. Натали, Лорен и еще одна воспитательница – вся троица в желтых футболках «Счастливых цыплят» – явно расстроены случившимся. И все смотрят на меня, чтобы я как-то исправила ситуацию, чего я, конечно, сделать не могу. Тед плачет. Я уже начала привыкать к его громким истерикам, но эти тихие слезы пугают гораздо больше.

– Может кто-нибудь принести его рюкзачок и куртку, пожалуйста?

Натали убегает в комнату.

– И еще салфетку можно? – кричу я вслед.

Тед уже шмыгает носом и вытирает его рукавом кофты с паровозиком Томасом. Я распахиваю руки, и он подходит ко мне, опустив головку и вздрагивая всем телом. Когда Натали возвращается, я встаю, забираю у нее вещи Теда и подхватываю его на руки. Это единственный способ уйти отсюда быстро.

– Ну что, малыш, скажешь всем пока-пока?

Он не отвечает, так и уткнувшись в мое плечо. Я осторожно выхожу на улицу, а потом оборачиваюсь к троим воспитательницам в коридоре – все смотрят в нашу сторону, но избегают встречаться со мной взглядом.

– Мы приедем в четверг. Вы могли бы прислать мне пароль или, может, объяснить, как создать новый? Надо будет сообщить и его бабушке тоже.

Девушки дружно кивают, вполголоса повторяя: «Да, конечно», – чтобы избежать таких ситуаций в будущем.

Я несу его к машине и пристегиваю в детском креслице. Он уже перестал плакать и смотрит прямо перед собой, посасывая большой палец и почесывая указательным нос.

– Тед, а не хочешь поздороваться с Мистером Хоботовски? – предлагаю я. – Мне кажется, он соскучился. – Подобрав с переднего сиденья мягкую игрушку, я поднимаю ее над подголовником так, чтобы виднелся хобот, и нарочито низким голосом говорю: – Я скучал по тебе, Тед.

Он протягивает ручки и забирает слоненка даже без тени улыбки.

Начался дождь, и пару мгновений я сижу и наблюдаю, как капельки стекают по лобовому стеклу, а потом включаю дворники и завожу двигатель. Беру салфетку из тех, что передала Натали, высмаркиваюсь и промокаю потекший макияж. В проигрывателе включаются любимые песенки Теда из мультиков, и я их не переключаю, хотя и знаю, что вряд ли он сейчас захочет подпевать, как обычно.

– Что ж, дружок, поехали. Отвезем тебя домой.

«Домой», – думаю я, выезжая с парковки. Вот только это не мой дом и уже не дом Теда: теперь там нет его папы и мамы.

Глава одиннадцатая

В пятницу ближе к вечеру в трубке раздается взволнованный мамин голос: звонила доктор Харгривс с новостями. Две медсестры в разные смены заметили, что у Эмми шевельнулся мизинчик на правой руке.

– Шевельнулся, Бет! Не «дернулся, как при судороге», а скорее «шевельнулся» – так сказала медсестра. Ты представляешь?

Доктор Харгривс, правда, напомнила, что очень важно нам сейчас не радоваться раньше времени, но мы, конечно же, радуемся и решаем тут же поехать в больницу и своими глазами увидеть это чудо.

Через несколько минут папа уже ждет в машине, и как раз Полли приходит из школы. Влетает в дом, торопясь поскорее переодеться и поехать к Рози в гости с ночевкой, но стоит ей услышать про шевельнувшийся мизинчик, как она сразу собирается с нами, написав Рози, что приедет, как только навестит маму. Я пишу короткое сообщение Джори, предупредив, что могу опоздать в паб, но буду держать его в курсе.

Мы выезжаем на трассу, и настроение в машине куда оживленнее, чем за долгое-долгое время.

– Это не означает, что ей станет лучше, – замечает папа. – Мы же все это понимаем, правда?

– Да, но это же хороший знак, правда, Джим? – поворачивается к нему мама.

– Это чертовски хороший знак! – Папа протягивает руку, и мама ее крепко сжимает. – Кто хочет выбрать песню?

– Я-я-я-я-я! – Тед начинает перечислять все песни, которые знает, попутно заехав мне локтем в лицо.

Я сижу на заднем сиденье, втиснувшись между ним и Полли, и даже она предлагает песню, но я прошу ее выбрать другую, осознав, что в тексте есть стрельба, наркотики и проституция.

Мама беспомощно смотрит на магнитолу:

– Джим, а как мне это все включить?

– Тебе нужно подключить «Спотифай». Вон там кабель для телефона, – указывает на бардачок он.

– А ты откуда знаешь про кабели и «спотифаи»? – с искренним любопытством интересуется мама.

– Бет иногда включает мне музыку, когда мы едем к Эмми. Все через телефон. Как по волшебству! – Он смотрит на меня в зеркало заднего обзора. – Солнышко, можешь сделать так, чтобы включился список песен?

– Это называется «плейлист», как я тебе каждую неделю напоминаю, но ладно. – Забираю у мамы кабель и включаю первую песню из списка Теда. Джастин Флетчер, которого Тед с удовольствием смотрит по телевизору, поет о гамбургерах и чизбургерах под «Макарену». Хуже этого я ничего не слышала, но все равно начинаю подпевать.

Папа высаживает нас у входа, чтобы мы не ждали, пока он ищет, где припарковаться. Мы бежим к отделению Эмми с улыбками и чуть ли не вприпрыжку, но, подойдя к сестринскому посту, замечаем, что медсестры вовсе не так воодушевлены, как мы рассчитывали. Софи, одна из двух медсестер, видевшая, как шевельнулся мизинчик Эмми, выходит к нам, явно торопясь на перерыв, который, судя по всему, уже давно начался.

– Милая, что это было за движение? Можете показать нам? – просит мама, внимательно глядя на ее руку.

– Да, конечно. Вот так. – Вытянув руку вперед и стараясь держать ее ровно, она отводит мизинчик в сторону и двигает им вверх-вниз, будто аккуратно нажимает на клавиатуру.

– И кто-то еще тоже это видел, да?

– Джанин видела, вскоре после меня.

– Невероятно! – восклицает мама. – Такие прекрасные новости. Даже не верится!

Софи улыбается, но как-то неуверенно, и с тревогой смотрит на маму, явно думая: «Вы слишком торопитесь. У нее просто пошевелился палец. Пожалуйста, не стройте иллюзий».

Мама с Тедом заходят к Эмми первыми, а мы с Полли сидим в коридоре, у комнаты для плохих новостей. Полли, вместе со всеми подпевавшая в машине, сейчас снова помрачнела, и, хотя она этого не говорит, я понимаю, что она вспомнила предостережение медсестер не радоваться заранее. Поэтому мне становится легче, когда к нам присоединяется папа, хотя я и непроизвольно морщусь, услышав, как он кому-то восторженно рассказывает о шевельнувшемся пальце.

Вернувшийся Тед со вздохом сообщает, что мамочка «снова быстро уснула» и что «перестала шевелиться».

– Шевельнулся только мамин пальчик, – напоминает ему бабушка. – Две медсестры это видели, так что мы знаем наверняка, что это было. И это хорошие новости.

– Шевель-шевель! – Тед двигает пальчиком туда-сюда на манер червячка и смеется. – Тетя Бет, сделай!

– Шевель-шевель, – повторяю я его движения указательным пальцем, и он касается меня своим.

Теперь наша с Полли очередь навещать Эмми, и, уходя, я слышу, как Тед сердится на бабушку, потому что его червячку теперь не с кем играть, но мама что-то серьезно говорит папе, и проблемы червячков ее не очень волнуют.

Хотя нам и сказали ничего другого не ожидать, я не могу избавиться от разочарования: Эмми выглядит точно так же, как и два дня назад, как и все дни до этого. Удивительно, как сильно привычный внешний вид человека зависит от его движений, особенностей и мимики. Когда дело требует высокой концентрации внимания, к примеру, нужно что-то отрезать или зашить Мистера Хоботовски, Эмми работает, высунув кончик языка. Когда смущается или ей не по себе, смеется немножко слишком громко и постоянно заправляет волосы за уши. Эмми в палате перед нами даже не шелохнется.

Мы с Полли садимся по обе стороны кровати. Я беру руку Эмми в свои и задерживаю дыхание, на мгновение позволив себе поверить, что почувствую это движение мизинчика сама. Полли целует маму в щеку, и мы обе делаем вид, что не всматриваемся в Эмми изо всех сил в поисках малейших признаков движения. Доктор Харгривс подчеркнула, как важно разговаривать с пациентами в коме, но, судя по Полли, пока что говорить ей ничего не хочется, так что прерывать молчание придется мне. Недавно я начала рассказывать Эмми последние новости: сначала хорошие, потом средненькие, между делом рассказывая все остальное. Так я чувствую, что хоть как-то пытаюсь ей помочь.

– Сегодня наша хорошая новость – кроме того, что ты шевельнула пальцем, и, кстати, мы все ужасно хотели бы, чтобы ты сделала это снова, но не настаиваем, – это то, что твоя «магнолия выглядит блистательно». Точная цитата Альберта, который любовался ею, пока мы вчера болтали через забор на заднем дворе. Само собой, я даже не знала, что это и есть магнолия, но решила, что тебе будет приятно узнать о ее блистательности – по крайней мере, у меня появился повод сказать слово «блистательная». Полли, а у тебя есть какие-нибудь хорошие новости для мамы?

Она пожимает плечами, но, когда я киваю в сторону Эмми, все же произносит:

– Я сегодня снова пошла в школу.

– А дальше?.. – жду продолжения я. – Как все прошло?

– Нормально.

А как еще.

– Что ж, а плохая новость дня – Мэри из «Женской ассоциации» принесла вторую громадную порцию печени с луком, а я только-только первую успела выкинуть. Я надеялась, что это был единичный случай благотворительности, но мы столкнулись на почте, и, когда она спросила, понравилось ли нам, мне пришлось сказать, что было очень вкусно. Наш единственный выход теперь – всем стать вегетарианцами, причем немедленно, – хихикаю я над своей же шуткой, но тут же замолкаю, увидев, что Полли чуть не плачет. – Полли, что с тобой? Обещаю, я не буду заставлять вас есть печень, хотя она, скорее всего, вкуснее того, что готовлю я.

– Можно мне остаться с мамой на минутку? – шмыгает носом Полли, опустив голову. – Одной?

– А, да, конечно. Я тогда подожду снаружи. – Целую Эмми в лоб и выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь, оставляя их одних.

К родителям тем временем подошла доктор Харгривс, и они вместе с Тедом стоят у комнаты для плохих новостей. Никто уже не выглядит воодушевленным, как раньше.

– Привет, – киваю я доктору Харгривс. Замечаю, что мама смотрит мне за спину, и поясняю: – Полли пока с мамой. Какие новости? Мы зря порадовались?

– И да и нет, – сочувственно улыбается доктор Харгривс. – Я как раз говорила вашим родителям, что эти движения утром очень обрадовали всю команду. Это небольшое, но существенное улучшение, и нам очень хотелось поделиться с вами этой новостью.

– И тем не менее есть какое-то «но»?

– Не хотим, чтобы у вас создалось ложное представление, – разводит руками доктор. – Это только в кино показывают, что после подобной травмы у пациента сначала дергаются пальцы, а потом он сразу же открывает глаза и узнает сидящих вокруг него родных. Вполне вероятно, что эти утренние подергивания – первые из череды многих, и каждое будет сильнее предыдущего по восходящей траектории выздоровления. – Доктор Харгривс поднимает руку под углом для демонстрации своих слов. – Но во многих случаях спадов больше, чем подъемов. В нашем случае Эмми по-прежнему ни на что не реагирует. Мы с вами говорили о шкале комы Глазго, и для подтверждения положительных сдвигов нам необходимо видеть осознанные движения, реакцию на наши действия.

– Но, доктор, по телефону вы говорили так уверенно… Видимо, я просто уцепилась за это. – Мама разочарована, это видно по ее опустившимся плечам.

– Понимаю. Поверьте, подобные проблески надежды тоже необходимы, они помогают держаться, и наша команда увидела в сегодняшних изменениях хороший знак. Мы просто должны вас честно предупредить о сложностях предстоящего периода восстановления, если оно вообще возможно.

Когда доктор Харгривс уходит, Тед просит пить, но я, потянувшись за сумкой, обнаруживаю, что оставила его бутылочку в машине.

– Я схожу, – вызывается мама, но я тут же ее останавливаю, заметив, как она морщится от боли.

– Мам, что такое? Что не так?

– Все нормально. Просто проблемы с суставами, как обычно. – Она как-то неуклюже держит запястье, и я перевожу взгляд на папу, который в ответ качает головой: «Не суетись».

– Так, давайте вы все посидите и отдохнете, – решаю я. – Мы с Тедом сходим вниз. Пойдем, дружок.

А ему и повторять не нужно: уже бежит впереди меня из реанимационного отделения прямо до самого магазина у главного входа, где я покупаю ему пакетик черносмородинового сока, а себе баночку кока-колы. Выходим на улицу, все лавочки там заняты, так что мы садимся на траву.

– А Полли больше меня? – Тед ждет, пока я воткну в сок трубочку.

– Да, Полли больше тебя. Вот, держи двумя ручками, только не сжимай.

– А почему она больше?

– Потому что старше.

– Почему? – выпячивает нижнюю губку он.

– Почему она старше? Ну, потому что родилась раньше. Двумя ручками, Тед.

– Так нечестно! – От негодования он стискивает пакетик, выплескивая весь сок себе на кофту, и тут же начинает плакать, жалуясь, что теперь вся кофточка мокрая и что нечестно, что Полли старше. Я еле успеваю его успокоить к приходу мамы, папы и Полли.

– Что у вас тут? – Мама переводит взгляд с него на меня и обратно.

– Тед немного злится, что не он родился первым. – Я подбираю пустой пакетик из-под сока и свою банку колы. – Обычная несправедливость.

По дороге к машине Полли подстраивается под шаг папы:

– Дедушка, можешь высадить меня у спортивно-развлекательного центра? Мы там встречаемся с Рози и Микаэлой, а потом едем к Рози домой.

– Без проблем. – Папа обнимает ее за плечи. – Хочешь, могу всех вас к Рози забросить?

– Нет, не надо, мама Рози заберет нас, мы уже обо всем договорились. Но спасибо. – Она достает из кармана телефон и вставляет в уши наушники.

Папа заводит машину.

– Все равно стоило приехать, правда? Всегда хорошо навестить Эмми. Наша девочка справится.

Мы с мамой ничего не отвечаем. Тед начинает ныть, чтобы ему снова включили его песни, и я ставлю утренний плейлист на повтор. Когда он засыпает, мама выключает музыку совсем, и я просто смотрю в окно, думая о том, как бы изменилась вся атмосфера в машине, если бы мы только своими глазами увидели, как шевелится мизинчик Эмми.

Глава двенадцатая

В пабе людно и шумно, но оживленная болтовня не раздражает, как я опасалась, а наоборот, приятно контрастирует с поселившимся в голове монотонным гулом беспокойства. Джори, задумчиво хмурясь, крутит в руках бирдекель.

– Но ведь она сказала, что это хороший знак? Доктора такими словами не бросаются же?

– Нет. Не знаю. Наверное, нет.

Мимо нас проходит группа молодых людей тридцати с чем-то лет, и Джори кивает одному из них. Я вопросительно наклоняю голову, и он смеется:

– Это Джордж Барратт. Учитель химии. Вот же ты проныра любопытная!

– Мне просто интересно знать, с кем ты здороваешься, вот и все. Если это делает меня пронырой, то я и не хочу становиться пофигистом – такой же антоним?

– Думаю, это просто называется «не совать нос в чужие дела». Девушка рядом с Джорджем – Дэнни Парсонс. Помнишь ее? Она училась на нашем потоке.

– Не может быть! – Я вытягиваюсь посмотреть, пока они не сели за свой столик. – А ведь точно! Как-то я целовалась с ее братом на вечеринке регбийного клуба.

– Ну еще бы.

– Там больше нечего было делать, – закатываю глаза я. – Вечеринки тогда устраивали – просто жуть берет, но мы же только ими и жили, помнишь? Я так мучилась, что надеть, какую прическу сделать… А как мы пытались упросить кого-нибудь купить алкоголь?

– Наверное, поэтому мы ими и жили, – кивает Джори. – Помнишь, твоя сестра покупала нам коктейли «Бакарди Бризер», только чтобы мы отстали?

– Помню, – смеюсь я. Тогда моя старшая сестра в розовой кожаной куртке (конечно, не из настоящей кожи) усиленно делала вид, что со мной не знакома. – Но мы никогда сильно не напивались. – Я вожу пальцем по краю бокала с вином. – Джор, мы сегодня ворвались в отделение как идиоты. Так радовались…

– Не идиоты. Тут любой бы воодушевился – такие новости окрыляют. Не ругай себя за чувство надежды. – Он допивает остатки своей пинты эля и указывает на мой бокал: – Повторим?

– Да, почему бы нет.

Стоя у барной стойки в ожидании заказов, Джори проверяет телефон. И когда до этого была моя очередь заказывать – тоже проверял, я заметила. А сейчас я вижу, как он улыбается, печатая что-то. Наверное, вопрос явно читается в моих глазах, потому что он, ставя передо мной бокал вина, все же спрашивает, нахмурившись:

– Что?

– Ничего. – Я делаю большой глоток, наслаждаясь пока неясным ощущением, которое только начало теплом распространяться по телу, будто паб и все посетители вокруг превратились в размытые пятна. – Кому ты все пишешь?

Он толкает телефон по столу.

– А, это Сэди. Ей просто надо было кое-что спросить.

С тех пор как я нечаянно подслушала их разговор в учительской о свидании за бутербродами, Джори о Сэди особо не упоминал, но я знаю, что они виделись.

– Как вообще у вас дела?

– Все хорошо. Сэди потрясающая, тебе бы она понравилась.

«Потрясающая».

– Не сомневаюсь, – киваю я.

Джори в ответ поднимает брови.

– Что?

– Я просто знаю, что к девчачьей дружбе ты не очень привыкла.

– Ну, я пыталась, так что не поднимай так брови.

Я правда пробовала, но все всегда заканчивалось одним и тем же. Мне было неловко, я постоянно ляпала что-то невпопад и никак не могла вписаться в компанию. Мои друзья – моя сестра и Джори, и больше мне, в общем-то, никто и не нужен, но ради Джори я собираюсь вести себя хорошо и приложить максимум усилий, чтобы подружиться с Сэди.

– Если она тебе нравится, то и мне понравится, не сомневаюсь. Так вы собираетесь объявить об отношениях официально? Юные учителя находят свою любовь?

– Мы вроде как уже, – смущенно отзывается он.

– Ого! – Ну и странный у меня голос, будто я в восторге, хотя на самом деле это не так. – Ну здорово. Поздравляю.

Шея Джори стремительно розовеет.

– Спасибо. Я хотел сказать тебе лично, а не писать в сообщении. Только в среду спросил, хочет ли она, ну знаешь, быть моей девушкой.

«Быть его девушкой». У Джори есть девушка. А не слишком ли быстро это произошло? По моим ощущениям, очень быстро. Но для него это радостное событие. Я улыбаюсь и снова делаю глоток вина, на этот раз еще больше, точно пью воду.

– Очень рада за тебя. Давно пора было кому-нибудь тебя поймать. Мама так уже много лет говорит.

– Твою маму я просто обожаю, – улыбается он.

– Она тебя тоже.

Он откашливается.

– Для меня очень важно, чтобы вы поладили. Я постоянно говорю о тебе, так что ей, наверное, кажется, что вы уже знакомы. – Я поднимаю большие пальцы вверх, и он смеется: – С ней так весело, честное слово!

– Ладно. – Конечно же, теперь я не могу сказать «нет», услышав, что она не только «потрясающая», но еще и «веселая».

– Хорошо.

Джори откидывается на спинку стула и громко выдыхает, будто все это время собирался с духом, чтобы поделиться новостью. Я тоже чувствую легкость, но другую: будто, отстранившись от собственного тела, откуда-то издалека слушаю, как мой лучший друг рассказывает о своей новой девушке. Вот что с человеком делают три бокала совиньона.

Джори пешком провожает меня до дома, хотя я и пыталась его убедить, что в этом нет никакой нужды: дом Эмми с Дугом уже виден от паба. Снаружи тьма кромешная, и Джори включает фонарик в телефоне. Мы идем по газону у границы парка, я спотыкаюсь, и Джори подхватывает меня, не дав упасть.

– Так, осторожно!

– Какая скользкая трава сегодня, да?

– М-м-м-м.

Я не вижу лица Джори, но чувствую, что он улыбается. Тянусь взять его за руку, как и множество раз до этого во время наших ночных доползаний до дома, но в этот раз он аккуратно высвобождается, вместо этого поддерживая меня под локоть.

– А, все понятно. Теперь вот так, да? – Я стараюсь говорить небрежным тоном, но звучит все равно немного обиженно.

– Бет…

– Шучу. Ну конечно, ты больше не хочешь брать меня за руку, с такими-то изменениями на личном фронте.

Это все вино. К счастью, до двери Эмми осталось всего пара метров.

– Просто если нас увидят… – Джори вздыхает. – Остальные не всегда понимают наши отношения. Ты же знаешь, что они говорят. А если Сэди или кто-нибудь из ее знакомых увидят, как мы держимся за руки, им покажется, что мы больше чем друзья, а это будет нечестно по отношению к ней.

– Но мы же не больше чем друзья, – протестую я, пытаясь выудить из сумки ключи. – Не хочешь ничего на дорожку? В барном шкафчике есть виски. Бог его знает почему. Никогда не видела, чтобы Дуг пил виски.

– Нет. Мне, наверное, пора.

– Ага. Оки-доки. Это же не потому, что я попыталась взять тебя за руку, а? – Вставляю ключ в замок. – Не надо, Джор. Сэди не о чем беспокоиться. Я же скорее как сестра, помнишь?

– Доставучая ты точно как сестра. Ничего, что останешься одна сегодня? Мне немного совестно оставлять тебя сейчас.

– Все со мной будет хорошо. А теперь катись отсюда.

– Ладно. – Он быстро целует меня в щеку. – Спокойной ночи.

– Ты всегда можешь остаться, и мы повторим зиму…

– Спокойной ночи, Бет, – обрывает меня он, и в свете фонаря я вижу, как он качает головой.

– Да я же пошутила, – кричу я ему вслед. – Ты что, все наши шутки позабывал?

– Иди спать! – кричит он в ответ, что я и делаю.

Следующим утром никак не могу решить, чем же заняться. Уже десять утра, Полли все еще у Рози, а мама, обещавшая привезти Теда пораньше, написала, что они сначала погуляют по набережной канала. И добавила в постскриптуме, что купила новое моющее средство для ванной комнаты и поставила под раковину, что на мамином языке означает: «Ты должна помыть ванную». Чисто от скуки я решаю послушаться и сделать так, как мне говорят. Фотографирую ванную, добавив несколько подходящих к уборке эмодзи, и пишу Джори сообщение:

«Рада, что мы вчера не перешли на виски, ты только посмотри, какое у меня утро! (Приказ мамы!) И еще раз поздравляю, я до ужаса рада за тебя с Сэди».

Потом стираю «с Сэди», потому что с ней я незнакома – и как-то странно писать, что рада и за нее тоже. А может, и нет. Но уже поздно, я отправила так.

Когда ванная сверкает – по крайней мере, на мой взгляд, но определенно ниже строгих маминых стандартов, – я быстро прибираюсь и в комнате Теда тоже. В дверь легонько стучат, и, высунувшись из окна, я вижу на крыльце Полли с рюкзаком. Она поднимает голову, закрывая глаза от солнца, но ничего не отвечает на мое «Две секунды – и спущусь!».

Зайдя в дом, разговорчивее она не становится, проходит и бросает сумку у подножия лестницы. Я приглядываюсь к Полли получше. Назвать ее вымотанной – явное преуменьшение.

– Ох, Пол, ты выглядишь совсем разбитой. Пусть я сейчас и заговорю как твоя бабушка, но ты вообще сегодня спала?

– Не очень долго.

Под глазами у нее синяки, а кожа какого-то сероватого оттенка. Может, бессонная ночь после первой недели в школе – уже слишком? Я иду за ней в гостиную.

– Тебе чего-нибудь принести?

– У нас есть наггетсы?

– Наггетсы? – смеюсь я, бросив взгляд на часы. – Сейчас одиннадцать.

– Я еще не завтракала.

– Хм. А родители Рози вас разве не кормили? – Уверена, останься подружки Полли на ночь, Эмми бы их так просто не отпустила.

– Тогда я не хотела есть.

– А сейчас хочешь наггетсы.

– А сейчас я просто умираю с голода.

– Справедливо. Хочешь картошку фри, фасоль или что-нибудь еще или просто куриные наггетсы? – Не помню, чтобы она хоть раз говорила мне, что умирает с голода, так что решаю принять все как есть.

– Просто наггетсы. И кетчуп. – Она падает на диван, сразу же доставая смартфон.

– Значит, вы хорошо провели вечер?

– Неплохо.

Так как больше я от нее все равно ничего не дождусь, включаю радио и, пока готовится еда, разгружаю посудомойку. Когда все готово, раскладываю наггетсы по двум тарелкам, и мы едим их, устроившись перед телевизором на диване и поставив кетчуп между собой. Полли проглатывает свою порцию так, будто не ела пару дней, и едва успевает прожевать кусок, как уже тянется за следующим. Пусть она отказывается разговаривать и у нее явный недосып, но, раз вернулся аппетит, возможно, ночевка у друзей – как раз то, чего ей не хватало.

Июнь

Глава тринадцатая

– С добрым утром, Альберт! – окликаю я в этот раз погромче, так как в первый раз он меня не услышал.

Он медленно поднимается с колен с секатором в руке и машет нам с Тедом через заборчик из живой изгороди.

– Привет, дорогие. Чудесный день! – кричит в ответ он. – Собираетесь в какое-то милое местечко?

Как же громко!

– Просто в парк погулять. А потом я обещала купить Теду его любимые шоколадные капли.

Тед тянет меня за руку: так ему не терпится отправиться в путь.

– Превосходно. Не забудьте, завтра забирают мусор.

– Не забуду, – с благодарностью киваю я. Стоит ли говорить, что я об этом и не помнила.

– В это время года они приезжают очень рано, так что лучше выставить бак сегодня вечером, если получится, – советует он. – И не сочтите, что я вмешиваюсь в чужие дела, но черный мешок, который вы на той неделе оставили на тротуаре, я положил в свой бак.

– Вы не должны убирать мусор за меня, Альберт, – качаю головой я. – Это же я не могу разобраться с баками. Постоянно забываю про этот мусор… Спасибо вам.

Я представляю, как ему пришлось закидывать битком набитый мусорный мешок к себе в бак, еще и в темноте, и мне становится стыдно.

– Дело в том, что здесь в пятом доме живет кошка, а ей дай только шанс – все мешки раздерет, и не уверен, знаете ли вы, но… – Он медлит, будто и так сказал больше, чем нужно.

– Знаю что? – переспрашиваю я и шепчу Теду подождать еще минутку.

– Ну, в прошлый раз, когда ваш бак переполнился и мешок стоял рядом, вероятно, как раз эта кошка из пятого дома вытащила на дорогу куриные кости и другой мусор. Фотографии выложили в нашей деревенской группе.

Ох, просто превосходно. Теперь мне стыдно еще больше: и за его мучения с мусорным баком, и за то, что восьмидесятилетний сосед Эмми в курсе, что происходит в деревенских соцсетях, а я – нет. Поверить не могу, что мама ничего мне об этом не сказала и обошлось без выговоров в духе, что я опозорила семью. Нашу семью вообще всегда позорю только я.

– Я сказал им, что это мой мешок, – продолжает Альберт.

– Погодите, что? Зачем?

– Я был в городском кафе от организации «Забота о пожилых», там показали, как найти нашу страничку. Вот я и оставил сообщение – ну, там, где можно оставлять сообщения под картинкой, знаете?

– Комментарий? – подсказываю я.

– Да, его. Оставил комментарий, что это был мой мусорный мешок и что мне очень жаль, но я не смог убрать его в бак из-за проблем с плечом. Не хотел, чтобы у вас были неприятности, вам и так забот хватает. А узнав, что это пишет старый маразматик, селяне опустили занесенные вилы.

– Альберт, это очень мило с вашей стороны. – Я знаю, что это всего лишь мешок с мусором, но меня искренне тронуло, как он публично взял на себя вину за мою ошибку и спас меня от очередной маминой лекции. – Вы определенно не старый маразматик.

– А вам сто лет? – вдруг ни с того ни с сего спрашивает Тед.

– Тед! – возмущаюсь я, но смеюсь.

– Не совсем, нет. Мне восемьдесят три, – отвечает Альберт.

– А потом вы умерлы? – не успокаивается Тед.

Я закрываю лицо руками.

– Простите, пожалуйста, – прошу я, но Альберт уже сам смеется.

– Не знаю, наверное, – отвечает он.

– Может, пойдем в парк? Не будем мешать бедному Альберту. – Я подталкиваю Теда вперед по тропинке.

– Мы идем на кулусель! – сообщает он.

«Мы» – это он, слоненок Мистер Хоботовски и мышка Маузи, которых он заставил меня положить в сумку.

– Хорошо вам повеселиться, – желает Альберт.

В конце дороги у автобусной остановки мы переходим проезжую часть и поднимаемся по зеленой лужайке. Тед отпускает мою руку и мчится на детскую площадку так быстро, как только позволяют его ножки. Игровая зона огорожена невысоким деревянным заборчиком, карусель и качели давно заменили, но горка осталась точно такой же, как в нашем с Эмми детстве. Тот же блестящий металлический склон, который обжигает ноги летом, а после дождя катапультирует тебя со скоростью света. Удивительно, как эта горка вообще прошла проверку на соответствие современным нормам безопасности и ее не снесли.

– Не поймаешь, не догонишь! – Тед открывает калитку и забегает внутрь.

Может, и не поймаю – учитывая мой уровень физической подготовки, мне даже притворяться не нужно. Подбегаю к нему и тяжело выдыхаю:

– Ты победил, – признаю я. – Какой же ты быстрый!

Он хихикает, и я поднимаю его на качели.

– Сделай ракету! – просит он, ерзая на сиденье в предвкушении.

Ракета – еще одна из затей Дуга: надо отвести качели с уже сидящим там Тедом как можно выше назад и запустить обратный отсчет, а потом отпустить. Как и в случае со сказкой на ночь и сырными гренками, в первый раз ракета у меня запустилась плоховато, но я потихоньку приноравливаюсь.

Он выжидающе смотрит на меня. Я хватаю качели и тяну их на себя как можно выше.

– Ну, готов? Отлично. Три, два, один, пуск! – Я отпускаю его и с улыбкой наблюдаю, как он радостно смеется. – Хочешь взять с собой игрушки?

Он кивает, и я, достав из сумки Мистера Хоботовски и Маузи, пристраиваю их позади него у спинки качелей. На телефоне высветился пропущенный вызов с неизвестного номера. Обычно я гордилась своей способностью игнорировать пропущенные звонки, следуя девизу «Если что-то важное, они перезвонят», но со дня аварии от любого пропущенного звонка мне становится нехорошо, и надо срочно узнать, кто это и почему звонил. Никакого голосового сообщения или СМС нет. Перезваниваю, встав за спиной Теда, чтобы одновременно качать его и говорить по телефону.

– Добрый день, Бет? Это Сьюзи. Мама Рози, – после паузы добавляет она.

– О, привет. Как ваши дела? – Я выдыхаю с облегчением, узнав, что это не из больницы, и в то же время гадаю, что за люди, которые все еще звонят по телефону, а не пишут сообщения.

– Все хорошо. Сказать по правде, немного переживаю за Рози, вот и решила позвонить вам, ведь у вас наверняка то же самое с Полли.

– То же самое?

Понятия не имею, о чем она вообще говорит, разве что Рози тоже постоянно прячется в спальне и ходит с хмурым видом.

– С тех пор как мы получили сообщение из школы о той вечеринке, ни о чем другом и думать не могу. Просто хотела узнать, что удалось выяснить вам. Так сказать, обменяться информацией.

Сообщение из школы? Вечеринка? Я настолько растеряна, будто она ошиблась номером, но угадала имя. Тед начинает жаловаться, что он хочет выше, и я толкаю качели сильнее.

– Простите, я не очень понимаю. Хотя на самом деле совсем не понимаю. Что за вечеринка? Там были наши девочки? Когда?

– Ох, Бет, простите, я думала, вы знаете. Вечеринка была в прошлую пятницу, – отвечает Сьюзи.

– Но в пятницу они же оставались с ночевкой у вас. – Желудок неприятно сжимается.

– Нет. Они все поехали к Микаэле.

– Так, теперь я совсем ничего не понимаю. Полли сказала, что в ту ночь была у вас.

– Знаю, а Рози сказала мне, что она у Микаэлы, и там она и была, вот только родителей Микаэлы дома не было. Им Микаэла сказала, что будет в гостях у Полли! Так что нам всем соврали, – вздыхает Сьюзи.

Тед протягивает ручки, чтобы его сняли, и я снимаю его с качелей, а потом иду за ним к карусели, прижав телефон плечом.

– Поверить не могу. – Вспоминаю разговор с Полли о ночевке, и мысли путаются только больше. – Но я же написала вам сообщение, и вы мне ответили. У меня сохранилось. – Перехватываю телефон и роюсь в контактах, пока не нахожу запись «Мама Рози». – Ваш номер заканчивается на два-шесть-пять?

– Нет, это номер Рози.

– М-да. Так и что, вечеринка… – Сглатываю, сомневаясь, хочу ли я вообще об этом знать. – Что случилось? Как про нее узнали в школе?

– Там было много ребят из выпускного класса. Они шумели, и соседи вызвали полицию. – В голосе Сьюзи слышится беспокойство. – Они выпивали.

– Господи… – Я вспоминаю утро субботы, когда Полли вернулась домой. Тогда я списала ее бледность на усталость, а не на злоупотребление водкой или чем там еще сейчас балуются четырнадцатилетние подростки. Если вообще только алкоголем. Когда мне было четырнадцать, мы пробовали только спиртное, но сейчас они, похоже, и растут быстрее, и пробуют все скорее. Боюсь даже представить. – Что вы собираетесь делать? Я имею в виду – с Рози?

– Я сразу же забрала ее телефон – самое тяжелое наказание, которое пришло в голову: для нее это словно кислород перекрыть.

Несмотря на серьезность ситуации, я смеюсь.

– Не сомневаюсь, что для Полли тоже, но, наверное, нам нужно сделать что-то еще, чтобы в следующий раз они сначала подумали, а потом делали что-то подобное?

– Да. Простите, Бет. На вас и так много всего свалилось, возможно, не стоило добавлять вам проблем до кучи.

– Нет, лучше знать правду. Спасибо, что позвонили. – Попрощавшись, убираю телефон в задний карман джинсов.

Тед уже спустился с карусели и сейчас тянется вверх, обеими ручками показывая на небо. Я легонько глажу его по голове:

– Не взрослей, Тед. Это ловушка.

– Смотри, тетя Бет! Самолетик пыхтит!

Я запрокидываю голову и смотрю, как над нами высоко в небе пролетает крошечный самолет.

– Это называется «шлейф», или «инверсионный след». В основном это просто вода, но выглядит как след из облаков, потому что… – Тед переводит взгляд на меня, и я замолкаю. – «Самолетик пыхтит» звучит гораздо лучше, правда?

Тед начинает подпрыгивать и махать:

– Они машут нам в ответ?

Самолет так высоко, что едва различим, не говоря уже про пассажиров.

– Эм-м… Не уверена.

– Машут! – настаивает он. – И мой папочка в небе, но не в самолетике. – Он смотрит на меня, будто ждет подтверждения.

– Нет, не в самолетике, – вздыхаю я.

– Но, может, в облаках! – решает Тед, и глаза у него загораются надеждой. – Ты не машешь, тетя Бет. Не машешь папе.

Я делаю так, как мне сказали. Самолет уже давно исчез из виду, а мы все стоим и машем небу. Тед, похоже, счастлив: он нашел способ связаться с папой, – и я тоже хотела бы радоваться, но вместо этого чувствую себя виноватой. И, пока машу, молча извиняюсь перед Дугом за то, что позволила его дочери напиться на вечеринке, о которой я даже не знала, а потом остаться на ночь в доме без взрослых. Если, конечно, там действительно не было взрослых (а если и были, вряд ли они пришли следить за детишками). Вспоминаю ту лапшу, которую вешала на уши родителям в возрасте Полли, все тайные вылазки и щекотливые ситуации, из которых Эмми приходилось меня вытаскивать. Я почти убеждаю себя не наказывать Полли по этой же причине – разве не лицемерно с моей стороны притворяться, что я себя так не вела? Дело в том, что, хотя я и творила всякую фигню, но меня всегда наказывали, если я попадалась. Полли попалась, и я не могу просто взять и сделать вид, что ничего не случилось. А конфискация телефона заставит ее почувствовать всю тяжесть наказания.

– Давай посмотрим мультики? – Тед уже перестал махать и обернулся ко мне. – И мне надо пи-пи.

– Хорошо.

Следом за ним я выхожу из калитки, и мы идем по лужайке мимо паба обратно к автобусной остановке. Женщины на скамейке улыбаются и кивают нам в знак приветствия, и я слышу, как они понижают голос до шепота, но, чтобы делиться сплетнями, им стоило бы говорить еще тише.

– Бедный крошка! – вздыхает одна из них.

– Совсем малыш, – вторит ей другая.

«Совсем малыш и ничего не запомнит» – вот что они имеют в виду. Мысль о том, что Тед слишком маленький и скоро забудет своего папу, так ужасна, что мне сразу же хочется как-то это исправить, но я не знаю, с чего начать.

По дороге к дому Эмми я думаю, рассказывать маме о пятничной вечеринке или нет, но очередную лекцию прямо сейчас вряд ли выдержу. Вместо этого решаю позвонить Джори. Звонок сразу переводится на голосовую почту – и как я не подумала, ведь сейчас утро среды (а, в отличие от меня, работает он не три дня в неделю). «Привет, вы дозвонились Джори – точнее, не дозвонились! Как вы могли догадаться, сейчас я не могу ответить на ваш звонок, но, если оставите сообщение после сигнала, я вам перезвоню. Хорошего дня», – звучит из трубки радостно и тепло, пусть и немного скованно, – типично для Джори. Я вообще-то не собиралась оставлять сообщений, но тут звучит сигнал, и я не успеваю повесить трубку.

– Привет, это Бет. Эм, не знаю, почему я звоню, ты же на работе, конечно, где тебе еще быть, но я не хотела звонить маме, поэтому сейчас говорю с твоим автоответчиком, хотя ты пока и не сможешь перезвонить. Может, в обед? Если у тебя будет минутка и ты не будешь занят сэндвичами с сыром и Сэди. Ты уже признался ей, что ешь только мягкий чеддер, или вы еще не на той стадии отношений? Потому что, мне кажется, такое скрывать нельзя – вдруг станет камнем преткновения? Мягкий чеддер едят только дети и маньяки. Даже Тед ест среднетвердый.

Тед хочет открыть дверь, так что я неуклюже передаю ему ключ и приподнимаю его к замочной скважине, все еще прижимая ухом телефон.

– Ладно, поговорим позже. Может быть. Надеюсь. Просто перезвони. Если сможешь. Никакой спешки.

Я несу чепуху и уже гадаю, можно ли перезаписать звуковое сообщение, но Тед сообщает, что сейчас лопнет, так он хочет в туалет, поэтому я отключаю звонок и завожу Теда в дом. Но только я успеваю сбросить ботинки, как оказывается, что с туалетом мы опоздали.

Глава четырнадцатая

Вернувшись из школы, Полли сразу чувствует, что что-то не так: Тед сидит перед телевизором с мультиком «Ральф» и чипсами в виде медвежат, а я жду за обеденным столом. Жестом приглашаю ее сесть на стул напротив.

– Что происходит? – Она нерешительно замирает на пороге.

– Ты мне расскажи. – Снова указываю на стул, и, к моему удивлению, она послушно садится.

Перебираю в памяти все серьезные разговоры, которые вела со мной мама за эти годы, надеясь, что воспоминания помогут мне правильно провести этот, но пока только скрещиваю руки на груди и вопросительно-осуждающе поднимаю брови.

– Не знаю, – пожимает плечами она. – Поэтому и спрашиваю.

Неплохо. Я сама в четырнадцать ответила бы именно так.

– Мне сегодня звонила мама Рози.

Теперь в глазах Полли читается ужас.

– И чего она хотела?

– Да брось, Пол. Я знаю о ночевке, которая не была ночевкой, и о вечеринке, и о выпивке. Вы только пили или… что-то еще употребляли? Или был алкоголь, наркотики и секс?

– Что? Нет! Господи, я бы не…

– Что ж, тебе придется меня извинить за то, что я не знаю, чему верить. – Классическая реплика от мамы. Ну, по крайней мере, начинаю понимать, чтó я сама заставила ее в свое время пережить.

– Прости, тетя Бет. Знаю, ты мне не поверишь, но, честное слово, лучше бы мы не пошли на ту дурацкую вечеринку!

Она выглядит так, будто вот-вот расплачется, и я чувствую неожиданный укол паники: похоже, все гораздо серьезнее, чем я представляла.

– Ничего такого же не случилось, правда? Или кто-то заставлял тебя делать то, чего ты не хочешь?

– Нет. Ничего такого. Отстойная вечеринка, вот и все. Ты расскажешь бабушке?

– Зачем, при чем тут твоя бабушка?

– Не хочу, чтобы она переживала. В последнее время она выглядит не очень.

Полли права, хотя я удивлена, что она тоже заметила. Мама ничего не говорила, но папа под моим давлением признался, что после новых уколов от артрита ей немного нехорошо.

– Я еще не решила, говорить твоим бабушке с дедушкой или нет, – сообщаю я.

Хотя на самом деле решила. Не собираюсь признаваться, что так я дала бы им повод сказать: «А мы же говорили», – и это подтвердило бы их правоту в том, что я неспособна брать на себя ответственность за кого-то. Я не хотела им говорить уже из-за одного этого, а то, что маму лучше вообще сейчас не волновать, лишь укрепило эту мысль. Я протягиваю руку:

– Отдавай телефон.

– Что? Зачем? Если ты хочешь поставить там родительский контроль, то нет необходимости: мама уже все установила.

– Просто дай свой телефон.

Она медленно толкает его ко мне по столу, но не убирает руку.

– Не забирай его, тетя Бет, пожалуйста. – От смены тона с сердитого до умоляющего я почти готова передумать.

– Да, Пол, будет тяжело, но мама Рози уже забрала ее телефон на несколько дней, так что это вполне справедливое наказание. Ты же это понимаешь?

– Телефон забрала ее мама. – Злость вернулась, я вижу это по ее выражению, по изгибу губ. – А ты не мама, верно? Ты никто.

– Как скажешь. – Я забираю телефон.

Полли плачет.

– Просто отстой, что за нами должна присматривать именно ты. Отстой! Я тебя ненавижу! Ты знаешь это? Надеюсь, что да, потому что это правда!

Тед смотрит в нашу сторону, и я чуть отворачиваюсь, чтобы он не видел, что я тоже начала плакать.

– Можешь говорить обо мне что угодно, но, пожалуйста, не кричи при брате, – тихим дрожащим голосом прошу я.

– Ой, не притворяйся, что тебе не все равно и что он для тебя что-то значит. – Тут она встает и идет к лестнице.

– И что это означает? – спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу услышать ответ.

– Что слышала. Ты здесь только потому, что у тебя не было выбора. До аварии ты никогда не интересовалась нами.

Она взбегает по ступенькам, а я остаюсь стоять с открытым ртом и вздрагиваю, услышав грохот хлопнувшей двери, от которого вздрагивает весь дом.

Телефон Полли по-прежнему у меня, и я смотрю на экран блокировки – фотографию ее родителей с дурашливыми улыбками и в перевернутых солнечных очках. Я должна держать себя в руках, но могу только нажать на кнопку и выключить экран.

«Ты никто». Я первой соглашусь, что, вызвавшись присматривать за Полли с Тедом, не все делала правильно, но, боже мой, я же пыталась. И тем не менее «не притворяйся, что тебе не все равно» – вот что она обо мне думает даже столько времени спустя. Если Полли хотела меня задеть, то попала в яблочко. Заставляю себя встать, подхожу к дивану и беру Теда на руки, вдыхая знакомый сладковато-ванильный запах.

– Тетя Бет тебя любит, малыш. Ты же знаешь, правда?

Он теребит мою рубашку.

– Можно мне посмотреть «Щенячий патруль»?

– Тебе не понравился мультфильм?

– Я перехочул.

– Перехотел? Ну хорошо.

Он снова утыкается в экран (его мама и бабушка никогда бы такого не допустили), и тут звонит Джори, так что я выхожу в сад.

– Привет. – Влезаю в кроксы Эмми и спускаюсь вниз по ступенькам, направляясь к открытой беседке в углу сада.

– Получил твое сообщение. Ты как? – Джори, похоже, где-то на улице: ветер просто оглушающий и слышны крики чаек.

– Не очень. Мне только что пришлось конфисковать у Полли ее телефон. Оказалось, что в пятницу она пошла на вечеринку, а мне сказала, что осталась на ночь у подруги. – Я хожу по дорожке до дома и обратно. – Серьезно, Джор, утром у нее был вид словно после грандиозной попойки, но мне и в голову не пришло, что это именно из-за грандиозной попойки! Я-то думала, они всю ночь фильмы смотрели. Меня провели, вот они, как сейчас говорят, порофлили надо мной!

– О господи.

– Они всю ночь провели у Микаэлы, а ее родители уехали! – Тут я вспоминаю: Полли говорила, что у них с друзьями разные руководители. – Погоди-ка, Микаэла разве не в твоем классе? Микаэла Браун?

– В моем, но…

– Так ты знал? О той вечеринке? – Он не отрицает сразу же, и я присвистываю: – Ого. Спасибо, что предупредил. Но, если бы ты знал, что Полли тоже там была, ты бы мне сказал, правда?

– Бет… – Джори вздыхает. – Я был не вправе тебе рассказывать. С родителями Микаэлы я об этой вечеринке поговорил, потому что это часть моей работы как ее классного руководителя. А в то, что касается Полли, я вмешиваться просто не имею права. Это должна была сделать миссис Сэндфорд.

– Которая мне даже не позвонила…

– Должна была позвонить. Собственно говоря, я точно знаю, что она звонила, так как в учительской эту вечеринку обсуждали все. Ты проверяла…

– Ты же мог мне сказать! – перебиваю я. – Просто сообщить, для информации. Это же не секрет – или как? Другие же знали про эту вечеринку? Судя по всему, про нее знали вообще все! Кроме дурочки Бет, которая ни сном ни духом.

– Если бы я рассказал тебе о вечеринке, это поставило бы меня в непростое положение в профессиональном смысле. Ты бы стала выпытывать подробности: кто там был, что я об этом знаю, что говорят остальные учителя.

– Нет, не стала бы. И, даже если бы стала, что тут плохого? Если бы ты оказался в такой ситуации, я бы тебе рассказала.

– Да, но… – Он замолкает.

– Да, но что?

– Ничего. Забудь.

– Нет, договори. – Я пинаю выросший на стене у дома мох.

– Но тебя особо никогда и не волновала профессиональная этика, правда? А мне это важно. Вот почему я доверился системе и предоставил классному руководителю Полли решить этот вопрос и связаться с тобой.

– Что ж, система подвела, так что большое спасибо. – Пинаю стену сильнее, и пальцы прошивает болью. Отойдя, я задеваю грабли, которые с громким стуком падают на каменные плиты.

– Что это было? Все хорошо?

– Да.

– Слушай, Бет, прости, что не рассказал тебе о вечеринке, но на работе я следую правилам – так я устроен. Ты это знаешь.

Я расстроила его – слышу по голосу. А теперь переживаю из-за того, что, хотя это правда и, будь я учителем, обязательно бы ему все рассказала, я все же не учитель. Сама идея просто смехотворна.

– Знаю.

– Бет, мне пора идти.

– Ладно. – Прикусываю губу и только собираюсь сказать, что мне жаль, и что у меня выдался очень тяжелый день, и что меня расстроили слова Полли, как он вешает трубку.

Когда пару секунд спустя мне приходит сообщение, я перечитываю его три раза, сперва подумав, что ошиблась, а потом – что, возможно, не так его поняла. Но я не ошиблась и поняла все правильно. Вот только сообщение предназначалось не мне.

«Только что говорил с ней. Все драматизирует. Злится на меня, но ты была права, не стоило ей говорить. Получил бы кучу проблем. Закончу в 5. До встречи. Люблю, целую».

Сердце уходит даже не в пятки, а куда-то еще ниже. Сэди была права, не стоило мне говорить. Какое ей вообще дело? Уже собираюсь ему перезвонить или отправить разъяренный ответ в духе «я-то думала, ты на моей стороне», но в итоге ничего не пишу, потому что на самом деле это бессмысленно.

– А, это вы! – На меня, прищурившись, через забор смотрит Альберт, прижавший руку к груди точно от испуга. – Услышал шум, подумал – кошка в ваш сад забралась. Хотел зашипеть на нее, чтобы не делала свои кошачьи дела в той куче земли.

– Понятно. Простите, это они. – Указываю на грабли, но не поднимаю их.

– А то помните ту кошку из пятого дома, нашу первую подозреваемую в деле о мусорном мешке и курице, которая стала звездой местного сообщества в социальной сети? Так вот, она любит копаться в земле. Ваша сестра, как я видел, очень сердилась, находя там ее дела, так что я пообещал Эмми приглядывать за ней. Как «соседский дозор», только за кошкой. Бет, с вами все хорошо?

Я качаю головой.

– Не самый удачный день.

Он разглядывает меня пару мгновений, а потом поднимает указательный палец, будто ему только что пришла идея.

– У меня есть кое-что, что может вас порадовать!

– Звучит интересно, – вымученно улыбаюсь я.

– Стойте здесь. – Альберт шаркает к своему навесу и заглядывает внутрь, так что мне видна только его спина в свитере крупной вязки. – Ага!

Он выныривает наружу, только мне все равно непонятно, что у него в руках. Что-то зеленое и плоское, завернутое в пластик. Странный предмет кочует ко мне через забор.

– Мешочек для прищепок! – хлопает в ладоши Альберт. – Больше не будут ломаться.

И я вдруг начинаю рыдать. Тем некрасивым плачем, когда все лицо перекашивается.

– Боже мой… – Он смотрит на меня, открыв рот. – У меня остался чек, если вам не нравится.

– Нет… мешочек… отличный, – выдавливаю я между всхлипами. – Спасибо вам большое. – Я прижимаю подарок к груди и говорю, что мне надо проверить, как там Тед, и бегом возвращаюсь в дом.

Уже гораздо позже, когда Полли с Тедом спят, я повторяю ежевечерний ритуал, устраиваясь в двойном гостевом одеяле, которое хранится за диваном. У меня получается что-то вроде спального мешка, но без молнии. Когда было холодно, я еще накрывалась сверху вязаными покрывалами Эмми, но сегодня довольно тепло, и я рада, что из моего импровизированного «спального мешка» есть куда высунуть ногу и охладиться. Выключаю лампу и верчусь, устраиваясь поудобнее. Уже час, как я должна была спать, но вместо этого листала странички Джори и Сэди в соцсетях. И чем дальше листала, тем сложнее было остановиться. Совместных фотографий я не нашла, а у нее на страничке и снимков крупным планом нет, но на аватарке она в его пальто. Интересно, фото сделали до того, как она сказала ему не говорить мне о вечеринке, или после? Нет смысла обманывать себя и убеждать, что я просто злюсь на Джори, когда на самом деле больше всего меня задело то сообщение, которое предназначалось не мне, но в котором речь шла обо мне, – я почувствовала себя одиноко. Будто на моей стороне никого не осталось или больше никто не хочет там быть. И как я не заметила, что стала такой обузой? «Создающей ему кучу проблем». «Драматизирующей». Ведь это же я, да? Драматичная дурочка Бет. Просто, чтобы это понять, Джори потребовалось больше времени, чем остальным.

Переворачиваюсь на другой бок и высовываю из-под одеяла другую ногу. Больше всего на свете мне хочется поговорить с сестрой. Хочу, чтобы она открыла глаза и сказала: «Что случилось, Бетмайстер?» Она всегда так говорила при виде уже знакомой картины: меня, страдающей над руинами, в которые превратилась моя жизнь. Не знаю, удивилась бы она еще сильнее, узнав, что руины моей жизни теперь распространяются и на ее собственную жизнь, и ее дом, и ее детей. Но я также не понимаю, как она могла ожидать от меня чего-то другого. Уже засыпая, я думаю о Полли на вечеринке, на которой ее не должно было быть, о том, как Тед махал своему папе на небе, об Альберте и мешочке для прищепок и о Сэди в пальто Джори.

Глава пятнадцатая

«Ну же, давай». Наклоняю голову к плечу, потом выпрямляюсь, потом наклоняюсь в другую сторону, надеясь, что короткая разминка шеи поможет мне успокоиться и не поджечь собственный ноутбук. Полли права, скорость интернета здесь хуже некуда, что, вероятно, объясняет, почему Дуг никогда не оставался поработать из дома.

Вот уже час, как я пытаюсь посмотреть видео на «Ютьюбе» о зерноуборочных комбайнах, но оно виснет и не может загрузиться, и я уже начинаю терять волю к жизни. Ладно, пожалуй, и так хватит. Закрываю видео и кликаю на заявку о предоставлении кредита мистеру и миссис Пенхейл с фермы «Трелини». Комбайн, который они хотят купить, такой дорогой, потому что – я сверяюсь с заметками, которые успела набросать в блокноте, – он значительно мощнее других моделей и обеспечивает более высокую скорость обмолота. Надо признать, не в этой области я мечтала строить свою карьеру, ох, не в этой, зато папа про комбайны не знает, и я смогу его чем-то удивить. Мой рассказ о том, что Малкольм отправил меня на ферму собирать информацию, его по-настоящему впечатлил. Я не стала говорить, что Малкольм напортачил в своем календаре и поставил две встречи на одно время, поэтому пришлось поехать мне, – было приятно, что удалось впечатлить папу. Папа всегда так старался меня хвалить, так тщательно выискивал все мои важные свершения, чтобы подбодрить и поддержать. Тридцать один год он говорил: «Что ж, солнышко, по крайней мере, ты очень старалась», – даже когда мы оба знали, что я совсем не старалась, о чем бы в тот момент ни шла речь. Во всяком случае, он все еще пытается найти что-то, за что меня можно похвалить, и никак не показывает, что разочарован моими решениями в карьере, отношениях и просто в жизни. Мне вспоминается, с каким обреченным выражением мама восприняла новость о моем уходе с предыдущей работы. Кажется, она считала неразумным с моей стороны увольняться всего четыре дня спустя, ведь как за это время я могла понять, что мне там не нравится. «Что значит „уходить, пока ты на коне“? Бет, ты уходишь, даже не оседлав его!» И мой послужной список подтверждает ее слова: я все бросаю, даже не попытавшись.

Письмо с вложениями, которое ждет Малкольм, застряло в папке «Исходящие». «Невозможно отправить», – сообщает приложение. Барабаню пальцами по обеденному столу и глубоко вздыхаю. Нужно было поехать с фермы в офис, но оставался всего час рабочего дня, а еще мама как раз предложила забрать Теда и Полли – кого из садика, кого с плаванья, – и я так предвкушала хоть часик отдыха… Уже пять вечера, и я собиралась подремать. Можно было бы прямо сейчас лечь, но как же тогда Малкольм и мой отчет? Какое-то новое чувство. Обычно я бы тут же бросилась писать Джори, что стала такой ответственной и даже отказалась от послеполуденного сна ради работы, не сомневаясь, что он будет гордиться моим личным достижением, но он до сих пор не заметил, что отправил мне сообщение по ошибке, а я не собираюсь ему об этом сообщать. Вчера он оставил сообщение на автоответчике, спрашивая, все ли со мной в порядке (потому что я «вела себя странно»), я ответила ему в мессенджере, что все ОК, просто «как всегда, драматизирую».

Начинаю писать Малкольму, что у меня проблемы с вайфаем, но тут происходит чудо – и сообщение отправляется. Чуть ли не прыгая от радости, я вспоминаю слова Полли о том, что вайфай работает отвратительно и ей приходится пользоваться мобильным интернетом, и морщусь, осознав, что она не врала. А я-то считала, что это очередная уловка – попытка вернуть себе конфискованный телефон. Продержавшись два дня и одиннадцать часов под натиском четырнадцатилетней девочки, лишенной телефона, – подобного давления я в жизни не испытывала, – я все-таки сдалась. Подростки неумолимы. Она не давала мне ни минуты покоя, все смотрела и смотрела большими, полными печали голубыми глазами, и повторяла: «Тетя Бет, прости меня, этого больше не повторится», – а я думала о ее маме в больнице и о похоронах отца и пыталась понять, а можно ли вообще применять обычные наказания к детям, которым пришлось пройти через такое.

Проверяю время – без пятнадцати пять. Можно и поспать чуть-чуть. Если быстро усну, получится выкроить целых сорок пять минут. Убираю ноутбук обратно в сумку и уже собираюсь прыгнуть на диван, как замечаю посылку, которую забрала для Альберта. Она же подождет еще часик, ничего не случится? Ничего. Закрываю глаза.

А что, если он сидит там и ждет ее?

Открываю глаза. Да ради всего святого! Я просто быстренько заскочу, и все.

– Днем в среду слышал, да, – отвечает Альберт. Вернее, кричит мне из кухни. – Кажется, это была среда. Да, определенно среда, потому что я разогревал себе рыбу из тех готовых ужинов. Видите ли, я всегда рано ужинаю. А так – ни звука.

Я сижу на краешке дивана шоколадного цвета, того, что побольше. В гостиной Альберта все в коричневых или бежевых тонах, будто кто-то наложил на весь дом фильтр «сепия». Здесь пахнет мылом и благотворительными магазинами. Так странно сидеть в точно таком же доме, как у Эмми с Дугом, с точно такой же планировкой, но видеть все словно в зеркальном отражении.

На серебряном подносе Альберт несет заварочный чайник, две фарфоровые чашечки с блюдцами, молочник из того же сервиза и тарелку овсяного печенья. Поднос подрагивает, но ему все же удается аккуратно поставить его на кофейный столик. Никогда не думала, что кофейные столики могут быть облицованы керамической плиткой. Коричневой. Слишком много коричневого.

Я вовсе не собиралась оставаться, но, когда я принесла посылку, Альберт на кухне уже поставил чайник и прямо-таки велел мне присесть и отдохнуть. Отказаться я никак не могла. Смотрю на часы на каминной полке: уже пять двадцать, и мой шанс подремать был и сплыл. Так что с тем же успехом могу и чай с печеньками попить.

– И все же простите за крики. Полли очень рассердилась, когда я забрала у нее телефон, и обстановка стала немного… напряженной, – объясняю я.

Что-то мне кажется, Альберт преуменьшает: наверняка, сидя в гостиной, он многое слышал из нашей ссоры, – но слух у него действительно неважный, так что он вполне мог уловить лишь фрагменты скандала. Надеюсь, не ту часть, когда Полли крикнула: «Просто отстой, что за нами должна присматривать именно ты», – и хлопнула дверью.

– Разве частые смены настроения – не обычное дело для подростков?

– Так и есть, но на Полли свалилось куда больше, чем обычно приходится на долю ее сверстников, так что ее перепады настроения даже хуже, чем могли быть. Она наврала мне о потенциально опасной для нее ситуации, поэтому я и забрала телефон. Может, это слишком сурово, но у меня нет инструкции, как действовать в подобных случаях, – вкратце рассказываю я о скандале с вечеринкой.

– А что на это сказали ваши родители? – спрашивает Альберт.

– Эм, да ничего особенного. – Я делаю глоток чая. Можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз я пила чай из правильной чашки с блюдцем, как положено. Не уверена, что вообще держу ее правильно: не очень удобно.

– А вы разве в ее возрасте не доставляли родителям хлопот?

– Можно и так сказать, – корчу рожицу я.

– Что ж, в таком случае они могут вам что-то посоветовать.

– М-м-м. – Опускаю взгляд на колени, неожиданно чувствуя себя немного неловко.

Альберт внимательно смотрит на меня поверх очков.

– Я им не рассказала.

– Вот как? – Альберт разламывает печенье пополам и макает половинку в чай.

– Если они не узнают, так будет проще.

– Почему же?

– Потому что Полли умоляла меня не говорить, и мама в последнее время неважно себя чувствует, так что я не хотела ее беспокоить. И еще… – Помедлив, я продолжаю: – Мне хватает проблем и без «я же тебе говорила». Мама считает, что я не гожусь для всего этого.

– Всего чего?

– Она считает, что я не могу присматривать за Полли и Тедом. Ей и так не нравится, как я готовлю, как убираюсь и как разбираюсь со всеми остальными делами по дому, которые мне еще не даются. Узнай она, что я не справилась с чем-то посерьезнее, это лишь доказало бы ее правоту, что я не гожусь на роль опекуна.

– А вы считаете, что годитесь?

– Ужас, Альберт, у нас будто собеседование! – Ставлю чашечку на стол, и он подливает мне свежего чая.

– Простите, дорогая, я не хотел допытываться.

Я улыбаюсь, показывая, что не обиделась.

– Если честно, я сама не уверена. Но моя сестра с Дугом хотели, чтобы я заботилась об их детях. Так что я должна – по крайней мере, пока что. – Я замечаю черно-белое фото на каминной полке: – Это вы с Мэвис? – Молодая пара на шезлонгах держится за руки, они широко улыбаются, лица их сияют.

– Так и есть, – кивает Альберт. – Она была сногсшибательна.

– О да, я вижу. Очаровательная девушка. Да и вы сами, надо сказать, неплохо выглядите. – Какое облегчение перейти от разговора про маму с папой и мое вранье из-за вранья Полли. Прямо паутина лжи.

– Очень мило с вашей стороны.

Он что, смутился? Кажется, и правда. Снова смотрю на фото.

– Вы так напоминаете мне Эмми с Дугом, как они выглядели вместе. Вы тут будто светитесь от какого-то тихого счастья.

– Знаете, когда ваша сестра с Дугласом только въехали, Мэвис сказала то же самое. Она отнесла им жестяную баночку своих фирменных бэйквеллских тартов. Мэвис готовила лучшие бэйквеллские тарты и всегда щедро поливала их глазурью. А вернувшись, сказала, что Эмми с Дугласом напоминают ей нас в молодости. Очень счастливая пара.

– Да, так и есть. Было.

«Было»… Как ужасно, что о них больше нельзя говорить как о паре в настоящем времени. Мне вспоминается их фотография в рамочке, где они на пляже, на том же месте на каминной полке, только в соседнем доме. Рядом стояло и другое фото: они вчетвером на велосипедах в парке, розовощекий Тед выглядывает из-за своего папы, сидя в одном из тех детских пластиковых креслиц. Я отвезла фотографию в больницу к Эмми, поставила у кровати. Знаю, она так и не очнулась, но, когда все же откроет глаза, я хочу, чтобы рядом с ней оказались знакомые лица. Как бы еще не думать о том, что мы скажем, когда она придет в себя. Кома мешает ей вернуться к нам, но и защищает ее от боли потери мужа.

– И вы тоже нашли свою счастливую пару? – улыбается Альберт.

– Я?

Вот это новости.

– Тот приятный молодой человек с минивэном. Джорджи, да? – Альберт указывает на окно. – Всегда такой вежливый, так извинялся, когда случайно заехал на мою лужайку. Предложил приехать и все исправить – засеять травой заново.

– Нет, мы не… Это Джори, и он просто друг. – И в любом случае он считает меня обузой.

– Вот как. – Альберт явно удивлен и, как мне кажется, немного разочарован. – Прошу простить, я решил, что он за вами ухаживает. В любом случае вы, молодые девушки, сейчас все независимые, «феминистки» и все такое, верно? – Он ставит чашку и показывает пальцами кавычки.

– А что вы думаете про феминисток, Альберт?

Он наклоняется ко мне:

– Если честно, я их жутко боюсь.

– Что ж, – смеюсь я, – я феминистка и совсем не страшная, верно?

– Нет. С вами не все так плохо, – признает он. – Возможно, я неправильно понимаю эти современные течения. Немного отстал от жизни. Вам все еще нужно ходить на демонстрации?

– Ну, демонстрации, конечно, проводят, но это необязательно. Есть хорошие подкасты, я могу прислать – послушаете, чтобы быть в теме. У Эмми также есть книга…

– Каст? – перебивает меня он. – Что за поп-каст?

– Подкаст, – повторяю я, но он только непонимающе смотрит на меня. – Эм, это что-то вроде радиопередачи, но выпускается отдельными эпизодами, как сериал. Некоторые просто превосходные. Может, найдете что-нибудь интересное и про садоводство.

Альберт не выглядит убежденным:

– И это слушается по радиоприемнику?

– У вас есть мобильный телефон?

Он вдруг вскакивает с дивана, и я аж вздрагиваю.

– Да! Есть! Правда, понятия не имею, что с ним делать. – Добравшись до буфета, он шарит в одном из ящиков и действительно выуживает телефон. – Слишком навороченный для меня, – поясняет он, вернувшись на диван.

«Навороченный» – явно не то слово, которое приходит на ум при виде телефона Альберта. Он даже старше телефонов мамы и папы. Кажется, у Джори был такой же лет пятнадцать назад. Мы еще поражались его способности делать фотографии, пусть и такого качества, что порой не удавалось разобрать, кто или что на ней.

Альберт выжидающе улыбается. Кажется, он ждет от меня чего-то одобрительного, но я искренне не могу ничего придумать.

– Вряд ли вы сможете слушать на нем подкасты, но разве не жалко просто держать его в ящике?

– Бет, так мне же он не нужен. Видите ли, если я звоню, то обычно по городскому телефону. Но мне и звонить-то некому… – осекается он, но потом смеется. – Мэвис купила нам одинаковые телефоны, бог его знает зачем. И единственное сообщение – «эсэмэска», – которое я когда-либо получал, было от нее. – Он снова показывает кавычки, будто «эсэмэска» – это какое-то новое слово.

Он показывает мне единственное сообщение: «ПРИВЕТ АЛЬБЕРТ. ЛЮБЛЮ М ЦЕЛУЮ».

Я улыбаюсь при виде этого громогласного капслока. Других номеров в его телефонной книжке нет.

– Альберт, а кому же вы будете звонить в случае чего?

Задумавшись, он пожимает плечами:

– Даже не знаю.

– Должен быть хоть кто-нибудь. Может, родственники?

– Рядом никого нет.

– Вы не против? – спрашиваю я.

Он качает головой, озадаченно наблюдая, как я забираю его телефон и записываю свой номер.

– Разумеется, в большинстве случаев будет проще просто постучать по стене, но я на всякий случай добавила свой номер, вдруг понадобится помощь. Или вдруг вы не сможете заснуть от наших криков. – Я возвращаю ему телефон, по-прежнему не до конца понимая, как так вышло, что у него в телефоне только два номера, один из которых – его покойной жены.

– Я бы не стал беспокоиться. Я всегда плохо сплю, вне зависимости от шума, – поясняет он.

– Почему так?

– Никак не могу заснуть. Наверное, потому что не устаю. Тело-то всегда усталое, а вот мозг бодрствует, даже когда приходит пора ложиться.

– Почему бы вам не почитать книгу? Хороший способ расслабиться. Если, конечно, это не какой-то особенно остросюжетный триллер. Или что-нибудь пикантное.

Я не говорю ему, что сама никогда не читаю перед сном, потому что обычно листаю ленту в телефоне или потому что иногда это листание превращается в нечто пикантное. По крайней мере, так случалось до того, как я стала заботиться о Полли с Тедом, и теперь единственное, что я ищу в телефоне, – это «реабилитация после черепно-мозговой травмы» или «как часто должен какать трехлетний ребенок».

Альберт вздыхает, вновь переводя взгляд на их с Мэвис фотографию.

– Я раньше любил читать перед сном, но… – Голос у него срывается, и он откашливается. – Мне нравилось обсуждать книги с кем-то. Наверное, жалко звучит. Знаю, вы, молодые люди, общаетесь много, по телефону и так далее, с разными людьми. Но у нас с Мэвис были только мы. Вот как сложилось. Мы начинали читать одни и те же книги одновременно.

– Альберт, вовсе это не жалко звучит, – возражаю я.

В голове возникает картинка, как они с Мэвис сидят в кровати (в спальне, которую я могу представить только в коричневых тонах, где еще больше мебели из темного дерева), в руках у них книги с одинаковыми обложками. Их книжный клуб только для двоих – наверное, самое милое, что я слышала в жизни.

– Но все-таки жалко, что вы совсем бросили читать.

– Когда не с кем поболтать, как-то и не весело уже. Вскипятить еще чайничек?

– Ой, не нужно, спасибо. Мне уже пора.

– Конечно, дорогая, не буду вас задерживать. Я и так отнял у вас кучу времени. Держу пари, вы надеялись просто занести посылку и все.

– Нет, вовсе нет!

Голос явно выдает, что именно так я и хотела поступить. Но в итоге остаться на пару чашечек чая оказалось вовсе не повинностью, как я опасалась. Совсем наоборот. Я говорю Альберту, что не нужно вставать меня провожать, но он настаивает и идет, шаркая тапочками по толстому ковру, который слегка сдвигает границы коричневого господства, добавив в гамму горчичный оттенок. Перед глазами стоит экран его телефона с пустой адресной книжкой, и то, как он проводит весь день в кресле, а потом разогревает в микроволновке безвкусную замороженную еду и, наконец, отправляется в спальню, где не может уснуть. Теперь понимаю, почему моя сестра всегда находила предлог заглянуть к соседу: просто проведать. И я вдруг произношу, даже не успев подумать:

– Альберт, а не хотите организовать книжный клуб?

– Книжный клуб?

– Ну да, знаете, читать книги, потом обсуждать свои впечатления… По крайней мере, мне кажется, именно этим занимаются в книжных клубах. Никогда ни в одном не была, – признаюсь я.

– Вряд ли это хорошая идея, моя дорогая. В кафе для пожилых придут те, кто и так уже выглядит полумертвым, и только напомнят о том, что мрачный жнец и меня скоро навестит. У меня нет никакого желания сидеть в душной комнате, полной беззубых людей, еще и кричащих, потому что все мы немного олухи.

– Олухи?

– Это из «Матта и Джеффа» [12], – говорит он, будто это должно внести ясность.

Я только головой качаю.

– Говорите погромче, я немного олух! – произносит он с акцентом, похожим на что-то среднее между Филом Митчеллом и Диком Ван Дайком [13].

Весь наш диалог настолько несуразный и я настолько обескуражена, что меня накрывает безудержный смех. Альберт продолжает говорить с этим своим дурашливым акцентом и произносит «Матт и Джефф» так, будто не может понять моего замешательства, и я смеюсь только сильнее.

Наконец, он указывает на свой слуховой аппарат:

– Глухой. Это рифмованный сленг кокни – олух-глух.

Я вытираю глаза рукавом свитера, наконец отсмеявшись.

– Никогда не слышала. Тут в Сент-Ньюсе вообще лондонцев немного.

– И то верно. Моя Мэвис родилась в Лондоне, в пределах слышимости колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу [14], и только потом переехала в Корнуолл.

Я непонимающе качаю головой, снова запутавшись.

– Не берите в голову. Мы с Мэвис все время общались на этом рифмованном сленге кокни. Одна из наших традиций, только для нас двоих, – я и забыл, что остальным она незнакома, особенно здесь.

Он открывает парадную дверь, и я выхожу на крыльцо, помахав как раз заезжающей к нам во двор маминой машине. Полли забегает в дом, даже не посмотрев в нашу сторону. Я поворачиваюсь к Альберту:

– Что ж, на самом деле под книжным клубом я имела в виду не «олухов» из кафе для пожилых, а нас с вами. Хотя, не сомневаюсь, у них получилось бы профессиональнее.

– Нас с вами?

– Ну да. Глупая идея.

Мама с Тедом на руках подходит к нам. Его джемперок весь заляпан краской и тем, что напоминает соус для пасты.

– Чем вы тут занимаетесь? – интересуется она.

Я щекочу Теда под мышками, и он хихикает, не вынимая большого пальца изо рта.

– Мы говорили о том, что собираемся организовать книжный клуб, – отвечает Альберт.

Мама смеется, а затем, осознав, что он не шутит, подносит руку ко рту. Альберт переводит взгляд с нее на меня и обратно. Лучше бы я промолчала.

– Как я сказала, дурацкая идея. Пойдем, Теддлс, напоим тебя чаем.

– Альберт, мне так и не удалось заставить Бет читать. Нас даже в школу как-то раз вызвали, потому что она скачала чужое сочинение о книге, вместо того чтобы читать самой. Паганизм!

– «Плагиат», мам. И это было лет пятнадцать назад, не меньше. Альберт, еще раз спасибо за чай.

Он все еще как-то странно смотрит на мою маму, но кивает, говорит, что это ему было приятно, и закрывает дверь со щелчком. Тед начинает ныть, что проголодался.

– Ты им на полдник что-нибудь купила? – спрашивает меня мама.

От Полли ни слуху ни духу, наверное, сразу к себе поднялась. Я весь день работала, так что о чае даже не подумала. Открываю морозилку.

– Хотела приготовить им сэндвичи с рыбными палочками, – вру я, с облегчением увидев, что они еще остались.

Мама кривится и сажает Теда в детское кресло.

– Какое счастье, что бабушка утром приготовила овощную запеканку, правда? – замечает она, отодвигая бардак на столе, чтобы поставить блюдо, и добавляет, кивнув в сторону холодильника: – На всех хватит. Теду сейчас лучше разогреть порцию в микроволновке, так как ему скоро уже пора купаться и спать.

Закрываю морозилку и открываю холодильник, чувствуя, как горят щеки. Это даже не часть запеканки, которую она готовила им с папой, это целая, специально для нас.

– А что, если бы у меня было что-то им на полдник?

– Я знала, что ничего нет, солнышко.

Даже зная, она все равно спросила. Накладываю Теду тарелку и ставлю в микроволновку.

– Как Полли позанималась в бассейне?

– Хорошо. Мы бóльшую часть занятия проболтали с Джеральдин – ты ее знаешь, Джеральдин, она ведет пилатес, – но пару раз я выглядывала через смотровую галерею. У Полли так естественно все получается, будто вообще без усилий. Никаких брызг, ничего.

– Да, у нее явно врожденный талант. Соревнования на следующей неделе?

Тренировки по плаванию стали частью нашей с Полли сделки: она не уходит из команды, а я не говорю ее дедушке с бабушкой о вечеринке и сокращаю срок конфискации телефона.

Мама вытаскивает из висящей на кресле Теда сумочки письмо.

– Да, всем участникам нужно приехать пораньше, и для общей фотографии Полли должна надеть форму команды. Прикреплю на холодильник, хорошо?

Мы обе знаем, что она все равно позвонит мне напомнить, так что стикеры на холодильнике носят скорее декоративный характер.

Микроволновка звякает, и я вытаскиваю тарелку. Проверяю температуру еды бамбуковой вилочкой Теда, потом дую на запеканку и ставлю ее перед ним. Какое у него лицо, это надо видеть!

– Этшто? – широко распахнув глаза, удивляется он.

– Знаменитая овощная запеканка твоей бабушки.

– Но я хотел сэндвич с рыбными палочками…

Он вертится на своем стульчике, заглядывая за меня, будто ожидая, что на подходе второе блюдо.

– Питательная и полезная, как раз для растущего организма, – убеждает мама. – Ты же ел раньше. Попробуй, золотце.

Он только насмешливо кривит губки. Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку, но, судя по тому, как мама неодобрительно цокает языком, она все же заметила.

– Можешь приехать к нам завтра в девять? – спрашивает она.

– Хорошо. Нам с папой взять Теда с собой в больницу?

– Нет, не стоит.

– Почему? Он увидит маму. А Эмми услышит его голос.

Он уже больше недели не ездил с нами.

– Мы же не знаем, слышит она его или нет, – тихо объясняет мама.

– Нет, но и обратного мы не знаем наверняка.

– Давай решим утром, – предлагает она. – Ему совсем неинтересно сидеть в душной комнате несколько часов подряд. Не очень подходящее место для ребенка.

Да это место ни для кого не подходящее. Мама выдала мне взрослую версию «посмотрим», которая может означать только «нет». Когда она уходит, я кричу Полли, не хочет ли она овощной запеканки.

– Запеканка? – уточняет она, появившись на верхнем лестничном пролете с еще мокрыми после плавания волосами. – Серьезно?

– Боюсь, что так, хотя… – Я оглядываюсь проверить, не подкралась ли сзади мама. – У меня есть рыбные палочки и картошка фри в морозилке, если ты готова подождать и не расскажешь бабушке.

– Договорились. – Она бесшумно спускается по лестнице в худи и спортивных штанах. – Я могила.

– Отлично. Как тренировка?

– Скучно, – пожимает плечами она.

– Да, бывает, ты все равно не сдавайся.

– Как ты сдалась когда-то, – неожиданно отвечает она.

Я уношу нетронутую запеканку Теда и обещаю ему, что основное блюдо из рыбных палочек уже почти готово и что пока он может посмотреть мультики. Его такой поворот событий очень радует.

– Это другое. У тебя получается гораздо лучше, чем у меня.

– Тренер Дрэпер так не считает.

– Грег Дрэпер? Да ладно, он разве еще не вырос и не ушел из бассейна?

В голове мелькают воспоминания о вечерах пятницы, которые я подростком проводила в спортивно-развлекательном центре. Мы с Грегом Дрэпером были в смешанной команде в комбинированной эстафете на четыреста метров. Он воспринимал все очень серьезно.

– Сказал, что ты делала значительные успехи, но сдалась даже до того, как у тебя появился шанс что-то выиграть. Он тренирует нас перед соревнованиями.

– Вот как? Какой молодец.

Не очень представляю, в какое русло вывести разговор, раз Полли в курсе, что я пытаюсь помешать ей поступить так, как поступила сама в ее возрасте. «Делай, как я говорю, а не как я делаю» – так ведь требуют родители? Не знаю, относится ли это к тетушкам. К несчастью для Полли, она согласилась продолжать занятия в обмен на мое молчание про ее злоключения, так что я могу не обращать внимания на то, что тем самым убиваю собственную подростковую репутацию.

Бросаю щедрую горсть замороженной картошки фри на противень и держу наготове рыбные палочки: их нужно будет положить минут через десять. Неделю назад на собственном горьком опыте я выяснила, что время приготовления на пакете с замороженным картофелем – вранье, так как рыбные палочки стали хрустящими, а картошка так и осталась лежать бледная, как ноги Рона Уизли зимой. Но второй раз на те же грабли я не наступлю. Сегодня я выставила таймер исходя из этого опыта и сейчас, после продуктивного трудового дня и общения с Альбертом, чувствую себя почти отличницей.

Стряхиваю несчастную запеканку Теда в мусорное ведро и раздумываю, не попросить ли голосовую помощницу Алексу [15] включить My Way Фрэнка Синатры перед тем, как укладывать детей спать. Нет, это все же слишком, решаю я, но не могу не мурлыкать мелодию себе под нос, доставая кетчуп и соус тартар.

Июль

Глава шестнадцатая

– Мы опоздаем, – взмахивает рукой Полли в сторону пробки.

– Не опоздаем, – возражаю я, хотя мы и правда опаздываем.

Мигаю дальним светом, показывая, что пропускаю машину, которая пытается выехать с заправки, чтобы она скорее влилась в наше ползущее болото автомобилей. Никакой благодарности в ответ.

– Пожалуйста, урод, – бормочу я. – Мы же совсем не спешим.

– Пожалуйста, урод, – повторяет с заднего сиденья Тед.

Мы с Полли обмениваемся взглядами.

– Я сказала: «Пожалуйста, удод».

– Удод, удод, – нараспев повторяет Тед, легонько подкидывая Мистера Хоботовски на коленке.

– А что значит «удод», тетя Бет? – невинно спрашивает Полли.

– Пожалуйста, не начинай, – прошу я. – Если твой брат станет ругаться при бабушке… Этого мне только не хватало.

Оставшуюся часть пятничной пробки мы ползем в тишине. Когда спортивно-развлекательный центр Полли появляется в зоне видимости, а светофор в третий раз прямо перед нами переключается на красный, я отправляю Полли пешком.

– Беги, тебе еще надо переодеться. Увидимся там. – Я передаю ей сумку с вещами следом. – Удачи!

Я уже собираюсь погладить себя по головке за то, что, несмотря на весь стресс, сумела припарковать машину Эмми, эту цистерну вместо семейного автомобиля, но тут слышу треск и понимаю, что заехала слишком далеко и задела бампером край бордюра.

– Вот же… – Бросаю взгляд в зеркало заднего вида, успев остановиться перед очередным ругательством: – Елки-палки!

Тед сзади смеется в своем креслице. Я открываю дверь и в лучших традициях Плоского Стэнли [16] пытаюсь выбраться так, чтобы не задеть машину справа от нас. Со стороны Теда места еще меньше, так что мне приходится, неуклюже перегнувшись через сиденья, сначала отстегнуть его и только потом вытащить. Когда мы наконец добираемся до двустворчатых дверей, я уже вся в мыле и запыхалась, и, кажется, потянула шею. Отдам сестре должное: присматривать за маленьким ребенком физически труднее, чем я когда-либо думала.

Запах хлорки и оживленный гул голосов с трибуны тут же переносят меня в детство, когда я сама принимала участие в соревнованиях по плаванию. Плавание оказалось моим самым продолжительным увлечением на тот момент, но к возрасту Полли я уже морально готовилась сказать родителям, что хочу уйти из команды.

Вокруг собралась небольшая толпа, многие нетерпеливо прижались к бортикам в ожидании спортсменов. Ищу взглядом своих и замечаю пальто папы – они в дальнем конце, как считается, на самом удачном месте. Мама, должно быть, еще несколько дней назад заняла там места, разложив полотенца.

– Бет Паско, чтоб мне провалиться! – раздается за спиной низкий глубокий голос, и я оборачиваюсь к раздевалкам. На меня сверху вниз смотрит, улыбаясь, Грег Дрэпер – в точности с тем же выражением, что и раньше: как будто он знает какую-то шутку, а я еще не в курсе.

– Дрэпер, – киваю я, сама удивившись вернувшейся старой привычке обращаться по фамилии. – Теперь, как я слышала, тренер Дрэпер?

– Они меня так и не отпустили, – хмыкает он. – Живу в раздевалке.

– Звучит жутковато, – замечаю я, и он смеется.

В отличие от себя-подростка, выглядит он более уверенно и, судя по физической форме, живет не в раздевалке, а в спортзале. Такой широкоплечий, и голос изменился – он вообще выглядит совсем как взрослый, что весьма обескураживает, хотя, по идее, не должно, учитывая, что нам обоим уже за тридцать. Спрашиваю его об успехах Полли, и Грег ее хвалит, говорит, что она звезда команды или, по крайней мере, была бы ею, занимайся она с большей самоотдачей.

– Полли напоминает мне кое-кого, с кем я тренировался сто лет назад.

– Неужели? – Отвожу взгляд, кивая в сторону родителей. – Мне уже пора к своим. Была рада повидаться. Удачи! Надеюсь, твои победят.

– Спасибо. Тоже был рад тебя видеть. – Его рука дергается, на секунду я думаю, что он собирается коснуться моего плеча, но он снова прячет ее в карман шорт. – И мне искренне жаль твою сестру и Дуга. Надеюсь, она скоро поправится.

– Я тоже надеюсь.

Мне становится тяжело держать Теда на руках, я ставлю его на пол, не отпуская его маленькой ладошки, и провожу нас обоих между столами, веду Теда от ресепшена и спортзала до трибуны.

– Это же невозможно – просто рассчитать время правильно.

– Привет, Бет, как дела? Нормально, спасибо, мама, что спросила, – комментирую я.

Она поднимает Теда, чтобы и ему был виден бассейн. Я пробираюсь поближе к папе, виновато улыбнувшись женщине, которой, хотя она и приехала вовремя, все равно придется смотреть на мой затылок. Она улыбается в ответ, наблюдая за Тедом, как он показывает куда-то и кричит, что видит Полли. Маленькие детки в этом плане – настоящий подарок, можно сказать, бесплатный пропуск во все места.

Я смотрю туда, куда показывает Тед: спортсмены в купальных шапочках стоят группками вокруг тренера, все подтянутые, спортивные. Полли у самого края своей команды; по бокам ее темно-синего купальника видны ярко-зеленые полоски. Пытаюсь поймать ее взгляд, но она смотрит на воду. И выглядит так, будто хочет оказаться где угодно, только не здесь.

– Нервы, наверное, – предполагает папа.

– Похоже, – соглашаюсь я.

– Или она не в духе, потому что Рози нет, – шепчет мама таким театральным шепотом, что наверняка нас слышали все в радиусе десяти метров.

– А почему Рози нет?

– Мне кажется, они поссорились, – замечает папа. – Ты же знаешь девчонок. В таком возрасте постоянно делают глупости. Бог свидетель, ты точно делала, – смеется он.

Желудок скручивает. Он и половины не знает. Ни тогда про меня, ни теперь про Полли. Интересно, та вечеринка как-то повлияла на их размолвку?

Полли выступает не в первых заплывах, но мы хлопаем и поддерживаем ее команду. Грег у бассейна, и я ухитряюсь встретиться с ним взглядом именно тогда, когда он расстегивает худи, – просто отлично, теперь он будет считать, что он меня заинтересовал. На нем безрукавка – мы с Джори всегда смеялись над такими, но не могу сказать, что Грегу она не идет. Совсем наоборот.

– Знаешь, он ведь ни с кем не встречается. Грег, – внезапно раздается мамин голос прямо над ухом.

– Класс, – откликаюсь я. – Хочешь пригласить его на свидание? – Я прямо чувствую, как папа фыркает у меня за спиной.

– Ты ему очень понравилась, по нему было видно, – продолжает она. – И вы сто лет знакомы.

– Ерунда, – закатываю глаза я. – Тренировались вместе давным-давно и с тех пор даже не разговаривали.

– А теперь вот поговорили. Да, работа у него не самая престижная, но выглядит он вполне довольным и в отличной физической форме, – добавляет мама, загибая пальцы, будто взвешивая за и против свидания с Грегом. – В твоем возрасте нельзя быть такой привередливой.

– Зашибись.

– Твой папа меня тут не поддержит, все надеется, что ты выйдешь замуж за Джори, но я сказала ему, что поезд ушел. Ну или, скорее, вообще уже не поедет. Какая жалость.

– За кого еще из моих собеседников ты хочешь выдать меня замуж? Может, за Альберта?

К счастью, подходит очередь Полли – она первая в своей команде смешанной эстафеты. Давай, Пол!

– Сначала плавание на спине, – сообщает папа. – Ух, тяжелая работенка.

Полли стоит у одной из двух средних дорожек, пловцы по обе стороны от нее поправляют очки и крутят головами, разминаясь. Бодрые, оживленные, они слушают последние наставления от тренеров и товарищей по команде, поглядывая на трибуны. Только Полли стоит неподвижно, даже очки еще не надела, и это очень бросается в глаза.

– Что с ней?

– Наверное, настраивается, – говорит мама, но как-то неуверенно.

Остальные пловцы уже в стартовой позиции, держатся руками за бортик бассейна и ждут сигнала. Полли надевает очки только после окрика Грега.

– Что-то не так, – озвучиваю очевидное я. – С ней что-то не так.

Мама с папой молчат. Сердце колотится как сумасшедшее. Ее соперники уже сгруппировались, напоминая сжатые пружины. Наконец, сигнальный выстрел! Зал взрывается возгласами и аплодисментами, и только через несколько секунд, наблюдая за скользящими по воде фигурами пловцов, я замечаю, что Полли среди них нет. Все зрители вокруг начинают говорить одновременно.

– Что за…

– Что она делает?

– Почему она не двигается?

Полли выбирается из воды, извиняясь перед схватившимся за голову Грегом. Он спрашивает, что с ней, но она пробегает мимо. Я благодарна ему за сочувствие – чего не скажешь об одном из папаш, в ярости ударившем по стеклу кулаками:

– Кто там с цифрой один? Девчонка Лэндеров? Она все запорола! – Смущенные шепотки и взгляды в нашу сторону его не останавливают. – А что, она именно это и сделала – знатно запорола весь заплыв.

Полли пробегает мимо нас по другую сторону стекла в раздевалку.

– Я пойду, – сообщаю я, по дороге прожигая сердитого папашу взглядом. – Она только что потеряла отца, ты, придурок.

– Бет… – Мама явно сгорает от стыда.

– Нет, дорогая, она права, – поддерживает меня папа, и я быстро киваю ему в знак благодарности.

Раздевалка девочек завалена одеждой, сумками и шампунями, но людей, кроме нас двоих, там нет. Полли съежилась на скамейке под вешалкой, где висит ее одежда, в мокром купальнике, с которого еще капает вода. На лбу у нее осталась отметина от резиновой шапочки. Я осторожно вытягиваю полотенце из ее рук и накидываю ей на плечи. За душевыми слышен нарастающий радостный рев и аплодисменты победившей в эстафете команде. Полли дергается от звука, но молчит.

– Пол? Что случилось?

Я сажусь рядом на скамейку. Полли шмыгает носом и качает головой.

– Знаю, в последнее время у тебя душа не лежала заниматься, – я киваю головой в сторону бассейна, – и понимаю, как ты себя чувствуешь.

– Нет, не понимаешь, – тихонько отвечает она.

– Расскажи – и посмотрим. Что происходит?

– Я все разрушила.

Непонятно, о чем она говорит. Про соревнование? Ссору с Рози? Или о жизни в целом, разрушившуюся из-за всего, что происходит? Может, про все сразу.

Девочка из другой команды заходит в раздевалку и на цыпочках проходит в туалет, изо всех сил стараясь на нас не смотреть. Я понижаю голос:

– Знаю, сейчас кажется, что впереди никакого просвета нет и что лучше уже никогда не станет, но все еще изменится.

– Я всех подвела. – Она плачет, и я отрываю пару кусочков от бумажного полотенца у раковин.

– Никого ты не подвела. Подумаешь, одно соревнование, но ты просто задумалась о другом. Все поймут.

– Да плевать мне на это дурацкое соревнование!

Я аж подпрыгиваю от неожиданного крика. Из туалета выходит девочка и торопливо проходит мимо нас обратно в зал.

– Ну а что тогда случилось? – Я протягиваю Полли бумажное полотенце. – Если не расскажешь, я не смогу тебе помочь.

– Ты все равно не сможешь помочь. – Полли утыкается в салфетку.

– Да, я не смогу вернуть твоего папу или вылечить маму, но…

Полли не дает мне договорить. Она снова плачет.

– Я просто хочу вернуть все назад.

Она права, этого я сделать не могу. Некоторое время мы молчим, но Полли уже начинает дрожать. Вытаскиваю из ее сумки стопку одежды и кладу вещи на лавку:

– Переодевайся и поедем домой.

Она встает, стягивает купальник и отпихивает его вместе с полотенцем. Не знаю, почему я так удивлена, увидев ее без одежды, ведь мы, в конце концов, в раздевалке, но Полли будто сама не своя, словно на грани истерики. Я подталкиваю вещи поближе к ней, но она даже не прикасается к ним.

– Можешь больше не заниматься плаванием, если не хочешь.

Она поднимает на меня озадаченный взгляд:

– Ты же сказала, я должна.

– Да, я так считаю. Но ты права, я-то ушла из команды. Все бросила. И жалею об этом, если честно, что мне не хватило стойкости, но, как скажет тебе бабушка, у меня привычка все бросать, так что я просто не имею права запрещать это тебе.

Полли отошла от скамейки и теперь ходит туда-сюда вдоль личных шкафчиков.

– Ну же, Пол, тебе надо одеться. – Сложно продолжать разговор с кем-то, кто сердито расхаживает перед тобой голышом.

– Зачем? – упрямится она.

– Ну, потому что…

Я поглядываю в сторону душа, за которым находится вход в бассейн. Вряд ли осталось много заплывов, так что скоро раздевалки вновь заполнятся людьми.

– Мне плевать, если меня увидят голой. – Полли распахивает руки. – Плевать, пусть все видят. Меня уже ничего не волнует.

– Ладно, – сдаюсь я, поднимая руки. – Подожду тебя снаружи.

– Это так и крутится у меня в голове без остановки, – шепчет она. – Стоит мне закрыть глаза – и я вижу, как мама с папой уезжают тем утром.

– Ох, Пол… – Я кладу руки ей на плечи.

– Тетя Бет, это все я виновата, – еле слышно произносит она, бледная как полотно.

– Ни в чем ты не виновата.

– А что, если виновата?

– Но это же не так, – качаю головой я. – Как такое возможно?

Полли надевает белье. На мгновение мне кажется, что она скажет что-то еще, но раздающиеся поблизости голоса срабатывают как выключатель, и Полли бормочет: «Просто забудь». Накал эмоций спал, миг доверия упущен, и на меня снова смотрит настороженная Полли, с которой я жила все эти месяцы. Она натягивает футболку.

– Буду готова через пять минут.

– Ну что? – Родители ждут у стойки ресепшена. Тед рядом, хрустит чипсами из торгового автомата.

– Она просто немного переволновалась.

Преуменьшение эпического масштаба.

– Да уж… Может, мы ошибались, думая, что она уже немного пришла в себя? В этом дело? – спрашивает папа.

Я прикусываю губу. Надо было им рассказать о той вечеринке. Полли явно что-то скрывает, но, если рассказать им сейчас, будет куда хуже, чем если бы я сделала это сразу. «Ой, забыла вам сказать, она действительно соврала кое о чем, но я подкупила ее, пообещав молчать об этом, если она продолжит заниматься плаванием. Мы не хотели тебя расстраивать, мам. К тому же все уже под контролем». Это только станет еще одним подтверждением моей безответственности. Кроме того, Полли почти мне открылась. Если я сейчас предам ее доверие, она никогда мне больше ничего не расскажет, и мы так и не узнаем, что же она скрывает.

Смотрю за папу, в холл, где толпа зрителей потихоньку разбивается на отдельные группки – семьи, которые тоже ждут своих детей из раздевалок.

– Кто еще что говорил про заплыв?

Родители переглядываются. На краткий миг на лице мамы читается ужас, и я чувствую укол беспокойства, что произошло что-то страшное, но тут замечаю, что папа пытается скрыть усмешку.

– Что?

Папа смеется, и мама шлепает его по руке:

– Джим, это не смешно!

– Немного забавно, дорогая.

– Кто-нибудь скажет, в чем дело?

– Пусть твой папа говорит. Я не могу. Такой стыд, – качает головой мама.

Смотрю на папу, который едва заметно кивает в сторону сердитого папаши, разоравшегося, что Полли «знатно запорола» эстафету.

– Справедливости ради, он подошел и извинился. Сказал, что слышал, через что прошла Полли, и что не сдержал эмоций под влиянием момента.

– Потому что его сын должен был завершать эстафету в этой команде, – добавляет мама. – Он столько времени готовился к этим соревнованиям, так обидно.

Мама всегда так делает. Говорит папе рассказать историю, а потом все равно перетягивает одеяло на себя.

– То есть он извинился. Это же хорошо? Правильный поступок, – замечаю я.

– Он действительно извинился, – подтверждает мама, оглянувшись проверить, что никто не подслушивает. – А потом, когда мы сказали, что понимаем, почему он разозлился, не обижаемся и все такое, он сказал спасибо… – Мама закрывает лицо руками и ждет, чтобы папа закончил.

– А потом Тед, который как раз сидел у бабушки на руках, сказал… – Папа помедлил для достижения драматического эффекта. – «Не за что, удод!»

Несмотря на мрачное настроение и напряжение, я смеюсь. Мама качает головой:

– «Удод», Бет. От кого же он это услышал?

Глава семнадцатая

Выглянуло солнце, и мы остановились полюбоваться цветами вдоль подъездной дороги к главному входу в больницу. За последние несколько месяцев я привыкла к больничному духу и едва замечала эту смесь запахов антисептика и школьных обедов, которая била в нос при входе. С тех пор как Эмми несколько недель назад перевели в другое отделение, наш путь через лабиринт коридоров слегка изменился. Когда доктор Харгривс рассказала нам новости, мы понадеялись, что Эмми стало лучше. Но на самом деле в другое отделение ее перевели лишь потому, что не замечали признаков ухудшения, а в реанимацию поместили новых пациентов, которым требовался более тщательный уход. Большинство тех, кто поступил в отделение после Эмми, либо уже дома, потому что им стало лучше, либо уже никогда не попадут домой. И все это время моя сестра ставила в тупик целую команду профессионалов тем, что просто мирно лежала в постели, как Спящая красавица, и никак не реагировала на внешний мир, – но и серьезных или непоправимых повреждений мозга у нее не нашли.

Нас встречает Кейша, одна из медсестер. Кейша быстро становится моей любимицей, потому что она больше других общается с Тедом.

– Тед сегодня снова дома, – сообщаю ей я. – Но, надеюсь, приедет навестить маму завтра.

Подбадривать Теда и убеждать его приезжать в больницу становится все сложнее и сложнее.

В этом отделении пациентов больше, чем в реанимации, но кровать Эмми все так же стоит в углу, и рядом с ней больше никого нет, и я хотя бы не чувствую себя такой идиоткой, разговаривая сама с собой. Сегодня я принесла ей букетик лаванды от Альберта, перевязанный ленточкой. Я было подумала, что это он так меня подкалывает из-за того случая с цветочным горшком, но оказалось, что он запомнил мои слова о том, что сильные запахи тоже могут быть полезны пациентам в коме: и для проверки ответной реакции, и для стимуляции обоняния. Я бережно перетираю цветки в пальцах, глубоко вдыхаю их запах и на мгновение представляю, как Эмми делает то же самое. Она не реагирует, но я все равно кладу букетик ей на грудь.

Папа пошел купить нам кофе. Как я подозреваю, он пошел в кафе на первом этаже, где также возьмет газету, вернется и будет разгадывать кроссворд вслух. Он в них не очень силен, да и я тоже, так что и над одним мы сидеть можем очень долго. Вешаю пальто на спинку стула, двигаю его ближе к кровати и мягко беру Эмми за руку. Сегодня ее губы выглядят по-другому: уголки чуть приподняты, будто она улыбается или ей снится очень хороший сон. Интересно, так ли оно на самом деле? Что происходит у нее в голове? Она правда погрузилась в долгий и глубокий сон? Или ничего такого? Все наши беседы с докторами заканчиваются одинаково: они просто не знают. Эмми или в очень глубоком сне, или же бодрствует, но будто находится взаперти, или же какой-то третий вариант. Пока я здесь, я очень стараюсь думать только о тех вариантах, при которых она возвращается домой, но перед сном меня настигают другие мысли. К ним примешивается беспокойство о Полли и о том, что она скрывает.

Я глажу руку Эмми большим пальцем.

– Хорошие новости на сегодня: вчера я забыла надеть на Теда подгузник на ночь, а он не описался, ура. Знаю, тут сыграло роль везение, потому что обычно к утру его подгузники чуть ли не лопаются, так что вряд ли он готов вот так взять и спать без них, но я решила, что тебе все равно будет интересно узнать. Маме я об этом не говорила, потому что в прошлый раз, когда я рассказала ей о сухом подгузнике, она ответила, что я просто его не пою. Типично для мамы. А я, между прочим, даю ему достаточно жидкости. Вообще-то, он очень много пьет. Вот только, похоже, Тед теперь пристрастился к яблочно-смородиновому соку с мякотью, но у всех свои слабости.

Всматриваюсь в лицо сестры в поисках хоть какого-нибудь знака, что она знает, что я рядом и говорю о новых предпочтениях ее сына, а прямо под носом у нее душисто пахнет лавандой, но ничего. «Считайте, что она все слышит», – сказала нам доктор Харгривс. Так и надо делать.

– Боюсь, плохая новость сегодня – это не яблочно-смородиновый сок Теда. А то… что я сломала твой пылесос. – Я замираю и еще и зажмуриваюсь, хотя знаю, что меня не будут ругать. – Не думала, что они такие хрупкие, и немного переусердствовала с твоим. Представляю, как тебе тяжело это слышать, учитывая, что это супермодный вертикальный пылесос, еще и беспроводной, который купил тебе Дуг, но ты должна знать, что, когда мама указала на проблему, я попыталась сделать все как надо. Папа откопал среди твоих бумаг страховку, что получилось довольно легко: оказывается, у тебя целая папка называется «Чеки и страховки», и разложены они в алфавитном порядке. (Что меня, кстати, одновременно впечатлило и огорчило в равной мере.) Так вот, я позвонила производителю, который повел себя крайне нерационально и заявил, что это я использовала пылесос неправильно, нарушая руководство пользователя, и поэтому поломка произошла из-за «ненадлежащей эксплуатации, небрежности или неосторожного обращения с механизмом». Если тебе интересно, что я сделала, то просто запылесосила разбитое стекло, потому что не могла найти веник с совком, а потом проигнорировала странные звуки, надеясь, что они прекратятся сами собой. И, по всей видимости, осколок стекла застрял в моторе, запахло горелым – тут ему и пришел конец. Прости.

Если что-то и могло вызвать у моей сестры хоть проблеск реакции, то именно это. Я в точности могу представить, с каким выражением она бы на меня посмотрела в обычных обстоятельствах. В ее взгляде бы явно читалось, как она поражена, что мы родились у одной матери, и при этом я творю такую вот дичь, а у нее чеки разложены в алфавитном порядке.

Папа возвращается с напитками, и я не успеваю признаться, что поцарапала ее машину. Вытягиваю шею, заглядывая в задний карман его джинсов:

– А где газета?

– Ой, представляешь, совсем забыл. Столкнулся с доктором… – Он озорно, по-мальчишески улыбается.

– Даже не думай, – грожу пальцем я.

Слишком поздно. Он ставит кофе и изображает, будто заходит в телефонную будку и крутится вокруг себя еще и еще, пока не оступается, и я смеюсь.

– Ну ты даешь, даже мне стыдно, – вопреки воле улыбаюсь я при виде его любимой отсылки к «Доктору Кто». – Так что сказала доктор Харгривс? Или ты захотел поиграть в шарады и выдумал вашу встречу?

Он берет себе второй стул и ставит его с другой стороны кровати.

– Нет, я правда с ней столкнулся. Кажется, она в кои-то веки вышла за кофе на пять минут, так что я не хотел ей мешать, но она все же успела сказать, что особых изменений не было.

– Понятно.

Какое-то время мы молчим, дуя на горячий кофе и глядя на Эмми.

– На работе все хорошо? – спрашивает папа.

– Да, порядок. – В голову приходит последний разговор с Малкольмом. – Вообще-то…

– О-оу, – поворачивается ко мне папа.

Я точно знаю, что он готовится услышать, и не могу его за это винить. В прошлом все наши разговоры о работе обычно начинались или заканчивались тем, что я заявляла, что ухожу, и просила его помочь сообщить новости маме.

– Нет-нет, ничего плохого, – успокаиваю его я. – Может, и наоборот. Не знаю.

Пересказываю ему свой последний разговор с начальником, который попросил меня взять на себя некоторые задачи с финансовыми сделками. Он хочет повысить меня с помощника по портфелю инвестиций до старшего помощника. И оплата немного побольше.

– Так это повышение? Великолепно! – радуется папа, и я широко улыбаюсь от похвалы.

– Не совсем повышение. Хотя, наверное, да, небольшое. Я все еще девочка на побегушках, просто ответственности теперь больше.

– И ты хочешь этим заниматься, правда? Ты согласилась?

– Ага.

Я не признаюсь, что это повышение свалилось как снег на голову и что у меня не было возможности как следует обдумать его. Это было скорее утверждение, не предложение: «Теперь ты будешь заниматься», а не «Не хотела бы ты?..» Я также не говорю папе, что, по моим ощущениям, я и так слишком много работаю и что из-за этого заниматься Полли, Тедом и домом становится еще сложнее, чем раньше. Мама с папой, судя по всему, считают, что я справляюсь, если отбросить мои сомнительные достижения в плане уборки и готовки.

– Солнышко, это же прекрасно! Правда. Мама будет в восторге. – Я показываю ему два больших пальца, и он смеется. – Знаешь, она гордится тобой.

– Хм-м-м, – протягиваю я.

Мама не говорила, что гордится мной, с тех пор как я выиграла соревнование по плаванию брассом на сто метров в 2001 году. Мою неспособность серьезно относиться к чему бы то ни было она находит «просто непостижимой». Именно так она и сказала в канун прошлого Нового года – после пары бокалов портвейна с лимоном губы наконец смогли произнести то, что, должно быть, она думала годами. Мы обсуждали предстоящий год, наши решения и обещания самим себе и все такое. Эмми с Дугом приехали вместе с детьми, и я осталась с ними на обед, дожидаясь Джори: потом мы планировали отправиться в паб.

– Может, в этом году ты наконец разберешься в себе, милая, – вздохнула тогда мама, уже слегка порозовевшая от портвейна, хотя она и винила в этом раскаленную кухонную плиту. – Найдешь наконец свой путь в жизни.

– Черт побери, мам, может, ты в следующий раз скажешь, что думаешь? – рассмеялась я вместе со всеми, как и всегда, – настолько их смешила идея, что я смогу разобраться со своей жизнью. Не сомневаюсь, даже после нашего с Джори отъезда они еще долго развлекались, обсуждая отсутствие у меня определенности в работе, любви и в целом во взрослой жизни.

– Бет? – Папа спрашивал меня что-то о новых обязанностях на работе, а я прослушала начало.

– Прости, задумалась.

– Я просто говорил, что надо это как-то отпраздновать.

– На самом деле не такое уж и важное событие, на прибавку можно будет разве что лишний раз бак заправить.

Или оплатить покраску бампера на машине Эмми.

– Что ж, у нас сейчас не так много поводов для праздника, правда же, а тут такая удача. Как говорит твоя сестра? Отмечайте маленькие победы?

Я глажу Эмми по волосам, заправляя русую прядку за ухо, и наклоняюсь к ней:

– Папа уже начал повторять твои мантры. Пора бы тебе наконец вернуться к нам. – Я кошусь на папу и продолжаю театральным шепотом: – А еще он повторил шутку из «Доктора Кто»! Пожалуйста, возвращайся.

Я думала, папа тут улыбнется, но он печально качает головой:

– Не знаю, как у тебя получается.

– Получается что?

– Говорить с Эмми так, будто она может тебя слышать. Ты будто просто болтаешь с ней как обычно, но все же не как обычно.

Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит он, – на отчетливую полоску света над изголовьем, идущую по узорчатым занавескам и двум стандартным безликим картинам на стене. Цветы в вазе и флотилия кораблей в бушующем море. Я понимаю, зачем это, но, положа руку на сердце, без картин было бы лучше.

Снова смотрю на сестру. Она выглядит такой худенькой. Не знаю, оттого ли это, что она питается только через гастростомическую трубку, или потому что мышцы постепенно атрофируются. Так или иначе, каждый раз, когда медсестры приходят проводить водные процедуры и я вижу ее ниже шеи… Это Эмми, но и не Эмми. Я смотрю на папу.

– Я просто представляю, что она слышит каждое слово. Но если я именно задумываюсь об этом, то мне уже так не кажется. Просто мне необходимо и дальше верить в это, или… ты понимаешь.

– Я буду лучше стараться, – кивает он. Пододвигается ближе к Эмми, чтобы мы втроем сидели вместе, как заговорщики. – Надеюсь, ты слышишь нас, Эмми Лу. Твоя сестра, кстати, все выдумывает. Я прекрасно изобразил Доктора Кто!

В машине по дороге домой я, пока папа не смотрит, переключаю радиостанцию с «Только песни 80-х» на «Только песни 90-х», хотя не сомневаюсь, что он скоро заметит. Папа всегда повторяет, что настоящая музыка закончилась в восьмидесятых. Мы говорим об Эмми с Дугом, как и всегда, когда навещаем Эмми, а потом папа начинает расспрашивать меня о Джори.

– Мама рассказала тебе, что видела его с подружкой? Сэди, кажется?

В груди появляется странное чувство, будто что-то тяжелое налили внутрь.

– Нет. Когда это было?

– На выходных, кажется. В супермаркете. Прямо парочка голубков, так и сказала.

– Ясно. Что ж, очень мило.

Я хлопаю по магнитоле, выключая песню «Малдер и Скалли» группы Catatonia.

– Что не так? – обеспокоенно смотрит на меня папа.

– Просто не нравится песня. Никогда не нравилась.

– Должен признать, не думал, что она из восьмидесятых. У вас с Джори все хорошо? Вы все еще друзья?

– Да. Нет. – Я вздыхаю. – Не знаю. Он написал одно сообщение… сообщение про меня, но не для меня.

– И что там было?

– Просто… – Я не могу пожаловаться, что Джори не рассказал мне о вечеринке, о которой родители понятия не имеют. – Звучало так, будто от меня одни проблемы. Будто я только и делаю, что драматизирую.

– В самом деле? Удивительно. Он всегда был тебе отличным другом. Ты ему сказала, что это тебя расстроило?

– Нет.

Каждый раз я нахожу отговорки не брать трубку, когда он звонит, а когда мы с Тедом столкнулись с ним в местном магазинчике, он опять сказал, что я «веду себя странно». Забавно, чем сильнее ты стараешься вести себя как обычно, тем «страннее» выходит.

– Хм-м-м. – Папа легонько постукивает по рулю. – Солнышко, мы все время от времени говорим то, что не думаем на самом деле. А если он не знает, что ты расстроилась, то и не может загладить свою вину, понимаешь? Почему бы тебе не спросить, свободен ли он вечером? Отпразднуете твое повышение. Мы с мамой можем взять Теда с Полли к себе.

– Да, может, так и сделаю.

– Вот и славно.

Папа снова включает радио, довольный, что помог решить мою проблему. Когда звучит песня Love Me For A Reason, он грозит радио пальцем:

– Ну что за глупости. Boys 2 Life в восьмидесятых еще не существовало! Напишу на них жалобу.

– Это Boyzone.

– Да? А кто же тогда такие Boys 2 Life?

– Никогда таких не было. Ты путаешь Boyzone, Boys II Men и Westlife [17].

– Так и есть! – смеется папа. – А еще были Boyzlife, ирландцы, и «так и есть» я сказал с ирландским акцентом, ты заметила? Твоей сестре нравился тот блондинчик, Киган вроде.

Я картинно хлопаю себя ладонью по лбу и, когда песня заканчивается, переключаю обратно на станцию с песнями восьмидесятых, чтобы остаток пути папа проехал с удовольствием.

Бóльшая часть меня хочет согласиться на предложение родителей и отвезти им детей, чтобы позвать Джори выпить, но еще бóльшая часть знает, что я так не поступлю. Чем дольше мы не видимся, тем острее я понимаю, что «веду себя странно» не только из-за задетой гордости. Веду я себя странно потому, что и чувствую себя странно, а это потому, что у Джори есть девушка. Если мы снова пойдем в паб, не уверена, что смогу сдержаться и ничем не выдать правду. Что я ревную. Ревную к ней. К ним.

Вернувшись, мы заходим в пустой дом, и папа говорит, что пойдет разомнет ноги – поищет маму с Тедом.

– Наверное, твоя мама где-то тут неподалеку, сплетничает. Хочешь, пойдем вместе?

– Нет, спасибо. Лучше ты сам. Скоро увидимся.

На коврике в прихожей я нахожу обернутую в коричневую бумагу небольшую посылку, как-то просунутую через щель для писем. На посылке – мое имя заковыристым почерком. Несу ее на кухню и срываю бумагу.

Внутри – «Джейн Эйр». Книга из библиотеки, в прозрачной пластиковой обложке поверх. Кручу ее в руках. Я не ходила в библиотеку с тех пор, как не вернула им три книги ужастиков для подростков в школе. Мама предоставила мне выбор: отработать штраф, выполняя работы по дому, или никогда больше не брать книги в библиотеке, и в сердцах я выбрала второй вариант, поэтому библиотечная книга с моим именем на упаковке озадачивает еще больше. Среди бумаги, которую я сорвала, нахожу также рукописную заметку на открытке с узором Уильяма Морриса:

«Дорогая Бет,

думаю, идея с книжным клубом отличная, может, вот эта книга подойдет в качестве первой? У меня есть своя, так что, когда автобус от „Заботы о пожилых“ возил нас в город, я взял в библиотеке вторую для Вас. Предлагаю выбрать вечер на следующей неделе, встретимся у Вас. Может, Вы могли бы прислать удобное время в сообщении? Мне не помешает практика в обращении с телефоном. Тем не менее, если Вы сейчас слишком заняты или сомневаетесь, пожалуйста, просто верните мне книгу и забудем об этом. Я понимаю, что у меня больше свободного времени, чем у Вас.

Всего хорошего,

Альберт».

Не знаю почему, но от записки Альберта и библиотечной книги у меня слезы наворачиваются на глаза. Эмми повеселилась бы от души, увидь она меня в слезах над книгой от ее соседа, – и это вскоре после того, как я плакала над его подарком в виде мешочка для прищепок. Тянусь за телефоном и нахожу его в контактах: «Альберт Сосед». Никаких других Альбертов я не знаю, но мне нравится оставлять описания у каждого имени – одна из немногих привычек, унаследованных от мамы, в чьей телефонной книжке встречаются «Тревор Чистильщик водостока» и «Кэрол Жена Пита». Включаю кипятиться чайник и пишу ответ:

«Как насчет среды?»

Через пару минут приходит СМС:

«ПРИВЕТ БЕТ ЭТО АЛЬБЕРТ Я АЖ ПОДПРЫГНУЛ КОГДА ТЕЛЕФОН ПИКНУЛ СРЕДА ОТЛИЧНО ДО ВСТРЕЧИ»

Глава восемнадцатая

Почти сразу же становится очевидно, что Альберт относится к книжному клубу куда серьезнее меня. У меня уже зародились подозрения, когда я увидела его с целой папкой – с блокнотом и материалами из интернета, которые он распечатал во время своего путешествия в библиотеку, – а теперь, когда он предлагает нам сесть за стол, а не на диван, я понимаю, что нужно было прочитать побольше. Открываю бутылку красного вина и наливаю нам обоим по бокалу.

– Это что, бланки заданий? – Перегибаюсь через стол посмотреть, что он достал.

– Скорее, подсказки. Я говорил с Патрицией из библиотеки – она курирует работу с компьютерами для развалин вроде меня, – и она подсказала мне страничку в интернете с идеями для книжного клуба. Все бесплатно! Я заплатил только пять пенсов за бумагу, когда попросил распечатать. Разве не чудесно?

Он передает два листка мне, и его воодушевление так заразно, что я не могу не улыбнуться.

– Так, помню, вы сказали, что еще не дочитали, так что обсудим ту часть, докуда вы добрались. У вас книга под рукой?

– Ой, да. Секунду!

Хватаю ее с разделочного столика, быстренько расправив загнутый уголок пятой странички, чтобы Альберт не понял, что я и первую главу не дочитала. Листаю страницы, изо всех сил стараясь сделать вид, что просто вспоминаю. Будто в школьные годы вернулась.

– Хм-м-м, не помню точно, где остановилась, но Джейн только что приехала в Торнфилд.

Альберт сияет улыбкой. Никогда не видела его таким счастливым, даже когда он возился в саду, подстригая кустики. Хорошо, что я успела проглядеть краткое содержание вечером, когда уложила Теда, а потом сидела на полу у кроватки, пока он не уснул, – и не зря. Саму историю Джейн Эйр я примерно знаю, но только благодаря фильму.

– Так что ж, в таком случае начнем вот с какого вопроса… – Альберт смотрит в свои записи. – Мистер Рочестер говорит Джейн: «Если вы слеплены из иного теста, чем большинство, это не ваша заслуга». Что скажете об этом заявлении?

– Мне кажется, он говорит загадками, – отзываюсь я, но Альберт ждет серьезного ответа. Лучше бы я прочитала книгу, хотя вряд ли бы поняла больше, даже если бы прочитала.

Альберт задумчиво потирает подбородок.

– Все не так просто, согласитесь. Думаю, его потрясла сила характера Джейн. Нужно помнить, что тогда было другое время, старомодные взгляды и ценности. Полагаю, мои представления о том, что допустимо при ухаживании, сильно отличаются от ваших, а мистер Рочестер еще более древний и чудаковатый старикашка, чем я.

– А мы как читатели должны считать мистера Рочестера засранцем? – уточняю я. – Это часть его привлекательности? Простите. «Засранец», вероятно, не считался приемлемым термином, когда вы с Мэвис встречались. Мое поколение постоянно ругается.

Альберт смеется.

– Думаю, мы должны считать Рочестера загадочным и немного озлобленным и гадать, какая у него история. И на вашем месте я бы не переживал о лексике. Мэвис была утонченной и элегантной, но, если ее на круговом перекрестке кто-то подрезал, она ругалась на чем свет стоит.

– В самом деле?

– Да. В такие моменты, когда она злилась за рулем, я любил ее больше, чем когда-либо. Она была остроумной и сильной, моя Мэвис, как Джейн Эйр.

– Меня тоже часто злят другие водители. Жалко, что мне не довелось познакомиться с Мэвис, – замечаю я, подливая Альберту вина.

Он поднимает руку, показывая, что ему хватит.

Следующие сорок минут мы обсуждаем мистера Рочестера и Джейн. За это время я приканчиваю три бокала вина и, когда поднимаюсь проведать Теда, спотыкаюсь на первой ступеньке. Настолько подшофе я не чувствовала себя уже несколько месяцев и не уверена: напиваться вечером в среду на книжном клубе на двоих с восьмидесятилетним соседом – мой новый рекорд или антирекорд. Тед спит в своей пижамке с Капитаном Америкой, раскинувшись поверх одеяла. Не хочу рисковать и вытаскивать из-под него одеяло: вдруг разбужу, – так что достаю с нижней полки шкафа покрывало и укрываю Теда. Стучусь к Полли проверить, не нужно ли ей чего-нибудь, и не удивляюсь, когда она отказывается, тут же снова уставившись в свой телефон.

– Альберт, а в следующий раз у нас снова «Джейн Эйр»? – Падая обратно на стул, я надеюсь, что покачиваюсь не очень заметно.

– Как захотите, дорогая. Можем продолжить, или, когда я на следующей неделе поеду в библиотеку, могу взять вам новую книгу.

– Давайте новую, – соглашаюсь я, возвращая ему «Джейн Эйр».

– Не хотите дочитать? Можете подержать у себя до четверга.

– А, ну ладно. Тогда через две недели? Боюсь, не успею прочитать полторы книги за одну, – предлагаю я. «Особенно учитывая, что я восемь дней читала эти пять страниц», – добавляет внутренний голос. – Какой день вам подходит?

– Бет, у меня сейчас вообще не бывает планов.

– Ой, точно. А что вы делали, когда у вас были планы? Кроме вашего с Мэвис книжного клуба на двоих. Чего вам не хватает?

Он задумывается.

– Мне бы хотелось пойти куда-нибудь поужинать.

– В таком случае решено: следующая встреча книжного клуба будет за ужином. Хотя я тоже давно никуда не ходила, так что не знаю, где лучше забронировать столик. Если выберем вечер вторника, мама сможет посидеть с Тедом и забрать Полли с плавания. Точнее, если мы убедим Полли снова начать заниматься.

Альберт как-то странно смотрит на меня.

– Вам не нужно приглашать меня на ужин. У вас и так куча проблем, не хватало еще нянчиться со стариком.

– А что, если я хочу пригласить вас на ужин? Не поймите меня неправильно, я говорю совершенно искренне: так у меня появится повод тоже выбраться из дома. У меня тоже ежедневник пустой, не считая работы и больницы. И точно ничего интересного.

– Может, вас лучше сводит на ужин тот милый юноша? Друри?

– Джори, – поправляю я. – И нет, у него теперь есть девушка, так что мы вряд ли будем часто видеться даже как друзья. Честно говоря, все очень сложно. Но это совсем другая история.

– Ох… А я-то думал… – Он берет себя в руки. – Не важно.

Я убираю распечатки для книжного клуба и блокнот в папку и помогаю Альберту надеть пальто и кепку. Мне нравится, что он оделся как для полноценной прогулки на свежем воздухе, хотя ему всего-то пять метров пройти до соседнего дома.

Он внимательно смотрит на меня.

– Мне жаль слышать о другой женщине, – говорит он, и это звучит так, будто Джори завел себе тайную любовницу.

– Не стоит! Мы не были… Ну, вы понимаете. Это не важно, – заканчиваю я.

Он кивает, но все еще выглядит озадаченным. Уже провожая его в сад, я обещаю забронировать нам столик в ресторане для второго заседания книжного клуба. «Может, даже такси вызовем», – предлагаю я. Гулять так гулять. В конце концов, это больше похоже на свидание, чем все, что мне светит в ближайшее время. Мы прощаемся; я думаю о том, как Альберт придет в свой пустой дом, и чувствую укол грусти.

– Альберт, можно вас кое о чем спросить?

– Конечно.

– Вы сказали, Джейн Эйр напоминает вам о Мэвис. Поэтому вы выбрали эту книгу?

Он улыбается такой уже знакомой улыбкой, от которой уголки поблескивающих глаз собираются в веселые морщинки.

– Что-то вроде того, моя дорогая.

Пока я чищу зубы, на экране телефона выскакивает уведомление: «Грегу Дрэперу нравится ваше фото».

Выплевываю пасту в раковину. Грегу Дрэперу понравилась моя фотография? И что это значит? Ничего не значит. Просто что он поставил лайк. Потому что ему понравилось или почему? Смачиваю ткань горячей водой, выжимаю и смываю макияж, наблюдая, как он постепенно расплывается. Насухо промокнув лицо чистым полотенцем и нанеся увлажняющий крем, я заглядываю в комнату к крепко спящему Теду и к Полли, сидящей в наушниках, которая только ворчит в ответ на мой совет поскорее ложиться. Потом топаю вниз по ступенькам устраиваться на ночь на своем диванчике, все еще с телефоном в руках.

С чего бы Грегу Дрэперу смотреть мои фотографии в девять сорок два вечера в среду? Эта аватарка даже не новая, и записей я никаких не выкладывала, так что в ленте у него ничего появиться не могло – получается, сам нашел меня в поиске. Я и забыла, что мы вообще в друзьях друг у друга, – пережиток того прошлого, когда «Фейсбук» казался чем-то новым и захватывающим, мы добавляли в друзья всех подряд, с кем учились в школе, и писали друг у друга на стенах. Я кликаю на профиль Грега. На фотографии он на фоне заката – один из тех приемов, где виден только силуэт, хотя по широким плечам безошибочно угадывается мой старый товарищ по команде. Заношу палец над иконкой сообщения под фотографией.

Думаю о сестре. Как она сказала бы мне лечь спать, подождать утра, чтобы потом на трезвую голову не ругать себя за опрометчивые шаги. Точно бы сейчас качала головой: «Не делай этого, Бет. Слать сообщения в состоянии алкогольного опьянения – очень плохая идея!» Откладываю телефон, но потом снова беру его в руки. Я же не напилась. Всего-то пара бокалов вина, да и они уже выветрились. Хотя сейчас поздно и все знают, что никто не пишет сообщения по ночам после пары бокалов вина, если только… хм, если только не знаю что. Прямо сейчас я вообще мало что знаю. Только то, что обычно в таких случаях я писала Джори. Хотя до аварии, когда я пила, Джори всегда присутствовал рядом лично – в пабе, когда жизнь была такой простой, а я и понятия не имела, сколько всего принимала как данность. Но Джори занят. А Грег лайкнул мою фотографию.

Нажимаю «Написать сообщение» и начинаю набирать текст.

Глава девятнадцатая

– Две секунды, Пол!

Я на ходу отвечаю на сообщение по работе. Документы по одной из сделок Малкольма я подавала на рассмотрение, уже выйдя из офиса, и теперь он не может найти к ней счета.

– В общем-то, могу ему просто позвонить. – Полли только вздыхает, глядя на часы в телефоне. – Я быстро, обещаю!

Когда я уже в третий раз объясняю Малкольму, где найти нужный файл, и наконец бросаю телефон в сумку, мы направляемся к главному входу. Полли и двух слов не сказала с нашей встречи. И я делаю то же, что и всегда, когда она молчит: просто продолжаю говорить, в надежде, что удастся завязать беседу.

– Да уж, обязанностей по работе у меня точно прибавилось. За всем не успеваю.

Полли хмыкает в ответ.

– Если честно, не знаю, нужно ли мне вообще это повышение.

Молчание. Пробую сменить тему:

– Ты гляди, как все изменилось! Видишь те гранитные глыбы?

Полли едва заметно кивает.

– Любимое место твоей мамы, когда она здесь училась. А я торчала за научным блоком. Неужели те домишки еще стоят? Зимой там окочуриться можно от холода. Но если надо покурить – отличное укрытие. Только бабушке не говори.

Мы друг за другом проходим внутрь, идем мимо стойки администрации и по коридору к актовому залу. Я чувствую себя одновременно и подростком, вспоминая, как в свое время ходила именно этим путем, и старушкой, осознав, что Полли сейчас столько, сколько мне было семнадцать лет назад. Тогда я хотела переехать в Лондон и стать журналисткой или открыть собственное дело. Вместо этого я стала профессионалом в увольнении с работы, продолжая жить с родителями, пока из-за аварии не взяла на себя опеку над племянниками. Вот уж не думаю, что кто-то из профконсультантов мог такое предсказать.

Нас встречает жизнерадостная завуч, которая сама похожа на школьницу, и предупреждает, что общение с родителями отстает от графика на десять минут, но мы можем пройти к столикам справа и подождать там.

– Я тебе давала листок с записью, он у тебя? – Полли указывает на мою сумку.

– А, да, должен быть где-то здесь, – вру я.

На самом деле я точно знаю, что его там нет. Утром я написала время, к которому нас ждут, на руке, решив, что это поступок организованного человека. Но все равно роюсь в сумке.

– Наверное, оставила на работе. Кажется, там было пять тридцать пять, с миссис Сэндфорд. – Прищурившись, я вглядываюсь в уже почти неразличимые каракули на руке. – А может, и пять сорок пять.

– Ради всего святого, – едва слышно выдыхает Полли.

Завучу становится нас жалко, вероятно, она знает ситуацию Полли, и она сама проверяет список у себя в папке-планшете.

– Пять тридцать пять, Полли. Можете пройти к столам преподавателей истории в дальнем конце, миссис Сэндфорд сидит у окна.

Ну конечно, история. Классный руководитель Полли могла преподавать что угодно, но почему-то ведет тот же предмет, что и Джори. Я тут же его замечаю – погружен в беседу с чьим-то родителем, а на спинке его стула висит пиджак, в который он укутал меня в день аварии.

Миссис Сэндфорд, копавшаяся у себя в столе, наконец приглашает нас обеих присесть на синие пластиковые стулья, обычно рядами стоящие вдоль стен зала аккуратными башенками. Она поправляет очки на переносице, смотрит сначала на Полли, а потом переводит взгляд на меня.

– Рада, что вы нашли время прийти, мисс Паско.

– Ну а как же, – улыбаюсь я.

– Знаю, последние месяцы оказались для вашей семьи крайне тяжелыми, представляю, сколько всего на вас свалилось.

– Да.

Не ожидала такого активного вступления.

– Думаю, сначала стоит пройтись по тем предметам, где у Полли с оценками не очень. – Покрутив в руках листок бумаги, она толкает его к нам, красной ручкой указывая на две колонки: – Здесь показано, каких оценок мы ожидали от Полли в этом году, основываясь на прошлогодних результатах. А вот здесь – текущие оценки на конец года после всех тестов.

– Ясно. – Разница между двумя колонками бросается в глаза, и я перестаю улыбаться. – Что ж, резкий спад был ожидаем, разве нет? Учитывая происходящее…

– Действительно, – натянуто улыбается миссис Сэндфорд. – И, будь дело лишь в ухудшении успеваемости, вряд ли мы бы стали сейчас беспокоиться, времени на исправление еще много. Однако поговорить я хотела о поведении Полли.

– Вот как. – Я кошусь на Полли, которая даже не пытается участвовать в беседе, отвернувшись к окну, выходящему на теннисные корты. – Каком поведении?

Миссис Сэндфорд делает глоток кофе и наклоняется к нам:

– Полли, что именно нас больше всего беспокоит в твоем поведении?

– Откуда мне знать, – пожимает плечами Полли.

– Она сама не своя, – вмешиваюсь я. – По очевидным причинам.

– Конечно, – кивает классный руководитель. – И мы, разумеется, учитывали это и на что-то закрывали глаза, и так и продолжим. Однако поведение Полли настолько не вязалось с ее характером, что порой мы с трудом справлялись. Она вела себя вызывающе, громко и грубо по отношению к учителям. Когда мы прибегли к обычным мерам при нарушении дисциплины, она стала эмоционально нестабильна. Пропускала уроки. Вот почему мы пытались встретиться с вами как можно скорее.

– Но это же первое родительское собрание с марта?

– Верно, но мы написали вам на почту с просьбой прийти еще несколько недель назад. И на школьном портале оставили несколько сообщений.

– Я не… – Я смотрю на явно напрягшуюся Полли. – Я не получала никаких сообщений. Почему мне не позвонили?

– Везде стояли отметки «прочитано»… Надо зайти в профиль Полли, там все видно. Если у вас проблемы с доступом к школьному порталу и к сообщениям, пожалуйста, подойдите к администратору, так как нам очень важно оставаться на связи. – Миссис Сэндфорд говорит сдержанно и сочувственно, но все равно остается ощущение, что нам сделали выговор, а упоминание порталов и профилей меня и вовсе озадачило.

Она начинает говорить о психологической консультации в школе, и я уже собираюсь сказать, что нам ничего не нужно (так как у Полли с Тедом уже есть назначенный психотерапевт, если потребуется), но тут громко звонит чей-то телефон – музыка из заставки дурацкого телешоу Trigger Happy TV. Все родители дружно оглядываются, и я тоже осматриваю столы от нас до сцены актового зала, попутно встретившись взглядом с Джори. У нас раньше тоже проходили здесь все собрания. Джори пытается мне что-то сообщить, взглядом указывая на пол рядом со мной. Я качаю головой, как бы отвечая: «Не понимаю, что ты хочешь сказать». Он уже рукой указывает на пол. Моя сумка звонит. Черт, это же мой телефон! Ну конечно, чей же еще. Я так тороплюсь достать его и выключить, что ударяюсь плечом о стол и опрокидываю кофе миссис Сэндфорд.

– Боже мой, извините! Я сейчас все вытру!

Она подбирает бумаги с оценками Полли, плавающие в теплой коричневой жидкости, на которых уже ничего не разобрать. Я судорожно достаю из сумочки салфетки и бросаю в кофейную лужу.

– Ничего, не беспокойтесь, – машет рукой она. – У нас все равно закончилось время. – Она смотрит на очередь ожидающих родителей за моей спиной. – Но я назначу новую встречу, чтобы составить план на следующий семестр. Пришлю вам сообщение в приложении.

К нам подбегает другая учительница, с темными блестящими волосами, и передает мне большой рулон голубых бумажных полотенец.

– Спасибо, – одними губами благодарит ее миссис Сэндфорд.

Учительница с блестящими волосами широко улыбается мне, и я извиняюсь за свою неуклюжесть и благодарю за бумажные полотенца. Вдруг я осознаю, что знаю ее. Откуда? Хватаю сумку и обещаю миссис Сэндфорд обязательно проработать план действий для Полли к нашей следующей встрече.

– В сентябре они еще удивятся твоему прогрессу, верно, Пол?

Я подхватываю свое пальто и оглядываюсь. Полли уже нет.

– Приложения, порталы, электронные сообщения… Ты мне ничего об этом не говорила. Как так получилось, что ни одного уведомления о встрече не пришло?

Я достаю ключи от машины, но не открываю дверь. Стоящая рядом Полли пинает покрышку.

– Может, ты просто не заметила, – пожимает плечами она.

– Мне ничего от школы не приходило. Что крайне необычно, потому что я уточнила у администратора, и адрес у них записан правильный.

– Может, в спам попали. – Полли не поднимает на меня глаз.

– Похоже, я также должна была заходить на онлайн-портал, куда приходят оповещения и все такое. Ты мне не говорила.

– Забыла.

– Ты сказала, что у тебя все в порядке с оценками и всем остальным. Откуда мне знать, что происходит, если ты так усложняешь весь процесс и я даже не получаю уведомлений о родительском собрании? – Я наконец открываю замок, и мы забираемся в салон машины.

– И почему ты удивляешься, что я не хочу, чтобы ты ходила на мои родительские собрания? Кстати, слово «родительские» тут ключевое.

Смысл до меня доходит дольше, чем хотелось бы.

– Ого. Ну, я стараюсь изо всех сил.

– Как? Не выключая громкость на телефоне и опрокидывая кофе на моих учителей? Ты меня в такую неловкую ситуацию поставила!

Щеки у меня горят, и я открываю окно вдохнуть свежего воздуха.

– Признаю, все прошло неидеально, но ничего же сильно страшного не случилось. И конечно, я снова выставила себя на посмешище перед Джори.

Полли, подтянув колени к груди, отворачивается к окну:

– И перед его девушкой. Просто позорище.

Черные блестящие волосы. Сэди. Великолепно.

Мама заехала в детский садик и привезла Теда к Эмми домой. Когда туда добираемся и мы, промолчав всю дорогу, я отправляю Полли вперед, сказав, что скоро буду. Она только дверью хлопает, а я остаюсь внутри.

Листаю в телефоне историю звонков, нахожу там настоящий номер Сьюзи и звоню. Она поднимает трубку, и я спрашиваю, можно ли ее помучить вопросами про порталы, профили и родительские собрания.

Сьюзи объясняет, что для доступа на портал можно скачать приложение, и, как только получится войти в систему, появится интерактивная доска объявлений. И у нее в голове никак не укладывается, что я этого портала в глаза не видела.

– Но как же вы тогда зарезервировали время для встречи с классным руководителем?

– Полли дала мне листок бумаги, там было указано время. Вы такое тоже получили?

– Нет. Никому уже не рассылают бумажные уведомления. Все уже давно происходит онлайн. Она, наверное, распечатала его, хотя и не знаю как. У учеников даже доступа к этой части приложения нет. У них другой логин.

– Ну а у Полли, похоже, этот доступ есть. А у меня нет вообще никакого.

– Ох. – Я прямо слышу, как Сьюзи сочувственно морщится. – Надеюсь, у вас получится со всем разобраться.

Поблагодарив ее и отключившись, я роюсь в почте в поисках названия школы и их сайта, но безуспешно. Помучившись еще какое-то время, я открываю настройки, заподозрив, что Полли как-то перехватила письмо со ссылкой на подтверждение аккаунта. И нахожу правило, созданное несколько месяцев назад и блокирующее все сообщения от школы. Попалась! Разблокировав отправителя, я загружаю приложение и сбрасываю пароль для входа на портал. Наконец захожу туда и обнаруживаю целый ворох сообщений и уведомлений, на которые «я» отвечала с марта. А я впервые их вижу. Прикусываю щеку изнутри, изумляясь, что же делать с обманом таких масштабов, и тут пикает телефон.

«ВЫ КАК ТАМ ЕСЛИ ПРОСИДИТЕ ЕЩЕ ДОЛЬШЕ МНЕ ПРИДЕТСЯ НЕСТИ ВАМ ЧАЙ PS КАК ВЫ СТАВИТЕ ЗНАКИ ПРЕПИНАНИЯ АЛЬБЕРТ»

Поворачиваюсь к окну Альберта – и, конечно же, он там, в одной руке держит телефон, а другой показывает мне большой палец. Он выжидающе смотрит на меня, и я быстро набираю ответ:

«Я в порядке. На нашем следующем книжном клубе проведу мастер-класс по знакам препинания».

Добавляю эмодзи с изображением книжки и вина и даже из машины вижу, как у него расширяются глаза.

«ДА ПОЖАЛУЙСТА И ПО ЭТИМ КАРТИНОЧКАМ ТОЖЕ АЛЬБЕРТ»

Выбравшись из машины, показываю ему большие пальцы в ответ, и он широко улыбается.

Дома мама с папой болтают с Полли, которая при виде меня качает головой. «Не говори им». Мне в свою очередь очень хочется сказать ей, что, положа руку на сердце, с меня хватит, надоело что-то скрывать; но, когда папа спрашивает, как все прошло, и Полли говорит, что нормально, я не опровергаю ее слова. Уже конец семестра, так ведь? Может, стоит просто забыть про последние несколько месяцев. К сентябрю я уже буду в курсе всех сообщений и разберусь с приложениями и порталами. Начнем с чистого листа.

Джори написал узнать, в порядке ли я после незадавшегося родительского собрания, и спросил, найдется ли у меня время встретиться на следующей неделе, когда учителей тоже отпустят на каникулы. Я строго придерживаюсь решения избегать встреч в пабе, не сомневаясь, что подогретая вином правда выплеснется наружу и навсегда разрушит нашу дружбу, но встреча днем кажется вполне безобидной, так что об этом я и пишу, пока не передумала.

«Привет, я в норме, хотя и сгораю со стыда. Будет здорово увидеться на следующей неделе! Тебе удобно в среду? И если да, не хочешь прогуляться? Я буду с Тедом (извини).

P. S. Как думаешь, кто-то слышал мой телефон?»

Джори отвечает через пару секунд:

«Отлично, прогулка звучит заманчиво, и не извиняйся, буду рад увидеть и Теда тоже. Получается, шикарная прогулка в среду, скажи где.

P. S. Уверен, никто ничего не заметил.

P. P. S. Первый „PS“ был ложью».

Мама наблюдает за мной, склонив голову набок.

– Кому это ты там пишешь? Тренеру Дрэперу?

– Нет, – прищуриваюсь я. – При чем тут тренер Дрэпер?

– Просто так. – Она слишком внимательно разглядывает чашку чая. – Полли упомянула, что видела, как тебе пришло сообщение от него, вот и все.

– Ну отлично. Может, просто дать вам всем пароль от моей странички, и ни в чем себе не отказывайте.

Мама смеется.

– Не драматизируй. Правда, вчера, увидев Альберта в саду, Тед рассказал ему о твоем бойфренде. Бедный Альберт был немного сбит с толку.

– Да о чем вы все толкуете? С чего Теду думать, что у меня есть парень?

– Наверное, услышал наш разговор. Сначала Альберт подумал, что Тед говорит о Джори, но потом Тед упомянул Грега, и Альберт совсем запутался.

– Что ж, никакого бойфренда и никаких отношений у меня нет, так и передайте, когда в следующий раз будете сплетничать обо мне с соседом. И можешь так на меня не смотреть.

– Милая, ты как-то странно себя ведешь. – Мама обхватывает чашку двумя руками. – Никак я на тебя не смотрю. Я только говорю, что ты могла выбрать кого-то куда хуже Грега. Верно же, Джим?

– А? Что, дорогая? – Папа отрывается от новостей по телевизору.

– Тренер Дрэпер, – кивает мама на меня. – И Бет.

– Ах да. Славный парень. – И папа вновь переводит взгляд на экран. – Настоящий здоровяк.

Август

Глава двадцатая

На Теде столько всего надето, включая ярко-желтый водонепроницаемый комбинезончик с капюшоном и ярко-желтые же резиновые сапоги, что выглядит он так, будто его привезли ликвидировать токсичные отходы, а не прыгать по лужам в лесу. Я ему говорила, что для этой его экипировки на плохую погоду слишком жарко, но он настаивал, так что вскоре мне пришлось раздеть его практически до шортиков, оставив только комбинезон. К счастью, для августа довольно прохладно, и с неба хоть что-то покапало, так что резиновые сапожки выглядят не полным безумием. Но парочка удивленных взглядов по дороге в лес нам все же досталась – от других родителей, чьи детки бегали вокруг в шортиках и кофточках с капюшоном.

– А где твой такой костюмчик? – кивает Джори на Теда, и я смеюсь.

– Моих размеров не делают.

– Какая жалость. Так тебе не удалось убедить Полли пойти с нами?

– Она считает, что идти с тобой на прогулку – это «кринж».

– Ого, сурово. Как она?

– Не очень. Думала, после того разговора в бассейне что-то изменится, но после родительского собрания она опять молчит и постоянно грустит. Но может, мне просто кажется.

Мы останавливаемся подождать Теда, с визгом прыгающего по лужам.

– Как думаешь, в каком возрасте в нас это пропадает? – Джори зачарованно смотрит на Теда. В подростках из старших классов он прекрасно разбирается, это его работа, но малыши, до школы еще не доросшие, для него загадка, хотя мне казалось, что с детьми и младенцами ему всегда было спокойнее, чем мне.

– Пропадает что?

Я подталкиваю Теда в направлении самой короткой и простой пешеходной тропы в лесу.

– Эта самозабвенная беспечность. Ему за последнее время пришлось пережить больше, чем некоторым людям выпадает за всю жизнь, но посмотри, как он счастлив в этой своей луже. Как он наслаждается моментом. Когда мы разучились чувствовать так же?

– Я разучилась в пятницу пятнадцатого марта этого года, – отвечаю я.

Джори смотрит на меня, будто не совсем понимая, смеяться ли ему.

– Тед, там за поворотом лужи еще больше!

И он проносится мимо меня желтой молнией.

– Вы часто сюда приходите, раз ты знаешь расположение самых больших луж?

– А я и не знаю, – признаюсь я. – Понятия не имею, есть ли там дальше хоть какие-то лужи, но для него это стимул идти дальше.

– Ловко.

Мы бредем по тропинке, останавливаясь каждый раз, когда Тед приносит нам палочку, которая выглядит точно так же, как и предыдущая. В какой-то момент он жалуется, что ножки устали, и Джори предлагает прокатить его на закорках, но, опустившись, охает из-за щелкнувших коленей и не может распрямиться. Так что я помогаю ему подняться и говорю Теду держаться крепче, чтобы не упасть. В другое время мы бы обязательно пошутили на эту тему, и я бы еще долго дразнила Джори, сочувственно щупая его мускулы и спрашивая, неужели он впустую потратил деньги на абонемент в спортзал, но теперь сомневаюсь, уместно ли будет его касаться. Может, это выходит за рамки нашего теперешнего общения, как и держаться за руки. Внешне между нами все по-прежнему: друзья выбрались прогуляться и поделиться новостями, – но все совсем не как раньше. Я не собираюсь сдаваться первой и затрагивать скользкую тему, эдакого слона в комнате – точнее, в лесу. Не то чтобы я называла Сэди слоном. Судя по ее фотографиям в «Фейсбуке» и элегантному наряду на родительском собрании, она скорее лань. Интересно, каким бы животным в дикой местности была я. Кем-то уставшим, однозначно.

Когда мы почти проходим тропу до конца – Тед уже сидит у меня на руках, – Джори негромко кашляет, и я прикусываю губу, чтобы не броситься заполнять болтовней неловкую тишину. Он наконец не выдерживает:

– Бет, ты на меня за что-то злишься?

Умный ход – свалить установившееся между нами напряжение на меня.

– С чего мне на тебя злиться?

– Не знаю. Но знаю, что не хочу, чтобы мы ссорились. Очень не хочу.

Джори опускает голову, разглядывая носки ботинок. Это настоящие туристические ботинки – и за них я тоже не преминула бы его подразнить.

– А мы не ссорились. Чтобы поссориться, нужен какой-то повод.

– Так а что это тогда? Это непонятное состояние, – поясняет он, жестами показывая на расстояние между нами.

Мы с минуту шагаем молча.

– Ты написал мне сообщение, – наконец отвечаю я. – После того как я позвонила тебе по поводу той вечеринки. Но оно предназначалось не мне.

Это тот еще ящик Пандоры, но я устала следить за крышками всех своих ящиков.

– Погоди. Что?

Я нахожу сообщение в телефоне и читаю вслух:

– «Только что говорил с ней. Все драматизирует. Злится на меня, но ты была права, не стоило ей говорить. Получил бы кучу проблем. Закончу в 5. До встречи. Люблю, целую».

– О господи.

– Ага.

– Когда ты читаешь это вот так, звучит действительно не очень. Но, клянусь, я имел в виду не это.

– Разве? Тут звучит так, что от меня одни неприятности. Знаю, у меня есть привычка слишком остро на все реагировать, но меня очень расстроило, как ты говорил про меня. С ней.

– С кем?

Я закатываю глаза.

– С Сэди, с кем же еще.

– Но я писал не Сэди, а маме.

– Что? – Перечитываю текст снова. – Но…

– Узнав, что Полли была на той вечеринке, я правда не знал, говорить тебе или нет. Так что обратился к маме. Она спросила, что мне подсказывает внутренний голос, а он советовал оставить разбираться с этим школе, чтобы я не наговорил лишнего. Вот почему мама предложила оставить все как есть. Тем вечером, позвонив тебе, я поехал к ней. – Он выглядит смущенным. – Мама все еще стирает кое-какие мои вещи по средам.

Я смеюсь. То, что он обсуждает меня с мамой, и вполовину не задевает так, как если бы он обсуждал меня со своей девушкой.

– Я правда подумала… Прости, что вела себя как идиотка.

Тед вручает мне сосновую шишку, и я хвалю ее, подтверждая, что она прекрасна, и предлагаю поискать еще одну.

– Ладно, а как вообще у вас с Сэди дела?

Джори косится на меня, будто проверяя, с подвохом вопрос или нет:

– М-м, все здорово, спасибо. Теперь, когда у нас обоих каникулы, мы видимся гораздо чаще.

Не просто хорошо, получается. А даже «здорово».

– Супер. – «Супер»?!

– Хотя у нас все только начинается.

– Я очень за тебя рада, – говорю я, но не потому что рада, а потому что так надо сказать.

Тед уже начинает хандрить, так что я расстегиваю рюкзак и достаю ему йогурт. Мы почти дошли до парковки, но я сажаю Теда на скамейку, вручаю ему йогурт в мягком пакетике и тоже сажусь рядом.

Джори остается стоять.

– Мне немножко неловко говорить о Сэди с тобой. А я не хочу, чтобы между нами была неловкость. Наверное, в некоторой степени я чувствую себя виноватым, что у меня все хорошо, а тебе приходится разбираться со столькими вещами. – Он крутит часы на запястье.

– Брось, это просто смешно. Я не настолько увязла в собственном горе, чтобы не радоваться хорошим новостям. И я рада, что ты счастлив. Так что просто помни об этом.

– Хорошо. Это хорошо. В любом случае это все благодаря тебе.

– Что благодаря мне?

– Мы с Сэди.

«Сэди».

– В смысле?

Тянусь за салфетками и вытираю с личика Теда йогурт, которым он ухитрился изгваздаться, слишком усердно сжимая пакетик. Не понимаю, как так: сообщение Сэди написал Джори, а виновата в этом я.

– Это ты мне сказала попробовать.

Вот как.

– Неужели?

– Помнишь тот вечер в пабе, накануне…

Аварии. Киваю, хотя тот вечер у меня как в тумане – ну, кроме попытки станцевать с бильярдным кием как с шестом.

– Так вот, ты никак не успокаивалась. Постоянно переводила разговор на Сэди. Так что мы написали ей.

– Что значит «мы»?

Я-то точно никогда ей не писала.

– Ладно, я написал, но текст мы составили вместе. Это ты мне сказала отправить ей сообщение, Бет. Ты правда ничего не помнишь? Ты, конечно, напилась, но не думал, что настолько, – качает головой он. – Вот почему, когда мы с тобой пошли в паб и я сказал, что предложил Сэди встречаться, я не ожидал, что это станет для тебя таким сюрпризом.

– Так все решил мой словесный вклад в твое сообщение?

Не могу поверить, что это была моя идея – чтобы он сделал решительный шаг с Сэди. Ну что ж, молодец я, браво мне.

– Видимо, так. Я надеялся, что вы поладите, но даже не знаю… – Джори хмурится.

– Но даже не знаешь что?

– Сэди как-то странно себя ведет, когда я говорю о тебе. Люди порой этого не понимают, ты же знаешь. В смысле, дружбу между мальчиком и девочкой. Может, дело в этом.

– Уверена, так и есть.

– Иногда она ведет себя так, будто думает…

– Мне надо покакать! – перебивает нас Тед. Как же вовремя.

– Туалетов поблизости нет, но до дома нам десять минут. Потерпишь?

Но Тед уже прыгает с ножки на ножку:

– Я сейчас лопну!

– Ну ладно.

Беру его на руки, снимаю резиновые сапожки и начинаю стягивать комбинезон.

– Что… где… – Джори поспешно оглядывается.

– Это называется «зов природы», – объясняю я и смеюсь, увидев, как он вытаращился на меня.

– Что, прямо здесь?

– Не прямо здесь, конечно. Было бы неприлично оставлять такие подарочки под скамейкой, на которой люди устраивают пикники, верно? Вот, подержи.

Передаю Джори комбинезон и, вытащив упаковку влажных салфеток, несу Теда за дерево побольше. Он и в самом деле «лопался», так как мы все-таки чуть-чуть не успеваем.

– Можешь принести мне запасные шорты и пакет для памперсов из рюкзака? – кричу я Джори из-за дерева.

Джори приносит нам весь рюкзак и мельком бросает взгляд на происходящее за деревом.

– Господи, что же он ел?

Тед смеется, так и сидя на корточках с голой попкой, пока мы ждем чистые шорты. Джори передает их вместе с пакетом для использованных памперсов, прикрыв рот рукой. Вытираю и переодеваю Теда, и мы возвращаемся на тропинку. Джори поглядывает на мешочек с грязными вещами у меня в руке, который я привязываю к лямке рюкзака.

– Это же отправится прямиком в мусорку, да?

– Нет. Зависит от того, насколько все плохо. Если каждый раз, когда мы не успеваем добежать до туалета, все выбрасывать, вообще без белья останемся. Просто постираю в другом режиме, погорячее. Единственная загвоздка – я еще не очень различаю иконки на стиральной машине и как-то на днях выставила температуру как в аду, не меньше, и все вещи сели. Полли еще не видела, что стало с ее тренировочным костюмом… точнее, нижней частью. Эти штаны, наверное, сейчас впору Теду.

Тед тем временем вприпрыжку бежит вперед, передразнивая Джори:

– Го-оспади, что-о же он ел?

– Неправда, я так не говорю! – смеется Джори.

– На самом деле именно так и говоришь. Тед, подожди нас!

Тед не ждет, так что мне приходится перейти на бег, догнать его и взять за руку и вместе подойти к парковке.

Теперь кажется глупым, что мы приехали на двух машинах. Точнее, на машине и минивэне. Я все еще обижалась на то сообщение, которое он отправил мне по ошибке, и потому предложила встретиться на месте, не подумав, что могла не так все понять. Но, даже уже во всем разобравшись, не могу сказать, что мрачные облака дурного настроения совсем рассеялись, – ведь они с Сэди проведут лето вместе. Мы доходим сначала до минивэна Джори, и он достает из кармана ключи.

– Забыл спросить: как прошла ваша с Альбертом встреча книжного клуба?

– А я тебе об этом рассказывала? – наморщив лоб, пытаюсь вспомнить я.

– Ага.

– Да? – Не помню такого. – Все прошло чудесно, – искренне отвечаю я, потому что так и было.

– Хорошо. Я рад.

– Ладно, что ж… увидимся? – прощаюсь я. – Приедешь на его п-р-а-з-д-н-и-к через пару недель? – «Праздник» я произношу по буквам, кивая в сторону Теда, который еще ничего об этом не знает. Его день рождения в сентябре, но Эмми всегда приглашала гостей на каникулах. А мне еще предстоит все организовать и всех позвать. – И конечно, можешь приходить со своей плюс один.

– Пришли мне точную дату, посмотрю, но я хотел бы прийти. Спасибо за прогулку.

– Готова спорить, на свиданиях с Сэди тебе не приходится помогать отмывать детишек от какашек, – замечаю я. – Не то чтобы это было свидание. Ну, ты понимаешь.

– С тобой каждая встреча – приключение, – хмыкает он, потом быстро чмокает меня в щеку и ерошит Теду волосы. – До скорого, приятель.

– Пока. Можно мне покушать? – просит Тед.

Мы идем к нашей машине, и я пристегиваю Теда в его креслице.

– Конечно, доберемся домой, и я тебя покормлю. А потом можем поехать с бабушкой и навестить маму в больнице, хочешь?

Тед задумывается.

– А можно мне сырные гренки?

– Конечно, будут тебе гренки, – обещаю я.

Подхожу к водительской двери и машу проезжающему мимо Джори. На какой-то момент мне кажется, что он что-то мне говорит из-за стекла, но потом понимаю, что это он разговаривает с кем-то по громкой связи. Еще с парковки не выехал, а уже кому-то звонит.

– А хрустящих мишек? – продолжает с заднего сиденья заказывать себе обед Тед.

– Что захочешь, – рассеянно откликаюсь я, наблюдая, как минивэн Джори скрывается из вида.

Глава двадцать первая

Раньше я считала, что ад выглядит как ночной клуб, где играет драм-н-бейс, а ты трезвый, но я ошибалась. Настоящий ад развернулся в гостиной моей сестры под предлогом празднования кое-чьего четвертого дня рождения. При этом ушам моим сейчас хуже, чем глазам. Трое детей носятся вокруг кофейного столика с таким визгом, что у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, и откуда ни возьмись появляется моя мама и залепляет уголки столика поролоновыми накладками.

– Мойра, какая удачная мысль, – указывая на поролон, хвалит ее мама одного из ребят, понятия не имею чья.

Мама улыбается:

– У Эмми целый ящик полезных штучек вроде этой. У нее так здорово все организовано!

Не знаю, кажется мне или нет, но на словах «организовано» я чувствую мамин взгляд. С трудом подавляю зевок.

Тед сбросил футболку и теперь прыгает по комнате, напялив ее на голову. Другие дети тоже уже в разной степени раздетости, и я быстро наклоняюсь подхватить пакетик с апельсиновым соком, вот-вот грозивший свалиться со стола. Мама возвращается на кухню «проверить сосиски в тесте», но лучше бы она просто дала им сгореть, потому что теперь я застряла тут с другой мамочкой, отчего у меня уже вспотели подмышки. С мамочками я общаться ну никак не умею. Даже будь Тед моим ребенком, вряд ли стала бы участвовать в болтовне.

– Ну, все наелись сладкого. Быстрые углеводы, – все же выдавливаю я.

Моя вынужденная собеседница слабо улыбается:

– На самом деле это миф. Если есть много сахара, то никакого прилива энергии не будет, скорее наоборот – упадет в течение часа.

– А, точно, – соглашаюсь я, пригибаясь: над нами пролетает подушка. – Тогда непонятно, почему они совсем с катушек съехали.

Я хихикаю себе под нос и только потом замечаю, что эта мамочка переместилась к группе других мамочек в хлопчатобумажных комбинезонах. А еще они все в косынках, как на постерах военного времени «Мы сможем!», только вместо закатанных рукавов и бицепсов у них в руках детские бутылочки и пакетики с изюмом в йогуртовой глазури. Эта мамочка что-то говорит, и все оборачиваются ко мне. Похоже, тут называть детишек «съехавшими с катушек» небезопасно, даже учитывая, что они у меня в гостях. Ну, почти у меня.

– Да ты не беспокойся. С ними как в фильме «Дрянные девчонки», «По средам мы носим розовое», или в их случае – рабочий комбинезон, – раздается голос Кейт у меня за спиной. На бедре она придерживает Лейлу. – Ты как?

– Нормально, – откликаюсь я.

Она приподнимает бровь. Кейт я знаю хоть немного лучше, чему команду в комбинезонах. С ней Эмми подружилась относительно недавно, но она хороший друг, так что я чувствую, что могу ответить на безмолвный вопрос немного откровеннее и без опаски.

– Честно? Меня будто на седьмой круг ада отправили. А в остальном все не так уж и плохо…

Шум вокруг перерос из разряда «воплей веселящихся» в разряд «воплей из фильмов ужасов», и, обернувшись, мы видим, как два малыша сцепились в драке. Драчунов разнимает чья-то сестренка постарше, которая уже съела больше чипсов с общего стола, чем положено.

– Так совпало, что седьмой круг Ада у Данте – для тех, кто совершил насилие, – замечает Кейт.

– Правда? Подумать только! А восьмой?

– Для обманувших доверие, – серьезным тоном отвечает она, и меня разбирает смех.

– Так вот что это для вас, мамочек? Вроде как светское мероприятие? То есть вы такие встречи ждете с нетерпением?

– Господи, нет. Какие-то лучше, какие-то хуже… – Она оглядывается и тут же добавляет: – Прости, Бет, я не имела в виду этот праздник. Мне лучше помолчать.

– Я просто хочу, чтобы он поскорее закончился. Когда уже можно будет сыграть в «Передай другому» [18] и попросить всех свалить?

– Думаю, уже скоро. А ты мешочки со сладостями гостям приготовила?

Мое лицо красноречиво отвечает за меня, что никаких мешочков я гостям раздавать не планировала. И в игру эту мы будем играть только потому, что мама ее сделала и принесла.

– Так, ладно, у тебя воздушные шарики есть? На самом деле кусочек торта на салфеточке и шарик – все, что нужно. Лично мне такие сувенирчики нравятся потому, что это более изящный способ намекнуть гостям выметаться. Вот вам шарик и торт, вечеринка окончена, пока.

Образ мыслей Кейт мне нравится.

– Что-нибудь придумаю, – киваю я.

– Я тебе помогу, – обещает она. – Лейла, иди поищи Теда.

Лейла послушно поворачивается и неспешно направляется к группе детишек трех-четырех лет. Как это, должно быть, чудесно, когда можешь просто так взять и подойти. Я так к едва знакомым компаниям подходила только под джином с тоником.

Папа на кухне – возится с переносным CD-плеером и уже явно устал.

– Пап, ну что, справляешься тут? Уже наслушался детских песенок вперемешку со своими The Jam?

– Бет, не смешно, – хмуро улыбается он. – Диск постоянно заедает, а для «Передай другому» музыка не должна прерываться.

– Так тебе не нужен проигрыватель. Можем включить с моего телефона, – предлагаю я. – Найду плейлист с детскими праздничными песенками на «Спотифае».

Теперь он выглядит еще более обеспокоенным:

– Но ты же знаешь, что я не умею пользоваться этими твоими споти-фаями.

– Тогда я сама все сделаю.

– Ты? – неуверенно уточняет он.

– Да, решено, больше ни слова. Ой, погоди минутку… – Подношу телефон к уху. – Тебе звонит 1995 год, хочет обратно свой плеер.

Признав поражение, папа уносит проигрыватель в машину. У подножья лестницы я замечаю Полли – она выглядит так, словно уже собирается подняться обратно, но тут ее видит и Кейт.

– А, вот ты где! Полли, иди к нам, поможешь с воздушными шариками.

К моему удивлению, Полли послушно подходит. Видимо, игнорировать гостей так же, как свою надоедливую тетушку, она не может. Мы втроем стоим отдельно от гущи событий, надуваем шарики и заворачиваем кусочки торта в забавные салфетки со свинкой Пеппой (еще один мамин подарок). Кейт задает Полли кучу вопросов и, несмотря на краткость ответов, продолжает расспросы, за что, как мне кажется, заслуживает кусочек торта побольше.

– Так вы разобрались, что в итоге с тем телефоном? Ну и нервотрепка. – Кейт передает еще салфетки.

Полли вдруг выпускает шарик, который почти надула, и он петляет в воздухе у меня над головой, свистя и сдуваясь.

– А что за история? – не понимаю я, облизывая с пальца прилипшую глазурь с «Колина-гусеницы», бисквитного торта.

Мама сказала, что под моими словами «торт беру на себя» она поняла, что я сама его испеку. Вместо этого я купила два. Два «Колина».

– Не важно, – поспешно отвечает Полли. – Просто случай в «Фейсбуке».

Кейт хмурится.

– Помню, твоя мама так переживала об этом, когда я ее видела в последний раз – то есть в последний раз до больницы.

Кейт выручала нас, навещая Эмми, когда никто из нас не мог приехать.

– О чем об этом? – повторяю я.

Не помню, чтобы Эмми волновалась о телефоне.

– Ой, ну ты же знаешь маму, – непринужденным тоном бросает Полли, но я успела увидеть выражение ее лица, и она это понимает, потому что поспешно отворачивается и начинает пересчитывать по головам детей в гостиной, а потом проверяет количество свертков на столе. Такое же паническое выражение было у нее, когда я нашла застрявшее в ящике письмо о встрече по поводу ипотеки.

Кейт, похоже, ничего не заметила и продолжила болтать:

– Это же было что-то про телефон, который ты продавала? И что-то, связанное с «Фейсбуком»? Не помню, что именно, но Эмми очень переживала в тот раз, когда приехала с Тедом в гости к нам с Лейлой. Кстати, пойду-ка я проверю Лейлу. Она давно не была в туалете, а иногда, стоит ей чем-то увлечься, она забывает. Ну, вы знаете, как у деток бывает. Тут как-то на днях…

Я улыбаюсь и киваю в такт ее истории о казусе в детской игровой зоне, но не слушаю, наблюдая за Полли, которая воспользовалась сменой темы и украдкой поднялась к себе наверх. Она ни слова мне не сказала ни о каком происшествии с телефоном, и Эмми тоже об этом не упоминала. Я точно помню, что Полли продала свой старый телефон, это Эмми рассказывала, но это было еще за несколько недель до аварии. С чего бы им суетиться из-за старого телефона столько времени спустя после продажи? Разве что Кейт не так поняла или ошиблась… Но если это ерунда, то почему Полли снова отреагировала так, будто увидела привидение?

За мной приходит мама. Время играть. Я благодарю Кейт за помощь и иду за мамой в гостиную, где кофейный столик уже отодвинули к батарее, а всех маленьких гостей усадили в круг на ковре.

– Ты уверена, что знаешь, что делать? – спрашивает мама, будто я собираюсь провод взрывного устройства перерезать, а не включить «Детский праздничный мегамикс», который только что скачала.

– Да, мама. Итак, все готовы? – спрашиваю я.

– Да-а-а-а! – раздается общий вопль, кто-то хлопает в ладоши и стучит ногами по полу.

Я включаю музыку, и они начинают передавать друг другу коробочку по кругу, даже скорее перебрасывают. Одна девочка с косичками, в блестящей маечке с единорогом, та-а-ак медленно передвигает коробку дальше, что у меня появляется большой соблазн остановить музыку и дать ей выиграть маленькую пачку мармеладных мишек, спрятанную между слоями, потому что она очевидно смышленее всех остальных. Но сначала я все же останавливаю музыку на Теде: он мой любимчик, и вообще, это его праздник. Комбинезонная команда явно возмущена подобным покровительством, и я широко им улыбаюсь. Одна из этих мамочек не разрешала дочке есть ни разноцветные печеньки в виде пончиков, ни «шоколадные пальчики», расставленные на столе в качестве угощения, так что мишки «Харибо», скорее всего, тоже сочтут контрабандой.

Я снова нажимаю на «пуск». Мама девочки с косичками шепнула ей на ухо, что она не может так долго держать коробочку у себя и должна передавать ее дальше с нормальной скоростью. И я точно видела, как девочка в ответ закатила глаза – довольно нахально для трехлетки, так что я даю ей выиграть следующий приз. Игра продолжается, и все начинают суетиться, перекидывая коробочку друг другу. Один малыш настолько боится, что музыка остановится на нем, что ведет себя так, будто к нему попала тикающая бомба. Другой плачет, потому что ему коробка угодила прямо в лицо. Я не могу перестать думать о Полли и ее тайнах. С того момента, как я увидела ее реакцию на то письмо, мне никак не удается избавиться от чувства, что что-то не так, а теперь добавилась еще и эта история с телефоном, о которой я понятия не имею. Ну почему она не может просто поговорить со мной! Не могу же я превратиться в Пуаро. Почему нельзя честно все рассказать? Если бы Полли совершила что-то плохое, Эмми бы мне сказала, а она ни о чем таком не упоминала. Так в чем же дело?

– Ради всего святого, Бет! У тебя была одна-единственная задача! – раздается голос мамы.

– Что? В чем дело?

Я смотрю на телефон и вижу, что нечаянно нажала на «стоп». И дети – о господи, все дети плачут, и одна из мамочек вместе с ними. На миг я беспокоюсь, что выругалась вслух и не заметила. Мама, поспешно закрепив последний слой заново, отбирает у меня телефон и включает музыку. Все на меня смотрят, а я понятия не имею, что происходит.

– Ты дала Матильде выиграть два раза, – шипит она, растянув губы в очень широкой и очень искусственной улыбке.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Здесь четкое количество слоев и призов, включая тот, что посередине, для каждого ребенка. Если одному достанется два, то другой не получит ничего. Это же азы детских праздников.

– И все? – не понимаю я. – Это что, преступление? Кто-то получит два пакетика мармеладных крокодильчиков, а ты реагируешь так, будто я их кормом для собак накормила.

Она неодобрительно цокает языком и понижает голос:

– Бет, из всех детей ты дала выиграть именно Матильде. Матильда не очень умеет делиться.

Дети передают коробочку из рук в руки, но я никогда не видела более несчастных лиц. Матильда вышла из круга и теперь сидит на коленях у своей мамы, которая пытается ее успокоить, гладя по голове.

– Что ж, ладно, извините. Я не подумала.

Я до сих пор пытаюсь прийти в себя от масштабов кипежа – и это всего-то из-за не вовремя выключенной музыки! Меня так и подмывает сказать что-нибудь про жизненные уроки, про то, как мы не можем всегда выигрывать в каждой игре, и что порой другие люди получат больше «Харибо», чем мы, и что так устроен мир. Я уже набираю в грудь воздуха для монолога, но мама успевает раньше:

– В этом твоя проблема, Бет. Ты никогда не думаешь.

Прекрасно. Оставляю ей телефон и выхожу через кухню в сад. Снаружи жарко, и я падаю на скамейку. Куда приятнее было бы устроить праздник снаружи, как я и предлагала, но, судя по всему, деткам вредно бывать на полуденном солнце, потому что они вампиры или что-то вроде того.

Задняя дверь распахивается, и я молюсь, чтобы только это была не мама, решившая продолжить свою лекцию об организации детских праздников.

– Где-то в мире точно стукнуло пять часов – так ведь говорят? – В сад выходит Кейт с бутылочкой «Просекко» и двумя чашками. Понимаю, почему она нравится моей сестре.

– Думаю, когда тебя увольняют с должности ведущей «Передай посылку», допустимо пить в любое время суток, – откликаюсь я.

С приятным бульканьем она щедро наполняет одну из чашек игристым вином и передает мне.

– Что ж, чашки в любом случае послужат щитом от осуждающих взглядов. Если нас застукают, спрячу бутылку за компостный бак, и будет казаться, что мы пьем кофе.

– Хитро. Мне нравится, – одобрительно киваю я. – Как же так, почему меня не предупредили, что Матильда такая задница? Я что, должна была просто это знать?

Кейт кашляет, подавившись вином, и мы обе смеемся.

– Нельзя говорить «задница» про детей. Но если бы было можно, – понизив голос, продолжает она, – Матильде бы точно подошло.

– Ну, теперь я знаю. Не то чтобы мне когда-нибудь еще доверят организовывать детскую вечеринку.

Мы пьем уже по второй чашке, когда к нам выходит папа, Тед идет за ним по пятам. Папа передает мне телефон, на котором все еще играет музыка.

– Милая, можно оставить Теда с тобой? Все ушли, и твоя мама хочет быстренько все отмыть. – Он сам уже в резиновых перчатках и с мусорным пакетом наготове.

Я показываю ему большие пальцы. Уж лучше посижу с Тедом здесь, чем снова попаду под «диктатуру Мойры» там. Вот кого точно можно назвать одержимой.

– Мои друзья ушли домой, – сообщает Тед, забираясь на лавочку рядом со мной.

– Вот как? – Слава тебе господи. – Ты хорошо повеселился?

Он кивает.

– Я загадал целых два желания на торте!

Он вполне доволен собой, и, судя по всему, никакой пожизненной травмы из-за покупного, а не домашнего торта у него не останется.

– Только не рассказывай желания, а не то они… – начинает Кейт, но поздно.

– Первое – чтобы мамочка проснулась, – перечисляет Тед, загибая один пальчик. – И чтобы папочка спустился с неба.

– Мы все об этом просим.

– Но ты же не загадывала на день рождения, – возражает Тед.

Он сидит на скамейке, болтая ножками туда-сюда. Мы с Кейт обмениваемся взглядами, понимая и разделяя боль без слов. Мне ужасно хочется сказать Теду, что его желания сбудутся, но я знаю, что одно не исполнится никогда, и, несмотря на качели от отчаяния до надежд и «хороших знаков», нет никаких конкретных признаков, что исполнится хотя бы другое.

– Можно я задую еще одну свечку попозже? – с надеждой смотрит на меня Тед. Боюсь представить, каким будет третье желание.

– У нас осталось не так много торта, вряд ли. Может, половина головы второго Колина. Но, конечно, можешь задуть еще свечку.

– Я попрошу Крепыша.

– Кого? Кто это?

– Тетя Бет, ты такая глупенькая, – хихикает он.

Кейт смеется.

– Мне кажется, он имеет в виду Крепыша из «Щенячьего патруля». Для четырехлетнего говорит он исключительно хорошо. Он очень сообразительный.

– Да? Не знаю, как должны говорить дети в этом возрасте.

– Он очень развитый.

– Надо же. Здорово.

На телефоне сообщение от Джори: снова извиняется, что не смог прийти, и обещает, что заедет поздравить Теда завтра.

Я вздыхаю и прислоняюсь к Кейт:

– А там еще остался наш кофе?

Глава двадцать вторая

Солнечный свет заливает гостиную сквозь неплотно задернутые шторы и бьет мне прямо в лицо. Переворачиваюсь, крепко зажмурившись, и изо всех сил пытаюсь снова уснуть. Я еще головы с подушки не подняла, а уже чувствую запах похмелья, будто потею шардоне. Так и знала, что так будет. Я ведь перед сном дважды почистила зубы и выпила пол-литра воды, а все равно вот он, противный винный привкус на языке. Да я же выпила не так и много – уж тем более по сравнению с прежней Бет. Но прежней Бет и не приходилось готовить завтрак и присматривать за детьми. Прежняя Бет вообще бы целый день не вылезала из кровати. Можно, конечно, винить Кейт за то, что сбила меня с толку днем, но потом-то бутылку вина я открыла и выпила сама, всхлипывая под «Ноттинг-Хилл». Это любимый фильм Эмми, и мне показалось, что именно Хью Гранта вечером мне и не хватало.

Наверху тишина. Тед и Полли, должно быть, еще спят. Тянусь к телефону проверить время, но он выключен. Или батарейка села. Сажусь и, прищурившись, всматриваюсь в часы на каминной полке. 7:30. Проспала! Ставлю телефон на зарядку, включаю и тут же c крайне болезненным уколом похмельного сожаления вспоминаю, почему я его, собственно, выключила. Надеваю очки, но сомневаюсь – может, безопаснее не надевать.

Не могу это видеть. Но надо посмотреть. Я открываю сообщения.

Ох ты ж. Длинная переписка с Джори. Очень длинная. И под «перепиской» я подразумеваю множество коротких сообщений, которыми я его засыпала, и его редкие ответы. Палец замирает над кнопкой. Я могла бы стереть все, не читая, но у него-то я их уже удалить не могу, так какой смысл?

Ладно, больше всего мне сейчас нужна ванна. Я обязательно прочитаю сообщения, мне просто надо сначала где-нибудь уютно устроиться. Крадусь на цыпочках наверх, поморщившись от скрипа досок на лестничном пролете. Из комнаты Теда доносится негромкое посапывание. А не так уж и плохо я себя чувствую. Надо только избавиться от засевшей в голове боли.

Тихонько закрываю за собой дверь и включаю воду, а потом, открыв корзинку для пикника, в которой Эмми хранит все туалетные принадлежности, выбираю себе модную пену для ванн, которую сама купила ей в прошлом году. Флакон совсем полный! Интересно, это потому, что у нее не так много времени понежиться в пене, или Эмми просто не может заставить себя пользоваться чем-то, что стоит примерно полтора фунта за ванну? Подозреваю, тут как раз второй вариант. У нее никогда не получалось баловать себя дорогими вещами. А у меня никаких моральных терзаний это не вызывало, хотя я такое позволить себе не могла. Наливаю душистую жидкость под струю из крана и снимаю пижаму.

Раздумываю, стоит ли сходить за книгой, которую Альберт привез мне для нашего второго собрания книжного клуба, но она внизу, а бежать туда в полотенце мне неохота. Мы пока так и не выбрались на ужин в ресторан, но, может, получится в третью встречу, в следующий четверг. И к этому времени мне нужно прочитать – или хотя бы пролистать – «Маленьких женщин».

Запах пены для ванны щекочет нос. У меня сегодня день спа. Хотя вода еще не набралась, я забираюсь внутрь, ногами чувствуя поток из крана. Он горячий, почти обжигающий. Может, если я достаточно долго просижу в ванне, то все вино от жара само выйдет? Шлепаю рукой по холодному крану, наливаю себе пластиковую чашечку воды, выпиваю, наливаю еще одну. Сидеть в горячей воде и пить при этом холодную – одно из недооцененных удовольствий в жизни, всегда так считала. Не стану скрывать, обычно я предпочитаю пить из стакана, а не из пластиковой лего-чашечки, доставшейся в подарок с набором «Хэппи Мил» (из которой обычно ополаскивают голову Теда после мытья), но в моем состоянии обезвоживания вода из чашки освежает ничуть не хуже. Набрав ванну так, чтобы погрузиться целиком, я вытираю руки о полотенце и беру телефон, морально готовясь к неизбежному. Так, я написала восемь сообщений, и только потом он ответил. Восемь. Хотелось бы мне сказать, что прежде я до подобного уровня отчаяния не доходила, но знаю, что это не так. Если одновременно пить и держать в руке телефон, я могу написать людям то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сказала бы в трезвом виде и за что меня на следующее утро накрывает цунами стыда.

20:05

Ну что Джор, как там у тебя, прядок?

20:06

Порядок, пока ты не достал свою красную учительскую ручку! Представь, что я говорю это голосом Нессы из «Гевина и Стейси». В сообщении не передать.

20:35

Рада, что ты заедешь завтра, а то я волновалась, что прогулка по лесу вообще отбила у тебя желание подходить к детям. Это не для малодушных. Ты у Сэди? Тык

20:37

(Тык мы посылали друг другу в мессенджере MSN, когда ты или я не отвечали. Вдруг ты забыл и подумал, что это я про Сэди.) Тык. Ха-ха.

21:17

Ты меня игнорируешь? Я что-то сделала? Пыталась придерживаться презумпции невиновности, но в «Ватсапе» видно, что ты онлайн ПРЯМО СЕЙЧАС, а голубых галочек под моими сообщениями не появилось, то есть ты специально не хочешь их читать, очень мило…

21:28

Что ж, значит, это да.

22:04

Джори, я правда очень скучаю по тебе. Прости, если плохо отреагировала на твою новую девушку, но ты должен понимать почему. По той же причине, почему нам странно об этом говорить. Или, по крайней мере, мне так кажется. Пожалуйста, давай поговорим.

И последнее сообщение, явно написанное после просмотра «Ноттинг-Хилла» и бутылки шардоне, все в опечатках, но, к сожалению, все еще читабельное, и общий смысл Джори уловил.

23:25

Мне так жаль, что это слуялось с нами. Я думала наша лружба была осоьбе5ннрй. Не знаю, есиь ли сивмсл нам даже доржить, если вме бушет тае странно. Хорошего внсера с Спэди. Или правильнеее скашать СЭДИ.

От Джори, 23:40

Привет, Бет. Вижу, ты напилась, судя по чудовищным ошибкам и тому, что ты говоришь то, что в трезвом состоянии никогда бы не сказала. Прости, что ответил не сразу, но мы с СЭДИ проводили вечер вместе, и она по понятным причинам немного злилась, так как телефон от твоих сообщений вибрировал каждые пять секунд. Мы даже немного поругались, так что спасибо тебе за это. Выпей воды и ложись спать. Увидимся завтра.

Со стоном я кладу телефон на пол и опускаюсь в воду по шею, пар кружит у лица. И зачем я написала столько сообщений? Когда Джори не ответил на первое, тут и надо было остановиться. А дальше закидывать его сообщениями не было никакой необходимости. Не говоря уж о том, какое отчаяние он мог в них увидеть. И горечь. А ошибки, господи, сколько ошибок. «Бушет тае странно». «Есиь ли сивмсл». Хорошего вечера с «Спэди». Это все опечатки, над которыми мы с Джори обычно рыдали от смеха, но в этот раз я вряд ли отделаюсь простым эмодзи мартышки, закрывающей лицо руками. «СЭДИ» большими буквами прозвучало немножко агрессивно. Я как раз обдумываю, что лучше сделать: заплакать или закричать от ужаса, в котором я живу, – как дверь в ванную распахивается, и входит Тед, потирая глаза.

– С добрым утром, Тед. Хорошо спал?

– Хочу в туалет, – моргает он.

Что ж, с добрым утром, тетя Бет.

– Ладно, если стянешь вниз подгузник, сможешь сходить в туалет сам. Снимай штанишки и садись на унитаз, как большой мальчик.

Полусонный, со слипающимися глазками, он такой лапочка.

– У тебя есть сиси, – говорит он, таращась на мою грудь. – У моей мамы тоже есть.

– У меня есть, – соглашаюсь я. – Садись осторожнее, следи за своей маленькой штучкой.

– А где твоя штучка? – спрашивает он, вытягиваясь, чтобы заглянуть за край ванны.

– У меня нету. – Я скрещиваю ноги. – Помнишь, мы об этом говорили, когда купались?

– О нет, – произносит он так, будто это страшный позор.

– Ты уже пописал?

– Нет.

– Ладно.

Намыливая руки и ноги, я с растущим ужасом понимаю, что Тед, сидящий на унитазе всего в полуметре от меня, решил еще и покакать, что вовсе не способствует расслабляющей атмосфере с похмелья, на которую я рассчитывала. И что-то уже непохоже на день спа, особенно по запаху.

– Закончил! – оповещает он, разматывая туалетную бумагу.

– Что ж, хорошо, мне надо помыть голову, но я быстро. Хочешь попробовать сам вытереть попку?

– Нет. Пусть тетя Бет вытрет, – мотает головой он, разматывая еще больше бумаги.

– Ты серьезно? Погоди. – Я выбираюсь из ванны, заматываюсь в полотенце и делаю все необходимое. – Готово. Теперь тебе надо помыть ручки, приятель.

Он смотрит на ванну.

– Я хочу ванну утром! – Он так выделяет «утром», будто купаться в это время суток – какое-то диковинное удовольствие. Ну да, вряд ли его обычно купают после сна, разве что во время болезни.

Я смываю туалет, мою руки и поскорее распахиваю окно как можно шире.

– В следующий раз так и сделаем. Мне только надо быстренько смыть шампунь, и я приготовлю нам завтрак, хорошо? Тед…

Уже без штанишек, теперь Тед поднял руки вверх и стаскивает с себя кофточку. Я вздыхаю. Сегодня у меня нет сил спорить.

– Погоди, надо немного разбавить воду, для тебя слишком горячо.

Я добавляю холодной воды и наливаю еще немного модной пены, про себя извинившись перед сестрой, что теперь купание обошлось фунта в четыре. Но в конце концов, я же эту пену и купила, так что…

– Залезай. – Подняв Теда, я опускаю его в воду и забираюсь обратно сама. – Если повернешься, помою голову и тебе тоже.

Тед поворачивается, садясь спиной ко мне, и я, используя его лего-чашечку, намыливаю ему волосы, а потом смываю.

– Как приятно, – говорит он таким довольным тоном, что я смеюсь.

От теплой воды, которой я поливала ему голову, у него появились мурашки, и, пока я намыливаю ему спинку, он что-то мурлычет под нос.

– А мой папа тоже делает пи-пи в таз на небе?

– В таз?

– Ну да.

– Ох. Я не знаю.

Понятия не имею, чего это он заговорил о тазах. Винная дымка еще не до конца выветрилась из головы, и сомневаюсь, что мне удалось нормально помыться, но даже с учетом этого ванна – все равно очень приятный способ проснуться.

– Можем еще раз так искупаться, если хочешь, – предлагаю я, гладя его по мокрым кудряшкам.

– А можно мне принести лодочки?

– Конечно.

– И пожарную машину?

– Если в ней нет батареек, то да.

– А железную дорогу?

– Про железную дорогу не уверена. Унитаз! – вдруг понимаю проснувшимся мозгом я. – Вот что ты говорил. Не таз, а унитаз. В тазики мы не писаем, правда?

Тед мотает головой.

– Если честно, не знаю, есть ли на небе унитазы. Наверное, есть. Пойдем теперь завтракать?

– Еще пять минуточек, – просит он.

И мы сидим еще пять минуточек.

В дверь звонят, когда я помогаю Теду строить в гостиной пещеру. Прислоняюсь к стеклу посмотреть, кто там, и тут же отпрыгиваю, увидев на пороге Грега. И что Грег тут делает?

По ступенькам неслышно спускается Полли:

– Мою новую форму привезли, я открою.

Перемещаюсь в кухню, хватаю с разделочного столика помаду и наношу немного, держась поодаль и сомневаясь, стоит ли выходить поздороваться или нет. Он приехал не ко мне, но в последнее время мы довольно много переписывались, так что, может, будет более странно, если я не поздороваюсь? Красная помада неожиданно кажется перебором, и я быстренько промокаю ее салфеткой, чтобы не так бросалась в глаза, а потом выхожу в коридор следом за Полли, которая уже прижимает к себе пакет с новой формой.

– Привет, – улыбаюсь я Грегу. – Так ты доставляешь тренировочную форму?

Отлично, Бет. Капитан Очевидность.

– Именно, – улыбается в ответ он. – Как поживаешь?

– Порядок.

Полли поворачивается и просачивается в гостиную мимо меня с редкой, но явной усмешкой.

– Сказать по правде, немного мучает похмелье, но, как всегда, я сама виновата.

– Да уж. Но хоть стоило того?

– Не особо. Это все из-за дня рождения Теда. Если кто-нибудь когда-нибудь пригласит тебя на детский праздник, откажись. Беги. Спасайся.

Грег смеется:

– Понял.

– Не хочешь зайти на кофе или что-нибудь еще?

Он оборачивается к машине, блестящей БМВ. За ней остановился минивэн, и я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть номер. Джори. Просто прекрасно.

– С удовольствием бы зашел, но надо развезти остальные формы, а потом у меня частное занятие, – отвечает Грег. – Прости.

– Ничего страшного.

Джори вышел из машины и идет к нам, в руке у него подарочный пакет – подарок Теда. А я и забыла. И совсем не ожидала, что он приедет после моего вчерашнего шквала сообщений.

– Буду рад зайти на кофе в другой раз, – тем временем продолжает Грег. – А сейчас мне уже пора. – Развернувшись, он чуть не сталкивается с Джори. – Порядок, приятель?

Джори кивает в ответ. Грег сантиметров на десять повыше, и Джори делает шаг назад, чтобы смотреть ему в глаза, а не в челюсть. Перевожу взгляд с одного на другого, все более остро ощущая не до конца стертую помаду на губах.

– До встречи, Бет. Спишемся, – многозначительно кивает мне Грег, уже уходя.

Интересно, стал бы он так явно это подчеркивать, если бы Джори не приехал? БМВ заводится с низким рыком, и я не слышу, что в этот момент бормочет Джори.

– Зайдешь? – спрашиваю я, кивая на дом.

– Нет. Просто привез подарок.

Он передает мне пакет, и я ставлю его у порога.

– Ладно. Позову Теда. Тед! – Я тереблю шнурки у капюшона худи. – Слушай, по поводу вчерашнего…

– Немного чересчур, тебе не кажется? – Джори говорит тихо, но слышно, что он зол. – Портишь мне вечер с Сэди, пишешь то, что – я точно знаю – на самом деле не думаешь, при этом встречаясь с новым парнем.

– Он не мой парень.

– Что ж, он явно хочет им стать.

Я открываю и закрываю рот.

– Мне правда жаль. Я слишком много выпила и расстроилась, что ты не отвечал.

В дверях появляется Тед в маске одного из «Могучих рейнджеров» и указывает на пакет:

– Это мне?

Джори серьезно качает головой:

– Боюсь, это подарок для Теда Лэндера, которому очень скоро исполнится четыре года. Он не для Красного рейнджера.

– Ура! – стягивает маску Тед. – Это же я, Джор-ри-и-и! Я просто притворялся!

Джори изображает сильное удивление:

– Да, приятель, ты меня провел. В таком случае это действительно тебе.

Тед смотрит на меня, и я киваю:

– Вперед, открывай.

Пока Тед занят подарком, старательно срывая оберточную бумагу, я легонько касаюсь руки Джори. Он мою руку не сбрасывает, но и на меня не смотрит.

– Мне не стоило писать тебе все те сообщения, – понижаю голос я. – Прости.

– Я не понимаю тебя, Бет. Каждый раз, когда я предлагал встретиться, ты находила какие-то отговорки. И я это знаю наверняка, потому что твоя мама сказала мне, как предлагала снова посидеть с Тедом, а ты утверждала, что никак не можешь выбраться в паб. А теперь вдруг пишешь, что скучаешь и хочешь поговорить… – Он опускает взгляд на Теда, который уже справился почти со всей бумагой.

– Я правда по тебе скучаю. Очень. И я больше никогда не буду слать тебе миллион сообщений, пока ты ужинаешь со своей девушкой. Честное скаутское!

Уголки его губ чуть дергаются.

– Ты же ушла из скаутов.

– Да, но не по своей вине. Вожатая была той еще стервой.

Джори смеется. Тед размахивает перед нами машинкой из «Щенячьего патруля»:

– Это же Крепыш! Спасибо, Джор-ри-и-и!

– Тебе понравилось? Выбирал в магазине игрушек наугад.

– Он самый лучший! Полли, смотри! – Тед несется обратно в дом.

– Спасибо тебе за подарок. Я точно не смогу убедить тебя зайти? Мы лего за пару минут достанем.

– Не могу, – качает головой Джори. – Сэди хочет поехать на одну из этих антикварных ярмарок. Ей нравится все винтажное. Я пообещал ей не задерживаться.

– А, ну ладно. – Я корчу недовольную рожицу. – Что ж, развлекайся. И еще раз извини за вчерашнее.

– Просто постарайся держать себя в руках: чтобы не алкоголь управлял тобой, а ты им – и своим телефоном. Хотя, наверное, Грегу с этим его жилетом и рычащим мотором такое понравится. А ты всегда говорила, что терпеть не можешь жилеты, – неожиданно лукаво улыбается Джори.

Когда он раскрывает руки обнять меня на прощание, я обнимаю его немного крепче и дольше, чем обычно, прижимаясь всем телом. Волосы у него пахнут чем-то фруктовым. Как шампунь бренда Body Shop – странно, он же всю жизнь пользуется Head & Shoulders.

– Ну, люди же меняются.

– Думаю, да. – Джори медленно отстраняется и откашливается. – Что ж, увидимся. – Ключи от машины у него в руках, но он медлит на дорожке.

– Ладно.

Наши взгляды пересекаются, и между нами будто что-то проносится. Что-то неуловимое, что никто и не заметил бы, но для меня это как электрический разряд. Подойдя к минивэну, Джори оборачивается и снова смотрит на меня. За двадцать лет мы столько обнимались на прощание, но в этот раз все было по-другому. Я закрываю дверь, и меня пробирает что-то похожее на нервную дрожь, только воздушнее. Мысленно слышу голос сестры: «Бабочки, Бет. Вот тогда ты поймешь». Не могу отделаться от мысли, что мои бабочки выбрали крайне неподходящий момент.

Глава двадцать третья

– Вот такие новости. И мне очень-очень нужно, чтобы ты проснулась и сказала мне, как быть. – Я опускаю голову на краешек подушки Эмми. – Я собираюсь сделать кое-что… но уже сама не понимаю, что происходит. И сейчас ты должна мне помочь, сказать, как поступить. Мне больше не у кого спросить совета, только у Джори, но, к сожалению, тут дело касается и его тоже. – Я поднимаю голову к лампам дневного света. – Можешь потом сразу же опять уснуть, если хочешь. Мне нужен только кивок или качание головой. «Угу» или «не». Пожалуйста, Эм, – вздыхаю я. – Ты всегда принимала взрослые решения за меня…

Я привезла с собой фотографию. Сейчас я ее достаю и поднимаю так, чтобы Эмми тоже ее «видела», хотя она, конечно, не открывает глаз.

– Помнишь, как ты сделала этот снимок? Я откопала его у себя в ящике под кроватью, когда отвозила детей к маме.

На фотографии мы с Джори почти четыре года назад перед походом в паб, обнимаемся и корчим рожи. На мне узкие черные брюки и красная блузка в крошечные белые сердечки. Еще я надела каблуки и бейсбольную кепку, чтобы выглядеть подурашливее. Мы просто веселились – одно из сотен фото, как мы дурачимся, собираясь куда-то, – но этот вечер я помню гораздо лучше остальных.

– Кое-что случилось тем вечером, Эм. Хотя мне кажется, ты уже это знала, – продолжаю я. – На следующий день, когда я заявилась к вам на воскресный обед, ты устроила мне настоящий допрос с пристрастием. Тогда я отмахнулась, сославшись на похмелье, но ты все знала. И я знала, что ты знаешь. Просто пыталась забыть об этом. – Наблюдаю, как мерно поднимается и опускается грудь Эмми, и вспоминаю ее понимающую улыбку тем утром. – Правда, это было не совсем «чем-то». Просто поцелуй на улице, потом мы вошли в дом, но ничего не… ну ты понимаешь, ничего не было. В те выходные еще выпало столько снега…

Меня затапливают воспоминания о том вечере. Посиделки в пабе я помню довольно смутно, но потом, когда ушли, картинка более отчетливая. Как я поскользнулась на обледеневшей террасе снаружи паба. Искра, проскочившая между нами, которой прежде не было – или как минимум чье существование мы никогда не допускали. Предвкушение того, что вот-вот произойдет, пузырьками бурлящее внутри. Его ладони, касающиеся моего лица при поцелуе, снежинки, запутавшиеся в волосах. Как мы ввалились в дверь, бросив куртки прямо на пол, и как он начал расстегивать мою блузку, проклиная свои замерзшие пальцы. Как мы неуклюже возились с одеждой, будто нам было жизненно необходимо касаться друг друга, – я такого никогда прежде не чувствовала. Господи, я так хотела его и ощущала, что желание взаимно. Но потом, когда мы споткнулись и упали, хохоча, у подножия лестницы, так и не разорвав объятия, Джори отстранился и сказал: «Бет, остановись. Это все алкоголь, и это плохая идея». И, несмотря на все мои попытки сказать, что дело не в алкоголе и что идея отличная, момент был упущен. Будто мы танцевали медленный танец – и вдруг загорелся яркий свет. Мы отпустили друг друга и сели на первую ступеньку, переводя дух и обмениваясь робкими взглядами в духе «о чем мы только думали». Джори сделал нам обоим кофе, и мы его выпили там же, на лестнице, все обсудив и поклявшись, что никогда не позволим минутному помешательству разрушить нашу дружбу. Потому что именно так это и называется – мы оба так решили. «Минутное помешательство». Мы заперли его на замок в глубине памяти, в последующие недели пряча неизбежное чувство неловкости за шутками вроде: «Что нам подмешали в пиво в тот вечер?» Та самая зима 2015 года…

Руки Эмми лежат поверх простыней, и я накрываю ее руку своей.

– Никогда больше я не чувствовала ничего похожего, Эм. Все эти свидания, которые нужно было пересидеть, притворяясь, что ощущаю бабочек, были просто тратой времени. И вчерашнее объятие напомнило мне ту ночь, о которой мы больше не говорим. Вот почему я достала эту фотографию.

Вдруг я ладонью чувствую какое-то давление, будто что-то легонько приподнимается. Я сажусь ровнее, не убирая при этом ладонь с пальцев Эмми и не сводя глаз с ее лица. Вот! Касание едва заметное, но прикосновение, которое ни с чем не спутаешь. Еще долго я сижу неподвижно, надеясь, что она снова шевельнется, но тщетно. Зато я знаю, что это было. Легкий толчок от старшей сестры, как подначивание, жест поддержки. Знак, на который я так надеялась. «Жизнь слишком коротка, Бет. Расскажи ему о своих чувствах».

– Спасибо тебе. – Я целую Эмми в лоб. – Но, если все пойдет наперекосяк, винить я буду тебя. И Хью Гранта.

Пока я полтора часа еду обратно в Сент-Ньюс, успеваю дважды почти отговорить себя от этой затеи. Что, если я неправильно поняла и эта искорка между нами на пороге не была взаимной? Что, если Сэди – как раз та, кто нужен Джори? Кто я такая, чтобы вставать между ними? Никто из них этого не заслужил. Но сестра коснулась меня пальцем, и я понимаю, что страшнее всего – не успеть чего-то сделать в жизни, как Дуг. Так что после автобусной остановки я поворачиваю налево, а не направо, и вот уже паркуюсь почти у дома Джори, ниже по дороге, и пишу на обороте фотографии:

«Ностальгический четверг (печатное издание)

Лучший вечер в моей жизни, без сомнений. До сих пор постоянно его вспоминаю. Трезвой я бы сделала то же самое. (Может, без бейсбольной кепки.) Я просто хочу, чтобы ты это знал, на случай, если вдруг захочешь пойти в паб и повторить тот вечер. Снег не гарантирую. Если ты на другой волне, просто не обращай внимания на эту странную записку, и я обещаю никогда об этом не упоминать.

Бет».

Машины Джори нигде поблизости не видно, и свет нигде не горит, но я все равно проталкиваю фотографию сквозь щель для писем в двери и бегу обратно как от пожара. Вот и все. Фотография внутри. Возникает большой соблазн где-нибудь спрятаться и подождать, пока он вернется, но у меня есть дело поважнее. Надо поехать к родителям и рассказать всем, что Эмми шевельнула пальцем и что в этот раз я сама это почувствовала! Эмми слышала, что я говорю, и ответила мне! Доктор Харгривс ничего подтвердить не сможет, это могло быть просто совпадение, никак не связанное с моими словами, но я-то знаю. Это был знак.

Сентябрь

Глава двадцать четвертая

– Бет, а отдел кредитования уже дал ответ по сделке Ричардсона?

Малкольм на обратном пути из туалета остановился у принтера и сейчас нависает надо мной. У него расстегнулась одна пуговица на рубашке, но он, похоже, не заметил, что меня несказанно веселит. Мне как раз этого не хватало. Прошла почти неделя с тех пор, как я просунула в дверь Джори фотографию в конверте. Неделя тишины. Первые несколько дней я еще цеплялась за какую-то надежду, но она испарилась, когда сегодня утром он написал: «Просто проверяю, как ты там». Вряд ли кто-то, получив признание в чувствах, стал бы «просто проверять», как ни в чем не бывало, будь чувства взаимны.

– Нет, все еще рассматривают.

У меня вибрирует телефон, и Малкольм неодобрительно на него смотрит.

– Это моя племянница. Надо ответить.

Бросаю взгляд на часы – 15:52. Дома мама, присматривает за Тедом и Полли после школы, так что этот звонок – большая неожиданность. Я тут же пугаюсь, что что-то не так, вспоминая день аварии и звонок от папы.

– Привет, что там у вас? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – безразличным тоном отвечает Полли. – Просто не могу найти свою сумку для бассейна. Ты не видела?

– А-а… Ты за кухонной дверью смотрела? И зачем она тебе вообще? Утром ты сказала, что тебе лень и ты никуда не пойдешь.

– Передумала. – По телефону слышно, как она шуршит вещами. – Нет, здесь нет.

Мысленно представляю, как выглядел дом, когда я уходила этим утром: что-то между последствиями ограбления и зоной боевых действий.

– А под лестницей? – Прикрываю микрофон рукой и извиняюсь перед Малкольмом: – Прости, всего минутку.

– Нашла, – сообщает она, но ни радости, ни триумфа в голосе не слышно. – Бабушка хочет с тобой поговорить.

– Полли, вообще-то я работаю, так что у меня нет…

– Привет, милая!

Слишком поздно. Мама уже кричит в трубку, как и всегда, стоит ей взять в руки мобильник:

– Как на работе, все хорошо? Как большое повышение?

Я морщусь, надеясь, что Малкольму ничего не слышно.

– Ага, все хорошо, я очень занята, так что…

– Я только хотела сказать, что мы сегодня заберем Теда на вечер, раз Полли уходит. Желаю хорошо провести время!

– Пока, мам.

Я нажимаю на «отбой». Вряд ли я так уж «хорошо проведу» этот час, отделяющий меня от конца рабочего дня, но надо работать дальше.

– Все в порядке? – спрашивает Малкольм, и голос его звучит мягче обычного, сразу вызывая подозрения.

– Просто небольшая проблемка дома, но все уже решилось. Мама присматривает за детьми.

Малкольм щелкает ручкой. Клик-клик-клик.

– Хотел кое-что тебе сказать.

Вот, так и знала.

– Я скоро ухожу на встречу, пораньше, – сообщает он, сделав перед «встречей» небольшую паузу.

– Понятно. – Я смотрю на всю ту гору работы, которую мне еще предстоит переделать.

– У меня в расписании стоит региональное совещание по продажам в пять сорок пять, и, как ты понимаешь, подключиться я не смогу.

Так он хотел не просто предупредить, а попросить об услуге.

– И ты хочешь, чтобы я подключилась вместо тебя. – И в ту же самую секунду я жалею о том, что вообще открыла рот.

– О, так ты сможешь? Понимаю, я многого прошу, так что это очень мило с твоей стороны, – говорит он. – Я думал, ты не сможешь сегодня задержаться, но раз ты сказала, что дети с твоей мамой…

Кажется, это ловушка.

– А ты не можешь перенести свою… встречу?

У него дергается глаз.

– Нет, – отвечает он и кое-как записывает цифры на стикере. – Вот эти данные тебе надо ввести для подключения, и сейчас еще пришлю тебе письмо с отчетом по продажам за месяц.

– Супер. – Я перебарываю желание саркастично показать большие пальцы, как обычно делаю в ответ маме.

На мониторах появляется красное сообщение: сделку с Ричардсоном отклонили. Малкольм раздувается от ярости. Если надуется еще немного, у него и вторая пуговица на рубашке расстегнется. Я поднимаю руку и говорю, что позвоню Джеймсу из отдела кредитования и попробую его уболтать. Сохранила себе кое-что в избранном на всякий случай, вдруг это сейчас поможет решить вопрос.

– Хорошо. Так вот, код для совещания – на этом стикере, а код для сигнализации – на вот этом. Не забудь ввести эти цифры, когда будешь уходить.

– Поняла. – Я как раз нашла, что искала. Отправляю на печать и решаю ковать железо, пока горячо, и попробовать поймать Джеймса до совещания.

– Так, ну мы договорились? А то мне уже пора бежать.

– Да.

Серьезно, если Малкольм хочет, чтобы я хоть что-то сделала, пусть перестанет со мной разговаривать. Я еще раз повторяю, что все нормально и он может идти, а потом беру телефон и готовлюсь умасливать отдел кредитования.

Когда я наконец надеваю плащ и собираюсь уходить, уже без четверти семь. Выключаю свет в офисе, спускаюсь по ступенькам и выхожу к машине. Совещание оказалось вовсе не быстрым звонком из серии «предоставьте данные за месяц», и я очень злюсь на Малкольма, что он отправил меня туда без подготовки. В какой-то момент наш региональный менеджер Стив (всех региональных менеджеров зовут Стив или Крис) спросил меня про предполагаемые показатели, а я понятия не имела, о чем он. Зато Джеймс из отдела кредитования одобрил сделку, которую прежде отклонил, и день все же окончился пусть не на высокой, но все же на позитивной ноте. То, что мне удалось его убедить, вызвало у меня приятное покалывание, которое очень похоже на удовлетворение от работы. И впервые в своей жизни мне не хочется от нее увильнуть.

Интересно, как у Полли дела с плаванием? До совещания я написала маме сообщение, что задержусь на работе по просьбе Малкольма, но ответ от нее приходит совсем непонятный:

«Хорошо, дорогая, вы с ним встретитесь уже на месте?»

Разумеется, ни с кем я «на месте» не встречаюсь, а иду вместо Малкольма (и даже не иду, потому что все по телефону). Очень надеюсь, что в ее возрасте окажусь в состоянии слать вменяемые эсэмэски.

Еду по прямому отрезку шоссе в Сент-Ньюс и вижу в отдалении две фигурки. Судя по всему, совсем юные девушки, а шоссе – не лучшее место для прогулок. Красный рюкзак у фигуры слева похож на рюкзак Полли, тот самый, который она искала днем. Но Полли сейчас в бассейне. Подъезжаю ближе, и сердце начинает колотиться. Светлая макушка с поблескивающей рыжинкой очень похожа на Рози. Гляжу в зеркало заднего вида убедиться, что позади никого нет, и притормаживаю, чтобы получше присмотреться. Это точно они – если только не завели себе двойников. Какого черта?

Нажимаю на гудок, и девочки подпрыгивают. На лице Рози явно читается чувство вины: ее поймали там, где ее не должно быть, – а вот лицо Полли не выражает ничего, будто ей совсем все равно.

– Быстро в машину, обе, – требую я, включив аварийку, и, пока они закидывают рюкзаки и садятся, мимо проносится фургон на такой скорости, что нас чуть не сносит. Вот уж точно – не самое безопасное место для прогулок!

– Мне очень жаль, – начинает Рози с круглыми от страха глазами.

– Я не собираюсь тебя отчитывать, – качаю головой я, и она расслабляется, пока я не добавляю: – Это задача твоей мамы. – Выезжаю обратно на дорогу, бросив взгляд на Полли, которая с отсутствующим видом смотрит в окно. – Итак?

– Итак что?

– Серьезно? Я вас нашла черт-те где в темноте, а ты меня спрашиваешь «что»? – Возможно, я немножко драматизирую, они всего лишь прогуляли занятия по плаванию в семь вечера во вторник, но случай не первый, и Полли это знает.

– Не знаю, чего ты от меня ждешь.

– Начни с того, куда вы шли.

– Никуда.

– Никуда?

– Просто бродили. Бабушка высадила нас у бассейна, и мы шли назад. Я ей сказала, что мама Рози подвезет нас на обратном пути.

– Ради всего святого!

У меня чуть не вырывается, что бабушке давно бы пора научиться не доверять этим двоим, а потом я вспоминаю, что ее бабушка ничего не знает ни о несостоявшейся ночевке и вечеринке, ни о проблемах в школе, ни о том, как Полли перехватывала сообщения учителей, так что с чего бы ей не верить внучке.

– Все больше вранья, Полли, вот в чем дело. А если бы я не задержалась на работе, то не увидела бы вас здесь, и ты бы снова соврала, и еще, и еще. Не знаю, как я должна реагировать. И уж точно не представляю, что мне с тобой делать.

– Думала, ты все равно сегодня собиралась в ресторан, – пожимает плечами Полли.

– О чем ты говоришь… – Осознание накрывает меня волной ужаса. О господи. – О господи, Полли! Альберт!

– Подожди, так ты все-таки собиралась сегодня в ресторан?

– Да! Я забыла. Вот дерьмо! Просто забыла. Мне надо… Я должна сказать ему, он же, наверное, ждет… Поверить не могу, что же я наделала!

Смотрю на часы в машине – немного за семь, а мы договорились встретиться в шесть. Он, конечно, уже ушел. Или еще ждет там? Не знаю, что мне сейчас делать: разворачиваться и ехать в ресторан или ехать домой и проверять, вернулся ли он. Перебрасываю свой телефон Полли:

– Можешь ему позвонить, пожалуйста?

– Не буду я ему звонить.

– Позвони ему! – рычу я, и она, видимо, понимает, насколько это важно, потому что набирает номер.

Рози притихла, наверное, слегка успокоившись, что у меня появились проблемы посерьезнее и я отвлеклась от них с Полли.

– Не отвечает, – сообщает Полли. – Автоответчик. Кажется, это наша соседка, та пожилая дама, говорит: «Альберт сейчас не может подойти к телефону», – а потом: «Мне что-то нажать, чтобы сохранилось?»

– Мэвис, – подтверждаю я. – До своей смерти она успела настроить ему телефон.

Вместо того чтобы ехать на круговом перекрестке прямо, я поворачиваю и еду обратно по той же дороге, по которой мы только что приехали. Полли еще три раза звонит, но потом мы сдаемся. Его домашнего номера я не знаю. Несколько километров до побережья мы едем в тишине.

– Подождите здесь, – говорю я, хлопнув дверью, и бегу по поросшему травой берегу к ресторану. Он называется «Вид на океан», и две из четырех его стен возвышаются над Атлантикой.

Пробегая мимо здания, заглядываю в панорамные окна и лихорадочно ищу взглядом Альберта, но тщетно. На входе девушка с косичками держит папку в руках и улыбается мне:

– У вас забронирован столик?

– Да, то есть нет, то есть да, но он был на шесть часов, я опоздала, знаю, так что на столик не претендую, простите, что так получилось, но я ищу своего друга, – выпаливаю я так быстро и с такой паникой в голосе, что девушка успокаивающе касается моей руки и ведет меня внутрь, подальше от двери, к барной стойке.

Я торопливо описываю ей Альберта, и она, спросив, как меня зовут, убегает в зал и приводит официантку, которая обслуживала столики в передней части зала во время раннего ужина. Мы выбрали это время, потому что Альберт не очень хорошо себя чувствует, если ужинает поздно, и в ресторан он собирался сразу же после вторничного собрания его социальной организации. На машине он приехать не мог, потому что для вторничного собрания за ними посылают микроавтобус, а обратно его отвезти собиралась я. Что же я натворила…

Официантка с косичками возвращается с другой официанткой, которая указывает в дальний угол ресторана:

– Вы ищете пожилого джентльмена?

– Да! – Я смотрю в ту сторону в надежде, что он еще там.

– К сожалению, он ушел минут десять назад. Мне было его так ужасно жаль, он такой милый. Сказал, что его дама не пришла, – сердито качает головой она, пока не замечает мое выражение, поняв, что я и есть та дама. – Я ему сказала, что, кого бы он ни ждал, должно быть, ее задержали.

– Я пыталась позвонить, – слабо говорю я, потому что позвонила, только опоздав уже на час.

– Вы звонили сюда? – спрашивает официантка с косичками.

– Нет. Я звонила на мобильный, но он не брал трубку.

– Уверена, что телефона у него с собой не было, потому что он попросил позвонить от нас, – уже более сочувственно сообщает официантка.

– Чтобы позвонить мне? Но он не знает моего номера.

– Нет, он вызывал такси. В итоге мы сами его заказали и приготовили ему закуску из кальмаров за счет заведения, пока он ждал. Было невыносимо видеть его, такого нарядного – в костюме и с галстуком-бабочкой. Пытался оставить нам чаевые за бесплатную закуску и воду из крана. Мы не позволили.

Как же мне стыдно. Давно, очень давно я не чувствовала себя так гадко. И галстук-бабочка стал последней каплей. Будь это мама, или Эмми, или Джори, было бы ужасно, но ждал меня именно Альберт, и я знала, что это его первый ужин в ресторане за последние два года, и это непростительно.

– Спасибо вам, что так по-доброму отнеслись к нему, – благодарю я срывающимся голосом. – Я просто совсем забыла про сегодня. Столько всего навалилось…

Девушка с косичками кивает и возвращается ко входу, где уже ждут другие посетители. Другая официантка делает шаг в сторону кухни, как вдруг окликает меня:

– Погодите, я только вспомнила – он кое-что оставил.

Она достает что-то из-за барной стойки и протягивает мне. Это его экземпляр «Маленьких женщин», под обложкой – сложенный листок с вопросами для книжного клуба, а на книге – желтая роза. На прошлой неделе, когда мы болтали через забор, я сказала, что цветы у меня обычно никаких эмоций не вызывают, но те желтые розы у него в саду вполне «достойные», и он рассмеялся. Не сразу я понимаю, что это был подарок мне, на нашу встречу.

– Он не забыл, а специально оставил их? – Кажется, я уже знаю ответ.

Она кивает.

– Да, мне жаль. Сказал, что ему они больше не нужны.

Я благодарю ее и иду к выходу, пробираясь между столами. Оказавшись на улице, смотрю на пустынный в это время пляж – раньше, до захода солнца, тут яблоку негде было упасть, но теперь еще и тяжелые тучи набежали. Мне очень хочется спуститься туда, найти какой-нибудь валун или укромное местечко среди дюн, где можно было бы сесть и плакать, пока какая-нибудь благословенная волна не накатит и не смоет меня в океан. Но я не могу, потому что в машине ждут Полли с Рози, а еще мне нужно домой, увидеть Альберта. Надо ему все объяснить.

Когда он открывает дверь, на нем уже нет галстука-бабочки, только его обычный темно-коричневый кардиган и вельветовые брюки.

– Альберт, мне ужасно жаль, простите, – начинаю я, зная, что этого недостаточно, но не представляя, как и что еще сказать.

– Такое случается, – отвечает он.

Он расстроен, я вижу. И голос другой.

– Но мне правда очень-очень жаль, – повторяю я. – И очень стыдно. Мне пришлось неожиданно задержаться на работе, там сделку сначала отклонили, потом это совещание…

– Дорогая, это не важно, – говорит он и улыбается, показывая, что это не имеет значения, но улыбка едва заметная.

– Позвольте мне загладить свою вину, – прошу я. – Пожалуйста.

– Думаю, не стоит, не надо.

– Но… – Я не знаю, что еще сказать. – Давайте выберем другой день?

– Я бы очень хотел, чтобы все стало как раньше, если вы не против.

Как раньше.

– То есть как когда мы обсуждали книги у меня? – уточняю я с надеждой, которая тут же тает, когда он качает головой.

– Как когда я жил один, Бет. Здесь, у себя дома. А сейчас я немного устал.

Он хочет, чтобы я ушла.

– Простите меня, пожалуйста.

Он кивает и аккуратно закрывает дверь, оставив меня стоять на пороге с открытым ртом.

Зайдя в дом Эмми, я падаю на диван. Мама, похоже, успела убраться, потому что от кофейного столика пахнет полиролью для мебели, а вместо горы вещей и игрушек виден пол.

– Как вы Теда забрали из садика, нормально?

– Да, никаких проблем.

Мама смотрит на папу, который приготовил и принес нам всем по чашечке чая.

– Что?

– Вовсе не о чем беспокоиться, – заверяет мама.

В истории человечества еще не было случая, чтобы после этих слов так оно и оказалось.

– Так, просто расскажите, что произошло.

Мама смотрит на папу, намекая, что посвящать меня в курс дела выпало ему.

– В садике кое-что случилось.

Папа ставит передо мной чашку с чаем и подталкивает поближе жестяную банку с печеньем.

– Случилось? Что?

– Тед сильно расстроился. У них была тема семьи, все рисовали картинки и рассказывали о своих папах и мамах. – Папа смотрит исключительно в пол.

Ох, Тед. У меня сердце разрывается от боли за него, но еще я злюсь.

– Разве это не чертовски бесчувственно со стороны «Счастливых цыплят» – выбрать семейное дерево в качестве задания по рисованию? Конечно, он расстроился!

– Милая, все было не так, – продолжает папа. – Натали сказала, что они просто обсуждали, кто как живет, какие семьи есть, всех видов и размеров. Ты же знаешь, что тот малыш в очках – приемный? А другая девочка живет с бабушкой.

– Жуткая история, – качает головой мама. – Мама той девочки умерла от передозировки обезболивающими, которые ей выписали. В любом случае я не думаю, что можно винить детский сад. Скорее, Тед расстроился потому, что другие дети рисовали родителей, и он вспомнил своих маму и папу. Но, когда мы его забирали, он уже успокоился, правда же, Джим?

Папа кивает, хрустя печеньем.

Мне невыносимо думать, как он расплакался, а никого из близких рядом не оказалось.

– Бедный Тед! Я забыла, что ему все еще очень тяжело и он многого не может понять. Просто в его случае эмоциональные последствия не так очевидны, как с Полли.

– Я бы сказала, они оба исключительно хорошо справляются, – хмурится мама.

Я тянусь за печеньем с заварным кремом, чтобы не пришлось отвечать. Полли зашла раньше меня и сразу же поднялась к себе. Пока я там стенала под закрытой дверью Альберта, она успела спуститься с мокрыми волосами и теперь рассказывает дедушке о развороте сальто, которое практиковала в бассейне, пытаясь скостить драгоценные секунды времени. Надо было прямо тогда и сказать, что она врет. Но Полли по-прежнему скрывает от нас что-то еще и, если решит, что все взрослые ополчились против нее, вряд ли вообще станет откровенничать. Вот о чем я себе напоминаю, оправдывая собственное молчание. Но Полли не хочет открываться, и я все больше чувствую себя не в своей тарелке.

– Солнышко, тебя что-то беспокоит? Кроме Альберта. – Папа внимательно смотрит на меня. – Уверен, он поймет, ты же все объяснила. Бет? В чем дело?

Я никогда не скрывала проблем от папы. Ему всегда удавалось как-то меня подбодрить, напомнить, что человеку свойственно ошибаться, даже когда я ошибалась больше, чем обычный человек. Вот бы просто рассказать о своих страхах вслух, за чашкой чая.

А потом я вспоминаю сестру. Ее уверенность, что я смогу позаботиться о ее детях, несмотря на сомнения остальных. Если я сейчас все вывалю, то признаю поражение, а если я признаю поражение, то подведу Эмми с Дугом. И качаю головой:

– Все нормально, пап. Я просто устала.

Глава двадцать пятая

Мы все просыпаемся позже обычного. Занавески я задернула кое-как, и первое, о чем думаю, открыв глаза, – это какой же пыльный в гостиной свет. Потом вспоминаю об Альберте с желтой розой и в галстуке-бабочке, почти час прождавшем свою даму, которая так и не пришла. Тянусь за диванной подушкой, которую вместе с остальными скинула на пол, и кладу ее себе на голову. Тед ворочается наверху – это, похоже, меня и разбудило. Он порой разговаривает сам с собой, пока лежит в кроватке.

– Тед, все хорошо? – кричу ему я.

– Уже утро? Можно мне шоколадные колечки?

Сегодня среда. Мама говорит, Эмми разрешала Теду что-то шоколадное вроде готового завтрака или ореховой пасты на тосте только по выходным. Но ни мамы, ни Эмми рядом нет, так ведь?

– Да и да! – отвечаю я. – Сейчас приготовлю.

Схватив с сушилки один из многочисленных свитеров, натягиваю его поверх пижамы и шлепаю на кухню. Полли даже не слышно.

– Полли, пора вставать! – зову я.

– Я никуда не иду, – доносится приглушенный ответ.

– У тебя двадцать минут до автобуса. Хочешь тост?

– Я не поеду, – повторяет она.

Великолепно. Обычно по средам Тед не идет в садик, и мы проводим день дома, иногда выбираясь в местный магазинчик, когда еда совсем заканчивается, или в парк, если Тед просит отвести его на качели. Но после вчерашнего случая в садике я хотела заняться с ним кое-чем другим.

Тед выходит взъерошенный со своим Мистером Хоботовски под мышкой. Я крепко его обнимаю – это мой способ сказать, как мне жаль, что он расстроился вчера в садике, когда все дети рисовали родителей. Прямо за ним появляется Полли в халате и тоже садится за стол.

– Тетя Бет, я сегодня не пойду в школу. – Глаза у нее красные.

– Хочешь поговорить?

– Нет. Просто никуда не пойду.

Я уже собираюсь продолжить расспросы, как мне приходит в голову идея.

– Ладно, – киваю я, ставя перед Тедом завтрак.

– Ладно? – вытаращивается на меня Полли.

– Так я и сказала. Хочешь чаю? – указываю на чайник я.

– Эм, да.

– Можешь остаться сегодня дома – я позвоню в школу и скажу, что ты заболела, или что тебе сейчас слишком тяжело, или придумаю что захочешь, но при одном условии.

– При каком? – прищуривается Полли.

– Ты поможешь нам с Тедом.

Тед поднимает голову от своих колечек:

– Будем лепить из пластилина?

– Нет, но будет весело. Ну, вроде того. Надеюсь. Мне кажется, это то, что мы в любом случае должны сделать вместе, втроем.

– Это надолго? – уточняет Полли.

– Не думаю.

Честный ответ – понятия не имею. Нас может ждать полная катастрофа, но теперь, разрешив ей остаться дома, условия диктую я, так что хотя бы начнем день мы лучше, чем закончили вчерашний. Стоит мне подумать об Альберте – и грудь пронзает острой болью. В голове так и крутятся его слова, что он хочет вернуть все, как было раньше. Как же сильно он вчера расстроился.

Когда мы заканчиваем завтрак, я поднимаюсь наверх переодеться и взять какие-нибудь вещи Теду. Замираю перед дверью в комнату Эмми и Дуга. Я старалась не заходить туда без крайней необходимости, но пару недель назад я спрятала у Эмми в шкафу сумку, которая мне сейчас и нужна. Быстро прохожу к шкафу, изо всех сил стараясь смотреть только на него, чтобы не видеть их кровати, оставшейся точно такой же, как утром пятнадцатого марта, или фотографий на прикроватной тумбочке Дуга, или безделушек, аккуратно расставленных на туалетном столике Эмми рядом с флаконом духов Кельвина Кляйна – этим парфюмом она пользуется уже больше двух десятилетий. Всего пара секунд – и я уже снаружи, закрываю за собой дверь и несу сумку вниз, а потом осторожно выкладываю содержимое на обеденный стол. Полли смотрит на две большие стеклянные банки и пачку плотной цветной бумаги.

– Господи, только не поделки из бумаги!

– Нет, – успокаиваю я. – Хотя нам понадобятся ножницы и ручки.

Хватаю со стола корзинку Эмми для рукоделья: она сделала этикетки «клей» на коробочке с клеевыми карандашами и «ножницы» на коробке с ножницами. Это практически единственная корзинка, которая осталась в таком же порядке, как и при Эмми, и то только потому, что я даже не пыталась ничего мастерить с Тедом. Думала, именно для этого и существует садик.

Полли берет одну из баночек в руки:

– Это что, для горячего шоколада? «Лотточоко» продает в таких штуках горячий шоколад с горой взбитых сливок сверху и еще украшает рогом единорога.

– Нет, это не для горячего шоколада.

– Тогда зачем?

– Для твоего папы, – отвечаю я, и Полли мрачнеет, будто над нами собрались грозовые тучи.

– Мой папа на краю! – сообщает Тед.

– В раю, Тед, – поправляет Полли, – если ты в это веришь, я так нет.

– Бабуля говорит, что на краю, – повторяет Тед, оборачиваясь ко мне за поддержкой.

Я бросаю на Полли предупреждающий взгляд, говорящий: «Только попробуй расстроить брата».

– Рай на небесах, Тед. Все верно. Мы же иногда машем папе, правда?

Он улыбается и воодушевленно машет потолку:

– Да! Вот так!

Я машу, только когда рядом Тед, но порой, оставшись одна, смотрю на небо и тихонько киваю Дугу.

– И при чем тут папа и стеклянные банки? – спрашивает Полли.

Я сажусь и достаю из пачки лист.

– Это банки памяти.

– Нет. Ни за что, – сразу же отказывается Полли, я даже ничего объяснить не успеваю.

– Ладно. Тогда одевайся, подвезу тебя до школы. Пропустишь только первый урок.

Полли нехотя садится, и тут у меня звонит телефон. «Малкольм Работа». Я сбрасываю, потому что у меня выходной, а я вчера еще и задержалась. Знаю, Малкольм не виноват, во всяком случае, не напрямую, но если бы я пришла домой вовремя, а не сидела вместо него на совещании, пока он был занят своей «встречей», то, вероятно, вспомнила бы о книжном клубе.

Тед снимает колпачки со всех ручек:

– Я нарисую поезд!

– Да, хорошо, только сначала мы сделаем кое-что еще.

– Хочу поезд, – выпячивает нижнюю губку он.

– Ладно, рисуй вот тут. – Я передаю ему листок бумаги и продолжаю: – А тетя Бет с Полли начнут писать на вот этих кусочках, только сначала порежем их помельче. Можешь помочь нам придумать, что писать, потому что это будет о твоем папе.

– Я обязана это делать? – спрашивает Полли.

– Нет, – признаю я. – Но вчера в детском садике Тед очень расстроился, и я подумала, что так мы сможем показать ему, что все еще помним о вашем папе. Прошло уже полгода, Пол, и я боюсь, что, если мы сейчас не запишем его воспоминания, он… – Я смотрю на черные загогулины, которые Тед рисует на своем листочке.

– Ты думаешь, что он забудет, – тихо заканчивает за меня Полли.

– Не знаю, но лично у меня никаких воспоминаний о том возрасте не осталось. А у тебя?

– Нет.

– Но сейчас он все еще помнит папу, и мне кажется, твоя мама что-то подобное бы сделала, если бы могла, но она не может, так что я хочу попробовать. Мы бы все равно с Тедом этим занялись, но ведь многих его воспоминаний я просто не знаю. А ты знаешь.

Полли берет ручку.

– Хочешь поговорить о папе, Тед?

Тед не отрывается от своего рисунка. Я уже собираюсь вмешаться, как Полли удивляет меня:

– Помнишь, как вы играли в лошадки и он катал тебя на спине тут, в гостиной?

– И-иха! – кричит Тед, что, видимо, означает «да». И скрючивает пальчики, как когти: – И превращался в чудовище, гр-р-р-р!

Полли записывает «папа-лошадка» и «чудовища» на фиолетовых прямоугольниках. Кажется, я помню, как Дуг бегал за ними по всему дому, пугая и рыча. Вот визгу-то было, пока Эмми не велела всем, включая Дуга, успокоиться.

Следующие минут двадцать Полли с Тедом пишут на цветных кусочках и кидают их в баночки. Какими-то воспоминаниями Полли делится, но в основном пишет молча, и я не прошу ее говорить вслух. Только когда она начинает плакать и я обнимаю ее за плечи, я вижу, что она записывает свои воспоминания так, будто Дуг может их прочитать. На зеленом листочке в ее руке написано: «Я так хочу увидеть, как ты снова танцуешь на кухне».

– Ох, Пол… – Я обнимаю ее крепче. – Он так гордился тобой.

– Нет, не гордился, – возражает она, как и всегда, стоит мне произнести эти слова. Она опускает взгляд на руки. – Ты ничего не знаешь.

– А ведь ты права, – поднимаю руки я, признавая поражение. – Я ничего не знаю. Но пытаюсь разобраться. И пытаюсь помочь.

– Я вижу.

Она крутит в руках свою бумажку и уже открывает рот что-то сказать, но снова закрывает.

«Ну же, Полли, ты можешь. Поговори со мной». Какое-то время я молчу, чтобы, если захочет, она могла продолжить. Полли начинает рассеянно рисовать, получается цветок с пчелой и радуга.

Много раз мне кажется, что она вот-вот что-то скажет, но так и не говорит. Наконец тишину нарушает Тед, которому надоело рисовать, и теперь он вытаскивает листочки с воспоминаниями из банки.

– А пойдемте на пляж? – предлагаю я.

Понятия не имею, откуда взялась эта идея, мне просто кажется, что нам всем не помешает выбраться из дома. Тед тут же начинает говорить о замках из песка, о том, как он хочет погулять по воде, и тянет Полли за рукав, спрашивая, будет ли она с ним гулять.

– Но ты же сказала в школе, что мне нездоровится, – напоминает Полли. – Можно я просто останусь дома?

– Нет. Мы все пойдем на пляж, потом, после обеда, можешь прятаться в комнате и делать что хочешь. Посмотри, как Тед радуется, что ты рядом. Он тебя сейчас практически не видит. Только одно утро вместе – я больше ни о чем не прошу. Ради него.

Возможно, не очень честно с моей стороны так использовать Теда, но это единственный шанс уговорить ее пойти с нами.

– Хорошо.

Отлично. Нам всем это нужно. Убирая клей, ножницы и все остальное обратно в корзинку для творчества, я замечаю пачку листков для заметок. Вытаскиваю один и пишу записку Альберту – по дороге просуну ему в дверь. Надеюсь, этому письму повезет больше, чем той фотографии, о которой Джори так и не упомянул.

«Альберт,

я хотела бы еще раз извиниться за вчерашний вечер. Знаю, для Вас это было очень важное событие – первый поход в ресторан с тех пор, как Вы потеряли Мэвис, и понимаю, что подвела Вас. Читала «Маленьких женщин» и думала, как же мне хочется больше походить на сестер Марч. Пока Джо – моя любимица. (Какое жестокое разочарование, что именно моя тезка должна заболеть!) Я понимаю, почему Вы разочаровались во мне. Просто хочу, чтобы Вы знали, что, если все будет как раньше, до того как мы стали друзьями, мне будет очень Вас не хватать.

С любовью,

Бет».

Глава двадцать шестая

– Выбирай местечко, Теддио! – Я обвожу рукой бескрайние просторы золотого песка.

– Не вижу никаких местечков, – возражает Тед, и я смеюсь.

Он даже не смотрит – так занят своим ведерочком и лопаткой, которые тащит за собой. Полли несет под мышкой его новый сачок. С тех пор как мы записывали воспоминания, она очень тихо себя ведет. Не как обычно, злясь-на-весь-мир-тихо, а задумчиво-тихо. В какой-то момент в машине мне показалось, что она сейчас поговорит со мной – по-настоящему поговорит, – но она опять промолчала, а я не собиралась настаивать. Тед что-то тихонько напевает себе под нос, довольный нашим спонтанным путешествием на пляж. Перед отъездом мы перерыли весь дом в поисках его ведерка, лопатки и сачка, но не нашли их, так что зашли в сувенирный магазинчик на углу, из тех, что продают почтовые открытки на вертушках снаружи, и купили ему все необходимое, как туристы.

Несмотря на теплую погоду, народу на пляже немного. Середина недели, дети в основном в школе. Мы плюхаемся на песок где-то посередине между пляжными домиками и морем. Я говорю Теду, что если мы хотим строить замки, то надо сходить за мокрым песком, но он не обращает на меня внимания, насыпает в ведро сухого теплого песка, а потом, перевернув, прихлопывает лопаткой получившийся куличик, который тут же рассыпается.

– Я же сделал волшебный стук! – восклицает он, поднеся лопатку к глазам и рассматривая, будто магия могла сломаться.

– Сделал, но песок должен быть влажным. Пойдем.

Мы бегаем по пляжу туда-сюда, по ощущениям, целую вечность, нося ведерки, полные мокрого песка, пока у нас не получается настоящая крепость. Я уже запыхалась и падаю рядом с Полли, которая в глубокой задумчивости смотрит вдаль на море. Давно не видела, чтобы она столько времени сидела без телефона.

– А мы сходим за палочками для флагов? – спрашивает Тед.

– Через минутку, тете Бет нужно прийти в себя. Она не бегала столько с тех пор, как ее заставляли сдавать челночный бег на физкультуре.

– Нужны палочки для флагов, – повторяет он. И я делаю то же, что и всегда, когда он не слышит меня с первого раза, – даю ему вкусненькое.

– Хочешь чего-нибудь, Пол?

Она качает головой. Мы сидим, слушая, как Тед хрустит чипсами. Доев, он отдает мне пакетик и бредет осматривать свою империю песочных замков, похоже, забыв о срочной необходимости сделать флаги, так что я закрываю глаза, наслаждаясь солнцем. Легкий шум прибоя, крики чаек и чей-то смех вызывают ощущение, близкое к умиротворению.

Несколько минут мы обе молчим. Открыв глаза, я вижу, что она не отводит взгляда от Теда, увлеченно копающегося в песке.

– Похоже, поехать на пляж было удачной идеей, – смеюсь я, когда он начинает прыгать по своей песчаной крепости. – Твоя мама часто его сюда приводила, да? Может, он скучал по этому месту.

– Да, – надтреснуто отвечает Полли, и, хотя она от меня отвернулась, по подрагивающим плечам я понимаю, что она плачет.

Порывшись в сумке, передаю ей бумажные салфетки, подвигаюсь ближе и сажусь, как и она, поджав колени к груди. Полли промокает глаза, и я понимаю, что сегодня один из тех редких случаев после аварии, когда я вижу ее плачущей. Чаще всего она злилась, и, хотя это раздражение порой и приводило к сердитым слезам, не помню, чтобы я видела ее по-настоящему расстроенной, как сейчас.

– Хочешь поговорить?

Она качает головой, в то же время шмыгая носом.

– Это из-за баночек воспоминаний? Прости, если расстроила тебя.

Полли в ответ заливается слезами, и я обнимаю ее за плечи.

– Ох, Пол… Ты из-за этого так плачешь?

– Нет. Может быть, – передергивает плечами она. – Не знаю.

– Если тебе слишком тяжело, больше не будем.

Я отворачиваюсь от мужчины неподалеку от нас, который безуспешно пытается сохранить благопристойность, переодеваясь под полотенцем.

– Нет, это хорошая идея, – вздыхает она. – Я рада, что у Теда теперь есть эти листочки с воспоминаниями. Я просто…

Она резко замолкает, и после стольких месяцев молчания, когда мне приходилось гадать, как она себя чувствует, желание завопить: «Ты просто что?!» – становится таким невыносимым, что приходится начать медленно считать про себя. Я добираюсь до тридцати пяти, когда она наконец произносит:

– Я чувствую себя виноватой.

– Почему?

Бессмыслица какая-то. Когда она не отвечает сразу, я продолжаю считать: сорок один, сорок два, сорок три…

– Дело в фотографии. Моей фотографии. Я ее сама сделала.

И, хотя она больше ничего не объясняет, по тому, как она это произнесла, опустив взгляд на руки, кажется, я догадываюсь, что за фото это может быть. Я одновременно потрясена – и нет. Потрясена, потому что Полли моя племянница, которая только что интересовалась Барби и раскрасками. И не потрясена, потому что ей четырнадцать, а будь у меня в ее возрасте смартфон, я бы еще не то натворила. Не понимаю, как это связано с баночками воспоминаний и почему она плакала, но не спрашиваю, поглядывая на Теда, который ходит вокруг, собирая какие-то камушки в ведерко.

– Так, – подбадриваю ее я и перевожу взгляд на море.

– Вот о чем говорила Кейт на дне рождения Теда, – продолжает Полли.

Теперь я еще больше запуталась.

– Кейт знала об этой фотографии?

– Нет, но она говорила про происшествие с телефоном, из-за которого расстроилась мама.

– Я не очень понимаю.

Полли медленно и прерывисто выдыхает.

– Когда я пыталась продать старый телефон, написала одна женщина, которая хотела его купить. Я сказала, что уже продала его, но каким-то образом прикрепила этот снимок. Фотография была не для нее.

Я киваю, слушая. Мне немного не по себе от мысли, что эта фотография кому-то предназначалась, но я изо всех сил удерживаю спокойное выражение лица.

– А потом она стала меня шантажировать.

Моя маска спокойствия разлетается вдребезги:

– Она что?!

– Она сделала скриншот моего списка друзей и сказала, что отправит фото им всем, – уже шепчет Полли. – Я правда поверила, что так она и поступит и что все в школе увидят. Это было ужасно.

– Ох, Полли…

Могу представить, что Полли пережила и как ей было страшно.

– Она попросила сотню фунтов. Когда я сказала, что мне нужны деньги на новую форму для плавания, папа обо всем и узнал. Спросил тренера Дрэпера, почему такая высокая цена, и узнал, что никаких покупок не планировалось. Когда я отказалась объяснять, зачем мне нужны были деньги, он забрал мой телефон и нашел те сообщения. И фотографию.

– Боже мой…

Не знаю, кого мне больше жаль в этой ситуации: Полли или Дуга.

– Он так спокойно отреагировал, заставил меня рассказать маме, и мы вместе все обсудили. Мама очень расстроилась из-за фотографии, но они сказали, что все будет хорошо.

Когда Полли говорит о родителях, на ее лице написано такое страдание, что у меня встает ком в горле. Ей явно очень больно из-за той фотографии.

– Полли, подростками мы все делаем глупости. Ты не должна чувствовать себя виноватой.

– Это не из-за фото, – качает головой она. А когда поворачивается ко мне с полными боли глазами, щеки у нее мокрые. – Из-за аварии. Тетя Бет, это я виновата.

– Нет, не виновата. Как это может быть?

– Папа очень переживал, что та женщина разошлет фото. Он все говорил, что то, что попадает в интернет, остается там навсегда. Ему совсем не нравилась идея платить шантажисту, но они с мамой решили, что так будет лучше всего. Надо было просто дать ей разослать то фото всем друзьям, и все. Теперь мне наплевать, хоть целый мир увидит меня голой.

Я вспоминаю тот разговор в раздевалке, после первого соревнования Полли, когда она неадекватно себя вела. Полли теребит шнурки своих кроссовок и продолжает:

– Вот куда они поехали в ту пятницу. На встречу с ней. Вот почему это моя вина.

Мозг пытается осознать услышанное. Я оборачиваюсь проверить, как там Тед, – он тем временем вертится вокруг женщины с сэндвичем в руках. Похоже, до меня наконец дошел смысл слов Полли, но это настолько невероятно, что Эмми с Дугом поехали бы лично разбираться с шантажисткой и платить ей сто фунтов…

– А они сказали тебе, что едут именно к ней?

– Нет, сказали, как и всем вам, что едут на встречу в банк, но…

Она достает телефон, ищет в нем что-то и показывает мне. Там сообщение от Эмми:

«Солнышко, не волнуйся из-за фотографии. Мы все уладим, так что можешь забыть об этом. По дороге захватим сладости и попкорн на потом. Люблю тебя! Целую, мама».

Я проверяю время отправки сообщения – за полчаса до аварии. Думаю о своей сестре и Дуге, которые отправились защищать Полли.

– Это все равно чудовищная случайность, Пол.

– Но если бы не я, папа бы не умер! Сначала я думала, вдруг не так все поняла. Как же я хотела ошибаться! Но потом нашла то письмо о встрече в банке, и дата там стояла другая.

– И ты его спрятала…

– Я запаниковала. Бабушка все пилила и пилила дедушку, чтобы он собрал все документы в одну папку, и я быстро запихнула письмо в ящик, которым никто никогда не пользовался. Собиралась потом вытащить, но он застрял. А потом ты принесла ту чертову лопаточку.

– Но почему ты сразу мне обо всем не рассказала?

– Не могла. Узнав, что ради меня они соврали о том, куда едут, я не могла дышать. Все время об этом думала, но не хотела произносить вслух, потому что тогда это стало бы правдой. Хотя я и так знаю, что это правда. Я просто хотела, чтобы этого не было…

Теперь я лучше понимаю ту Полли, с которой жила и за которую беспокоилась все эти полгода. Ее злость, вызывающее поведение в школе, ее отвращение, когда кто-то говорил, что отец ею гордился. Она так мучила себя, винила за то, что случилось с ее родителями, – хотя какая тут может быть вина, – что даже не могла погоревать. До сегодняшнего утра, до баночки с воспоминаниями.

– Полли, послушай меня, – начинаю я, положив руку ей на ногу. – Эта авария, куда бы ни направлялись твои родители, – не твоя вина.

– Если бы только они не поехали… Я бы сделала что угодно, только бы они тогда остались. Я так по ним скучаю…

– Я знаю. И никакие слова не помогут смириться с потерей отца. Но твоя мама еще здесь. И, хотя ей пришлось нелегко, она справилась и дальше справится, мы должны верить. Сейчас мы в одной команде, пусть ты и вытянула короткую соломинку, получив в напарники свою безнадежную тетушку.

Полли улыбается, и будто солнышко выглядывает из-за туч.

– И ничего ты не безнадежна.

Я поднимаю бровь:

– Немного безнадежна. Но обещаю работать над собой и развивать навыки, к примеру, в плане покупок и стирки, если ты пообещаешь не переживать все это в одиночку.

Она кивает.

– Прости, что я так себя вела. Мне правда очень жаль. – Она оглядывается. – Тетя Бет, а где Тед?

Я резко оборачиваюсь в ту сторону, где играл Тед.

– Донимает даму с сэндвичем. – Я вдруг понимаю, осматривая пляж в поисках красного пятнышка его футболки, что там, где он стоял, уже никого нет. – О господи, он же был там! Всего минуту назад!

А точно ли минуту назад? Я задумалась, отвлеклась на разговор с Полли. Неужели прошло больше времени, чем мне показалось? Сейчас уже время обеда, и на пляже стало более людно, чем когда мы приехали. Вокруг нас все местные, выбравшиеся из своих магазинчиков или офисов, и золотистые кудряшки Теда нигде не видать. Но он же не мог убежать далеко. В груди поднимается неконтролируемая волна паники, и ее не успокоишь никакими «вдохами на 4, выдохами на 8».

Полли начинает звать брата, пробираясь между вышедшими на обед людьми в ту сторону, где мы видели его в последний раз. Я не двигаюсь с места, лихорадочно оглядываясь по сторонам, молясь, чтобы он оказался рядом, – пусть окажется, что я просто пока не вижу его. Но сама не очень в это верю: вокруг не настолько много людей, он не мог просто спрятаться за кем-то. А что, если его кто-то забрал? Сколько таких жутких историй, когда все произошло всего за нескольких секунд. Через сколько времени нужно поднимать тревогу, что ребенка похитили? А вдруг он утонул? Я почти уверена, что к морю он не ходил, потому что все время был у нас за спиной, на пляже, и пройди он мимо нас – я бы заметила. Или нет? Что, если я его проглядела? Он же хотел походить по воде – вдруг он взял и поплыл? Он бы успел пробежать мимо? Вряд ли, но возможность есть.

Полли расспрашивает людей, не видели ли они маленького мальчика со светлыми волосами и в красной футболке. Его сачок валяется рядом со мной, но ведерка и лопатки не видно. Он, наверное, гулял и так и ушел с ними в руках. Звук прибоя, крики чаек и чей-то смех уже совсем не успокаивают. Где же Тед?!

Полли бежит обратно и машет мне рукой, привлекая внимание.

– Его видели! – тяжело дыша, выпаливает она, наклонившись и опираясь о колени. – С женщиной в синей рубашке, они шли по пляжу к выходу!

– Что? Когда? Давно?

В какой же рубашке была женщина с сэндвичем? В синей? Наверное… Я не приглядывалась.

– Я нигде его не вижу! – Полли уже чуть не плачет. – Вдруг женщина в синей футболке забрала его и увезла на машине?

– Хороших людей больше, чем плохих, Пол, – напоминаю ей я, изо всех сил стараясь сама поверить в это.

Мы, задыхаясь, бежим по песку. Надо позвонить в полицию. Набираю 999, пробегая мимо вышки спасателей, откуда паренек немногим старше Полли кричит и спрашивает, случилось ли что.

– Да! Я потеряла своего племянника Теда. Ему четыре, он в красной футболке и темно-синих шортиках, светленький, кучерявый, – описываю я, махнув рукой в ту сторону, где мы сидели и где по нашей песчаной крепости уже прыгают другие дети. – Он был там всего пять минут назад! Я только на секунду отвернулась, а его…

– Вы сказали, в красной футболке? – перебивает меня паренек.

– Да! Вы его нашли? Господи, пожалуйста, скажите, что нашли!

– Погодите, пара секунд, я уточню. – Он заходит обратно в помещение и с кем-то тихо говорит по рации, а потом знаком показывает нам оставаться на месте: – Подождите, сейчас к вам подойдут.

– Кто подойдет? Где Тед? С ним что-то случилось? – У меня такое чувство, что меня сейчас стошнит. – Пожалуйста, скажите, с ним все в хорошо?

– Он там! – кричит Полли, указывая куда-то наискосок в противоположную от моря сторону.

Я смотрю в ту сторону, и, хотя это довольно далеко, там определенно Тед. Его держит за руку женщина-полицейский.

– Слава богу!

Я падаю на колени, и меня затапливает облегчение. Внутри все дрожит, и я не свожу глаз с Теда и идущей рядом женщины в форме. Рядом с ними идет еще одна женщина – в синей рубашке. Всмотревшись повнимательнее, я ее узнаю: это она сидела с сэндвичем. Что тут творится?

Тед, отпустив руку сотрудницы полиции, бежит к нам. Женщина что-то передает по рации, а когда они подходят ближе, что-то говорит даме в синей рубашке, которая кивает, будто получив ответ на вопрос.

– Смотри, тетя Бет, это полиция!

Тед радостно бросается к нам, явно не получив никаких психологических травм за время своего краткого отсутствия – в отличие от нас.

– Тед, а кто эти девушки? – присев на корточки рядом с ним, спрашивает женщина-полицейский.

– Тетя Бет и Полли, – гордо выпячивает грудь он.

– Я его сестра. – Подхватив Теда на руки, Полли зарывается лицом в его волосы.

– И Тед сегодня пришел на пляж с вами? – Она улыбается, но все равно ведет себя несколько настороженно.

– Он пришел со мной. – Я беру Теда за руку. – Они оба. Тед играл прямо у нас за спиной. Помню, как обернулась, а он как раз стоял и смотрел на эту милую даму, которая просто пыталась пообедать в тишине и спокойствии. Ему пока не дается понятие личного пространства, особенно когда дело касается еды. Когда мы обернулись снова, его уже не было.

Женщина в синей футболке выглядит так, будто готова сквозь землю провалиться.

– О боже, простите! Малыш заговорил со мной, и мне показалось, что он совсем один. Я огляделась, но, видимо, вы тогда сидели спиной ко мне, так что я и не подумала, что он с вами. Я спросила его, – тут она понижает голос, – я спросила, где его мама с папой, а он заплакал, сказав, что не знает, где папочка, и что «мамочка устала». Я решила, что он потерялся. Мне даже в голову не пришло, что он может быть здесь с кем-то кроме родителей.

Сердце все еще сильно колотится. Какой ужас.

– Полли, давай ты поможешь Теду построить еще замков, а потом пойдем домой?

Она кивает и несет Теда к сачку и полотенцу, которые мы бросили там, где сидели.

– Поверить не могу, что я вот так упустила его из виду.

– На пляже такое случается сплошь и рядом, поверьте, – мягко улыбается мне женщина-полицейский. – А в этом случае сыграло свою роль еще и недопонимание.

– Да, но я даже не заметила, как он уходит с чужим человеком. Она ведь могла быть кем угодно – без обид, – улыбаюсь я бутербродной даме. – А заплакал он, когда вы спросили про его родителей, потому что они попали в страшную аварию. Его отец погиб, а мама, моя сестра, до сих пор в больнице.

Женщина-полицейский кивает.

– У меня что-то щелкнуло в голове, когда вы сказали: «Тед и Полли». Мы в полиции все были потрясены, узнав, что случилось с вашей семьей.

– «Где твои родители?» – непростой вопрос для Теда. Он, наверное, подумал, что вы имеете в виду, где они вообще, а не где на пляже. И я очень рада, что находятся хорошие люди и заботятся о нем, когда я с треском проваливаюсь.

Я благодарю их обеих еще раз и возвращаюсь к Полли и Теду, увлеченно что-то пишущим на песке. Сажусь рядом, старательно сдерживая слезы.

– Тетя Бет, Полли написала мое имя! – Тед показывает на буквы. – Тут написано «Тед»!

Я стараюсь как можно шире улыбнуться в ответ, но выходит не очень: так и думаю о том, насколько страшнее все могло оказаться. Мама с ума сойдет, узнав, что Тед потерялся. Обычно в такие моменты я полагаюсь на папу, чтобы он ее успокоил, но вряд ли в этот раз даже он рискнет. Это уже не забытые в стиральной машинке вещи или сгоревший ужин, это уже серьезно. Целых полгода я пыталась доказать, что могу справиться, но доказала только обратное.

По дороге домой Полли говорит со мной больше, чем за все эти недели. После нашего разговора у меня камень с души свалился, и, несмотря на переполох с Тедом, я рада. С другой стороны, мне сейчас тяжелее, чем было утром, но Полли тут не виновата.

Повернув у автобусной остановки, я замечаю у дома Эмми машину родителей. Вот так радость. Что ж, час расплаты наступит прямо сейчас. Мелькает мысль попросить Полли ничего не говорить про то, как я потеряла Теда (а я тогда ничего не скажу про фотографию, про которую она по понятным причинам не захочет рассказывать бабушке с дедушкой), но я знаю, что так нельзя. Не потому, что это будет неправильно, – хотя и это тоже, – но потому, что сам Тед не сможет не поделиться восторгом от встречи с полицейской с рацией, а я не опущусь до того, чтобы просить четырехлетку хранить секрет, только чтобы оправдаться.

Мама ждет на пороге. Тед задремал, так что я осторожно беру его на руки из детского кресла и иду к ней. У меня лицо в песке, и капюшончик Теда тоже.

– Вот вы где, – говорит она и хмурится, заметив Полли. А потом, обернувшись, кричит в кухню: – Она вернулась.

Я слышу голоса. С кем она говорит? Вряд ли там только папа. Может, пришел сотрудник по связям с семьей? Но как родители узнали?

– Не знала, что вы заедете, – начинаю я, но она перебивает меня.

– Твой начальник здесь, – шипит она, забирая у меня Теда.

– Что? Зачем?

Так, а еще хуже день может стать?

– За Тедом я присмотрю. А ты, Полли, пока можешь объяснить, почему ты не в школе.

Я медленно прохожу на кухню, пытаясь понять, что Малкольм делает в моем доме, который при этом даже не мой, в мой же выходной. Он сидит и пьет с папой чай. Переступить черту – вот как это называется. Издевается.

– Бет, ты где была? – Папа смотрит на часы. – Малкольм пытался тебя найти несколько часов. Приехал к нам, так как ты указала тот адрес в личном деле, а мы уже привезли его сюда, думали, ты дома. – Тут он замечает Полли: – А почему… Ладно, не важно.

– Мы поехали на пляж, – отвечаю я.

Если и звучит немного вызывающе, то только потому, что я собираюсь защищаться, и к тому же не могу понять, к чему вся эта постановка и почему она так похожа на выговор, когда они еще не знают, за что меня можно ругать. На краткий миг мне приходит в голову безумная мысль, что, возможно, из полиции уже позвонили моим родителям и сказали, что Тед потерялся на пляже. Но потом я вспоминаю, что проблемы моей семьи вообще никак не могут быть связаны с финансовой компанией «Хексворси финанс».

– Что происходит?

Малкольм выглядит замотанным. Прокручиваю в голове все сделки, но ни один проект на согласовании не мог вызвать такое беспокойство.

– Бет, ты же настроила сигнализацию в офисе перед уходом?

И голос у него не такой, как всегда. Не могу понять, беспокоится он или в ярости. Может, и все сразу.

– Нет?

У него вырывается стон, будто живот скрутило, и я смотрю на него, открыв рот.

– Я просил тебя перед уходом включить сигнализацию, – отрывисто и сквозь зубы произносит он.

– Когда? Я даже не знаю как.

– Когда я объяснял тебе про совещание. Я дал тебе два стикера, положил в лоток для документов. И сказал, что на одном стикере – код для конференции, а на другом – код для сигнализации. Ты сказала, что поняла. Потом я отправил тебе данные по продажам для совещания и в постскриптуме приписал про сигнализацию.

Он достает телефон показать мне отправленное сообщение, а потом машет экраном перед носом моего папы. Папа кивает, и мне хочется накричать на него за это.

Паника, которая только чуть-чуть улеглась после пляжа, вернулась. Будет чудом, если до следующего дня рождения меня не хватит сердечный приступ. Прищурившись, всматриваюсь в экран телефона Малкольма и пролистываю сообщение вниз. О созвоне он говорил и код оставлял, а про сигнализацию не помню. Прокручиваю в голове наш разговор и как я была занята сделкой, которую только что отклонили.

– Я не слышала, чтобы ты говорил про сигнализацию. Постскриптум в сообщении крошечный. Даже название письма – «Совещание». Почему не «Совещание и сигнализация»? Я никогда не включала ее самостоятельно. И не слышала, как ты просил об этом. Мне кажется, ты не просил, – запинаясь, бормочу я.

Нечестно ставить меня в неловкое положение вот так – дома, перед папой.

– Я оставил тебе код для сигнализации на стикере. И напомнил тебе в сообщении, – повторяет он в этот раз громче. – Кто-то вломился в офис.

– Что? – ахаю я, хотя прекрасно расслышала, что он сказал.

– Они вломились в офис, и никто об этом не узнал, потому что сигнализации не было.

– Они взяли…

Он качает головой:

– Немного, но дело не в том, что они забрали, Бет. Дело в том, что они смогли войти, прошвырнуться по офису, и сигнализация при этом не сработала. Знаю, мы придерживаемся политики чистого стола для защиты данных, но все же… – Он прячет лицо в ладонях.

Я вспоминаю, в каком состоянии бросила свой стол: с файлами в каждом лотке, блокнотом с именами клиентов и их телефонными номерами. Смутно припоминаю обучающее видео на эту тему, где женщина в деловом костюме ходила по какому-то вымышленному офису, серьезно рассуждая о рисках для безопасности, возникающих, если оставлять личную информацию на виду. Мне стало скучно на середине, и я начала слать Джори мемы. Он отправил в ответ мем с Дэвидом Брентом из сериала «Офис», я написала, что в Малкольме что-то такое есть с этими его заскоками, лицемерием и саморекламой, и расхохоталась – настолько было похоже. Сейчас мне уже совсем не смешно.

– Тут явно произошло недопонимание. – Папа встает из-за стола вскипятить чайник еще раз. – Если Бет говорит, что не знала, что вы просили ее включить сигнализацию, значит, она не знала. Еще чаю?

Малкольм только машет рукой, отказываясь.

– Но я ведь просил ее, она просто не слушала. А теперь нас ждет гора неприятностей.

Он поднимается со своего места.

– Прости, – откликаюсь я. – Я не слышала, как ты говорил про сигнализацию, потому что сосредоточилась на ответе в отдел кредитования по той сделке.

– И даже не подумала о сигнализации? – прищурившись, уточняет он. – Тебе разве не пришло в голову, что ты последняя осталась в офисе, единственная задержалась? Ты не подумала, что теперь на тебе определенная ответственность и ты не можешь просто взять и уйти?

Я качаю головой:

– У нас у всех пропуска, так что я знаю, что двери запираются автоматически. У меня и в мыслях не было, что включается сигнализация. Что теперь будет из-за этого взлома?

Подхватив пиджак, он перекидывает его через руку.

– Полиция просмотрит записи с тех камер наблюдения, что стоят в офисе, а нам остается только молиться, что злоумышленники не рылись на столах сотрудников. Похоже, наибольший соблазн для них представлял твой стол.

Я моргаю. Что тут скажешь.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Вряд ли. Я искал тебя, потому что надеялся, что ты сигнализацию все-таки включила, а не сработала она по техническим причинам. Не будь дело таким срочным, не стал бы беспокоить тебя в твой выходной. – Тут он поворачивается к папе: – Прошу прощения за беспокойство, мистер Паско.

Шею покалывает, меня кидает в жар, точно как на похоронах Дуга, когда я была на грани панической атаки. Все эти неотложные задачи давили и давили на меня, их количество стремительно росло, но сегодняшнее происшествие доказало, что мне нельзя доверять несколько дел одновременно. Я не справляюсь. Что, если в следующий раз дело не обойдется сигнализацией? Что, если я не просто упущу Теда из вида? Все это время я упорно не сдавалась, обманывая себя, что у меня получается, но это не так. Совсем не так.

Я иду за Малкольмом к выходу, чувствуя, как потеют ладони.

– Увидимся завтра в офисе, Бет.

– Нет.

Кровь стучит в ушах. Я все испортила.

Он смотрит мне в глаза:

– Нет?

– Я не могу.

Меня всю трясет.

– Ты не можешь прийти завтра или…

Между нами повисает неловкая тишина.

– Я не знаю.

– Понятно. Что ж, я не могу вести дела с «я не знаю». Сообщи мне, что решишь, но не позднее понедельника. Если не напишешь, мне придется искать кандидатов на твою должность. Как тебе известно, без ассистента я долго работать не могу.

– Понимаю. Извини.

Я закрываю дверь, и тут же появляется мама. Само собой, она подслушивала.

– Ты снова уходишь? Ох, Бет. Почему?

– Потому что я всегда ухожу, – отвечаю я. – «Когда возникают сложности, Бет улепетывает». Так ты говорила, верно? Ты была права.

– Я не… – Цитирование ее же собственных слов, похоже, приводит маму в замешательство. – Но у тебя так хорошо все получалось на этой работе.

– Нет, – возражаю я. – Не получалось. Я не могла уследить за всем сразу, а теперь еще и в офис кто-то вломился из-за меня.

– Но тебе не нужно увольняться. Если повезет, полиция во всем разберется.

– Бабушка, я видел полицейских! – К нам бежит Тед.

– Как здорово, солнышко. – Мама ерошит ему волосы и широко улыбается. – Давай тебя покормим?

– Это была тетя-полицейский, когда тети Бет и Полли не было рядом.

Улыбка исчезает с лица мамы, и она смотрит сначала на Полли, потом на меня.

– Что значит – когда вас не было рядом?

Я чувствую подступающую головную боль и тру переносицу все еще дрожащей рукой.

– На пляже кое-что произошло. Я собиралась тебе рассказать, но потом Малкольм…

– Тетя Бет не виновата, – вмешивается Полли. – Он был с нами, а всего через секунду…

– Можно мне сырные гренки? – прыгает вокруг нас Тед.

Подхватив его на руки, мама целует Теда в лоб и несет в кухню. И наверняка, хоть я этого и не вижу, успевает обменяться с папой фирменным взглядом.

– Мам? – зову я.

– Бет, можем поговорить об этом позже? Уже почти два часа, а Тед не обедал.

– Но…

– Позже. Ему надо поесть.

Глава двадцать седьмая

На дворе вечер пятницы, я смотрю по телевизору какую-то ерунду в не своем доме и без тех, за кем я вообще-то должна приглядывать. Долгое время я мечтала остаться одна, но не так. Вечер совсем не похож на долгожданный отдых, а тишина не вызывает чувства облегчения. Сейчас мне одиноко.

Я играю с желтыми лапками мягкой игрушки Теда из мультика «Найди собачку», застрявшей между диванными подушками. В среду вечером мама забрала детей к себе «на несколько дней». Меня поставили перед фактом, и я не спорила. Там им лучше. Понятия не имею, когда закончатся эти «несколько дней», а тогда не смогла спросить. Полли уезжать не хотела, но я поддержала родителей и сказала, что ей стоит поехать. Тед с восторгом отнесся к ночевке у бабушки, но думал, что и я тоже поеду.

– Тетя Бет, ты можешь спать со мной! – обрадовался он, когда мама вела его к машине. – Мы можем не спать до семидесяти часов!

– Я бы с удовольствием, но мне нужно остаться поделать дела. Мы увидимся очень скоро, – обещаю я, помахав Теду, обнимающему своего Мистера Хоботовски, и только потом закрываю дверь и позволяю себе расплакаться.

С пола коридора я встаю только через час. С тех пор как они уехали, я почти ничего не делала, просто сидела на диване, не глядя в телевизор, и бездумно листала телефон. Даже в работу я погрузиться не могу, потому что, похоже, с нее я уже уволилась, хотя еще не отправила официального письма Малкольму. Даже книжка, лежащая у холодильника, наказывает меня, каждый раз напоминая, что я подвела Альберта. Через стену слышно, что у него работает телевизор, и я представляю, как он сидит на этом своем коричневом диване в коричневых же тапочках. Похоже, сегодня он смотрит не вестерн, так как неожиданный шум больше похож на взрыв смеха, а не выстрелы.

Мама каждый день звонит узнать, как у меня дела, а папа звал приехать к ним с Полли и Тедом. Я ответила, что мне и у Эмми нормально, хотя все совсем наоборот, – но их разочарованных лиц я просто не вынесу. Мама почти ничего не сказала про случай на пляже, и каким-то образом ее молчание хуже, чем если бы она устроила мне головомойку.

Я без конца проигрываю в голове события прошедшей недели. Как задержалась в офисе и ушла, не включив сигнализацию. Как Альберт целый час ждал меня в ресторане в галстуке-бабочке, а потом сказал, что хочет вернуть все, как было раньше. Как Тед потерялся и как его нашла полиция. Как все могло закончиться гораздо-гораздо хуже. Как-то увидела Полли на одной из фотографий Рози в «Фейсбуке» и вспомнила, что не рассказала маме Рози о том, как нашла их с Полли за городом, когда они должны были быть в бассейне. Хотела сразу ей позвонить, еще когда подвозила Рози домой, но так торопилась объясниться с Альбертом, что отложила разговор, а теперь… а теперь не знаю, хватит ли у меня сил сказать ей, признать, что вдобавок ко всему я и тут напортачила.

О чем о чем, а о еде я точно не думала и за весь день ничего не ела, и теперь желудок возмущается. Ставлю в тостер два кусочка хлеба и роюсь в шкафу в поисках шоколадной пасты. Вспоминаю прежние пятничные вечера, до аварии, которые почти всегда проводила в пабе с Джори. Интересно, там ли он сейчас с Сэди.

Тост я доедаю под тиканье часов. Кран в раковине капает, и между каждой каплей умещается примерно два тика. Тик-тик, кап.

На разделочном столе горка писем, которую я хотела передать папе, – он же разбирает все бумаги и документы Эмми и Дуга, и вся информация должна быть у него. Смотрю на часы. Тик-тик, кап. Еще не поздно, можно было бы завезти их папе. Я уже очень соскучилась по детям, а тут такой повод заскочить и обнять Теда. Вспоминаю, каким взглядом одарила меня мама, услышав, что Тед потерялся. Как она поменялась в лице, почти по буквам говоря: «Я знала, что так и будет». Может, надо сначала посмотреть, что за письма, а потом уже решать, что делать. Вдруг там сплошная реклама.

Открываю верхнее письмо из горки. Адресовано Эмми – ей предварительно одобрили кредитную карту с лимитом в пять тысяч фунтов. Вот и начнем с него стопку со спамом. Но пять штук – это серьезная сумма. Мне таких предложений не видать, особенно после того как я в прошлом году чуть-чуть опоздала с оплатой за телефон.

Смахиваю со стола хлебные крошки и открываю второе письмо. Напоминание для Дуга о записи у стоматолога. Я грустно улыбаюсь при виде фото на холодильнике: Тед с его папой щурятся, глядя на фотографа.

– У тебя была прекрасная улыбка, Дуг, – говорю я. Это письмо передам папе.

Третий конверт вычурный, с узорами, пришел от роскошного спа-отеля. Открываю письмо, в котором, вероятно, просто стандартная реклама или какое-нибудь специальное предложение. Но, к моему удивлению, там письмо, и адресовано оно Эмми и Дугу лично.

«Уважаемые мистер и миссис Лэндер,

несмотря на многочисленные попытки связаться с вами в течение последних двух месяцев и по электронной почте, и по указанному вам мобильному телефону, ответа мы не получили. Пробуем в последний раз, отправляя письмо по почте. Если вы изменили свое решение и предложение нашего спа-отеля Eagle Park вас более не интересует, просим сообщить, чтобы мы исключили вас из списка. Если же вы по-прежнему хотели бы встретиться с Сандрин, у нас пока есть несколько свободных дат в сентябре и октябре, хотя мы рассчитываем, что и они скоро закончатся.

С наилучшими пожеланиями,

Елена Маккарти,

ассистент организатора мероприятий».

Как странно. Может, Эмми выиграла приглашение на чаепитие в этом отеле или что-то вроде того и потом уже не смогла им сообщить, что не сможет приехать? Хотя тут написано «встретиться». Непохоже на приглашение.

Я уже собираюсь отложить письмо в стопку к папе, но замираю. Это не те бумаги, которые должен разбирать душеприказчик, достаточно им написать или быстренько позвонить – как будто у меня тут куча дел. Набираю указанный номер и уже готовлюсь оставить сообщение, как женщина берет трубку.

– Спа-отель «Игл-парк», меня зовут Елена, чем я могу вам помочь?

– Ой, добрый день, Елена… – Я смотрю подпись в письме – проверить имя. – Эм, да. Вы недавно отправили письмо моей сестре и ее мужу про встречу в отеле. Эмми и Дугу Лэндерам.

– Вы хотите перенести встречу?

– Нет. Дело в том, что… – Взгляд снова возвращается к той фотографии Дуга и Теда на холодильнике. – Мой зять умер полгода назад.

– О господи, мне так жаль! Это ужасно. Простите, если письмо вас расстроило. Я, конечно же, внесу изменения в нашу базу данных.

– Я просто хотела объяснить, почему они не связались с вами и не предупредили, что не приедут.

– Спасибо. Я знаю, что Сандрин в это время года очень занята: все хотят посмотреть парк, выбрать места для фотосессии, готовясь к такому важному дню, – так что она, наверное, просто хотела убедиться, что они в курсе и не расстроятся, если все места займут.

«Фотосессия», «значимый день». Я медленно выдыхаю. Эмми с Дугом хотели отпраздновать там свадьбу. Большое торжество, как они всегда мечтали. Сверху письма логотип отеля: широкая подъездная аллея и фонтан, окруженный павлинами. Очень похоже на мою сестру: заказывать каталоги и буклеты и спланировать все заранее за годы, – просто удивительно, что она никак не обмолвилась об этом. Хотя она и не только об этом мне не рассказала.

– Как странно, – вдруг произносит Елена, словно рассуждает вслух.

– Что именно? – спрашиваю я, неся тарелку к раковине.

– Тут указано, что Сандрин общалась с вашей сестрой за день до встречи, и они подтвердили дату и свой приезд. Вот почему, наверное, она пыталась связаться с ними все это время.

– Вот как? Но Эмми ни слова никому не сказала, в буквальном смысле… с марта.

– Так и есть, март. Пятница, пятнадцатое марта. Еще раз извините, я поправлю списки и…

Дальше я уже не слушаю, вновь и вновь прокручивая в голове дату. Пятница, пятнадцатое марта. Нажимаю на «отбой» и не успеваю переварить полученную информацию, как телефон снова звонит: «Мама и Папа Дом».

– Привет, – говорю я.

– Здравствуй, милая, – раздается голос мамы. – Ты занята?

– Нет, но я только что начала разбирать кое-какие письма Эмми и Дуга и нашла…

– Но ты никуда не собираешься?

– Куда мне собираться, мама?

Да и с кем?

– Ладно. Хорошо. Очень хорошо, – как-то странно отзывается она. – Ты не могла бы приехать? Прямо сейчас?

На заднем фоне слышен плач.

– Что у вас случилось?

Мама вздыхает.

– Тед… Он себя немного накрутил и никак не может успокоиться. Только… – снова вздыхает она, – он говорит, что ему нужна ты.

Глава двадцать восьмая

– Скажи ему, что я уже еду. У него много игрушек?

– У него Мистер Хоботовски, – отвечает мама. – Других он не просит.

– Мистера Хоботовски он любит обнимать, но еще ему нравится, когда вокруг много других мягких игрушек.

– С каких пор?

– Не знаю, просто ему так нравится. И надо было дать тебе фото. Я не подумала.

– Какое фото? – Голос мамы звучит все более обескураженно. Я слышу, как она, отведя телефон от уха, говорит: – Тетя Бет уже едет.

Тед больше не плачет, скорее тихонько хнычет.

– Фото Эмми с Дугом. На самом деле это не обязательно должно быть наше, может быть любое фото его родителей. Ему нравится желать им обоим спокойной ночи. И еще Колизею, но это не так важно. Попробуй найти фото.

– Сейчас он смотрит «Историю игрушек» с Полли. Раз ты уже едешь, я лучше подожду. У него была настоящая истерика, Бет, – понижает голос мама. – Мы с твоим папой изо всех сил пытались его успокоить. Никогда его таким не видела.

«А я видела», – думаю я, но не говорю. В любых других обстоятельствах я бы с удовольствием сказала ей: «А я же говорила», – и добавила, что уже сталкивалась с подобным, но лучше бы Тед вообще не переживал и не плакал.

– Я скоро.

Когда я подъезжаю к дому родителей, Тед смотрит в окошко. Я машу ему, и он широко улыбается в ответ.

– Он успокоился? – Кидаю пальто на скамейку в прихожей, а Тед уже выбегает из гостиной и обнимает меня за ногу.

– Уже все в порядке, – отвечает мама, старательно не глядя мне в глаза.

– Ну так это хорошо. – Я сбрасываю кроссовки и поднимаю Теда на руки. – Отнести тебя наверх и уложить баиньки? Ты что, снова спишь в комнате тети Бет? – Я старательно корчу самую сердитую рожицу, и он хихикает.

– Да! Я сплю в твоей кровати! – сообщает он.

– Что? Спишь в моей кровати? Ах ты, маленький сорванец! Сейчас мы разберемся, – обещаю я и щекочу его под мышками, пока он не начинает хохотать и извиваться так сильно, что я уже не могу его удержать.

Я жду, что мама начнет по обыкновению причитать, как сейчас Тед разгуляется и не уснет, но она молчит. Все равно Тед уже не лег спать вовремя. Из кухни выходит папа проверить, что за шум и смех.

– Спокойной ночи, чемпион. – Он целует Теда в макушку.

– Дедушка, мы сегодня спим вместе с тетей Бет! – радостно сообщает тот.

Но я имела в виду не совсем это. Папа переводит на меня вопросительный взгляд.

– Я не… я не собиралась оставаться, – возражаю я.

– Но раз уж ты тут, можешь и остаться, – отвечает мама. – Сейчас же нет разницы, брала ты с собой вещи или нет. У тебя здесь все есть, это же все еще твоя комната…

Но у меня нет ощущения, что это моя комната. Я не чувствую, что я дома, и очень странно, потому что и в доме Эмми с Дугом такого чувства у меня нет. Тем более когда там нет Полли и Теда.

– Ты возьмешь себе Мистера Носковски, а я – Мистера Хоботовски! – предлагает Тед.

Плюшевый медвежонок Мистер Носковски – единственная игрушка, которую я сохранила из детства, и он все еще сидит рядом с моей кроватью.

– Ну как я могу отказаться от ночевки с Мистером Носковски? – Я перевожу взгляд с мамы на папу. – Я скоро спущусь. Нам надо кое-что обсудить.

– Хорошо, солнышко, – кивает папа. – Поставить чайник? Или тут разговор на бокал красного для вас с мамой и виски для меня?

Я уже собираюсь сказать, что не откажусь от последнего варианта, но тут меня опережает абсолютно вымотанная мама:

– Вино, Джим. Я принесу бокалы.

Тед засыпает через несколько минут. Я уже собиралась сходить и принести одну из фотографий со стены в коридоре для нашего ежевечернего ритуала, но стоит мне уложить его в кроватку вместе с его слоненком и моим медвежонком, как он, засунув большой палец в рот, уже начинает посапывать. Аккуратно высвободив руку, я тихонько выхожу из комнаты и натыкаюсь на ждущую меня Полли. Она утягивает меня в бывшую спальню Эмми, которая последние пятнадцать лет играла одновременно роль гостевой, кабинета и спортзала (стоящий там велотренажер, должно быть, старше меня).

– Полли, погоди, что такое, пожар?

– Мама с папой в тот день поехали не к той женщине! – сообщает она. – С телефоном.

– Да, знаю. – Полли закрывает за нами дверь, и я хмурюсь: – Погоди, а ты как узнала?

– В смысле, как я узнала? Ты-то откуда узнала? Впрочем, не важно, – тут же качает головой она. – Я совершенно точно знаю, что они не ездили к той женщине, которая меня шантажировала. Я ей написала.

– Не самое мудрое решение…

Полли говорит тихо, но очень быстро:

– Когда мы поговорили на пляже, я поняла, что мне надо знать наверняка, куда поехали мама с папой. Я разблокировала ту женщину, из-за которой все это началось, и написала ей. Она сказала, что и не собиралась отправлять ту фотографию моим друзьям, но, когда я написала, что могу достать деньги, она не остановила меня, потому что в самом деле нуждалась в них. Думаю, у нее была безвыходная ситуация.

– Очаровательно.

– Но потом она услышала в новостях про аварию, узнала имена. Она ведь пыталась связаться со мной, написать, что у нее и в мыслях не было использовать фото, но не могла, потому что я по совету мамы ее заблокировала. А мои родители и не собирались встречаться с ней лично.

– А про что же тогда написала твоя мама, сказав, что все улажено?

– Ну, они действительно перевели ей деньги. Папа переслал их через электронный кошелек. Сотня фунтов стерлингов за то, чтобы она стерла фотографию и никому ее не отправляла.

– Нет, ну это просто нечто…

– Она отправила их обратно! Она вернула деньги.

– Но ты же ей не веришь, правда? Она могла сохранить ту фотографию, сделать копии. И все еще может отправить ее кому-то.

– Мне все равно, – качает головой Полли. – Разве ты не понимаешь, мне уже все равно! Подумаешь, фото, я столько месяцев не могла успокоиться совсем не из-за него.

– Я понимаю.

На лице Полли явно читается облегчение. Теперь она знает, что в день аварии ее родители уехали из дома не из-за нее. Что она не виновата, хотя все это время именно так она и считала.

– Но кое-чего я все-таки не понимаю, тетя Бет, – хмурится Полли. – Я спрятала то письмо о встрече, потому что увидела дату, неправильную дату. Тогда я поняла или мне показалось, что поняла, ради чего они соврали про встречу в банке: чтобы прикрыть меня. Но раз они никогда и не собирались лично видеться с той женщиной и обсуждать ипотеку тоже не ездили, то куда же они поехали? Ты что-то узнала?

Я киваю.

– Именно об этом и хочу поговорить с твоими бабушкой и дедушкой. Они ждут внизу. Если честно, я избегала разговора с твоей бабушкой. Она сейчас не очень-то мной довольна.

– Мне кажется, она злится, что мы потеряли Теда, – корчит рожицу Полли.

– Нет, не «мы», тут вина только моя. Я должна нести ответственность за вас обоих. Но я думала о том, чтобы рассказать им все начистоту.

– О чем?

– Знаю, ты не хочешь, чтобы они знали про телефон и фотографию, может, нам и не нужно об этом рассказывать, но в том, что касается остального, пора выложить карты на стол. У меня не очень-то получалось заботиться о вас с Тедом, с работой и делами по дому тоже как-то не задалось, и я больше не могу притворяться, что справляюсь. Я устала обманывать твоих бабушку с дедушкой, что у нас все отлично, а сейчас и вовсе смысла нет. Они сами все увидели.

Полли делает шаг вперед, и я думаю, что она уже хочет открыть дверь, но вместо этого она меня обнимает.

– Знаю, бабушка на тебя сердится, ну и ты не любитель порядка и с пылесосами не ладишь, но в остальном ты очень хорошо справляешься.

– Ну, в том, что пылесос сломался, я вообще-то не виновата. – Я обнимаю ее в ответ. – Что ж, пойдем. Пришел час расплаты.

Мы вместе спускаемся по лестнице, одной командой. Мама вручает мне бокал вина, и я сажусь за стол. Полли садится на соседний стул и на миг опускает голову мне на плечо. Мама с папой обмениваются взглядами. Удивительно, но этот взгляд я не узнаю.

Мы сидим за столом вчетвером, вот так, без еды, – больше похоже на собрание. Наверное, что-то вроде него и получается, и, как и на любом хорошем собрании, кто-то должен начать.

– Я узнала, куда Эмми с Дугом поехали пятнадцатого марта, – произношу я. – У них не было назначено встречи в банке. Они ехали в спа-отель «Игл-парк».

На меня устремляются три озадаченных взгляда. Папа несколько раз беззвучно произносит название, будто пытается что-то вспомнить.

– Искали место для свадебного торжества.

– Ох… – Полли прикусывает губу.

– Не может быть, – откликается папа.

– Место для проведения свадебной церемонии… – шепчет мама.

Мы какое-то время сидим в тишине, свыкаясь с этой мыслью, потом я достаю телефон и показываю им фотографии с сайта отеля:

– Роскошно, правда?

Папа вглядывается в одну из фотографий оформления свадебного банкета:

– Ненавижу эти крошечные канопи.

– Канапе, – поправляет мама.

– Без разницы, – отмахивается папа. – Нет ничего хуже, чем есть стоя, одновременно пытаясь не уронить бокал. Какой стресс. – Когда мама неодобрительно цокает языком, он добавляет: – И то же самое я бы сказал Эмми с Дугом, даже не сомневайтесь.

Мы с Полли согласно киваем. Сказал бы.

– Не могу поверить, что они ехали именно туда, – говорит мама. – Это объясняет странную дату на том письме, что ты нашла, – добавляет она; Полли рядом ерзает на своем стуле. – Должна сказать, я немного расстроена, что они не сказали мне, что ищут, где отпраздновать свадьбу. Я бы столько всего им посоветовала! Помогла бы.

Папа отводит глаза, стараясь не пересечься со мной взглядом, а я делаю большой глоток вина, тут же догадавшись, почему Эмми с Дугом решили хотя бы первое место посмотреть самостоятельно.

– Знаешь, мам, девушка по телефону упомянула, что ознакомительное посещение доступно только для пар. Может, они хотели сделать сюрприз и рассказать, когда уже все забронируют?

– Думаю, так и было, – грустно кивает мама. – Так все звучит логичнее.

– Что ж… – Я откашливаюсь. Атмосфера этим вечером подходящая для признаний, и я более чем готова продолжить. – Давайте обсудим и все остальное? Я много думала с тех пор, как… как Тед потерялся и я, вероятно, уволилась с работы.

Мама переводит взгляд с меня на Полли:

– Наверное, этот разговор уже для взрослых?

– Нет, – качаю головой я. – Думаю, Полли должна остаться. Ну, если ты не против? Полли в любом случае понимает гораздо больше, чем мы считали.

– Ладно. – Мама смотрит на папу. – Мы тоже тут много размышляли. Твой папа прошлым вечером сказал кое-что, о чем я до сих пор думаю.

– В самом деле? – Папа, похоже, удивлен не меньше нас. – И что же я сказал?

– Ты сказал, что я не всегда понимаю причины поступков Бет, потому что она просто делает это по-другому, не так, как сделала бы я. И… – мама крутит на пальце свое обручальное кольцо, – не так, как делает Эмми. Но просто говорить, что мы бы поступили по-другому, едва ли может помочь.

– Очень проницательно, дедушка, – замечает Полли, папа подмигивает ей.

Мама подливает вина сначала мне, потом себе.

– Иногда ты меня просто ставишь в тупик, дочка.

«Ставлю в тупик», ага.

– Я столько внимания уделяла тому, как ты справляешься с мелочами вроде уборки и глажки белья, что совсем не замечала чего-то значительного. Просто я так устроена – если вижу проблему, стараюсь ее решить. Я была с тобой несправедлива, но я этого не хотела! И благодаря твоему папе я это поняла.

Папа все еще выглядит удивленным этим своим вкладом. Я вспоминаю все те разы, когда мамины нападки задевали меня особенно сильно. И ни разу я не подумала, что, возможно, так она справлялась с тем, что на нее навалилось: наводила чистоту, поддерживала порядок и нужное количество еды в холодильнике.

У мамы потихоньку розовеют щеки.

– Когда Тед сегодня просил тебя позвать, а потом ты начала рассказывать, как его успокаиваешь, я поняла, что даже не замечала этого, совсем не замечала… – Она смотрит на папу. – Стоило только сказать, что ты приедешь, и он сразу успокоился, правда, Джим?

– Так и есть, – кивает папа, и у меня от этих слов внутри все поет.

– Я должна была больше тебе помогать, – продолжает мама. – Не только с запеканками и бассейном, а с тем, что на самом деле важно. Прости меня. Тебе нужна была поддержка.

Теперь мне неловко, потому что она чувствует себя неловко.

– Так, ладно, мы с Полли тоже хотели вам кое-что рассказать. Верно, Пол?

– Нет, – отвечает Полли, но, увидев мои поднятые брови, примирительно выставляет ладони вперед: – Ладно-ладно. Но вы должны знать, что тетя Бет тут вообще ни при чем.

– О чем ты? – Мама отставляет бокал и теперь обеспокоенно переводит взгляд с меня на нее и обратно.

– Я соврала о ночевке у Рози и вместо этого поехала на вечеринку со старшеклассниками. Но я не пробовала наркотики и не занималась сексом.

Полли бросает взгляд на дедушку, подавившегося виски, и я легонько подталкиваю ее локтем. Лучше разделаться со всем сразу.

– И в школе у меня появились проблемы. Я стала хуже учиться, и, чтобы миссис Сэндфорд не писала тете Бет, я взломала ее почту.

– Но вы же обе сказали, что родительское собрание прошло хорошо, – качает головой мама.

– Я прогуливала плавание, – продолжает Полли. – В тот вечер, когда тетя Бет забыла про встречу с Альбертом, она подобрала нас с Рози по дороге из города. Бабушка, со мной было просто невозможно жить. Но так больше не будет. Знаю, вы мне не поверите, но это правда.

Мама хмурится:

– Ты отстаешь по школьной программе?

Полли кивает.

– И врала о том, куда ходишь?

Полли снова кивает.

– Но, Бет… ты нам ничего не рассказывала. Почему?

– Потому что я хотела сама разобраться. И если честно… – я медлю, – потому что я знала: расскажи я вам обо всем, это стало бы очередным подтверждением, что ты была права. Что я не гожусь на роль опекуна для Полли и Теда. Что Эмми с Дугом ошиблись, выбрав меня.

– Ох, Бет… – Мама вот-вот расплачется. – Я вовсе так не думала!

– Разве нет?

– Нет!

– Потому что я же очень старалась, понимаешь? – Я уже сама чувствую подступающие слезы. – Просто как-то все сразу навалилось. Но это не значит, что я хочу бросить! Не хочу. Знаю, я многое начинала и бросала. Но не в этот раз. В этот раз я сбегать не собираюсь.

– Солнышко, твои слова как бальзам на сердце. – Папа тянется через стол и сжимает мою руку, а потом руку Полли. – Вы двое, кстати, очень похожи, знаете?

– Ага, – широко улыбается Полли. – Вот только тетя Бет точно бы занялась сексом на вечеринке!

– Полли! – возмущаюсь я, но смеюсь, и все мы смеемся, и это действует как лекарство.

– Пап, хочешь кофе? – предлагаю я, входя в кухню и на ходу завязывая пояс халата.

– Да, пожалуйста, – просит папа, массируя виски.

– И парацетамол? – добавляю я, подталкивая коробочку к нему через стол.

– О, спасибо. Похоже, я что-то подхватил…

Он выдавливает себе две таблетки, и мы оба смеемся. Давняя семейная шутка.

Я еще легко отделалась, несмотря на две бутылки красного вина, которые мы с мамой уговорили. Да, взгляд на чайнике фокусируется подольше, а во рту, несмотря на вторую чашку кофе за утро, все еще привкус «мальбека», но чувствую я себя не так и плохо.

– А мама уже встала? – спрашиваю я.

Папа смотрит на часы над плитой:

– Бет, почти девять. Как если бы ты спросила, католик папа римский или нет.

– Аргумент, – хмыкаю я.

Никогда не видела, чтобы мама валялась в постели. Даже с похмелья (в котором она никогда не признается) она встает рано, приводит себя в порядок и готова к новому дню.

– Она взяла Теда с собой в магазин, – сообщает папа. – Видимо, нужно пополнить запасы продуктов.

– О, ну хорошо. Как она вообще?

Я несу наш кофе на стол.

– В каком плане?

– Ну, знаешь, после всего, что мы вечером обсуждали.

– Думаю, ей стало легче, – отвечает папа. – Нам обоим.

– И мне тоже, – соглашаюсь я. Беру с блюда, на котором разложены фрукты, банан и чищу. – Полли поедет с вами в больницу? Или, если у вас с мамой дела, я не против вас подменить.

Папа поднимает голову от своих витаминов – спортивных добавок к пище:

– Думаю, мы с твоей мамой оба поедем и возьмем с собой Теда. Твоя мама никак не может перестать думать о свадебном торжестве в том спа-отеле. Хочет увидеть Эмми. А Тед сегодня утром сказал, что хочет поехать. Когда Полли проснется, спросим, какие у нее планы. Хочешь тоже поехать? Будем всем составом!

– Если вы не против, я не поеду.

Вчетвером они и так будут заходить по двое, соблюдая правила, а я навещу Эмми завтра.

Папа кивает:

– Почему бы тебе тогда не увидеться с Джори?

– М-м-м, – мычу я с полным ртом банана, и папа смеется. – Что смешного?

– Не могу вашу парочку раскусить. Годами были не разлей вода, а теперь почти не разговариваете, потому что у него появилась девушка, хотя ты сама его девушкой быть не хотела. Все так?

– Нет. Да. «Не разлей вода» про нас теперь точно не скажешь, скорее наоборот. Что-то, что как разольешь… не могу придумать.

– Эх, как обидно. Знаю, я уже старый и не понимаю современный мир и вашу зависимость от всяких вотс-что-то-там…

– Называется «Ватсап».

– Какой-угодно-апп. Но почему же вы не можете дружить как раньше?

– Это сложный вопрос.

– В самом деле? Если вы не можете дружить, потому что вы больше, чем друзья, тогда…

– Пап, Джори сейчас с Сэди. И он ясно дал понять, что счастлив с ней. И я счастлива, что он счастлив. Просто скучаю по своему другу.

– Так скажи ему. Узнай, вдруг он сегодня свободен.

– Лучше что-нибудь помою или постираю, – морщу нос я.

Папа заглядывает за занавеску, потом под стол:

– Странно, нету…

– Чего нет?

– Да вот ищу свою младшую дочку, она того же роста, что и ты, и волосы такие же, но она никогда бы не согласилась добровольно весь день заниматься домашними делами.

Я закатываю глаза. Сегодня мне предстоит кое-что поважнее стирки, и сюда не входит мучительная попытка общаться с Джори, который знает о моих чувствах к нему, но, судя по всему, того же не испытывает. Мне просто надо, чтобы мама с Тедом принесли из магазина немного тростникового сахара мелкого помола.

Я все поглядывала на тюлевые занавески и не заметила никакого движения, так что звон цепочки, а потом и открывшаяся дверь застают меня врасплох. Он обычно выглядывает в щелку и только потом открывает.

– Бет. – Альберт удивлен не меньше меня.

– Привет.

Я так много собиралась сказать, но сейчас мне как-то неловко.

– Хотите зайти? – махнув рукой в сторону коридора, приглашает он.

– Да, пожалуйста, но только если вы не против.

Альберт, шаркая тапочками, пропускает меня, и я прохожу в гостиную. А я уже соскучилась по этим пятидесяти оттенкам коричневого.

Ставлю на стол мамину жестяную банку, в которой она хранит пирожные:

– Альберт, это вам.

– Мне?

– В знак примирения.

Он снимает крышку, и уголки его губ приподнимаются в улыбке. Едва заметной, но все же улыбке.

– Бэйквеллские тарты! Как вы узнали?

– Вы упоминали их, когда рассказывали о Мэвис. Скорее всего, с ее тартами они не сравнятся, и признаюсь откровенно, мне с ними очень помогли.

– Вы сами их приготовили? Очень мило с вашей стороны.

– Если честно, их приготовила мама, я скорее болталась рядом как пятое колесо, пытаясь помешать Теду наесться сырого теста. Засахаренные вишенки ему тоже понравились.

Я присаживаюсь на краешек дивана, пока Альберт готовит чай. Принеся чайник, он старательно выбирает, какой тарт взять, и я глубоко вздыхаю:

– Альберт, мне ужасно жаль, что я не пришла на встречу нашего книжного клуба.

Он аккуратно кладет пирожное рядом с чашкой и блюдцем.

– Вы уже извинялись.

– Знаю. Я просто хочу, чтобы вы знали, как мне до сих пор стыдно за это.

Альберт опускает взгляд в чашку:

– Я очень давно не выходил никуда поужинать.

– Знаю, простите меня! Мне бы очень хотелось однажды поужинать с вами, но я знаю, что вы этого не хотите, и я понимаю почему. Будь я на вашем месте, тоже бы не захотела.

Он качает головой.

– Было так унизительно… Вы не появились, да, девушки в ресторане вели себя очень мило, но я все равно чувствовал себя старым идиотом. Будто даже думать о том, что я могу провести вечер вне дома без моей Мэвис, глупо. Мне куда лучше здесь, с замороженными обедами и телевизором.

– Пожалуйста, не говорите так. Если бы вы собрались на ужин с кем-то более ответственным, чем я, то есть практически с кем угодно, вы бы увидели, что все еще можете прекрасно провести время! Я подвела вас. И мне очень-очень жаль.

– У вас и так забот полон рот, а я отреагировал слишком остро. Жалел себя. А тарты очень вкусные. Мэвис бы оценила щедрую порцию глазури.

– Ну здорово. Передам маме. Они поехали сегодня к Эмми.

Я рассказываю Альберту новости, откровения и примирения последних нескольких дней, кроме истории про фотографию Полли, попавшую не в те руки, – у него же сердечный приступ будет от самой идеи, что можно отправлять кому-то обнаженные фотографии, причем даже без отношений. Я говорю, что на этой неделе так или иначе подвела всех, не только его, так что ему точно не стоит принимать это на свой счет.

– Вам нужно вернуться на работу в понедельник, – советует он. – Вернитесь в седло, так сказать. Вы не подвели всех, как утверждаете, но рискуете подвести саму себя, если не дадите себе еще один шанс.

Глубоко в душе я знаю, что он прав. После разговора с родителями прошлым вечером меня уже не так пугает лежащая на мне ответственность, и, признав, что у меня получается не все, я знаю, что они помогут.

– Я напишу начальнику, – соглашаюсь я. – Знаете, Альберт, в вас столько мудрости – вы быстро становитесь моим любимым другом. И получаете дополнительные очки за то, что всегда видите во мне лучшую сторону, даже когда я веду себя по-идиотски.

– Тот милый Джонти с минивэном тоже видит в вас лучшую сторону.

– Джори, – поправляю я, хотя и подозреваю, что он сам это уже знает и просто подкалывает меня. – Почему вы так говорите?

– Это же очевидно, что вы ему глубоко небезразличны.

– Разве?

– Заметно невооруженным глазом, что он по уши влюблен. Прямо на лбу написано.

– Вот только влюблен он не в меня, у него есть девушка.

А ведь я дала ему шанс выбрать меня. Делиться историей с подсунутой под дверь фотографией и явным отказом слишком унизительно.

– Вы все время так говорите.

– Что значит «я все время так говорю»? У него правда есть девушка. И в любом случае я сама уже общаюсь с другим человеком.

Это правда, я действительно общалась последнее время с Грегом, но не сомневаюсь, что Альберт усмотрит в этом что-то большее.

– А, понимаю. Ну и хорошо. Тот тренер по плаванию? Господь всемогущий, ну я и проныра. Тед упоминал его, только и всего. Вы шлете друг другу те маленькие картинки?

– Эмодзи? Эм, да. Иногда.

– Как славно. И он вам нравится?

– Да, он милый.

– Такой же милый, как Джори?

Альберт, давайте уже ближе к делу.

– Не как Джори.

– Понимаю. – Альберт собирает блюдца и ставит их на поднос. – До встречи с Мэвис я ухаживал за другой девушкой.

– Серьезно?

– Так и есть. Лили. Она была славной.

– И что случилось?

Мне представляется молодой Альберт с разбитым сердцем, оплакивающий конец своей первой любви.

– Случилась Мэвис. Я был влюблен в Лили или, по крайней мере, воображал, что влюблен, но с Мэвис все было по-другому. Будто мы знали друг друга целую вечность. Казалось жестоким говорить Лили, что мы больше не увидимся, но было бы куда более жестоко продолжать ухаживать за ней, когда мое сердце уже принадлежало другой.

– У нас с Джори не так, – качаю головой я. – Мы были лучшими друзьями задолго до того, как я начала встречаться с молодыми людьми, а он – с девушками. Мы не только что познакомились. Я всегда была здесь.

– Думаю, именно поэтому все так и сложилось, моя дорогая.

– Что вы имеете в виду?

Альберт встает и направляется обратно в кухню.

– Вы могли потерять больше, чем остальные.

Глава двадцать девятая

Я только заезжаю на больничную парковку, как звонит Полли. В школе, наверное, обеденный перерыв.

– Привет, Пол, – отвечаю по беспроводной связи я. – Как ты там?

– Да ничего. Есть ручка?

На заднем фоне слышен гул голосов.

– Вот прямо сейчас нет, потому что я пытаюсь припарковаться.

– О боже. Покойся с миром, второй мамин бампер.

– Не поняла?

– Я искренне считаю, что могла бы припарковаться лучше тебя, а я и машину никогда не водила. Если на то пошло, и Тед смог бы.

– Поклеп! Чтоб ты знала, это довольно габаритная машина. А места на парковках всегда слишком маленькие по меркам современных машин. И в тот раз изгородь появилась из ниоткуда!

– Дедушка говорит, что это даже не было парковкой и ты просто сдала задом в куст.

– Серьезно? – смеюсь я. – Что ж, сегодня можешь не волноваться, я нашла простое место, куда надо просто заехать передом. – Я выключаю двигатель. – Итак, зачем мне нужна ручка?

Полли говорит что-то подружкам, что-то вроде что догонит их.

– Да, прости. Я придумала кое-что для баночки воспоминаний – для Теда. Воспоминание о папе. Я тоже не хочу, чтобы мы его забыли. Тед точно еще помнит, потому что мы на днях это обсуждали.

Ох, Полли…

– Прекрасная мысль. Но мне не нужна ручка, просто запиши где-нибудь, а на выходных вместе перепишем для Теда. То есть если хочешь.

– Я с удовольствием. – Тут она понижает голос: – Это про «Тык и Щекотку».

– Что за «Тук и Щекотка»?

Полли смеется:

– Тык! Папа придумал одну смешную штуку – о, кстати, знаешь, у меня же есть видео! Отправлю тебе.

– Да, пришли, пожалуйста. Ты сама как? Хорошо? А в школе как?

– Хорошо. Но теперь мне пора бежать, Рози ждет меня…

– Ты же помнишь, что я могу проверить? У меня есть приложение, и я не побоюсь его использовать.

Хотя вообще-то мне стоило бы бояться: на той неделе я случайно отметила, что Полли не было в школе целых три дня, а она честно ходила на все уроки.

– Поцелуй маму от меня, хорошо? Скажи, что я ее люблю.

– Конечно, скажу. Увидимся позже!

Когда я беру парковочный талон и отхожу, мужчина позади удивленно оборачивается, но я убеждаю себя, что мне просто показалось. Поднимаюсь по лестнице к нужному отделению, и Кейша при виде меня разражается хохотом – значит, мне не показалось.

– Почему ты смеешься? У меня что-то не то на лице?

– В буквальном смысле! – указывает мне на лоб она и вглядывается повнимательнее. – Судя по всему, что-то вроде свинки.

– Тьфу ты, я и забыла!

Это один из стикеров Теда. Иногда, когда я устаю, мы играем в доктора, при этом я всегда в роли пациента и разрешаю ему обматывать себя бинтами и лепить мне на лицо всякие штуковины в обмен на прежде недооцененную роскошь – полежать днем.

Когда я завезла его к родителям перед поездкой в больницу, мама ждала нас в саду, так что я из машины не выходила и, очевидно, после утреннего умывания со своим отражением не сталкивалась. Отклеиваю со лба стикер и смотрю на него.

– Свинка Пеппа? – спрашивает Кейша.

– Хлоя, – вздыхаю я. – Кузина Пеппы.

– Точно, – улыбается она. – Кстати, доктор Харгривс хотела повидаться с тобой.

– Да? А что, что-то случилось?

– Ничего страшного, не волнуйся.

– Тогда что-то хорошее?

– Не знаю. – Судя по выражению лица Кейши, она знает, но говорить мне не собирается. – Поговори с ней сама, хорошо?

У кровати Эмми букет цветов и записка от Кейт:

«Ну все, Эм, хватит дрыхнуть! С кем мне ходить на групповые развивающие занятия? А еще мама Ройбена постоянно рассказывает мне свои бизнес-идеи. Разрывается между панно и бирдекелями с изображениями плаценты. Спаси меня».

– Кейт просто прелесть, правда? – Я дважды чмокаю Эмми в щеку. – Второй поцелуй от Полли. Ну что, рассказать тебе сегодняшние новости? За первое место в нашей позитивной новостной ленте борются сразу два события: Тед вторую ночь успешно проспал без подгузников и еще мне удалось вовремя вытащить на вывоз не только наш мусорный бак, но и бак Альберта.

Эмми выглядит так, будто ей снится очень реалистичный сон. Брови чуть нахмурены, а веки иногда подрагивают. Я легонько сжимаю ее ладонь и продолжаю рассказывать:

– Из плохих новостей – вероятно, я часами ходила со стикером на лбу, не замечая его, а еще ухитрилась показать Кейше различие между свинкой Пеппой и Хлоей по цвету их одежды. До чего я докатилась. А, и еще я переписываюсь с Грегом. У него много достоинств. Честно, Эм, он будто один из тех парней с постеров – из тех, что мы находили в разворотах журналов, – и он невероятно милый и с чувством юмора. Но… ну ты понимаешь. Не все так просто. Чувства к Джори не выключишь как лампочку.

От Полли приходит видео, я открываю его и тут же застываю на месте при звуке голоса Дуга. Он сидит на коленях на полу в гостиной, перед ним стоит уже хихикающий Тед.

– Поздоровайся с моими друзьями, – начинает Дуг, оглядываясь на того, кто снимает, – на Эмми, понимаю я, услышав ее смех. Дуг поднимает вверх указательный палец и показывает Теду: – Это Тык. Поздоровайся с Тыком.

– Привет, Тык! – здоровается Тед, уже вне себя от восторга.

– А это, – Дуг поднимает второй указательный палец, – Щекотка. Поздоровайся с Щекоткой, а то она обидится.

Тед заливается хохотом, и я с трудом различаю его «Привет, Щекотка».

Эмми за кадром тоже умирает со смеху, и я улыбаюсь сквозь слезы, наблюдая, как Дуг шутливо тыкает Теда в пузико «Тыком», а потом щекочет под мышками «Щекоткой». Видео заканчивается, но я все так же смотрю в экран. Это самое счастливое и в то же время самое печальное, что я видела за очень долгое время.

– Можете снова включить видео? – неожиданно раздается за спиной голос доктора Харгривс, и я подпрыгиваю. – Простите, Бет, не хотела вас напугать.

– Нет-нет, все нормально. Просто не слышала, как вы подошли.

Я снова нажимаю на экран.

– Можете сделать громче?

Я киваю, нажимаю на боковую клавишу и поворачиваю экран к ней. Но доктор Харгривс смотрит не на телефон, а на мою сестру.

– В чем дело?

– С тех пор как вы пришли, вы видели, чтобы глаза или губы Эмми двигались?

– У нее глаз дернулся. На прошлой неделе мама сказала, что губы у нее приподнялись в улыбке, а потом вернулись к прежнему состоянию. Но вы говорили, что подобные движения происходят бессознательно.

– Включите снова то видео.

С чувством радостного предвкушения, которое ни с чем не спутаешь, я послушно включаю повтор.

– Что происходит?

– На этой неделе мы зафиксировали больше движений, и, если раньше они казались случайными, сейчас Эмми, похоже, отвечает на определенные сигналы.

– Боже мой, это невероятно! Так она нас слышит – вы это хотите сказать? – Я всматриваюсь в лицо доктора Харгривс, стараясь не бежать впереди паровоза, но в этот раз, похоже, все так и есть.

– Как мы с самого начала подчеркивали, невозможно с точностью предсказать, как долго продлится кома, придет ли пациент в себя, и если да, то каким образом будет проходить восстановление. Но мы отслеживаем показатели Эмми, и по сравнению с предыдущими оценками по нашей шкале заметно явное улучшение. С прошлого месяца она набрала целых два балла.

– Думаете, она просыпается? – шепотом спрашиваю я.

– У нас по-прежнему нет ответа на этот вопрос, но если прежде Эмми находилась в так называемом вегетативном состоянии, то теперь я не сомневаюсь, что она крошечными шажочками движется к состоянию минимального сознания. Как вы могли убедиться, хорошие новости я сообщаю крайне осторожно, но в данном случае настроена весьма оптимистично и считаю, что подобные видео и беседы могут больше помочь Эмми.

– Даже не знаю, что сказать… – Я еле сдерживаю слезы.

– Просто продолжайте делать то, что делаете, Бет. И не сдавайтесь. Оставлю вас.

Когда она уходит, я плачу, обнимая сестру, а потом включаю видео еще раз и только после этого возвращаюсь к машине, где звоню маме. Прошу включить громкую связь, чтобы папа тоже слышал, и после мучительно долгого ожидания, потому что вместо динамика мама постоянно отключает мне микрофон, я слово в слово стараюсь повторить все, что сказала доктор Харгривс. «Явное улучшение. Шажок от вегетативного к состоянию минимального сознания. Настроена весьма оптимистично. Не сдавайтесь».

– Поверить не могу! – Мама явно потрясена.

– Потрясающие новости! Просто потрясающие, – звучит в трубке папин голос. – Прямо утром поедем к Эмми! А сегодня вечером стоит отпраздновать всем вместе, а? Знаю, изменения небольшие, но важно праздновать…

– …и маленькие победы, – в один голос заканчиваем мы с мамой.

– Именно. А ты поедешь в офис, Бет? – спрашивает папа.

– Нет. Малкольм собирался мне позвонить, так что я поговорю с ним у Эмми, там тише. И сразу приеду к вам. Можем поужинать у вас? А то у меня еды в холодильнике…

– Как на тебя непохоже, – шутливо замечает мама.

– Бла-бла-бла, люблю вас, до встречи.

Звонит Малкольм, и голос у него усталый. Я вежливо пытаюсь говорить о погоде, но он сразу переходит к сути:

– Бет, мне правда нужно, чтобы ты вернулась к работе.

– Ого.

– Ну, то есть если ты хочешь вернуться?

– Да! Ох, я не ожидала… – Я хожу вверх-вниз по лестнице. – Я не знала, захочешь ли ты, ну, после сигнализации… В среду, когда ты приехал, я вела себя резковато, но ты был прав, я должна была включить сигнализацию. А теперь у тебя из-за меня неприятности.

– Нет, это я должен был принять участие в том совещании. И да, сигнализацию нужно было включить, но я и так требовал от тебя слишком многого. Я вижу, сколько у тебя работы, особенно теперь, когда тебя нет и ее никто не делает. Пожалуйста, возвращайся. Если тебе кажется, что я в отчаянии, – так и есть. Ты успешно выполняешь задачи и следишь за моими сделками, у тебя свой подход к клиентам, и с отделом кредитования нашла общий язык. Я так не могу. Все всегда заканчивается скандалом.

Я улыбаюсь, смакуя этот довольно неожиданный подхалимаж.

– Я вернусь. Но нам надо заранее еще раз поточнее договориться об условиях: я не хочу задерживаться на работе или проверять рабочую почту по выходным. В офисе я готова трудиться не покладая рук, но только в те часы, которые мы обговорим, не больше, потому что меня ждет и другая очень ответственная работа. – Я обвожу взглядом комнату: разбросанные по полу игрушки Теда, вещи Полли, комнатные цветы Эмми, а рядом с ними – воспоминания о Дуге, которые мы бережно храним в баночке. – Здесь, дома.

Ноябрь

Глава тридцатая

– Хуже, чем в прошлый раз, точно не будет, – говорю я, выключая двигатель и поворачиваясь к Полли.

Она морщит нос:

– Думаю, над напутственной речью тебе стоит еще поработать.

– Но ведь я права?

– Думаю, да.

– Так ты готова?

– Нет.

– Пойдем. Обещаем болеть за тебя громче всех. Знаю, ты терпеть не можешь подобных разговоров, но твой папа тобой бы гордился. И мама будет гордиться.

– Ладно. – Она отстегивает ремень безопасности. – Пойдем.

– Две секунды!

Я хватаю помаду из отделения для всяких мелочей у рычага переключения передач и, глядя в зеркальце на козырьке, подкрашиваю губы. В отражении вижу Теда, разглядывающего меня со странным выражением лица:

– А можно мне карандаш?

– Это не карандаш, а помада, – объясняю я. – Помада – для взрослых.

– Ты должна делиться, – грозит мне пальчиком он. – Надо по очереди.

– Будь это карандаш, я бы поделилась, но это не карандаш.

Он обиженно надувается, и я корчу рожицы, пока он не начинает смеяться.

Ставить сумки у торгового автомата было большой ошибкой, так как теперь Тед прижался лицом к стеклу и не отходит. Все же отлепив его и подталкивая в сторону родителей, я замечаю Грега. Он выглядит напряженным. Сегодня важный день для команды.

– Ни пуха ни пера, – желаю я.

– Спасибо. – Он легонько касается моего плеча.

Краешком глаза я вижу, как мама с папой переглядываются. Как бы они ни делали вид, что им все равно, они явно очень хотят, чтобы я уже начала с кем-то встречаться.

– Как там Полли?

– В порядке, – откликаюсь я. – Нервничает, конечно, но с прошлым разом не сравнить. Так что можешь из-за нее не переживать.

– Ладно. Что ж, мне пора к бассейну.

– Суперски.

«Суперски»?!

– Тетя Бет рисовала на лице карандашом, – влезает Тед, указывая на мои губы. – В машине. А делиться не захотела.

– Серьезно? – смеется Грег. – Здорово выглядит.

Я подталкиваю Теда в сторону бабушки и дедушки:

– Ну спасибо, приятель.

Мама с папой старательно не смотрят на меня, отвернувшись к бассейну, спокойному и пока еще абсолютно пустому.

– О, привет, милая, я тебя не заметила, – здоровается мама, целуя меня в щеку.

К ней присоединяется папа, встречая нас с деланым удивлением, и я закатываю глаза.

– Просто знайте: врать вы не умеете. Она еще не выходила?

– Вон там.

Папа показывает на скамейки в дальнем конце бассейна. Все пловцы выглядят одинаково в резиновых шапочках и очках на макушке, но я узнаю темно-синий купальник с ярко-зеленой неоновой полоской на боку – запомнила его с того раза, когда Полли нервно ходила туда-сюда по раздевалке, отказываясь одеваться: на купальник смотреть было безопаснее. Я внимательно разглядываю ее лицо, насколько это возможно с такого расстояния. Она явно нервничает, но разговаривает с товарищами по команде – с обстановкой на прошлом соревновании не сравнить.

Пока мы ждем первого заплыва, я проверяю телефон и вижу сообщение:

«НАДЕЮСЬ СОРЕВНОВАНИЕЕ ПРОЙДЕТ ХОРОШО Я НЕ ЗНАЮ КАК СТИРАТЬ ТАК ЧТО НАПИСАЛ СОРЕВНОВАНИЕ С ОШИБКОЙ С ЛЮБОВЬЮ АЛЬБЕРТ»

Телеграммный стиль Альберта вызывает у меня растущую нежность. Могу только представить, как долго ему приходится набирать каждое сообщение. Я уже печатаю в ответ «спасибо» и собираюсь написать, что хорошо бы увидеться в саду, обменяться новостями, как «Фейсбук» присылает уведомление о запросе в друзья. От Сэди Грейс.

Я смотрю на него, не отрываясь. Сэди Грейс. Она не указала фамилию, чтобы ученики ее не нашли. Джори в своем профиле тоже оставил только «Джори К», так как знал, что если бы написал «Джори Колин», то некоторые (я) не дали бы ему жить спокойно. Я знала, что Сэди зарегистрирована под таким именем, потому что уже нашла ее страничку, но понятия не имею, с чего бы ей добавлять меня в друзья. Подкрадывается леденящий ужас: вдруг я каким-то образом оставила улики своего цифрового шпионажа. Замираю с поднятым пальцем, не в силах решить, нажать «Принять» или «Отклонить». Дружить я с ней не хочу, но в то же время не хочу, чтобы она об этом знала. А почему бы не принять запрос? Нажимаю на «Принять» и убираю телефон в карман, вновь концентрируясь на все нарастающем шуме у бассейна.

Первый заплыв Полли – индивидуальное плавание четырьмя разными стилями, и результат хороший: она финиширует второй. Мы хлопаем, кричим и прыгаем, и мне опять приходится сдерживать слезы, которые в последнее время что-то часто наворачиваются на глаза. В следующих нескольких заплывах Полли не участвует, что очень кстати, потому что мне приходится вести Теда в туалет. Когда мы возвращаемся, все уже нервничают в ожидании смешанной эстафеты на двести метров – той самой, где в прошлый раз все пошло наперекосяк. Паренек, который обычно плывет последним и чьего папу Тед назвал «удодом», что-то серьезно обсуждает с Грегом.

– Он показывает на свою ногу, – говорит мама и поворачивается в сторону его отца. – У него что-то с ногой?

Тот мрачно кивает:

– Говорил я ему, не плавай брассом. Всегда после него проблемы… Классическое колено брассиста, воспаление сустава. Он не сможет участвовать в эстафете. И это после всех тренировок…

Теперь Грег говорит с Полли. Голова у нее опущена. Оба активно показывают в сторону стартовых тумбочек и кивают.

– Он поставит вашу девочку последней. Надеюсь, никаких неожиданных срывов у нее в этот раз не будет.

Я чувствую, как папа рядом напрягается, и сжимаю его руку.

– Вообще-то в прошлый раз она плохо себя чувствовала, – сообщаю я. – Зато сейчас в отличной форме.

Полли хмурится, и на какой-то момент я беспокоюсь, что эмоции сейчас снова возьмут верх. Но, когда она смотрит на нас и поднимает большие пальцы вверх, меня накрывает облегчением.

Время заплыва. Запасной член команды, который вообще не должен был участвовать в этом состязании, плывет первым. Сначала идет плавание на спине. Папа «колена брассиста» что-то бормочет о том, что «запасной медленный» и что лучше бы ему на этом этапе гонки не тормозить, чтобы остальные смогли нагнать. Полли хорошо плавает на спине, но она идет последней и будет плыть кролем. Представляю, как она нервничает.

– Вперед, парень! – подбадривает папа, как только звучит сигнал к старту.

Вышедший вместо лидера пловец послабее, чем остальные трое пловцов, и оттолкнулся от края бассейна не так мощно, как другие, но, когда все доплыли до края и развернулись, отставание уже не так бросалось в глаза, а наша брассистка нырнула всего на пару секунд позже соперников. Она идет неплохо и к финишу приходит ноздря в ноздрю c остальными. Но пловец баттерфляем, который выходит третьим, серьезно отстает от соперников, мы теряем время, а Полли уже стоит на тумбочке и ждет своей очереди. Другие пловцы кролем уже проплыли несколько метров, но тут Полли ныряет, прыгнув прямо над головой мистера Баттерфляя, и двигается она быстрее других. Гребки у нее не такие лихорадочные, как у остальных, а спокойнее и длиннее, и брызг меньше. Разрыв начинает сокращаться. Сердце у меня колотится так сильно, что я не выдерживаю и кричу:

– Давай, Полли, вперед!

Даже мама, ярая противница того, чтобы «выставлять себя на посмешище», сейчас подпрыгивает на месте от эмоций. Тед зажал уши руками и от всех этих криков только хмурится. Когда Полли делает поворот у другого края бассейна, она уже обогнала двоих соперников, но лидер заплыва, девочка из другой команды, все еще далеко впереди.

– Дистанции не хватит, она не нагонит это время, не сможет. – Папа так сильно вытянулся вперед, что на миг мне кажется, будто он сейчас перевалится через поручень.

Расстояние между ними сокращается… и еще сокращается… и вот они уже на расстоянии вытянутой руки. Проплыли под флажками, осталось всего пять метров. Ну же, Пол!

Осталось всего несколько гребков, и я уже не вижу, что происходит. Вокруг суматоха, мы не отводим взгляда от четырех фигур в плавательных шапочках: пловцы схватились за край бассейна и сейчас, сняв очки, смотрят на выражения лиц судей и ждут итоги. Вдруг под оглушающий рев я вижу Грега и других ребят из команды, бегущих к Полли с победными криками, и в тот же миг все становится ясно.

– Она справилась, черт побери! – Отец мальчика, только что беспокоящийся о том, как бы у Полли не повторился «срыв», хлопает моего папу по плечу. – Невероятный последний этап, такой рывок! Чистая победа.

Выбравшись из бассейна, Полли смотрит на нас, и сердце у меня разрывается от гордости. Она справилась, черт побери!

Сообщение от Сэди на «Фейсбуке» я открываю, только когда Тед уже лежит в своей кроватке, а Полли в ванной. Вечер получился замечательный, такой подъем среди череды падений, и я не хочу его чем-то портить. Возможно, лучше сообщение не читать вовсе. Держа телефон на коленях, включаю телевизор, целых десять минут обманывая себя, что смотрю какую-то драму. Без толку. От Сэди пришло следующее:

Привет, Бет. Надеюсь, у тебя все хорошо. Прости, что пишу вот так ни с того ни с сего, но я подумала – может, поболтаем? Сэди

Вот тебе на. И что это должно значить? Поболтать о чем? Почему просто не написать то, что хочешь обсудить, в том же сообщении? Я тщательно составляю ответ, стирая и переписывая каждое слово раза по три.

Привет, Сэди. Конечно. Буду рада поболтать. Чем могу помочь? Б:)

Иду на кухню, а когда возвращаюсь к дивану – вижу, что она что-то печатает. Выскакивает уведомление – новое сообщение.

Ты не против встретиться?:)

Личная встреча с Сэди – что-то из области кошмаров. Я уже хочу ответить: «Нет, спасибо», – но мне также интересно, что она хочет сказать.

Конечно. Хочешь, приезжай ко мне? Я сейчас дома. Или можем найти время на выходных.

Новое сообщение:

Буду через полчаса.

В животе какое-то странное чувство, будто Сэди что-то узнала и приедет меня отчитывать. Мысленно встряхиваюсь. Она не может ехать меня отчитывать. Я ничего не сделала. Десять минут убеждаю себя подняться с дивана, а потом вдруг начинаю судорожно метаться по дому, распихивая игрушки по ящикам и взбивая подушки. В жизни подушек не взбивала, но почему-то кажется, что сейчас именно тот самый случай. Еще десять минут пытаюсь решить, переодевать ли мне пижаму или нет, и в итоге решаю остаться в чем есть, чтобы не выглядело так, будто я пытаюсь произвести впечатление. Хотя свитер поверх все же накидываю, причесываюсь и щиплю щеки, чтобы выглядеть не такой уставшей (потому что да, я пытаюсь произвести впечатление). Услышав, что Полли выходит из ванной, я кричу ей, что сейчас приедет Сэди, и она, в полотенце, перегнувшись через перила, уточняет:

– Мисс Гринвей едет прямо сюда? М-да уж. Не беспокойся, я буду наверху.

Полчаса спустя я уже нервно грызу ноготь на большом пальце и, когда раздается легкий стук в дверь, заставляю себя досчитать до десяти, чтобы Сэди не догадалась, что я настолько нервничаю в ожидании ее приезда, что уже напоминаю сжатую пружину.

– Привет, заходи, – приглашаю я, открыв дверь и отступив. – Помочь с пальто?

– Спасибо. – Она снимает длинное пальто цвета верблюжьей шерсти и передает мне. Reiss, модный бренд, размера S… Вот это пальто взрослой женщины. Готова спорить, его еще и чистить только в химчистке можно.

Вешаю пальто на крючок, на котором уже гора вещей Полли и Теда.

– Хочешь чего-нибудь? Чай? Кофе? Или, может, вина? У меня как раз бутылочка белого в холодильнике. И красное где-то было. Хотя если ты за рулем, то лучше не стоит. А ты, скорее всего, на машине. Ты на машине? – «Бет, замолчи уже».

Она идет за мной в гостиную.

– Бокал вина звучит прекрасно, спасибо. Подойдет любое открытое, не беспокойся. Я не на машине – до дома Джори тут близко, я дойду.

– Так ты остаешься у него? – «Ну и зачем я это спросила?!» – Прости, глупый вопрос, конечно, ты остаешься у него, раз будешь вино. Он знает? Что ты здесь?

– Нет.

– Вот как. Ладно. Что ж, чувствуй себя как дома, – приглашающе указываю на диван, и она садится, откидываясь на две очень пухлые подушки.

Когда я возвращаюсь с бутылкой белого вина и двумя бокалами, она смотрит на фото Эмми, Дуга, Полли и Теда:

– Прекрасная фотография. Как Эмми себя чувствует? Джори говорил, что недавно появились обнадеживающие признаки.

Любопытно. В последнее время я Джори ничего про Эмми не рассказывала, но, возможно, он говорил с моей мамой.

– Да, все нормально, спасибо. – Я передаю Сэди ее бокал и сажусь на другой конец дивана, скрестив ноги. – Ну, конечно, «нормально» – неправильное слово. Но в последнее время врачи действительно заметили некоторые признаки улучшений. Незначительные, но нам они кажутся просто огромными.

– Не сомневаюсь. Год у тебя выдался очень тяжелым, не представляю, как ты справилась. – Она медлит. – Прости, что мешаю тебе отдыхать, Бет, просто я…

Я не отвожу от нее глаз, потягивая вино.

– Я хотела тебя кое о чем спросить. Конечно, отвечать ты не обязана, но я была бы очень признательна за ответ.

– Хорошо, спрашивай, конечно.

– Это о Джори. Точнее, о тебе и Джори.

О боже.

– И о том, почему вы больше не общаетесь.

– Мы общаемся! – возражаю я. Выходит поспешно и пискляво.

– Знаешь, он тоже так говорит.

– Ну, вот тебе и ответ.

В горле неожиданно пересохло.

– Но я знаю, как близко вы дружили, как часто виделись, переписывались и разговаривали каждый день. И все эти ваши пресловутые вечера и походы по пабам…

Мне кажется или она правда отвернулась, произнося «пресловутые вечера»? Джори же не стал бы показывать ей то фото, правда? Черт, еще же записка! Нет, он бы не стал.

– А теперь вы не видитесь, не звоните друг другу, при этом он постоянно говорит о тебе. Постоянно в буквальном смысле. Так что я совсем не понимаю, почему вы больше не проводите время вместе. Да, гуляли по лесу вместе с Тедом, и Джори очень понравилось, но, когда я предложила пойти куда-нибудь в паб втроем или чтобы вы вдвоем встретились и поболтали, он сказал, что ты вряд ли захочешь. Что несколько странно, не находишь? Почему ты бы не захотела?

– Очень много дел, – отвечаю я. – У меня сейчас и времени на посиделки в пабах нет. Всегда нужно думать о Полли и Теде.

– Но он, конечно же, мог бы приехать сюда, как я сейчас? Или вы могли бы больше общаться по видео, как раньше. Дело в том, Бет, что меня беспокоит не только это. Есть еще кое-что. – Она опускает взгляд. – Когда он говорит о тебе, то ведет себя очень уклончиво.

– В каком смысле?

– Как-то в субботу вечером мы сидели в ресторане, и его телефон вибрировал каждые пять минут.

Тот вечер после праздника Теда. Те сообщения. Она что, читала их? Я чувствую, как начинают гореть щеки.

– И другие мне рассказывали всякое. О вас двоих. Ничего особенного – то чудной комментарий, то намеки, что вы больше чем друзья. А тем вечером, выпив и расхрабрившись, я спросила Джори напрямую, есть ли между вами что-то. Он как-то занервничал и закрылся, хотя никогда ни на какую тему так не реагировал, только на эту. Сказал мне, что у меня развилась одержимость, мы поссорились прямо в ресторане, потому что у него сразу испортилось настроение, и он правда так странно себя вел после твоих сообщений…

– Сэди, я…

– Я не хочу тебя смущать и не хочу вмешиваться в дружбу, которая была задолго до моего появления в жизни Джори. Но я знаю, что не могу строить отношения с кем-то, вкладывать столько эмоций, если партнер испытывает чувства к другой.

Мое сердце колотится так быстро, что я удивляюсь, как Сэди его не слышит.

– Мы уже двадцать лет лучшие друзья, вот и все. И нас многое связывает.

– Знаю и тем более не могу понять, почему сейчас вы практически не видитесь. – Она внимательно изучает мое лицо. – Разве тебе не хочется повторить какие-то из ваших вечеров в пабе?

– Между нами ничего нет, не в таком смысле, – возражаю я, потому что это правда. – Мне не стоило засыпать его сообщениями в тот вечер. Просто дома все не задалось. Я сожалею, что это привело к вашей ссоре.

Сэди медленно кивает, будто пытаясь все осмыслить.

– Так получается, я сложила два и два и получила пять?

Моя очередь кивать.

– Да, и вообще-то я тоже начала кое с кем встречаться. – «Ну кто меня за язык тянул?» – У нас только самое начало.

– Ого. – Она явно удивлена. Приятно удивлена. – Как здорово. Я даже не думала – теперь чувствую себя так глупо…

– Ну что ты. Год выдался сумасшедший, и грустно, что мы с Джори виделись реже обычного, но все не так, как ты думаешь.

Мы продолжаем разговаривать, пока Сэди не допивает свой бокал, и все еще немного неловко, но не совсем ужасно. Когда я предлагаю ей еще вина, она отказывается, потому что ее ждет Джори. Она не будет рассказывать, что заезжала ко мне, – нет смысла, раз я ей просто подтвердила то, что уже говорил он: не о чем беспокоиться.

– Рада, что мы все обсудили. – Она снимает с вешалки свое дорогое пальто. – Джори говорил, что я вижу то, чего нет, и мне не хочется, чтобы он считал, что я сую нос не в свои дела у него за его спиной. Это ведь нормально? Или мне лучше ему рассказать? Ты ему скажешь?

– Не собираюсь ничего говорить, – качаю головой я.

– Ладно. Это хорошо. Спасибо, Бет. Надеюсь, у вас с Грегом тоже все получится.

– Спасибо. Стоп, погоди, как ты…

Не припомню, чтобы упоминала, с кем я встречаюсь. Если это вообще можно назвать «встречаться».

Сэди подносит руку к губам.

– Вот мой длинный язык. Джори как-то упоминал, – смущенно поясняет она. – Когда мы поссорились за ужином. Я тогда возмутилась из-за твоих сообщений, и он сказал, что ты встречаешься с Грегом. Я подумала, что он все это выдумал, чтобы сбить меня с толку. Но теперь понимаю, что вела себя как сумасшедшая. Я обычно не такая, честное слово. Спокойной ночи, Бет.

– Спокойной ночи.

Когда она уходит, я возвращаюсь на диван и бездумно утыкаюсь в телевизор. Посмотрев половину прогноза погоды, я вообще все выключаю и несу бокалы на кухню. Мысленно представляю, как Сэди приходит к Джори, довольная, что все оказалось так, как он ей рассказал, и она не узнала ничего нового про его дружбу. Мне бы тоже стоило радоваться, зная, что теперь при виде ее не нужно нырять в кусты и прятаться, но я не могу не думать о том, что это Джори сказал ей про Грега. С чего он вообще взял, что мы встречаемся? Нос к носу они столкнулись только утром после праздника Теда, то есть после их с Сэди ужина, так как он вообще мог про него знать? Бессмыслица какая-то. А еще Сэди дважды упомянула наши с Джори прошлые походы в паб и сразу же спросила, уверена ли я, что не хочу повторить. Неужели эти слова – просто совпадение?

Может, и не важно, кто что сказал. В конце концов, Джори ясно дал понять, с кем он хочет быть. Вот почему она там, с ним, а я здесь, на кухне сестры, мою бокалы в раковине и гадаю, почему же после стольких лет опасений потерять лучшего друга я все равно его потеряла.

Глава тридцать первая

Ветер дует в спину, разбрасывая волосы, которые то и дело лезут в рот. Роюсь в карманах в поисках резинки, но безуспешно, и, оглянувшись на БМВ Грега, понимаю, что шансы найти в бардачке его машины женские заколки крайне низкие.

Он указывает на местечко чуть дальше по галечному пляжу:

– Ну и ветер поднялся, а? Там вроде чуть-чуть поспокойнее, сможем укрыться. Прости, не подумал, что будет так ветрено.

– Не переживай, – улыбаюсь я. – Отличное место.

Бросив наши вещи на гальку, Грег вытаскивает из рюкзака термос и пакетик маршмеллоу.

– Хочешь горячего шоколада?

– Почему бы нет.

Не очень люблю маршмеллоу, но вряд ли сейчас уместно об этом говорить, учитывая, как серьезно он готовился. Наливая нам обоим по кружке, он смотрит на меня.

– Кстати, выглядишь замечательно. Снова раскрашивала себя карандашом?

– Так и есть. Всегда предпочитаю нарисовать себе личико получше перед прогулкой по пляжу в ураган.

– Ты замерзла? – беспокоится Грег. – Я взял одеяло.

– Нет, все в порядке. Прости, я не из тех женщин, кто может выходить на улицу только в солнечную погоду, честное слово.

Протянув руки за чашкой, которую он протягивает, я случайно касаюсь его пальцев.

– Я знаю. Правда, приглашая тебя выпить, я надеялся, что это будет что-то покрепче.

– Прости, все как-то непросто, с детьми другие заботы и вообще…

– Перестань все время извиняться. – Он роется в сумке. – Черт, ложки забыл. Для маршмеллоу.

– Какой кошмар, – вздыхаю я. – Ну все, свидание испорчено.

Он смеется.

– Не издевайся, Паско. Кстати, знаешь, что раньше твои насмешки меня порядком пугали?

Наши взгляды пересекаются. С растрепанными на ветру волосами, с чашкой шоколада в руках, Грег выглядит как с обложки – залюбуешься.

– Ты серьезно? Когда?

– Когда мы занимались в бассейне. В подначках и насмешках тебе не было равных… Даже не знаю… Другие девчонки так не могли.

– В таком случае я, видимо, переборщила с ответными подколами. Если так, извини. Наверное, так я пыталась с тобой флиртовать – как когда мальчики дергают девочку за косички и все такое.

– Ну, с Грегом из две тысячи второго года это явно сработало. Я ужасно расстроился, когда ты ушла.

– Ну еще бы. О моем кроле на спине слагали легенды. Должна признать, увидев Полли в бассейне, я даже пожалела, что сдалась. Я всегда быстро опускала руки, как только становилось тяжело или ответственность увеличивалась. Вообще я этой чертой характера не горжусь.

– Ерунда. Ты слишком строга к себе.

– И Джори так говорит.

Вот почему, почему я это сказала? При упоминании Джори губы Грега дергаются. Почти незаметно, но настроение встречи тут же меняется. Бет, ты идиотка!

– О-о-о, ну точно все как в две тысячи втором.

– Прости, – морщусь я.

– За что?

– Не знаю.

За то, что упомянула Джори, и теперь нам обоим неловко.

Грег с недоумением смотрит на меня:

– Я всегда думал, что к этому времени вы со стариной Кларком уже поженитесь.

– Пф-ф! Вот уж вряд ли.

Мое «пф-ф» звучит слишком наигранно, и Грег поднимает брови.

– Да ладно? Ты же знаешь, он меня ненавидит только за то, что ты мне нравишься.

– Да ну, он тебя не ненавидит. – Я ставлю кружку с шоколадом. – Он тебя не знает.

– Ну, со мной он всегда вел себя недружелюбно.

– Понятно. – Джори обычно не такой, но и утверждать, что он был милым, столкнувшись с Грегом на пороге, я тоже не могу. – В любом случае мы здесь не чтобы обсуждать Джори.

Повисает неловкая пауза. Потом Грег выливает остатки горячего шоколада на камни.

– Не хочешь прогуляться?

Мы собираем вещи и направляемся к морю. Ветер утих, но вода серая, с небольшими волнами – точно такая же, как когда мы с Джори устроили стихийный заплыв. Я искоса поглядываю на Грега, который убирает термос в рюкзак. Он хороший парень. И заслуживает свиданий с кем-то, кто, гуляя с ним по живописному пляжу, не будет думать о другом человеке.

– Послушай, Грег, по поводу сегодня…

Он поднимает руку.

– Ты не обязана ничего объяснять, правда. У нас первое свидание, еще и днем. Ты мне очень нравишься, но эти оправдания из серии «дело не в тебе, дело во мне» не нужны.

– Да, я знаю. Просто на всякий случай – дело действительно не в тебе. Ты мне тоже нравишься. Ты умеешь рассмешить, и надо сказать, со школы стал таким накачанным… прямо очень. У тебя много достоинств.

– Спасибо. Я, разумеется, польщен твоим комплиментом моей фигуре. Но, к сожалению, просто мускулов ведь недостаточно?

Я качаю головой.

– Ты прав, это только первое свидание, но мы же долго переписывались, правда? Мне очень жаль, что я подала ложные надежды. Мне нравилось узнавать тебя. В общем… – Я вздыхаю. – Все сложно.

– Разве? Вряд ли все так сложно, как ты думаешь. – Он внимательно меня рассматривает. – Бет, да брось! Кларк с ума по тебе сходит. Еще со школы. И он счастливчик, потому что ты тоже от него без ума, так ведь?

Я смотрю вдаль, туда, где море сливается с небом. Мои чувства к Джори – мои настоящие чувства – уже долгое время появлялись в мыслях, а сейчас все стало кристально ясно, будто мутная картинка вдруг оказалась в фокусе. Но уже слишком поздно, потому что, несмотря на мой довольно очевидный намек, что я хотела бы стать больше, чем другом, он все равно с Сэди.

Грег подбирает камушек и бросает его в воду. Когда он наклоняется за вторым, я следую его примеру, и вскоре плески и бульки звучат в унисон.

– Поверь, любой девушке очень повезет, если ты выберешь ее.

– Но это не ты.

– Не я. Прости.

– Да ладно. Я уже большой мальчик. И не буду плакать, как когда ты ушла из команды.

– Ты не плакал. – Я перекатываю камушек в руке. – Скажи, что не плакал.

– Ладно-ладно… Не плакал. А если и проронил слезинку, то только потому, что знал, что своим уходом ты запорола нам результат в смешанной эстафете на двести метров, бессовестная.

Хотя я и смеюсь, тяжесть в душе остается. Мне правда нравилось представлять нас с Грегом вместе. Вот только другая картинка мне нравится больше.

Декабрь

Глава тридцать вторая

Мне остается проверить всего две сделки Малкольма, и я свободна до конца недели. К сожалению, в первой он допустил ошибку. Я смотрю на часы.

– Малкольм, если я пообедаю за компьютером, чтобы поскорее разобраться со сделками, могу уйти пораньше? – Я поднимаю таблицу и указываю ручкой на лишний нолик: – Вот тут ошибка.

– Вот блин. Прости, Бет. И да, можешь уйти пораньше, если нужно. Какие-то интересные планы?

– Рождение младенца Иисуса, – вздыхаю я, вбивая нужную сумму в компьютер, – в пересказе трех- и четырехлеток.

– Точно. Хочешь кофе?

– Было бы чудесно, – показываю большой палец я.

Закончив с предпоследней сделкой и допив кофе, я проверяю телефон. Три новых сообщения: от Кейт, Альберта и Полли. Открываю по порядку.

Кейт: «У Лейлы есть нимб из золотой мишуры, можешь взять для Теда на сегодня, если еще нужно. Обожаю рождественские сценки! И да, конечно, заеду к Эмми сегодня вечером. 😘»

Альберт: «ПРИВЕТ БЕТ ЭТО АЛЬБЕРТ ТЕБЕ ПРИШЛА БОЛЬШАЯ ПОСЫЛКА ОНА У МЕНЯ НЕ ТОРОПИСЬ КУРЬЕР СФОТОГРАФИРОВАЛ МОИ ТАПОЧКИ НЕ ЗНАЮ ЗАЧЕМ»

Полли: «Привет, бабушка Рози сказала, что буфетчица в столовой узнала от другой буфетчицы, что мистер Кларк и мисс Гринвей расстались… просто чтобы ты знала, даже если тебе «все равно». До скорого, П. 😍😘»

Я во все глаза смотрю на сообщение от Полли. «Мистер Кларк и мисс Гринвей расстались». И что это значит? Может ли?.. Нет. Потому что если бы я каким-то образом повлияла на их разрыв, то узнала бы новости не из сплетен буфетчицы – Джори бы сам мне сказал. А он не сказал.

В церкви яблоку негде упасть, и в кои-то веки я благодарна, что мама настояла приехать неприлично рано, чтобы занять лучшие места. Мы с Полли пробираемся на стулья, которые мама заняла для нас во втором ряду. Папа тянется к нам со сложенной программкой «„Счастливые цыплята“ представляют рождественский спектакль», широко улыбаясь:

– Твоя мама заняла места в первом ряду, пока ее не прогнала женщина, сказавшая, что первый ряд для актеров. Представляешь, актеров! Которым и пяти лет нет.

– Тс-с-с, Джим! – качает головой мама, но тоже смеется.

Я улыбаюсь, но, видимо, не очень убедительно, потому что мама тут же наклоняет голову набок:

– Милая, все хорошо?

– Да. – Я смотрю по сторонам, на толпу пришедших родителей, все еще чувствуя на себе мамин взгляд. – Просто… ну ты понимаешь. Грустно, что Эмми с Дугом сейчас не с нами.

Мама кивает.

– Дуг так это любил. Всегда отпрашивался с работы. – Она сжимает мою руку. – Но зато мы здесь, вместе с Тедом, – вот что важно.

Мама права. Больше всего Эмми с Дугом беспокоились бы, как там дети, и, между нами говоря, мы неплохо справляемся.

– Ты беззвучный режим включила? – напоминает Полли, указывая на мой телефон. – Как бы тут не устроить родительское собрание дубль два.

– Ох елки, нет.

Я поспешно выключаю звук и смотрю на сцену. Малышей в костюмах пока не видно, так что я вполне успею отправить сообщение, которое мысленно сочиняла последние два часа. Наклоняюсь ближе к Полли:

– То, что ты слышала про Джори и Сэди, – из надежного источника?

– Буфетчица – вполне надежный источник, – пожимает плечами Полли. – И Джори выглядел угрюмо, когда я видела его в коридоре. Вот так. – Полли старательно демонстрирует самое серьезное выражение лица. – И что, ты теперь к нему подкатишь?

– Нет! – шлепаю ее по коленке я. – Нет, я не собираюсь к нему «подкатывать». Просто напишу узнать, как он.

– Это к кому ты там собираешься подкатывать? – неожиданно раздается голос у самого уха, и я уже вижу лицо мамы в паре сантиметров от моего, а прямо за ней высовывается папа.

– Ни к кому! Проклятье…

– Джори и Сэди расстались, – сообщает Полли. – А тетя Бет уже тут как тут.

– Где? – не понимает папа.

– Да бога ради, – укоризненно качаю головой я и дописываю сообщение.

Узнала о вас с С. Ты как, все хорошо? Просто пишу сказать, что, если захочешь поговорить, я всегда рядом. Понимаю, что после той записки все кажется несколько странным, но, несмотря на мое задетое самолюбие, я все еще надеюсь, что мы будем друзьями. Буду рада увидеться. Б😘

Вокруг становится подозрительно тихо, и, увидев, что вот-вот начнется представление, я нажимаю «Отправить». Один за другим детки из садика занимают свои места на сцене. Я вытягиваю шею, ища Теда взглядом, и, когда нахожу, чувствую, как губы сами растягиваются в улыбке. На нем что-то похожее на наволочку с мишурой по краям и одолженный у Кейт нимб. Присматриваюсь получше – и это действительно наволочка с мишурой по краям. Заметив нас, он начинает подпрыгивать и кричит нам:

– Я ангел!

Мы машем ему в ответ, расплывшись в улыбках, и краешком глаза я вижу, как папа передает маме носовой платок.

Хор начинает петь рождественский гимн «Там, в яслях», из-под яслей достают игрушечного младенца и укутывают в муслин. Иосиф рождение пропускает, так как ему нужно пи-пи. Волхвы поспешно вручают дары – самым запоминающимся моментом становится «Я дарю тебе банан» вместо ладана, – поется прославление, и все выходят кланяться. Это самые сумбурные и яркие десять минут на моей памяти. Когда вперед выходят ангелы, мы встаем, хлопая и радуясь, и все моргаем от подступивших слез умиления. Когда завтра поеду к Эмми, расскажу, что они с Дугом могут гордиться Тедом. И его бабушка, и дедушка, и сестра, и особенно его тетя Бет. Все мы невероятно им гордимся.

Тед, все еще в наволочке и нимбе, поехал с моими родителями, так что я могу украдкой забежать к Альберту и забрать посылку тайком от этих внимательных глазок. Большая посылка – значит, пришла доставка из магазина рождественских игрушек.

По дороге в Сент-Ньюс собирается пробка за медленно ползущим трактором, и, пока я по сантиметру продвигаюсь вперед, приходит ответ от Джори. Телефон подключен к машине, и металлический голос робота читает уведомление вслух:

– У вас одно новое сообщение от Джори. Хотите прочитать?

Тарабаню пальцами по рулю, сомневаясь, хочу ли я услышать этот ответ. К черту все.

– Да.

После паузы раздается:

– «Какой записки?»

Что значит «какой записки»? Записки, Джори. Той записки.

Металлический голос тем временем продолжает:

– Хотите прослушать сообщение еще раз?

– Да.

Снова пауза.

– «Какой записки?»

Нажимаю на кнопку голосового управления:

– Позвонить Джори.

– Набираю Джори.

Он отвечает после двух гудков:

– Привет.

– В смысле – «после какой записки»? Ты знаешь какой. Только если ты специально так спрашиваешь, потому что хочешь, чтобы мы оба сделали вид, что никакой записки никогда не было, и в таком случае я понимаю, но…

– Бет, – перебивает меня он, – я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– О записке, которую я написала на обороте той фотографии.

Трактор съезжает в придорожный карман, пропуская машины, и мы снова едем с нормальной скоростью.

– Какой фотографии?

Он точно меня разыгрывает.

– Фотографии нас, где я в той дурацкой бейсболке. Фотографии, которую мы сделали тем вечером…

– Я помню, что было на фото, Бет. Но я сто лет его не видел.

– Но я подсунула его тебе под дверь. И написала на обороте записку.

– Когда?

– Не знаю. Давным-давно. Хотя нет, знаю: сразу после того, как ты принес Теду подарок.

– Черт. И что там было?

– Всякая ерунда. Про нас с тобой.

– Ерунда?

– Да, ерунда. Ты правда ее не видел?

– Нет. – Он медленно выдыхает. – Но что-то мне подсказывает, что Сэди видела. Так и знал, что она что-то увидела или услышала.

– Ох… Мне тоже так показалось.

– В смысле?

– Она приезжала ко мне. Допрашивала меня о нас. Не хотела, чтобы ты об этом узнал, так что я пообещала ей не говорить.

Тогда мне было жаль Сэди, но получается, она нашла записку до того, как ее увидел Джори, и сделала все, чтобы он ее точно не получил.

– Так что ты написала?

У меня вырывается стон.

– Пожалуйста, не заставляй меня произносить это вслух.

– Можно хотя бы подсказку?

По голосу я слышу, что он улыбается.

– Там было, что я постоянно думаю о том вечере.

Он удивленно кашляет.

– Занятно. И я тоже.

– Правда?

Я уже припарковалась у дома Альберта и чувствую, как дрожат колени.

– Честно. Хуже снежной бури и не припомню.

Мы оба смеемся, и, хотя я еще не знаю, к чему все это приведет, мне кажется, что у меня снова появился мой лучший друг.

Альберт в лицах показывает мне тот момент, когда курьер сфотографировал его тапочки.

– А потом он сказал: «Сделайте шаг назад, пожалуйста». Прямо так и сказал! Вы видели? – Он смотрит на меня поверх очков.

– Видела что?

Я все еще пытаюсь переварить новость о том, что Джори так и не получил мою записку. Он не игнорировал ее. Он просто о ней не знал.

– Фото моих тапочек? – Альберт снова указывает себе на ноги.

– А. Нет. Но, возможно, оно есть где-то в сети, если отследить маршрут посылки.

– Потрясающе. – Он подталкивает коробку ко мне. – Тяжеленькая коробочка.

– Подарки на Рождество, – поясняю я. – Для Теда.

– Чудесно. Как спектакль?

– А?..

Сэди, наверное, спрятала фото. Или выбросила. В воображении мелькает картинка, как она подносит к ней горящую спичку.

– Спектакль Теда. Бет, что с вами?

– Простите, день выдался очень насыщенный.

– Кажется, чашечка чая вам не помешает. Поставить чайник?

– Ставьте. Только если я вас не обременю.

Он открывает дверь, и я, протиснувшись мимо коробки с подарками, захожу внутрь.

– Но мне скоро пора будет бежать: я обещала Теду посмотреть с ним «Секретную службу Санта-Клауса».

– Конечно.

Шаркая, он проходит в кухню, и я иду следом, попутно пролистывая в телефоне сегодняшние сообщения в почте в поисках оповещения о доставке. Открыв, листаю до подтверждения с фотографией – и да, это фото носков и тапочек Альберта крупным планом. Подсовываю телефон ему под нос и с трудом сдерживаю хихиканье, когда он удивленно распахивает глаза.

– Мои тапочки в интернете, Бет. Кто бы мог подумать?

Он разливает чай, и я вкратце пересказываю свой разговор с Джори. Внимательно выслушав, Альберт несколько мгновений молчит, а потом наклоняется ко мне.

– Жаль, что вы не рассказали мне об этой записке раньше. Я мог бы вам сказать, что он ее не получал.

Я смеюсь.

– Альберт, со всем уважением, но, если вы пару раз с ним говорили о наезде на вашу лужайку, вряд ли он стал бы делиться с вами чем-то личным.

– Нет, конечно. Но я видел его чаще.

– В деревне?

Я знаю, что они с Джори пару раз сталкивались в магазине.

Он качает головой:

– Он приезжал сюда.

– Сюда? Зачем? Когда?

– После школы в те дни, когда точно знал, что вы еще на работе. Простите, теперь, когда я это сказал, звучит как сцена из шпионских детективов.

– Но зачем ему было приходить сюда?

– Узнать, как у вас дела. Я так и не смог понять, почему вы поссорились, – при этом вы оба утверждали, что не ссорились, – а он заглядывал ко мне и просил не рассказывать об этом вам. – Тут Альберт поднимает брови: – Сказать по правде, боюсь, тут я дал маху, Бет. Как-то я сказал ему, что не понимаю, почему вы не можете дружить, раз оба встречаетесь с другими людьми.

– Но я не…

– Да, теперь я это понимаю. Но Тед сказал, что вы переписываетесь с тренером Полли по плаванию, а в мое время это считалось бы ухаживанием. Мне очень жаль, если я сдуру ляпнул что-то не то. Я искренне надеялся, что у вас все наладится. Вот почему я тогда рассказал вам о Мэвис и о Лили. Когда Джори заговорил о Сэди, я сразу понял, что она – его Лили, а вы – его Мэвис.

Мозг кипит, старательно обрабатывая информацию. Я вспоминаю, как Сэди сказала, что Джори рассказал ей о том, что я встречаюсь с Грегом, хотя сам он столкнулся с ним на пороге только на следующий день. И как она упомянула о самочувствии Эмми со слов Джори, хотя я точно знала, что на той неделе ничего ему не говорила. Он будто получал все новости от кого-то еще. И так и было. Я просто никогда бы не догадалась, что он приходил сюда, выкраивая время после тяжелых рабочих будней, на чай к Альберту, узнать, как у меня дела.

– Нелегко такое переварить. Я вообще тоже надеялась, что у нас все может наладиться. Поэтому и написала ему ту записку.

– Но он ее не получил?

– Нет. Но думаю, Сэди ее нашла.

– Вот как. И что сказал юный Джори, когда вы рассказали об этом? – по-мальчишески задорно улыбается Альберт, и я улыбаюсь в ответ, потому что понимаю, к чему он клонит.

– Я ему не рассказала. Точнее, рассказала, но не все.

– Ну, дорогая моя, он, конечно, умный парень, но мысли читать не умеет. Может, в этот раз стоит все же сказать вслух. – Он опускает чашку на блюдце. – А теперь покажите мне еще раз фото моих тапочек во Всемирной паутине.

Глава тридцать третья

На сестринском посту стоят две открытые коробки шоколадных конфет, по всему отделению играет радио, песня I Wish It Could Be Christmas Every Day. На прошлой неделе, после еще одной беседы с доктором Харгривс о позитивных изменениях, в Рождество нам разрешили навестить Эмми всем вместе. Разница небольшая, но у всех сразу поднялось настроение. По-прежнему немного странно проводить рождественское утро в больнице, а не как обычно, дома, по-праздничному, но, даже останься мы дома, без Эмми и Дуга все было бы по-другому.

– Вы только посмотрите, какие все нарядные! – тепло улыбается нам Кейша, когда мы проходим мимо поста сестры к Эмми. – Отличный свитер, Джим.

Папа гордо улыбается, довольный: свитер у него с острова Фэр-Айл [19], хоть и не совсем рождественский, но в красных и золотых тонах, и сочетается с рождественским колпаком из хлопушки, который, по настоянию Теда, надели мы все. Полли сделала новый макияж – ей Рози подарила набор косметики, – и теперь выглядит лет на девятнадцать. Свой колпак она несет в руке, пообещав Теду, что наденет его «через минутку».

– Ко мне Санта приходил, – сообщает Тед, – пока я спал.

– Не может быть! – Кейша удивленно подносит ладонь ко рту. – Значит, ты хорошо вел себя весь год.

Колпак постоянно падает маме на глаза, и она поправляет его одной рукой, потому что в другой несет подарки для Эмми.

– С Рождеством, Кейша, дорогая, – поздравляет она. – После смены вы успеете домой на праздничный ужин?

– Не сегодня, – качает головой Кейша. – Мы его на день переносим. Будет настоящее Рождество: подарки, обед, игры, шарады – просто чуть попозже, чем у всех. – Помахав нам на прощание, она продолжает обход, что-то мурлыча себе под нос.

Все впятером мы усаживаемся вокруг Эмми, и первые мгновения чувствуем себя немного неловко, привыкнув навещать ее по очереди и по-своему проводить с ней время. Неожиданно все кажется таким нелепым: что все мы пришли в нарядах и колпаках, с подарками, будто в гости к родственникам на чай, а не к кому-то, кто проспал почти весь год. К счастью, Теда ничего не смущает, он доволен своим свитером со снеговиком и значком с елкой, который светится и играет Jingle Bells, если на него нажать. Он забирается на кровать и поет в тон дребезжащему звуку:

– Дядя Билли пел в сортире сутки напролет, хей!

Папа переводит взгляд с Теда на Полли и снова на Теда. Кашлянув, Полли указывает на меня.

– Ох, Бет! – качает головой мама. – Почему обязательно должно быть так грубо?

– Мам, «сортир» не так и грубо. Кроме того, судя по музыке, которую выбирает Полли, Тед скоро услышит кое-что похлеще.

– Милая, ты же не слушаешь этот ваш «эр» и «би», правда? – легонько подталкивает папа Полли локтем. – У твоей тети Бет вкус в музыке был просто ужасным. А вот твоя мама в твоем возрасте была более здравомыслящим человеком.

– Вообще-то, думаю, музыкальный вкус Эмми показался бы тебе крайне старомодным. – Я подвигаюсь ближе к кровати Эмми и беру ее за руку. – И ты знаешь, я сказала бы то же самое, даже если бы ты не спала. Горжусь ли я тем, что у меня есть альбом r’n’b группы Mis-Teeq и что я до сих пор помню все рэп-куплеты Алиши Диксон наизусть? Нет. Но твоя любовь к попсе и то, что ты всерьез собиралась выйти замуж за Ли Эванса из Steps, куда прискорбнее. – Я гуглю его фотографию и показываю Полли.

Она корчит рожицу.

– Жуть какая.

– Ты что, трагедия. – Я кручу руками у ушей, карикатурно показывая танец из их клипа, и Полли в таком ужасе, что я не могу удержаться от смеха. И чувствую себя старой. Но не такой старой, как Ли из Steps. Ему через месяц сорок пять.

– Ну что, вручаем подарки? – Мама указывает на пакет и понижает голос: – Как будем дарить?

Я тянусь за первым подарком:

– Думаю, будем по очереди разворачивать их для Эмми. Ты же не против, Эм? Пошевели пальчиками на руках или ногах, если ты против и хочешь сама открыть, – шучу я, но мы все выжидающе смотрим на нее.

Никаких признаков движения, но сегодня Эмми выглядит так, будто задремала и в любой момент может зевнуть и потянуться. Как бы мне этого хотелось.

По очереди мы разворачиваем подарки для Эмми и зачитываем открытки. Полли разворачивает подарок Теда – рисунок из детского садика, который вставили в рамочку. Папа достает последний номер любимого журнала Эмми и объявляет, что они оформили годовую подписку и теперь будут читать ей вслух. Тед разворачивает подарок Полли (с небольшой помощью самой Полли) – изящный витражный фонарик с крошечной дверцей, в котором есть подставка под чайную свечу. Полли рассказывает, что Эмми заметила его в одну из их последних поездок в Бьюд, когда они просто гуляли по городу. Нам всем не хватает этих прогулок с Эмми. Я хорошо держусь, пока не разворачиваю мягкий светло-голубой домашний халатик с рисунком из облачков – подарок мамы. На подарочной бирке написано: «Чтобы тебе было уютнее, когда ты поправишься и вернешься домой. Люблю, мама». Не знаю, что в этом подарке такого, что меня так трогает, может, я просто представила, как мама пишет сообщение дочери, которая не может его прочитать, или то, что я держу очень реальный подарок в руках и очень четко представляю в нем сестру, но я чувствую опустошение. Когда мы наконец прощаемся и целуем Эмми перед уходом, уже никто, кроме Теда, не может сдержать слез. Тед не замечает, что мы плачем, потому что по дороге его подхватывает Кейша и разрешает выбрать по три конфетки из каждой подарочной коробки.

Я смотрю, как мама с папой держатся за руки по дороге к парковке, как они смотрятся вместе – одной командой. Думаю об Эмми с Дугом – они тоже заслуживали шанс состариться вместе, стать дедушкой и бабушкой, отметить вместе свое шестидесятилетие, а потом и семидесятилетие, и так далее. Думаю и о себе, какой я буду через тридцать лет или позже, может, когда мне будет столько же, сколько и Альберту, и гадаю, будет ли мне на кого опереться или хотя бы по кому скучать. Раньше я об этом не задумывалась, но после недавних событий и в этой рождественской уютной суете картинка сама встает перед глазами. Тянусь в карман за телефоном и, увидев сообщение, не могу сдержать улыбку.

– Чему улыбаешься? – тут же появляется за плечом папа.

– Вовсе я не улыбаюсь, – возражаю я. Но на самом деле улыбаюсь, конечно.

Кухня Эмми с Дугом напоминает парилку: от жара духовки и булькающих на плите всевозможных сковородок и кастрюлек уже запотели окна. Я открываю дверь в сад – пустить хоть немного свежего воздуха – и забираю бутылку «Просекко», которую мама выставила на улицу охлаждаться. Мы еще дразнили ее за то, что она, освобождая место в холодильнике, складирует алкоголь и газировку снаружи, но вино остыло отлично. Мама по традиции железной рукой руководит всеми процессами готовки, а мы только мешаемся со своими предложениями помочь. Папа все пытался обогнать ее, намывая и вытирая посуду, но она то и дело кричала: «Мне это еще нужно!» – и сердито замахивалась на него полотенцем, так что теперь папа сдался и начал собирать один из новых наборов «Дупло», которые подарили Теду.

– Бет, твой гость же придет? – кричит мне из кухни мама.

– Да! Как я тебе уже три раза повторила.

Папа поднимает голову от игрушечного прилавка с мороженым, который он собирает. Строительство затягивается, потому что Тед постоянно утаскивает у него детальки, мешая закончить.

– Сколько тайны вокруг этого загадочного кавалера, а? – подмигивает папа Полли.

Полли кивает:

– Ставлю на тренера Дрэпера, но будет супернеловко.

– Я скорее надеялся, что придет Джори, – замечает папа, внимательно глядя на меня в поисках подсказок.

– Джори уехал на Рождество, – отвечаю я, не сумев скрыть разочарование. Ему очень хотелось уехать подальше из Сент-Ньюса, и он пообещал маме поехать с ней на праздники к тете. Сейчас уезжать ему уже не так хотелось, но и отказать маме он уже не мог.

– Так кто же это? Если это тренер Дрэпер… – Полли тянется к коробке шоколадок в виде апельсиновых долек.

– Грег. Вне бассейна можешь называть его Грегом.

– Какая разница. Если это он, рядом я сидеть отказываюсь: наверняка начнет говорить о кроле на спине.

– Ну, это не Грег, так что можешь не беспокоиться, о соревнованиях говорить не придется.

Я написала Грегу, пожелала счастливого Рождества, он отправил поздравление в ответ. Полли все равно будет у него заниматься, нам предстоит видеться, так что я хочу сохранить дружелюбные отношения.

Из кухни доносится оханье, валит пар – это мама суетится у духовки. Значит, все почти готово и она уже думает о сервировке. Судя по всему, сервировка – самая напряженная часть приготовлений. Я бы об этом не знала, так как никогда не готовила жаркое или вообще что-либо, подразумевающее запись рецептов в блокноте и таймеры, но верю ей на слово. Как и следовало ожидать, громкий командный голос с другого конца обеденного стола раздает нам все поручения:

– Джим, можешь порезать индейку? А ты, Бет, накрой на стол. Только красиво! Не кидай приборы кучей посередине, как обычно. И бокалы поставь приличные.

– Да, шеф! – хором отзываемся мы и хохочем в ответ на донесшиеся с кухни ругательства – явный признак того, что стресс от готовки уже начал сказываться.

– А он точно придет, этот твой загадочный гость? Потому что я буду крайне огорчена, если окажется, что я разогрела слишком много тарелок.

– Да, это же ужасно – лишняя подогретая тарелка.

Я только заканчиваю накрывать на стол, как раздается стук в дверь.

– Я открою! – вызывается Полли и протискивается мимо меня к двери.

– Вот хитрюга! – возмущаюсь я, и она, обернувшись, показывает мне язык.

– Он пришел? – Папа встает, отложив киоск мороженого в сторону, пока Тед не успел на него наступить или сесть.

– Ой, здрасте, – тихо доносится от двери.

Я разглаживаю платье:

– Похоже, что так.

Мама с папой маячат позади меня, с любопытством глядя на двери гостиной. Появившийся на пороге гость приложил больше усилий, чем мы все вместе взятые: в нарядной рубашке под вязаной безрукавкой с северным оленем и санками. Самый нелепый и в то же время потрясающий рождественский свитер, который я когда-либо видела.

– Я ведь не опоздал, правда? Надеюсь, еще остался ваш фирменный печеный картофель, Мойра.

Мама пытается скрыть удивление, и, хотя и улыбается, я вижу, что она немного удручена возрастом моего таинственного рождественского кавалера.

– Рада вас видеть, Альберт. Не переживайте, печеного картофеля и жаркого у нас полным-полно. Чувствуйте себя как дома.

Ужин проходит чудесно, и я рада, что с нами Альберт. Все рады. Он привносит другую атмосферу и настроение, и во многом благодаря ему нам сейчас легче, чем если бы мы проводили рождественский вечер как всегда, только без Эмми и Дуга. Сев за стол, мы в первую очередь поднимаем бокалы за них обоих, а за едой Полли рассказывает, как Эмми когда-то подарила Дугу супермодный увлажняющий крем для лица, не заметив, что это искусственный загар. Дуг пользовался им с удовольствием и от души и к Новому году стал оранжевым, как умпа-лумпа из книги Роальда Даля. История одновременно забавная и грустная.

Провожаю Альберта до самого дома (на чем я настояла, беспокоясь, дойдет ли он сам после четырех бокалов игристого, когда и так-то ходит неуверенно), и он кладет руку мне на плечо:

– Спасибо вам. Правда, замечательный вечер.

К удивлению Альберта, я в ответ обнимаю его.

– Вам спасибо. Даже представлять не хотела, как вы сидите дома один, а у нас пир в двух шагах. И с вами очень приятно общаться, так что ни в коем случае не думайте, что это что-то вроде благотворительности. Благодаря вам сегодня всем было гораздо проще, так что на самом деле это вы нам помогли.

Он кивает.

– Обычно я жду Рождество с ужасом. В прошлом году весь день смотрел вестерны и пораньше лег спать, чтобы день поскорее закончился. Вы знали, что ваша сестра каждый год меня приглашала?

– Нет. Понятия не имела. Так почему вы ни разу не…

– Не хотел признавать, что чувствую себя одиноким. Отрезанным от мира. Кем-то из рекламных роликов, где волонтеры звонят старикам без семьи. Никогда не хотел становиться одним из них. Просто мечтал, чтобы Рождество никогда не наступало. В другие дни не так одиноко.

– Ну все, чтоб вы знали, теперь точно расскажу Эмми, что мое приглашение на рождественский ужин оказалось более убедительным, чем ее. Нечасто мне удается одержать верх над сестренкой, так что приходится эти редкие моменты использовать по максимуму.

– А знаете, вы с сестрой не такие и разные, – смеется Альберт. – Вы, Бет, погромче, немного… – он тщательно подбирает слова, – посуматошнее. Но у вас доброе сердце, как и у нее. И сильный характер. Вы же не думаете, что книги о сильных женщинах для нашего книжного клуба – просто совпадение?

Я качаю головой:

– Думала, они напоминают вам о Мэвис. – Я вдруг понимаю, что, выбирая книги, он таким образом хотел меня немного подбодрить. – Можно вам кое-что сказать? – Я выглядываю с крыльца проверить, что мама не вышла следом.

– Только если это не очередные извинения за тот давнишний книжный вечер.

– Нет, не они. Хотя я все еще сгораю от стыда, простите меня. Но это об Эмми. – Я запинаюсь, сомневаясь, стоит ли произносить вслух.

Альберт ободряюще кивает в ожидании продолжения.

– Я столько времени боялась, что она никогда не вернется. Что никогда не выздоровеет. И мама с папой чувствовали то же самое, и Полли. Это был наш самый страшный кошмар. Но недавно появились признаки, что она все-таки может пойти на поправку, и теперь иногда по ночам я не могу уснуть, все думаю, что же она скажет, если все-таки выздоровеет. Справилась ли я, оправдала ли ее доверие. И, хотя я знаю, что за последний год я натворила немало дел, я также знаю, что наша с вами дружба ее бы тронула. Так что в любом случае надеюсь, что вы придете на рождественский ужин и в следующем году. И я настаиваю, чтобы вы пришли к моим родителям в гости на Новый год.

– Возможно, я буду занят: буду мыть голову, – со смешинкой в глазах отвечает он. – Но посмотрю, что можно сделать.

– Хорошо. А теперь включайте свой вестерн и ложитесь баиньки.

– Есть! – Он заходит к себе, в знакомый коридор цвета сливочного печенья, и оборачивается ко мне: – Думаю, ваша сестра поразилась бы, как сильно вы изменились, Бет. Знаю, год был исключительно тяжелым, и, надеюсь, с моей стороны это не прозвучит неуместно, я также думаю, что он вам очень помог найти себя.

Я не очень представляю, что на это ответить, так что просто киваю, прощаясь, и иду домой. В окошке, освещенном гирляндами, я вижу личико Теда. Заметив меня, он тут же радостно машет и с восторгом показывает свой новый вертолет, к которому дедушка нашел батарейки. Я беззвучно говорю: «Ого!» – и он улыбается до ушей, и эта улыбка согревает меня изнутри. Мне нечасто доводится принимать похвалу или комплимент, но ведь Альберт может быть прав. Я действительно очень изменилась со дня аварии. Бет того утра гордилась бы Бет нынешней. И, возможно, моя сестра с Дугом тоже гордились бы. Во всяком случае, очень на это надеюсь.

Глава тридцать четвертая

Очень сложно выбрать, что же надеть на новогоднюю вечеринку, которая даже не совсем вечеринка, а скорее посиделки. Окидываю взглядом варианты. Мы уже у родителей, и мне позволили роскошь – дали на сборы целый час свободного времени, а папа великодушно согласился посмотреть с Тедом «Приключения Паддингтона». Но пока что я целых десять минут просто стою у открытого шкафа.

Странная выдалась неделя. Этот период неопределенности между Рождеством и Новым годом и в лучшие времена казался непонятным, а в День подарков, 26 декабря, меня вообще накрыло чем-то вроде панической атаки. Глупо, но меня неожиданно ужаснула мысль, что скоро этот год закончится и начнется новый, без Дуга и с Эмми в больнице. Не уверена, что я готова оставить позади год, в котором Дуг еще был жив. С завтрашнего дня будут говорить «авария, которая случилась в прошлом году». Временной отрезок между «тогда» и «сейчас» сильно увеличится. Не знаю, готова ли я к этому. И не знаю, к чему это приведет. В то же время я всегда любила настроение и предвкушение предновогодних дней, и в этом году мне есть чего ждать.

От блестящих платьев и юбок я отказалась сразу – слишком ярко для вечера, в который дальше родительского сада я вряд ли выйду. В итоге останавливаюсь на черной кожаной мини-юбке и изумрудном топе с открытыми плечами, а также подбираю плотные колготки и золотые серьги-кольца. И к макияжу подхожу очень тщательно, потому что, во-первых, у меня есть время, и, во-вторых, приятно наконец нанести немного бронзатора на скулы и скрыть морщинки вокруг глаз, которых за последний год явно стало больше.

Тед сегодня спит со мной, и я достаю из сумки его пижаму. Полли поспит в свободной комнате, бывшей спальне своей мамы, и, прежде чем спуститься вниз, я стучусь к ней:

– Эй, Полстер, все тип-топ?

– Ага, порядок. Рози уже едет. Можно нам сегодня вина?

– Вина? В четырнадцать? Ни за что, – уперев руки в бока, возражаю я.

– Но ты же сказала, что может быть… – прищуривается Полли.

– Вина вам нельзя, но… – поднимаю указательный палец, – но я купила вам легкие коктейли. Сейчас позвоню Сьюзи узнать, разрешит ли она такое Рози. Если и только если она согласится, тогда будет можно.

– А тебе прямо обязательно ей звонить? – сделав самые умильные глазки, спрашивает Полли.

– Да. Это называется «вести себя ответственно». В новинку для меня, соглашусь, но лучше начать новый год правильно. Не будем забывать, что случилось в тот раз, когда ты сказала мне не звонить, а написать сообщение. Кроме того, мне нравится Сьюзи. И твоя мама точно бы ей позвонила.

Полли улыбается:

– Нет, не позвонила бы. А сделала бы нам в честь праздника еле-еле алкогольный коктейль из водки и лимонада – на девяносто девять процентов состоящий из лимонада. Хотя по крепости он был бы такой же, как шанди [20] в банках, которое может купить любой.

– А ведь ты права! Эмми так бы и сделала.

– Прекрасно выглядишь, – окинув меня взглядом, хвалит Полли. – Снова придет Альберт?

– Вообще-то да.

– Вот это да, здорово-то как. А если серьезно: на тебе сережки и ты даже побрызгалась духами – значит, ждешь кого-то еще? Кто придет?

– Я еще не уверена.

– Любопытно.

– Посмотрим.

Только мама отворачивается, я меняю плейлист с «Классики 80-х» на танцевальные песни для вечеринок, потому что вряд ли народ раскачается под Total Eclipse Of The Heart.

– Еще бокал, Мэри? – предлагаю я.

Мама пригласила почти всю «Женскую ассоциацию», а они-то уж точно горазды опрокинуть рюмочку-другую.

– О-о-о-о, только если чуть-чуть, спасибо, дорогая.

Я наливаю ей большой бокал, и она не жалуется.

Полли с Рози в гостиной, пьют свои коктейли и слушают Дрейка с телефона Рози. Сьюзи поблагодарила за звонок и сказала, что против слабенького алкоголя не возражает. Мама уже отвела меня в сторонку и высказала все свои опасения про такие коктейли, которые как наркотик, но я объяснила, что если они вдвоем немного выпьют сегодня, дома у бабушки и в полной безопасности, то наркотическая зависимость потом вовсе не обязательна. И я также сказала, что в возрасте Полли мы с Эмми уже вовсю целовались с мальчиками на трибунах футбольного поля, причем не совсем трезвыми, после чего она зажала уши руками и спешно отправилась проверять, как там ее канапе по рецепту Marks & Spencer. Папе все еще не нравится сама идея, так что, заявил он, свои «канопи» он будет есть ножом и вилкой.

В половине девятого приходит Альберт в галстуке-бабочке, и мне интересно, тот ли этот галстук, что он надел на наше несостоявшееся свидание. Я волновалась, не слишком ли многого прошу, приглашая его сюда, в непривычную для него обстановку, – у Эмми он хотя бы в любой момент мог сбежать обратно к себе, – но тут Мэри и компания с радостью приняли его под свое крыло, и, когда я заглядывала к ним в последний раз, он играл в столовой в карты.

Вечер проходит хорошо. Тед бродит из комнаты в комнату, получая свою порцию внимания, и сейчас донимает Кейт и Лейлу. Мама с папой выглядят расслабленными. И только когда я иду мыть бокалы, меня неожиданно переполняют эмоции, и я чувствую себя немного виноватой за то, что Эмми в больнице одна. Что мы сейчас не с ней там. Что Дуг умер, а мы отмечаем Новый год, будто ничего не случилось. Все кажется неправильным. Я вытираю слезы кухонным полотенцем и вдруг понимаю, что больше на кухне не одна.

– Песня Кайли Миноуг, конечно, так себе, но не настолько же плохая.

– Джори, – говорю, а точнее, всхлипываю я.

– Ты как? – Он приветственно целует меня в щеку.

– Поверить не могу. – Сейчас я одновременно и смеюсь, и плачу. – Такой макияж сделала, с бронзатором и все такое…

Он берет с разделочного столика открывалку и бутылку пива.

– Ничего не понимаю.

– Я нарядилась, – объясняю я, потом указываю на свое лицо, сейчас наверняка с опухшими веками и потекшей тушью. – Хотела для разнообразия выглядеть изысканно.

– Изысканно, говоришь? – смеется Джори.

– А тут появляешься ты – и я выгляжу как размокшее под дождем печенье!

– Мой любимый вид печенья, – отвечает он.

– Бет, а еще розэ не осталось? – врывается в кухню Мэри. – О, привет, Джори, милый, не знала, что ты здесь.

Я передаю ей бутылку розового вина:

– Держите, все вам. Как там Альберт?

– Прекрасно проводит время. Сейчас они играют в маджонг, и Бэрил даже поставила какую-то сумму. Пока шансы равные. Что ж, оставлю вас. – Подмигнув нам, она уходит, по дороге не совсем вписавшись в косяк.

Какое-то время мы оба молчим. Пока он был в отъезде, мы созванивались и переписывались каждый день, но видимся впервые с тех пор, как я сказала ему о записке. Это состояние тревожной неизвестности было просто невыносимым.

– Послушай, Джор…

– Тед хочет пить, – в кухню быстрым шагом входит папа и наливает стакан воды. – Кажется, он съел слишком много мармеладных мишек, потому что сейчас танцует брейк… Как думаешь, это от мармелада? Может, дать ему что-нибудь еще?

– Он просто переутомился, – отвечаю я. – Не думала, что он продержится до полуночи, но сейчас уж точно не согласится спать, когда все тут так веселятся. Но сладкого ему лучше больше не давать, и, может, подогреешь молока, чтобы он чуть-чуть успокоился? Мне его забрать?

– Нет-нет, я справлюсь. Пусть поможет мне настроить музыку снаружи. Рад тебя видеть, сынок. – Он похлопывает Джори по плечу.

– Взаимно. Прекрасно выглядите в этой рубашке, Джим. – Джори ждет, пока папа отойдет, и, только убедившись, что никто уже не слышит, замечает: – Как все поменялось, да?

– В каком смысле?

– Твой папа спрашивает тебя, что нужно Теду.

– А, да, наверное. – Я не думала об этом в таком ключе, но он прав. – Но они по-прежнему не доверяют мне сортировать мусор. Или готовить что-то кроме моих трех коронных блюд.

– Да ладно, уже целых трех? Так, и что же можно заказать?

– Ну, само собой, пасту с соусом песто. Еще чили с целой банкой соуса, но маме об этом знать не нужно, и фахитос.

– Иди ты. Не думал, что доживу до этого дня.

– Ага, я тоже не думала.

Мы улыбаемся друг другу.

– Я очень рада, что ты вернулся сегодня.

– Я тоже. – Джори ковыряет этикетку на бутылке с пивом. – Столкнулся с Альбертом на входе. Спросил его, будет ли тут сами-знаете-кто.

– Волдеморт?

– Очень смешно. Мистер Мускул.

– А-а, поняла, – смеюсь я. – Нет, Грега нет. И ты знал, что его не будет, так что не придуривайся.

– Думаю, Альберт преувеличил, говоря о ваших отношениях.

– Ну, если выбираешь в качестве информатора восьмидесятилетнего старичка, будь готов к определенным рискам. Ты получал от него эсэмэски?

Расхохотавшись, Джори достает телефон и открывает легко узнаваемую переписку с Альбертом, где все сообщения от него написаны капслоком.

– Легенда, – улыбается он.

– Легенда, – соглашаюсь я. Выглядываю из окна: – Не хочешь пойти в сад? Папа разжег огонь.

Джори хмурится:

– Я не брал с собой теплых вещей. Сходить домой, взять что-нибудь?

– Нет, не волнуйся, мое зимнее пальто тоже не тут, так что одолжу что-нибудь у папы, у него полным-полно курток. И тебе принесу.

– С каких пор у тебя есть зимнее пальто? – Джори выходит следом за мной в гардеробную.

– Мне теперь есть что сказать о верхней одежде. Вчера вот велела Полли снять куртку в машине, иначе она «не почувствует прелести теплой одежды». – Я протягиваю Джори на выбор две флисовые куртки. – Тебе зеленую, чтобы ты выглядел как диктор из передачи про сельское хозяйство, или коричневую, в которой будешь напоминать орнитолога?

Он протягивает руку к коричневой. Джори выше папы, так что рукава ему коротковаты. Я надеваю зеленую куртку, которая достаточно длинная и закрывает мне всю юбку, так что создается впечатление, будто флис с колготками и есть мой новогодний образ. Я встаю в красивую позу:

– По-моему, прекрасно дополняет мой наряд.

– На самом деле неплохо. – Джори застегивает молнию. – Не терпится посмотреть, какая будет обувь. – Он указывает на мамины клоги на деревянной подошве для работы в саду, которые стоят у задней двери. – Если будут эти вот туфли, боюсь, мне придется уйти.

Я перегибаюсь через него, потянувшись за резиновыми сапогами. Чувствую, как задирается юбка под резинкой куртки, но все равно наклоняюсь еще дальше.

– Господи, Бет.

– Что?

– Ты знаешь что. Кажется совсем неправильным смотреть на тебя вот так, стоя тут в куртке твоего отца.

Я поднимаю брови, но ничего не говорю. У нас за плечами почти двадцать лет дружеских шуток и подколов, которые иногда балансируют на грани флирта, но за исключением того вечера ничего больше не было. Сегодня вечером, после откровений последних недель и когда мы наконец остались одни в крохотной комнатушке, все воспринимается по-другому. Как будто мы уже пересекли привычную черту.

Я надеваю резиновые сапоги, и мы выходим в сад. Мы с Полли неплохо потрудились тут днем. При свете дня все выглядело совсем неинтересно, но благодаря гирляндам, которые мы развесили по забору и обмотали вокруг голой маминой яблони, сад празднично сияет. Папа развел огонь в металлическом баке, в котором обычно сжигает обрезанные ветки и листву, а на веранду принес удлинитель из сарая и включил акустическую колонку. Но как запускать музыку, он не знает, так что рядом на пледе для пикника сидят Полли с Рози, скрестив ноги по-турецки, и вместе с Тедом составляют плейлист на телефоне Полли. К несчастью для них, у Теда длинный список музыкальных запросов, так что им приходится чередовать детские песенки со своими любимыми. Билли Айлиш, переходящая в музыку из детских мультиков, – то еще сочетание. О том, что мне больше нравится последний вариант, я Полли не говорю.

Тед бежит ко мне и обхватывает руками за ноги:

– Тетя Бет, покажи смешной танец!

– Ни за что. – Тед тут же куксится, и я обещаю: – Но обязательно покажу позже.

Остается только молиться, что потом он забудет.

Джори легонько подталкивает меня плечом.

– Фахитос, зимнее пальто, смешные танцы… Мне уже кажется, что я совсем тебя не знаю.

– Ну-у-у… Я бы сказала, ты знаешь меня достаточно хорошо. Полли! – окликаю я. – Можно оставить Теда с тобой ненадолго?

Он идет к сестре и собирается сесть к ней на колени, перечисляя новые детские песенки, которые хочет услышать. Она показывает мне большой палец, и я тяну Джори за собой, подальше от импровизированного танцпола. Последнее, что я слышу, – она обещает поставить ему песенку из «Свинки Пеппы» сразу после Дрейка. Я увожу Джори за яблоню, к той стороне дома, где музыка потише.

– Вот блин. Надо было захватить нам вина.

– Мне принести? – указывает на дом он.

– Нет! – возражаю я с удивившей нас обоих решимостью. – Извини. Просто если ты сейчас пойдешь в дом, то тебя перехватит или Мэри, или Альберт, или мама, или соседская собака, а потом Полли скажет мне, что Тед хочет в туалет. Найдется что-то, что помешает нам поговорить. Забудем про вино. Все равно скоро пойдем к остальным.

– Хорошо, тогда давай поговорим. – Он садится на бордюр высокой грядки, которую построил папа, и я сажусь рядом.

– Даже не знаю, с чего начать.

Джори разглядывает свои кеды. «Конверс», тот же бренд, что и всегда.

– Я прочитал твою записку. Сэди положила ее в сумку с остальными вещами, хотя я даже не спрашивал, взяла ли она ее.

– Блин. Она ее все-таки увидела. Мне очень жаль, прости, что это повлияло на ваше расставание.

– Я бы на твоем месте не очень расстраивался. Мы бы все равно расстались.

– Правда?

– Ох, Бет. Бет, Бет, Бет, Бет… – Он хлопает себя по лбу с каждым новым «Бет», а потом поворачивается ко мне и кладет руку рядом с моей так, что наши мизинцы соприкасаются. – Эти отношения были обречены с того момента, как она поняла, что мне симпатична другая.

Я смеюсь.

– Прости, знаю, разговор серьезный, просто ты сказал «симпатична» – и мне сразу вспомнились те дни, когда мы в школьном автобусе слушали твой плеер и говорили о своих симпатиях.

– Это ты говорила. – Джори отводит взгляд в сторону дома. – А я терпеть не мог, когда ты перечисляла тех, кто тебе нравится в автобусе.

– Что? Не может быть. Ты же тоже мне говорил! Начиная с той же Кимберли Уильямс.

– Мне никогда не нравилась Кимберли Уильямс, – качает головой Джори. – Не по-настоящему. То есть она была ничего, но в целом мне было все равно. Я просто так сказал, чтобы разговор не стал монологом о твоих симпатиях. А у тебя список был внушительный.

– Мне же было лет тринадцать или около того. Конечно, список тот еще.

– Ну а у меня было не так. Мне просто нравилась ты.

Я неожиданно очень остро ощущаю прикосновение его мизинца к своему, будто между ними какой-то невидимый заряд.

– Ты мне никогда не говорил.

– Я пытался. Несколько раз пытался. Но ты так явно поместила меня во френдзону, что это казалось бессмысленным. А потом ты сказала кому-то, что относишься ко мне как к брату, и я вовсе отказался от идеи признаться. Когда мы стали старше, пару раз я думал, что, может, твои чувства изменились, но, будем честны, обычно это происходило после пары бокалов вина или с горя после очередного расставания. Знаю, мы шутили о зиме 2015 года, но после того, что случилось – ну или почти случилось, – мы оба предельно ясно высказались, что этого не должно было произойти, и я ужасно боялся вообще заговорить на эту тему. Я не хотел потерять тебя как друга. Это было важнее всего остального.

– Я тоже не хотела тебя потерять.

Теперь мы сидим так близко, насколько это возможно, но все еще не смотрим друг на друга. Я смотрю на луну.

– Я никогда не знал, что ты чувствуешь, – тихо произносит Джори. – Это больше утверждение, а не вопрос, но, мне кажется, оно заслуживает ответа.

– Так спроси меня. Спроси сейчас, что я чувствую.

Он качает головой.

– Не могу.

Я кладу голову ему на плечо.

– Что ж, тогда придется дать тебе подсказку. Что бы ты сказал, если бы узнал, что я проверяла твою страничку в соцсетях каждый день и что фото Сэди в твоем пальто было как ножом по сердцу?

Он наклоняется ко мне, касаясь виском моей макушки.

– Я бы сказал, что ты слетела с катушек.

– А что бы ты сказал на то, что, стоило мне решить, будто ты проигнорировал мою записку и выбрал Сэди, а не меня, я пыталась почувствовать что-то к Грегу, но, когда он передал мне горячий шоколад и наши пальцы соприкоснулись, я не ощутила вообще ничего?

– Я бы сказал, что мне невыносима сама мысль о том, что он тебя коснулся.

Я смеюсь.

– Джор, до аварии я ходила на свидания. Наряжалась, красилась, и иногда даже собеседник оказывался милым. Не всегда – не будем забывать того парня, который сказал, что ему двадцать девять, когда ему явно было около пятидесяти.

– Или того, кто отправил тебе дикпик, когда вы еще ужинали.

– Или его. Но, даже когда они подходили по всем параметрам, все равно чего-то не хватало. И я сейчас не про физические недостатки.

Джори поднимает голову:

– Ты ничего не слышала?

Со смущенным покашливанием из-за угла появляется мама.

– О, слава богу. Я и не знала, что вы двое тут, думала, кто-то вломился в сад. Простите, что, эм… – она переводит взгляд с меня на Джори и обратно, – что помешала.

– Зачем кому-то вламываться на наш новогодний праздник?

– Ну, ты же знаешь, какие сейчас подростки.

Из-за угла выбегает Тед и забирается ко мне на колени:

– Нашел!

– Я и не пряталась.

– А дедушка сказал, что ты спряталась.

– Понятно, – слабо откликаюсь я.

– Почти полночь! – радостно сообщает Тед.

– Получается, тебе давно уже пора спать, – замечаю я.

– Мы посчитаем до десяти. Полли нашла песню «Распилить дружбу».

– «Забыть ли дружбу старую» [21], – поправляет мама, гладя Теда по голове. – Тед никак не может понять смысл обратного отсчета, потому что цифры идут не в том порядке, а «три-два-один» для него означает какую-то вашу традицию с ракетой и качелями, я не совсем поняла. В любом случае нам придется считать как обычно. Вы идете?

– А уже пора? – удивляюсь я, доставая из кармана телефон. До Нового года десять минут.

Поднимаюсь на ноги и иду за Тедом, перед этим обернувшись к Джори с беззвучным «прости». Джори кивает, говорит, что все в порядке, тоже встает и идет за нами обратно, где у костра уже собрались все гости.

Я обнимаю Полли за плечи:

– Мы правда будем считать от нуля до десяти?

– Мама говорит, что так надо для Теда. А потом мне придется включить «Забыть ли дружбу старую». Такая ответственность.

– Уверена, ты справишься. В этом году ты была просто умницей. Твои мама с папой очень бы тобой гордились, ничего другого и слышать не хочу. И я тоже тобой горжусь.

Ответа я не жду, так что перехожу ближе к Альберту, который, судя по виду, тоже одолжил одну из папиных курток.

– Я уже думала, что Мэри вас похитила. С Новым годом, Альберт.

– С Новым годом, Бет. Надеюсь, он принесет вашей прекрасной семье счастье. Вы это заслужили.

– Спасибо. И спасибо, что были мне таким хорошим другом в этом году.

Он кивает. Папа призывает к тишине, постучав ложечкой по бокалу, и все оборачиваются к нему. Он поясняет, что не будет произносить речь, просто хочет, чтобы мы сейчас подняли бокалы за тех, кого с нами нет. У всех наворачиваются слезы на глаза, когда мы, дружно подняв бокалы, произносим: «За Эмми и Дуга».

Я смотрю на своих родных и друзей. Мама с папой медленно танцуют, растрогавшиеся и немного раскрасневшиеся от вина. Полли с Рози репетируют движения из какого-то популярного в сети видео, Тед крутится рядом, пытаясь повторять за ними. Альберт стоит в кучке трех дам из «Женской ассоциации» и, перехватив мой взгляд, подмигивает мне.

Вокруг столько тепла и добра. Да, сейчас в наших жизнях брешь в форме Дуга, и пока мы вынуждены справляться и с брешью в форме Эмми тоже. Но жизнь полна красок, в ней есть дружба, и раны горя и беспокойства постепенно затягиваются, уступая место надежде. Без тени сомнения, это был худший год в моей жизни, но он также изменил ее, и не все было таким уж мрачным.

Я чувствую прикосновение к талии, поворачиваюсь и улыбаюсь, уткнувшись в коричневый флис.

– Ты хотел, чтобы я сказала правду, – говорю я. – Так вот. Я не думаю о тебе как о брате. Может, в какой-то момент и думала или убеждала себя в этом, но будь ты моим братом, то, что я представляла себе в последние месяцы, было бы незаконно.

– Серьезно? – смеется Джори.

– Я считаю тебя сексуальным – очень сексуальным. Однако вынуждена с сожалением сообщить, что, одевшись как мой папа, пару баллов ты все же потерял.

Он не убирает ладони с моей талии, а теперь к ней присоединяется и вторая, и я оказываюсь в кольце его рук. Я чувствую взгляды родителей, но мне все равно. Джори наклоняется ко мне.

– Обещаю больше не одеваться как походник. И вообще-то я тебе тоже хотел кое-что сказать. Не что я считаю тебя сексуальной, хотя это сочетание флиса с колготками странным образом возбуждает, но не это главное. А главное то, что ты лучший человек, которого я когда-либо знал, без исключений, и я тебя люблю. Всегда любил.

Улыбка, зародившаяся в уголках губ, расползается до ушей:

– Прости, кажется, я не расслышала последнюю фразу.

Полли кивает папе, и он кричит, что уже пора начинать отсчет, и напоминает нам, что в этот раз нужно считать не с десяти до нуля, а наоборот. Он подхватывает Теда на руки и поднимает его ручку в воздух.

Ноль.

Джори наклоняется еще ближе, касаясь губами моего уха, и все тело покрывается мурашками.

Один.

– Я сказал, что люблю тебя.

Два.

– Приятно слышать, спасибо.

Три.

– И я подумал, что мог бы тебя куда-то пригласить.

Четыре.

– Как своего лучшего друга?..

Пять.

Он качает головой:

– На свидание. Нарушив правила. В стиле зимы 2015 года.

Шесть.

Я прижимаюсь к нему сильнее.

– То есть точно не как брат.

Семь.

– Определенно нет.

Восемь.

Я обхватываю его лицо руками и, не в силах удержаться, хихикаю от счастья. Мы как будто нарушаем запрет. Пересекаем черту, которую обещали себе не пересекать, и это самое настоящее сумасшествие – после стольких лет, еще и в саду родителей. Я касаюсь его губ поцелуем.

– Я тоже тебя люблю.

Девять.

От ответного поцелуя Джори меня пробирает дрожь.

Десять.

– С Новым годом, Бет.

Рядом кто-то хлопает в ладоши. Не знаю, в честь Нового года или радуясь за нас. Возможно, все сразу. Из колонки раздаются звуки волынок, и я обхватываю Джори руками за шею. Тед вопит, потому что он хотел, чтобы все считали до сорока семи, и потому что ему не нравится «пилить дружбу». Папа кружит Теда на одном месте снова и снова, пока он не перестает хныкать и начинает хохотать. Звезды над нами посверкивают как блестки, я запрокидываю голову и киваю. Надеюсь, где бы Дуг ни был, каким-то образом он знает, как сильно нам его не хватает.

Я больше не могу отказываться от надежды, которая начинает петь в сердце каждый раз при мысли о сестре. В следующем году мы будем стоять под этим звездным небом вместе с Эмми. Я не могу знать это наверняка, но надежда уступает место вере, и эта вера крепнет с каждым днем. Узнав о нас с Джори, она будет просто невыносима с этим своим «а я же тебе говорила», но я к этому готова.

Смотрю на Полли, которая улыбается, глядя на нас. Поймав мой взгляд, она сует два пальца в рот и делает вид, что ее тошнит.

Я прижимаюсь к груди Джори.

– С Новым годом.

Примечания

1

5ive (Five) – британский бойз-бэнд, образованный в 1997 году Крисом и Бобом Хербертами, до этого собравшими группу Spice Girls. Джейсон Браун (англ. Jason «J» Paul Brown) – британский певец и рэпер, экс-участник 5ive. – Здесь и далее прим. перев.

2

S Club 7 – британская тин-поп-группа, образованная Саймоном Фуллером, бывшим менеджером Spice Girls и продюсером музыкального реалити-шоу Pop Idol, в 1999 году.

3

Maypole dancing (англ.) – танцы вокруг майского дерева: по традиции к первому мая, на Троицу или Иванов день устанавливают украшенное дерево или высокий столб и устраивают вокруг хороводы и состязания. В Великобритании его обычно устанавливают только в мае.

4

«Фейсбук» (англ. Facebook) – проект Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на территории РФ.

5

Бьюд (англ. Bude) – город на северо-восточном побережье Корнуолла.

6

Теодор (Тед) Банди – один из самых известных серийных убийц в истории США. В 1970-х совершил многочисленные преступления, выдавая себя за обаятельного и интеллигентного мужчину, чем завоевывал доверие жертв. Был приговорен к смертной казни и казнен в 1989 году.

7

Эти слова произнес судья Эдвард Дуглас Коуэрт, когда выносил приговор Теду Банди. Фраза была использована в качестве названия триллера 2019 года о Банди Extremely Wicked, Shockingly Evil and Vile, в русском переводе – «Красивый, плохой, злой».

8

Ономатопеи – слова, которые обозначают какой-либо звук и фонетически подражают ему.

9

Алкогольная полинейропатия – неврологическое заболевание, следствие острой и хронической алкогольной интоксикации.

10

Персонаж произведения «Чарли и шоколадная фабрика» Роальда Даля. Был долгие годы прикован к постели, пока его внук Чарли не выиграл золотой билет. После этого он вскочил с постели и энергично отправился на фабрику вместе с внуком.

11

TLC («Ти-Эл-Си») – американская женская хип-хоп-группа, образовавшаяся в 1991 году, четырехкратный обладатель премии «Грэмми», самая продаваемая американская женская группа.

12

«Матт и Джефф» (Mutt and Jeff) – юмористический американский комикс, выходивший в 1907–1983 годах. Считается первым ежедневным газетным комиксом.

13

Ричард Уэйн «Дик» Ван Дайк (род. 1925) – американский актер, комик, сценарист и продюсер, играл трубочиста, говорившего на кокни, в «Мэри Поппинс» 1964 года. Фил Митчелл – вымышленный персонаж мыльной оперы BBC «Жители Ист-Энда», которого играет Стив Макфадден.

14

Считается, что человек, родившийся в пределах слышимости колоколов Сент-Мэри-ле-Боу, – настоящий кокни.

15

Алекса, или Amazon Alexa, – виртуальный ассистент от компании «Амазон», впервые появился в умных колонках Amazon Echo и Amazon Echo Dot.

16

«Плоский Стэнли» (англ. Flat Stanley) – серия книг для детей американского автора Джефа Брауна (1925–2003) про двух братьев, одного из которых придавила доска с фотографиями, и он стал плоским.

17

Boyzone – ирландский бойз-бенд, создан в 1993 году. Boys II Men – американский вокальный квартет, образован в 1985 году. Westlife – вокальная поп-группа из Ирландии, создана в Дублине в 1998 году.

18

«Передай другому» (англ. Pass-the-parcel) – детская игра, когда завернутая во множество слоев бумаги коробка передается по кругу, пока музыка играет, а когда останавливается, каждый должен снять слой обертки и забрать сюрприз под ним.

19

Остров в Шотландии примерно между Шетландскими и Оркнейскими островами. Наиболее удаленный населенный остров Великобритании, известен традиционным вязанием.

20

Шанди (англ. shandy) – смесь простого пива с имбирным или имбирного пива с лимонадом.

21

Старинная шотландская песня Auld Lang Syne (1788) на стихи Роберта Бёрнса. Вскоре петь ее в канун Нового года стало традицией и в Шотландии, и в других странах.

Content

Сара Тернер
Не сдавайся!

Март

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Апрель

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Май

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Июнь

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Июль

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Август

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Сентябрь

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Ноябрь

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Декабрь

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Примечания