Лобуренко И.

Двадцать невымышленных историй

Двадцать невымышленных историй

Перевод на русский: Е. Р. Сова

От издательства

В книге двадцать рассказов. Эти правдивые истории, в которых лишь изменены фамилии, написанные по материалам милиции, прокуратуры, народных и товарищеских судов, штабов народных дружин; события происходят в послевоенные годы. В каждой истории фигурируют большие или меньшие нарушители общественного порядка и законности. Но читатель понимает, что не они являются героями данной книги. Настоящие герои это те, кто смело и самоотверженно, с энтузиазмом борется за порядок и спокойствие родного города, против великого зла, пережитка капитализма – преступности.

Мы с гордостью говорим о таких представителях нашей милиции, воспитанниках Коммунистической партии, которые показаны в рассказах «Тяжёлая наука», «С чужим паспортом», «Следы не исчезают», «На вахте капитана Хоменко» и других. Мы проникаемся чувством благодарности к нашим мужественным, настойчивым комсомольцам, лучшим народным дружинникам, представителям общественности. Нас не могут не радовать их благородные поступки, нетерпимость к ворам, хулиганам («Стражи общественного порядка», «Преступник пасует перед мужеством», «Цветистый тюль», «Скорая помощь»). Часто благодаря помощи простых советских людей следственным органам удаётся предупредить, вовремя раскрыть намерения преступников.

На наших фабриках и заводах ныне добросовестно работают некоторые юноши и девушки, которые когда-то споткнулись в жизни, были судимы, но навсегда порвали со своим преступным прошлым («Выход из тьмы», «Путёвка в жизнь»). Эти люди с благодарностью вспоминают талантливых воспитателей трудовых колоний, внимательных следователей, они на собственном опыте убедились в большой воспитательной силе коллектива, в том, что в честном творческом труде – настоящая красота жизни.

Наша страна уверенно шагает в коммунизм. Чтобы достичь заветной цели, нам нужен качественный скачок не только в экономике, но и в сознании людей – строителей коммунизма. Вспоминаются слова Н. С. Хрущёва:

«Чтобы прийти к коммунизму, самому справедливому и совершенному обществу, когда полностью раскроются все лучшие нравственные черты свободного человека, нам надо уже теперь воспитывать человека будущего. Надо развивать у советских людей коммунистическую нравственность, в основе которой лежит преданность коммунизму и непримиримость к его врагам, сознание общественного долга, активное участие в труде на благо общества, добровольное соблюдение основных правил человеческого общежития, товарищеская взаимопомощь, честность, правдивость, нетерпимость к нарушителям общественного порядка.»

В этих словах – большая программа работы всех государственных и общественных организаций. Им надо ещё энергичнее бороться за нового человека, воспитывать у него такие морально-политические качества, которые отвечают идеалам коммунистического общества.

Издательство просит читателей присылать свои пожелания и замечания к этой книге по адресу: Львов, улица Подвальная, 3.

И. Лобуренко, М. Борисенко

Тяжёлая наука

Получив от капитана милиции Захара Сухенко задание и маршрут патрулирования, а также подробный инструктаж, автоинспектор Червоноградского отделения милиции Степан Стецькив направился в читальный зал библиотеки, чтобы за время, которое оставалось до начала службы, посмотреть новый номер журнала «Советская милиция».

Регулярное ознакомление с этим журналом было для него служебной необходимостью. На страницах журнала освещалась жизнь личного состава органов советской милиции, их борьба за сохранение общественного порядка. Много полезного можно было позаимствовать для своей работы.

Степан Маркович открыл раздел из «Истории милиции». Сколько выдающихся фактов, событий. Да, это действительно героическая история. Вот и он, Степан, прошёл нелёгкий путь жизни. Коммунистическая партия воспитала из него достойного сына родной Отчизны. Вспомнилась беспросветная нищета в детстве, которая заставила его ещё подростком искать работу. С большим трудом поступил в типографию. Хозяин её был тяжёлый на руку, ударит – не скоро встанешь на ноги. Познакомился Степан в типографии с рабочими-подпольщиками – членами КПЗУ. Там же получил первое поручение – доставить в подпольную типографию бумагу, шрифты. Радостно было на душе, когда успешно выполнил поручение. Правда, работа оказалась не сложной, хотелось чего-то героического.

В подполье изучали произведения Владимира Ильича Ленина, читал их и Степан. Скоро за распространение газеты «Голос труда» его арестовали и на три года бросили в тюрьму. Но ни тюремный режим, ни холод, ни голод не сломили боевого духа юноши. Выйдя из-за решётки, он продолжал активно участвовать в революционной борьбе.

В сентябрьские дни 1939 года, сразу же после освобождения от капиталистического гнёта, партия послала Степана Марковича на очень ответственный участок работы – в органы советской милиции. С того времени он не менял своей профессии и, хоть такая она сложная и тяжёлая, полюбил её на всю жизнь.

Годы проходили в постоянной борьбе – сначала с уголовными преступниками, выпущенными польской полицией из тюрем, потом с бандами буржуазных националистов. В день вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз из работников милиции Львова был сформирован полк, который охранял беженцев от пуль бандитов, уничтожал диверсантов, сброшенных на парашютах с самолётов. Долгие переходы, печальные дни отступления, ожесточённая борьба с националистическими шайками на Северном Кавказе. Много тогда погибло его товарищей.

В 1944 году Советская Армия освободила Львов. Вместе с передовыми воинскими частями и родным полком милиции вступил в город и Степан Маркович Стецькив. И снова борьба с бандами украинских буржуазных националистов, кулаками, деклассированными элементами, борьба за победу нового, социалистического строя.

Трудящиеся Львовщины уверенно шли указанным партией путём. Построили мощные фабрики и заводы, организовали колхозы, создали большой Львовско–Волынский угольный бассейн, закладывают новые города... Вот Червоноград. Когда–то это был посёлок, а теперь – большой шахтёрский город. И он все растёт, развивается...

На лице Степана Марковича появилась улыбка: приятно, что в успехах родного народа есть и его доля труда. Поднялся из-за стола, закрыл журнал. Пора! Он вышел из читального зала библиотеки, проверил мотор мотоцикла и уже собрался ехать по своему маршруту выполнять патрульную службу, как его вдруг позвал дежурный отдела милиции лейтенант Кухно.

В комнате, куда зашел Стецькив, уже собрались оперативные работники. Среди них заметил и проводника служебной собаки. Дежурный говорил коротко, чётко. Только что он получил сообщение по телефону, что на соседней шахте водитель самосвала № 35-41 ранил машиниста растворного узла и исчез. Об этом сообщено начальникам Забугского, Радеховского и Нестеровского райотделов милиции, дежурному Управления внутренних дел области, руководителям и секретарю партийной организации строительства. Из Львова в Червоноград отправляется оперативная группа во главе с начальником уголовного розыска Голованевским. Далее лейтенант передал приказ начальника отдела милиции Сухенко: госавтоинспектор Стецькив должен немедленно выехать для розыска и задержания преступника. Направление движения – по шоссейному пути, который идёт мимо шахты № 2. Оперативная группа под руководством старшего оперуполномоченного Дахно и проводника собаки Коломийченка отправляется на место происшествия.

Задача была ясной. Выйдя из комнаты дежурного, Степан Маркович быстро выкатил мотоцикл на дорогу, с силой нажал на педаль стартера, вскочил на седло. Скоро Червоноград остался позади. Вокруг всё застилала серая пелена предрассветного тумана. Только впереди на смоченном недавним дождём асфальте бежала неширокая полоса. Промелькнули сбоку поручни моста. Где-то слева должна быть шахта № 2, впереди – перекрёсток. Степан Маркович немного затормозил. В свете фары появилась фигура человека. Подъехав ближе, автоинспектор узнал знакомого дружинника – шахтёра Василия Воронова – и остановил мотоцикл.

– Добрый день, друг, – поздоровался первым, – дежуришь?!

Воронов ответил шуткой:

– Доброй ночи... День сейчас в Волгограде, сюда не дошёл.

– Не видел самосвала 35-41? – прервал Стецькив охочего до разговора горняка.

– 35-41? – переспросил Василий Кузьмич и засунул руку в карман пиджака. – Как же... как же... проходил тут, вернее, пролетел. Я потому и взял его на карандаш, что мчался как бешеный... – Он развернул лист бумаги, на котором были записаны номера автомашин, прошедших здесь за время дежурства дружинника. – Так, вот, есть. Пустой на Радехов подался.

– Кузьмич! – попросил Степан Маркович, – немедленно извести дежурного отдела милиции, что я наткнулся на след преступника и теперь отправляюсь дальше, чтобы задержать его. Только быстрее...

– Есть! – сказал горняк и исчез в тумане.

Мотоцикл будто летел, не касаясь асфальта. По обе стороны стояли высокие стены смешанного леса, и путь был похож на узкий коридор. Ветер забивал дыхание, свистело в ушах, а Стецькив всё прибавлял газу. Наконец ручка достигла упора – больше не выжмешь. «Только бы «вий» не свернул куда-то в сторону, – думал об одном автоинспектор, – Только бы не свернул...»

Дорога круто пошла вверх, потом резко вниз. Далеко впереди Стецькив увидел белое пятно. «Он», – мелькнуло в голове. – «Не сбавлять скорость.»

Расстояние сокращалось. Уже отчётливо стал виден № 35-41. Степан Маркович дал сигнал и попытался обогнать, но навстречу шла какая–то другая машина, и пришлось немного затормозить. Через несколько минут на поляне леса он снова догнал самосвал.

– Стой, буду стрелять! – предупредил, поравнявшись с кабиной.

Водитель отшатнулся от окна и круто повернул машину вправо, на грунтовую дорогу, прибавил газу. Стецькив сразу почувствовал, что потерял своё основное преимущество. Мотоцикл бросало на ухабах, разъезженная, залитая дождевой водой, колея грозила аварией. Значит, нужны решительные действия. Степан Маркович выхватил пистолет и выстрелил в скат, но самосвал не останавливался. Снова выстрел, и тоже безрезультатно. Тогда, увеличив скорость, Стецькив вырвался вперёд и выстрелил в угол радиатора. Машина будто споткнулась, мотор затих. Водитель выскочил из кабины и, петляя, бросился к кустам.

– Стой! – крикнул Стецькив, резко тормозя.

В ответ из-за куста сверкнули колючие вспышки. Степан Маркович почувствовал, как обожгло его обе ноги, упал и тут же откатился в сторону. Поднял голову. Метров за пятнадцать-двадцать мелькнул тёмный силуэт... Стецькив, не целясь, нажал на спусковой крючок и, превозмогая боль, пополз к толстому дереву. Под кустом послышался стон, но как только автоинспектор выглянул из–за ствола, его щеку обожгла пуля, вторая сорвала с дерева кусок коры.

Громкие выстрелы то и дело пугали предрассветную тишину. Так продолжалось около часа. На дороге появились огни грузовой машины. Она подкатила поближе и остановилась. Из кабины выскочили двое.

– Сюда! – крикнул Степан Маркович, увидев дружинника Воронова и водителя–отличника Очеретяного.

– Сдавайся! – приказали бандиту.

Над кустом поднялись руки.

– Обыщите его и заберите оружие, – обратился к своим друзьям автоинспектор, – я не могу идти.

Воронов и Очеретяный отобрали у задержанного пистолет, подвели к Степану Маркевичу.

«Ну и рожа!» – удивился Стецькив, бросив взгляд на бандита, – «Красная как варёный рак.» Вслух приказал:

– Берите его на машину! Ты, Кузьмич, веди! Очеретяный мне поможет, – и упал, потеряв сознание.

* * *

Просторная палата клиники Львовского медицинского института неотложной хирургии залита солнцем. Степан Маркович чувствует его тепло у себя на щеке и удовлетворённо жмурится.

– Приятно? – слышит он голос сбоку и открывает глаза.

С соседней кровати на автоинспектора смотрит худой, бледный мужчина лет тридцати–тридцати пяти.

– У вас что? – спрашивает сочувственно.

– Раненые ноги, – отвечает Стецькив. – А у вас?

– Из груди врачи пулю вынули. Говорили: немного в сторону – и была бы в сердце...

– Вы со второй шахты? – догадывается вдруг Степан Маркович, – Это вас тот бандит из самосвала ранил?

– Да... – удивляется сосед, – А вы откуда знаете?

Стецькив не успевает ответить. В дверях появляется медицинская сестра.

– Больные, не разговаривать! – говорит она строго. – Вас, Федя, это особенно касается. И не двигайтесь. Лежите спокойно.

«Фёдор», – повторяет в уме имя своего соседа Степан Маркович, – «Машинист растворного узла.» И когда сестра выходит, закрывает глаза. Какое–то мгновение царит тишина. Первым нарушает ее Фёдор.

– Вы не слышали, поймали того бандита или нет? Скажите, как вас зовут, кто вы?

Степан Маркович удовлетворяет его просьбу, полушёпотом рассказывает о стычке на лесной поляне.

– Хорошо! – восклицает Фёдор, – Хорошо, что поймали... Хвалили его на работе, я думал: может, и вправду честным человеком стал. А он – враг. Меня чуть в болото не затащил...

Фёдор говорил отрывисто, и Стецькив много чего не мог понять. Ясно было только одно: машинист растворного узла знал бандита раньше, но не решался решительно выступить против него.

– Когда увидел врага – будь бдительным, а то пропадёшь, – сделал вывод Степан Маркович.

– Э, если бы я сразу это понял, – согласился Фёдор, – а то так всё запуталось в жизни... Теперь я уже научен. Вот я вам расскажу...

Он закашлялся, на его устах появилась кровь, и автоинспектор прекратил разговор.

Состояние Фёдора было очень тяжёлым. Стецькив боялся, выдержит ли его товарищ. Но проходили дни, раненый поправлялся и всё чаще возвращался к начатому разговору. Перед Степаном Марковичем вставали картины волнующей, поучительной истории.

* * *

По квартире разливалось благоухание свежей хвои. Фёдор переступил порог комнаты и как стоял – в ватнике, стоптанных юхтовых сапогах, – протянулся лицом вверх на полу, раскинул руки. Полной грудью вдыхал тёрпко-сладкие испарения дерева, которые приятно забивали дух, расходились по жилам. Эта сосна едва ли не больше всего радовала его в новом жилище. И потому, что от неё веяло родными лесами, которые словно вспомнили бывшего своего друга-пастушка и пришли теперь в гости, и потому, что под его ногами был твёрдый пол: его никогда до этого не знала старая хата Фёдора.

Повернулся набок, провёл ладонью по гладким, плотно пригнанным доскам.

– Так ты здесь? – раздался вдруг от двери голос жены Софии. – Ищешь чего-то? Эй же – испачкаешь всё! Иди, сполоснись в воде... Заблудишься в этих покоях, пока тебя найдёшь.

Софья говорила строго, а у самой от уголков глаз разбегались по сторонам прищуры–стрелочки. Видно, не так уж и боялась она «блуждать» в этих трёх комнатах, в которые перебрались вчера вечером. Не терпелось, вероятно, показать мужу, как обставила и убрала жилище, «обжила» новое место.

Фёдор сразу разгадал нехитрые намерения жены и охотно пошёл за ней следом. Хозяйственная женщина София. Умеет навести лад, лишь бы было чему. Это он знает. Утром, когда шёл на работу, все стояло как попало, а теперь... Вот стол у окна уже застелен скатертью. И букет цветов в чашке. Вот старый сундук... Деревянный, кованый железом, он выглядит забавно, не подходит к этой расписанной ёлочным трафаретом стене. Пусть пока стоит, как и кровать – пересохшая, скрипучая.

Одна комната была совсем пустой. Только в углу на полу лежала расстеленная одежда: вытертый кожух, осеннее пальто Софьи и ещё какие-то шмотки.

– А это что? – показал пальцем Фёдор.

– Здесь – детская комната! – охотно отозвалась жена, – Инженерша посоветовала.

– Вот как! – понял Фёдор, откуда набралась жена такой культуры, и с его лица исчезло выражение удивления. «А мебели всё–таки маловато», – решил про себя. – «Придётся в этом же месяце махнуть во Львов. Раньше дети на печи спали, а теперь и печи нет – плита на кухне.»

Мылся холодной водой, которая струёй била из крана в белую, словно натёртую мелом, квадратную раковину. Сжал ладони, набрал полную пригоршню, напился. Вода хорошая, из Буга, над которым прожил столько лет. Снова подставил руки под кран, засмотрелся на прозрачный ручей, а перед глазами заискрились, заиграли радугой речные плесы, окружённые зубчатыми дугами ивовой заросли. «Прощай, Буг! Скоро ли буду купаться в твоих тёплых желтоватых водах, или проплыву ещё на лодке вдоль твоих стремительных берегов?" А вода шумит, плещется, возражает. Жалко ему, да что же сделаешь – душа позвала на шахты, в горный посёлок. Бьётся, рвётся вода на реке, разливается, бежит следом в его новый дом, прижимается к рукам, к лицу.

Фёдор взмахивает головой, отгоняет мысли. С длинных чёрных волос обильно спадают крупные капли. Как будто искупался. Получается, что действительно река пошла за ним, пробралась подземными путями-трубами в его квартиру. Да и лучше, не надо воду носить вёдрами.

Жена уже накрывает на стол. Быстро справилась у плиты. Видно, не такая уж плохая эта вещь в доме – возле печи дольше приходилось возиться.

Фёдор садится есть. Детей не зовут, их София накормила раньше. Так заведено с деда-прадеда, чтобы не крутились за столом, не мешали взрослым.

– На утро что приготовить? – спрашивает жена, беря чемоданчик Фёдора, который он всегда носит с собой на работу, – Может, рыбы жареной? Купила вот карасей в магазине.

– Успеешь ещё. Завтра выходной, а мне в понедельник – в ночную смену.

– Так ложись отдохни.

Не ответил. Не хотелось ложиться, когда так вдруг увеличилось, возросло его поле деятельности – и дома, и на шахте. Теперь у него новые заботы, новые дела, о которых надо думать и за которые следует немедленно браться. Захотелось побыть в одиночестве.

Приоткрыл стеклянную дверь, вышел на балкон, уверенно, как, бывало, на холку лошади перед прыжком, положил руку на железные перила. Отсюда, со второго этажа дома, стоявшего на самом высоком месте в посёлке, было видно далеко–далеко, словно раздвинулись, расширились горизонты, словно он сам поднялся над миром, который покорно простилался внизу; глаза, казалось, сделались зорче, а мысль – острее, быстрее. Фёдор поймал себя на мысли: и квартира, и дом, и весь посёлок, и шахты, копры которых выглядывали из густой зелени лесов близ Червонограда или болтались чёрными треугольниками среди необозримых хлебов, – это всё его, возделанное и взлелеянное им самим великое добро. Сердце наполнилось гордостью. Он подмигнул, бросая взгляд на шумную улицу: мы ещё и не то, мол, сделаем, это же только начало.

Вот теперь он, Фёдор, можно сказать, закладывает новую шахту, её не видно отсюда за стеной ольх с серой корой, да, собственно, и видеть там нечего. Только площадка среди леса, а на ней – машины, которыми, будто в бездонную пропасть, горняки всё накачивают и накачивают глубоко в землю цемент. Шахту уже, было, начали строить, но вдруг наткнулись на трещиноватый песчаник с мощными источниками, который не так просто проходить. Поэтому и решили зацементировать ствол, чтобы остановить воду, преградить ей путь. Работа ответственная, но Фёдор знает свое дело, не зря же кончал специальные, хоть и короткие, курсы машинистов-бетонщиков; теперь один справляется едва ли не за десятерых. Только бы вовремя подвозили цемент, а он уже подготовит смесь, сделает всё как положено.

Правда, водители самосвалов стараются. Вот и сейчас колонна их мчится по улице в направлении шахты. Один почему-то остановился. Ага! – догадывается Фёдор, – водитель хочет заглянуть в чайную, что напротив. Так оно и есть. Открыл дверцу, выскочил на мостовую и шмыгнул в чайную. Кто-то, видно, из новых, незнакомый. Но нет, кажется, встречал Фёдор это красное лицо с синим, как луковица, курносым носом.

Подождал, пока водитель вернётся. И только взглянул на него снова, пронзило что-то острое в сердце, спутались, смешались мысли, а через всё – металась только одна: видел, встречал!

Краснолицый быстро вскочил в кабину, газанул с места и исчез.

«Видел! Но где? Где встречал этого пьяницу?» – болезненно билась мысль, а ответ не приходил... «Только чего это жутко, нехорошо становится на душе, будто страшно? Видел, встречал!»

Фёдор оторвался от балкона, неуверенным шагом вернулся в комнату. Глаза не видели ничего, кроме синей луковицы; пол, казалось, шатался и выскальзывал из-под ног.

Со двора в дом вбежали дети – сын и дочь. Пятилетний Богдан (Бобусь, как его, лаская, называл Фёдор), весь вымазанный в глине, с разгона выбрался на колени к папе.

– Водичка там... Много-много! – сообщил он, раскидывая руки.

– Мы плотину запрудили, – добавила старшенькая Стефка.

– Плотину? Зачем? – взглянул на детей Фёдор, – идите, к маме, бегите, – отослал их от себя. «Где же это я его видел?» – лихорадочно думал.

Дети, удивлённые поведением отца, который каждый вечер любил забавляться с ними, неохотно попятились из комнаты. Без них стало пусто и ещё более тоскливо. Угнетала тишина. Фёдор подошел к приемнику, повернул, но за шкалой не загорелся свет. «Ах! Батареи же не подключены. Разъединил, как перевозили, так и остались.» Машинально потянулся к коробке с батареями, стёр с них рукой пыль, принялся зачищать концы. «Вообще, приёмник уже старый, батареи слабые. Да и зачем они теперь, когда в квартире электричество? Другой надо, «Балтику» например... Наверное, это показалось только, что знакомый, ну откуда мне его знать? Только душу разбередила эта чёртова кирпичная харя!»

Наконец шкала приемника засияла красным, жёлтым, зеленым цветами, из динамика послышался свист, шум, скрежет. «Нет, не годится он здесь», – рассуждал дальше Фёдор. – «Видишь, как моторы мешают, их полно в посёлке, на шахтах. В лесу чище приём был... Вот дурак! Увидел незнакомого человека – и уже душа в пятках!.. О, песня: «В роще зелёной клён рос...»»

Услышав любимую мелодию, в комнату в сопровождении детей зашла София. Фёдор полностью успокоился, а вскоре и вовсе перестал думать о случае, после которого почувствовал, будто теряет навсегда своё, казалось, уже уверенное, навеки добытое счастье. О нём вспомнил только через день, под вечер, когда пришёл на работу, да и то невольно, увидев валку самосвалов, которые с шумом катились по недалёкому шоссе на другие шахты.

Принял смену на растворомешалке. Рабочие, наработавшись за день, покидали строительную площадку, и на ней стало необыкновенно пусто и тихо. Только в компрессорной приглушённо гудел двигатель, словно набирался силы, чтобы через несколько минут начать и потом всю ночь гнать по трубам цементную массу в ненасытные песчаниковые пропасти.

Фёдор критически осмотрел запас цемента, решил, что для начала работы его достаточно, а там – подвезут, и принялся готовить смесь. Внимательно следил, чтобы раствор был высококачественный, отвечал всем техническим требованиям, проверил ещё и ещё раз и только после этого подал сигнал в компрессорную: «Можно накачивать!»

Механизмы заработали, сжатый воздух погнал приготовленную массу в цементационные скважины. Теперь Фёдор должен был только следить, чтобы не было перебоев, и он с тревогой поглядывал то на кучу цемента, которая таяла прямо на глазах, то на шоссе, откуда должны были появиться самосвалы.

За навесом растворного узла потемнело. Из-за леса подул ветерок; он раздвинул высокие мутные облака, и на тёмно-синем, почти чёрном шатре неба кое-где появились мелкие, слабенькие пятнышки звёзд. От них не стало светлее, но вот над близким горизонтом легла белая широкая лента, на строительной площадке закачались длинные тени деревьев, а через мгновение в глаза Фёдора ударил яркий свет; он невольно приложил руку ко лбу.

Машина подкатила ближе, заскрипели тормоза, с грохотом распахнулась и снова звонко лязгнула дверца, но шофёр – не подходил.

– Где ты? – щуря глаза, нетерпеливо окликнул к машине Фёдор. Его возмущало такое промедление, когда дорога была каждая минута. – Разворачивайся и ссыпай!

– А-а-а! – раздалось радостно в ответ, и от кабины самосвала оторвалась широкая приземистая фигура. – Старый знакомый... Приветик!

Водитель неторопливо вошёл в полосу света, и Фёдор отшатнулся: он отчётливо увидел синюю луковицу.

– Сколько лет и сколько зим! – продолжал водитель, перекручивая украинские и русские слова. – Что, не признаёшь старого друга? Жаль-жаль. А я знал, что ты здесь, да вот когда довелось встретиться. Перевели меня сюда. Значит, на пару теперь будем работать? Хорошо, хорошо, хорошо получается. Ну, рассказывай, как живёшь?

На Фёдора повеяло приторным перегаром, и от этого сильнее закружилась голова. Но он нашёл ещё в себе силы оборвать обрадованного болтуна, возразить навязываемому знакомству.

– Цемент давай! – сказал строго. – Видишь, работа станет скоро... Друг мне нашёлся...

Водитель будто ждал этого.

– Ты прав, ты прав, – затарахтел он снова. – Работу надо ценить. Мы работаем по–передовому. А насчёт друга, – голос его перешёл в тихое шипение, – ты не очень сторонись... Перевязку, которую ты мне делал в своём собственном доме, помнишь? Тёмная ночка такая была. Вот, вот вижу – вспомнил. Вот и всё в порядке. Теперь принимай цемент.

Не оглядываясь, он двинулся к машине, почти на месте развернулся и перебросил кузов на площадку. Потом снова подошел к Фёдору, который всё ещё стоял будто вкопанный, помахал пальцем возле его носа:

– И смотри – только пискни... – Он сделал выразительный жест вокруг шеи... – Это – первое, а второе – ты мой давний пособник, и, в случае чего, тебе тоже не поздоровится. А будешь другом – тебе же лучше. Ну, чего стоишь, как невинная овца перед волком? Еще думаешь? Что ж, я не спешу, только...

Фёдор почувствовал, как кровь из всего его тела хлынула к голове, в глазах потемнело; руки сами потянулись к лопате-копалке, стоявшей рядом под стенкой. Замахнулся, сколько имел силы, не примеряясь, прямо на голос и... опустил своё «оружие». Оглянулся – нигде никого: «синюю луковицу» как ветром сдуло.

В самосвале неистово заревел мотор. От этого Фёдору стало безудержно весело. Он бросил лопату, схватился руками за живот и аж согнулся от смеха:

– Ха–ха–ха! «Старый знакомый!» Ха–ха–ха! Стреляный воробей, трус... По-русски загибаешь, проклятый, маскируешься...

В машине «сбросили» газ, и неожиданная тишина охладила Фёдора. Он услышал:

– Нервы, нервы! – голос звучал всё спокойнее, – они всегда нас подводят. Моли бога, что не прикончил я тебя сгоряча. Истерика же, не беспокойся, пройдёт... В машинисты выбился, своим умом жить хочешь?! Ну, поговорим потом, а пока что – пусть живёт!

Самосвал зарычал снова, подмигнул красно–кровавым глазом заднего фонаря, ударил в лицо Фёдора сухим песком и растаял во тьме, только жёлтая полоса плясала ещё некоторое время вдали.

Тяжёлая задумчивость, как чёрная ночь, придавила Фёдора. Вернулся под навес к растворомешалке, обозначил в журнале дежурных час приёма цемента, проверил работу машины, но покой не приходил. Одиночество становилось всё невыносимее, остро захотелось услышать чьё-то дружеское, приветливое слово. Наконец, не выдержал, отправился на компрессорный участок, попросил закурить.

Машинист компрессора молча протянул пачку папирос, подождал, пока Фёдор вытащил себе одну, и так же молча сунул руку в карман.

– А спички нет?

Фёдор зажёг, глубоко затянулся, закашлялся. Машинист скептическим взглядом смерил его с ног до головы, – мол, если не можешь, то не берись; а сказал, как всегда:

– Ну, как работа?

– Да так себе, – ответил Фёдор и подумал: «Сказать ему всё?», но машинист перебил:

– Так смотри, смотри там.

Разговор был исчерпан. Фёдор ушел.

И снова он один на один с собственной бедой. Время тянется медленно, кажется, никогда не закончится смена. Провалилась бы сквозь землю та «перевязочная» в ту «тёмную ночку»! Каким опрометчивым был его поступок. А причина? Страх за собственную шкуру или обычная человечность, простой долг помочь другому в беде? Да – сначала второе, а потом первое. А покойный отец тогда сразу сказал: «Эх, плохо мы сделали с тобой, сынок. Спасли зверя, и он же будет пить нашу кровь.» В их семье шло всё так спокойно и слаженно! В тот вечер он, Фёдор, привез из колхоза полную телегу мешков зерна. Старик как раз пришивал заплатку на сапог, услышал ржание лошадей под домом, бросил шило, дратву и, хромая, вышел на порог и аж развёл руки. «Это всё наше?» Даже дверь забыл захлопнуть, затопал к стогу за забором, набрал охапку сена, положил перед лошадьми: «Ешьте, сивые, ешьте, дорогие!» А сам заходил возле мешков. «Сколько же здесь его, Федя?»

«По корцу (корец это мера сыпучих, на территории Галиции равняется 123 литрам – примечание переводчика) в каждом, но это ещё не всё. Сейчас должна быть вторая телега», – ответил, – «Вы, папа, сами не тужьтесь, лучше подайте мне на плечи.»

Пришлось согласиться отцу, и он, Фёдор, носил в дом. Скоро и вторая телега подкатила. Мальчишка соседский пригнал. Тяжело было, спина болела, но не жаловался, не охнул ни разу, только шире расставлял ноги, ниже склонялся и крепче хватал пальцами за ткань мешка. Сбрасывал в угол, на кучу. А когда принёс последнее, совсем маленькой показалась единственная комнатка – только и можно было пройти от дверей под стеной к столу.

Отвёл лошадей на колхозную конюшню, вернулся домой. Мать как раз с поля пришла, начала готовить ужин. Полыхали в печи дрова, дым стелился по дому, но всем было хорошо, уютно. Отец развязал один мешок, пересыпал с ладони на ладонь пшеничные зерна. «Видишь, сколько можно вместе заработать добра», – сказал рассудительно, – «и я наживал, и мать наживала, а твоего здесь больше всего, Федя!»

Радовался, что смог принести счастье родным, и хотелось, чтобы так было всегда, вечно.

Поужинали, уже почти выгорел керосин в лампе, а ложиться никому не хотелось. Старик планировал, сколько хлеба надо оставить для семьи на зиму, сколько продать, что в первую очередь купить за вырученные деньги.

Ночную тишину вдруг рассёк выстрел, потом – второй и, уже более слабый, третий. Задребезжало оконное стекло в окне. В селе завыли псы. «Свят, свят, свят! Помилуй, царица небесная!» – перекрестилась в угол мать. «Чья же это душа кому мешала?» – сказал отец.

Прошло несколько минут. Со двора донёсся тяжелый топот, что-то заскребло в двери, и они открылись. На пороге, переводя дух, остановился незнакомый мужчина. Он держал руку на шапке, крепко прижимая её растопыренными куцыми пальцами к голове. По его давно не бритой рыжей щетине с виска за воротник синего суконного пиджака сползали капли крови.

– Быстрее! Гасите свет, – осмотрев пронзительным взглядом хижину, приказал нежданный гость.

Подтолкнутый силой тревоги, Фёдор дунул в стекло лампы. В тот же миг где-то на улице громыхнули выстрелы, кто-то прогудел по дороге, послышались невнятные голоса, и всё стихло.

Долго сидели молча.

– А теперь, – отозвался незнакомец, – закройте чем-нибудь окно и зажгите свет.

Мать в темноте нашла покрывало, накинула его на вбитые в лутки гвозди. Фёдор зажег фитиль в лампе.

– Дайте какую-нибудь чистую одёжу, а ты – младший, ловчее – перевяжешь мне голову.

Заскрипел кованый железом сундук, в доме запахло табаком, которым пересыпали одежду, чтобы не ела моль.

– Вот это подойдёт, – раненый выхватил из кучи белое полотно, купленное матерью на рубашки старику и сыну, и одним рывком отодрал от него длинную полоску. – Перевязывай!

Рана на виске была неглубокая – пуля только разорвала кожу, но Фёдора пугала кровь, и, полный сочувствия к человеку, подвергавшемуся смертельной опасности (сантиметр в сторону – и конец!), он несколько раз старательно обмотал голову, перекинул повязку через уши на подбородок. Осмотрел свою работу и чуть не рассмеялся – очень забавно выглядело грубое лицо с мясистым красным носом посередине. «Как луковица», – подумал.

Перевязанный спешил. Отец, который всё время сидел на скамье и лишь сурово наблюдал, что творилось в доме, хотел спросить, кто он и что за беда с ним случилась, но тот оборвал старика на полуслове, повернулся к Фёдору, пронзил до костей колючими глазами.

– Спасибо! Век тебя не забуду, – и взялся за защёлку двери. Какое-то мгновение ещё постоял, потом, будто вспомнив, добавил: – Если завтра услышите что, то никому ни звука, потому что сами знаете... Это зерно, – показал на мешки, – может, придётся есть другим!

Дверь грохнула и захлопнулась. На насесте крикнул и замолчал петух. Семья не спала.

Утром узнали, что ночью были убиты учитель и бригадир полеводческой бригады, который должен был везти образцы пшеницы на областную выставку. Устроили погоню, но никого не поймали. В перестрелке, кажется, одного ранили.

Фёдор молчал, ни слова никому не проговорил, а отец только и сказал сыну: «Эх, плохо мы поступили с тобой...» И не ошибся. Через несколько дней, где-то перед утром, чья-то рука тихо постучала в окно.

– Кто там? – отозвалась мать.

– Свои... Откройте!

– Началось... Уже «своих» имеем, – коротко сказал отец, ковыляя к двери.

Чёрные тени ввалились в дом.

– Большая благодарность вам за помощь раненому, – начал один, – Честные вы люди... Вот если бы ещё зерна немного нам...

– Да ведь у нас... – хотел возразить удивлённый такой наглостью Фёдор, но ему не дали договорить.

– Ничего, ничего. Нам много не надо... Пару корцев. Мы знаем, что вы готовы отдать хоть и всё для нашего общего дела...

Кто–то уже тащил мешок по полу.

– Подождите! – воскликнул отец.

В ответ у дверей сухо щёлкнул затвор винтовки, а сладковатый голос поблагодарил:

– Простите очень, но ждать не можем... Бог вам в помощь за гостеприимство.

«Свои» вынесли ещё два мешка.

С тех пор в доме Фёдора надолго поселился страх.

Сколько лет прошло с того времени, – давно нет на свете отца и матери, давно забыл Фёдор о тех ночных событиях, женился, перешёл работать на шахту, – а вот вылез зверь из тёмной норы и начинает пить его кровь.

«Что ему надо от меня?» – в который раз спрашивал себя Фёдор и на работе, и дома. Однако «луковица», которая с годами превратилась из красной в синюю, не спешила излагать свои планы. Серьёзный, деловой тон разговора с глазу на глаз, заговорщицкие подмигивания при встречах с «посторонними» – и всё. Но именно это и беспокоило, вызывало у Фёдора чувство, что он делается «своим», замешанным во что-то тёмное, нечистое. Правда, со временем тучи немного расступились, легче стало на душе.

Начальник участка Евгений Мельник в присутствии всего небольшого коллектива цементников назвал «луковицу» хорошим работником «Перевыполняет свои задания», – сказал он, – «и водитель самосвала № 35–41. За недолгое время работы Степан зарекомендовал себя хорошим работником.» Присутствующие похлопали в ладоши, и Фёдор понял, что «рыпаться» ему нечего, Степана голыми руками не возьмёшь. «Возможно, он – «прощённый», а может, по амнистии.» В конце концов подумал: «Не трогает меня, так и чёрт бы его побрал!»

Однако Степан скоро напомнил о себе. Подкатил на своей машине к растворомешалке почти в конце ночной смены, ещё из кабины взволнованно воскликнул:

– Ой-ой! Несчастье, друг, выручай!

– Что там ещё? – не ожидая ничего хорошего, спросил Фёдор.

– Не знаю, как теперь и выпутаться... Только ты можешь помочь, – жаловался Степан. – Уверен, тебе можно доверять – один раз спас, во второй раз – не выдал... Искренне благодарен. Ты прости, что тогда тебя напугал немного. Хотел проверить... А тут – авария... Как же мне в глаза начальству взглянуть? Недавно хвалили, а теперь – хоть пиши: «по собственному желанию». Хотелось работать честно – и на тебе...

– Да не волнуйся, толком рассказывай...

– Э – «не волнуйся»! Был бы ты спокоен на моём месте? Вскочил по дороге в болото. Машина набок, весь цемент сполз в грязь...

– А, холера! – аж подскочил от неожиданности Фёдор. – И как же?..

– Сам не знаю... Набрал вот полный кузов песка...

– Песка?..

– Песка... Ты, друг, не беспокойся. Я буду благодарен...

– За что?

– Да за то, что ты запишешь его как цемент?

– Что?!

– Просто! Я по дороге обдумал... Комар носа не подточит. Загонишь его в раствор под землю вместо цемента, и всё. Согласен?

Ошарашенный, Фёдор не знал, что и говорить. Степан, очевидно, понял это по–своему. Он быстро бросился к машине, ссыпал песок.

– Не теряй времени! Смена же заканчивается.

– Рассказал бы ты лучше все начальству...

– Кто поверит, друг? Это только тебе я мог рассказать... Пропала моя жизнь!

– Всё равно не буду... Не могу. Это же...

– Не будешь? – дернулся вперед Степан. От его голоса на Фёдора повеяло могильным холодом. – Прикончу... на месте!

Потом он будто опомнился, добавил с отчаянием:

– И себя тоже... Нет друга на свете.

...Работали лихорадочно. Обоим хотелось поскорее пропустить песок через барабан, но механизмы действовали чётко, по единому, раз и навсегда рассчитанному ритму. Куча песка, однако, всё уменьшалась. Степан не скрывал своего удовольствия, а у Фёдора подгибались колени, дрожали руки. «Хоть бы компрессор испортился», – искал спасительную нить, но сжатый воздух поступал без перебоев и ровно гнал жёлтую массу в земные недра.

– Ты цементика немного, цементика подкинь, чтобы зелёненькая пенка была, – посоветовал Степан, – Может, заглянет кто или смена придёт, а у тебя всё в порядке... О, теперь хорошо! А мне, кажется, пора. Сам закончишь. Уже ерунда осталась – несколько лопат.

Он порылся за полой пиджака, протянул руку к Фёдору:

– Твоё!

– Нет, что ты!..

– Э, друг, не чурайся, – сунул в карман Фёдоровой спецовки деньги. – Выручил – заработал. Век не забуду. Бывай!

Степан вышел из–под навеса, газовал и исчез как призрак.

«В последний раз, в последний раз!» – пытался успокоить свою совесть Фёдор, бредя домой. – «А эти деньги? Выбросить, скорее выбросить их, пусть не жгут огнём грудь, не бередят сердца!» Он рванул комбинезон, выхватил всё, что было в кармане – банкноты, наряды, какие–то записки, и с силой размахнулся. «Однако», – остановил руку над головой, – «разве это поможет? Продался! К тому же... к тому же», – пытался отчётливо очертить мысль, – «пусть лежат. Не буду трогать. Ещё увидим, господин хороший работник, как честно вы хотите жить!»

Кажется, немного примирился с совестью, но она требовала кристальной чистоты. «Что с того?» – спрашивал себя дальше. – «Преступление есть преступление.»

Зашёл в комнату. Жена уже ждала.

– Ты знаешь, Федя, – начала она, касаясь его плеча, – Я уже прикинула: из твоего аванса за полмесяца мы можем купить радиоприёмник, остальное – на еду. На мебель возьмём из книжки денег.

– Денег? – аж отшатнулся Фёдор.

– А, так, – испугалась вида мужа София, – Ты же... говорил...

– Действительно, действительно, надо взять, – ответил, прислоняя руку ко лбу: «Что это, в самом деле, со мной – горячка?»

Окинул взглядом комнату, и всё в ней показалось чужим, неприветливым. Будто залез в чьё–то жилище и присвоил.

От небольшого зеркальца шугнул игривый зайчик. Это взошло солнце. Но почему его лучи сегодня не радуют? Разве безразлично так всегда щедрому светилу, что ему, Фёдору, не хватает тепла! Пожалуй, не безразлично, греет всё больше, но имеет ли он право на это тепло? Может ли он свободно, как хозяин, ходить по этой земле, по этим сосновым доскам, любовно вытесанным и постелённым ему под ноги другими людьми!

«Бросить всё, вернуться в село, сделаться лесником где-то в непролазной глуши, махнуть в Донбасс на шахты – лишь бы подальше, лишь бы смыть с себя болото, в которое залез так опрометчиво. Начать жизнь сначала! И тогда всё в порядке? Нет, нет... А что же делать?» – спрашивал себя и не находил ответа.

Со щебетом в комнату вкатились дети.

– А мама для Бобуся машину купила! – похвасталась Стефка. – А мне – куклу.

Богдан тянул на верёвке автомобиль.

– Мы песочку сюда наложили, – ткнул пальцем в кузов.

– Песочку?!

– Это у нас цемент такой, – вмешалась Стефка, – мы во дворе шахту делаем.

День тянулся ужасно долго. Еле дождался того часа, когда должен был идти на смену.

Начальник участка делал обход. Возле растворомешалки задержался недолго.

– Сегодня завозят цемент высшего качества. Давать в смесь с песком один к пяти, – распорядился и попросил: – Нажмите, товарищи. Если в эти дни будете работать без перебоев, месячное задание по цементации будет выполнено досрочно. За предварительную работу благодарю.

Фёдор просмотрел рецептуру, изменил соотношение составных частей массы.

Где-то в полночь пришёл Степан – переждать начавшийся дождь. Сел в стороне, закурил, чтобы не мешать. Тянул мясистыми губами, пока не припекло пальцы.

– Ты и сам не ожидал, друг, какую блестящую идею мне подал, – начал просто.

– Я-то тебе? – удивился Фёдор.

– Да! У наших русских братьев есть замечательная пословица: «Не было бы счастья, да несчастье помогло.»

Серьёзный по своему нраву, Фёдор не уловил в этих словах ноток иронии, а Степан продолжал, как о свершившемся факте:

– И у нас получилось то же самое Несколько месяцев работы – и мы с тобой будем миллионерами!

– То есть?

– Ну, может, и не миллионерами, – как бы уточнял Степан, – а по несколько десятков тысяч – наверняка. Я подсчитал, в эти дырки, то есть цементационные скважины, собираются накачать тысячу двести тонн цемента... Почему ты так смотришь? Не веришь? Сам начальник говорил. Если же мы с тобой вместе какую-то часть, так сказать, – налево, а заменим песочком...

В воображении Фёдора возникла ужасная картина. Проходка ствола... Безудержные потоки воды... Обвалы... Выброшенные на ветер государственные миллионы... Человеческие жертвы!.. Это страшная диверсия! А он хотел убежать. Нельзя!

– Ты, ты... – подступил к Степану.

– Не хочешь? – спокойно спросил тот. – А жаль... Под землёй темно, не видно, все концы, как в воду.

Руки Фёдора сомкнулись на горле Степана. В тот же миг он почувствовал удар в лицо; в бок, но неописуемая ярость придавала силы. Клубком покатились по забетонированной площадке. Степан оказался снизу, смяк. И вдруг огнем резанул выстрел. Фёдор перевернулся на спину, затих.

Степан деловито отряхнулся, огляделся вокруг, не бежит ли кто по тревоге, с радостью отметил, что дождь не стихает, достал карманный фонарик, осветил на земле тело и успокоенный двинулся к самосвалу.

Через минуту шум мотора затих. Фёдор открыл глаза. Держась за грудь, поднялся на колени, потом стал на ноги. Тяжело, оставляя кровавый след, поковылял на другой конец участка, к нарядной, где стоял телефон.

...Через несколько минут по следам самосвала № 35-41 уже мчался на своём мотоцикле Степан Маркович Стецькив.

Григорий Соломонович Глазов

След не исчезает

I

Как приходит в город новый день? Пожалуй, каждый человек видит и встречает его по–разному. Старшина милиции Павел Егоров считал, например, что новый день входит в город со стороны улицы Шевченко. Заступая по утрам на дежурство Павел видел начало нового дня, его приметы. Сначала почти безлюдная улица, дворники, которые кивком головы приветствуют старшину, первые полупустые трамваи, первые звуки, особенно слышимые в отстоявшейся за ночь тишине.

К девяти часам утра улица Шевченко живет уже громкой многоголосой жизнью. Грохот трамваев, рёв многочисленных моторов, шарканье подошв, человеческие голоса. Новый день по-хозяйски вошёл в город и будто поручил всем хлопотные, приятные или неприятные дела.

Старшина Егоров идёт по своему участку. Он поднимает голову и смотрит на кроны деревьев, которые зеленеют весной и желтеют осенью на его глазах. И улыбается майскому утру, гомону – незаметному для других, но полному значения для него.

«Ещё тридцать шагов», – думает он, – «а потом поверну назад». Егоров знает, что от этого столба до места, где начинается пустырь, ведущий к депо, тридцать шагов. Он проходит ещё несколько метров и останавливается перед высоким домом. В одном окне второго этажа до сих пор горит свет. Старшина качает головой: солнце, чистое весеннее солнце ярко освещает улицу, а здесь в окне желтеет электрический свет.

Павел поворачивается и смотрит на длинную улицу с трамвайными путями, протянувшуюся в даль. Улица ему видна до самого серого дома, где он однажды задержал вора, который вырвал у беременной женщины сумочку. А там, на углу, вспоминает старшина, он выхватил из–под колёс грузовой машины мальчика. А ещё ниже, возле киоска с газировкой...

Но вспомнить старшина не успевает. За его плечами раздается страшный взрыв, что–то горячее с большой силой бьёт его в затылок, и Егоров падает на тротуар. Неожиданным взрывом, раздавшимся позади него, был пистолетный выстрел, еле слышный в шуме городской улицы.

Дома у старшины жена и двое детей. Они ещё ничего не знают и далеки от каких-либо тяжёлых предчувствий. Нелепо же думать, что человек, вернувшийся живым с фронтов минувшей войны, может быть убитым в такое майское утро.

II

Сторож депо Иван Павлишин закрывал старый дощатый сарай, когда услышал, как по ту сторону ограды раздался выстрел. В то же время там послышался быстрый топот ног: кто–то убегал. Почувствовав неладное, сторож вышел на улицу и увидел человека, лежавшего на тротуаре.

«Да это же Павел!» – промелькнуло в голове Павлишина, который хорошо знал старшину.

Егоров лежал на боку, немного подогнув одну ногу, будто пытался встать; фуражка слетела с его головы, в маленькую выбоину на тротуаре натекла лужица крови.

Сторож наклонился над старшиной и увидел, как пульсирует, то сжимаясь, то раздуваясь, маленькая жилка на его шее, которая ручьями выталкивает кровь из раны на затылке.

«Живой! Что же делать?!» – Павлишин, осмотревшись по сторонам, выбегает на дорогу.

Через несколько минут из-за угла выскочил высокий автофургон. Машина резко затормозила возле Павлишина, из кабины выскочил шофёр.

– Вот, – только и мог сказать Павлишин, кивнув на Егорова, который лежал на тротуаре.

Через десять минут старшину привезли в больницу на улице Джамбула. А через полчаса он умер на операционном столе.

Павлишин, добежав тем временем до депо, уже позвонил в городское управление милиции.

III

Советоваться по поводу случившегося было некогда. Щёлкнула дверца оперативной машины, и, круто развернувшись, она помчалась на место преступления.

И вот перед Павлишиным стоят четверо в штатском. Рассказ сторожа отнимает немного времени. К этим четверым присоединяются ещё проводник с собакой и работник управления.

После команды собака-ищейка мотнула головой и сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее повела за собой людей. Вот уже миновали депо, вышли к вокзалу. Собака начала нервничать, бросаться в разные стороны. Затоптанный десятками ног, след часто терялся и, наконец, исчез совсем.

Тем временем четверо, оставшиеся на том месте, где был убит Егоров, занимались своей работой. Высокий, коренастый полковник Дмитрий Григорьевич Кулишенко отдавал распоряжения:

– Ищите гильзу. Гильзу надо обязательно найти, – с этими словами он обращался к лейтенанту Щупаку и капитану Коршуну, – потом опросите всех, кто был в то время поблизости. Особенно на территории депо, куда повела собака. Ясно? А я с подполковником пойду в больницу.

В полдень несколько сотрудников городского управления милиции собралось в кабинете полковника Кулишенко на срочное совещание.

Полковник сидел за своим письменным столом, подперев голову рукой, и слушал.

Докладывал капитан Коршун. Худощавый, с острыми скулами и едва уставшими глазами, он говорил не торопясь, – сухо и, казалось, бесстрастно.

– Гильзу найти не удалось. Мы с Щупаком, – капитан кивнул на лейтенанта, – разговаривали с людьми, которые работали в депо. Помощник машиниста Вакуленко видел парня, который бежал к вокзалу. Не зная, что произошло, он не задерживал его. Но запомнил: среднего роста, молодой, из-под кепки выглядывали чёрные волосы. Коричневый пиджак, чёрные матросские брюки и тяжёлые ботинки. Вот и всё, товарищ подполковник. Я считаю, что нападение было внезапным. Егоров даже не успел выхватить оружия.

– Кстати, об оружии, – сказал подполковник Кауров, сидевший в кресле у самого стола. – Ведь преступник успел срезать у Егорова кобуру с пистолетом. Срезал острым ножом. А выстрел, как установила экспертиза, произведён с очень близкого расстояния.

– Конечно, нападение было внезапным, – убедительно проговорил лейтенант Щупак. Он стоял в глубине кабинета, высокий, в сером, модно сшитом костюме. – Может, именно с целью завладеть оружием. Но я не исключаю и мотива мести со стороны лиц, которых ранее задерживал Егоров.

– А зачем забрано оружие, если принять вашу вторую версию? – спросил Кулишенко.

Щупак спокойно ответил:

– Имитация.

Кулишенко перевёл взгляд на окно и несколько минут молча смотрел туда, потом, откинувшись в кресле, уже тоном приказа произнёс:

– Хорошо. Согласен. Принимаем обе версии, взвесьте их. – Эти слова были обращены больше к Каурову, подчинёнными которого были капитан Коршун и лейтенант Щупак. – Свяжитесь с железнодорожной милицией, сообщите «портрет» человека, которого видел помощник машиниста...

– Василий Петрович Вакуленко, – подсказал Коршун.

– Ну что ж, пока всё, – Кулишенко положил руки на стекло письменного стола и кивнул – мол, можно идти...

IV

Вечером в длинных коридорах управления милиции тихо и безлюдно, с потолка тускло светят электрические лампочки. Почти все кабинеты уже закрыты. Но полковник Кулишенко всё еще сидит у себя. Он думает о том, что давно уже не было такого дерзкого и зверского убийства, и ещё о том, как организовать похороны старшины милиции Павла Егорова.

В дверь постучали.

На пороге стоял средних лет мужчина в рабочем костюме. В руках он держал старую армейскую фуражку.

– Разрешите? – спросил.

– Проходите. Садитесь. Что у вас?

– Да я вот... Со мной ваши товарищи разговаривали... Я им рассказал, когда убили милиционера, что видел, как один парень убегал. Я работал помощником машиниста.

– Вы товарищ Вакуленко?

– Он самый.

– У вас что-нибудь новое? – оживился полковник, глядя на Вакуленко.

– Да нет, к сожалению. Я о другом... Вы, наверное, уже ищете его. Так я вот хотел предложить свою помощь, чтобы подключили меня к вашим работникам. Этого негодяя надо обязательно поймать и как можно скорее. Я видел его в лицо.

– Мысль эта хорошая, но... как же с работой у вас?

– А я возьму отпуск за свой счёт, – просто ответил Вакуленко, доставая из кармана пачку «Верховины».

– Ну что ж, раз так, то большое спасибо, – поблагодарил Кулишенко, – я свяжу вас с подполковником Кауровым, а он познакомит с людьми, с которыми вам придётся работать...

V

Подполковник Кауров был мрачен и зол. Прошло более двадцати дней с того времени, как убили Егорова, а расследование почти не сдвинулось с места.

Лейтенант Щупак доложил, что трое из семи преступников, которых когда-то задерживал Егоров, находятся в местах заключения, остальные занимаются теперь полезным трудом. Версия о том, что убийство совершено из мести, почти отпала.

Оперативные работники обследовали в городе буквально каждый угол, но каждый раз возвращались ни с чем. Помощник машиниста Вакуленко, который взялся помогать одной из оперативных групп, был неутомим. Он торопился, потому что боялся, что со временем в его памяти сотрётся лицо человека, которого он видел, когда тот бежал через железнодорожные пути. Однако и энтузиазм Вакуленко не давал пока никаких результатов. След преступника потерялся на вокзале, казалось, навсегда.

И вот вдруг на заводе автопогрузчиков было совершено странное и дерзкое преступление, которое на первый взгляд не имело никакой связи с убийством Егорова.

Табельщица одного из цехов Римма Яковлевна Годлевская, чтобы в день выдачи зарплаты не создавалась очередь у общей кассы, согласилась получить деньги на весь цех. Около пяти часов дня, вложив крупную сумму в портфель, она шла через заводской двор к своему цеху, когда раздался выстрел. Вскрикнув, Годлевская прижала портфель с деньгами к груди. Из простреленной руки текла кровь. В это время к табельщице подбежал неизвестный, выхватил портфель и бросился бежать. Годлевская, несмотря на боль, с криком побежала вдогонку. Она видела неизвестного в спину. На нём был коричневый пиджак и широкие матросские штаны.

На крик табельщицы выбежало несколько рабочих, которые тоже бросились за грабителем. Увидев, что его догоняют, бандит начал отстреливаться. Выпустил шесть пуль, но, к счастью, промахнулся. Добежав до ограждения, он перебросил портфель, перелез сам на ту сторону и помчался к вокзалу. Здесь его наконец догнали. Но каким-то чудом вырвавшись из рук двух рабочих, негодяй спрыгнул с высоченного дебаркадера, побежал и исчез в толпе на улице Городецкой.

Обо всём этом рассказал милиции один из рабочих завода автопогрузчиков. Оперативная группа, выехавшая с собакой на место происшествия, обнаружила возле ограждения пачку денег, выпавшую из портфеля, и потерянную бандитом серую кепку. Ближе к вокзалу, на путях, подобрали нож и пропуск на завод. Найдено было также шесть стреляных гильз.

– Вот это хозяйство! – сказал Кауров, выкладывая перед сотрудниками находки.

– Это уже что–то! – воскликнул Щупак, вскрывая пропуск на завод. – Ага, вот для чего ему надо было на бегу доставать из кармана и раскладывать нож: фотография с пропуска содрана, а фамилия владельца выцарапана. Ну, ничего, фамилию обнаружим.

– Во-первых, восстановите фамилию, во-вторых, отдайте на экспертизу гильзы, – коротко приказал Кауров, – и кепку покажите руководителям клубов и членам комсомольских штабов. Может, кто–то опознает...

Экспертизой было установлено, что стреляли из пистолета, выпущенного после 1948 года. Пистолет, украденный у Егорова, был образца 1952 года. Это наводило на мысль, что в Годлевскую стреляли из оружия убитого старшины. При сравнении «словесных портретов», которые дали помощник машиниста Вакуленко и рабочие, видевшие преступника на заводе и на вокзале, оказалось, что многие черты совпадают.

Докладывая Каурову обо всем этом, Щупак высказал мнение, что нападение на Годлевскую с грабительской целью было совершено человеком, который хорошо знает территорию завода, время и порядок выплаты денег.

Кауров сидел за столом, передвигая с места на место пустую пепельницу, и слушал стоявшего перед ним лейтенанта.

– Оперативные группы работают, товарищ подполковник, – продолжал Щупак, – к ним изъявили желание подключиться те рабочие, которые видели преступника. Теперь о пропуске на завод. Экспертиза восстановила соскобленную ножом фамилию. Пропуск был выдан на имя Ромейко.

Подполковник поднял глаза на лейтенанта:

– Езжайте на завод и выясняйте личность этого Ромейко.

На заводе Щупак провёл три дня. В административном здании уже привыкли видеть светлоглазого молодого человека в синем костюме, многие догадывались, что он из милиции. И те, к кому лейтенант обращался, старались всячески помогать ему.

Щупак сразу же обнаружил, что на заводе действительно есть рабочий Василий Ромейко. Все эти дни он аккуратно выходит на работу. Этот факт и знакомство с фотографией из личного дела Ромейко убедили Щупака, что бандит, нападавший на Годлевскую, и Ромейко – разные лица. Но пропуск...

И вот они сидят в пустой комнате друг против друга.

– Каким пропуском вы пользуетесь, товарищ Ромейко? – прямо спрашивает Щупак.

– А вот... – рабочий достает из кармана новенький пропуск.

– Новый. А старый где?

– Потерял.

– Давно?

– Дней десять назад.

– Заявление о потере подавали или просто так сказали?

– Подал, конечно. На следующий день...

Когда Ромейко ушёл, Щупак проверил: действительно, заявление рабочего было. Дата на нём десятидневной давности. «А что, если вся эта история с утерянным пропуском и заявлением – хорошо разыгранная комбинация, а Ромейко – пособник?» – всё же возникла настораживающая мысль.

VI

Когда Щупак вернулся в управление, он застал Коршуна, который беседовал с каким–то пожилым человеком. Капитан Коршун и лейтенант Щупак работали в одном кабинете. Сидя за своим столом, лейтенант видел спину того, кто сидел напротив капитана. Поневоле начал прислушиваться к разговору: посетитель что-то рассказывал о заводе, откуда только что вернулся Щупак.

– Вот товарищ с завода. Познакомьтесь. Пришёл к нам кое-что рассказать, – сказал Щупаку капитан.

Посетителя звали Евгений Васильевич Гаврилов.

– Так я вот рассказывал товарищу, – Гаврилов повернулся к Щупаку, – Сосед мой, Волянюк, он тоже у нас работает, прячет кого-то у себя дома. Сам он одинокий, а теперь у него кто-то живёт. Слышно за стеной, как двое разговаривают. Уже недели четыре. А тут у нас на заводе такое случилось, вот я и подумал, что следует к вам пойти.

Гаврилов был в кабинете с полчаса. Потом Коршун и Щупак пошли на доклад к подполковнику Каурову: сообщение Гаврилива в данной ситуации нельзя было оставлять без внимания.

А вечером Кауров сидел в кабинете полковника Кулишенко.

– Новый герой в нашем незаконченном романе появился? – невесело улыбнувшись, спросил начальник управления Каурова.

– Кого вы имеете в виду?

– Да того, о ком сообщил Гаврилов... Сразу идти к нему – опасно, можем испугать. Надо установить надзор за Волянюком и его квартирой. А Ромейко вроде чист?

– Вроде бы. Щупак с ним разговаривал.

– Хорошо. Обратите внимание на Волянюка, – Кулишенко протянул руку к пачке папирос на столе, прикурил.

* * *

Наблюдение за квартирой Волянюка убедило работников милиции в том, что человек, который живёт у него, действительно скрывается. Днём неизвестный не показывался, лишь поздно ночью выходил из дома. Но и тогда сначала из дверей высовывалась голова Волянюка. Он оглядывался по сторонам и сейчас же прятался. Потом вдвоём они выходили во двор. Минут пятнадцать сидели на скамье у плетня, выкуривали молча по сигарете и шли в дом, старательно затоптав окурки.

Волянюка и его жильца задержали одновременно. Во время обыска на квартире нашли разный инструмент для выработки кожи, а в подвале чуть ли не склад готовой кожи.

Первым допрашивали постояльца. Щупак сидел за столом, задержанный – напротив, а у окна – Коршун.

– Фамилия? – спросил Щупак.

– Моргун.

– Документы какие-нибудь у вас есть? Паспорт, военный билет?

– Нет, нет... Вытащили бумажник в трамвае.

– Давно?

– Неделю назад.

– А у Волянюка вы месяц живёте тайно. Почему не заявили в милицию об украденных документах? – наклонился к нему Коршун. – Где прописаны и где работали?

Моргун нахмурился и замолчал. На этот раз он ничего не ответил. Когда его вывели, капитан сказал:

– Врёт сукин сын! Как это так, у человека вытащили все документы, а он себе и в ус не дует, выделывает кожу... Но зачем такая осторожность: днём и носа на улицу не показывает? Что же, он и дальше собирался жить без документов?

Через некоторое время Коршун позвал Щупака:

– На, полюбуйся, Ефим! – и протянул ему документ с фотографией. С неё на Щупака смотрел... жилец Волянюка. Но это был вовсе не Моргун, а Степан Петрович Савчук, вор и спекулянт, сбежавший из места заключения. Его разыскивали. Данные в присланном документе свидетельствовали о том, что у Савчука во Львове живёт двоюродный брат Волянюк.

– Ну, вот сказочка и закончилась, – сказал Щупак.

Следующий допрос «Моргуна» Щупак начал словами:

– Так что, Степан Петрович, вспомнили, где ваши документы?

Ошалевший Савчук безвольно сел на стул, вытер потные ладони о штаны. Понял, что дальше молчать бессмысленно. Он рассказывал, и Щупак видел, как веселели глаза Коршуна. Чувствовал, как и у него самого радостно и тревожно бьётся сердце.

«Наконец-то!» – торжествовал в душе лейтенант, слушая рассказ Савчука о том, как он с помощью двоюродного брата Волянюка проник на территорию завода и напал на кассира Годлевскую.

Однако и Коршун, и Щупак были удивлены поведением Волянюка, которого допрашивали после брата. Волянюк категорически всё отрицал.

– Врёт! Врёт! – твердил он. – Ни на кого мы не нападали. Кожу производили, это верно.

– Послушайте, Волянюк, хватит отпираться! – сказал арестованному Коршун, – Степан всё рассказал.

Но Волянюк возражал: нет, они не нападали на Годлевскую, и к этому делу он не причастен.

Однако в процессе расследования оказались вопросы, на которые Савчук отвечал неуместно. В частности, на вопрос, какой системы было у него оружие, Савчук ответил, что у него был наган, который он разобрал и выбросил в Полтву. Кепку, принадлежавшую преступнику, Савчук не узнал.

Коршун и Щупак начали тревожиться. Вроде бы всё уже стало на свои места, и на тебе...

Однажды капитан и лейтенант повезли Савчука на завод, где предложили ему восстановить в памяти путь, которым он шел за Годлевской, а потом убегал. И вот Савчук показал всё не так, как оно было в действительности. К тому же помощник машиниста Вакуленко и рабочие, задержавшие преступника на вокзале, заявили, что видят Савчука впервые.

Досадно удивлённые, Коршун и Щупак вернулись к себе. Непонятным оставалось одно: зачем Савчук взял на себя преступление, совершённое кем–то другим? Ответил на это припёртый к стене фактами сам Савчук.

– Когда меня арестовали, я подумал, что это брат меня выдал, чтобы спасти свою шкуру: ведь он прятал преступника, который сбежал из колонии. – Савчук нагло улыбнулся, обтёр ладонью мокрый рот и добавил: – Мне же всё равно сидеть за побег и за кожу. Вот я и решил брата захватить с собой за то, что меня выдал. Я слышал о случае на заводе, взял дело на себя. Думаю: пусть и браток разделит со мной срок, будто за нападение на кассира...

Так что снова всё стало неясным. Дело Савчука и Волянюка было выделено, и им занялись другие.

VII

«Пистолет, украденный у Егорова, должен ещё выстрелить», – не раз думал подполковник Кауров, снова и снова изучая материалы. И хотя мостики выводов, связывавшие убийство Егорова и нападение на Годлевскую, были очень ненадежными, что-то подсказывало Каурову: оба дела надо расследовать так, чтобы к оборванным нитям одного подтянуть нити второго.

...Однажды в четыре часа дня кассир строительного управления № 1 Анна Охримовна Весенина вышла из машины и направилась к строительному участку, где её уже ждали рабочие: был день получения зарплаты. Весенина шла вдоль высокой каменной ограды. Припекало солнце. Переложив портфель с деньгами под другую руку, женщина боком ладони убрала со лба прядку волос.

Веснина устала. Но оставалось всего несколько десятков метров. Она ускорила шаги. Вот уже миновала железные ворота, на которых стоял часовой, вышла на территорию строительного участка. И вдруг раздался выстрел. Пуля свистнула возле самого лица. Быстро оглянувшись, Весенина увидела за своими плечами худощавого юношу в коричневом пиджаке, матросских суконных штанах и тяжёлых ботинках. Он целился в неё. Прижавшись к стене, Весенина закричала и побежала к людям, которые были в то время на участке.

Выстрел слышали и рабочие-арматурщики. Они сразу же поняли, в чём дело, и побежали навстречу кассиру, а затем – за парнем, который стрелял в неё. Преступник бросился бежать, иногда оглядываясь и стреляя: он пытался неточными выстрелами хотя бы напугать преследователей. Бежал в сторону села Козельники, всё чаще спотыкаясь, а преследователи были всё ближе и ближе.

Частые пистолетные выстрелы услышал рабочий паровозо-вагонно-ремонтного завода Игнат Петрович Дячук, который отдыхал дома после смены. Сняв со стены охотничье ружьё, он выскочил на порог и увидел, как по другой стороне улицы пробежал, тяжело дыша, бледный человек с пистолетом в руках. Тут же Дячук услышал крики:

– Держи его, держи!

Игнат Петрович оглянулся на голоса. По улице бежало несколько рабочих.

Долго не раздумывая, Дячук поднял ружьё и, целясь в ноги беглецу, нажал спусковой крючок. Раздался выстрел. Преступник, словно налетев на невидимую стену, откинулся всем телом назад и упал. Затем попытался подняться, прополз несколько метров и, оглянувшись, увидел приближающихся рабочих. Один из них, раненный им ещё в начале преследования в плечо, бежал как-то боком, одной рукой придерживая вторую. Несмотря на рану, он бежал быстрее других. Сейчас он будет здесь, рядом. И тогда грабитель, полулежавший на пыльной дороге, выстрелил себе в висок.

– Испугался негодяй! – сплюнул раненый рабочий.

Начали собираться любопытные. Кто-то побежал звонить в милицию.

VIII

– Потерпите, потерпите, Щупак! Ещё часок, и всё станет ясно! – ответил голос в телефонной трубке. Лейтенант положил трубку на рычаг. Мыслями он был теперь там, в научно-техническом отделе, где проводилась экспертиза, которая должна была решить очень многое.

Никаких документов у самоубийцы не было найдено. Пистолет, который был при нём, имел тщательно сбитые и зашлифованные номера. Экспертам предложили: во-первых, восстановить номер пистолета, во-вторых, сравнить стреляные гильзы от него с гильзами, подобранными на заводе автопогрузчиков. Мёртвого сфотографировали и снимки разослали в разные места для опознания.

Выявлением его личности занимался также Коршун. ему и предстояло сообщить руководству уголовного розыска о важной для расследования детали. Но об этом – потом. Пока что Щупак, нервничая, ждал акта экспертизы. Многонедельный кропотливый труд всех, кто занимался этим делом, был вознаграждён. Восстановленные номера пистолета неопровержимо доказывали, что это оружие убитого старшины Павла Егорова, которое было закреплено и записано за ним ещё с 1954 года. И второе, не менее важное: гильзы, найденные на заводе автопогрузчиков и вчера в районе строительного участка, оказались идентичными. Итак, убийца Егорова, человек, ограбивший табельщицу с завода автопогрузчиков, был найден, но мёртв. Оставалось выяснить его личность.

Щупака и Коршуна не смущало то, что его лицо не было знакомо ни помощнику машиниста Вакуленко, ни Годлевской, ни двум из тех, кто видел преступника во время и после грабежа на заводе автопогрузчиков, хотя им знакомы были его коричневый пиджак, суконные матросские штаны, тяжелые грубые ботинки. Не смущало потому, что: во–первых, сейчас одни смотрели на фотографию, а другие – на изменённое лицо мёртвого человека, которого видели и запомнили живым; во-вторых, с того времени, как видели грабителя живым, прошло достаточно много дней, чтобы память что-то добавила, изменила в чертах недолго виденного лица.

Проверяя дактилоскопические карты, Коршун установил, что покойный был осуждён в своё время как участник бандитской националистической шайки и впоследствии освобождён из заключения гуманным актом Советского государства. Звали преступника Богданом Григорьевичем Лаврухом.

«Вот какая птица!» – подумал капитан, – ««идеи», «самостоятельность», а на деле – грабежи, уголовные преступления.»

К двенадцати часам следующего дня справка для Каурова, подытоживающая все, была готова. Щупак и Коршун сидели у стола, пока подполковник очень медленно, возвращаясь снова к прочитанным страницам, читал справку.

Высокому Щупаку был виден только загорелый лоб Каурова с едва заметным шрамом. Низко наклонённое лицо подполковника, словно козырьком, было прикрыто ладонью руки.

Закончив читать, Кауров молча взглянул на своих сотрудников, потом сказал:

– Вроде бы всё ясно. Можно было бы доложить начальству, что с этим делом закончено. Однако есть ещё один вопрос. – И он карандашом поставил знак вопроса внизу последней страницы. – Вопрос этот не мешало бы выяснить. Когда был освобождён Лаврух?

– Как-то выпало из внимания, – сказал капитан.

– Так что проверьте это.

Выйдя из кабинета Каурова в коридор, Щупак и Коршун молча переглянулись. Настроение у обоих было испорчено дурным предчувствием.

– Как бы этот покойничек не подложил нам свиньи, – буркнул Коршун и поехал выяснять дату освобождения Богдана Лавруха.

Их опасения оказались небезосновательными: бывший оуновский бандит Богдан Лаврух был освобождён из мест заключения 12 августа. Получается, в то майское утро, когда погиб старшина Павел Егоров, Лаврух находился за тысячи километров от Львова. Был он там и в июне, когда произошёл грабёж на заводе автопогрузчиков.

IX

– Выходит, не он? – спросил полковник Кулишенко.

– Не он, Дмитрий Григорьевич. Вот ответ на наш запрос. Администрация места заключения, где находился Лаврух, подтверждает, что в мае, июне и июле Лаврух был ещё там. И лишь в августе выбыл в Ивано–Франковский район, Львовской области, в своё село. – Кауров протянул Кулишенко бумажку.

Тот, не глядя, положил её на стол, крепко, словно сгоняя досаду, потёр широкой ладонью лицо и сказал:

– По прежнему месту его жительства кое-что надо, конечно, проверить. Проверьте также старые связи Лавруха. Националисты оказались в полной изоляции. В результате – идейки набок и давай грабежи, кражи вплоть до карманных. Нашли общий язык с уголовниками. Свяжитесь с органами государственной безопасности. Посоветуйтесь с ними.

– Нам удалось кое-что выяснить. В феврале из мест заключения сбежал бывший дружок Лавруха по оуновской банде – убийца Зенон Дубняк. Десять лет назад был осуждён за участие в бандитской националистической организации. Сидел вместе с Лаврухом. Можно надеяться, что, узнав после побега об освобождении Лавруха, Дубняк искал связей с ним, рассчитывая на помощь. Возможно, что Дубняк нашёл Лавруха.

– Зенон Дубняк... Ну что ж, ищите Зенона. – Кулишенко встал и вернул Каурову дело, которое распухало с каждым днем.

На следующий день, знакомясь со старыми следственными материалами по делу Дубняка, капитан Коршун наткнулся на дневник, который вёл этот оуновский бандит. Дневник был подшит к делу как вещественное доказательство. В нём убийца цинично и откровенно записывал все свои «боевые заслуги», которые заключались в терроре сельского населения Подкаминского района.

В этой своеобразной исповеди, поражающей своим бесчеловечным содержанием, Коршун обратил внимание на такую запись: «Вчера разговаривал с Перегудой. Старик ещё при Польше был знаменитым вором. Он сказал, что зря мы так редко привлекаем к себе уголовников, они могут быть нашими хорошими помощниками. Неплохая идея. Да и вообще, пожалуй, пора переквалифицироваться. Хватит играть в политику...»

«Вот откуда верёвка вьётся», – подумал капитан, – «видимо, Дубняк встретился-таки с Лаврухом и реализовал свою давнюю мечту, переквалифицировался».

Через несколько часов капитан Коршун и лейтенант Щупак с группой сотрудников выехали в село, где после возвращения из заключения жил Богдан Лаврух. Необходимо было произвести обыск на квартире застрелившегося бандита, а также принять меры на случай, коли окажется, что Лаврух и Дубняк оказались в одной компании. Можно было надеяться, что Дубняк либо живёт у Лавруха, либо посетит своего напарника, чтобы получить от него долю с грабежа. Был, конечно, учтён и тот вариант, что Дубняк прячется где-то во Львове и ждёт назначенной встречи с дружком, не зная, что того уже нет в живых...

Лаврух жил один. Пристальный обыск в его доме не дал никаких результатов. Было решено разделиться на две группы. Одна с Коршуном во главе остаётся в селе, в засаде возле дома Лавруха, а вторая, возглавляемая Щупаком, выедет в райцентр. Если Дубняк прячется во Львове и решится приехать в село, то райцентр ему не миновать.

Усиленным постам регулировщиков было приказано пристально проверять транспорт, который будет идти в Ивано-Франковский район. С фотографией Дубняка, которая была в документах, все были ознакомлены.

Лейтенант Щупак и его группа ждали возле автобусной остановки. Заканчивался день. Чёрной безлюдной лентой выглядывало шоссе, окроплённое мелким дождиком. Прибыл предпоследний автобус. Из обеих его дверей высыпали пассажиры и начали расходиться, но Дубняка среди них не было.

Небольшая площадь, где остановился автобус, опустела.

Прошло некоторое время. Из автобуса высунулся человек и быстрыми шагами пошёл в густой, покрытый сумерками скверик. Неизвестный, миновав его, свернул в узкую боковую улицу и вышел оттуда на полевую дорогу. Это был Зенон Дубняк, который и не подозревал, что за ним следят.

«Надо дать ему выйти в открытое место», – решил Щупак и, вскочив в коляску мотоцикла, скомандовал:

– Заводи!

Спрятаться в поле негде. Дубняк понял это сразу, когда увидел быстро приближавшиеся к нему мотоциклы. Бандиту казалось, что он всё верно рассчитал: отказался от такси, чтобы не привлекать внимание, выбрал вечерний автобус, на котором возвращалось в райцентр много людей; оставалось только затемно добраться до села, где живёт Лаврух. Дубняк не сразу вышел из автобуса, а ещё долго сидел в нём, притворившись, что спит, пока его не растолкала девушка-кондуктор. Он хотел таким образом усыпить бдительность тех, кто, возможно, ждёт его здесь. Но ничего не помогло.

В тот же вечер Дубняка привезли во Львов.

На допросе грабитель и убийца сообщил, что скрывался под фамилией Гарькавый у работника завода автопогрузчиков Василия Ружинского. Во время обыска на квартире этого Ружинского были найдены наган Дубняка, орудия взломщика – «гусиная лапа» и «бензорез», паспорт и военный билет на имя Гарькавого. Портфель с деньгами бесследно исчез.

Рассматривая наган, Щупак обнаружил в его патроннике плотно пригнанную гильзу и не мог понять, каким образом она из барабана попала туда. Ответ на этот вопрос дал сам Дубняк. Сначала он признался только в побеге. Но во время допросов, когда ему предъявили акт экспертизы, подтверждающий, что пуля, вынутая из головы убитого старшины Егорова, была выпущена из нагана, найденного у него, Дубняка, бандит заговорил. Он рассказал, что, не имея патронов к нагану, расточил его с тем, чтобы пользоваться патронами от пистолета «ТТ». Пулей из такого патрона и был им убит Егоров. И лишь теперь Щупак понял, почему тогда не была найдена гильза: она плотно засела в патроннике нагана, а выбить её оттуда Дубняк не смог или забыл.

Вечером у себя на квартире был задержан и бандитский пособник Василий Ружинский. Этот трус, вытащивший из кармана спецовки рабочего Ромейко его пропуск, сразу же узнал матросские штаны, ботинки и пиджак Дубняка, в который был одет бандит Лаврух, а также кепку, которую Зенон Дубняк, убегая, потерял на заводе. Биологическая экспертиза установила, что волосы, прилипшие к подкладке кепки, принадлежали Дубняку.

Припёртый точными фактами и документами, бывший оуновец, грабитель и убийца Зенон Дубняк начал отвечать на все вопросы, которые интересовали следствие.

X

– Ну, вот мы и встретились, Богдан! – прищурившись, Дубняк смотрел Лавруху в переносицу. Он уже узнал, что Лаврух освобождён, отыскал его и несколько дней наблюдал, – кто знает, в какую сторону подался бывший дружок по заключению. С волчьей осторожностью Дубняк выследил Лавруха в станционном буфете и решился, наконец, поговорить.

– Ты что, тоже освобождён? – спросил Лаврух.

– Как видишь – гуляю, – уклончиво ответил Дубняк.

Распив бутылку водки и несколько кружек пива, друзья стали более откровенными. Низко склонившись над столом, они перебрасывались короткими предложениями, как будто всё ещё прощупывали друг друга. И когда, наконец, поняли, что ничего не поменялось у каждого во взглядах на жизнь, Дубняк, отодвинув кружки, приблизил своё лицо к Лавруховому и зашептал:

– Не освобождён я. Сбежал. Понял, Богдан? В Воркуте у одного пьяного техника вытащил документы и – сюда. Живу нелегально по этой липе во Львове. Моя фамилия теперь Гарькавый. – Он замолчал, ожидая, какое это произведёт впечатление на собеседника.

Лаврух кивнул головой и ответил:

– Хорошо, Зенон. Чем смогу, помогу тебе. Но жить нам под одной крышей нельзя. Не подумай, что я трус. Ко мне, возможно, ещё присматриваются. Ты можешь влипнуть.

Они оглянулись на дверь. В буфет вошло несколько парней и девушек. Громко разговаривая и смеясь, они сели за столик. На груди у одной девушки блеснул орден Ленина.

– Вишь, веселятся. А ты знаешь, я им иногда завидую, – грустно улыбнулся Дубняк, уставившись глазами в лицо девушки с орденом.

– А я думал, что ты идейный, – вскипел Лаврух, – ведь наши люди ещё есть. Ты, я...

– А ещё кто? – криво улыбнулся Дубняк, – Не будь идиотом. Идеи! К чёртовой матери наши идеи! Кому они нужны? Им что ли? – Он кивнул на группу молодёжи. – У них, Богдан, уже свои идеи. Вот на что пошли наши идеи, – он достал из кармана отмычку. – Нам с тобой надо деньги доставать, чтобы с голоду не сдохнуть! Ты мне лучше дай идею, как взять хорошую квартиру или сейфик с деньжатами.

Они посидели ещё с полчаса и договорились, что Дубняк возвращается во Львов и вызовет Лавруха к себе, когда наметит объект для грабежа.

Встреча их состоялась через две недели во Львове на квартире В. Ружинского.

– Вот что, Богдан, – сказал Дубняк откровенно Лавруху, – Тогда я тебе не все изложил. Проверял тебя. Не сердись. Сам понимаешь. Смотри сюда, – он достал из–под стола портфель и вытащил из него несколько толстых пачек сотенных в банковской бандероли. – Это я взял на заводе автопогрузчиков. Ещё до встречи с тобой. Он помог: у одного рабочего из спецовки пропуск вытащил, – Дубняк кивнул на Ружинского. – Две тысячи я тебе за это дал, так, Василий? – Он похлопал Ружинского по спине. – Видишь, мы оделись и выглядим, как все порядочные люди.

Лаврух грустно слушал Дубняка.

– Да ты не хмурься, – подмигнул ему Дубняк, – Это дело лучше, чем наши идеи. За них теперь и сухаря не дадут, а тут, видишь, – он потряс портфелем, – ещё тысяч двадцать есть. Так-то, Богдан! На первое время я тебе пару тысяч одолжу.

– Оружие есть? – коротко спросил Лаврух.

Дубняк пожал плечами.

– А ты думал как? Голыми руками? И о тебе позаботился. – Дубняк вытащил из кармана пистолет «ТТ» и протянул его Лавруху. – Бери. И будь начеку. Чтобы достать его, я стража порядка на тот свет послал... Тут мы для тебя одно дело обдумали... Завтра платят деньги. Надо забрать деньги у кассирши первого строительного управления. Она понесёт получку на строительный участок. Там её ты и встретишь. Этой штуковиной, – он кивнул на пистолет, – пользуйся смело. А закончишь дело, сюда не приходи. Отправляйся прямо к себе в деревню. А я туда приеду. На всякий случай переоденься. Надень моё. Вот матросские штаны, ботинки и этот пижонский пиджак. Понял?

Лаврух кивнул. Однако не догадывался он о настоящей причине, почему Дубняк решил его переодеть в свой костюм, в тот, в котором его могли видеть после убийства Егорова и на заводе автопогрузчиков. Хитрил Дубняк со своим дружком. «Если с ним что-то случится», – думал он, – «пусть думают, что всё делал один Лаврух. Пусть на него все спишут.»

«По правде говоря, Зенон прав», – думал тем временем Лаврух, направляясь к строительному управлению, чтобы выследить кассиршу, изучить её маршрут и выбрать место, где бы удобнее напасть на неё завтра. – «Да, Зенон прав. Наши идеи смешны уже и неуместны. Малейшая попытка начать всё сначала вызовет у населения только злобу и отпор. Слишком много получил народ от новой власти...»

О том, что произошло с Лаврухом, Зенон Дубняк не знал. Он считал, что вооружённый Лаврух легко справится с женщиной на почти безлюдной дороге. Поэтому вечером спешил к нему в село, где и был задержан.

Дело, длившееся полгода, было закончено и передано в прокуратуру. Последнее слово сказал суд, который определил вину преступников и суровую кару для них.

* * *

Старший сержант Борис Загоруйко, недавно демобилизованный из рядов Советской Армии, начинал свою новую службу в органах милиции. И когда, получив оружие, он впервые шёл на свой пост на улице Шевченко, инструктировавший его начальник очень коротко, гораздо короче, чем прочитанная вами история, рассказал Загоруйко о старшине Павле Егорове и обо всём, что произошло с ним.

– Вам доверяется не какой-нибудь склад пустых бутылок, а жизнь людей, – сказал торжественно начальник. – Понимаете – жизнь!

Анатолий Алексеевич Стась

«Гусиная лапа»

Женя качнула головой в сторону объявления, и мягкие шелковистые волосы рассыпались у неё по плечам.

У входа в заводской клуб на стене белел бумажный квадрат. Размашисто выведенные зелёной краской строки сообщали:

10 мая в 10 часов в помещении клуба состоится доклад на тему:

«Роль общественности в борьбе с преступностью и нарушениями правил социалистического общежития.»

Докладчик – полковник милиции В. Коршунов.

Пётр робко взял девушку за локоть:

– Видишь, Женя, мне обязательно надо... понимаешь... Пойдём туда, прошу тебя...

– Чудной! Разве я отказываюсь? Но, кажется: мы уже опоздали. Доклад давно начался.

– Ничего, пойдём...

Будто боясь, что Женя может передумать, Пётр, не выпуская её руки, быстро поднялся по лестнице, толкнул широкую стеклянную дверь.

Поверх моря голов, далеко на сцене виднелась обитая кумачом трибуна, за ней стоял широкоплечий, уже в летах мужчина и говорил чётко, без спешки, энергично жестикулируя правой рукой.

Женя удивлённо остановилась на пороге зала. Она сразу узнала докладчика. Ну конечно же, это он неделю назад приходил на завод. Только тогда на нём был коричневый костюм и галстук в розовую полоску, а теперь на синем кителе сверкали серебром полковничьи погоны.

Зал был переполнен. Кто-то из ребят из литейного цеха уступил Жене место. Девушка снизу вверх взглянула на Петра, перехватила его беспокойный взгляд, обращённый туда, на сцену. Глаза юноши возбужденно блестели, он вытирал обильно выступавшие на лбу капли пота.

«Что с ним? Волнуется, аж побледнел весь...» – подумала Женя.

– Преступник-профессионал, – говорил тем временем полковник, – в нашей социалистической стране доживает последние дни. Почва не та, товарищи!

Продолжая мысль, полковник тут же вспомнил Макаренко, его колонии, начал рассказывать о тех далёких временах, когда только-только разворачивала борьбу с преступностью молодая Советская республика, её ЧК и милиция. Скупыми штрихами обрисовал несколько эпизодов из своей многолетней деятельности...

– В заключение, – сказал докладчик, поправляя на переносице очки, – я расскажу вам о случае, с которым мы столкнулись совсем недавно. Возможно, на этом примере вы убедитесь ещё раз, насколько важно каждому из вас знать, чем живёт его товарищ, каковы его интересы, окружение. Знать для того, чтобы, когда человек споткнётся, вовремя протянуть ему руку, прийти на помощь, не дать упасть. Это случилось десять дней назад...

* * *

Поезд Вильнюс–Львов подошёл к перрону, пёстрая толпа встречающих забурлила возле вагонов. Как в калейдоскопе, замелькали лица, цветы, улыбки...

Через несколько минут привокзальная платформа опустела, людской поток с гомоном двигался по подземному тоннелю к выходу в город.

Из пятого вагона одним из последних вышел высокий, немного сутуловатый мужчина лет сорока. Он был одет в тёмно-серое габардиновое пальто и модную клетчатую кепку. В левой руке приезжий держал жёлтый кожаный портфель, правую глубоко засунул в карман. Он не спешил. Небрежно размахивая портфелем, шёл позади толпы, равнодушно поглядывая вокруг.

Перед выходом из тоннеля человек в габардиновом пальто ускорил шаг и смешался с людским потоком, который через мгновение выплеснулся на широкую площадь.

Утро было не по-весеннему холодное, пасмурное. Капли дождя с шумом падали на асфальт. Прибывший оглянулся, поднял воротник, поглубже надвинул кепку.

Возле остановки такси в ожидании машин толпились промокшие пассажиры с чемоданами. Пассажир в сером пальто пренебрежительно улыбнулся, обошёл очередь и направился к стоявшей поодаль «Победе» с буквами «ЩГ». Наклонившись, коротко бросил водителю:

– Свободен?

– Куда поедем? – в ответ спросил тот, с готовностью открывая дверцу.

Пассажир, назвав улицу, быстро нырнул в машину. Дешёвые голубые шторки на окнах скрыли его от взглядов посторонних.

На тихой улице городской окраины «Победа» остановилась. Пассажир рассчитался с водителем, подождал, пока машина скрылась за углом, и быстро зашагал в противоположную сторону. Улица была безлюдна. Проведя подозрительным взглядом какую-то удаляющуюся женскую фигуру, мужчина в габардиновом пальто ещё раз оглянулся, удовлетворенно пробормотал:

– Кажется, за кормой чисто...

Попетляв с четверть часа по узким переулкам, он остановился возле старенького одноэтажного особняка, внимательно посмотрел на номер дома и решительно пошёл во двор. Прислушиваясь, постоял под дверью, на которой была выведена мелом цифра «1». Не обращая внимания на кнопку звонка, трижды, с интервалами, постучал. За дверью послышались глухие шаги, хрипловатый женский голос спросил: – Кто это?

– Гущина Екатерина здесь живет? – тихо, но отчётливо сказал прибывший и, не дожидаясь ответа, добавил: – Поздравление я привез ей... от мужа...

Щёлкнул замок.

– Входите.

В полутемном коридоре приезжий на мгновение задержался, рассматривая хозяйку дома. Ей было под тридцать, но преждевременная пышнотелость и покрытое густым слоем косметики лицо делали женщину старше.

Плотно прикрыв дверь, она повела гостя в комнату. Взяла из пепельницы погасшую сигарету, зажгла и, умостившись на тахте, застелённой смятой грязной постелью, выжидательно наблюдала, как гость искал что–то в карманах своего пиджака. Наконец он вынул какую–то бумажку, молча подал женщине.

Она оживилась.

– Свой, значит... Фамилии не спрашиваю, наверное, и сам не помнишь, – цинично рассмеялась она и уже серьёзно спросила: – А по-нашему как тебя... зовут как?

– Зовут, – криво улыбнулся он, – Зовут по-разному... Тебе до этого дела нет. Очень любознательная, красавица, а я любознательных не люблю. Запомни это раз и навсегда. Поняла?

Здесь в небольшой комнате, насыщенной затхлым воздухом, папиросным дымом и стойким водочным перегаром, с прибывшего моментально слетела притворная солидность и важность, вид, с которым он ещё час назад выходил на перрон из мягкого вагона. С хозяйкой этого притона ему можно было не церемониться.

И Екатерина Гущина поняла, почувствовала – гость не из тех мелких воров, которые раньше окружали её мужа, которым она всегда охотно давала приют, помогала сбывать краденое, выполняла всё, что от неё требовали, лишь бы услышать под пальцами хруст ещё одной сотенной... На этот раз, видно по всему, к ней залетела нешуточная птица.

Гость, не моргая, мрачно смотрел на Гущину. Под его жёстким холодным взглядом она невольно втянула голову в плечи, съёжилась. Гость заметил перемену в настроении хозяйки, сказал:

– А впрочем, чтобы знала, что со мной шутки короткие. Я тебе кличку свою скажу, – он понизил голос, раздельно произнёс: – За-мок, слыхала о таком?

Со временем они уже, как давние знакомые, сидели рядом за столом, на котором возвышалась батарея бутылок с пивом и водкой. Подкладывая на тарелку колбасу, Гущина уже смело расспрашивала гостя:

– Надолго в наш город приехал? Что скажешь хорошего, чем порадуешь? – не выпуская из зубов сигарету, она заглядывала ему в глаза, как будто хотела прочитать мысли этого неразговорчивого человека.

– Не знаю... Меня сюда не от сладкой жизни занесло. Легавые осадили со всех сторон, как зверя. Вот и подался сюда, поверил, что на тебя можно положиться.

Гущина удовлётворенно улыбнулась.

– Не беспокойся. Живи, сколько захочешь, места у меня хватит. Если что, скажу – двоюродный брат...

– Гм, брат... – гость яростно выругался. – С моей «липой» вряд ли... Что-то другое придумывать придётся.

Замок вынул из портфеля и бросил на стол паспорт. Женщина прочла:

– Валдманис Рудольф Карлович, 1919 года рождения, литовец...

– Ксива, как видишь, не очень подходящая, а где у чёртова батьки другую возьмёшь... Но дай время, я ещё своё возьму, я ещё на ноги стану! А ты не бойся, долго у тебя не буду квартировать. Проверну одно дельце и фюить – к солнышку, в тёплые края попутешествую... Турист я, Катька, альпинист, на одном месте не засиживаюсь. Вот только бы прицелиться как следует, чтобы без промаха.

– Помочь? – прищурила глаза Гущина, – Только чтобы мою долю честно вот сюда, на стол, положил.

– А что, имеешь кого-то на примете?

– Есть кое–кто. Вот... Чует моё сердце, понадобятся адресочки. Зубной техник Алченянц. Двое их – он и жена. Тысяч на тридцать-сорок наберётся, будь уверен. Не нравится? – Могу дать ещё один адресок, верный, – загибая второй палец, хихикнула Гущина. – Заведующий промтоварной базой, живёт на отшибе. Денег куры не клюют, знаю. Только тут осторожнее надо, двое взрослых сыновей у него...

Замок одним глотком осушил стакан водки, замотал головой.

– Плевать я хотел на твои адресочки, наводи на них тех, что по карманам рыщут, а мне – мне размах нужен. Кусок мне давай, а не объедки какие-то там. Касса тысяч на полтораста – вот это дело. А на меньшее не согласен, рук пачкать не хочу. – Замок покрутил перед лицом Гущиной своими жилистыми и волосатыми руками, поднялся со стула, пьяно пошатнулся. – Ты ещё не знаешь, кто перед тобой. Думаешь, квартиру пойду обчищать? Это для молокососов... Мне бы инструмент сейчас, «лапу» бы достать, вот что главное. А кассу найдём, не велика мудрость.

* * *

В кабинете полковника Василия Несторовича Коршунова собрались оперативные работники городского уголовного розыска. Пока ещё не началось совещание, они разговаривали о том, о сём, а сам Коршунов молча просматривал утреннюю почту. Василий Несторович не начинал совещания – ждал начальника управления полковника Перебийниса.

И то, что должен был прибыть Перебийнис, и сам факт срочного вызова на совещание – всё говорило работникам уголовного розыска, что произошли какие-то важные события.

– Не иначе – шею нам мылить будут, – в шутку сказал соседу – лейтенанту Голубу, всегда весёлый капитан Корень.

– Поживём – увидим, – в таком же тоне ответил Голуб.

В эту минуту в дверях появился полковник Перебийнис. Поздоровавшись со всеми, начальник управления легко вместил своё худощавое тело в кресло, повернулся к Коршунову.

– Начинайте, Василий Несторович!

В кабинете мигом воцарилась привычная, деловая, сосредоточенная тишина.

– Докладывайте! – кивнул Коршунов своему заместителю майору Зорину. – Тот поднялся, откашлялся. Обведя взглядом присутствующих, Зорин заговорил глуховатым голосом:

– Как стало известно, 22 февраля 1960 года из мест отбывания наказания сбежал опасный преступник Власюк Тимофей Степанович, 1918 года рождения, родом из Бориспольского района Киевской области, осуждённый различными судебными инстанциями УССР и РСФСР на общий срок заключения – тридцать два года. Власюк, он же Галайда, он же Ваксман; клички: Маркиз, Замок.

По предварительным данным, Власюк скрывается в наших городах. Последнее местонахождение преступника – город Вильнюс.

Власюк с 1939 года по 1947 год проходил по делам за взлом сейфов и ограбления в городах: Киеве, Одессе, Ленинграде, Черновцах. Во время фашистской оккупации грабил население, под кличкой «Ариец» выполнял разнообразные поручения полиции. В 1948 году организовал банду налётчиков вместе с известным Левчуком-Гетманом. С тех пор последние десять лет проходил по делам об ограблениях и убийствах в городах Вильнюсе и Виннице, за что в 1958 году был осуждён на восемнадцать лет заключения.

Нам необходимо принять срочные меры для выявления и задержания преступника. При задержании Власюка следует действовать осторожно. Бандит хорошо владеет огнестрельным и холодным оружием.

Под какой фамилией скрывается сейчас Власюк – неизвестно. Фотографию преступника нам прислали, сейчас её размножают.

Зорин замолчал.

Перебийнис поднялся с места.

– Думаю, товарищи, вам всё ясно. Задачу, поставленную перед нами, мы должны выполнить как можно скорее. За каждый день, проведённый преступником на свободе, мы несём ответственность и перед тружениками города, и перед своей совестью. Я думаю, Василий Несторович, – обратился он к Коршунову, – руководить операцией поручим товарищам Зорину и Кореню... Хочется дать вам совет: не забывайте о народе. Привлеките бригадмильцев, комсомольцев-дружинников. Они помогут обезвредить преступника. Фотографию, товарищ Зорин, надо размножить в нескольких десятках экземпляров. Всё, товарищи! Конкретные задания получите завтра утром у майора Зорина.

Кабинет начальника уголовного розыска через минуту опустел. Остались в нём трое: Коршунов, его заместитель и капитан Корень.

– Бандит, по всей видимости, крупного масштаба, – задумчиво сказал капитан.

Майор Зорин утвердительно качнул головой.

– Я с ним немного знаком. Приходилось заниматься этим лицом в Киеве, лет двадцать назад. Я тогда только-только в милицию пришёл, с комсомольской путёвкой. Зелёный ещё был. Ускользнул тогда от нас Власюк, война помешала заниматься им... Что ж, теперь он от нас не убежит, некуда ему деваться, возьмём. Земля, считай, горит под ногами у негодяя.

– Всё это так, – сказал Коршунов. – Возьмём его обязательно. Только ты, Григорий Остапович, помни, что он, – начальник сыска показал рукой на капитана Кореня, – горячится порой, а в этом деле нужно хладнокровие... Завтра в девять прошу вас обоих к себе с планом операции.

* * *

Коршунов взглянул на часы. Без пяти шесть. Проверив ящики письменного стола и убедившись, что они заперты, полковник дважды повернул ключ в сейфе и спрятал его в нагрудный карман кителя.

Сегодня Василий Несторович решил, наконец, раньше обычного пойти домой. Под конец рабочего дня начала болеть голова. Долго сидел над делами с Зориным и капитаном Коренем, а те безбожно курят папиросу за папиросой...

Василий Несторович распахнул окно. На него повеяло свежим весенним воздухом. За окном бурлила жизнь. Мчались автомашины, звенели трамваи, озабоченные своими делами люди текли бесконечным потоком по тротуарам.

«И где-то здесь, в городе, среди тысяч честных советских людей», – думал полковник, – «угрожая их спокойствию, шастает один негодяй, которого он, полковник милиции Коршунов, и его товарищи должны любой ценой опознать, найти, чтобы освободить тружеников города от ядовитого присутствия мерзавца.»

Василий Несторович любил иногда так, как сегодня, постоять несколько минут у раскрытого окна, любил этот неутихающий будничный гомон родного города и невольно мечтал в такие минуты о том времени, когда даже слово «преступник» навсегда исчезнет из лексикона советских граждан. И тому, кто сейчас случайно увидел бы в окне этого широкоплечего полковника, даже в голову не пришло бы, что этот человек тридцать пять лет своей жизни отдал нелёгкому, но благородному делу.

Телефонный звонок, раздавшись неожиданно, перебил ход мыслей. Полковник быстро закрыл окно, поднял трубку, почему-то уверенный, что звонит жена, – он обещал ей не задерживаться на работе допоздна и по дороге домой взять билеты на вторую серию «Отверженных» (кинофильм 1958 года совместного производства ГДР, Франции и Италии – примечание переводчика) в широкоэкранный кинотеатр. В трубке раздался незнакомый взволнованный голос.

Полковник слушал, и на лицо его легла лёгкая тень досады. Говоривший назвался мастером электромеханического цеха одного из предприятий города и настойчиво просил приёма. Стрелки часов показывали восемь минут седьмого.

– Нельзя ли, товарищ, перенести нашу встречу на завтра? – мягко проговорил Коршунов, но услышав, что дело у мастера неотложное, привычно одёрнул китель и сказал: – Хорошо! Приезжайте, жду. Семнадцатая комната.

«Не получится сегодня с широкоэкранным... Придется отложить», – подумал полковник, набирая номер своего квартирного телефона.

– Клава? Прости меня, пожалуйста. Собрался домой, да дела задерживают. Что поделаешь, такая наша служба... Когда буду? Не могу сказать наверняка, но постараюсь не засиживаться, – Василий Несторовнч быстро положил трубку, чтобы избежать дальнейших «дипломатически-семейных» переговоров.

Мастер электромеханического цеха снял с головы фетровую шляпу, неторопливо прошёл к столу. Здороваясь с ним, Коршунов почувствовал, что рука у мастера сильная и мозолистая.

– Садитесь, товарищ! – пригласил полковник. – Садитесь и излагайте, что у вас случилось.

Несколько секунд посетитель молчал, нервно кусал губы, как будто не знал, с чего начинать. Наконец тихо проговорил:

– Фамилия моя Черненко... Черненко Иван Филиппович. Работаю мастером в электромеханическом семь лет. Надо вам, товарищ полковник, сказать... – он замолчал, подбирая слова.

– Меня зовут Василий Несторович, – мягко сказал Коршунов.

– Спасибо. Так вот... Детство у меня было трудноватое, – продолжал Черненко, – И случилось так, что пошёл я лет с пятнадцати по кривенькой дорожке. С беспризорными на буферах вагонов странствовал, случалось, что и на чужое рука поднималась... Короче, – вдруг резко сказал он, – свела как-то меня судьба с одним дедушкой, тихий такой дедушка был, смирный, всё молитвы читал, а ночью потихоньку сейфы ломал, кассы потрошил. Прибрал дедушка меня к рукам, одел, подкормил, и начал старый «медвежатник» к своему «искусству» приучать, надеялся подручным сделать... Я, товарищ полковник... Василий Несторович, вам первому об этом рассказываю. Жена, и та ничего не знает, а дети – сын у меня и две дочери – тем более. Сам, откровенно говоря, о прошлом своём уже забыл, считайте, столько лет прошло... Сегодня вот пришлось вспомнить. Словом, возле того первого сейфа, к которому повёл меня в Ростове дедушка-богомолец, началась моя новая жизнь: застукали нас чекисты с поличным. Феликс Эдмундович Дзержинский в те времена занимался такими, как я. Прямо от банковского сейфа без пересадки оказался беспризорный Иван Черненко в макаренковской трудколонии под Полтавой. Ну, а потом – рабфак, комсомол... На первую получку, помню, купил хорошую резную трубку и послал в подарок тому уполномоченному ЧК, который «гусиную лапу» выхватил у меня из рук возле сейфа. Сергей Мотылев звали его, кристальной души человек, курить трубку любил... На фронте под Москвой погиб он. Я тоже воевал там, добровольцем ушёл, был командиром взвода в одном из эскадронов генерала Доватора. Дважды меня ранили. В сорок втором на передовой в партию приняли. Демобилизовался старшим лейтенантом. После войны приехал с женой в этот город, начал работать на заводе, сначала механиком, а потом – мастером, – Черненко поднёс к губам стакан с водой, выпил, улыбнулся. – Народ у нас в цехе преимущественно молодой, комсомольцы, а в моей смене больше вчерашних школьников, с аттестатами зрелости. Я для них и начальник, и учитель. Они меня так и зовут: «Дядя Иван».

Мастер поднялся, прошёлся по кабинету. Полковник чувствовал, что как раз теперь и начнётся разговор о главном, с чем пришёл к нему этот взволнованный, искренний человек. И он не ошибся. Когда Черненко заговорил снова, голос его дрожал.

– Работает у нас восемнадцатилетний паренёк, Щербина Андрей, слесарь. Золотые, скажу вам, руки у парня. Отец его моим другом был, тоже на нашем заводе работал. Умер старший Щербина четыре года назад от проклятого рака. Осталась жена и трое детей, Андрею тогда четырнадцать было. Государство, конечно, помогало им, и всё же Андрей никак не мог дождаться, когда на завод учеником примут его. Хороший парень, отзывчивый, для младших сестёр ничего не пожалеет, за мать и за них готов хоть в огонь, хоть в воду. Правда, характер у паренька гонористый, чтобы помощь от кого-то принять – нет. Бывает, иногда в день получки друзья приглашают: «Пойдём, Андрей, по кружке пива опрокинем.» А у него один ответ: «На чужие не пью, а свои до копейки матери отдать должен.» И вот, представьте себе, Василий Несторович, история случилась такая, что сам себе поверить не могу. Замечаю: Андрей какой-то не такой стал. Спокойный был, уравновешенный, а теперь, как спичка, нервничает, друзей своих избегает... Хотелось поговорить с ним, но решил подождать. Парень из тех, что сами делятся наболевшим, а если говорить не захотят, то хоть режь, слова не вырвешь... На производстве Андрея считали одним из первых, всегда работу сдавал он вовремя, точно, как следует. А тут вижу: после смены остаётся в цехе, что-то у верстака мастерит. Я подумал, не «левой» ли работой занялся. Не секрет, случается ещё иногда и такое на заводе. Честно скажу, сначала решил и вида не подать, что вижу всё. Если уж такой, как Андрей, пошёл на это дело, значит, прикрутило парня не на шутку... Может, и не придал бы значения «колдовству» у верстака после смены, но вдруг встречаю как-то его на улице, вижу – выпил парень, водкой воняет... Э, думаю, что-то здесь неладное, что-то не то. Сегодня, когда смена закончилась, стукнуло мне в голову: а дай-ка гляну в рабочую тумбочку Андрееву, что он всё пилит? Подхожу, а тумбочка на замке. Удивился. Не принято у нас в цехе тумбочки запирать: прятаться не от кого, все свои. Плохо или хорошо, а замыслил я довести начатое до конца. Открыл замок отмычкой, вижу, под инструментом что-то в тряпку завёрнуто. Взял в руку – тяжёлая вещь. Развернул – и как будто меня кто-то в лицо ударил. Увидел, что лежит в тряпке, и, поверьте, волосы на голове зашевелились. В руках у меня были две «гусиные лапы», те самые «гусиные лапы», которыми сейфы подламывают... Одна ещё не закончена. Держу эту дрянь, а сам в себя прийти не могу. Кому-кому, а мне не надо объяснять, для чего нужен такой «инструмент». А может, не знает Андрей, что делает, не представляет, за что взялся? А второй голос подсказывает: не ищи оправданий, Андрей – не ребёнок.

Заворачиваю в тряпку находку, а оттуда кусочек бумаги выпал, на нём эти самые «лапы» начерчены и размеры проставлены, – писала, видно, опытная рука. Не Андрей писал и чертил, я его руку знаю... Хотел я идти сразу же к парторгу, а потом поразмыслил и позвонил вам. Дело серьёзное, не для игрушек изготавливает парень «лапы». Когда к вам ехал, всё время они перед моими глазами стояли. Не знаю, что побудило Андрея на такой шаг, но знаю другое – спасать парня надо. Наш он, Василий Несторович, рабочего покроя, и я прошу вас...

– Понимаю, всё понимаю, дорогой Иван Филиппович, и просить меня не надо. Оба мы – коммунисты. Кому же, как не нам, понимать друг друга. Наверное, в том и счастье Андрея Щербины, что с ним рядом такие люди, как вы... Ещё не все ясно, Иван Филиппович, но думаю, что за парня мы будем бороться.

– Спасибо! Рассказал вам всё, и с сердца груз сдвинулся, – мастер горячо пожал руку полковнику.

– Только одно условие, – сказал Коршунов, – о нашей беседе никому ни слова, о вашей находке в тумбочке Андрея – тоже. Ведите себя так, будто ничего не произошло. Кстати, мой телефон вы знаете, звоните, если надо, в любое время дня и ночи, мне всегда передадут...

Как только дверь закрылась за Черненко, начальник уголовного розыска позвонил майору Зорину. Телефон заместителя не ответил. Майора в управлении уже не было.

Коршунов надел фуражку, вышел в коридор. Дверь одной из комнат напротив его кабинета была чуть приоткрыта, сквозь щель выглянула склонённая над столом голова капитана Кореня.

– Почему не идёшь отдыхать, Шерлок Холмс? – заходя в комнату, спросил полковник, – Что-то ты частенько задерживаешься после работы, друг.

– А вы, товарищ полковник?

– Гм... Мне должность велит задерживаться. Кстати, только что мне рассказали одну интересную историю. Хочешь послушать?

...Когда Коршунов кончил, капитан сочувственно покачал головой.

– Жаль парня. Вот так их, неразумных, и ловят на крючок. Ведь ясно, не для себя изготовляет этот Андрей Щербина «гусиные лапы». Заказал ему кто-то, вот и старается, на лёгкий заработок бросился, не понимает, что может стать соучастником преступления...

– Вот и всё? – прищурил глаза Коршунов.

– Почему всё, – не поняв полковника, сказал капитан. – Надо проверить как следует этого слесаря и действовать, не мешкая. Можно поручить Голубу заняться этим делом.

– А что-то более существенное тебе не приходит в голову? Не кажется странным появление «гусиных лап» в тумбочке Щербины как раз теперь?

Корень резко выпрямился, его тёмные брови поползли вверх.

– Василий Несторович!.. Неужели? Вы думаете, рассказ мастера имеет связь с... сообщением о рецидивисте Власюке?!

– Не думаю, а почти уверен. Логика подсказывает. Давай будем рассуждать вместе.

Капитан не мог сдержать улыбки. Он любил слушать рассуждения полковника о делах, в которых ещё далеко не все нити были сведены воедино. – Выводы, которые делал Коршунов, порой поражали неожиданностью и смелостью. Случалось, что Коршунов ошибался, да даже и тогда его последовательность в изложении мыслей не могла не принести пользы работникам сыска, были эти мысли результатом многолетнего большого опыта.

Василий Несторович сел в кресло напротив Корнея и, слегка пошатываясь, заговорил:

– Ты дай мне ответ на такой вопрос: много ли в нашем городе, да и вообще у нас, преступников-«медвежатников»? Думать-гадать по этому поводу нет нужды. Отмерла такая «профессия», её уже нет. Если и остались кое-где единицы «медвежатников», то мы всех их хорошо знаем и не спускаем с этих «последних могикан» взгляда. им не нужен какой–то Андрей Щербина, у них своего инструмента достаточно, только использовать его не могут. Дальше... Новичок, который никогда раньше не имел представления о том, как взламывать сейфы, не может знать, какая эта «гусиная лапа». Итак, мы имеем основания думать, что человек, который вручил парню чертежи воровского инструмента, – хорошо знаком с пропавшей «профессией». Но у этого человека «инструмента» не было, и он решил обратиться к молодому слесарю за помощью. Власюк, как видно из киевского сообщения, ещё до войны проходил по делам как «медвежатник». Теперь он появляется в незнакомом городе, чувствует себя в нём неуверенно – сообщников нет, связей – тоже, из заключения сбежал, конечно, с пустыми руками. Аппетит у него на свободе разгорелся, но кассы отмычкой не возьмешь, нужно специальное орудие. Где его возьмёшь? «Гусиные лапы» в магазинах культтоваров не продаются. Вот тут и возникла потребность в услугах слесаря. Как они поладили, что толкнуло парня к бандиту – это пока остаётся загадкой... Завтра я хочу встретиться с Андреем Щербиной, возможно, он сам внесёт определенную ясность. Не хочется верить, чтобы такой паренёк, каким изобразил его мастер Черненко, погряз в грязи с головой. Если же погряз лишь по колено, будем вытаскивать и обмывать. За ночь «лапы» никуда не денутся из цеха, а утром, капитан, надо будет взять заводскую проходную под надзор. Может статься, за «инструментом» кто-то придёт, не дожидаясь, пока Щербина закончит изготовлять вторую «лапу».

* * *

За шумом станков Андрей не сразу услышал, как секретарша Женя окликнула его с порога:

– Щербина! К директору!

Девушка позвала во второй раз. Андрей выключил дрель, аккуратно вытер замазанные руки и вышел вслед за Женей из цеха.

Женя была хорошенькой, весёлой девушкой. Не один парень из электромеханического заглядывался на неё. Нравилась она и Андрею.

Он догнал её в коридоре заводоуправления.

– Не знаешь, зачем вызывают?

Женя молча развела руками. Они поднялись по лестнице на второй этаж. В приёмной секретарша села за свой стол, улыбнулась, показывая пальцами на обитую тёмным дермантином дверь.

Андрей постучал. За дверью глухо сказали:

– Заходите!

Парень нерешительно остановился на пороге. За директорским столом он увидел широкоплечего мужчину, который перелистывал журнал.

– Простите, – Андрей хотел повернуться и выйти, но незнакомец, подняв голову, остановил его:

– Вы Щербина Андрей, с электромеханического? Заходите, пожалуйста, это я пригласил вас сюда, – отложив журнал в сторону, широкоплечий внимательно, сквозь очки, смотрел на Андрея.

Парень смутился, растерялся. Он почувствовал – что-то не в порядке. А незнакомец, будто ничего не случилось, спокойно продолжал:

– А теперь давай знакомиться. Фамилия моя Коршунов, имя – Василий Несторович, работаю я... – он протянул Андрею небольшую книжечку с фотографией, – в милиции.

Андрей взглянул на удостоверение, и полковник заметил, как дрогнули его губы.

– Поговорить мне надо с тобой, друг, – негромко, как-то устало сказал Василий Несторович, протирая очки, – Беседа эта нужна не только для меня, но и для тебя тоже.

Андрей уже взял себя в руки. Минутная растерянность прошла, он сидел, насупив брови.

– Не знаю, о чём говорить хотите.

– Ну, это ты, друг, брось, знаешь, хорошо знаешь, о чём, – почти весело сказал Коршунов, – Расскажи, например, о том, зачем тебе столько денег понадобилось, что даже сейфы решил ломать...

– Да вы что?! – Андрей как–то сразу посмелел, в голосе его послышалось возмущение... – Выдумали такое... – он встал, как будто хотел уходить.

– Ты, парень, шутки брось! Сядь. Я хочу знать, кто заказывал тебе инструменты для взлома.

Андрей молчал, опустив глаза. Полковник терпеливо ждал. В кабинете воцарилась гнетущая тишина.

– Эх, Андрей, Андрей... Я же знаю, что не для себя изготавливаешь эти «гусиные лапы». Обкрутил тебя, хорошего парня, какой-то негодяй, а ты и спасовал. Чем он тебя приворожил? Ты же мужчина, Андрей, имей мужество...

– Никому я их не делал, – хрипло выдавил из себя парень, – Просто так, для любопытства.

В душе парня боролись противоположные чувства. Ещё в ту минуту, когда услышал, кто такой этот человек в очках, он готов был, не дожидаясь вопросов, рассказать обо всём сам, поделиться бедой, попросить совета. Но опять, как и все эти дни, когда он начинал думать о том, что произошло, перед глазами возникало то, перекошенное гримасой испуга, лицо пьяного... Если рассказывать – придётся говорить и об этом. А – кто поверит? Ведь остались свидетели, они подтвердят, скажут, и тогда... Нет, лучше молчать, отказываться, пути назад нет.

– Ничего не скажу, можете меня посадить, но не скажу! – со злостью воскликнул Андрей, побледнев как полотно.

– Да... – задумчиво протянул полковник. – А я думал, у нас с тобой другой разговор будет, казалось мне – с рабочим, с настоящим рабочим, договорюсь быстро. Во всяком случае таким мне тебя характеризовали. Ошиблись, значит... И всё же ты, трус, запомни: сам за себя постоять не хочешь – за тебя постоят другие, за уши будем тянуть тебя, дурака, и вытащим... А сейчас иди и работай, – уже спокойно закончил Коршунов и встал, показывая, что разговор окончен. Но Андрей продолжал сидеть, обхватив голову руками. Казалось, он не слышал последних слов полковника. Коршунов вышел из-за стола, положил руку парню на плечо.

– Представь себе, Андрей, ты приходишь домой после работы, а мать говорит тебе: «С деньгами у нас трудновато, а девочкам обувь, платья новые покупать надо, квартиру отремонтировать пора, да и у тебя костюм уже износился...» А ты матери отвечаешь: «Потерпите, мама, скоро получка, ещё два-три дня, и будут деньги, всё сделаем, что надо.» Проходят эти два-три дня, и ты идёшь с товарищами в бухгалтерию, чтобы получить зарплату. У тебя хорошее настроение. Ты знаешь заранее: мать обрадуется, приятно ей будет, когда сын принесёт заработанное, честным трудом, своими руками... Но вдруг вам говорят: «Идите себе, люди добрые, ни с чем. Нет на заводе денег, и не будет их ни сегодня, ни завтра.» Деньги, оказывается, ночью ворюга украл. Взломал сейф, и все трудовые рубли, принадлежащие тебе и сотням людей, бандит загрёб себе в карман... Теперь сам подумай, какую ты выбрал себе роль, скрывая от нас преступника. Или, может, боишься его?

Андрей поднял голову, посмотрел Коршунову прямо в глаза.

– Я расскажу всё...

* * *

Вечером в воскресенье Андрей пошёл к Жене. Вчера, наконец, он осмелился пригласить её в кино. Как будто давно ожидая этого приглашения, Женя просто сказала ему:

– Андрюша, мне хочется на «Поднятую целину»...

И вот он уже поднимается по лестнице незнакомого большого дома на улице Ленина. Никогда ещё не приходилось Андрею бывать у Жени дома, и перед тем, как позвонить, он нерешительно постоял перед дверью, пригладил непослушные волосы.

Но его ждала неудача. Женю он застал в постели. Ещё с вечера у девушки поднялась температура, разболелось горло. Она виновато улыбнулась, как будто просила прощения за свою беспомощность. О кинотеатре не могло быть и речи. Андрей почти час просидел возле больной, смущался, не находил слов.

Когда вышел на улицу, на больших часах возле трамвайной остановки стрелки показывали девять.

Домой идти не хотелось. Андрей завернул на Советскую и тут наткнулся на двух ребят из своего цеха. С ними шли две незнакомые девушки.

– Куда спешишь? – спросил один из юношей, Николай Лабяк, с которым Андрей вместе посещал кружок парашютистов.

– Да так... Хожу, тротуар шлифую, – нехотя бросил Андрей.

– Значит, пойдём с нами. Смотри, погода какая! А у меня сегодня день особенный: за рационализацию премию получил, – подмигнул Лабьяк. – Девушкам – мороженое, а желающим могу и по сто граммов поставить. Присоединяешься?

Андрей начал было отказываться, но Лабяк решительно взял его за руку.

Вместе зашли в кафе. От водки Андрей отказался. Увидев на столе графин и закуску, он уже вообще пожалел, что поддался на уговоры. Мысли его в это время были возле Жени, и поддерживать разговор, а тем более пить, не было никакого желания. Однако разговорчивые девушки и парни, словно сговорившись, так упорно настаивали, что ему стало как–то неудобно. Скривившись, Андрей опрокинул рюмку, и о нём за столом сразу как будто забыли. Он тоже почувствовал себя лишним здесь. Незаметно сунув Лабяку в карман двадцать рублей, Андрей распрощался с весёлой компанией и ушёл.

Вечерняя прохлада освежила голову. Незаметно для себя парень оказался на трамвайной остановке и почти механически сел в вагон.

Трамвай шёл к Парку культуры. Был уже поздний час, однако в парке весело горели огни, слышалась музыка, возле каруселей раздавался смех. Где-то в темноте, среди густой зелени деревьев, тихо пели песню. Навстречу Андрею шли группой парни и девушки. Высокий юноша в вышитой гуцульской рубашке перебирал струны гитары.

Верховина, мать моя, Вся красота чудесная твоя...

Андрей шагал вдоль аллеи наугад и чем дальше углублялся в тень парка, тем меньше встречал людей. Возле детской площадки, притрушенной песком, стояла пустая скамейка. Парень присел. Над головой тихо шелестели листья. Пахло росой и цветами. Невольно в голове поплыли мысли. Вспомнил, как посмотрела на него Женя, когда зашёл к ней в комнату. «Может, смеялась... Может, неприятно ей, что появился в таком наряде...» Он взглянул на свои дешёвенькие штаны, на отцовский пиджак, лежавший у него на коленях, и впервые в жизни почувствовал себя почему–то одиноким, маленьким, обиженным. От выпитой водки кровь стучала в висках, во рту остался стойкий неприятный привкус. Андрей встал, оглянулся. Вокруг – ни души. Парк, ещё час назад переполненный, опустел. Затихла музыка. Погасли на центральных аллеях фонари. Парень медленно пошёл к выходу. Сбоку, под кустом, он заметил неподвижную фигуру человека. Раскинув руки, он лежал на траве, подмяв под себя цветы.

Андрей испуганно отшатнулся. «Неужели мёртвый?» – промелькнула мысль. Он наклонился и услышал невнятное бормотание. В нос ударило спиртным перегаром.

«Пьяный... Тьфу, напился, как свинья.»

На траве белели какие-то бумаги. Андрей чиркнул спичкой, присмотрелся: деньги... Наклонившись, он взял в руки смятый пучок ассигнаций. Сто пятьдесят, двести, двести семьдесят...

Андрея охватила непонятная ярость, «Стоит за верстаком семь часов, а такой вот тип сотни пропивает, сеет ими налево и направо...» Он схватил лежащего за плечо, с силой затряс. «Стоял бы ты сейчас на ногах», – злорадно подумал парень, – «дал бы я тебе по морде».

И вдруг в голове зашевелилась, обожгла мысль. «А что, если взять? Двести семьдесят... Ведь он всё равно оставит их где–то в буфете...» Андрей даже вздрогнул, испугавшись сам себя. «Что это я?.. Как только мог о таком подумать!» – ему показалось, что деньги обжигают ладони. Он порывисто присел, наощупь в темноте пытаясь засунуть ассигнации в карман лежащего. И тут пьяный неожиданно раскрыл глаза, тупо уставился на Андрея и истошно закричал, изо всех сил вцепившись пальцами за полы своего пиджака.

– Дурак! На черта мне твой пиджак?.. На вот, деньги свои возьми, на земле валялись... Да заткнись, чёрт возьми!

В тот же миг позади, за спиной, Андрей услышал властный окрик:

– Руки вверх! Не двигайся!

Парень испуганно выпрямился, поднял руки, всё ещё держа в правой злосчастные двести семьдесят рублей. Оглянувшись, увидел перед собой высокого мужчину в сером пальто и светлой кепке.

Волнуясь, перескакивая со слова на слово, Андрей начал объяснять, в чём дело:

– Вы ошиблись, я не вор, я на заводе работаю, слесарем...

Мужчина в кепке махнул рукой:

– Сказки своей бабушке расскажешь. Все вы, когда вас застукают, одну песню поёте... Может, ты агент страхования и вручал ему деньги по страховке?

– Да что вы слушаете его, паразита, своими глазами видела, как он у него по карманам шастал! – с возмущением сказала какая-то женщина, выйдя из-за кустов. А вслед за ней, услышав шум, по аллее бежали люди. Андрея окружили. Зазвучали гневные голоса:

– Попался, негодяй!

– Так ему и надо!..

– Вишь, зарезать хотел человека...

И Андрей с ужасом понял, что бесполезно оправдываться, объяснять, ему никто не поверит, как не поверил только что этот высокий, переодетый в гражданское работник милиции.

Записав фамилии и адреса нескольких присутствующих, мужчина в кепке успокоил толпу:

– Граждане, прошу разойтись! Всё будет в порядке. Организуйте отправку потерпевшего в вытрезвитель. А карманника я доставлю, куда надо. – Отобрав у парня паспорт и заводской пропуск, он строго приказал: – Шагай прямо, руки за спину!

Перепуганный Андрей даже не обратил внимания, что его ведут не к выходу в город, а в противоположную сторону, в чащу парка.

Пройдя метров двести, мужчина в кепке спокойно сказал, садясь на скамейку:

– Приземляйся. Но не думай убегать.

Место было глухое, сюда, видимо, и днём не часто заворачивали люди. Тусклый свет электрического фонаря едва пробивался сквозь зелёную чащу, косо падал на скамейку.

– Валяй, парень, рассказывай всё по порядку, – закуривая папиросу, почти сочувственно обратился высокий конвоир. В сердце Андрея пробудилась легкая надежда. «Может, отпустит, поверит?» И он горячо начал рассказывать.

– Ясно! – качнул головой человек в кепке, когда парень закончил, – Знаешь, сколько за такие дела дают?

– Зря вы мне не верите. Я же хотел положить деньги в его карман...

– Допустим, я поверю тебе, а вот чтобы на суде поверили – сомневаюсь. Свидетелей много. Дело тёмное. И дёрнуло же тебя, парень, ради каких-то двух сотен сроков заработать... Что мне делать с тобой, даже не придумаю...

Андрей, проникаясь доверием к этому, видно, не такому уж и страшному работнику милиции, снова заговорил. Он просил отпустить его, обещал никогда не встревать в подобные истории. Не тюрьма пугала парня. Ужасала мысль о том, что подумают о нём мать, товарищи по работе, наконец – Женя. Страшно даже представить себе, что будут говорить люди: «Андрей Щербина ночью грабил!..»

Он отчаянно взглянул на собеседника. Тот криво по–улыбнулся.

– Может, и вправду отпустить тебя... Что ж, знай мою доброту! – мужчина в кепке рубанул ладонью воздух. – Но услуга за услугу. Склепаешь для меня одну штуковину – и катись на все четыре ветра. Ещё и заработаешь неплохо. Разряд у тебя какой?

– Пятый.

– Нормально! Посмотри–ка сюда, – мужчина вытащил из кармана лист бумаги, на котором виднелся чертёж двух похожих друг на друга деталей, и протянул Андрею, подсвечивая спичкой. – Видишь? Эти две игрушки ты и смастеришь, и как можно быстрее. Понял? – Он насмешливо смотрел на Андрея, следил за выражением его лица.

– А что это такое, – уже успокоившись, радостно спросил парень, – Изготовить не трудно, а что это за инструмент – не разберу. Но вы не сомневайтесь, я понимаю... – поспешно добавил он.

– Инструмент для раскалывания орехов, «гусиная лапа»

– Какая... лапа?

Холодные пальцы, словно клещами, сжали руку Андрея.

– Ну вот что, сопляк. Хватит ломать комедию. Не прикидывайся ягнёнком! А если и вправду не знаешь, зачем эти «гусиные лапы», то я тебе скажу: кассовые сейфы накалывать. Понял? За работу получишь солидный куш. Моё слово – закон. Даю десять процентов от дела, моли бога, чтобы касса мне полнее подвернулась... Тысяч десять-пятнадцать отвалю, за десять лет на своём заводе не нацарапаешь напильником такой суммы. И точка! Я тебя не знаю, ты меня не видел. Государство, оно богатое, не обеднеет... А если отказываться будешь, – он помахал перед Андреевым носом деньгами, принадлежавшими пьяному, – в милицию отошлю их вместе с адресами свидетелей. Тогда затанцуешь! И за каждым твоим шагом следить будем, запомни. Если что, – в руке «работника милиции» блеснуло тонкое лезвие «финки» и воткнулось в деревянную скамейку, – моментально пощекочу ребра. Понравилось? – И бандит сунул Андрею уже знакомые ассигнации: – На, держи аванс. Изготовишь «лапы» – верну паспорт. А премиальные получим через неделю, – засмеявшись, закончил он.

Андрей, не помня себя, взял деньги. В голове звенело. Расширенными от ужаса глазами смотрел он на сидящего рядом человека, на сверкавший у него в руках нож. «Что делать? Что делать?..» Парень хотел сорваться со скамейки, бежать, убегать, но тело словно окоченело, руки не слушались, дрожали. Будто во сне доносился до него приглушённый голос незнакомца:

– Как закончишь работу, принесёшь инструмент... Слышишь, что я говорю?

– Слышу...

– Ну вот, наконец, а то, как будто язык у тебя отнялся... Слушай... Сегодня десятое апреля. Восемь дней тебе хватит?

Итак, восемнадцатого ты завернёшь «лапы» в газету и вечером, в половине одиннадцатого, не забудь: в половине одиннадцатого, придёшь в пивную, что на улице Богдана Хмельницкого под номером 157. Раньше не появляйся, людей много будет. Сядешь за стол, который стоит справа от входа, в углу, и закажешь две кружки пива. Пакет положишь на стул позади себя. Минут через пятнадцать встанешь и выйдешь из пивной, а пакет забудешь на стуле. Точно в такой же час на следующий день посетишь пивную снова, тебе отдадут паспорт. Понятно? Вот и всё! Возьми свой пропуск и катись домой.

Они вместе поднялись со скамейки. Андрей молча повернулся, сделал несколько шагов.

– Подожди, – бандит остановил его, – вместе с «лапами» завернёшь в газету какое-нибудь барахло, ну – молоток, зубило, ещё что-то...

В ту ночь Андрей не заснул до утра. Не раздеваясь, сидел на кровати, пустым взглядом смотрел в окно, на освещённую улицу, и плакал – впервые в жизни.

* * *

Когда Щербина закончил рассказывать, Василий Несторович спросил:

– Узнать его сможешь?

Парень вздохнул.

– Темно было. Когда спичку он зажёг, показывая чертёж только тогда и разглядел его лицо... Кажется, узнаю.

Полковник нахмурился. Узнает Андрей в ночном незнакомце Власюка или не узнает. – от этого зависело многое. Оставаясь внешне спокойным, Коршунов вынул из папки несколько фотографий, веером разбросал их на столе.

Почти не останавливая на них взгляда, четыре фото Андрей отложил в сторону, пятое секунду держал в руках и еле слышно сказал:

– Он...

Лицо полковника на мгновение посветлело и снова стало сосредоточенным, суровым. Задумавшись, он рисовал что-то карандашом на обложке журнала.

– Договоримся с тобой, друг, так: возвращайся в цех, работай, а после смены оставайся и заканчивай вторую «лапу». Делай как следует, на совесть. Мастера я предупрежу. До завтра «инструмент» должен быть готов. А послезавтра, как и требовал он, отнесёшь «лапы» в пивную. Не возражаешь? Сделаешь всё, как и намечалось. Но смотри, держись по-молодецки. У тех негодяев нюх собачий. Как только что-то начнут подозревать, дело сорваться может, выскользнет он. А это, Андрей, бандит такой, которого и день оставлять на свободе нельзя. Много преступлений лежит на нём. Тебе я верю, друг. А если что-то случится непредвиденное, сразу сообщай мастеру Черненко, к нам не иди ни в коем случае и по телефону не звони... Такое тебе, сынок, боевое задание. Или, может, страшновато? Тогда признавайся сразу.

– Что вы! Да я, теперь я...

– Ну, вот и отлично, – полковник крепко пожал Андрею руку.

У парня радостно колотилось сердце. Выскочив на широкий заводской двор, он вздохнул легко, полной грудью, и ему показалось, что воздух никогда ещё не был таким чистым и пьянящим.

А в это время полковник Коршунов разговаривал с секретаршей директора.

– Как вас зовут, девушка?

– Женя...

Она с удивлением рассматривала незнакомого мужчину, который распоряжался в директорском кабинете свободно, словно хозяин.

– Так вот, Женя, позовите, пожалуйста, сюда мастера Черненко из электромеханического. Знаете такого?

Девушка утвердительно кивнула головой и выбежала из кабинета. Через несколько минут мастер стоял перед начальником розыска.

– Здравствуйте, здравствуйте, Иван Филиппович! – полковник вышел из-за стола. – Значит, так: Щербине надо будет помочь немедленно закончить изготовление второй «лапы». Вы меня поняли? А теперь позвольте поблагодарить вас за вчерашний визит в управление.

Черненко развел руками.

– Ну, за что благодарить... Вам спасибо, Василий Несторович. Андрея только что встретил, влетел в цех, как на крыльях. Одно меня беспокоит – как бы с ним не случилось чего, парень молодой, погорячится...

Оценив про себя Черненко за догадливость, Коршунов успокоил его:

– Не волнуйтесь, всё будет учтено и предусмотрено.

А наутро лейтенант Голуб докладывал Коршунову:

– Пивная – одна из тех «забегаловок», которых остались в городе единицы. Прикрыли их уже несколько лет назад, а до этой, видно, руки торготдела ещё не дошли. Помещение имеет зал и подсобку. Столик, что справа в углу, стоит за буфетной стойкой, посетителям его почти не видно. Буфетчицы, их две, меняются каждую неделю. Одна из них, Кожух Надежда Степановна, жена погибшего на войне офицера, имеет двоих детей, человек скромный, отзываются о ней хорошо. Вторая – Гущина Екатерина Никитична, замужем, муж осуждён за кражи на шесть лет и сейчас отбывает наказание.

Голуб замолчал, взглянул на начальника. Их взгляды встретились, они без слов поняли друг друга.

– Которая из них работает завтра? – быстро спросил полковник.

– В том-то и дело, – смутился лейтенант, – что завтра работает Кожух. Только девятнадцатого заступает Гущина.

– Т–а–а–а–к, – протянул полковник, – Концы, как говорится, не совсем сходятся. А впрочем – посмотрим. Выводы делать рано. Пивной, лейтенант, будете заниматься до конца. Возьмите под надзор всех, кто зайдет туда и выйдет оттуда после появления Щербины. Будьте уверены, ещё до назначенного времени – до половины одиннадцатого – кто-то из сообщников Власюка, а может он сам, проведёт вокруг пивной разведку. Не дайте демаскировать себя и тех, кого вы пошлёте в пивную. За безопасность парня вы несёте ответственность лично. Получив «инструмент», Власюк может предпринять попытку устранить лишнего свидетеля. Будьте бдительны.

* * *

В четверть одиннадцатого Андрей с тяжёлым пакетом под мышкой переступил порог пивной на улице Богдана Хмельницкого. На него пахнуло чем-то кислым, застоявшимся... Не обратив внимания на посетителя, буфетчица за стойкой разговаривала с какой-то пышнотелой, густо напудренной женщиной. Что-то показалось в этой женщине знакомым, будто Андрей уже где-то встречал её, а где – не мог вспомнить.

Не обратил внимания на него и парень в синем прорезиненном плаще, который сидел недалеко от двери с двумя девушками. Остальные столы были свободны, лишь у стойки, поставив пустую бутылку на прилавок, рассчитывался с буфетчицей невысокий дедушка в комбинезоне.

Андрей прошёл в угол, положил на стул пакет, сел и, сделав знак рукой буфетчице, небрежно бросил:

– Пару пива!

– Минутку, товарищ, – сказала буфетчица, – сейчас передам кассу. Подождите немного, – и обратилась к напудренной женщине: – Итак, три тысячи семьдесят четыре рубля одиннадцать копеек... Да?

Потом буфетчица нацедила две кружки и поставила их перед Андреем. Парень пил пиво медленно, как будто смаковал каждый глоток. До него долетали обрывки разговора, который продолжался между буфетчицей и ее напарницей.

– Всё подсчитала?

– Да.

– Я подожду тебя, скоро одиннадцать, пойдём вместе...

Парень, сидевший с девушками, весело поблёскивая глазами, слегка пошатываясь, поднялся, помахал Андрею рукой:

– Эй, парень, почему сидишь, скучаешь? Иди сюда, к группе. Видишь – и таранька есть, и девушки хорошие, – он рассмеялся, его соседки что-то недовольно зашумели, но парень не унимался, у него было хорошее настроение, видно, ему хотелось делать другим что-то приятное. Он подошёл к Андрею и почти силой потянул его за свой столик.

«Неужели они пришли за пакетом?» – подумал парень, садясь на подставленный стул.

– Ты кто – студент? – спросил веселый мужчина.

– Нет, рабочий, – ответил Андрей, пытаясь отгадать, случайно или нет расспрашивают его.

– А тебя случайно не Николаем зовут?

– Андреем...

Собеседник сделал удивлённо-радостное лицо.

– Ты смотри... Андрей? Я тоже – Андрей. Правда же, Андрей, девушки? В таком случае не помешало бы и беленькой. Эй, хозяйка!

Но водки ему не дали.

– Поздно, – категорично заявила буфетчица, – мне уже закрывать пора. Закругляйтесь.

Андрей начал прощаться с весёлым парнем и его соседками.

– Спасибо, мне надо идти.

– Ну что ж, девушки, – примирился парень в плаще, – давайте кончай тараньку, и мы отчалим. Будь здоров, тёзка!

Когда Андрей вышел из пивной, одна из девушек глазами показала весёлому на стул, где раньше сидел парень. Возле стула стояла напудренная напарница буфетчицы, держала в руках оставленный пакет.

– Надя! – она подошла к стойке, – Посетитель вещи свои забыл.

– А ты спрячь, – равнодушно подняла голову буфетчица, – Завтра будешь работать – отдашь. Сам прибежит.

– А может, здесь что-нибудь такое... – напудренная начала разворачивать пакет – Да нет, ничего особенного. Плоскогубцы какие-то, молоток... – и она небрежно засунула пакет под прилавок.

Через несколько минут покинули пивную последние посетители. Вслед за ними, заперев дверь, вышли обе буфетчицы.

Ровно в двадцать три часа пятнадцать минут в кабинете майора Зорина раздался телефонный звонок. Майор снял трубку.

– Докладывает Голуб! Ученик, как и предполагалось, прибыл вовремя. Спокойно вёл себя и ушёл, оставив тетради в школе. За полчаса до этого появилась в школе знакомая нам учительница. Забытые тетради заметила она. Спрятала под парту, пообещав вернуть их завтра владельцу. Обе учительницы вышли из школы вместе. Наша знакомая держала в руках портфель. Ученика мы провожали до самой квартиры.

* * *

Когда на следующий день Андрей вечером зашёл в пивную, буфетчица встретила его льстивой улыбкой.

– Как хорошо, молодой человек, что вы появились. Я уже не знала, что делать с вашими вещами, думала, может, отнести в милицию, в стол находок... – Она, покачала головой. – Видите, что значит полчаса посидеть с красивыми девушками. Всё на свете забывается. – С этими словами она вручила Андрею пакет. Поблагодарив, парень направился к выходу.

– Заходите, молодой человек, заходите, пиво у нас всегда свежее! – услышал он вслед и едва сдержался, чтобы не остановиться. Наконец он вспомнил, где слышал этот хрипловатый неприятный голод. Там, в парке, той проклятой ночью. «Да что вы слушаете его, паразита, своими глазами видела...» Она! Значит, вместе с бандитом действовала... Интересно!

Не прошло и часа, как пакет, врученный Андрею буфетчицей, лежал на столе у майора Зорина. В пакете работники уголовного розыска нашли пачку денег – тысячу рублей. Паспорта Андрея Щербины здесь не было.

– Не сдержал Власюк обещания, – сказал лейтенант Голуб, – уверял парня, что, как только получит «лапы», вернёт паспорт, а передал деньги. Зачем же бандиту паспорт, почему он оставил его у себя?

Зорин хмыкнул:

– А ты думал как? Выполнит парень заказ преступника, и на этом всё, оставят Андрея в покое? Нет, брат, кто к власюкам на крючок попадёт, так просто не ускользнёт. Бандит хочет прибрать парня к рукам по-настоящему, с двух «лап» только начиналось бы, а дальше вил бы Власюк с Андрея верёвки, как хотел ...

В тот же день у Коршунова состоялось короткое оперативное совещание.

– Итак, товарищи, подытожим, – говорил начальник розыска, – установлено, что Власюк скрывается в квартире Екатерины Гущиной. Хотя разговор сейчас не о ней, тем не менее должен вам сказать со всей самокритичностью, что Гущину мы упустили. Это – минус нам. Почти под боком воровское гнездо, а нам ничего не было известно о его хозяйке. Но об этом потом... Основная задача сегодня – Власюк. Операция по его задержанию должна пройти чётко, без каких-либо эксцессов. Можно захватить его на квартире у Гущиной, но я лично против такого варианта. Преступник вооружён, будет отбиваться. Не стоит он того, чтобы ради него рисковать жизнью наших работников. Начальник управления тоже такого мнения – бандита следует задержать в такой обстановке, когда он в будет наименее подготовлен к неожиданностям. Действовать необходимо быстро и решительно. Вы распределяетесь на три оперативные группы, каждая будет иметь свою конкретную задачу. С подробностями предстоящей операции сейчас познакомит вас майор Зорин.

Коршунов отошёл к окну, давая место своему заместителю.

Разворачивая карту города, Зорин сказал:

– Власюка будем брать так...

* * *

Тёплым весенним вечером из дома № 21 по Н–ской улице, где жила Гущина, вышел высокий мужчина в сером пальто и модной светлого цвета кепке. Выглянув из подъезда, он вальяжно раскрыл портсигар, закурил и, не спеша, зашагал по улице, не вынимая правой руки из кармана. В левой он держал толстый портфель.

Как всегда, на улице было тихо. Не снуют ни трамваи, ни троллейбусы, лишь дети, игравшие сбоку тротуара, изредка нарушали покой весёлыми возгласами и смехом.

На противоположной стороне, на втором этаже нового дома, какая-то женщина в красочном халате тщательно мыла окно. Когда мужчина с портфелем прошёл мимо дома, женщина стала на подоконник и быстрыми, привычными движениями начала протирать стекло белым полотенцем. В тот же миг из-за угла появилось трое. Группа эта представляла собой довольно неприглядную картину. Растрёпанного мужчину с развязанным галстуком пытался вести второй, который тоже, как бык, шатался на непослушных ногах. Молодая женщина, по всей видимости, жена одного из них, отчаянно уговаривала обоих:

– Павел, Юрий Гаврилович, как не стыдно... Люди же смотрят, куда вас несет! Да вернитесь же, бога ради, домой, гости ждут... Ой, не повезло мне с вами. Ну скажите же ему, Юрий Гаврилович...

Мужчина в сером пальто хотел, было, обойти эту троицу, сошёл с тротуара на мостовую, но один из пьяных, дернувшись вперёд, чуть не свалил своих спутников прохожему под ноги.

– Товарищ, – женщина повернула лицо к нему, – прошу вас, помогите завести их вон в те ворота...

На лице мужчины в сером пальто появилась недовольная гримаса, но всё же он сделал шаг вперёд, к женщине. Позади раздался короткий сигнал машины. Он испуганно оглянулся, и в тот же миг его руки были выкручены за спину. Рванулся изо всех сил, с головы слетела кепка, с глухим стуком упал на мостовую портфель.

– Не горячитесь, Власюк! – сказал мужчина со сбитым набок галстуком – Ещё одно движение – буду стрелять без предупреждения. В машину! Быстро!

Всё произошло за каких-то полторы минуты. Несколько прохожих, не поняв, в чём дело, недоумённо смотрели вслед синей машине, исчезнувшей в конце улицы. Только какой–то пятнадцатилетний паренёк, вытянув шею, восторженно воскликнул:

– Вот здорово...

* * *

В зале притихли. Коршунов сошёл с трибуны, налил в стакан воды, но выпить не успел. Ласковый юношеский басок заставил всех присутствующих повернуться к двери.

– Позвольте мне...

Пётр быстро шёл между рядами кресел, вбежал на сцену. Он был спокоен, лишь бледное лицо свидетельствовало, что парень волнуется.

– Позвольте, товарищи... Я не вопрос хочу задать. Я другое... Товарищ докладчик, полковник Василий Несторович только что рассказал об истории с «гусиными лапами», вернее – о парне... Только, товарищи, – голос Петра окреп, – не было в этой истории никакого Андрея Щербины. Выдумал Василий Несторович Андрея. Обо мне он говорил вам. Это я, Пётр Луценко, попал было в объятия бандита. Я не боюсь сказать вам о своём поступке, это мне будет наука на всю жизнь. Если вы поверите мне, я обещаю, даю слово, я... – махнув рукой, Пётр замолчал, но остался стоять на сцене, у всех на виду.

В зале зашумели.

Коршунов подошел к Петру, стал рядом. Снял очки, тепло, по-отечески улыбнулся. И зал ответил на его улыбку дружными, бурными аплодисментами.

Ведь люди всегда радуются, когда с сердца спадает бремя.

Николай Александрович Далёкий

Золотой клад

Железная шкатулка, подобная тем, в которых сельские киномеханики возят фильмы. Но эта, вымазанная в глине, видимо, долго пролежала в земле; она заржавела, к ней пристали корешки травы.

Что же таится в ней?

Вот с ржавым скрипом открывается погнутая, но ещё крепкая железная крышка. Из ящика рука достаёт завернутую в кусок грязного полотна пачку полуистлевших бумажных денег, а на дне ящика... Аж дух захватывает! Дно ящика покрыто маленькими блестящими жёлтыми монетами.

Золото!

Да, вот они в руке – золотые монеты царской чеканки, стоимостью пять рублей каждая. И бумажные деньги – царские, с портретом Петра Первого в овале и с двуглавым орлом.

В сундучке – сокровище. Там целое богатство. Исключительный случай. Счастье... Богатство само идёт в руки, только бы не упустить, не спугнуть... Глаза лихорадочно сверкают, как будто в них отражается жгучее сияние монет, дрожащие руки сами тянутся к золоту.

– Осторожно, отче! Что вы делаете? Опомнитесь!

А впрочем, расскажем всё по порядку...

* * *

Однажды утром на окраине города Коломыи появилась пыльная «Победа», прошедшая за ночь, наверное, не один десяток километров. Серия на жёлтой металлической табличке сзади свидетельствовала о том, что «Победа» является собственностью «счастливого гражданина» (так в шутку расшифровывались буквы «ЩГ» (щасливий громадянин – примечание переводчика)), проживающего в городе Львове. В машине, кроме шофёра, было два пассажира: коренастый мужчина лет пятидесяти с чёрными разбойничьими глазами, а сзади – флегматичный старик с большим синим носом, который украшал заросшее седой щетиной лицо.

– Слушай, кацо, сколько можно спать? – недовольно обратился к старику плечистый здоровяк, сидевший рядом с шофёром, – Приди в себя, приехали. Смотри, какой замечательный город Коломыя. Видишь, – в центре города – главная церковь. В Коломые живут добрые, верующие люди, здесь люди бога боятся... Вставай, кацо, протри глаза. Смотри, милуйся всем вокруг, пусть твоё сердце радуется...

Старый пассажир зевал, кряхтел, скрёб пальцами щетину подбородка и без всякого интереса смотрел заспанными склеротическими глазами.

– Товарищ шофёр, – не умолкал коренастый, – сейчас, пока магазины, шашлычные и другие полезные учреждения ещё не открыты, сделаем по Коломые «круг вежливости» для знакомства с этим замечательным городом.

– Ваше дело, хозяин, – улыбнулся шофёр, – Как договорились: ваши деньги, мои колёса...

– Совершенно верно, дорогой. Крути бублик. Давай сперва осмотрим широкий фронт строительства, потом позавтракаем где-нибудь в укромном уголке, на лоне природы.

Через полчаса знакомая нам «Победа» остановилась недалеко от городского кладбища. Трудно было найти в утреннее время более укромное место. Здесь под деревом, на травке, расположились шофёр и его пассажиры. Они выпили втроём бутылку водки и аппетитно, не торопясь, завтракали.

– Знаешь, люблю смотреть на кладбище, – мечтательно болтал коренастый пассажир, вминая вторую банку крабов и поглядывая на шофера, – Душа отдыхает. Человек живёт и не думает... Да? Человек спешит, суетится, обманывает друг друга, хочет шкуру с ближнего содрать, чтобы разбогатеть. А зачем? Что ждёт его? Что ждёт всех нас? Могила, дорогой мой, крепкий сон, вечная тишина. Зачем же человеку богатство, деньги? Ведь всё это прах, дорогой мой...

– Вы можете рассуждать, как вам хочется, – нахмурился шофёр, – а за машину надо платить, как договорились, скидки не будет. Резину знаете, как теперь доставать. Так что прогулка ваша недёшево будет стоить... Смотрю я на вас – ездите, ездите с этим стариком, а зачем, какая польза?

Крепыш переглянулся со стариком.

– Обижаешь меня, дорогой. Всё тебе заплатим до копейки, благодарить будешь. Мы выгоды не ищем. Я люблю ездить, осматривать обширный мир... Вон церковь – видишь? Большая церковь, богатая. Давай, дорогой, поедем туда, я посмотрю на этот замечательный архитектурный памятник. Душа отдохнуть хочет.

Но когда они поехали в центр города, здоровяк с разбойничьими глазами попросил остановить машину не возле самой церкви, а в стороне, в глухом переулке.

– Вот здесь будете меня ждать, – сказал он, снимая с шеи модный галстук и доставая из большого чемодана какой-то свёрток – Ну, удачи нам, боже!

* * *

Настоятель коломыйской церкви отец Степан – человек ещё не старый, аскетичный на вид, но в душе не лишённый жажды радостей жизни – сидел в кресле и, нахмурив бледный лоб, делал какие-то подсчёты на страницах толстой тетради.

Едва слышно отворилась дверь, и на пороге остановилась служанка.

– Простите, отче, вас хочет видеть какой–то человек.

Отец Степан, не отрываясь от своего занятия, удивлённо поднял брови.

– Какой-то бедный, странный человек, – объясняла служанка, – Я таких людей ещё не видела. По-нашему еле говорит.

– Что ему нужно? Просит?

– Нет, он хочет, чтобы ему позвали главного батюшку. У него есть секрет, говорит.

– Где он?

– А там, стоит на крыльце.

Отец Степан поднялся из-за стола, осторожно приблизился к окну. На крыльце спиной к нему стоял какой-то коренастый тип в рваном, вымазанном глиной комбинезоне и грубых рабочих ботинках. Чёрные, взъерошенные, давно не стриженные волосы торчали из-под старой кепки. «Странный, необычный посетитель», – подумал поп. Незнакомец чем-то пугал его и в то же время разжигал любопытство.

– Приведи его сюда, – сказал поп служанке, – только пусть хорошо вытрет ноги.

Он закрыл тетрадь, спрятал её в ящик стола и, придав лицу кроткий, «пастырский» вид, повернулся к двери, за которой слышались тяжёлые шаги.

Служанка привела незнакомца. Он, видимо, чувствовал себя очень неловко, держал кепку в руке за спиной, кланялся, неспокойно оглядывался и переступал с ноги на ногу. Отец Степан стоял молча, сложив на животе руки, и проницательным взглядом изучал посетителя.

Некоторое мгновение они молча наблюдали друг друга. Священнослужитель считал, что он хорошо разбирается в людях. И действительно, иногда ему было достаточно услышать несколько слов, увидеть несколько движений, чтобы определить характер или, по крайней мере, намерения человека, с которым он впервые встречался. Но этот краснолицый, небритый здоровяк в рваном комбинезоне был полной загадкой. Казалось, в нём таится какая-то опасность. Глаза!.. Да, именно глаза незнакомца – чёрные, наглые, бесцеремонные, как у цыгана-конокрада, вызвали у отца Степана чувство тревоги. Они не подходили к растерянному и униженному виду этого человека.

«Мошенник?» – спросил сам у себя поп и, ещё не найдя ответа, ласково улыбнулся гостю, пряча за улыбкой свою настороженность.

– Вы хотели меня видеть? Можете говорить о своём деле. Прошу вас.

Незнакомец ткнул коротким толстым пальцем в грудь хозяина и спросил:

– Ты главный батюшка будешь? Тебя мне надо.

– Слушаю, – кивнул головой отец Степан.

Незнакомец беспокойно оглянулся на служанку и недовольно цокнул языком. Он, видимо, хотел разговаривать с «главным батюшкой» с глазу на глаз. «Мошенник!» – уже твёрдо решил отец Степан и подал знак служанке. Та быстро вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Незнакомец изобразил на лице отчаяние, замотал чёрной лохматой головой и вытащил из кармана что-то небольшое, старательно завёрнутое в кусок грязной старой газеты.

– Хочу тебе показать. Скажи честно, как духовный батюшка скажи мне, что это? Посмотри.

И он поднёс к лицу попа зажатую в толстых пальцах маленькую золотую монету.

Поп внутренне усмехнулся: да, он угадал, это какой–то мелкий мошенник и хочет обмануть его, выдавая фальшивую монету за золотую... Но монета оказалась не фальшивой. Это была настоящая золотая монета, она казалась необыкновенно тяжёлой для своего небольшого размера.

– Смотри, пожалуйста, харашо смотри, – требовал незнакомец, – Вот эту. И эту... Смотри – все. Здесь шесть штук. Больше не брал. Скажи мне, что за вещь?

Незнакомец высыпал из бумажки на руку несколько монет и нервно облизал толстые красные губы.

Отец Степан внимательно осмотрел тяжёлые желтые кругляшки, подбросил их на ладони и почувствовал, что его ладонь вспотела. Маленькие тяжёлые монеты казались горячими, словно их слегка подогрели на огне, и теперь они пекли руку.

– Это золото, – сказал поп тихо. Вдруг его пронизало раздражение. Он почувствовал тошноту, физическую слабость. Так всегда бывало с ним, когда его пальцы касались золота... Поп поспешно протянул к незнакомцу руку, чтобы вернуть монету, но лохматый здоровяк как будто не заметил этого движения.

– Золото? – недоверчиво спросил он, – Неправду говоришь... Смотри хорошо, прошу тебя, смотри со всех сторон. Не смейся над бедным человеком. Золото...

В ту минуту незнакомец был похож на сумасшедшего, он дико водил глазами, кусал губы, тряс лохматой головой.

«Играет», – отметил про себя поп. Но золотые монеты пекли его пальцы. Он снова слегка подбросил жёлтые кругляшки на ладони.

– Это золото, – повторил отец Степан, – настоящие золотые монеты.

Наконец он вернул золотые деньги их владельцу и, словно избавившись от соблазна, облегчённо вздохнул.

– Цена?! – дико воскликнул здоровяк, – Скажи, какую цену может иметь такая вещь?

Цену золота поп знал хорошо. Он прикинул в голове, сколько могут, не торгуясь, заплатить на чёрной бирже за золотую пятёрку, но из осторожности сказал лишь четвёртую часть той суммы.

– За всё это? – словно не веря в своё счастье, спросил незнакомец.

Отец Степан выдержал ещё одно испытание.

– Нет, – сказал он, слегка бледнея, – Это цена каждой монеты.

Незнакомец от изумления открыл рот.

– Как? Каждый маленький вещ стоит так много?

Кивком головы отец Степан подтвердил свою оценку.

Незнакомец с удивлением взглянул на монеты, хрипло засмеялся, потряс головой и перевёл взгляд на попа. В его глазах плясала безумная радость.

– Спасибо, батюшка, век не забуду. Возьми, пожалуйста, на память. Подарок!..

Он протянул руку с монетами, но ошарашенный поп даже не прикоснулся к ним. Виски его горели, но он всё же не терял самообладания. Отец Степан – осторожный человек, и его не так легко затянуть в ловушку.

– Бери, – простодушно уговаривал попа незнакомец, – бери, не бойся. У меня есть много таких маленьких вещей... – Он засмеялся отрывистым, похожим на кашель смехом... – Бери как подарок. Хочешь – все, хочешь – одну, две... Ну? Почему не берёшь? Почему обижаешь меня?

Монеты сияли перед самым носом попа. Странный, взволнованный человек, стоявший у порога, был неизмеримо счастлив и предлагал их отцу Степану, не требуя ничего взамен, а просто даруя «на память». Как говорит этот голодранец, у него много «таких маленьких вещей», этих золотых круглячков, и он даже не подозревает, какая настоящая цена этим монетам.

Блеск золота ослеплял отца Степана. Тот трезвый, реальный мир, в котором всегда жил холодно-благоразумный служитель культа, исчезал. Вместо него приходила восточная сказка. Да, то, что рассказывал незнакомец, походило на сказку.

...их двое. Он и его земляк, пожилой мужчина. Они – удмурты. Батюшка никогда не слышал о такой нации? Есть такие люди, живут далеко за Волгой, за Уралом. Удмурты говорят на своём языке, но среди них немало придерживаются православной веры. Там и церкви есть, и батюшки, и крест на груди носят...

Ему в Удмуртии не очень везло. Так вот думал он, думал, как жить дальше, взял, да и завербовался со своим соседом-стариком сюда, в Коломыю, на строительство. Уже почти месяц работают они, канавы под фундамент копают. Заработок плохой, денег мало, нечего домой послать. Но вчера вот что с ними случилось. Старик зацепил лопатой в канаве что-то железное. Откопали – сундучок. Открыли, а там вроде деньги – бумажные, полуистлевшие, и такие жёлтые тяжёлые «копейки». Старик говорит – клад. Что делать? Отнесли они поздно вечером шкатулку на кладбище, зажгли свечу и давай считать деньги. Всю ночь считали... Они со стариком неграмотные, но считать деньги умеют. Таких маленьких монет, как те, что он показал батюшке, – сто шестьдесят, но есть ещё монеты побольше и потяжелее. Тех больших – девяносто две. Старик говорит: может, это золото? Но ни старик, ни он никогда раньше не держали золота в руках. Показать кому-нибудь боятся – обманут, вырвут, убьют. Старик говорит: иди к попу, спрашивай главного батюшку. Поп не обманет верующего человека, скажет правду... Сейчас старик на кладбище сидит, сторожит клад. Ни на шаг отойти от сундучка не хочет. И вот перед ними вопрос: что делать с золотом? Везти с собой домой – боязно. Да и что они, тёмные люди, будут делать с золотом дома? Один для них выход – продать. А где найти верного человека с такой большой суммой денег?

– Я вам найду покупателя, – сказал отец Степан. Он понимал, что у него денег маловато для покупки такого количества золота, как бы дёшево ни отдали его удмурты, и решил подыскать среди своих друзей надёжного компаньона.

– Нет, батюшка, – энергично и даже испуганно запротестовал удмурт, – Никому золота мы не покажем, боимся... Не дай бог! Мы только тебе верим, батюшка. Ты не обманешь. Хочешь – покупай сам. Принесём ящик, смотри, плати деньги – и всё золото твое. А мы деньга за пазуху, на поезд – и айда домой! Семействам радость повезём.

«А что, если этот чудак согласится отдать золото за небольшую сумму, почти даром?» – подумал отец Степан. В это время он уже был рад, что удмурт не соглашается показать золото кому-нибудь другому и у него не будет конкурентов в этой выгодной сделке. Поп быстро подсчитал в голове ту сумму, которая была у него. Вместе с деньгами, которые собрали верующие на церковь и отдали ему на сохранение, он мог соскрести тысяч двадцать.

– У меня только двадцать тысяч, – сказал поп.

– Двадцать? – тихим голосом произнёс незнакомец и с сожалением причмокнул языком. – Только двадцать... Очень мало, батюшка. Сам говорил: один такой маленький штука стоит дорого, а таких маленьких у меня сто шестьдесят да больших девяносто. Посчитай, сколько будет. Ты грамотный человек. Такое золото за пятьдесят тысяч можно брать, батюшка. Давай набавляй!

Уже несколько минут отец Степан жил, думал, двигался, как во сне. Его воля была парализована той жадностью, которую разбудило в его душе золото. Осторожность, рассудительность исчезли. Лихорадочно сверкая глазами, он снова мысленно подсчитал, какую дополнительную сумму может собрать, одолжив денег у своих близких, знакомых. Вместе с облигациями трёхпроцентного займа, которые были у него, собиралось ещё около десяти тысяч.

– Тридцать тысяч! – сказал отец Степан.

Удмурт с сожалением смотрел на него.

– Прибавил бы, батюшка, ещё немного. Тысяч пять на нашу бедность.

– Не могу ни копейки, – беспомощно развёл руками поп. – Больше нет.

Удмурт задумался на мгновение, решительно тряхнул головой.

– Пусть будет по-твоему. Если старик согласен, отдадим тебе весь клад. Только деньга сразу, кучкой. Из рук в руки: мы тебе золото, ты нам деньга...

Договорились, что удмурты принесут сундучок с кладом через три часа. За это время отец Степан надеялся собрать деньги. И он собрал почти всю нужную сумму. Складывал деньги в пачки. Но удмуртов не было. Наконец они появились у крыльца. Впереди шёл уже знакомый отцу Степану плечистый здоровяк, за ним гнулся под ношей старик. Он нёс на плечах мешок, из которого выпирали острые углы сундучка.

Сердце отца Степана радостно замлело – богатство плыло к нему в руки. «Надо проверить все монеты, надо проверить всё золото», – твердил он себе, словно боялся, что забудет это сделать.

Служанка ввела удмуртов в комнату и быстро вышла, закрыв за собой дверь. Старый удмурт, тяжело дыша, положил на пол свой мешок и, недоверчиво, исподлобья взглянув на отца Степана, что-то сказал своему земляку на непонятном языке. Тот ответил успокаивающе и обратился к отцу Степану.

– Земляк согласен на цену. Еле уговорил. Только он не доверяет. Знаешь, старый, тёмный человек. Он не всё золото принес, а только маленькие монеты. Большие монеты спрятал на кладбище, потом принесёт. Говорит: надо сперва видеть человека, деньгу глянуть. Смотри, батюшка, сейчас золото. Харашо смотри. Чтобы у тебя и мысли никакой не было.

Удмурт с разбойничьими глазами снова обратился непонятным языком к старику, и тот вытащил из мешка ржавый, облепленный глиной сундучок, отпер ключом замок, висевший на защёлке, и поднял крышку. Он стоял возле сундучка на коленях и тревожно, снизу вверх смотрел на попа. У него было заросшее седой щетиной лицо и большой синий нос.

Отец Степан заглянул в шкатулку. Дно его было покрыто толстым слоем маленьких, жёлтых, ярко сверкающих монет. Поп нагнулся, протянул руку, чтобы взять немного золота, но старый удмурт с глухим стоном навалился грудью на сундучок, как будто собирался защитить своим телом любимого ребёнка от смертельной опасности.

– Очень боится, – объяснил он попу, – Чуть с ума не сошёл. Почти целые сутки на кладбище сидел. Видишь, как дрожит.

И в самом деле, старый удмурт, обхватив сундучок руками, вздрагивал всем телом и щёлкал зубами.

Плечистый что-то ласково и в то же время строго ему сказал, видимо, просил успокоиться. Затем, сунув руку в ящик, вытащил оттуда горсть монет и передал их на экспертизу попу.

Это были золотые монеты. Удмурт осторожно высыпал их снова в сундучок, вытащил горсть новых. И снова на ладони отца Степана лежало настоящее золото.

– Не сомневайся, батюшка, – торжественно сказал удмурт, – Видишь, золото. Теперь покажи, дорогой, деньгу. Старику покажи – спокойнее будет.

Старый удмурт сидел на полу, по-прежнему сжимая руками сундучок. Он то тихо подвывал, то щёлкал зубами. Картина была ужасная. Священник торопливо принёс несколько толстых пачек денег и облигаций.

– Сколько? – деловито спросил удмурт.

– Двадцать семь тысяч пятьсот, – ответил поп.

Удмурт сверкнул глазами, разгневался.

– Больше не могу достать, – виновато сказал отец Степан.

– Э, ладно, – примирительно махнул рукой удмурт и вытащил из кармана кусок полотна, – Слушай, батюшка, как мы сделаем. Твои деньги останутся здесь. Понял? И ящик с золотом тоже. Мы тебе верим. Пусть всё здесь стоит. Только ключ от ящика с собой возьмём. Чтобы старик не психовал. Мы пойдем на кладбище, остальное золото принесём, и тогда – расчёт. Понял, батюшка?

Плечистый удмурт быстро и ловко завернул пачки денег в кусок полотна, перевязал пакет крест-накрест шпагатом и попросил попа покрепче завязать узелок... Потом взял с пола мешок, в котором они принесли шкатулку, перекинул его как плащ на руку и сказал попу, держа пакет с деньгами:

– Вот твои деньги, батюшка. Видишь, я бросаю их в ящик...

Но плечистый не успел бросить пакет, потому что в это время старый удмурт вдруг застонал. Поп испуганно посмотрел на него. Плечистый что-то сурово и раздражённо крикнул старику и тот замолчал.

– Вот видишь, я пакет с деньгой на твоих глазах бросаю в ящик... – повторил здоровяк.

Он бросил пакет в ящик, закрыл крышку. Старый удмурт тут же подскочил и дрожащими руками повернул ключ.

– Старый дурак, – сказал с улыбкой удмурт, обращаясь к попу, – боится. Ладно, пусть ключ у него будет. Ну, мы идём. Присматривай, батюшка, за ящиком. На твою совесть. Перед богом отвечать будешь, если что случится. Мы скоро: туда и обратно. Сегодня вечером домой ехать будем.

Удмурты ушли. Младший понёс на руке старый мешок.

Долго ждал отец Степан своих новых знакомых. Он был спокоен – сундучок с золотыми монетами и его деньгами стоял у ног, под столом. Правда, батюшке очень хотелось загрести горсть монет и поиграть ими, пересыпая из руки в руку. Но полубезумный удмурт забрал ключ с собой...

Наступил вечер. Батюшка терпеливо ждал. Прошла бессонная ночь. Удмурты не появлялись, они как сквозь землю провалились, оставив батюшке и золото, и бумажные деньги.

Утром отец Степан, вооружившись гвоздодёром и ломиком, сорвал колодку с сундучка. Лицо его сразу оживилось – он увидел пакет с деньгами и монеты, которые толстым слоем покрывали дно сундучка. Зачерпнул полную горсть монет, поднёс руку к глазам и... замер. Это были не золотые пятёрки, а новенькие бронзовые двухкопеечные монетки.

Отец Степан мужественно выдержал первый удар судьбы. Пусть удмурты хотели обмануть его, заменив золото бронзой, – рассуждал он. – Но ведь этим мошенникам не удалось выполнить своё намерение – его деньги, пакет с его деньгами остался в сундучке. Значит, он ничего не потерял, но приобрёл некоторый опыт. А жизненный опыт иногда дороже золота...

Отец Степан сел за стол, разорвал шпагат на пакете, развернул полотно...

Батюшка не вскрикнул, не застонал, не заскрипел зубами, он только застыл, окаменел, сидя за столом, взгляд его остановился. Лицо стало серым, глаза глубоко запали.

Перед ним лежали пачки нарезанной аккуратными четырёхугольниками газетной бумаги...

* * *

– Невероятная, фантастическая история! – скажет читатель.

«Невероятная, фантастическая история!» – думал и я, слушая рассказ старшего лейтенанта милиции Ефима Шпака. Трудно, почти невозможно было поверить в то, о чём по служебному сухо и деловито рассказывал этот молодой сероглазый следователь.

Но фактам нельзя не верить. Преступники были арестованы.

Старший лейтенант Шпак показал один из тех железных ящиков, которыми пользовалась шайка мошенников, показал кучу новеньких двухкопеечных монет, которые они выдавали за золотые пятёрки, график разъездов, установленный и зафиксированный им на карте во время следствия. Он называл имена потерпевших и их точные адреса, а также суммы денег, которые были выплачены мошенникам за «золото».

Оказалось, что коломыйскому священнику компанию составили некоторые священнослужители Львовской, Черновицкой и Станиславской областей. Так, ходоровский батюшка Петр отдал мошенникам за ржавую железную шкатулку с бронзовыми монетами двадцать тысяч рублей. В этой операции попу помогала его родная дочь, которая силой женской привлекательности пыталась добиться скидки у «милых старичков». Кроме попов, «удмурты» обманули также несколько врачей-дантистов.

– Вас, наверное, интересует «техника» мошеннического номера? – спросил меня Шпак – Как именно бронзовые монеты превращаются в золотые, а золотые в бронзовые? И, потом, пакет с деньгами? Ведь пакет на глазах у попа Степана был брошен в ящик...

– И в самом деле, как это? – воскликнул я.

– У мошенников, кроме бронзовых монет, было несколько настоящих золотых. «Удмурт» показал их отцу Степану во время первого визита. Когда принесли и открыли шкатулку, «удмурт» только делал вид, будто он берёт из шкатулки, а потом бросает туда монеты. На самом же деле он бряцал бронзой, а золотые монеты держал, зажав в кулаке. Это требует некоторой ловкости, но не так уж и сложно. Операция с пакетом также проста. Мошенники заранее готовят пакет, завёрнутый в кусок такой же ткани и обвязанный таким же шпагатом. Это у них называется «работать с куклой». Вся трудность состоит в том, чтобы отвлечь на какое-то мгновение внимание покупателя и враз заменить пакет с деньгами «куклой». Старый удмурт отвлёк внимание попа, и в тот же миг «кукла» и пакет с деньгами поменялись местами. Затем «куклу» мошенник бросил в ящик, а пакет забрал с собой, держа в руке под мешком.

– Но почему мошенники охотились в основном на попов?

– О, это очень интересный вопрос, – сказал следователь. – Было бы хорошо... – он не закончил и снял телефонную трубку. – Товарищ старшина? Говорит Шпак. Вы уже отправили Шамашашвили в тюрьму? Нет? Отлично! Приведите его ко мне. Нужен на несколько минут...

Шпак положил телефонную трубку на рычаг, обратился ко мне:

– Сейчас вы увидите главного «удмурта» – Исаака Шамашашвили. Следствие закончено, я могу показать его вам. Это наглый, но весьма колоритный тип с психологией хищника и с претензиями на философские рассуждения. Шамашашвили, как и его соучастники Вахтангадзе, Пичгадзе и Гарчумелия, родом из Грузии, но в родных краях они появляются очень редко. Все имеют большой криминальный стаж. Например, криминально-воровская «карьера» семидесятилетнего Элисто Вахтангадзе началась ещё в дореволюционное время. Выдавая себя за сына богатого грузинского князя, он знакомился с купцами, а затем различными мошенническими трюками выманивал у них крупные суммы денег. Вообще, как говорят, – наследие проклятого прошлого...

В дверь постучали, и худенький милиционер ввёл в комнату следователя коренастого мужчину вышесредней упитанности, небритого, лохматого, с чёрными заспанными глазами. Модный джемпер обтягивал его круглый живот, во рту блестела золотая коронка.

Шамашашвили охотно отвечал на мои вопросы. Он говорил с лёгким акцентом, держался развязно.

– Отвечаю, гражданин, по порядку. Почему мы искали именно попов? Во-первых, у попа есть деньга и держит он её не в сберкассе, а дома. Во-вторых, я не встречал в своей жизни более жадных людей. Поверь мне, дорогой, я специалист в этом вопросе. Попа убивает жадность. Думаешь, он глупый, поп или ксендз? Нет, он умный и хитрый человек. Когда я начал с батюшкой Степаном разговор, он мне не верил. Ни капли! Как же можно поверить: я говорю, что бедный, голодный, а он видит, что у меня пузо и толстая морда; говорю, что золота не видел, а во рту блестит золотая коронка. Не верил. Тогда я ему – золото в глаза... Этого он не выдерживает. Золото для него горит ярче солнца. И поп пьянеет, делай с ним, что хочешь, он думает только о богатстве. Не веришь? Я сам, дорогой, иногда смеюсь, сам своим глазам не верю. Но это факт. За золото, за богатство поп-батюшка готов отдать не только церковные деньги, но и свою душу... Ещё одно важное обстоятельство. Поп, конечно, не сразу заявляет в милицию – стесняется. А нам это на руку. Вот почему мы в основном попов посещали. Их легче обжулить. Ясно, дорогой?

Я ничего не ответил мошеннику и даже не посмотрел вслед, когда низкорослый милиционер выводил его из кабинета следователя. Откровенно говоря, и мошенники, ловко выманивавшие деньги у священнослужителей, и сами «потерпевшие» не вызывали у меня ничего другого, кроме чувства отвращения. Ведь в конце концов такой вот Шамашашвили мало чем отличается от отца Степана. Оба они – и мошенник, и батюшка – поклонялись одному и тому же богу – деньгам, оба, движимые ненасытной жадностью, стремились к лёгкому обогащению.

Но отцы Степаны отдавали мошенникам не только свои, но и собранные прихожанами церковные деньги. И я невольно подумал о тех простых, доверчивых людях, которые несут корыстолюбивым «духовным пастырям» карбованцы, не ведая, в какие грязные руки они часто отдают свои трудовые сбережения.

Для них, для тех простых, доверчивых людей, и записана эта невыдуманная история.

Степан Кириленко

С чужим паспортом

Что произошло со студенткой Кордонской.

Полковник Ларин ещё раз пристально взглянул на Иванюка. Неизвестно, удовлетворила ли его вытянутая фигура старшего оперуполномоченного с выражением готовности на лице, только он ещё раз повторил:

– Значит, придётся начинать с уточнения данных.

Действительно, дело было из тех, что любое предположение могло развеяться сразу. Исчезла двадцатисемилетняя женщина. В квартире проживала одна. Ни соседи, ни институтское начальство, ни подруги не знали о её отъезде. Возможно, она вот-вот появится. Но почему такой озабоченный вид у полковника?

Уже на улице, обходя прохожих, Иванюк решил, что ему сейчас надо повторить всё, что до него сделал лейтенант Глущенко: расспросить соседей и осмотреть квартиру.

Вдыхая полной грудью свежий морозный воздух, Иванюк быстро миновал шумный бульвар. Через несколько кварталов была улица Лысенко.

В хорошем месте расположено четвёртое отделение. Рукой подать от центра – а такой уютный уголок. Прямо от дома начинается большой старый парк, и тянется он до подножия горы, возвышающейся над всем городом. Здесь живописная природа летом и как-то вольготно теперь, когда сквозь ветви деревьев проступает белая шапка горы.

Оперуполномоченный четвёртого отделения Глущенко, предупреждённый по телефону, ждал Иванюка. Разговор сразу вошёл в деловую колею. Дважды внимательно перечитал Иванюк протокол предварительного осмотра квартиры Кордонской, про себя отметил каждую зафиксированную вещь.

Биография пропавшей студентки третьего курса мединститута была довольно солидной: участница Отечественной войны, имеет правительственные награды, демобилизована из армии в звании лейтенанта медицинской службы. С фотокарточки смотрели чуть задумчивые, спокойные глаза, мужественное, даже суровое лицо. Ничто не напоминало романтического нрава, который приводит к разным неожиданностям.

– Какие отношения у неё с соседом, инженером, кажется? – спросил Иванюк и покраснел. Лейтенант Глущенко был вдвое старше его и, наверное, более опытный. Может, он скептически относится к Иванюку, наперёд отгадывает каждый вопрос.

Однако всё это Иванюку только показалось. Глущенко был подчёркнуто равнодушен и спокоен. Только какие-то неуловимые искорки вспыхивали в его глазах, когда взгляды собеседников встречались.

– Прекрасные, – Глущенко говорил медленно, но так, как будто не придавал никакого значения своим словам. – Семашко – инженер. Живут рядом уже третий год. В квартире Семашко всегда кто-то дома – Кордонская предупреждала их, как только уходила надолго. Ежедневно виделись. Трёхдневное отсутствие соседки встревожило инженера. И он пришёл к нам.

Глущенко, видимо, не придавал большого значения этому делу. Так и высказался:

– Три-четыре дня отсутствия – слишком малый срок, чтобы поднимать всех на ноги. Конечно, расследование надо вести, но... – Тут он потянулся к шинели, угадав намерение Иванюка немедленно посетить квартиру.

Внизу к ним присоединился участковый уполномоченный Покотило. Он вёл наблюдение за квартирой после заявления инженера. По дороге рассказал всё, о чем удалось узнать.

Оказалось, Кордонская поддерживала связь с врачом Мельником, у которого по этому поводу были семейные и служебные неприятности.

– Романчик со дней войны, – охотно рассказывал Покотило и почему-то потирал руки.

Они вышли на окраину города. Здесь начиналась улица Громкая, на самом же деле она была почти безлюдной в предобеденное время.

Глущенко указал на двухэтажный дом под горой.

Преступник не оставил следа.

Комната была обставлена скромно, но уютно. Посередине стол, покрытый цветастой скатертью. Вокруг – четыре стула. Два из них отодвинуты, как будто двое только что встали и вышли. Поднята крышка рояля. Сверху на этажерке – аккордеон, также словно оставленный после игры ненадолго. Как сказала Полина Григорьевна, мать Семашко, которая также присутствовала при осмотре, Кордонская не терпела беспорядка в комнате.

На столе Иванюк увидел пепельницу со скрученной сигаретой и взглянул на Глущенко. Тот виновато опустил глаза. Вещи остались нетронутыми после первого посещения, их уже видели, и настороженность Иванюка передалась присутствующим. Никто не сказал лишнего слова. Даже подвижное лицо Покотило приняло деловое выражение.

Во второй, меньшей комнате, также был порядок. Старательно застеленная кровать, шкаф, трюмо. Одного внимательного взгляда было достаточно, чтобы убедиться: чужая рука здесь не хозяйничала. Следовательно, Кордонская не намеревалась покинуть квартиру надолго.

Оставалось помещение для ванны. Иванюк уже знал, что использовалось оно не по назначению: там сваливали топливо.

Как только участковый открыл плотно подогнанную дверь, как оттуда ударило несвежим воздухом. По встревоженным лицам Глущенко и Полины Григорьевны, которые стояли рядом, Иванюк понял: их это поразило.

Немедленно было принято решение. Осторожно, полено к полену, перенесли дрова в свободный угол, разворошили кучу угля. Под ней был... труп Кордонской.

Нельзя было терять ни минуты. Послали за экспертами.

Тем временем старательно очистили от угольной пыли тело погибшей. Шея Кордонской намертво была затянута полотенцем.

На правом виске – небольшой синяк и больше никаких повреждений на теле.

Впоследствии эксперт-медик установил, что Кордонская сначала была оглушена ударом каким-то твёрдым предметом, но смерть произошла от удушения.

Более внимательный осмотр вещей не дал никаких последствий. Убийца, прежде чем покинуть квартиру, старательно вытер все предметы, на которых могли остаться отпечатки пальцев или другие следы.

Какова же цель?

Возможность грабежа отпала. Пришедшая в себя Полина Григорьевна ещё раз сказала, что все вещи Кордонской, которые она часто видела в комнате, – на месте. То же самое подтвердили и супруги Семашко, когда инженер и его жена, работавшая в школе, вернулись с работы.

Хотя настроение этой семьи было до предела подавленным, Иванюк расспросил обо всем, что могли знать соседи.

Жила Кордонская скромно, гостей почти не принимала. Ни Семашко, ни его жена, ни Григорьевна не помнили случая, чтобы к ней заходил кто-то из мужчин. Кроме доктора Мельника, конечно. Его они знали. Но врач более полугода назад уехал из города и здесь больше не появлялся.

Уже после отъезда приходила к Кордонской его жена – высокая тучная дама с решительным и властным характером. Её посещение запомнилось – она вела себя шумно и угрожала Кордонской, что убьет её.

Способ, которым было совершено преступление, тщательная маскировка следов отрицали предположение мести женщины над соперницей. Однако догадка оставалась и требовала тщательной проверки.

Иванюк посетил институт. Кордонская училась хорошо, широких знакомств не вела. Одевалась она изысканно, хотя не роскошно, имела золотые часы с браслетом, драгоценный с рубином перстень, золотые серьги. Ни одной из этих вещей ни на убитой, ни в её квартире не обнаружено. Итак, убийство связано с ограблением или провокацией грабежа?

Среди студентов ближайшей подругой Кордонской была однокурсница Мария Терновая. Пребывание в армии во время войны сблизило их, и затем они учились вместе в институте. Мария навещала подругу, бывала с ней в кино, театре, но о её намерении куда-то уехать не знала.

Удивляло одно обстоятельство. У Терновой жили на квартире две студентки того же института – Леля и Люся. Они также хорошо знали Кордонскую, а Люся даже ночевала у неё за день до этого трагического события. Обе студентки в тот же день, когда произошло убийство, оставили институт, даже не забрали документы и уехали к родителям – одна в Харьков, вторая – в Ленинград. Мария говорила, что девушки в день отъезда нервничали, почти не разговаривали ни с ней, ни между собой.

Что же вызвало этот внезапный отъезд?

Иванюк еще раз побывал у Семашко. Полина Григорьевна в последний раз видела Кордонскую того же 20 декабря. Ничего необычного за ней не приметила. Вечером её сын с женой пошли в театр, и она осталась в квартире одна. Через стену слышала, что у Кордонской играли на рояле и на аккордеоне одновременно. Иногда был слышен разговор. Второй голос был мужской, но Григорьевна не видела, когда и кто зашёл к соседке.

Иванюк открыл письмо на имя Кордонской. Оно было датировано 21 декабря, от врача. Мельник изливал свои чувства и тревожился молчанием Кордонской.

В «салоне» Глафиры Семёновны.

Глафира Семёновна открыла после первого звонка и пригласила гостей в свой «салон». Так она называла самую большую из четырёх комнат своей квартиры. Иванюк принял решение переговорить с женой Мельника после того, как выяснилось, что она непричастна к делу. Оперуполномоченный Глущенко и участковый Покотило собрали детальные сведения о местонахождении Глафиры Семёновны в течение целой недели.

Помня строгие и неоднократные предупреждения начальника отдела – никогда не тревожить граждан каким-либо подозрением, Иванюк явился не сам. Он обратился в областной отдел здравоохранения, где хорошо знали Мельника, и ему дали в помощь сотрудника отдела Белова.

Глафира Семёновна хорошо знала Белова – тот не раз бывал у Мельников. На Иванюка она не обратила внимания, хотя Белов попытался отрекомендовать его.

– Заходите, заходите, – засуетилась она, как только увидела гостей, – А я уже думала – забыли о бедной вдове. Товарищ Белов, вы же знаете мой салон. И почему вас всегда надо уговаривать? Вы же мой ближайший защитник.

«Салон» представлял собой довольно большую комнату, но настолько загромождённую шкафами, столиками, подставками, зеркалами, что передвигаться свободно здесь было невозможно.

Когда посетители сели, Глафира Семеновна, высокая, грузная, в засаленном до блеска халате, опустилась на стул. Говорить она не переставала. Рассказывала, как своими руками обставила все четыре комнаты, как не оценил этого её неблагодарный муж.

Глафира Семеновна заставила-таки гостей осмотреть остальные комнаты. Какой работой была занята женщина – неизвестно, только в комнатах и на кухне, куда также пришлось заглянуть, царил кавардак, а грязи было столько, хоть машиной вывози.

Когда же хозяйка начала высказывать угрозы в адрес Кордонской, Иванюк и Белов переглянулись и вежливо остановили её.

– Простите, Глафира Семёновна. Вы, говорите, были у неё? Расскажите нам обо всём подробно.

– Чтобы я о ней рассказывала? – махнула она рукой. И тут посыпались оскорбительные выражения, какие только могла подобрать эта разгневанная женщина. Она смертельно ненавидела Кордонскую. Успокоив хозяйку и попросив её не принимать никаких «активных» мер, оба вздохнули с облегчением, когда уже оказались на лестнице.

В эту минуту Иванюк с сочувствием подумал о Мельнике.

Люся.

Версия о мести отпадала. Теперь Иванюка интересовали студентки, которые так внезапно покинули институт. Особенно Люся – она ночевала у Кордонской и могла кое-что рассказать. Может, существовала какая-то связь с её неожиданным отъездом?

В распоряжении Иванюка были скудные данные. Люся Петрова приехала из Ленинграда, отец её, Леонид Иванович Петров, работал доцентом в каком-то техническом вузе, адреса в личном деле студентки Петровой почему-то не было.

Согласовав свои действия с начальником отдела, Иванюк немедленно отбыл в Ленинград, но там оказалось двенадцать Леонидов Ивановичей Петровых. Какой из них имел дочь Люсю, надо было искать.

Чтобы не вызвать подозрения, Иванюк под видом работника горкоммунхоза начал ездить от квартиры к квартире Петровых. Лейтенанту не очень повезло: только в девятой квартире узнал он о том, что ему надо. Правда, Люси дома не было.

На следующий день её вызвали в отдел уголовного розыска. Люся появилась не одна, а в сопровождении встревоженных папы и мамы. Родители опасались, что легкомысленная дочь в далёком городе что-то совершила. Они ни на шаг не отставали от Люси и только после долгих уговоров согласились ждать её у дверей кабинета следователя.

Иванюк и девушка остались один на один. Люся держалась независимо, не сводила больших синих глаз с лейтенанта, то и дело манерно подергивала плечом. Видно было, что разговор этот ей не по душе.

– Почему вы оставили институт? – спросил наконец Иванюк.

– Если это вас интересует – пожалуйста: мне надоело учиться.

– Других причин нет?

– Вы хотите прочитать мне мораль? Неоригинально. Каждый день слышу это от родителей. Я им сказала: если они не перестанут меня уговаривать – оставлю и их и уеду куда подальше. Надеюсь, задерживать меня не будете?

– Иванюк поднялся. Лицо его приобрело суровое выражение.

– Возможно, и придётся, если не будете говорить откровенно и честно. Скажите, вы хорошо знали студентку Кордонскую? Ночевали у неё?

Люся растерялась, но не сбавляла тона.

– Хоть бы и так. И знала, и ночевала... С каких это пор...

– В тот же день, как вы покинули институт, Кордонская была убита в квартире. Посмотрите.

Иванюк положил перед Люсей фотографию убитой, сделанную в тот момент, когда её вытащили из-под углей.

Люся побледнела и тихонько вскрикнула. Она порывисто поднялась, а потом бессильно опустилась в кресло.

– Я–я... Да что же это такое? Ой... заберите, я всё скажу... Но я ничего об этом не знаю. Не смотрите на меня так страшно...

Теперь пришлось её успокаивать. Руки девушки мелко дрожали. Она растерянно прижимала платочек к глазам. Иванюк спрятал фотокарточку, предложил воды. Со временем она начала свой отрывочный рассказ.

– Я вам сказала неправду. Перед отъездом ночевала у Кордонской, но разве я думала... Мы поссорились с Лелей... Вернее, не поссорились – разошлись... Навсегда. Мы были самыми близкими подругами, пока не появился этот. Мы поклялись в верности навеки... А он обеих нас обманул. И мы скрывали это друг от друга. Я не знала, что она тоже с ним. И вдруг всё выяснилось... И мы не могли больше видеться. Я сказала Леле: «я бросаю всё и уезжаю». Ты испортила мою жизнь, мою веру в дружбу. Не захотела ночевать с ней и пошла к Кордонской. Она меня уговаривала, успокаивала. Я очень прошу вас, не говорите об этом родителям. Они и так на меня смотрят, как на сумасшедшую. Всё время допытываются, не совершила ли я чего-то.

Иванюк чувствовал. Люся говорит искренне. Она уже овладела собой, хотя известие о смерти Кордонской ошеломила её.

Разговор затягивался. Надо было кончать.

Иванюк сказал, что будет очень благодарен, если Люся согласится помочь ему в розысках преступника. От неё требуется очень мало: вспомнить, до малейшей мелочи, всё, что она видела в квартире Кордонской. Не было ли у неё знакомых, какие планы у неё были на тот день и вечер? Люся охотно согласилась. Договорились, что встретятся на следующий день и уже не в кабинете следователя, а в парке.

Иванюк пригласил родителей и извинился перед ними, сославшись на то, что вызвал Люсю по ошибке.

На второй день ровно в двенадцать они встретились у входа в парк. Люся рассказала, что у Кордонской была трижды. Последний раз ночевала. Обстановка обычная. Она начала перечислять мебель, домашние вещи. Кордонская любила по вечерам играть на рояле и аккордеоне. Аккордеон выносила из спальни, где закрывала его в шкафу. В шкафу была одежда: костюмы, платья, макинтош.

Иванюк старался не пропустить ни слова. Не все вещи, которые перечисляла Люся, были ему знакомы. Переспрашивал, запоминал. Открытием для него стало то, что у Кордонской было два кожаных чемодана – стояли они под кроватью. Что в них было – Люся не знала. Однако её дополнения были ценны.

– Знаете что, – решительно заявила Люся, – я бы советовала вам увидеться с врачом Мельником. Он, наверное, расскажет лучше меня. Ведь они пять лет... – Люся вдруг замолчала.

Иванюк понял: девушка испугалась, что её совет поймут как намёк на вину врача. Он развеял эту мысль девушки и добавил, что думал увидеться с Мельником, а теперь обязательно поедет к нему.

Люся вспомнила, что в ту ночь, которую она провела у Кордонской, говорили почти исключительно о её, Люсином, несчастье. Чтобы развеять тяжёлые мысли девушки, Кордонская ссылалась на себя, рассказывала о своём нелёгком положении. Ведь у Мельника есть семья, но она любит врача, и кто знает, чем всё это закончится. Кордонская была очень разборчива в знакомствах. На следующий вечер собиралась идти куда-то, кажется в театр, и, если Люсе не изменяет память, намекала, что за ней должен зайти... да, да, Николай...

Люся снова растерянно взглянула на Иванюка. Мельника, она это знала, также звали Николаем.

И тут же возразила:

– Нет, нет, может, я ошибаюсь. Ведь о враче вспоминала Кордонская совсем иначе... Ну, как говорят о человеке, которого очень любят. Подождите, подождите... Ой, какая же я, наверное, смешная... Кажется, Кордонская говорила, что к ней зайдёт студент Николай...

Да, это было досадно: среди знакомых Кордонской ещё никто не называл ни одного Николая, кроме Мельника.

Больше Иванюк ничего не узнал. Но и этого было достаточно. Итак, неизвестный оставался в тени... Николай... Может, он и вовсе не существует?

Иванюк взвешивает факты.

Служебные дела сводили Иванюка с разными людьми. И всегда случалось так, что, пока установишь лицо, причастное к преступлению, встречаешься со многими, которые также оставляют в памяти определённый след. Одни нравятся, другие вызывают неприязнь, третьи – одновременно и то и другое. Другие заставляют сомневаться в чистоте человеческого достоинства.

Иванюк готовился к встрече с врачом. До сих пор он только слышал о Мельнике, имел возможность видеть его жену. Глафира Семёновна решительно не понравилась ему. Что-то было в ней неисправимо фальшивое. Искренней она была только в ненависти к Кордонской и злости к мужу. Сколько лет она прожила с Мельником? Судя по возрасту детей, больше десяти. И что общего было между этими людьми, что их связывало? В той драме, в которой разыгралась в семье, Глафира Семёновна выступала как незаслуженно потерпевшая. На её стороне были закон, общественное мнение, мораль – всё это она пустила в ход и имела право добиваться поддержки.

И всё же Мельник не сдавался. Он заслуживал осуждения за разлад в семье. Но кто мог его заставить любить женщину, которая не вызывала уважения?

Для того же, чтобы заслужить благосклонность такой женщины, как Кордонская, необходимо было быть исключительно честным и хорошим человеком. Никакие корыстные цели здесь, конечно, не преследовались. Кордонскую Иванюк знал уже настолько, что последнее предположение по отношению к ней считал бессмысленным. И только Глафира Семёновна в своей слепой ненависти к «разлучнице» смешала с грязью всё её прошлое.

По натуре Иванюк не был философом и подобные рассуждения позволял себе разве что для передышки. Если говорить о его настроении сейчас, то оно скорее было подавленным. Ведь проверено уже несколько версий, а успеха никакого.

Начальник отдела, выслушав по телефону его рапорт, разрешил ехать к Мельнику и одобрил план Иванюка. Добавил лишь, чтобы он не задерживался и не горячился. Сообщение о пропавших вещах Кордонской принял к сведению. Там уже проследят, не выплывут ли они где-то на поверхность. И, возможно, до возвращения Иванюка преступник будет в руках. Но кто же этот таинственный Николай?

Под перестук колёс вагона Иванюк ещё и ещё раз возвращался к разговору с Люсей, сопоставлял то, что сам знал, и то, что она дополнила. Почему-то не выходил из головы тот продолговатый морской камень, собственно – камень, художественно украшенный, с видом южного берега Крыма. По словам Люси, он лежал на столе, рядом с пепельницей, и она заглядывалась на него во время каждого посещения. Теперь же его не было. Не этим ли оружием воспользовался преступник, чтобы нанести первый удар?

Теперь – Мельник. Он тоже Николай. На предыдущий запрос получили ответ, что врач Мельник в декабре ни на один день со службы не отлучался.

Все утверждают, что Мельник – человек крутого характера и стальной воли. Иванюк видел его фото. Решительное, суровое лицо. Но ведь не одной суровостью он живёт. Сколько теплоты и тревоги содержало его небольшое письмо Кордонской! И называл он её нежно – Ниночкой. Запоздалая любовь? Иванюк понимал: дело здесь серьёзное. Во имя красивых фраз не жертвуют семьёй и службой. Мельник не остановился и не раскаялся. Это не то, что у Люси и Лели...

Кстати, кто разбил их романтическую клятву? У Иванюка даже пот на лбу выступил. Как же он не поинтересовался? Она говорила – студент. Правда, на месте, можно будет установить. Мария Терновая поможет. Эх, голова...

Это уже был промах.

Доктор Мельник.

В Днепропетровске Иванюк был впервые, но осматривать город не стал. Он не мог простить себе, что, залюбовавшись Ленинградским парком, пропустил важную деталь – действующее лицо!

В больнице, где работал Мельник, проверить местонахождение его 20 декабря не составляло труда. Малейшее подозрение отпадало. И всё же Иванюк решил встретиться с Мельником, чтобы выявить его отношение к Кордонской, его настроения, чтобы потом рассказать о причине своего приезда.

Мельник появился точно в десять. Разговор начал главный врач.

– Садитесь, Николай Гаврилович. Беспокоим вас по семейному делу.

Мельник, переступив порог, бросил быстрый взгляд на Иванюка. После последних слов осмотрел его пристальнее. Заметно было, как он вдруг помрачнел, мышцы на остром лице напряглись.

Иванюк таким и представлял себе его – широкоплечим, крепко сложенным, подтянутым. Только одно поражало: Мельник почти весь седой. Живые чёрные глаза, которые так и обдавали огнём, говорили об энергичном характере. Иванюк чувствовал себя совсем подростком перед этим человеком.

– Как у вас, Николай Гаврилович, в последнее время с... женой? – издалека начал главный врач.

Мельник посмотрел вокруг. Подобные разговоры были ему неприятны.

– Вы в курсе моих дел и, надеюсь, правильно понимаете, – голос его звучал хрипло, но не срывался, – То, что произошло полгода назад, принесло мне много неприятностей. В моём возрасте трудно переделывать самого себя. За это время, – Мельник, не сдерживаясь, тяжело вздохнул, – я тысячу раз обдумал всё сначала. Медицина – моё призвание. До сих пор я отдавал работе все силы...

– Николай Гаврилович, в больнице вы – образец безупречности для всех, кто вас знает.

Иванюк рассматривал внимательно Мельника. Он всё больше проникся уважением к бывшему воину, на груди которого пестрело несколько рядов орденских планок.

– Повторяю, я всё взвесил и вижу, что поворота не может быть. – Мельник встал. – С женой разойдусь. Да, развод.

Он повторил это слово, хотя произносил его с неприятной гримасой.

– Независимо ни от чего – с ней мне не жить. А главное... у меня есть настоящий друг. Мы знаем друг друга давно. Из всех наказаний для меня самое тяжёлое – вынужденная разлука с Ниной. И я готов на всё, чтобы положить этому конец. Поверьте, это не прихоть молодости. Зачем я буду мучить себя, её, и причинять столько хлопот всем?

Главный врач повернулся к Иванюку – тот прочитал в его глазах нетерпение. Поняв это по-своему, Иванюк поднялся. Мельник стоял посреди кабинета, вытянутый, с поднятой головой.

– Товарищ Мельник! Нина Кордонская... погибла... – Слова Иванюка прозвучали в тишине, как удар грома.

Позже, читая отчёт Иванюка по возвращении, начальник отдела ограничился одним важным замечанием. Иванюк чистосердечно признался в том, что допустил непростительный промах в этом разговоре с Мельником, и жестоко себя корил. Только необдуманность толкнула его на такое действие, когда он ошеломил человека своим сообщением без всякой подготовки, его подвела вера в Мельника. Иванюк считал, что такой характер, как у Мельника, действительно способен всё выдержать. А оказалось, что бывший воин имел чрезвычайно чуткое и мягкое сердце. В тяжёлую минуту оно подвело.

Целую неделю врачи не позволяли беспокоить Мельника. А когда он вышел из больницы, сразу потребовал встречи с Иванюком. Теперь уже не было чего остерегаться. Хотя глаза его ещё светились болезненным блеском, Мельник держался спокойно и просил подробно рассказать, как всё произошло. На вид он был уставший и ещё больше осунувшийся, хотя в каждом его движении чувствовались энергия и сила.

Выслушал Иванюка, не сказав ни одного слова. А уже затем сказал:

– Нина спасла мне жизнь на фронте. Но она для меня – больше, чем жизнь.

В тот день Иванюк не решился ничего расспрашивать. Во время следующей встречи Мельник сам предложил свои услуги. Ему нелегко было рассказывать о том, какие вещи были у Нины. Всё время он говорил о ней, как о живой.

Мельник познакомил Иванюка с последними письмами Нины. В них не было конкретных намеков на какие–то новые знакомства, о них нельзя было и догадываться. Но что–то заставляло Николая Гавриловича не откладывать дальше своего решающего слова.

ного слова. Иванюк запомнил строки: "Коля, милый! Я знаю, как тебе тяжело. Но и я так дольше не могу. Теперь ты далеко, и мне не с кем посоветоваться. У тебя семья. Я не имею права. Скажи, что делать?"

Ищите Николая!

Как и предполагал Иванюк, до его возвращения уже продолжались усиленные розыски преступника. Ещё ничего не зная о его личности, начальник отдела розыска полковник Ларин, в руках которого сходились все ниточки этого дела, ориентировал оперативных работников, где именно следует ожидать появления преступника.

– Ищите Николая, – приказал он Иванюку.

Николаем называли убийцу Кордонской пока условно. Полагались на то, что Люся, которая впервые произнесла это имя, не могла в конце концов придумать его.

Так или иначе, знакомый у Кордонской был и встретился с ней не впервые. Умеет играть на рояле или аккордеоне, а возможно, на обоих инструментах. Судя по характеру связей Кордонской, он также был студентом. В институте никто не заметил знакомства, так как за рамки обычных студенческих отношений оно не выходило.

Если же предположить, что убийство совершено с целью грабежа, то преступник не впервые был в квартире Кордонской.

Пока же работники милиции установили, какие вещи Кордонской исчезли, они уже могли быть где-то далеко за пределами города.

Приказ искать Николая опирался главным образом на предположения.

Характер студента Уманца.

Розыски велись несколькими путями одновременно. Оперуполномоченный Глущенко наряду с другими делами изучал постоянных клиентов различных развлекательных заведений. Он заинтересовался одним молодым человеком, который с большим шиком зачастил в малоприметную шашлычную на улице Ватутина. Этот посетитель щедро сыпал деньгами, легко завязывал знакомства благодаря своим многим «талантам». Он неплохо играл на аккордеоне и имел приятный баритон. Называли его студентом. Глущенко ещё не успел установить других его данных, как «студент» исчез.

Иванюк тем временем всё внимание сосредоточил на мединституте. Он не очень удивился, когда обнаружил, что на разных факультетах учится пятьдесят Николаев. Осторожно начал свой отбор, его сначала интересовали однокурсники или примерные ровесники Кордонской. В воображении Иванюка неизвестный Николай имел очень невыразительный портрет. Он отложил одиннадцать личных дел и углубился в их изучение.

Большинство молодых людей имели незамысловатые биографии, в которых всё было на виду и не оставалось места для подозрения. К тому же, как узнал Иванюк, ни они к Кордонской, ни она к ним не имела никакого отношения в учёбе и в быту.

Но четверо студентов (все Николаи) так или иначе встречались с ней почти ежедневно, хотя ни один из них не находился с ней в близкой дружбе. Трое – однокурсники, а четвёртый, Уманец, также учился на третьем курсе лечебного отдела, только в другом потоке. Их личные дела были безупречными, мнение на факультете о них сложилось хорошее, хотя один из них, тот же Уманец, в мединституте всего несколько месяцев, потому что перевёлся из Одессы.

Для личного знакомства со всеми четырьмя Николаями Иванюк попросил объявить через отдел кадров, чтобы они явились по делу воинского учета – подобные явления были обычными для студентов. Трое появились немедленно, ответили на некоторые вопросы. Уманец не приходил несколько дней. И, кажется, не собирался появляться.

Иванюк заинтересовался им подробнее, ему ответили, что Уманец на особом положении. Как недавно переведённый из другого вуза, он должен ликвидировать разницу в сдаче экзаменов, поэтому посещает институт нерегулярно, и за нарушение дисциплины это не считается. Последний раз его видели в институте месяц назад.

Чулки с чёрной пяткой.

У Иванюка были и другие основания интересоваться Уманцем. Словесное описание его внешности (фотокарточка в листке учёта кадров была какой-то невнятной) напоминало студента, на которого обратил внимание Глущенко. Высокий, со шнурочком черных усиков, изысканно одетый, играет на аккордеоне. Документы свидетельствовали: Уманец – участник Отечественной войны, имел ранения и правительственные награды, родом из-под Калуги, близких родственников не имеет. До войны учился в Московском мединституте, после второго курса в 1941 году добровольно ушёл на фронт, демобилизован по состоянию здоровья в звании лейтенанта. Снова поступил в институт в Одессе, а теперь перевёлся в этот институт. В заявлении сказано: «В связи с семейными обстоятельствами», но какими – неизвестно.

Иванюк обратился в военкомат, чтобы познакомиться с делом офицера запаса Уманца. Все указанные в студенческой биографии факты совпадали. Фотокарточка была почему–то маловыразительной и как–то подозрительно наклеенной. Экспертиза показала, что она заменена, линии печати на ней – поддельные.

Иванюк не знал, наткнулся ли на след преступника, которого разыскивал, но ему стало ясно: Уманец – не тот, за кого себя выдаёт.

В архиве Московского медицинского института удалось разыскать документы студента Николая Уманца. Его почерк и фотография не имели ничего общего с тем, кто присвоил это имя. Но кто же он на самом деле?

По материалам прописки значилось: Уманец проживает по улице Леси Украинки, на квартире гражданки Божены Коваль. Хозяйка – не раз уже жаловалась дворнику и в домоуправление, что своего квартиранта она не видит.

– Уже второй месяц не приходит. Он и раньше ночевал раз в неделю. Мне такие квартиранты не нужны. Скажите, что же это за порядок? Пошла в милицию, в третье отделение, чтобы выписали его, а мне там отвечают: «Нельзя. Как пройдёт шесть месяцев, и он не появится – тогда выпишем.» Кому жаловаться? Куда та милиция смотрит? А он нашёл себе тёплое местечко, я знаю ту женщину, у которой он живёт теперь, – говорила Вожена Коваль, когда Иванюк пришел к ней.

– Разве вы Уманца встречали?

– Да. Встречала. Машиной теперь ездит. Ещё и голову отвернул, думал, что не узнаю. И та особа рядом с ним.

– Простите, о ком вы говорите?

– О той несчастной артистке, Розалии Супрун. Она работает администратором или кассиром. А теперь, наверное, и до сцены доберётся, чтобы перед всем городом похвастаться своими нейлоновыми чулками с чёрной пяткой. И, думаете, где взяла? Мой же квартирант подарил ей на новый год или что. Как себе хотите, а нечистое что-то здесь.

Иванюка больше всего заинтересовали те нейлоновые чулки с чёрной пяткой. Несколько пар таких чулок было в чемодане Кордонской.

Вожена Коваль сама назвала ему адрес Розалии Супрун, где, как она считала, поселился Уманец. Иванюк обещал помочь ей избавиться от неблагодарного квартиранта и тут же отправился на улицу Рылеева проверить только что услышанные новости.

Однако Иванюка ждало разочарование. Уманец действительно часто навещал Розалию, подарил ей три пары нейлоновых чулок с чёрной пяткой в день её рождения. Но уже более двух недель его здесь не видели.

Значит, Уманец ещё где-то имел своё «гнездо».

Последний экзамен.

Иванюк получил приказ задержать Уманца. Бесспорно, это был тот самый преступник, от рук которого погибла Кордонская.

Но как его найти? Или он почувствовал опасность и уехал куда-то, или это его привычка – всё время менять квартиру?

В мединституте началась зимняя сессия. Если Уманец ничего не подозревает, то должен явиться на экзамены.

Иванюк старательно изучал расписание экзаменов и держал наготове возле института машину. Следил также за тем, чтобы Уманец не схитрил и не устроил сдачи экзаменов вне очереди.

Иванюк сам учился заочно на юридическом факультете университета и хорошо знал, что означает этот месяц для студенческих нервов. Проходя по коридорам, он видел группы юношей и девушек, которые не обращали на него внимания и, казалось, не видели мира за своими конспектами. Тут и там сыпались латинские термины.

На подоконниках и у дверей – забытые книжки, тетради, мелко-мелко исписанные бумажки. Уборщица сегодня молча ждёт, пока покинет коридор последняя группа.

Случилось то, чего больше всего опасался Иванюк: на первый экзамен Уманец не появился. Не пришёл он и на второй, и на третий.

Напрасно надеялись, что появится он на знакомой квартире. С упавшим настроением шёл в мединститут Иванюк в последний день сессии. На этот раз он решил присутствовать на экзаменах как представитель областной газеты. Сказал об этом в деканате, его представили профессору Тимофею Романовичу Павленко – старому, с маленькой бородкой и в очках. Приняли Иванюка вежливо, хоть и без энтузиазма – кто знает, что задумал написать этот корреспондент.

Присутствие постороннего человека на экзамене заметно влияло на студентов и профессора.

Тимофей Романович сначала оглядывался на Иванюка, словно интересовался его мнением о том или ином ответе, и несколько раз обращался к нему:

– У вас вопросов не будет?

В расчёты Иванюка вовсе не входило ставить под сомнение студенческие ответы, и больше всего он остерегался, чтобы излишне вежливый профессор не начал советоваться с ним об оценках. Но Тимофей Романович, видимо, быстро сообразил, что корреспондент не сильнее в анатомии, чем его студенты, и оставил его в покое. Иванюк делал вид, что делает заметки в своём блокноте. Внимание его возрастало только тогда, когда в аудиторию заходил новый студент.

Экзаменационная ведомость была почти вся заполнена. Уже двое, получив оценки, вышли, а на их место никто не появлялся.

И вот прозвучали слова Тимофея Романовича, которых Иванюк уже ждал:

– Заканчиваем. По списку двадцать шесть, не появился один: студент Уманец. Ждать не будем. Вы довольны, коллега?

Доволен ли был Иванюк?

Профессор собрал карточки и сведения в портфель и готовился покинуть аудиторию.

Иванюк уже коснулся ручки двери, как она вдруг распахнулась, и он скорее почувствовал, чем увидел: перед ними выросла высокая фигура Уманца.

У всех троих отразилось на лицах радостное удивление. Профессор, хотя сурово осмотрел неаккуратного студента, был доволен, что не придётся оставлять «хвост». Уманец извинился, потому что не надеялся, что группа успеет так быстро сдать экзамены. Он сказал, что имеет справку о болезни, из-за которой должен был пропустить предыдущие экзамены.

Иванюк на этот раз искренне обрадовался: теперь он не выпустит из рук преступника.

Пришлось вернуться к столу. Уманец, в новом коричневом костюме, заискивающий, но полный достоинства (видишь, как держится, наглец!), углубился в экзаменационную карточку. Думал он недолго и совсем не волновался, как предыдущие студенты. На все три вопроса ответил уверенно и чётко.

Иванюк, прислушиваясь к его металлическому голосу и наблюдая за энергичными жестами руки с тонкими пальцами, неотрывно думал о том, что вот этот голос звучал в квартире Кордонской, а вот эти руки – руки хирурга – спокойно зажали смертельный узел на её шее.

– Пять, – коротко зафиксировал профессор в матрикуле.

– Вы прекрасно владеете материалом, – вмешался Иванюк, сам удивляясь, как может быть вполне спокойным. И добавил, заметив, что Уманец готовится положить матрикул в нагрудный карман: – Позвольте, я посмотрю на ваши оценки.

Тимофей Романович уже собрался и не выказывал никакого желания задерживаться дольше.

– Всего хорошего, – сказал он и уже от дверей обратился к Иванюку: – Я ещё побуду в деканате.

Перелистывая страницы матрикула и, чтобы выиграть время, вслух прочитывая названия предметов и оценки, Иванюк, а с ним рядом Уманец шли к выходу.

Никто не обращал внимания на двух молодых людей, которые шли рядом, мирно разговаривая, словно давние знакомые.

Поэтому, наверное, никто не удивился, когда у выхода из института Иванюк тихо, но властно сказал:

– Прошу в машину!

Уманец в одно мгновение побледнел. Первая мысль, которая промелькнула в его голове, была – бежать. Но куда? За его спиной, словно из-под земли, вырос оперуполномоченный Глущенко.

От преступления – к предательству.

Прижатый к стене фактами, Уманец признался в убийстве. Мотивировал преступление ограблением, но не объяснял, что именно хотел делать с ограбленными вещами. Все вещи хранил в целости, за исключением подаренных чулок с чёрной пяткой.

Капитан Велигура и Иванюк ещё и ещё раз проверяли материалы допроса Уманца. Пока не поступили сведения, которые утверждали настоящую его личность, Уманца не тревожили подозрениями относительно фамилии. Только во время первой встречи Велигура поинтересовался:

– Это ваше настоящее имя?

Тот, и глазом не моргнув, начал рассказывать биографию Николая Уманца.

Обстоятельства преступления были выяснены, но Велигура и Иванюк не успокоились. Они искали ключ к разгадке, кто упорно скрывался за этой фамилией. Не было нужды открывать подследственному, что его операция с подделкой документов перестала быть тайной. Он мог рассчитывать на это и заранее, наверняка, выдумал какую-то версию.

Велигура высказал новое предположение, которое заставило Иванюка задуматься. Не является ли ограбление вещей Кордонской только маскировкой? Ведь, идя к ней, Уманец не знал, чем именно может поживиться на её квартире. Ограбленные вещи, а их не так много, явно не соответствуют характеру преступления. К тому же Уманец ничего не продал на рынке, потому что не испытывал потребности в деньгах. Он имел расчётную книжку, которую получают офицеры после демобилизации.

По словам Уманца, получалось, что мысль об убийстве возникла у него на квартире Кордонской, куда он появился впервые. О совместном посещении консерватории он договорился заранее и имел два билета. До этого с Кордонской успел только познакомиться в институте, и разговаривали они только о музыке – он даже не надеялся, что Нина сразу согласится на его предложение.

Равнодушно, без тени волнения Уманец рассказывал, как они вдвоём исполняли романс, а он тем временем незаметно накрыл носовым платком морской камень и положил его в карман. Затем приблизился из-за спины к Кордонской и нанёс первый удар. Она без единого звука поникла на стуле.

* * *

Из архива Министерства внутренних дел поступил пакет. В сопроводительной записке указывалось: «На ваш запрос сообщаем, что образец отпечатков пальцев и фотография Николая Уманца принадлежат подсудимому Игорю Беспалому.»

Иванюка познакомили с этими материалами. Перелистывая пожелтевшие страницы архивного дела, он узнал, что Игорь Беспалый, 1921 года рождения, студент третьего курса Киевского мединститута, совершил крупную кражу из государственной сберкассы. Народный суд в мае 1941 года вынес Беспалому приговор о лишении свободы сроком на 10 лет.

Игорь Беспалый оставался в заключении в Киеве до прихода гитлеровских оккупантов. Его освободили фашисты с условием, что он им будет служить. Потом его следы терялись.

...Однажды утром Иванюка вызвал начальник отдела.

В кабинете полковник Ларин был не один. Иванюк увидел незнакомого майора из органов государственной безопасности и сослуживцев. Между ними был и капитан Велигура.

– Знакомьтесь, майор Лебедев.

Майор обвёл взглядом присутствующих и начал:

– Товарищи! Мне поручено выразить благодарность работникам вашего отдела за то, что они поймали опасного государственного преступника, который скрывался с документами Николая Уманца. Мы советовались с полковником и сошлись во мнении: за проявленную смекалку в выполнении служебного задания представить к правительственной награде старшего оперуполномоченного Иванюка.

Майор Лебедев кратко проинформировал присутствующих о последних событиях, связанных с делом Кордонской.

Игорь Беспалый – а это был действительно он – почти всю войну прислуживал фашистам. На его совести – немало замученных узников Освенцима. Предав Родину раз, он всё ниже опускался в своём падении.

Фашисты предвидели свой крах и пытались сохранить силы для будущих авантюр. Им могла пригодиться агентура из породы предателей. Беспалому подыскали соответствующие документы и переправили в наш тыл. Настоящего владельца документов, лейтенанта Николая Уманца, советского патриота, фашисты замучили.

Предателю Беспалому долго везло. С чужими документами он оказался в госпитале. Со временем его выписали и демобилизовали. Война подходила к концу. Он даже получал пособие за ранения. Сначала, переезжая из города в город, заметал следы. Убедившись, что его никто не подозревает и документы Николая Уманца вполне надёжны, он поступил на второй курс Одесского мединститута, а со временем перевёлся сюда.

Здесь он встретил Кордонскую, которая имела неосторожность вспомнить, что ей приходилось лечить одного Николая Уманца ещё после боёв под Москвой. Дальше этого упоминания разговор не зашёл, но Беспалый страшно испугался, что его могут разоблачить. А учёба в институте открывала такую замечательную перспективу! Николай Уманец близкой родни не имел, а друзья, наверное, решили, что он погиб, поэтому его никто не разыскивал, и Беспалый чувствовал себя в полной безопасности вдали от Москвы.

Он решил во что бы то ни стало устранить Кордонскую со своей дороги. Сделал всё, чтобы замести следы убийства, и не мог удержаться, чтобы не захватить с собой наиболее ценные вещи.

Между прочим, Иванюк допустил серьёзную ошибку, объявив о вызове Уманца в отдел кадров. Тот чуть не уехал из города, заподозрив неладное. Но потом, поговорив с секретаршей, успокоился, хотя в отдел кадров так и не зашёл...

Иванюк с нетерпением ждал самого главного: как же всё-таки узнали о действиях и намерениях предателя?

Майор Лебедев удовлетворил его любопытство. Помогли сами «хозяева» Беспалого. Советские пограничники задержали двух нарушителей и передали их органам безопасности. Проверка показала, что оба они заядлые буржуазные националисты – проникли на нашу землю со шпионской целью Один из них должен был найти Уманца, дать ему задание и контролировать его «деятельность».

– И вот, – подытожил Лебедев, – когда мы готовились задержать Беспалого, он уже был в ваших руках.

Евсей Вольфович Круковец

Преступник пасует перед мужеством

В тот день Анна Халтурина несколько раз пыталась рассказать своей подруге и напарнице по магазину Евгении Олейник о кинокартине, которую вчера смотрела. Но как-то не получалось: в магазине всё время были люди. А уж когда в магазине покупатели – не до разговоров; обязательно найдётся недовольная, которая суховато-вежливо заметит:

– Девушка, вы на работе. С подругой успеете поговорить!

Откровенно говоря, фильм не очень-то понравился Анне. Но были моменты, когда можно было смеяться. Особенно тогда, когда милиционеры по очереди переводили пьяного на противоположную сторону улицы, на «чужой» участок.

Аня любит посмеяться. И ещё больше любит поделиться смешным с подругой. До перерыва на обед ещё остается около часа. Ну, кажется, сейчас можно будет рассказать Жене о перестраховщиках-милиционерах. Вот только выйдет из магазина единственный покупатель, эта школьница с косичками, которая так забавно заглядывает в бумажку и говорит: «А ещё дайте мне...» Ну, список вроде бы уже исчерпался. Девушка ушла.

Но вот опять кто-то идёт. В чём дело? Почему он закрывает решётчатую дверь? Кто он такой?

Аня хотела уже накричать на странного покупателя, но осеклась. К ней приближался юноша лет семнадцати-восемнадцати. В руках его был пистолет, которым он целился прямо в Анну.

– Не двигайся! Молчи! – послышался резкий, даже будто испуганный крик.

– Ты что, сдурел?! – как-то удивлённо прошептала продавщица, может быть, потому что очень растерялась, а может, и потому что лицо юноши показалось ей знакомым: наверняка он уже заходил в магазин не то вчера, не то сегодня утром.

Но нет, юноша не шутил. Он уже поднял откидную полочку прилавка, это вывело Аню из оцепенения. Она увидела, что подруги за прилавком нет – Евгения исчезла в подсобке. Анна бросилась туда же.

До дверей подсобки всего метров пять. О, как долго она бежала туда, ожидая выстрела в спину.

Выстрела не было. Анна вбежала в подсобку, быстро закрыв за собой дверь. И тут увидела бледное лицо подруги.

– Грабит, – прошептала Евгения. – Грабит. Это бандит.

И в это время обе вспомнили, что из подсобки есть выход на улицу, и, не сговариваясь, побежали туда. Что кричали на улице, они так и не помнят, только кричали очень громко. Не только с перепугу, но и потому, что им показалось, будто эта тихая улица теперь совсем безлюдная и их никто не услышит.

Однако их услышали.

Дворник Иван Дмитриевич Балагура шёл по улице со своим племянником Дмитрием Буковским, который зашёл попрощаться с ним перед отъездом. Всё, что мог сказать старый труженик молодому специалисту, окончившему горный техникум, было уже сказано.

– Честь человеческую, Дмитрий, с первого дня береги, – говорил Иван Дмитриевич, – с первого же дня трудовую славу зарабатывай. А ещё посоветую тебе...

Но Дмитрий так и не услышал, что хотел посоветовать ему дядя. Послышался крик. Дядя бросился вперед, повернул за угол. Дмитрий подался за ним.

Подбежав к магазину, Дмитрий увидел, как дядя резким ударом выбил пистолет из рук парня, который выбегал из дверей. У того в руках был небольшой чемоданчик. «Может убежать», – мелькнула мысль. И в тот же миг Дмитрий подскочил к преступнику, схватил его за руку. Тот порывисто обернулся и оказался в крепких объятиях Дмитрия. «Теперь не убежит.»

Парень оказался сильным. Падая вместе с ним на землю, Дмитрий успел заметить, как отлетел в сторону чемодан. Они брыкались на тротуаре, и Дмитрий всё время видел только одни глаза преступника – серые, водянистые, преисполненные отчаяния и страха. Потом неожиданно оба, так и не расцепившись, оказались на ногах. Дмитрий еще сильнее прижал преступника к себе и почувствовал резкую боль в боку, перед глазами пошли жёлтые круги. Он почувствовал, как ослаб и противник, будто мокрый уж, выскальзывает из его рук. Дмитрий даже не понял, что уже лежит на земле.

Он не видел, как преступник бросился под грузовую автомашину, которая стояла поблизости. Не видел, как тот ударил финкой по руке прохожего, который пытался его задержать. Не видел, как подбежал к грабителю рабочий стеклозавода дружинник Виталий Ковтун, не слышал, как закричал преступник, когда Виталий ловким движением выкрутил ему назад руку и из неё выпал финский нож, которым тот ранил его, Дмитрия.

Буковский очнулся, когда его подняли и повели в проходную кондитерской фабрики. Он видел, что перед ним несколько человек – дружинник Виталий Ковтун, рабочий Михаил Сидор, дворник Алексей Якимчук (их фамилии стали известны Дмитрию, конечно, позже) – ведут грабителя.

И там, в проходной, когда с него осторожно снимали пиджак и рубашку, он слышал, как вызвали машину скорой помощи. Понял, что это за ним. А потом видел, как у трубки телефона оказался молодой парень, бледный, потный, с крепко сжатыми губами.

– Алло! Райотдел? Товарищ дежурный! Говорит дружинник Ковтун. Я говорю с проходной кондитерской фабрики. Здесь задержан грабитель. Грабил магазин. Оружие забрали. Что? Уже обыскали. Нет, теперь никуда не убежит. Цел и невредим. Хорошо, ждём!

...Майор Дорохов кладет в сейф отобранные у грабителя пистолет, финку, чемоданчик с деньгами – две тысячи шестьсот рублей. На вопросы следователя преступник отвечает скупо, явно не желая сказать лишнего.

Анатолий Грачёв. Тысяча девятьсот сорок первого года рождения. Отец – проводник на железной дороге, мать – домохозяйка. Деньги нужны были для того, чтобы уехать в другой город. Нигде теперь не работает, не учится. Да, раньше работал. В последнее время на Октябрьской автобазе. Оставил работу по собственному желанию. Почему? Не нравилось. И с других работ увольнялся по собственному желанию. Где вы взяли пистолет? Нашёл на улице. Испорченный, взял для запугивания. Финку сам сделал. Товарищи? Нет, не было, сам шёл «на дело». Да, уже был под судом – за кражу инструмента в школьной лаборатории. Осудили условно...

Почему этот юноша стал грабителем? Почему не хотел работать? Думал ли он о том, какую беду принесёт девушкам-продавщицам? За что ранил ножом Буковского? Почему тот должен теперь лежать в больнице?

Все эти вопросы один за другим возникают в голове следователя. Он произносит их громко и пристально-изучающе смотрит на Грачёва. Но тот молчит. Он даже не наклоняет головы, не отводит взгляда. Смотрит на следователя бесцветными, немыми глазами и молчит.

Майор Дорохов берёт ордер на обыск и едет на квартиру Грачёва. Его встречает невысокая женщина – бледная, растерянная. Она ещё ничего не знает, но, видимо, догадывается: случилось что-то плохое, ужасное, непоправимое. Она не отвечает на приветствия, не смотрит на соседей, которых позвали как понятых. Да и они сами отводят глаза в сторону, им тоже неприятно. Не знают они, как вести себя: осуждать, сочувствовать, жалеть?

Маленькая девочка играет в углу. Майор смотрит на неё.

– Это дочь... – говорит мать. – Олюня, иди играть на двор!

Пятилетняя девочка, схватив куклу, послушно выходит. Дорохов показывает Грачёвой ордер на обыск. Её руки дрожат. Она, видимо, так и не прочитав ордера, возвращает его следователю, хриплым голосом спрашивает:

– Где Анатолий?

– Анатолий Грачёв арестован. Пытался ограбить магазин. Он тяжело ранил гражданина, который его задерживал.

Майор видит ужас в глазах матери. Он понимает, чего матери хочется: ей необходимо сейчас узнать обо всём подробнее. Но сначала – дело, беседа с матерью впереди.

Грачёва показывает: вот здесь вещи сына. Под кроватью, в сундуке – набор напильников, других инструментов и среди них – финский нож, такой же, какой отобрали у Грачёва.

– Чей нож?

– Сыновний, наверное. Не знаю... Не знаю, где он его взял.

На столике кучка книг. Майор внимательно перелистывает страницы – нет ли случайно какой-нибудь забытой записки, которая сможет подсказать, как готовилось преступление, кто соучастник. Нет, записок нет. Но тут же майор обращает внимание на то, что на всех книжках – на обложках – наискосок надпись: «Библиотека приключений».

– Он любил читать, – говорит мать. – Увлекался разными приключениями.

Дорохов задумывается. Уже не впервые приходится ему встречаться с подобным односторонним увлечением его «клиентов» такими книжками, где действуют работники милиции, сыска, такие шерлок-холмсы мудрые, которые всё знают наперёд и без особых трудностей ловят отчаянных и ловких преступников. Сколько раз у себя в отделе, говоря о так называемой детективной литературе, он и его товарищи удивлялись авторам, что они не думают о том, какое влияние могут иметь их книги на некоторых читателей. Часто авторы, стремясь осветить важную тему, не имеют серьёзного представления о сложной, кропотливой работе уголовного розыска. Ведь не кабинетные выводы и мудрые обобщения, а тесная связь с народом, с тружениками решает успех дела, помогает раскрыть подавляющее большинство преступлений. И именно этого больше всего боятся преступники...

Обыск ничего нового не дал. Правда, привлекли к себе внимание рисунки Анатолия. Он, как оказалось, увлекался рисованием, но недолго. Долго увлекаться чем-либо он не мог.

Дорохов пишет протокол обыска. А мать, складывая на место книжки сына, думает, думает, вспоминает...

...Шёл второй месяц войны. Фашистские захватчики ворвались в Белоруссию. Смоленщина стала прифронтовой полосой. Над Вязьмой кружили гитлеровские самолёты, сбрасывали бомбы на мирное население. Окна родильного дома дрожали и звенели от разрывов бомб. Но в ту ночь она не обращала на это внимания – у неё начинались роды.

В семь часов утра она услышала крик новорождённого. Это кричал её сын. Мать всегда остаётся матерью. Она думала только об одном: как спасти сына от бомб, рвавшихся недалеко от больницы. В пять часов дня Грачёва, несмотря на запрет врачей, взяла сына и пошла через весь город домой. Она хорошо помнит, как пыльные, уставшие солдаты помогали ей нести сына.

Это было тридцать первого июля 1941 года.

И вот теперь, спустя восемнадцать лет, Елена Дмитриевна Грачева сидит перед следователем и сквозь слёзы рассказывает:

– Закончилась война, жить стало легче. Мужа демобилизовали, он начал работать на железной дороге. Анатолий пошёл в школу. Мы радовались, что сын любит рисовать. Окончил он

семилетку, пошёл в художественное училище. Но через год не сдал какой-то экзамен и бросил учиться. Мы решили, что он пойдёт работать, но тут узнали, что его арестовали: в школе, в которой когда-то учился, украл слесарный инструмент. Был суд. Осудили условно, как несовершеннолетнего. Потом Анатолий начал работать на автобазе. Да, мы замечали, что работать он не любит, ищет лёгкой жизни. Разговаривали с ним об этом. А он, бывало, разгневается, хлопнет дверью – и на улицу. Мы думали: подрастёт, за ум возьмётся. Не взялся. Ой, горе какое!

Дорохов внимательно слушает мать. Чувствуется, что она, рассказывая следователю о сыне, хочет и для себя выяснить, когда это случилось, когда сын ошибся, когда стал на злодейский путь? Что и когда толкнуло его на опасную тропу? Об этом не может не думать и сам Дорохов.

Когда? Тогда, когда родители впервые сквозь пальцы посмотрели на то, что сын пошёл гулять, не приготовив уроков? Или, может, тогда, когда он оставил училище, а они молча согласились с этим? Или тогда, когда обнаружили, что сын вообще не любит работать, и махнули рукой: как-то уладится? А может, здесь сыграл свою роль тот неприятный случай с отцом-проводником, которого задержали работники милиции за пособничество спекулянтам? Правда, случай не имел особых последствий, отца отпустили, но сын об этом случае знал.

Трудно теперь определить, когда именно это случилось. Видимо, влияло всё вместе, постепенно, по мелочам, а результат, как всегда, печальный.

Можно ли ещё спасти юношу? Преступление тяжёлое. Но, может, не всё ещё потеряно. Ведь и в этом случае, когда, кажется, всё ясно, когда выбор статьи уголовного кодекса нетрудное дело, следователь не может позволить себе быть формалистом.

И Дорохов ещё и ещё раз беседует с Грачёвым. Осознал ли он всю дикость, жестокость содеянного? Нет, видно по всему, что не осознал. Найден шофёр такси, который подвозил Грачёва на улицу Кирова. Тот подтвердил, что в машине он был один. Но опыт следователя подсказывает ему, что подобный наглый грабёж не мог готовиться одним человеком. Да и свидетели подсказывают, что недалеко от магазина стояли в позе безучастных наблюдателей два каких-то типа, которые потом в суматохе незаметно исчезли. А пистолет где взял? Нашёл? Нет, не верится. Пистолеты на улице не валяются, даже испорченные.

Кстати, эксперт показал, что пистолет, если бы был заряжен, мог бы всё-таки выстрелить.

Но нет, Грачёв не хочет называть соучастников.

Ему рассказали о Дмитрии Буковском, славном, мужественном юноше, который по вине Грачёва лежит теперь в больнице в тяжёлом состоянии. А Грачёв сквозь зубы цедит:

– Пусть бы не лез не в своё дело!

– Не в своё? – восклицает следователь. – Но ведь он был не один! И каждый, кто тебя задерживал, был уверен, что это его кровное дело.

Выездная сессия суда слушает дело Анатолия Грачёва. Внимательно изучаются все обстоятельства преступления. Необходимо выяснить основное – можно ли в данном случае ограничиться передачей на поруки коллектива, в товарищеский суд. Но и членам суда, и всем присутствующим становится ясно, что Грачёв ещё не понял как следует всего того, что совершил, и поэтому является общественно опасным.

Преступник получает по заслугам. После отбытия меры наказания Грачёв, надо верить, станет полезным членом общества. А пока что...

Грачёва выводят из зала. Мать смотрит ему вслед и слышит за спиной возмущённые возгласы: «И откуда такие берутся в наше время?» Она вспоминает, как осуждающе смотрят на неё соседи на улице, как вчера во дворе дети прогоняли ни в чём не повинную Олюню: «Иди вон, не хотим с тобой играть!»

Так приходит позор...

А потом мать видит, как в окружении совершенно незнакомых людей выходит свидетель Дмитрий Буковский, тот, которого тяжело ранил её сын. И снова слышит за спиной шёпот, на этот раз откровенно восторженный: «Смотри, смотри – это тот дружинник Буковский, который задержал грабителя. С виду такой тихий, а не побоялся! Казалось бы, что ему, ведь деньги не его, а сразу же смело бросился на бандита. Вот молодец!»

Так приходит добрая слава.

Николай Николаевич Тарновский

На вахте капитана Хоменко...

Днём и ночью по улицам города мчатся автомобили: легковые, грузовые, специального назначения. Водители, сидящие за рулём, пристально смотрят вперед. Иногда спокойный ритм улицы вдруг нарушается резким визгом тормозов. Тормоза, конечно, спасают от аварий, но не всегда. И тогда резко звонит телефон в комнате дежурного автомобильной инспекции города...

За окнами темнеет, и уличный шум затихает; телефонный звонок в такое время словно раскалывает тишину. На трубку быстро ложится сильная рука.

– Капитан Хоменко слушает!

В трубке слышно потрескивание, прерывистое дыхание, и наконец прорывается голос:

– Товарищ!.. Только что какая-то машина по улице Галана ранила женщину...

– Номер машины заприметили? – спрашивает капитан.

– Нет, – отвечает тот же голос, – Темно уже, а случилось всё очень неожиданно... Подождите, подождите... Тут говорят, что увидели две цифры: ноль и три.

Капитан быстро записывает эти цифры, спрашивает в трубку:

– А какая серия?

– Больше ничего не знаем.

– Постойте, а что за машина, какой марки?

– Кажется, «Москвич»...

– Сейчас буду на месте, – отвечает капитан и кладёт трубку на рычаг.

Он берёт папку, на ходу даёт распоряжение своему помощнику, который остаётся на некоторое время хозяином в комнате дежурного, и выбегает на улицу. Садясь в машину с красным ободом на кузове, бросает шофёру:

– На улицу Галана!

Шофер, уже ведя машину, спрашивает:

– Поймали?

– Нет, – отвечает капитан, – только две цифры заприметили.

– Получается, ищи ветра в поле?

– Поищем...

Через несколько минут дежурная машина автоинспекции примчалась на место происшествия. Такие места всегда заметны: толпа любопытных загораживает улицу. Капитан удивляется, как внезапно собираются те толпы на улицах, удивляется, что и в будни, и в праздник десятки людей находят свободное время для того, чтобы час или больше простоять на улице ради любопытства.

Пробравшись к центру круга, капитан Хоменко увидел на мостовой большое красное пятно. Пострадавшую несколько минут назад повели в больницу.

– Кто видел, что здесь произошло? – спрашивает капитан.

Короткая минута молчания, и вдруг толпа заголосила разноголосо.

– Не все сразу, – останавливает Хоменко, – Кто видел всё собственными глазами?

Очевидцев оказалось несколько, и они, перебивая друг друга, рассказали капитану довольно обычную историю. Таких историй за время работы в автоинспекции он выслушал сотни. Они почти похожи и в то же время такие разные. Поэтому капитан внимательно прислушивается к каждому слову людей.

Полчаса назад по улице мчалась на большой скорости автомашина. Несколько дворников убирали последний весенний снег, ссыпали его в люк. Одна женщина тащила за проволоку санки со снегом. Машина ударила в санки, проволокой поранило женщину. Не останавливаясь, машина помчалась дальше и скрылась за поворотом. На месте столкновения машины с санками валялись осколки стекла из фары автомобиля.

Вот и всё, о чём узнал дежурный автоинспекции. Правда, есть ещё две цифры номерного знака, но возможно, что они ошибочны, так как люди в таких случаях часто теряются и придумывают.

На первый взгляд, Хоменко не оставалось ничего другого, как вернуться в свою комнату, сесть к столу, записать в книгу дежурств всё то, что удалось выяснить, и... поставить точку. Тем более, что женщина ранена не тяжело и после перевязки пошла домой.

Возможно, так бы оно и случилось. Но капитан заинтересовался тем, то шофёр неизвестной машины, ударившись о санки, не остановился, не помог пострадавшей добраться до больницы. Следовательно, он был уверен, что его не найдут.

Василий Иванович Хоменко – человек настойчивый, он не из тех, кто останавливается на полпути. У него устоявшийся взгляд на свою службу: каждая вина водителя автомашины на львовских улицах должна быть выявлена и должным образом оценена. Без этого нельзя гарантировать безопасность движения. Ведь нарушитель, оставшись безнаказанным сегодня, завтра будет вести себя за рулем ещё более легкомысленно. Людей надо воспитывать, начиная с малейшего ошибочного шага, а не дожидаясь большого преступления: тогда воспитывать поздно, надо наказывать...

Капитан Хоменко решил во что бы то ни стало разыскать нарушителя, и притом немедленно.

Шофёр служебной машины скептически улыбнулся:

– Поищем иголку в стоге соломы.

– Не иголку в соломе, а нарушителя во Львове, – ответил капитан отцовским тоном.

– Но ведь мы о нём ничего не знаем!

– Как это – ничего? – удивляется капитан, не скрывая весёлого оптимистического настроения, – Посмотрите, сколько в нашем распоряжении данных: мы знаем, что машина была не грузовая, а легковая, знаем, что это якобы «Москвич». Кроме того, нам известно, что она разбила свою левую фару, есть даже кусочки стекла из неё... А остальное сегодня же будем знать!

Не теряя времени на лишние размышления, капитан Хоменко останавливает первую попавшуюся на улице автомашину «Москвич»-400 и просит очевидцев происшествия сказать, такой ли была та машина, которая ранила женщину.

Свидетели долго осматривали машину со всех сторон, словно собирались её покупать. Капитан терпеливо ожидал. Он понимал, что они не из простого любопытства так пристально осматривают машину, а потому, что чувствуют большую ответственность за последствия розыска. Поэтому осмотрев «Москвич», они в один голос заявили:

– Не такая, это была другая.

– Вот и сделали шаг вперёд, – сказал капитан так, что трудно было понять, серьёзно или в шутку оценивает он начало расследования. Попросил прощения у шофёра задержанной машины и пожелал ему доброго пути.

После этого надо было показать очевидцам происшествия ещё другую модель «Москвича», но она на улице не появлялась. Да и не удивительно – ведь наступала ночь, машин становилось всё меньше и меньше. Потеряв надежду дождаться машины на месте, капитан спешит на магистральную улицу и вскоре возвращается с «Москвичём»-402.

И снова очевидцы ходят вокруг машины, осматривают со всех сторон, советуются, но никак не могут определить – такой была та машина или другой.

– Вроде бы такая и немного не такая...

Это не смутило капитана. Он начал снова расспрашивать, как выглядела та машина, и свидетели показали, что она немного иначе выглядела сзади.

– Выше или ниже? – насторожился капитан.

– Выше, выше! – единодушно ответили люди.

Капитан улыбнулся:

– Почему же вы не сказали это сразу? Побудьте ещё немного здесь, я сейчас приведу вам такую машину, и вы непременно узнаете.

И капитан снова поехал на улицу Чапаева, чтобы встретить первую попавшуюся машину типа «Москвич»-фургон, совсем недавно появившуюся на львовских улицах. Здесь он вспомнил, что есть фургоны нескольких типов, а свидетели, возможно, не укажут модель машины.

Капитан останавливает фургоны двух типов и просит водителей на минутку поехать с ним. Водители, конечно, удивляются, возмущаются. Василий Иванович прибегает к шуткам и приводит машины на улицу Галана, где всё ещё толпятся люди.

– Ну, которая похожа на ту, что столько хлопот доставила нам?

Свидетели сразу обступили фургон новейшего образца и в один голос заявили:

– Вот такая!

– Это наверняка? – переспросил капитан.

– Точно, точно – такая! – загудели вокруг.

– Ну, в таком случае спасибо вам! – капитан отпустил водителей фургонов, а сам сел в дежурную машину и приказал шофёру: – В инспекцию – полный газ!

В комнате дежурного автоинспектора есть автомобильная картотека, подобная библиотечным каталогам. На каждую автомашину карточка. В ней номер машины, марка и модель, кому принадлежит, фамилия и адрес шофёра, место стоянки автомобиля. Этих данных достаточно для того, чтобы...

Буквально через минуту перед капитаном лежала карточка на автомобиль «Москвич»-фургон, номерной знак которого имеет сочетание двух цифр – нуля и тройки. Полный номер 14–03, серия ЩВ. Принадлежала она городскому бытовому комбинату, место стоянки – гараж по улице Рыбальской, фамилия шофёра – Михаил Квасница, проживает он по улице Ленина в доме 52а...

Другие фургоны, которые на учёте в инспекции города Львова, соединения цифр 03 не имеют. Так что, видимо, именно эта машина. А может...

Только угадывать капитан Хоменко не любит, ему нужны факты и доказательства. Минута ориентации в обстановке, «проверка самого себя», как любит говорить Василий Иванович, и он уже мчится на Рыбальскую улицу.

Через несколько минут он в гараже. Машин здесь много, стоят вплотную друг к другу. В углу, за старенькой «Победой», стоит новенький фургон с номером 14-03. Капитан осматривает машину. Но что это? Неужели такая грубая ошибка? Очевидцы рассказывали, что машина ударилась в санки левым крылом. Не было сомнения и в том, что она разбила левую фару. А здесь левая фара на месте.

Капитан присматривается пристальнее – ничего подозрительного. Стекло левой фары оригинальное, с таким машина вышла с завода.

Может, водитель успел уже заменить? Это вполне возможно. Но где же он взял такое стекло? Во Львове в продаже таких ещё не было, завод запасных не даёт, машину получили недавно, и у шофёра ещё не было времени насобирать запасных деталей.

Значит, ошибка? Но где, в каком пункте сбился с дороги? Это надо знать для того, чтобы вернуться назад и искать настоящий след.

Капитан задумался. Хотел уже уходить из гаража, как вдруг увидел... Что это?

На правой фаре стекло было от другой машины. Присмотрелся внимательнее – действительно, стекло чужое. Но ведь это правая сторона, а та машина ударилась левой...

Капитан начал внимательно осматривать винтики, которыми крепится ободок фары. Один, второй... Погоди, а почему на винтике левой фары свежий след отвёртки?

Эта царапина вдруг всё прояснила, а прежде всего – логику мыслей и действий шофёра этой машины. Он рассуждал совершенно верно, как и положено трезвому человеку: если ударил санки левым боком, то будут искать машину с разбитой левой фарой. Те, кто будут искать, придут к выводу, что водитель может стекло вставить, если оно будет под руками. А когда не будет оригинального, то вставит любое, чтобы не ездить завтра с «подбитым глазом».

Рассуждая так, водитель фургона решил перехитрить того воображаемого водителя, которого он ставил на своё место. Тот, воображаемый, удовлетворился бы тем, что вставил бы любое стекло, надеясь заменить его позже оригинальным. А этот, не воображаемый, решил, что он умнее того простака: вынул оригинальное стекло из правой фары, поставил его на левую сторону, а правый «глаз» застеклил другим стеклом. Кому какое дело до того, что там другое стекло? Случилась неприятность, кто-то выбил, выдавил, а то и само могло лопнуть. Пусть прицепятся!

Осмотрев ещё раз фары и царапины, – видно, отвёртка была в неуверенной, дрожащей руке, – капитан Хоменко улыбнулся: до чего же люди бывают наивны в своей хитроумности!

Через несколько минут он уже был на квартире шофёра. Квасница встретил его с глубоким негодованием:

– Что вам нужно? Как вы смеете!

– Не кричите на меня, товарищ, – сказал капитан, – я пришёл вам напомнить одну вещь. Вы так спешили менять стёкла в фарах, что забыли спрятать свои новенькие плоскогубцы. Они лежат на заднем буфере той машины, которая стоит перед вашей. А она же выедет утром первой, и плоскогубцы потеряются... Прошу вас одеться, я вас подвезу к вашему гаражу, – сказал капитан, не сводя взгляда с Квасницы.

Водитель покраснел, заморгал глазами и начал одеваться. Не сказал ни слова, пока не приехали в гараж. А как увидел забытые плоскогубцы и поцарапанные отвёрткой винты, начал:

– Но ведь я ничего не должен, товарищ капитан! Они должны ещё за фару мне заплатить...

Капитан остановил его:

– За свои хитрости вы будете расплачиваться сами, товарищ Квасница.

И вот Василий Иванович снова в комнате дежурного автоинспекции. Сидит за столом и лаконично записывает в книгу последнее событие. Пишет и думает, что хорошо было бы, если бы оно действительно было последним. Хоть и любит своё дело, но предпочитает реже составлять протоколы, оформлять документы и передавать судебным органам. Он понимает, что когда нарушений меньше, то это хороший признак и для времени, и для людей. Если бы имел тысячу рук, то сам бы держал рули всех машин, вёл бы их тихо, осторожно. А так...

Не успел капитан сделать запись в книге событий на городских улицах, как снова зазвонил телефон. Рука механически легла на трубку.

– Капитан Хоменко слушает!

Звонили из больницы медицинского института. Дежурный врач сообщал, что только что привезли двух людей после аварии на улице Ленина. Не успел капитан произнести и слова, как в трубке послышался другой голос:

– Здесь рабочий ювелирной фабрики.

– Слушаю, что скажете? Как ваша фамилия? – спросил капитан.

– Моя фамилия Симаченко, а скажу вам то, что это я привёз сюда этих людей, – сообщил рабочий.

– Значит, вы видели машину, которая их сбила?

– Видел.

– Вот и хорошо. Какой номер машины? – капитан приготовился записывать.

– Номера не приметил, – ответил Симаченко.

«Опять загадка», – подумал капитан, а вслух произнес:

– Хочу вас видеть через несколько минут на месте происшествия.

– Конечно, я там сейчас буду и всё расскажу.

Капитан положил трубку и взглянул на часы. Был первый час ночи. Несколько слов помощнику, команда шофёру, и Василий Иванович мчится на место несчастного случая.

Несмотря на столь позднее время, против ювелирной фабрики собралась немалая толпа. Кое-кто выбежал на улицу полуодетый.

Навстречу капитану шёл Симаченко. Познакомились. Симаченко рассказывал:

– Вышел я с фабрики и иду себе домой... Вдруг вижу – мчится из центра машина. Маленькая такая, ну – «Москвичок». –– Симаченко видел, что любопытные слушатели ловят каждое его слово. –– Ну, едет, то и хорошо, что мне до того? Когда вижу: не доезжая до меня шагов на сотню, машина останавливается возле тротуара и из неё выходят двое: мужчина и женщина. Ну, думаю себе, погостили где-то люди, вот и возвращаются поздно домой. Я и сам люблю иногда в обществе посидеть и поговорить... А эта пара, видно, хорошую рюмку где-то выпила, потому что даже женщина и та будто в пляс собиралась. Да ещё и припевает... Расплатились они с шофёром такси и двинулись на другую сторону улицы, видимо, жили там. Взялись себе за руки и идут... И тут снизу, то есть от центра, слышу: гудит-ревёт, какая-то машина мчится как на сломанную голову. Вырвалась из-за угла, и я увидел, что это наш ГАЗ, только с будкой. Так что иду я себе. Когда вижу: та машина приближается к такси, которое не тронулось ещё с места, а те два человека остановились посреди улицы, и ни сюда, ни туда, стоят и дёргают друг друга за руки. Женщина хочет, видно, вперёд идти, а муж не пускает... И тут та машина, что с будкой, замигала светом, а потом ещё и просигналила несколько раз. Не останавливаясь, начала объезжать и машину-такси, и тех двух людей, которые посреди улицы стояли... А что дальше было – я не разобрал как следует. Когда грузовая машина проехала, то те двое уже лежали на мостовой. Пока я пришёл в себя и понял, что к чему, машина уже была далеко, и я номера не приметил. Но что это ГАЗ с будкой, могу подписаться хоть сейчас...

– А как вёл себя шофер такси? – спросил капитан.

– Это я сейчас расскажу, как раз дошёл до того, – продолжал Симаченко, увлёкшись собственным рассказом, – Как только я увидел, что те люди лежат, то сразу же к шофёру такси: «Ты чего же сидишь?». А он глазами моргает, а слова произнести не может – испугался человек или что с ним случилось. Спрашиваю ещё раз, почему машина стоит на месте, когда ведь надо догонять того, что беду наделал. Очухался немного шофёр такси, посмотрел на середину улицы, потом завёл мотор и поехал догонять того нарушителя, – Симаченко показал рукой в сторону Винников, – а я остановил вторую машину и завёз тех людей в больницу... Должен вам сказать, что плохи их дела. Мужчина еле дышит, а женщина совсем...

Не успел Симаченко высказать свои прогнозы относительно состояния здоровья пострадавших, как со стороны Винников подъехал «Москвич»-407 с кубиками на дверце.

– Вот эта машина! – сказал Симаченко и, опередив капитана, спросил:

– Догнал его?

– К сожалению... поздно спохватился, – признался шофер, почёсывая затылок.

– Куда пошла машина? – спросил капитан.

– Машина свернула налево, к «профессорскому местечку».

– Это точно?

– Точно.

– Почему же вы не преследовали её дальше?

– Да, знаете... – замялся шофер такси.

– Испугался?

– А разве знаю, кто там за рулём сидит? – развёл руками шофер. – Может, какой-нибудь бандюга, которому терять нечего, раздавит меня вместе с машиной.

– Эх ты, макуха, – выругался Симаченко, – Разве я тебя за тем посылал вдогонку?

Капитану Хоменко тоже хотелось выругаться, но ведь этим делу не поможешь. Нарушителя или, может, настоящего преступника надо было искать и найти немедленно. Дорога каждая минута. Ведь два человека пострадали, а виновник не обнаружен. Это должен сделать он, капитан Хоменко, ведь сейчас ночь, а он – дежурный, на его плечи ложится ответственность.

И Василий Иванович принимает решение – ехать вслед за нарушителем. Правда, потеряно несколько минут, но не беда.

Профессиональное чутьё подсказывало капитану, что нарушитель далеко не убежал, что он спрятался где-то в том районе, куда свернул с магистральной дороги. Все данные свидетельствуют о том, что машина городская. Как правило, периферийные машины выезжают из города ещё вечером. Кто не успел управиться с делами до вечера, тот ждёт второго дня, а не едет среди ночи домой. Но почему тот неизвестный водитель свернул с магистральной дороги налево? Ведь из «профессорского местечка» нет другого выезда. Разве что на Кривчицу. Получается, что он сам себя загнал в ловушку. Он растерялся? Испугался погони? Или, может, просто не знал, куда едет, а свернул, чтобы переждать лихую годину и машину осмотреть.

– Поехали! – приказал шофёру, садясь в машину.

Город спит, в окнах ни одного огонька. Люди отдыхают, видят приятные сны, а капитан Хоменко теряется в догадках и предвидениях, строит один за другим планы действий на разные возможные случаи.

Чтобы разоблачить нарушителя и предусмотреть его шаги, надо прежде всего знать психологию того человека. А кто же он? Какого возраста и жизненного опыта? На что способен? Какое выполнял задание, что так поздно возвращался домой. Да и домой ли? Почему ехал с большой скоростью? Полагался на ночную безлюдность, на тормоза автомобиля или, может, убегал от какой-то неприятности?

Много поворотов мысли, неожиданных догадок, предположений. А какая из них ближе к истине? От того, какими будут его, Хоменко, первые шаги, зависит успех всего дела. Главное для искателей: не сбиться с толку в самом начале. Василий Иванович знал это по собственному опыту. Сделаешь неверный первый шаг – все последующие также будут неверными, и придётся проделать долгий путь, пока дойдёшь до цели. Поэтому лучше в мыслях, в воображении испытать возможные шаги, чем делать их наяву. В этом и заключается мудрость ищущего.

В памяти полусознательно промелькнул недавний случай. Он также дежурил тогда. Из Стрыя по телефону сообщили, что легковой автомобиль «Москвич» сбил велосипедиста и, не останавливаясь, помчался во Львов. Номера машины не знали, догонять было поздно. Стрыйские товарищи «передали» беглеца львовским коллегам. И тогда капитан Хоменко выехал навстречу неизвестному преступнику.

Машин десятки, одна за другой. На какой из них убегает от наказания убийца? Надо обладать даром провидца, чтобы угадать, какую именно машину надо остановить. А капитан в такие вещи не верит. Однако порой он полагается на догадки. Только не пустые, высосанные из пальца, а построенные на какой-то неприметной детали, на факте. Тогда был лишь один факт: сбив человека, машина помчалась во Львов. Водитель, очевидно, считал, что в большом городе легче будет скрыть следы преступления. Других фактов не было. А преступника надо поймать немедленно, не дать ему возможности скрыться. Но поедет ли он сразу в город? Может, решит свернуть с магистральной дороги и отсидеться в селе, в лесу, над рекой? Какое-то шестое чувство подсказало тогда капитану, что нет – не свернёт и не остановится, потому что каждому преступнику мерещится погоня, ему кажется, что чем дальше он убежит от места преступления, тем больше шансов на то, чтобы спастись.

Так рассуждая, капитан стоял на выезде из города, останавливал некоторые машины, проверял документы водителей, интересовался, не видели ли они по дороге чего-то стоящего внимания автоинспекции. То есть вёл обычные для водителей разговоры. Вдруг – авария. Легковой автомобиль «Москвич» под номером 35-40 ЩГ, мчавшийся в город по Стрыйскому шоссе, врезался в троллейбус. Конечно, капитан поспешил на место аварии. Прикинул глазом, взвесил обстоятельства столкновения машины и троллейбуса, и вдруг появилась простая догадка: преступник тот, который сидел за рулем «Москвича». Только так! Авария была преднамеренной, её можно было легко избежать, то есть свернуть направо и ехать дальше. Когда же водитель не избежал столкновения, значит, возможны две причины: либо он находится в таком состоянии, когда человек не может управлять своими поступками, либо преступник был настолько «стреляный воробей», что умышленно, с точным расчётом пошёл на столкновение с троллейбусом, чтобы скрыть следы преступления. Кому, мол, придёт в голову обвинять человека, который разбил собственную машину? Второе предвидение капитана подтвердилось...

А что придумает этот нарушитель, сбивший на улице двух человек? К каким хитростям прибегнет, чтобы замести следы?

Как всегда в таких случаях, капитан ставит себя на место водителя: так легче предусмотреть возможные повороты дела. Только всё это – и сопоставление случаев, и мысленное исследование неизвестных шагов преступника – надо делать быстро, буквально за две-три минуты, потому что времени больше нет.

Через несколько минут дежурная машина автоинспекции на полном ходу въехала в одну из улиц «профессорского городка».

– Куда поворачивать?

– Прямо и потише, – приказывает капитан, а сам осматривает дворы.

– Вы ищете здесь машину? – удивляется шофер.

– Да, она должна быть где-то здесь.

– Водитель, видимо, решил нас подождать, – шутит шофёр.

– Что он решил, мы ещё не знаем, а что убегать далеко он не готов, это могу сказать наверняка, – спокойно ответил капитан. – Ведь машина не его собственная, это во–первых, а во-вторых, он не надеялся, что собьёт людей, значит, и не подготовился к дальнему выезду.

«А и в самом деле, где он денется с машиной?» – спросил себя шофёр и посмотрел на капитана с глубоким уважением.

Машина шла медленно, почти бесшумно, выхватывала светом фар домики, оплетённые плюшем и диким виноградом, металлические ограды, закрытые ворота.

– Стоп! – бросил шофёру капитан и на ходу открыл дверцу.

Машина остановилась, капитан выскочил и побежал во двор, где стояла машина с будкой. Подбежал к машине и обеими руками ухватился за радиатор. Шофёр стоял у ворот и недоумевал, не понимая, что тот делает.

– Она! – твёрдо сказал капитан.

Шофер подошёл ближе.

– Положи руку на радиатор.

Шофёр положил.

– Тёплый.

– Не больше часа, как остановилась. Значит...

Капитан осмотрел крыло, кузов, но нигде не было никаких следов. Но это ещё ничего не означало. Разбудили шофера, который, поужинав после приезда, успел уже заснуть. Испуганный неожиданным появлением офицера милиции, шофёр стоял перед ним в одном белье и бессознательно улыбался.

– Прошу одеться, товарищ, – сказал капитан спокойно.

– Одеваться? Зачем мне одеваться? – вполне искренне удивлялся шофёр.

Глядя на него, никак нельзя было предположить, что этот простой человек может так ловко маскироваться: взгляд чистый, лишь немного смущённый. Но кто не смутится, если его поднимут после полуночи с постели и прикажут одеваться?

– Есть одно дело... недоразумение одно, – вынужден был хитрить капитан, потому что начал сомневаться, наткнулся ли он на след настоящего преступника.

– Но почему так срочно? Завтра бы, – уже спокойнее говорил шофёр, – у меня сегодня было очень много работы, я устал.

– Значит, вы недавно приехали?

– Недавно, – признался шофер.

– Ехали по улице Ленина? – спросил внезапно капитан, надеясь, что упоминание о месте происшествия выведет шофёра из равновесия.

Однако же нет. Капитан заметил, что шофер ещё больше удивился после такого вопроса и с той же наивностью ответил:

– Ехал. Я знаю, что эта улица закрыта для грузового транспорта, но ведь у меня специальная машина, на правах легковой, – начал оправдываться шофёр.

Капитан ещё раз пристально посмотрел па него, спросил:

– Значит, вы ехали по улице Ленина и ничего не заметили?

– Почему же не заметил? Видел людей, машины. Правда, мало, потому что поздно уже было. Но если вам хочется, чтобы я побывал там сейчас, то я оденусь. Очевидно, какое-то важное дело. Может, авария произошла или наезд? Но ведь я такого не видел, из меня очень плохой свидетель...

Так шутя, шофёр оделся и в весёлом настроении вышел вслед за капитаном. А капитана ещё сильнее разбирало сомнение: не тратит ли он впустую драгоценное время? Нашёл невиновного человека, расспрашивает его, а тем временем настоящий преступник прячет концы в воду.

Капитан приказал водителю грузовой машины заводить мотор, потом сел рядом с ним в кабину, бросил краткое:

– Поехали.

А когда уже спускались вниз по улице Ленина, спросил шофёра:

– Вы случайно не обходили «Москвич», стоявший вблизи ювелирной фабрики?

Шофёр, не мешкая, ответил:

– Обходил, припоминаю. Кажется, машина из таксопарка.

– Почему вам так кажется?

– Потому, что из неё вышло два человека, – ответил шофёр спокойно и сразу же добавил: – А может, какой-то калымщик так поздно оперирует? Наверное, вы поэтому и побеспокоили меня?

Василий Иванович молчал и терялся в противоречивых выводах: то ему казалось, что шофер совсем не виноват, то вдруг подозревал, что тот очень тонко играет. «Если действительно играет», – подумал капитан, – «то он обладает неоспоримыми артистическими способностями.»

– Нет, калымщик меня теперь не интересует... Так вы говорите, что видели, как из машины выходили люди? – капитан повернул разговор в нужное ему русло.

– Могу поклясться хоть сейчас, – поспешил заверить шофёр.

– Хорошо, что вы это помните... А вот интересно, как вы с ними разминулись? – спросил капитан с таким видом, будто его это меньше всего интересует. Во всяком случае – ни одного намёка на то, что он что-то знает или подозревает.

И шофёр начал рассказывать:

– Когда они вышли из машины, я был ещё далековато от того места. Но вижу – собираются переходить улицу. Я, конечно, включил полевой свет фар, мигнул дважды и еду. Пассажиры остановились, а потом женщина снова захотела быстрее перебежать улицу. Мужчина придержал её за руку. Они начали бороться, в шутку, конечно. Я понимаю, что в такое время возвращаются домой в соответствующем настроении. Ну, я снова включил свет и ещё – признаюсь – нажал на клаксон, чтобы предупредить их по-настоящему. А они остановились посреди улицы, стали и стоят. Вижу, что нет машины навстречу, и решил объехать их с левой стороны. Я понимаю, что это нарушение правил, но я же никому ничем не препятствовал, не угрожал. Ну, свернул чуть больше чем положено, в «левый» бок, объехал тех двоих и помчался домой... Мне, видите ли, начальник разрешает держать машину во дворе того дома, в котором живу, потому что гаража ещё не имеем. Так что приходится и обязанности сторожа выполнять, – закончил шофёр.

Капитан пристально посмотрел на него, решил, что хватит в жмурки играть и сказал:

– А вы знаете, что сбили обоих пассажиров такси и один из них уже умер?

Если бы капитан не был готов ко всяким неожиданностям и не придержал вовремя руль, то машина наверняка врезалась бы в угол дома, потому что шофер так растерялся, что какое–то мгновение не владел своими руками.

Такая реакция ещё больше насторожила капитана. Ведь настоящий преступник был бы подготовлен к такому обвинению и сразу бы выставил какую-то защиту, также заранее подготовленную. И вряд ли такой защитой он избрал бы для себя потерю самообладания.

Опасаясь каких-то неприятностей от шофёра, капитан Хоменко сел на место водителя, а его посадил рядом. Так и прибыли на место недавней катастрофы. Вышли из машины, и капитан попросил шофёра рассказать ещё раз об объезде и показать, как это делалось. Шофёр, беря на себя вину за переезд на левую сторону улицы, с малейшими деталями рассказал об объезде и даже прошёлся по тому следу, который сделала его машина. Очевидно, всё ещё думал, что капитан его пугает убийством для того, чтобы выпытать о чём-то другом.

Капитан слушал, измерял рулеткой расстояние, видел, что замеры подтверждали то, что говорил шофёр, и в то же время те же самые замеры доказывали, что именно эта машина сбила людей.

А шофёр сделал вид, что ничего не знает и не ведает. Нет, это всё-таки великий актёр, если до сих пор может так себя вести. А если он действительно не виноват? Если так, тогда он, капитан, должен его оправдать, доказать его невиновность, отвратить от него подозрения...

И вдруг, проходя ещё раз по следу машины, капитан остановился. Его внимание привлёк след от протектора на каменном бордюре, отделявшем тротуар от проезжей части улицы. Всего несколько полосок на камне, но свежих, отчётливых.

Присмотрелся ещё раз, потом внимательно осмотрел левое колесо автомобиля. Погоди, погоди! Так вот он – ключ всего происшествия – на шинах также был след от удара о что-то твёрдое.

Позвал шофёра.

Когда шофёр подошёл, Хоменко показал ему след на камне и спросил:

– Это случайно не ты ударился в момент объезда пассажиров такси?

– Я, – признался шофёр, – но только немного...

– Чудак ты, добрый человек. Да знаешь ли ты, чего стоит этот твой удар? – спросил капитан.

– Да это же мелочь, я же признаю, что нарушил правило объезда, а этот удар...

– Почему ты не рассказал о нём сразу? Эта мелочь – единственное твоё спасение, – перебил его капитан. – Послушай, как всё произошло... Ты свернул налево, чтобы объехать пассажиров такси. Ты так старался, что наехал на бордюр. От удара левым колесом машина, конечно, наклонилась на правый бок, и как раз в тот момент твоя будка ударила пассажиров. Ты этого за скрипом будки не услышал, потому что удары произошли почти одновременно: и колесом о камень, и кузовом о пассажиров... Понимаешь?

Шофёр стоял, как окаменевший, и как-то болезненно улыбался, наконец проговорил дрожащим голосом:

– Но ведь я... я не виноват...

– Чтобы совсем не виноват, то не так, а вот насколько твоя вина велика – разберёмся, позже, – сказал капитан и вытер со лба пот. – Во всяком случае я уверен, что каждый водитель на твоём месте сделал бы так же...

Оформив документы об этом случае, капитан Хоменко отодвигает на край стола бумаги, смотрит, как за окном рождается весеннее утро, как робко и неуверенно цедится в комнату серый свет. И думает Василий Иванович о том, что в этом году весна почему-то запаздывает, стоят пасмурные, холодные дни и ещё более холодные ночи, а это может плохо сказаться на росте хлебов, на цветении деревьев, в конце концов – на благосостоянии людей. Ведь он – крестьянский сын – знает цену хлебу, знает думы земледельческие в такие весенние дни, когда ещё только заказывается на урожай...

– Слушай, товарищ Симонов, – обращается капитан к своему помощнику, – что ты думаешь делать, когда наступит коммунизм?

– Что скажут, то и буду, – отвечает помощник, – я уверен, что и при коммунизме порядок надо будет поддерживать.

Капитан задумался.

– Действительно, надо будет... Но ведь тогда все люди будут следить за порядком, а мы с тобой... Ну, не знаю, как ты, а я бы вот сейчас сел на трактор и повёл бы его по полю, стелил бы за собой чёрную пашню, сеял бы яровые. Я же гречкосей, тракторист, танкист, шофёр... И любил когда-то песни петь, – улыбнулся капитан.

– А теперь?

– И теперь люблю, да всё некогда, – в шутку продолжал Василий Иванович и сразу же добавил: – Разве же можно по-настоящему спеть в четырёх стенах? Для украинской песни простор нужен, широкое поле, понимаешь? – И капитан широко раскинул крепкие руки, – так, чтобы на полный голос затянуть:

Распрягайте, хлопцы, коней!

Оборвал песню телефонный звонок.

– Капитан Хоменко слушает!

На этот раз звонил из дома начальник автоинспекции майор Воскобойников. Интересовался ночными событиями на улицах.

Капитан коротко доложил. Майор выслушал, сказал по-дружески:

– Тебе всегда везёт, Василий Иванович: два дела, и оба ясны.

До конца вахты никаких происшествий не было. Капитан читал книжку, дискутировал со своим помощником на темы житейские. Пришёл новый дежурный, надо было передавать вахту. И как раз тогда позвонили с улицы Ивана Франко. Несчастный случай. Машина «Опель-капитан», проехав по улице, оставила на мостовой сбитого мужчину. Номера машины не приметили.

– Это тебе для начала, – сказал Хоменко капитану Осадчему, который заступал на вахту.

Но как раз тогда в комнату зашёл начальник инспекции и, узнав о последнем случае, обратился к Василию Ивановичу:

– Разберитесь с этим ещё вы. У капитана Осадчего будет другая работа.

– Есть разобраться! – козырнул Хоменко и вышел.

И вот он снова на месте происшествия. Шумная толпа заполонила улицу, ждёт какого-то чуда. Заметив капитана из автоинспекции, все начали советовать, как можно догнать преступника. Другие оправдывали водителя, ведь потерпевший сам полез на машину, хотел, видите ли, подъехать, а шофёр, видно, не хотел иметь дело с пьяным. Вот и вся история.

Капитан выслушал и, скрывая улыбку, покачал головой:

– Дело серьёзное, серьёзное...

– Так поедем за ним? – обратился к нему шофёр.

– Езжай, друг, без меня, я приеду на «Опель-капитане», – сказал Василий Иванович, и шофёр опять удивленно взглянул на него.

– Ничего не понимаю, – признался шофёр.

– Случается. Скажу только, что охотники не бегают за зайцами, а устраиваются в таком месте, куда зайцы сами прибегают. Ну, будь здоров, отдыхай!

Шофёр завёл машину, но поехал не сразу, всё ещё поглядывал на капитана.

Капитан не шутил. Взял папку под мышку и начал прогуливаться по краю тротуара, пристально глядя то в одну, то в другую сторону улицы. Ждал преступника. Решил прибегнуть к психологическому приёму. Известно, что преступник не сможет успокоиться до тех пор, пока не будет знать последствий своего поступка. Так должен действовать и владелец «Опель-капитана»; он приедет сюда непременно, ведь должен знать, как ему вести себя.

Хоменко почти не рисковал, потому что во Львове таких машин единицы, он знал даже, кому принадлежат, и догадывался, кто это с самого утра ездит по городу. Если нарушитель не приедет на машине, то придёт пешком. Капитан и тогда узнает его. Ну, а если не удастся...

Не успел капитан обдумать, что будет делать, если нарушитель не появится, как заметил ожидаемую машину. Она шла медленно, с чрезмерной осторожностью, словно водитель впервые сел за руль.

Капитан широко улыбнулся, сошёл с тротуара на мостовую и пошёл навстречу машине, подняв правую руку...

– Ну и что, – спрашиваем капитана, – не ошиблись?

– Нам нельзя ошибаться, – говорит он задумчиво – Не позволяет ошибаться сама общественность: ведь теперь каждый считает себя обязанным принять участие в выяснении дела. А мы... мы уже становимся помощниками общественности...

Дмитрий Лукашенко

Велосипед № 5000000

Жаркий июльский полдень. По обеим сторонам пути толпятся любопытные: по разогретому мягкому асфальту ко Львову приближается группа велосипедистов. Загорелые лица их припорошены и выглядят уставшими.

Это шла команда спортивного общества «Авангард», которая через два дня должна была стартовать во Львове на многодневной республиканской велогонке.

Команда «Авангард» была опасным соперником, она имела трёх известных советских велогонщиков, мастеров спорта СССР – Кудаса, Резвана и Курбатова. Участник велогонки мира Курбатов входил в состав сборной Советского Союза и вскоре должен был принять участие в олимпийских соревнованиях. Итак, любители велоспорта с интересом ждали велогонки, старт которой назначен на 11 июля, понедельник.

А накануне, в воскресенье, в Железнодорожный райотдел милиции пришла группа спортсменов.

– Выручайте, товарищи, – обратился хрипловатым от волнения голосом мастер спорта Курбатов.

– А что случилось?

– Завтра старт. А сегодня мы обнаружили, что пропало три велосипеда...

Из дальнейших разговоров со старшим оперуполномоченным дознания Супониным и подполковником Кузьминским выяснилось следующее событие. Свои машины спортсмены оставили в помещении спорт-комбината «Авангард». Сегодня, когда они пришли туда, велосипеды Курбатова, Резвана и Кудаса исчезли. Резван и Кудас ездили на отличных гоночных велосипедах марки «Диамант».

Курбатов имел советскую машину, но тоже отличную. Это был юбилейный экспериментальный экземпляр гоночного велосипеда № 5000000, изготовленный на Харьковском велозаводе; он экспонировался на Брюссельской Всемирной выставке. Стоимость украденных велосипедов равнялась примерно 12 тысячам рублей.

– Ну что ж, товарищи, – Кузьминский встал из-за стола, – не будем терять времени. Я, конечно, понимаю ваше положение. Стартовать вам, видимо, придётся на других машинах, но к финишу, я надеюсь, мы вручим вам ваши велосипеды. А сейчас поедем на место происшествия.

В коридоре, когда они шли к выходу, кто-то из спортсменов спросил Супонина:

– А вы знаете, когда финиш?

– Да. Старт завтра, в понедельник, а финиш – в следующее воскресенье.

– Так вы хотите за неделю найти? – с сомнением в голосе спросил спортсмен.

– Да, за неделю, – ответил Кузьминский. Он хорошо понимал ответственность, которую взял на себя и на своих товарищей по работе, пообещав за неделю найти украденные веломашины. Ведь речь шла о чести города и не об обычных велосипедах.

На коротком совещании, состоявшемся в кабинете подполковника Кузьминского, было решено создать оперативную группу, в которую вошли, кроме Супонина, лейтенант Поляков, старшие лейтенанты Коцюба и Мельников. Последний взял на себя руководство операцией. К группе были также подключены начальник отдела уголовного розыска майор Черненко и курсанты школы милиции Беликов и Погорелов.

Группа выехала на место происшествия. Пока часть сотрудников пристально осматривала большую территорию спорт-комбината и прилегающий к ней бассейн, Супонин и Коцюба знакомились с помещением, из которого были похищены велосипеды. В глаза бросилась такая деталь. В раздевалке, где были сложены велосипеды, у стены аккуратно стояло несколько красивых машин. Остальные были сложены в другом конце комнаты почти навалом. Казалось бы, что преступникам легче и проще было бы взять машины, которые стояли отдельно у стены. Однако воры почему-то именно из кучи выбрали три велосипеда – Резвана, Кудаса и Курбатова.

Тем временем заканчивался осмотр территории вокруг спорт-комбината. Спортсмены и работники милиции внимательно всматривались в следы под ногами. Вдруг Курбатов воскликнул:

– Смотрите! Вот след моей машины!

Все наклонились и увидели на земле чёткий след от велосипедной шины необычного образца. Он шёл по территории спорт-комбината к ограде, в которой была проломана дыра. Проследив след дальше, работники милиции установили, что велосипед через эту дыру был выведен на улицу. На углу улиц Пушкина и Черняховского след оборвался. Все вернулись в помещение спорт-комбината, где Супонин и Коцюба слушали показания сторожа Арнольда Шабалтаса.

– Всю ночь я был на территории. Ходил, сидел на скамейке. Просто не понимаю, когда это могло случиться, – разводил руками Шабалтас.

– К вам никто не подходил, не заводил разговор? – спросил Супонин.

– Да нет, никого не было.

– На какой скамье вы сидели? – встрял в разговор старший лейтенант Коцюба.

– На этой, что под окнами.

– Вы курите?

– Нет.

– А откуда же столько окурков возле скамейки?

– Да со мной с вечера трое парней сидели. Болтали, а в полночь ваш милицейский патруль погнал их домой.

– Вы этих ребят знаете?

– Нет. Здесь сотни людей бывают. Постоянные посетители меня, как сторожа, знают. Ребята иногда приходят поболтать. Накануне я вместе со спортсменами закрыл дверь раздевалки, где они оставили велосипеды, а ключ отдал их товарищу.

– Этот? – спросил Супонин, вынимая из кармана ключ.

– Да.

– А утром в дверях нашли ещё один ключ. Вот этот, – Коцюба показал Шабалтасу второй ключ, – Причём уборщица заявляет, что в семь часов утра, когда она пришла на работу, в дверях не было никакого ключа. А в половине десятого она проходила мимо двери и видела, что там торчал ключ. Получается, что кража произошла утром.

– Нет, что вы! – горячо запротестовал Шабалтас.

Супонин подошёл к окну и взглянул вниз. На территории спорт-комбината уже собиралась молодежь. Юноши кучками стояли возле волейбольной и баскетбольной площадок. Особенно людно было возле бассейна. Некоторые, услышав о краже велосипедов, стоял возле помещения спорт-комбината, желая выведать о подробностях.

– А гляньте–ка, Шабалтас, нет ли там ребят, которые сидели с вами ночью на скамейке? – предложил Супонин.

Шабалтас подошёл к окну и долго всматривался в лица юношей, которые были внизу.

– Я вот двоих вижу. Да, да. Вон тот, что в жёлтой рубашке-тенниске, а рядом с ним – второй.

Коцюба выскочил из комнаты и через несколько минут привёл двух парней лет по девятнадцать.

– Эти? – спросил он Шабалтаса.

– Они.

На вопросы Супонина ребята отвечали охотно. Они заявили, что действительно сидели до полуночи с Шабалтасом, разговаривали о спорте. А потом пришёл милицейский патруль, и они, с третьим своим товарищем, пошли домой.

Когда Коцюба позвал сержанта милиции, который был ночью в патруле (он осматривал сейчас территорию спорт-комбината с группой работников розыска), тот узнал ребят и подтвердил всё, что они сказали.

– Ну, идите, ребята, – отпустил их Супонин, – фамилии только свои скажите.

– Я – Богдан Пляцушок, а он – Евгений Жбанов, – ответил парень в желтой тенниске.

В комнату вошёл старший лейтенант Мельников. Отозвав Супонина, он тихо сказал:

– Директор комбината считает, что кража велосипедов – дело бывшего завхоза, которого уволили за пьянство. Мол, хочет напакостить новым сотрудникам. Фамилия его Исаев. У него есть сын Виктор, бездельник, в прошлом судимый... Я хочу послать к ним на квартиру Полякова. Дай мне ключ, который торчал в дверях раздевалки.

В тот же день вечером Станислав Поляков побывал у Исаева. Тот встретил лейтенанта не очень любезно, но на вопросы отвечал подробно. Когда Поляков показал ему ключ, найденный в дверях раздевалки, Исаев заявил, что этот ключ он видел в своё время у Шабалтаса. Со дня своего увольнения он, Исаев, в спорт-комбинате не был.

– А говорят, что вы всё ещё интересуетесь спорт-комбинатом. Угрожаете за то, что вас, мол, несправедливо уволили.

– Мало ли что говорят, – ответил Исаев, – Я знаю, почему вы ко мне пришли: слышал, что в комбинате велосипеды украли. Я их не брал, – твёрдо сказал он, глядя в лицо лейтенанту.

– А что делает ваш сын?

– Его нет во Львове. Уже две недели, как поехал в район наниматься на работу.

Поляков ушёл от Исаева, не составив о нём определённого мнения.

Закончился день. Вторую половину его отдельные работники милиции провели на промтоварном рынке. А может быть? У каждого, кто занимался этим делом, возникали разные догадки и версии, которые надо было проверить. А тем временем наступил понедельник, день старта, и Курбатов, Резван и Кудас вынуждены были начать велогонку на чужих машинах.

В понедельник в кабинете заместителя начальника райотдела Николая Мельникова собрались сотрудники, занимавшиеся делом о краже велосипедов, чтобы подытожить имеющиеся данные и наметить дальнейший план розыска. Докладывал начальник уголовного розыска Черненко:

– Возникли следующие версии, которые необходимо нам пристально проверить. Первая: украсть мог бывший завхоз Исаев. Мотивов два: чтобы подвести новых сотрудников комбината или просто с целью наживы. Установлено, что работница комбината К. в близких с ним отношениях. Можно полагать, что ключ в дверь после кражи вставила она, чтобы подозрение пало на сторожа Шабалтаса. Тем более, что Исаев утверждает, будто видел этот ключ у Шабалтаса. Эту версию должен расследовать до конца лейтенант Поляков.

– Я не думаю, что всё это произошло утром между семью и девятью часами, как свидетельствует уборщица, – заметил Супонин. – Ночью шёл дождь, и следы от шин Курбатовского велосипеда оставлены ночью. Ведь за несколько утренних солнечных часов почва подсохла, а следы такие чёткие, что они могли быть оставлены только на мокрой земле. В семь часов утра, говорит уборщица, она ключа не видела, а через два с половиной часа уже заметила. Но она могла просто не обратить внимания...

– С этим можно согласиться, хотя бы и потому, что утром, когда уже видно и по территории комбината ходят люди, вывести незаметно три велосипеда не так просто, – сказал Мельников. – Продолжайте, товарищ Черненко.

– Вторая версия: это мог сделать кто-то из соперников Курбатова, Резвана и Кудаса или кто-нибудь из обиженных. Всего в команде восемь человек. Один из восьми, как малорезультативный гонщик, был отстранён от гонки и обижен. Третья версия: надо взглянуть в старые дела о краже велосипедов. Четвёртый вариант напрашивается такой: не замешан в этой краже кто-нибудь из львовских спортсменов, который разбирается в машинах и полакомился на эти уникальные велосипеды. Нехорошо подозревать людей, но и отказываться от этого варианта мы не имеем права. И последнее. Это могла быть обычная кража. Необходимо обратить внимание на молодёжь, живущую на соседних улицах. Это поручается товарищу Коцюбе и участковому уполномоченному Муравскому.

Разработанные по всем этим вариантам мероприятия были обсуждены и утверждены. Начались розыски, выявление отдельных деталей и обстоятельств, знакомство с людьми.

Прошёл день, второй. Подполковник Кузьминский с тревогой поглядывал на календарь: приближался срок выполнения обещания, которое он дал велогонщикам.

Лейтенант Поляков, вернувшийся из посёлка, сообщил, что К., как подтвердили её родственники и соседи, последние три ночи ночевала дома. Во Львов на работу она приехала лишь в понедельник, а кража велосипедов и оставленный в дверях раздевалки ключ были обнаружены в воскресенье. Таким образом, версия о том, что она могла вставить в дверь ключ, переданный ей Исаевым, отпала. Что касается самого Исаева, то тщательная проверка, которую провёл Поляков, снимала подозрение с бывшего завхоза.

Изучая старые дела, Мельников и Супонин установили, что люди, которые раньше воровали велосипеды, теперь занимаются полезным трудом, в их жизни нет ничего подозрительного. Следовательно, отпала и вторая версия.

Тяжелее всего пришлось старшему лейтенанту Коцюбе, который устанавливал, кто из соперников Курбатова, Кудаса и Резвана мог бы пойти на такой шаг, чтобы хотя бы на время соревнований лишить этих трёх гонщиков их машин. Об «обиженном» спортсмене из «Авангарда» не могло быть и речи: тренер и другие спортсмены категорически выступили в защиту своего товарища.

Розыск продолжался бы, если бы в пятницу, 15 июля, не случилось событие, которое решило успех всей операции.

В Железнодорожном райотделе милиции все хорошо знают лейтенанта Семёна Муравского, он завоевал симпатии жителей тех улиц, которые входят в его участок. Особенно подружился Муравский с ребятами. Они иногда часами бродят с ним, слушая разные истории, которые рассказывает им лейтенант.

В то утро обеспокоенного розыском украденных велосипедов Муравского встретил житель с улицы Боженко Остап Петрович Пляцушок. Поинтересовались о здоровье друг друга, немного поговорили. Прощаясь, Пляцушок спросил:

– Чего такой грустный, лейтенант?

Муравский рассказал, в чём дело.

– Подожди-подожди. Ты моего младшего, Славка, знаешь? Он мне о каком–то велосипеде говорил, да я толком не понял, потому что был занят и слушал невнимательно.

Муравский насторожился.

– А где же Славка? – спросил он.

– Дома.

Славу Пляцушко, младшего сына Остапа Петровича, ученика десятого класса, Муравский встретил во дворе. Парень сразу понял, зачем пришёл лейтенант, с которым он был хорошо знаком.

– Вам отец сказал? – спросил Славка и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Я сам только что узнал. Хорошо, что вы пришли. Мой брат Богдан достал где-то велосипед, разобрал его и спрятал. Вчера вечером он сказал мне об этом. Я видел, как к нему приходил Николай Исаев и они о чём-то шептались. Николка жуликоватый парень, и я боюсь, как бы он и нашего Богдана не втянул в какую-нибудь историю.

– Кажется, уже втянул, – ответил Муравский, – Ты знаешь, куда он спрятал велосипед?

– Знаю, Богдан показал. Пойдёмте. Вот лопата.

Вдвоём они пошли к бассейну общества «Авангард». За оградой, в густых кустах, через минут пятнадцать Слава нашёл мешок. В нём лежало два колеса. Взволнованный и молчаливый, парень повёл Муравского вдоль забора. Метрах в семидесяти от того места, где были спрятаны колеса, Слава показал на землю:

– Копать надо здесь.

Неглубоко под землёй, аккуратно смазанная и завёрнутая, лежала рама от велосипеда марки «Диамант». Муравский готов был скакать от радости, если бы не грустное лицо Славки, который переживал за брата.

Когда в полдень Богдан Пляцушок вернулся из бассейна домой, его задержал Муравский. На первом же допросе девятнадцатилетний парень сразу же признался. Вот что он рассказал.

Его знакомый и ровесник Николка Исаев во время недавней встречи сказал, что намечаются велогонки, и предложил кражу. Узнав у спортсменов возле бассейна, кто из чемпионов будет участвовать в велогонке и на каких машинах, Пляцушок и Исаев решили проследить за ними. Вечером 8 июля они вместе с любителями велоспорта ходили встречать сборную команду общества «Авангард», которая прибыла во Львов. Ребята видели, где были сложены велосипеды чемпионов, и 9 июля обследовали территорию, прилегающую к помещению спорт-комбината, двери, окна. Вечером того же дня Исаев и Пляцушок втянули в это дело своего ровесника Евгения Жбанова.

Подобрав ключи к двери раздевалки, в которой лежали веломашины, они купили бутылку водки и пошли в спорт-комбинат. Встретив там знакомого сторожа Шабалтаса, эта тройка начала угощать его водкой. Ребята посидели с ним на скамейке у входа в комбинат, пока не пришёл милицейский патруль. Это было в полночь. А через два часа сторож захмелел от принесённой молодыми ворами водки, пошёл в кочегарку и там заснул.

Если бы Шабалтас в своём рассказе Супонину не «забыл» этой мелочи, розыск велосипедов закончился бы гораздо раньше. Но Арнольд Шабалтас оказался трусом.

В то время, когда он сладко храпел, Богдан, Николай и Евгений перелезли через ограду на территорию комбината и завершили задуманную ими кражу, забыв, однако, ключ в дверях. Они выкатили велосипеды через дыру в ограде на улицу. На следующий день, после того как работники милиции осмотрели территорию спорт-комбината, воры разобрали велосипеды и закопали их.

Юрий Супонин, ведя дознание, разматывал клубок дальше. Через час, после того как он разговаривал с Богданом Пляцушко, группа сотрудников вошла во двор того дома, где жил Евгений Жбанов. Мать Жбанова, бледная и испуганная женщина, сказала, что сына нет дома. Она видела, как он приносил домой какой-то велосипед, но куда дел – не знает.

Начался обыск. Большой пёс на цепи сидел возле своей будки и лениво смотрел, как по двору ходят какие-то люди. Прошёл час, но обыск не дал никаких результатов. Старший лейтенант стоял посреди двора и внимательно осматривал его здания. Вдруг его взгляд остановился на собачьей будке. Коцюба подошёл к псу, погладил его. Затем кивнул курсантам, те подняли будку и перенесли её на другое место. Пес отнёсся к этому равнодушно и не понимал, конечно, радости, появившейся в глазах гостей, когда они увидели свежую, вспаханную землю на том месте, где только что стояла будка. Так был найден второй велосипед марки «Диамант».

Ничего не подозревая, Евгений Жбанов с присвистом подходил к своему дому, когда увидел у ворот милицейскую машину. Замедлил шаги, но вдруг услышал сзади:

– Ты вовремя пришёл, Евгений.

Жбанов обернулся и увидел перед собой знакомое лицо участкового Муравского.

На допросе у Супонина Евгений Жбанов полностью подтвердил показания Богдана Пляцушко.

– А где же третий велосипед? – спросил Супонин.

– У Николки Исаева.

Супонин удивился. Бывший завхоз комбината Исаев утверждал, что его сын давно уехал из города, и это было подтверждено. В чем же дело? Супонин задумался.

– А где живёт Исаев? – спросил он Евгения.

– Улица Бойченко, дом восемь, квартира два.

Быстро пролистав бумаги, подшитые в папке, Супонин нашёл то, что искал, и вдруг улыбнулся Муравскому:

– Понимаешь, в чём дело? Николай Исаев вовсе не сын завхоза Исаева. Ведь адреса разные. Сына завхоза зовут Виктором, и он действительно уехал из Львова ещё до того, как произошла кража. Надо искать Николая Исаева.

Однако найти его было не просто. Мать Николая, мрачную и яростную сектантку, нисколько не смущало то, что дела сына отнюдь не соответствуют её религиозным убеждениям. Она заявила, что Николай позавчера пришёл домой, взял документы и деньги и куда-то уехал.

Работники милиции, которые наблюдали за домом Николая Исаева в пятницу и субботу, видели, что мать парня ходила с вещами в один из домов на соседней улице, но, видимо, не встретив там сына, с теми же вещами вернулась домой.

Наступило воскресенье – день финиша велогонки. Он должен был состояться на том же месте, что и старт – возле государственного театра оперы и балета. Тысячи львовян собрались на площадь, всех интересовало, кто победит.

Спортсменов, которые возвращались с последнего этапа гонки, с нетерпением ждали и работники Железнодорожного райотдела милиции.

И вот уже на пьедестале почёта стоит радостный Михаил Курбатов, который занял в личном зачёте первое место, несмотря на то что ехал на чужом велосипеде. Резвану и Кудасу несколько не повезло. Но их ждала другая приятная весть.

Их пригласили в райотдел. Сидя в кабинете Супонина, они, по просьбе милицейских работников, начали рассказывать, как происходила гонка. Еле слышно скрипнула дверь. Спортсмены повернули головы и увидели улыбающегося Коцюбу, который вкатил в кабинет две блестящие, чистенькие машины марки «Диамант».

Кудас и Резван поднялись с места и начали взволнованно пожимать руки работникам райотдела. И лишь Курбатов сидел грустный, понимая, что его машину не нашли.

– Ваш велосипед будет у вас! – уверенно сказал Супонин.

– Но ведь я завтра вылетаю...

– Вы успеете получить машину до отлёта.

Попрощавшись, спортсмены пошли отдыхать.

А тем временем Николка Исаев, пронюхав, что его товарищи задержаны, понял: дела плохи. Домой идти он боялся, потому что догадывался, что его там ждут. Деньги потрачены, и вторые сутки парень был голоден. Он ездил на украденном велосипеде по дорогам на окраинах, не зная, что делать, как избавиться от машины. Наконец придумал. Он вспомнил, что на одной из улиц на окраине видел вывеску вело-ремонтной мастерской, и поехал туда. Его встретил слесарь-механик Бурмас.

– Меня берут в армию, и я хочу продать свой велосипед, – сказал ему Исаев.

Бурмас осмотрел машину, коротко спросил:

– Сколько?

– Двести.

– Сто пятьдесят.

– Ну, пусть будет.

Покупка состоялась.

– Ты мне только дай расписку, что продаёшь свой велосипед, – потирая руки, сказал Бурмас.

Николай пожал плечами, но расписку написал. Оставив мастерскую, он пошел по тихим улицам. Очень хотелось есть, но зайти в чайную не осмелился. Проходя мимо какого-то двора, Исаев заглянул в сад и увидел, что там ветви гнулись от яблок. Не сдержался и перелез через ограду. Но не успел он укусить сорванное яблоко, как чья-то сильная рука ухватила его за воротник. Вырваться было невозможно: пожилой человек в полувоенной форме был крепким и сильным.

– Чужих яблочек захотелось? – улыбнулся хозяин яблоневого сада. – Ну, оболтус, пойдём! – И повёл парня в милицию.

– Вот так гость! – воскликнул Коцюба, увидев Николку Исаева, – А мы тебя, друг, давно ищем. Молодец, что сам пришёл...

Вечером того же дня велосипед Курбатова забрали у Бурмаса.

А в понедельник, за два часа до отлета самолёта, его вручили мастеру спорта.

– Мой! – нежно гладил Курбатов велосипед. – Вот номер: 5000000.

– Ну, мы своё обещание выполнили, – улыбаясь, сказал подполковник Кузьминский, – Счастливого пути! На олимпийских играх вы на нём должны завоевать первое место...

Василий Иванович Глотов

Стражи общественного порядка

I

В городском штабе народных дружин людно и шумно. На семь часов вечера сюда собрались люди разных возрастов и занятий: безусые представители заводской молодёжи, внимательные и тактичные студенты, плечистые строители и загорелые спортсмены. Одни из них получают красные повязки и, закрепив их на рукавах пиджаков, направляются в парки и рабочие клубы города, другие только что вернулись с задания. А третьи терпеливо уговаривают двух пьяных горожан, пытаясь усадить их на стулья.

В правом углу комнаты, у окна, сидит паренёк лет пятнадцати, взъерошенный, с расстёгнутым воротником рубашки. Он молчит, низко склонив голову. В шесть часов вечера этот мелкий воришка снял часы с руки какой-то женщины и пытался спрятаться в толпе, но попал в штаб дружины.

Рядом с ним на стареньком стуле расселась уже не первой молодости блондинка. Её хитрые глаза бегают по комнате. Это – спекулянтка. Она возмущается, что её задержали. «Кому, собственно, запрещается получать с Кавказа посылки и продавать лавровые листья? Разве большая беда, если человек достал и перепродал несколько десятков брикетов дрожжей? Попробовали бы эти молокососы постоять на базаре восемь часов! Нет, надо этих дружинников завтра же призвать к порядку. Кто-кто, а уж она пойдёт к прокурору...»

– Скоро ли я буду свободна? – въедливо спрашивает она дежурного.

– А мы же вас не задерживали, – спокойно ответил тот. – Вот подойдёт очередь, составим акт, и потом можете идти, куда вам хочется.

– Это что за акт такой? – округлила спекулянтка тонкие розовые губы. – Что я, преступница?

– Не прикидывайтесь наивной тёткой, не поможет! Мы вас несколько раз замечали на базаре и предупреждали. Вы же продолжаете спекулировать. Теперь мы вынуждены составить акт. Ведь доказана незаконная продажа лавровых листьев и дрожжей. Пусть разговаривают с вами в суде.

Когда акт был составлен, дежурный сказал:

– Теперь можете идти. Документы получите завтра.

Работа у дружинников довольно хлопотная. Тем не менее никто их не обязывал выполнять её. Они сами добровольно и совершенно бескорыстно стали в ряды смелых молодых бойцов, которые ведут непримиримую борьбу с нарушителями общественного порядка. У них нет ещё достаточного опыта, но зато есть большое и глубокое желание – обеспечивать чистоту и спокойствие родного города.

...В штаб входит хорошо одетая женщина с заплаканными красными глазами. Губы её дрожат, она долго не может ничего сказать. Потом садится на стул и рыдает горько, безутешно.

Дружинники забеспокоились. Они окружили женщину, начинают успокаивать.

– Что с вами? – спрашивает ее дежурный.

– Помогите мне, дорогие друзья!

– Поможем. Но в чём и чем?

– Дочь я потеряла, – всхлипывая, говорит женщина, – Ещё днём потеряла. Помогите найти мою крошку.

И она снова зарыдала.

После нескольких вопросов дружинники поняли, наконец, в чём дело. Оказалось, что во второй половине дня эта женщина взяла с собой дочь и пошла на базар покупать продукты. Чтобы дочку не толкали люди, она оставила её у ворот базара, приказав ей ждать, пока вернётся. Девочка согласилась, но, когда мать вышла с базара, дочери у ворот уже не было. Первые поиски не дали никаких результатов. Тогда убитая горем мать обратилась за помощью в городской штаб дружинников.

– Найдём! – заверил женщину дежурный – Сейчас я позвоню на все наши участки и сообщу дружинникам. Какого возраста девочка? Как она одета?

Женщина подробно рассказала.

– Ну, а теперь успокойтесь и идите домой, – посоветовал ей дежурный, – Если девочка не пришла, зайдите к нам в 10 часов.

Женщина облегчённо вздохнула. Не успела она исчезнуть за дверью, как в штаб позвонили. Дежурный взял телефонную трубку. Вызвали начальника городского штаба народных дружин. Не говоря больше ни слова, дежурный передал трубку юноше в форме курсанта милицейского училища.

– Да, я слушаю, – говорил в трубку Харченко, – Что-что? Говорите: тяжело ранили дружинника? Кто? Хулиган? Ясно, значит, рабочие задержали его. Сейчас посылаю людей на помощь. Пострадавшего немедленно везите в больницу, а хулигана – сюда, в штаб.

Положив трубку, он поднялся.

– Товарищи, – обратился он к двум дружинникам, – в клубе трамвайщиков ранен наш работник. Берите дежурную машину и езжайте на место происшествия. Я буду в штабе. Если нужно – звоните.

Через минуту автомашина отправилась от штаба.

II

Городской штаб народных дружин работает уже почти год. Много сделано за это время хорошего и нужного. Возглавляет штаб бывший воин Советской Армии Григорий Филимонович Харченко. Это спокойный и решительный человек, во всех случаях справедливый и вдумчивый.

Жизнь не баловала молодого коммуниста. Отец его погиб на фронте, и Григорию с ранних лет пришлось помогать матери в работе.

После демобилизации из рядов воинов-артиллеристов он окончил среднюю вечернюю школу рабочей молодёжи. Честный и трудолюбивый, он с малых лет воспитал в себе ненависть к тунеядцам, хулиганам, пьяницам и спекулянтам. Работая в городе от рассвета до вечера, Харченко скоро понял, что ненавидеть уродов общества мало, с ними надо бороться. И он, не задумываясь, поступил во Львовскую милицейскую школу на юридическое отделение.

Совмещая обучение в школе с работой в штабе дружин, Григорий Харченко воспитывает молодых добровольцев-дружинников смелыми, мужественными и справедливыми. Основное оружие у дружинников – это убеждение и перевоспитание. Поэтому Григорий требует от своих товарищей по работе быть всегда и везде вежливыми и тактичными, не унижать никогда человеческого достоинства, в отношении нарушителей общественного порядка действовать дружно и решительно. Сам Харченко в этом подаёт пример.

Не так давно в штаб отряда дружинников позвонил гражданин П. Он сообщил, что в городском Парке культуры и отдыха четверо пьяных хулиганов бесчинствуют, мешают львовянам отдыхать.

– Немедленно едем! – ответил гражданину Харченко.

Через пятнадцать минут они уже были в парке. Хулиганы тем временем перешли в летний ресторан. Там они вели себя вызывающе: брызгались пивом, оскорбляли официанток, плевали на стол, ругались, пели похабные песни.

Харченко с двумя дружинниками подошёл к ним и заметил, что ведут себя они неприлично. Хулиганы вызверились. Один из них вытащил из кармана кистень и сказал нагло:

– Исчезни отсюда!

Но Харченко не из пугливых. Он показал им документ и попросил хулиганов пройти с ним в ближайшее отделение милиции. Хулиганы вскочили с мест.

– А–а–а, так! – захрипел здоровяк, наступая на Харченко, – Я плевал на тебя и на твою милицию! – и он схватил Харченко за горло.

Присутствующие в ресторане люди поняли, в чём дело, и помогли дружинникам скрутить хулиганов и привести их в милицию. Там дежурный проверил их документы. Это были два брата Меновщиковы, Ситников и Федоришин. Двое из них уже судились за хулиганство.

Достав из шкафа какие-то бумаги и прочитав их, дежурный сказал дружинникам:

– Вы сделали большое дело, товарищи. Этих молодчиков мы давно уже ищем. Они не только хулиганы, но и воры; более десятка часов сняли с граждан города. Спасибо вам за помощь. До свидания!

Через два дня штабу сообщили, что задержанные дружинниками хулиганы и воры переданы в народный суд. Вина их уже доказана. Да и сами они признались в грабежах. Харченко крепко пожал руку своему напарнику – студенту Владимиру Котлярову, и, облегченно вздохнув, сказал:

– Выходит, ещё четыре болячки общества обезврежены...

III

Студент Владимир Котляров – один из самых активных и смелых членов комсомольского отряда дружинников. Как и Харченко, он давно уже всей душой ненавидит тунеядцев и хулиганов. Молодой и сильный, дружинник Котляров действует всегда решительно и мужественно. Нарушители общественного порядка боятся его, а честные граждане, наоборот, уважают Владимира, часто обращаются к нему за помощью и защитой.

Никакие угрозы хулиганов не пугали и не пугают комсомольца Котлярова. Он понимает, что хулиганов в городе – капля в море, а честных людей – тысячи. Они повсюду – на фабриках и заводах, в учреждениях и высших учебных заведениях. их можно всегда встретить на улицах города и в парках. Не отворачиваются они от него, а помогают в благородной борьбе с нарушителями общественного порядка. Нет, не ему, а хулиганам надо бояться.

И всё же однажды он пал духом. Только не угрозы побороли его пылкую, ранимую душу, а слёзы матери. Не мог понять Владимир, почему мать так убивается и уговаривает его оставить работу в дружине. Неужели это неприлично? Тогда почему друзья детства относятся к нему, как и прежде, доверительно и сердечно. Может, соседи что-нибудь сказали ей? Но нет, соседи с тех пор, как он записался в дружину, стали относиться к нему с ещё большим уважением. Не раз спрашивал он мать о причине её слез, но она молчала. В чем же дело?

Причина выяснилась позже. Вот как это было.

Работая в дружине, комсомолец Котляров много раз замечал, что хорошо одетый черноволосый парень от имени вымышленного коллектива пачками покупает билеты в кассе кинотеатра и потом через мальчишек распродаёт их. Что это за человек? Наконец Котляров решил предупредить парня, чтобы не нарушал советских законов. Тот спокойно выслушал Владимира и потом дерзко сказал:

– А не ушёл бы ты, юноша, отсюда? Хочешь достать нож в бок? И не подумай заявить об этом в милицию. Я тебя разыщу тогда и под землёй. Катись, пока цел!

Котляров рассказал об этом Харченко и другим дружинникам. На второй день спекулянта задержали. Личность его оказалась загадочной, биография грязной. Через некоторое время он уже сидел на скамье подсудимых. Котляров выступал тогда, как свидетель. На суде сказал, кто он такой, где живёт.

Подсудимый запомнил адрес Котлярова. Отсидев пятнадцать суток и уплатив штраф, он решил отомстить комсомольцу. Поздним вечером, когда Владимир возвращался домой из штаба дружины, подстерёг его возле дома.

– Значит, встретились! – зло прохрипел он, показывая Котлярову финку, – Теперь слушай и мотай себе на ус: если ты не оставишь работу в дружине, я порешу тебя. Силы у меня хватит. Так вот выбирай: или будешь спокойно жить, или завтра тебя вынесут на кладбище, чтобы ты не совал свой нос, куда не следует. Слышал?

И он со всей силы толкнул Котлярова.

Молодой дружинник не мог заснуть до утра, его мучили обида и стыд. Но что он мог сделать, когда хулиган был сильнее его и вооружён финкой? Он и в самом деле воткнет её под сердце. Нет, матери не надо говорить об этом. Зачем?

На следующий день он снова вышел на работу в дружину.

Хулиган проверил стойкость комсомольца и решил сделать другой манёвр. Через два дня после встречи и разговора с Котляровым он в шесть часов вечера пошёл на его квартиру. Мать Владимира настороженно встретила незнакомца. А тот развязно сел на стул и начал отборными словами позорить сына в глазах матери. Больная женщина с замиранием сердца слушала. Наконец гость поднялся и с порога пригрозил:

– Не оторвёте сына от той дружины – похороните!

С того дня и начались слёзы. Долго думал Владимир и решил уступить перед просьбами матери временно не появляться на работе в комсомольскую дружину. «Успокоится, тогда пойду», – думал он. Но не так обернулось дело. На второй же день дружинники во главе со своим командиром пришли на квартиру Котлярова.

– Ты что, заболел? – спросил его Харченко.

– Нет, – прямо ответил комсомолец.

– Так в чём же дело? Мы ждали тебя вчера, а ты не пришёл.

Котляров склонил голову, не мог сразу найти слов для ответа. Стыд пёк ему лицо. Никогда он не чувствовал себя так плохо, как в эту минуту. Видя, как сын переживает и краснеет, мать всем сердцем поняла его смущение. Она тяжело вздохнула и рассказала, что именно заставляло её сдерживать сына, чтобы тот не ходил в комсомольскую дружину.

Хулигана в тот же день арестовали органы милиции, а Котляров снова надел на рукав пиджака красную повязку дружинника.

Позже Владимиру за активную работу в штабе отряда выдали туристскую путёвку.

Котляров с группой других туристов выехал на юг нашей Родины.

IV

Штаб народных дружин города в десять часов заполнили люди. Теперь уже некоторые дела прояснились. Была разыскана и вручена матери девочка, которая убежала от ворот базара и потом забыла свой адрес. Привезли в штаб хулигана, ранившего дружинника.

Это был стройный и сильный юноша, дерзкий и легкомысленный. Пустоцвет, типичный тунеядец с бандитскими повадками. Моральное падение его началось давно. Воспитанный «маменькиным сынком», он бездельничал, увлекался заграничными танцами, искал острых ощущений.

Зная всё это, дружинник К., человек с опытом, решил пригласить юношу в штаб и откровенно поговорить с ним. На конкретных фактах он показал ему никчёмность и отвратительность его гулящей жизни, советовал ему устроиться на работу, возобновить учёбу в вечерней школе.

Но дружеский совет не доходил до чёрствого сердца молодого паразита. Огрызаясь, он отвечал:

– Вы меня не учите! Я сам знаю, что мне делать.

– Тогда почему же не делаете? – спросил его дружинник, – Вы мешаете порядочным людям идти к заветной цели. Труд украшает человека, украсил бы он и вас. Посмотрите: вы сильный и красивый парень...

– Я не нуждаюсь в ваших оценках! – грубо отвечал пустоцвет.

– Вы скатываетесь в яму, и мне жаль вас, – терпеливо разъяснял ему дружинник, не повышая голоса.

– Замолчи! – вдруг воскликнул хулиган и, схватив со стола графин с водой, ударил им дружинника по голове.

Кровь залила лицо дружинника. Хулиган хотел ещё раз ударить, но дружинники скрутили ему руки...

Теперь он стоял перед столом командира комсомольского отряда дружинников и смотрел в угол. Он охотно попросил бы прощения за свой хулиганский поступок, но было поздно.

– Теперь я не могу вам помочь, – сказал ему Харченко, – придётся отвечать перед народным судом. Вы совершили большое преступление и имейте мужество ответить за него.

Пустоцвета повели в милицию.

В одиннадцать часов вечера в штаб пришёл средних лет мужчина в дорогом костюме, в лакированных туфлях. Это был техник одного из заводов города. Увидев его, Харченко спросил:

– Вы ко мне?

– Пришёл попросить прощения, – смущаясь, ответил гость, – Вчера я перебрал и, кажется, наделал беспорядка.

– Да, вы оскорбили одного нашего дружинника, поломали стул и грязно ругались.

– Перебрал, перебрал, – шептал мужчина в дорогом костюме, краснея до ушей... – На именинах своего друга побывал...

– А почему же вы оказались на тротуаре возле винного магазина?

– Вот этого я не помню, – удивлялся техник. – Это, конечно, неприлично. Люди проходили, видели...

– Да, очень некрасиво, – согласился Харченко, – но не нам вас учить. Вы же отцом могли бы нам быть. Сегодня на наш запрос завод дал о вас положительную характеристику. Вы честный работник, трудолюбивый и дисциплинированный, в коллективе вас уважают. Как же вы могли допустить, чтобы на вас смотрели прохожие, когда вы лежали под стеной винного магазина? Знают ли об этом ваши друзья?

– Пока нет. Простите меня, ребята, больше этого не будет. Мне стыдно и перед вами, и перед рабочими завода...

Харченко отдал ему документы.

– Ладно! Пока ограничимся разговором.

* * *

Большое дело делает комсомольский отряд дружинников. Эти честные молодые люди научились укрощать хулиганов, обезвреживать мелких воров, отбивать охоту к лёгкой наживе у спекулянтов, пресекать пьяные дебоши. Но не только это. Дружинники проводят большую воспитательную и разъяснительную работу: выпускают сатирическую газету, раскрывают перед гражданами содержание советских законов, популяризируют биографии лучших людей нашей страны.

Начальник штаба дружинников с большой любовью рассказывает о честности, трудолюбии своих товарищей. Г. Ф. Харченко называет имена дружинников: слесаря Виталия Соляника, санитара Бориса Лопушанского, старшеклассника Степана Гостинецкого и многих других. Он гордится ими.

– Милые ребята. А сколько таких! Эти люди вполне бескорыстно работают в дружинах. Им хочется видеть свой город чистым, спокойным, весёлым. Разве это не благородное желание?

Юрий 3вягин

Шапка-ушанка

Сразу же после осмотра места, где произошло преступление, работник уголовного розыска лейтенант Зотов вернулся в управление, почти сбежал на второй этаж и, войдя в приёмную, сказал секретарше:

– Мария Николаевна, сообщите, пожалуйста, подполковнику, что я уже прибыл.

– Есть доложить! – улыбнулась та и, продолжая выстукивать на машинке, добавила: – Шерлок Холмс может войти. У подполковника сейчас никого нет.

Лейтенант укоризненно взглянул на секретаршу, хотел что-то ответить, но передумал и, постучав, открыл дверь кабинета.

– Разрешите?

– Заходите, Зотов! Садитесь. Докладывайте.

Зотов сделал несколько шагов по ковру и сел в мягкое кресло. Он вынул из кармана записную книжку, раскрыл её где-то посередине и начал:

– Грабители проникли в помещение артели через главный вход. Висячий замок взломан, внутренний открыт с помощью отмычки. Из помещения похищено двести метров шерстяных тканей и около ста пятидесяти метров различных других тканей. Сломана задняя стенка огнеупорного шкафа. Оттуда ничего не похищено, потому что там ничего не было, кроме бумаг. Грабители оставили на месте преступления каракулевую шапку–ушанку. Других улик не найдено. Пущенная собака взяла след, но возле стоянки такси безнадёжно потеряла его...

Зотов замолчал.

Подполковник Дещенко сидел, наклонившись, в кресле, и казалось, что всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы заставить линейку балансировать на кончике перочинного ножа, который он держал в правой руке, а левой слегка поддерживал и перемещал линейку.

– Всё? – наконец спросил он, поняв, что лейтенанту сказать больше нечего, – Мало, Зотов, очень мало. Это же самое мог бы установить и дворник, если бы мы ему поручили произвести осмотр...

Он бросил линейку на стол, сложил ножик, встал и вышел из-за стола. Зотов также встал.

– А нам следует знать больше. Нам надо знать столько, чтобы найти преступника, уличить его в преступлении и наказать. А для этого нужно не просто фиксировать факты – так сломано, таким способом похищено, оставлена шапка и такое подобное. Мы должны проанализировать факты, обобщить их, сделать выводы, начертить оперативный план и ликвидировать банду грабителей. Ясно?

– Ясно, товарищ подполковник! – ответил Зотов.

– Идите, лейтенант, и приступайте к работе. Эту операцию назовём «Шапка-ушанка». Имейте также в виду, что железнодорожная милиция уведомлена об ограблении. Автоинспекции дано указание взять под контроль автотранспорт, выезжающий за пределы города. Таким образом, преступники в ближайшее время лишены возможности вывезти украденное и будут, видимо, пытаться сбыть его частями в скупщицких магазинах и на рынках. Желаю вам успеха, Зотов, в вашем первом самостоятельном задании! О ходе дела постоянно информируйте меня.

Подполковник провёл Зотова к двери и крепко пожал ему руку.

Тщательно обдумав план действий, Зотов вновь пошёл к артели, где накануне произошла кража со взломом. Ещё раз внимательно осмотрел место происшествия, вошёл в кабинет председателя. В разговоре с ним Зотов обратил внимание на то, что за два дня до ограбления к председателю пришли двое граждан – один пожилой, а второй лет двадцати пяти, хорошо одетые. Отрекомендовавшись работниками отдела борьбы с хищением социалистической собственности, они полчаса беседовали с председателем артели. Разговор их склонялся всё время к одному: не случались ли за последние две недели кражи в артели.

Председатель заверил их, что ничего подобного он не замечал, потому что своих людей знает как честных и добросовестных работников. Для усиления своих слов он даже повел этих недоверчивых граждан на склад, где ещё раз доказал им, что в артели всё на месте и в образцовом порядке.

– А какие люди в артели, – продолжал председатель, – они также наглядно убедились: когда пришли, у меня в кабинете сидел художник и рисовал портрет лучшего закройщика для городской Доски почёта.

– Художник? – быстро переспросил Зотов – А откуда он, фамилию знаете?

– А как же, а как же! – сказал председатель и, пролистав несколько листочков настольного календаря, назвал фамилию и место работы художника.

Зотов записал.

– А почему художник рисовал у вас в кабинете?

– Он сам попросил разрешения. Говорил, что здесь наиболее удобное освещение, а посетители, мол, ему не будут мешать.

– Вы только посмотрите! – не успокаивался председатель, – столько лет ничего не случалось, а тут... вдруг! Наверное, эти двое накаркали.

– Да. Накаркали, – будто опомнившись, сказал лейтенант. – А они удостоверения вам показывали?

– И показывали и не показывали. Вытащили по книжечке из нагрудного кармана и всё. Не буду же я просить: покажите. Неудобно как–то...

Вернувшись в управление, Зотов вошёл в свою комнату, быстро снял пальто и шляпу, сел за стол и немедленно позвонил в отдел борьбы с хищением социалистической собственности. Через несколько минут ему назвали фамилии двух сотрудников, которые должны были посетить артель.

Поблагодарив собеседника, лейтенант нажал пальцем на блестящую кнопку аппарата и, как только послышался протяжный звук, снова набрал номер.

– Слушаю! – неожиданно громко рявкнуло из наушника.

Держа трубку дальше от уха, Зотов сказал:

– Добрый день! Говорит лейтенант Зотов из уголовного розыска. Я занимаюсь сейчас артелью, в которой вы недавно разговаривали с председателем. И поэтому хотел бы с вами встретиться, чтобы выяснить некоторые обстоятельства. Как вы на это смотрите?

В трубке затрещало.

– Ничем я тебе помочь не могу, лейтенант. Дело в том, что когда я пришёл в артель, то председатель аж рот раскрыл от удивления. Говорит: «Только что ваши двое были у меня, убедились, что всё в порядке, и ушли. А теперь снова!» Ну, я, конечно, не захотел докучать ему. Так и доложил начальству, что в артели всё в порядке. Вот так, друг мой...

– А кто же всё-таки был там, вы не знаете?

– Не знаю, дорогой, не интересовался. Главное, что были, а кто – неважно...

Раздосадованный Зотов положил трубку на рычаг. Поведение работника отдела борьбы с хищением социалистической собственности его сначала возмутило, но потом он подумал, что нельзя так придираться к людям и нечего рассчитывать на чью-то постороннюю помощь. Сделав такой вывод, Зотов успокоился и решил приступить к выполнению своего плана.

План Зотова был прост. Внимательно осматривая шапку-ушанку, оставшуюся на месте преступления, он обнаружил за её околышем старый трамвайный билет рижского трамвайного управления. Вполне естественно возникла мысль, что вор приехал из Риги. И первое, что решил сделать Зотов, это выяснить, кто из приписанных в гостиницах приехал из Риги.

В одной из гостиниц Зотову сказали, что клиент из Риги живёт в двадцатом номере и сейчас его нет, но примерно в это время он, обычно, приходит обедать в ресторан внизу.

Зотов начал ждать. В пятнадцать часов десять минут в вестибюль ресторана, не торопясь, вошёл высокий плечистый мужчина, на ходу стягивая перчатки, подошёл к зеркалу и остановился. На нём были белые бурки, жёлтый кожаный реглан с каракулевым воротником, а на голове... кепка. Мужчина осмотрел себя в зеркале, повернулся боком, ещё раз взглянул и улыбнулся, от чего над правой бровью резко обозначился шрам. Затем он прошёл в гардероб, разделся и вошёл в зал.

«Он!» – промелькнуло в голове Зотова, кровь застучала в висках, и всего его пронизало какое-то сложное чувство: радость, что первое в жизни самостоятельное задание он выполнил так быстро и просто, и злость на этого человека, который смеет так спокойно ходить по земле! Захотелось тут же задержать его.

«Спокойно, лейтенант, спокойно!» – скомандовал себе Зотов и, окончательно взяв себя в руки, подумал: «Ты ведь уже не курсант. Тебе нельзя горячиться. Надо проверить свои предположения. Может, шапка вовсе не его, может, он всегда носит только кепку. Надо проверить.»

И Зотов принял решение. Он быстро подошёл к старику-гардеробщику, показал своё удостоверение, дал ему каракулевую шапку-ушанку и попросил повесить её на крючок, где уже висел кожаный реглан.

– Если хозяин кожанки будет говорить, что это не его шапка, убедите, что именно его, – сказал Зотов гардеробщику, сел на диван и закрылся газетой.

Через час из зала ресторана вышел мужчина со шрамом, дал гардеробщику номерок и, когда ему подали реглан, привычно подставил руки, чтобы одеться. Застегнувшись на все пуговицы и не крепко затянув пояс, владелец реглана повернулся к барьеру гардероба, протянул руку и... вдруг замер. Рука в нерешительности повисла в воздухе, будто перед ней лежала не шапка, а ёж.

– Берите, берите! – говорил гардеробщик. – Ваша.

– Нет, ты ошибся, папаша. Это не моя. Была у собаки хата! – неожиданно сказал он и засмеялся. – Нет, нет, дедушка, ошибся ты. У меня кепка. Вот она висит. Давай её сюда, а шапку забери, а то ещё хозяин выйдет, подумает о нас нехорошо.

Он надел кепку, снова подошёл к зеркалу, посмотрел на себя и ещё раз повторил:

– Была у собаки хата!

Когда за ним закрылась дверь, Зотов положил газету на стол, посидел ещё с минуту на диване. Но только собрался он вставать, как вдруг за стеклянной дверью снова появилась фигура мужчины в кожанке. Он подошёл к самой двери, взялся за ручку, какую-то секунду размышлял, потом резко обернулся и ушёл.

У Зотова не оставалось никаких сомнений, что он нашёл хозяина шапки.

Предупредив по телефону дежурного администратора гостиницы, чтобы ему немедленно сообщили, когда клиент из двадцатой комнаты будет отъезжать, и организовав надзор за выходом, Зотов пошёл докладывать Дещенко.

Выслушав доклад лейтенанта, подполковник задумался.

– Так... Хозяина шапки вы нашли, но ведь уверены ли вы, что вор – он. Чувствуете ли вы за собой право сделать человеку такое обвинение? – резко спросил Дещенко.

– Конечно, товарищ подполковник! Эксперимент с ним при помощи единственного нашего доказательства свидетельствует против него. И формально мы...

– В том то и дело, что формально, милый ты мой, – неофициально заговорил Дещенко. – Формально мы можем арестовать его, сделать обвинение и пусть тогда он доказывает, что я – не я и шапка не моя. Формально ты, Зотов, прав и действовал верно, но... односторонне.

Брови у Зотова полезли вверх.

– Да, да, лейтенант! – заметив его недоумение, продолжал Дещенко, – Вы скажете, что художником поинтересовались, есть такой. Отдел борьбы с хищением социалистической собственности также проводил соответствующую проверку. Значит, всё, что можно, вы сделали. А так ли это? Нет. Далеко не всё. Вы, например, не интересуетесь оперативными сводками из районных отделов. И зря. Вот вчера в десятый отдел приходила одна девушка и принесла интересные сведения. Я думаю, что они будут для вас полезны. Поговорите с ней и продолжайте работу, товарищ лейтенант.

– Есть, товарищ подполковник! А как же быть с «двадцатым» в гостинице, хозяином шапки?

– «Двадцатого» пока не беспокойте, но помните, что времени у вас осталось всего три дня.

И объяснил удивлённому Зотову:

– Через три дня заканчивается командировка у «двадцатого», и тогда мы вынуждены будем побеспокоить его, а пока это не в наших интересах.

В этот же день Зотов пошёл «на свидание» к девушке, о которой ему говорил подполковник.

Оксана Ткач работала в госпитале медсестрой и одновременно училась в десятом классе школы рабочей молодёжи. Встретившись с лейтенантом и узнав, кто он и чего пришёл, девушка рассказала ему такую историю.

Однажды после занятий в вечерней школе Оксана шла домой. Возле кинотеатра к ней подошли две девушки и предложили лишний билет. Фильм шёл первый день, на него очень трудно было попасть, и Оксана согласилась. В кинотеатре девушки познакомились, а когда вместе возвращались домой, Оксана узнала, что подруги учатся в Винницком педагогическом институте, что у них теперь каникулы и они приехали посмотреть на древний Львов. Знакомых у них почти нет, если не считать ребят, с которыми они познакомились как-то в парке Высокий Замок. «Хорошие ребята, также студенты», – говорила одна из них, которую звали Софией. Остановились подруги в гостинице, в общей комнате, где, кроме них, живёт ещё пять женщин.

– И это самое большое неудобство, – с досадой рассказывала Вера, так звали вторую. – Понимаешь, Оксанка, каждый раз приходится бегать в камеру для хранения вещей, потому что администрация, видите, «за не сданные в камеру вещи не отвечает», – возмущалась она.

– Каждый день платья приходится гладить, потому что в чемодане они очень мнутся, – жаловалась и София.

– Жаль мне стало девушек, – рассказывала дальше Оксана, – и я предложила им перебраться ко мне. Мама как раз поехала в село к родственникам погостить, пусть, думаю, поживут у меня девушки четыре-пять дней. И мне веселее будет.

Перебрались они на второй же день. А вечером уже пришли их знакомые ребята – двое молодых, а третьему за сорок. Сказали, что он их преподаватель, старый холостяк. Принесли с собой водку, для девушек вино, какую-то закуску.

Не нравилось мне это сразу, но думаю, пусть, не буду уже портить компании. Через два дня и ребята принесли свои чемоданы. Говорят, в общежитии ремонт начался, всех временно перевели жить в спортивный зал, поэтому они очень просят разрешения оставить пока чемоданы у меня.

Потом как-то тот преподаватель даёт мне пачку денег и просит, чтобы я подготовила вечеринку. Я не хотела брать денег, но он оставил их на столе и ушёл. Это было днём, он забежал на минутку и сказал, что торопится на лекцию. София и Вера уговорили меня взять деньги. «Их», – говорят, – «у него куры не клюют!»

Прошла неделя, а мои девушки и не собираются уезжать, говорят: опоздаем дней на пять – ничего не будет. Вера по секрету сказала, что преподаватель сделал предложение Софии и та не знает, что ей делать. Так вот такое закрутилось, что я не знала, как быть.

Вечером, когда вся компания снова собралась, приносят вдруг телеграмму. Читаю – от брата Андрея, только, что уехал, просит завтра встретить. Подсчитала я, вижу, что завтра – это уже сегодня, вечером он должен приехать. Обрадовалась я и говорю в шутку:

– Закончилась наша вольница, брат приезжает.

– А он что, – спрашивает захмелевший преподаватель, – мулла что ли? Против нас, казаков, пойдёт. Так мы же его быстро рукоположим в христианскую веру!

Я разгневалась, кричу: «Сами вы – мулла! Мой Андрей – лётчик! И вообще надоели мне эти все вечеринки!»

Тут все меня начали уговаривать, а мне смотреть на них отвратительно. Повернулась и выскочила на кухню. Смотрю, а там Эдик (так звали одного из ребят) в своём чемодане роется. Увидел меня, сначала растерялся вроде, а потом прикрыл чемодан и говорит сердито:

– Ну, чего смотришь, не видела, что ли?

А я действительно остолбенела, когда увидела полный чемодан кусков мануфактуры. Сначала хотела спросить, откуда это у него, а потом вдруг возникло подозрение, но сдержалась и говорю:

– Омерзительный этот ваш преподаватель, и чего вы с ним дружбу водите.

Поэтому сделала я вид, будто ничего не заметила, а через час все разошлись. Сегодня вечером обещали прийти познакомиться с братом и забрать «барахло», как они говорят.

– Вот и всё, – закончила Оксана, – Только я уверена, что это никакие не студенты, а спекулянты какие-то, и я теперь не знаю, что со мной будет, – сказала девушка, чуть не плача.

– Ничего страшного не будет, Оксана, – сказал Зотов, чтобы успокоить её, – Сделала ты совершенно верно, что пришла к нам и рассказала. А теперь мы вместе с тобой сделаем вот что...

...Вечером, когда Вера и Софья вместе со студентами и преподавателем пришли к Оксане, она, как будто забыв о вчерашнем, познакомила их со своим братом Андреем, высоким мужчиной в форме лейтенанта авиации, и его другом – старшим лейтенантом Григорьевым, который приехал вместе с Андреем.

Гостей ждали. Стол был заранее заставлен закусками, среди которых стояли бутылки с разными этикетками. Несмотря на такую, казалось бы, праздничную обстановку, среди собравшихся не чувствовалось обычного в таких случаях оживления, непринуждённости.

Преподаватель со своими студентами сидел в углу, они о чём-то вполголоса разговаривали. Андрей и его друг стояли возле письменного столика с книгами и настольной лампой с абажуром-прожектором и рассматривали альбом. Оксана с девушками хозяйничала на кухне.

В это время зазвонил звонок, и Оксана побежала открывать дверь.

Вошло двое мужчин. Один из них был в тёмно-синем пальто и такого же цвета фетровой шляпе, второй одет в жёлтый кожаный реглан с каракулевым воротником, а на голове – каракулевая шапка-ушанка.

Андрей быстро подошёл к ним, резко обернулся в сторону студентов и преподавателя и сказал:

– Знакомьтесь, товарищи!

Мужчина в кожанке взглянул на преподавателя. Взгляды их встретились, и на какое–то мгновение воцарилась тишина. Слышно было, как тикал будильник на окне, а на кухне посвистывал дымящийся чайник. Среди этой тишины особенно отчётливо прозвучал голос «двадцатого»:

– Это он, бандит, и его банда!

– Да, это те самые «обэхаесовцы». Я их хорошо запомнил, – сказал тот, что был в тёмно-синем пальто.

«Преподаватель» порывисто поднялся со стула, сделал шаг на середину комнаты и неожиданно ударил чем–то по лампочке под потолком. Послышался взрыв, на пол посыпалось стекло. Темноту вдруг прорезал луч настольной лампы-прожектора.

Зотов, он же Андрей, стоял с револьвером в руке над «преподавателем», который лежал на полу лицом вниз с выкрученной рукой, возле которой валялось оружие.

«Студенты» продолжали сидеть на своих местах с поднятыми вверх руками и настороженно поглядывали на револьвер в руке Григорьева.

Из кухни слышались всхлипывания двух девушек, которые пытались в суматохе выскользнуть в дверь, но были задержаны нарядом милиции, прибывшим вместе с подполковником Дещенко.

Преступников обыскали и повели под конвоем.

Оксана достала из ящика стола целую лампочку, и Зотов вкрутил её вместо разбитой. В комнате снова засветился яркий свет.

Дещенко повернулся к человеку в тёмно-синем пальто и сказал, пожимая ему руку:

– Спасибо вам, товарищ... – он запнулся на мгновение, – ...товарищ художник! Без вашей помощи нам было бы очень трудно поймать преступников, ограбивших артель. Спасибо и вам, товарищ «двадцатый», – улыбнулся подполковник, обращаясь к мужчине в реглане.

– Нет, это вас надо благодарить, товарищи работники милиции, – ответил тот. – Если бы не вы, не видать мне своей шапки, как своих ушей, – засмеялся он. – Бандиты и реглан сняли бы с меня тогда ночью, если бы вдруг не появилась недалеко группа людей.

Дещенко подошёл к Оксане, обнял её за плечи и сказал:

– А вам, Оксана, самое большое спасибо! Лейтенанту Зотову и комсомолке Ткач за проявленную бдительность и отличное выполнение операции по задержанию банды преступников объявляю благодарность! Ну, а теперь можете продолжать свою вечеринку. Зотову разрешаю остаться у «сестрички».

– А это что за «братик» здесь появился? – послышался вдруг голос у двери. – А ну, давай его сюда!

– Андрюша! – Оксана бросилась с разгона на шею брату.

Тот положил на пол чемодан, поднял сестру и закружил её по комнате. Оксана смеялась и кричала:

– Пусти, медведь, задушишь!

Вокруг улыбались радостные лица.

Зотов включил радиолу и поставил вальс «Амурские волны».

И. Динец, Ростислав Феодосьевич Самбук

Дело № 317

Неожиданный гость.

Автобус Киев – Львов остановился возле Оперного театра. Вместе с другими пассажирами из него, не спеша, вышел мужчина средних лет в модном сером костюме. В руке он держал коричневый чемодан.

Через две-три минуты прибывший уже ехал в такси по проспекту В. И. Ленина. Машина повернула направо и затерялась в переулках. В одном из них рядом с улицей Энгельса пассажир попросил водителя остановиться. Рассчитался щедро, дав «на чай» десять рублей, и уверенно направился к воротам большого дома.

Водитель удивился: давно не давали ему таких чаевых. Но ещё больше удивился бы он, если бы увидел, что почти сразу после его отъезда пассажир вышел из ворот, оглянулся и поспешил в соседний переулок, к старинному особнячку, окружённому небольшим фруктовым садом. На вопрос «Кто?» ответил тихо, но чётко:

– Пани Мария сообщила, что здесь сдаётся комната. Отдельная, с диваном.

За дверью было тихо. Потом кто-то немного приоткрыл дверь, которая держалась на цепочке.

– Диван уже продали... – в щёлку выглянул низенький поседевший человечек с глубоко запавшими глазами, – но ещё остался хороший шкаф...

Щёлкнула цепочка, и дверь открылась.

– Мистер Кри... – он не закончил. Гость предостерегающе поднял палец и прошептал:

– Тише, Мысак... Да пропустите же меня...

В комнате приезжий сначала поставил на пол чемодан, окинул заинтересованным взглядом чистенькую, бедно обставленную комнату и, обращаясь к хозяину, сказал:

– Привет вам от Гетмана, Мысак!

Через час, переодевшись, прибывший сидел в кресле и с наслаждением пил чай.

Мысак занимал скромную должность бухгалтера в одном из небольших львовских учреждений. К работе относился добросовестно, с начальством не спорил. Вот уже несколько лет его избирали членом месткома.

С неожиданным гостем Мысак познакомился несколько лет назад. Познакомил их Гетман – краевой проводник ОУН, который бежал за границу. Познакомил и предупредил: помогать во всём, с чем он обратится к нему. И вот они встретились. Интересно, с чем он пришёл...

Гость не заставил долго ждать. Открыв чемодан, он вынул из потайного днища сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул, положил на стол и пригладил рукой.

– Подходите ближе, Мысак, садитесь! – пригласил он хозяина.

Мысак подошёл, сел. Он увидел обыкновенный, начертанный чернилами план какого–то помещения.

– Видите этот план? – приезжий подсунул его к собеседнику. Тонкий костлявый палец с большим перстнем бегал по чернильным линиям. – Это план кафе, которое раньше принадлежало Гетману. – Он прочитал немалое удивление на лице Мысака. – Что, не понимаете? Ничего, всё вам станет ясно. Так вот. Перед тридцать девятым годом Гетман пристроил это помещение, – палец остановился на краю бумаги. – Пол настелил паркетом. А под паркетом, в том месте, где стоит красный крестик, остался канализационный люк. Через этот люк люди Гетьмана в 1940 и 1941 годах приносили в кафе оружие из соседнего двора. Люк и теперь открыт.

Мысак внимательно слушал, толком не понимая, к чему ведёт гость. А тот спокойно продолжал:

– Теперь, Мысак, перехожу к главному. В этом помещении находится ювелирный магазин, а именно здесь, – он снова ткнул пальцем в крестик, – кладовка, где хранятся самые ценные золотые вещи и драгоценные камни. Теперь поняли? Никто об этом люке не знает... Короче, нужна ваша помощь, мой голубчик.

Мысак весь покраснел, глаза его жадно блестели. Но неожиданно для гостя он возмущённо замахал руками.

– Простите, то, что вы сейчас мне предлагаете, – обыкновенный грабёж... – он запнулся и добавил: – Самая обыкновенная уголовщина. Ведь я не преступник, а идейный борец за независимую Украину! Вы должны это понять...

– Слушайте, вы! Самостийник! – гость громко рассмеялся. Лицо его вмиг сделалось жестоким. – Вы что, меня ребёнком считаете? Плевать я хотел на вашу идейность! Видели такого?! Хватит. Я знаю вас лучше, чем вы сами себя. Кто скупает ворованное? Я или вы? Кто над львовскими карманниками хозяйничает? Подумаешь, идейный! Потомок Мазепы нашёлся! – Он подошёл к двери, прислушался... Потом приблизился к Мысаку и процедил сквозь зубы: – А может, мне маленькое письмо чекистам написать? Мол, скромный бухгалтер Мысак, честный советский гражданин, активист и член месткома, на самом деле никто иной, как...

Мысак не дал ему закончить.

– Ладно. Хватит! Что мне надо делать? – из красного он стал белым как бумага, руки его дрожали.

– Это уже другой разговор. Он мне нравится. – Лицо гостя снова смягчилось. – На «дело» я вас не возьму, не бойтесь. Такие трухлявые пеньки мне не нужны. Найдёте мне людей. Шустрого помощника и обязательно водителя с машиной. Ясно?

Владелец синей «Победы».

Прошёл первый час ночи. Дежурство шло спокойно, без каких-либо событий и телефонных звонков, и лейтенант Перегудов, который сегодня дежурил в четвёртом отделении милиции, неспешно доедал бутерброд. Потом закурил, подошёл к открытому окну, за которым время от времени ещё раздавались шаги запоздалых прохожих, и сел на подоконник.

Из соседнего скверика пряно пахло гвоздикой. Кто-то дребезжал там на гитаре и напевал «Чёрные глаза». В ответ тихо смеялась девушка.

«Людям хорошо, а ты сиди здесь», – с грустью подумал Перегудов.

Полутёмную улицу вдруг осветил ослепительный свет фар автомобиля, вынырнувшего из-за угла. Светло-зелёный «Москвич», заскрежетав тормозами, неожиданно остановился перед отделением милиции. Из машины выскочил мужчина и бросился к подъезду. Всё это произошло очень быстро, но Перегудов успел заметить, что мужчина плохо держался на ногах. «Видимо, парень лишнего выпил», – подумал и отошёл от окна. В этот момент из коридора послышался приглушённый шум, будто что-то тяжёлое упало на пол.

Встревоженный лейтенант выбежал из комнаты. На освещённой лестнице, раскинув руки, лежал мужчина лет тридцати пяти, одетый в красивый синий костюм. Кровь стекала на шёлковую рубашку.

Человек был без сознания.

Перегудов бросился к телефону, набрал номер. По профессиональной привычке внимательно посмотрел на часы. Было шестнадцать минут второго...

Вскоре на улице раздался протяжный гудок. Это примчалась машина скорой помощи. Вслед за ней у подъезда остановилась синяя «Победа» с красной полосой на кузове. Лейтенант Перегудов доложил о случае начальнику уголовного розыска подполковнику Кондакову, человеку с волевым лицом и острым взглядом чуть прищуренных глаз.

Подполковник внимательно выслушал дежурного.

– Щупак, Стецюк, Горовой – со мной! – коротко приказал он. – Лейтенант останется возле «Москвича».

Кондаков пошёл на второй этаж, где врачи скорой помощи разговаривали между собой, как люди, которым здесь уже нечего делать.

Неизвестный был мёртв.

Сотрудник научно-технического отдела старший лейтенант Горовой сделал несколько снимков убитого и дал место немолодому человеку в белом халате. Натянув на тонкие пальцы резиновые хирургические перчатки, судебно-медицинский эксперт склонился над трупом.

На теле убитого была обнаружена глубокая рана, причинённая очень острым ножом и с большой силой. Эксперт сделал несколько измерений на трупе с помощью металлической рулетки и, записав результаты, начал что-то подсчитывать.

– Взгляните, товарищ подполковник, – эксперт подал Кондакову листок со своими записями, – Или удар нанесли из-за спины, или...

– Или убийца – левша, – не дал закончить эксперту начальник уголовного розыска.

Выявить личность потерпевшего удалось сразу, без всяких хлопот. Паспорт на автомашину, найденный при нём, свидетельствовал, что владельцем «Москвича» был гражданин Чмир. Кроме паспорта, семи рублей и клочка бумаги, видимо какого-то счёта, в карманах Чмира ничего больше не было. Подполковник разрешил забрать труп для вскрытия.

Когда носилки с телом убитого вынесли из подъезда, мимо них прошла высокая светловолосая женщина лет двадцати – двадцати двух. На мгновение остановилась, быстро взглянула на носилки и, ускорив шаги, исчезла в темноте. Но на мгновение глаза женщины встретились с глазами одного из оперативных работников.

– Вишь какая разрисованная, – пробормотал лейтенант Щупак, шагая к машине.

«Москвич» стоял посреди безлюдной улицы, зловеще поблескивая фарами. Первое, что бросилось в глаза работникам розыска, был тяжёлый гаечный ключ, лежавший на переднем сиденье, словно забытый. На его массивной гранённой головке чётко проступали бурые пятна крови.

Подполковник долго держал ключ в руках, рассматривая его со всех сторон в лупу. Наконец он, осторожно сняв с головки присохшую к крови короткую чёрную волосинку, спрятал её в конверт. Затем открыл дверцу и внимательно осмотрел кузов. Всё здесь было на месте, всё внешне исключало даже предположение о том, что нападение на Чмира было совершено непосредственно в машине.

Вдруг он почувствовал слабый запах духов. Сев в машину, Василий Илларионович закрыл дверцу и понял, что не ошибся: в закрытой машине запах слышен был сильнее. Подполковник задумался. Версия ограбления не находила никакого подтверждения. Очевидно, Чмир хорошо знал своих пассажиров и предвидел возможность нападения. Выходя с ними из машины, захватил с собой ключ для защиты. Не носил же он его в кармане праздничного костюма! То, что Чмир защищался этим ключом, не вызывало сомнения.

Углубившись в мысли, подполковник не заметил, как к нему подошёл лейтенант Щупак.

– Позвольте доложить, товарищ подполковник. Сейчас звонили из управления. Чмир, оказывается, с пятном: он зарегистрирован у нас как человек, связанный с криминальным миром. Известен под кличкой Джаги.

Василий Илларионович улыбнулся. Сообщение лейтенанта подтверждало его собственные мысли.

Следствие начинается.

Кондаков молча ходил по комнате, мял пальцами потухшую папиросу. По многолетнему опыту он знал, что направление, в котором начнётся розыск преступника, часто имеет решающее значение для успеха всей операции. Поэтому он не спешил с выводами, снова и снова анализируя предположения и возможные версии, возникшие в результате первого впечатления.

– Так вот, товарищи! – начал подполковник, обращаясь к собравшимся в кабинете оперативным работникам, – Дело трудное, тёмное, начинать приходится вслепую. Обстоятельства преступления для нас пока что загадочны. Неизвестны нам также мотивы убийства. Однако думаю, что версия ограбления не имеет оснований. Что мы знаем? Преступление совершено в начале второго часа ночи, точнее в десять, двенадцать минут второго. Машина подъехала к отделению милиции в четверть второго. По заключению эксперта, убитый мог оставаться живым с такой раной не более трёх-пяти минут. Значит, место преступления находится где-то близко, на расстоянии не более километра. Что можно предположить? Видимо, убийство произошло недалеко от машины и убили люди, которых Чмир знал лично. Надо полагать, что в машине была ссора и, зная, с кем он имеет дело, Чмир, выходя, захватил ключ – единственную вещь, которой он мог защищаться. Я думаю, что участников преступления двое. Второй, вернее вторая – женщина, возможно, только свидетель убийства. Почему? Вы, очевидно, обратили внимание на то, что в машине чувствуется запах духов? Дальше. Дежурный заметил, что машина выехала из-за угла. Следовательно, она могла ехать сюда только с улицы Кривоноса. – Подполковник подошёл к большому плану Львова, который висел на стене. – Здесь, – продолжал он, – на противоположных концах улицы, как видите, самые удобные для преступников места, безлюдные в ночное время. Расстояние от них до участка примерно одинаковое: минута–полторы езды на машине. Поэтому я и обращаю ваше внимание на эти пункты. – И подполковник сделал на карте красным карандашом два жирных креста.

– Вот пока что всё. К сожалению, очень мало, но убийцу надо разыскать во что бы то ни стало и в кратчайшие сроки. Понимаю, что будет трудно, но это дело нашей чести, наш долг. Розыск будут вести лейтенант Щупак и капитан Стецюк. Старшим группы назначаю Щупака. Группу будем расширять по мере необходимости. О ходе розыска докладывать мне ежедневно!

Подполковник попрощался с работниками и, дойдя до дверей, неожиданно обернулся и добавил:

– Кстати, Щупак, думаю, вам полезно будет знать, что убийца – черноволосый, небольшого роста, левша...

После отъезда подполковника следственные работники некоторое время сидели молча. Каждый сравнивал высказанные начальником догадки с собственными наблюдениями и впечатлениями. Щупак что-то записывал в старенький обтрёпанный блокнот.

Криминалисты хорошо знают, что каким бы опытным, ловким и осторожным ни был преступник, он всегда на месте преступления оставит свои следы. Незаметные, невидимые на первый взгляд, они много говорят натренированному глазу. И многое из того, что сейчас было загадочным в убийстве Джаги, могло выясниться при обнаружении места, где произошло нападение на него.

– Я думаю, Иван, сделаем так, – обратился Щупак к Стецюку, – Ты поговоришь с семьёй Чмира и с соседями. Обрати внимание на личную жизнь Чмира. Вообще, ориентируйся на месте. Пригласи жену к нам. Встретимся с тобой в управлении в двенадцать часов. А мы с вами, товарищ Горовой, попробуем пойти по следу «Москвича».

Ожидая, что скажут товарищи, Щупак посмотрел на часы, как бы напоминая: времени прошло много и надо действовать.

– По следу пойти можно, – заметил эксперт, – но надежды на это мало. Улица мощёная, следы на ней почти совсем незаметны. Если бы покрышки были старыми, мы бы смогли по ним определить след, а то ведь новые во всех «Москвичах», одинаковые, как близнецы, – попробуй здесь отличить. Разве что поможет нам ночное время, – уже бодрее продолжал Горовой, – других следов должно быть мало. Может, и повезёт?

В июне ночи короткие, рассветает рано. Когда Горовой и Щупак вышли на улицу, было пять часов утра. Роса покрывала траву на газонах. После прокуренной, душной дежурной Щупак немного щурился от предутренней прохлады. Редкие ещё прохожие с удивлением оглядывались на двух взрослых мужчин, которые шли друг за другом, все время наклоняясь, и старательно осматривали мостовую, что-то измеряли.

Дважды на расстоянии 30-40 метров их внимание привлекли отпечатки колеса, чётко видные на тротуаре. Горовой рассматривал следы протектора. Для него, опытного криминалиста-эксперта, решение этой задачи не было трудным.

– Вот смотри, – Горовой показал Щупаку на тротуар, где ясно были видны два одинаковых следа, – То самое переднее левое колесо... Машина резко срезала углы. Не иначе, как водитель спешил или вёл машину очень неуверенно.

Скоро оперативникам пришлось остановиться. Перед ними была улица Кривоноса. Куда же идти: вверх или вниз? И, как на беду, поблизости ни одного подобного отпечатка.

– Пойдём вниз, – услышал Щупак голос Горового, который в нескольких метрах от него рассматривал немного примятый газон на краю тротуара.

Через некоторое время оперативные работники нашли то, что искали. Рядом с чётким следом «Москвича», который, очевидно, останавливался здесь возле спортивной площадки, на мягком грунте были видны отпечатки двух пар мужских ботинок. Они вели на площадку. Здесь грунт был твёрже, следы становились слабее и метров через двадцать исчезли.

Два человека, выйдя из машины, шли сюда рядом. Шли медленно, видимо, разговаривали друг с другом. А вот обратный след одного из них. Он ведёт к машине. Шаг очень широкий, будто человек бежал изо всех сил. След второго затерялся в траве, далеко сбоку. А вот женский след обнаружить не удалось. Видимо, женщина, если она вообще была, вышла из «Москвича» на мостовую, а не на тротуар, как её спутники.

Щупак с нетерпением ждал, пока эксперт измерит отпечатки обуви.

– Так и есть, один из двух следов принадлежит убитому... А второй? Второй принадлежит преступнику.

Горовой с завидным мастерством скопировал его контуры на бумагу.

Хотя старательный осмотр местности не дал больше ничего, что указывало бы на то, что преступление произошло именно здесь, Щупак уже не сомневался: он на верном пути.

«Подполковник будто в зеркало смотрел!» – подумал он.

* * *

Соседи, которых опрашивал капитан Стецюк, подробно отвечали на его вопросы. К сожалению, они очень мало знали Чмира. Ни с кем из них покойник не был в дружеских отношениях и ничего о себе никому и никогда не рассказывал. Некоторые вспоминали, что за последние полторы-две недели к нему как-то поздно вечером заходили двое неизвестных. Один совсем молодой, второй, наоборот, в летах, хорошо одетый, со шрамом на лице. Вместе с ними Чмир выезжал на своей машине и возвращался на рассвете. У одних это вызывало смутные подозрения, другие не видели в этих поездках ничего плохого.

Дворник припомнил, что в начале девяти часов вечера «Москвич» стоял у ворот. Значит, Чмир ещё был в это время дома. Все без исключения соседи с уважением говорили о жене Чмира. Она работала в школе, хорошо воспитывала двух своих детей и пользовалась репутацией честного, порядочного человека и хорошей соседки.

В семье Чмира уже знали о несчастье. Стецюк понял это, переступив порог квартиры. Женщина, лет тридцати, бледная, с припухшими, красными от слёз глазами, едва взглянув на красную книжечку капитана милиции, указала рукой на стул. Двое детей, плохо понимая, что происходит, прижались к матери и с интересом поглядывали на незнакомого «дядю».

– Не буду задерживать вас. Понимаю, что вам не легко, но нам необходимо поговорить с вами. Это очень важно. Прошу вас зайти к нам в уголовный розыск в два часа...

Капитан выдернул из блокнота листок и, написав на нём несколько слов, протянул женщине.

– Вот возьмите, здесь адрес.

Сведения, собранные Стецюком у соседей Чмира-Джаги, не давали следствию никаких данных для розыска преступника. Ничего существенного не обнаружил и Щупак, проведя целое утро в артели, где работал убитый. Все давали Чмиру не блестящую характеристику, примерно такую:

– Не знаем, за что зарплату получал. Электромонтёром работал. Примчится на своей машине, покопается в проводах полчаса – только его и видели... Однако выпить был не дурак...

Щупак сделал вывод, что служба была для Чмира лишь выгодной ширмой, чтобы использовать свой «Москвич» – для заработков.

Много раз приходилось лейтенанту Щупаку начинать розыск преступника, как и в данном случае, на ощупь, идти за ним по глубоко скрытым следам. Порой руководствовался он лишь собственной интуицией и схемой, построенной на догадках и предвидениях, возникших в результате первого впечатления. Но сейчас лейтенант был уверен в правильности версии, высказанной Кондаковым. Картина загадочного убийства, логически воссозданная в общих чертах подполковником, совпадала с тем, что «прочитали» Щупак и эксперт Горовой в обнаруженных на предполагаемом месте преступления следах.

Выработанный оперативный план розыска выглядел очень просто. Надо было выявить всех людей, с которыми в течение вчерашнего дня встречался Чмир, места, где он побывал, найти тех, кто видел его. И так шаг за шагом. Но всё это лишь внешне выглядело просто.

Ожидая жену Чмира, Щупак просматривал принесённый Стецюком протокол допроса соседей. Уличный шум, который врывался в распахнутое окно кабинета, не давал сосредоточиться. Лейтенант закрыл окно и посмотрел на часы. Только теперь он вспомнил, что не спал всю ночь и ничего не ел. А вскоре должна прийти жена Чмира. Что ж, придётся потерпеть.

Лейтенант вытащил из ящика папку и чётким крупным почерком вывел на ней: Дело № 317 «О загадочном убийстве гражданина Чмира С. В., 1922 года рождения. Начато: 3 июня 1957 года. Закончено: ...»

За стеной, в соседней комнате, стучала пишущая машинка. Напряжение бессонной ночи давало о себе знать, глаза лейтенанта слипались. Он склонил голову на руки и задремал.

Через несколько минут Щупака разбудил телефон. Лейтенант встряхнул головой, отгоняя сон, взял трубку. Звонил дежурный.

– К вам, товарищ лейтенант, женщина. Говорит, вызвали.

– Пропустите...

В кабинет вошла молодая, скромно, но со вкусом одетая женщина. Нерешительно подойдя к столу и протянув пропуск, спросила:

– Вы меня вызывали?

– Да. Садитесь, Вера Романовна.

Несколько секунд длилось молчание. На лице посетительницы лейтенант не прочитал ничего, кроме отчаяния и безграничного горя. Руки её, лежавшие на коленях, всё время дрожали.

– Вы знаете, почему мы пригласили вас сюда? – спросил Щупак.

Вера Романовна вздрогнула и ничего не ответила.

– Я понимаю ваше настроение и, поверьте мне, сочувствую вам. Но вы должны помочь нам... помочь нам, – он сделал ударение на этих словах, – поскорее найти убийцу вашего мужа.

Женщина качнула головой, до боли сжала руки. Щупак налил из графина стакан воды и подал ей.

Разговаривали они долго. Лейтенант спрашивал, жена Чмира отвечала сначала коротко, будто нехотя, но потом, успокоившись, разговорилась. Щупак внимательно слушал её, запоминая каждую мелочь. Оказалось, что она даже не подозревала о связях мужа с преступным миром. Щупак пытался разнообразными намёками, вопросами помочь женщине, но Вера Романовна не вспомнила ничего такого, что позволило бы ей хоть приблизительно назвать людей, с которыми мог встретиться её муж прошлым вечером.

В течение целого дня Чмир не выходил из дома. В девять часов вечера решил поехать на машине за «калымом». Во всяком случае, так он объяснил свой внезапный отъезд. Уже выходя, добавил, что поедет в Оперный театр. На замечание жены – «Не поздно ли?» – ответил, что пассажиры есть всегда.

И всё же в показаниях жены Чмира промелькнул для Щупака луч света. Хоть слабенький, не очень надёжный, он всё же дал в руки следствию тоненькую ниточку. Этой ниточкой был намёк женщины на стоянку автомашины возле Оперного театра.

* * *

...Перед семью часами вечера, когда после рабочего дня «щегисты» – любители лёгких заработков – собираются на площади перед театром, ожидая «клиентов», сюда прибыла серая «Победа» и заняла место в ряду машин, растянувшихся полукругом на площади. Из неё вышел водитель. Вынув из кармана пачку папирос, он стукнул по ней согнутым пальцем и вытащил губами папиросу. Видимо, ему очень хотелось курить, потому что, пощупав руками карманы и убедившись, что спичек там нет, поспешил к чёрной автомашине, возле которой собралось несколько шофёров.

– Спичек, ребята, не найдётся?

Один из водителей протянул коробку. Никто из них не обратил внимания на новичка. И, безусловно, никому из присутствующих не пришло в голову, что серая «Победа», на которой служебный номер предусмотрительно сменили на другой, с буквами «ЩГ», принадлежит уголовному розыску, а водитель, который с равнодушным видом курил папиросу, на самом деле жадно ловит каждое слово.

Щупаку не пришлось ждать, пока кто-нибудь затронет тему, ради которой он был здесь сейчас. В этот вечер разговор шёл преимущественно вокруг вчерашнего ночного убийства. В шофёрской среде покойника хорошо знали.

Лейтенант незаметно для других менял направление разговора, чтобы, не вызывая подозрения, получить ответы на интересующие его вопросы. Но услышал он очень мало. Да, Чмир был здесь вечером. Его видели, некоторые даже разговаривали с ним. В последний раз он уехал отсюда примерно в начале одиннадцатого. Куда уехал? Этого никто не знал.

Лейтенант возвращался в управление в плохом настроении. Что он доложит сегодня подполковнику? Опрос жены убитого, соседей и работников артели не раскрыл никаких связей Чмира-Джаги. Об убийстве ничего нового не было известно. Правда, как удалось установить Стецюку (подполковник Кондраков не ошибся), минут через двадцать-двадцать пять после убийства в аптеку № 14 обратился за помощью невысокий черноволосый юноша. Он сказал, что на него напали хулиганы и ударили камнем по голове. Действительно, у него на голове была рассечена кожа.

Дежурный фармацевт хорошо запомнила этого юношу, обратила внимание на то, что на нём не было верхней рубашки. Из-под пиджака, на котором были пятна неудачно замытой крови, выглядывала только майка. Из аптеки юноша ушёл, как только ему промыли рану на голове и оказали помощь. На предложение фармацевта вызвать скорую помощь и отвезти юношу в больницу, где ему сделают всё, что надо, тот отказался.

– Выбросил где-то окровавленную рубашку, мерзавец. Боялся привлечь к себе внимание, – громко, будто к кому-то обращаясь, со злостью сказал Щупак. Попробуй, найди его, когда не хватает внешних примет. Разве мало во Львове молодых черноволосых мужчин!

Да. Начало розыска было явно неудачным!

Ресторанный счёт.

Щупак мрачный сидел в кабинете подполковника Кондакова. Как ни странно, неутешительный доклад лейтенанта не вызвал у начальника обычной в таких случаях реакции. Василий Илларионович спокойно выслушал Щупака и даже повёл разговор в шутливом, ироническом тоне.

– Вы что же думали? Два дня прошло, а вам уже подавай преступника. Один в поле не воин! Вы эту книжную пинкертоновщину бросьте. Разве, может, ждёте, что преступник вам сам свой адрес пришлёт. Нет, дорогой мой! В наши дни преступника надо с умом искать. Больше с народом работать надо, люди – это наши лучшие помощники. А убийца от нас не сбежит. Под землёй найдем. И не вижу причины вешать нос. Ещё раз с соседями, с женой Чмира поговорите. Я уверен, если покопаться в прошлом Джаги, найдём, за что ухватиться.

Подполковник замолчал и несколько раз прошёлся по кабинету.

– Что для нас сейчас самое главное, – продолжал он. – Установить, где был Чмир после одиннадцати часов вечера. Показания всех, кто видел его до этого времени, показывают, что он был вполне трезв. А экспертиза установила обратное. Следовательно, между одиннадцатью и часом ночи Джага где-то успел хорошо набраться. Где? Мы подумали об этом? Нет. А надо было бы. Не верить жене Чмира у нас нет оснований, а с её слов, у мужа были деньги, примерно сто пятьдесят рублей. Установлено, что до одиннадцати часов он раз пять возил пассажиров, конечно, за деньги. Следовательно, было у Чмира примерно двести рублей. Оставить такую сумму в какой-нибудь пивной он не мог – времени не хватало. Пивные, как вы знаете, в одиннадцать уже закрываются. Вот и остаётся одно – ресторан. А ресторанов в городе не так уж и много...

Услышав последние слова начальника, лейтенант вскочил с места. Раскрыв папку с делом, выхватил оттуда смятую бумажку, которая была обнаружена в кармане пиджака убитого.

– Бить меня мало, товарищ подполковник. Как же я о нём забыл? – Взгляд его впился в небольшую бумажку.

На листке сохранились лишь наполовину затёртые окончания слов, рядом с которыми столбиком были проставлены цифры и подбит общий итог – 178 рублей 90 копеек. Это был обычный ресторанный счёт.

– Надо полагать, товарищ подполковник, – уже веселее сказал Щупак, – что Чмир засунул этот счёт в карман вместе со сдачей.

– А вы не подумали о том, лейтенант, что счёт этот мог оставаться в карманах Чмира бог знает с какого времени. Где уверенность, что он именно за второе июня?

– Есть уверенность! Женщина утверждает, что в карманах мужа, когда он ушёл из дома, не было ничего, кроме денег. Она сама чистила костюм и хорошо это помнит.

В дверь кабинета постучали. Вошёл Стецюк. Он держал в руке почтовый конверт.

– Позвольте доложить, товарищ подполковник. Только что получил, – капитан протянул Кондакову конверт и, подмигнув Щупаку, многозначительно добавил; – Интересная штучка...

Василий Илларионович вытащил из конверта сложенный вчетверо листок бумаги. Минуту-полторы он вчитывался в короткий текст письма.

– Как это попало к вам, капитан?

– Нашёл у себя в кабинете на полу, у порога. Видимо, автор подсунул его в щель.

Василий Илларионович не сдерживал улыбки, жестом указал Щупаку на письмо. Тот склонился над столом.

Лейтенанту сразу бросилась в глаза неестественность почерка, необычная манера письма. Крупные, кривые буквы склонялись влево, как будто были готовы лечь на бумагу. Письмо состояло всего из пяти строк. Подписи не было. Неизвестный автор писал:

«Джагу убил Санька Крюков, по прозвищу Валет. Второго июня они оба пили в «Интуристе» и там ругались. Валет ещё до того хвалился, что пришьёт Джагу. Если вы не возьмёте его сейчас, то он отдаст концы.»

Анонимным письмам работники уголовного розыска не верили. Чаще бывало так, что преступники и их соучастники пытались этим сбить следствие с правильного пути. Нельзя было исключать и такой ход, как желание свести личные счёты. В борьбе между собой преступники не гнушались ничем. Однако всех троих сейчас не могло не заинтересовать упоминание о ресторане и внешность Валета, которого они знали, – невысокий ростом, чёрные волосы. А в случайное стечение обстоятельств и подполковник, и его помощники верили слабо.

Кондаков снова взял письмо, перечитал его вслух.

– Писали нарочно левой рукой. Но вряд ли письмо идёт от того, кого мы разыскиваем. Такие фокусы они делают, когда чувствуют за собой «хвост». Но пока мы не напали на его след, зачем, я вас спрашиваю, ему лишний раз напоминать о себе? – Кондаков поднялся, прошёлся по кабинету и, закурив, продолжал: – Скорее, это клевета, а ещё вернее – месть. Тем более, что речь идет о Крюкове. Вы помните историю Валета, лейтенант?

– Помню. Я уже сам об этом подумал... Но на Валета что-то не похоже. Не его, так сказать, стиль. Чтобы Крюков пошёл опять по старой дорожке, да еще и с «мокрым»? А, впрочем, проверить надо немедленно! Очень странное совпадение.

Случай с Крюковым – Валетом, о котором сейчас вспомнили оперативные работники, действительно был интересен. Несколько лет назад Крюков, известный в криминальном мире как Валет, ловко воровал на вокзале чемоданы, ночью снимал пальто и часы с граждан и умел оставаться неуловимым для работников милиции.

Два года назад, в один из вечеров, когда Василий Илларионович, закончив работу, собирался уже ехать домой, в его кабинет зашёл хорошо одетый, невысокий, черноволосый мужчина лет двадцати пяти. С фамильярной улыбкой сказал:

– Прошу простить за поздний визит, начальник. Моя фамилия Крюков. Александр Крюков! Для полной ясности, и чтобы не было ошибки, представляюсь полностью – Санька Валет! Думаю, вам знакомо это имя, начальник!

Ни один мускул не шевельнулся на спокойном лице подполковника.

– Садитесь, Крюков. Я вас слушаю. – Кондаков строго взглянул на посетителя, и от этого взгляда с того сразу слетела вся напускная дерзость и фамильярная развязность.

Крюков сел на стул, быстро вытащил из кармана макинтоша золотые часы и кожаный бумажник и положил их перед Кондаковым.

– Всё, начальник! Решил завязать, – будто отрубил он. – Хочу жить, как все люди.

Он с горькой улыбкой показал пальцем на часы и продолжал:

– Вчерашняя «работа». Отдайте это хозяину, начальник, и пусть лопнут мои глаза, если они хоть раз ещё посмотрят на это барахло. Просить ничего не буду, понимаю, что не имею права. Хотя.... – он хитровато улыбнулся, – не пойман – не вор! Да, кажется? Садиться, скажу вам, желания большого не имею. Если без этого можно, помогите устроиться па работу. Ведь я неплохой механик. Не подведу, начальник, моё слово – железо...

– Вот что, Крюков, – лицо подполковника оставалось суровым, но голос звучал мягче. – Это хорошо, что вы пришли к нам сами. Но обещать вам ничего не буду. Один я вашу судьбу решить не могу. Приходите через два дня, получите ответ.

Начальник уголовного розыска поднялся, давая понять, что разговор окончен. Поднялся и Крюков. Он густо покраснел, когда увидел, что Кондаков протягивает ему на прощание руку.

– Спасибо, начальник, – тихо и взволнованно ответил он.

Через два дня он снова пришёл. На этот раз на нём не было ни макинтоша, ни велюровой шляпы. Одет он был просто, по-рабочему. Василий Илларионович с волнением ждал, когда придёт Крюков. Ведь нашлись в управлении люди, которые усомнились в идее подполковника – помочь парню и с его помощью вытащить из воровского притона ещё не одного такого, как Крюков. Некоторые из сотрудников открыто упрекали начальника уголовного розыска в том, что он не задержал Валета во время его первого визита.

На этот раз Василий Илларионович вместе с начальником управления полковником Левченко долго беседовали с Крюковым, интересовались его прошлым, планами на будущее...

Крюкову помогли устроиться на завод. Он бросил пить и женился на работнице того же завода. Время шло, но Василий Илларионович не переставал интересоваться жизнью своего «крестника». На заводе Крюков постоянно перевыполнял нормы. В течение этих двух лет он оправдывал надежды подполковника. От бывшего Валета не осталось и следа. Поэтому неудивительно, что анонимное письмо на Крюкова не могло не смутить работников следствия.

– Разрешите действовать, товарищ подполковник?

Щупак и Стецюк поднялись.

– Да, товарищи. Только не увлекайтесь и меньше всего ориентируйтесь на это письмо. Всё, безусловно, возможно, но без веры в человека наша работа ничего не стоит. Самое страшное, если мы теперь бросимся не в ту сторону и дадим выиграть время настоящему убийце.

...Шёл третий день розысков. Как удалось быстро установить капитану Стецюку, Чмир с Крюковым второго июня между одиннадцатью и двенадцатью часами действительно были вместе в ресторане «Интурист». Одна из официанток опознала счёт, написанный её рукой. Она вспомнила, что между Крюковым и Джагой произошла ссора, после чего оба вскоре покинули ресторан. Рассчитывался Чмир. Всего они пробыли там около часа. Показания официантки подтвердили другие работники ресторана и некоторые посетители.

На работу Крюков третьего июня не вышел. Это обстоятельство усиливало подозрение против него, однако на заводе по-прежнему все характеризовали Крюкова наилучшим образом.

Подойдя к дому, где жил Крюков, Щупак остановился. Прежде чем зайти, он хотел ещё раз обдумать свой разговор, с максимальной объективностью проанализировать факты. Помня предостережение шефа, лейтенант не спешил делать выводы, но не мог не учесть, что первая часть анонимного письма полностью соответствовала действительности.

Молодая миловидная женщина с пыльными мукой руками приветливо встретила лейтенанта в коридоре. Щупак объяснил, что ему очень нужно увидеть Александра Степановича Крюкова.

Женщина засуетилась.

– Заходите, пожалуйста, муж немного приболел. Вы, наверное, с завода? К тебе, Саша, – сказала она, входя с лейтенантом в комнату.

Щупак бросил вокруг себя внимательный взгляд. В небольшой, скромно и просто обставленной комнате было чисто и уютно. Всё здесь свидетельствовало об аккуратности хозяев. Полуодетый Крюков сидел на диване и, тихо насвистывая, укачивал ребёнка. Женщина вышла. Из-за двери, ведущей на кухню, донёсся звон посуды: жена Крюкова возилась у плиты.

– Я к вам от подполковника Кондакова... Помните такого?

Щупак показал Крюкову удостоверение.

– Как же не помнить! Чего это начальство меня вспомнило? – на лице Крюкова не было ничего, кроме удивления, смешанного с любопытством.

– Вы что, больны? – спросил Щупак.

– Да вот немного расклеился. Врач бюллетень дал, говорил несколько дней полежать. Завтра уже на работу. По секрету от жены скажу: выпил лишнего, а может, съел что-то...

– Разговор у нас с вами, Крюков, будет серьёзный. И давайте сразу договоримся – говорить только правду.

Крюков смущённо молчал и растерянно смотрел на лейтенанта, от внимания которого не укрылось малейшее изменение выражения его лица.

– Когда вы пришли домой второго июня ночью?

– Когда я пришёл домой? – Крюков механически повторил вопрос. – Поздно, часа в три-четыре.

– А точнее.

– Не помню. Подвыпивший был. Как пришёл, так и завалился спать.

– А где до этого были?

– В «Интуристе».

– Из ресторана вы ушли перед двенадцатью, это нам, Крюков, известно точно. А вот после этого где были больше трёх часов? Это вы должны нам сами рассказать, рассказать правдиво. Так будет лучше и для нас, и для вас.

– Да нигде не был. Выпил я там лишнего, ну и домой сразу идти не хотел. Чтобы жена не ругалась. Так я просто по улицам слонялся...

Крюков отвечал несмело, скованно, будто не понимая, чего от него требуют и для чего всё это. Лейтенант неожиданно возвращался к предыдущим вопросам, но противоречий в ответах Крюкова не было. Тот рассказал, что встретил случайно Чмира возле «Интуриста». Знакомы они давно, но за последний год не встречались. Чмир затащил его в ресторан, а там, когда хорошо выпили, начал ругать, кричал: «Всех продаёшь! Меня думаешь продать, сволочь!» С этого началась ссора. Но потом Чмир свёл все в шутку, они помирились. Оставаться дольше Крюков не хотел – оба ушли из ресторана.

– Чмир сел в свою машину и уехал. Больше я его не видел, – закончил Крюков.

– Одевайтесь, Александр Степанович. Поедем в управление, там напишете всё, что рассказали мне здесь.

Крюков побледнел. Руки его дрожали, и это не укрылось от взгляда лейтенанта.

– Даша! – позвал он жену, – Я вот с товарищем должен пойти. Дело есть...

Крюков начал натягивать на себя пиджак, но жена остановила его.

– Взял бы ты, Саша, свой старый пиджак. На этом пятна от крови остались. Я сама ничего не могла сделать. Надо в химчистку отнести.

Слова Крюковой подействовали на Щупака так, будто ему на голову вылили ведро холодной воды. «Вот так новость. Неужели он?!» – подумал лейтенант, с интересом рассматривая пиджак, на лацкане и рукаве которого расплывались тёмные пятна.

– Значит, кровь, Александр Степанович? Откуда?

– Да всё это, товарищ начальник, с той проклятой ночи. Когда домой шёл, поднимался по лестнице и упал. Кровь из носа пошла...

– Из носа, значит. Как неосторожно. И часто это с вами случается? – в голосе Щупака чувствовалась нескрываемая ирония.

– Да нет. Раньше не бывало такого. Я же говорю...

– Ну, хорошо, пошли. Там всё расскажете. И пиджак возьмите с собой...

В управлении Щупак снова допрашивал Валета и старательно записал его показания. Но ничего нового допрос не дал. Щупак приказал Крюкову выйти и подождать в коридоре.

Лейтенант был недоволен собой. Доказательства, собранные против Крюкова, казались неопровержимыми (если не считаться с показаниями самого Валета), и в то же время Щупак интуитивно чувствовал их несостоятельность. Лейтенант вспомнил, с какой любовью Крюков колыхал своего ребёнка, вспомнил приветливое, весёлое лицо Даши и задумался.

– Знаешь, Ваня, – обратился он к Стецюку, – не верю я. Вот не знаю почему, но не верю. Нравится мне этот парень.

– Да вроде да, – капитан поморщился, – И почему мы прицепились к ресторану? Ну, были они там. Да после того Джага за полтора часа, да ещё и на машине, мог где угодно побывать. И, кроме того, надо показать Крюкова дежурной из аптеки. Узнает или нет?

– Точно! Так и сделаем, – открыв дверь, Щупак позвал: – Зайдите, Крюков. Поедете сейчас с капитаном.

– Куда?

– Недалеко, в аптеку.

– Что там ещё за аптека? За каким чёртом она мне нужна?! – Крюков с яростью сжал кулаки, лицо его покраснело. – Хотя бы знать, из-за чего вся эта волокита?

– Джагу убили. Через час, как вы покинули ресторан. Понятно?

– Убили?.. – Крюков весь как-то съёжился, побледнел. Ничего не сказав, он, пошатываясь, вышел вслед за Стецюком.

Не прошло и получаса, как Стецюк позвонил Щупаку и сообщил, что в аптеку заходил совсем другой человек. Это категорически утверждает фармацевт, которой он показал Крюкова.

Она хорошо запомнила внешность ночного посетителя. Лучшим доказательством она считает отсутствие у Крюкова на голове следов раны, которая не могла зажить за три дня, не оставив рубца.

– С Крюковым что делать, везти в управление? – спросил Стецюк.

– Пусть идёт домой. Зря мучили парня... Ты там как-нибудь попроси у него прощения.

Щупак снова начал просматривать протокол допроса Крюкова. Как отнесётся подполковник к принятому им решению? Ведь он отпустил Крюкова, по сути, опираясь лишь на своё и Стецюка чутьё. Заявление дежурной в аптеке очень важно, но не может быть решающим в вопросе – виноват или не виноват Крюков. Может, она и ошибается. Тем не менее и данные о виновности Крюкова очень незначительны, их явно недостаточно для обвинения в убийстве.

Лейтенант собирался позвонить Кондакову, когда в кабинет вбежал Крюков.

– Товарищ начальник, я вспомнил! – уже с порога воскликнул Крюков. – Вы у меня спрашивали, куда мог поехать Джага? Когда он сел в машину, предложил ехать с ним на танцы. Не знаю только, куда он собирался ехать. Он так и говорил: «Поедем потанцуем. Рано ещё, двенадцати нет. Я тебя с девушками познакомлю.»

От неожиданности Щупак даже подскочил на стуле.

– Вы это хорошо помните?

– Всё точно, можете мне поверить, товарищ начальник.

– Что же ты, чудак, молчал полдня, когда я тебя столько раз об этом спрашивал?

– Да простите, товарищ начальник, растерялся я.

– Ну спасибо, Крюков. Молодец, что вспомнил.

Через полчаса на столе лейтенанта лежал список адресов всех танцевальных площадок, существующих во Львове. Пять из них, которые функционировали в тот памятный вечер, были подчёркнуты красным карандашом. А ещё через час вызванные Щупаком пятеро участковых уполномоченных, постовые милиционеры, которые дежурили в ту ночь вблизи указанных адресов, и комсомольцы-дружинники уже собрались в коридоре управления милиции.

По очереди они заходили к лейтенанту и через минуту-две выходили оттуда. Настала очередь высокого офицера с двумя звёздочками на погонах. Прошло уже много времени, а лейтенант всё не выходил.

– Чего-то Мардян там засиделся, – заметил кто–то из присутствующих.

В это время дверь кабинета открылась и на пороге появился Щупак.

– Можете быть свободными, товарищи. До свидания. Руководителей комсомольского штаба прошу зайти ко мне сегодня в пять вечера.

Отпустив людей, Щупак вернулся в кабинет и, вытащив из ящика фотографию Чмира, показал её участковому.

– Он?

– Он, товарищ лейтенант, я его хорошо помню.

Щупак сел за стол, подсунул к себе чистую бумагу.

– Теперь, товарищ Мардян, расскажите всё подробно, ничего не пропуская.

После танцев в клубе.

Это случилось второго июня. Перед двенадцатью часами ночи участковый уполномоченный лейтенант Мардян миновал площадь Бугрова и, пройдя под железнодорожным мостом, свернул влево, к клубу трамвайщиков. У него уже стало привычкой завершать этим объектом обход своего участка. Здесь, в танцевальном зале, ежедневно собиралось много людей. А среди любителей пройтись в вальсе или протанцевать модный фокстрот были и такие, за которыми надо было пристально следить. Неудивительно, что многих постоянных посетителей танцевальной площадки участковый уполномоченный хорошо знал в лицо. Знал он и Чмира.

– Ну, как дела, Бойчун, всё спокойно? – обратился Мардян к сержанту милиции, который сегодня дежурил возле клуба.

– Полный порядок, товарищ лейтенант!

– Внутри были?

– Заходил. И не надоест же людям целый вечер одно и то же крутить... Вон, слышите?

Из ярко освещенного окна клуба доносились звуки эстрадного оркестра. Вкрадчивый, усиленный репродуктором голос старательно выводил: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка?..»

– Над чем смеётесь, сержант? – спросил Мардян, увидев на лице последнего ироническую улыбку.

– Да как вам сказать? Не могу спокойно смотреть, как эти стиляги, простите за слово, своими задницами вертят.

Неожиданно в воздухе раздался паровозный гудок, и по мосту с грохотом промчался пассажирский поезд. За его шумом работники милиции не услышали, как в нескольких метрах от них остановился светло-зелёный «Москвич». Услышав стук дверцы за собой, Мардян обернулся и увидел Чмира, который только что вышел из машины. Тот был подвыпивший.

– Привет начальству!.. Службу несёшь? – развязно бросил Чмир участковому.

Проходя мимо сержанта, он попросил его поглядывать за машиной и скрылся за дверью клуба.

Прошёл час.

– Вы бы, товарищ лейтенант, отдыхать шли, – обратился к участковому сержант. – Если что, я и сам здесь управлюсь. Сейчас уже и танцы закончатся.

Будто в подтверждение этих слов, в клубе замолчала радиола. Музыку сменил многоголосый гомон. Поодиночке и группами люди выходили на улицу.

Внимание участкового привлекли двое мужчин. Один из них был Чмир, второго Мардян видел впервые. Оба они, не обращая внимания на окружающих, спорили, перемешивая грязную брань с угрозами. Мардян понял, что его вмешательство необходимо, чтобы избежать драки.

Спутник Чмира, увидев, что к ним приближается представитель милиции, сразу скрылся. Вдогонку ему неслись угрозы Чмира.

– Гражданин, – сурово сказал участковый, взяв Чмира за локоть, – езжайте домой. Утром, наверное, на работу надо, а вас вон как развезло. Так и до беды недалеко.

Вдвоём с сержантом они посадили Чмира в машину. В это время в окнах клуба погас свет.

– Теперь можно идти отдыхать, сержант, – улыбаясь, проговорил лейтенант, довольный тем, что в утреннем рапорте он сможет доложить начальству об отсутствии чрезвычайных происшествий на участке.

Невольно Мардян провожал взглядом машину Чмира. Отъехав от клуба метров сорок-пятьдесят, «Москвич» неожиданно остановился рядом с невысоким черноволосым парнем и худенькой блондинкой в светлом наряде. Лейтенант заметил, как Чмир, открыв дверцу, спросил что-то парня, после чего молодая пара села к нему в машину. «Москвич» рванул с места и сразу исчез за углом. Когда через несколько секунд Мардян с сержантом вышли под мост, они увидели лишь исчезающее вдали красное пятнышко подфарника.

В черноволосом парне участковый уполномоченный узнал частого посетителя клуба, известного здесь под именем Максимки. О спутнице Максимки лейтенант ничего сказать не мог. Он видел её впервые.

– Ещё один вопрос к вам, товарищ Мардян, – обратился к участковому Щупак, – Вы убеждены, что Чмир и те двое уехали из клуба именно в час – пять минут второго? Вы не ошибаетесь? Имейте в виду, что это наиболее важная для нас деталь во всех ваших показаниях.

– Какая здесь может быть ошибка?! Всё равно, что на часы смотрел. Может быть, на две–три минуты ошибаюсь, но не более. Свет в клубе выключают именно в час ночи. А я его как раз в машину в ту минуту сажал. А насчёт Максимки я, товарищ лейтенант, сегодня же попробую обо всём узнать, их компания мне знакома...

– Ни в коем случае! Никому ни слова. Не мне вас учить. Что-то услышите – хорошо, но сами никого и ничего не спрашивайте, – даже имя его не упоминайте. Договорились?

– Да.

– Ну вот и хорошо. А если случайно увидите меня в клубе – мы с вами не знакомы!

Так в деле о загадочном ночном убийстве появились две новые фигуры – Максимка и женщина в белом наряде, которые привлекли к себе внимание работников уголовного розыска. Круг розысков немного сужался, однако дело № 317 всё ещё продолжало оставаться для них сложной задачей со многими неизвестными.

Через два часа после разговора Щупака с участковым подполковник Кондаков, ознакомленный со свежими материалами следствия, говорил своим помощникам:

– Теперь, товарищи, все силы сосредоточьте на последней версии. Всё остальное надо отбросить. Если даже мы ошибаемся и эти двое непосредственного отношения к убийству не имеют, найти преступника мы сможем только через них. Другого пути я пока не вижу.

Василий Илларионович дважды перечитал бумагу, лежавшую перед ним на столе, какую-то минуту что-то обдумывал, а потом размашисто подписал и передал бумагу лейтенанту:

– Возьмите, возражений против вашего плана не имею.

* * *

По субботам и воскресеньям в клубе трамвайщиков проводились вечера молодёжи. Но ни для кого не было тайной, что иногда за этими словами, напечатанными на афише, скрывались обыкновенные танцы под радиолу. Народу собиралось много – уже через час-полтора после начала переставали продавать билеты. И народ был разный: и рабочие, и студенты, и ученики-старшеклассники... Большинство – хорошие, честные, жизнерадостные юноши и девушки. Бывали, правда, и не в меру модные пиджаки, ненатуральных цветов и фасонов платья, необычные причёски. Приходили сюда и молодые люди, которые перебрасывались между собой малопонятными для всех остальных блатными словами.

Таких, правда, было немного, их сторонились.

Через два дня после разговора Щупака с участковым на танцах в клубе трамвайщиков появились новые посетители. Двое молодых людей в модных костюмах медленно зашли в зал. Постояли у входа, откуда было видно почти всех танцующих, перекинулись несколькими словами и ленивой походкой людей, которым нечего делать и некуда спешить, прошли в угол. Не одна девушка успела за эти минуты бросить на них заинтересованный взгляд, да и не удивительно: парни были молоды, красивы, хорошо одеты. И, очевидно, многие удивились, когда один из них пригласил известную своей пошлостью и лёгким поведением Ванду. А та, растаяв от удовольствия танцевать с таким солидным кавалером, начала выделывать такие па, что Щупак (это он был партнёром Ванды) готов был провалиться сквозь землю. Лейтенант, стараясь копировать стилягу, танцевавшего рядом в ярко-голубых штанах, завёл обычную в таких случаях лёгкую беседу, пытаясь показать, что его новая знакомая очаровала его с первого взгляда.

Танец, второй, и Ванда считала себя влюблённой в своего партнёра, бросала ревнивые взгляды на приятельниц, которые, казалось, уже пытались отбить его. Правда, особых причин для ревности не было, новичок танцевал только с ней, но Ванда уже знала мужскую неверность и была начеку. Во всяком случае пустила в ход весь арсенал своего обаяния: томные взгляды, будто случайные пожатия руки и, главное, милый и вполне светский, на её взгляд, разговор о преимуществах современных западных танцев.

Партнёр всё выслушивал, одобрительно смеялся, кивал головой и незаметно для девушки переводил разговор на другое – о посетителях танцев в клубе. Просто спросить о Максимке не решился – путал, крутил, шёл окольными путями, но Ванда или ничего не понимала и не знала о нём, или была настороже.

Стецюк тоже не тратил напрасно времени: танцевал с подругами Ванды, а в перерывах между танцами угощал дорогими папиросами молодых парней в павлиньих галстуках. Рассказывал удивительные истории из «своей» биографии, будто приехал в отпуск с Севера и не знает, где можно хорошо разгуляться, не жалея денег. Короче говоря, изображал из себя «парня-гуляку», который немного навеселе.

...Вечер подходил к концу, но никто из них так ничего и не узнал. Вот и прощальный танец. Щупак поспешил за Стецюком, пообещав Ванде быть завтра обязательно.

Шли по улице злые и уставшие. Но решили и дальше ходить на танцы, постепенно расширять круг знакомых. Оперативники были уверены, что не один из посетителей клуба знает Максимку – следовательно, они должны во что бы то ни стало найти этого человека.

На следующий день, встреченные обрадованной Бандой, они снова входили в танцевальный зал. Однако на этот раз Ванда не на шутку встревожилась: вчерашний знакомый, которого она считала уже своим, почему-то приглашал танцевать и других девушек, о чём-то разговаривал с ними. Ванда надулась, даже обругала девушку, с которой перед тем танцевал Щупак. Лейтенант решил успокоить её и пригласить на следующее танго, но в это время счастливый случай помешал его намерению.

Уставшие музыканты сошли с эстрады, был объявлен небольшой перерыв. Щупак, облокотившись на колонну, стоял в углу зала и наблюдал за Вандой, как неожиданно долгожданное и знакомое слово заставило его насторожиться и забыть обо всём остальном. За колонной разговаривали две девушки. Одна из них, крашеная блондинка с толстыми губами и подведёнными глазами, неприятно смеялась, глядя на Ванду.

– Смотри, – говорила она немного шепеляво, – смотри на эту дуру. Аж посинела вся. И всё из-за этого нового партнёра. Каждый раз одно и то же. Помнишь, как она Косого и Максимку ревновала...

Чтобы не выдать себя, Щупак осторожно сделал шаг в сторону. Теперь, если бы даже девушки и обернулись, они не могли бы увидеть его, а ему всё было слышно. К сожалению, в это время подруга блондинки что-то шепнула ей на ухо, обе громко засмеялись и пошли в противоположный конец зала. Не спеша, пошёл туда и лейтенант, но больше ничего интересного ему услышать не удалось.

Оркестранты заняли свои места. Надо было прежде всего застраховать себя от возможного скандала Ванды.

– Пригласи Ванду, – проходя мимо Стецюка, бросил Щупак, – и задержи её...

Капитан кивнул головой. Глядя, как его товарищ приглашает на вальс разрисованную блондинку, направился к Ванде.

Потом Щупак сам удивлялся, с какой виртуозностью и лёгкостью вёл разговор с новой знакомой. Правда, напрягать мозг особо не приходилось, можно было повторять всё, уже сказанное вчера Ванде. Блондинка млела, а Щупак, заверив её в своей симпатии, как бы между прочим спросил:

– Что-то я в последнее время Максимку не вижу. Куда он делся?

– Так он же здесь редко бывает. Из него танцор, как из меня черепаха! – и громко засмеялась от удовольствия, что так удачно пошутила, – Зато в бильярд играет, все говорят, классно. В бильярдной и пропадает...

Стараясь не показать своего волнения, Щупак едва дождался, когда закончится танец, и сразу потихоньку вышел из зала. Однако бильярдная была закрыта.

Стецюк неплохо играл в бильярд. На следующий день друзья уже с переменным успехом гоняли по зелёному полю тяжёлые полированные шары. Неожиданно между ними возник спор. Щупак доказывал Стецюку, что он неправильно забил в лузу очередной шар. К спору были привлечены другие посетители бильярдной, нужное знакомство завязалось. Но присутствующие не знали Максимки. Один, правда, припомнил, что играл с ним раз или два, но ничего сказать о нём не мог.

Приближалось время закрытия бильярдной. Настроение у оперативников было плохое. Ещё один безрезультатный день. Неужто и завтра придётся пропадать здесь за бильярдным столом?

Щупак думал об этом, наблюдая, как Стецюк посылает в лузу последний шар. Вдруг он услышал за спиной чей-то хрипловатый голос:

– Опять накурили, озорники... И что мне с вами делать?

Повернулся – уборщица. «А что, если её спросить?»

– Бабушка, – сказал, отводя её в сторону, – Вы здесь почти всех знаете. Мы приятеля разыскиваем, а адреса его не знаем. Думали, что здесь встретим, а его нет. Максимкой зовут... Может, знаете?

Женщина пристально посмотрела на Щупака.

– Приятеля, говорите, – она улыбнулась, – ты, мой дорогой, не крути мне головы. Приятеля!.. Это ты кому-нибудь другому рассказывай, – прошептала она на ухо лейтенанту и, постучав кулаком по лбу, добавила: – У меня, сыночек, тут варит немножко. Ты что же, думаешь, глаз у меня нет? У этого твоего Максимки приятели – что ни слово, то и мат, и каждый день – под градусом. А вас обоих, ребята, я насквозь вижу...

Подошёл Стецюк. Они пригласили женщину в кабинет директора клуба, показали удостоверение.

– Так бы сразу, – ворчала старуха. – Максимки этого уже с неделю не видно. Где он живёт, кто такой, не знаю, а только ходит он с одной девицей, так о той я кое-что могу сказать. Продавщицей она работает в магазине или на Чапаева, или на Городецкой. Точно не помню. А зовут её Зойкой... Белокурая такая, и родинка на правой щеке.

Настроение у оперативников сразу улучшилось. Ведь то, что рассказала им старая уборщица, уже было неплохим ориентиром.

Улицы Чапаева и Городецкая – одни из самых многолюдных, «торговых» улиц города, магазинов здесь очень много. Поэтому работа для Стецюка и Щупака была не из лёгких.

...В первых пяти магазинах не нашли для себя ничего достойного их внимания. Даже продавщиц с таким именем в этих магазинах не было. Лишь в шестом – большом промтоварном магазине – директор внимательно выслушал работников уголовного розыска и ответил:

– Работает у нас Зоя. Есть такая, Храпова её фамилия. И по приметам подходит: бородавочка на щеке действительно есть. Но в отпуске она. Со вчерашнего дня. – И, прочитав на лицах оперативников разочарование, поспешил добавить: – Не уехала ещё из города, сегодня должна зайти в три часа. Дело здесь одно не закончено с ней.

Предупредив директора магазина, что об этом разговоре никто не должен ничего знать, а в первую очередь Зоя, Стецюк и Щупак поехали в управление, чтобы согласовать свои дальнейшие действия с подполковником.

На квартире у Зои.

Тихая тенистая улица города. Возле одного из двухэтажных домов, почти полностью закрытого пышной кроной каштана, мягко остановилась «Победа». Щупак поднялся на второй этаж, позвонил. За дверью послышались тихие быстрые шаги.

– Кто это?

– Простите, здесь живет Храпова Зоя?

Дверь открылась без всякого шума. Лейтенант услышал лишь, как щёлкнул английский замок.

– Я вас слушаю...

Перед лейтенантом стояла молодая женщина лет двадцати – двадцати двух в смятом халатике с нечёсаными рыжеватыми волосами. Очевидно, она только что проснулась – глаза смотрели сонно, и на щеке отпечатались розовые рубчики от подушки.

– Я из милиции... По неотложному делу...

Щупаку показалось, что лицо хозяйки как-то дёрнулось. Но в ту же секунду она подняла руку, прикрыв рот, чтобы скрыть зевок.

– Простите... Я поздно легла вчера, ваш звонок разбудил меня... Прошу вас, заходите... Я только на минуточку, оденусь.

Лейтенант зашёл в просто убранную чистенькую комнату, сел. В дверь заглянула пожилая женщина, бросила на него удивлённый взгляд.

– Что-то я раньше не видела вас... Я – Зоина мама... Однако у Зои много знакомых... А вы давно с ней познакомились? Она сейчас зайдёт, умывается...

– Да я, собственно, по небольшому делу... Надо кое-что выяснить...

– Ну вот, я и готова, – Зоя зашла в комнату. – Мама, там на кухне борщ перекипит... – И, когда вышла мать, недовольная тем, что её так бесцеремонно выставили из комнаты, небрежно бросила: – Что же у вас за дело ко мне?

Щупаку показалось, что он где-то уже видел её, что-то знакомое было в выражении широко расставленных тёмных глаз и немного скуластого лица. Но никак не мог вспомнить. «А может, просто кажется мне?» – подумал он.

– У нас разговор может немного затянуться, – медленно, растягивая слова, сказал он. – Может, здесь вам неудобно?

Девушка пожала плечами. Потом решительно встала.

– Куда же пойдём?

– Можно в скверик, не возражаете?

– Хорошо, – и, открыв дверь в кухню, крикнула матери: – Мама, я ненадолго... К обеду вернусь...

В скверике играла детвора. Выбрав в дальнем безлюдном уголке свободную скамейку, Щупак сел так, чтобы было хорошо видно лицо Зои. Поведение, спокойная небрежность, с которой девушка шла, и, видимо, привычная кокетливая улыбка дали основание сделать вывод, что перед ним либо совершенно непричастный к убийству человек, либо спокойный, осмотрительный, уверенный в себе преступник. Поэтому он решил сразу задавать ей вопросы и из ответов составить более или менее верное мнение о собеседнице.

– Нам надо кое-что выяснить об одном вашем знакомом, – сказал он, глядя прямо в глаза Храповой, – Вы хорошо знаете Максимку?

– Максимку? – спокойно переспросила Зоя, – Конечно, знаю.

– И давно?

– Не очень... С месяц-полтора... На танцах познакомились.

– А давно его видели?

– Нет, не так уж и давно... Подождите, когда это было? Да, на прошлой неделе, кажется, в субботу. Да. На танцах в клубе трамвайщиков... А что такое?

– Да, значит, в субботу?.. – Лейтенант не ответил на вопрос Зои. – И он вас провожал домой?

– Да. Нас, правда, один знакомый на своей машине повёз, но по дороге высадил, сказав, что вспомнил о каком-то срочном деле. Ну, а мы домой пошли...

– А что это за знакомый с машиной? Вы хорошо его знаете?

– Встречались несколько раз... Как же его? Вспомнила. Чмир, такая у него фамилия.

– Говорите, Чмир? А после того вы его или Максимку встречали?

– Максимка обещал зайти, но что-то не видно... А того второго не видела...

– Почему же вы сами к Максимке не зайдёте? Может, что случилось с парнем?

– Нужен он мне! Шалопай он какой–то... Да и где его буду искать?

– Вы что, не знаете адреса?

– Не интересуюсь! – Зоя равнодушно махнула рукой.

Говорила девушка просто и даже равнодушно. Щупак пытался запутать её разными вопросами, но в ответах Храповой всё было просто и ясно: с Максимкой знакома недавно, к сожалению, даже не знает его фамилии. Встречались несколько раз на танцах в клубе, потом он проводил её домой. Говорил, что она ему нравится. Работает он токарем, но где – не знает, не интересовалась. В тот субботний вечер Чмир тоже был в клубе, подвёз их к кинотеатру имени Богдана Хмельницкого. Там и высадил.

Щупаку казалось, что девушка искренняя и отвечает на вопросы правдиво. Тем более, что, встревоженная вопросами лейтенанта, она наконец разволновалась, сама начала расспрашивать, что случилось, чем она может помочь. Щупак успокоил её, – да, мол, не очень значительное дело, но говорить о нём он ещё не может. Всё буквально через день-два выяснится, вот тогда можно будет рассказать...

– Кстати, вы, кажется, в отпуске? – спросил Щупак. – Уезжать куда-то собираетесь?

– Да, как раз сегодня хотела ехать. Недалеко, правда, до бабки, поездом несколько часов...

– Придётся вам, товарищ Храпова, на пару дней отложить свою поездку.

– Что ж, – девушка внимательно посмотрела на лейтенанта, – если это так нужно, придётся подождать.

Попрощались. Щупак поехал в управление. По дороге всё думал о Зое. В голову лезли разные мысли. Ничего конкретного против неё лейтенант не находил. Но раздражала её привычка кокетливо прищуривать глаза и слишком часто показывать колени. Неприятно было смотреть на резко очерченные модной лиловой помадой губы. Однако лейтенант вынужден был признать, что всё это – его субъективные впечатления, которые ничего не имеют общего с делом и могут завести его в тупик.

– Кажется, что к убийству она никакого отношения не имеет, – заявил Щупак Стецюку, встретив того в управлении. – Не везёт нам, Иван. Не знаю, что и делать, с какого конца тянуть эту нить.

В Парке культуры и отдыха.

Когда Щупак подробно рассказывал о своём разговоре с Храповой, Стецюк курил и чертил пером на бумаге какие-то загадочные узоры. Щупак уже закончил, молча ходил по кабинету, а капитан всё ещё продолжал рисовать.

– Возможно, что девушка говорит правду, – наконец нарушил молчание, – Это, безусловно, было бы хорошо... Попробуем проверить... Вот что я надумал...

Вечером того же дня запоздалые прохожие удивлённо оглядывались на двух пассажиров «Москвича», выделывавших возле клуба трамвайщиков какие-то странные фокусы.

– Пьяные, наверное, – пробормотала пожилая женщина, осмотрительно перейдя на другую сторону улицы, – И надо же так насосаться!

Действительно, с точки зрения нормального и трезвого человека, оба пассажира «Москвича» вели себя довольно странно. Когда стрелка часов показывала три минуты второго, «Москвич» с одним из этих двоих отъехал от клуба и остановился через пятьдесят метров, где машину ждал второй пассажир. Открылась дверца, мужчина, сидевший за рулём, перекинулся несколькими словами со своим товарищем, тот сел на заднее сиденье, «Москвич», тут же набрав скорость, скрылся за углом.

Через минут тридцать машина эта снова подъехала к клубу. Вся предыдущая процедура повторилась сначала. Только теперь, если бы кто-то следил за путём, по которому ехал «Москвич», увидел бы, что, доехав до кинотеатра Богдана Хмельницкого, машина свернула на другую улицу.

– Хм, кажется, обкрутила тебя, друг, эта Храпова, – сказал Стецюк, обращаясь к Щупаку, когда машина в третий раз прошла расстояние от клуба до четвёртого отделения милиции, – Хитрая! И как ты её не раскусил? Никогда бы не поверил, чтобы тебя обманули... Да ещё кто – девушка...

– Видно, бывала уже в бывальщинах, – мрачно ответил Щупак. – Теперь времени терять нельзя, надо установить надзор. А то уедет из города – ищи потом... Да и Максимку предупредить может...

Дело в том, что Стецюку пришла в голову простая, но интересная идея, чтобы проверить правдивость показаний Храповой: ему было известно время, когда Чмир отъехал от клуба трамвайщиков, и время, когда он упал в коридоре отделения милиции. Взяв такую же машину, Щупак и Стецюк решили повторить путь, которым ехал Чмир, использовав известные им данные. Включили секундомер и тронулись. Через пятнадцать метров затормозили. Здесь, как засвидетельствовал участковый уполномоченный, Чмир посадил в машину Зою с Максимкой. Постояли несколько секунд, необходимых для этого. Снова остановились возле кинотеатра, «высадили» пассажиров. Наконец поехали к четвёртому отделению милиции. «Москвич» шёл на самой большой скорости (ночью для этого нет препятствий) и тремя возможными путями. Результат был один – как бы ни мчался «Москвич», как бы ни спешил Чмир высадить Максимку с Зоей, всё равно раньше часа тринадцати минут машина не успела бы доехать до милиции. Чмир же умер в час шестнадцать минут. Получалось, если Храпова говорила правду и Чмир высадил их возле кинотеатра, то в течение трёх минут, остававшихся ему, он должен был встретить остальных пассажиров, посадить их в машину, успеть поссориться с ними, вместе с ними выйти из машины, получить удар ножом и примчаться в отделение милиции. Это невероятно.

Однако ни Щупак, ни Стецюк ни секунды уже не колебались в своих выводах. Для убийства Чмира ни у кого, кроме Максимки и Зои, не хватило бы времени. Правда, для привлечения преступников к уголовной ответственности одной уверенности работников розыска было слишком мало – суд требует существенных доказательств. Главное теперь – найти Максимку!

За Храповой был установлен надзор.

...Через день вечером лейтенанту позвонил один из работников розыска. Сообщил, что Зоя – в Парке культуры, купила билет на концерт в Зелёный театр. Сотрудник просил подкрепления, он подозревал, что Храповой, возможно, назначено свидание в театре, и боялся потерять её в толпе. Щупак решил уехать сам.

Концерт начинался поздно, и, когда лейтенант приехал в парк, уже вечерело. Кое-где зажглись фонари. Играл духовой оркестр. Публики было много: почти все скамейки заняты, аллеи переполнены.

Лейтенант вышел на главную аллею, где заметил работника розыска. Тот глазами показал ему на тропинку, которая вела к Зелёному театру. На скамейке, спрятанной в густых кустах, сидела Зоя Храпова.

В театре раздался звонок, и девушка поднялась. Она была ярко разрисована, рыжеватые волосы уложены в слишком модную прическу. Размахивая сумочкой, Зоя сделала несколько шагов, поправила платье. И тут Щупак вспомнил, где он видел её, вспомнил совершенно точно и так чётко, будто это было только что. Вспомнил платье в мелкие цветочки, рыжеватые кудряшки и разрисованное лицо женщины, проходившей в ту памятную ночь мимо отделения милиции, когда выносили носилки с телом Джаги. «Она тогда», – вспомнил Щупак, – «прошла с таким равнодушным видом, словно никогда не знала и не видела покойника.» Значит, то тягостное чувство, которое в течение всех дней розыска мучило лейтенанта, было вполне закономерно.

Начался концерт. Выступал эстрадный оркестр. Лейтенант слушал, не сводя глаз с рыжеватой причёски в первых рядах. Всё думал, как действовать дальше, как заставить Храпову рассказать правду...

Решение пришло как-то сразу. Сделал знак товарищу дальше присматривать за Храповой, а сам медленно выбрался из театра. «Может, Зоина мама наведёт на след Максимки?»

На звонок в квартире некоторое время не отвечали. Потом, не снимая цепочки, Зоина мать долго рассматривала Щупака и впустила, только вполне убедившись, что это именно тот знакомый её дочери, который приходил несколько дней назад.

– Вы простите меня, – говорила, старательно запирая дверь, – Может быть, я слишком недоверчива... И дочь это говорит... Но я боюсь. Много развелось хулиганов, воров разных... Вот недавно прибежал один Зоечкин знакомый... Ночь на улице... Стучит в дверь... Открыли, о боже! Он весь в крови...

Щупак почувствовал, что у него от волнения похолодели кончики пальцев. Лейтенант сжал спинку стула, чтобы не потерять самообладания.

Тем временем женщина продолжала:

– Хулиганы, говорит, напали... Голову разбили. Пиджак в крови у него – хороший пиджак, дорогой... Что там было, по какой причине та драка была, непонятно... А могли и убить...

Рубашка вся измазана кровью. Пришлось ему снять её, замечательная такая рубашка, шёлковая... Вот что делается, видите?!

Щупак решил идти напролом.

– Так ведь я именно по этому поводу и зашёл к вам... Из милиции я, ловим этих хулиганов.

– Ловите? – обрадовалась женщина. – Это хорошо... их, негодяев, сажать надо... Избили парня... Сколько вреда наделали... Попробуй теперь отмыть рубашку...

Едва сдерживаясь, Щупак быстро спросил:

– Значит, рубашка не постирана, она у вас? – лейтенант почувствовал, как колотится у него сердце.

– Где там постирана... Не успела ещё... По базарам бегаю... Зоечку к отъезду готовила...

– Вы покажите, пожалуйста, – как будто равнодушно сказал Щупак, – эту рубашку. Она нам для доказательства нужна, чтобы тех хулиганов припереть, как говорится, к стенке.

Женщина вышла из комнаты, через несколько секунд вернулась. В руках она держала смятую мужскую голубую рубашку.

– Озорник он, этот самый Максимка... Я сразу заметила, ещё до драки. И злой какой-то. Такой молодой, а злой. Не люблю... И Зойке об этом говорила. Не хочу, чтобы ходил к ней.

Через пять минут лейтенант знал всё. Максимка появился ночью на квартире у Храповых сразу же после возвращения Зои. Притворился избитым, попросил разрешения умыться, замыть пятна на пиджаке. Рубашку вынужден был сбросить, попросил Зою постирать. С тех пор не появлялся в доме.

К сожалению, Зоина мать не знала, кто он такой, где работает. Не слышала она и фамилии. Вообще, Максимка заходил лишь несколько раз к ним на квартиру, он чувствовал неприязнь матери.

Вежливо распрощавшись, Щупак сбежал по лестнице. Хорошо, что телефон-автомат недалеко – за углом. Вызвал машину.

– Быстро в Парк культуры, – приказал он водителю, – к верхнему выходу...

Концерт ещё не закончился. И рыжая головка была на месте. В общем, всё было в порядке. Лейтенант сел, обдумывая план действий.

После концерта, когда людская толпа вынесла Зою за ворота парка, она увидела возле себя Щупака. Никакого волнения у девушки это не вызвало. Ведь встреча была случайной.

– А, это вы? – приятно удивился лейтенант. – Здравствуйте! Тоже слушали концерт? Понравилось?

Зоя кокетливо улыбнулась, ответила что-то невнятное, похожее на то, что ей приятно видеть его. Разговаривая, они прошли несколько шагов. Щупак предложил отвезти её на машине домой. Девушка согласилась.

Садясь на заднее сиденье вместе с Зоей, Щупак положил руку на плечо водителю, предупреждая, что всё в порядке. Машина тронулась в путь.

По дороге разговаривали о концерте. Щупак пытался увлечь девушку этим разговором. Неожиданно машина, резко повернув, затормозила. Лейтенант открыл дверцу.

– Куда это вы меня привезли? – Зоя побледнела, вся дрожала, испуганно смотрела на своего спутника.

– Разве не узнаёте? Привёз на место, где вы убили Джагу...

– Какого Джагу? Где?.. – растерялась девушка. – Боже мой, я ничего не знаю... Вы шутите?

– Вот что, гражданка Храпова, – резко сказал Щупак, – хватит! Байки я ваши слушал в первый раз. Будете рассказывать всю правду или нет? Вот это узнаёте? – И, бросив на сиденье рядом с девушкой окровавленную рубашку, добавил со злобой: – Последний раз спрашиваю... Говорить будете?

Зоя до боли сжала металлическую ручку дверцы. Хрустнули пальцы. Расширенными от ужаса глазами смотрела она на лейтенанта. Потом резко повернулась, закрыв лицо руками, и громко заплакала.

– Не убивала я. Поверьте мне... Они дрались, а я от страха убежала... Потом видела мёртвого...

Как это случилось.

На допросе Храпова рассказала всё, что знала.

В тот вечер Чмир приехал в клуб довольно поздно. Отведя в сторону Максимку, что-то начал ему взволнованно говорить. Максимка сделал вид, будто всё это ему безразлично, но Зоя заметила, что он нахмурился.

А Чмир веселился, как будто ничего и не случилось. Несколько раз танцевал с Зоей и уговаривал поехать с ним куда-то после закрытия клуба. Задевал других знакомых женщин, громко смеялся.

Когда танцы закончились, Максимка подождал Чмира.

– Так это твоё последнее слово? – спросил.

Тот улыбнулся.

– А я что хочу, то и делаю. Своя голова на плечах, ума одалживать ни к кому из вас не пойду.

– Завязываешь?

– Хоть бы и так... С тобой не посоветовался...

– А надо было бы. Не со мной, так с другими... Он, кстати, на тебя не очень полагался, – Максимка неожиданно резко схватил Чмира за пиджак и притянул к себе. – 3 повинной идти в уголовку задумал, сука легавая! Руки его ещё не знаешь!

Чмир вздрогнул, видно было, что он испугался. Потом с пьяной беспечностью махнул рукой:

– Не пугайте... Я с детства пугливый.

Они продолжали ссориться, пока к ним не подошёл возле подъезда участковый. Зоя с Максимкой уже немного отошли от клуба, когда Чмир догнал их на своём «Москвиче». Остановился, предложил подвезти.

– Так вот, – сказал он тихо Максимке в машине, – не поеду. Дело это может «мокрым» обернуться. Я два дня назад сказал Косому, что не пойду, да и впредь на меня не рассчитывайте. Хватит. У меня дети есть. И так могу жить хорошо. Так что не уговаривайте... Я вас не знаю, вы меня не видели...

– Жизнь у тебя действительно хорошая, – подтвердил, улыбаясь, Максимка, – Да только я тебе что-то не очень завидую... А вообще, нам ещё поговорить надо, с глазу на глаз, без неё, – он кивнул в сторону Зои, – А ну останови. Зойка нас подождёт...

Остановились возле площадки. Вслед за ними вышла из машины и Зоя, но осталась возле «Москвича». Потом всё произошло так быстро, что она даже вскрикнуть не успела. Увидела лишь, как в руке Максима заблестело лезвие ножа, и услышала отчаянный вопль: «Аа–аа–а!..»

Не помня себя от страха, побежала, не разбирая дороги. Лишь через несколько минут остановилась, немного пришла в себя. Когда проходила мимо отделения милиции (это по дороге домой) и увидела носилки с телом Джаги, всё поняла. А через четверть часа прибежал к ним Максимка, весь окровавленный, грязный. Рассказал, что его избили хулиганы, а когда мать отвернулась, шепнул Зое, чтобы молчала, потому что иначе... Но Храповой уже не надо было объяснять, что скрывалось за этим «иначе».

Зоя полагала, что причиной убийства была ревность Максимки. Ведь Чмир в тот вечер не отходил от неё. А Максимка парень горячий!

Так и не добились у Зои адреса Максимки. Не могла она назвать и фамилию. Сначала Щупак и Стецюк отнеслись к ней недоверчиво, но девушка плакала, клялась чем угодно, что фамилия и адрес ей не известны. Одно только и знает, что работает он токарем на каком-то заводе, где-то в районе Стрыйской улицы.

Было очевидно, что на этот раз Храпова говорит правду. Слишком она перепугана убийством. Но из того, что рассказала Зоя, можно было сделать вывод – Максимка не один, за ним стоит некий Косой, так назвал его Чмир. По оперативным данным уголовного розыска, во Львове нет преступника с подобной кличкой. Видимо, гастролёр. Добраться до него возможно будет только через Максимку. Но искать Максимку по таким данным, которые получил Щупак от Храповой, – дело, прямо сказать, сомнительное и не особо благодарное. А может быть и так, что профессия токаря и работа на заводе – ширма, миф. Но другого выхода не было.

Кто такой «Максимка»?

Первый день хождения по заводам не дал ничего. Оперативники вернулись с пустыми руками. Так прошло ещё два дня.

На четвёртый день Щупак зашёл в отдел кадров крупного машиностроительного завода. Заведующий кадрами, узнав, в чём дело, немного задумался.

– Максимы, токари? Кажется, есть... Сейчас проверим...

Вскоре перед лейтенантом лежало шесть личных дел. Шесть человек смотрели на него с фотографий. Четыре дела Щупак вернул сразу после беглого просмотра: эти Максимы были в возрасте сорока-пятидесяти лет. Пришлось отложить и пятую папку – заведующий отделом кадров проверил, что Максима Левченко, токаря сборочного цеха, нет в городе уже три недели – уехал в Крым с путёвкой завкома. Шестая фотография привлекла внимание лейтенанта, вызвала интуитивное подозрение. На фотоснимке – черноволосый парень, лицо немножко мрачное. Да и заведующий кадрами ничего хорошего о нём не может сказать – слышал, что парень озорной, любит выпить.

Щупак решил поговорить с ним, и тут оказалось, что подозрение лейтенанта не имеет никаких оснований. Поняв, чего от него требуют, слесарь Максим Воронков за минуту доказал своё полное «алиби». С первого июня он всю неделю работал в ночной смене, ни одной ночи не пропускал. Проверка подтвердила это.

– Ну что ж, простите, товарищ Воронков! Идите, работайте.

Щупак попрощался с парнем и вернул заведующему кадрами шестое, последнее, личное дело.

Когда лейтенант покидал завод, первая смена уже закончила работу. Щупак медленно шёл по заводскому двору, который больше напоминал цветущий сад. Прекрасные аллеи деревьев, газоны с разноцветными цветами.

Щупак сел на скамейку, вытащил блокнот, пролистал листы. Вздохнув, поставил в длинном списке львовских заводов очередную «птичку».

Напротив аллеи, где сидел лейтенант, на спортивной площадке играли в волейбол. Щупак, сам опытный волейболист, с наслаждением следил за одним из игроков, стройным белокурым юношей. Молодой рабочий уверенно принимал мяч, пушечными подачами посылал его в сторону противника, легко пробивал двойной блок. Заинтересованный игрой белокурого юноши, Щупак подошёл ближе.

На площадке собралось много народу. Большинство следило за волейбольным соревнованием, но некоторые расположились на крытой веранде, где стояли шахматные столики и большой бильярд.

Вокруг покрытого зелёным сукном стола хозяйственно ходил смуглый паренёк с длинным кием в руке. Вот он нацелился, ударил.

– Чёрт! Опять в лузу! – восторженно воскликнул кто-то, – А какой удар! Молодец Володька, просто-таки зверь... Вот если бы ещё работал так, совсем хорошо было бы...

– И когда ты ворчать бросишь? – огрызнулся парень зло. – Вишь, какой оратор нашёлся. Тут тебе, болтун, не профсоюзное собрание...

Щупак не отводил глаз от смуглого парня. «Последнюю пулю он послал просто мастерски, ничего не скажешь», – подумал он. Парень повернулся к нему лицом, и в тот же миг в голове промелькнула мысль: «Откуда я его знаю?» Лейтенант закрыл глаза, припоминая, где он видел этого парня.

Но на этот раз ему не помогла даже натренированная память. Лейтенант мог поклясться, что никогда не встречался со смуглым парнем, но его не покидало впечатление, что он видел его совсем недавно. Лейтенант интуитивно чувствовал, что этот невысокий черноволосый юноша не случайно заставляет его так напрягать память.

Парень под аплодисменты и одобрительные возгласы присутствующих забил в лузу последний шар и небрежно бросил своему партнёру:

– За тобой, Богдан, шесть кружек пива...

И тут, глядя на смуглое лицо парня, Щупак неожиданно всё понял. Лейтенант вспомнил кинофильм «Максимка». Сходство между парнем, стоявшим сейчас перед ним с кием в левой руке, и героем фильма было такое удивительное, что казалось, будто живой киногерой сошёл с экрана. «Так вот оно что! А я, дурак, Максимов искал...»

Лейтенант повернулся и медленно, хоть хотелось бежать, пошёл по аллее. Заведующий кадрами ещё был на заводе.

– И как это я не вспомнил о нём? – рассердился тот сам на себя, когда лейтенант рассказал ему о своём подозрении. – Так оно и есть. После фильма мы его здесь Максимкой зовём. Сами видели, какое странное сходство. А настоящее имя – Владимир Ковтюх. Токарем у нас работает, имеет четвёртый разряд...

В тот же день Максимка был опознан по фотографии Храповой, участковым уполномоченным, лейтенантом Мардяном и уборщицей клуба. Никаких сомнений у Щупака и Стецюка больше не было. Розыск убийцы Чмира можно было считать законченным. Надо было доложить обо всём подполковнику Кондакову.

Начальник уголовного розыска слушал их внимательно, не перебивал, время от времени одобрительно кивал головой.

– Молодцы, ребята! – похвалил Василий Илларионович своих оперативников, когда они подробно доложили ему о результатах розыска, – А вот арестовывать, пожалуй, не стоит! Вы удивлены? Всему своё время... А сейчас нам с вами надо идти к полковнику. Вызвал на 10 часов.

В управлении работало трое полковников – начальник и два заместителя. Но все уже привыкли к тому, что, когда к званию не добавляли фамилию, речь шла о начальнике управления Дмитрии Григорьевиче Левченко.

– У полковника есть свои соображения по этому делу, – продолжал Василий Илларионович, – и новые материалы.

Выслушав Щупака, начальник управления подошёл к сейфу и вытащил оттуда небольшой конверт. Положил на стол, не спеша закурил. Затем, обратившись к Кондакову, спросил:

– Говорил им?

– Только о том, что Максимку теперь арестовывать не стоит. Но подробно не рассказывал. Думал, что вы, Дмитрий Григорьевич, сами всё им расскажете...

– Хорошо! Дело, ребята, поворачивается так, что Максимка – это лишь второстепенная фигура... Пока вы его разыскивали, мы не сообщали вам о полученных нами несколько дней назад материалах. Не хотели сбивать, так сказать, с курса. Да и оснований твёрдых, чтобы связать эти материалы с делом Максимки, у нас не было. А теперь последние признания Храповой проливают немного света... Короче! Разыскивают крупного преступника. Сбежал из места заключения. За ним числится тридцать лет заключения. Вот он, – полковник вытащил из конверта и передал оперативникам фотографию. – Был когда-то связан с оуновцами. Настоящая фамилия бандита – Кривец, известные клички – Ворон, Волк. Москва сообщила нам, что он скрывается в нашем городе. И кажется мне, Василий Илларионович также соглашается с этим, что это тот самый Косой, который фигурирует в признаниях Храповой.

– Смотрите, товарищ полковник, – не выдержал и перебил начальника Стецюк, – у него же на лице небольшой шрам! А соседи Чмира упоминали о человеке со шрамом под глазом, который посещал Джагу.

– Да, это примета значительная. У меня нет сомнений, что к Джаге приходил именно он. Вторым мог быть Максимка или кто другой. И неужели же вы думаете, – полковник иронически улыбнулся, – что двадцатилетний Максимка по своей инициативе пошёл на «мокрое» дело? Глупости! Всевозможные разговоры Храповой о ревности Максимки не стоят и копейки. Чмира убрали по приказу этого самого Косого, когда тот отказался принять участие в налёте. А машина была им позарез нужна. Поэтому теперь смерть Джаги задержала задуманный грабёж. Чмир полноценным участником банды не был. «Извозчик» – не более. – Полковник замолчал, и глядя на Щупака и Стецюка, продолжал: – Вот такое, товарищи, у меня мнение об этом деле. Может, у кого из вас есть другие мысли?

Капитан и лейтенант ничего не ответили.

– Будем считать ваше молчание за согласие, – улыбнувшись, проговорил Левченко, – значит, решаем: Максимку брать сейчас нет смысла, через него мы должны выйти на другого, главного. Вы, Василий Илларионович, дайте команду размножить эту штуку в нескольких десятках экземпляров, – полковник протянул Кондакову конверт с фотографией преступника. – Оперативную группу надо расширить. С Максимки, товарищи, ни на минуту не сводить глаз. Только действовать очень осторожно, где-нибудь раскроете себя, тогда ищи ветра в поле. Поняли? Вот и всё...

Щупак и Стецюк поднялись. Прощаясь с ними, полковник в шутку добавил:

– За розыск Максимки спасибо сейчас не говорю. Буду благодарить за всё вместе, когда возьмёте и того, и другого.

Преступники пойманы.

Шли дни, а надзор за Ковтюхом – Максимкой ничего существенного не давал. Он аккуратно приходил на работу, по вечерам почти не выходил на улицу. Получалось, что преступники после той памятной ночи не встречались, вели себя очень осторожно.

Максимка занимал небольшую комнату с кухней, жил один (мать умерла два года назад), и его квартира, как и завод, на котором он работал, находилась под постоянным наблюдением. Работники уголовного розыска терпеливо ждали. Они были уверены, что Косой, находясь в чужом городе, не имея верных помощников, будет вынужден, наконец, сделать попытку связаться с Максимкой.

И они не ошиблись. Прошло около двух недель, и Щупаку позвонил мастер цеха, где работал Ковтюх. Мастер был старым коммунистом-подпольщиком и имел определённый опыт работы в годы немецкой оккупации. В уголовном розыске его в общих чертах ознакомили с делом Максимки и просили помочь. Мастер согласился.

– Так вот, дорогой мой, – гудел в трубку густой бас, – только что нашего приятеля вызвали к телефону. Так уж случилось, что я оказался рядом. Слышал, что он договорился быть где-то в девять вечера. Кажется, в каком-то парке...

...Около девяти Максимка вышел из дома. По улицам шёл быстро, несколько раз оглядывался, но ничего подозрительного не заметил. Однако от самого дома к нему незримой нитью были привязаны двое оперативных работников, которые не отпускали его от себя ни на шаг. Они проводили Максимку вплоть до Стрыйского парка.

Уверенный, что не притянул за собой «хвост», Ковтюх спокойно зашёл в парк, побродил немного и, наконец, присел на скамейку в малолюдной аллее. Он, безусловно, не обратил внимания на влюблённую молодую пару, которая сидела поблизости.

Не вызвали у него подозрения и два парня, которые горячо спорили за шахматной доской на чётвертой от него скамейке.

Минут через пять рядом с Максимкой сел какой-то мужчина. Попросил прикурить. И Стецюк, который в эту минуту обнимал свою спутницу – сотрудницу управления милиции, с первого же взгляда узнал в этом человеке Кривца, фотография которого лежала сейчас в кармане его пиджака.

Влюблённые молодые люди встали и, не обращая внимания на Ковтюха и Кривца, которые тихо между собой о чём-то разговаривали, прошли мимо.

В тот же вечер адрес «скромного бухгалтера» Мысак, у которого скрывался Кривец, был известен уголовному розыску.

На следующий день Максимку арестовали первым. Когда Ковтюх остановился возле проходной завода, чтобы извлечь из кармана пропуск, он почувствовал, что кто-то сзади схватил его за руки. Рванулся, но увидев дуло пистолета, побледнел и покорно сел в машину.

Мысака взяли на работе. Забрали у него ключи от квартиры, тихо открыли чёрный вход. Под окнами и возле обоих выходов из дома были расставлены работники милиции.

Держа в руках оружие, Щупак и Стецюк потянули на себя дверь комнаты... Кривец спал на диване, а на полу возле него валялась пустая бутылка из-под водки. Пробуждение преступника было не очень приятным...

На допросе Ковтюх рассказал, что Мысак познакомил его с Кривцом, которого он знал только как Косого. Так же связал Мысак с ним и Чмира. Тот уже не раз оказывал услуги Мысаку за большие деньги, делая вид, что ничего не знает. Уже всё было готово, чтобы ограбить ювелирный магазин, но Чмир категорически отказался принять участие. Когда он заявил, что вообще «завязывает», Косой приказал Максимке убить Чмира. Бандит не сомневался в том, что Джага в конце концов пойдёт с повинной в милицию. Не выполнить приказ Косого Максимка боялся. Знал, что в таком случае тот расправится с ним...

Кривец запирался долго, но вынужден был наконец полностью признаться. Показания Ковтюха он полностью подтвердил.

Был разоблачён и бухгалтер Мысак. За такой фамилией скрывался известный оуновский преступник Полтавец, он же Мазепа. Ожесточенному врагу украинского народа фашистские хозяева поручали в годы оккупации кровавые расправы над советскими людьми. В последние годы Мысак-Полтавец не гнушался ничем, даже перепродажей краденого.

Георгий Рожнов

Выход из тьмы

Любопытный человек этот Власенко! Все его здесь знают, все помнят. Попробуйте назвать его фамилию в стенах милиции или прокуратуры – никто не останется равнодушным. И каждый будет говорить о нём по-разному.

– Власенко? Ох, в печёнках у меня Власенко! Сколько он нам крови попортил. И ничего в нём человеческого нет – злоба одна. – сказал один ответственный работник уголовного розыска.

– Власенко, говорите? О, это чудесный парень! Умный, очень начитанный. И товарищ какой – каждому помочь готов, – уверял не менее ответственный товарищ.

– Прекрасный парень?! А вы знаете, что его шесть раз судили, он дважды сбегал? Более того, всегда был вожаком! – ошеломил меня прокурор.

И наконец совсем невероятное:

– Теперь он конченый человек – без руки, без глаза. Инвалид!

– Энергии в нём – на пятерых. Отличный волейболист, бегун. И мастер замечательный, каждый месяц премии получает.

Итак, Власенко принадлежит к тем людям, с которыми нельзя знакомиться заочно – с ним стоило встретиться.

...Я поднимаюсь по узким ступенькам многоквартирного дома и замечаю настороженные взгляды жителей. «К Власенко идут!» – разнесли по всем этажам вездесущие ребятишки.

Невысокая полная женщина смотрит на меня с хитроватым прищуром: кто, мол, ты, мужчина? Так оно и есть:

– Вы к Толику по делу или так?

Позже я понял причину этого откровенного любопытства. А пока молча пожимаю плечами и прохожу мимо.

Вот и квартира номер восемь. Нажимаю на ручку двери – открыто. Вхожу в тёмный коридор и сразу попадаю в объятия мальчика лет пяти.

– Толи-ик! – кричит он.

Потом приподнимает русую головку и вдруг нахмуривает лоб:

– А ты совсем не Толик! Тебе чего?

– Серёжа! Разве так можно? Вы простите его, – с доброй улыбкой говорит невысокая девушка, появляясь в дверях.

Ей лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Русые косы, длинные ресницы, голубые глаза. Встретишь такую на улице – и оглянешься вслед: красивая! Держится она несколько скованно, в широко раскрытых глазах застыл вопрос: кто ты, непрошеный гость, что принёс в нашу семью?

А вот, наконец, и сам Анатолий. Входит, громко хлопая дверью, долго шаркает подошвами, вытирая ноги. Не замечая гостя, ласково гладит жену по голове.

– Пол мыла, маленькая? И не тяжело тебе?

Она мягко снимает его руку, кивает на меня. Знакомимся.

– Сын? – спрашиваю я, указывая на мальчишку, который прижался к ладони Анатолия.

– Нет, соседский.

– Курите! – протягиваю я сигареты.

Обмениваемся малозначительными вопросами.

– Как жизнь?

– Ничего, спасибо.

– А поначалу, наверное, тяжеловато было?

– Да уж не без того.

Разговор не клеится. Он выжидательно смотрит на меня, я – на него. Жена приносит чай в стаканах. Мы молча пьём, похрустывая печеньем.

Наконец Анатолий отодвигает стакан.

– Ладно, давай без церемоний. Писать обо мне хочешь?

– Хочу.

– «Бывший вор стал человеком»... Да? – он улыбнулся, постучал пальцами по столу. – Но ведь я тебе ничего особенного не расскажу. Первая кража, тюрьма, потом опять кража, опять колония... И так – восемь лет. Ну, ещё два побега.

– А теперь?

– Теперь? А вот смотри.

Он стал выкладывать на стол грамоты. Одна, вторая, третья – шесть расписанных золотом, скреплённых печатями удостоверений о его теперешней жизни. Анатолий разложил их на столе, осторожно разгладил.

Мы снова помолчали. Слышно было, как в соседней комнате, поскрипывая половицами, мягко ступала Нина, его жена.

– Волнуется, – кивнул на дверь Анатолий, – думает, опять кто-то из бывших моих...

Он не договорил, видимо, не нашёл нужного слова.

– Был здесь один. Тоже на свободе, но ветер ещё в голове шугает. Не найдёт дороги своей.

– Вот таким и нужно знать о тебе. Кем был и кем стал.

– Это как обмен опытом? Что ж, может, так и надо.

Он наклонил голову, прищурился, будто заглядывал куда-то, всматривался в свою жизнь. В прошлую жизнь...

– Для начала я хочу рассказать тебе об одной книжечке, которая недавно попалась мне на глаза. Слышал, может, о таком учёном – Чезаре Ломброзо? Вообще, учёный, а разобраться, то этот Чезаре – болтун. Подумай сам, придумал теорию, по которой в каждом преступнике уже с детства заложено что-то плохое.

– Теория потенциальной преступности? Роль негативного начала?

– Вот-вот – «начала»! А какое начало было заложено во мне? Оно было хорошее. Отец – рабочий, коммунист с 1918 года, мать тоже не из барского рода, работала, дай бог всякому. Кроме меня, ещё братик рос младшенький. До войны жили мы в достатке. В 1941 собрался я идти в школу. Поверишь, до сих пор помню, как портфель кожей пахнул. И тетради уже приготовил, и карандаши. И вот на тебе – война! Началось в моей жизни то, о чём я раньше только слышал от отца и разве что в кино смотрел. Но то было в кино, а здесь – на моих глазах. И бомбы, и мост разрушенный, и дороги, запруженные беженцами, – всё это я помню, хотя было мне тогда восемь-девять лет. А забуду, посмотрю вот на это...

Он кивнул на пустой рукав, поправил повязку на глазу.

– Под бомбёжку попал. Под Харьковом. Бабка потом говорила – живучий.

Анатолий помешал ложечкой чай, медленно отпил глоток.

– И вот с той самой минуты, когда, очнувшись, увидел над головой белые стены госпиталя, я помню каждый год, каждый месяц своей жизни. Говорили – впечатлительным стал. А по моему мнению, подрос, возмужал, с детством распрощался. А вот началась ли после детства юность, не знаю. Потому что голод и блуждание по городам – разве это юность?

В сорок пятом году наши с бабкой странствия закончились. И оказалось, что нам повезло больше, чем другим, – мать осталась жива и нашла нас. Только вот отец погиб.

Поселились мы во Львове, я пошёл в школу.

Однажды мать приходит домой вместе с высоким военным с погонами подполковника.

– Дети, это Николай Иванович. Зовите его... папой.

Братик мой промолчал, засопел только, а я подошёл к военному и серьёзно сказал:

– Власенко!

– Коробов! – также серьёзно ответил военный, и я заметил, что он едва сдерживает улыбку.

Что ж, если говорить откровенно, с отчимом нам тоже повезло. Он, казалось, был серьёзным человеком, работал, по вечерам учился, а чтобы выпить когда – нет-нет. И нас не обижал. Но вот что интересно – почти двадцать лет прошло, как я в последний раз видел родного отца. Двадцать лет! Но до сих пор помню его шершавые руки с мозолями на ладонях и запах мазута от спецовки. А вот отчима – ну, как не хочу, а вспоминается он мне неясно. Почему-то помню, как блестели пуговицы на его кителе, помню, что курил он «Казбек» в маленьких пачках по десять штук... И всё.

Анатолий снова как-то грустно улыбнулся.

– В сорок восьмом году произошло событие, о котором я и не подозревал, что оно так изменит всю нашу жизнь. Началось всё с того, что отчима перевели в Москву. Ой, и радовался же я тогда! Да и в самом деле, что может быть радостнее для пацана моих лет, как ожидание переезда куда-то, а тем более – в Москву?

Весь день провозился я на чердаке, собирая свои сокровища – коньки, рубанок столярный и целую кучу других, казалось бы, никому не нужных мелких вещей.

Вечером пришёл отчим, взглянул на моё добро, поднял брови:

– Зачем?

– Да вот в Москву ехать. Разве такой рубанок достанешь ещё?

Отчим согнал улыбку с лица, похлопал меня по плечу:

– Видишь, какое дело, Анатолий... Ты, как мужчина...

Не закончил, позвал мать.

– Поговори с ним...

И когда она подошла ко мне несмело и смущённо, понял я – не ехать мне в Москву. Так оно и вышло, меня оставляли во Львове: квартиру стеречь.

Через два дня они собрались в дорогу. В Москву ехали отчим, мать, братик, даже кот. Ехали все, кроме меня. «Жилплощадь не позволяет», – сказал отчим, глядя куда-то в сторону.

Не знаю, обижали ли меня когда-нибудь больше, чем в тот день. На вокзал я не пошёл. Сидел на чердаке и громко ревел. Ревел, будто было мне не пятнадцать лет и словно не мне вчера вручили студенческую книжечку, пахнущую дерматином.

Так вот, сидя в углу чердака, я считал себя самым несчастным в мире человеком и рад был, что никто не видит такого позора – плакать в пятнадцать лет.

Но я ошибался: за мной следили.

– Та-ак! Бывает, – услышал я над своим ухом спокойный басок.

От неожиданности вздрогнул и даже не смог встать – ноги не слушались.

– Бывает, – повторил незнакомый мужчина, выходя из сумрака чердака.

Это был высокий парень лет двадцати трёх. На нём была кожаная куртка со многими карманами, берет, которые я видел на иностранных туристах, и кожаные краги, как у мотоциклистов.

– Бывает, парень! – ещё раз повторил тот, подходя ко мне. – И горе бывает, и радость. Такие уж гримасы жизни.

Не дав мне опомниться, он схватил мою руку и сильно потряс ею:

– Виктор!

– Анатолий! – ответил я.

Мы сели на кучу старого тряпья, и Виктор, протянув мне портсигар, рассказал о себе. Оказалось, что он действительно спортсмен, мастер мотоциклетного спорта.

Меня удивила его откровенность. Виктор рассказал, что неудачно женился и что жена из ревности не позволяет ему заниматься спортом. Поэтому уже два дня он вынужден жить у нас на чердаке, лишь бы жена не догадалась, где он.

Что ж, доверие за доверие. Давясь табачным дымом, я рассказал Виктору о себе. Он не утешал меня, не поддакивал. Только молча сжал мое плечо и протянул руку: держись, мол, товарищ.

– Переходи ко мне, – предложил я Виктору и от души был рад, когда он согласился.

О, если бы я знал тогда, что входит в мою жизнь вместе с Виктором! Но тогда я был рад, что дружу с таким сильным, знаменитым человеком, варю ему обед и помогаю бороться с теми «гримасами жизни», о которых так часто любил говорить Виктор.

Единственное, что доставляло мне досаду, это то, что Виктор не позволял мне говорить о нём. «Мужская тайна!» – подмигивал он мне, и я крепко оберегал эту тайну.

Иногда вечером Виктор куда-то уходил и возвращался утром. А бывало и так, что он пропадал по три дня, появлялся домой очень возбуждённый и все спрашивал, не был ли у нас кто-нибудь. Успокоившись, он вынимал из кармана деньги, много денег, и, пересчитав их, каждый раз делил сумму на размер моей стипендии. «Видишь, я за один раз заработал столько, сколько ты получаешь за год! Понял?» А я и не удивлялся – на то он и гонщик.

Каждый вечер Виктор рассказывал мне о других городах, других странах, о другой, интересной и красивой жизни, где каждый день – праздник. В той жизни не надо было вставать в восемь часов утра и бежать в техникум, не надо зубрить скучные формулы, ходить в пропахшие борщами столовые и есть дешёвый обед. Но наслаждаться той жизнью может не каждый. Для этого надо быть смелым, решительным, ловким и, главное, отчаянным, этаким сорвиголовой. Что ж, последнего качества у меня было уж слишком много – по поведению я получал преимущественно тройки.

И вот на протяжении трёх месяцев он отравлял мою душу своими сказками о хорошей жизни. Знал негодяй, на чём играть, – какой же мальчишка захочет, чтобы его считали трусом? Только не знал я тогда, зачем ему нужна моя смелость. Не знал, что вся его болтовня нужна для того, чтобы я начал воровать.

Но вот что интересно – первая моя кража была не карманная. Карманником я стал позже. Понимаешь, вытащить деньги у какой-нибудь зазевавшейся дамочки было бы очень прозаичным для посвящения в воры. Виктор придумал более романтическое приключение – кражу мотоцикла, который будто бы был нужен ему для соревнований.

Всё было, как в детективных фильмах: и безлюдная улица, и ночная тишина, и сумасшедшая гонка на украденном мотоцикле.

На сороковом километре Киевского шоссе меня ждал Виктор.

– Молодец! – похвалил он меня и дал глотнуть из фляги. Я же не мог остановить дрожь в коленях.

К моему удивлению, всё обошлось. Виктор продал мотоцикл какому-то барыге, дал мне две тысячи и больше уже не вспоминал о соревнованиях. Всё было ясно.

Именно безнаказанность подтолкнула меня на новые кражи. Теперь это были часы, обручальные кольца, бумажники, которые мы с Виктором воровали в трамваях и магазинах. Техникум я оставил, и никто не поинтересовался, почему. В дирекции даже радовались – одним лентяем меньше.

Да и я, разумеется, не переживал. Мне нравилось всё, что мы делали. Нравилось ездить по городам, о которых я раньше только слышал из книжек, нравилось иметь много денег и хорошо одеваться, нравилось бездельничать. Но мои новые друзья, наверное, обиделись бы, если бы кто-нибудь назвал их бездельниками. У них была своя логика, логика паразитов, и по этой логике получалось, что они делают какое-то серьёзное и трудное дело, а потому, мол, должны иметь, что захочется.

Так продолжалось полгода. Потом меня арестовали. И оказалось, что в колонии было не так уж и плохо. Мы, воры, жили как бы отдельной кастой, не работали, а ели. И покорность, с которой другие заключённые отдавали нам свои передачи, уступали лучшее место на нарах, только усиливала нашу наглость.

Словом, после года колонии началось всё сначала – стоит ли рассказывать обо всём этом? Скажу только, что к тому времени я стал верховодить группой таких же, как сам, карманников, и не было, пожалуй, в уголовном розыске человека, который бы не знал вора с кличкой Одноглазый Билли. Ох, и потели же они из-за меня! Не потому, что был я такой уж ловкий и неуловимый вор, нет. Просто тогда ещё слабо народ за воров брался. А милиция – что она одна сделает?

Однако один случай, когда мне дали по носу, всё же был. И о нём я хочу рассказать тебе подробнее.

Это было в апреле. Числа двадцать седьмого – двадцать восьмого. Я помню так хорошо потому, что город готовился к Первомаю. Так вот в этот день я, как обычно, сел под вечер в трамвай и поехал на вокзал. Покрутился в толпе провожающих, вытащил у одного солидного дядьки бумажник и поехал на троллейбусе в центр.

Был час «пик» – страшная давка, невозможно повернуться. Вокруг меня – рабочий класс, видно, с «Сельмаша». Разговаривают о нормах, разнарядках, шутят. Вообще, я у таких не брал. Не то, что совестно, страшновато было. Но в этот день возле меня стоял пожилой рабочий. Аккуратная спецовочка, карандаш из кармана торчит – видно, мастер или токарь высокоразрядный, о которых в газетах пишут. И, понимаешь, такой неосмотрительный: из бокового наружного кармана сотен десять, не меньше, выглядывает. Взял я те деньги. Рабочий и глазом не моргнул.

На ближайшей остановке схожу – он тоже. Я на трамвай, он за мной. Чушь, думаю, совпадение обстоятельств. Вышел я в центре – и он тоже. Оглянулся – глазами встретились. Понял я: знает. И бежать бы мне куда-то, мало ли переулков, а я стою, как дурак, и не могу с места сдвинуться. Гордость, видишь, не позволяет бежать.

Подошёл он ко мне, я тоже сделал шаг вперёд и со злостью спрашиваю:

– Что, в милицию поведёшь? А свидетели есть?

– Пойдём, – говорит он спокойно, – Если, конечно, не боишься.

А чего мне бояться? И даже интересно, как это будет выглядеть: допрос, обыск, а потом – простите за хлопоты! Я уже эту механику наперёд знаю – свидетелей нет, и не докажешь ничего. Вот, думаю, оскандалится мой конвоир. А он идёт, даже за руку меня не держит.

Вот и переулок, где помещение милиции. Он не останавливается, шурует дальше.

– Направо, папаша! – говорю ему.

– Что направо?

– Да милиция же! Ведёте, а не знаете.

– А зачем мне милиция? И откуда ты взял, что я тебя веду? Просто мы идём рядом. Прогуливаемся. Ну, знаешь, всякого приходилось мне видеть, а такое – впервые. Чудеса, я думаю. Ну, хорошо, пойдём дальше, посмотрим, что к чему.

Заводит он меня в небольшой такой дом – два этажа, цветничок, клумбочки. Поднимается на второй этаж, я за ним. Вот, думаю, приключение!

Вошёл в коридор и не могу дальше шагу ступить – пол натёртый, из кухни жареным пахнет. К нам подбегают двое пацанов маленьких.

– Де-ед пришёл!

И меня за рукав дёргают.

– А ты у деда рабочий, да?

Я пробормотал что-то, поглядываю на дверь – смываться надо, пока не поздно.

– Кепку вешай, – говорит он мне. А я стою, как дурак, смотрю, как он причесывается, как жена помогает ему снять спецовку, как пацаны возле него суетятся, и приятно мне до безумия, но ничего не пойму, что происходит, и в какую я влип историю.

– Проходи, – говорит мой провожатый и кивает на дверь комнаты.

– Подождите, – шепчу ему, – как же вас зовут?

– Паршин, Иван Семёнович.

– А меня Анатолий.

– Ну, проходи!

Зашли мы в комнату. За столом сидят пятеро, но не обедают, видно, его дожидаются.

Знаешь, я в эти годы часто по ресторанам шлялся, разных блюд перепробовал, знаю, как вилку держать и как салфетками пользоваться. А тут вошёл дикарь-дикарём, буркнул что-то, сел и молчу. Взялся борщ есть – разлил, – пирога хотел попробовать – чуть блюдо не опрокинул. А они будто не замечают ничего, угощают, водки подливают.

Выпил я стопку. А когда хозяин вышел, сын его мне ещё в стакан, подлил: давай, мол, по случаю знакомства. Ну, это уже я понял как намёк, хочешь не хочешь, а соврать что-нибудь о себе надо. И тут вошёл Паршин и начал рассказывать, что я на заводе работаю, только недавно пришёл, и что он берёт меня вроде бы под своё шефство. А все смотрят на меня такими сочувствующими глазами, будто я умирать собираюсь. Тяжело, мол, ему, бедняге, без руки, без глаза.

И, поверишь, разобрала меня в ту минуту такая злость, что сдержаться не было возможности. Эх, думаю, какой же ты сукин сын, Толька, если жрёшь у людей, у которых полчаса назад всю получку стянул. И лишь теперь вспомнил я о тех деньгах. Порывисто отодвинул стул, встал:

– Да не рабочий я вовсе, а вор обыкновенный! И не угощать, а гнать меня надо, паразита такого. А жалеть также меня нечего – сам проживу. Тоже мне воспитатели!

И швырнул пачку денег на стол.

Анатолий поперхнулся, перевёл дух. Смахнул со лба капельки пота.

– Словом, выбежал я от них. Не знаю, может, и глупость сделал, хороших людей обидел, да только тогда я не мог поступить иначе. Слишком внезапно, как-то сразу произошло всё это, очень непохожей была вся моя прошлая жизнь на то, что я встретил в этой семье. Как будто я шёл где-то во тьме и сразу увидел яркий свет. И радостно было его видеть, и глазам больно...

Анатолий помолчал, потом улыбнулся:

– Видишь, я уже готовые сравнения автору даю. Ну, да не будем об этом. Пришёл я тогда домой, а в голове полный кавардак, трясёт всего, как в лихорадке. На ступеньках двое дружков ждут:

– Привет, Билли! Дело одно на мази.

Зашли в комнату, я достал пол-литра, рассказал им всё. А они смотрят на меня телячьими глазами, ресницами моргают.

– Смотри, вклепаешься, – предупреждает меня один. – Тот твой работяга наверняка с милицией связан.

– Конечно. Иначе зачем ему тебя кормить? Какой ему резон? – говорит второй. – Даже убытки, водка же денег стоит.

Что тут со мной сделалось, не опишешь.

– Ах вы, паразиты несчастные! – кричу. – Вам бы только выгоду искать. А ну, вон отсюда!

Вышвырнул я тех пацанов из комнаты. Но на этом ничего не закончилось, В тот вечер я не стал другим. Чтобы люди за день заново рождались, такое разве что в кино бывает, в жизни же по-другому. По крайней мере, в моей.

Я не бросил воровать. И хоть повыгонял тогда своих дружков, на следующий день они ко мне снова пришли. И всё пошло по-старому: аресты, тюрьма, колония...

Однако я чувствовал, что во мне что-то надломилось, что-то исчезло из моей жизни, а что-то – пришло. Я впервые попытался взглянуть на то, что мы делали, другими глазами, начал задумываться над своим будущим. И те истины, в незыблемости которых, казалось, я был убеждён, вдруг предстали передо мной в неприкрытой убогости. И тогда я понял, что меня начинает угнетать моё «ремесло». Моя ненависть к нему росла постепенно. Стало как-то противно, что меня зовут, будто какую-то собаку. Надоели также бесконечные пьянства. И, наконец, я решительно отказался обворовывать женщин и то же самое запрещал своим товарищам.

Может, это со стороны выглядит наивно, но в то время от меня нельзя было требовать большего. Я сделал первый шаг, и это уже было достижением...

Анатолий допил стакан холодного чая и взглянул на часы:

– Ого – половина двенадцатого. Здорово мы засиделись с тобой. Знаешь что, давай перенесём продолжение разговора на завтра, потому что мне сегодня ещё надо политэкономию подчитать, через три дня экзамены в техникуме.

– Извините, Толи ещё нет, – сказала мне его жена, когда я на следующий день пришёл к ним.

Он появился на час позже обычного, долго мылся, фыркая, и я слышал через стену его возбуждённый голос:

– Ты понимаешь, Ниночка, до сих пор не могли наладить гальванку! Что это такое? Ну, как бы тебе объяснить? Возьмём чайник для примера или утюг. Блестят? А кто их поникелировал? Гальванщики! Может, даже наши ребята. Не веришь? А вот на донышке у чайника написано, читай: Артель «Металлист». А вот теперь, Нинка, я могу таких утюгов вдвое больше никелировать!

– Ой, хвастаешься, Толька!

– А чего мне хвастаться? Совсем мне не надо хвастаться, когда я уже и раствор подготовил, и ванночки специальные сделал. Вот только бы химическое соединение не забыть.

Войдя в комнату, в которой я сидел, он минуту сосредоточенно писал на бумаге какие-то формулы и, закончив, улыбнулся:

– Прости, иначе забуду.

Пока Анатолий обедает, я осматриваю самодельную этажерку. На ней – и Бальзак, и Толстой, и Шевченко. Отдельно стоит солидный том юридического словаря, тоненькие книжечки уголовных кодексов.

– Понимаешь? – хитровато подмигивает Анатолий. – Нет? Ну, потом напомнишь, расскажу.

Пообедав, он подошёл к окну и прижался лбом к запотевшему стеклу.

– Так о чём же тебе ещё рассказать? Каким способом бумажники вырезали, или как я на полном ходу от конвоя сбежал? Помню – это было незадолго до выхода из колонии – со мной там разговаривал один киносценарист. Солидный такой дядя, в пальто заграничном, в берете. Он меня именно об этом выспрашивал: как, мол, вы конвоира ударили – в челюсть или выше? А бумажники чаще из каких карманов вытаскивали – из наружных или из внутренних? Ну, я ему прямо так и сказал: «Вы, гражданин хороший, не хотите случайно переквалифицироваться? А то могу научить.» Он, конечно, обиделся: «Я у вас о деталях хочу узнать для творческого осмысления.»

– Ну, хватит об этом. Что же тебе ещё рассказать? Давай сначала о колониях. Так вот, после встречи с Паршиным я не перестал воровать и, вполне понятно, снова, уже в шестой раз, попал за решётку. Не думай, что первые дни в колонии сразу изменили меня к лучшему. Даже наоборот. Я не стал ласковым мальчиком, который перевыполняет норму, пишет заметки в газету и выступает на собраниях с покаянием. Куда там! Если бы заглянуть в рапорты о событиях в колонии за тот месяц, то почти в каждом из них можно было бы встретить мою фамилию. Власенко и лентяй, и хулиган, и прогульщик! А случилось всё то потому, что попал я в колонию в очень неподходящее для меня время. Вот что случилось со мной чуть раньше, недели за две до ареста.

Однажды вечером, это было в первые дни августа, я сидел на скамейке в Стрыйском парке. Нет, не высматривал очередную жертву для кражи. Просто отдыхал, думал, пускал кольца дыма. И вот вижу, возле меня остановился хорошо одетый парень. Присмотрелся я поближе – Виктор. Да, тот самый Виктор, с которым я совершил свою первую кражу, с которым вместе судился и вместе сидел.

Надо сказать, что я не очень обрадовался этой встрече, но в тот вечер мне было приятно видеть хотя бы одного знакомого человека. Мы зашли в буфет, и за кружкой пива я рассказал ему всё. И то, как встретился с Паршиным, и то, как осточертела мне моя сумасбродная жизнь. Рассказал даже о том, в чём не признавался даже себе – о своём страхе. Да, да! Ты можешь поверить, я стал бояться. Как новичок. Раньше я спокойно вёл себя во время ареста, прыгал на ходу с поездов, словом, был сорвиголовой. А теперь, когда мне показалось, что смогу стать человеком, я начал панически бояться милиционеров. Боялся, что заберут меня раньше, чем успею сделать что-нибудь путное.

Виктор выслушал меня вполне серьёзно. Даже похлопал по плечу: бывает, мол. Одно слово, посочувствовал. Мы договорились, что переночуем у меня дома, а утром решим, что делать дальше.

Мы шли по улице Дарвина, что недалеко от Высокого Замка, и молча покуривали сигареты. Было тихо, где-то недалеко скрипели на рельсах последние трамваи. Вдруг Виктор сжал мой локоть и кивнул в противоположную сторону. Я всмотрелся и увидел стройную девушку в белом школьном фартучке. Куда она шла в то позднее время! Из театра, от подруги, а может, со свидания?

Виктор пошёл ей навстречу. Она испуганно остановилась и подняла голову, и тут произошло то, чего я не забуду всю свою жизнь. Виктор схватил девушку за руку и сорвал с неё часы. Она закричала, он зажимал ей рот. А я, здоровый парень, стоял рядом и... спокойно смотрел, как этот гад крутил руки девушке!

Я был в «законе», в воровском законе, который обязывал меня, если не помогать вору, то хотя бы следить, чтобы никто не мешал. Но когда я услышал в тишине, как хрустнули ее пальцы и треснуло распоротое ножом платье, я забыл и о том проклятом законе, и обо всём на свете. Я ударил Виктора в лицо и тут же подножкой повалил его на тротуар.

Я задушил бы его, если бы в конце улицы не появился милицейский мотоцикл. Пришлось бежать. Он побежал в сторону Высокого Замка, а я вскочил на проезжую грузовую машину.

Утром я пошёл к своим товарищам. Хотел предложить им гастроль – махнуть куда-нибудь в Молдавию или в Крым. Прихожу к одному, Ваське, открывает его мать дверь и сразу же закрыть хочет:

– Опять тебя злой час принес, душегубец окаянный! Не пущу тебя к Ваське и всё!

Глянул я на вешалку – и замер: там висела милицейская фуражка.

– Обыск?

– Это у тебя, паразит, обыски делают, а у моего Васьки воспитательная беседа происходит.

Прислушался я – действительно, на обыск не похоже. За дверью слышен Васькин смех, чьи-то голоса.

– Тётка, позовите Ваську на минутку, а то тарарам устрою!

Испугалась, позвала Ваську. Ухватил он меня за рукав, тянет на площадку:

– Скорее, Толик!

– Что, продаёшься?

– Ты что? Это просто пришёл участковый с нашими заводскими ребятами ко мне в гости. Чай пьём...

– В гости! Чай пьёте! Скажи – поедешь сегодня на гастроли?

– Да видишь... я само собой... Но сейчас на ингаляцию в поликлинику хожу, и вообще...

Понял я, что это за ингаляция. Раньше, конечно, ему это так не сошло бы. А теперь – постоял я и ушёл ни с чем.

Вышел из подъезда, сел в трамвай. Зажали меня с обеих сторон молодые ребята – кто с книжками за пазухой, кто в рабочих спецовках. Хохочут, громко разговаривают. Зависть меня взяла к этим ребятам, и, кажется, впервые я не поглядывал, где плохо бумажник лежит. Только раз насторожился, когда услышал фамилию Паршина.

Сразу пришла мне в голову мысль, от которой меня аж в пот бросило. Протиснулся я к выходу, распахнул дверь, выпрыгнул на тротуар. Смотрю, из второго вагона выскакивает парень, с которым я на пару работал. Я воровал, передавал ему и был спокоен, что уже не засыплюсь во время обыска. И в этот раз подбежал он ко мне, руку протягивает: давай, мол, бумажник.

– Вон! – говорю. – Отстань по-хорошему!

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и быстренько в сторону. А я и в самом деле был как сумасшедший, только возле дома Паршина вспомнил, что он теперь на заводе.

Весь день просидел в сквере напротив, ждал. Наконец смотрю – идёт. Заметил меня, протянул руку:

– Здравствуй, Анатолий! Заходи.

– Не пойду я к вам. Давайте здесь.

– Как здесь, так и здесь. Выкладывай.

– Берите меня на работу и не смотрите, что я без руки. Буду стараться, научусь. Потому что, если нет, плохо со мной будет. Украду опять что-нибудь.

– Я тебе «украду»! А знаешь, какая у меня бригада?

– Какая?

– Переходный флаг третий год держит. Понял?

– Значит, нельзя?

– Сам я тебе ничего не скажу. А к ребятам моим зайди, уверен, что помогут. Я тебе пропуск закажу. Хорошо?

– Хорошо! Хороший вы, дядя!

Пришёл я домой. Вроде бы и тепло, а трясёт меня, как в лихорадке. Всю ночь заснуть не мог, думал, как на завод пойду, как с ребятами Паршина разговаривать буду.

Утром проснулся, начистил ботинки, надел новый костюм, даже галстук повязал. Вышел на площадку – и дух мне перехватило. Поднимаются ко мне двое из уголовного розыска.

– Привет, Власенко! Куда так принарядился?

Я оглянулся назад – никого. Тогда быстро на балкон, а там по водосточной трубе вниз. Но не убежал, догнали...

Анатолий встал и прошёлся по комнате.

– Теперь ты понимаешь, почему в колонии я стал таким бунтарём-одиночкой. И долго бы ещё оставался таким, если бы не один человек. Иван Евтихович Климов. Из тех коммунистов, которых партия послала, чтобы из нас людей делать.

Встретился я с Климовым примерно через месяц после того, как прибыл в колонию, он как раз в отпуске был. Ещё не зашёл он к нам в корпус, а уже и дневальные, и старосты забегали, сбились с ног. Подметают везде, кровати поправляют, ребята себя по щекам поглаживают – бритые ли.

А я, конечно, лежу, ноги на перила кровати закинул, спичкой в зубах ковыряю – какое, мол, мне дело до разных там начальников.

Вошёл Климов, все выстроились. Дневальный идёт с рапортом:

– Гражданин полковник! Группа в количестве двадцати девяти человек выстроена. Заключённый Власенко болен...

Ага, подумал, боишься, что тебе твой начальник нагоняй даст, больным меня сделал. И громко, чтобы все услышали:

– Чего болтаешь? Это я больной?

Сразу воцарилась тишина, слышно было даже, как стекло от ветра дребезжит. Дневной аж рот открыл от удивления.

Подходит ко мне Климов, остановился в двух шагах, смотрит пристально в глаза. И вдруг быстро заглядывает под кровать:

– Ай-ай, так на чём же он лежит?

Я подскочил, как обожжённый, тоже под кровать заглядываю. Ничего вроде бы нет.

А Климов улыбается:

– Ну вот, исцеление больного. Прямо, как в библии.

Какой тут хохот поднялся! Глядя на ребят, и я улыбнулся – заставил-таки меня встать с постели этот полковник. И что интересно – прищурился, посмотрел на меня и пошёл дальше. А я ведь ждал, что он начнёт стыдить или упрекать меня: вот, думал, и поговорим тогда!

Очень я разозлился тогда: как, мол, так – со всеми поговорил, а со мной нет! Привык я, чтобы все меня убеждали да уговаривали, вот и зацепил он меня за живое. Ну, ничего, думаю, ещё услышите вы о Власенко!

На следующий день не пошёл на работу. Лежу на кровати, жду, когда к начальству позовут. Проходит час, второй, третий, уже смена скоро закончится, а за мной никого не присылают. Так и пролежал я до вечера злой и голодный.

Утром опять пришёл Климов, собрал ребят.

– Ребята, с планом у нас зарез! Я мог бы попросить у начальника ещё человек десять из другого отряда, но неужели вы сами не справитесь? Да не может такого быть, чтобы двадцать девять этаких ребят и не справились!

Загудели тут все: справимся, мол, чего там! А я стою, как дурак, в стороне, желваками играю. Двадцать девять, значит. А Власенко не считают?

Дождался я, пока Климов закончил, догнал в дверях.

– Можно поговорить?

– Даже надо.

– Почему вы со мной не разговариваете?

– А почему я должен с тобой разговаривать?

– То есть как «почему»? Я же нарушаю?

– Вот поэтому и не разговариваю.

– А как же я буду исправляться?

– Будешь, парень, будешь! И ещё как! Можешь мне поверить!

Вот так и поговорили мы с ним – вроде бы ничего серьёзного, вроде бы в шутку Но почувствовал я в этом человеке какую-то силу, за которой нельзя не тянуться. А сила Климова была в поддержке всего коллектива, всех наших ребят.

В тот же вечер после разговора с Климовым ко мне подошёл один из заключённых. Это был невысокий, худенький человечек в пенсне, лет под сорок. Раньше я не был знаком с ним, знал только, что его прозвали профессором и что сидел он за свою доверчивость, которой воспользовались какие-то комбинаторы. «Профессор» подошёл ко мне:

– Молодой человек, вы мне не нравитесь!

– Чем это?

– А очень просто – вы ведете себя архи-неразумно! Вы не ходите на работу – это полбеды. Но то, что вы противопоставляете себя коллективу – это уже настоящая беда. Так что не советую!

– Это ты? Знаешь, что я могу тебе сделать?

– Аж ничегошеньки!

– Разве ты сильнее меня?

– Конечно! Я же председатель совета коллектива, а ты его рядовой член. Значит, ты должен мне подчиняться. Это же логика! Разве не ясно?

Я оглянулся, увидел вокруг нас ребят. И тогда мне всё стало ясно.

На следующий день пошёл на работу. Поручили мне дело не очень-то сложное – делать заготовки для кухонных столов. Но то ли мастер не учёл, что я однорукий, то ли просто к работе не привык, только к концу дня и половины нормы не выполнил. На второй день то же самое. Рука болит, во рту пересыхает. Чувствую, что не могу. Не выдержу. Убегу к чёрту. Тут-то и подошёл Климов. Отозвал мастера в сторону и, кивая на меня, сказал что-то сердито. Тот покраснел, подходит ко мне:

– Прости, Власенко, не углядел я...

Повёл меня Климов на другой участок. «Вот», – говорит инструктору, – «научи парня гальванизировать. И смотри!»

Стал я на рабочее место – вроде бы всё понятно. Это катод, а то – анод, здесь электроды подключаются. Значит, теорию понял. А как до практики дошло, ничего не получается. Бросил я всё, пошел в корпус, лёг на койку.

Через полчаса прибегает дневальный:

– Власенко, к полковнику!

«Ага», – думаю, – допекло-таки! Придётся, значит, мозги мне вправлять!»

Пришёл к нему, смотрю в потолок, носком ботинка паркет царапаю.

– Власенко? Вот хорошо, что ты успел, а то я как раз иду, вызывают. Вот бери эту книжку и иди к себе. Не поймёшь – спрашивай.

Беру я в руки небольшую брошюрку, читаю название: «Гальваника и хромирование.»

Вышел я от него, чувствую, как ужасно приятно мне на душе. Ну, кто я для него? Обычный заключённый, да еще и отсталый, а он вот заботится. Даже книжку достал, видимо, в библиотеке долго отыскивал...

После смены засел я за эту брошюрку, волосы чешу, лоб потираю, потому что отвык от учёбы. Чувствую, сзади кто-то стоит. Оглядываюсь – профессор:

– Что, юноша, грызём гранит науки? Подвинься, будем грызть вместе.

Так дней семь мы с ним попотели, и понял я что к чему. Пошло у меня дело. Но и здесь не бросили со мной возиться. Позвали на совет коллектива, предложили ходить в школу. Я поступил в восьмой класс. Что это была за наука? Придёшь со смены, быстренько поужинаешь – и за парту. Отсидишь шесть часов, голова будто оловом налита, но это ещё не всё. Ёще уроки надо делать, читать. И так – три года. Однако преодолел, закончил школу с пятью четверками, остальные – отличные оценки.

И вот тут-то начались для меня самые тяжёлые дни. Понимаешь, перечитав кучу книг, поняв много ранее неясных для меня истин и убедившись в силе труда, я не мог больше оставаться за колючей проволокой. Я мог поклясться, что цель, которую ставил суд, отправляя меня в колонию, была достигнута. Лучше бы я сдох, как последняя собака, чем снова пошёл бы воровать!

Но закон есть закон. Понимаешь, должен был ещё отсидеть три года. При одной мысли об этом меня охватывал ужас. И если бы не одно событие, возможно, я бы сбежал. Мысль такая глупая была – сбежать и в Москву податься, добежать бы только до ЦК, а там должны понять. Но оказалось, что не надо бежать в Москву.

Однажды – это было в прошлом году – сидели мы на койках и вполголоса пели. Настроение плохое. Так всегда бывало, когда кто-нибудь из наших выходил на волю. Это было событием для всей колонии. Мы стояли и смотрели, как перед нашим товарищем часовые поднимали шлагбаум, и он свободно проходил пять метров запретной зоны.

В тот же вечер в нашу комнату вбежал взволнованный Саша Котик.

– Вот, ребята... Хрущёв о нас говорил... что верить нам можно... Он вора бывшего принял у себя, денег дал, сфотографировался... А я, сукин сын, Советской власти пакостил!..

Сели мы группой, прочитали громко речь Никиты Сергеевича на Всесоюзном съезде писателей и тут же сели писать ему письмо. О том, как живём, как вину свою перед Родиной искупаем. Послали ему привет и большое спасибо.

После того вечера всем нам стало легче. А вскоре мы узнали, что в колонию едет комиссия для пересмотра наших дел. Меня тоже освободили досрочно.

Вернулся я во Львов и прежде всего зашёл к Паршину. Встретил он меня, как родного, ночевать у себя оставил. А на второй день вместе с ним мы пошли в горком партии. И там мне помогли, устроили на работу.

Прощаясь, Анатолий потянул меня за рукав:

– Я хочу, чтобы ты меня правильно понял. Поэтому прошу не писать обо мне в розовых тонах: ах, мол, какой он теперь положительный, этот Власенко! Ведь я – должник. Вечный должник перед народом. Я должник перед Паршиным и перед Климовым, перед всеми, кто не оставил меня в беде. А что сейчас я перевыполняю нормы на заводе, то иначе и быть не может. Не имею я права иначе жить. Совесть не позволяет!

И. Лобуренко, Б. Михайличенко

Доверие

Смертельная ампула.

«Сегодня ты обязательно должна достать ампулу с мышьяком... И, смотри, если скажешь кому, будешь убита!.. Не мной, так моими друзьями...»

Сегодня... Будешь убита.

Как можно спокойно работать, когда страшные слова разрывают мозг, тяжёлым камнем давят грудь. Узкая лента конвейера плывёт и плывёт, медленно передвигая справа налево маленькие стеклянные трубочки. В них надо вкладывать таблетки пенициллина, а руки опускаются, перед глазами не эти стерильно чистые механизмы, подающие хлюпающие шарики лекарств, не подруги в белых халатах, а совсем другое: тяжёлый кассовый сейф в углу небольшой комнаты, троллейбус, мчащийся по шумным улицам города, бойкий милиционер-регулировщик на перекрёстке, пляска каких-то дивно одетых пар – всё спутано, хаотично, подвижно. И только один образ, образ «его» – чёткий и отчётливый, суровый и неумолимый – неподвижно застыл на месте, навис над головой чёрной тучей.

Анна вздрагивает, порывисто вскидывает руки вперёд, отталкивая от себя призрачное видение, протирает глаза. Конвейер стоит неподвижно, взгляды всех двадцати пяти девушек обращены на неё. Товарищи обеспокоены. Чем? Анна осматривает своё рабочее место. Да, она пропустила много трубочек, не наполнила их, и другие работницы не могут выполнять свои операции. Милые, дорогие подруги! Они уже заметили, что причина не в неисправности машины.

– Ты что, заснула? – спрашивает Маша.

– Устала? – сочувственно кладёт руку на плечо Ирина.

– Нет, нет, – возражает быстро Анна и смущается: от чего же тут?.. Сделала ещё мало...

От «головы» конвейера подходит бригадир Валентина.

– Она больна, – констатирует неоспоримо, – Разве не видите, какая бледная? Иди, Анечка, к врачу.

Анна встаёт, поправляет рукой свои нежные, как шёлк, золотистые волосы, пытается улыбнуться, но светлеют только её голубые зрачки.

– Здорова я, – говорит через силу, – и девушки ещё больше убеждаются, что с ней таки неладно.

– Не выдумывай... Видно. Иди домой!

– Да до конца смены ещё час, – обеспокоенно поглядывает на подруг Анна, – А мы же едва норму выполнили... Как же будет?

Все ждут решения бригадира. Валентина не колеблется.

– Справимся сами, Анечка. Не волнуйся. «Один за всех, все за одного!» – таков наш закон... – И начала давать распоряжения: – Ирочка, садись на её место! Ты, Нюра, переходи туда... Иди, иди, Аня, к врачу или просто отдохни дома.

«Таков наш закон!» Девушки соревнуются за получение почётного звания бригады коммунистического труда. Из двадцати пяти девятнадцать – комсомолки. Анна тоже. И как же могла она встрять в такую плохую историю, залезть в такое болото, из которого, кажется, нет и выхода!

Подчиняясь воле коллектива, двинулась к двери, а ноги не несли, хотелось быть вместе с этими хорошими, сердечными подругами, броситься в объятия Вали, Машеньки, рассказать о своём горе, излить душу: «Судите, девочки, как хотите! Виновата я, не могу больше носить такой груз на себе...»

Остановилась на пороге, обернулась. Скажи в этот момент ещё кто-нибудь хоть слово, разрыдалась бы, вернулась бы назад. Но уже тихо зашумел мотор, всколыхнулась лента конвейера, девушки склонились над её черно-блестящим полотном. Только Валентина, глядя вслед, подмигнула ободряюще: всё, мол, будет хорошо, сделаем и за тебя, иди.

Почти бегом выскочила в дверь. Во дворе завода замедлила шаг. Цветы, зелень деревьев, в которой погружались производственные корпуса предприятия, веяли прохладой, спокойствием.

Села на скамейку под раскидистым шатром старого каштана. С обеих сторон рядочками, образуя небольшой скверик, тянулись к солнцу молодые яблоньки, посаженные девушками её бригады. Вот эту, самую маленькую, сажала она, Анна. Чего это не растёт деревце? Разве мало приложила к нему рук, недостаточно поливала водой? Или, может, и у него такая же судьба, как у нее самой: только прижилось, взялся какой-то червь и точит корни, не даёт развиваться. Другие же крепкие, новыми веточками гордятся.

Всё набирается силы, изобилует. Могучими стали тополя, которые посадили несколько лет назад. Выросло, расширилось предприятие. Крупнейшим в стране будет скоро Львовский химфармзавод. А его люди? Дружные, упорные, они трудятся так, что их ставят в пример многим производственным коллективам. Это же бригада из ампульного цеха первой в области была удостоена почётного звания бригады коммунистического труда.

Ампульного... О, ампулы, ампулы!.. Так что же делать? Пойти в заводскую лабораторию? Там все знакомые. Зайдёшь, поговоришь о том, о сём, никто не заподозрит, а ампула с ядом может быть уже в кармане. Значит, украсть? Это преступление номер один. Потом – смерть человека – преступление номер два. Дальше... Дальше – ограбление кассы. Коли неудачное – будет суд, презрение товарищей, позор, а удастся – вечные муки совести, бремя, которое уже не сбросишь.

Нет, не брать ампулы! Лучше умереть самой... А может? Однако в этом случае тоже конец. «Не я, так мои друзья!» О боже! Что же это за злые люди, эти друзья. Теперь и у неё такие же. Лучше никогда бы не встречать Татьяну, которая познакомила с тем Ярославом. Кстати, как его фамилия? Не говорил ни он, ни Татьяна. Что за человек? Так мало знакомы, разве обо всём узнаешь сразу.

Десять дней назад это было. Погожим июньским вечером. Анна вышла с завода возбуждённая, приподнятая. Радоваться было чему. Выработка на каждого члена их бригады за смену составила 1800 трубочек пенициллина, вместо 1400 по норме. Это было большое достижение, и девушки хотели отметить его коллективным походом в кино. Так и сошли они вместе с подножия Высокого Замка на улицу Богдана Хмельницкого. На углу Опришковской Анну остановила коротко, по-мальчишески подстриженная девушка с модной жёлтой кожаной сумкой в руках.

– Анечка, – расплылись в улыбке её толстые, густо накрашенные губы, – как я рада, что тебя встретила. Так давно не виделись!

Анна тоже обрадовалась неожиданной встрече. Обнимала знакомую, расспрашивала: как, где, что? Пять лет назад работали вместе на мукомольном комбинате, потом перешла каждая на другую работу и вот до сих пор не виделись.

– Я безалкогольные напитки произвожу сейчас, – похвасталась Татьяна. – А ты – лекарства?

– Да, – немного удивилась неожиданной осведомлённости подруги Анна, – У нас «завод здоровья», как его называют люди. От многих болезней спасаем...

– Это так интересно, так интересно...

Татьяна на мгновение замолчала, будто что-то обдумывая, дальше шепотом, чтобы не услышали другие, сказала:

– У меня небольшая вечеринка сегодня, пойдём! Там наговоримся, потанцуем... Придёт один молодой человек... знакомый. Хороший такой. Чёрный, как смола. Ты увидишь, влюбишься. Только – смотри: он мой...

Анну не привлекала перспектива знакомства с «чёрным», а с подругой побыть ей хотелось. Однако так сразу ехать к ней...

– Я же только что с работы. Надо бы переодеться.

– Не нужно, – сразу возразила Татьяна, – Тебе этот рабочий костюм идет. Ты такая милая в нём, такая...

Она раскрыла свою сумку, вынула оттуда зеркальце и тюбик помады, привычным движением провела по губам, потом протянула Анне:

– Возьми, покрась, это такая замечательная помада. По знакомству достала... Девчонки аж завидуют...

– Я же не употребляю этого, разве ты забыла? – отстранилась Анна.

– И я не мазалась... А теперь такая мода. В конце концов, не неволю... Так пойдём...

Анна подбежала к девушкам, которые прошли немного вперёд и ждали, извинилась:

– Давно не виделись с Таней. Вы без меня идите в кино.

Высокая смуглая Валентина кивнула в знак согласия головой:

– Что ж, товарищеские отношения – дело хорошее, их надо поддерживать... Только, Анечка, не нравится мне твоя знакомая. Фифа! – И уже вполголоса: – Ты её перевоспитай.

– Да вы её не знаете...

– Видно, что за птица, – ответила за всех Ирина, – То ты ослеплена...

Действительно, Анна тогда не знала, какой «птицей» стала её давняя знакомая. И хотя поведение Татьяны и вызвало определенное оскомину, встреча была приятной. Вместе вошли в вагон трамвая, поехали на Городецкую.

Большая квартира Татьяны ничем не напоминала, что здесь должно состояться что-то торжественное. Кровать не застелена, на диване кучей лежат платья, бельё. Широкие листья фикуса покрывала пыль, на столе в кухне – немытая посуда.

Анна вопросительно посмотрела на Татьяну. Та поняла.

– Знаешь, работы так много. А я прихожу поздно... Кино, ресторан... До всего рук не хватает. Веришь, даже сорочку подрубить некогда.

– А муж твой где? – спросила вдруг Анна.

– Муж? – переспросила хозяйка. – Разве это муж? Сухарь. Бросил он меня, поехал целину поднимать. И пусть едет! Я развод взяла. Теперь хоть дышу свободнее. А то: «Поехали, поехали, поехали»... Нашёл глупую! Что мне, во Львове плохо? Режь вот ветчину, складывай на тарелку.

Что-то сказать Анна не решилась. Вместе кое-как навели порядок в комнате, накрыли стол. Татьяна достала из шкафа бутылки шампанского, коньяка и «96», как она сказала, ставя на стеклянный поднос опечатанный графинчик.

– Разве твои гости пьют такое крепкое? – удивилась Анна.

– Нет. Только Ярослав! Да и я, правда, не против этого.

– Что-то нет их долго?

– О, сейчас будут. Они рядом. Ты подожди, а я позову.

Хозяйка вышла из квартиры и даже не закрыла за собой дверь. Через несколько минут она вернулась в сопровождении двух мужчин. Один из них – сосед, Анисимович, как отрекомендовала Татьяна, светил широкой лысиной, второй, Ярослав, имел буйную, воронова крыла шевелюру. Оба вежливо поклонились и сразу же двинулись к столу.

– А мы тебя уже заждались, – говорил молодой к Татьяне, – Я думал, что подведёшь. Включай радиолу, пусть играет громче. Употребим за наше здоровье, за успех.

Он разлил в рюмки коньяк.

Выпили. Анна пригубила, но и этого было для неё достаточно. Ей стало теплее в этой неприветливой квартире, собеседники показались добрыми, искренними. «Дикое» танго, которое всегда было ей отвратительным, здесь звучало по-домашнему просто, звало к танцу. Ярослав выделывал головокружительные па, на ходу громко рассказывал ей о том, какой он большой охотник: забил полсотни зайцев, четырёх волков. Теперь в районе Стрыя, где живут его родные, развелось много лисиц. Вот если бы Анна помогла ему достать мышьяка, он сделал бы ей за это лисью шубку. Какая это тёплая, пухлая шубка!

– А я такой не хочу, – в тон шутливой беседе ответила Анна.

– Ну! – удивился Ярослав. – А какую же?

Его глаза вспыхнули искрами любопытства – озорного, беззаботного.

– Котиковую! – выпалила первое, что пришло в голову.

Ярослав стал серьёзным, оборвал танец.

– Люблю деловой разговор. – Он приблизил Анну к себе, зашептал: – Достанешь, будешь иметь котиковую. Моё слово твёрдое.

– Нет, что ты, что ты? – запротестовала Анна. – Это невозможно. Я шучу. Это же страшный яд!

Она оглянулась на стол, за которым сидели Татьяна и Анисимович. Хозяйка небрежно копошилась в тарелке с капустой, её опьяневший сосед рассказывал какой-то анекдот и сам смеялся.

В тот вечер Ярослав больше не пил. Он помрачнел, начал собираться.

– Ты проведёшь, Танюшка?

Хозяйка дома накинула на плечи лёгкую цветастую косынку. Вышли. Вечер дышал свежей прохладой. На бледно-мутном небе мрачными силуэтами застыли готические шпили костёла. Анне стало холодно, и она, быстро попрощавшись, села в троллейбус, поехала в центр.

Странная, будто заранее подготовленная, встреча с Татьяной и знакомство с её гостями, их разговоры вызвали тревожные чувства. Ещё больше взволновалась Анна, когда встретила на следующий день Татьяну и Ярослава у ворот завода.

– Погуляем вместе, – объяснила Татьяна, – Ты понравилась Ярославу. Говорит: хороша в компании.

Сели в такси. На главной улице города зашли в ресторан. Ярослав заказывал самые дорогие напитки и блюда, щедро платил музыкантам. К предыдущему разговору он не возвращался, ничего не просил, только уместно сыпал шутками, смешил соседей и, наконец, объявил «конкурс на лучший танец».

– Кто из вас лучше станцует, – повернулся к девушкам, – получит приз. – И крикнул на весь зал: – Полечку!

– Мне – фокстрот, – запротестовала Татьяна.

– Только польку! Репертуар устанавливаю я!

– А какой приз?

– Секрет! Кто получит, покажет всем.

Полька была любимым танцем Анны. Это хорошо знала Татьяна, и она, привыкшая ко всяким румбам, не особенно и боролась за первенство в польке. Однако вид имела задорный, будто действительно рассчитывала на успех.

Ярослав сунул руку в карман штанов и, словно извиняясь, повернулся к Татьяне:

– Приз получает победитель!

Он приблизился к Анне и склонился в шутливом поклоне:

– Позвольте вашу ручку, госпожа!

Анна не успела опомниться, как на её руке уже засияли золотые часы. Ярослав, словно ничего и не случилось, сел на своё место.

– Старайся, Танюшка! В другой раз и ты можешь получить хороший приз.

– Ты всегда что-то придумаешь, – как будто сердито ответила Татьяна и вдруг бросилась к Анне, которая собиралась вернуть дорогую вещь: – Что ты, что ты! Он как сказал, так и делает. Это – твоё. А то ещё обидится.

После того они ещё несколько раз заходили в рестораны, катались по городу на такси, и всегда Ярослав старался сделать девушкам хоть маленькие подарки, причем Анна замечала, что ей постоянно попадается лучший.

Как-то Ярослав приехал к ней один. Он был расстроен, не предлагал никаких развлечений. На вопрос, почему не пришла Татьяна, тяжело вздохнул.

– Изменила! Недавно видел. С каким-то пижоном по центру шляется.

От Татьяны можно было ждать всего, и Анне стало жаль Ярослава. Хотелось сделать ему что-то приятное, поддержать, а тут и он, переводя разговор на другое, попросил:

– Так, может, ты бы достала мне ампулу, Анечка! Скоро же охота начнётся. У кого есть мышьяк, много зверя добывает...

– А ты сам его... не проглотишь... в таком состоянии?

– Я? – оживился Ярослав. – Чтоб я из-за такой бабы жизнь потерял!

– Ну, смотри!

– Так принесёшь?

– Принесу.

– Ой, разбогатеем же мы с тобой!

Скоро Анна пожалела, что так опрометчиво дала обещание. Она не имела дела с мышьяком на производстве. Попросить его у кого-то из работников заводской лаборатории – значит вызвать подозрение. К тому же могут отказать, хоть и ссылайся на то, что, мол, нужно отравить крыс в подвале. Значит, придётся воровать, а против этого восставало всё её естество – никогда ничего не брала чужого. Старалась избегать встреч с Ярославом, а когда всё же виделись, говорила, что никак не может достать, а он настаивал, требовал.

Однажды Анна случайно встретила Ярослава в троллейбусе. Он проверял билеты у пассажиров.

– Граждане, – билетики, билетики... Ваш? Прошу... У вас?

– Я только что зашёл, – ответил грузный мужчина лет пятидесяти, тяжело садясь на мягкое сиденье.

– Билет?! – сурово повторил Ярослав, будто не слышав объяснения.

– Да я же не успел ещё...

– Платите штраф. Все вы «не успеваете»! Каждый «зайцем» проехать пытается. Но у нас такие номера не проходят, имейте это в виду! Прошу платить. А, Аннушка! Пойдём, выйдем...

От Ярослава несло водкой, он пошатывался, но предложил ещё «заглянуть» в бутербродную, заказал «сто пятьдесят с прицепом», залпом выпил, положил в рот кусочек сыра.

– Страх не люблю этих «зайцев», – начал он, когда вышли на улицу. – Подсчитай-ка, сколько они воруют: один без – билета – это сорок копеек! А таких может быть десятки, сотни, тысячи! Разве всех поймаешь? Воры! И пойми, они не только государство обманывают, но и в мой карман залазят! Меня аж трясёт, как увижу «зайца». Только редко встречаю...

– Что ты говоришь? – не поняла Анна.

– Как «что»? – уставился в неё пьяными глазами. – Эти же деньги поступают в кассу, а касса однажды должна быть нашей. Разве я тебе ещё не сказал? Да... да... Так знай. Я же и слежу, чтобы сейф был полным. На то и ампула... У меня там сторож – любитель выпить. Вот и выпьет. Ха–ха–ха... Да что с тобой? Упадёшь!

Анна действительно упала бы, но он поддержал, прижал к стене дома. Холодно, спокойно смотрел на её омертвевшее лицо.

– Я ничего не принесу, – сказала наконец Анна.

Ярослав молчал.

– Ты ничего не получишь, слышишь?

– Слышу... Хочешь порвать со мной союз?

– Какой союз? Что я тебе должна?

– Часы, драгоценности.

– Я верну тебе!

Он засмеялся – принуждённо, злобно:

– Не надо! Будешь иметь ещё больше. Двадцать пять тысяч будешь иметь!

– Ничего мне не надо, – закричала на всю улицу Анна.

Ярослав зажал ей рот рукой, тихо, быстро приказал:

– Замолчи! И не дури... Уже всё подготовлено. Сегодня ты обязательно должна достать ампулу с мышьяком... И, смотри, – продолжал грозно, – если, не дай бог, скажешь кому, будешь убита!.. Не мной, так моими друзьями... Поняла? Ну, говори. Достанешь?

Ей хотелось поскорее освободиться от духоты, которая туманила голову, вырваться на волю.

– Достану... – едва шевельнула губами, сдавленными его потными пальцами.

В грудь полился свежий воздух. Прояснилась мысль. Надо предотвратить преступление, уговорить.

– Неужели у тебя нет ничего святого? – спросила.

– Ничего, – прозвучал категорический ответ, – В конце концов... подожди. Есть! Дети для меня святое.

– У тебя есть дети?

– Двое.

– Как же ты мог?

– Не спрашивай. В том-то и дело, что «мог». Теперь я запутался в долгах. Их много... Но выход есть. Мы это сделаем. Я возьму тебя с собой на «операцию», чтобы ты была теснее связана. Приходи сегодня в одиннадцать к трамплину. Там встречу. Ну, иди, а то опоздаешь на работу. И помни моё слово. Я его сдержу!

Говорить дальше было нечего. Анна ушла.

И вот теперь... Куда уйти с этой скамейки под приветливым развесистым каштаном – в лабораторию или, может...

Однако решение не приходило, и Анна оставалась на месте.

Пробуждённая совесть.

Город живёт своей жизнью. Легко дымятся в безоблачной голубизне высокие заводские трубы, мчатся, перекликаясь, скорые поезда, снуют по улицам троллейбусы и трамваи, тысячи людей стоят за станками, сидят за книгами, шествуют по тротуарам, отдыхают в скверах и парках после трудового дня. И у каждого свои радости и переживания, но у одних – радужные, крылатые мечты, высокие порывы у других – маленькие желания, коварные замыслы. Анна и ее подруги из химфармзавода стремятся досрочно завершить свои семилетние планы, выпустить больше целебных лекарств, рабочие трамвайно-троллейбусного управления всячески стараются улучшить движение вверенного им транспорта, культурнее обслуживать пассажиров, Ярослав надумал преступление. Об этом ещё никто не знает, как до времени бывает неизвестно и о других злых намерениях отдельных граждан, но стражи порядка и спокойствия в городе стоят на своих постах. И разоблачат ли работники милиции преступление сами, или они сделают это с помощью общественности, виновный не избежит наказания.

Много работы у оперативного уполномоченного уголовного розыска Ленинского райотдела милиции Василия Трофимовича Юркива. Давно уже стало спокойно на территории района, а вот в начале июня произошли грабежи магазинов, – Юркив выезжал на место происшествия, делал обследование, констатировал факты, но дальше дело не продвигалось.

После нескольких краж оперуполномоченный точно выяснил только одно: во всех случаях действовала одна и та же группа. Это ярко подтверждал ряд фактов: наскоки на магазины происходили всегда в одно время – между тремя и четырьмя часами ночи; грабители пользовались постоянным методом – подрезали ножовкой железные прутья в окнах задней стены зданий, отгибали их, выдавливали стекла и таким образом проникали в помещения.

Группа, очевидно, была небольшой, не располагала транспортом: из магазинов забирали только деньги и самые ценные товары – столько, сколько могли вынести один-два. Всё это было ясно, но поймать грабителей с поличным или натолкнуться на какой-то определённый след никак не удавалось. Тогда Юркив и решил искать помощи у общественности. Он просил дружинников и дворников усилить охрану кварталов, домов, вблизи которых были магазины, пристально прислушиваться ко всяким шумам, сообщать обо всех подозрительных происшествиях, найденных вещах и тому подобное.

Люди охотно пошли ему навстречу, караулили на своих постах с удвоенной бдительностью. И, как оказалось, не напрасно. Двум из них удалось помешать грабителям проникнуть в гастроном по улице Стрыйской. Воры только начали выламывать окно, как тут появились дружинник и дворник. Правда, поймать никого не удалось, но на месте преступления осталась шкатулка с инструментом. Её на следующий день и принесли к оперуполномоченному.

Юркив детально изучил все вещи. Замазанные, долго используемые плоскогубцы показывали, что их владелец – слесарь или какой-то специалист по металлу. Пачка ножовок была завернута в газету, на которой значился адрес: «6/7».

Полученные вещественные доказательства не могли, конечно, сразу вывести на широкий путь розыска. Однако оперуполномоченный уже держал в своих руках нить, которая, если её осторожно распутать, должна была привести к воровскому притону.

И Василий Трофимович распутал. Сначала через почтовые отделения он установил, кто выписывает газеты на адрес «6/7». Таких оказалось около сорока человек; специалистов по металлу – восемь. Это немного смутило оперуполномоченного, и тогда он снова начал искать помощи у дружинников. Задорные ребята, они горячо взялись за работу, тщательно информировали Василия Трофимовича о её ходе и последствиях. Семь проверенных адресатов не вызывали подозрения, оставался восьмой...

Юркив нетерпеливо ждал своих добровольных помощников, которые проверяли этого последнего адресата. На месте не сиделось, и он нетерпеливо ходил по кабинету, ещё и ещё раз взвешивая в уме все обстоятельства последних событий, перебирая малейшие, казалось бы, самые незначительные детали, подробности. Посланцы задерживались – ни их самих, ни телефонного звонка.

Василий Трофимович подошёл к окну, распахнул, выглянул на улицу. Нет, не видно. Всегда людная Зелёная теперь как будто вымерла. Её широкие тротуары, насколько достигал глаз, были пустынны, оставили свои рабочие места строители, сооружавшие напротив отделения большой корпус проектно-конструкторского технологического института. Только на входе в типографию «Атлас» одиноко стояла молодая девушка.

Юркив залюбовался её золотистыми волосами. Такое редко можно встретить. «Хорошая девушка», – констатировал про себя оперуполномоченный, – «Только чего это она такая расстроенная? Не дождалась любимого?.. Нет, вероятно, что-то другое. Видишь, какое бледное лицо! Больная, наверное, или... внезапное горе... страх? Вот бы выйти сейчас к ней, отбросить всякие условности, расспросить, развлечь. Но этих условностей не преодолеешь, неудобно. Да и правильно ли поймёт тебя человек? «Не ваше дело!» – таким может быть ответ на хороший порыв. А радости и боли одного – это таки наше общее дело. Чего же это долго нет известия от Николая? Может, что случилось? Захотел сам задержать воров и... испортил всё дело?»

Василий Трофимович отошёл от окна и сел в кресло. «Нет. Николай не сделает опрометчивого шага. Он ловкий, находчивый дружинник. Если задержался, значит...»

На столе зазвенел телефон. Юркив быстро поднёс трубку к уху:

– Слушаю! Да, да...

Он весь насторожился. Известие, очевидно, было отрадным; в глазах оперуполномоченного заиграли оживлённые огоньки.

– Да... да, – говорил он изредка и, наконец, приказал: – Ясно. Пока что ничего не делать. Ни в коем случае не спугнуть! Жди...

В этот момент открылась дверь, и на пороге появилась золотоволосая девушка.

Она умоляющими глазами смотрела на оперуполномоченного и тихо, едва слышно произнесла:

– Скорее... скорее! Арестуйте меня, а то... а то будет убийство!

– Жди дальнейших распоряжений, – повторил Юркив и положил трубку.

...Разговор был долгим. Анна, у которой после тяжёлой внутренней борьбы взяла верх комсомольская совесть, рассказала о своей беде подробно, до малейших подробностей. Правда, она перескакивала от одного события к другому, но Юркив не перебивал, хорошо зная, как важно для человека сразу излить свою душу, раз и навсегда сбросить с себя камень вины, очистить совесть. Только тогда, когда девушка, как ей казалось, рассказала «всё» и окончательно успокоилась, он начал задавать необходимые вопросы: фамилия Ярослава, где он живёт, кто такой его знакомый сторож?

– На это Анна не могла ответить.

– Ну что ж, – подвёл черту на листе исписанной бумаги Юркив. – Всё остальное мы выясним. Молодец! Хорошо сделала. Можно сказать, спасла человеку жизнь...

Анна облегчённо вздохнула.

– А Ярослав? – спросила, снова встревожившись, – Его осудят? У него же – дети...

Оперуполномоченный какое-то мгновение пристально смотрел в ясные голубые глаза девушки, потом искренне, душевно сказал:

– Сейчас я знаю только одно: хороший ты человек, Анна!

Девушка склонила голову, сделала шаг к выходу, остановилась.

– Мне как... что делать?

– Постарайся быть дома, – посоветовал Юркив, – Будет нужно, сообщим.

Дело было серьёзным. Принимать какие-то немедленные меры лично оперуполномоченный не мог. К тому же он должен был задержать грабителей магазинов, которых теперь разоблачили окончательно.

«Доложить начальству!» – решил Василий Трофимович и решительно направился к двери.

Буквально через несколько минут была создана оперативная группа. Возглавил её заместитель начальника городского отдела уголовного розыска подполковник Карцев. В состав группы вошёл и Юркив, его первой задачей было выяснить, кто такой Ярослав. Задержать грабителей магазинов поручили дружинникам.

Из рассказа Анны Василий Трофимович уже знал, что Ярослав работает контролёром трамвайно-троллейбусного управления, что он – «чёрный», горбоносый, возраст – лет тридцать. Значит, прежде всего – в отдел кадров. Терять времени нельзя: Ярослав назначал свою «операцию» на сегодня, и опергруппа должна ещё решить, как предотвратить преступление. Юркив быстро дал последние распоряжения дружинникам, собрал в портфель всё, что могло пригодиться в работе, захватил фотоаппарат и через мгновение уже сидел в милицейском газике.

Регулировщики, увидев знакомую машину, открывали ей свободный проезд по улицам Руставели, Франко, Дзержинского, Суворова. Вот и трамвайно-троллейбусное управление. Юркив знакомится с заведующим отделом кадров. Контролёров оказывается немало. На столе вырастает высокая куча личных дел. Одно, второе, третье... Иван, Дмитрий, Иосиф – все не те имена. Четвёртое... шестое... восьмое... Не то. Девятое, десятое... Ярослав! Ярослав Гайденко. И фото – контрастное, чёткое. Буйная шевелюра, лохматые брови, нос – с горбинкой. Это он! Но надо ещё проверить. Скорее к Анне.

И снова перед синим газиком с красными полосами на бортах открываются «зелёные улицы».

* * *

В работе быстро шло время, но оперативная группа действовала ещё быстрее. Уже всё было выяснено, проверено. Оставалось принять правильное решение, чтобы предупредить преступление.

Подполковник Григорий Иосифович Карцев советовался с секретарём партийной организации трамвайно-троллейбусного управления Юрием Петровичем Удовиченко.

– Давайте еще раз взвесим все «за» и «против», – продолжая высказанную ранее мысль, говорил подполковник, – Мы можем сейчас задержать Гайденко, предъявить ему обвинение. Предположим, что он сразу признается и раскается. Это хорошо. А если будет отрицать, скажет, что Анна всё выдумала? Не верить девушке мы не имеем оснований. А чем доказать вину контролёра? Очные ставки? Мало, да и не совсем верно. – Дело усложнится, надо будет опять отрывать от работы людей для его решения.

– Верно, верно, – качал головой в такт размеренной речи собеседника секретарь партийной организации.

– Значит, – продолжал Карцев, – необходимо прибегнуть к другому методу. К какому? Надо подумать...

Они помолчали. Подполковник задумчиво смотрел в окно. Удовиченко взял в руки газету, лежавшую на столе. «Сила общественности» – привлёк его внимание набранный крупным шрифтом заголовок. «Да, да», – размышлял Юрий Петрович, пробегая глазами газетные строки, – «Это большая сила.» Он отложил в сторону газету, заговорил решительно, убедительно:

– Сегодня я лично поговорю с Гайденко. Завтра созовём собрание коллектива. Думаю, это окажет должное влияние. Наши же рабочие возьмутся перевоспитать его в своей среде. Сила коллектива...

– ...большая сила, – закончил за Удовиченко подполковник и поднял вверх указательный палец. – Однако...

– Я вас понимаю, – горячо подхватил секретарь партийной организации. – Вы хотите сказать, что разоблачённый преступник, боясь суда, покается только на людской глаз, а сам останется таким, как и был.

– Да, – подтвердил Карцев.

– Но ведь это всё-таки самое лучшее средство!

Подполковник не возражал.

– Средство хорошее, – говорил он, будто что-то взвешивая. – Однако давайте продумаем ещё и такое. Вы, Юрий Петрович, верно сказали, что раскаяние может быть только для отвода глаз. К тому же мы не знаем, захочет ли он каяться вообще. Значит, следует допустить его к кассе и там задержать. Ампулу, конечно, он получит с дистиллированной водичкой. Пойманный с поличным, преступник не сможет отрицать. А там, как хотите, берите его на поруки, воспитывайте. В этом случае, думаю, раскаяние будет настоящим, и человек действительно станет на верный путь.

Секретарь партийной организации с удовольствием откинулся на спинку стула. Сначала ему показалось, что подполковник проникнут единым профессиональным стремлением: ловить, наказывать. Теперь было ясно, что их обоих в одинаковой степени волновала судьба человека. Однако...

– Нет, не годится, – вдруг сам отбросил своё последнее предложение Карцев.

– Мы не подумали о стороже? – спросил, поняв, Удовиченко.

– Не подумали.

– Когда Ярослав увидит, что ампула не действует, он ударит сторожа чем-то тяжёлым, убьёт...

– А наши люди могут не успеть, – закончил Карцев.

– Значит, надо что-то другое...

Они долго обдумывали положение, а решение не приходило. Оба вставали со своих мест. Карцев шагал по комнате. Удовиченко остановился у окна, задумчиво смотрел в предвечернее небо.

– Знаете что? – сказал он наконец.

Удовиченко последовательно излагал свой замысел.

– Что ж, – повернулся к столу Карцев, когда секретарь партийной организации закончил обосновывать свое предложение. – Эксперимент, действительно, несколько рискованный, но, надеюсь, его последствия будут хорошими. Вы делайте так, как сказали. Я тоже сделаю всё от меня зависящее. – И подполковник снял с аппарата телефонную трубку.

Было около десяти часов вечера. Ярослав бродил по широкому двору троллейбусного парка, с удовольствием встречал машины, возвращавшиеся с очередных рейсов, пристально следил за кондукторами, которые спешили занести свои туго набитые деньгами сумки в кассу, подходил к водителям, расспрашивал о выполнении планов перевозок пассажиров, интересовался, сколько другие контролёры задержали за день «зайцев», рассказывал о своих успехах в этом деле. Снова и снова заглядывал он в комнату службы движения, где за стеной с широкими стеклянными окнами стоял заветный сейф.

Попробовал отыскать сторожа, но его нигде не было видно. Это немного беспокоило, однако Ярослав отгонял беспочвенную тревогу, он знал, что старик всё равно должен заступить на ночную смену, и со сладкой радостью ощупывал в кармане бутылку водки.

Вечерние сумерки становились всё гуще. На улицах вспыхнули электрические огни, уменьшилось движение транспорта. Скоро должна прибыть Анна. Он заберёт у неё ампулу и уйдёт. Потом, около двух часов ночи, когда уже в парк зайдёт последний троллейбус, они снова вернутся сюда и...

Лёгкий морозец пробегает по спине Ярослава. Страшно. Но он не отступит. Да и поздно. После второго приедет на машине Татьяна... Тогда вместе махнут в Стрый. Да, сегодня или...

– Ярослав Иосифович! – услышал он позади голос и испуганно обернулся.

Навстречу спешил секретарь партийной организации службы движения Шмыголь. Он был чем-то взволнован. Ярослав настороженно ждал.

– Как хорошо, как хорошо, что я тебя увидел, – говорил секретарь, приближаясь. Выручай, друг. На одну ночь... А там кого-нибудь подыщем.

– В чём это... выручать? – холодно спросил успокоенный Ярослав.

– Разве ты не знаешь? Все жалуются... Недавно же сторожа отвезли на машине домой. Вызвали врача: приступ аппендицита. Может, оперировать будут. А человек старый... Выдержит ли?

– Пусть не пьёт, – проговорил Ярослав, почувствовав, что срываются его планы. – Проклятый пьяница!

– Что ты говоришь! – замахал руками секретарь. – Человек в таком состоянии... Начальник охраны не знает, что и делать. Только что звонил из управления. Никого не может найти. Просил, чтобы я помог... Так ты, Иосифович, подежуришь у кассы? Там денег сегодня много собралось – от перевозок, да и зарплату не всем раздали. Нельзя так оставлять. Сейчас, правда, о ворах не слышно, но сам понимаешь, как это будет, если что-то случится... У людей – дети... Я очень прошу тебя! Надёжнее тебя нет! Ты всегда хорошо «зайцев» ловишь, заботишься об общем деле...

У Ярослава голова шла кругом. Чего-чего, а такого он не ожидал. Не мог говорить, молчал. Шмыголь понял это, по-видимому, по-своему. Он уже ухватил Ярослава за полу, потянул за собой.

– Пойдём в диспетчерскую. Получишь оружие. Там оставили пока что винтовку старика... Как хорошо, что я тебя увидел. Одну только ночь...

Скоро в парке всё стихло. Ярослав остался один. Он, как тень, передвигался под стенами мастерских, возвращался к кассе, заглядывал в освещённую комнату, где стоял сейф, и снова выходил во двор. Тяжёлые мысли снуют в его голове. И он, не в силах в них разобраться, сердился – на себя, на всех. Анну, появившуюся у ворот, послал «к чёрту», бутылку водки вытащил из кармана, долго держал в руках, попытался выбить пробку, а потом с силой швырнул на груду камня. Звонко звякнуло разбитое стекло, и на душе у Ярослава стало яснее, легче.

– Доверяют! – произнёс вслух и сел, обняв винтовку, на пороге кассы. – А я же негодяй...

...На следующий день, едва Карцев явился на работу, в его кабинете зазвонил телефон. Секретарь партийной организации Удовиченко сообщал, что контролёр Гайденко подал начальнику заявление об увольнении.

– Думаю, что он придёт к вам. Говорит: замучила совесть. Так что ждите, – закончил Удовиченко.

«Значит, эксперимент удался», – удовлетворённо констатировал подполковник. – «Человек спасён!»

Борис Лукич

Таинственный сундучок

Ночное нападение.

На улицах небольшого районного центра один за другим угасали огни. Ночная тишина мягко окутывала городок, и слышнее становился неугомонный шум Днестра, который катил свои воды куда-то на юг.

Ефим Иосифович Фельд уверенно ступал по чистому, подметённому вечером тротуару, удовлетворённо прислушиваясь к шуму днестровских волн. Сколько воды уже утекло в реке, как он поселился в этом уютном уголке, подальше от любопытных глаз, от друзей, с которыми много прошёл кривых дорог. Теперь уже никто не потревожит его покоя, никто не назовёт спекулянтом и вором скромного кассира товарной железнодорожной станции, рядового участника художественной самодеятельности районного Дома культуры.

Да, никто! Бог знает где сегодня бывшие приятели Фельда – заядлые дельцы с «чёрной биржи»; исчез неизвестно куда Ковба. Этот маститый валютчик продержался дольше всех, но дошёл до грабежа и, вероятно, уже где-то прочно засел в тюрьме. Он, Ефим Фельд, не из таких. У него голова на плечах, а не пустая пивная бочка. Надо уметь вовремя остановиться! Кстати, и деньги Ковбы не пропали. Он взял их себе как законное наследство. Правда, толку от них здесь мало, не разгуляешься, не заживёшь, как говорится, на широкую ногу. Но, может, изменятся времена, обстоятельства, а золото – всегда золото! Теперь же, надо полагать, всё в порядке. Только ходи да посвистывай.

Ефим Иосифович и в самом деле начал насвистывать лёгкую мелодию старинного романса.

Не торопясь, открыл дверь своей квартиры, в темноте вставил ключ с обратной стороны в замок, дважды повернул.

Осторожность вошла в привычку. Так он делал всегда. Только после этого включил свет.

Включил и... не узнал свою комнату. В ней всё было разбросано, перевёрнуто.

– Деньги!? – не крикнул, а вскрикнул Ефим Иосифович от страшной догадки.

– Да, деньги! – раздался позади него грубый голос.

Хозяин квартиры бешено вытаращил глаза на медвежью фигуру в тени двери и вдруг заревел дико, отчаянно:

– Ков-ба!

Два сильных тела сплелись клубком и завертелись по комнате.

– Гаси свет! – крикнул кому-то Ковба, и в его руках блеснул металл. В тот же миг на щепки разлетелась электролампа. Послышался тяжёлый удар, потом ещё, ещё...

...Разбуженный шумом сосед в одном белье выскочил в коридор и тщетно дёргал за ручку двери квартиры Фельда. А тот, истекая кровью, корчился на полу и хрипел:

– Скорее... здесь бандиты... помогите.

Его рука откинулась на паркет, лязгнув стёклышком часов.

...Когда сосед, решительный рабочий с ремонтного завода, таки сорвал дверь, было уже поздно. Хозяин квартиры лежал мёртвый, его часы показывали половину первого.

– Ещё и не так поздно, – пытаясь понять, что произошло, проговорил рабочий и вдруг резко бросился к выходу, зашлёпал ночными тапочками вниз по лестнице.

...Через полчаса из Львова в райцентр на место преступления мчалась милицейская машина. Возле водителя, пристально вглядываясь в синюю июньскую ночь, сидел подполковник Степан Филиппович Липневый, позади на скамейках разместились капитан Фёдор Иванович Городинский и старшина Николай Михайлович Пашко. У ног старшины вытянулся в небрежной позе Рекс, большой пёс, давно уже привыкший к таким путешествиям.

Улица Вишнёвая, дом № 56, место убийства.

Их уже ждали работники местной милиции. Степан Филиппович зашёл в комнату. Осторожно ступая, чтобы не задеть разбросанных вещей, пробрался на чистое место в углу, спокойно осмотрел помещение, перевёл взгляд на застывшее под стеной тело.

– Приступайте! – коротко приказал капитану, – Пишите.

Он переходил от одной вещи к другой, диктовал:

– Замок в гардеробе взломан с помощью ножа. Одежда сорвана с кронштейнов. В синем пиджаке вывернуты внутренние карманы. Записали? Хорошо. Продолжайте. Один из преступников поднимал тахту и вытащил из-под неё какую-то вещь, похожую на продолговатый ларец. Вот от неё след на пороге. А ну, измерьте его... Ящик железный или окованный железом, потому что от его уголка след на паркете. Тяжёлый. Или сам тяжёлый, или был наполнен чем-то тяжёлым...

– Золотом? – не удержался лейтенант местного райотдела милиции, который молча наблюдал за действиями своих старших коллег из областного центра.

– Возможно, – коротко ответил Степан Филиппович и добавил: – Это мы точно установим, когда откроем ящик.

– Товарищ подполковник! – появился на пороге двери старшина Пашко, – Под балконом, в диком винограде найдена металлическая лесенка! Рекс взял след. Ведёт за кустами сирени на улицу.

Липневский молча вышел на балкон и через минуту вернулся. Говорил чётко, быстро:

– Вы, капитан, отправляете труп на судебно-медицинскую экспертизу! Лейтенант и старшина идут по следу. Детальное обследование – утром. Позовите ко мне соседа. Докладывать в райотдел милиции. Я буду там.

Не так просто.

По следу Рекс довёл людей до Днестра и остановился.

– Ну, имеешь... Переплыли... – с досадой бросил старшина.

Пёс, постояв какое-то мгновение над водой и несколько раз жадно потянув воздух, опустил острый нос к земле и закружился на берегу. Быстро стал карабкаться на крутой обрыв, потом потянул к городу.

След, очевидно, был свежий: Рекс бежал быстро, уверенно. До первых домов оставалось метров пятьсот, когда старшина явственно увидел две тени, мелькнувшие на фоне выплывшей из-за облаков луны.

– Быстрее!

Они уже бежали. Рекс нервно повизгивал, затем залился громким лаем. Впереди зашлёпали подошвы сапог, зашумели кусты.

– Стой! – крикнул лейтенант.

Никто не отозвался.

– Стой, буду стрелять!

– А мы стоим, – послышалось за кустом, и перед разгорячёнными от бега милиционерами появились две фигуры.

– Руки вверх!

Сдерживая Рекса, Пашко не сводил своего пистолета с задержанных, а они робко поглядывали на пса, не осмеливаясь и пошевелиться.

Лейтенант быстро произвёл обыск: у каждого из них был финский нож, по несколько рублей и карманный фонарик. Документов у преступников не было.

...Допрос задержанных был коротким. Сутулый, назвавшийся Щуцким, сразу признал, что оба они виновны... в попытке ограбить магазин на окраине городка.

Степан Филиппович Липневый удивлённо поднял глаза, не выдержал:

– Вы обвиняетесь в убийстве и ограблении гражданина Фельда!

Щуцкий хитро улыбнулся.

– Шутите, товарищ начальник? Мы такого и не знаем. Вот пусть Федорчук скажет. – Он повернулся к своему молодому напарнику. – Правда же, Василий? Мы только что из магазина?

– Правда... Мы хотели взять там шерсть... на костюмы, – как по заученному ответил юноша. – Замок не взломали...

– Ваш след ведёт от дома Фельда, по шоссе, в парк, к Днестру и дальше!

– Никакого дома мы не знаем. А от шоссе шли... Это точно, шли и дальше, как вы говорите. Только сначала до магазина, а потом – обратно...

Подполковник пристально осмотрел задержанных. Оба были в глине, руки у Щуцкого поцарапаны. Похоже, что говорят правду.

– Заберите их.

...Проверка магазина подтвердила признание задержанных. «Значит, не те», – размышлял Степан Филиппович, меряя широким шагом длинный кабинет. «Надо начинать розыск с самого начала! Чтобы вас чёрт побрал, хитрые подлюки!»

Металлическая лесенка.

...«Она должна ступень за ступенью привести нас к бандитскому притону», – думал Степан Филиппович.

Много помог сосед Фельда, Черненко. Он сразу определил, что лесенку делал кто-то из их предприятия – ремонтного завода сельскохозяйственных машин.

– Это – электросварка, – заявил он, – а электросварка применяется только на нашем заводе. В других механических мастерских райцентра для таких работ используют газ.

– А кто, по вашему мнению, мог смастерить лесенку?

– Электросварщиков у нас – пятнадцать. А кто из них? Возможно, Рак. Он уже дважды судился по уголовным...

Пришлось выяснить вопрос с дирекцией, партийной организацией завода. Подозрение в отношении сварщика Рака отпало. Мастер цеха коммунист Юрченко говорит, что лесенку сделал Палиниченко. Он знает «почерк» этого рабочего. Решили проверить. Позвали его. Палиниченко сначала говорил, что ничего не знает. Потом объяснил: лесенку сделал месяц назад для какого-то Володи, за три рубля. Отрицал потому, что боялся, чтобы его не считали причастным к убийству.

– А Володя? Это был молодой человек... Черноволосый, подстриженный под бокс... Глаза? Голубые глаза! Был в футбольной майке...

– В футболке? – переспросил подполковник и, резко поднявшись из-за стола, подошёл к окну. – А там его нет? – попросил жестом к себе Палиниченко.

Электросварщик плотно прижался к оконному стеклу.

За окном, немного вправо от райотдела милиции, на зелёном поле играли футболисты. Степан Филиппович, как заядлый болельщик, ещё полчаса назад обратил на них внимание, но было не до этого.

– Не разберу, – приглядываясь к подвижным фигурам на поле, сказал рабочий, – и очков не захватил с собой... Надо пойти туда...

Через несколько минут старшина Пашко и Палиниченко уже были на стадионе. Игра заканчивалась, и, когда футболисты выстраивались в центре поля, электросварщик легко узнал Володю.

– Вон тот, девятый номер. В жёлтой майке.

Над рекой.

Июньский день длинный, солнце печёт немилосердно. В такое время манит прохлада тенистых деревьев, река. Но служба – службой. Только под вечер старшина Пашко может осуществить своё желание, выбраться к Днестру. Да и, кроме приятной прохлады, ещё одно обстоятельство влечёт его туда. Как могло случиться, что Рекс потерял след? И где именно? Возле дома Фельда, на шоссе или, может, на берегу? Неужели бандиты перебрались на другую сторону именно в том месте, где пёс тянул к воде? Физкультурник Володя таки не виноват.

«Ищи теперь, как хочешь», – рассуждал старшина.

За деревьями уже блестела серебряная гладь реки, когда вдруг вечернюю тишину рассёк тревожный лай, его сменили рычание, мучительный вскрик. И снова пёс зарычал угрожающе.

Старшина бежал напрямик, не обращая внимания на удары веток. «Рекс с кем-то борется!» – шумела в голове мысль.

На берегу Днестра лежали два человека. На одном, гордо повернув голову к Пашко, стоял передними лапами Рекс, второй...

– Серёжа! – крикнул старшина, бросаясь к дружиннику, с которым уже был знаком.

Юноша не отзывался. Лежал как мёртвый. Голова бессильно болталась в воде, на плече расплывалось бурое пятно.

– Голубчик мой... живой? – ощупывал Сергея Пашко. – Держи, держи того, Рекс, а я сейчас... помогу нашему парню. Как это у него получилось?! Вот горячий! Но живой, живой!

...Через несколько дней старшина снова зашёл в больницу проведать раненого дружинника. Сергей старался держаться бодро, но бледное лицо, синие дуги под глазами выдавали его слабость. Юноше уже рассказали, кто спас ему жизнь.

– Спасибо вам, Николай Михайлович, –– сказал он, касаясь здоровой рукой пальцев Пашко, –– говорят, я немало выпил воды. Не обмелел там Днестр? –– пытался шутить.

– Лежи, лежи... Днестр не обмелеет, когда на его берегах будут жить такие, как ты. Ещё будешь купаться в нём. Вот только бы рана зажила поскорее! Здорово же тебя порезал этот...

– Борзилевич, – подсказал Сергей и неожиданно всполошился: – А сундучок?! Вы нашли там сундучок?

– Всё в порядке, друг, – успокоил парня старшина, – И бандит, и сундучок с золотом – в милиции. Как это ты на него наткнулся?

Сергей рассказал. Он каждый день ходил купаться к реке и вот позавчера под вечер заметил на берегу своего дальнего соседа Борзилевича. И тут вспомнил: это же он приводил к Володе двух незнакомцев, которые хотели купить голубей! А тогда...

– Вышел я опять к реке, – продолжал Сергей. – Искупался, лёг на песок, загораю. Солнце садиться начало. Думаю, уже пора домой. Начал одеваться. Когда глядь – Борзилевич! Идёт над берегом, оглядывается. На Днестре никого. Я за кустом стоял. А он спускается к воде, сбросил штаны, залез по пояс и что–то руками ловит, будто раков ищет. Я так и подумал сначала, даже хотел уйти, уже на тропинку ступил. Смотрю, а на песке след, такой же, как под голубятней Володи. Ну, тут понял: Борзилевич украл лесенку! Что делать? Бежать к вам, может куда-то исчезнуть. Решил сам задержать. Подхожу, а он уже сундучок вынул из воды, штаны подпоясывает. «Стой!» – кричу. И что бы вы думали? Стоит, только злобно улыбается: «А, дружинник! Ну, на, на!» Я приблизился, чтобы взять сундучок. Тут он меня и ударил ножом. Услышал я только лай вашего Рекса и упал в воду... Дальше вы всё знаете... Вот бандит!

– Он не один, – сказал в задумчивости старшина, внимательно выслушав рассказ Сергея.

– Как? – удивился парень, – Он же похитил у Володи лесенку?

– Нет! – снова возразил Пашка, – Борзилеич не брал лесенки. Это его сапогами пользовался Ковба. Надевал на ту ночь. Борзилевич же сидел дома. Они уже все признались.

– Все? А кто это?

– Возглавлял банду Ковба. Он и убил своего старого приятеля Фельда. Щуцкий и Федорчук «заметали следы». Дружинники помогли нам. Черненко, Юрченко, Палиниченко. Ты сделал больше всего – сразу разоблачил всю банду!

– Я? Ну что вы...

Наступила тишина. На окно сели голуби и заворчали.

– Голуби! – встрепенулся Сергей. – А где Володя?

– Центральный нападающий ждёт в коридоре! – Старшина встал с кресла и открыл дверь.

– Прошу!

Володя вбежал и бросился на грудь друга.

Александр Криницкий

Путёвка в жизнь

Чудесная осень во Львове: тёплая, мягкая, живописная. Начался месяц ноябрь, но ещё не сбросили свои пышные одежды раскидистые каштаны на центральном проспекте города. Одетые в багрянец и золото, они имеют сказочный вид, кажутся нарисованными на голубом фоне неба.

Солнце давно прогнало утренний туман, и теперь в его скупом луче купаются красочные, ароматные цветы, не прибитые еще первыми морозами. Особенно обильны они и разнообразны на клумбах у фонтана и вокруг памятника В. И. Ленину.

Начался второй день торжественного праздника – 40-й годовщины Октября. Поэтому-то на центральных площадях и улицах города так много отдыхающих людей. Вот и двое подростков в чёрных шинелях вышли на прогулку. Ребята из воспитательной трудколонии. Они вдруг остановились, прислушиваются к бою часов на городской ратуше. Раз... два... пять... десять... двенадцать. О, в их распоряжении ещё достаточно времени! И оба смешиваются с праздничной толпой. Низшего, рыжеватого с курносым носом и прыгающими глазами, зовут Костей Малявкой, а более высокого, чернявого и полноватого, Виктором Кравчуком.

Ребята побывали уже во многих местах. От театра оперы и балета они направились мимо неразобранных ещё трибун, перед которыми вчера прошли колонны демонстрантов. Останавливались перед красиво украшенными витринами магазинов, читали афиши на тумбах.

– Были бы деньги, пошли бы в кино! – сказал как бы сам себе Виктор.

Его товарищ промолчал. Но вот возле большого магазина он насторожился, как будто увидел что-то необыкновенное.

– Подожди меня здесь! – шепнул Виктору и шмыгнул в широкую дверь.

Виктор стоит под стеной и рассматривает прохожих. Хорошо одетые, они гуляют кое-где семьями. Вот идут двое: майор лет сорока пяти и с ним юноша в спортивной форме, видимо сын. Виктор на мгновение представляет своего отца на месте этого майора, и к сердцу приливает тепло...

– Идём скорее! – Кость хватает его за руку, тревожно тянет за собой. Смешавшись с толпой, толкая людей, они спешат на площадь Мицкевича. Позади их слышен отчаянный женский крик:

– Украли! Держите! Деньги из сумочки!..

Ребята уже далеко от места происшествия.

– Может, пойдём в шашлычную? – предлагает Кость, многозначительно подмигивая.

– Что ты, с ума сошёл? – возражает Виктор. – Там нас увидят...

Кость ведет товарища в продуктовый магазин. Там он вытаскивает из кармана сторублёвку и покупает пол-литра водки и закуску.

Потом заходят в узкую безлюдную улочку позади кинотеатра «Украина» и там угощаются прямо из бутылки, заедая водку колбасой.

Алкоголь разогревает тело, возбуждает. В голове Виктора роятся смелые мысли и несбыточные желания.

– Через несколько минут у меня будет не сто, а тысяча, несколько тысяч рублей, – дыша в ухо товарищу, шепчет Кравчук.

Не зная его плана, Кость идёт с ним в магазин «Гастроном» на проспекте Шевченко. Там у дверей Виктор раздевается, бросает на руки товарищу свою шинель, а сам шествует внутрь.

В магазине тесно от покупателей. Виктор оглядывается вокруг, оценивает ситуацию, его взгляд падает на одну из касс. Там кассирша, прекратив работу, считает и складывает в пачки деньги. На каждую пачку она надевает бумажную полоску.

«Мне бы такую пачку!» – думает Виктор, чувствуя, как в его висках пульсирует горячая кровь. Деньги привлекают парня, но его шансы, понимает он, призрачны. Да что это? Кассирша повернулась к нему спиной, на мгновение нагнулась за чем-то...

Виктор быстро протягивает через барьер руку, хватает толстую пачку полусотенных и, расталкивая людей, наступая им на ноги, спешит к двери. Сердце тревожно бьётся. Ещё два шага – и он спрячется в уличном потоке... Но нет, провал: его хватает чья-то большая, сильная рука.

Парень пробует дёрнуться, но высокий мужчина держит его крепко. Тогда в голове Виктора молниеносно возникает план спасения. Он срывает бумажную ленту с пачки и швыряет деньги в толпу покупателей. «Начнут собирать, забудут обо мне!» – мелькает мысль.

Однако план не удаётся. Виктора ведут в милицию. За дверью на улице он оглядывается вокруг и не видит нигде товарища. Тот, став свидетелем провала Виктора, исчез.

В милиции Виктор узнаёт, что он держал в руках две тысячи рублей.

* * *

Родной дом! Как часто нам, уже взрослым, снятся родительский дом, ласковые руки матери, которая учила нас делать первые шаги по земле. Иногда, бывает, до старости запоминаются нам отдельные эпизоды из далёкого детства, когда нам было три-пять лет.

Виктор не помнит родного дома, не снится он ему. Наверное, из-за того, что раннее его детство пришлось на грозные годы Великой Отечественной войны, на эвакуацию семьи.

Мировосприятие мальчика началось в Долинском детском доме на Запорожье. Здесь он впервые услышал свою фамилию: Кравчук. Узнал, что в детский дом его и старшую сестрёнку Раю отдала мать. Об отце никто ничего не сказал.

Прошло ещё несколько послевоенных лет, адрес Вити и Раи изменился, они переехали в село Терпенье близ Мелитополя. Из этого детского дома Раю, которая уже стала школьницей, перевезли в другое место. Витя остался один.

Парень подрастал. После Терпенья он побывал еще в Преславе, Черниговке и Ногайске – тоже на Запорожье. Мальчика перевозили с места на место, а в характеристиках записывали: способный, но ленивый, учиться не хочет, поведение плохое.

Живя в городе Ногайске, Виктор прочитал «Тараса Бульбу» Гоголя. В мыслях побывал на Запорожской Сечи. «Наверное, и мои родители жили в Запорожье, потому что здесь, в этой области, меня отдали в детский дом», – думал парень. – «Но почему же они не ищут меня? Бросили?»

И в сердце Виктора от такого вывода закипали обида и злость. Он вымещал её на своих товарищах, грубо отвечал воспитателям. Дезорганизатор, дебошир, нечестный парень – такое мнение сложилось о Вите Кравчуке у руководителей Ногайского детского дома. От подобных воспитанников им хотелось избавиться. И после удобного для этого случая парня, как такого, что «трудно поддаётся воспитанию», передали в детскую воспитательную колонию. Из Запорожской области Виктор попал во Львов – первый большой город, который довелось ему видеть.

Во Львовской детской колонии Виктора приучили к дисциплине, к труду, заставили учиться. Однако характер парня был ещё в стадии становления, и именно во Львовской колонии шестнадцатилетний Виктор совершил своё уголовное преступление – кражу из кассы гастронома.

После этого и началось знакомство Виктора со старшим лейтенантом Неонилой Фёдоровной Найчук, инспектором по политвоспитательной работе среди заключённых. Грубый и озлоблённый тогда, парень не мог надеяться, какую роль сыграет она в его жизни.

С первых дней заключения Виктора Неонила Фёдоровна увидела, что, хотя парень выглядит нелюдимым и ершистым, он сможет стать на верный путь. Много раз она разговаривала с глазу на глаз с Кравчуком и заметила, что завоёвывает у него доверие. Впоследствии у юноши открылось сердце к этой требовательной и чуткой женщине, настоящему воспитателю по своему призванию.

Через полгода после суда Виктора Кравчука отправили в Винницкую детскую трудколонию, где он пробыл 20 месяцев.

* * *

Звонкие шаги будят вечернюю тишину длинных коридоров. Тусклый свет электрических ламп падает на чистый каменный пол. За поворотом – ступеньки вниз. Одна, вторая, третья... десятая. На первом этаже – клуб. Здесь жители этого мрачного дома довольно часто собираются на лекции, просмотр кинофильмов или встречи с передовиками предприятий. Сегодня же здесь диспут: «В чём красота человеческой жизни?».

«Ставили ли перед собой такой вопрос эти юноши и девушки?» – думает Неонила Фёдоровна, организатор диспута, и всматривается в зал. – «Нет, наверное. Всё это молодежь, поведение которой на определённом этапе не заметили учителя, комсомольский коллектив, родители. Многих довели до преступления плохие товарищи или же и сами родители...»

На одной из передних скамеек Найчук видит двадцатилетнего юношу с умными глазами и волевым лицом. Виновником морального падения Леонида был его отчим. Это он научил парня уже с тринадцати лет презирать мать, пьянствовать, толкнул его на путь уголовных преступлений.

Плохая компания привела сюда Иру, девушку из хорошей семьи. Она пренебрегала советами и предостережениями матери и старшего брата и теперь жестоко раскаивается. Девушка пригнула голову и прячется за спины других женщин, потому что среди тех, кто пришёл к ним на диспут, увидела своего брата – уважаемого на заводе человека, новатора производства.

Диспут начинается. Уже по тому, как внимательно слушает зал, можно понять целесообразность такого душевного разговора. Люди разного возраста и разных профессий пришли на эту встречу. Рядом с Неонилой Фёдоровной сидят библиотечный работник и студент университета, дальше – старый рабочий завода, секретарь заводской комсомольской организации и врач-пенсионер. Каждому есть что сказать этим молодым, энергичным, заблудившимся на первых шагах своей жизни. И гости говорят горячо, страстно, убедительно.

Вот встаёт пожилой, усатый мужчина, мастер с крупного предприятия. Многих трогают, зовут на размышление его слова:

– Дорогой ценой, кровью ваших отцов и дедов завоёвана сегодняшняя счастливая жизнь в Советской стране. Широкие дороги расстелились перед вами – только учись, работай, овладевай наукой и техникой, проникай в тайны космоса. Вы же не цените этого, тратите лучшую пору человеческой жизни – юность.

И как бы продолжая мысль этого старшего товарища, представитель заводского комсомольского коллектива рассказывает о настоящей поэзии труда молодых рабочих завода автопогрузчиков. Там сотни юношей и девушек, объединённых в бригады коммунистического труда, научились одерживать трудовые победы, повышать свой образовательный уровень и культурно отдыхать.

Наряду с гостями слова на диспуте просят заключённые.

Леонид внимательно слушает, анализирует пережитое. Когда выступает седая, лет семидесяти женщина и просто рассказывает об удовлетворении своей жизнью, прожитой творчески, для блага людей, ему, пожалуй, впервые в жизни, становится по-настоящему стыдно за себя... «Нет, не впервые», – ловит себя на мысли. Он почувствовал отвращение к себе, когда в этом же клубе недели две назад слушал беседу профессора из Москвы, старого большевика, который встречался с Лениным. Как страстно говорил этот выдающийся учёный о своей юности, о борьбе революционной молодёжи с царизмом за высокие идеи коммунизма!

Ребята, сидевшие в камере с Леонидом, долго не могли заснуть той ночью. В их ушах ещё слышались слова: «Тратите лучшую пору жизни – юность...»

На другой день утром они решили с глазу на глаз поделиться своими мыслями и сомнениями с инспектором по воспитательной работе. Но Найчук на этот раз не было видно весь день: она уехала на завод автопогрузчиков...

* * *

В кабинете, где на двери трафаретка – «Партбюро», Неонила Найчук нашла утром на столе записку:

«Неонила Фёдоровна! Мне обязательно, обязательно надо вас видеть. Виктор.»

Слова были написаны дрожащей рукой. Чувствовалось, что автор записки был очень взволнован: он попал в беду, искал совета у того, кого считал своим настоящим другом.

И Неонила Фёдоровна поняла это. Она немедленно поехала на завод, где работал её бывший «подопечный» Виктор Кравчук.

«Что же произошло? Почему такая тревожная записка?» – думала, сидя в троллейбусе.

Она посетила прежде всего общежитие, познакомилась с товарищами Виктора по комнате. Оказалось, что причиной тревожной записки, которую получила утром, была кража. У соседа Виктора по комнате исчез плащ. Подозрение пало на Виктора. «Ведь он из колонии вернулся.» Ребята требовали, чтобы из их комнаты забрали нечестного человека.

– Поверьте мне, я не брал. И никогда не возьму уже чужого! – говорил Кравчук, волнуясь и возмущаясь. Повторил это Неониле Фёдоровне.

Она почувствовала искренность в его словах, поверила Виктору. Но кто же взял, как снять тяжкий позор с парня, который теперь добросовестно работает, честно живёт?

Найчук волновалась и переживала вместе с Виктором.

Энергично взялась за розыск пропажи. На второй или третий день всё вдруг выяснилось. «Потерпевший» ездил домой в Брюховичи, оставил там свой плащ и забыл об этом. Пришлось ему попросить прощения у Кравчука за безосновательное подозрение, незаслуженное оскорбление.

Неонила Фёдоровна возвращалась с завода в хорошем настроении. Нет, не подорвал её доверие Виктор Кравчук, не зря хлопотала она, чтобы взяли его на этот завод, поручилась за него.

Воспоминания перенесли Найчук в тот день (это было в 1959 году), когда Виктор вернулся из Винницкой трудовой колонии...

* * *

– Товарищ старший лейтенант! Вас с утра ждёт у ворот какой–то парень. Высокий, черноволосый. Кажется, он когда-то был у нас... – сообщили Неониле Фёдоровне.

Ждал Виктор. Радостно поздоровался. Запинаясь и краснея, чего раньше за ним не замечалось, он рассказал, что его досрочно отпустили из Винницкой колонии за добросовестную работу и хорошее поведение. Теперь хочет работать на каком-нибудь предприятии во Львове, где у него есть хороший советчик.

– Ты ел сегодня? – неожиданно спросила Неонила Фёдоровна, глядя на его бледное лицо.

Виктор пробормотал что-то подтверждающее. Достоинство взрослого мужчины не позволяло ему признаться, что он очень голоден.

Получение первого паспорта для Виктора, прописка в милиции и устройство на работу заняли не один день. Пришлось Неониле Фёдоровне посетить председателя облисполкома, руководителей многих предприятий, проявить немало настойчивости. Директора заводов в большинстве случаев отказывались от нового рабочего.

И вот они оба в кабинете директора крупного завода. Из-за стола встаёт и идёт навстречу им пожилой грузный мужчина, протягивает молодому посетителю руку. Тот робко берет её, делается кумачовым. Неониле Фёдоровне видно со стороны, какие мокрые глаза у парня. Как будто в каком-то тумане слышит он тёплые слова:

– Ну, пожелаю тебе по-отцовски, чтобы хорошо, честно у нас работал. Поможем также дальше учиться. И может, ещё мне, как члену экзаменационной комиссии, придётся принимать тебя в институт...

Потом, набрав нужный номер, директор говорит кому-то в телефонную трубку:

– Василий Павлович? Посылаю в ваш цех нового рабочего, одного моего, понимаешь, родственника... – Директор ободряюще улыбается Виктору... – Окружите его вниманием, как родного сына.

У Виктора в то время было такое радостное чувство, будто перед ним раскрываются не только ворота предприятия, но и двери в новую жизнь.

– Спасибо вам, Неонила Фёдоровна. Никогда не забуду вашей помощи! – сказал на улице Виктор. – Позвольте мне обращаться к вам за советом, когда будет нужно.

Найчук кивнула головой.

Известие о себе Кравчук подал уже через месяц. Он по телефону попросил разрешения зайти и пришёл точно в назначенное время. Сказал, что получил 1200 рублей и на этот свой первый трудовой заработок хочет приобрести кое-что из одежды. Смущаясь, добавил, что был бы очень благодарен, если бы «Неонила Фёдоровна помогла советом».

Они ходили вместе по магазинам, выбирали, покупали.

Найчук несколько раз наведывалась на завод, интересовалась работой и поведением своего «крестника». Виктор работал добросовестно, хорошо зарабатывал. Ему значительно помогло трудовое воспитание в колонии. Там он получил специальность слесаря четвёртого разряда. Кроме того, парень имеет еще одну специальность – столяра-деревообработчика.

Поинтересовалась Неонила Фёдоровна, с кем дружит Виктор. Оказалось, что он завязал хорошую дружбу с молодым рабочим того же завода Борисом. У них много общего в характере, оба любят технику, увлекаются мотоспортом. Но часто после посещения квартиры Бориса Виктору становится грустно на сердце. Он чувствует, что завидует товарищу, который живёт в семейной обстановке, имеет отца и мать.

* * *

Прошёл год работы Виктора на заводе. Он получил очередной отпуск. Первый отпуск! Надо понять чувства парня. Понятно, ему хочется разумнее, приятнее всего использовать свободный летний месяц. С кем посоветоваться?

И вот он снова у ворот высокого дома, его пропускают в кабинет инспектора. Найчук радостно здоровается с ним, держа в руках номер областной газеты, которую только что читала. Она показывает пальцем заметку: «Моя исповедь». Почти сверстник Виктора – Леонид Андриевский в ней рассказывает, как после встречи с передовиками львовских предприятий, после их сердечных слов ему стало стыдно за себя и за тех, кто вместе с ним отбывал заключение. Он «по-настоящему задумался над тем, что есть другая жизнь, которой живёт народ...» – Понимаешь, Виктор, как это хорошо, когда такие люди задумываются!.. Ну, как твои дела? – спрашивает Найчук парня и пристально осматривает его фигуру.

Виктор стоит перед ней высокий, стройный, аккуратно одетый; слегка кудрявятся на голове его чёрные волосы, глаза тепло улыбаются.

Он рассказывает, почему пришёл. Во-первых, хочет поделиться радостью: на днях комсомольская организация цеха приняла его в комсомол. Единогласно, как одного из ударников. И есть еще одна небольшая просьба у него к Неолине Фёдоровне: не посоветовала бы она ему, как целесообразнее всего использовать отпуск.

Найчук смотрит на часы, закрывает в стол незаконченный план культмассовой работы на следующий месяц.

– Пойдём на свежий воздух, – предлагает она, – там посоветуемся.

Они идут по улице Городецкой, садятся на скамейке в сквере. Виктор внимательно и почтительно слушает, потом благодарит за совет приобрести туристскую путёвку в Закарпатье и прощается, его безусое лицо при этом улыбается.

Найчук смотрит вслед своему воспитаннику. Шаги его крепкие, уверенные. Так идёт человек, который верит в себя, знает, для чего живёт, нашёл своё место в нашем обществе. И становится радостно на сердце от победы в борьбе за человека...

На город приходит летний вечер. С клумб в сквере ветер доносит запах маттиолы.

Василий Кондауров

Бывает и так...

В то время, когда подполковник Кудрявцев просматривал почту, в кабинет вошёл невысокий, средних лет мужчина и, взглянув на вешалку в углу, сказал:

– Позвольте?

– Прошу! – услышал он в ответ.

Гость разделся, повесил плащ и медленной походкой пошёл к столу. Поздоровался и вальяжно сел на стул.

Такое поведение предвещало длительный разговор. И действительно, гость не торопился начинать его. Молча достал из кармана паспорт и, перелистывая его страницы, сказал:

– Гражданин начальник!.. Простите, привычка даёт о себе знать... Товарищ начальник! Я пришёл с необычным вопросом. Прошу выслушать меня. Вот этот документ я получил впервые, хотя мне перевалило за сорок. Конечно же я имел только справки об освобождении из места заключения, справки, в которых записаны несколько судимостей и с полдесятка разных фамилий, причём я и сам не знал, какая из них родная.

Больше всего привыкал я к той фамилии, которая стояла первой в тюремных документах и её называли во время переклички. А последующие мои фамилии зачитывали только тогда, когда передавали меня из одного места заключения в другое. Недавно я узнал, что настоящая моя фамилия Прокуда.

Я первый раз пришёл в ваше учреждение, раньше меня только приводили. За всю свою сознательную жизнь я ни одного дня не работал. Под конвоем – и то трудился мало. Четверть века был я взаперти, если все сроки лишения свободы сложить вместе. Надоело сидеть за решёткой, как зверю, надоело бродить, как волку, в поисках добычи. Надоело жить, не видя цели в жизни, тогда как вокруг тебя кипит работа трудового народа, который строит коммунистическое общество.

Выйдя из тюрьмы, я твёрдо решил положить конец прошлому и стать на путь честной жизни. С таким намерением приехал во Львов. Однако осуществить это намерение оказалось не так просто, как мне казалось. Старые друзья, с которыми встретился, снова тянули меня на воровские дела, и я едва от них избавился.

Началось это так. На проспекте Ленина я купил областную газету, сел на скамейку и начал читать объявление о наборе рабочей силы. Тут ко мне подошёл Яша, который тоже неоднократно судился. Вместе с ним я отбывал срок наказания, но его освободили раньше меня. Поняв, что меня интересует в газете, Яша сказал:

– На работу ещё успеешь устроиться. Береги шею, а хомут надеть никогда не поздно. Самое разумное сейчас – отметить нашу встречу.

Есть мудрая пословица: не торопись выбирать друга, а когда нашёл – не теряй его. Мы пошли в ресторан, он угостил меня на свои деньги, а потом завёз в дом № 20 по улице Киевской.

Хозяйка квартиры, которая назвалась Риммой, приняла нас приветливо, поставила на стол закуску и пол-литра водки. Позже пришли ещё двое, одного из них звали Арчиком, имени второго не помню.

После их прихода Яша жестом руки пригласил придвинуться к нему поближе и, понизив голос, начал говорить. Есть, мол, солидное «дело», медлить с которым нельзя. Подготовлена одна квартира, где можно взять наличными сто тысяч рублей. Дома, кроме хозяйки, теперь никого нет. Яша предложил пойти туда под видом работников газзавода, а потом, напугав пистолетом, забрать деньги. Потерпевшие, нажив такую большую сумму денег нечестным путём, в милицию, мол, не заявят, испугаются.

По воровскому «закону», чтобы избежать доноса кого-то из соучастников, надо было идти на грабёж немедленно, не расходясь и не откладывая на второй день.

Я оказался в тяжёлом положении. Голова пошла кругом, мысли работали напряжённо, до боли в висках. Надо было найти какой-то выход и избежать участия в преступлении. Я рассуждал так: если откажусь, они уйдут сами, меня оставят в квартире до своего возвращения; в случае удачи какую-то часть украденных денег будут пропивать вместе, и таким образом можно попасть ни за что в соучастники. Ведь я знал, что готовится грабёж, в органы Советской власти не сообщил, более того, пропивал с ними награбленное.

Спасло меня их смущение, а вернее трусость. Когда начали распределять роли, то никто из них не изъявил особого желания идти первым с оружием в руках. Яша ссылался на то, что он давно живёт во Львове и его потом потерпевшая может узнать на улице, а другие, карманники, видимо, никогда в открытых грабежах не участвовали и заметно проявляли растерянность.

Все поглядывали на меня, будто просили: выручи! Я воспользовался этим и взял главную роль на себя. Взял для того, чтобы предотвратить преступление.

Мы подошли к дому, который оказался на той самой улице Киевской, его показала нам Римма. Один из нас остался на улице, на страже, двое – на ступеньках второго этажа, а я пошёл по коридору и постучал в нужную нам квартиру. «Кого нужно?» – спросила хозяйка. Я сказал, что ищу Петрова. Она с недовольством ответила, что Петров в этом доме никогда не проживал, и закрыла дверь.

Своим сообщникам я рассказал, что дома, мол, никого нет, а ломать дверь в отсутствие хозяев в наш план не входило. Мы пошли назад, отложив это «дело» до более удобного времени.

Вот, пожалуй, и всё, о чём я хотел рассказать, – закончил Прокуда, вставая со стула, – Для вас – ничего необычного в данном случае нет, но для меня необычно, что я впервые переступил порог уголовного розыска своей волей и впервые в непринуждённом разговоре сказал правду о себе и о других. Признаюсь, что на этот шаг мне нелегко было решиться. Пришёл для того, чтобы вы помогли мне стать на правильный путь жизни. Позвольте мне проживать в городе Львове. Я не подведу вас, прошу поверить.

И после небольшой паузы Прокуда добавил:

– Возможно, вам уже не один такой, как я, обещал исправиться, просил помощи, а потом обманул, но я не такой человек. Долго не принимаю решения, но раз решил, слово обязательно сдержу...

– Нет, почему же, – ответил Кудрявцев. – Для нас ваш рассказ тоже не совсем обычный, хоть и не первый. К большому сожалению, далеко ещё не все преступники приходят с повинной, но число их растёт. Даже из мест заключения нам пишут письма и раскаиваются в своих прошлых преступлениях. Вот письмо, которое прислал один осуждённый. Прочитайте его сами.

Прокуда взял письмо и начал читать.

«Добрый день! Долго думал, что вам написать, и наконец решил. Теперь я нахожусь в исправительно-трудовой колонии, работаю на шпалозаводе. Хорошо уже понял, что такое жизнь на воле и в колонии.

Я отошёл от всего прошлого и забыл обо всех тех, кто существует в «законе». Написал это обращение для тех, кого ещё тянет к водке, к картам и воровству.

Когда мне было четырнадцать лет, я оставил школу, начал воровать – сначала по садам и бахчам, потом на рынке. Сначала воровал на конфеты, потом на вино. Подрос, увеличились потребности, начал прибегать к большим кражам. Казалось мне, что всё сойдет с рук. Мать, обливаясь слезами, из года в год чахла, но ничего со мной сделать не могла: не слушался...

В 1952 году меня осудили на четыре года заключения в исправительно-трудовую колонию. Освободили досрочно, как несовершеннолетнего, и снова я начал воровать и грабить.

Со временем был осуждён уже на двадцать лет. Сижу восемь лет, потерял лучшую пору – юность.

Почему я не стал на правильный путь жизни? Отвечу коротко: не нашёл в себе мужества, не приучил себя к труду. Говорили добрые люди, соседи, школьные товарищи: «Брось, опомнись!». Но я на них смотрел с презрением.

Воры любят проповедовать прелесть лёгкой жизни. А лёгкая ли она? Конечно, потерять человеческую совесть, украсть бывает легко, особенно когда умеешь, но проходит время, и вор получает наказание. И снова годы ожидания желанной свободы и блатная песня: «Приди, воля дорогая!». Эх, не ценим мы эту волю, барахтаемся в вонючем болоте, не понимаем смысла жизни, заливаем его водкой.

Не один из вас может упрекать меня, что я поздно опомнился. Да, в этом моя вина, в этом моё несчастье, но лучше поздно, чем никогда. Пусть моя «шикарная» жизнь будет для других уроком, пусть предостережёт вас. Я очень хочу, чтобы вам не пришлось сожалеть об утраченном в жизни, об убитых горем матерях. Всё можно иметь: деньги, товарищей, жену, но родную мать, которая вскормила тебя, не досыпая ночей, – не вернуть. Мы же сами безжалостно и преждевременно сводим своих матерей в могилу.

Пора жить по-человечески. Ещё раз повторяю: это не призыв, а боль измученного сердца. Пора порвать с преступным миром раз и навсегда, пора начать честную трудовую жизнь. Отечество-мать в этом поможет.

Пишет ваш знакомый Шакал, а проще и лучше – Андрей Григорьевич Корнеев.»

Возвращая письмо подполковнику, Прокуда взглянул на дату внизу: 10 апреля 1959 года.

– Вот видите, Прокуда, – сказал Кудрявцев, – как смело осуждает Корнеев себя и других преступников, обращаясь к ним с открытым письмом. Так что вы не один решили порвать с преступным прошлым. Много есть таких, кто не только решил, но и прочно занял своё место в рядах рабочего класса. Если хотите послушать, об одном из них я вам расскажу...

Бони был главарём карманников, его знали не только все оперативные работники уголовного розыска, но и продавцы магазинов, кондукторы трамваев и троллейбусов. Когда он появлялся в людных местах даже один, сразу же кто-нибудь из тех, кто знал его, толкал локтём своего соседа и говорил: «Будь осторожен, появилась банда Бони!».

Сам он перед последним арестом воровал уже мало, а больше учил воровать подростков и получал от них определённую долю краденого.

Когда Бони арестовали, он и в колонии первые месяцы вёл себя вызывающе, на работу не выходил и пытался сплотить дезорганизаторов производства.

Администрация колонии потратила немало сил, но наконец убедила его в необходимости работать и учиться. Бони взялся за учёбу и успешно окончил десять классов школы. Начал добросовестно работать, получил квалификацию никелировщика.

После увольнения Бони мы сделали для него исключение и прописали во Львове, а на работу он сам устроился, без нашей помощи. Теперь он передовик и новатор производства, норму выполняет на 200 процентов. Женился и, как нам известно, живёт хорошо с женой. Готовится поступать в университет. С преступниками уже ничего общего не имеет. Разве вы не могли бы быть таким, как Бони?

– Могу, – ответил Прокуда, – за тем и пришеёл. Я тоже нашёл настоящую подругу жизни, которая живёт во Львове и для меня сделала очень много хорошего. Пока я отбывал наказание, она разыскала мою родную сестру, о которой я ничего не знал. Это дало мне возможность узнать свою настоящую фамилию. Она несколько раз приезжала ко мне, привозила мне передачи. Требует от меня только одного: жить честным трудом. Я обещал ей и сдержу своё слово.

– Ну что ж, Прокуда, решение вы приняли правильное, хоть немного и поздно. Но лучше поздно, чем никогда, как пишет в своём письме Корнеев. Держите слово. Случатся трудности – не пасуйте перед ними, а старайтесь преодолеть их. С пропиской уладим, а если потребуется, то позаботимся и об устройстве вас на работу. Ещё один совет: будьте как можно дальше от таких, как Яша.

Прокуда поблагодарил за совет и прописку, не торопясь, снял с вешалки плащ, оделся и ушёл.

* * *

Кудрявцев задумался, будто подытоживал только что законченный разговор. Вспомнились разговоры прошлых лет с преступниками-рецидивистами, которые на допросах вели себя вызывающе, грубо и вопреки доказательствам отказывались от предъявленного им обвинения. А теперь положение несколько изменилось. Одни из них, подобно Корнееву, раскаиваются в своём прошлом, пишут из тюрьмы письма работникам уголовного розыска, просят советов и помощи в исправлении своих ошибок. Вторые, такие, как Бони, давно нашли своё место на трудовом фронте и, видимо, забыли о том, что когда-то воровали. А вот третьи, подобно Яше, которого упоминал Прокуда, ещё продолжают свою преступную деятельность. И бороться с ними надо решительно, ибо они не только сами совершают опасные преступления, но и разлагают других.

Подполковник вышел из-за стола и прошёлся по кабинету. Он вспомнил две попытки вооружённого ограбления квартир Будаковой и Клименко полмесяца назад. Полагая, что это могли сделать участники группы Яши, Кудрявцев вытащил из сейфа дело о грабежах и начал изучать его.

В заявлении потерпевшей гражданки Будаковой было записано:

«...Сегодня под вечер, когда я была дома одна, в дверь постучали и на мой вопрос: «Кто?» – ответили: «Откройте, повестка Будакову из военкомата.» Через глазок в двери я увидела военного человека с погонами сержанта. Не поняв сразу, что мой муж по возрасту уже снят с воинского учёта и его не могут вызвать, я открыла дверь. Вместо того, чтобы вручать повестку, «сержант» нацелился в меня пистолетом и потребовал денег. В это время в квартиру вбежал второй грабитель и, схватив меня за горло, начал душить. Не знаю, откуда у меня взялась смелость и сила: ударом ноги отбросила одного из них, подняла крик, звала на помощь соседей. Бандиты убежали, не совершив ограбления.

На ступеньках я увидела ещё двоих, которые вместе с теми первыми выбежали из дома, видимо, их компания. Хорошо запомнила лицо только того, что был в военной форме. Ему лет 20-22, черноволосый, худощавый, среднего роста, глаза маленькие, будто прищуренные. Тот, что душил меня, чуть выше первого, русый, был одет в тёмный костюм. Двух последних видела только со спины, когда они убегали...»

Примерно такого же содержания было заявление гражданки Клименко. Разница только в том, что в её квартиру первым зашёл грабитель в штатском, в чёрных очках для маскировки.

В обоих случаях преступники проникли в квартиры якобы для вручения повестки из районного военного комиссариата и, встретив сопротивление и крик, убежали, не осуществив задуманного преступления. По всей вероятности, в лице Прокуды они искали более смелого и надёжного исполнителя главной роли.

Кудрявцев не сомневался, что эти грабежи пыталась совершить шайка Яши, а навести её на квартиры могла Римма, проживающая в соседстве с Будаковой. Осталось выявить, кто соучастники грабителей, их фамилии, а главное, собрать против них доказательства. А сделать это в данном случае было не легко, так как в квартирах Будаковой и Клименко грабители ничего не взяли и ничего своего не оставили. Единственным вещественным доказательством в этом деле мог быть пистолет, и то при условии, если он будет найден у одного из участников. Будакова и Клименко в лучшем случае могут опознать лишь двух грабителей, данных против остальных двух и против наводчицы в распоряжении милиции не было. Сами же грабители легко не признаются, будут требовать доказательств, очных ставок. Следовательно, надо как можно быстрее выявить всех участников преступления, узнать об их образе жизни, характеры и только тогда начать беседу с теми из них, на которых будет собрано больше доказательств. Но пока что известен лишь один адрес – Риммы.

Кудрявцев вызвал к себе лейтенанта Рудько и, ознакомив его с делом, попросил быстро собрать о Римме необходимые данные.

Рудько взялся за выполнение этого задания со свойственной ему энергией и профессиональным мастерством. Через двое суток он докладывал, что сведения о Римме подтвердились. В доме № 20 по улице Киевской действительно проживает Ференц Римма Георгиевна, 1925 года рождения, одинокая, работает в мастерской по ремонту чулок. Соседи характеризуют её как женщину, которая живёт на широкую ногу: хорошо одевается, часто бывает в театрах и ресторанах, на квартире устраивает вечеринки, на которые приглашает разных мужчин и женщин. Чаще всего приходят некий Яша и артист Николай.

От сотрудников артели, где работала Римма Ференц, лейтенант Рудько узнал, что она часто прогуливает, работает медленно и, несмотря на это, каким-то чудом выполняет задания. В кассу артели от неё поступает ежемесячно 800 рублей. Здесь что-то подозрительное. Если удастся выявить эту нечестность на производстве, тогда, наверное, легче будет разоблачить её связи с уголовно-преступным элементом. Такие мысли высказал Рудько.

– Да, в принципе я с вами вполне согласен, – ответил Рудько Кудрявцев, – но, прежде чем вызвать на разговор Ференц, нам необходимо поговорить с артистом театра Николаем. Он в близких с ней отношениях и может нам кое в чём помочь.

Утром следующего дня Николай Н. был приглашён в уголовный розыск. Он оказался довольно разговорчивым, много говорил о своих гастролях по городам Советского Союза и за границей, рассказывал о семейном положении и без колебаний признался в интимных отношениях с Риммой Ференц, когда его об этом спросили. Не скрыл и того, что в её квартире он встречался с Яшей, выпивал с ним за одним столом. Более того, показал фото Яши, которое тот подарил ему на память.

Кудрявцев внимательно посмотрел на артиста и спросил:

– Скажите, что с вами делать?

Николай насторожился. На вопрос ответил вопросом:

– Как «что делать»? Разве я совершил преступление?

– Нет, уголовных преступлений вы не совершили, но допустили аморальность. Вы артист, комсомолец, вас положительно характеризуют на работе – это очень хорошо. Но наряду с этим, имея жену и ребёнка, вы посещаете других женщин, причем ту, которая тесно связана с преступниками, а что хуже всего – сидите за одним столом – и выпиваете с грабителем-рецидивистом Яшей. Что же у вас общего с этой женщиной и с Яшей? Вы потеряли комсомольскую бдительность и предали семью. Можете сказать, что не знали, кто такой Яша, но это вас не оправдывает. Поведение такое заслуживает того, чтобы рассматривать ваш поступок в коллективе артистов, на комсомольском собрании.

Николай побледнел, ему стало горячо, и он долго не мог ничего ответить, а потом начал просить не разглашать всё это и обещал выполнить любое задание, чтобы искупить свою вину.

– Задания для вас никакого не будет, – сказал Кудрявцев, – а просьба есть. Во-первых, никому не говорите о том, что вас вызывали в уголовный розыск и имели разговор о Яше и Римме, во-вторых, продолжайте пока встречаться с Ференц, выясните, какова её роль в среде преступников, а в удобное время посоветуйте добровольно прийти в милицию и правдиво рассказать о преступных связях.

Николай ушёл, пообещав сделать всё, что от него будет зависеть.

Подполковник рассмотрел фотокарточку, которую дал ему Николай, и в ней без особых трудностей узнал Федоренко. Тот был осуждён за уголовные преступления: в 1947, 1950 и в 1953 годах на разные сроки лишения свободы.

Последующей проверкой было установлено, что Федоренко недавно вернулся из заключения, прописался по месту жительства своей жены и устроился прессовщиком в артели.

Беседы Николая с Риммой положительно повлияли на последнюю. Она призналась ему в тёмных делах и просила посоветовать, что ей делать. На совет прийти с повинной в органы Советской власти Римма ответила: «Боюсь, стыдно!».

Римма Ференц, когда её вызвали в уголовный розыск, пришла точно в назначенное время. Одета она была модно, со вкусом, но голос её звучал робко, а глаза выражали такую невинность, что никак нельзя было подумать о её связи с преступниками.

Разговор между Кудрявцевым и Ференц продолжался долго. Говорили на разные темы, а когда она освоилась, спросили о том, как ей удаётся, имея прогулы, выполнять производственный план наравне с другими.

После некоторых колебаний Римма призналась, что план она фактически не выполняет, но для того, чтобы не уволили с работы, она почти каждый раз в конце месяца вносит в артельную кассу своих 300-400 рублей, которых не хватает до плана.

Потом она призналась в том, что грабить квартиру Будаковой ходили Яша, Эдик и ещё двое, фамилий которых она не знает.

На вопрос Кудрявцева, что заставило её стать на путь уголовных преступлений, Ференц, не задумываясь, ответила: «деньги».

– Я и моя подруга Аня Голуб любили хорошо одеться и погулять, – рассказывала Римма, – В отличие от других женщин, мы никогда не пользовались деньгами мужчин, а наоборот, тратили на них свои. Вернее, не свои, а деньги знакомых, у которых мы занимали. Задолженность создалась большая, а рассчитываться было нечем. Мы начали думать, как выйти из затруднительного положения. Одалживать деньги уже не у кого, а сокращать расходы не хотелось. Вот Аня и говорит: «Знаешь, Римма, что я придумала? У нас на квартире временно проживает Ронг, работает в артели, кажется мастером цеха, живёт роскошно, в Днепропетровске имеет собственный дом и автомашину «Волга». Его жена берёт деньги из шкафа без счёта и в расходах не скупится. Однажды в разговоре со мной она сказала, что её муж за свой долголетний труд сэкономил большую сумму денег. Для их хранения хочет приобрести сейф и закопать его с деньгами во дворе собственного дома. Как ты думаешь, Римма? Давай украдём те деньги, что спрятаны в шкафу.

Я одобрила её план, но сами мы на кражу не пошли, а попросили сделать это Ачика и Вишневского. Последние похитили 67 тысяч рублей, нам с Аней дали 28 тысяч.

Ронг, узнав о краже денег, ходил мрачный, перешёптывался с женой, косо поглядывал на Аню, но о случившемся никому не говорил, не заявил об этом и в милицию.

Единственным человеком, с которым он поделился, был Ачик. Распив с ним бутылку коньяка, Ронг сказал, что тому, кто найдёт вора, он дал бы 25 тысяч рублей. Ачик удивлялся: какой Ронг наивный – ищет вора, а сам сидит с ним за столом и угощает его коньяком. Улыбнувшись, Ачик сказал: «Деньги украл я, давайте обещанные 25 тысяч рублей.» Ронг не поверил. Когда Ачик рассказал нам о том разговоре, мы все смеялись.

То, что Ронг не заявил о краже в милицию, – продолжала свои показания Римма, – нам было выгодно. Не имея заявления, милиция искать нас не будет. Оплатив долги и купив кое-что, мы снова остались без денег. Решили ещё раз потрусить Ронга. С целью ограбления его квартиры мы самолётом вылетели в город Днепропетровск. Однако адрес оказался неточным, и я пошла в милицию, чтобы узнать, где живёт Ронг.

Майор милиции, к которому я обратилась, принял меня очень любезно, подробно рассказал, как лучше найти Ронга, и без надобности беседовал со мной почти час. Я вернулась к своим и внесла предложение: не совершать грабежа, потому что майор сразу заподозрит меня. Со мной согласились, и мы ни с чем вернулись во Львов.

Тогда мы с Аней попросили Яшу и Эдика ограбить квартиру моей знакомой Будаковой, которая проживает по улице Киевской. Муж её когда-то работал в одном учреждении со мной. Материально Будаковы живут хорошо, и я заверила своих сообщников, что там можно взять много ценностей.

На грабёж пошли четверо, не считая меня, – рассказывала дальше Римма Ференц. – Роли распределили между собой так: я показываю, где живет Будакова, Эдик, одетый в военную форму, первым войдёт в квартиру, будто, чтобы вручить повестку из райвоенкомата, и под угрозой оружия потребует денег. На случай сопротивления, второй участник, имени которого я не знаю, должен был связать хозяйку квартиры. Яша и ещё один человек остаются внизу на страже. Возле дома все заняли свои места. Эдик со своим напарником легко пробрались в квартиру, но Будакова, когда ей угрожали пистолетом, подняла крик и оказала физическое сопротивление. Эдик, а за ним и все остальные участники грабежа сбежали...

Показания Риммы Ференц подтвердила и Аня Голуб, добавив при этом, что в ограблении квартиры Клименко на улице Ивана Франко участвовал также Ачик.

Кто такой Ачик, милиция не нуждалась уточнять, он давно был известен уголовному розыску как Ачик Струш. Ранее его судили за разбой и посадили на 15 лет.

Пока Кудрявцев проводил допросы Ференц и Голуб, лейтенант Рудько собрал полные данные об Эдике Фишмане и вошёл в кабинет для доклада. Выслушав лейтенанта, Кудрявцев сказал с негодованием:

– А этому чего ещё не хватало! Работает техником, учится на третьем курсе строительного техникума, комсомолец, отец его – заместитель главного бухгалтера, и вдруг пошёл на открытые грабежи. Странно!.. Вот что, товарищ Рудько, готовьте план проведения операции. Завтра утром надо задержать Фишмана и Федоренко, в их квартирах произвести обыск, чтобы обнаружить оружие и военную форму. Ордер на обыск есть. Медлить дальше нельзя, ибо эти мерзавцы, имея оружие и потерпев неудачу в двух случаях, наверняка готовят новое преступление.

Первым привели в уголовный розыск Фишмана, вслед за ним неотступно шла его мать, Буся Моисеевна.

В кабинете Кудрявцева она, не садясь на предложенный ей стул, начала:

– Я возмущена произволом ваших работников. Они незаконно сделали в моей квартире обыск и задержали моего сына, скомпрометировав его перед соседями. Мой Эдик не мог совершить никакого преступления. Я убеждена, что он совершенно невиновен. Здесь произошла какая-то ошибка, и я не уйду отсюда до тех пор, пока вы мне не отдадите моего Эдика.

Но подполковник убедил Бусю Моисеевну пойти домой. Пообещал до вечера разобраться и проинформировать её, в связи с чем произведён обыск и по какой причине задержали сына.

На допросе Эдик отрицал своё участие в грабеже и связь с Яшей. Но когда ему сделали очную ставку с Риммой, расплакался, как ребёнок, и признался, обвиняя Яшу в том, что он затянул его в преступную среду.

Будакова с трудом узнала в Фишмане того «героя», который с пистолетом в руках вымогал у неё деньги. Слишком жалким выглядел он теперь.

Буся Моисеевна явилась в уголовный розыск в назначенное время и требовала объяснить причину задержания Эдика, вновь уверяя, что он не виноват. Кудрявцев поднял трубку телефона, набрал номер.

– Приведите ко мне Фишмана!

Через две минуты появился Фишман и, увидев мать с заплаканными глазами, растерянно заговорил:

– Мама, откажись от меня... Я недостоин того, чтобы ты называла меня сыном... Я преступник...

Вцепившись обеими руками в свои седые косы, мать неестественным голосом закричала:

– Сынок, что ты сделал? Скажи?

Эдик ответил ей, что пытался с оружием в руках ограбить квартиру, забрать много денег.

Мать пошатнулась, не веря своим ушам. Садясь на стул, тихо произнесла:

– Боже мой! Грабёж!

Когда Эдика вывели, она поднялась со стула и неуверенной походкой пошла к выходу. Всё было ясно: она потеряла сына.

Если Ференц, Голуб и Фишман признались в грабеже и краже, осудили свой поступок и клялись, что они этого преступления никогда в жизни не повторят, то Федоренко, доставленный в уголовный розыск после Фишмана, вёл себя на допросе по-другому. Он был притворно весел, на вопросы молодого следователя Петрика, недавно окончившего университет и не имевшего ещё достаточного практического опыта, отвечал на жаргоне преступников, а потом расшифровывал сказанное, как бы подчёркивая этим своё «превосходство» над следователем.

Федоренко был убежден, что соучастники преступлений не дадут показаний против него, а других доказательств у милиции не может быть. Оружие спрятано хорошо, а военная форма, найденная при обыске у Фишмана, это ещё не доказательство.

Когда Федоренко зачитали показания Риммы Ференц и Ани Голуб, он не признавал их показаний, заявлял, что с этими женщинами не знаком, всё это клевета. Но настроение у него уже испортилось, притворная улыбка исчезла. После очной ставки с Фишманом Федоренко признался в подготовке вооружённого грабежа, назвал всех своих соучастников, в том числе и Абрама Ицковского, дважды судимого, о котором ещё не было известно, что он причастен к грабежу.

Федоренко не только дал развёрнутые показания по делу, но и на очных показаниях активно разоблачал других.

Ачик Струш, не зная о задержании Федоренко, Фишмана и других, сам пришёл в уголовный розыск. Пришёл не с повинной, нет, а для того, чтобы выразить своё возмущение. Обращаясь к подполковнику Кудрявцеву, он начал с оскорблённым видом:

– Вам известно, что я в прошлом преступник, но за это меня судили, и я отбыл срок. Теперь не ворую, устроился на работу в райпромкомбинате, а там узнали о моей судимости и увольняют... Зачем сообщили, почему не даёте мне возможности честно работать.

– Не волнуйтесь, – остановил его Кудрявцев, – сейчас выясним. Во-первых, никто не сообщал в райпромкомбинат о вашей судимости и не мог сообщать, потому что мы сами помогаем тем, кто был осуждён, устроиться на работу. Во-вторых, вы пошли на работу только для отвода глаз. Считаетесь на работе в Глинянском районе, а вас почти ежедневно видят во Львове, вы играете в карты на деньги. Вот вас и увольняют за прогулы, а не за судимость. А в-третьих, вы пришли к нам очень вовремя. Вот с вами поговорит сейчас товарищ Рудько...

На допросе Ачик вёл себя вызывающе, возмущался тем, что он сам пришёл в милицию, а его допрашивают не как свидетеля, берут под подозрение. Он не признавался в преступлениях до тех пор, пока его не разоблачили.

Так грабительская банда во главе с Федоренко была полностью изолирована от общества, её участники осуждены на разные сроки лишения свободы.

* * *

Пока шло рассмотрение дела Федоренко, Фишмана, Струша и других, подполковник Кудрявцев всё время интересовался судьбой Прокуды. Ему стало известно, что тот работает в одной из артелей города, нормы перевыполняет, живёт честно и, видимо, своё слово сдержит.

Ангелина Александровна Булычёва

Танец маленьких лебедей

Эта история произошла накануне Нового года. Сыпал мелкий снежок и тут же таял под ногами. Зимние сумерки спускались на город, будто газовыми шарфами окутывая дома, разрисованные серебром деревья, бронзового Адама Мицкевича в белой шапочке из снега, телевизионную вышку над Замковой горой.

Как всегда, неожиданно вспыхнули фонари, над крышами домов зажглись неоновые рекламы. Город сразу засиял, заискрился огнями, словно нарядился в драгоценные украшения.

На проспекте Ленина звенели топоры. Там, на деревянном постаменте рабочие устанавливали огромную ёлку, а вокруг них кольцом стояла толпа ребятишек. Они уже успели узнать, что потом, когда эту елку украсят разноцветными шарами, гирляндами и забавными зверушками, вокруг неё будет кружиться «настоящая» ракета, даже с красным огненным хвостом. А в соседнем магазине цветов за дверью уже стоит готовый занять своё место под новогодней ёлкой румяный дед Мороз в голубом кожухе с воротником и бородой из ваты.

По городу плывёт поток людей, весёлых и озабоченных, уставших и бодрых. Каждую секунду распахиваются двери магазинов, щёлкают костяшки счетов, кассирши без конца выбивают и выбивают чеки.

Особое оживление в пассаже «Детский мир». Возле прилавков с ёлочными украшениями – неиссякаемая толпа людей. Здесь и колхозники, приехавшие из отдаленных сёл, чтобы запастись этим чрезвычайно хрупким, но вполне необходимым товаром, и ребятишки, выпросившие у матерей три рубля специально на хлопушки, и рабочие со смены, и мамы с малышами на руках торопятся приобрести блестящие безделушки для ёлки.

Скоро праздник. И люди покупают, покупают подарки, всевозможные вкусные вещи к столу, бутылки с шампанским и елочные украшения.

Течёт бесконечный человеческий разговорчивый поток площадью Мицкевича, растекается по соседним улицам, тает в вечерних сумерках.

И только один человек стоит на месте, никуда не торопится, сердито поглядывает на суетливых людей, которые то и дело пытаются нарушить такие святые для него правила уличного движения. Это постовой милиционер Николай Демчук. Он стоит посреди площади и резким взмахом полосатой палочки пропускает мимо себя машины, автобусы, троллейбусы. Брови его сердито нахмурены, лицо мокрое от растаявших снежинок. Он уже не вынимает изо рта своего милицейского свистка. Кажется, всё так ясно и понятно: зеленый цвет – переходи, красный – стой. Посреди площади белой краской обозначены дорожки, по которым надо переходить. Но нет, переходят, где не следует... И лицо Демчука всё больше краснеет, а брови совсем уже сошлись на переносице.

Но что же произошло? Милиционер оставил свой пост на площади и смешался с толпой. Резко затормозила автомашина, остановилась возле двадцатого книжного магазина...

И вдруг над толпой, над площадью завис пронзительный детский крик:

– Люди–и, спасайте! Люди, не отдавайте, не отдавайте нас!

Этот жалобный крик будто иглой пронзил сердце каждого. Бурный людской поток враз прекратил свой бег, глаза выхватили из сумерек фигуру милиционера и двух девочек лет десяти-двенадцати в аккуратно застёгнутых на все пуговицы пальто. Лицо одной из них было белое как мел, пухлые губы раскрыты в беззвучном вскрике, но она покорно шла. Вторая же вырывалась из рук милиционера, чернявые косички с лентами подскакивали за её плечами. Девушка не переставала кричать:

– Люди, не отдавайте, не отдавайте меня! Люди, спасайте!

Толпа вокруг сомкнулась стеной, возмущённо загудела.

Распахнулась дверца машины. Милиционер пытался посадить девушек туда, но, расталкивая круг, к нему прорывался высокий, пожилой рабочий в изношенной спецовке.

– Зачем детей хватаете? Куда везти хотите?

Лицо Демчука покрылось красными пятнами, глаза сердито блеснули.

– Отойдите, гражданин, не вмешивайтесь не в своё дело! Везу туда, куда надо.

Девушка, та, что с чёрными косичками, подняла на неожиданного покровителя большие серые глаза. Лицо её, освещённое огнём реклам, казалось голубым и прозрачным.

– Дядюшка, миленький, – умоляла она, – не отдавайте нас! Меня мама ждёт.

Из толпы слышались гневные голоса:

– Разве он торговок трогает? А ребёнка, вишь, схватил.

– Тоже нашёл преступников!

К девушкам со всех сторон уже тянулись ласковые материнские и отцовские руки, чтобы защитить от обидчика, прижать к груди, утешить.

– Граждане! – милиционер повысил голос. И хотя его лицо проявляло растерянность, он продолжал крепко держать девочек за руки. – Граждане, успокойтесь! Никто детям ничего не делает, а спросить с них надо. Они в магазине книжки воровали.

– Не воровали мы, не воровали, – снова рванулась сероглазая, – мы только посмотреть хотели.

– Вот спросите у неё – Милиционер кивнул в сторону продавщицы, которая выскочила из магазина без пальто, только в чёрном рабочем халате, и стояла возле машины. Она держала в руках две книжки в яркой обложке с надписью: «Китай». – Видите книги? – показал милиционер. – У них отобраны. Продавщица может подтвердить.

Но продавщица молчала. На месте этой сероглазой девочки она вдруг представила свою маленькую дочь, которая так же кричит на площади: «Люди, спасайте, люди, не отдавайте меня!»

– Я не знаю. Может, они взяли только посмотреть.

Толпа снова загудела угрожающе и глухо. Плечистый рабочий, который всё ещё загораживал дверцу автомашины, спросил:

– Куда везёте детей? Отпустите их, вам говорят! Смотрите, они еле живые от страха.

– Не отпущу! Везу их в детскую комнату милиции Ленинского района. Там инспектор товарищ Запрягаева разберётся. Не верите – приходите туда. Садитесь в машину, гражданка! – кивнул он продавщице.

Он подтолкнул девочек на заднее сиденье, сам сел рядом с ними, и «Победа» медленно двинулась вперёд, окружённая гудящей толпой.

...И вот две девочки с заплаканными лицами сидят в тёплой, светлой комнате и с удивлением рассматривают тюлевые занавески на окнах, весёлый коврик под ногами, игрушки на этажерке и на низком круглом столике. В большое зеркало напротив двери они видят свои чумазые лица, видят милиционера, снявшего шапку с красными кантами и вытирающего платочком вспотевший лоб, продавщицу из магазина, поддерживающую возле шеи полы своего халатика, высокого дядюшку в замасленной спецовке. Он сел на стул и положил на колени большие, натруженные руки.

За столом сидит красивая женщина с тёмными, волнистыми, коротко подстриженными волосами, в форменном кителе с золотыми лейтенантскими погонами на плечах. Девочки уже знают – это инспектор детской комнаты милиции Наталья Дмитриевна Запрягаева.

– Всё, что у вас есть с собой, положите вот здесь на стол, – говорит Наталья Дмитриевна.

Девочки покорно выкладывают несколько книг, две открытки, носовые платочки, маленький синий кошелёк, из которого выглядывает помятый рубль.

– Теперь рассказывайте, – очень спокойно говорит Наталья Дмитриевна.

– Что рассказывать, – несмело шепчет сероглазая, – Мы не воровали, мы ничего не сделали.

– Рассказывайте всё, видите, люди ждут. Они волнуются.

Та, что с русыми косичками и пухлыми губами, хлопает руками и громко всхлипывает:

– И зачем я пошла с тобой, Ольга? Лучше бы дома сидела и вышивала васильки...

* * *

Говорят: у Любы золотые руки. Любая работа так и горит под её тоненькими пальцами. В семье она самая старшая из детей, учится в шестом классе, матери во всём помогает: и кровати застелет, и тарелки помоет, и с младшим братиком понянчится. В школе учителя на неё тоже не жаловались. Девочка тихая, дисциплинированная, двоек у неё не бывает, учится старательно.

В прошлом году Люба посещала кружок вышивания и так увлеклась этим делом, что теперь просиживает за пяльцами весь день. Вот и сейчас сидит она у окна, склонив свою русую, гладко причёсанную головку, тихо шевелит пухлыми детскими губами, что-то считая про себя, и под её руками расцветают огненные розы, синие васильки, белые ромашки, качающиеся на тонком зелёном стебельке.

Хорошо вышивает Люба. Мать хотя и привыкла экономить каждую копейку, – ведь в семье пятеро, а на всех один работник, – однако никогда не жалеет денег на нитки: какие попросит девочка, такие и покупает. Пусть.

– Милая, ты пошла бы погуляла! – говорит мама. – Уроки заданы?

– Ничего не задали, мама, – весело отозвалась девушка, – только задачку одну по арифметике решить – и всё. Я знаю, как решать, задачка лёгенькая. Вечером сделаю.

– Так иди гуляй!

– Сейчас, мама, вот только этот листочек закончу.

Стук в дверь заставил её поднять голову. В комнату вихрем влетела подруга Оля, суетливая, порывистая девочка. Чёрные косички с синими бантами так и подскакивали у неё за плечами. Серые глаза, опушенные щёточкой тёмных ресниц, светились таким весёлым огоньком, как будто говорили: «А вот сейчас начнётся самое интересное!».

И действительно, Оля большой мастер на всевозможные выдумки.

– Любчик, одевайся скорее, пойдём в кино, мне мама рубль дала. Мама с Иринкой и Орестом в деревню поехали. А я сегодня обедать буду у тети Марии... – зацокала Оля так быстро, что было ясно: никому уже она не даст слова сказать, пока не исчерпает весь запас своих новостей.

– Мама, можно, я пойду? – спросила Люба, когда Оля наконец замолчала.

– Да иди уже, иди, – улыбнулась мать, – только долго не задерживайся, тебе ещё задачку решать. Возьми рубль на кино.

Люба быстро оделась, и девушки выпорхнули за дверь. Взявшись за руки, они пошли в направлении центра, в кинотеатр имени Леси Украинки.

– Уже тридцать два есть, – таинственно прошептала Оля.

– Неужели? – удивилась Люба, – Ещё позавчера только двадцать семь было.

– А я пять рублей у мамы взяла, помнишь, как ты мне посоветовала. Никто не заметил. Мама потом искала их, меня спрашивала: «Ты, Оля, не видела, тут у меня в ящике пять рублей лежало?» Я ответила, что не видела. Мама вздохнула, потом и говорит: «Наверное, потеряла, когда ходила за молоком.»

– Получается, ещё пять рублей и шестьдесят копеек не хватает, – быстро подсчитала Люба. – А ты теперь у папы возьми.

– Ой, у папы не возьму, – вспыхнула Оля, – Ты знаешь, как он тяжело работает.

Девочки некоторое время шли молча. Потом Оля посмотрела на подругу глазами, в которых загорелись огоньки – уже что–то придумала.

– Милая, давай будем с тобой играть. Будто мы с тобой сёстры, а мама у нас актриса. И папа тоже.

– Ой, смехота, – тоненько рассмеялась Люба, – Твой папа актриса?

Оля представила отца – коренастого, немного сгорбленного, обросшего колючей щетиной, уставшего после работы, – и темные брови её, словно нарисованные кисточкой, нахмурились.

– Мой папа рабочий, грузчик он. А ты не смейся. Люба. Плохо над старшими смеяться.

– Ну, ну, не буду, – примирительно кивнула Люба, – ты же сама сказала: мама актриса и папа тоже.

В кино на очередной сеанс девочки не попали: все билеты были уже проданы, и они решили погулять по улице.

– Пойдём посмотрим на неё, может, уже продали, тогда тебе и денег складывать не надо, – предложила Люба.

– Ой, пошли! – смутилась Оля, и девочки, толкая прохожих, сломя голову побежали к центральному универмагу.

Нет, всё было в порядке, тревога напрасная. Она, как и прежде, стояла в витрине – небольшая синяя женская сумочка с белыми пятнышками и серебряным замочком стоимостью 37 рублей 60 копеек.

Любе она совсем не нравилась. Зачем она девочке? Не пойдёшь же с ней в школу или по городу – мальчики совсем засмеют. Но для Оли эта сумочка была венцом всех желаний. Ещё месяц назад Оля начала собирать на неё деньги, откладывала рубли, которые мама давала ей на завтраки в школе. Деньги накапливались медленно. А вот вчера удалось добавить сразу пять рублей. Правда, Олю очень мучила совесть, но никто же не заметил. И Люба говорит, что потом можно насобирать ещё, незаметно положить в ящик и сказать: «Смотри, мама, вот они, те пять рублей, которые ты потеряла. Нашлись!»

– Ой, Любка, я такая голодная! – воскликнула Оля, – Пойдём к моей тёте, я сегодня буду обедать у неё. Она работает в общежитии студентов на Учительской улице.

– Я ещё на той улице ни разу не была, – покачала головой Люба. – Ну, пойдём.

Пока Оля ела суп и пила кофе, пока тётя переплетала ей косички, Люба сидела на окне в коридоре и скучала. Розовые пухлые губки её надулись. Она решила рассказать своей маме, что Оля взяла у родителей пять рублей.

Узкий длинный коридор был пустой. На него с обеих сторон выходило много дверей, но почему-то ни одна не открывалась. Какое же это общежитие, если никто здесь не живёт? «Наверное, все студенты в институте», – догадалась Люба.

В ту минуту прибежала весёлая, разгорячённая после обеда Ольга. Серые глаза её зажигательно блестели, и Люба сразу догадалась: наверное, что-то придумала! Раздражение её исчезло – всё же интересно с Олей, она такая выдумщица!

– Пойдём скорее, – дёрнула Оля за руку подружку, – тётя сейчас будет мыть посуду, а мы пока что-то посмотрим. Там внизу есть ящик с ячейками, и в каждой ячейке письма лежат. Видела, как их почтальон раскладывал, когда мы сюда шли?

Девочки волчком скатились по ступенькам, вошли в тётушкину конторку, сели на стол и начали рассматривать то, что было в деревянном ящике «с клеточками», который висел на стене.

– Ой, какие красивые картинки! – воскликнула Люба, вытягивая несколько конвертов, – Смотри – «С Новым годом!» написано, и дед Мороз. У меня такой нет... Я возьму это письмо. – Люба решительно засунула конверт в карман и спрыгнула со стола. – А ты, Оля, вот это возьми, с ромашками. На, прячь скорее, а то тётя придет, будет ругать.

Девочки выскочили за дверь, со страхом оглянулись и побежали вдоль улицы, забрав с собой чужие, может, долгожданные письма.

Тётя Мария спустилась по ступенькам вниз, в свою конторку, увидела на столе разбросанные письма и помянула недобрым словом почтальона – не мог разложить почту как следует. Она собрала письма, прочитала адреса, тщательно рассортировала их по ящикам. «А Ване с третьего курса опять нет ничего!» – подумала с горечью, – «Так ждёт парень, каждый день по три раза сюда заглядывает...».

...Девочки бежали, не останавливаясь, до самого парка. Запыхавшись, сели отдохнуть на скамейку под фонарём. Парк стоял тихий, загадочный, утонувший в голубоватом снегу, будто окаймлённый белым кроличьим пухом. Вокруг яркого фонаря, сверкая на свету, кружились прозрачные снежинки. Оля залюбовалась их медленным танцем, и в ушах неожиданно возник знакомый мотив любимой музыки: «Танец маленьких лебедей». Его несколько раз исполняла на школьных утренниках Олина одноклассница Иринка, которая учится в музыкальной школе. Она играла, а девочки и мальчики хлопали в ладоши, просили повторить снова.

Люба, томимая любопытством, уже толкала подругу локтём:

– Давай почитаем. Интересно, что там написано?

– Чужое письмо? – воскликнула Оля удивлённо.

– Какое чужое, оно теперь наше. Всё равно картинку вырезать будем. – И Люба разорвала конверт.

Письмо было написано большими корявыми буквами. Мать писала сыну, что вся семья ждёт его на Новый год домой, что корова Звёздочка привела чёрненького телёнка, у которого такая же белая звёздочка на лбу. Весной мать с отцом начнут строить новый дом, колхоз поможет...

– Это не интересно, – разочарованно сказала Люба, запихивая письмо снова в конверт. – Сейчас другое посмотрим.

Она разорвала конверт с ромашками. На белом листочке из ученической тетради легли ровные строки:

«Мой Ванечка, мой солнечный! Если бы ты знал, как бывает тихо и грустно в нашей школе, когда заканчиваются уроки, ребята разбегаются домой и снег заметает вокруг все тропинки...»

– Ой, это любовное! – с восторгом прошептала Оля, – Давай скорее дальше читать.

Оля придвинулась ближе к подруге, Люба читала медленно, по слогам.

«...На дорогах буксуют машины, борясь со снегом, и иногда мне кажется, что ты далеко-далеко от меня и разделяют нас тысячи километров, а вокруг лежит белая пустыня, через которую тебе ни пройти, ни проехать...

А у вас, во Львове, огни, и в общежитии играет, наверное, музыка. Я вижу, как ты сидишь за своими формулами, готовишься к последнему экзамену.

Но я верю, Ванечка, наступит Новый год и ты оставишь огни, музыку и приедешь ко мне, в нашу тихую школу на краю села. Приедешь на первой попавшейся попутной машине, и тебе не помешает ни снег, ни ветер.

Приезжай, мой Ванечка!»

Оля слушала, а в ушах её всё ещё приятно звенела знакомая музыка – «Танец маленьких лебедей», и снежинки, как белые лебеди, кружились вокруг фонаря. Ей вдруг стало очень скучно. Она поднялась со скамейки, дёрнула подругу за рукав:

– Пойдем, положим письма обратно, в клеточку на букву «З», – попросила она.

– Ой, что ты! – испугалась Люба. – Ещё поймают. Да и темно уже, пора домой. Завела меня на какую-то Учительскую улицу. Знаешь, теперь мне от мамы влетит. Ведь и задачка ещё не решена. Откуда я знаю, как её решать? На вот, забери своё письмо про корову. Деда Мороза тебе отдаю, не жалею. А это письмо с ромашками я себе возьму...

Выбравшись из тихого, задумчивого парка, девушки медленно побрели домой, толкая прохожих. Они шли, не глядя в лица друг другу.

Как нужна им была чья-то твёрдая рука, которая бы властно вернула их обратно на Учительскую улицу и заставила положить обратно чужие письма!

Дома Люба, как ни в чём не бывало, села решать задачку на своем любимом месте в кухне за столом. Мать, чтобы не мешать ей, повела младших детей в комнату.

В это время в общежитии на Учительской улице хлопнула входная дверь, в вестибюль ввалилась шумная и весёлая компания ребят. Они теперь приходили в общежитие поздно: после лекций в институте сразу же спешили на практику на завод.

Поприветствовав тётю Марию, они все бросились к ящику с письмами, заглянули в «клеточки» с буквами, забрали почту. Только один чернобровый парень долго перебирал тоненькую пачку писем из «клеточки» на букву «З» и всё не решался положить её обратно.

– Нет тебе, Ванечка, сегодня ничего. Нет, – покачала головой тётя Мария, – Иди, готовь лекции, завтра письмо будет.

...Задачка никак не решалась. Люба уже вырвала из тетради весь исписанный цифрами лист бумаги, заново переписала условие задачки, однако это не помогло. Пухлые губы её дрожали, и она уже, было, хотела заплакать, но вдруг вспомнила о письме. Вытащила его из конверта, снова перечитала, потом вырвала из тетради чистый листок бумаги и старательно вывела:

«Добрый день, Ванечка! Сообщаю тебе, что я решила изменить свой почерк. И фамилию тоже меняю. На Новый год я выхожу замуж. Если хочешь гулять на моей свадьбе, приезжай через поля, через снега. Жду ответа, как соловей лета.»

Она вложила этот листочек в конверт, залепила его, потом посидела на нём минуты две и вложила в портфель. А письмо Ивану сожгла на газовой плите. Бумага вспыхнула ярким пламенем, которое быстро уничтожало ровные строки. Вот огонь прижёг ей пальцы, она бросила остатки письма на плиту и видела, как пламя поглотило последние слова: «Приезжай, мой Ванечка!»

«Всё!» – вздохнула Люба с облегчением, – «Теперь никто не узнает, а Оля не выдаст. Она и сама письмо взяла.»

* * *

Приближается Новый год. Скоро начнутся зимние каникулы. Будет ёлка в школе, и во Дворце пионеров, и дома тоже. Как интересно жить на свете! И ещё у Оли сразу прибавилось двенадцать рублей: отец дал на подарок ей и Ирке. Ничего, Ирка не узнает. Один год можно и без подарка пережить. А то можно сказать маме, что деньги... потерялись, она пожалеет и даст снова.

Оля, подпрыгивая, выбежала на улицу. Наконец-то у неё будет сумочка! Как вихрь, она влетела к Любе. Та, как всегда, сидела у окна, склонив над вышиванием гладко причёсанную русую голову.

– Одевайся скорее! – закричала Оля. Косички с голубыми бантами запрыгали у неё за плечами... – Вот смотри! – она разжала ладонь, в которой была пачка денег – целых сорок рублей уже!

– Опять у мамы взяла?

– Нет, папа сам дал, на подарки! Пойдём скорее!

И вот они бегут по шумному предпраздничному городу, где течёт бесконечный людской поток, где безостановочно хлопают двери магазинов и люди покупают, покупают, покупают.

Оля волнуется. Неужели продали? Неужели нет там, в витрине магазина, её давней мечты – сумочки с серебряным замочком за 37 рублей 60 копеек?

Сверкают витрины универмага – одна, вторая, третья... Девочки не останавливаются даже возле диковинного аиста, который держит в клюве плетёную корзину с конфетами.

– Вот она, никто не купил! – облегчённый вздох вырвался из Олиной груди. Девочки зашли в магазин важно, как настоящие покупатели.

– Тётя, мы хотим купить сумочку, вот ту синенькую, что висит в витрине, – вежливо попросила Люба.

Продавщица, занятая с другими покупателями, скользнула по девочкам равнодушным взглядом и мимоходом ответила:

– Это дорогая сумочка, у вас денег не хватит.

– Хватит, – прозвенел серебряный Олин голосок, – Вот смотрите: целых сорок четыре рубля!

Люди, стоявшие кругом, рассмеялись.

– Дайте уже им сумочку, – сказала пожилая дама в чернобурке, – наверное, для матери новогодний подарок покупают.

И вот, наконец, мечта в её руках. Оля несколько раз щелкнула серебряным замочком, деньги, оставшиеся от покупки, положила в кошелёк внутри сумочки и великодушно предложила:

– На, Люба, поноси! Будто ты – почтенная дама, а я твоя домработница и ты меня всё время ругаешь...

Девочки, не торопясь, вышли на улицу. И хотя ранние сумерки уже окутывали и разрисованные серебром деревья, и бронзового Адама Мицкевича в снежной шапке, домой идти ещё не хотелось. Слишком много интересного было вокруг. Девочки постояли возле ёлки, которую устанавливали рабочие на проспекте имени Ленина, потом забрели в книжный магазин.

Сколько книг! Сказки, приключения, стихи Маршака. Девочки стояли, будто завороженные, у прилавка и раскрывали то одну, то другую книгу. Особенно нравились им сказки.

– Давай купим, – предложила Оля, – и мне, и тебе тоже.

– Мне вот эту, – быстро схватила Люба книжки.

– Тётя, возьмите деньги! – громко сказала Оля, важно вынимая из сумочки рубли.

Но продавщицы не было.

– Какая невнимательная, – разгневалась Оля, – а ещё книжками торгует. Вот возьмём и пойдём. Будет знать.

– Пойдём, Любка, – Оля озорно посмотрела на подругу.

– Пойдём! Только надо тихонько, – прошептала Люба. Она спрятала книжку под пальто и быстро шмыгнула за дверь.

Улыбка исчезла с Олиного лица.

– Любка, куда же ты? – растерянно крикнула Оля и выбежала за ней.

Людской поток вынес девочек из магазина, они оказались на улице. У каждой в руках было по книжке с яркими картинками на обложке.

– Пойдём в другой магазин, – таинственно предложила Люба, – Получается, так можно много книг набрать, на все каникулы читать хватит. На, возьми свою сумочку, она мне мешает.

Возле лотка, прикрытого прозрачной клеёнкой, седой бородатый продавец торговал книгами, которые только что поступили в продажу. Здесь был приключенческий роман «Наследник из Калькутты». Толстая книга в яркой оранжевой обложке с золотистой отделкой привлекла внимание покупателей, они плотным кольцом окружили лоток, со всех сторон протягивали деньги.

Девочки протиснулись с другой стороны лотка, спокойно взяли по книжечке и пошли. Никто не остановил их, никто не обратил внимания, у каждого было своё пристальное дело... Только длинноволосый парень пренебрежительно взглянул в их сторону и буркнул:

– Ах, вертихвостки! Маленькие, а тоже лезут.

Вскоре в руках у Оли и Любы оказалось ещё две книжки, потом четыре цветных открытки, и всё это без всяких трудностей и совсем без денег. Глаза девушек разгорелись.

– Как интересно! – прошептала Люба, – Я и не знала, что все они такие зеваки. Завтра ещё пойдем. Хорошо?

Оля кивнула головой.

– Хорошо, только зайдем ещё сюда.

Какая красота! Здесь книги выставлены прямо посреди магазина на высоких витринах. Девушки взяли по одной, и никто не видел. Теперь у них было по четыре книги.

– Возьмём еще вот эту, – предложила Люба, показывая на книжку в яркой коленкоровой обёртке.

– «Китай», – прочитала Оля, – Эту не надо, она для взрослых.

– Как это не надо? Смотри, какая красивая, пригодится.

Девочки взяли и эти книги, незаметно оглянулись вокруг и пошли к выходу.

Вот здесь и случилось неожиданное. В дверях стояла продавщица в чёрном форменном халате и смотрела на них укоризненным взглядом. С улицы, пряча в карман полосатую палочку, подходил очень сердитый милиционер с мокрым от снега лицом. Он крепко взял школьниц за руки, повёл. Вот тогда-то и крикнула Оля: «Люди, спасайте, люди не отдавайте нас!». А потом, сидя в машине, она незаметно от милиционера вытащила из синей сумочки кошелёк с несколькими рублями и спрятала его в карман. Брать с собой сумочку было просто невозможно. Украдкой поцеловала её холодноватый замшевый бок и осторожно запихнула за сиденье машины. «Прощай, сумочка, прощай, мечта, никогда уже у Оли такой не будет!»

* * *

Сбивчиво, сквозь слёзы и всхлипывания девочки рассказывают историю своего падения строгой красивой женщине в кителе с золотыми лейтенантскими погонами. А в зеркале напротив видны их красные растерянные лица, видно милиционера, который, сняв шапку, шагает по комнате, и рабочего в спецовке, который всё ещё сидит здесь, и других людей.

Сначала девочки врали, выкручивались, придумывали себе имена и фамилии и адреса домов, неверно назвали школу, в которой учатся. Но Наталья Дмитриевна позвонила в школу и тут же разоблачила их.

Исповедь первой начала Люба. Она рассказала всё: и как Оля затащила её на Учительскую улицу, и как взяли они письма из клеточки на букву «З», и как Оля украла у мамы пять рублей на синюю сумочку, и, наконец, как научила её воровать книжки.

Оля молчала. Она не оправдывалась, только с каким-то удивлением и горечью смотрела на подругу. Да, действительно, во всём виновата она, Оля...

– Ну, всё ясно, – сказала наконец Наталья Дмитриевна, обращаясь к милиционеру, – идите, товарищ Демчук, за родителями. Вы знаете улицу, где они живут?

Демчук растерянно улыбнулся.

– Да я, Наталья Дмитриевна, с того волнения и улицы все забыл. Думал, совсем народ меня разорвёт, когда та чёрненькая начала на помощь звать. А потом едем в машине, она обнимает меня, просится. Говорит: «Товарищ милиционер, миленький, не везите нас в ту комнату детскую, отпустите. Вы знаете, какая у нас мама суровая.» А на поверку, получается, мама хорошая, а дочки плохие. Ну, хорошо, пошёл я.

Демчук надел шапку, спрятав под неё непокорный чуб. Рабочий также поднялся, подошёл к Демчуку и, положив ему на плечо свою тяжёлую ладонь, сказал:

– Ты уж прости меня, брат. Я облажался, обругал тебя. А зря.

Рабочий вышел, не взглянув больше на девочек. За ним разошлись и другие. В комнате остались только Наталья Дмитриевна и две девочки напротив большого зеркала. Они смотрели в него, как в свою собственную совесть.

Наталья Дмитриевна устало склонила голову на руки и задумалась. Какой длинный и какой тяжёлый день был у неё сегодня!

...Утром привели маленького Богдана. Он кричал во всю силу своих лёгких, от страха не мог произнести ни одного толкового слова, только повторял без конца:

– Ой, меня мама потеряла!

Однако, увидев игрушки, он замолчал, боком подошел к столику и ткнул пальцем в плюшевую мордочку серого зайца. Его залитое слезами личико расплылось в улыбке. Через несколько минут он уже спокойно и живо рассказывал обо всём, что с ним произошло. Они с мамой приехали поездом в город, чтобы купить ему, Богдану, новые сапожки с железными подковками. Только мама пошла сначала на базар, чтобы продать молоко и сметану, и там он потерялся, побежал смотреть, как дядя на колхозной машине утят продаёт. Затерялся и начал кричать, а дядя милиционер взял его за руку и привёз сюда.

– Получается, не мама тебя потеряла, а ты сам убежал? – переспросила Наталья Дмитриевна.

– Сам, – подтвердил Богдан и стыдливо отвернулся в сторону.

Через полчаса в детскую комнату прибежала мать Богдана, также громко плача. Увидев сына целым и здоровым, она схватила его в объятия и заплакала ещё сильнее.

Наталья Дмитриевна, стараясь придать своему лицу суровость, сказала:

– Надо лучше следить за ребёнком, гражданка! Забирайте мальчика и распишитесь вот здесь.

– Как это расписываться? – насторожилась колхозница, сразу перестав плакать.

– Ну, распишитесь, что получили мальчика.

– Не буду я расписываться. Это мой ребёнок, вот хоть его самого спросите.

Тут уже заведующая детской комнатой не выдержала и рассмеялась.

– Конечно, ваш ребёнок. Но, когда мне сюда милиционер привел вашего Богдана, я записала, что приняла его. Так теперь надо записать, что я его в собственные руки матери отдаю.

Вытерев слёзы, мать с сыном пошли покупать сапоги с железными подковками. А в детскую комнату шли уже новые посетители. Высокий мужчина в пальто с каракулевым воротником и в такой же шапке распахнул дверь и пропустил перед собой молодую женщину в большом клетчатом платке, которым она заботливо прикрывала младенца.

– Добрый день! – сказал посетитель в каракулевой шапке, – Вот здесь женщина хочет ребёнка бросить, но не знает куда, так я к вам её привел.

На миловидном лице женщины отразилось большое волнение.

– Ой, да они не поняли меня, – торопливо заговорила она, прижимая к себе ребёнка, – не бросать я его хочу. Вот гляньте, у меня и бумажка есть из сельсовета. – Она вытащила из кармана ватника смятую бумажку и протянула её Наталье Дмитриевне. Это было отношение от сельского Совета, в котором говорилось, что у колхозницы Марии такой-то сложились нелёгкие семейные обстоятельства, и поэтому сельсовет просит временно устроить её ребёнка в какое-нибудь детское учреждение.

– Что за беда случилась у вас, Машенька? – Наталья Дмитриевна ласково взглянула на посетительницу.

– Простите, я очень тороплюсь, – мужчина надел каракулевую шапку и с достоинством вышел, убеждённый в том, что ребёнок будет устроен в надёжном месте.

Женщина сердито взглянула ему вслед и ещё раз повторила:

– Не верьте этому человеку, я своего ребёнка никогда не брошу. Посмотрите, какой мальчик красивый. Мне в сельсовете посоветовали отдать его временно в город на воспитание в Дом ребёнка.

И Машенька рассказала о своём несчастье. Муж её, пьяница и гуляка, не захотел работать в колхозе, подался в город. В семью не вернулся. А у Марийки четырёхлетняя дочь и теперь – вот Ивасик родился. В колхозе её поставили дояркой на ферме, а ребёнка куда девать? Председатель правления обещает детские ясли в селе построить, но пока их нет.

Наталья Дмитриевна сняла телефонную трубку, набрала номер городского отдела здравоохранения и коротко изложила заведующему Марийкину историю.

– Обращайтесь непосредственно в Дом ребёнка, – услышала ответ.

Позвонила в Дом ребёнка.

– А справки у неё есть? – прежде всего поинтересовались оттуда.

– Есть отношение из сельсовета.

– Нет, другие справки, из детской консультации. Справка, что в доме нет инфекционных заболеваний, анализ крови, справка о том, что у ребёнка нет глистов...

– Подождите, подождите, – перебила Наталья Дмитриевна свою собеседницу, – Ребёнку всего три месяца.

– Это не имеет значения. Пусть привезёт с собой все анализы и справки, тогда посмотрим.

– Маша, справки есть у тебя? – спросила Наталья Дмитриевна, прикрыв рукой телефонную трубку. – Говорят, надо ехать за справками.

– Ой, что они говорят, – умоляла Марийка, – Ивасик мой замучился совсем, и дочь одна в доме, а за коровой присмотреть я соседку Христом-богом просила.

Опять звонки в городской отдел здравоохранения. На глазах у Машеньки уже набежали слёзы.

Наталья Дмитриевна раздражённо бросила трубку на телефон и решительно стукнула ладонью по столу.

– Всё! Давай, Машенька, сюда твоего Ивасика, а сама езжай домой. Доверяешь мне сына? Ну вот, до свидания. Всё будет хорошо. Через неделю наведаешься.

Наталья Дмитриевна вызвала милицейскую машину, синюю с ярко-красным ободом. Ивасика завернула в атласное одеяло – такое хранится в детской комнате на всякий случай – и поехала в Дом ребёнка.

Заведующая встретила её возмущенным возгласом:

– Я же говорила – без справок не приму. Везите ребёнка обратно, к матери.

– А это подкидыш, – спокойно ответила Наталья Дмитриевна, – Что я могу сделать? Мать бросила его и исчезла в неизвестном направлении. Подкидыша вы обязаны принять.

И она положила ребёнка прямо на стол заведующей. Мирно спавший до сих пор Ивасик заёрзал в своих пелёнках, пискнул сначала тихонько, потом громче и закричал деловито и требовательно.

– Оформляйте же скорее, – наступала Наталья Дмитриевна, – видите, ребёнок голодный. Сейчас не время спорить.

Вся красная от гнева, заведующая переложила ребёнка со стола на кушетку, открыла рожок одеяла, заглянула внутрь на непрошеного гостя. Ивасик замолчал и улыбнулся во весь свой беззубый рот.

Гневное выражение исчезло с лица заведующей.

– Замечательный ребёнок! – констатировала она и уже совсем не сердитым голосом крикнула: – Софья, неси бельё, принимай нового жильца!

Женщины посмотрели в глаза друг другу и... рассмеялись. Выходя, Наталья Дмитриевна как бы невзначай бросила.

– Мать этого подкидыша через неделю, наверное, приедет сына проведать. Так вы её уже не очень здесь распаляйте.

...Потом, когда вернулась на свою вахту, в детскую комнату приходил Мирон, один из её давних «клиентов». Он доставил в своё время немало хлопот и ей, и оперуполномоченному милиции, и своим родителям. Спекулировал в кино билетами, украл у отца пятьдесят рублей и напился, потом ограбил продуктовый ларёк и сбежал из дома. Его сняли с поезда где-то под Киевом, привезли обратно, судили. Недавно он вернулся домой из исправительно-трудовой колонии. Все глупости с него как рукой сняло. Начал Мирон ходить в вечернюю школу, а днём работает вместе с отцом в сапожной мастерской.

– Чего тебе, Мирон? – поинтересовалась Наталья Дмитриевна, – Опять что-нибудь натворил?

– Что вы, тётя, да я теперь даже курить бросил, – ответил Мирон ломким басом, – Я к вам вот за чем пришёл: хочу на токаря выучиться, помогите учеником на завод поступить. Вас послушают.

И Наталья Дмитриевна снова звонила в отделы кадров и директорам заводов, пока не добилась согласия одного из них сразу же после нового года принять Мирона в цех...

А теперь вот эти девочки, которые воровали книги. Какое хорошее у Оли лицо! А эта, Люба, – более откровенная. А впрочем, какая же это откровенность, если она всю вину на подругу свалила...

– Мама! – звонкий и знакомый голос вывел Наталью Дмитриевну из задумчивости, – Я уже покатался, теперь пойдём с дедом уроки учить. – В дверь влетел, как ветерок, самый младший сынок Натальи Дмитриевны в коротеньком пальто нараспашку и на коньках.

– Хорошо, сынок, идите домой, пусть дедушка кашу разогреет, молоко есть. Ужинайте.

– А ты разве ещё не скоро придёшь? Ведь ночь уже, – недовольно спросил сын.

– Нет, сынок, ещё не скоро. Видишь, у меня посетители, – и она кивнула головой в сторону Оли и Любы.

Девочки не обернулись, но они хорошо видели в зеркале этого весёлого, беззаботного мальчика, у которого мама – лейтенант милиции с золотыми погонами на плечах. Горькая зависть пронзила Олю. Хорошо ему, покатался себе, и теперь дед будет его кормить. А они? Такая тяжесть нависла над ними обоими.

Оля склонила голову на грудь. Конечно, мама будет бить. А отец, тот пальцем не тронет. Придёт с работы, сядет уставший на стул и будет смотреть на неё с таким укором и болью, что, пожалуй, будет хуже всякого битья.

Снова открылась дверь, и в зеркале отразились бледные, взволнованные лица матерей. Каждая из них бросилась к своей дочери.

Милиционер козырнул:

– Ваше задание выполнено. Доставил обеих. Сначала не хотели идти, не верили. Теперь пусть сами убедятся. Разрешите идти?

– Да, идите, товарищ Демчук, поздно уже. Спасибо вам! – кивнула Наталья Дмитриевна на прощание.

И снова начался долгий разговор со слезами, со всхлипываниями, новыми подробностями об этих последних злосчастных днях.

– Вы сделали большую ошибку, дети, – серьёзно сказала Наталья Дмитриевна, – Но вы сами её и исправите. Завтра я жду вас вместе с мамами в четыре часа дня.

Матери и дочери ушли растерянные, взволнованные, заплаканные. Но какое счастье, что нашлась добрая рука, которая вовремя остановила этих, собственно хороших, детей на краю пропасти!

Наталья Дмитриевна устало потерла лоб рукой. Уже одиннадцать. Её рабочий день закончился два часа назад. Но что её тревожит? Что-то она забыла ещё сделать. Ага, письма! Ведь их надо вернуть. Скоро праздник – Новый год. Их ждут, наверное. Завтра она спросит о судьбе этих писем у Любы и Оли.

...Завтра Новый год. Густые людские потоки плывут по городу. Люди несут ёлки, цепляя прохожих пахучими ветками, но за это никто не обижается.

На перекрёстке, возле площади Мицкевича, стоит на своём посту регулировщик Демчук. И пропускает мимо себя автомашины. Сегодня он не вытягивает свой свисток и не свистит пронзительно нарушителям. Куда там, люди спешат! Может, у кого ещё ёлка не украшена, может, пирог допекается в духовке, может, ещё не выглажена праздничная одежда... На проспекте имени Ленина уже горит разноцветными огнями высоченная ёлка. Уже стал на свою вахту дед Мороз в голубом кожухе. А ракета? Ракета начнёт свое движение ровно в двенадцать часов по московскому времени и помчится вокруг ёлки, раскинув свой огненный хвост.

И вот среди этой праздничной суетливой толпы, не обращая внимания ни на сверкающую огнями ёлку, ни на украшенные витрины магазинов, прошла небольшая группа людей: две девочки с каменными лицами, две суровые и молчаливые мамы и инспектор детской комнаты милиции Наталья Дмитриевна Запрягаева. В руках у девочек стопки украденных книг.

– Вот здесь мы взяли «Сказки», – показала Оля на книжный магазин пассажа «Детский мир».

Остановились возле прилавка.

– Подождите минутку, – сказала Наталья Дмитриевна, – сейчас я приглашу заведующего магазином.

Она вернулась в сопровождении мужчины в сером костюме. Он укоризненно взглянул на детей, прижавшихся к стене, и позвал продавщицу.

– Ну, что же вы, подходите, – тронула девочек за плечи Наталья Дмитриевна.

Первой подошла Оля, ступила шаг навстречу молоденькой продавщице, словно бросилась в ледяную воду.

– Тётя, я вчера украла у вас эту книжку. Простите меня. Больше так никогда не буду. Никогда! – Она посмотрела прямо в лицо девушке. Широко открытые глаза, прикрытые щёточкой ресниц, тонули в слезах.

Продавщица нерешительно взяла книжку, хотела что-то сказать, но вдруг почувствовала, что к её горлу подступил комок. Отвернулась и молча положила книгу на прилавок.

Оля решительно подошла к заведующему и повторила:

– Простите меня, дядя!

Заведующий укоризненно покачал головой.

– Вот видишь, как оно получается. А мы могли бы продавщицу с работы снять за недостачу.

Люба смотрела вниз и говорила тихо, едва шевеля пухлыми дрожащими губами. Щёчки её пылали от стыда. Вокруг школьниц уже собралась толпа любопытных. Какая-то сердобольная тётка не выдержала и охнула.

– Да что вы детей мучаете! А кражи же – на копейку.

– Отойдите, граждане! – тихо сказала Наталья Дмитриевна, – Дело не в копейках, дело в судьбе детей. Видите, их матери поняли это.

Потом были у старого лоточника, похожего на деда Мороза, а ещё позже – в двадцатом магазине. В руках девочек не осталось ни одной книжки, и как будто груз спал с души.

– Теперь пусть мамы идут домой, а мне с вами надо решить ещё один вопрос. – Наталья Дмитриевна кивнула головой обеспокоенным женщинам и повела Любу и Олю с собой. И снова они сидели в ярко освещённой детской комнате напротив большого зеркала.

– Где письма? – спросила Наталья Дмитриевна, – Кому они были адресованы? Ведь их ждут, их надо вернуть.

Глаза Оли впервые за эти два тяжёлых дня радостно заблестели.

– Вот он, я уже приготовила, – и она с готовностью вытащила из кармана смятый, старательно заклеенный конверт. – Я сегодня сама хотела идти к тёте Марии, положить письмо в клеточку.

– Ты правильно решила, Оля. Умница. А второе письмо где? Дорогая, оно ведь было у тебя?

– Я... Мне... – Люба страдальчески наморщила лоб, – Оно было такое... любовное. Я порвала его.

– Порвала? Кому же оно было адресовано? О чём там было написано? Вспомни, Люба.

Девочка ещё больше нахмурила лоб, посмотрела на потолок, на стены, пытаясь вспомнить.

– Машины буксуют... Ещё про дорогу что-то и про школу... Нет, не могу вспомнить.

– Я вспомню, – воскликнула Оля, – вот подождите... Сейчас... – Она прикрыла глаза тёмной щёточкой ресниц.

Представила сначала снежинки, летающие под фонарём, потом Иринку, которая сидит за пианино и играет её любимую музыку «Танец маленьких лебедей», медленно и тихо заговорила:

– Мой Ванечка, мой солнечный! Если бы ты знал, как бывает тихо и грустно в нашей школе, когда заканчиваются уроки, дети разбегаются домой и снег заметает вокруг все тропинки. На дорогах буксуют машины, и мне кажется, что ты далеко, далеко от меня...

Оля говорила, а в комнате будто звенела любимая музыка.

– Но я верю, Ванечка, придёт Новый год – ты оставишь и огни, и музыку и приедешь ко мне, в нашу тихую школу на краю села. Приедешь на первой попавшейся попутной машине, и тебе не помешают ни снег, ни ветер. Приезжай, мой Ванечка!

– Видите, что вы натворили! – воскликнула Наталья Дмитриевна, – теперь Ваня не получил письма и не поехал туда, где его ждут. А завтра – Новый год. Как его фамилия? – И Наталья Дмитриевна протянула руку к телефонной трубке.

– Я не знаю, – растерянно сказала Оля.

– И я не знаю, повторила Люба, – Как-то на букву «З».

– Всё равно, так и позвоним, что было письмо Ване с фамилией на букву «З», – решила Наталья Дмитриевна, раскрыла справочник и отыскала номер телефона студенческого общежития. – А вы теперь бегите домой. Бегите, – повторила совсем ласково, – Я знаю, верю вам, что такое больше никогда не случится...

* * *

В общежитии была предпраздничная суета. Ребята готовились к новогоднему балу, который должен был через час начаться в актовом зале института, где уже горела разноцветными огнями ёлка, из угла в угол протянулись гирлянды флажков и на ниточках качались снежинки из белой ваты.

Тётя Мария давно уже закончила своё дежурство, но всё ещё не шла домой. К ней постоянно обращались с просьбами, вопросами.

– Тётя Мария, посмотрите, у меня не кривой галстук?

– Тётя Мария, как вы думаете, эти чулки подойдут к жёлтым туфлям?

– Пожалуйста, помогите, подгладьте мне вот здесь воротник.

И она поправляла галстук, хвалила чулки, гладила воротничок, а сама всё поглядывала на дверь в конце коридора. Почему это Ваня не показывается? И штаны свои выходные сегодня не гладил. Не собирается он что ли на новогодний бал? Все эти дни он ждал какого-то письма. Каждый день по три раза просматривал почту в ящичке уже не только на букву «З», но и в других ячейках.

Но письма не было.

Опустели коридоры общежития. Вот с громким смехом побежали по ступенькам двое. А Ваня так и не вышел...

Телефонный звонок прервал размышления тёти Марии.

– Слушаю. Да, общежитие. Какие письма? Кто, Ольга? Вот я скажу её матери!.. Так говорите Ванечка на букву «З». Есть, есть такой. Вот, как хорошо! Запомню, запомню. Говорите...

Лицо тёти Марии прояснилось, и она, как павлин, поплыла по коридору, постучала в закрытую дверь. Черноволосый парень стоял у окна без пиджака, в помятой рубашке, засунув руки в карманы. Чёрные кудри нависли на глаза, и он равнодушным взглядом смотрел на тёмное окно. На улице, как всегда под Новый год, похолодало, и мороз нарисовал на оконных стёклах маленьких лебедей, распявших на стекле белые крылышки.

– Иванка, тебе письмо!

– Где? – парень порывисто обернулся.

– Было, было письмо... Только оно потерялось. Но я знаю, что в нём написано. Вот слушай. – На лице тёти Марии отразилось большое напряжение. Она быстро, быстро заморгала ресницами, пытаясь вспомнить слова письма.

– Там было написано, Ванечка, что ты, как ясное солнышко. И что тоскует по тебе её девичье сердце... И что бездорожье вокруг, но приехать всё равно можно... Так что ты уже езжай скорее, детка, – закончила тётя Мария деловитым тоном.

Ваня сначала смотрел на неё ошарашенным взглядом, потом схватил со стула пиджак и закружился по комнате, надевая шапку, куртку, варежки. Маленькие ледяные лебеди на оконных стёклах вдруг ожили, взмахнули белыми крылышками и закружились в весёлом танце.

Быстро выбежал.

– Ванечка, ты что, сумасшедший? Застегнись, простудишься!

Остановился, сделал шаг назад, поцеловал женщине руку.

– Спасибо, тётя Мария!

...Почтальон спешил разнести последнюю предновогоднюю почту. Осталось ещё одно письмо в студенческое общежитие на Учительской улице. Если бы почтальон знал, что это и есть глупое Любино письмо, он не трудил бы свои ноги, не торопился бы вручать его адресату.

А впрочем, адресат и так не получит его сегодня. Широко расставив ноги, он стоит в кузове грузовой машины и летит навстречу ветру, навстречу ночи. Повторяет вслух слова из письма любимой, а в ушах звенит, неизвестно откуда вынырнув, знакомая музыка из «Лебединого озера».

Тарас Степанович Мигаль

Цветочный тюль

Героиня этой невыдуманной истории – студентка. Живёт она во Львове по улице Видовой, учится на четвёртом курсе энергетического факультета политехнического института. Друзья зовут её просто и ласково Майей, для соседей она – Майя Иосифовна, а в Железнодорожном райотделе милиции, в который иногда теперь заходит, к ней обращаются с уважением: «Товарищ Широкая!».

Ничем особо не отличается Майя от своих подруг. Таких, как она, – юных, стройных, смуглых девушек с открытым, честным лицом, – вы встретите множество в цехах заводов, в аудиториях вузов, в парках. Она из тех, о ком уже даже песню сложили:

Ведь львовянки – с огоньком девчата,

У них душа весела и завзятая.

И вдруг произошло, кто-то как будто подменил девушку. Погас весёлый огонёк взгляда. Майя стала сосредоточенной. Бывало, задумается, и в глазах её, устремлённых вдаль, вы увидите будто пятнышко горькой грусти, тревоги. Кажется, вот-вот блеснёт слеза и капелькой боли проплывёт по смуглому лицу. Но нет, слеза не появляется, только синяя жилка на виске то и дело дёргается.

Девушка властным движением руки проводит по лбу, будто стряхивает внезапное отчаяние, дурное видение. Она снова спокойна. Но не отгаданный вопрос у друзей остаётся. Что случилось? Кто нанёс душевную травму этой всегда жизнерадостной, весёлой девушке? Ожило ли в её сердце какое-то далёкое воспоминание из военного лихолетья, когда она детскими глазами ещё, может, подсознательно, впитывала в себя тяжёлые картины войны? Или, может, несчастливо влюбилось это юное сердце? Не стесняйся хороших чувств, поделись с подругами своей тайной, и легче станет у тебя на сердце...

* * *

– Это было, помню, как раз перед Октябрьскими праздниками. Без пятнадцати минут девять. Я ехала на трамвае. Представляете себе, что творилось. Это – час пик. Люди толкаются, продираются, давятся... Слышу, кто-то сзади на меня нажимает, отталкивает, пробирается на площадку. Пассажиры покачиваются – туда- сюда. Чувствую, тот, что протискивается вперёд, вдруг останавливается у выхода. Кинула, я на него глазом: рыжий, с тонкой бородкой, с опухшими глазами. Неприятный запах перегара ударил мне в лицо.

Посторонилась, насколько это возможно в таких условиях. Отвернула голову, но слышу, что этот тип всё налегает и налегает.

«А чтоб тебя растрясло!» – думаю, – «Ну и скажу я тебе сейчас несколько слов, пьяница ты неумытый.»

Поворачиваюсь к нему и... честное слово, сердце моё вдруг забилось так, как будто я только что марафонский бег закончила. Тик-так, тик-так... «Эй, ты ещё и вор!»

Вижу, пьяница, будто в собственную, залез длинными пальцами в сумку пожилой женщины и уже вытаскивает кошелёк. Вдруг понял, что я всё это вижу, и, не оставляя своей воровской «работы», выкатывает на меня свои опухшие глаза. И такую силу ненависти вкладывает в свой гадкий взгляд, что я даже задрожала вся.

– Молчи, сука, – рычит мне в ухо и уже прячет кошелёк в свой карман.

Кровь ударила мне в голову. Ах ты мерзавец! Не знаю, откуда взялась у меня эта отвага. Хватаю его за руку и кричу:

– Бабушка, вас обокрали! Этот гражданин, люди, у неё кошелёк из сумки вытащил.

Не успела я ещё и договорить, а он как дёрнется. Вырвал руку и страшным рывком ко мне. Что-то блестящее, острое засеребрилось вдруг, мелькнуло перед моим лицом, я только глаза закрыла...

Потом мне рассказали. Когда бандит вот-вот должен был порезать меня бритвой, какой-то мужчина вовремя схватил его за руку и так сдавил её, что она безвольно упала вниз, пальцы растопырились и выпустили лезвие.

Я хотела увидеть своего защитника. Успела только бросить взгляд на высокого, черноволосого мужчину, который, крепко держа за плечи вора, пробивался с ним к выходу. За ним шла потерпевшая.

Я осталась в трамвае. Пассажиры наперебой обсуждали только что случившееся событие. Какая-то бабушка обняла меня и плакала.

– Да ведь он, доченька моя, погубить тебя мог. Ты без глаз остаться могла.

Словно из пулемёта затараторила дебелая молодая женщина, поднявшись с места, отведённого для инвалидов.

– Я слышала, что такой случай был в Сталино вскоре после войны. Хулиган тянул деньги из кармана, а какой-то паренёк, стоявший рядом, крикнул: «Дяденька, у вас берут...» И в ту же минуту бандит ударил финкой по глазам ребёнка. Не выдержал один офицер. Вынул пистолет и тут же бандиту капут сделал.

– Живодёру – по заслугам.

– Всё же – это самоуправство, – послышался тихий голос.

– А глаза ребёнка, это что для вас?

В разговор встрял старенький пассажир в очках.

– А я думаю, что лучше сидеть тихо. Деньги вещь приобретённая, а вот глаз тебе никакой врач не вернёт, коли они вытекли...

Я слушала взволнованные разговоры, а сама всё время думала, что вот полминуты назад могло произойти непоправимое. И ещё подумала: хорошо я сделала или нет? Должна была вмешаться, помочь поймать преступника, или лучше было молчать?

И тогда перед глазами вынырнул образ моего защитника. Не знала, кто он, не успела его даже поблагодарить.

Выходя на остановке, как-то несмело я спросила своих спутников, не знает ли кто-нибудь из них, где работает мой защитник, его фамилию?

– Что ты, доченька, – сказала стоявшая возле меня женщина, – ведь на трамваях тьма народа ездит. Но ты не грусти, – добавила успокаивающе, глядя на меня и как будто угадывая мои мысли, – Это только гора с горой не сходятся. Ты встретишь его, потому что это хороший должен быть человек. Чтобы все такие были. Как он вовремя и умело обезоружил бандита.

* * *

Встретила ли девушка своего защитника?

Встретила. В такое время, когда и не думала о нём, когда шла и действовала лишь по зову своего доброго сердца, выполняя долг честного советского гражданина.

Как же было это?

Падал снег. Крупный, мокрый, декабрьский. Было тридцатое число месяца. Надо ли говорить, где в такой день в минуты, свободные от труда и учёбы, находятся женщины, девушки. Конечно, в магазинах, на базарах, везде, где суетится радостно взволнованная толпа. Ведь завтра надо будет встречать Новый год!

Майя сейчас же после лекций совершила длинный маршрут по городу. Побывав в магазинах центра, она вышла на широкую ленту шумной улицы Городецкой.

Вспомнила. Где-то здесь есть магазин, в который поступил тюль. Лида говорила, что прибыло около десяти разных образцов. А Лида – специалист в этом деле.

Вот и магазин. Но ведь народу! Что ж, если хочешь принарядить комнату, становись в очередь. Продавцы, видно, умелые девушки, всё горит у них в руках, торговля идёт бойко.

Майя уже у прилавка. Можно вволю любоваться узорами тканей, радугой красок, цветов.

– Сколько же это мне надо? –прикидывает ещё раз в уме, хотя уже давно всё подсчитано.

Руки женщин тянутся к шелкам, плюшам, тюлям, хлопчатобумажным тканям. Между ними тонкие пальцы Майи.

Странно, почему это вот у той толстой женщины в розовом платке, бесцеремонно нарушающей порядок очереди, так дрожат руки? Несколько раз она уже опрокинула рулоны материи, разворачивала тюль. И почему это у неё воровато бегают по человеческим лицам глаза? Собственно, по лицам, а не по тканям.

Возле толстой женщины, возраст которой трудно определить, крутится паренёк, ему лет восемь-девять. Ученическая фуражка надвинута на лоб, и поэтому глаз парня не видно. А Майе хотелось бы знать, у малого такие же неприятные глаза, как у матери? И чего это в такой день женщина взяла ребёнка с собой на покупки! Сидеть бы мальчику сейчас в тёплом доме и готовиться к ёлке. Но есть ли у него ёлка?

Мать одета хорошо, хоть и без вкуса. Но парень, видно, заброшенный. Руки щербатые, под ногтями грязь. Краешек воротника пальто разорван. Эх, мать, мать...

Рука женщины снова перелистывает рулон. Снизу на мать поглядывает сын. Теперь можно хорошо увидеть его глаза. Нет, в них ничего нет от материнских. Его глаза спокойные, голубые, только немного грустные, потухшие. Как будто кто-то облачко бросил на голубизну неба в погожий, солнечный день.

– Мама, – тихо говорит мальчик, – пойдём, мама!

Женщина резко отталкивает малого. У неё сердитый, недовольный вид. С презрением смотрит на выбранный сорт тюля.

– Отрежьте три метра, – говорит продавцу, вплотную склоняясь над прилавком.

– Это остаток отреза. Четыре метра. Возьмёте? – спрашивает молоденькая продавщица.

– Мне не надо четыре, мне дайте три, – твердит свое женщина.

– Подождите минуту, может, я найду остаток такого же...

Пока продавщица перебрасывает под прилавком отрезы, Майя окончательно решает, какой образец ей взять... Никогда бы она не повесила у себя занавесок из цветастого тюля, которого потребовала эта несимпатичная женщина с мальчиком с грустными глазами.

Интересно, куда это уже делся малый? Как под землю провалился.

Продавец бросил на прилавок тоненький свиток материи. Перемерял.

– Здесь два метра с половиной.

Женщина повысила голос, настаивая на своём:

– Мне не надо два с половиной, мне надо три!

Не могу я оставить один метр. Берите другой сорт.

– Мне не нужен другой, мне нравится этот. Нет этого – обойдусь без никакого. Ничего никогда у вас нет.

Женщина подвинулась по прилавку вперёд, и на её место подошла Майя. Открыла уста и тут же удивилась: тюля в крупных цветах на прилавке не было. Только что видела собственными глазами, и, смотри, – нет. Смущённо спросила:

– Здесь был такой – в крупные цветы. Вы отмерили пять метров одной девушке. Вот перед той женщиной в платке.

Продавщица перебросила свитки тюля. Подошла её подруга. Удивлённо переглянулись.

– Лишь одному или двум покупателям отпустила. Метров двадцать ещё было.

Заволновались люди, толпились женщины у прилавка. Вернулась и толстая женщина в розовом платке.

– Стянули, уроды, не иначе как стянули, – сказала громко, чуть ли не ложась на прилавок, – Крутится тут между людей всякая шпана. Знаю их. Я в киоске работаю, так иногда среди бела дня из-под рук потянут.

– Но ведь здесь никого не было, – разводя руки, жаловалась продавщица.

Майя уже не думала о покупке. Она не могла надивиться, как это так перед её глазами исчез свиток материи. Это должна была сделать только та, толстощёкая женщина. Она сразу произвела неприятное впечатление: вороватые глаза, дрожание рук. Но как, когда? Неужели мальчик причастен к краже? Он так неожиданно исчез.

Женщина в платке не унималась. Она уже успела рассказать новое происшествие с кражей меха в универмаге. Возле неё собрались желающие поболтать; кивали головами, причмокивали языками. А продавщицы всё еще искали между свитками тканей пропажу.

Майя пристально следила за рассказчицей, словно хотела её просверлить насквозь, заглянуть в душу. Это заметила женщина.

– Ты что глаза на меня вытаращила? – сказала грубовато, – может, думаешь, это моё дело? На, посмотри...

Женщина, хохоча, распахнула пальто.

Кровь ударила в голову Майи. От такой всего можно ожидать. Резко бросилась к двери. Холодный ветер освежил виски девушки. Глубоко вздохнула. Вот тебе новое знакомство с воровской профессией. Ловко сделано. Видно, эта толстолицая – хороший специалист своего дела. Да и сыночек – сапогу пара.

В том, что украли тюль женщина с сыном, Майя не сомневалась. Надо во что бы то ни стало разыскать мальчика. Подумать только – мать воспитывает сына вором.

Как и ожидала, Майя увидела мальчика недалеко от магазина, у входа в помещение городских железнодорожных касс. Он настороженно всматривался в предвечерние сумерки, которые углубляли крупный снег в вперемешку с дождём. Было заметно, что парень что-то прячет под своим тонким пальто.

«Вот оно что», – грустно подумала девушка, – «такой маленький, а уже умудрился стащить с прилавка свиток тюля! Видно, не впервые!»

Майе стало жалко мальчишку. До сегодняшнего дня не представляла даже себе, что в нашей стране, на сорок втором году советской жизни, может иметь место детская преступность.

«Это всё та ведьма. Нет сомнения, что это она заставляет парня воровать. От таких матерей следует отбирать детей!»

Чувство возмущения придало девушке решимости, звало к действию. Она – комсомолка, ей не безразлична судьба мальчика, честь родного города.

Незаметно подступила к парню и одним движением руки вырвала из-под его пальто немалый свиток ткани. Парень не успел даже рта открыть, как его добыча – тонкий, прозрачный тюль в крупные цветы – оказалась в сумке девушки. Малый только больно скривился и хотел убегать.

Но рука Майи была цепкая – спортсменка же!

– Сейчас отнесёшь украденное в магазин, а потом пойдём к тебе на квартиру. Как тебе не стыдно воровать!

– Это не я, это мама, – защищался парень, вытирая рукавом глаза и нос, – Я только подхватил, когда она сдвинула с прилавка на землю...

Ещё раз шмыгнув носом, парень отчаянно схватил девушку за руку:

– Госпожа, отдайте материю, я вас очень прошу, потому что меня мама убьёт, если я не принесу домой. Она очень сердита и бьёт меня куда попало, когда я не хочу ей помогать или попадусь.

Снова сожаление завладело душой Майи.

– Она больше тебя не будет бить, вот увидишь, – сказала тепло, поправляя на нём откинутый воротник пальто, – А теперь пошли. Как тебя зовут?

– Юра, а фамилию мама приказывала никому не говорить, – ответил серьёзно.

– Учишься?

– Во втором классе.

– Ты пионер?

– Нет...

Майя улыбнулась, веселее взглянула на прохожих.

И вдруг ужаснулась. На неё, как чёрная туча, надвигалась мать Юрки. Плохой огонёк светился в глазах этой коренастой женщины. Одно мгновение что-то решала женщина и вдруг вся побагровела. Бросилась вперёд, как свирепый хищник, к девушке, схватила её за воротник пальто, притянула к себе.

– Так вот что выходит, государыня моя! В магазине из себя ягнёнка строишь, на людей честных указываешь, а на самом деле воровством занимаешься. Люди, смотрите, я её поймала с поличным: она в магазине тюль украла! – женщина вырвала сумку Майи и показывала находку многочисленным прохожим, останавливавшимся на её крик. – А ты, сопляк, марш отсюда! – наградила сына тяжёлым пинком в спину.

Мальчишка исчез.

Всё это случилось так неожиданно, что Майя не успела и слова сказать в свою защиту. Только к глазам прилились горькие слёзы, и она зарыдала, мучительно всхлипывая, заслонив рукой лицо.

Толпа росла. Женщина кричала всё громче. Отозвались и другие прохожие.

Наконец Майя пришла в себя.

– Это неправда. Клянусь. Это она сама, – неумело защищалась девушка, но никто не проявлял к ней сочувствия, никто не поддержал её. Поняла – все факты против неё.

Появилось два дружинника. Став по обе стороны Майи, строго приказали:

– Придётся пойти в отделение. Там разберутся.

Майя не сопротивлялась, не оправдывалась. Тяжёлым шагом пошла с дружинниками, ей казалось, что проходит дорогу к столбу позора.

О, ирония судьбы! Полчаса назад она смело и честно всем смотрела в глаза, стала на защиту общественного имущества, боролась за душу маленького преступника, а сейчас посмеются в милиции над её правдивым рассказом, скажут: «Вот вам ещё одна выдуманная история воровской хитрости.» Прощай комсомол, институт, честное имя. И ты, Юрка. Не скоро тебе вырваться из трясины, в которую втянула тебя твоя родная мать.

Новая волна гнетущей боли разлилась в сердце Майи Широкой.

Но когда она вошла в кабинет оперуполномоченного милиции, из-за стола поднялся – кто бы вы думали? – высокий, стройный мужчина с чёрными волнистыми волосами и волевым лицом.

Майя узнала своего защитника в трамвайном происшествии.

Что было дальше? Всё закончилось так, как это придумал бы в своей повести писатель. Толстая женщина в платке – Ольга Топчак – оказалась настоящей воровкой. Она нигде не работала и с помощью двух своих детей занималась воровством по магазинам.

Она была лишена свободы сроком на два года.

Девятилетний Юра живёт в школе-интернате, перешёл в третий класс. В день его рождения Майя подарила ему книгу Макаренко. Перевернув несколько первых страниц, он покраснел и при всех расплакался.

А наша Майя Широкая учится на предпоследнем курсе института, но дороги в отделение милиции Железнодорожного района не забывает. Здесь о ней говорят, как о вдумчивой и способной дружиннице. Она снова жизнерадостная, весёлая. Часто заходит к своему защитнику – начальнику отдела Григорию Елизаровичу Сачу. Много интересных и запутанных дел раскрыл лейтенант, немало обезвредил преступников, спас имущества государству.

Но это уже тема другой невыдуманной истории.

Мария Дорошенко

Не хочу домой!..

Как-то в декабре я заболела ангиной, и пришлось лечь в больницу. В палате номер пять, в которую меня положили, я застала мальчика лет шести. Дежурная медсестра, молодая девушка в ослепительно-белом халате, сказала, что его зовут Витей и что уже две недели прошло с тех пор, как он выписан из больницы, но мать почему-то не хочет забирать малого. Уже и ходили к ней и записки оставляли, но всё напрасно.

Было шесть часов утра. Витя ещё спал. А когда медсестра заложила ему под мышку термометр – проснулся.

– Теперь с тобой будет тётя здесь, – сказала дежурная.

На второй день мне стало легче, и я могла говорить со своим соседом.

– Скучаешь по дому, Витёк?

Малыш пожал плечами. И я не могла понять, что значит это движение. Легонько положила руку на его худые плечики в полосатой пижаме, а он поднял черноволосую головку и улыбнулся той улыбкой, которую дети дарят только матери.

Не сказав ни слова, мальчик собрал с тумбочки свою посуду из-под обеда и вышел из палаты. Через несколько минут появился снова, сел на кровать и начал листать книжку с рисунками.

– А когда я ещё не болел, в тёмном подвале видел не такую кошку, как здесь нарисована. У той были странные глаза – то голубые, то зелёные, то такие, как лампы. Я её даже испугался. Даже плакал. Это уже давно было – ещё когда папа мой не умирал. Он взял тогда меня на руки, посадил на свои колени и катал, как на лошади. Я перестал плакать.

– Значит, у тебя только мама есть?

– Когда папа был, я каждый день гулял с детьми на площадке. А мама теперь запирает меня на целый день в квартире.

– Ну так почему же она тебя в детский сад не отдала?

– Потому что она на работу не ходит.

– Зачем же тогда запирает тебя на целый день?

– Она ходит к знакомым.

– Кто же еду тебе готовит?

– Я сам, – с гордостью заявил Витя. – Я уже умею картошку готовить.

– Вижу, ты хозяин... Мама, наверное, хвалит тебя за это?

– Больше бьёт, – произнес смущаясь, – Когда-то била по ногам палкой с гвоздями на конце. Даже кровь текла. Я плакал, и к нам постучала тётя Таня. Мама не хотела её впустить. Но тётя сказала ей, что в милицию заявит, если не впустит... Я боюсь мамы и хотел бы, чтобы она не забирала меня отсюда. А знаете, где мы живем? На Весёлой улице, 9.

– Значит, Весёлая, говоришь?

– Квартира четырнадцатая, – добавил Витя и поскакал на одной ноге к балконной двери.

– Видите, сколько держусь без отдыха? Я одинаково долго скачу и на правой, и на левой.

– Вижу, дорогой...

В палату вошла няня – невысокая и немолодая уже женщина. С моей тумбочки она взяла посуду и сразу вышла. За ней следом пошел и Витя.

«Неужели мальчик говорит правду?», – думала я. – «Может, ребёнок фантазирует. Необходимо обо всём узнать на месте.»

Через три дня меня выписали из больницы. В полдень я сдала сестре-хозяйке постель и вышла из палаты. В прихожей на диване сидело несколько женщин из других палат. Тут же возле них играли Витя и ещё один мальчик.

– Вы уже отправляетесь домой, – обратилась ко мне одна из них, – Теперь Витя опять один в палате останется.

– Я приду к вам летом, – сказал Витя, когда мы с ним шли по коридору в комнату, куда сестра-хозяйка принесла мою одежду.

– Приходи раньше, зачем откладывать аж на лето?

– Я хочу с вами сегодня идти...

– Нет, Витя, врачи никому, кроме матери, не отдадут тебя.

– Я им скажу сам, и они отдадут.

– Не надо волноваться. Иди обедай, а я сегодня же пойду и к твоей маме.

Я погладила малого по голове, пошла в комнату для переодевания, а Витя стоял под дверью и плакал.

– Не хочу домой!

В шестнадцать часов я уже была на улице Весёлой. На мой неоднократный стук никто не отозвался. Уже хотела, было, идти прочь, как возле меня остановился молодой человек в коротком пальто, без шарфа и без шапки, с буйной шевелюрой. Было похоже, что он выскочил на несколько минут в город, а вот теперь возвращается обратно.

– Вы к кому, милая, сладкая? Не заблудились случайно? – склонился над ухом.

– К хозяйке этой квартиры, – ответила я с ноткой злости в голосе.

– Прошу вас, дорогая, – сказал он, отпирая дверь.

У меня не было времени на обдумывание. Я и не заметила, как оказалась в полутёмном коридоре, а потом на кухне. «Тип», – промелькнуло в моей голове.

– Эльвирочка, принимай гостей, – окликнул «тип», раздеваясь.

Из комнаты в кухню вошла женщина, очень похожая на Витю. На вид ей можно было дать лет тридцать. В красном, до колен, платье, с мужской причёской, она выглядела смешной, уставилась в меня пьяными, прищуренными глазами и молчала. Из-за двери, ведущей в комнату, слышались голоса – несколько мужских и один женский. На кухне стоял дым от сигарет, пахло водкой и чесноком.

– Что – опять сестра милосердия? Надоели вы мне со своими записками. Сёмка, где ты выдрал её? – Эльвира показала на меня пальцем.

Я поняла, что здесь не с кем говорить, но почему-то начала:

–– Ваш Витя давно уже выздоровел после ангины...

– Знаем и без попа, что в воскресенье праздник, гуд бай, дорогая, – пропела Эльвира и скрылась за дверью комнаты.

– Такова наша судьба, дорогуша, – прошу к выходу, – фамильярно раскланялся Сёмка и показал мне на дверь.

Возмущение распирало мне грудь. Я вышла на улицу. Ветер бросал снегом, бил в глаза. Вместо дома, я пошла в другую сторону. У меня больше не было сомнений, что ребёнок говорил правду. Склонив голову, брела с улицы на улицу. Остановилась возле районного отделения милиции.

Именно с того дня и началась борьба за Витино счастье.

Начальник милиции Николай Иванович Горленко мимо своего внимания не пропустил ни одного моего слова. Одновременно кое-что записал в блокнот. А когда уже я закончила, он встал из-за стола, пожал мою руку. Высокий, степенный, по-отечески улыбнулся. Седые виски придавали этому мужчине особую доброту и прелесть.

– Спасибо, Анна Прокофьевна, за то, что пришли. Я рад, что у нас много таких, как вы, не проходящих мимо безобразий, которые случаются ещё в нашем городе. Ну и этот случай... – он остановился, будто подбирая слова, – Защитить, сохранить счастье ребёнка – как это благородно, Анна Прокофьевна. Спасибо вам. Займёмся этим делом, обратимся за помощью к соседям. Посмотрим, может, удастся совместными усилиями исправить гражданку Эльвиру, довести до ума. Так сразу мы не можем – как вы этого требуете – забрать Витю и отдать в детский дом. Конечно, если мы с вами убедимся, что Витину маму нельзя перевоспитать, обратить её на правильный путь, тогда через суд придётся лишить её прав материнства.

– Не думаю, что она из таких, которые легко могут стать на путь праведный. А Витя у неё только ширма, которой она защищает себя от работы, – сказала я.

– Так-то оно так, Анна Прокофьевна. Обещаю вам этим делом заняться сам. О результатах сообщу. Адрес ваш записал.

...Через день я приготовила для Вити гостинец, взяла за руку своего сына-первоклассника и отправилась в больницу. Гостинцы передала дежурной медсестре.

– Витя спит после обеда, – заявила она.

– Как поднимется – скажете: тётя Анна передала. Вдвоём с сыном мы медленно спускались со второго этажа. При выходе я аж остолбенела, когда увидела, что нам навстречу мчится Эльвира. В тёплой куртке и меховой шапке, она даже выглядела намного лучше, чем тогда, когда я её видела впервые. «Видно, уже из милиции были у неё», – подумала я.

...В течение многих дней я не переставала думать о Вите, – то ли дома, то ли на работе (на стеклозаводе работаю сортировщицей), – и всё ждала известия от Николая Ивановича Горленко. Лишь через три месяца получила от него письмо, в котором он сообщал, что Витя уже в детском доме в городе Б., и просил, чтобы как-то навестила малого.

Это был один из самых радостных дней в моей жизни. Счастье ребёнка спасено, и в этом маленькая доля моих усилий.

Евсей Вольфович Круковец

Тебя судят товарищи

Для чего, собственно, Ивану Шикову надо было тогда ехать в Киев, он и сам потом не мог как следует объяснить. Да и трудно это было сделать. Никаких дел у него там не было. Просто знакомый шофёр автобуса предложил:

– Садись, Иван, прокачу до Киева. Увидишь столицу.

Сказал полушутя. Иван сначала так и воспринял это.

И в тон ответил:

– А чего же, могу проехаться.

– Так поехали!

«А действительно, почему бы не поехать?!» – подумал Шиков. Он был мастер на быстрые решения, ему нравилось, когда о нём говорили: «Энергичный, решительный!». Быстрые решения, ему казалось, подкрепляли такие характеристики.

И когда товарищ спросил: «А на работе как?», Шиков улыбнулся:

– Ты за меня не беспокойся! Поработают без меня.

Про себя подумал: «У меня два свободных дня. На работу выходить третьего мая. Успею вернуться.»

Так и поехал. Вернулся третьего мая. Часы неуловимо свидетельствовали, что уже на целый час опоздал на смену.

«Идти в парк? Нет, отдохну с дороги. Обойдутся как-то без меня. Заменят кем-то. А нет, то в крайнем случае объявят выговор. Переживём!»

В парк пришёл через шесть часов после начала работы.

– Что с тобой случилось? – спросил дежурный диспетчер.

– Ничего особенного. Был в Киеве. По дороге во Львов машина испортилась. Вот и задержался.

Он заметил, как удивлённо и недоброжелательно посмотрел на него диспетчер. Потом ему показалось, что и все остальные, кому он рассказывал и кому не рассказывал о своём путешествии в Киев, смотрели на него так же, как и диспетчер.

А через несколько дней директор автобусного парка потребовал от Шикова объяснения. Написал короткое: надо было поехать по личным делам в Киев, никого не предупредил, потому что имел два свободных дня, а опоздал из-за непредвиденной задержки – испортилась машина. С кем, мол, не случается.

Версия самому Ивану казалась очень вероятной. И чем чаще повторял её, тем больше начинал сам верить в неё.

Прошла неделя, десять дней. Директор никак не реагировал. «Клюнуло», – радовался Иван, – «поверил». Он начал уже забывать об этом случае.

...В тот день водитель Иван Шиков пришёл на работу утром. Отогнал первый автобус в гараж для профилактического осмотра. Потом вышел во двор и засмотрелся в майское небо. В такую погоду настроение всегда бывает хорошим. И тут неожиданно услышал голос начальника гаража.

– Шиков, зайдите в контору! Прочитайте про себя приказ.

– Какой приказ? О чём?

– По поводу вашего прогула!

– Надумали!..

– Лучше поздно, чем никогда, – едко пошутил кто-то из слесарей-ремонтников.

Шиков даже не распознал, кто именно это сказал, потому что, когда оглянулся, тот уже зашёл в гараж.

Иван пошёл в контору. Настроение как-то сразу испортилось, ему даже показалось, что и солнце уже светит не так ясно. Но не такого он был характера, чтобы долго волноваться, портить себе нервы.

«Да, не удалось, значит, отвертеться от выговора. Да ничего. Повисит несколько дней приказ, потом снимут. Да и выговор – не навеки.»

Приказ был очень короткий. Записано: третьего мая не вышел на работу, совершил прогул. А потому «дело товарища Шикова передать на рассмотрение товарищеского суда».

Этого он не ожидал.

– Директор у себя? – спросил секретаря.

– У себя. Заходите.

Директор автопарка с кем-то разговаривал по телефону.

– Да, знаю об этом. Автобус действительно не вышел своевременно на линию. Кто виноват? Шофёр, водитель Шумак. Выпил. Не допустили его на работу. Пока нашли замену, произошло опоздание. Да, да, выясним подробнее обстоятельства и будем, бесспорно, принимать меры.

Директор положил трубку, глубоко вздохнул, потом отодвинул в сторону какую-то бумажку, лежавшую перед ним, и посмотрел на Шикова.

– Слушаю вас! – в голосе слышалась досада. В мыслях директор ещё продолжал неприятный разговор по телефону, видимо, с кем-то из начальства.

– Я по поводу приказа. Там написано, что...

– Простите, я помню, что там написано... – Голос директора стал неожиданно ласковым... – Вы говорите, что именно вам не нравится в нём?

– Я же вам писал объяснение. Там указал причины, как случился прогул. Если вы считаете, что я всё-таки виноват, то дайте мне выговор. Но при чём тут товарищеский суд?!

– А-а, вот оно в чём дело! Да, я лично считал вас виновным. Но, возможно, и ошибаюсь, – теперь уже директор говорил не только очень ласково, а даже как-то весело, – Вот и решил я посоветоваться с вашими товарищами. Пусть они скажут – виноваты вы или нет, а заодно уже подскажут, какое наказание избрать, если будет доказана вина.

Иван начал крутить в руках фуражку.

Директор продолжал:

– Вот вы слышали разговор по телефону? Поняли, в чём дело? Так вот скажите: что надо делать с Шумаком? – Теперь директор говорил уже совершенно спокойно, будто и в самом деле без него, Шикова, без его совета он не может решить этого вопроса. – Я думаю, что и на этот раз передадим дело в товарищеский суд.

Иван выдвинул последний аргумент:

– Но ведь у меня – первое серьёзное нарушение.

– Я знаю. Но никто же не начинает сразу со второго или третьего. Это известно и вашим товарищам, которые будут обсуждать ваш поступок.

В гараж Шиков пришел грустный. До конца работы уже не мог не думать о суде. И когда шёл домой, также думал только об этом. Где-то в глубине души чувствовал, что вина за ним есть. Но столько уже раз за это время он говорил товарищам, да и самому себе, что ничего особенного не произошло и отношение к нему слишком строгое.

«Не мог выговор дать! Специально хочет на публичный позор выставить. А что случилось? Ну, опоздал! Ну, прогулял шесть часов. Так причина была же. Нет, несправедливо это.»

...Объявление о суде появилось дня за четыре до заседания.

В тот же день Иван встретил Николая Петровича Иванушкина, председателя товарищеского суда.

– Вы что же это, специально объявление за столько дней повесили, чтобы ещё до суда опорочить человека, – спросил Шиков.

– Специально! – спокойно ответил Иванушкин. – Только не для того, чтобы позорить, а чтобы все работники знали, чтобы прочитать успели. – Сказал и пошёл дальше.

...В зал, где должно было состояться заседание товарищеского суда, Шиков пришёл одним из первых. Он знал, что людей наберётся много, и ему не хотелось идти через весь зал под пристальными взглядами. Через некоторое время появился и Шумак – его дело также должны были слушать на сегодняшнем заседании, и по объявлению – первым.

Заседание началось. Углубившись в свои мысли, Иван не очень внимательно слушал объяснения Шумака, выступления присутствующих. Он улавливал отдельные фразы: «Надо решительно бороться с подобными явлениями!», «Пьяный водитель приносит много бед людям.».

Потом в зале сразу стало шумно. Иван поднял голову и увидел, что члены суда вышли в соседнюю комнату советоваться.

Решение суда он прослушал настороженно и внимательно: «Просить дирекцию понизить Шумака в должности на три месяца.»

Теперь будут слушать дело его, Шикова. Он оглянулся. ему показалось, что все смотрят на него. Но распознать по лицам, осуждают ли товарищи, или поддерживают, было трудно.

«Что ж, моя вина меньше, чем Шумака. Я буду защищаться. Товарищи меня поддержат. Поговорят – и этим ограничатся.»

Мысли остановил председатель суда. Зачитал приказ директора, коротко доложил о сути дела и для объяснения предоставил слово Шикову.

– Я уже всё объяснил, когда писал директору, – начал Иван. – Могу, если надо, ещё раз повторить. – Он был уверен, что такой легкомысленно-безразличный тон должен убедить всех в его правоте. Из-за неисправности машины приехал позже, ну и на работу вышел позже. Вот и всё. Такое с каждым может случиться.

– А кого вы предупредили, что едете в Киев? – спросил кто-то из зала.

– Никого. У меня было свободное от работы время. Я могу им распоряжаться как хочу.

Больше вопросов не было.

Первым взял слово секретарь парторганизации парка Гончаров.

– Товарищи! Мы получаем много жалоб от пассажиров на нашу работу. И если внимательно разобраться в этих жалобах, то нетрудно заметить, что они часто являются результатом нарушения дисциплины работниками парка. Шикова я считаю недисциплинированным работником. Но главная беда в том, что он, судя по его выступлению здесь, совершенно не понял, в чём заключается его вина. Он, видите ли, считает себя абсолютно правым, даже незаслуженно обиженным. А когда человек так оценивает свои поступки, то у меня, например, нет никакой уверенности в том, что он собирается исправиться. Поэтому я предлагаю – как можно строже осудить поступок Шикова.

Этого уже Иван не ожидал. Но тут же – такой уж у него характер – стал себя успокаивать: «Запугивает. Ему так по долгу службы надо говорить. Неправда, не уволят! Не за что!»

– Кто ещё хочет высказаться?

– Позвольте мне.

Шиков оглянулся. Руку поднял шофёр рейсового автобуса Большаков. «Это – свой брат», – подумал Шиков и с облегчением вздохнул. Но то, что Шиков услышал от «своего брата», оказалось совершенно неожиданным.

– Шиков недостойно ведёт себя здесь, на суде. Считаю, что надо его уволить с работы.

Председатель суда поднял голову от бумаг, лежавших на столе, и вопросительно взглянул на Большакова:

– У вас всё?

Вопрос был явно лишним – Большаков уже сел на скамейку.

Шикова поразило больше всего то, как спокойно и внутренне убедительно сказал об этом Большаков. И в ту минуту он как-то перестал думать уже о том, как именно его накажут: уволят ли с работы или дадут выговор. Мысли поплыли в другом направлении: «Неужели и вправду моя вина так велика? А разве нет?! Я же подвёл своих товарищей. Кто-то же должен был меня подменять! А пока нашли замену...»

Шипову вдруг вспомнился разговор директора автопарка по телефону о Шумаке: «Пока нашли замену, произошло опоздание.»

Иван сидел, склонив голову, и слышал высокий женский голос, который звучал очень зажигательно. Казалось, что женщина кричит. Шиков даже не узнал, кто именно говорит.

Не дождавшись, пока женщина закончит речь, поднял руку. Хотел сказать, что его неправильно поняли, что он сам неточно выразился. Он не хотел подводить товарищей. Нет, это – не пренебрежение к коллективу, он, откровенно говоря, и сам не знает, как объяснить свой поступок. Наверное, легкомысленностью своего нрава. Но он понимает, что своим поведением обидел товарищей, подвёл коллектив. Пусть поверят ему...

Председатель товарищеского суда Николай Петрович увидел, что Шиков поднял руку, но слова ему не дал – пусть сначала выслушает, что скажут товарищи.

Из глубины памяти вынырнули почему-то армейские годы. Пятнадцать лет служил в Советской армии, с первого дня войны, – было что вспомнить. Вспомнились его товарищи-разведчики, среди которых попадались иногда такие неорганизованные, хотя и смелые люди. Из-за одного такого было сорвано важное задание. Разведчика судил военный трибунал. Позже, когда Иванушкин работал комсоргом батальона, он не раз рассказывал товарищам об этом случае. И всегда очень болезненно воспринимает любое проявление недисциплинированности, даже в мелочах.

Обо всём этом он собирался сказать в своём выступлении. Но в последнюю минуту передумал – боялся, что воспоминания могут завести его далеко, выступление получится слишком зажигательным. Председателю же суда надо быть объективным, спокойным. И когда взял слово, то, по сути, лишь подытожил то, о чём говорили уже товарищи.

– Недисциплинированность Шикова не может нас не удивлять. Поехал в Киев, никого не предупредив. Совершил прогул, подвёл коллектив, не учёл производство – и считает себя правым...

Хотел ещё что-то сказать, но, увидев, что Шиков снова поднял руку, оборвал себя на полуслове и объявил:

– Слово предоставляется товарищу Шикову.

Иван говорил с большими паузами, долго подбирал слова. И хоть ему казалось, что он высказал всё, о чем только что думал, но не имел уверенности, что сумел донести свои мысли до товарищей. Когда закончил говорить, то по гомону уловил, что основное поняли.

Шикову показалось, что члены суда совещаются чересчур долго. А решение было очень короткое. Суд просил дирекцию перевести шофёра Шикова слесарем в гараж на три месяца.

Иван почувствовал какое-то облегчение. И это потому, наверное, что ждал более сурового наказания...

...Через несколько месяцев Шикову, который уже снова работал водителем-гонщиком (благодаря добросовестной работе его вернули на свою должность досрочно), пришлось присутствовать на заседании товарищеского суда. Рассматривалось дело охранника Тимчишина.

Но здесь следует вернуться к событию, которое случилось незадолго перед тем и на первый взгляд не имело ничего общего с рассматриваемым сегодня делом.

Как-то ночью недалеко от автобусного парка работниками милиции были задержаны двое пьяных. Оба были в таком состоянии, что дать вразумительные объяснения уже не могли. Их отвезли в вытрезвитель. Утром было выяснено: это рабочие одного из львовских заводов. Возвращались с работы домой, выпили по случаю получения зарплаты.

– Так вы что же, и на работе были пьяны? – спросили работники милиции.

– Нет, выпили после работы.

Позвонили на завод. Оттуда подтвердили: да, до конца смены оба были трезвыми.

– Где же вы напились в такое позднее время, когда уже даже и рестораны закрыты? – удивились работники милиции.

– Сумели, – стыдливо улыбнулся первый, – А в конце концов – какое это имеет значение...

– А всё же? – не отступал дежурный вытрезвителя.

– На улице выпили. А водку купили в парке... – сказал пожилой рабочий, с которым, чувствовалось, впервые в жизни случилась такая неприятность. – Не закусили – и разобрало нас.

– Простите, в каком парке? – насторожился дежурный.

Снова вмешался молодой:

– Да это мы ещё днем купили водку в магазине, что возле парка, а выпили после работы... Вот и всё.

Дежурный заметил, как старший рабочий покраснел. Ему показалось, что молодой говорит неправду. «Но разве в этом дело, где выпили.»

Об этом случае было сообщено на завод. И на этом всё могло закончиться. Однако работника милиции беспокоила мысль: «Он сказал, что водку купили в парке. Но здесь поблизости нет ни одного парка, кроме... автобусного?! А где же они там могли купить? Ведь в буфете водку не продают. Странно!»

Встретившись через несколько дней с руководителями парка, он на всякий случай рассказал им о своих сомнениях.

– Не занимается ли здесь кто у вас ночной торговлей?

...И вот вдруг этот случай. Зайдя под вечер на проходную, начальник гаража Евсеев, механик по ремонту Дубах и дежурный механик Зарницын заметили в углу под стулом две бутылки водки.

– Что это за водка?

– Моя, – ответил охранник Тимчишин.

– Какое вы имеете право держать здесь спиртные напитки?

– Да... Но... это случайно, – замялся часовой.

– А для чего вы её здесь держите?

– А то... я вас прошу... получилось так. Я как раз сегодня получил аванс. И тут как раз пришла моя старуха. Так я ей деньги отдал и приказал, чтобы вот она, прошу я вас, купила водки для мастеров, которые ремонтировали мою квартиру...

Составили акт о грубом нарушении Тимчишиным правил внутреннего распорядка. И вот теперь дело это рассматривается на заседании товарищеского суда.

Много людей выступало на суде. Говорили, что Тимчишин своим поведением позорит коллектив парка.

Выступил и сам Тимчишин.

– Человек я уже пожилой, скоро на пенсию идти. Поэтому прошу не увольнять меня с работы. Обещаю исправиться.

Суд учёл просьбу Тимчишина. ему было объявлен общественный выговор.

Когда выходили из зала, Тимчишин в дверях столкнулся в Шиковым.

– Что ж, парень, не только таких, как ты, но и нас, стариков, видишь, надо учить...

Содержание

От издательства.

1) И. Лобуренко, М. Борисенко. Трудная наука

2) Г. С. Глазов. След не исчезает.

3) А. А. Стась. «Гусиная лапа».

4) Н. А. Далёкий. Золотое сокровище.

5) С. Кириленко. С чужим паспортом.

6) Е. В. Круковец. Преступник пасует перед мужеством.

7) Н. Н. Тарновский. На вахте капитана Хоменко.

8) Д. Лукашенко. Велосипед № 5000000.

9) В. И. Глотов. Стражи общественного порядка.

10) Ю. Звягин. Шапка–ушанка.

11) И. Динец, Р. Ф. Самбук. Дело № 317.

12) Г. Рожнов. Выход из тьмы.

13) И. Лобуренко, Б. Михайличенко. Доверие.

14) Б. Лукич. Таинственная шкатулка.

15) А. Криницкий. Путёвка в жизнь.

16) В. Кондауров. Бывает и так.

17) А. А. Булычёва. Танец маленьких лебедей.

18) Т. С. Мигаль. Цветочный тюль.

19) М. Дорошенко. Не хочу домой.

20) Е. В. Круковец. Тебя судят товарищи.

Редактор: И. Деркач.

Художественный редактор: Р. Скакун.

Обложка художника: И. Крислача.

Технический редактор: И. Недовиз.

Корректор: А. Цирох.

Подписано в печать 12/IV–1962 г. БГ 00263. Формат 60×84^1/16. Бум. л. 9,75. Печат. л. физ. 19,5. Печат. л. прив. 17,74. Авт. л. 17,42. Изд. л. 17,74. Зам. 447. Тираж 50.000. Цена 69 коп.

Книжно-журнальное издательство, Львов, улица Подвальная, 3.

Областная типография, Львов, улица Спартака, 4.

Content

Лобуренко И. Двадцать невымышленных историй

Двадцать невымышленных историй Перевод на русский: Е. Р. Сова

От издательства

И. Лобуренко, М. Борисенко Тяжёлая наука

Григорий Соломонович Глазов След не исчезает

Анатолий Алексеевич Стась «Гусиная лапа»

Николай Александрович Далёкий Золотой клад

Степан Кириленко С чужим паспортом

Евсей Вольфович Круковец Преступник пасует перед мужеством

Николай Николаевич Тарновский На вахте капитана Хоменко...

Дмитрий Лукашенко Велосипед № 5000000

Василий Иванович Глотов Стражи общественного порядка

Юрий 3вягин Шапка-ушанка

И. Динец, Ростислав Феодосьевич Самбук Дело № 317

Георгий Рожнов Выход из тьмы

И. Лобуренко, Б. Михайличенко Доверие

Борис Лукич Таинственный сундучок

Александр Криницкий Путёвка в жизнь

Василий Кондауров Бывает и так...

Ангелина Александровна Булычёва Танец маленьких лебедей

Тарас Степанович Мигаль Цветочный тюль

Мария Дорошенко Не хочу домой!..

Евсей Вольфович Круковец Тебя судят товарищи

Содержание