Александр Карпов

В сердце войны

© Карпов А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Под палящим июньским солнцем ватага босоногих мальчишек выбежала по тропинке из рощи и, достигнув берега заводи, образованной речушкой, остановилась. Все как один они смотрели на Витьку, вопрошая его взглядами: в чем причина их массового бегства во время вполне безобидной игры. Тот, вытирая с лица пот и пытаясь отдышаться, вскидывал трясущуюся руку в сторону тропинки, хватал ртом воздух и, почти заикаясь от страха, пытался что-то произнести.

– Ну, что там? – также задыхаясь от быстрого бега, спросил его самый загорелый из полуголых, одетых либо в трусы, либо в штанишки, мальчишек.

– Говори, ну, Витька! – поторопил его с ответом другой.

– Собака большая! – выпалил тот, сглатывая густую слюну. –  Сейчас здесь будет!

Услышав о приближении угрозы в виде свирепой, но никем не увиденной, кроме самого Витьки, собаки, вся мальчишеская толпа устремилась дальше, бегом по тропинке. Потом пацаны вскарабкались по поднимавшейся наверх, на небольшой, но крутой склон, дорожке и устремились вдоль тянущихся деревянных заборов, ограждавших огороды и владения жителей города. Через несколько минут, почти задыхаясь от усталости и интенсивного бега, они остановились и упали на мягкий травяной ковер, усыпанный морем одуванчиков.

– Все! Отстала! Уже не догонит! Слишком далеко от ее дома, –  заключил мальчик по прозвищу Цыган и закрыл глаза от слепящего солнца.

Ребята развалились на полянке, на которую выходила проселочная дорога узкой и извилистой городской улицы. Их тела часто вздымались от глубокого, вызванного длительным быстрым бегом дыхания. Они, обессиленные, лежали в траве, отдыхая. Слова авторитетного в их мальчишеской среде Цыгана вселили в каждого из них уверенность, что злая собака, загнавшая их своим лаем, больше не будет гнаться и вся погоня на этом и закончится.

– О, водовозка! – неожиданно сказал один из ребят, первым поднявший голову из травы, чтобы осмотреться. –  Айда попьем, пацаны.

Все как один они подняли голову, и, увидев худенькую лошаденку, запряженную в повозку с деревянной бочкой, вскочили и пошли в ее сторону.

Возле повозки стояли три женщины и седобородый старик-водовоз. Он поочередно наполнял ведра водой. Потом перекрывал медный кран, вставленный с торца бочки. Подставлял другое ведро и снова его наполнял.

Ребята подошли вплотную к повозке и почти окружили старика, занятого своим делом.

– Деда Миша, налей нам водички, пожалуйста, –  первым подал голос светловолосый мальчик.

– А, Витек, ты! – Старик обернулся к ребятам и осмотрел их своими водянистыми старческими глазами, почти закрытыми длинными и густыми седыми бровями. –  И мальчишки с тобой. Ну, хулиганье, опять где-то бегаете. Вон, потные все.

Он снова повернулся к своей бочке, где поменял наполненное ведро на пустое.

– Сейчас налью хозяйкам, потом вас попою, –  старик улыбнулся своей доброй беззубой улыбкой, располагая к себе собравшихся рядом детей.

Стоявшие возле бочки женщины обеспокоенными взглядами смотрели друг на друга. Одна из них, самая молодая, краем платка закрывала нижнюю часть лица. Глаза ее наполнялись слезами. Вторая, сложив на боках сжатые в кулаки руки, отвернулась в сторону и, казалось, вот-вот зальется горьким плачем.

– Как же теперь быть-то? – сказала третья, растерянно дергая головой по сторонам, как будто искала что-то. –  Мужиков-то наших всех позабирают.

– Вот то-то же! И не понятно, надолго ли? – ответила ей та, что стояла, подперев руками бока.

– Как же мы теперь? А детки наши? Господи! – запричитала та, что закрывала лицо платком.

Все три женщины залились слезами. Они, почти как по договоренности, одновременно обернулись к подошедшим к повозке детям. Бросив на них взгляды, женщины расплакались еще сильнее. Две из них отвернулись, стесняясь своих слез. А та, что мотала до этого головой, сложила ладони на подбородке и плача, стала оглядывать мальчишек, которые не обращали на нее никакого внимания.

– Да не ревите вы! – громко крикнул на них старик-водовоз. –  Подумаешь германец! И что? В четырнадцатом годе тоже с ним воевали! И ничего! Сыты, здоровы! Вон, каких детей нарожали! Приятно посмотреть!

Он кивнул в сторону стоявших возле него ребят.

К водовозке быстрым шагом приблизилась еще одна молодая женщина. Выглядела она не менее озадаченно, чем те, что уже заливались слезами. Поддавшись их общему настроению, она тоже заревела, вытягивая из себя тонким голоском:

– Ой, что будет-то!

Старик отставил от себя последнее наполненное водой ведро. Он немного поерзал на маленьком стульчике, потом снял с гвоздя подвешенную на него деревянную кружку, громко дунул в нее, выдувая накопившуюся пыль и песок, и подставил под кран. Вода с шумом наполнила емкость прохладной водой. После чего старик протянул ее стоявшему ближе всех мальчику.

– Держи, Витек, наслаждайся! – произнес водовоз, снова расплываясь в беззубой добродушной улыбке.

Мальчик взял кружку и передал ее самому маленькому по росту и по возрасту, что непременно было положительно оценено остальной ребячьей компанией.

– Да не войте вы здесь! – громко крикнул старик на женщин, все еще не уходивших от его повозки. –  Ребят напугаете!

Солнце стояло уже высоко. День становился необычайно жарким. Разморенный погодой и усталостью от приключений первой половины дня мальчик Витя, оставив друзей, зашел в распахнутую калитку, расположенную в конце огорода, и направился к невысокому, облицованному доской бревенчатому дому с низкой крышей. Дверь в строение была распахнута настежь, что объяснялось полуденной жарой. Мальчик поднялся по скрипучим ступеням на крыльцо и вошел в сени, где, наполнив ковшик из широкого большого деревянного ведра, снова стал пить холодную воду.

– Ну где ты ходишь, сорванец! – услышал Витя строгий голос бабушки – матери отца. –  Бегом за стол! Обедать пора.

Он не спеша прошел в просторную горницу и направился к стоящему возле окна столу, за которым уже обедала его трехлетняя сестра Валя, старательно зачерпывая ложкой содержимое тарелки и отправляя себе в рот. Подбородок и голая грудь девочки были уже изрядно испачканы едой.

Вошедшего в горницу Витю, как бы здороваясь, небрежно потрепал по голове его дядя Илья, младший брат отца, сидевший в углу справа от входа.

– На-ка, супчика поешь. Сейчас еще молочком побелю, чтоб сытнее было, –  старушка поставила на стол тарелку с похлебкой, потом положила рядом большую деревянную ложку и кусок ржаного пахучего хлеба, выпеченного в печи утром, когда Витя еще крепко спал.

– Так ты говоришь, что все слышали? Что из репродуктора так и сказали? – обратилась к Илье мать Вити, подошедшая к сыну сзади и погладившая его коротко стриженную голову.

– Ну да, –  ответил ей Илья, –  народ сразу зароптал, бабы какие-то завыли. Так я сразу и пришел, чтобы рассказать.

Мать и бабушка переглянулись. После чего пожилая женщина, строго посмотрев на младшего сына, заворчала на него:

– Брешешь, поди! Выдумал чего! Война, война. Сиди уж. Петя со службы придет и разъяснит все как есть. Ему-то виднее там, в армии, –  она снова посмотрела на мать Вали и Вити, глаза которой стали наполняться слезами: – А ты чего? Тебе волноваться нельзя. Родила, кормить должна, а то молока не будет! Покупать придется!

– Так Петю опять воевать пошлют. Два года назад уже посылали. Вон, какой худой оттуда вернулся, –  запричитала женщина в ответ на упреки свекрови.

Витя невольно повернулся к матери и посмотрел в ее лицо, продолжая пережевывать кусок смоченного похлебкой хлеба.

– Ничего, главное, что вернулся, –  ответила ей пожилая женщина, хлопоча возле печи.

Ее сноха выдвинула из-под стола табуретку и села на нее, расположившись между сыном и дочерью. Она поочередно смотрела на них.

– Пойди лучше в погреб, картошки набери, –  строго сказала бабушка Илье. –  Скоро Петя со службы придет, кормить надо.

Хромоногий с детства молодой человек встал, опираясь на край стола, и вышел из горницы, после чего из сеней послышался грохот, возникший от неуклюже взятого с собой под картошку пустого мешка, лежавшего на лавке под железными инструментами.

– Петю не тревожь. Твое дело – дети, –  ворчала у печи бабушка, адресуя свои напутствия снохе.

Молодая женщина продолжала поочередно смотреть на своих детей. Постепенно глаза ее становились влажными, и, чтобы не испугать слезами ребятишек, она отошла в сторону, к подвешенной за гвоздь на потолке люльке, где как раз подавала голос четырехмесячная Тамара.

Витя уже закончил обедать и стоял в сенях возле большого деревянного ведра, пил из него с помощью ковшика, когда возвратился Илья, держа в руке грязный мешок, наполовину заполненный картошкой из погреба.

– Ну-ка, Витя, давай сюда ведро. Я картошку пересыплю, –  сказал ему дядя, поднимаясь по скрипучим ступеням в дом.

– Сюда неси! – громко потребовала бабушка. –  Тут ведро стоит. Витя, помоги ему, ведро подержи.

Мальчик давно уже привык к строгости, а порой к откровенной грубости своей бабушки, сама жизнь которой не позволила ей долго оставаться мягкой. Одна, без мужа, погибшего в Первую мировую войну, она тянула четверых детей. Нужда, постоянная нехватка самого необходимого, инвалидность младшего ребенка сделали женщину суровой во многом, даже в мелочах. Потому она не стеснялась своего громкого голоса, властвовала, командовала и подчиняла себе всех домашних. Авторитетом в доме был только отец Вити, после смерти родителя вынужденный быстро повзрослеть, чтобы тянуть на себе часть мужского труда в домашнем хозяйстве. В конце двадцатых годов он уехал на заработки на Донбасс, чтобы помогать матери кормить остававшегося с ней младшего брата-инвалида. Через несколько лет он вернулся домой, но уже не один. В отчий дом он привел молодую супругу, ставшую впоследствии матерью для Вити и двух его сестер. К тому времени с начинавшей стареть женщиной в доме оставался только хромоногий от неудачных родов Илья. А старшие сыновья уже создали свои собственные семьи и разъехались кто куда.

– Мама, я так думаю, что война недолго продлится, –  неожиданно продолжил начатую беседу Илья, уже направлявший горловину мешка с картошкой в ведро, –  может, и Петьку туда не отправят. У нас такая армия! В стольких войнах победила!

– Не шуми! Нашумел уже! Вон, Тамару разбудил грохотом в сенях, –  пожилая женщина строго посмотрела на сына, взглядом давая ему понять, что в присутствии кормящей снохи лучше не вести пугающих ее разговоров об отправки мужа на войну.

Но Илья по простоте душевной и необразованности не понял матери. Он с улыбкой на лице продолжил излагать мысли, считая нужным по-своему успокоить жену брата:

– Я и говорю. С японцами мы разобрались уже. Сначала на КВЖД, потом на Хасане, потом на Халкин-Голе. В Западной Белоруссии границу отодвинули. Петя сам там участвовал. Даже медаль получил! Белофиннов разгромили.

– Да замолчишь ты или нет! Вон, картошку просыпал! – продолжала ворчать пожилая женщина, наклонившаяся для того, чтобы поднять с пола просыпавшиеся клубни.

– А что? – не унимался Илья. –  Гитлера тоже погоним. Нечего Пакт о ненападении нарушать. Да еще и без объявления войны.

Витя не обращал никакого внимания на разговоры взрослых. Его мысли были заняты очередной предстоящей встречей с ровесниками, с которыми в жаркий день они собирались тайком от взрослых сбежать на речку.

– Я пойду? – он вопросительно посмотрел на мать, ожидая ее разрешения на продолжение своей беззаботной детской жизни, посвященной в его семь с половиной лет только веселому времяпрепровождению с друзьями на свежем воздухе с постоянными играми и шалостями.

– Иди, только на речку не ходи. Витя, ты понял меня? – мать пыталась говорить строго, стараясь перевесить чашу влияния свекрови на ее маленького сына в свою сторону.

Но в состоянии неожиданно навалившейся опасности и волнения за судьбу мужа она не могла сделать свой голос и выражение лица строгими. Сказанная ею фраза звучала исключительно жалостливо и волнующе, выдавая ее состояние.

– Пусть Илья с ними пойдет. Все равно ведь сбегут на реку, –  вставила свое слово строгая бабушка, –  чего ему тут в жару сидеть. Сам искупается и за ребятами присмотрит.

Радостный Витя, не дожидаясь официального разрешения на прогулку, с радостным криком выбежал на улицу, где его уже поджидали двое его неразлучных друзей: Леха и Цыган.

Дисциплинированный Леха, услышав о намерении пойти с ними на речку Витькиного дяди, решил непременно сообщить об этом своей матери. Жили они по соседству, поэтому друзьям не составило труда навестить соседку тетку Нюру – Лехину маму. Цыган, в свою очередь, был более самостоятельным и независимым от контроля своих родителей, что избавляло его от необходимости оповещать их о своих намерениях.

Едва дождавшись хромоногого, а потому медлительного Илью, ребята с шумом помчались в направлении тропинки, которая вела к реке мимо жилых домов, сараев и огородов. Иногда они останавливались и начинали баловаться, играть во что-нибудь, ожидая еле идущего к ним Илью. А иногда прятались от него где-нибудь в кустах и, сидя в засаде, ждали, пока тот пройдет мимо, не заметив их присутствия. Потом друзья пристраивались сзади и начинали весело пародировать ковыляющую походку инвалида. На эти выходки простодушный Илья никогда не обижался. Он лишь делал строгий вид, но быстро менял его на обычное свое доброе выражение лица и веселился вместе с мальчишками.

Немногим позже шумная компания босоногих ребят устало и не спеша возвращалась с речки. Нанырявшись и наплававшись, друзья брели к своим домам. Как всегда, что свойственно их юному возрасту, они не обращали никакого внимания на происходящее вокруг них. Обсуждая между собой яркие впечатления от проделанных трюков во время ныряний, они не заметили происходившую на улицах суету. То и дело мимо проходила какая-нибудь заплаканная женщина. Или несколько женщин стояли вместе, что-то живо обсуждая между собой. А некоторые из них вытирали слезы с раскрасневшихся лиц.

– Как же мы теперь будем-то? – говорила одна, опустив голову.

– Да еще и с детьми малыми, –  отвечала ей вторая, вытирая краем платка влажные щеки. –  У меня трое, у тебя четверо.

Уже подходя к дому и поочередно расставаясь до завтрашнего дня то с одним, то с другим товарищем, Витя увидел из-за кустов двух приближавшихся всадников в военной форме, одним из которых был его отец. Витя уже собрался было догнать его, когда тот спрыгнул с лошади и отдал поводья второму военному, который тут же повернул своего и отцовского коня и поскакал прочь. Отец, обычно возвращавшийся домой со службы верхом и с коноводом, обязательно усаживал сына в седло и давал ему немного покататься верхом, с детства тем самым приучая к взрослой мужской жизни. Но на этот раз такого не случилось. Отец снял с головы фуражку и, рукавом гимнастерки вытирая пот со лба, устало побрел к калитке дома.

От неожиданности увиденного Витя перешел с бега на шаг, удивляясь такому необычному поведению родителя. Он догнал его в сенях, где стояла мать и полными слез глазами вопросительно смотрела на мужа. Тот вошел в горницу и сразу сел на стул в углу, где еще днем располагался дядя Илья. Вошедшего в дом сына он сразу взял за плечо и притянул к себе. Мужчина ни на кого не смотрел. Его усталый взгляд был направлен в пол. Он молчал, часто и глубоко дышал. Через несколько минут он поднял глаза на супругу и тихо произнес:

– К утру надо чемодан собрать. Белье, портянки. –  Он сделал паузу и о чем-то ненадолго задумался, потом продолжил: – Шинель заверни. Бритву я сам положу. И поесть там чего-нибудь на три дня.

Он сильнее прижал к себе сына, продолжая смотреть только в пол. Мать прижала руки к груди и, почти не мигая, смотрела на мужа. Недолго так постояв, она тихо спросила его:

– Петя, ты есть будешь?

– Нет. Не хочется совсем, –  ответил ей супруг.

Потом он встал и, взяв за руку Витю, вышел на крыльцо. Сев на ступеньки, он посадил его рядом и закурил, чего никогда не позволял себе делать, находясь рядом с ребенком.

– Мать береги, сестер береги, –  сказал он, глядя в сторону садившегося за горизонт июньского солнца, –  ты уже совсем большой. Во второй класс пойдешь. Помогай матери во всем. И учиться не ленись.

Витя пристально смотрел на отца, каждый раз взглядом провожая его руку, державшую тлеющую папиросу. После произнесенных в свой адрес слов, он быстро закивал, давая понять, что непременно будет исполнять наказ родителя. Хотя сказанное не пустило корни в душе семилетнего мальчика в силу возраста, еще не дававшего ему осознавать важность услышанного.

На пороге появилась мать. Она вела за руку трехлетнюю Валю и держала у груди маленькую Тамару. Отец, докурив, взял у нее детей, расположив на колене старшую, а на руках – младшую. Он начал целовать их и прижимать к себе, делая это так, как будто очень переживает за их судьбу и старается передать им свою любовь. Всю ту отцовскую любовь, которую не успел отдать своим детям за предыдущее время. У матери затрясся подбородок. Она залилась слезами и отвернулась, а потом и вовсе скрылась в сенях, чтобы своим плачем не расстраивать детей.

– Папа, ты что? – спросил его ничего не понимающий Витя.

Отец медленно повернул в его сторону голову и посмотрел прямо в глаза сыну.

– Война началась, сынок. Воевать я поеду, –  сказал он и погладил его по голове.

Витя вздрогнул от неожиданности услышанного. В его памяти уже почти стерлись события двухлетней давности, когда несколько месяцев отца не было дома. А потом он вернулся с яркой красивой медалью на гимнастерке и еще долгое время приходил в себя, оставаясь необычно молчаливым.

Отцу Вити, Петру Дмитриевичу, было тридцать пять лет. Уже в восемь он остался сиротой – в то время домой пришла весть о гибели на фронте Первой мировой войны его отца. А вскоре, чтобы хоть как-то прокормиться, он был отдан в ученики в сапожную мастерскую, где впоследствии, старательно обучаясь ремеслу, стал подмастерьем. Помимо этого, ему пришлось еще прислуживать у мастера, выполнять некоторые поручения по хозяйству, присматривать за детьми и помогать в работе по дому. В ответ на это хозяин мастерской хорошо к нему относился и, как говорили тогда, не обижал. А вскоре и сам Петр Дмитриевич стал неплохим сапожником.

Послереволюционные события, Гражданская война были с немалыми усилиями пережиты оставшейся без старшего мужчины семьей Петра Дмитриевича. Становление новой власти, НЭП, трудные голодные годы – все это было преодолено матерью и четырьмя ее взрослевшими сыновьями. Вскоре двое из них создали свои семьи и покинули отчий дом, начав обустраиваться где-то поблизости. Самый старший – в деревне, где в то время было легче прокормиться по причине наличия собственного хозяйства. Второй брат тоже уехал с молодою женой, найдя заработок где-то в стороне от родных мест.

По старой русской традиции, почитавшейся тогда, в родительском доме оставался самый младший из сыновей фамилии, который и брал на себя заботу о стареющих родителях и сохранении родового гнезда. Самый младший, Илья, был хромоногим с рождения. Из-за своей физической неполноценности он сторонился незнакомых людей, мало выходил из дому, а потому оставался, как говорили в народе – недоразвитым. Хотя люди, близко знавшие его, так не считали. А причиной установившегося о нем мнения была его необразованность и крайне узкий кругозор, основанный лишь на разговорах соседок, приходивших поболтать да посплетничать к его матери. Лишь в последние годы старший брат – Петр Дмитриевич, настойчиво стал приучать Илью к чтению, давая ему книги из библиотеки, основанной им самим в воинской части, и газеты центральной и местной печати, старательно им собираемые и приносимые в дом. Это существенно расширило познания молодого человека, которому уже шел двадцать седьмой год от роду. Он стал грамотнее во многих, особенно в политических, вопросах. Чем иногда пользовался, доводя до соседей прочитанное им в очередном номере «Правды», проводя тем самым что-то вроде политзанятия с малограмотным населением своей улицы, которое порой высокомерно называл мещанами.

В обычной жизни Илья оставался добродушным парнем, беззаветно любившим свою строгую и порою грубую мать. Он всецело был подчинен ей. Безропотно выполнял любые ее указания. Делал большую часть работы по дому, не гнушаясь абсолютно ничего. И даже существенно помогал молодой супруге Петра в воспитании ее троих малолетних детей. Илья играл роль своеобразного буфера в общении жены старшего брата со своей матерью. Скромная молодая женщина сторонилась злой и несдержанной на слова свекрови. Она никогда ее не осуждала, но очень боялась и старалась во всем угодить. Младший брат мужа за спиной матери или в ее отсутствие делал все для того, чтобы хоть немного облегчить жизнь родственницы, проживавшей с ним под одной крышей. Этим он существенно поддерживал ее существование, отводя гнев и недовольство со стороны властной свекрови.

Петр Дмитриевич привез жену в начале тридцатых с Донбасса, где несколько лет отработал в шахте. Еще до отъезда в далекий край на заработки в начальный период индустриализации, он с охотой посещал курсы ликвидации безграмотности, куда пришел, едва умея внятно читать и писать. Получая начальный образовательный уровень, он увлекся чтением классической и новой советской литературы. Затем вступил в комсомол и стал активно заниматься общественной работой. Именно призыв молодежи на участие в становлении и строительстве промышленности молодого государства рабочих и крестьян привел его в шахту на Донбассе, старательно работая в которой, он параллельно учился на рабфаке, став грамотным и обстоятельным человеком.

Вернувшись в родительский дом в начале тридцатых годов, с учетом имевшегося опыта работы, неплохого образования и наличия партийного билета члена ВКП(б), Петр Дмитриевич был назначен органами власти председателем сельского совета в деревне Михайлов Брод, что находилась в 12 километрах от его родного Мценска. Ввиду отсутствия опыта руководящей работы он противился этому, возмущался со словами: «Какой из меня председатель, я – рабочий!» Но в период формирования колхозов, когда на селе не хватало грамотных людей и партийных кадров, ему пришлось не только смириться со своей участью, но всецело посвятить себя работе в сельском хозяйстве. Старания его не прошли даром. Вскоре он был назначен парторгом на машинно-тракторную станцию в одной из деревень, до которой еще нужно было долго добираться на лошади от родного дома. Но партийному работнику роптать на судьбу не позволялось. Забот и работы было много, а потому, отдаваясь им полностью, он пропадал в полях и деревнях целыми днями, порой не возвращаясь совсем и ночуя там, где застанет его темное время суток.

В тридцать девятом году Петра Дмитриевича призвали на службу в ряды Рабоче-крестьянской Красной армии, в составе которой ему пришлось участвовать в походе в Западную Белоруссию, за что он был награжден медалью «За боевые заслуги», украсившей его гимнастерку и вызвавшей немалое уважение среди земляков. С возвращением домой его служба не закончилась. В звании помощника политрука он был направлен военным комиссаром города на работу на военные склады, где Петр Дмитриевич и пропадал с раннего утра и до позднего вечера, организовывая партийно-политическую деятельность, соответствующую его статусу и званию.

Наличие боевой награды отца сказывалось и на сыне. Вите завидовали все его многочисленные друзья, прямо говорившие ему:

– Какой папка у тебя!

Имевшаяся медаль вызывала немалую гордость и ответственность, потому каждый вечер он старался протереть ее чистой тканью, любуясь изображением на аверсе.

– Ну что, сынок? – громко спросила Петра Дмитриевича его мать, почти вбежавшая через калитку после докатившихся до нее слухов о начале всеобщей мобилизации и отправке всех мужчин в действующую армию.

Она взволнованным взглядом смотрела на сына, сидевшего на ступеньках крыльца и прижимавшего в себе маленьких дочерей и Витю. Увиденное все сказало само за себя пожилой женщине, наделенной немалым жизненным опытом. Скорбное выражение лица сына не оставляло ей никакой надежды на продолжение прежней мирной и спокойной жизни.

– Когда хоть? – спросила она уже другим голосом, силясь сдержать горькие слезы.

Петр Дмитриевич тяжело вздохнул. Он отвел взгляд в сторону и тихо ответил матери:

– Завтра все станет известно.

Почти сразу в тот вечер начались в их доме нервные хлопоты, связанные со сбором необходимых вещей для сына и мужа перед его отъездом в неизвестном направлении на неопределенный срок. Старая и молодая хозяйки не произносили лишних слов. Обе плакали и не находили себе места. То старшая сбивалась с привычного каждодневного ритма, что-нибудь роняя на пол или ставя какую-нибудь домашнюю утварь не на положенное ей место. То младшая трясущимися руками брала не то, что нужно, садилась с этим на край кровати и замирала, всхлипывая и вытирая влажным запястьем очередную слезу. Отчего-то капризничали дети. То одна, то другая маленькие девочки заводились беспричинным плачем, усугубляя неуравновешенную обстановку этого, почти траурного июньского вечера.

Петр Дмитриевич много и нервно курил, глядя на заходящее солнце. Рядом с ним, на деревянной скамейке возле дома, так, чтобы не мешать сновавшим туда-сюда женщинам, сидели по обе руки от него сын и брат. Все трое молчали. И лишь иногда то Илья, то Витя спрашивали что-нибудь у хозяина дома о предстоящих событиях, интересовались его мнением. Тот почти ничего не отвечал им. Затушив одну докуренную папиросу, он, почти не моргая, смотрел в пустоту, затем снова закуривал, пуская клубы густого табачного дыма.

Обстановку разрядила младшая хозяйка, тихим спокойным голосом позвавшая маленького сына спать. Стройная, красивая молодая женщина, кроткая и послушная с самого детства, она рано осталась без родителей и была взята на воспитание в семью своего родного дяди, брата матери. Став одиннадцатым ребенком в большой и бедной крестьянской семье, она, несмотря на частые упреки со стороны мачехи, старалась со дня своего появления там трудиться на благо новой семьи, не отказываясь ни от какой, даже самой тяжелой и грязной работы по дому и по хозяйству. Воспитанная еще родителями в трудолюбии и послушании, она спокойно переносила все тяготы жизни в доме, где была почти всеми не любима, кроме самых маленьких детей, для которых являлась почти второй матерью. Малыши обожали ее, охотно слушались, чем снимали часть упреков со стороны своей родной матери к падчерице. А та, видя, что получает в ее лице заметную помощь в хозяйстве и в воспитании младших детей, умеряла свой гнев и старалась быть снисходительнее.

Время шло. Девушка подрастала. Росли и воспитанные с ней дети. Старшие шли работать на шахту. Места в дома становилось все меньше. Количество претендентов на роль жениха для красивой и трудолюбивой девушки росло день ото дня. Но большая часть из них, видя отсутствие приданого, бросала намерения о сватовстве. Оставшиеся, как правило, сами были голытьбой, и вести им невесту было некуда. Или проявляли к ней только животный интерес, получая тем самым от ворот поворот. Видя это, мачеха все чаще задумывалась об избавлении от уже надоевшей повзрослевшей падчерицы, создававшей конкуренцию на рынке женихов для родных дочерей. Да и расходов на себя она требовала уже больше, а по факту не имела даже более или менее порядочного наряда. Поэтому при появлении первой же вакансии на предприятиях при шахте девушка была немедленно отправлена туда на работу с последующим переселением в рабочие бараки. Там она и встретила двадцатичетырехлетнего приезжего рабочего Петра Дмитриевича – комсомольского активиста, учившегося на вечернем рабфаке.

Обстоятельный и видный, серьезный не по годам молодой человек сразу привлек внимание новой работницы, вынужденной искать в его лице не только достойного кавалера, но и заступника от грубых посягательств на нее со стороны мужского населения бараков.

Скопив некоторую сумму заработанных на шахте денег, Петр Дмитриевич с молодою женою вернулся в родительский дом. Родная мать приняла супругу сына и позволила поселиться с ней под одной крышей, так как жить молодой семье было негде, а скопленных денег на покупку отдельного жилья не хватало. Да и хозяйство без мужских рук приходило в запустение, что было поводом для пожилой женщины не только впустить в дом сына, но и примириться с его супругой.

Вскоре в семье стали появляться дети, принося с собой в дом смех, радость и дополнительные заботы. Домашнего хозяйства и доходов Петра Дмитриевича, занимавшего партийный руководящий пост, вполне хватало для жизни, хоть и особо заметного богатства не приносило.

Старшим ребенком был Витя, росший послушным и здоровым, ничем не досаждавший родителям и почти не болевший. Но родившийся после него сынок оказался слаб здоровьем и на втором году жизни умер от болезни, принеся в дом скорбь и горе неутешным родителям, бабушке и дяде Илье. Но, как всегда, на смену горю вскоре приходит радость. И у четырехлетнего Вити появилась сестренка Валя, а еще через три года – Тамара. Горе забылось. Родители и другие члены семьи с головою погрузились в воспитание детей.

Жизнь, казалось, упорядочивалась. Петр Дмитриевич рано утром уходил на службу, оставляя в доме жену с детьми, брата-инвалида и стареющую мать. Витя начал ходить в школу и окончил первый класс с похвальным листом. К постоянному злобному ворчанию пожилой хозяйки все давно привыкли и приспособились. Каждый член семьи занимал свое место и выполнял свою роль.

Как гром среди ясного неба обрушилась на обитателей дома, как и на всех остальных жителей небольшого Мценска, война; это слово стало основным в лексиконе всех и каждого в солнечное и жаркое июньское воскресенье. Уже на следующий день маленький Витя удивленно наблюдал, как рыдала женщина, жившая недалеко от их дома, на соседней улице. Та, упав на колени, вцепилась в ногу своего мужа, одетого по-походному и державшего в одной руке вещмешок. Она громко кричала и плакала, а трое детей ее сновали вокруг родителей, заливаясь под стать ей звонким плачем, переходящим порою в настоящий ор.

– Не пущу, не пущу никуда! – кричала она, рыдая и не отпуская ногу мужа.

Тот, не зная, что ему делать, стесняясь людей, держал ее за плечи и вертел головой, краснея от того, что становится объектом всеобщего внимания. Потом сам он заплакал, уже без всякого стеснения вытирая рукавом слезы с лица.

Над увиденным никто не смеялся. Иная женщина, представляя себе предстоящее прощание с призванным на службу супругом, уходила к себе, закрывала за собою калитку, оборачивалась, снова смотрела на «прощание» вцепившейся в мужа безутешной соседки. Потом шла в дом, отворачивая лицо, на котором уже тоже текли горестные слезы.

– Пойди к тетке Марусе, молочка принеси, –  сказала пожилая хозяйка внуку и вручила ему завернутый в чистую ткань глиняный кувшин, –  смотри не разбей, неси аккуратнее.

– Ладно, ба! – ответил ей Витя и вышел за калитку.

Едва он повернул за угол, как увидел в узком проулке двух мужчин – соседей по улице, шедших с вещмешками за спинами. А за ними, поддерживая друг друга под руки, шли, рыдая, их жены. Одна из женщин особенно горько переживала предстоящую разлуку с мужем, отправлявшимся по призыву на еще неведомую никому войну. Она закрывала ладонями нижнюю часть лица, потом вскидывала руки в сторону удаляющегося мужчины и надрывно, с воем в голосе кричала:

– Ну куда ты, куда? Ваську припомни. Какой он с войны вернулся? Кожа да кости. Весь обмороженный!

Витя вспомнил уже почти забытого по малости лет своих соседа, жившего через несколько домов, –  дядю Василия, который больше года назад вернулся после Финской войны домой. Невероятно худой, с выпученными глазами, с лицом бледным, как у покойника, с серым цветом кожи, хромой на обе от обморожения ноги. Он умер вскоре после возвращения домой. У Вити всплыли в памяти слова возвращавшихся с поминок соседок, которые приговаривали, вспоминая Василия, что был плотен телом, силен, крепок и удал. Что любая работа спорилась в его руках. А женщины заглядывались на него, даже женатого.

Мальчик шел за провожавшими своих мужей женщинами, одна из которых продолжала громко рыдать и причитать. Вторая только тихо плакала, вытирая одной рукой слезы с лица, а другой держала под локоть подругу. Ее двенадцатилетняя дочь тоже плакала, неловко смахивая слезы с раскрасневшегося лица, на котором взбух и стал пунцовым ее носик. Витя еще долго провожал взглядом удалявшихся женщин. Он так и не решался отвести от них глаза, невольно представляя себе, как будет уходить на фронт его собственный отец, который уже сегодня должен сообщить дома точную дату своего убытия.

– Здрасьте! – сказал мальчик взволнованной старушке, тетке Марусе, встретившей его на пороге своего дома.

Она молча взяла у него глиняный кувшин и так же молча повернулась и ушла внутрь дома. Витя проследовал за ней, видя необычное поведение старой женщины, которая, как правило, всегда была разговорчива и обязательно угощала чем-нибудь вкусненьким приходившего к ней внука любимой подруги. Сегодня женщина таковой не выглядела. Еще в Первую мировую потерявшая одного сына, а в Гражданскую – второго, она прекрасно понимала, какие страдания будут принесены в дома ее соседок.

– Папка твой когда уезжает? – спросила она мальчика, когда выходила из погреба, в котором держала кувшины и бутыли с коровьим молоком.

– Не знаю. Сегодня должен сказать, –  ответил ей Витя, наблюдая ее необычно взволнованный вид.

– Ой! Что будет, что будет! – запричитала тетка Маруся, садясь за стол возле окна, выходившего на улицу, за которым было видно, как очередная молодая женщина шла под руку с мужчиной, за плечами которого виднелся походный вещмешок.

Она приложила пальцы правой руки к губам и тихо сама себе сказала:

– И внуков моих, наверное, тоже заберут. Возраст то у них подходящий, –  всхлипнула она и горестно завыла, обливаясь слезами и уронив голову на грудь.

Витя спешно выскочил из ее дома и сломя голову, не чувствуя под собой ног, побежал домой. Он ничего не видел и не слышал. Людское горе врезалось в его маленькое детское сердце. Едва добежав до дому, он поставил кувшин с молоком на стол в сенях и тут же, выскочив на улицу, спрятался за сараем. Там он сел на корточки, сложил руки на коленках и тихо заплакал, жалея отца, которому предстояло самому участвовать в неведомой, но, видимо, очень страшной войне, и мать, остававшуюся одной с тремя маленькими детьми на руках.

– Витька, айда к военкомату! – позвал его Цыган. –  Там мужики со всего города собираются. Все хотят ехать воевать с Гитлером.

Мальчишки под предводительством ребячьего авторитета Цыгана быстро, почти бегом, направились к центру города. По пути они находили длинные тонкие палки и, представляя, что это винтовки и сабли, имитировали стремительные атаки и сражения с врагами, изображаемые в духе героев всеми ими не раз виденного фильма «Чапаев».

Ближе к центру города улицы были заполнены людьми, что было необычно. Несмотря на понедельник, людские потоки и толчея напоминали воскресный торговый день, когда на центральной площади собирались торговцы. Но сейчас их почти не было. А по улицам передвигались большей частью молодые мужчины, часто в сопровождении женщин и детей. Возле торговых рядов играла гармошка. Кто-то звонким голосом пел частушки. А сквозь плотную толпу мальчишки, наклонив головы, видели через ряды ног танцующих под музыку людей. На другом конце торговых рядов тоже играла гармонь. Но вместо частушек и звонкого смеха молодые мужские и женские голоса пели модные патриотические песни. Гармонист звонко проговаривал под музыку очередной куплет, а потом почти вся толпа одновременно хором пела припев. Мальчишки остановились возле них. С улыбками на лицах, поворачиваясь друг к другу, они тоже подхватили слова песни. Как только гармонист стих, один из ребят радостно прокричал:

– Митя!

К ним подошел худощавый молодой человек, брат того самого мальчика, который радостным воплем обозначил его приближение.

– А вы-то что здесь делаете? Тоже в военкомат идете? А не рано вам еще? Годов десять подождать придется. К тому времени Гитлер уже разбит будет! Домой идите. –  Он погладил по голове своего маленького брата и, переведя взгляд на Витю, уже серьезно спросил его: – А твой-то папка когда отправляется?

Мальчик ничего не ответил. Он лишь смущенно пожал плечами.

– Митя, а ты что, тоже на войну собираешься? Мамка сказала, что тебя не возьмут. Восемнадцать только в августе будет, –  с немного ехидным выражением сказал младший брат молодого человека.

Тот немного смутился, улыбнулся и ответил:

– Вот так и сказали. Будет восемнадцать, тогда приходи. –  Он снова посмотрел на Витю. –  А папку твоего я видел. Он верхом приезжал в военкомат. Побыл там и уехал. Хотел спросить его, да не успел.

Митю кто-то окликнул, и он тут же отошел от ребят, оставив их одних.

После услышанного в свой адрес вопроса о времени отъезда отца Витя погрустнел. Цыган заметил это и отвел глаза в сторону, понимая волнение своего лучшего друга. Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, он предложил ребятам двинуться в сторону военкомата, чтобы посмотреть на то, что там происходит.

В тот вечер отец так и не появился дома. Утром, едва проснувшись, Витя понял, что тот даже не ночевал дома, так как отцовский помазок для бритья оставался сухим. Сухим было и его полотенце, висевшее точно так же, как было оставлено прошлым утром. Он сразу подошел к матери, надеясь поинтересоваться, не уехал ли на фронт отец. Но остановился, едва увидев, что мать выглядит по-обычному, не заплаканная и не расстроенная. К тому же наличие бритвенных принадлежностей на своих местах тут же подсказало мальчику, что отец еще не уехал, иначе бы все эти предметы взял с собой.

Мать сидела на кровати возле детской люльки, подвешенной к потолку, и, взяв на руки четырехмесячную Тамару, играла с ней, приговаривая:

– Вот папа наш приедет на обед. Покушает. Расскажет нам последние новости. Мы будем кормить его и слушать. Да-а?

Девочка улыбалась, ловя интонацию в голосе и выражение лица матери.

Вскоре действительно приехал отец. Вид его говорил о сильной усталости, волнении и заботах по службе. Он был немного бледен. Глаза воспалены от недосыпа. Губы плотно сжаты, как обычно, если его что-то беспокоило. Вопреки сказанному матерью о новостях, которые ему предстоит поведать за обедом, отец молчал и почти не произнес ни слова. Но, что сразу было замечено мальчиком, он довольно обеспокоенно смотрел на жену и детей. Бросал на них взволнованные взгляды и быстро отводил глаза в сторону.

Вечером отец приехал домой позже обычного. Едва он пересек порог дома, как за ним попытались войти несколько мужчин из числа соседей. Они остановились возле крыльца и вопросительно смотрели на него. Потом один из них, высокий и видный пожилой мужчина, громко спросил:

– Петр Дмитрич, ну ты хоть поведай нам, что там творится-то? Долго ли война будет идти?

– Уже несколько человек с нашей улицы сегодня отправились. С соседней – тоже, –  сказал второй мужчина, выглядевший чуть моложе, чем первый.

Хозяин дома снял с головы фуражку. Вытер потный лоб ладонью. Он нехотя и взволнованно посмотрел на мужчин и, понимая, что ему как человеку осведомленному и уважаемому ими не удастся отвертеться от ответов, сказал:

– Мне пока мало что известно. А то, что я знаю, я вам сказать не могу. Права такого не имею. Знаю только, что враг напал вероломно. Он сильный. Но мы его все равно победим!

После сказанного, чтобы избежать других неудобных вопросов, он резко повернулся и исчез внутри дома.

Через несколько дней отец уехал. Витя понял это по отсутствию некоторых его вещей, которые тот брал с собой всегда, когда куда-нибудь отправлялся. Мать заплаканная сидела на кровати. На коленях лежала нательная рубаха мужа, которую она нежно гладила одной рукой. Глаза ее были направлены в одну точку. Она смотрела не моргая. А по щекам ее иногда текла слеза, которая останавливалась только возле подбородка.

– Ну, хватит горевать. Детей корми. Витька проснулся. Сейчас Валька поднимется. Нечего сиднем сидеть, –  строго сказала вошедшая в дом пожилая хозяйка, лицо которой также имело следы горестного прощания с сыном.

– Мама, –  проговорил Витя, подойдя к матери, –  а что же он со мной не попрощался?

– Попрощался сынок. И с тобой, и с Валей, и с Тамарой. Просто вы все спали. А папа вас будить не хотел, –  она обняла сына и крепко прижала его к себе, уткнувшись лицом в его коротко стриженную голову.

Мальчик тоже обнял мать, прижавшись к ней. Он чувствовал тепло и с детства знакомый ему запах тела самого близкого человека. Они так и застыли в нежных объятиях матери и сына, пока их не разбудила своим тоненьким плачем трехлетняя Валя, которая только что проснулась и требовала к себе внимания.

Шла вторая половина жаркого лета. Улицы Мценска опустели. Заметно становилось меньше людей, особенно мужчин того возраста, который принято называть призывным. После отъезда отца Вити, а также призыва и отправки на службу отцов и старших братьев многих своих друзей любимым развлечением мальчишеских компаний всех возрастов стало дежурство поблизости от проходившей через их город железной дороги. Склоны у стоявших на возвышенностях жилых домов, расположенных вдоль путей, были заполнены детьми и подростками, особенно семи-двенадцати лет, которые караулили проходящие мимо них эшелоны с войсками и боевой техникой. Особенно радостно приветствовались те поезда, которые были заполнены солдатами, стоявшими в проемах распахнутых дверей вагонов-теплушек. Но самыми желанными были те составы, что везли в сторону фронта танки, артиллерийские тягачи или пушки. Такие эшелоны были самыми почитаемыми в мальчишеской среде, и увидеть их считалось большой удачей. Прохождение каждого такого состава еще долго обсуждалось всеми и оставалось темой для разговоров еще несколько часов, вызывая бурные споры и восхваления вооружений самой сильной и непобедимой никакими врагами Красной армии.

Нахождение возле железной дороги, отрезок которой располагался в городе, объединяло детей и подростков всех полов, возрастов и мест жительства. Никто не враждовал, сидя на склонах возле путей. Даже самые яростные соперники, не позволявшие парням из других улиц и районов города появляться на своей территории, теперь в едином порыве радовались каждому эшелону, следующему на фронт. Иначе смотрели они на санитарные поезда, которые ехали в обратном направлении и вызывали напряженные взгляды подростков. Никто уже радостно не кричал и не размахивал руками. Все просто молча пытались разглядеть в окнах раненых солдат.

Еще более напряженные взгляды были сосредоточены на железнодорожных составах, которые везли людей. То были не только пассажирские, но и обычные товарняки, в окнах и дверных проемах которых виднелись скорбные лица всех возрастов. Такие поезда были набиты людьми до отказа. Многие ехали в тамбурах, на ступеньках, и даже на крышах вагонов.

Чтобы не пропустить очередной воинский эшелон, компания мальчишек прибыла на привычное для себя место наблюдения чуть раньше обычного. Едва расположившись, пацаны вдруг с удивлением увидели приближающегося к ним Илью.

– Витька, это же твой дядька! Как он тут оказался? – спросил Цыган, подойдя к лучшему другу.

– Не знаю, –  ответил тот и направился в сторону своего дяди.

Он почти совсем близко подошел к нему и спросил:

– Ты чего здесь делаешь?

– Бабушка попросила присмотреть за вами. А то уходите куда-то на весь день. А она волнуется. На речку ходил – вас там нет. На ручей – тоже нет. А сегодня выследил. Да и ребята сказали, –  ответил Илья, выглядевший необычно серьезным, –  в городе беженцы появились. Люди нездешние. Мало ли кто обидит.

– А как это – нездешние? – последовал вопрос от племянника, привлекший к нему внимание остальных мальчишек.

– Ну, –  протянул задумчиво Илья. –  Это которые не из нашего города. А откуда-нибудь.

– А беженцы кто такие? – влез со своим вопросом шустрый Цыган.

Дядя сделал еще более серьезный вид, стараясь подобрать правильные слова для ответа.

– Это те, кто от войны бежит, –  произнес он в ответ.

– Как это – от войны бежит? – спросил третий мальчик, единственный из компании, у кого на голове была панамка.

– Это когда их дома немцы захватили, –  почти не задумываясь, ответил Илья, –  война до их города докатилась.

Мальчишки следовали за хромающим Ильей, иногда отставая от него, отвлекаясь на что-нибудь. Едва вся мальчишеская процессия, возглавляемая им, вышла на проходившее через город шоссе, как они наткнулись на целую колонну людей и телег, устало следовавших откуда-то издалека, о чем говорил весь их внешний облик. Запряженные в повозки лошади были худы и едва переставляли ноги. Люди преимущественно шли пешком, везя весь свой немногочисленный скарб на возах, где еще разместили самых маленьких детей и стариков, которые дремали под забиравшим последние силы палящим августовским солнцем.

Первое, что увидели они, была повозка, запряженная невысокой лошадкой, ведомой низкорослым, пожилым, седобородым мужчиной. Он был облачен в запыленные высокие сапоги, такие же пыльные штаны и светлую с разводами пота на спине рубаху. Голову его покрывала широкополая соломенная шляпа. Он шел, почти не глядя по сторонам, сильно кренясь то вправо, то влево, с каждым шагом делая это в такт со своей лошадью, кивавшей при каждом выбросе ноги вперед. За мужчиной следовала очень худая невысокая молодая женщина, в длинной, почти до пят юбке, из-под которой выглядывали носы запыленной обуви. Она держала руку на ободе повозки возле спящего на ней маленького, загорелого ребенка. Повозка, скрипя колесами, поворачивала по шоссе в сторону моста через протекавшую через весь город реку, показывая оглядывавшим ее ребятам сидящую на корме старую сморщенную старушку. Она безучастно сидела на самом краю повозки, скрючившись и сложив натруженные, коричневые от солнца и постоянной физической работы руки на высоко поднятых из-за бортика повозки худые коленки. Старушки смотрела только вниз на утекающую дорогу. Ее глаза были безжизненны. И, если бы не шевелился, как будто что-то пережевывая, ее рот, то могло бы показаться, что она вовсе не живая.

За первым возом следовал второй, ведомый подростком лет четырнадцати, державшим за поводья светлогривую лошадку. С другой стороны поводья держал еще один мальчик, по виду являвшийся младшим братом первому. За ними шли две женщины, средних лет и молодая. А на повозке сидели сразу четверо детей, от двух до десяти лет, измученных палящим солнцем и долгой дорогой.

За двумя первыми телегами следовали вторая, третья, четвертая, седьмая. Вереница запряженных тощими лошадьми возов с имуществом и детьми с пешей скоростью заходила по пыльному шоссе в город. Из находившихся вдоль него жилых домов выходили жители, провожая взглядами обездоленных войной людей, вынужденных покинуть свои родные места и податься в чужие края куда глаза глядят.

– Откуда вы?! – протяжно крикнула стоявшая на обочине дороги местная жительница, горестным взглядом озиравшая процессию людей и телег.

Руки ее, только что сложенные возле груди, медленно опустились вдоль тела, когда она поймала взглядом груженную маленькими детьми повозку.

– Из-под Бобруйска мы. От немцев убегаем, –  ответил ей худой подросток, шедший за одной из повозок и старавшийся чем-нибудь успокоить громко плачущего ребенка, сидевшего на самом ее краю.

– От войны бежим, детей спасаем, –  добавил старик, который вел под уздцы следующую лошадку и телегу.

– Так вы хоть остановитесь. Дайте детям отдохнуть. Водички попейте. В тенечке посидите, –  продолжила протяжно говорить стоявшая на обочине женщина. –  Что же мы, не люди! Горя не видим!

– Вот именно! Остановились бы! Отдохнули бы! Детишки, вон, измучились все! – предлагала вторая женщина, появившаяся из калитки ближнего дома.

– Спасибо! Нам бы только до речки добраться. А там и передохнем, –  ответил ей старик, усталыми глазами оглядывая сердобольных местных жительниц.

– А куда же вы идете? – последовал вопрос еще одной женщины, что вышла из двери своего дома, держа в руках кувшин воды, чтобы самой напоить измученных долгой дорогой детей прямо на ходу, не останавливая хода всей процессии.

Она уже почти догнала одну из телег, как старик отпустил поводья, отдав их мальчику лет десяти, и пошел навстречу ей.

– Пока не знаем. Но идем туда, где войны ждать не придется, вглубь страны. Туда, где опасности нет. Немец, вон, за несколько дней до Минска дошел, потом до Смоленска. Так и до Москвы доберется, –  он взял кувшин и начал жадно пить из него.

– Как до Москвы? – удивилась и немало испугалась первая женщина.

– Ты что такое говоришь? – быстро подошла к ней вторая и набросилась с вопросами на путника. –  От нас до Москвы всего триста верст.

– Вот и я говорю. Всего ничего осталось. –  Старик протянул кувшин подошедшему к нему из вереницы повозок подростку. –  Армия бежит. Мы бежим. Все дороги беженцами забиты. Перед каждым мостом стоять и ждать своей очереди приходится. У вас еще спокойно. А когда мы от своих мест отходили, так нас еще и бомбили. Народу побило! На обочинах да в полях вдоль дорог столько мертвых лежит! И бабы, и дети! Бомбят всех без разбору.

Услышав это, женщины переглянулись. Они испуганно смотрели то друг на друга, то на старика-беженца и подростка рядом с ним.

– Благодарю за водичку, –  раскланялся старик, поняв, что наговорил лишнего добродушным и беззащитным хозяйкам, любезно предлагавшим беженцам помощь, о наступающей опасности прихода в эти мирные места войны.

– Ой! Что будет?! – запричитала одна из женщин.

Илья и компания мальчишек провожали взглядами вереницу повозок беженцев с детьми и стариками. Ребята молчали и почти не моргая разглядывали скорбную процессию, пожилой представитель которой навел ужас своими рассказами о творящемся где-то совсем недалеко от здешних мест.

– Так, значит, и до нас война может дойти? – тихим голосом, почти про себя произнес Илья, опустивший голову и смотрящий в пустоту, куда-то себе под ноги.

– Что? Что ты сказал, дядя Илья? – Витя дернул его за руку.

– Да так, ничего, –  молодой человек успел опомниться и не стал дальше развивать мысль.

– Там вода. К реке пошли. Они ведь до реки хотели добраться, чтобы отдохнуть, –  рассудительно и почти по-взрослому озвучил увиденное Цыган.

Вдоль дороги на пыльной обочине одна за другой расположились телеги. Почти все беженцы стали спускаться по круче к быстротекущей речке. У повозок оставались только те, кто мог самостоятельно распрягать лошадей, и те, кого оставляли для присмотра за вещами. К остановившейся процессии вместе с толпою возглавляемых Ильей мальчишек двинулись многочисленные зеваки. Из окрестных домов стали выходить запоздавшие хозяйки, которые, оценив увиденное, подкрепленное словами тех, кто уже присутствовал и все видел, стали выносить завернутые в тряпицы продукты и кое-какие вещи. Остававшиеся возле повозок беженцы охотно принимали то, что давали, благодарно кланялись, прикладывая, в знак уважения, ладони к груди.

Компания мальчишек, не отпуская от себя Илью, поравнялась с остановившимися повозками беженцев, которые растянулись по дороге к мосту, за которым начиналась главная улица города. Уставшие от долгого пути и изнуряющей жары люди спускались к пристани и заходили в прохладную воду реки. Дети и подростки тут же начали купаться, оглашая окрестности громкими звонкими криками. Местные жители, свободные от дел и оказавшиеся в данное время возле воды, обступили повозки беженцев в надежде услышать от них рассказы о происходящем в тех местах, которых уже коснулась война.

– Так вы и немцев видели? – послышался мужской голос из толпы любопытствующих.

– Как не видеть, их самолеты низко-низко над нами летали. Мы даже лица летчиков могли разглядеть, –  отвечал ему кто-то из гостей.

– С рогами? – протянул кто-то громким басом, после чего по толпе раскатился всеобщий смех.

– Да с какими рогами? Обыкновенные они. Только рыжих много. –  Заметно выделяясь нездешним говором, отвечал толпе гость.

– Пойдемте домой, –  сказал Илья мальчикам и стал уводить их подальше от моста и стоявших на нем беженцев. –  Обедать уже скоро. Пока дойдем.

Он ускорил шаг насколько мог, учитывая собственную хромоту, направляясь через весь город на родную улицу.

Уже почти подойдя к своим домам, ребята все никак не могли отвлечься от увиденного возле речки. Они живо обсуждали услышанные рассказы беженцев о пришедшей в их родные места войне.

Подойдя к проулку, уходящему к дому одного из мальчиков, вся компания обратила внимание на стоявшего возле калитки молодого солдата, одетого в выгоревшую на солнце полевую форму, ботинки с обмотками на ногах и пилотку на голове. Большими пальцами рук он вцепился в лямки висевшего за спиной вещмешка и грустно смотрел на кусты малины, торчавшие из-за забора.

– Я домой! – сказал один из ребят, к дому которого вел проулок, и зашагал навстречу солдату, уже успевшему поднять глаза на компанию мальчишек.

Едва он это сделал, как из-за забора послышался громкий женский вопль, перешедший в завывание и душераздирающий, с причитаниями плач. Услышав его, ребенок рванул к калитке, едва не задев стоявшего возле нее солдата. Уже в проеме он наткнулся на второго облаченного в полевую форму красноармейца, проскочил мимо него и исчез в двери дома.

– Лучше бы письмом сообщили, чем так, прямо в глаза ей сказать, –  проговорил солдат, быстро шагая и уводя за собой товарища. –  Зачем мы приехали? Надо было письмом…

Витя, Цыган и другие провожали взглядами удалявшихся солдат, пока те не свернули на соседнюю улицу и не скрылись из вида.

– А ну-ка ребята, по домам, –  почти скомандовал Илья.

Он уже схватил за руки некоторых из стоявших неподвижно детей, застывших слушая доносившийся из дома их товарища плач его матери.

– А чего там? – спросил Витя, подняв голову и посмотрев на бледного Илью.

– Дома скажу, –  резко ответил тот, подталкивая мальчишек.

– Ну наконец-то! Сколько можно ждать, –  злобно проговорила пожилая женщина, увидев в дверях дома своего внука. –  Садись за стол, обедать будешь.

Она стала суетиться возле печи. Потом поставила на стол кружку с молоком и положила кусок свежевыпеченного ржаного хлеба, а рядом пучок зеленого лука.

– От отца письмо пришло! Поешь – прочитаю, –  добавила женщина, приподняв с комода развернутый листок бумаги, на котором были видны строчки, написанные синими чернилами.

От услышанных слов у мальчика радостно и изумленно приподнялись брови. Глаза его засияли. Он соскочил со стула и кинулся к комоду к долгожданному письму отца. Он жаждал узнать из него о победных сражениях. Ему грезились описания стремительных кавалерийских атак, в которых участвует отец как лихой наездник, на той самой лошади, на которой он обычно приезжал на обед домой из части.

– Сказала: я тебе прочитаю, когда поешь! – пожилая женщина строгим голосом вернула внука назад за стол.

Он сел на табурет, но при этом не сводил взгляда с лежащего на комоде долгожданного письма.

– Мама! – зашумел в сенях Илья, неуклюже снимая с ног сандалии. –  У Коршуновых отца убили! Только что двое солдат у них были. Весть принесли.

Витя вздрогнул. Миша Коршунов был его другом. Именно возле его дома они с товарищами встретили двух красноармейцев. Глаза мальчика забегали по комнате. Старушка от услышанных слов прижала ладони к щекам и подбородку и опустилась на скамейку возле печи.

– Это Григория, что ли? – произнесла она как будто не своим голосом.

– Кажется, да, –  ответил Илья, понимая, что принес в дом неожиданную весть.

– Садитесь обедать, –  вскочила пожилая женщина и выбежала на улицу.

Витя молча смотрел на дядю. В его совсем юную детскую душу вселились подряд две новости. На смену первой – хорошей, пришла следующая – плохая. Мальчик чувствовал себя потерянным. Только что он жаждал скорейшего прочтения отцовского письма, самого дорогого для себя в данный момент известия. А теперь он не знал, как будет вести себя в присутствии друга, у которого война отняла родителя. Думая о товарище, он вдруг на мгновение представил себе, что к ним в дом тоже заходят красноармейцы и приносят страшную весть. От собственных мыслей мальчик неожиданно расплакался, кинулся на кровать и, всхлипывая, уткнулся лицом в подушку.

– Да ты что, Витя? Бабушка заругается! Ты зачем на кровать днем улегся? Вот она задаст тебе за это, –  приговаривал Илья, стоя возле печи и наполняя похлебкой тарелки.

– Дядя Илья, скажи, что с папой все в порядке! Скажи! Там письмо от него. Прочитай! Скажи, что он живой! – почти кричал Витя, глядя зареванными глазами на своего дядю.

– Да ты что, конечно живой! У тебя такой папка! Он уже воевал. Знает, что это такое. С ним ничего не случится, –  успокаивал Илья племянника, охватившего дядю своими детскими объятиями.

Глава 2

– Смотри, Витька, что везут! – Цыган почти вопил от восторга, когда увидел остановившуюся колонну военных грузовиков, буксировавших зачехленные артиллерийские орудия. –  Айда туда, посмотрим!

Мальчишки, не отрывая взглядов от стоявшей в паре сотен метров от них техники, побежали, почти не разбирая дороги. Они поднимали в воздух брызги от луж и осенней грязи, образовавшейся на городских улицах. Через минуту они стояли перед тентованными армейскими «ЗИСами», к которым сзади были прицеплены невидимые из-за брезентовых чехлов пушки. Ребята, словно околдованные, смотрели на никогда не виданные ими тандемы машин и орудий. Непроизвольно открыв рты, они безвольно наблюдали за быстрыми действиями человека в военной форме, облаченного в шинель, туго опоясанную ремнями и портупеей, с пристегнутой кобурой и планшетом на боку. Покинувший свое место в кабине обладатель притягивающего мальчишеские взгляды обмундирования быстрыми шагами подошел к толпе людей, скопление которых стало препятствием для дальнейшего продвижения армейской механизированной колонны.

Народ непроизвольно столпился, обходя запряженную повозку, у которой, к несчастью для кучера, отвалилось одно колесо. Груженная уцелевшим и спасенным скарбом телега покинувших родные места людей, бежавших от войны, встала прямо посередине улицы, перегородив почти все движение по одной ее стороне. Брань и крики, советы и ропот слышались отовсюду. Люди безмолвствовали. Смертельно уставшие от долгого пути беженцы по большей части объезжали застрявшую из-за поломки повозку. Поток уплотнился, едва не образуя дорожную пробку, дававшую только узкий проход для телег. Более широкие транспортные средства, такие как автомобили, да еще и с прицепами, не могли ее преодолеть. А для военной колонны простой в движении был просто противопоказан.

Выскочивший из кабины головной машины человек в военной форме с кубарями в петлицах быстрыми шагами подошел к застрявшей из-за поломки колеса повозке. Под немигающие взгляды любопытных мальчишек и людей из толпы он моментально оценил обстановку и так же быстро пробежал вдоль своей колонны, громко призывая к себе солдат, сидевших в кузовах машин. Не более чем через минуту десяток невысоких крепких парней в военной форме на руках переместили аварийную повозку ближе к обочине. Потом они так же быстро отбежали от нее и ловко запрыгнули на свои места под тенты над кузовами грузовиков. После чего их командир вскочил на подножку головной машины и, размахивая рукой, громко и коротко выкрикивая слова, закричал на людей, все еще столпившихся на пути следования армейской колонны:

– Разойдись! Разойдись!

Народ начал расступаться, пропуская машины, буксировавшие в сторону фронта зачехленные артиллерийские орудия. Мальчишеские глаза стали быстро осматривать то, что казалось им в эти минуты самым интересным, что они могли увидеть в своей такой еще юной жизни.

– Смотри, смотри! – Толкнул Цыган Витю в бок, показывая пальцем на сидящих в кузове одной из машин солдат, которые махали им руками, переговариваясь между собой, улыбаясь и смеясь.

Когда последняя машина стала удаляться от мальчишек, медленно набирая скорость, они бежали за ней до тех пор, пока не наткнулись на смыкающуюся и уплотняющуюся толпу. Шустрый Цыган успел проскочить, а едва успевавший за ним Витя уткнулся в чьи-то ноги, так и не догнав товарища. Мальчик мгновенно сообразил, где можно обойти образовавшееся скопление народа, и кинулся ближе к постройкам, надеясь протиснуться вдоль их стен. Но и здесь его ждало разочарование. Он с горестным видом прикусил губу, поняв, что уже безнадежно отстал от друга, который, по его мнению, все еще бежал за армейскими грузовиками.

– А ты подумал, что я с ними на фронт воевать поехал? – услышал Витя позади себя знакомый голос Цыгана, который восторженными глазами смотрел на него и поправлял на голове фуражку.

– Нет. Я просто подумал, что тебя могли там затоптать, –  соврал мальчик, не сумев найти в себе силы признаться, что просто отстал от товарища.

– Да что со мной может случиться? Айда домой! – громко ответил Цыган и, по-дружески обняв Витю за плечо, раскачивающейся походкой повел его в сторону своей улицы.

Они шли, обходя уже ставшие привычными для всех жителей города произвольные стоянки беженцев, которые образовывались, как правило, возле колодцев с водой. Многие начинали занимать места для ночлега под навесами прилавков торговой площади. Люди переговаривались между собой. Маленькие дети плакали. Кто-то громко бранился, ругая соседа по несчастью. Мальчишки, в силу своего возраста, уже привыкли не обращать внимания на пришлых людей. Они почти бегом преодолели загруженный беженцами, повозками и лошадьми участок и пошли вдоль домов на окраине, направляясь к себе привычным маршрутом, которым пользовались всегда по пути из школы.

– Подайте, Христа ради, люди добрые! – привлек их внимание жалостливый женский голос, обладательница которого стала видна им после преодоления ветвистой тропинки, проложенной вдоль накренившегося высокого деревянного забора.

Женщина, державшая на руках одного завернутого в одеяло маленького ребенка и прижимавшая к себе второго, который прислонился к ее ноге, просила милостыню у отворившей ей калитку хозяйки.

– Мне бы только детей накормить. Пожалейте хоть их, –  она заплакала, уткнувшись лицом в край одеяла, обвивавшего голову малыша на ее руках, –  месяц почти бежим. Старшую дочку, сестренку и мать убило. Наш эшелон разбомбили. Я с этими осталась. Мужа на фронт забрали во вторую неделю войны. Мне идти некуда!

Она еще что-то причитала, совсем опустив лицо в одеяло. Но этого уже не было слышно из-за охватившего женщину плача. Мальчики обошли ее сзади и остановились от того, что еще никогда не были свидетелями подобных сцен. Еще никто и никогда в их присутствии не взывал о помощи, не просил милостыни. Они застыли на одном месте.

– Да откуда же вас столько? Все приходят и приходят. Только и успеваю дверь открывать, –  проговорила распахнувшая калитку хозяйка, жалостливым взглядом рассматривая женщину и ее малышей.

Она смотрела на них и менялась в лице. Потом, отведя взгляд, тихо, почти шепотом произнесла:

– Да входите наконец. Не бросать же вас на улице.

Ребята переглянулись, все еще не осознавая происходящего у них на глазах.

– Ты почувствовал, как от них воняло? – неожиданно спросил Витя у друга, когда они отошли на несколько десятков шагов.

– А я заметил, что так от многих беженцев пахнет. Они же не моются в пути. Да и где им мыться-то? Летом в нашей речке еще можно было. А сейчас холодно, –  рассудил Цыган своим еще совсем юным суждением девятилетнего мальчика, не отдававший полного отчета людскому горю, человеческой трагедии.

Пока для них слово «война» ассоциировалось только с тем, что успели они увидеть в немногочисленных кинокартинах, появлении на железной дороге эшелонов с боевой техникой и войсками, следующими на запад, санитарными поездами, идущими на восток. А еще отсутствие дома их отцов, что уже несколько месяцев находятся где-то далеко, в действующей армии. Наводнение городских улиц беженцами пока не осознавалось ими как следствие разрушительной силы войны. И не их была в том вина, что в их маленьких головах еще не помещалось все то, что несет с собой огненная буря, заставляющая миллионы людей покидать насиженные места и, взяв самое дорогое, бежать на восток, подальше от смертельной опасности.

Ребята свернули на родную улицу и уже стали приближаться к своим домам, когда их внимание привлек худой высокий мужчина и такая же худая, только низкорослая женщина, державшая возле себя за руки двух детей примерно трех и пяти лет. Они стояли прямо напротив входа в дом, где жил Витя с мамой, сестрами, бабушкой и дядей. Возле двери их встречала пожилая бабушка Вити. Она передавала что-то прямо в руки мужчине, который, принимая это, кланялся пожилой женщине и благодарил ее. Мальчик уже почти подошел к своему дому, когда они стали медленно удаляться от него, укладывая на ходу в вещевой мешок то, что получили. Женщина прихрамывала на одну ногу и не выпускала ручки детей из своих рук. Мужчина затягивал лямки поклажи и закидывал ее за спину. Бабушка все еще продолжала стоять возле открытой двери и провожала этих людей глазами. Она не заметила приближения внука, который сразу спросил ее:

– А кто это, ба?

Пожилая женщина, нахмурив брови, тяжело вздохнула и с тоской в глазах посмотрела на Витю.

– Им больше некуда идти. И дома у них больше нет, –  ответила она, вытирая покатившуюся по щеке слезу краем платка.

– А как это – некуда идти? Они беженцы, что ли? – спросил ее мальчик, глядя вслед уходящим от их дома людям.

Женщина прижала его к себе, продолжая смотреть вдаль.

– Иди, руки мой. Кормить тебя буду, –  сказала она уже привычно строго, подталкивая внука рукой в плечо в сторону крыльца.

– И ты, Васятка, иди к себе. А то мама, наверное, твоя уже заждалась тебя из школы.

Цыган посмотрел на женщину и, повернувшись, направился в сторону своего дома, стоявшего по соседству.

– Васятка! – тихо и с легкой ухмылкой проговорил Витя, редко слышавший настоящее имя своего друга и привыкший называть его исключительно по кличке с ударением на первый слог.

…Ура-а-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а! – громко кричал Витя, разбегаясь и врезаясь в толпу мальчишек.

Рядом с ним то же самое проделывали другие ребята. И всего не менее двух десятков второклассников, едва покинув территорию своей школы, устроили яростное сражение, как всегда, начинавшееся с фразы: «Пацаны, кто в войнушку играть?!» Мальчишеская ватага бегом бросилась на ближайшую поляну, подбирая с земли палки всевозможной длины и конфигурации, которым предстояло в ближайшие минуты становиться их винтовками, пулеметами и саблями. Такие игры уже становились нормой в маленьком тыловом городишке на четвертом месяце войны. Хождения в атаку с палками в руках и выкриками звуков, подражающих стрельбе из винтовок и пулеметов, продолжались не менее получаса и заканчивались только в случае нанесения «ранения» одному из участников битвы, когда мальчишеские слезы и всхлипывания от получения болезненного удара палкой прекращали сражение школьников. Пострадавшего успокаивали и провожали домой.

На этот раз не повезло именно Вите, получившему хлесткий удар палкой-саблей по руке. От чего мальчик сначала охнул, потом заплакал, хватаясь за ушибленное место. Он упал на колени с выражением обиды на лице. А тот, кто ударил его, спешно ретировался в сопровождении своих товарищей, оставив условно раненого одноклассника на импровизированном поле боя. И только верный друг Цыган не бросил своего товарища. Он склонился над ним, тут же пытаясь взять под свой контроль ситуацию фразой:

– Ну-ка, дай посмотрю!

Витя разжал ладонь и протянул ушибленное запястье другу, одновременно зажмуриваясь и отворачиваясь в сторону, чтобы не видеть возможной травмы.

– Да тут же нет ничего! – громко сказал Цыган и недоуменно посмотрел на товарища.

Тот открыл глаза и сам посмотрел на свою руку, мгновенно обрадовавшись новости, услышанной от друга, которому всегда и всецело доверял.

– Зато больно как! – он медленно выдавил из себя, все еще кривясь от страдания.

– Ух ты! Смотри! – Цыган перебил Витю, направив взгляд в сторону, и при этом широко открыл глаза от удивления, увидев что-то вдалеке.

Они оба приподнялись с травы и стали смотреть на проходящую по улице колонну вооруженных винтовками красноармейцев. Медленно начав двигаться в сторону идущих солдат, они резко ускорили шаг и почти сразу перешли на бег, увидев бегущих ребят на класс старше, которые так же решили поближе рассмотреть следовавшие в сторону фронта войска.

– Куда это они? – спросил кто-то из толпы зевак, рассматривая проходящих.

– Так на Орел идут. К Брянску, наверное. Там ведь сейчас бои идут, –  ответили ему.

Едва расслышав сказанное, Витя, Цыган и еще несколько ребят выдвинулись ближе к идущим красноармейцам. Они завороженно смотрели на солдат, сосредотачивая свое внимание на висевших за их спинами винтовках с примкнутыми штыками. Особенно приковал их взгляды ручной пулемет у одного из красноармейцев, самого высокого в колонне и единственного, кто улыбнулся им, остальные же лица солдат были строгими и сосредоточенными. Хмурые молодые мужчины, одетые в серые суконные шинели, ботинки с обмотками, следовали через город. За их колонной вытянулись запряженные лошадьми повозки с сидевшими на них ездовыми в солдатском обмундировании. Их лица также были подчеркнуто суровы, соответствуя обстановке.

– Что, думаешь, везут? – спросил друга Цыган, который, по причине более высокого роста, привстав на носки, уже успел рассмотреть на повозках силуэты перевозимых предметов, укрытых брезентом. – «Максимы» везут. Точно тебе говорю.

– А ты откуда знаешь? Там не видно ничего, все укрыто, –  с обидой ответил Витя, понимая, что ему не удалось увидеть то, что уже успел рассмотреть его более шустрый товарищ.

– Да укрыто так, что понять можно! – заулыбался Цыган. –  Сам посмотри. Вон ствол пулемета угадывается, а рядом – щиток от него. Сняли и положили. Видишь?

– Ага, –  с тихой радостью ответил мальчишка.

– А вон и командир их идет, –  мальчик рукой указал в хвост колонны, снова удивляя Витю своей прозорливостью.

Он повернул голову в указанном направлении, отыскивая взглядом того самого, кого Цыган назвал командиром. Спустя секунду ему удалось заметить высокого человека в шинели, на петлицах которой виднелись по четыре треугольника.

– Старшина! Как папка мой! – радостно и громко сказал мальчик, пытаясь привлечь к себе внимание окружающих.

Толпа совсем маленьких ребят быстро образовалась в хвосте колонны, маршируя следом за солдатами и вызывая этим самым невольные улыбки горожан. Радостные мальчишки с искренне счастливыми улыбками на лицах неуклюже и по-детски демонстрировали строевой шаг. Витя, Цыган и еще два их товарища примкнули к идущим за солдатами детям. Они, довольные собой, с силой ударяли каблуками ботинок в дорожное покрытие, пытаясь быть максимально похожими на уходящих на фронт бойцов.

Пройдя не более ста метров, ребята быстро устали и направились домой, следуя мимо садов местных жителей.

…Витя вздрогнул во сне и проснулся от плача своей семимесячной сестренки Тамары. Возле ее кроватки уже стояла мама, еще не ложившаяся в столь поздний час, когда за окном было уже совсем темно. Едва ей удалось успокоить ребенка, как захныкала спавшая на одной с братом кровати трехлетняя Валя. К ней тут же поспешила мать. Она нежно поцеловала дочку и снова вернулась за стол, где ее ждала свекровь.

Увидев в проеме немного раздвинутых занавесок, отделявших кровать от горницы, сидевших за столом родных ему женщин, Витя растерял остатки своего сна. Он лежал с открытыми глазами и наблюдал за матерью, которая штопала его порванную курточку и специально оставила занавески в таком положении, чтобы видеть спящих детей.

Витя смотрел на исхудавшую за последнее время маму. До войны она несколько лет работала в швейной артели. Потом трудилась там же в должности бригадира. Жизнерадостная и веселая, несмотря на сиротское детство и раннюю самостоятельность, она оставалась такой до самого отъезда мужа на фронт. Властная и строгая свекровь все время старалась подчеркнуть свою значимость в доме. Молодая женщина при этом сохраняла удивительное хладнокровие, послушно и безропотно выполняя все указания матери супруга. Но при этом она умудрялась пошутить и улыбнуться за спиной свекрови или в ее отсутствие. Несгибаемый характер матери очень нравился Вите, который в силу своего малого возраста еще до конца не отдавал отчет всему происходящему в доме и смотрел на многое по-детски широко открытыми глазами. Веселый нрав и жизнерадостность его матери нравились всем вокруг. Она снискала одновременно любовь и уважение среди работниц швейной артели и соседок по улице за невероятное трудолюбие и бойкий характер.

Сейчас Витя не узнавал своей матери. Когда-то улыбчивая и веселая, она стала хмурой и задумчивой. Сильно похудела, хотя и была до этого довольно стройной. С ее лица не сходило выражение печали и озабоченности. Каждый день ей приходилось изворачиваться для того, чтобы прокормить трех своих маленьких детей. Лишь иногда, когда она замечала пристальный взгляд сына и взволнованное личико старшей дочери, она непременно менялась в лице, улыбалась и старалась казаться такой, кокой была еще совсем недавно.

– Завтра пойду на базар, сменяю там картошку и яйца на что-нибудь, –  сказала пожилая женщина, склонившись над ведром, в которое сбрасывала кожуру с только что почищенной картофелины. –  Маслица бы надо достать да кусок мяса. Небольшой хотя бы. Деток бы чуть подкормить. Илюша весь исхудал.

Она по-стариковски засопела носом и тяжело вздохнула. Потом повернула лицо к печи и продолжила с тоской в голосе:

– На рынке все дорого. А в магазинах нет ничего. Торгаши деньги перестают принимать. Обменивать приходится. С каждым днем цены все растут. Чем детей-то кормить будем? И у тебя все заказы закончились. Сейчас-то уже никто не заходит. Людям не до нарядов стало. Да и вообще, не до жиру.

Молодая хозяйка ловким движением руки перерезала при помощи ножниц нитку. Одернула на весу только что зашитую курточку сына и положила ее на стол. Грустными глазами на опечаленном от постоянных жизненных трудностей лице она посмотрела на лежащую в ведре очищенную свекровью картошку и произнесла тихим голосом:

– Хоть бы от Пети весточка была. А то ни телеграмм, ни писем.

Оставив работу после рождения младшей дочери, молодая женщина не сидела без дела. Заботы о хозяйстве и уход за детьми отнимали немало сил. Но она все равно находила время на дополнительный заработок, занимаясь на дому перешивом и починкой одежды. Слух об аккуратной и мастеровитой портнихе быстро разнесся по окрестным улицам, и к ней потянулись люди с заказами.

Уложив детей спать, женщина садилась при свете керосиновой лампы за работу. Иногда ей так и не приходилось самой ложиться спать и она просиживала за шитьем до рассвета. А утром, как всегда с улыбкой, провожала мужа на службу, а сына – в школу. Потом на ее плечи взваливались заботы на огороде и по хозяйству, что порою не оставляло ей свободной минуты, учитывая, что дома были еще и две маленькие дочери.

Иногда молодая хозяйка находила возможность поднять себе и другим настроение. Она быстро мастерила из лоскутов ткани маленьких куколок и незамысловатые фигурки животных, при помощи которых порой разыгрывала целые представления, удивляя своей находчивостью и выдумкой всех домашних, а особенно детей. После чего Витя и Валя перенимали у матери самодельных лоскутных кукол и играли с ними, предоставляя ей возможность выполнять разные нужные дела.

Илья, тоже получавший заряд бодрости от импровизированных спектаклей, в такие часы брал на себя заботу о племянниках, подхватывая веселые интонации и включая в игру сделанных из дерева своими руками игрушечных людей и животных. Причем под впечатлением от посещения воинской части старшего брата ему особенно удавались фигурки солдат, разрисованные цветными карандашами. Но чаще всего молодому человеку приходилось тянуть на себе всю самую тяжелую работу в огороде, таскать воду и ходить с престарелой матерью на торговую площадь. Врожденный недуг не давал ему возможности делать все в полную силу. И в отличие от здорового и крепкого старшего брата, он был вынужден выполнять работу максимум вполсилы. Воду он носил налитую до половины ведра. Дрова колол только небольшого размера. Огород копал, погружая лопату в землю лишь на две трети. Но он был в доме помощником всем и во всем. Витя с ним выполнял домашние задания без вмешательства и контроля со стороны других взрослых. Малыши оставались под опекой дяди, как только родителям и бабушке нужно было отлучиться. Для своей матери он был первым исполнителем всех ее указаний. А для жены брата Илья стал настоящей отдушиной, беря на себя многое из того, что должно было выполняться молодой женщиной по указанию свекрови.

– В толк взять не могу, –  сказала пожилая женщина, желая сменить тему о наболевших житейских проблемах, –  вы зачем Витьку так рано в школу отдали? Детю еще и восьми лет нет, а он уже во второй класс ходит. Подождать нельзя было годик, а то и два. Васятке, другу его, хоть девять уже. Все парень постарше и пошустрее.

Молодая женщина ничего не ответила. Усталость брала свое. Она медленно вытерла руки о фартук, встала и направилась в сторону кровати, где спали Витя и Валя.

– Петя все со своей образованностью лезет, –  не унималась пожилая женщина.

Она подняла голову и взглянула на печь, на которой тихо похрапывал ее младший сын.

Почувствовав тепло матери, взявшей в свою руку его маленькую ладонь, Витя начал медленно погружаться в глубокий детский сон. Ему снился отец. Они вместе сидели на берегу реки, ловили рыбу. Мальчик крепко вцепился в удочку и сосредоточил свое внимание на мерно покачивающемся на волнах поплавке, стараясь уловить мгновение, когда тот начнет дергаться от попавшейся на крючок рыбы. Умиротворенное состояние, душевный покой и ожидание новых, острых ощущений от непременно положительного исхода мероприятия, держали мальчика в легком напряжении. Его широко открытые глаза, сосредоточенные на мерно покачивающемся на волнах поплавке, подчеркивали его ощущение защищенности от любых неприятностей в присутствии рядом сильного и любящего отца. Мальчик сидел не шевелясь, затаив дыхание, с нетерпением и одновременно с внутренним спокойствием ожидая чуда, которое может состояться буквально в следующую секунду.

«Подсекай! Подсекай!» – кричал ему отец.

Но Витя никак не мог сосредоточиться на поплавке своей удочки. Он смотрел только на поплавок отца, который уже полным ходом давал понять своему хозяину, что наживку рыба заглотнула и можно тянуть добычу из воды.

«Подсекай! Подсекай!» – снова и еще громче кричал ему отец.

Мальчик растерялся. Он старался ответить отцу, что у него тоже клюет. Но никак не мог до него докричаться. Голос отца был мощнее и громче. Он заглушал тихий крик сына.

– Папа! Папа! – продолжал кричать Витя.

– Витя, Витя, успокойся. Это просто сон. Спи, спи, сынок, –  услышал он нежный голос матери, которая склонилась над ним.

Он оторвал голову от подушки, приподнялся, упираясь на локоть, и произнес:

– Папа! Папа!

– Спи, спи, сынок, –  снова успокаивала его мать.

– Витька, айда на вокзал! – громко прокричал Цыган, подбегая к другу, который только что вышел из двери школы и собирался разыскать внезапно исчезнувшего товарища, чтобы вмести пойти после уроков домой.

Глаза Цыгана были широко открыты и необычно сияли. Он излучал радость. Весь его вид говорил о каком-то событии, которое сильно потрясло мальчика. Шапка съехала на затылок больше обычного, хотя почти так он ее всегда и носил. Пальто, несмотря на октябрь, было распахнуто. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, обнажая худенькую загорелую мальчишескую грудь. Он радостно пританцовывал перед изумленным от его необычного вида и состояния другом.

Цыган, видя непонимание в глазах товарища и одноклассника, затряс его за плечи:

– Там танки, танки там! Побежали посмотрим, Витька! – он быстрыми движениями дергал за рукава пальто своего друга, продолжая радостно кричать ему прямо в лицо: – Скорее побежали! Все ребята уже там!

– Какие танки? Откуда они взялись? – возмущенно смотрел Витя на товарища, не понимая до конца всей полноты счастья, свалившегося на него неведомо откуда.

– Ну что ты стоишь? Пошли скорее! – Цыган схватил друга за руку и потащил за собой в сторону улицы. – Они там с платформ выгружаются. Вся площадь, говорят, перед вокзалом танками забита. Побежали скорее.

Следуя в направлении железнодорожного вокзала, располагавшегося за рекой, ребята заметили, что они не одиноки в своих намерениях увидеть неведомо откуда взявшиеся в их маленьком городе танки. Вместе с ними шли и бежали другие мальчишки всех возрастов. Маленькие группы объединялись между собой, громко обсуждая вероятность правдивой информации о наличии на вокзале боевой техники, которую почти никто из них еще не видел вблизи. Толпы мальчишек сливались в огромный поток, который становился все плотнее и плотнее по мере приближения его к конечной точке. Чем ближе они были к заветной цели, тем громче обсуждали предстоящее событие, которое становилось все более вероятным после увиденных на следующей от железнодорожного вокзала улице нескольких армейских грузовых автомобилей с солдатами за рулем.

Эти машины были совсем новыми и очень чистыми, несмотря на промозглую погоду. И стояли они именно на той улице, что вела к железнодорожной станции. До сих пор по городу проезжали в направлении фронта и от него грязные, запыленные автомобили, порою с простреленными кабинами, с поломанными бортами и рваными тентами. По проходящему через город шоссе они везли всевозможный груз и солдат, сидевших прямо в кузовах. А назад следовали с мирными жителями или с ранеными в боях красноармейцами, направляясь в сторону городской больницы, некоторое время назад преобразованной в госпиталь. Почти ежедневно сразу после уроков школьники, не заходя домой, чтобы оставить портфели и пообедать, устраивали засады на дорогах, стараясь рассмотреть проезжавших по городу кавалеристов и проходившие пешие колонны красноармейцев. Ребята пристраивались к ним и маршировали, провожая уходивших в сторону фронта солдат.

Иногда поставленный для охраны часовой с винтовкой наперевес никого не подпускал к остановившейся машине. Бывало, что строгий командир громким криком отгонял подходивших к нему детей и женщин, провозглашая своим голосом веское: «Не положено!» И уже подошедшие к транспорту мальчишки отбегали, а женщины и старухи стояли поодаль, иногда повторяя попытку подойти и узнать новости.

От тех шоферов, кто все же рассказывал что-нибудь, как правило, люди узнавали только нерадостные вести, в которых сообщалось о приближении гитлеровской военной машины и об оставлении Красной армией очередного населенного пункта. Простые по происхождению солдаты, выходцы из обычных крестьянских семей, не всегда старались успокоить людей. Многие, по обыкновению своему, рассказывали об увиденных ими ужасах войны. Еще больше страха в сердца местных жителей вселяли проходившие через город беженцы, которых с каждым днем становилось все больше и больше. Люди шли в неведомом им направлении в надежде спасти детей и то немногое имущество, что удавалось увезти на телеге и унести на себе.

Восторженная толпа школьников всех возрастов, увидев военный транспорт, с быстрого шага перешла на бег, стараясь как можно быстрее добраться до конца улицы и увидеть наконец то, ради чего они проделали путь через весь город. Скопившиеся десятки, сотни человек взрослых и детей почти перекрыли улицу возле слободы, расположенной по пути к городскому железнодорожному вокзалу. Над головами снующих между домами людей Витя наконец увидел башню танка с открытым люком, из-за которого виднелись головы и плечи танкистов, облаченных в танкошлемы и комбинезоны.

Танк, злобно рыча мощным дизельным двигателем, громко лязгая и скрипя гусеницами, медленно повернул немного вправо и замер на обочине дороги. Танкисты на нем засуетились. Один из них скрылся в люке, другой опустил голову вниз. Было видно, что он сосредоточенно смотрит внутрь башни и что-то говорит. Танк издал рев, выбрасывая из кормы клубы дыма, и заглох. Из люка вновь появились оба танкиста, радуя собравшихся людей своим появлением в городе и улыбками, от которых местные жители давно уже отвыкли. Едва танк заглушил двигатель, как стали слышны громкие голоса тех, кого Витя не мог разглядеть по причине своего небольшого роста. Он привставал на носки, подпрыгивал. Потом, увлекаемый своим другом Цыганом, начал протискиваться между людей, стараясь пробраться поближе к танку.

– Не положено! Не положено, вам говорю! – уже кричал, а не говорил кто-то стоящий перед танком.

– Отойдите к обочине! Не мешайте проходу техники! Не задерживайте технику! – кричал еще один голос, более низкий и громкий.

Витя наконец пробился к первому ряду стоявших возле танка людей и встал между двух мальчишек, по возрасту немного старше его.

Одетый в опоясанный ремнями и подсумками ватник сержант упирался руками в остановившихся перед боевой машиной людей. Слева и справа от него стояли несколько солдат-пехотинцев, державших наперевес свои винтовки, создавая ими преграду для продвижения обрадованных появлению танкистов людей. Толпа ликовала. В общем шуме можно было различить только отдельные возгласы.

– Куда пойдете? На Орел? На Брянск? – звонким голосом кричал танкистам, сидевшим на башне, худой высокий юноша в широкополой кепке.

– А немцы-то сейчас где? До Орла дошли уже? А то у нас в городе столько беженцев отовсюду. Пройти нельзя. Все идут и идут, –  кричал еще один подросток, стоявший рядом с Витей и не дававший ему протиснуться вперед.

– Ребята, а вы у нас остановитесь или куда дальше двинетесь? – спросила звонким голосом молодая женщина из толпы, которую мальчик сразу узнал, как работницу той же швейной артели, где когда-то трудилась его мать.

Танкисты как будто не слышали доносившихся до них вопросов. Они повернулись в другую сторону и уже любезничали с подошедшими вплотную к танку девушками.

Вдруг толпа буквально взревела. Со стороны железнодорожного вокзала прямо на них двигался еще один танк, точно такой же, как и первый. Отличался он только номером, написанным краской на башне. Его широкий люк также был в поднятом положении, а из-за него выглядывали молодые танкисты в танкошлемах на головах. На корме боевой машины сидели пехотинцы, на ходу осматривавшие дома и людей незнакомого им города.

К подъезжавшему танку сразу хлынула часть собравшейся толпы.

Витя едва не был сбит с ног внезапно двинувшимися с места людьми. Устояв, он оказался как раз возле спины того самого сержанта, который только что руководил солдатами, сдерживавшими толпу. Глаза мальчика скользнули по снаряжению, разглядев висевшие на поясе малую саперную лопатку и фляжку. Он перевел взгляд в сторону по амуниции бойца и увидел причудливой формы и вида оружие, которое до этого момента ему никогда не приходилось встречать даже у проходивших в сторону фронта через весь город солдат.

– Автомат! – тихо и радостно произнес сам себе Витя, довольный тем, что узнал вид оружия, когда-то описанного ему отцом.

Мальчик до сих пор хранил дома рисунок, сделанный рукой родителя, на котором был запечатлен точно такой же автомат. Теперь автомат был перед его глазами. Темная деревянная часть, вороненое железо, черный кожух ствола с прорезями, круглый диск магазина. Витя не сводил жадного взгляда от увиденного. Он стоял как завороженный, невольно протянув руку вперед, чтобы коснуться края боевого оружия. Его пальцы уже почти дотронулись до ствола, как вдруг сержант резко двинулся вперед и зашагал в сторону второго танка, который так же съехал к обочине и заглушил двигатель.

– Витька! Айда сюда! – послышался со стороны звонкий голос Цыгана.

Мальчик стал вертеть головой, пытаясь найти друга в толпе проходящих мимо людей.

– Я здесь! Голову подними! – снова прозвучал откуда-то голос Цыгана.

Витя стал вертеть головой по сторонам, теперь уже подняв глаза и не понимая, откуда его зовут. Внезапно он увидел товарища, который, расплываясь в широкой, счастливой улыбке, сидел на корме танка, ухватившись рукой за поручень на башне.

– Как ты туда?.. –  Витя почти захлебывался от неожиданности увиденного, моментально начав завидовать и восхищаться ловкостью и находчивостью друга. – Как ты туда попал?

– Дуй сюда! Тебя тоже поднимут! – хохотал Цыган, сияя горящими от радости глазами.

Витя сделал несколько быстрых шагов в сторону стоявшего танка, когда чьи-то сильные руки подхватили его и почти забросили на броню боевой машины. Он сел рядом с Цыганом, не веря своему счастью когда-либо оказаться там, где даже не мечтал побывать.

Несколько мальчишек облепили оба танка, снуя по крыльям, ящикам «ЗИП», корме, люку механика-водителя, хватаясь руками за стволы пушки и курсового пулемета. А по улице, уходившей к зданию железнодорожного вокзала, уже слышался скрежет гусениц и рев двигателя приближавшегося третьего танка. Часть толпы отхлынула к нему. Снова раздались радостные крики приветствия. Люди все подходили и подходили к ним. Боевые машины окружила многочисленная толпа местных жителей. Стоявшие в охранении солдаты были потеснены и смешались с толпой. Отовсюду звучали смех и крики детей. Лились звонкие голоса девушек, обрадованных появлением большого числа молодых людей в военной форме.

– Вот город ваш Мценск называется, –  с заигрывающим выражением в голосе общался с ними танкист, спустившийся на землю с корпуса танка, –  а как же жители тогда зовутся?

Ответ девушек никем не был услышан, из-за громкого хохота еще одной женской компании, собравшейся с другой стороны боевой машины возле остряка пехотинца, рассказывавшего анекдоты и при этом широко размахивавшего руками, что придавало ему артистичный вид.

Витя и Цыган не обращали никакого внимания на происходящее за пределами танка. Они уже поднялись на ноги и пытались забраться на крышу башни, подсаживая друг друга, чтобы заглянуть внутрь боевой машины. Их интересовало абсолютно все, что могло попасться на глаза. Забыв обо всем, два товарища, стоя на четвереньках и держась за окрашенный металл, опустили головы вниз, разглядывая внутреннее устройство боевого отделения танка.

– Ух ты! – тихо и протяжно выдавил из себя мальчик, видя казенник танковой пушки.

Глаза его скользнули по сторонам, фиксируя сиденье командира, снаряды в боеукладках по бортам башни.

– Смотри! А он как туда попал? Нам тоже надо! – Цыган направил указательный палец руки на мальчика лет десяти, сидевшего перед открытым в лобовом листе корпуса люком на сиденье механика-водителя.

Едва он это произнес, как рядом послышался громкий крик одного из танкистов, перекрывавший накатывающийся рев четвертого танка, приближавшегося к уже стоявшим вдоль улицы машинам:

– Товарищ старший лейтенант, к нам Гусев едет!

После этих слов танкисты моментально бросили общаться с местными жителями, кинулись к своим танкам, чтобы спустить с них на землю собравшуюся детвору.

– А ну-ка, ребятня, кыш отсюда! – проговорил один из членов экипажа первой машины.

– Бегом вниз, пацаны! – прокричал другой, хватая руками под бока первого попавшегося мальчишку, стоявшего на крыле, и опуская его на землю.

– Сейчас нам Гусев задаст! А ну, брысь отсюда! – зашипел третий танкист, подхватывая ничего не понимающего Витю под мышки и передавая товарищу, чтобы тот спустил мальчика с брони.

Только оказавшись внизу на дороге, ребята поняли происходящее. На корпусе приближавшегося четвертого танка стоял человек в комбинезоне и накинутой поверх него кожаной куртке. Едва боевая машина остановилась, как он спрыгнул с нее и, размахивая в воздухе руками, закричал на скопившихся возле боевых машин танкистов и пехотинцев, которые поздно заметили появление старшего по званию. Они быстро стали выстраиваться вдоль бортов танков, приветствуя своего командира. Но разгневанный начальник снова закричал четким командным голосом:

– Почему не выставлено оцепление! Товарищ сержант, наведите порядок! Что за бардак!

К нему быстрыми широкими шагами подбежал тот самый сержант с автоматом за спиной, которого уже успел разглядеть со спины Витя.

– Виноват, товарищ капитан! – успел ответить он командиру, следовавшему вдоль расставленных на обочине танков, которые шириной своих стальных корпусов почти полностью перегородили какое-либо возможное движение по улице.

Не успел сержант договорить, как звонкий женский голос разнесся над толпой:

– Ребята, «ура» товарищу капитану! «Ура» танкистам!

– Ура-а-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а! – зазвучали хором юные голоса, вызывая улыбки на лицах всех присутствующих солдат.

Шедший вдоль стоящих танков командир оставался единственным, кто сохранил начальствующий вид и не стал улыбаться, подчеркивая тем самым не только свою значимость, но и сложность обстановки, из-за которой он здесь находился.

– Товарищ капитан! – начал докладывать ему один из танкистов, вышедший вперед из строя.

– Отставить, товарищ старший лейтенант! – перебил его тот. –  Почему расслабились? Где оцепление?

Он обвел глазами боевые машины и солдат возле них. Потом сделал несколько шагов вперед, увлекая за собой старшего лейтенанта.

– Выдвигайтесь к началу улицы, к той церкви, –  начал он давать указания, вытягивая вперед руку для обозначения названного объекта, –  вставайте за сто метров до перекрестка. И не забудьте об охранении.

Витя и Цыган мелким шагами стали пробираться поближе к стоявшим перед первым танком командирам, чтобы получше их разглядеть. Они уже почти подошли к ним вплотную, как услышали:

– Обстановка не до конца понятна. Не забывайте о близости фронта. Не исключено, что немцы уже близко к Орлу, –  продолжал говорить капитан. –  Сейчас «тридцатьчетверки» все соберутся за вами. Потом «КВ». Ближе к вечеру разгрузится батальон «бэтэшэк» капитана Рафтопулло. Всю технику будем выстраивать за вами. Обеспечьте соответствующее охранение. Сейчас к вам должен подойти старший политрук Загудаев. Он будет контролировать построение всех машин.

Капитан снова стал обводить глазами стоявшие танки и остановил взгляд на приближающейся к построенной колонне пятой по счету боевой машине. С нее спрыгнул танкист, также облаченный в кожаную куртку, и направился к голове колонны, от которой солдаты-пехотинцы уже стали оттеснять гражданских лиц, состоявших преимущественно из детей, подростков и женщин.

– Товарищ капитан, –  обратился подошедший, прикладывая ладонь к танкошлему на голове, –  старший лейтенант Лавриненко…

Не успел он закончить говорить, как капитан перебил его, бросив на того уже не резкий, а вполне дружелюбный взгляд, который заметили стоявшие в паре метров от него Витя и Цыган. Мальчики переглянулись, обмениваясь улыбками от навалившегося на них счастья видеть возле себя такое скопление боевых командиров.

– Что-то хотел сказать? – капитан смотрел в глаза подошедшему.

Тот кивнул в сторону перекрестка, к которому должны были переместиться первые танки с охранением.

– Беженцы. Смотри, сколько их. Даже по железнодорожным путям идут. Много как. Я с начала войны такого не видел, –  сказал старший лейтенант, глядя вдаль. –  Так просто не получится двигаться. Дороги забиты.

Капитан с полминуты разглядывал видневшийся в конце улицы поток беженцев, следовавший через весь город. Он плотно сжал губы, короткими движениями помотал головой и повернулся к стоявшим рядом командирам. Он хотел что-то сказать, но тут заметил рядом толпу мальчишек, на переднем плане которой стояли Витя и Цыган. Они внимательно разглядывали всех троих танкистов, вслушивались в произносимые ими слова. Капитан улыбнулся ребятам, чем привлек внимание обоих старших лейтенантов. Те тоже бросили взгляды на мальчишек, одарив их своими улыбками.

Витя и Цыган, потрясенные вниманием к себе со стороны тех, кого в данный момент считали полубогами, раскраснелись от смущения и сделали несколько шагов назад, смешиваясь с толпой мальчишек.

Капитан неожиданно изменился в лице и строго сказал:

– Шли бы вы, ребята, по домам. Не место вам тут. Только мешаться будете.

– Что значит «мешаться будем»? – ответил ему кто-то из толпы, что был постарше остальных. –  Мы вам танки охранять будем. Поможем чем, если надо.

Не успел парень это договорить, как невысокий смуглолицый солдат с винтовкой за спиной подошел к ним и стал надавливать всем телом на мальчишек, широко расставляя в стороны руки, чтобы оттеснить их с дороги.

– Ну-ка, ребятки, сдвиньтесь! Не мешайте! – негромко сказал солдат.

Возле него как из-под земли вырос сержант с автоматом за плечами, громким басом старавшийся навести порядок возле боевых машин.

– Разойдись, шпана! – закричал он. –  Дуйте по домам, к мамкам своим!

Мальчишки послушно стали отодвигаться к краю дороги.

– Приступайте к выполнению приказа, а я – к комбригу на доклад, –  произнес капитан и быстро пошел вдоль стоявших танков в сторону железнодорожного вокзала.

Оба старших лейтенанта отдали ему честь и двинулись к своим машинам. Один из них, глядя в направлении своего экипажа, показал им жест указательным пальцем руки, обведя им несколько раз воображаемый в воздухе круг. Увидев это, стоявшие возле последнего танка танкисты ловко и быстро стали запрыгивать внутрь бронированного корпуса.

– По машинам! – громко крикнул другой старший лейтенант, стоявший в полный рост на башне головного танка.

Услышав команду, все экипажи начали посадку стремительными, отработанными до автоматизма движениями. Сержант, командовавший охраной из солдат-пехотинцев, подбежал к первому танку и в реве запущенного двигателя стал получать указания от уже стоявшего по пояс внутри башни старшего лейтенанта.

Первые два танка под восторженные крики многолюдной толпы мальчишек и подростков выехали на дорогу и двинулись в направлении перекрестка, указанного ранее капитаном. Вереница детей всех возрастов в едином порыве побежала за ревущими и лязгающими сталью боевыми машинами. Сидевшие на башнях танкисты стали интенсивно жестикулировать, пытаясь отогнать ребяческую толпу, почти наседавшую на корму и борта машин, рискуя угодить прямо под гусеницы. Механики-водители, выглядывая из открытых люков, отчаянно пытались как можно ровнее и без рывков вести машины. Один из них специально дал максимальные обороты двигателя на внезапно остановившемся посреди улицы танке. Его машина взревела, издав такой рык, что на дороге в радиусе не менее десяти метров вокруг броневого корпуса не осталось ни одной живой души. Образовавшийся вакуум позволил танкистам уже беспрепятственно следовать к намеченному месту. Толпа ненадолго стихла. Экипажи следующих машин поступили аналогично, стараясь обеспечить себе спокойное движение по улице, но лишь не более чем на полминуты. Ошарашенная ревом танковых двигателей толпа снова устремилась вслед за гремящими стальными конями, образуя сплошной детский поток. Мальчишки, восхищенные присутствием на улицах их маленького города никогда не виданных ими боевых машин, бежали, не разбирая дороги, вслед за ними.

– Ура-а-а! – закричал Витя, подхватывая ликующие крики бегущих.

– Стой! – вдруг услышал он голос схватившего его за рукав куртки Цыгана.

Мальчик посмотрел на друга, не понимая его.

– Чего ты? – он улыбался и сиял.

– Постой, Витек. Айда со мной на вокзал, –  сказал ему Цыган с лицом, на котором было довольно серьезное выражение.

– Зачем? Побежали со всеми. –  Витя попытался выдернуть рукав куртки из захвата друга, но не смог этого сделать.

– Да пусть все бегут. А мы с тобой на вокзал пойдем. Здесь только первые танки, а остальные все там, –  рассудительный мальчик кивнул в сторону удалявшейся фигуры капитана-танкиста, который остановился посередине дороги, прямо напротив двигавшегося танка, готовившегося догнать всю бронированную колонну, перемещавшуюся в сторону перекрестка.

Витя вытянул шею, всматриваясь в происходящее в том конце улицы, которая выходила на привокзальную площадь.

– Они еще не все выгрузились. Самое интересное там, –  Цыган кивнул в сторону железнодорожной станции. –  Пошли!

Друзья бросились догонять удалявшегося капитана, который уже отпустил стоявший возле него танк и продолжил идти по дороге. Боевая машина, тем временем набрав невысокую скорость, двигалась по улице, стараясь нагнать уже ушедшую вдаль голову формировавшейся колонны.

Витя и Цыган уже почти догнали капитана. Они шли за ним по пятам, разглядывая своего нового кумира, прячась за толстыми стволами деревьев. Объект их наблюдения и преследования не спеша продолжал свой путь. Он держал в руке сорванную ветку увядшей сирени и размахивал ею так, как будто небрежно отгонял от себя отсутствующих в воздухе насекомых. Капитан насвистывал себе под нос какую-то мелодию, мотив которой совершенно не интересовал его юных преследователей. Они лишь сосредоточили свое внимание на всей фигуре командира-танкиста в целом и отдельно на его кобуре с «наганом», висевшей на поясном ремне.

Вышедшая из одного из домов на его пути женщина застыла у двери, невольно начав улыбаться при виде веселого военного в кожаной куртке и в танкошлеме на голове. Со стороны было видно, как танкист приветственно отвесил ей легкий поклон и обронил короткую фразу, которая развеселила женщину, вызвав у нее громкий и задорный смех.

– Важный какой! А зовут тебя как, командир? – ответила капитану женщина, озаренная улыбкой после произнесенной в ее адрес шутки.

– Василий Георгиевич! – громко ответил ей танкист, еще раз одарив местную жительницу своим веселым взглядом.

Цыган и Витя в несколько прыжков проскочили к следующему дереву и сразу же спрятались за его ствол.

Танкист продолжал идти раскачивающейся походкой, когда к нему с вопросами стали подходить другие женщины, выходившие из своих домов. Они по большей части были намного старше его. И внимание их было сосредоточено на опросе военного человека об обстановке на фронте.

– Далеко ли немец от нас? – спросила одна из них.

– Вы уж его к нам не пускайте! А то нам идти некуда, а у нас детки малые, –  прижимая руки к груди, говорила вторая.

– Зашли бы, чайку бы попили, –  приглашала третья.

Капитан что-то отвечал им. Сначала бойко и весело. Потом уже тихо и строго, опустив голову и стараясь не показывать глаза.

Мальчишки продолжали преследовать его до тех пор, пока танкист не вывел их на площадь перед железнодорожным вокзалом. От увиденного там ребята тут же упустили его из виду. Их внимание привлекло наличие многочисленного скопления людей в военной форме и при оружии, а также стоявшие в стороне танки. Возле них суетилось большое число народа в комбинезонах, кожаных куртках, шинелях и ватниках. Бойцы и командиры в танкошлемах и фуражках, пилотках и касках сновали возле боевых машин. Несколько солдат закатывали тяжелые бочки в кузов автомобиля через откинутый борт. Другие перетаскивали и складывали в штабеля тяжелые ящики, разворачивались и уходили, освобождая место для уже приближавшихся со следующими ящиками товарищей. Перед площадью было выставлено оцепление из ряда красноармейцев с винтовками за спинами. Они выстроились, не давая немногочисленной толпе желающих пройти к зданию железнодорожной станции. Хоть в это время никто и никуда уже не собирался ехать, и никого не интересовала сама станция. Люди желали всего лишь приветствовать солдат своей армии, помогать им во всем, что будет нужно в данный момент.

– Я только молочка принесла, –  твердила старушка не пропускавшему ее на площадь здоровяку-солдату, монотонно твердившему ей:

– Не положено! Старший не велит.

– Солдатик, тогда ты, что ли, испей. Молоко парное, только утром из-под коровы, –  старуха протягивала ему темный кувшин с обвязанным белой материей горлышком.

Витя невольно повернулся к говорившей пожилой женщине. Но тут же почувствовал толчок в плечо от Цыгана. Его наблюдательный друг сказал:

– Давай сейчас туда пойдем.

– Зачем? – Витя испуганно посмотрел на него, абсолютно не понимая, что хочет тот сделать.

– Как зачем? Ну ты даешь! Можно на саму площадь проскочить. И нас никто не заметит! – улыбался Цыган.

– А если заметят? – парень продолжал испуганно смотреть на друга.

– Ну и что! Поймают и выгонят отсюда, –  спокойным и уверенным голосом ответил мальчик.

Витя, как обычно это бывало, решил довериться своему товарищу. Он двинулся за ним. Мальчики преодолели плотные заросли кустарника. Потом протиснулись между забором и старыми сараями на узкую прилегающую улицу и побежали на площадь к скоплению военных и боевой техники, где едва не уткнулись в группу солдат, грузивших в кузов машины деревянные ящики защитного цвета. Бойцы засмеялись, увидев двух перепуганных мальчишек. Один из них потрепал рукой по голове Цыгана и с улыбкой на лице сказал им:

– Чего тут просто так бегаете? А ну, помогайте!

Растерявшись, ребята ухватились за веревочные лямки одного из ящиков, который уже несли два бойца. Поставив вместе с ними свою ношу в штабель, они машинально стали следовать за этими солдатами, возвращавшимися на платформу к железнодорожным вагонам, стоявшим на путях.

– Ну, пацаны, с вами дело точно быстрее пойдет! – громко и с насмешкой произнес один из бойцов.

Вокруг маленьких помощников стала образовываться аура всеобщего внимания десятков молодых красноармейцев и командиров.

– Хватайте быстрее, а то вам ящиков не достанется! – сострил один из них.

Они снова и снова брались своими маленькими детскими руками за лямки очередного груза и, стараясь не создавать помехи для двух солдат, для которых они стали помощниками, старательно и искренне добровольно выполняли свою работу. После переноса очередного ящика один из солдат снял с пояса фляжку, открутил колпачок и, немного отпив, протянул флягу Вите. Мальчик опешил, широко открытыми глазами уставившись на бойца.

– Что смотришь? Пей, давай! Ты же работал, помогал, –  красноармеец улыбался, глядя на мальчика, и настойчиво предлагал ему воду.

Витя, в свою очередь, переняв у того веселую интонацию, тоже ответил улыбкой и взял флягу. Но едва он поднес ее к губам, как почувствовал на себе взгляд друга, который завистливо смотрел на него, в свою очередь не удостоившись от своего напарника-солдата такой чести для ребенка – отведать воды из горлышка настоящей солдатской фляжки. Витя, виновато посмотрев на все еще улыбавшегося бойца, стал медленно протягивать воду своему другу, ожидая, что красноармеец вот-вот запретит ему это делать. Но боец не возмутился, а даже одобрил этот жест:

– Конечно! Так и надо! Товарищу в первую очередь, а уже потом себе! Все правильно делаешь!

Мальчишки расплылись в улыбке и по очереди испили, наверное, самой вкусной в их жизни воды, потому что она была в настоящей солдатской фляжке.

– Почему посторонние в расположении?! – вдруг раздался откуда-то со стороны громкий строгий голос подошедшего старшины.

Витя едва успел повернуться к нему, как его начал тянуть на себя Цыган с воплем:

– Бежим!

Ребята рванули что есть мочи мимо ящиков. Но если первому из них удалось проскочить препятствие из штабелей, то второй споткнулся и покатился кубарем по земле.

– Беги, Витька! – закричал он вслед убегающему другу.

Тот успел обогнуть на скорости несколько машин и чуть не врезался в стальную конструкцию тяжелой гусеницы боевого исполина, который затрясся от заработавшего в нем дизельного двигателя и выпустил из себя струи раскаленных газов отработавшего топлива.

– Куда ты?! – закричал на мальчика танкист, стоявший рядом.

Он подхватил упавшего на землю и сильно перепугавшегося от вида громадного танка Витю и поставил его на ноги.

– Это же «Клим Ворошилов»! Самый лучший советский танк! – громко проговорил танкист, с улыбкой глядя на мальчика.

А с крыши башни гигантской боевой машины, в реве мотора грозил ему кулаком серьезного вида боец в комбинезоне и танкошлеме на голове.

Витя обернулся. Его в данный момент уже не волновало возможное преследование его старшиной. Он переживал за судьбу пойманного друга и очень надеялся, что шустрому и ловкому Цыгану все же удастся вырваться и сбежать от сурового военного. Еще он сильно хотел, чтобы друг обязательно увидел этот большой танк, который больше тех, что они уже видели около получаса назад. Витя взволнованно озирался по сторонам, желая непременно рассмотреть гигантского «Клима Ворошилова» вместе с товарищем. Но, едва он снова обернулся, как вздрогнул от нового рева мощного двигателя, выбросившего в воздух поток раскаленных газов. Танк, загремев сталью подвески, дернулся на месте, потом начал вращать одну гусеницу, вырывая второй, стоявшей неподвижно, комья земли и грязи. Он еще раз дернулся и пополз вперед.

Витя еще раз обернулся, пытаясь разыскать глазами пропавшего друга. Но того нигде видно не было. Решив, что сам может попасться в руки старшины или еще кого-либо, мальчик не стал стоять на месте. Он обежал вокруг стоявших на погрузку грузовых машин и выскочил на группу людей в военной форме, собравшихся возле одного из танков. На появление ребенка, никто из них не обратил внимания. Все стоявшие внимательно слушали одного невысокого худого человека с вытянутым лицом. В этой группе Витя увидел того самого капитана, которого они с Цыганом преследовали до самой привокзальной площади. Тот стоял позади выступающего и внимательно его слушал. Мальчик осторожно обошел всю группу и еще раз обернулся, стараясь обезопасить себя от внезапного появления строгого старшины. Он медленно провел глазами по штабелям из ящиков, скоплению бочек, от которых пахло бензином и соляркой, нескольким груженым машинам, пытаясь отыскать Цыгана. Взгляд его на мгновение коснулся того самого худого военного с вытянутым лицом. Мальчик начал разглядывать его.

Опрятная форма, ровная красивая комсоставская фуражка, рука с часами на запястье, выводившая что-то, видимо, на разложенной на броне танка карте.

– Полковник! – тихо прошептал сам себе Витя, увидев на петлицах военного по четыре «шпалы».

Когда-то отец научил его разбираться в воинских званиях. Мальчику не раз с тех пор удавалось блеснуть перед своими друзьями познаниями, никому из них на тот момент не доступными. И даже самый шустрый друг Цыган не мог ничего противопоставить знаниям Вити и очень завидовал тому, что его отец – военный человек. До сих пор на полке в доме стояла книжка с вложенным в нее свернутым вдвое тетрадным листком, на котором рукой отца были старательно нарисованы карандашом знаки различия военнослужащих Красной армии. Много раз мальчик доставал потом этот листок из книги, разворачивал его и по слогам читал сделанные печатными буквами надписи под изображенными петлицами…

– Поэтому я считаю, что как минимум две танковые группы на «тридцатьчетверках» должны немедленно убыть в сторону Орла для проведения разведки. –  Полковник отвлекся от лежавшей на броне танка карты и посмотрел на стоявших рядом командиров. –  Одну группу возглавит капитан Гусев, а вторую – старший лейтенант Бурда. В каждую группу должно войти не менее роты танков с десантом пехоты на броне.

– Товарищ полковник, –  обратился к нему один из командиров, –  стоит заметить, что выдвижение разведгрупп сейчас не представляется возможным.

Говоривший военный сосредоточил на себе внимание всех стоявших поблизости участников совещания.

– Только что капитан Гусев доложил о плотном потоке беженцев со стороны Орла, которые следуют именно по шоссе, –  продолжал докладчик, –  это приведет к трудностям при движении. Может, стоит дождаться вечера и только тогда выступать?

Полковник повернулся в сторону того самого капитана, которого преследовали до вокзала ребята.

– Очень много беженцев. И повозок много. Люди посторонятся, а телеги быстро к обочине не уйдут. В скорости можем потерять, товарищ полковник. Топливо пожжем, время потеряем, –  проговорил капитан, глядя в лицо старшему по званию.

– Хорошо! Но с разведкой медлить нельзя. Как начнет темнеть, надо выдвигаться, –  полковник снова посмотрел на карту. –  Нужно обязательно успеть до подхода состава с танками батальона капитана Рафтопулло.

Он поднял глаза и заметил стоявшего позади кормы боевой машины Витю.

– Иначе к таким юным местным жителям придут непрошеные гости с оружием в руках, –  полковник серьезным взглядом посмотрел на мальчика.

Стоявшие рядом командиры тоже повернулись в сторону парня. Один из них подмигнул Вите. Другой неожиданно и громко сказал:

– А ты здесь откуда? А ну, марш домой! Нашел место для игр!

Вздрогнув от сделанного в его адрес замечания, мальчик что есть силы побежал в ту самую сторону, откуда они с Цыганом пришли на привокзальную площадь. Настигнув солдатское оцепление, он обежал его стороной и скрылся за теми самыми сараями, между которыми ранее провел его товарищ, чтобы не попасть в руки строгого старшины.

– Бабушка, бабушка! – Витя забежал в сени и, еще не сняв с себя куртки и фуражки, стал радостно кричать: – Там столько танков! Вся площадь заставлена! Столько военных! Я даже настоящего полковника видел! Все с винтовками, с пулеметами! Я автомат вблизи разглядел!

Витя вбежал в горницу, где за столом сидели его мать и дядя Илья.

– Ах, вот где ты был! Значит, на вокзал бегал, –  мать строго посмотрела на мальчика. –  Мы тут уже и не знаем, где искать его. Чуть Илью на поиски не отправили. Васина мама прибегала, спрашивала про вас. А им все нипочем.

– Тут не знаешь, как зиму протянуть. В доме денег ни копейки. На рынке все дорого. А этому танки все какие-то, –  проворчала возле печи старушка. –  Садись за стол, щей сейчас налью тебе.

В силу возраста, Витя абсолютно не понимал значения страшных для взрослых людей слов бабушки об отсутствии денег в доме, о тяжелом положении с продуктами питания. Перед глазами мальчика все еще стояли капитан в танкошлеме и комбинезоне, худощавый полковник, проводивший совещание, и строгий старшина. В детских ушах все еще звенел рев танковых двигателей и исполинские по размеру стальные гусеницы ревущего всей своей мощью «Клима Ворошилова».

Глава 3

– Ой, что на улице делается! Беженцы бегом бегут, бросают все и бегут. Только детей на руках несут, а остальное все бросают, –  пожилая женщина спускалась в погреб, одновременно описывая происходящее наверху. –  Мужчину одного вели, так у него все лицо в крови… Ребенок у нее на руках орет. Сама бежит… Мужчину окровавленного за руку тащит, причитает. Я ей кричу: «Давай сюда, к нам!» А она не слышит, бежит.

Все присутствовавшие в погребе смотрели на старую хозяйку широко открытыми глазами, внимательно слушая каждое ее слово. Витя от удивления описанного вытянул шею и, открыв рот, наблюдал за своей бабушкой. Та, спустившись вниз, поставила на пол опустошенное и накрытое крышкой помойное ведро. Другой рукой она водрузила на деревянную полку бутыль с керосином.

– Илюша, сынок, ты бы притушил лампу-то. А то нам так света не хватит. И керосин взять сейчас негде, –  сказала она сидевшему в углу сыну, который сразу же послушно протянул руки к лампе и немного убавил горевшее в ней пламя.

Он сидел в углу погреба на маленькой скамейке, служившей одновременно столом для имеющихся скудных продуктов, которые брали здесь же и ели сырыми из-за отсутствия возможности что-либо приготовить на огне. Позапрошлой ночью женщины, оставив спящих детей на попечении Ильи, пробрались в темноте в дом и, пользуясь затишьем, растопили печь и приготовили нехитрую еду. Они принесли горячий чугунок и чайник в погреб, прихватив с собой кое-что из теплых вещей, чтобы не замерзнуть в их холодном и сыром убежище и не простудиться, поскольку лечить в терзаемом боевыми действиями городе было некому – докторов не было, да и лекарств тоже.

Витя пристроился рядом с Ильей. Он то сидел, то полулежал на свернутом вдвое старом одеяле, постеленном на кучке уложенной на зимнее хранение моркови, покрытой сверху ветхим суконным пальто. С другой стороны от Ильи, почти возле самого входа, расположилась бабушка Вити. Пристанищем ей служил низкий потертый деревянный сундук и постеленный на него овчинный тулуп мужа, погибшего еще в Первую мировую войну.

Своего деда, в молодые годы простого крестьянина, пришедшего в голодный неурожайный год в город на заработки, Витя, конечно, никогда не видел. Рано оставшись без родителя, молодой человек был вынужден покинуть родную деревню и податься в поисках куска хлеба в ближайший уездный город, каким и был в то время Мценск. Перебиваясь некоторое время случайными заработками, в основном заключавшимися в помощи заезжим купцам в разгрузке товаров, ему наконец удалось устроиться истопником на кружевную мануфактуру, а потом перейти в ученики к ремесленнику. Впоследствии дедушка Вити женился, взяв в жены крестьянскую девушку, служившую прислугой в доме состоятельного лавочника-торговца. У жены оказался строгий нрав и непростой характер, и молодому человеку то и дело приходилось подыскивать своей супруге новое место работы, так как спустя некоторое время ее выставляли за ворота за чрезмерную упертость и излишнюю грубость. Постепенно он смирился с характером жены и даже высоко ценил ее за трудолюбие и хозяйственность. Дмитрий Максимович сумел выстроить для своей семьи небольшой бревенчатый дом, возле которого он разместил постройки для домашнего скота и всякого скарба, развел огород. Так и шла его жизнь – в трудах и заботах, в работе в ремесленной мастерской, пока не настал срок призыва в царскую армию в самом начале Первой мировой войны, в пекле которой он сгинул буквально через несколько месяцев после того, как покинул родной дом и семью. О гибели нижнего чина Осокина Дмитрия Максимовича сообщили его супруге письмом, доставленным в дом павшего за Царя и Отечество пожилым отставным штабс-капитаном. Тот, имея вид подобающий для такой ситуации, сняв фуражку и аккуратно указательным пальцем разгладив пышные усы, зачитал неграмотной Прасковье Семеновне письмо, написанное одним из офицеров полка, где служил ее супруг во время своей гибели.

Обычно в таких случаях в русских семьях, внезапно остававшихся без кормильца, бабий вой оглашал окрестности. Потом заказывался в церкви молебен. И многочисленная родня геройски павшего солдата, защищавшего свою землю от супостата, помолившись за упокой души его, садилась за поминальный стол и многократно осушала наполненные горячительными напитками рюмки, вспоминая только добрым словом этого человека.

Но не тот был характер у Прасковьи Семеновны, чтобы громогласно оповещать соседей о своей утрате. Не выла она громким голосом, причитая о несчастной судьбе своей. Не лила, по крайней мере на виду у всех, горьких слез. Спокойно надела траурное одеяние. И приняла случившееся как должное, прекрасно осознавая, как теперь осложнится ее жизнь с четырьмя маленькими сыновьями, старшему из которых было только двенадцать лет, а самому младшему – всего несколько месяцев.

Получая пенсию по утрате кормильца, работая в огороде и ухаживая за немногочисленным домашним скотом и птицей, она тянула своих детей как могла. Что непременно еще больше сказалось на ее и так не простом характере и весьма жестком нраве. Спустя год она отдала ремесленнику в ученики двух старших сыновей, решив с малых лет сделать их самостоятельными и тем самым упростить жизнь оставшимся при ней детям, самый младший из которых, как оказалось, родился с неполноценным здоровьем и никак не мог начать ходить. Спустя некоторое время в сапожную мастерскую убыл в ученики и третий сын – Петр, самый старательный и смышленый в семье, будущий отец Вити. С Прасковьей Семеновной оставался лишь самый младший, инвалид Илья, начавший все же ходить, но очень поздно и совсем кое-как, что соответствовало его врожденному недугу.

Сидя в погребе, Илья увидел, как задремала на руках у матери его восьмимесячная племянница Тамара. В то время как трехлетняя Валя уже начинала шуметь и капризничать, по-детски страдая от тяжелого и мучительного для ребенка пребывания в холодном и сыром погребе, не предназначенном для многодневного сидения в нем. Илья прибавил пламя в керосиновой лампе и достал из кармана своего пальто небольшую детскую книжку с картинками, показал ее Вале и тихо, чтобы не будить спящую малышку, спросил:

– Сказки почитаем?

Девочка закивала. Она, держась ручками за деревянное ограждение картофельной кучи, направилась к Илье. Он усадил ее на колени и развернул книжку. Витя вытянул шею, встал и подошел ближе к дяде и сестре в надежде тоже услышать чтение сказок, несмотря на то что уже много раз они были ему прочитаны еще отцом. Илья начал читать, но был прерван маленькой племянницей, которая сказала, что ей совсем не слышно и попросила читать громче. Он оглянулся на спящую Тамару и, убедившись, что не потревожит грудного ребенка, стал читать громче. Но этого девочке оказалось мало. Она захотела лучше рассмотреть рисованные картинки на страницах. Илье пришлось сесть так, чтобы тусклый огонь керосиновой лампы, горевший в экономичном режиме, как можно лучше освещал развернутую перед Валей детскую книжку.

Сидевшая напротив мать Ильи тоже стала слушать, как читает сын, разглядывая его и внуков тем взглядом, который может возникнуть у женщины при сильном беспокойстве за судьбу и жизнь своих маленьких и совсем беззащитных потомков. Такой взгляд не был присущ для старухи с очень строгим характером и железной стойкостью. Но сейчас она смотрела именно так. Она смотрела горестными глазами и думала о том, что тяжелая вдовья жизнь не сломала ее, не пошла она по миру с протянутой рукой, подняла и воспитала сыновей. Но она никогда не думала о том, что возле ее дома будет твориться то, чего и представить она себе не могла. Что прямо возле порога будет стоять не далекая и неведомая, а самая настоящая разрушительная война.

– Сегодня тихо как-то. Вчера все стреляли, а сегодня что-то не очень, –  молодая хозяйка приподнялась со своего места, где только что укачала младшую дочку. –  Может, нам сегодня в доме заночевать. Ночи темные, печку затопим, а то Валя засопливила уже. Не дай бог заболеет.

Пожилая женщина опустила глаза в земляной пол погреба, тяжело вздохнула.

– Будь они все прокляты! – тихо произнесла она в адрес стоявших на подступах к городу гитлеровских полчищ. –  К вечеру посмотрим. –  Потом она перевела взгляд на сына и добавила: – Илюша, ты бы вечером, как стемнеет, окошки заколотил, сынок. Не ровен час, как стекла вынесут. Грохот какой стоит порой. Того и гляди, они повылетают.

– Я затоплю печь, как стемнеет. Ребята хоть в тепле поспят, –  сказала молодая женщина, глядя на свекровь.

Та быстро закивала ей в ответ.

– Ау! Есть кто? Вы еще здесь сидите? – послышался знакомый мальчишеский голос из-за подпертой изнутри лопатой двери погреба.

– Колька, что ли, Морозов? – быстро сообразил Илья, уставившись на дверь в конце узенького туннеля спуска в домашнее овощехранилище.

– Я открою? – молодая женщина посмотрела на свекровь, как бы спрашивая ее разрешения.

Та быстро завертела головой, и, ничего не ответив, одним взглядом дала понять о своем согласии, и при этом сама попыталась встать, но не смогла этого сделать, так все тело затекло от долгого и почти неподвижного сидения в земляном укрытии.

Молодая хозяйка стала быстро подниматься по лестнице наверх, приговаривая:

– Коленька, не уходи. Сейчас я тебе открою.

Витя проснулся от возникшего шума и суеты. Он стал приподниматься на локтях, стараясь освободиться от одеяла, под которым спал вместе с сестрой Валей. Девочка продолжала сопеть, не реагируя на посторонние шумы. В это время маленькая Тамара уже зашевелилась и вот-вот должна была заплакать от возникшего дискомфорта. Пожилая хозяйка подошла к ней, стараясь заслонить своим телом проникающий в помещение погреба яркий дневной свет из-за открытой двери, за которой уже слышался разговор ее снохи и внезапно появившегося сына соседей.

– Ну что там? – спросила его молодая хозяйка, озираясь по сторонам привыкающими к солнечному свету глазами.

– Выходите из укрытия, тетя Настя. Немцы только что по мосту в город вошли. Наши все разбежались. Так кое-где еще снуют. Вроде прячутся, –  мальчик говорил взволнованно и выглядел очень напуганным. –  Я к вам по огороду прошел. Дед сказал, что надо сейчас всем в своих домах быть и не прятаться, чтобы немцы все видели.

– А наши что, все ушли? – женщина растерянно смотрела на двенадцатилетнего сына соседей. –  Столько войск было в городе. Думали, что отстоят нас. Немцев на порог не пустят.

Откуда-то послышались хлопающие выстрелы. Что-то громыхнуло вдали. В воздухе сильно пахло порохом и дымом от горящего дерева, запах которого стал проникать в тесное помещение погреба.

– Давайте-ка выходить, –  заявила пожилая женщина и взяла на руки уже проснувшуюся маленькую внучку. – Тамару кормить пора. Илья, сынок, Валю возьми. Витя, поднимайся наверх.

– Я побегу, тетя Настя, –  сказал Коля Морозов и, не дожидаясь ответа, скрылся за сараем.

Едва вся семья выбралась из погреба, как над ними заревели моторы и в воздухе в сотнях метров над землей пронеслись два темных самолета с крестами на крыльях. Увидев их, Витя тревожно посмотрел на Илью, который тоже стоял, подняв голову, разглядывая чужеродные боевые машины. От испуга расплакалась Валя. Вслед за ней тут же зашлась плачем маленькая Тамара.

– Ну что стоите? Бегом в дом! – пожилая женщина быстрыми шагами отправилась в сторону крыльца. –  Илюша, скорее, сынок. Неси Валю.

Войдя в избу, Витя растерянно сел на стул возле окна, как обычно это делал, когда входил в горницу, чтобы не мешать бабушке. Он ничего не понимающими глазами стал наблюдать за суетой женщин. Больше всего его сейчас удивлял Илья. Обычно уверенный в себе, гордящийся своей начитанностью, старательный молодой человек выглядел опустошенным и абсолютно потерянным. Он неподвижно стоял возле входа, ожидая указания пожилой матери, от слов и действий которой он всецело зависел в данный момент.

Та передала в руки молодой хозяйки маленькую Тамару и сказала:

– Давай, корми ее скорее, чтоб не плакала. А то немцы, говорят, порядок любят.

Женщина взяла у свекрови дочку и с ней на руках скрылась за занавеской, отделявшей спальню от горницы.

– Сынок, иди лампу забери из погреба. И запри его, заслони там чем-нибудь. –  Бабушка Вити взяла Валю из рук сына и аккуратно передала ее старшему внуку. –  С тобой пойду. Надо вход в погреб спрятать. А то, чего доброго, немец все последнее потаскает у нас. И картофелины не оставит!

Они с Ильей быстро вышли из дому, оставив Витю одного с сестрой в горнице.

– Я к маме хочу, –  сказала девочка, обиженно посмотрев на брата.

– Ну иди, –  мальчик кивнул в сторону занавески, за которой мать кормила его младшую сестру.

Когда Валя скрылась из виду, зайдя к матери, Витя повернулся к окну, стараясь сквозь щели в досках, защищавших оконные стекла от взрывных волн, разглядеть что-нибудь происходящее на улице. Откуда-то со стороны центра города уже несколько минут доносился частый стук пулемета. Витя был уверен, что это бьет именно пулемет. В дымке далекого пожара он попытался разглядеть примерное место стрельбы. Окна их дома с одной стороны выходили на улицу и ему были видны только стоявшие за дорогой деревья и протекающая внизу под горой в двухстах метрах от дома река, воды которой несли в себе что-то непонятное мальчику, привыкшему видеть чистое течение в просветах между деревьями, растущими по берегам.

Витя не стал вглядываться в поверхность видневшейся речки. Ему было интереснее сейчас определить, что за пулемет так долго стреляет, откуда ведет огонь и по кому. «Если это наш, то почему он все еще бьет? Ведь Коля Морозов сказал, что наша армия ушла из города. Значит, не вся ушла. Значит, еще кто-то сражается? Или Коля не все знает?» – подумал мальчик и решил подойти к окну в противоположной стене, из которого он надеялся рассмотреть видневшуюся колокольню церкви, что стоит возле торговой площади в центре города. Именно с той стороны все еще слышались выстрелы. Едва Витя прильнул к раме, решив еще раз взглянуть на улицу, как отшатнулся назад, едва не упав со стула. Он испуганно схватился за край стола и замер в ступоре от испуга.

В окне он разглядел тех, кого так боялись увидеть абсолютно все жители маленького прифронтового города. Кого абсолютно не ждали и не хотели видеть. Кого винили во всех своих бедах последних месяцев. Кого считали теми, кто принес в их дома страдания и боль. В щелях между досками мальчик увидел мелькнувшие силуэты вражеских солдат в касках и в темных шинелях.

Он широко открытыми глазами оглядел комнату и остановил взгляд на занавеске, за которой были его мать и маленькие сестры. Потом он испуганно стал смотреть на открытую дверь между горницей и сенями. Ему было видно заколоченное снаружи окно, в широкие щели между досками которого проникал яркий дневной свет. Вдруг этот свет померк, давая понять, что к крыльцу подходит кто-то чужой, быстро двигаясь к входу в дом. Послышались тяжелые шаги кованых сапог, донеслось чье-то дыхание. Удар чем-то тяжелым с грохотом опрокинул стоявшие на лавке ведра. С глухим звуком ударилась о деревянный пол длинная метла. Шаги стали приближаться к двери. Витя вскрикнул:

– Мама!

Едва он успел окликнуть мать, как в горницу, широко переставляя обутые в сапоги ноги, начал медленно входить немецкий солдат. Гитлеровец сразу же бросил взгляд на оторопевшего Витю, который попятился в угол комнаты, инстинктивно ища там спасения. Солдат почти не обратил никакого внимания на ребенка. Держа наперевес карабин, он стал оглядывать стены, оценивая обстановку. Убедившись в отсутствии какой-либо опасности для себя, он опустил приклад карабина на пол и, продолжая держать его только одной рукой, начал ходить по комнате, разглядывая стоящие на полках и столе предметы. Он подошел к печи и, откинув на пол заслонку, выдвинул свободной рукой чугунок с еще теплой, сваренной ночью картошкой. Издав на родном языке слова одобрения по поводу удачного обнаружения съестного, солдат переложил клубни в «сухарную» сумку [1], висевшую у него на ремне.

Витя стоял в углу комнаты и молча и не шевелясь наблюдал за уверенными движениями оккупанта, без какого-либо стеснения забиравшего продукты на глазах у ребенка. Закончив опустошение чугунка, гитлеровец, пошарив на полках, отправил в набитую вареным картофелем сумку глиняную плошку с крупными кусками сахара. Затем он взял полулитровую бутылку с маслом, откупорил ее зубами, понюхал и, одобрительно кивнув, заткнул пробку. Оценив добытое, солдат явно не оставался удовлетворенным и продолжал оглядывать комнату, надеясь отыскать для себя еще что-нибудь.

Из-за занавески выскочила на шум молодая хозяйка, на ходу поправлявшая верхнюю пуговицу на кофточке, застегиваясь после кормления дочери грудью. Она моментально оценила происходящее, увидев на полу пустой чугунок и бутылку масла в руке немецкого солдата. Подняв жалостливый взгляд на фашиста, женщина развела перед ним руками и произнесла голосом человека, просящего пощады:

– Мне детей кормить нечем будет! Не забирайте последнее! Детей кормить нечем будет!

Она сделала шаг навстречу солдату, протягивая к нему с мольбой руки. Немец недовольно поморщился и, что-то буркнув себе под нос по-немецки, обошел молодую женщину и двинулся в сторону двери.

– Что ж ты делаешь?! Отдай! – голос ее изменился.

Она кинулась на солдата, вцепившись руками в висевший за его спиной ранец.

– Отдай, гад! – взревела она уже не своим, а звериным голосом, голосом животного, ценой собственной жизни защищающего собственное потомство.

Молодая, стройная, красивая тридцатилетняя женщина моментально превратилась в бесстрашную защитницу собственного дома и детей. Свирепым взглядом и всей имеющейся в ее руках силой она вцепилась в уходящего из ее дома чужеземного грабителя.

Закаленный в боях немецкий солдат резким движением с разворота ударил ее локтем. Вскрикнув, молодая хозяйка упала на пол посередине комнаты. Фашист шагнул к ней и, сопровождая свои действия гортанной бранью, с размаху ударил ее ногою в живот. Она вскрикнула от боли и, съежившись на полу, закрыла руками тело. За занавеской одновременно заплакали обе девочки. Услышав их плач, глядя на лежащую на полу мать, разъяренный маленький Витя кинулся на немца. Солдат отреагировал мгновенно. Едва мальчик приблизился к нему, как он вскинул ему на встречу ногу в сапоге и оттолкнул от себя. Потеряв равновесие от полученного удара в грудь, Витя отлетел прямо под стол, едва не ударившись головой о его ножку. Гитлеровец снова выругался и быстрыми шагами вышел из комнаты. Вскочив, охваченный яростью ребенок, не чувствуя боли, но видя все еще лежащую на полу возле печи мать, побежал вслед за фашистом, мгновенно решив отомстить за родного человека во что бы то ни стало.

– Витя! – тихо произнесла молодая женщина, все еще не придя в себя от болезненного удара ногой в живот, но мальчик ее уже не слышал.

Он выскочил на крыльцо и растерянно остановился, увидев, как еще два немецких солдата ловят во дворе их дома кур и складывают их в большой мешок. Один из них громко смеялся, глядя на беготню другого за курицами. А второй, шумно комментируя свои действия, гонял птиц и, поймав их, отправлял в мешок в руках первого.

Витя резко повернул голову в сторону калитки, за которой только что скрылся обидчик его матери. Злобно закричав, мальчик побежал за фашистом, но неожиданно наткнулся на бабушку, которая успела схватить его за плечи.

– Ты куда? – вскрикнула она, едва сдерживая разъяренного внука.

Тот не реагировал на ее слова и рвался из рук пожилой женщины, тщетно стараясь вцепиться в злобного фашиста с намерениями разорвать того на куски.

– Остановись! Куда ты?! Успокойся! – не то упрашивала, не то причитала бабушка, начиная понимать, что не просто так мальчик стремится наброситься на немецкого солдата, который не обращал на него никакого внимания и подходил к калитке соседнего дома. Он уже было переступил границу участка соседей, как навстречу ему вышла женщина – хозяйка дома. Это была мать Васи Цыгана.

Она встала на пути у фашиста, уперлась руками в откосы проема и смотрела прямо в глаза воинственного грабителя. Взгляд у нее был решительный. Она сверлила им лицо немецкого солдата, призывая его одуматься и не грабить людей.

– Ой, Наташка! – тихо, шепотом, почти про себя взмолилась пожилая женщина, сдерживавшая мстительный порыв своего маленького внука, крепко держа его своими руками, одновременно глядя в сторону соседского забора.

К остановившемуся перед внезапно возникшим на его пути препятствием немецкому солдату подошел его товарищ, державший в руках небольшой матерчатый мешок, наполненный продуктами, взятыми из другого дома. Первый из-за обремененных поклажей рук передал второму полулитровую бутылку с маслом, добытую в доме Вити. После этого гитлеровец, выругавшись, толкнул цевьем карабина стоявшую перед ним женщину, от чего она вскрикнула, но устояла на ногах. Немец снова выругался. Как вдруг она встала перед ним, все так же пронизывая его решительным взглядом. Солдат на секунду оторопел. Он уже, судя по виду, собирался снова оттолкнуть от себя непреклонную защитницу своего дома, как она резко, сильно сама толкнула его в грудь. Тот отскочил на несколько метров и едва не упал. Оба фашиста дико заорали. Первый, сделав выпад в сторону строптивой женщины, резким движением ударил ее прикладом карабина по голове, от чего она рухнула на землю прямо возле забора. Солдат презрительно посмотрел на нее сверху вниз и, удовлетворенный содеянным, шагнул в сторону калитки.

– Не пущу! – вдруг все так же решительно произнесла она, цепляясь рукой в штанину немца. –  Не дам тебе, сволочь, грабить детей!

Шатаясь после сильного удара, она поднялась. Гитлеровец презрительно посмотрел на нее. Потом развернулся, сделал три шага назад и без какого-либо предупреждения вскинул карабин. Он быстро навел его на женщину. Витя оторопел и перестал рваться из рук бабушки. На мгновение мальчик перевел взгляд на мать своего лучшего друга.

– Наташа! – снова тихо произнесла пожилая женщина, тоже не отводившая глаз от происходящего.

Спустя секунду раздался выстрел. Защитница дома ударилась всем телом о забор и упала на землю, сложившись в неестественной позе. Витя, его бабушка и еще несколько женщин, наблюдавших за тем, что происходило у дома Цыгана, одновременно вскрикнули. Мальчик остолбенел. Он широко открыл глаза и рот, не веря случившемуся. Прямо у него на глазах была убита мать Цыгана. Добрая, любимая всеми мальчишками хозяйка, славившаяся тем, что на зависть друзьям сына не запрещала ему проводить много времени в уличных играх, была лишена жизни самым подлым способом. Та, кто ценила добрые сердца и с улыбкой на лице встречала на пороге своего дома Витю, Леху и других ребят, угощая их всех баранками или леденцами, лежала теперь мертвая возле порога.

Пожилая женщина прижала оторопевшего внука к себе. Она закрыла ему лицо ладонью, стараясь избавить мальчика от страшного зрелища. Тело Вити обмякло. Он перестал вырываться из рук бабушки, которая, еле сдерживая порыв плача, быстро повела его к их дому. Мальчик спокойно поддался действиям пожилой женщины. Она почти довела его до крыльца, как из-за забора, со стороны дома только что убитой соседки, послышались частые шаги бегущих людей.

– Мама! – громко прозвучал детский голос, в котором Витя безошибочно угадал голос своего лучшего друга Цыгана.

Он резко дернулся из рук бабушки, вырвался и побежал на улицу. Едва выскочив за пределы участка, он встал как вкопанный, увидев почти лежащего на теле мертвой матери своего товарища. Рядом с убитой родительницей медленно села прямо на землю старшая сестра Цыгана. Ее голова упала на грудь. Потом девочка опрокинулась на спину и потеряла сознание.

– Мама-а! – простонал мальчик над мертвым телом, приподняв с земли ладонями голову убитой женщины. –  Мама-а!

Он снова и снова произносил это слово, еще не осознав, что матери у него больше нет. Цыгана затрясло. Он поднялся. Глаза его были пусты и наполнялись слезами. Через секунды взгляд его начал меняться. Он смотрел на окрестности так, как будто искал кого-либо или что-либо. Лицо его исказила злоба. Витя поймал его взгляд. Уловив его направление, он начал смотреть на удалявшихся по улицы спокойной походкой двух немецких солдат, один из которых только что сотворил непоправимое. Цыган глядел им вслед. Из губ его вырвался злобный рык. Он взревел, словно был не девятилетним мальчиком, а разъяренным диким зверем. Для стоявшего поблизости Вити стало понятно, что может сейчас произойти. И это случилось. Потерявший только что маму, маленький человечек рванул с места в сторону гитлеровцев. Витя бросил вслед ему испуганный взгляд, но тут же зло сжал челюсти и тоже рванул с места за Цыганом, чтобы поддержать атаку друга. Ему это не удалось. Теперь уже Илья, успев схватить его, дернул на себя и обнял, прижимая к себе.

– Пусти! – прорычал Витя, пытаясь вырваться из рук дяди.

Тот молча держал его, прижимая к телу. В последнее мгновение мальчик смог повернуть голову так, что ему стало видно, как Цыган с разбега набрасывается на убийцу матери. Удар был таким, что солдат едва не упал. Он выронил из рук бутылку масла, которая тут же разбилась. Успев повернуться, немец принял на себя второй удар. А от третьего его спас вовремя подскочивший товарищ, ловко сделавший подножку бросавшемуся в атаку ребенку. Цыган упал, но быстро встал и тут же получил удар кулаком в лицо, который сбил его с ног и отбросил на землю. Солдаты, опомнившись, стали наносить ему удары ногами по голове и телу. Затем они повернулись и, ругаясь, двинулись дальше, периодически оглядываясь на лежащего на земле без сознания мальчика и на скопившихся возле мертвой женщины людей.

– Ой, Господи! – начала причитать бабушка Вити.

Она закрыла лицо руками так, что оставались открытыми только глаза, которые мгновенно наполнились слезами. Как только гитлеровцы отошли на несколько шагов, она побежала к избитому ребенку. Со стороны другого соседского дома к нему быстро приблизились, озираясь на удаляющихся солдат, еще две женщины. Все трое склонились над мальчиком. Одна из пришедших на помощь бросилась на колени и бережно подняла голову Цыгана. Тот шевельнулся. Его ощупали и медленно подняли на ноги.

– Пусти! – снова рявкнул Витя на своего дядю, все еще не теряя надежды вырваться из его рук.

Они оба продолжали наблюдать за действиями женщин, старавшихся оказать помощь жестоко избитому ребенку. Тот медленно приподнялся и встал. При этом его поддерживали за плечи. Мальчик шатаясь сделал несколько шагов в сторону своего дома. Когда женщины расступились, Витя и Илья увидели его окровавленное лицо. Цыган поднял голову. Взгляд его на мгновение упал на лежащую возле забора мертвую мать и склонившуюся над ней старшую сестру, которая, придя в сознание, тихо подползла к убитой. Девочка застыла над бездыханным телом. Стала гладить его, оглядывая широко открытыми безумными глазами. Она молчала, но было видно, что вот-вот разразится нечеловеческим воем.

Увидев это, Цыган заорал не своим голосом. Он поднял окровавленное лицо к небу и забился в истерике. Женщины схватили его за руки и стали прижимать к себе. Мальчик вырывался, но быстро обессилел. Он упал на колени и заплакал. Слезы на его щеках смешались с кровью. Он упал на бок в осеннюю дорожную грязь, чуть подмороженную за прошедшую ночь, и продолжал тихо рыдать от бессилия и горя из-за потери матери.

В несколько минут его жизнь, жизнь старшей сестры и жизни еще многих, находившихся поблизости людей изменилась. Боль от смерти родительницы, пытавшейся защитить своих детей, вселилась в его маленькую душу. Сдавленный и потерянный, он распластался на дороге. С его лица на землю падали капли крови, смешанной со слезами. Он всхлипывал, и как только его взгляд снова упал на мертвую мать и склонившуюся над ней сестру, он снова взвыл.

Женщины вновь подняли его. Но вдруг они вздрогнули от чего-то неожиданного. Их лица мгновенно сосредоточились на том, что они увидели. Из-за дыма, шедшего от какого-то недалекого пожара, стали появляться фигуры немецких солдат, медленно идущих по дороге вдоль домов местных жителей. Они с интересом смотрели на жителей только что оккупированного ими города, переживших первую тяжелую трагедию, являвшуюся следствием вторжения на их территорию жестокого и подлого врага.

Один из гитлеровцев, держа наперевес карабин, жевал яблоко. Он шел первым в колонне беспорядочно идущих солдат, облаченных в каски и шинели. Их фигуры стали появляться из редкой, похожей на туман дымки. Они были злы и сосредоточенны. Оружие было наготове. Между собой они передавали солдатскую фляжку и, морщась, пили из нее по очереди.

– А ну, в дом! – Витя услышал позади себя тихий голос матери, которая резко потянула на себя его и Илью.

Мальчик успел только повернуть голову, чтобы посмотреть на все еще остававшегося на пути идущих немцев Цыгана и женщин, среди которых была его бабушка. Но увидеть все он так и не успел. Мать быстро втащила его в калитку. Ему удалось только мельком взглянуть на убегающую с дороги пожилую женщину.

Уже войдя в дом, он прильнул к забитым снаружи досками окнам и стал смотреть через щели на медленно двигавшихся гитлеровских солдат, которые вдруг поменялись с другими людьми, не похожими на них. Грязные солдатские сапоги с широкими голенищами исчезли. На их месте замелькали в проеме досок забора привычные глазу ботинки с обмотками. Витя удивился. Он не поверил своим глазам. Прильнув ближе к стеклам, он стал вглядываться в сторону улицы. Там действительно шли красноармейцы. Мальчик отпрянул от окна. Он повернулся в сторону двери и, не обращая внимания на суетившихся возле кровати мать и бабушку, успокаивавших маленьких сестренок, прошмыгнул в сени, а потом на улицу. Лишь на крыльце он столкнулся с Ильей, ударившись головой в его тело.

– Куда ты? – остановил его дядя.

Он обхватил плечи ребенка и только тогда заметил, куда устремлен взгляд того. Повернув головы, они оба стали смотреть на бредущих по улице безоружных солдат Красной армии, конвоируемых гордыми, опьяненными победой немцами. Их было около десятка. Опустив головы, они шли по дороге. Одетые кто в ватник, кто в шинель без ремня, а кто и вовсе в одной гимнастерке, кто в шапке, а кто в пилотке или фуражке, они брели редкой толпой. Один из них сильно хромал. Другой держал возле локтя окровавленную руку. Третий плакал, громко всхлипывая. Четвертый не то ругался, не то причитал, вставляя матерные слова в адрес кого-то. Последнего идущий следом немец сильно толкнул в спину. Солдат упал, и быстро под крик гитлеровца вскочил, и продолжил идти, стараясь спрятаться за тело товарища.

– В дом зайдите! Что вы там встали?! Илья?! – из комнаты послышался голос бабушки. –  Уйдите с глаз долой. Не дай бог, немец опять нагрянет.

Едва она это сказала, как, выбив калитку ударом ноги, на участок вошли два солдата и, держа наперевес ручной пулемет и карабин, обошли дом и сарай. Осмотревшись, они ушли, присоединившись к своим, замыкавшим колонну пленных красноармейцев.

Витя никак не мог заснуть. Едва он закрывал глаза, как перед внутренним взором вставали картины пережитого днем. То на пол падала от полученного удара мать, по которой, уже лежащей, бил ногой гитлеровец, то громко хлопал выстрел и возле забора безжизненно опускалось на землю тело соседки. Мальчик вздрагивал, просыпался и приподнимался с постели. Сонными и ничего не понимающими глазами он озирался по сторонам. Рядом начинала плакать трехлетняя Валя, тоже страдавшая в ту ночь от пережитого. К ним подходила мать. Снова укладывала детей, произнося своим мягким голосом ласковые слова, убаюкивающие детей.

Витя окончательно проснулся после очередного внезапного своего пробуждения. Он лежал на боку и смотрел на сидевшую за столом мать. Та плакала, и мальчику были видны ее слезы, стекавшие по щекам и вытираемые ею тыльной стороной ладони. Она повернулась к печи, возле которой суетилась бабушка. В это мгновение Витя полностью увидел в тусклом свете керосиновой лампы ее распухшее слева лицо, с четко выраженным рубцом свежей раны на скуле, полученной от удара немецкого солдата. Мальчик вскочил с кровати. Уже не сдерживаясь, он подбежал к маме и, плача, уткнулся в ее грудь. Она обняла его, прижалась щекой к его голове.

– Мама! Ведь тебя не убьют? Да? Не убьют? – он не мог оторваться от нее, крепко вцепившись руками в блуз-ку женщины и вспоминая трагедию прошедшего дня.

– Нет! Ну что ты. Скоро наши солдаты придут и прогонят немцев. Папка наш вернется, –  отвечала она ему.

Голос женщины начал срываться. Она бросила на стол нож, которым только что чистила картофелину и, вцепившись в сына, разрыдалась от всего того, что выпало на ее долю в последние месяцы, от страха за своих совсем еще маленьких детей.

Едва она обняла ребенка, как где-то далеко резко и сильно ударил гром, от которого содрогнулся весь дом и задребезжали стекла в окнах.

– Ой! Батюшки! Что это? – затрепетала от страха пожилая хозяйка, схватившись руками за печь и начав креститься, глядя на образа, висевшие в красном углу комнаты.

Витя упал на пол, и его глаза стали беспомощно бегать по сторонам. Его мать тут же вскочила и быстро направилась к кровати, где уже беспокойно зашевелилась во сне Валя. Потом она метнулась к подвешенной к потолку люльке, к спящей в ней Тамаре. Она снова стала успокаивать нежным материнским голосом своих дочек, едва не разбуженных неведомым громом.

– Что же это творится? Господи! – взмолилась пожилая женщина, упав на колени перед иконами.

Вслух прочитав молитву и перекрестившись, она направилась к выходу, сорвав с вешалки платок. Из-за печи появился заспанный Илья, которого тоже разбудил громкий шум с улицы. Он прильнул к окнам, но, ничего не увидев, отправился вслед за матерью, исчезнувшей за входной дверью в сенях. Через несколько минут они вернулись с испуганными взглядами.

– Что-то вдали горит, зарево сильное, –  сказала пожилая женщина, видя немой вопрос на лице молодой хозяйки.

– Где-то возле моста, –  уточнил Илья, тряся головой, –  взорвали что-то.

Витя с пониманием смотрел на них. В его глазах читался одновременно испуг и удивление, страх за мать и сестер, за отца, от которого уже больше месяца не было писем, за друга Цыгана, потерявшего вчера самого родного человека. Мальчик беспомощно сидел на полу, пытаясь осознать всем своим детским умом ужас творящегося вокруг, называемого самым страшным словом на свете «война».

– Ой! Одни немцы кругом! – запричитала пожилая женщина, снимая с плеч старое, потертое и много раз штопанное пальто. –  Злые как черти. На нас смотрят строго. Солдатиков наших выискивают. Находят, потом избивают. Одного прямо прикладами били. Молоденький такой. За что же они его так? Ведь он пленный уже!

Хозяйка села на лавку, уступив место только что вошедшему в комнату Илье. Тот снял ватник и молча опустился рядом с матерью.

– Похоронили? – молодая хозяйка смотрела на них вопросительным взглядом, ожидая ответа на интересующий ее в данный момент вопрос о погребении тела убитой вчера гитлеровцем соседки Натальи.

– Не дают хоронить, –  ответил ей Илья после непродолжительной паузы.

Он виновато опустил глаза в пол. Так же, как и сын, вела себя и пожилая женщина. Молодая хозяйка поняла, что близкие ей люди стараются не доводить до нее нежелательную информацию. Старушка боится за пропажу у невестки грудного молока, а Илья вторит матери и тоже старается не досаждать неприятностями. Набравшись сил после новых плохих новостей, молодая женщина смотрела на них умоляющим взглядом, пытаясь добиться пусть даже самых страшных слов правды о происходящем вокруг, о том, чем закончилась попытка предать земле тело соседки.

– Ну что же вы молчите-то? – взмолилась она, едва сдерживая плач, ставший привычным в последние месяцы.

– Убитых много, –  тихо промолвил Илья, стараясь говорить так, чтобы не было слышно детям.

Несмотря на его старания, Витя все услышал, все понял, а потому приподнял от любопытства голову и стал смотреть в сторону говорившего.

– Улицы все завалены. Кругом только убитые, –  продолжал молодой человек, –  под заборами, на дорогах, возле домов. Почти все в форме.

Он замолчал. Несколько раз тяжело вздохнул. Потом заговорил. Только голос его уже не был ровным, начал прерываться. А сам он невольно затрясся и стал возиться на лавке, пытаясь не то встать, не то сесть поудобнее.

– Только в нашей форме. В немецкой – всего раз видели. Того столько немцев окружило. Офицеры, видимо, были. Нас всех разогнали, а тетку Наталью велели к забору кладбища положить. Мы ее там и оставили.

Его перебила пожилая женщина, видевшая, как начинает волноваться ее сын. Она сама, не находившая себе места от похода на городское кладбище, еле сдерживала эмоции и то дело проводила ладонями по лицу или в очередной раз поправляла на голове платок.

– Не дают закапывать, велели там оставить. Мужик один все командовал, а над ним немцы. Он их слушает и нам передает. –  Она стала отворачиваться во время своего рассказа, стараясь спрятать текущие по щекам слезы. –  А Васятку и сестру его тетка их забрала.

– Цыган здесь жить больше не будет? – Витя внимательно смотрел на бабушку, прекрасно осознавая, что речь шла о несостоявшемся погребении соседки и переданном под покровительство и воспитание своей тетки его лучшем друге.

– Не будет, –  тихо ответила ему вместо свекрови молодая женщина.

Мальчик заплакал, встал с табурета и, подойдя к матери, прижался к ней всем своим маленьким телом, испытывая большое горе из-за переживаний за все происходящее и еще и потери самого дорогого ему товарища.

– А то, что ночью гром был… Так это немцы здание банка взорвали, –  внезапно сменил тему Илья, решив поделиться слухами, услышанными от людей на кладбище, –  там, говорят, много наших солдат было. Все раненые, но не сдавались. Вот их и взорвали вместе с домом… А еще на торговой площади с колокольни церкви долго пулеметчик стрелял. Всю площадь держал под огнем. Немцев не пускал. Так его только выстрелом с пушки сняли. А так, говорят, долго отстреливался, –  Илья, монотонно и не поднимая головы, проговорил услышанное им.

Их скорбную беседу и рассказы молодого человека прервал шум снаружи дома. Все семья подняла головы, стараясь разглядеть происходящее сквозь щели между досок, заслонявших окна с внешней стороны. Мелькнули чьи-то фигуры. Раздалась непонятная речь. С шумом, видимо от удара, распахнулась входная дверь. В комнату быстро вошел невысокий немецкий солдат с автоматом в руках. За ним проследовал второй, который не стал входить, остался за дверью, но не спускал глаз с первого и оценивал обстановку в помещении. Первый бегло осмотрелся, зашел за печь, потом в чулан и, не найдя ничего подозрительного, начал резкими движениями ног в кованых сапогах сбивать в угол половики на полу, обнажив тем самым закрытый лаз в подпол. Увидев пожилую хозяйку, он стал дергать стволом автомата, показывая ей на дощатую крышку, закрывавшую вход в подпол.

– Да нет там ничего! – взмолилась женщина. –  Так, маслице, да еда для внуков. Кормить-то чем?

Немец заорал на нее и навел автомат. Пожилая хозяйка спешно бросилась на пол и подняла перед ним крышку. После чего с помощью карманного фонарика немец начал вглядываться в темноту неглубокого погребка. Убедившись в отсутствии чего-либо опасного для себя или подозрительного, солдат уже направился к выходу, как второй, ожидавший его за открытыми дверями, внезапно стал показывать пальцем на Илью, сопровождая свой жест словами. Первый солдат посмотрел на молодого человека и дернул его за рукав, показывая в сторону выхода.

– Да куда же вы его? Он не солдат! Хромой он с рождения! Инвалид! – снова взмолилась пожилая хозяйка.

Она упала на колени, цепляясь пальцами рук за полу шинели гитлеровца.

– Не солдат он, господин! Хромой он! Куда вы его? – навзрыд причитала она.

Непреклонный немец стал ругаться на нее, одновременно дергая за рукав Илью. Тот покорно поднялся и медленно зашагал к двери. Немец направился следом. А старуха на коленях двинулась за ними, все еще причитая плачущим голосом:

– Не губи сына! Он один у меня остался! Хворый он, не годен ни на что!

Витя прильнул к окну, пытаясь рассмотреть сквозь широкие щели, куда солдаты уводят его дядю. Рядом с ним пристроилась мать, но внезапно заплакавшая в детской кроватке Тамара отвлекла ее.

Илья покорно плелся своей раскачивающейся походкой за вторым солдатом. Мать-старушка бежала за ним, продолжая громко выть и причитать. Немцы остановились возле забора и стали ногами бить в него, как будто пытались не то сломать, не то просто расшатать. Из-за ближайших деревьев появились конвоируемые еще одним гитлеровцем два пленных бойца Красной армии. Один из них был немолодым, небритым, без головного убора и теплой одежды. Из-под густых бровей сверкали его прищуренные глаза, которыми он постоянно оценивал происходящее вокруг себя, вероятно пытаясь найти возможность для бегства и спасения. Второй боец, молодой, высокий и худой, кутался в короткую, не по росту шинель и постоянно поправлял пилотку на голове и слегка прихрамывал.

Конвойный толкнул старшего карабином в спину, направляя пленного бойца к забору, возле которого уже стояли два гитлеровца, Илья и его мать.

– Давай, мамаша, инструмент. Германцы тут траншею хотят выкопать, –  старший по возрасту пленный обратился к пожилой хозяйке. –  Топор, лопаты давай. Что есть, то и неси.

Женщина недоуменно посмотрела на него, пока не понимая, что от нее требуется и для чего.

– Лопаты, говорю, давай, мать! Копать будем. Не видишь, что ли, всю улицу вашу перекапывают. Германцы к обороне готовятся. –  Пленный смотрел на нее, медленно оглядывая дом, подворье и участок. Дойдя глазами до стоявшего рядом с ней Ильи, он спросил: – Твой, что ли? Тоже на работу пригнали? Так что стоит, пусть тащит все сюда, а то эти разбираться не будут. Расстреляют за неподчинение, и все!

Он кивнул в сторону разговорившихся между собой гитлеровцев.

– Сейчас, сейчас, –  снова запричитала женщина, немного меняя интонацию голоса от осознания того, что ее сына никуда не уводят, а просто принуждают работать прямо возле дома.

Она почти бегом направилась к сараю, из которого спустя минуту стала выбрасывать на двор нехитрый инструмент, пригодный для земляных работ и сноса деревянного забора.

– Чего стоишь? Мать все же! Помог бы, –  негромко заворчал старший пленный на все еще стоявшего в оцепенении Илью. –  Шевелись, пока тебя прикладом по хребту не взгрели.

Выпучив глаза, молодой человек начал робко двигаться, делая это так, что его и без того медленная и хромая походка стала выглядеть комично, что тут же рассмешило стоявших возле него немцев. Они громко засмеялись, обмениваясь шутками и жестами, указывая на Илью, стараясь подражать его движениям, что еще больше их забавляло.

– Не смотри на них, парень. Пускай ржут. Делай пока, что тебе говорят. А там видно будет, –  начал поучать молодого человека красноармеец, когда они, стоя рядом, поднимали с земли лопаты, только что отданные для работы пожилой хозяйкой.

После недолгого наблюдения за происходящим возле забора через окно, воспользовавшись занятостью матери маленькими сестренками, Витя схватил с вешалки пальто и шапку и выскочил на улицу. В это время мимо него как раз проходили Илья и оба пленных бойца с инструментами в руках.

– Надо же было так глупо попасться. Мы мост обороняли, а они с тыла обошли. Прижали нас к реке. Да еще ночью дом старинный взорвали, а там госпиталь в подвале был. Я сам туда троих ребят снес, –  красноармеец стал разворачивать трясущимися руками грязный кисет, который достал из кармана штанов.

Он успел поймать на себе взгляды немцев, которые все еще продолжали стоять возле забора. Один из гитлеровцев, видимо, пытаясь возмутиться простоем в работе, навел ствол автомата на пленных, показывая свою власть над ними. Красноармеец, заметив это, протянул вперед руку с кисетом, показывая, что собирается перекурить. Немец убрал автомат за спину.

– Ну хоть покурить дают, –  заворчал пленный, –  а то прижали нас. Ну мы и держались, пока было чем. А как весь боезапас расстреляли, так давай хорониться по чердакам да подвалам.

Он раскурил самокрутку и протянул ее Илье после того, как сделал несколько затяжек. Тот замотал головой, отказываясь, так как был некурящим. Красноармеец предложил ее товарищу, но тот тоже отказался, тихо промолвив:

– Не приучен.

Боец криво улыбнулся и протянул руку с дымящейся самокруткой стоявшему на крыльце Вите. Тот, не сообразив, что жест красноармейца был шуткой, тоже замотал головой, отказываясь от предложенного. Мальчик сосредоточенно слушал рассказ пленного о происходившем еще вчера в их городе.

– Меня из погреба достали, –  продолжил пленный. –  А если бы я не вышел, то гранату бы ко мне кинули.

– А меня в канаве нашли, –  встрял в рассказ старшего молодой боец. –  Я ночью в темноте туда попал. Стреляли больно сильно, головы не поднять. Думал, что с рассветом осмотрюсь и уйду. Как светать стало, я по кустам пополз, а они ж без листвы. Наткнулся на раненого, потормошил его. Чую – дышит, а он очнулся и заорал. Всю ночь рядом лежал и молчал. Наверное, без сознания был. Все на сильную боль жаловался. Просил не бросать его. А я его было тащить собрался. А тут немцы на шум вышли. Внезапно так. Ну и взяли меня. Я руки-то поднял.

– А того что? – перебил его старший.

– Того застрелили, –  с тоской в голосе ответил молодой боец.

– Вот и попробуй тут. Сразу расстреляют, –  стал возмущаться красноармеец, выпуская облако табачного дыма.

В подтверждение его слов где-то вдалеке стали хлопать винтовочные выстрелы, потом затрещал пулемет и ударил резкий гром взорвавшейся ручной гранаты.

– Тоже добивают кого-то. Это их пулемет так бьет, –  старший боец кивнул в сторону немецких солдат, один из которых повторил свой жест с автоматом, давая понять пленным, что пора приступить к работе.

Красноармеец медленно взял с земли лопату и так же медленно направился в сторону забора. Потом он оглянулся и обратился к пожилой хозяйке:

– Вы бы, мамаша, поискали бы для меня что-нибудь ненужное. А то шинелька моя сгорела, а я без нее околел совсем.

Старушка сначала не хотела откликаться на просьбу пленного красноармейца, возмущенно глядя на бойца, не по ее вине утратившего казенное имущество и теперь надеявшегося возместить свою утрату за счет местной жительницы, давя на ее жалость. В глазах строгой женщины он был нерадивым солдатом, по вине которого она была вынуждена выживать в условиях фронта и оккупации с сыном инвалидом и малолетними внуками. Но потом, несмотря на таившуюся в ее душе злобу, она все же принесла бойцу из сарая старую потрепанную куртку, в которой обычно трудился в огороде кто-нибудь из ее сыновей. Отдав ее, она вдруг увидела, что немец жестами дает указание пленным на слом всего забора, что отделял ее участок от улицы, от чего, завопив жалостливым голосом, старуха бросилась на колени перед гитлеровцами, складывая руки на груди и причитая:

– Господин, за что? Почто забор-то ломать?

Один из немцев резко и громко выругался в ее адрес, замахнувшись прикладом, от чего Илья предостерег мать, вспоминая вчерашний случай с трагической гибелью их соседки.

– Мама, не надо! Застрелят, чего доброго! Они ведь такие, –  он озирался на гитлеровцев, трясся от страха и с дрожью в голосе отталкивал ее.

– Мамаша, ты лучше б нам картошечки отварила, а то уже третий день во рту ничего не было, –  тихо попросил старший пленный, не отвлекаясь от работы. –  А забор все равно старый, чего его жалеть. Ты лучше сына и внука жалей.

Старушка, наткнувшись на маленького Витю, спешно схватила его за руку и поспешила удалиться в дом. Внезапно навалившаяся на нее тяжесть утраты выросшей на ее глазах соседской женщины, всколыхнула ее сознание. Зайдя в дом, она сразу же стала поучать молодую невестку:

– Настя, даже не выходи из дому! Слышишь меня, не выходи и не высовывайся! Думай только о детях.

Пожилая женщина в бессилии опустилась на стул возле окна и стала вытирать трясущейся рукой слезы с лица. Такой ее в доме еще никто и никогда не видел. Всегда сердитая и властная, сейчас она выглядела подавленной и растерянной. Поддавшись настроению свекрови, молодая хозяйка, сидевшая на кровати, сжалась в комок. Она поочередно смотрела влажными от слез глазами на каждого из своих детей, тихо постанывая и причитая тонким голосом:

– Детки мои, как же мы с вами жить теперь будем? Что же делать нам с вами?

Видя плачущую мать, нервно потиравшую скулу, по которой вчера ударил немец, восьмимесячная Тамара громко заплакала, заражая этим и старшую сестренку Валю, и брата Витю. Как ни старался мальчик сдержаться от переполнявших его эмоций, он, стоя у входной двери, тоже залился горькими слезами. Решив не поддаваться всеобщему домашнему плачу, Витя спешно выскочил из дому и направился к Илье, подумав, что лучше будет помогать дяде, чем останется под одной крышей с плачущими женщинами. Отойдя на пару шагов от крыльца, он остановился, решив не показывать никому свои слезы и чтобы не будоражить и без того напуганного дядю. Постояв немного отвернувшись в сторону сарая, он несколько раз глубоко и прерывисто вздохнул и только потом двинулся к работающим на сносе их забора красноармейцам.

На месте еще несколько минут назад стоявшей старой деревянной ограды зиял сплошной проем, в котором оставались лишь толстые опоры, часть из которых уже выкорчевывалась пленными. Курившие в стороне гитлеровцы не спускали с них глаз, то и дело озираясь и наблюдая ненавистными взглядами за теми, кто еще вчера оказывал им яростное сопротивление на подступах к непокорному городу и на его улицах, за теми, кто еще несколько дней назад громил и убивал их, подбивал их танки, жег машины и тягачи, яростно и упорно отбивал их атаки, не жалея себя. Даже сейчас взятые накануне в плен красноармейцы, обезоруженные и униженные, раненые и голодные, представлялись им не менее опасными, чем тогда, когда они были вооружены и стояли в обороне. То и дело из-под козырька покрытой грязью стальной каски зыркали глаза немецкого солдата. Молодой и крепкий, закаленный в боях ефрейтор сплевывал себе под ноги, держа наготове автомат, не опуская руки с затворной коробки. Он ловил на себе короткие косые взгляды одного из работавших пленных красноармейцев, которого считал самым опасным для себя из всей массы захваченных в плен. У этого бойца не читалась во взгляде растерянность. Он был собран и внимателен. Гитлеровец бросил себе под ноги окурок и уже начал двигаться в сторону пленных, твердо решив расстрелять подозрительного красноармейца прямо на месте.

– Витя, –  подозвал к себе мальчика боец, –  тебя ведь так зовут?

Тот закивал в ответ.

– Зови свою бабушку. И начинайте сломанный забор таскать к себе в подворье. Зима настает, топить чем-то надо. А с этими, –  он кивнул в сторону немцев, –  даже в лес по дрова не сходишь.

Очередная доска, являвшаяся частью когда-то еще целого забора, с легким скрипом легла поверх аккуратно сложенного штабеля. Витя подобрал ее и протянул Илье, который, медленно поворачивая свое непослушное от врожденного недуга тело, положил сверху, завершив тем самым разбор всей ограды. Возле сарая оставались лежать только подгнившие с одного конца бывшие опоры забора. Взглянув на них, молодой человек негромко произнес, обращаясь к маленькому племяннику:

– Тащи, Витек пилу. Надо сегодня все распились, пока светло.

Он поднял глаза к небу, как бы убеждаясь в своей правоте о скором конце светового дня.

Мальчик уже повернулся в сторону сарая, как вдруг увидел медленно идущих вдоль того места, где когда-то стоял их забор, а сейчас были вырыты траншеи, нескольких немецких солдат и офицеров. Те остановились как раз напротив их дома. Один из гитлеровцев, активно жестикулируя и размахивая руками в сторону видневшихся вдали леса и реки, громко отчитывал другого. Тот, повинно склонив голову, одобрительно кивал и периодически что-то отвечал ему.

Илья, стоя за мальчиком, тихо прокомментировал увиденное:

– Наверное, не так окопы свои выкопали. Видишь, как офицер орет на них, –  он довольно тяжело вздохнул и добавил: – Точно погонят меня снова копать. С того раза спина еще болит.

Едва он это произнес, как возле немецкого офицера возникла фигура не в военном обличье, напоминавшая скорее местного жителя, чем оккупанта. Средних лет мужчина, с короткой бородой и отталкивающего вида лицом, которого мальчик и молодой человек сразу узнали как одного из торговцев, завсегдатая базарной площади города. Тот, благодушно улыбаясь, вытянулся по правую руку от немца. Довольный вид его говорил об удачном раскладе дел для него самого. Маленькие черные глаза его сияли и бегали по сторонам, словно искали жертву или объект для издевательств и насмешек. Как только немецкий офицер заканчивал произносить очередную фразу, так бородатый немедленно громко произносил:

– Слушаюсь, господин офицер! Будет исполнено, господин офицер! Все в лучшем виде будет исполнено, господин офицер! Можете не сомневаться, –  он демонстративно вытягивался в строевой стойке, демонстрируя гитлеровцу готовность выполнить, что ему поручают.

Казалось, мужчина бравировал своим видом, от чего немецкий офицер только злился и отворачивался в сторону, когда произносил очередную фразу. Едва наставления были закончены и немец сделал несколько неторопливых шагов вдоль окопов, как бородатый торговец заметил стоявшего возле сарая Илью.

– А ну, подойди сюда, подойди, –  он стал манить молодого человека к себе рукой, громко демонстрируя немецким офицерам свою услужливость, больше показную, чем действительную.

Глаза его становились строгими, лоб нахмурился. Илья стоял как вкопанный. Он, часто моргая, испуганно смотрел на торговца, проклиная свое любопытство, из-за которого оказался на виду, а не остался в укрытии за дворовыми постройками. Его начинало трясти и знобить от неконтролируемого чувства страха. Молодой человек еще больше ссутулился и вдавил голову в плечи, но не двинулся с места. Немецкие солдаты и офицеры все как один смотрели на него, став невольными свидетелями давления на местного жителя своим ставленником.

– Что стоишь? Иди сюда быстро. Я знаю, что ты не глухой! – торговец еще сильнее хмурился, голос его становился все строже и громче: – Я знаю, что ты большевистское отродье.

Ноздри его стали раздуваться от злости, глаза наливались кровью, лоб морщился, лицо багровело.

– Ну! – громко потребовал торговец.

Илья стал робко переставлять ноги туда, где еще несколько дней назад стоял забор.

– И лопату возьми! – снова заорал бородатый.

Увидев подавленного, но все же идущего к нему Илью, торговец принял довольный вид. Он испытывал удовольствие от унижения слабого.

– Так-то лучше, –  удовлетворенно протянул он.

Немецкий офицер, старший по званию из тех, кто находился сейчас на этом месте, недовольно отвел лицо в сторону, не став отвлекаться на лицезрение неприятного демонстративного давления со стороны сильного. Он отвернулся и зашагал вдоль вырытой недавно траншеи.

Витя, быстро отреагировав на ситуацию, уже подал лопату Илье, который продолжал медленно двигаться к подзывавшему его торговцу.

– Дядя Илья, ты не бойся, –  тихо сказал ему Витя, –  опять покопаешь и придешь домой. А то ведь и убить могут.

Молодой человек от сказанного вздрогнул, но все же продолжил идти к бородачу. Проводив Илью взглядом, мальчик встал возле сарая, наблюдая за происходящим и одновременно контролируя ситуацию, в полной готовности прийти ему на помощь.

– Витька! Витька! – услышал он позади себя знакомый шепот.

Он обернулся и увидел возле ведущей в огород калитки своего друга Леху – сына одной из соседок. Тот стоял пригнувшись и рукой манил к себе товарища:

– Айда в город сходим.

Витя замотал головой.

– Да мы просто посмотрим, что там делается. Люди-то ходят, –  Леха тряс в воздухе руками, пытаясь своей настойчивостью сломить сопротивление друга.

– Ты что! Нельзя! – мальчик стал возражать ему, помня о строгом наказе матери и бабушки не покидать территорию двора.

– Да мы ненадолго! Посмотрим и бегом вернемся! Что тут сидеть-то?! Никто и не заметит. Если что, то я скажу, что ты со мной был! – уже спокойнее, видя, что друг колеблется, продолжал говорить Леха.

Он был ровесником Цыгана, которому еще летом исполнилось девять лет. Но в школу мальчик пошел на год раньше, поэтому, в отличие от своих друзей, перешел уже в третий класс. Тогда как Витя и Цыган учились только во втором. К тому же еще не достигший восьмилетнего возраста Витя, в силу авторитетного старшинства товарища, легко, как это бывало обычно, поддался на его уговоры. Осмотревшись, мальчик выдохнул из себя:

– Ну пошли.

Обойдя сзади Лехин дом так, чтобы не быть замеченными кем-либо из взрослых, они бегом направились в сторону центра города. Друзья вышли на улицу и с удивлением стали рассматривать первые обнаруженные ими вмешательства войны в дома и постройки.

Необычайным образом поваленное когда-то высокое и толстое дерево, ствол которого был как будто раздроблен в трех метрах от земли. Снесенный чем-то высокий забор, сваленный в сторону огорода и раздавленный в щепки. Неглубокие и круглые ямы с разбросанными вокруг них комьями земли, которые Витя сразу определил, по рассказам отца, как воронки от артиллерийских снарядов или авиационных бомб. Сгоревшие избы и хозяйственные постройки, уничтожение которых и объяснило мальчикам причину сильной задымленности улиц несколько дней назад. Женщины и дети, небрежно одетые, грязные и, как правило, в шерстяных платках на головах, со слезами ковырявшиеся на пепелищах своих домов. Следы танковых гусениц, которые Витя сразу узнал, вспомнив отпечатки, оставленные танками на дороге, по которой те следовали от железнодорожного вокзала. Только эти отметины заметно отличались от тех, что оставляли на земле танки Красной армии.

Задев подошвами ботинок что-то издавшее металлический звон, они увидели множество разбросанных на земле стреляных гильз. Обнаружив такое богатство, они стали быстро поднимать их с земли.

– Пахнут еще! – с удовольствием заметил Витя, не обратив внимания на удивление друга, который изумился осведомленности товарища.

Винтовочные гильзы на всей улице были только у Вити. Ни у кого из мальчишек его возраста их больше не было, только у ребят постарше. Несколько десятков стреляных винтовочных гильз выполняли роль игрушечных солдатиков в играх дома и во дворе. А если начиналась его самая любимая, а потому вполне привычная детворе игра в войнушку, то богатство Витьки играло роль армейского склада военного имущества. А ему самому доставалась роль подносчика патронов к игрушечному станковому пулемету. Недостатка в таком оружии у ребят не было. Именно Лехин отец, воевавший в Гражданскую войну в пулеметной команде, изготовил из дерева и подручных материалов вполне достоверную копию «Максима», успешно применявшуюся в игрушечных боях на уличных фронтах.

Среди нескольких десятков рассыпанных по земле винтовочных гильз Витя нашел одну, которая была точной копией тех, что все еще хранились у него в тайнике за сараем. Он стал вертеть ее в пальцах и сравнивать с теми, что во множестве лежали вокруг. Зажав гильзу в ладони, он провел большим пальцем по ней, пока не наткнулся ногтем на выступающую закраину. Он внимательно посмотрел на нее, еще раз повертел в ладони. Затем перевернул гильзу и стал рассматривать донце.

– Наша! – тихо сказал он сам себе. –  Наша!

Витя с трудом проглотил накопившуюся во рту слюну. Он крепко сжал в кулаке свою находку, снова повторив сам себе:

– Наша!

После чего мальчик выбросил на землю из карманов пальто только что подобранные на земле гильзы.

– Ты что делаешь? – возмутился Леха, не понимая неожиданного действия своего друга.

– Это не наши! Это немецкие! Брось их и не подбирай! – Витя смотрел прямо в глаза товарищу.

Тот, медленно поднявшись, стал резко сбрасывать на землю свою добычу, не привычно для себя подчинившись другу и по-детски понимая, что в данный момент Витей руководило самое настоящее чувство патриотизма.

– Возьми эту, она наша, –  мальчик протянул Лехе подобранную на земле гильзу с выступающей закраиной, –  точно тебе говорю.

Они оба стали рассматривать находку Вити.

– Как думаешь, пуля от нее кого-нибудь из немцев убила? – спросил соседский мальчик.

– Хотелось бы! – вполне по-взрослому ответил Витя.

Они вышли на перекресток своей улицы и соседней. Картина этого места не сильно отличалась от той, что ребята уже видели недалеко от дома. Несколько воронок, поваленные заборы и изгороди, сгоревшие строения, покрытый копотью остов лежащей на боку разбитой грузовой машины.

– Пойдем поближе посмотрим, –  предложил Леха.

– Нет, давай лучше Цыгана найдем. Тут дом его тетки, –  ответил Витя и отправился на поиски старого друга, который после убийства гитлеровцем матери переехал с сестрой к родственнице.

Мальчишки миновали три высоких раскидистых дерева, служивших ориентиром, по которому они определяли деревянный дом тетки Цыгана. Прошли еще несколько шагов, удивленно рассматривая несколько разрушенных и сожженных домов, и вдруг Витя остановился как вкопанный. Его глаза заскользили по когда-то стоявшим на улице жилым постройкам и тому, что от них осталось.

– Цыган! – вскрикнул он. –  Цыган!

Он дернулся в сторону обуглившихся бревен и торчавшей черной от копоти кирпичной трубы. Среди развалин виднелись только остатки разрушенного огнем домашнего скарба, который уже ни на что не годился. Как памятник висела на воротном столбе драная телогрейка, рядом валялся на земле расколотый чугунок. Вход на двор перегораживало поваленное дерево с обгоревшей кроной.

Мальчики замерли на месте. Они встали неподвижно, глядя на развалины, как в пустоту.

– Пойдем отсюда, –  очнулся первым Леха. –  Цыгана тут нет.

Витя побрел за другом, оглядываясь на пепелище в надежде на то, что вот-вот увидит своего товарища, который внезапно появится и будет привычно сиять своей улыбкой на смуглом лице, за которое и получил от ребят свою приметную кличку.

Они отправились к школе, в которой учились, решив посмотреть на нее, но едва миновали первый же поворот, как наткнулись на немецких солдат, стоявших возле одного из домов на углу улицы. Один из гитлеровцев отделился от группы своих сослуживцев и, направившись к ребятам, стал отгонять их взмахами руки. Витя и Леха сразу подчинились ему и ушли в сторону с намерением обойти это место по соседней улице. И, лишь сделав несколько шагов, Витя заметил появившуюся из-за бесформенной груды камней небритую голову в грязной, выгоревшей еще под летним солнцем пилотке. Голова появилась и снова скрылась. От того места, где она замелькала, полетели с равными интервалами времени камни.

– Опять пленные солдаты работают? – с горечью и обидой в голосе спросил Витя друга.

– Похоже на то, –  ответил Леха, –  прямо как те, что возле нас траншеи копали.

Ребята спешно покинули это место. Вите вспомнился отец. Красивый, в военной форме, опоясанный ремнем и портупеей, с командирской сумкой на бедре, в фуражке. Его вид никак не ассоциировался у мальчика с теми, кого он видел грязными и небритыми, работавшими под контролем и охраной немцев. Он вспомнил, как отец вернулся домой после участия в походе в Западную Белоруссию. Худой, с ввалившимися щеками, бурого цвета кожей от въевшейся в нее грязи, в гимнастерке с почти почерневшим подворотничком, в закопченной, пропахшей дымом шинели. Он начал раздеваться еще с порога, бросая на пол то, что снимал с себя.

– Настя, прожаривай в печи, потом стирать будем! – громко говорил он супруге.

– Ой, вшей-то, наверное, привез! – строгим голосом не то причитала, не то ругалась бабушка. –  На кровать не смей садиться. Сиди на стуле, пока я баню растоплю.

Тогда ничто не могло остановить радость сына от возвращения с войны отца. Он крепко приник к пахнущей потом нательной рубахе, обнял дорогого ему человека. И сидел так у него на коленях под ворчание бабушки, в конечном итоге заставившей внука идти в баню вместе с отцом из-за опасения подцепить «вшей и заразу еще какую-нибудь». И хоть бани у них не было – вместо нее использовалась перегороженная часть бревенчатого сарая, –  мытье с отцом было частью самого лучшего на то время мероприятия, после которого разомлевший Витя крепко уснул, а взрослые устроили праздничный ужин, отметив счастливое возвращение старшего мужчины в доме.

Вспоминая это, мальчик почти не смотрел вперед, уставившись себе под ноги. Так он шел до тех пор, пока не уткнулся в спину товарища, остановившегося перед очередной страшной картиной войны. Одинокая худая лошаденка, запряженная в обыкновенную деревенскую телегу, коих во множестве хватало в городе и в его окрестностях, стояла за углом чудом уцелевшего в уличных боях низенького строения с обветшалой крышей. На полянке перед ним лежали в неестественных позах несколько мертвых человеческих тел, порою полураздетых. Многие были в военной форме. У некоторых не хватало конечностей. Были обгоревшие до обугливания или просто изуродованные до неузнаваемости. Лежали несколько детских тел, одно из которых было одето в пальто, когда-то перешитое из солдатской шинели, и это пальто очень сильно напомнило Вите пальто его одноклассника, как раз проживавшего где-то поблизости. Но сосредоточиться он не смог. Обилие мертвых тел испугало его и Леху. Они сначала замерли от увиденного, потом стали пятиться, пока их не окликнул пожилой мужчина с седой бородой, видимо хозяин лошади и телеги, на которую он и два пленных красноармейца складывали тела:

– Шли бы вы, ребятки, по домам, к мамкам своим. Нечего вам тут шляться и смотреть на то, что негоже.

Ребята отшатнулись. Как бы в подтверждение слов бородатого старика из-за угла показался немецкий солдат с карабином на плече, а за ним выглянул второй. Солдат что-то крикнул мальчикам по-немецки и небрежно махнул рукой, давая понять, что им не на что здесь смотреть и необходимо уйти. Они в ответ снова подчинились, но совсем уходить не стали, а всего лишь перешли на другую сторону улицы и отправились привычным когда-то маршрутом туда, где хотели удовлетворить свое наивное детское любопытство.

И вновь поваленные деревья с поломанными стволами. Полуразрушенные или сгоревшие избы горожан. Развороченная мебель и тряпье на дороге. Запах гари. Сгоревшая машина, стоявшая на почерневших ободах колес. Оголившая кирпичную кладку облупившаяся штукатурка на стенах церкви. Люди, бродившие поверх руин того, что еще несколько дней назад было их домами. Плачущая навзрыд женщина, грязными от копоти руками прислонявшаяся к обугленным бревнам сгоревшего дома и монотонно произносившая чье-то имя, видимо погибшего в огне близкого ей человека.

– Пошли лучше домой, –  не выдержав очередной горестной картины, произнес Витя, вытирая рукавом пальто слезу со щеки.

– Пошли, –  ответил ему Леха и уже повернулся в обратную сторону.

Он немного постоял, глядя себе под ноги, а потом сказал:

– Нет, давай еще к реке сходим. Посмотрим, что там. Я на улице слышал, что мост взорван.

– Да. Интересно было бы посмотреть на этот мост. Какой он теперь? – немного оживился Витя, в котором любопытство пересилило вселившийся в него страх.

Они отправились к реке, осматривая на ходу все возрастающее количество разрушений. Чем ближе они подходили к реке, тем больше и больше поражались количеству сожженных и разбитых домов, наличию воронок от снарядов и авиабомб, артиллерийских и винтовочных гильз, брошенному военному имуществу и вещам простых граждан. Убитая лошадь с развороченными и окоченевшими на морозе внутренностями, лежащая рядом перевернутая телега с разбитыми колесами. Следы не то трактора, но то тягача или танка.

Прямо навстречу им вышла группа немецких солдат, как будто праздно ходивших по улицам завоеванного ими города. Они громко разговаривали, смеялись. Посмотрели и вроде как обратили внимание на ребят, но прошли мимо не останавливаясь. От страха Леха и Витя вжались в стену уцелевшего домика с разбитой оградой палисадника. Они инстинктивно втянули головы в плечи и встали, трясясь, скованные ужасом. Едва ребята продолжили путь, как им навстречу выехал из-за поворота полугусеничный бронетранспортер и, ревя мотором и грохоча гусеницами, проехал мимо. Поверх брони машины были видны несколько немецких солдат, которые также не обратили внимания на двух мальчишек, попавшихся им на пути.

Ребята были уже готовы отказаться от намерений продолжать путь и снова решили вернуться домой, как увидели еще нескольких таких же, как они, школьников, бродивших гурьбой по родному городу.

– Смотри! Это же Ванька! Я его знаю! – сказал Леха Вите.

Не сговариваясь, ребята побежали за случайно повстречавшимися им мальчишками, которые, в свою очередь, заметили их, но, не придав этому значения, продолжили свой путь. Проходя мимо здания, разрушенного почти до основания, вся компания остановилась. Ребята сбавили шаг и стали с удивлением разглядывать то, что еще совсем недавно казалось им таким фундаментальным строением, которое не должна была уничтожить никакая сила. Сейчас же перед ними простилалась гора камней и битого кирпича, среди которых едва угадывались остатки обрушенных стен.

– Не то ли это место, про которое говорил пленный красноармеец? – тихо спросил Витя своего друга, стесняясь озвучивать вопрос ребятам постарше, с которыми они продолжали свой путь к взорванному мосту.

– Какое место? – уточнил Леха, склонив голову к более низкому по росту товарищу.

– Ну солдат пленный, что для немцев возле нас окоп рыл, сказал, что тут в подвале госпиталь устроили. Он сюда раненых таскал, а потом тут немцы все взорвали, –  Витя поежился, представив картину уничтожения раненых солдат Красной армии, наглухо замурованных в подвале каменного строения.

От услышанного рассказа Лехе тоже стало не по себе. Он отшатнулся от кирпичного навала и, заметив, что ребята, к которым они привязались, уходят, поспешил последовать за ними. То же самое сделал Витя, неожиданно для себя начавший бояться отстать, хотя прекрасно ориентировался в этом месте.

Пересечение их пути с главной улицей города преподнесло еще больше жутких и неприятных сюрпризов. Несколько десятков немецких солдат и офицеров толпились возле двух танков. Точно таких же танков, какие еще десять дней назад встречали на привокзальной улице толпы мальчишек всех возрастов, мужчины, девушки и женщины. Именно на броне таких машин в тот день удалось посидеть Вите и Цыгану. Именно такие танки провожали, бегом преследуя их по улице, толпы восторженной детворы. Именно такие машины они приветствовали радостными криками.

Сейчас же на броне обездвиженных и безмолвных танков сновали люди в чужеземной военной форме, улыбались и фотографировались на память. Кто-то красовался на фоне трофейной брони, держа наперевес карабин. Кто-то робко и испуганно заглядывал внутрь башни сквозь широкий проем в ее стальной крыше. Возле танков остановились два больших грузовых автомобиля с закрытыми брезентовым верхом кузовами, из которых с шумом на землю стали выпрыгивать подъехавшие немецкие солдаты. С их прибытием шум и смех стали громче. Они облепили с видом победителей оставленную на улице города бронетехнику Красной армии. Рядовые обступили стоявшие танки, офицеры с интересом осматривали трехосный грузовик со странного вида металлической надстройкой в виде направляющих полозьев над рамой и крышей кабины водителя.

Ребята стояли на углу дома, отделявшего их от шумно и праздно ликующей толпы гитлеровцев. Все как один мальчишки хмуро смотрели на вакханалию чужих им людей, принесших в их дома и на их улицы разрушение и смерть. Глаза каждого медленно наливались кровью. Брови сходились у переносицы, ноздри вздувались в порывах напряженно выдыхаемого воздуха. Юная мужская кровь начинала вскипать в их жилах. Каждый из них уже достиг той степени напряжения, когда таящаяся внутри воина сила становится способной вырваться наружу и начать крушить со всей ненавистью все чуждое, что сейчас оскверняет и топчет их родную землю.

– Пулемет бы сейчас, –  сквозь зубы прошипел самый старший из них.

Витя вздрогнул, как будто его кто-то толкнул. Мальчишки заерзали на месте, все еще не сводя глаз с облепивших советские танки гитлеровцев. Один из них, с маленьким фотоаппаратом на груди, обратив внимание на толпу ребят, с улыбкой стал наводить на них объектив.

– Пошли скорее отсюда, –  снова пробурчал старший из мальчиков, решив не давать повода врагам для продолжения празднования своей победы.

Они дружно повернулись в ту сторону, в которую направлялись ранее, и почти бегом двинулись в намеченном ранее направлении. И вновь перед ними сваленные деревья, обломки кирпича на дороге, разбросанные гильзы от стрелкового оружия, воронки от разрывов, расположенные одна за другой. Искореженные остовы сгоревших автомобилей, в том числе и тех, что имели на себе наклонные направляющие, устремленные вверх над кабиной.

Они подходили к мосту. Когда-то крепкая капитальная конструкция была переломлена пополам. Оба ее конца уходили в реку. Торчала вверх и в стороны арматура. Зияли вспоровшие землю воронки. Но эта картина очень быстро перестала волновать мальчишек. Глаза их впились в то, что они никак не ожидали увидеть в этом месте, отчего сбавляли шаг и совсем остановились. Их охватил бескрайний ужас от увиденного в этом месте, где склоны обоих берегов были плотно устланы мертвецами, преимущественно в военной форме Красной армии. Целый ковер из тел погибших и умерших от ран, распластался по обе стороны от взорванного моста и с каждой стороны реки от него. Люди лежали вповалку. Так, как их настигала смерть. Кого сразу – от пули или осколка, кого позже – от полученной раны и не подоспевшей вовремя помощи.

Ребята медленно двигались вперед. Жуткая картина открывалась им все больше и больше. И уже готовые вернуться домой Витя и Леха все еще шли вперед только из-за того, что были ведомы ребятами постарше. Наконец они остановились. Идти дальше было просто некуда. Впереди, за плотным ковром воронок, начинался взорванный и обрушившийся в реку мост. Перед ним открывалась еще более жуткая картина, значительно усугублявшая ту, что уже открылась детским взорам на берегах реки. Теперь ребята видели скопление мертвых человеческих тел в воде, создавших плотный затор у моста со стороны подходящего течения. Они отшатнулись, остановились. Широко открытыми глазами они стали рассматривать то, что никто из них не мог представить себе даже в самых страшных фантазиях, которыми, в силу юного возраста, еще не были наделены.

– Пошли скорее отсюда! – прозвучал срывающийся голос кого-то из мальчишек.

– Подожди, –  сказал самый старший. –  Смотрите туда!

Как по команде, несколько пар глаз устремили взоры в указанном направлении, с ужасом и удивлением наблюдая за неестественной и жуткой картиной. С противоположного берега, перепрыгивая с трупа на труп, быстро двигалась молодая женщина. Ребята испуганно следили за ней до тех пор, пока она не достигла берега.

– Ничего себе! – тихо удивился старший.

– Пошли отсюда, –  снова проскрипел срывающийся голос одного из мальчишек.

Теперь снова как по команде их маленькая группа повернулась в обратную сторону и молча двинулась в направлении того самого перекрестка, где стояли облепленные гитлеровцами поверженные советские танки. Дойдя до первого из них, Витя вдруг попытался вспомнить номера, написанные на башнях тех танков, что они с Цыганом видели на привокзальной площади и улице, уходящей от него. Но никак не мог этого сделать. Детская память не запечатлела таких подробностей. Он обошел стороной боевую машину, коснувшись пальцами ее гусеницы, как бы прощаясь. Подняв голову, мальчик прочитал номер на броне, но не смог вспомнить, этот ли именно танк он встречал и провожал у вокзала. Не на нем ли они побывали с Цыганом, опустив головы внутрь башни через открытый люк.

На глазах его выступили слезы. Руки затряслись. Он шел дальше от танка, все еще повернувшись к нему лицом, и потому не заметил стоявшего на дороге немецкого солдата, в которого с силой уткнулся плечом. Тот повернулся, удивленный неожиданным толчком. Витя испуганно отскочил от него. Но солдат вдруг резко схватил мальчика за пальто и потянул на себя. Ребенок начал дергаться, пытаясь вырываться. Но немец крепко стиснул пальцы, удерживая его. Шум был услышан ребятами, которые уже удалились вперед на несколько десятков метров, чтобы поскорее покинуть скорбные места. Они остановись и удивленно и беспомощно стали наблюдать за происходящим. Витя продолжал кричать и вырываться. Из глаз его хлынули слезы. Этот шум и его терзания привлекли других немецких солдат, один из которых приготовил фотоаппарат, желая запечатлеть товарища с юным представителем порабощенного ими местного населения.

Витя сильно уперся руками в немца, не поддаваясь ему. Взгляд его поймал корму неподвижно стоящего на обочине дороги танка. На долю секунды мальчик понял, что может разделить с ним его судьбу, но не стал мириться с этим. Еще раз резко дернувшись, он освободился из рук гитлеровца и упал на землю, отлетев от того на пару шагов. Толпа солдат рассмеялась и стала обмениваться колкими репликами на немецком языке. Разочарованный срывом удачного кадра фотограф недовольно закачал головой.

Вскочив, Витя устремился по улице, где чуть по-одаль его ждали взволнованные ребята. Они встретили его, внимательно осмотрели, как будто раненого, и пустили его в середину своей толпы, как бы прикрывая от других возможных неприятностей. Быстрыми шагами они стали удаляться от места скопления фашистов. Вопреки их ожиданиям преследования не было. Солдаты вермахта не видели в простой городской ребятне ни врагов, ни угрозы.

Мальчишки, не сговариваясь, решили больше не искушать судьбу и двигались ближе к своим домам. Их путь пролегал мимо торговой площади и церкви, по дороге к которым им навстречу попались две группы гитлеровцев, одна из которых праздно прогуливалась, осматривая очередной захваченный с боями город. Другая – выполняла роль патруля.

Неподалеку, возле торговых рядов, работала под охраной солдат группа пленных красноармейцев, укладывавших на телеги камни и кирпич, полученный при сборе его от частично разрушенного здания. Неспешно ведомая коноводом запряженная в телегу лошадь довозила груз до ближайшей крупной воронки, в которую он и ссыпался по указанию одного из немцев другой группой пленных.

Посмотрев горестными взглядами на безмолвную работу тех, кто еще несколько дней назад сражался на подступах к городу, ребята побрели дальше, мимо церкви. Витя вспомнил, как дядя Илья рассказывал про то, как в дни боев с ее колокольни долго отстреливался один пулеметчик, не подпуская немецкую пехоту на площадь. Он поднял на нее глаза, осматривая на предмет наличия следов того боя. Стены храма действительно были отмечены следами войны. Разочарованный тем, что не стал свидетелем крайнего героизма неизвестного ему отважного стрелка, Витя стал перебирать в памяти лица тех солдат, которых видел на улицах города еще до начала боев. Командира транспортной колонны, в которой машины тащили артиллерийские орудия. Чрезмерно требовательного ко всему и бдительного лейтенанта, остановившегося возле машины, у которой закипел мотор. Старшину, замыкавшего колонну солдат, следовавших на фронт. Перебрал в голове лица танкистов, управлявших грохочущими боевыми машинами, с ревом ползущими по улице от площади железнодорожного вокзала. Он продолжал думать и идти в маленькой и плотной толпе мальчишек, молча следовавших к своим домам. Неожиданно он снова повернулся в ту сторону, где работали пленные, и снова замер на месте, увидев еще одну траурную картину, окончательно испортившую все его детское восприятие боевых действий. Взгляд его и ребят остановился на неподвижно стоящем большом танке, люки которого были открыты, башня повернута в сторону, гусеницы провисли из-за отсутствия натяжения.

– Это же «Клим Ворошилов»! – прошептал Витя срывающимся голосом.

– Ничего, ничего, –  снова задал тон старший из них. –  Батя мой не зря на фронт ушел. Он им еще покажет.

Глава 4

– А эту куколку как у нас зовут? – Витя взял тряпичную игрушку и, имитируя ею подпрыгивающую походку, передвинул поближе к сидящей на кровати сестренке Тамаре.

Трехлетняя Валя держала в руке еще одну куклу, при этом радостно улыбаясь разыгранной братом игровой сценке. Обе девочки были поглощены манипуляциями мальчика, ловко расставившего фигурки людей и животных на покрывале, объяснявшего каждое свое действие с ними и дававшего имена каждой кукле. Они улыбались и смеялись над тем, как очередная тряпичная игрушка то ложилась спать, то просыпалась и шла умываться. Как потом доила фигурку коровы и кормила вырезанного из дерева толстого поросенка.

Неожиданно на улице кто-то громко закричал, послышалась чья-то бранная ругань, снова зазвучали женские голоса, опять кто-то стал грубо браниться. Донеслась немецкая речь. Витя встрепенулся. Он подскочил к окну, с которого только вчера были сняты снаружи доски, защищавшие стекла от взрывных волн. Отсутствовавший забор, на месте которого простилалась широкая, но никем в итоге не использованная траншея, открывал обзор далеко за пределами огорода и за хозяйственными постройками. Мальчик впился глазами в картину, участниками которой были его мама и бабушка, а рядом с ними находились еще две женщины, бородатый торговец и несколько немецких солдат, судя по виду которых, находившихся в данный момент не на службе. Торговец что-то громко кричал своим низким голосом. Немцы молчали, просто наблюдая за действиями своего услужника. Женщины возмущались. Бабушка Вити о чем-то громко умоляла бородача, который стал в ответ бить ее по лицу, от чего пожилая женщина закрылась от него руками, быстро повернулась и почти побежала к дому. Вся процессия двинулась за ней, продолжая ругаться.

Мальчик взволнованно следил за происходившим из окна. За своей спиной он услышал голос сестренки:

– Витька, что там? Мама идет?

– Да, мама, –  ответил он.

– Ура! Мама идет! – обрадовалась Валя, а маленькая Тамара стала вскидывать от радости ручки вверх.

Бабушка, мама и две женщины, в которых мальчик узнал работниц швейной довоенной артели, с шумом зашли в дом. Следом за ними порог горницы по-хозяйски преступил бородатый торговец. За ним проследовали два немецких солдата, дыша запахом спиртного и осматривая убранство помещения.

Витя, почувствовав неладное, проскользнул за занавеску, где сидели и играли на кровати его сестренки. Те, услышав громкий шум нескольких ругающихся голосов, от испуга заплакали. Первой начала плакать Тамара, узнавшая взволнованный голос матери, но, не видя ее, стала призывать маму. Следом за ней заревела Валя, не выдержав протяженного голоска младшей сестренки. Мальчик стал успокаивать их, прижимая к себе и подсовывая к лицам девочек кукол.

– Ты что же, гад, не видишь, что дети здесь малые? – громко ругалась на бородача пожилая женщина, дергая рукой в направлении занавески, за которой прятались ее внуки.

– Как не стыдно тебе с бабами воевать? – вопила одна из работниц швейной артели, впиваясь маленькими кулачками в овчинный полушубок торговца. –  Справился с нами?

– А если бы не эти, был бы таким смелым? – громко говорила еще одна женщина, указывая рукой на стоявших за спиной торговца гитлеровцев.

– Ах вы! Думаете, я не знаю, что мужики ваши на фронте?! – басом зашипел бородач, хмурясь и багровея. Он оттолкнул от себя стоявшую, ту, что была ближе, потом пихнул вторую. –  А ну, достали стаканы! – заорал он, от чего маленькие девочки заплакали еще громче. –  Если доблестные немецкие солдаты отравятся, детям твоим точно не жить!

Он направил пронизывающе злой взгляд на молодую хозяйку.

– Думаешь, не знаю, что твой мужик партийный и в Кранной армии политруком служит? Стоит мне этим обо всем сказать, и ты со своим выводком на тот свет отправишься! – он кивнул в сторону немцев за своей спиной.

Налитыми кровью глазами он смотрел на женщину, раздувая ноздри и тяжело дыша. На лбу его выступили капли пота, лицо побагровело.

– Стаканы достали и сели за стол! – проорал он, не обращая внимания на плач детей.

Крик его был настолько громким, по-звериному ревущим, что даже гитлеровцы вздрогнули и замялись на месте от неожиданности.

– Ну! – снова взревел торговец и стал трясущимися от нервного напряжения руками доставать из-за пазухи запечатанную стеклянную полулитровую бутылку с мутно-серой жидкостью.

Витя не выдержал. Он заплакал вместе с сестренками и с трудом стал удерживать вырывающуюся в истерике из его рук младшую Тамару. Не в силах сдержать себя, он начал спешно вытирать рукавом слезы. Спрыгнул с кровати на пол, и навалился на девочку, и, не давая ей упасть, прижал ее к одеялу.

– Бабушка! – позвал он на помощь.

Та стремительно появилась возле внуков и взяла на руки громко ревущую малышку. С ней на груди старушка устремилась в центр горницы, стараясь вызвать жалость у бородача и вошедших к ней в дом вместе с ним гитлеровцев. Увидев ее с плачущим ребенком, солдаты немного смутились, но не стали ничего делать для изменения ситуации. Торговец нервно озирался на женщин, потом бросил короткий взгляд на старушку.

– Пошла вон, старая ведьма! – взревел он и замахнулся на нее рукой.

От неожиданности пожилая женщина машинально нагнулась, закрывая собой невинного ребенка. Она попятилась за занавеску, где в нее вцепились маленькими детскими ручками Витя и Валя.

– Старшему только восемь годиков будет! Этой всего три! А эта вообще еще младенец! – простонала она плачущим голосом в адрес торговца. –  На кого ты руку-то поднял?!

Ни Витя, ни кто другой в доме еще никогда не видели ее такой. Всегда строгая, насупленная, с испепеляющим взглядом и начальствующим видом, сейчас она была сломлена и подавлена. Она не могла защитить ни себя, ни внуков. Жизнь всей ее большой семьи сейчас как никогда всецело зависела от самого ненавистного ей человека, который давил на нее, пользуясь своей подкрепленной гитлеровцами властью над людьми.

За несколько дней до этого торговец появился на их улице. Следуя в толпе немецких военных, он намеренно демонстрировал свою значимость, старался быть на виду у местных жителей, подчеркивая тесную связь с оккупационной администрацией и с новыми порядками. Бородач властвовал над людьми, назначая кого-нибудь из местных жителей на земляные работы, чистку дорог от снега, сбор и захоронение трупов, лежавших повсюду со времени штурма города. Его тесную связь с немцами подчеркивали два солдата, всегда следовавшие за ним не столько для охраны, сколько для обозначения его статуса начальника. Одни солдаты сменялись другими, а он продолжал демонстрировать перед ними откровенное подхалимство. А потом, когда те чувствовали его близость к ним и услужливость, сами переставали замечать, как начинали выполнять его распоряжения. Благодаря этому его власть становилась еще более объемлющей, и он мог творить все, что ему пожелается. Торговец заходил в любой дом и с выгодой для себя изымал любую домашнюю утварь, любую понравившуюся ему вещь.

Он стал лавочником еще задолго до революции, унаследовав выгодное дело от своего отца. Откупившись, избежал призыва на фронт в Первую мировую войну. В период Гражданской войны нашел способы поладить с новой властью, занявшись поставкой продовольствия для частей Красной армии, но лишь на время, пока не был пойман на махинациях и воровстве. Тогда ему удалось избежать ареста, перебравшись на время в другой город. Там его снова попытались мобилизовать на службу, теперь уже к генералу Деникину. Командованию белогвардейцев услуги опытного и изворотливого снабженца не понадобились, и его опять едва не поставили под ружье с облачением в военную форму. Он вновь сбежал, смог пробраться назад в Мценск и неплохо устроиться на старом месте, где стал, как и прежде, простым лавочником. Расцвет его дела пришелся на время НЭПа. Но этому, счастливому для бородача периоду пришел конец, завершившийся для него, спустя некоторое время, преследованиями и арестом. Отбыв срок, торговец вернулся в город и, благодаря своей изворотливости и хватке, смог снова наладить дело, но уже без прежнего размаха и с учетом политических реалий.

К июню сорок первого года он так и не смог сколотить состояния. Постоянно от кого-то откупался, с кем-то пытался ладить. Экономической свободой для расчетливого, жесткого и хитрого человека стал приход в город гитлеровцев, которые немедленно приступили к наведению своих карательных порядков, для чего им потребовались такие люди, как бородатый торговец, готовые служить и преклоняться, ненавидевшие прежний строй и государство рабочих и крестьян. Сейчас он старался угодить новоявленной военной администрации, очень надеясь на свой опыт, изворотливость, умение преподнести себя и поладить со всеми, кто сильнее его и выше в положении. Тех, кто был ниже, он старательно и безжалостно втаптывал в грязь, особенно ненавидя таких, кто олицетворял собой прежнюю власть и порядок.

Как торговец он прекрасно знал или мог узнать, в чьих семьях были те, кто работал в партийном аппарате, во власти или служил в армии, НКВД или милиции. Он знал людей зажиточных, обеспеченных, хозяйственных. Знал тех, кто исповедовал до прихода гитлеровцев коммунистические порядки, а кто, наоборот, скрывал свои грехи от советской власти. Сейчас ему все это пригодилось. Он пользовался этим, унижая и растаптывая людей в угоду новым порядкам и своему тщеславию.

Предоставленные ему на сегодня солдаты для сопровождения и охраны предстали перед ним в состоянии, которое говорило о том, что вчерашним вечером они участвовали в застолье, где изрядно переборщили с количеством употребленного самогона, купленного или отобранного у кого-то из местных жителей. Оценив состояние своих доблестных защитников, бородач использовал эту ситуацию с выгодой для себя, услужливо преподнеся солдатам небольшую флягу со спиртным, которую держал при себе почти всегда. А те попросили его, в свою очередь, удостовериться в качестве найденного где-то ими самогона. Другого способа, кроме как испытать сомнительного происхождения жидкость на ком-либо, торговец не нашел. И в угоду своим покровителям решил использовать в качестве подопытных случайно попавшихся ему на пути женщин, оказавшихся подругами, одна из которых была Настя Осокина, мама Вити и его сестренок.

Бородач проживал неподалеку от одной из встреченных им женщин и знал, что мужа ее еще летом призвали в армию. Не раз видел с ней Настю, приглянувшуюся ему уже давно, когда впервые увидел ее на торговой площади вместе с мужем, одетым в военную форму со знаками различия политработника Красной армии. Информированность торговца стала роковой для трех подруг. Под дулами карабинов немецких солдат и под хриплые крики бородача они были приведены в дом Осокиных, где под напором грубой силы их усадили за стол.

– Выпить все до дна! И только попробуйте сплюнуть! – шипел торговец, продолжая багроветь и хмуриться.

Он налил в каждый стакан мутную серую жидкость из бутылки, отвратительный запах которой тут же разнесся по комнате.

– Дай им что-нибудь для закуски! – заорал он на пожилую хозяйку, спрятавшуюся за занавеской.

– Мама, не надо! – молодая женщина попыталась спасти то немногое, что было припасено на ужин для детей: – Деток нечем кормить будет.

– Заткнись, дура! – взревел торговец. –  Перед тобой стоят солдаты Великой Германии! Они нация культурная. Что попало пить не будут. Или ты хочешь, чтобы они отравились?

Представители культурной нации, облаченные в расстегнутые на груди шинели, устало стояли возле двери, с пренебрежением наблюдая за процессом подавления воли простых людей их ставленником при новой власти. Кураж и воздействие торговца им уже стали понятны и без всякого перевода. Простые парни из рабочих семей, незадолго до начала войны оказавшиеся в гитлеровской армии, успевшие повоевать, хлебнувшие фронтовой жизни, лечившиеся после ранений, полученных на восточном театре военных действий, прекрасно понимали, что хочет сделать бородач. От увиденной сцены давления под громкий плач маленьких детей им становилось не по себе. Они уже готовы были отказаться от где-то добытой жидкости, по виду и запаху напоминавшей самогон. Не желали быть свидетелями устроенного торговцем показательного издевательства над обыкновенными людьми, повинными перед ним только в том, что в их семьях были люди, прямо или косвенно связавшие свою жизнь с чуждым для него государственным порядком.

– Пить до дна! – снова взревел бородач, от голоса которого зазвенели стекла в окнах избы.

Испуганные женщины стали спешно глотать серую муть из стаканов, морщась и давясь, потом кашляя и задыхаясь, жадно хватая ртом воздух. Поочередно они быстрыми движениями брали большую кружку с холодной водой и пили из нее, подавляя в себе желание извергнуть противную жидкость наружу.

– Вот так! – довольно протянул торговец.

Теперь уже не спеша он снова налил в стаканы серую муть из бутылки, довольно глядя на подвластных ему женщин.

– Закусывайте, что сидите? – почти смеялся он, довольный результатом своих действий.

Но никто не притрагивался к стоящей на столе миске с несколькими вареными картофелинами и кусочками хлеба, лежащими рядом. Полуголодные женщины, тратившие немало сил и времени для того, чтобы прокормить своих маленьких детей, не смогли притронуться к тому, что было отложено именно для питания малышей. Торговец понял это, но не стал заставлять их есть. Его интересовало лишь продолжение действия и демонстративное давление на беззащитных людей. С одной стороны, он тешил свое самолюбие и мстил за несбывшиеся по вине советской власти мечты о богатстве. С другой стороны, он показывал немцам свои старания им в угоду, подчеркивая важное личное предназначение и укрепляя свои позиции с учетом возможной реализации будущих планов на финансовое благополучие уже при новой власти.

Женщины за столом снова выпили то, что было налито в стаканы. Снова запили противную на вкус и запах жидкость водой из железной кружки. Их стало постепенно покидать напряжение. Лица розовели.

– Ну! Вот и послужили Великой Германии! А я что говорил?! – довольный торговец с улыбкой обернулся к стоявшим позади него солдатам.

Те закивали ему, видя, что у них появляется надежда на обладание вполне пригодным к употреблению алкоголем.

– Куда?! – закричал бородач, перехватывая внезапно вскочившую со своего места Настю.

– Да к детям я! – взмолилась та, пытаясь прорваться к занавеске.

– Сидеть! Мы еще не закончили! – он налил по третьей порции жидкости из бутылки. –  Сейчас вы все у меня допьете, а потом мы пойдем прогуляться, чтобы вы у меня желудки свои не промыли. Я за вами до самого вечера наблюдать буду, пока не удостоверюсь, что немецким солдатам этот самогон можно будет подавать на стол.

Торговец как будто подчеркнуто сказал последнюю фразу, еще раз давая понять свою безграничную преданность и услужливость новому порядку и новой власти.

– Пейте, пейте! Хоть какая-то польза от вас будет, –  он обвел злым и одновременно хитрым взглядом обессиленных женщин.

После опустошения последних порций мутной жидкости бородач велел им встать из-за стола и выйти на улицу вместе с ним и солдатами. Едва все покинули дом и удалились во двор, Витя кинулся к окну, за которым увидел ковыляющего своей хромой походкой дядю Илью.

– Что так рано! – взревел торговец, едва увидев его.

– Там мы закончили все, –  испуганно ответил Илья, начав трястись от страха и вжимая голову в плечи.

– Смотри у меня! – не унимался бородач. –  Я ведь все проверю. И не дай вам Бог, если где германская машина застрянет или мне пожалуются господа немцы на неубранный снег.

– Да все мы убрали! Как вы и велели, –  перебил его тихим голосом молодой человек.

– То-то же! – пробасил торговец. –  Смотри у меня!

Проходя мимо, он дал Илье подзатыльник, от чего тот едва не упал, но успел навалиться на бревенчатую стену дома. Витя прильнул к окну. С дрожью в сердце и с еще не высохшими слезами на глазах он обеспокоенно смотрел на сцену с Ильей и на то, как торговец с немцами выводил на дорогу его мать и ее подруг. Одна из них неожиданно прислонилась к дереву, начав откашливаться и поддаваясь позыву организма избавиться от находящейся в желудке жидкости. Бородач резко одернул ее, ударил несколько раз по щекам, что-то крича, потом толкнул вперед.

Губы мальчика затряслись, подбородок задергался, по щекам снова потекли слезы. Он стал с тихим плачем провожать взглядом удаляющуюся фигуру матери, сопровождаемую солдатами в серых шинелях и с карабинами за спинами.

– Не получается, мама. Все, что можно, из меня уже вышло. Не могу больше.

Витя проснулся от необычно хрипящего голоса своей матери, который он с трудом узнал сквозь сон.

– Давай еще, давай, Настя! – взмолилась над ней пожилая хозяйка.

– Да не могу я, –  снова с хрипом отвечала ей молодая женщина.

Мальчик выглянул в комнату из-за занавески. То, что он увидел, потрясло его. Он застыл на месте, едва опустил ноги с кровати на пол. Витя смотрел на мать. Она стояла на коленях, тряслась всем телом и, держась рукой за полу юбки свекрови, склонилась над деревянным ведром. При тусклом свете керосиновой лампы ее лицо казалось необычно серым. Красные, налившиеся кровью глаза впали, образуя черные синяки вокруг. Полураспустившиеся из кос волосы слиплись от влаги и спадали на блузу. По подбородку, шее и груди стекала смешанная с кровью жидкость.

– Уйди, сынок! Мамке плохо! – простонала она хриплым, как будто не своим голосом, как только увидела показавшегося в комнате мальчика.

– Витенька, иди спать! – неожиданно мягким тоном произнесла пожилая женщина, склонившаяся над невесткой.

Услышав непривычную интонацию в голосе бабушки, мальчик отпрянул к занавеске и поднял на нее глаза. Перед ним снова предстала она такой, какой он ее никогда еще не видел. Исхудавшая и постаревшая женщина, от тягостей и невзгод оккупационной жизни становившаяся более снисходительной к сыну, внукам и невестке. Ее взгляд с каждым днем становился все мягче, она трепетала над всеми членами своей семьи. Из грубой и властной она превратилась в заботливую и добрую. Сейчас по ее с недавнего времени ставшего морщинистым лицу текли слезы. Она держала за плечи обмякшую и обессилевшую молодую женщину. Глаза мальчика скользнули ниже, на мать. Та застонала, сгибаясь пополам и сжимая на животе руки.

– Больно-то как, –  тихо проговорила она, медленно опускаясь на пол.

– Уйди, Витя, ради Христа! – взмолилась бабушка, подняв заплаканное лицо к ребенку.

Мальчик скользнул за занавеску. Он невольно замер на месте, не чувствуя своего тела. Сон улетучился. Он молча уставился широко открытыми глазами в беленую стенку печи. В голове его пульсировала только одна мысль: «Мама, мама, мама!» Его затрясло, по лицу потекли крупные капли слез.

– Не могу больше! – прохрипела молодая женщина. –  Перед глазами все плывет. Внутри так, как будто ножом режут.

– Настенька, Настенька! – уже совсем разревелась над ней пожилая хозяйка.

– Уведите детей, мама, –  медленно проговорила мать Вити, чередуя каждое произнесенное слово с тихим стоном, –  к соседке уведите.

– Сейчас, сейчас, –  невнятно из-за всхлипов ответила та.

– Сначала Тамару покормить надо, потом пойдете, –  еще медленнее сказала молодая женщина и снова застонала.

Она продолжала лежать прямо на полу, освещаемая тусклым светом керосиновой лампы.

– Куда же кормить-то? – взмолилась старушка. –  Какое у тебя там молоко сейчас? Одна отрава ребенку.

Мальчик вздрогнул. Ему стало понятно недомогание матери. Он поднял голову и посмотрел на стол, где еще днем после ухода торговца и солдат оставались стоять три стакана с остатками серой мутной жидкости на дне, издававшей жутко неприятный спиртовой запах. Перед глазами его всплыла картина мелькающей за задернутой занавеской тени бородача, орущего на его бабушку, мать и ее подруг.

Витя вздрогнул от громкого звука захлопнувшейся двери. В комнате слышался только хриплый стон матери. Мальчик прислушался. Тяжелый шорох и глухие удары по дереву донеслись до него. Трясущейся худенькой ручкой он осторожно отодвинул край занавески, чтобы рассмотреть происходящее.

Бабушки не было. По полу, стоя на четвереньках, медленно переставляя то ногу, то руку, согнутую наполовину в локте, ползла в угол комнаты его мать. Витя попытался позвать ее, но не смог. Подступивший к горлу ком не дал ему этого сделать. Не зная, как повести себя в данной ситуации, он встал возле печи, навалился на нее и стал, тихо плача, смотреть на мать. Та, шатаясь и трясясь всем телом, медленно выпрямилась, встав на колени. Она подняла лицо к иконам, перекрестилась и начала хриплым срывающимся голосом произносить молитву. Сказав несколько слов, женщина обмякла и упала на бок, успев подставить локоть. Витя подбежал к матери. Он обнял ее сзади и потянул вверх, пытаясь помочь ей снова встать на колени. Но сил у мальчика не хватило. Ослабевшая, она совсем повалилась на бок и заплакала, одной рукой закрывая лицо, другую прижимая к животу.

– Витенька, заклинаю тебя, сыночек. Береги сестренок. Слышишь меня, сестренок береги, сынок! – Рыдала она. –  Береги их, Витенька.

Мальчик склонился над матерью, заливаясь слезами, которые, стекая по его лицу, крупными каплями падали на ее блузу. Он обхватывал ее одной рукой, другой пытался вытирать мокрое лицо. Потом, обняв родного человека, дернулся, снова стараясь поднять ее на ноги. И снова, не в силах этого сделать, заплакал над ней.

– Сестренок береги, заклинаю тебя, сыночек мой! – снова тихо и хрипло сказала женщина, схватив обессиленной рукой его ладонь.

Витя не услышал шума вернувшейся в дом бабушки. Не услышал он причитаний и рыданий за своей спиной. Он только почувствовал, как чьи-то руки подхватили его и оттащили от матери.

– Нет! Нет! – взмолился он, чувствуя, как его отделяют от ее тела.

– Нюра, девочек одевай! Илюша, бери Витю и уходите! – донесся до рыдающего мальчика взволнованный голос бабушки.

– Боже, что делается? Ой, что делается? – запричитала соседка Нюра, начавшая возиться над одной из сестренок.

– Мама! Нет! Нет! Мама! – уже совсем громко плакал Витя, вырываясь из рук своего дяди. –  Пусти! Пусти меня!

– Одевайся, сыночек! – плачущим голосом обратилась к нему соседка, склонившаяся над проснувшейся и расплакавшейся от шума маленькой Валей.

– Витя, Витя! – трепетал над мальчиком Илья, держа его и прижимая к себе. –  Одевайся, пожалуйста.

– Нет! Нет! Мама! Мама! – рвался к матери ребенок, повиснув в бессилии на его руках.

– Да уведите вы детей поскорее, ради бога! – взмолилась в рыданиях пожилая женщина, падая на колени и склоняясь над лежащей на полу невесткой.

Соседка Нюра прижимала к себе всхлипывающего и вытирающего рукавом слезы Витю. Правый рукав его пальто, когда-то перешитого матерью из чьего-то пальто, попавшегося ей, опытной швее, под руки, постепенно покрывался тоненькой корочкой льда, в которую превращались его слезы, впитывавшиеся в материю. Почувствовав это, он выдернул левую руку из ладони соседки и провел сухим левым рукавом по щекам, вытирая новые слезы. От накопившегося переживания мальчик не выдержал. Его опухшее и раскрасневшееся лицо расплылось в гримасе, какая появляется у маленьких детей, собирающихся расплакаться. Слезы снова хлынули из глаз, заливая нос и щеки.

Рядом стояла и причитала рыдающая бабушка, то и дело произносившая вполголоса:

– Настенька, на кого же ты меня оставила? С тремя-то малыми детками. Чем же я их кормить-то буду? Как же они без мамки-то теперь будут?

– Тридцать лет всего, тридцать лет, –  тихо бормотала соседка Нюра, приложив ладонь к заплаканному лицу, –  за что так, Господи?

Илья и еще два мальчика подростка, проживавшие на этой же улице, работая лопатами, набрасывали комья мерзлой земли на завернутое в одеяло тело молодой женщины. Когда непогребенной оставалась только голова, контур которой обтягивала ткань, Витя заплакал еще громче и протянул вперед руки, понимая, что больше никогда не увидит свою мать. Илья заметил это и остановился. Несколько секунд он смотрел на последнюю, еще не погребенную часть завернутого в одеяло тела супруги своего родного брата.

– Да закапывай ты, что стоишь-то! – буркнула на него Нюра.

Илья послушно стал бросать землю, полностью накрывая ею мертвую женщину. После нескольких взмахов лопатой, он поднял на мать заплаканные и одновременно испуганные глаза.

– Потом перезахороним на кладбище? – спросил он срывающимся голосом и зарыдал, опустив лицо, с которого на край могилы начали капать крупные слезы, смешанные с частицами земли, накопившимися за несколько дней почти непрерывно проводившихся земляных работ под контролем гитлеровцев и руками их приспешников.

Старушка закивала ему, закрывая руками искаженное плачем лицо.

Молодую хозяйку похоронили прямо в траншее, растянувшейся по огородам вдоль всей улицы и неожиданно не понадобившейся немцам, а потому заброшенной ими или оставленной как вспомогательной, на случай отражения возможного наступления Красной армии. Там, где еще два месяца назад был огород и стоял деревянный забор, теперь была погребена мама Вити и две ее подружки.

– Ведь все трое такие молодые. У всех детки. И все до утра не дожили! – сквозь плач протянула Нюра, прижимая к себе всхлипывающего Витю. –  И похоронили-то как? Разве ж так можно? Не дать на кладбище увезти! Что? Так и будет Настя в своем огороде лежать?

– Да помолчи ты наконец! – взорвалась пожилая женщина, кивая на маленького внука.

Мальчик стоял, уткнувшись лицом в телогрейку соседки, по-матерински прижимавшей его к себе и гладившей по спине. До него доносился ее запах. Но чутье ребенка подсказывало, что не так пахнет его мама. Что этот запах не ее. Он ему не родной. И больше того запаха ему не учуять, потому что мамы у него больше нет. Витя затрясся всем телом, рыдая и отстраняясь от соседки.

– А этому-то душегубу, что еще надо? – привстала со стула Нюра и уставилась в окно.

На дороге остановилась большая грузовая немецкая машина, впереди которой стояла запряженная крепкой лошадкой телега, с которой с важным видом слезал торговец. Стоя на месте, он обвел взглядом постройки на улице и, дождавшись, когда несколько солдат спрыгнут из кузова, неспешными движениями указательного пальца, поочередно обозначая им в воздухе, указал на дома местных жителей. Сидящий в кабине грузовика офицер что-то проговорил солдатам, и те, разбившись на группы по четыре человека, двинулись в направлении домов, неся в руках и за спинами свою объемистую поклажу в виде ранцев, корзин и свертков. Нюра спешно выбежала из дома. Витя равнодушно уставился в окно, глядя на немецкий автомобиль. Потом он увидел торговца и, вспомнив мать, погибшую по его вине, снова залился слезами.

С грохотом распахнулась дверь в горницу, и в нее вошел высокий рыжеволосый немецкий солдат. За ним второй, потом третий и четвертый. С полминуты они осматривались, потом рыжий сделал несколько шагов вперед и, заглянув под занавеску, с одобрительной интонацией заговорил на немецком языке, намереваясь расположиться на хозяйском ложе. Остальные разбрелись по комнате, начав подыскивать места для себя. Вошедшие последними облюбовали кровати Ильи и его матери. Не то ругаясь, не то обмениваясь колкостями по поводу увиденного ими скромного быта простой русской семьи, они сбросили в центр помещения постельное белье и вещи законных хозяев. Толкаясь и шутя, немцы быстро перенесли свою поклажу на облюбованные места и начали без какого-либо смущения перед Витей и его бабушкой приготавливать для себя кровати.

– Да как же это? – тихо простонала пожилая женщина, в бессилии опустившись на лавку возле окна, и залилась горькими слезами.

Пока ничего не понимавший в происходящем, Витя подошел к ней и, нежно обняв, начал гладить ее по голове. Глаза его скользнули по подоконнику, потом по окну, за которым он заметил бородача, стоявшего там, где когда-то был деревянный забор, а теперь протянулась через весь огород траншея, в которой была спешно захоронена совсем еще молодая мама мальчика. Торговец, с видом изощренного мучителя на лице, кивая, одобрительно смотрел на низенький могильный холм, возникший здесь от его личного запрета на похороны местных жителей на городском кладбище до самой весны, от чего тела погибших и умерших закапывались порою просто в воронках, ямах или траншеях. Он неспешно прошелся вдоль захоронения и, довольный оказанной услугой гитлеровцам, спасшей жизни нескольким немецким солдатам ценой гибели трех молодых женщин, с видом бравого исполнителя встретил немецкого офицера. Тот, проверив расселение своих подчиненных в соседнем жилище, направлялся к дому семьи Осокиных. Торговец не стал его провожать. Немец, войдя внутрь, уже в сенях столкнулся с Ильей, который нес на руках от соседки Нюры, дом которой тоже был оккупирован, маленькую Тамару и трехлетнюю Валю. Офицер толкнул его вперед в горницу, вошел следом сам и, издав какую-то ругань в адрес Ильи, высоко задрав голову, осмотрел помещение. Солдаты вытянулись по стойке смирно, увидев своего командира. Тот, высокомерно и пренебрежительно ознакомившись с обстановкой, перешагнул через лежавшие на полу вещи хозяев и, пройдя через всю комнату, остановился возле маленькой двери в чулан. Он открыл ее, заглянул внутрь и, выразив лицом презрение, рукой в кожаной перчатке указал сначала на пожилую женщину, потом на Илью, а в довершение на вход в чулан. Рыжий солдат издал резкий звук, означавший, что указание командира будет принято к исполнению, и, дождавшись, когда тот уйдет, стал ногами толкать вещи хозяев к чулану. Потом он, несмотря на плач маленьких девочек, криком поднял с места старушку и, пнув ее, загнал в коморку. Та же участь настигла Илью с племянницами на руках, а потом и Витю.

Оказавшись в тесном помещении, которое едва могло разместить двух взрослых людей и освещалось только через дверной проем, пожилая женщина снова заплакала.

– Что же мне с вами делать-то со всеми? Чем я вас кормить буду? – жалобно стонала она, качая одной рукой маленькую Тамару, громко плачущую у нее на руках, а второй – вытирала слезы, растекавшиеся по ее опухшему от влаги лицу.

– Мама, –  произнесла в плаче Валя, позвав мать, как обычно это делают маленькие дети, оказавшись в тяжелой для себя ситуации.

Витя и взрослые машинально посмотрели на нее. Мальчик не выдержал и в очередной раз залился слезами от горя, полностью закрыв руками лицо.

– Мама, да мы тут поместимся. Ты на сундук ляжешь, я на полу постелю. Мы тут с Витей будем, –  попытался успокоить старушку сын, стараясь отвлечь ее от горестных дум, переключить на заботы о внуках.

Говорил он не своим голосом, так как едва сам мог сдерживать слезы, вырывавшиеся из него.

Илье немало досталось за прошедшие дни. Бородач ежедневно гонял его, хромоногого, на земляные работы, где ему наравне с остальными, физически здоровыми, людьми приходилось разбирать завалы, что-то копать или просто убирать снег, освобождая от него дороги для проезда машин и бронетехники фашистов. Уже, как правило, затемно он возвращался домой. Медленно и устало пережевывал пару вареных картофелин или съедал миску похлебки. Потом валился на кровать, подкошенный смертельной усталостью. Едва начинало светать, как он снова ковылял на работу, проклиная бородача и его хозяев, сломавших привычную мирную жизнь во всем городе и в целой стране.

– Витенька, возьми Тамару на руки, пока я ей картошку в марлю заверну, –  произнесла пожилая женщина, передавая громко плачущего ребенка внуку, когда тот переступил порог комнаты, войдя в нее с охапкой дров.

Она взяла чайник и плеснула горячей воды на предварительно разжеванную картофелину. Потом аккуратно и быстро завернула полученную массу в марлю и просмотрела на Витю.

– Давай ее назад, попробую покормить, –  сказала она, протягивая руки, чтобы принять назад малышку.

Мальчик осторожно передал сестренку старушке, которая стала подавать содержимое марли в рот плачущему ребенку. Та принялась жадно сосать размоченную слюной и водой картофелину, но через несколько секунд выплюнула ее и снова залилась плачем, теперь уже более громким.

– Да где же я тебе молока возьму? – громко закричала бабушка, соскочив с лавки и начав ходить по комнате, раскачивая в руках орущую Тамару. –  Пойти, что ли, по соседям. Но кто поможет? Почти у всех детки малые. Никто не даст молочка. Да и нет ни у кого.

– А когда мама придет? – неожиданно своим тоненьким детским голоском спросила Валя, незаметно возившаяся с куклами возле входа в чулан.

Витя вздрогнул от ее слов. Он бросил взгляд на бабушку в поиске защиты, чтобы не сказать сестренке правду. Старушка молча посмотрела на него и ничего не ответила, продолжая качать на руках кричащую от голода Тамару. Оставшись без поддержки, мальчик медленно повернулся к окну и взглянул на низкий холмик земли, являвшийся могилой их с Валей и маленькой Тамары мамы. Несколько секунд он держался, но потом тихо заплакал, не в силах сдержать напряжение от навалившегося на их семью горя. Он плакал так, чтобы этого никто не видел. Старался спрятать свои эмоции от сестренки, чтобы та ничего не знала и продолжала верить в простой отъезд матери куда-то по делам. Старался не показывать слез бабушке, для которой он оставался единственной опорой в отсутствии Ильи, снова угнанного рано утром на принудительные работы.

Через некоторое время Тамара уснула, устав от собственного плача. Отсутствие детского крика в доме немного успокоило всех, от чего измотанные сестренкой Валя и Витя быстро легли на поваленные на пол чулана старые одеяла, чтобы заснуть. Старушка, тяжело вздыхая и медленно переставляя уставшие ноги, нагнувшись и держась рукой за грудь, морщась от душевной боли, стала вытягивать из-под печи маленький мешочек с крупой, чтобы сварить для детей кашу и покормить их до прихода остановившихся на постой в ее доме немецких солдат. Когда простая, на воде с небольшим количеством соли каша была сварена, пожилая женщина разбудила старших внуков и, быстро усадив их за стол, сказала:

– Ешьте быстрее, пока германцы не вернулись!

Валя с Витей стали проглатывать кашу, почти не жуя. Вскоре проснулась маленькая Тамара, которую разбудил пустой детский желудок, отсутствие материнского голоса и тепла ее рук. Она истошно закричала. Измученная заботами о внуках бабушка стала поить ее заранее приготовленной теплой водой, слитой из чугунка, в котором варилась крупа. Этим она старалась хоть как-то накормить голодного ребенка.

– Витя, возьми ступку, –  сказала она старшему внуку, –  я там каши натолкла, налей туда чуть-чуть водички из чайника.

Только что расправившись с маленькой порцией каши, мальчик добросовестно выполнил указание бабушки, прекрасно понимая, что этим можно хоть как-то успокоить голодную, а оттого громко плачущую сестренку. Едва приняв скудную пищу, Тамара ненадолго успокоилась, но вскоре снова начала громко плакать, не давая покоя никому в доме.

– Да когда же Илюша вернется? – взмолилась пожилая женщина, взволнованная еще и отсутствием рано угнанного на работу сына. –  Может, он хоть немного ее успокоит.

Витя, чтобы хоть как-то помочь бабушке, взял Тамару на руки и стал показывать ей игрушки, сопровождая звуками, какие издают животные, как это обычно делали Илья или мама, забавляя детей разными сценками. На какое-то время это действовало на ребенка, но совсем скоро она опять начинала громко рыдать, раздражая своим криком всех домашних. Мальчик не выпускал сестренку из рук, качал ее на руках, как это делали взрослые, разговаривал с ней. В какое-то мгновение у него неожиданно вырвалось типичное детское выражение:

– Скоро мама придет.

Услышав это, Тамара сразу замолчала. Витя вздрогнул от собственных слов. Его глаза машинально посмотрели в окно, взгляд коснулся покрытого свежим снегом низенького земляного холмика, скрывавшего тело умершей матери. Его затрясло. Не в силах сдержаться, мальчик заплакал, опустив голову на грудь. Крупные слезы с его лица стали стекать на одежду сестренки, которая с удивлением смотрела на брата раскрасневшимися от постоянного плача глазами. Увидев это, старушка быстро взяла внучку себе на руки и, еле сдерживаясь, застонала:

– Да что же мне с вами делать-то? За что же мне такое наказание?

Неожиданно дверь в горницу распахнулась, и на пороге появился рыжий немец в запорошенной снегом шинели, за ним вошел второй, пониже ростом, а потом бородач. Солдаты по-хозяйски располагались в комнате, ставя в угол карабины и снимая амуницию. Торговец, пропуская вперед себя входящих следом за ним остальных постояльцев дома, прячась за их спинами, громко и быстро заговорил со старушкой:

– Ты, ведьма, заткни своего отпрыска. Мне господа немецкие солдаты жаловались, что твоя внучка им спать не дает, а им отдыхать надо. Им завтра на службу идти.

Не успел он закончить, как пожилая женщина, окончательно раздраженная постоянным криком маленького ребенка и всем происходящим вокруг, заорала на него не своим голосом:

– Смотри, душегуб, из-за тебя она орет не переставая! – она сделала несколько шагов к торговцу, который с испуганным видом тут же выскочил из комнаты.

Один из солдат перехватил возмутившуюся пожилую женщину и толкнул ее в сторону чулана, сопровождая свои действия ругательствами на немецком языке. Вслед за бабушкой туда он затолкнул Витю и закрыл за ними дверь. Оказавшись запертыми в темном маленьком помещении, все четверо заревели, прижавшись друг другу. А Валя своим плачем усугубила общее состояние, тоненько простонав по-детски:

– Мама!

– Наконец-то! – простонала усталым голосом старушка, увидев вернувшегося необычно рано с принудительных работ сына.

– Меня офицер отпустил, –  ответил ей Илья. От смертельной усталости он, едва войдя в горницу, опустился на лавку.

Он, еще не разувшись и не раздевшись, посмотрел воспаленными от недосыпа глазами на измученную мать, прижимавшую к себе орущего грудного ребенка.

– Так и не спит? – спросил он, кивнув на Тамару.

– А как ей заснуть? Матери-то нет, грудного молока нет! – ответила сыну пожилая женщина. –  А что я ей могу сделать? Картошки пожевать, да через марлю дать пососать. Это же не еда.

Голос ее срывался. Она шатаясь ходила по комнате, полуоткрытыми уставшими глазами глядя в пустоту, и все еще теребила руками завернутого в одеяло ребенка, которого не выпускала из рук.

– Давай я ее покачаю, –  предложил Илья, протягивая руки.

– Не надо, сам на ногах еле стоишь, –  ответила она ему и положила Тамару в люльку, подвешенную к потолку за крюк.

– Мне больше на работу ходить не надо, –  сказал молодой человек, пытаясь хоть как-то обрадовать измученную мать, –  я не успеваю ничего. Офицер прогнал меня. Сказал, чтобы я больше не появлялся. И бородатому так объяснил.

Старушка закивала в ответ, опустившись на лавку возле печи и прислонив к ней спину. Она равнодушным взглядом уставилась в окно, глядя куда-то вдаль. Илья, шатаясь из-за хромоты, проковылял к люльке и стал качать ее, негромко вытягивая колыбельную песенку, какую обычно пела Настя своим детям, когда была жива. Валя и Витя сидели за столом, молча переставляя простенькие игрушки в виде деревянных животных и тряпичных кукол, пытаясь самим развлечь себя под надоевший и раздражающий плач голодной сестренки.

За окнами промелькнули несколько теней, и в горницу с шумом ввалились немецкие солдаты, являвшиеся постояльцами в этом доме. Помещение сразу наполнилось чужеземным запахом затхлости, противовоспалительного химиката, смесью алкогольных паров и простенького одеколона. Рыжий гитлеровец, дыша спиртным, схватил пальцами за шиворот пожилую женщину, попытался приподнять ее с лавки, но не смог этого сделать. Тогда он толкнул ее в плечо, что-то громко рявкнул на немецком языке и указал пальцем на дверь в чулан, приказывая ей удалиться. Потом он раздраженно посмотрел на подвешенную к потолку люльку, и заорал хриплым голосом, размахивая руками, и снова направил свой палец в сторону чулана. Постоянные обитатели дома молча встали со своих мест. Старушка бережно прижала к себе плачущую Тамару и, поддерживаемая Ильей, медленно зашагала в темноту маленького и тесного помещения.

– Четвертые сутки не сплю из-за нее, Илюша, –  сказала она, опускаясь на крышку сундука, служившего ее кроватью. –  И ты тоже уже третий день без сна.

Ее почти не было слышно. Гитлеровцы продолжали свое веселье, гремя посудой и принесенными бутылками алкоголя. Они пели, гортанно растягивая текст немецкой песни. Между ее слов они вставляли ругань и сразу повышали голоса, стараясь заглушить плач маленькой Тамары. Неожиданно дверь чулана распахнулась, и появившийся в свете керосиновой лампы гитлеровец заорал на немецком языке, показывая пальцем на ребенка в руках у пожилой женщины. Старушка сжалась, закрывая внучку своим телом, тихо отвечая солдату:

– Не отдам! Не отдам!

Тот никак не унимался. Потом, накричавшись, громко хлопнул дверью и с шумом продолжил участвовать в веселье со своими сослуживцами. Плач маленькой Тамары не утихал. К ее постоянному крику присоединился плач испуганной Вали. И только Витя тихо плакал, уткнувшись в плечо дяди Ильи.

Снова с шумом распахнулась дверь чулана. Теперь уже другой гитлеровец стал орать на старушку, размахивая руками и указывая на входную дверь. Пожилая женщина молча кивала ему в ответ и что-то бормотала себе под нос. Пьяный фашист протянул руки к ребенку, на что она среагировала, вновь закрыв собой внучку, защищая ее своим телом от посягательств фрица. Илья от испуга вжался в стену. Витя, быстро оценив ситуацию, дернулся в сторону фашиста, но не смог преодолеть препятствия в виде согнутых в коленях ног своего дяди. Увидев реакцию людей и пораженный действиями сжавшего зубы маленького мальчика, готовившегося к яростному броску на врага, солдат отшатнулся в легком испуге, а потом засмеялся, указывая рукой на темноту чулана. Немцы заругались и встали из-за стола. Кто-то вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Кто-то закурил, наполнив комнату табачной вонью, смешанной с запахом пота и изрядно поношенного белья.

– Господи, Господи! – бубнила пожилая женщина, прижимая к себе никак не унимавшуюся Тамару и перепуганную Валю.

Илья и Витя резко вскочили, едва услышали сквозь сон невероятно громкий, истошный и протяжный крик. Они начали крутить головами по сторонам, пытаясь определить в полумраке чулана, кто и откуда так испуганно и оглушительно не то орет, не то стонет.

– Мама! – первым отреагировал молодой человек, бросившись в открытую дверь, отделявшую маленькое помещение от комнаты.

Со стороны продолжал доноситься чей-то жуткий крик. По полу потянуло холодным воздухом от открытой двери в сени. Шум разбудил Валю, которая сразу заплакала от страха. Витя кинулся к ней, прижав к себе сестренку. Он испуганно смотрел и часто моргал еще не привыкшими к свету глазами, готовясь к чему-то страшному, от чего кто-то громко орал в сенях.

– Тамара! Тамара! – теперь мальчик четко распознал кричащий голос дяди, доносившийся из-за двери.

– А-а-а-а! А-а-а-а! – по комнате медленно, согнувшись почти пополам, раскачиваясь из стороны в сторону, шла пожилая женщина.

– Тамара! – вновь послышался крик дяди, теперь уже смешанный с горестными нотами.

Витя испуганно вдавил голову в плечи. Его затрясло. Маленькое сердце забилось от дикого напряжения. На его глазах плачущая бабушка опустилась на лавку и тихо завыла, схватившись руками за голову. Никак не решаясь встать, Витя сидел на устланном старым потрепанным полушубком сундуке. До него начинало доходить то самое страшное, что могло произойти ночью. Найдя в себе силы подняться, он шатающейся от волнения походкой направился в сени. Уже в проеме он увидел сидевшего в бессилии на полу своего дядю, который навалился грудью на старую лавку и трясся всем телом в горьком плаче. Мальчик осторожно перешагнул порог горницы и, не обращая внимания на сильный мороз, наполнявший холодом не топленное с вечера помещение, вошел в сени. Он медленно повернул голову и увидел сестренку. Она лежала прямо на грязном ледяном полу возле стены, раскинув ручки. От небольшого окошка солнечный свет падал на ее посиневшее личико. Тамара была мертва! Витя упал на колени перед ней. Плечи его затряслись, по щекам покатились крупные капли слез. Он протянул руки к девочке, пытаясь обнять ее и все еще не веря в ее смерть. Сил у мальчика не было. Витя медленно с трудом поднялся и направился в горницу, а потом в чулан, где крепко обнял свою единственную теперь сестренку Валю. Он плакал, уткнувшись лицом в кофточку. Она обхватила его своими маленькими ручками и тоже плакала, еще совсем не осознавая того горя, которое снова свалилось на их теперь уже совсем маленькую семью.

…Мальчики-подростки выбрались из заснеженной траншеи и воткнули лопаты в только что выброшенные ими на поверхность крупные комья мерзлой земли. Один из них, что был постарше, снял рукавицу, сдвинул на затылок шапку и, вытерев со лба пот, обратился к молодому человеку, державшему в руках небольшого размера сверток из простыни:

– Давайте ее сюда, дядя Илья.

Тот наклонил голову, оглядывая свою ношу от края до края и, не выдержав напряжения, заплакал. Подросток сам взял сверток из его рук. Отовсюду послышался прорезавший воздух вой женских голосов. Завыла соседка Нюра, державшая под руку пожилую женщину в небрежно замотанном на голове и лице черном траурном платке. Начал всхлипывать Витя, то и дело пытавшийся держаться по-мужски, но так и не поборовший навалившегося горя.

Подросток со свертком в руках спустился назад в траншею и, нагнувшись, аккуратно уложил его на земляное дно. Выбравшись, он провел глазами по маленькой женской группе, среди которой стояли Илья и Витя.

– Прощайтесь, –  едва слышно произнес он, но, поняв, что голос его из-за траурного напряжения и тихого женского воя никто не услышал, снова повторил: – Прощайтесь!

Комья земли полетели на дно траншеи, на свернутое одеяло, в котором лежало замерзшее тело маленькой девочки.

– Ведь восемь месяцев всего ребеночку, восемь месяцев! – простонал кто-то из женщин в маленькой траурной группе.

– Сволочи! – резко выкрикнула плачущим голосом вторая. –  Бабка столько не спала, вся измучилась с голодными детьми, а эти просто взяли и выкинули дитя на мороз.

– Как же так? Как же так? – всхлипывала третья соседка.

– Эти все! – послышалось ворчание четвертой, адресованное гитлеровским солдатам. –  Заселились в каждый дом. Вонь такая стоит от них. Жрут, гадят! Еще и вшей притащили! Когда это у нас вши водились? А теперь сколько?

Сквозь собственные всхлипывания до Вити дошли эти слова. Теперь он отчетливо стал понимать, что являлось причиной того зуда, из-за которого чешется голова и все тело. Никогда он еще не видел вшей, но слышал от отца, который рассказывал о них, как о вечном спутнике окопной жизни солдат на войне. Мальчик вспомнил слова бабушки, велевшей старшему сыну, только переступившему порог дома после возвращения из похода в Западную Белоруссию, снять всю одежду возле двери, чтобы не тащить вероятную заразу в дом.

– Кинь землицы в могилку, –  услышал он позади себя голос одной из женщин.

Витя увидел, как это делают другие женщины. Каждая брала небольшую горсть рассыпчатой земли и аккуратно бросала на сверток, лежащий на дне траншеи. Шатающейся походкой он поднялся на маленькую насыпь и посмотрел на завернутое в простыню тело мертвой маленькой сестренки. Он часто заморгал, стараясь остановить стремительно льющиеся слезы. Несколько раз, как это делали взрослые, бросил маленькие комочки земли в могилу и, жадно хватая ртом воздух, повернул голову на расположенный рядом низенький холмик.

– Мама! – тихо произнес он, как бы обращаясь к матери, которой больше никогда не будет рядом с ним, как и не будет младшей сестренки.

Чьи-то руки взяли его за плечи и повели в дом. Он послушно повиновался. Шел и плакал, заливаясь горькими слезами потери самых близких и дорогих ему людей.

– Ты смотри, идут окаянные! – прозвучал звонкий женский голос. –  Ребенка загубили, сволочи. А теперь возвращаются, как ни в чем не бывало!

– А рыжего-то нет! Этих трое всего! – ответил ему другой голос.

– Так вот, значит, кто Тамарочку на мороз выкинул! – затрепетала соседка Нюра.

Витя обернулся. По занесенной снегом дороге, вжимая от холода головы в плечи, шли три немецких солдата. Несколько секунд он молча смотрел на них, продолжая стоять вполоборота. Потом взгляд его стал наливаться ненавистью, пальцы сами собой сжались в кулаки, заскрипели зубы, брови медленно сошлись к переносице. Мальчик взревел как зверь. Он издал рычание, подобное дикарю. Он рванул к дороге, но был быстро схвачен соседкой Нюрой. Дернувшись из ее рук, Витя молниеносно осмотрелся вокруг и побежал назад, к дому, потом в подворье, к дровнику, где схватил топор и, уже вооруженный им, побежал назад, громко издавая простое «а-а-а», превратившееся в боевой клич разъяренного воина.

– Ты что?! – заорала не своим голосом Нюра и отпрыгнула в сторону, испугавшись такого состояния восьмилетнего ребенка.

Увидевшие мальчика женщины заохали, их скорбный вой сменился испуганными криками. От траншеи отскочил подросток, забрасывавший землей тело маленькой Тамары в могилке, и бросился наперерез Вите. Он успел схватить его за ноги и, свалив на землю, прижал руку с топором к земле своей рукой.

– Пусти! – не своим голосом закричал мальчик. –  Пусти!

– Успокойся, –  спокойно ответил ему подросток, –  успокойся, малыш!

– Пусти, я убью их! Я их всех убью! – кричал Витя, пытаясь вырваться. –  Они мою маму убили.

Ставшие невольными свидетелями действий разъяренного ребенка, женщины заголосили и направились к солдатам, размахивая в воздухе руками и громко возмущаясь. Некоторые из них уже вышли на дорогу и двинулись навстречу гитлеровцам, выкрикивая злобные оскорбления в их адрес. Немцы остановились, оценивая происходящее. Женщины в это время упорно шли вперед и продолжали сближаться с ними, размахивая в воздухе руками.

Неожиданно и резко грохнул винтовочный выстрел, и только что воинственно наступавшие на солдат соседки молча и без оглядки побежали к своим домам, перепрыгивая через траншею. Витя выпустил из руки топор и, подхваченный с земли своей бабушкой, быстро пошел в сторону дома.

Солдаты стояли на дороге и смотрели на разбегавшихся в страхе женщин. Один из них держал наперевес карабин, из которого только что выстрелил в воздух для разгона возмущенных женщин. На месте незавершенных похорон оставалась еще не засыпанная в траншею земля, из которой временным памятником торчали две брошенные лопаты, как будто обозначавшие захоронение в этом месте двух очень близких и родных друг другу людей: матери и ее маленькой дочери.

…В хорошо освещенной ярким солнечным светом комнате, на широкой кровати, застеленной белым праздничным покрывалом, сидели мама Вити и его младшая сестренка Тамара. Они были одеты по-летнему, в светлых легких платьицах, и широко улыбались, радуясь друг другу. Витя стоял рядом и смотрел на них, ничего не произнося, просто наблюдая за самыми дорогими ему людьми. Мама поила из маленькой кружечки дочку молоком. Девочка жадно его глотала, но часть молока не попадала в ее рот и стекала по щекам и подбородку. Женщина прекращала поить ребенка и вытирала чистым белым платочком ее лицо. Они радовались жизни и смеялись. Звонкий голос матери веселил Тамару, которая в ответ улыбалась ей и Вите. Мальчик продолжал смотреть на них, наслаждаясь наконец наступившим долгожданным теплом в своем маленьком сердце.

– А где Валя? – спросил он маму.

Женщина, не обращая на него внимания, продолжала заниматься младшим ребенком.

– Мама, где Валя? – снова спросил ее Витя, теперь уже настойчивее.

Но та ничего не отвечала и с улыбкой на лице не отводила взгляда от Тамары, пившей очередную порцию молока из маленькой кружечки.

– Она идет к нам, не волнуйся, –  неожиданно ответила молодая женщина, не отвлекаясь от своего занятия.

Витя открыл глаза и с удивлением посмотрел в дощатый потолок. Он несколько раз моргнул и, окончательно проснувшись, попытался резко сесть на кровати. От бессилия и наступившего головокружения он уронил голову на подушку и понял, что маму с сестренкой он видел всего лишь во сне. Он всхлипнул. По щекам на подушку потекли слезы. Несколько раз тяжело вздохнув, он провел рукой возле себя по простыне, пытаясь отыскать сестру Валю, но, не найдя ее, вновь сделал попытку подняться. Мальчик медленно опустил ноги с кровати на пол и только тогда понял, что находится не в чулане, где спать приходилось на полу, застеленном несколькими старыми одеялами, а в отделенной занавеской части комнаты, на кровати родителей. Он с удивлением осмотрелся, постепенно замечая, что не чувствует привычной затхлости присутствия немцев в избе. В комнате было тепло и светло. Пахло чистотой и свежей похлебкой, запах которой он сразу учуял.

Витя увидел мелькнувшую за тканью занавески тень и сделал несколько робких шагов, которые дались ему тяжело из-за слабости в теле. Он держался за край кровати. Снова пошел вперед и сдвинул рукой в сторону материю. Перед ним возле печи стояла его бабушка. Мальчик вздрогнул, увидев ее. Сильно похудевшая, с буро-серым морщинистым лицом и ввалившимися пожелтевшими глазами. Она как будто немного ссутулилась, руки ее, необычно покрытые вздувшимися синими венами, вытянулись почти до колен. Одежда на ней смотрелась как с чужого плеча, хотя давно уже принадлежала ей. На голове небрежно, что не соответствовало ее привычке, был повязан черный траурный платок. Когда-то плотная, полногрудая, обладавшая немалой физической силой волевая и строгая женщина превратилась в худую и сморщенную старушку с заплаканными глазами и потухшим взглядом. Витя замер на месте, разглядывая бабушку, которая непривычно медленно топталась возле печи. Наконец она заметила внука и посмотрела на него, как бы разглядывая с головы до ног.

– Ну слава богу, оклемался! – тихо сказала она и перекрестилась, глядя на образа в красном углу комнаты. Потом она резко отвернулась и тихо завыла, запричитав: – Думали, не сдюжишь, не выкарабкаешься. Тиф проклятый!

Мальчик смотрел на нее и, морщась, вспоминал, как бредил, звал мать, сестренку Тамару и отца. Как перед ним мелькали взволнованные лица бабушки, дяди Ильи, соседки Нюры. Как ругались на немецком языке гитлеровские солдаты. Он обвел глазами комнату, отмечая для себя непривычные изменения. Имущества гитлеровцев нигде не было. Кругом чистота. Из окон струился яркий свет. Все вещи находились на своих местах. Только было очень тихо. И не было видно одежды Вали, а куклы ее были аккуратно расставлены в ряд, именно так, как делала девочка, когда прекращала играть.

Старушка повернулась к мальчику и указала ему на стол.

– Садись, покормлю тебя чем Бог послал, –  тихо произнесла она, прекратив плакать. –  Только соли мало совсем и хлебца только кусочек.

Витя медленно двинулся в сторону стола, дойдя до которого он повернулся к пожилой женщине и спросил ее:

– Бабушка, а где Валя?

Старушка, выронив из рук широкий самотканый ручник, опустила голову на грудь и с шумом рухнула всем телом на лавку, стоявшую возле печи. Она горько заплакала, раскачиваясь из стороны в сторону и обхватив голову ладонями. Крупные слезы ее упали на пол. Голос ее стал похожим на вой, чередуемый с непонятными, еле слышными причитаниями.

Витя испугался вида бабушки. Он отшатнулся к столу, наблюдая за ней. Потом провел глазами по комнате и, не увидев всегда присутствовавшей в доме сестренки, стал быстро пробираться к окну. Он прильнул прямо к стеклу и жадным взглядом уставился на могильный холмик в огороде, на месте бывшей траншеи. Тот стал шире. Мальчик отпрянул. Он рывком повернулся к бабушке и, открыв рот, посмотрел на нее, начиная понимать причину ее горького и неудержимого плача. Его бросило в жар. Худенькие плечи опустились, ручки бессильно вытянулись вдоль согнутого от слабости тела. Он тихо заплакал, сотрясаясь худеньким туловищем, не в силах сдержаться от осознания еще одной горькой утраты, навалившейся на их многострадальную семью.

Витя сидел на ставшем привычным для него месте, на стуле возле окна, и переставлял на столе простенькие деревянные игрушки, моделируя когда-то увиденное им передвижение танков от площади железнодорожного вокзала. Несколько маленьких деревянных брусочков, размером не более его детской ладони, играли роль боевых машин в представлении мальчика. А фигурки людей и животных были либо танкистами, либо пехотинцами. Он передвигал брусочки по столу, имитируя звук рычания танкового двигателя. Когда процессия маленьких деревянных машин выстраивалась друг за другом, он произносил запомнившуюся ему фразу одного из членов экипажей танков:

– Товарищ старший лейтенант, Гусев к нам едет!

Несколько фигурок людей моментально были перемещены поверх брусочков, имитируя посадку танкистов в боевые машины. После чего следовала очередная запомнившаяся ребенку фраза:

– Сейчас нам Гусев задаст!

Самая крупная деревянная игрушка, изображавшая строгого капитана, приближалась в руке Вити к танкам-брусочкам.

– Почему не выставлено оцепление! Товарищ сержант, наведите порядок! – мальчик старательно копировал запомнившийся ему голос командира танкистов.

Поняв, что он чрезмерно громко произнес последнюю фразу, Витя поднял глаза на бабушку, стоявшую на коленях перед иконами и молившуюся вполголоса, раскачиваясь из стороны в сторону. Он невольно стал разглядывать изрядно похудевшую и постаревшую за последние недели старушку. Ее сгорбленная спина, приподнятые сузившиеся плечи, маленькая голова, которую плотно и низко перехватывал черный траурный платок, ставший для нее непременным атрибутом. Мальчик наблюдал за ней, забыв про игру. Женщина перестала молиться и тихо неподвижно стояла на коленях, не предпринимая попыток подняться. Витя медленно перевел взгляд в окно и остановил его на занесенном снегом широком холмике могил самых близких ему людей. Вновь, как это было по нескольку раз в день, его подбородок задергался, затряслись худенькие ручки, задергались веки и потекли по лицу детские слезы, выдававшие его непоправимое детское горе и тоску. Он зашмыгал носом и уронил голову на грудь.

– А это еще кто такие?! Неужто опять?! – запричитала бабушка, едва вставшая, чтобы в очередной раз успокоить маленького внука.

Витя небрежно смахнул рукавом слезы с лица и повернулся к окну, где увидел бегущего к их дому молодого помощника бородатого приспешника гитлеровцев. За ним следовали шестеро немецких солдат, несших на себе, помимо походных ранцев и оружия, свернутые одеяла и еще что-то напоминавшее теплые вещи.

– Опять к нам на подселение?! – начала возмущаться пожилая женщина. –  Только эти ушли, тифа испугавшись. Теперь новые пожаловали! Только весь смрад я смыла и вычистила, опять натащат. Снова вшам добро пожаловать!

Дверь в горницу распахнулась, и на пороге появился молодой человек, одетый в немецкую солдатскую шинель, являвшуюся единственным атрибутом, говорившем о его принадлежности к прислужникам фашистской администрации оккупированного города.

– Здрасте! – сказал он, осматриваясь в помещении. –  Говорят, что тифа у вас больше нет? Излечились! Тогда принимайте постояльцев.

Старушка медленно повернула голову в его сторону, одаривая незваного гостя ненавидящим взглядом. Тот обвел глазами комнату и остановился на висевших в красном углу иконах. Глаза его сузились и невольно блеснули, как будто оценивая увиденное. Пожилая женщина заметила это. Она расправила плечи и, выпрямив спину, приняла ту позу, в которой всегда находилась до прихода гитлеровцев, закричала на молодого человека:

– Ах ты, бесстыдник! А ну, пошел отсюда!

Тот проворно исчез за дверью, которая, не успев закрыться за ним, была распахнута немецким солдатом, по-хозяйски перешагнувшим порог дома. За первым по очереди вошли в горницу еще пятеро гитлеровцев, громко разговаривая между собой. Все вошедшие стали быстро размещать свои вещи по дому, не обращая внимания на старушку и мальчика, проживавших тут постоянно. Тот, кто первым переступил порог комнаты, обошел дом и, заглянув за дверь чулана, повернулся к пожилой женщине. Указав пальцем на обнаруженное им помещение, он, коверкая русские словам, проговорил:

– Матка, быстро! Матка, быстро, быстро!

Старушка открыла рот, удивленно глядя на солдата. Немец нахмурился и, подойдя к ней, взял ее за воротник кофты и с силой потянул в сторону чулана. Потом, подведя ее к двери, толкнул туда. После чего солдат посмотрел на Витю, который, не дожидаясь применения к нему силы, сам двинулся за бабушкой. Едва они с ней сели на крышку стоявшего там сундука, как дверь в горницу снова открылась. В нее вошел Илья. Он испуганно взглянул на немецких солдат. Один из них, взяв его за ухо, вывел на середину комнаты и, демонстративно размахнувшись ногой, пнул молодого человека под зад, отбрасывая того в сторону чулана. Остальные громко засмеялись, одобряя и комментируя действия своего товарища. Оказавшись в темном и тесном помещении, Илья расположился рядом с матерью и племянником и, вытерев нос, тихим голосом обратился к пожилой женщине:

– Опять поселили. Теперь шестеро. Как они тут разместятся?

– Я уж и не знаю, сынок, как мы сами будем? – тихо и уныло ответила ему мать. –  Только, как они уснут, надо нам с тобой иконы спрятать. А то этот проныра, что бородатому помогает, уж больно разглядывал их. Сворует еще, чего доброго. Надо будет их закопать.

– Так земля каменная! Как копать-то ее?! – удивился Илья, глядя на мать.

– В сарае, под сеном, –  ответила женщина. –  Там Петя еще весной начал новый погреб готовить, да не успел. Там земля рыхлая должна быть и не слежавшаяся.

Молодой человек одобрительно кивнул и повернулся в сторону стола, стоявшего у окна, за который стали садиться солдаты, расставляя банки с консервами и бутылки с алкоголем.

– Видать, на службу они сегодня не идут, раз пить собираются, –  отметил он, глядя на начинавших пировать гитлеровцев.

Один из немцев, сидевших за столом, повернулся в сторону чулана и, неодобрительно морщась, посмотрел на хозяев. Он подошел к ним и с шумом захлопнул дверь, оставив их в полной темноте в помещении, не имевшем окон. За дверью послышалась громкая речь, загремела посуда, зажурчала льющаяся в стаканы и кружки жидкость.

– Пируют гады, –  тихо произнес Илья, пытаясь сквозь щели между досок двери разглядеть что-либо происходящее в комнате.

Старушка тихо заплакала от горя и бессилия, от чего Витя, жалея ее, прижался к ней и положил голову на ее плечо.

Через некоторое время солдаты опьянели. Сквозь дверь в чулан начал просачиваться густой табачный запах и дым. Скрипели лавки и стулья. Кто-то входил и выходил из комнаты в сени. Послышались одобрительные интонации, говорившие сидящим в тесном и темном чулане людям, что немцам удалось найти повод для очередной забавы или веселья.

Неожиданно распахнулась дверь, наполнив помещение ярким солнечным светом, густым дымом сигарет. Пожилая женщина, ее сын и внук увидели, как два гитлеровца, стоя на перемещенном в центр комнаты столе, что-то подвязывают к крюку на потолке, служившему когда-то креплением для детской люльки. Тот, кого они крепили веревкой к кольцу, оказался соседским котом, пойманным ими на улице. Каким-то невероятным образом животное уцелело за два месяца оккупации и наступившего вместе с ней в городе голода. Ему удалось избежать голодной смерти, ухитряясь находить себе пропитание и не быть самому съеденным доведенными до отчаяния местными жителями, употребившими в пищу все имевшиеся запасы продуктов питания. Кот отчаянно сопротивлялся жестокости солдат, привязавших его задние лапы к кольцу. Те смеялись, комментируя проделанное, и подражали издаваемым животным звукам.

Один из немцев поманил к себе пальцем Витю. Мальчик, повинуясь жесту солдата, медленно встал и вышел из чулана. Тот поставил его к стене и показал, что надо смотреть на подвешенного к потолку кота. Еще один под одобрительные возгласы своих товарищей стал прилаживать штык к стволу карабина, делая это не сводя взгляда с извивающегося и молящего о пощаде животного. Витя, стоя у стены, испуганно смотрел на происходящее, ожидая чего-то худшего и заранее жалея бедное животное. Прикрепивший к стволу карабина штык немец принял боевую стойку в направлении кота и сосредоточенно смотрел на него. Остальные солдаты стали подбадривать товарища возгласами и смехом, одновременно глядя на мальчика. Глаза немца сузились. Лицо приняло серьезное выражение. Он оскалился и, сделав выпад вперед с карабином, едва не попал штыком в животное.

Витя вздрогнул от увиденного. Его руки сжались на груди, голова втянулась в плечи. Он плотно стиснул зубы, ожидая увидеть гибель несчастного кота.

Не ожидавшие промаха товарища солдаты залились смехом. Оплошавший в действии гитлеровец сосредоточился и, пошатываясь из стороны в сторону от немалого количества выпитого, снова сделал выпад с карабином вперед. На этот раз штык вошел точно в тело животного, проткнув его насквозь. Нанизанный на лезвие кот дернулся и бесчувственно повис, перестав издавать какие-либо звуки. На стол закапала его кровь.

Витя испуганно смотрел на происходящее. А солдат в это время снова ударил умирающего кота штыком и опять проткнул его насквозь. Теперь кровь текла тонкой, прерывистой струйкой, образуя на столе маленькую лужицу.

– Изверги, чем же он вам помешал? – тихо простонала пожилая женщина из чулана.

Солдаты неодобрительно посмотрели на сотворенное ими убийство животного. Послышалась ругань. Один из них поманил к себе Илью, который вжался в угол чулана, со страхом глядя на происходящее в комнате. Видя нежелание молодого человека подчиниться, немец пошел прямо на него и, схватив его, вытащил из чулана. Илью поставили посреди комнаты напротив подвешенного к потолку окровавленного тела мертвого кота. Солдат толкнул мужчину в спину и жестом указал на необходимость отвязать и убрать мертвое животное. Испуганный Илья не реагировал и стоял молча, опустив голову. Немец снова толкнул его в спину, жестом показывая на кота. Молодой человек поднял глаза к потолку, потом вжал голову в плечи и вдруг резко и неожиданно, вопреки своей врожденной хромоногости, выбежал из комнаты.

Гитлеровцы громко рассмеялись, жестикулируя и показывая пальцами вслед Илье. Один из них кивнул на мальчика, и все остальные посмотрели на него, что-то говоря друг другу. В руке солдата показалась бутылка с алкоголем. Его товарищ подошел к двери в чулан, где сидела старушка, и закрыл ее. Немцы схватили Витю и крепко сжали ему руки и голову, силой открыли ему рот. Мальчик задергался, но не смог вырваться. Что-то приговаривая и давя пальцами на щеки ребенка так, чтобы рот оставался открытым, ему начали вливать содержимое бутылки. Витя почувствовал давящую боль во всем теле. Он попытался освободиться, но сил в маленьком организме было недостаточно, чтобы противостоять нескольким взрослым и крепким молодым мужчинам. Горло его обожгла горячительная жидкость. Он стал задыхаться и захлебываться. Воздуха ему не хватало. Солдат, который держал ему рот, давя на щеки, ослабил хватку, чтобы мальчик смог проглотить влитое и вдохнуть воздуха. Едва Витя это сделал, как его снова заставили принять очередную порцию алкоголя. Снова хватка солдата была ослаблена, чтобы ребенок проглотил жидкость. И снова сильные пальцы сдавили ему щеки, открывая рот для очередного приема горячительного напитка.

– Шнапс. Хорошо, –  коверкая слова, приговаривал гитлеровец, а остальные смеялись, наблюдая за его действиями.

За дверью чулана голосила, произнося проклятия в адрес немцев, бабушка ребенка. Но покинуть своего заточения она не могла, так как дверь снаружи была подперта одним из солдат.

Влив в рот мальчика больше половины бутылки, гитлеровец отпустил его из своего цепкого захвата. Витя громко вскрикнул и стал ртом хватать воздух, рефлекторно пытаясь хоть немного заглушить вкус принудительно принятой внутрь тела жидкости. Немцы смеялись. Один из них зачерпнул ложкой порцию консервированного гороха из железной банки, стоявшей на столе и, схватив рукой голову ребенка, всунул ему горох в рот.

– Закуска! – с довольным выражением лица прокомментировал немец свои действия и тут же добавил: – Еще?!

Ошалевший от солдатской забавы над ним, Витя ничего не ответил, поддавшись позыву голодного организма принять предложенную ему пищу. Он старательно и быстро жевал горох и, едва проглотив первую порцию, тут же под одобрительные возгласы немцев получил вторую. Он принял и ее, машинально пережевывая. Глотая горох, мальчик смотрел на глумившихся над ним оккупантов. Те улыбались, забавляясь спаиванием ребенка. Солдат, только что вливавший шнапс в силой открытый рот Вити, снова опрокинул того лицом вверх и кивнул товарищу, который тут же начал заливать содержимое бутылки в мальчика. Тот, почти захлебываясь, проглатывал шнапс, задыхаясь и пытаясь выкрутиться из цепких рук. Его снова вернули в вертикальное положение и снова сунули в рот несколько ложек консервированного гороха. Гитлеровцы смеялись. Солдат, державший Витю, наконец окончательно освободил его из своих объятий и подтолкнул к столу. Тот, оказавшись в роли полноценного участника застолья, непременно стал пользоваться этим и, схватив рукой поданный ему другим солдатом кусок хлеба, начал стремительно освобождать содержимое консервной банки, пытаясь хоть немного утолить постоянно мучавшее его чувство голода.

Изрядно подвыпившие солдаты, насладившись глумлением над ребенком, начали покидать душное помещение, надевая шинели и выходя в сени. Оставшись наедине с одним только немцем, мальчик продолжил есть все подряд, что попадалось на столе. Солдат не препятствовал этому и лишь пододвигал ближе к Вите очередную полупустую банку с консервами. Пока тот ел, немец приподнялся над столом и перерезал на крюке веревку, которой был привязан мертвый кот к потолку. Тело животного он отбросил к двери. Увидев это, Витя оставил еду и встал из-за стола, направившись к лежащему на полу убитому животному. Его шатало из стороны в сторону. Не понимая, что находится в состоянии сильного алкогольного опьянения, ребенок добрался до двери, и, подняв с пола окровавленного кота, прижал его к себе, пачкаясь кровью, и вышел на улицу. Он добрался до могильного холмика, под которыми были погребены мать и сестренки, упал перед ним на колени и стал закапывать мертвое животное, сгребая на него руками свежевыпавший снег. Едва тело кота было скрыто, Витя повалился на бок, сломленный дозой насильно влитого в него шнапса. Веки на глазах ребенка медленно опустились. Он машинально попытался выпрямиться, но снова стал валиться на бок и тут был подхвачен руками старушки, освободившейся из своего заточения в чулане и выбежавшей на улицу, чтобы отыскать внука.

Глава 5

– А мы их когда-нибудь перезахороним? Или они так и будут здесь лежать? – спросил Витя своего дядю, оторвав взгляд от наполовину замерзшего оконного стекла.

– Наверное, перезахороним, –  ответил Илья, посмотрев на племянника. –  Как только немцы уйдут из города.

Мальчик повернул голову и вопрошающе посмотрел на молодого человека, ожидая услышать от него разъяснений после сказанного об уходе гитлеровцев. Илья заметил этот взгляд, показавшийся ему не по годам взрослым и осмысленным. После этого ему ничего не оставалось делать, как пояснить свои слова. Он тяжело вздохнул и заговорил:

– В город новых пленных пригнали. Слух пошел, что из Черни немцев выбили и фронт проходит где-то недалеко от нас, –  он стал говорить тише и неоднократно поводил глазами по сторонам, как будто ожидал, что его будет кто-нибудь подслушивать. –  Еще говорят, что в Москву их не пустили, разбили на подступах, а потом наступление наших было. И Тулу не отдали.

Витя стал сверлить Илью взглядом. Рот его широко открылся. Глаза заблестели. В сердце поселилась искорка надежды на возвращение к прежней жизни.

– Что же ты раньше не говорил? – упрекнул он Илью. –  Значит, и папа может вернуться?!

Молодой человек пожал плечами.

– Как же я тебе скажу? А вдруг ты своему Лехе разболтаешь? А вдруг Леха – немецкий шпион? – дядя сменил тон, чтобы отогнать от племянника тяжелые воспоминания о матери и сестрах.

В такие моменты пожилая женщина и ее сын начинали особенно переживать за единственного уцелевшего ребенка в семье. Они делали все возможное, чтобы отвлечь его, порадовать чем-нибудь вкусным, что удавалось им достать каким-то немыслимым образом в голодном оккупированном городе. Илья подсовывал Вите новые игрушки, которые умудрялся находить на развалинах сгоревших домов или выменивал у соседской детворы. Он помог племяннику смастерить из брусков что-то более похожее на настоящие танки, чем тем те деревяшки, которыми до этого играл мальчик.

– Леха?! – почти закричал улыбающийся Витя, поняв шутку дяди. –  Да какой он шпион? Он наш!

– Откуда ты знаешь? – начал подтрунивать над ним Илья. –  У них в доме тоже немцы живут. Вдруг они его подговорили.

Витя внимательно посмотрел на молодого человека, теряясь в догадках: шутит он или на самом деле подозревает его друга. Тем более что у того в это время было очень пугающе серьезное выражение лица.

– У Лехи папка воюет в Красной армии! – снова заступился мальчик за товарища.

Илья попытался ответить ему новой колкостью, но едва он поднял голову на племянника, как вздрогнул от увиденного за окном, где возле их дома остановился немецкий грузовой автомобиль, из кузова которого выпрыгнули два солдата, в которых он узнал своих постояльцев.

– Со службы вернулись, –  тихо прокомментировал он увиденное. –  Сейчас опять гавкать начнут на весь дом, как на псарне.

Несмотря на давно возникшее чувство панического страха перед превосходящей физической силой и насмешками над собой, переросшее в защитную реакцию, из-за которой Илья порою полностью терял контроль над собой, превращаясь в забитого щенка, ему иногда удавалось сохранять невиданное спокойствие. Однако находиться в таком состоянии он долго не мог, поддаваясь более сильному чувству самосохранения, сжимаясь в комок и терпя издевательства. Иногда ему удавалось убежать от обидчиков, сделав это проворно и быстро, что особенно удивляло тех людей, кто постоянно видел его врожденную хромоту и медлительность. Прекрасно зная о своих физических недостатках, Илья всячески старался их компенсировать, в основном старательной работой по дому и по хозяйству, помогая матери, невестке или брату. Особенную отдушину он нашел для себя с появлением в их доме маленьких детей. Но теперь с ним рядом оставался только восьмилетний Витя, который был единственным, кому удалось остаться в живых после появления в городе фашистских захватчиков. Молодой человек еще больше привязался к ребенку, всячески опекал его, мастеря с ним что-то новое и читая детские книжки, часть которых еще не была выменяна их бабушкой на продукты питания.

Особенно пугало пожилую женщину и ее сына то, что иногда Витя становился неуправляемым, впадая в животное, буквально в звериное состояние, в котором мальчик готов был отчаянно мстить тем, кто погубил его мать и сестер. Они не раз видели его таким начиная с того дня, когда гитлеровский солдат застрелил на пороге дома соседку Наталью, мать его друга Цыгана. Потом это повторилось на похоронах, где маленький Витя схватился за топор, решив мужественно атаковать врагов, руководствуясь инстинктом отмщения.

– Как на псарне! – ухмыльнулся мальчик, давно уже утративший способность улыбаться и радоваться.

Его ухмылка возникла на почве попытки Ильи в очередной раз поднять настроение племяннику, высказав тому свое мнение о речи гитлеровских солдат, похожей из-за особенности немецкого языка на собачий лай. Витя тогда сосредоточился и впервые за несколько недель улыбнулся, посмотрев на дядю, который добавил веселую нотку в свои слова:

– Как на псарне!

Они переместились на лавку в углу комнаты, освободив тем самым большую часть помещения для вернувшихся со службы солдат. Сели так, чтобы по первому требованию последних можно было быстро исчезнуть во мраке чулана и не попадаться на глаза ведущим себя как хозяева немцам. Оба гитлеровца, едва войдя в горницу, стали быстро снимать с себя шинели, явно нахваливая тепло от печи, к которой они стали прислоняться то спиной, то грудью, подбадривая себя.

– Матка?! – громко спросил один из них Илью, указывая пальцем на стоящий в печи закопченный чайник.

– Ушла она, ушла, но скоро придет, –  робко ответил ему молодой человек, испуганно глядя из угла комнаты.

Солдат в ответ что-то неодобрительное пробормотал на немецком языке, потом снял с себя свитер и бросил его Илье, который вздрогнул от неожиданности, не понимая, что от него требуется. Тот подошел, взял свой свитер, вывернул его наизнанку и, наклонившись к Илье, указал пальцем на ползающих по швам вшей.

– Партизан! – коверкая слово, проговорил солдат.

Он демонстративно, так, чтобы хорошо было видно молодому человеку, начал давить ногтями насекомых, продолжая повторять:

– Партизан!

Илья закивал, показывая, что понимает требуемое от него действие, и взял у немца его свитер. Витя, увидев обилие вшей в складках полученной дядей одежды, поморщился и отвернулся к окну. Едва он успел это сделать, как второй солдат, подойдя к нему, быстро и ловко накинул свой свитер ему на шею. Оба гитлеровца засмеялись, когда Витя, сообразив, что случилось, начал с криком стаскивать с себя чужую одежду, источавшую смесь запахов пота, немытого тела, ружейного масла и еще чего-то химического, применяемого немцами для борьбы с обилием окопных насекомых – вечных спутников солдат на передовой.

– Дави вшей, что сидишь! – тихо одернул его Илья, испугавшись за племянника, от которого он стал ожидать очередного выпада в сторону немцев.

К его радости, Витя сдержал гнев и стал покорно отыскивать в складках немецкой одежды насекомых и давить их.

В горницу заскочила бабушка, действия которой сразу же стали более спокойными, когда она увидела своего сына и внука целыми и невредимыми. Она поспешила домой, как только увидела остановившуюся на дороге машину и выскочивших из ее кузова солдат.

– Матка! – громко позвал ее один из немцев, указывая на чайник в печи.

– Сейчас, сейчас! – закивала она ему в ответ.

Пожилая хозяйка засуетилась возле печи, растапливая ее, чтобы вскипятить воду для постояльцев.

За окном мелькнула чья-то фигура, направлявшаяся к входу в дом. Витя узнал в ней их соседку тетку Нюру, лицо которой выглядело на этот раз не на шутку обеспокоенным. Та вошла в горницу и, быстро закрыв за собой дверь, неловко поздоровалась с солдатами, не обратившими на нее никакого внимания и занявшимися приготовлениями к бритью.

– Прасковья Семеновна, –  тихо обратилась она к хозяйке.

Глаза ее испуганно скользнули по немцам. Пожилая женщина взволнованно посмотрела на нее, взглядом спрашивая о причине ее появления в доме. Лицо гостьи стало искажаться в гримасе, веки часто заморгали, она всхлипнула и плотно сжала губы, стараясь не заплакать.

– Нас всех выселять собираются, –  простонала Нюра, глядя на старушку.

– Чего? Куда выселять? Кто? – непонимающе спросила ее пожилая хозяйка.

– Солдат пленных только что пригнали из лагеря. Они начали сараи разбирать по нашей улице, –  голос соседки задрожал, по щекам потекли крупные слезы. Она впилась взглядом в пожилую хозяйку так, как будто ждала от нее такой поддержки, которая могла бы спасти ее и всех от грядущих событий. –  Сказали, что на блиндажи для немцев строения разбирать будут. Линию обороны начинают строить. И пленных очень много немцев охраняют.

– Каких солдат пригнали? Для чего сараи разбирать? Что ты несешь, Нюра? – старушка пристально посмотрела в глаза соседке. –  Как это выселять нас будут?!

– Мне наши солдаты так и сказали! Сначала сараи все по бревнышку разберут. А завтра домами займутся. А куда нас выселят – я не знаю, –  добавила к уже сказанному соседка.

Илья и Витя уставились на женщин, не понимая до конца значения услышанного. Мальчик выглянул в окно, понимая, что пригнанные на их улицу пленные красноармейцы и их надзиратели должны непременно появиться в поле зрения. И тут он увидел идущих по дороге прихрамывая невольников из гитлеровских лагерей для военнопленных, организованных в городе. Одеты они были безобразно. На некоторых еще угадывалась изрядно поношенная и грязная военная форма. В основном же на них было старое тряпье и теплая одежда, явно с чужого плеча, кем-то переданная из сострадания или подобранная на развалинах жилых домов, а то и снятая с тел умерших товарищей по несчастью. Давно не видавшие бани, заросшие щетиной, простуженные, измученные голодом, издевательствами гитлеровцев и тридцатиградусными морозами, они еле двигались по дороге, неся в руках нехитрый инструмент для строительных и земляных работ. Пленных сопровождали несколько немцев, укутанных от жуткого для них холода в русские ватники и полушубки, надетые прямо поверх шинелей. Широкополые каски громоздились на головах поверх ушанок или шерстяных платков, имевших явно не немецкое происхождение. Ноги каждого второго гитлеровца были обуты в валенки. Они так же, как и пленные, вжимали от холода головы в плечи и завидовали своим товарищам, уже вернувшимся со службы, ругали начальство, отправившее их в мороз в страну, которую они уже давно возненавидели за бездорожье, морозную зиму, глубокий снег и яростное сопротивление армии и всего населения.

Витя быстро сообразил, что сказанное его дядей про освобождение находившегося примерно в сорока километрах поселка Чернь вполне могло повлиять на начало строительства немцами оборонительной линии по окраине города. Он почувствовал тепло в груди от собственной мысли о победе Красной армии где-то совсем недалеко. Глаза мальчика начали сиять, но лишь до того момента, когда он снова увидел слезы соседки.

Женщины, старики и дети стояли на краю дороги, укутанные в теплую одежду, едва спасавшую от пронзительного зимнего мороза. За спиной каждого висел наспех собранный дорожный мешок с теми вещами, которые удалось схватить, когда один из немецких прислужников зашел к ним в дом и сказал о том, что надо всего за полчаса подготовиться и покинуть жилища, потому что так распорядились оккупационные власти.

Предыдущим вечером квартировавшие в доме немецкие солдаты забрали свои вещи и ушли, оставив напоследок жуткий, ничем не выветриваемый запах своего присутствия и горы мусора, состоявшего в основном из пустых консервных банок и окурков.

Пожилой хозяйке дома до конца не верилось, что их действительно выселят. А если это и случится, то ненадолго, и она скоро вернется. Но увиденное утром, когда полностью рассвело, потрясло ее до глубины души. Еще не покинув родные стены, она стала свидетелем начала слома собственного бревенчатого сарая в подворье. Замерзшие и измученные пленные красноармейцы, тихо матерясь в адрес гитлеровцев, проковыляли мимо ее дома и направились в сторону огорода, осматривая дворовые постройки.

– Иди, мать! Спасай себя и своих, –  сказал ей старший по виду солдат, возглавлявший маленькую бригаду пленных.

Сгорбленный, со следами избиений на давно небритом лице, одетый в разодранную телогрейку с чужого плеча, пропахший нечистотами антисанитарных условий содержания в лагере, он кивнул в сторону окна, за которым увидел Илью и Витю:

– Нам твой дом разобрать придется на строительство блиндажей. Иди с Богом, мать!

Пожилая женщина машинально приложила трясущиеся от волнения ладони к лицу, все еще не веря в происходящее. А мимо нее проследовали еще несколько пленных, равнодушных к своей судьбе, отчаявшихся, а потому почти безмолвно подчинявшихся воле надзирателей. Загремели молотки и топоры. На снег полетела с крыши сарая солома. Упала снятая с петель дверь. Легли рядом с ней выброшенные красноармейцами предметы домашнего хозяйства.

– Да как же это? – сама себе сказала пожилая хозяйка, все еще не веря в происходящее.

Она кинулась было к дороге, где ей навстречу уже двигалась подгоняемая немецкими солдатами вторая группа военнопленных с инструментами в руках.

– Посторонись, мамаша! – грубо пробормотал один из них.

– Уходите отсюда быстрее, –  прошептал ей второй, –  а то фрицы злые как собаки. Чуть что, стрелять начнут.

Прижав сжатые в кулаки руки к лицу, по которому уже стекали и сразу же замерзали на сильном морозе слезы, старушка стала нервно вертеть головой по сторонам, как будто искала защиты. Она часто моргала заплаканными глазами, тихо охала и причитала, словно надеясь быть услышанной:

– Господи, да как же это?

Пожилая женщина, поймав взгляд проходившего мимо немецкого солдата, протянула к нему руки, умоляя восстановить справедливость. Солдат что-то негромко, но резко и коротко ответил ей на немецком языке, отмахнулся и, вжимая голову в плечи от сильного холода, двинулся дальше, следуя за группой конвоируемых им пленных. Женщина проводила его взглядом, как будто все еще надеялась на помощь. Гитлеровец же удалялся, моментально забыв о ней, и уже начинал гортанно орать на кого-то из красноармейцев.

Старушку отвлек и заставил сразу повернуться в другую сторону душераздирающий крик соседки Нюры, которая, стоя на крыльце собственного дома, отчаянно пыталась оказывать сопротивление одному из фашистских прислужников, выносившему на улицу что-то из принадлежащего ей имущества.

– Тебе это все равно не нужно! – кричал он ей в лицо. –  С собой не потащишь. Лучше детей одевай и скорее уматывай отсюда.

– Не отдам! – кричала Нюра, упираясь в обидчика руками.

– Да пошла ты! – протянул он, с презрением посмотрев на женщину, и пнул ее в живот, отчего та отлетела и упала в сугроб.

– Нюра, Нюрка! – запричитала пожилая хозяйка. –  Да как же это?

Она кинулась к ней и стала помогать подняться плачущей навзрыд соседке. Та кричала, посылая проклятья в адрес обидчика. За спиной Нюры уже появился ее сын, выскочивший из дому с полушубком в руках, чтобы накинуть его на плечи матери. Едва ей удалось встать, как со стороны следующего дома послышался надрывный вой его хозяйки, выбежавшей на улицу с ребенком на руках. На крыльце появилась ее престарелая мать, также плакавшая и причитавшая. Они обе упали в ноги двум немецким солдатам, распоряжавшимся работой нескольких пленных красноармейцев, которые уже начинали выносить к дороге доски и бревна от разбираемого ими сарая на соседском участке. Женщины хватали солдат за полы шинелей и просили не трогать их дом и не выселять их с детьми на мороз. Те были непреклонны и лишь ругались и отталкивали от себя просительниц. Через минуту один из них не выдержал и, скинув из-за спины карабин, передернул затвор, дослав патрон в патронник. Немец нервно закричал на женщин, но не выстрелил, а ударил ту, что постарше, прикладом в лицо. Сразу после этого разъяренный солдат быстро вышел на дорогу так, чтобы его было видно всем его сослуживцам, и стал кричать своим, видимо, давая понять им о необходимости ускорить выселение жителей из домов. Сразу после этого стоявшие по сторонам от него гитлеровцы нехотя зашевелились, пиная женщин и стариков, толкая их прикладами, хватая за края одежды и оттаскивая к дороге. Старший по званию дунул в свисток, от чего все его подчиненные ускорили свои действия, подгоняя по дороге местных жителей в сторону единственного уцелевшего в городе моста через протекавшую под горой и закованную льдом реку. Женщины взвыли, отовсюду послышался детский плач, заворчали старики.

Один из солдат вытащил из небольшого скопления уже гонимых от своих домов людей сгорбленную немощную старушку, которую поддерживали под руки и медленно вели две женщины, видимо дочь и внучка. Он отбросил ее в сугроб на обочину, а кинувшихся в защиту родственниц оттолкнул прикладом назад, в людской поток. Те закричали, завыли, стали хватать немца за полы шинели, умоляя его не трогать пожилую женщину. Но солдат был непреклонен. На помощь ему кинулись еще двое фашистов, начав быстро работать ногами и прикладами, щедро одаривая ударами женщин и подвернувшихся им под руки людей. Толпа зашумела еще громче, на что немцы ответили несколькими выстрелами в воздух, громкой руганью и с удвоенной энергией стали раздавать тычки стволами и прикладами карабинов. Поваленную на снег немощную старушку один из солдат с размаху, отработанным движением проткнул штыком, после чего медленно повернулся в сторону проходящей толпы, как бы демонстрируя, что будет с непокорными, слабыми и больными. Люди плакали и ворчали, обходя истекающую кровью старуху.

Открыв рот, Витя стоял возле своего еще целого дома и наблюдал за происходящим. Его дернул на себя дядя Илья, с этой минуты не на шутку начавший опасаться за свою жизнь, так как сам был инвалидом с рождения и не мог скрыть свою приметную хромающую и раскачивающуюся походку, а поэтому мог вполне быть убитым для устрашения других. Взвалив на себя тяжелый заплечный мешок и опираясь на палку-посох, он крепко взял племянника за руки и потащил за собой. Мать же его замерла на месте, жалостливым взглядом наблюдая за тем, как пленные красноармейцы сбрасывали на снег только что снятую с петель входную дверь ее дома.

– Мама, пошли, –  одернул ее Илья, –  они уже сарай сломали, сейчас дом будут разбирать.

– Да как же это? – тихо пролепетала она, сгорбленно стоя на дороге и наблюдая за работой невольников.

– Пошли быстрее, –  он выпустил руку Вити и схватил за плечо мать, стараясь сдвинуть ее с места, опасаясь, что ее постигнет участь убитой ударом штыка старухи.

В последнее мгновение Витя повернулся в сторону огорода и посмотрел на заснеженный могильный холм, укрывавший погребенных под ним мать и сестренок. Взглядом ребенок мысленно прощался с ними, молча ловя последние мгновения созерцания места, где покоились самые дорогие ему люди.

Кто-то из толпы слегка толкнул мальчика в плечо, приведя его тем самым в чувства:

– Догоняй своих, малый, а то потеряешь их.

Витя вздрогнул и тут же побежал за удаляющимися в колонне гонимых людей дядей и бабушкой, прекрасно понимая, что в происходящем кошмаре ему никак нельзя оставаться одному. А еще нельзя оставлять одних своих близких, для которых он был тем единственным существом, что еще заставляло их бороться за существование. Сгорбленная старушка с небольшим вещмешком за спиной, какой был почти у каждого беженца, медленно переставляла ноги, подавленная тем, что потеряла не только невестку и двух маленьких внучек, но и единственный дом, в котором прожила четыре десятка лет. Оставшаяся без какого-либо имущества, без поддержки и опоры, с сыном инвалидом и восьмилетним внуком, она просто шла в колонне людей, покорившись судьбе, которой не могла воспротивиться, тихо плакала, борясь слезами со своим горем, как это делали абсолютно все женщины из тысяч гонимых из своих домов хозяек, взявших с собой только то, что могли унести на себе.

Через несколько минут они достигли моста через Зушу, миновав который, Витя обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на родительский дом. Он всегда это делал, когда пересекал реку вместе с отцом, отправляясь на рыбалку или за грибами. Ему еще никогда не удавалось увидеть родные стены из-за стоящих на высоком берегу деревьев, которые закрывали их своими пышными кронами. Но сейчас, лишенные зелени, они выдавали очертания построек вдоль улицы, расположенной параллельно руслу реки. Мальчик уловил взглядом очертания того места, что служило ориентиром, за которым был его дом, и с ужасом для себя увидел отсутствие крыши на родных ему стенах, поняв то, что нет больше места, где проживала их некогда большая семья. Окончательно завершилась прежняя, когда-то счастливая и беззаботная жизнь маленького ребенка возле любящих его матери и отца, сестренок, строгой бабушки и хромого дяди Ильи. И он никогда уже не увидит самых родных ему людей, могилы которых оставались там, откуда его и других жителей Мценска выгоняют те, кто уничтожил то маленькое счастье, в котором когда-то купался Витя. Он посмотрел левее и увидел продолжение бесконечного потока людей, спускавшихся к мосту и подгоняемых солдатами в серых шинелях и с оружием в руках. Толпа выла, уходя в неизвестном направлении и не по собственной воле. Периодически хлопали выстрелы, которыми немцы запугивали и поддерживали дисциплину в потоке беженцев, задавая ему быстрый темп движения.

– Витька, не отставай! – услышал мальчик голос Ильи, все еще державшего под руку мать, возле которой шла плачущая и постоянно оборачивавшаяся соседка Нюра.

– Куда гонят-то? – крикнул кто-то в толпе.

Но ответа никто не услышал. Общий шум, рев и плач слились воедино, объединяя в себе общее горе.

– На Корсаково, что ли, ведут? – прокричала одна из женщин.

Но ответа ей не последовало. Толпа замедлила ход, как будто обходила какое-то препятствие, разглядеть которое Витя не мог из-за своего малого роста. Впереди послышались выстрелы. Женщины взвыли от них еще громче. Колонна беженцев ускорила движение, как будто начиная бежать. А вскоре показалось препятствие в виде прижавшихся к обочине дороги нескольких мотоциклов и стоявшего за ними полугусеничного бронетранспортера с сидевшими на нем солдатами. Один из них громко выкрикивал что-то в адрес людского потока. Иногда он стрелял в воздух из карабина, вселяя дикий страх в смертельно напуганных людей.

– Впустите, люди добрые! Ради Христа! Умоляю вас! Дитя пожалейте! – рыдала старушка, обессиленной рукой барабаня в дверь деревенского дома.

– И откуда же вас столько? Все идете и едете. –  Довольно молодая, круглолицая, когда-то, видимо, полная, а с началом войны похудевшая женщина открыла дверь и отошла в сторону, уступая проход в дом незваным гостям. –  Потеснимся, чего уж там.

– Мценские мы, –  хриплым простуженным голосом ответил ей Илья. –  Немцы нас из домов выгнали, вот мы к вам и пришли.

– Уже занято! Впустила уже! Есть у меня постояльцы! Целых трое! – громко кричала кому-то за дверью хозяйка дома, видимо отказывая в приюте очередным просителям постоя из числа беженцев. –  Не смогу я больше никого принять! И так места мало!

Хлопнув дверью, она еще немного побыла в прихожей и наконец вошла в жилую часть дома.

– Из Мценска, говорите? И сколько же вас? Все идете и идете. Конца и края нет, –  она опустила голову, что-то пристально разглядывая в окне, после чего подошла к нему и замахала рукой, как будто показывая кому-то, находящемуся за пределами дома, чтобы шли мимо, так как уже занято место. –  Весь город, что ли, сюда согнали?!

– Весь! – заплакала старушка, гладя по голове спящего у нее на коленях внука. –  Всех из домов выгнали!

Она не смогла больше рассказывать, залилась слезами и опустила голову, стесняясь своей слабости на глазах у чужих ей людей.

– Вчера утром на мороз выгнали. А постройки, сараи и дома на дрова разбирать стали, –  вместо матери произнес Илья, уставившись от смертельной усталости в одну точку на полу комнаты. –  Пленных наших пригнали для этого.

Старик с печи вытянул шею, пристально глядя на молодого человека:

– И что, парень? С чего бы это? – спросил он хриплым старческим голосом.

Илья поднял на него глаза, силясь не уснуть, чтобы поведать хозяевам дома трагическую судьбу жителей его города и тем самым вызвать жалость и положительное отношение к себе, матери и племяннику:

– Слух на днях пошел, вроде от новых пленных, что наши войска немцам рога пообломали. От Москвы и Тулы отбросили. Говорили, что даже Чернь освободили. Красная армия у нас под городом стоит. Вот нас и выгнали, чтобы линию обороны создать.

Он тяжело задышал и сделал паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Мы на краю жили, так жителей нашей улицы чуть ли не первых выгнали на мороз. А у нас на глазах разбирать все на дрова начали для строительства блиндажей. Такое творилось! Кто идти отказывался или больной был, в тех стреляли или штыками закалывали. А там и женщины, и дети, стар и мал. Весь день и всю ночь до вас шли. Уже нигде не принимали. Все дома заняты. Везде наши мценские селятся. А куда деваться?

– Сыночек мой на третий день воевать ушел. Только одно письмо от него было. А после ни одной весточки, –  сквозь плач заговорила пожилая женщина, продолжая гладить по голове спящего у нее на коленях Витю. –  Невестку мою загубили, а потом и внучек маленьких.

Она замолчала, теряя самообладание и последние душевные силы. Илья положил руку матери на плечо, пытаясь поддержать ее в самый тяжелый период жизни.

– Жену брата, его мамку, –  кивнул он на племянника, –  прихвостень фашистский отравил. А племянниц моих, дочек ее…

Он остановился, не в силах продолжать тяжелый рассказ и отвернулся к окну, за которым еще виднелись вереницы бредущих по деревенской улице беженцев. Никто его не подгонял, не просил продолжения рассказа. Люди смотрели на непрошеных гостей и жалели их, почти не веря в происходящее. Но понимая, что подобное вполне может когда-нибудь случиться с каждым, что беда способна прийти в любую семью.

Хозяйка дома протянула Илье железную кружку с водой, молча предлагая напиться с дороги. Он взял ее, понимая, что давшие ему пристанище люди ожидают продолжения повествования происходящего за пределами их деревни, куда слухи и новости с трудом когда-либо доходили, тем более в военное время. Он сделал несколько глотков, посмотрел на согнувшуюся под тяжестью физической и душевной усталости мать и продолжил после нескольких тяжелых вздохов рассказ:

– Настю, невестку нашу, прямо в огороде схоронили.

Все присутствовавшие в комнате, кроме самых маленьких детей, широко открыли глаза, сосредоточив взгляды на рассказчике.

– Немцы не давали на кладбище покойников хоронить. Там и так все завалено вдоль ограды. Особенно когда бои шли прямо в городе, –  медленно продолжал Илья, глядя в одну точку, –  так мы ее прямо в траншее закопали, Настю нашу.

Напуганные хозяева дома с озабоченным видом переглянулись. Женщины всплеснули руками и начали вытирать бегущие по щекам слезы.

– Тамарочке только восемь месяцев было, –  монотонно продолжал говорить Илья, –  а матери-то нет больше, молока материнского нет. А кормить-то чем? Мучались с ней: то картошку разжевывали и давали, то хлеб. А она все плачет и плачет.

Он всхлипнул, не в силах вспоминать и повествовать о самых тяжелых днях в своей жизни. Глаза молодого человека наполнились влагой, подбородок задергался, он часто заморгал, глядя то мать, то в окно.

– А нам немецких солдат на постой дали, –  снова нашел он в себе силы продолжить рассказ, еле сдерживая нахлынувшие эмоции, –  они терпели, терпели ее плач, нас предупреждали, кричали, ругались. А потом один из них выкинул ее в сени на мороз. Мы в ту ночь впервые заснули. Сил уже не было ее нянчить. Мать четыре ночи глаз не смыкала, мучилась с ней. Утром проснулись, а Тамары нет. В сени кинулись, а она там. Только синяя уже.

Он заплакал, дергаясь всем телом, громко всхлипывая и уже не пытаясь сдерживать себя. Сердобольные женщины тоже залились слезами, вытирая намокшие лица передниками. Старик на печи отвернулся, перестав смотреть на Илью. Старшая дочь хозяйки уткнулась в грудь матери, крепко обнявшись с ней, и тоже заплакала, не выдержав напряжения от горестного повествования гостя.

– Оставайтесь уже, не гнать же вас, –  проговорила сквозь слезы женщина. –  Потеснимся как-нибудь.

Илья, будто получив возможность выговориться и подсознательно ища успокоения, перевел дыхание, резким движением не то вытер, не то размазал рукавом пальто по лицу слезы, осмотрелся и, увидев, что его все еще внимательно слушают, продолжил свое скорбное повествование:

– Вале, второй племяннице, четвертый годик шел. Они вместе с Витей, –  он посмотрел на спящего на коленях у матери племянника, –  тифом заболели. Тяжело им было. Мучение одно. Мать последние силы с ними растратила. От нас даже немцы ушли, узнав про тиф. Витя выкарабкался, а Валя не смогла, так и умерла у нас на руках.

Он залился горьким плачем, громко всхлипывая, словно кашляя. Молодого человека затрясло, он стал раскачиваться из стороны в сторону и пытаться неловкими движения непослушных от истерики рук вытирать лицо.

– Ты б его умыла, Таечка, –  тихо сказал с печи дед, обращаясь к молодой женщине.

– Сколько же горя выпало людям на этом свете, –  запричитала старушка, не в силах отвести взгляда от ревущего навзрыд Ильи.

Хозяйка первая взяла себя в руки и, чтобы не поддаваться общему настроению, подхватила всех своих детей и отвела их в угол комнаты, отделенной от общего помещения узорчатой занавеской.

…Тепло одетый Витя стоял на краю небольшой деревенской торговой площади, где действовал почти стихийный рынок, возникший по причине большого количества прибывших на постой беженцев из Мценска. Повсюду сновали люди, пытавшиеся прежде всего либо купить что-нибудь съестное для себя и своих детей, либо найти кого-либо близкого, потому как неожиданное изгнание из родного города и хаос передвижения по дорогам в лютый мороз разлучили многих. Люди шумели, кто-то громко плакал. Обливающиеся слезами женщины торопливо обходили площадь, постоянно оборачиваясь и оглядываясь по сторонам с явными намерениями отыскать кого-то. Некоторые пытались обменять какую-нибудь вещь, чтобы получить взамен продукты питания. Кто-то просто продавал или выменивал картошку, соления, молоко и даже мясо, делая это не совсем успешно, так как прибывшие беженцы, как правило, ничего не имели, давно уже потратив все финансовые средства в первый месяц оккупации. Такие из-за отсутствия возможности купить что-нибудь ставили себя и своих домочадцев на порог голодной смерти.

Некоторое время Витя стоял молча и оглядывал торговую площадку. Он специально ушел из дому, не в силах смотреть на ту идиллию, что там была. Подобного он сам был лишен с момента потери матери, а потом и сестер. Хозяйка дома была ласкова со своими детьми, называла их уменьшительно-ласкательной формой имен, а они ее слушались, то и дело стараясь помочь или чем-нибудь угодить ей. Насмотревшись на это, под взглядом своей бабушки Витя вышел из дому, чтобы хоть как-то успокоиться. Он влился в толпу народа, которая привела его к площади, и стал просто смотреть на происходящее там.

Кто-то громко кричал рядом с ним:

– Молоко, молоко, свежее молоко!

Кто-то просто произносил во весь голос чье-то имя, пытаясь найти, видимо, этого человека. Кто-то звал кого-то, кто-то громко ругался. Кто-то плакал.

– И где она корову держит при немцах? – нервно произнесла одна женщина, проходившая мимо стоящего в стороне Вити.

– Так староста прикрывает ее! – ответила ей вторая. –  Молочко-то все любят!

– Купите картошечки, недорого отдам, –  послышался еще откуда-то голос.

Мальчик наблюдал за одной женщиной, по бокам которой прижимались двое маленьких ребятишек. Она что-то тихо, почти неслышно бормотала, глядя на одну из торговок и протягивала к ней руку с повернутой вверх ладонью.

– Много вас тут таких! – резко отвечала ей та. –  Не на что купить, так иди! А у меня тоже детки, и они тоже кушать хотят!

Просительница продолжала настойчиво что-то бормотать и протягивала руку к торговке. Потом она выдвинула перед собой детей, обняв их за плечи, оставаясь непреклонной в своей просьбе. Не выдержав давления, обладательница безуспешно реализуемого товара, быстро спрятала его под мешковиной и поставила на саночки, чтобы спешно покинуть рынок, устав от просительницы. Но едва женщина с детьми отошла от нее, как торговка снова открыла напоказ свой товар и стала предлагать его людям.

– Подайте Христа ради. Деток кормить нечем, –  жалобный женский голос заставил Витю повернуться назад, где он снова увидел женщину с детьми.

Теперь ему стало ясно, что бормотала она себе под нос – просто просила милостыню. Чуть поодаль от нее с протянутой вперед рукой шел мальчик, примерно одного возраста с Витей. Он так же жалобным голосом просил подаяния, подкрепляя слова горестным выражением лица. Витя вдруг вспомнил слова своей бабушки о том, что взятой в дорогу еды хватит совсем ненадолго. А если разделить ее с той семьей, что милостиво приняла их на постой, то еда закончится буквально за день-два, учитывая количество голодных ртов. Сразу после этого Витя начал вспоминать, что последнюю, взятую еще из дому картошку, они употребили в пищу еще вчера. Сегодня же на завтрак ему досталась лишь маленькая плошка жидкой похлебки, сваренной из остатков крупы, найденной где-то в закромах хозяйского дома. В памяти ребенка вдруг всплыли слова из разговора его бабушки и принявших их к себе женщин. Чтобы из домашних никто не слышал, они тихонько переговаривались между собой о том, что уже на обед поставить на стол будет нечего, кроме жидкого супа, которым, с их слов, никто не наестся, а только «животы наполнятся».

Витя поднял глаза на просившего милостыню мальчика. Тот продолжал медленно обходить торговок, иногда резко оборачиваясь к проходившим мимо людям, обращаясь к ним с тем же, с чем подходил абсолютно ко всем. Вдруг одна из женщин быстрым движением, как будто скрывая его ото всех, вложила что-то мальчику в карман и сразу отвернулась. Витя вскинул брови. У доброй торговки в корзине, стоящей в ногах, виднелись клубни картофеля, следовательно, не иначе как один из них она подала просящему милостыню мальчику. На душе у него потеплело. Значит, мир не без добрых людей! Значит, далеко не все бранятся и гонят прочь несчастных беженцев, не по своей воле изгнанных проклятыми гитлеровцами из своих домов.

Витя несколько раз осторожно осмотрелся по сторонам. Подойти и попросить у сердобольной торговки он не решался. Еще меньше ему хотелось вымаливать у людей подаяния, как это делал его ровесник. Мальчик колебался. В чужом ему доме оставались полуголодные дядя и бабушка. А еще законные обитатели, которые могли в любой момент, по его мнению, выгнать непрошеных гостей на мороз.

Он решился! Закрыл глаза, протянул вперед маленькую ладошку с надетой на нее вязаной рукавичкой и повернул в сторону, чтобы двигаться по только что спланированному маршруту с тем учетом, чтобы непременно подойти к той самой женщине, что подаст ему долгожданный картофельный клубень. Он медленно зашагал, еще не открыв глаза. Но как только он поднял веки, ему стало невероятно стыдно. Ему казалось, что весь мир сосредоточенно смотрит только на него. Его пытаются пристыдить, унизить, опозорить. Он низко опустил голову, стараясь смотреть только себе под ноги и уповать только на судьбу. Отступать он уже не решился. Было слишком поздно для этого. Процесс прошения милостыни был запущен. От невероятного смущения он с трудом переставлял ноги и продолжал смотреть только вниз, прижав подбородок к груди. Тело его едва слушалось. Шел он молча и лишь фиксировал взглядом выполнение намеченного маршрута, ориентируясь по выставленным вперед корзинам и ведрам торговок.

Волнение и стыдливость за проделываемое им сделали свое дело. Витя забыл о своем нехитром плане получения клубня картофеля. Он просто шел, не произнося ни единого слова, протянув вперед свою маленькую детскую ручку, и уже почти забыл о цели своего обхода торговой площади, как вдруг что-то толкнуло его в бок, как будто какая-то неведомая сила надавила ему на боковой карман пальто. Мальчик поднял глаза и увидел ту самую торговку, на встречу с которой он очень рассчитывал, как рассчитывал на получение от нее заветного картофельного клубня. Расчет его оправдался самым невероятным образом и именно тогда, когда он сам уже позабыл обо всем и машинально шел с протянутой вперед рукой. Он быстро отвернулся и чуть ускорил шаг, прекрасно понимая, что добрая женщина помогает ему вопреки чему-то, от чего она отворачивается сразу после того, как быстро и почти незаметно вкладывает свой подарок в карман ребенка.

Полный в душе благодарности к ней он направился дальше уже абсолютно не думая, что кто-нибудь еще сможет помочь ему, угостить или подать что-либо. Он решился на попрошайничество ради спасения собственных дяди и бабушки, последних оставшихся в живых родных ему людей.

– Мальчик, мальчик, –  услышал он поблизости, –  ну-ка, пойди сюда.

Он повернулся и увидел лицо совершенно незнакомой ему женщины.

– Ты из Мценска? – спросила она его.

Витя закивал, не понимая еще, что хотят от него.

– Пошли со мной, –  сказала она и поманила его за собой.

Добрая интонация в голосе не вызвала у него отрицательных эмоций. Он послушно двинулся за ней. Женщина завела мальчика к себе во двор и велела стоять на месте. Сама зашла в дом и через пару минут появилась на пороге с ведром, наполовину заполненным картофельными очистками.

– Ты где остановился? – спросила она, поставив ведро Вите под ноги.

В ответ он стал резко вертеть головой, пытаясь найти ориентир в виде очень высокого дерева, что приметил для себя, когда уходил из дому на торговую площадь.

– Только ведерко назад принеси, –  сказала женщина, так и не дождавшись от ребенка ответа.

…– Отдохните пока, детки, –  как всегда, с некоторой ласковой интонацией в голосе сказала хозяйка дома своему сыну и Вите, только что вскопавшим землю на небольшом участке в конце огорода.

Мальчишки сели на старый изогнутый ствол давно спиленной яблони и стали устало смотреть вдаль, отдав последние физические силы своих истощенных недоеданием организмов сельским работам. Немного отдохнув, они оба начали разглядывать новые мозоли, появившиеся на натруженных ладонях.

– У нас сад хороший, яблок много дает, –  начал говорить Толик – сын хозяйки, ставший другом Вите после его появления у них в доме.

Ему тоже было восемь лет, но, в отличие от своего товарища, он так и не начал ходить в школу, потому что началась война, потом они оказались в оккупации, а само здание расположенной неподалеку сельской четырехлетки было занято проживающими там беженцами. Ребята сдружились. Вместе помогали старшим по дому и хозяйству, вместе шалили, что было свойственно их возрасту. Постепенно они забыли прежние горести. В их теперешней жизни укоренились военные порядки. Иногда, чтобы хоть как-то отключаться от постоянного чувства голода, Витя начинал учить грамоте своего нового друга – благо времени на это у них было много. К их занятиям часто присоединялась старшая сестра Толика Лена, которая тоже активно участвовала в обучении грамоте брата, но быстро ретировалась из-за постоянно возникавших между ними ссор. В свою очередь, Витя оказывался куда более терпеливым и настойчивым преподавателем, от чего приятель с удовольствием слушал его и перенимал те небольшие знания, которые мог получить от юного учителя, за спиной которого был всего месяц учебы во втором классе. Они не заметили, как к ним сзади подбежал их общий товарищ Митя, который, еще не отдышавшись, встал напротив и начал взахлеб рассказывать об увиденном им.

– Там, там столько наших солдат нагнали, –  чуть ли не заикаясь говорил Митя, –  человек сто, может больше. Туда, где амбар, что на днях колючей проволокой обнесли. Их всех за нее загнали. Они и сейчас там, все грязные, бородатые, худые до костей, смотреть жалко.

Ребята не моргая слушали друга, широко открыв рты от удивления.

– Где это? Побежали скорее туда! – первым отреагировал Витя, уже не раз сталкивавшийся с пленными красноармейцами, которых много раз видел еще в Мценске, общался с ними и не понаслышке знал об их тяжелой участи.

Мальчишки вместе двинулись к указанному товарищем месту, подгоняемые Витей, сердце которого защемило от одной только мысли снова столкнуться с людьми, жестоко угнетаемыми в нечеловеческих условиях. Друзья миновали сельские улицы и, уже добравшись до окраины, столкнулись там с группами деревенских женщин всех возрастов, издали наблюдавших за скопившимися за забором с колючей проволокой пленниками. Навстречу ребятам шли не спеша три старушки, скорбно опустившие головы. Одна из них вытирала краем повязанного на голове платка слезы и негромко причитала, обращаясь к той, что была ближе:

– За что же их так? Они же не звери какие!

За ними, чуть поодаль, шла еще одна группа женщин. У всех по щекам текли слезы.

– Совсем их не кормят, что ли? – пробурчала одна.

– Так голодом морят! Вон, на кого похожи, –  вторила ей другая.

Ребята оглядели идущих женщин. Услышав их разговор, они прекрасно поняли, что их ожидает в том месте, куда они держали путь. Они испытывали те чувства, которые могут испытывать только те, кто уже несколько месяцев вместе со всеми борется за выживание, находясь в объятиях чуждой им силы, что принесла на их землю боль и страдания, слезы и смерть.

Возле овражка, поросшего только что пустившими новую листву деревьями, стояли полтора десятка деревенских женщин. Они поочередно осторожно выглядывали из своего укрытия в сторону стоявшего в сотне метров от них ряда столбов с натянутой на них колючей проволокой. Там находилось огромное количество в основном молодых мужчин. На большинстве из них еще угадывалась красноармейская форма, настолько грязная и изношенная, что с расстояния в несколько десятков метров она была, скорее, похожа на лохмотья. Лица узников были темны, их покрывала сплошная засаленная щетина. По их виду было понятно, что в заточении отсутствуют элементарные санитарно-бытовые условия. А медленное передвижение этих людей, впалые щеки, натянутая на скулах кожа, ввалившиеся глаза с темными кругами под ними говорили об истощении организмов, вызванном скуднейшим питанием. Руки пленники держали вдоль бедер, просто свесив их, обнажив грязные до черноты пальцы и худые кисти, изможденные рабским физическим трудом. Красноармейцы просто стояли и смотрели в сторону деревенских женщин. Некоторые из них опускали головы, отворачивались и медленно уходили вглубь территории лагеря, где виднелось скопление узников, сидевших на голой земле под открытым небом.

Ребята застыли на месте, разглядывая новую и ужасную для них картину. Так продолжалось несколько минут, проведенных в полном молчании. Увиденное никто из них не комментировал. Все это время они не произнесли ни единого слова. Они продолжали бы так стоять и дальше, если бы одна из женщин не обратилась к ним:

– Шли бы вы, ребятки, по домам. Не для вас тут все…

Мальчишки посмотрели на нее и послушно отошли в сторону. До них донеслись разговоры из группы женщин, тихо переговаривавшихся между собой и периодически выглядывавших из-за деревьев в сторону узников лагеря.

– Чем бы подкормить их? – сказала одна.

– Чем? Самим есть нечего! Детей кормить нечем, –  ответила вторая.

– На посадку еле наскребли, –  с тоской в голосе приняла участие в беседе третья.

– Может, мужиков наших где встречали? Надо бы расспросить их, –  неожиданно сменила тему разговора четвертая, продолжая смотреть в сторону лагерной ограды.

– Уже, считай, спросили. Немцы и близко к ним не подпустили, штыками нас погнали, –  ответила ей пятая, бросив злобный взгляд в сторону видневшейся недалеко гитлеровской наблюдательной вышки.

– А ну-ка, дайте я покричу им. Может, услышат? У меня голос сильный, –  вдруг вмешалась в общую беседу плотная высокая селянка.

Она подалась чуть вперед и, сложив руки рупором возле рта, стала громко говорить, обращаясь к нескольким пленным, продолжавшим стоять возле колючей проволоки:

– Эй! Спроси у них про мужа моего, –  попросила ее одна женщина, назвав имя и фамилию своего супруга.

Один из узников оживился и поднял голову, услышав голос громко кричавшей женщины.

– Спроси там, встречал его кто? Мужа моего, –  продолжала взывать женщина.

Красноармеец изобразил жестом, что не слышит толком вопроса и напрягся, прислушиваясь к тому, что дальше скажет женщина. Рядом с ним оживились еще несколько пленников. Они подошли ближе, тоже пытаясь уловить слова кричавшей женщины.

– Я говорю: не встречали? Высокий такой, плечистый, –  она стала показывать руками, представляемые ей габариты человека, считая, что ее собеседникам за колючей проволокой будет так понятнее воспринимать ее слова.

Красноармейцы оживились и, видимо, уловив отдельные слова, стали переговариваться между собой, соединяя воедино поступившую к ним в виде криков и жестов информацию. И вдруг они быстро и дружно повернули головы в одну сторону и разом в испуге отхлынули от ограждения, бегом удалившись вглубь территории лагеря. Стоявшие за деревьями женщины в недоумении проводили взглядами своих несчастных собеседников.

Между укрытием женщин за деревьями и колючей проволокой ограды появился высокий немецкий солдат, которого они уже видели в числе охранников лагеря. Он, быстро шагая, достиг места, где стояли пленники, и резко повернулся в сторону деревьев, направив строгий, как у сторожевого пса, взгляд на прятавшихся от взоров стражей сердобольных местных жительниц. Гитлеровец заметил женщин, стоявших в удалении. На ходу он скинул с плеча карабин, взмахнул им и выкрикнул ругательства на немецком языке, требуя покинуть близлежащую к лагерю территорию. Однако женщины не уходили. Они молча сверлили взглядами немецкого солдата, изредка негромко посылая в его адрес проклятия. Увидев упорство и нежелание выполнить его требования, гитлеровец остановился и демонстративно положил кисть на затвор карабина, показывая серьезность своих намерений. Только теперь, увидев это, женщины повернулись и удалились прочь.

Большинство их мужей и взрослых сыновей еще в прошлом году, до наступления оккупации, покинули свои дома и отправились на фронт, мобилизованные на защиту Отечества. Кого не успели призвать из-за работы в органах власти или в сельском хозяйстве, те в большинстве своем пополнили ряды немногочисленных и порою стихийно сформированных партизанских отрядов. Немногие остались в своих домах и стали служить новой власти, обрекая себя и свои семьи на тихую, негласную ненависть и презрение остальных, кто оставался честным перед своей совестью.

Никто в их деревне не успел еще получить похоронку, ни до одной семьи не дошла ни скорбная, ни радостная весть. Слишком быстро были завоеваны эти места, слишком скоро военная машина прокатилась стальным катком по этой территории и направилась дальше, на север, в направлении Москвы. Находясь в оккупационной изоляции и не имея возможности получать вести из-за линии фронта, селяне не знали о том, живы ли их близкие. Но, видя гонимых через их деревню пленных красноармейцев и наблюдая за их содержанием в близлежащем концентрационном лагере, получая скудную, на уровне слухов, информацию о происходящем на фронте, они могли только догадываться, что там происходит, и переживать за судьбу своих мужей, отцов и сыновей.

Витя с друзьями присоединился к убегающим от охранника женщинам, которые, едва расстояние показалось им безопасным, сбавили шаг и стали переговариваться между собой:

– Подкормить бы их надо тем, что есть, –  негромко сказала одна.

– А ты, поди подойди! Вон, этот, как ружье свое вскинул! Стрельнет не раздумывая, –  отвечала ей вторая.

Диалог между женщинами затягивался. Находясь между ними, Витя неожиданно предложил:

– А давайте я отнесу! Я шустрый. И я – ребенок, по мне стрелять не будут.

От удивления все остановились и посмотрели на мальчика, слова которого ввели в оцепенение даже его друзей.

– И ты совсем не боишься? – наконец спросила его одна из женщин.

– Ни капельки! – бравировал Витя, еще совсем не отдавая по своей детской наивности отчета своим словам.

– А, так ты Мценский! С бабушкой и хромоногим дядей живешь? – посмотрела на него та, что перекрикивалась с пленными красноармейцами. –  И не жалко тебе их? А вдруг с тобой что случится?

– Плакать по мне некому, мамки у меня все равно нет, –  вдруг выпалил Витя так, что заставил поразиться своим словам всех вокруг.

Отступать от своих намерений он не собирался. Мальчик твердо стоял на этом. За время, проведенное в оккупации, он утратил способность жалеть себя, покорился судьбе и боролся с трудностями лишь тогда, когда просто требовалось выжить в глубоком тылу вражеских войск во время голодного существования первой военной весной.

– Как же плакать никто не будет? А бабушка, а дядя твой? Ты последний, кто остался у них! – вдруг осадила Витю голосистая женщина и пошла дальше, оставив тем самым без ответа его предложение.

Поворчав и поругав его за беспечность, группа деревенских жительниц стала удаляться в направлении собственных домов. Нарочно отстав, одна из них, что постарше, взяла мальчика за плечо и тихо сказала, склонившись почти к самому уху ребенка:

– Ты попозже ко мне приходи, я чего-нибудь соберу для них, что найду. А ты снесешь. Только осторожно!

Она озабоченно посмотрела на Витю, жалея одновременно по-матерински и его, и тех пленных, которых собиралась хоть немного подкормить, взяв продукты из того скудного рациона, которым располагала ее семья. Ее рука несколько раз скользнула по давно не стриженной шевелюре мальчика, смотревшего на нее таким взглядом, каким может одарить ребенок лишь свою родную мать после долгой разлуки с ней в момент долгожданной встречи. Зная о пережитой Витей и его семьей трагедии, женщина поцеловала его в макушку и быстро отвернулась, стараясь одновременно спрятать горестные эмоции и перестать видеть глаза мальчика, инстинктивно сверлящие ее, жаждущие получить компенсацию за отсутствие материнской любви и ласки. Он провожал ее взглядом, отмечая для себя внешнее сходство этой женщины со своей матерью. Витя застыл на месте, как будто увидел именно ее, внезапно воскресшую и сейчас удалявшуюся от него. Рот его приоткрылся, глаза округлились. Через мгновение он опомнился и сбросил оцепенение, вызванное видением. Но полностью переключиться на реальность смог не сразу. Перед глазами возникло доброе и любящее лицо матери, ласково смотревшее на него в те моменты, когда он засыпал, и тяжелые веки с трудом поднимались, пытаясь остановить взгляд на образе самого близкого и горячо любящего его родного человека. Витя часто заморгал, силой воли приводя себя в чувство. Он замотал головой, осмотрелся по сторонам и в итоге невольно заплакал, смахивая с лица крупные слезы.

– Мама! – простонал он. –  Мама!

Мелкие капли холодного дождя упали на его голову и плечи. Потом дождь усилился, уже изрядно поливая одиноко стоящего на дороге и горько плачущего мальчика, все еще не уходившего с места. Витя как будто ждал, что в ответ на его взывания появится мама, обнимет и крепко прижмет к себе, успокаивая своим ласковым голосом, как обычно это делала во время их мирной жизни в родном доме. И больше всего ему сейчас хотелось хоть на минутку вернуться в то время, когда они жили с отцом, матерью и сестрами под одной крышей, когда рано утром облаченный в военную форму отец уходил на службу, а мама, оставаясь дома, хлопотала по хозяйству и смотрела за детьми.

– Ну, чего ты? – Толик, сидя на корточках возле Вити, подталкивал и торопил его.

Тот сжимал в худенькой руке кусок грязной материи, в которую были завернуты три маленькие вареные картофелины, пара луковиц и несколько крошечных кусочков черствого, начинавшего плесневеть хлеба. Этот поистине деликатес, по местным меркам, ребенок бережно принес в кармане своей курточки, аккуратно придерживая его, чтобы не выронить. Он прошел в направлении концентрационного лагеря, сосредоточенно оглядываясь по сторонам, словно опасаясь слежки или преследования полицаями, что иногда патрулировали улицы и отгоняли сердобольных деревенских женщин от близлежащей к месту содержания узников территории. Но на трех мальчиков они не обратили никакого внимания. Никто из полицаев не заметил, как быстро и проворно промелькнули у них под носом ребята.

– Боишься? – тихо спросил Толик, с волнением глядя прямо в глаза товарищу.

В знак отрицания Витя помотал головой и посмотрел на сжимаемый в руке сверток с картофелинами, луком и хлебом.

– Ничего, мы с тобой. Если что, поможем. Ты же маленький, а они по детям стрелять не должны, –  сказал второй мальчик в знак поддержки товарища.

Витя с удивлением взглянул на него, пытаясь понять, чем могут помочь ему друзья в данный момент, но не подал вида, ценя дружбу и заботу о себе в трудную минуту. От слов товарищей ему легче не стало, а груз ответственности начал давить еще сильнее, не оставляя шанса повернуть назад. Он взглянул сквозь кустарник, за которым простиралась почти полностью открытая поляна, миновав которую он смог бы подобраться к ограде лагеря. За ней были видны одетые в грязные лохмотья пленные солдаты Красной армии. Он медленно встал и, не глядя на друзей, шагнул из кустов на поляну. Не советуясь с ними, мальчик твердо решил для себя быстро преодолеть хорошо просматриваемый участок, перекинуть через ограду сверток и бегом вернуться назад. Внезапность и быстроту он считал своим преимуществом. А ответственность за маленькое, но очень нужное мероприятие он брал только на себя, не желая подставлять своих друзей.

«У них мамы есть, а у меня нет! Плакать по мне некому!» – сказал сам себе Витя, настраиваясь и бодрясь.

Он быстро зашагал по поляне, направляясь прямо к ограде концентрационного лагеря. Взгляд его был направлен чуть в сторону, где виднелась открытая по бокам будка солдата-охранника. В такой же будке, расположенной с другой стороны, в этот момент никого не было. Впереди оставалось не более тридцати метров открытого пространства. Сердце бешено колотилось в груди мальчика. Голова его от волнения вжалась в плечи. Он ускорил движение, перешел на бег и с размаху швырнул сверток с продуктами через ограду, когда до нее оставалась лишь пара шагов. Маленькая посылка перелетела через верхнюю нить колючей проволоки и упала прямо на землю, где по всей территории лагеря была тщательно изъята из грунта и съедена пленниками едва проросшая весенняя молодая трава.

Красноармейцы заметили Витю только тогда, когда он уже разбегался и делал замах своей худенькой рукой, отправляя свой скромный подарок обреченным на ужасное заточение людям. Несколько человек бросились навстречу ему, но, видимо, не только для того, чтобы быстро заполучить содержимое посылки, но и просто поблагодарить маленького и очень смелого человечка за заботу о них и невероятную отвагу.

– Спасибо, парень! – хрипло выкрикнул один из них, коснувшись рукой ограды из колючей проволоки. –  Спасибо тебе!

Витя после броска свертка сразу же повернул назад. Он рассчитывал на быстрый скрытый от охраны отход. Тогда можно будет еще не раз приходить к лагерю и доставлять посылки с продуктами пленным красноармейцам.

Мальчик споткнулся, зацепившись носком ботинка о маленькую кочку, упал и перекувыркнулся, распластавшись на земле головой в направлении лагеря. Он поднял лицо, пытаясь сориентироваться, потом встать и бежать дальше. Именно в этот момент до него донеслись слова благодарности пленного солдата. Витя, услышав их, поднял глаза и увидел лицо человека, приблизившегося к ограде и хватавшегося за нее руками. Он быстро поднялся, но не смог двинуться с места, прикованный взглядом к красноармейцу. Изъеденное струпьями, несколько месяцев не бритое лицо, впалые, в темных морщинах глаза, засаленные, слипшиеся волосы, грязная до черноты форма и разодранная в клочья телогрейка, утратившая свой первоначальный цвет. Солдат впился глазами в мальчика. Худыми до костей пальцами рук, покрытыми коростой от грязи, он вцепился в нити колючей проволоки и не моргая смотрел на Витю, одновременно благодаря его за поступок, восхищаясь им и в то же время как будто прощаясь.

– Спасибо тебе, –  уже неслышно было его слов, но которые легко угадывались по шевелящимся губам пленного.

Мальчик застыл на месте, не в силах отвести взгляда от красноармейца. Немало повидавший за последние месяцы, увидевший смерть людей, ужасы оккупации, голод, издевательства фашистских прислужников, он столкнулся с новым для себя явлением. С тем, с чем еще не сводила его судьба. Перед ним был тот, на чьем месте мог оказаться и отец Вити, и любой из отцов его друзей, кто еще в первые месяцы войны ушел на фронт. И даже те пленные красноармейцы, которых ему довелось видеть несколько месяцев назад, не выглядели столь страшно, как этот. Пленный солдат, стоявший перед мальчиком, смотрелся жутко. Тело его трясло от холода и голода, вывалившиеся из орбит глаза страшным взглядом сверлили Витю. Губы шевелились, что-то пытаясь спросить у него, но звук едва доходил до мальчика. Наконец он услышал:

– Как зовут тебя?

Из-за спины солдата стали появляться фигуры других узников концентрационного лагеря, выглядевших не менее удручающе, чем их товарищ. Они впивались глазами в ребенка, олицетворявшего в данный момент для них нечто значимое, некий образ той жизни, что еще теплилась в тех, кто существовал за пределами колючей проволоки, кто боролся за жизнь посреди смертельного зла в окружении вражеских сил. Во взглядах пленников вспыхивали искры надежды на их далеко не бесцельное пребывание в лагере, на надежду на жизнь, на спасение.

– Беги, малец! – вдруг вскрикнул кто-то из заключенных.

После этих слов все узники одновременно повернулись в сторону, явно увидев что-то или кого-то представлявшего опасность для их гостя. Витя услышал немецкую речь, по интонации соответствовавшую ругательству. Он наткнулся взглядом на охранника, пристально смотревшего на него и уже сбрасывавшего с плеча карабин. Глаза мальчика вспыхнули от страха.

– Беги, не стой! – снова крикнул кто-то из пленных, когда немецкий солдат положил руку на затвор и клацнул им, не то запугивая ребенка, не то уже собираясь открывать по нему огонь.

– Сволочь! – громко заорал хриплый простуженный голос из толпы узников концлагеря, которых становилось все больше в этот момент возле ограды.

Они спешно, хромая и спотыкаясь, подтягивались к месту общего стихийного сбора, где их товарищи криками подгоняли Витю и отвлекали внимание стражника, посылая в его адрес проклятия. Мальчик рванул с места что было сил, имевшихся в его ослабленном голодом организме. Он бежал, не разбирая пути, не видя кустов, за которыми его должны были ждать товарищи. Он перестал слышать голоса узников, начавших митинговать в его поддержку и готовых отдать собственные жизни за жизнь одного маленького человечка, продемонстрировавшего им настоящую грань смелости и отваги. Витя бежал, цепляя краями брюк и куртки ветки кустарника и молодых побегов. До заветного укрытия оставалось всего ничего, когда позади резко хлопнул выстрел. Не чувствуя собственного тела, он ввалился в уже густо покрытые зеленью кусты, проскочил сквозь них и стал метаться в поисках своих друзей, которых не находил.

На некоторое мгновение он пришел в себя и повернулся в сторону лагеря, откуда все еще доносились крики и брань. Вдоль ограды бежали несколько вооруженных солдат. А узники стремительно удалялись вглубь территории лагеря, видимо уже убедившись, что навестивший их ребенок смог уйти на безопасное расстояние. Витя растерянно метался по кустам, пытаясь найти своих товарищей. Но ни того, ни другого нигде не было. Он прекрасно помнил то место, где оставил их. Там все еще виднелась вытоптанная ребятами трава. Поняв, что те покинули укрытие, испугавшись появления в поле зрения солдата-охранника, мальчик немедленно побежал по пути возможного отхода своих друзей, надеясь настичь их где-то по дороге.

– Попался! – взревел из кустов чей-то голос, и ворот Витиной куртки схватила и резко дернула на себя чья-то сильная рука.

Ребенок повернулся, повиснув в цепком захвате, и понял, что очутился в руках местного старосты, напоминавшего своим видом и прежде всего поведением того самого бородача, что был фашистским прислужником в Мценске. Того самого бывшего торговца, что был повинен в смерти Витиной матери.

– Как я вас всех мценских ненавижу! – прорычал староста, сжимая в руках за грудки худенькое тельце мальчика.

Он впился злобным, хищническим взором в ребенка, показывая только одно желание – растерзать! Ноздри старосты вздувались, глаза наливались кровью, лицо багровело, щетина бороды и усов топорщилась. Он, казалось, хотел уничтожить взглядом попавшегося в его звериные лапы мальчика. Витя повис в его руках, обмяк и превратился в полуживого ягненка, приготовившегося принять свою участь. Горячее дыхание старосты обдавало его лицо зловонным запахом самогона и чеснока. Бешеные глаза парализовали волю ребенка. Но это длилось лишь мгновение. Пойманный маленький зверек в доли секунды превратился в отчаянного бойца, не собиравшегося покорно встречать свою погибель. Перед взглядом мальчика промелькнуло ненавистное ему лицо бородача, погубившего его близких, которому он желал лишь мученической смерти. Витя начал бешено брыкаться, стараясь как можно сильнее ударить старосту. Взрослый и сильный мужчина от неожиданности отшатнулся назад, замешкался, растерялся. Он ослабил хватку, чем непременно воспользовался мальчик и вырвался из его рук, но не побежал, а лишь мгновенно сгруппировался для отчаянного броска на обидчика, собираясь вести схватку до смерти.

Едва оказавшись вне захвата старосты и уже изготовившись для решительной атаки, Витя вдруг опешил, увидев, как на его соперника сзади навалилась его собственная жена. Женщина одной рукой схватила мужа за ворот куртки, дернула на себя, лишив его равновесия, а другой рукой, в которой держала большого размера половую тряпку, стала бить его, приговаривая и крича:

– Холуй немецкий! Ребенок-то чем тебе помешал? Нашел с кем воевать, окаянный!

Она неистово била мужа сжимаемой в руке тряпкой, продолжая кричать на него отборной бранью, слова которой чередовались с ненавистью к его прислужничеству фашистам.

– Иди, малый, иди с Богом! Не тронет он тебя больше! – женщина смотрела на Витю и говорила, через слово сдувая спадавшие на лицо растрепанные волосы.

Староста полулежал у нее в ногах, обезумевшими глазами глядя на жену и никак не решаясь подняться, сраженный последствиями алкогольного угара и унизительным избиением выступившей в защиту ребенка женщины.

…– Скорее бы грибы пошли. Хоть грибами наесться, –  Витя мечтательно смотрел в чистое летнее небо, сложив руки под головой и вытянув тело на мягкой луговой траве.

– Что толку, –  ответил ему лежавший рядом мальчик Митя, недавно подружившийся с ним. –  Нам взрослые все равно запрещают в лес ходить.

– Ну мы же ходим, –  спокойным и невозмутимым тоном проговорил Витя, продолжая разглядывать медленно проплывающие в небе редкие облака и перебирая губами длинную тонкую травинку.

– Ага! То на мертвеца набредем, что с прошлого года лежит там убитый, то еще чего увидим. –  Толик повернулся к друзьям, приняв в разговоре сторону Мити.

– Да и страшно там стало, –  продолжал отстаивать свою позицию мальчик. –  До войны так не было, а сейчас и подходить к лесу неохота. Да и староста лютует, говорит, что если кого в лесу встретит, то не пощадит.

– Ну и не ходите, раз вы старосты боитесь! А я его нисколько не боюсь! – начал злиться на товарищей Витя, но едва он это произнес, как уловил в воздухе странный нарастающий звук, похожий на затянувшийся гул, доносившийся откуда-то с высоты.

Он вскочил, что за ним проделали и ребята, и стал всматриваться сначала вдаль, вдоль линии горизонта, потом выше, на край голубого неба, скользя глазами по кромкам растущих неподалеку деревьев. Гул приближался, от чего все три мальчика неспокойно и дергано вертели головами, пытаясь рассмотреть источник звука.

– Точно вам говорю, что это самолет! – почти кричал Митя.

– И не один, –  спокойно прокомментировал его слова Витя, который уже перестал суетиться и безошибочно, по его мнению, определил сторону появления летающих машин.

Ребята негласно повиновались ему, посмотрев туда же. Они замерли, под стать своему самому смелому и боевому товарищу, уже не раз подтверждавшему не только словами, но и делом свою безграничную отвагу.

В мальчишеской среде Витя прослыл настоящим храбрецом, не жалевшим себя в самые трудные периоды жизни. Он смело приходил в дома сердобольных местных жительниц и просил у них что-нибудь из еды для томившихся за колючей проволокой концентрационного лагеря военнопленных. Ему редко кто отказывал, отдавая в основном то, что уже мало могло походить на съестное, часто думая, что мальчик снесет это домой своей бабушке. Но Витя упорно выполнял как будто кем-то поставленную перед ним боевую задачу по организации помощи узникам. Он ни разу не взял себе то, что нес пленным, и, порою шатаясь от голода и потери сил, пробирался к ограде лагеря и перебрасывал через нее свою скромную посылку. Его замечали охранники, из которых находились те, кто просто кричал, отгоняя непрошеного гостя, но были и такие, кто рьяно выполнял свою работу, бежал за мальчиком и клацал затвором карабина, намекая на возможную стрельбу в случае его повторного появления. Но это не останавливало его, превратившего свою деятельность в настоящую борьбу. Витя часто отправлялся к лагерю и вел наблюдение из укрытия. По солнцу он определил приблизительное время смены караулов, вычислил наиболее ретивых охранников, нашел самые безопасные места для подхода. Остальные ребята просто следовали за ним, стараясь безропотно выполнять его простые команды:

«Тише. Пригнуться. Не высовываться».

Они боялись его и по-мальчишески уважали. Но это был страх не перед сильным физически, заставлявшим других относиться к себе с позиции возрастного превосходства, как это часто делали старшие. Это было уважение к храбрости и смекалке, сполна наделившей характер маленького мальчика на девятом году его юной жизни. Он никому не навязывал своего лидерства, никого не подчинял и не заставлял что-либо делать. Он просто шел вперед, а остальные следовали за ним и делали то, что нужно, под руководством Вити, который лишь требовал соблюдения дисциплины от тех, кто оставался рядом с ним.

Среди редких и медленно плывущих по небу облаков наконец появились крылатые тела боевых самолетов, с трудом различимых из-за большого удаления от земли. Мальчишки застыли на месте, вглядываясь в высоту, где, выдерживая построение, с гулом плыли девять темных силуэтов. Напрягая зрение, Витя пытался различить их принадлежность, разглядеть на плоскостях знаки различия. В груди сжималось и неистово колотилось маленькое сердце, отчего-то подсказывавшее своему владельцу, что он видит именно свои родные самолеты авиации Красной армии.

Много раз, сидя в погребе, где укрывались всей семьей от бушевавших наверху боев, он слышал гул авиационных моторов, вой пикировщиков, свист падающих бомб, грохот разрывов. Но видеть летящие самолеты ему приходилось не часто. Как правило, те немного снижались над городом и уходили куда-то вдаль, где, по слухам, остановились наступавшие советские части. Оттуда доносились глухие звуки бомбежки. Если взгляд ловил в небе темную фигуру, то, как правило, мальчику удавалось разглядеть кресты и свастику на крыльях и фюзеляже. В память врезались контуры крылатых машин, их очертания. Сейчас он видел другие силуэты, какие еще не встречал в дымном небе прифронтового Мценска. Отличался и звук ревущих в небе двигателей.

– Неужели наши! – тихо сказал сам себе Витя, не отрывая взгляда от неба.

Он завертел головой по сторонам, как будто искал чьей-либо поддержки. Как будто кто-то из взрослых сейчас скажет ему:

«Наши войска наступают! Скоро разобьют немцев и освободят от них родную землю! И ты, Витя, вернешься домой. А вскоре увидишь папу, который приедет и радостно обнимет тебя».

Он задумался об отце, последняя весточка от которого была еще летом прошлого года. С тех пор он ничего не знал о нем. Не знал, жив он или нет? Глазами, полными слез, Витя посмотрел в сторону, размышляя над возможной картиной возвращения отца домой. Он искал оправдания тому, что под руководством гитлеровцев пленные красноармейцы разобрали по бревнам их дом. Что в живых нет матери и сестренок. Что не осталось ничего, что было когда-то у его семьи. Да и самой семьи почти не осталось. Он с трудом сдерживал слезы, не желая показывать друзьям свою слабость. Он побрел в сторону дома, где обитал на вынужденном постое у хозяев с дядей и бабушкой.

Уже не первый день Витя ломал голову над возможной организацией побега пленных красноармейцев из концентрационного лагеря. Он тихо поделился своими мыслями с Ильей, желая сделать его главным советчиком в этом вопросе и, вообще, думая привлечь его на свою сторону.

– И не ходи туда больше, прошу тебя. Подумай о бабушке и обо мне. Староста лютует. Он и так на нас косо сморит. Да и ты, если попадешься ему, он с нас всех потом спросит. –  Илья взволнованно смотрел на племянника, пытаясь отговорить его от задуманного: – Ты все равно им ничем не поможешь. Партизан в окрестностях нет. Немцев полно. Куда они пойдут?

В силу своего малого возраста Витя не особенно понимал наставления дяди и все равно бредил мыслями об организации побега. В его незамысловатый план входило нападение на часового, которого он собирался устранить сам, ударив того со всей силы по голове заранее припасенной небольшой дубинкой, что где-то нашел и примерил к своим рукам. Погрузившись в размышления, мальчик оказался возле дома деревенского старосты и успел шмыгнуть за дерево, став невидимым для него. Витя прижался к стволу и начал вслушиваться в словесную перепалку хозяина дома и его жены, когда-то спасшей парня от пребывавшего в пьяном угаре разъяренного мужчины. Тот выгонял из-за ворот запряженную телегу и радостно бормотал сам себе под нос:

– Эй, говорит он мне, помоги мне, у меня с ногами что-то. Перебиты, похоже.

Легкой прыгающей походкой староста обежал вокруг лошади, перекидывая через ее голову поводья.

– Я, говорит, штурман с самолета, один смог спрыгнуть, –  мужчина снова обогнул повозку и скрылся за воротами, откуда снова появился с большим мотком веревки в руках. –  На Орел мы летали немцев бомбить, говорит мне.

– Ты выдашь его! Выдашь! Ведь нутром чувствую! Прихвостень ты! – женщина почти повисла на руках у мужа, пытаясь сдержать его радостный порыв.

– Отстань, дура! За такой товар германцы мне хорошо заплатят, вот увидишь! – Он выскользнул из ее рук и легко запрыгнул на телегу, сразу же чмокнув губами лошаденке, давая ей тем самым команду на движение вперед.

Витя напрягся, сопоставляя в голове последние события и начиная понимать, что слух и зрение не обманули его и несколько часов назад он действительно видел в небе советские самолеты. В душе мальчика колыхнулась робкая надежда на успехи Красной армии, на скорое освобождение родного города и возвращение домой, где в огороде находились могилы самых дорогих ему людей.

– Привезу я его, привезу! – почти пропел староста, ударяя поводьями по спине свою лошадь.

Его жена неодобрительно закивала. Она резко повернулась в обратную сторону, как будто искала спасения или защиты у кого-то, кто мог оказаться рядом. Глаза ее наполнились слезами. Она испуганно смотрела по сторонам и в расстройстве опустила голову на грудь, прекрасно осознавая, что ничем не сможет противостоять намерениям своего мужа погубить найденного им в лесу раненого штурмана с советского бомбардировщика, сбитого гитлеровцами во время авиационного налета на занятые ими предместья Орла.

Витя наблюдал за женщиной, оставаясь в своем укрытии до тех пор, пока она не исчезла за порогом собственного дома. Потом стал всматриваться в сторону видневшейся за поворотом и густым кустарником дороги, по которой скрылся из виду уехавший староста. Он перебирал в голове мысли, сопоставляя увиденные в воздухе советские самолеты и словесную перепалку женщины со своим мужем, из которой легко выстраивалась картина скорого прибытия того с раненым советским штурманом на телеге, которого он в скорости собирался выдать гитлеровцам.

По телу мальчика пробежал легкий холодок. Он вжался спиной в ствол дерева и уже принял решение бежать к Илье и просить у него помощи в убийстве старосты. Прокручивая в голове свой дерзкий план, он начал осознавать, что его дядя в силу физической неполноценности и частой нерешительности явно откажется приводить в действие замыслы племянника. К тому же Витя на девятом году жизни еще никак не мог отдавать полного отчета своим задумкам, действиям и их последствиям. В растерянности он опустился на колени и решил действовать самостоятельно, прибегнув к помощи жены старосты, которую считал своим союзником.

Разогретый обдумыванием планов он пришел в себя лишь тогда, когда до его слуха донесся топот конских копыт, знакомый ему с детства, когда на обед со службы верхом на высоком жеребце приезжал его отец. Витя выглянул из-за дерева и увидел остановившуюся у ворот телегу, с которой староста медленно и осторожно снимал кого-то облаченного в военную форму.

Удерживая на руках тяжелый груз, мужчина направился к порогу дома, приговаривая не то себе самому, не то тому, кого нес на своих руках:

– Ничего, ничего, сейчас подлечим тебя, потом партизанам передадим.

Его жена суетливо бегала возле него, тихо охая себе под нос.

– Тряпки чистые давай, дура! Не видишь, у него ноги все в крови, –  ворчал староста на женщину, растерянно смотревшую на него.

Проводив их взглядом до порога, Витя взглянул на телегу, на которой лежал странный по виду груз, напоминавший большой ком материи и несколько мотков тонкой веревки.

– Парашют! – почти воскликнул мальчик.

Он подбежал к телеге и стал разглядывать никогда не виданную им вещь, еще до войны описанную ему отцом и нарисованную карандашом в ученической тетради. Он вспомнил рассказ о принципе действия парашюта, до конца тогда не понимая большую часть слов в рассказе родителя.

Из горницы послышался грубый и хриплый голос старосты, заставивший Витю снова спрятаться за стволом дерева и наблюдать за тем, как мужчина запрыгнул на телегу и быстро уехал, увозя свой груз в качестве доказательства о найденном в лесу летчике.

– Вот сволочь! – выругался мальчик в его адрес и направился к порогу дома, куда только что был внесен раненый.

В просторной и чистой комнате он увидел лежащего на хозяйской кровати летчика в кожаном реглане. Склонившаяся над ним хозяйка дома ножом вспарывала тому брюки на бедре и при этом приговаривала взволнованным голосом:

– Я вам сейчас рану обработаю и перевяжу, а вы сразу в лес тикайте, хоть ползком, –  она продолжала говорить, не отрываясь от дела, и поливала раны на ногах летчика мутной жидкостью из стеклянной бутылки.

Раненый искривил лицо от боли и посмотрел на женщину:

– Отчего же уползать в лес? Мужик ведь сказал, что спрячет меня?

– Спрячет? – огрызнулась женщина. –  Да он за немцами поехал, сюда их привезти хочет.

Летчик схватил ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза.

– Он староста. Немцам служит. Прихвостень он немецкий! – громко крикнула женщина и в отчаянии бросила на пол окровавленные тряпки.

Она отошла к окну, опустилась на стул, закрыв лицо руками, и заплакала от собственной беспомощности.

Витя повернулся к лежащему на кровати летчику. Он стал разглядывать этого человека, считая его в данный момент полубогом. Глаза его скользили по закопченному лицу молодого человека с ниспадавшими на высокий лоб темными мокрыми волосами. Ворот гимнастерки был расстегнут, обнажая потную шею. На голубых петлицах были лейтенантские кубари и перекрещенные с винтом крылья. Через кожу реглана была туго перекинута портупея и ремень планшета, лежавшего где-то сбоку от окровавленного бедра летчика.

Тот увидел вжимавшегося в дверной косяк мальчика и спросил его:

– Немцев не видно?

Витя вздрогнул от неожиданности. Но моментально сообразил, что от него требуется, и посмотрел в открытый дверной проем, потом повернулся к лейтенанту и в ответ помотал головой. Дальше он решил более тщательно вникнуть в обстановку и выскочил на улицу, где окинул взором дорогу, насколько ее было видно. Мальчик вернулся назад и громко, словно докладывая, сказал:

– Пока нет никого.

– Помоги мне, парень, –  позвал его к себе летчик и стал извлекать наружу содержимое планшета и рвать его на части.

Витя приблизился к нему в готовности выполнять все указания лейтенанта.

– Давай в печку это бросай, бери спички и поджигай! – летчик кивнул в сторону открытого жерла деревенской печи. –  Что стоишь, давай мигом!

Мальчик схватил из его рук обрывки карт и схем, еще какие-то бумаги и перетащил их к печи. Придя в себя, хозяйка дома кинулась к нему и разожгла огонь, помогая Вите, который отдал ей последние клочки бумаги и снова подошел к летчику, ожидая от него новых распоряжений. Он разглядывал лейтенанта, замечая, как напряжено его лицо, как трясутся губы и стекают по влажному лицу струйки пота, как багровеет молодое лицо мужчины. Тот одернул на груди реглан и что-то схватил рукой. Другую руку он запустил под гимнастерку и начал вертеть ею под тканью, как будто скручивая что-то. Витя наблюдал за летчиком и почти охнул от удивления, широко открытыми глазами глядя на ладонь, в которой лейтенант держал только что снятый с груди орден «Красной Звезды»:

– А это в ближайшем колодце утопи, слышишь?

Витя уставился на него, не решаясь выполнить данное указание. Глаза его моментально наполнились слезами. Он растерянно посмотрел на летчика и часто заморгал. Взгляд того тоже менялся. Брови приподнялись. Подбородок затрясся. Голубые, под цвет петлиц, глаза лейтенанта становились влажными.

– Я прошу тебя! Пойми, живым я им не дамся! Нельзя мне сдаваться! – голос его начинал срываться, а сжимавшая орден рука затряслась.

Витя не решался подойти и медленно вертел головой, отказываясь выполнить просьбу лейтенанта.

– Это приказ! – громогласно прорычал тот отработанным командным голосом, от чего мальчик моментально выхватил из его руки драгоценную награду и бросился к входной двери, чтобы бежать к ближайшему колодцу.

Едва Витя перешагнул порог дома старосты, как услышал позади себя голосящий вой хозяйки. Не владея собой, женщина залилась громким плачем и стала причитать в адрес собственного мужа, повторяя самой себе:

– Душегуб, душегуб!

Добежав до колодца, Витя бросил в его жерло орден и посмотрел на руку, только что сжимавшую награду раненого летчика, беспомощно лежащего в доме самого ненавистного в деревне человека. Он решительно хотел броситься на спасение лейтенанта и позвать на помощь кого угодно, кто попадется ему на пути. Но привести в действие свои замыслы мальчик не успевал. На уходившей вдаль дороге он увидел клубы поднимающейся пыли и подпрыгивающие на ухабах грузовые машины. Витя вздрогнул от неожиданности и что есть силы устремился к порогу дома старосты.

– Немцы едут! – громко прокричал он, вбегая в дом и направляясь к входу в комнату.

В дверях он столкнулся с хозяйкой дома, которая волоком тащила раненого летчика, держа его под руки. Тот отчаянно ругался.

– Немцы там едут! – уже не так громко произнес Витя, уставившись на летчика.

Хозяйка в беспомощности упала на колени на пороге комнаты так, что голова и плечи летчика оказались на ее бедрах. Женщина заплакала, закрыв лицо руками.

– Все! Теперь не уйти. Не успели мы с тобой, хозяйка, до леса меня допереть. Видать, здесь мне помирать придется, –  совсем спокойно произнес летчик, равнодушным взглядом уставившись на не достигнутый им проем входной двери.

Витя схватил его за рукав реглана и стал тянуть на себя, отчаянно пытаясь тащить тело раненого, пытаясь спасти его, несмотря ни на что.

– Не надо, паренек, уходите лучше сами, а я здесь полежу, немцев встречу. –  Его лицо исказилось в злой улыбке. Он добавил, заскрипев зубами: – С распростертыми объятиями.

Витя растерянно посмотрел на лейтенанта, уже державшего перед собой вороненый «ТТ».

Позади себя мальчик услышал громкий тяжелый топот ног и грубый голос деревенского старосты, хрипло орущий с порога с довольной интонацией:

– А-а! Не ушел! Ну все, конец тебе!

Летчик рванул внутрь комнаты, опираясь только на руки и стараясь отползти как можно дальше. Хозяйка дома вскочила с пола и, схватив за руку остолбеневшего Витю, выбежала из дома мимо собственного мужа, который замер в дверях, в страхе не решаясь войти внутрь. Только оказавшись на улице, они увидели стоявших у ворот двух полицаев и только что остановившиеся в паре десятков метров два больших грузовых автомобиля, из которых выпрыгивали немецкие солдаты с оружием в руках. Женщина торопливо уходила подальше от своего дома. Она почти бежала, крепко сжимая в своей руке ладонь мальчика, и тянула его за собой. Он не сопротивлялся ей, но двигался, постоянно оглядываясь, стараясь увидеть продолжение происходящего и страшно переживая за судьбу летчика. Неожиданно жена старосты споткнулась, упала и выпустила руку Вити. Освободившись, тот остановился, повернулся назад и, не отводя взгляда, пристально смотрел в сторону разворачивавшихся событий.

Солдаты, возглавляемые невысоким офицером, быстро окружили дом. Некоторые из них сосредоточились возле входа, не решаясь войти внутрь. Их командир общался со старостой, который активно жестикулировал руками, стараясь отстраниться от участия в опасном мероприятии, и пропускал солдат вперед себя. Офицер же, в свою очередь, размахивал перед его лицом пистолетом и указывал на дверь, настаивая, чтобы он первым проник внутрь. Понимая, что противостоять гитлеровцам он не в силах, староста устремился в дом, что-то выкрикивая на ходу. За ним проследовал офицер и несколько солдат. Витя замер на месте, не сводя взгляда с открывающейся перед ним картины. Позади него всхлипывала и тоже смотрела вперед хозяйка дома, не меньше мальчика переживавшая за последствия и судьбу смелого летчика, отчаянно решившегося на мужественную погибель, предпочтя смерть плену.

Не более чем через минуту после входа немцев в дом старосты раздались несколько выстрелов, которые по звуку Витя определил как пистолетные, от чего он напрягся еще больше, прекрасно понимая, что так стрелять мог только не сдававшийся летчик. Его догадки вскоре подтвердились, когда на пороге дома появились два солдата, стремительно выбежавшие на улицу и спрятавшиеся за крыльцом. За ними из проема двери появился еще один гитлеровец, на ходу выронивший из рук карабин. Он вышел согнутым почти пополам, сложив ладони на животе, и сразу рухнул на землю. Несколько раз дернувшись, он перестал шевелиться.

Возле дома воцарилась тишина, через минуту прерванная криком офицера. Два солдата устремились из укрытия к двери дома и замерли перед нею, приготовив свои карабины к бою. Еще двое пригнувшись скрытно подобрались к окнам на фасадной стене и замерли под ними, удерживая в руках по гранате. Снова что-то громко прокричал офицер, и воздух прорезали частые хлопки немецкого пулемета, расчет которого расположился в кузове грузовой машины. В щепки разлетелись оконные рамы, сметенные несколькими пулеметными очередями. Солдаты, стоявшие у входа, устремились внутрь дома, за ними вбежали еще двое.

Отчаянно вскрикнула жена старосты, закрыв лицо руками, с ужасом в глазах наблюдавшая за развитием событий. На долю секунды Витя отвлекся на нее и снова стал пристально всматриваться вперед, всем своим детским сердцем и большой душой переживая за раненого летчика, принявшего свой последний бой. Некоторое время до них не доносились никакие звуки. В проеме выбитых окон мелькнула фигура одного из гитлеровцев. Потом снова захлопали выстрелы. Витя считал их. По рассказам отца он помнил, что магазин пистолета «ТТ», которым был вооружен лейтенант, вмещает восемь патронов. Он вел про себя счет. С каждым последующим выстрелом все глубже осознавая, что конец летчика становится ближе. Боезапас кончается, а силы не равны. Вот-вот случится непоправимое. Витя перестал дышать. Его руки сжались в кулаки, тело затряслось. Он пристально смотрел вперед, ожидая развязки. Уже никто не стрелял. А свой счет мальчик остановил на цифре «восемь».

В дом вбежали еще два солдата, и спустя полминуты они вытащили наружу летчика, держа его под руки.

То, что лейтенант жив, Витя понял, увидев, как тот поднял голову с искаженным от боли и отчаяния лицом. Тот смотрел на своих мучителей. Мальчик опустился на колени и зарыдал, часто всхлипывая, уткнувшись в полотняную блузу жены старосты, также беспомощно сидевшей на земле и оплакивавшей еще живого летчика, отданного ее мужем на растерзание врагам.

Тем временем один из солдат под руки выволок из ее дома своего товарища, не то раненого, не то убитого в перестрелке. А затем еще два немца вынесли тело третьего, также получившего пулю от яростно сражавшегося лейтенанта. Возле лежавших на земле перед домом старосты гитлеровцев началась суета. Бегал и размахивал пистолетом, что-то показывая кому-то, немецкий офицер. Взятого в плен летчика грубо погрузили в кузов машины. В кузов другой бережно положили тела павших в схватке с ним солдат.

Глава 6

Палящее июльское солнце испепеляло землю, выжигая траву и заставляя все живое искать спасение в тени или возле воды. В небе не было птиц, и лишь жужжащие насекомые изредка летели к одному из немногих уцелевших в жару цветков. Возле протекающей внизу под горой реки трава была немного сочнее. Там, где река разливала свои воды намного шире главного русла и врезалась в пологий, поросший вытоптанной травой берег, звенели бойкие мальчишеские голоса. Громкий детский смех прерывался только шумом разлетавшихся по сторонам брызг, когда кто-либо из купающихся в реке детей прыгал с берега в воду, предварительно раскачавшись на подвешенной к толстой ветке старой веревке.

Голые, загорелые до буро-коричневого цвета тела мальчишек, худые настолько, что были похожи на обтянутые кожей скелеты, по очереди и с визгом врезались в реку, стараясь оставить после себя как можно больше разлетающихся по сторонам брызг. Как только один из ребят скрывался под водой и потом через несколько секунд появлялся чуть в стороне, отплывая подальше, вслед за ним в воду бросался следующий, сопровождая свой прыжок громким криком. Всем было по-детски весело, и происходящее на реке радовало их и сильно отвлекало от тягостей творящейся вокруг действительности, от жестоких порядков, установленных оккупантами.

Мальчишки стали выбираться из воды и, выйдя на берег, поочередно падали на траву, наслаждаясь теплом июльской погоды. Последним вышедшим из реки был Витя, который вслед за своими друзьями свалился на землю и начал смотреть на одного из ребят. Тот напомнил ему старого друга Цыгана, по которому мальчик очень скучал, часто вспоминал и порою вел себя так, как будто его приятель не пропал никуда при оккупации Мценска, а был где-то рядом. Он незаметно для себя начинал думать о том, что вот-вот Цыган выйдет откуда-то из-за угла соседнего дома, с шумом и широкой улыбкой навалится на друга и, привычно обняв его своей рукой за плечо, поведет куда-нибудь для осуществления своего очередного игрового замысла.

Сходство с Цыганом Витя увидел в мальчике по прозвищу Чапай, прилипшему к нему настолько, что все и позабыли, как на самом деле звали его обладателя. Беловолосый, загорелый, выше ростом, чем остальные ребята в их компании, он обладал цепким и пронизывающим взглядом, очень необычным для простого десятилетнего ребенка. А своей привычкой вставать во весь рост, вполоборота, устремив взгляд в сторону и при этом плотно сжав челюсти, он напоминал настоящего полководца. В холодное время Чапай носил на голове маленькую кубанку, которую, если сдвинуть на затылок, можно было издали спутать со знаменитой папахой лихого комдива Василия Ивановича Чапаева, чьими подвигами восхищались деревенские мальчишки во время просмотра кинофильма в сельском клубе еще до войны. Обладатель авторитетной клички не только видом своим соответствовал образу легендарного комдива, но и вел себя соответственно, проявляя лидерские качества и часто демонстрируя храбрость и решительность, что и сблизило его с Витей, для которого чувство страха порою совсем переставало существовать. И лишь вмешательство дяди Ильи останавливало его от поступков, когда мальчик переставал чувствовать, где грань безрассудства, а где смелость. В Чапае Витя видел своего старого товарища Цыгана. И хоть и было мало внешнего сходства между старым и новым другом, зато хорошо просматривались характерные поступки и действия, взвешенность решений, осмотрительность, умение всегда на шаг быть впереди остальных. В Чапае все мальчишки признавали лидера, к нему прислушивались, за ним следовали. Тот, в свою очередь, так же выделил из всех именно Витю, оценивая его наблюдательность, крайнюю до отчаяния храбрость и редкую способность идти на самопожертвование вместо кого-либо, умение отдать последнее, ничего не оставляя себе.

Лежа на траве, они встретились глазами и перемигнулись. После чего Чапай поднялся, отряхнул прилипшую к еще влажному после купания телу травинку и решительно произнес, словно отдал команду всем остальным:

– Собираться пора!

Продолжая разговаривать на разные темы, подтрунивая друг над другом и толкаясь, они начали идти по петляющей в выгоревшей на солнце траве тропинке.

– Ребята! Ребята! – донесся до слуха Вити голос.

То же самое уловил и Чапай, который остановился и напряг слух. Они с Витей вертели головами, не обращая внимания на уже удалившихся от них остальных мальчишек, и пытались найти того, кто их звал. Они попятились, опасаясь чего-то недоброго.

– Ребята! Ребята, постойте, не уходите! – уже чуть громче произнес кто-то и, выдавая свое местонахождение, замахал им рукой из расположенных в десятке метров от них густых кустов.

Витя с Чапаем остановились, стараясь рассмотреть того, кто их зовет. Позади них появились мальчишки, которые подошли к своим друзьям, поняв то, что те неспроста остановились.

– Идите сюда! – раздался голос из кустов, которые раздвинулись, и стало видно двух мужчин в пятнистой, странного вида одежде, опоясанной ремнями.

Но главное, что заставило маленькие детские сердца забиться со страшной силой, –  это наличие на головах мужчин пилоток с родными до боли знакомыми красными звездочками. Мальчишки как один открыли рты и застыли на месте, видя тех, кого были счастливы сейчас встретить больше всего на свете.

– Идите сюда! – снова повторил один из мужчин, глядя то на обезумевших детей, то по сторонам, оценивая обстановку.

Второй жестом поманил их к себе и только тогда ребята двинулись вперед, стараясь почти не дышать, чтобы не вспугнуть пришедшую к ним невероятную удачу увидеть солдат родной Красной армии.

– Вы наши, да, наши! – наперебой заговорили Витя и Чапай, пожирая глазами бойцов, один из которых выглядел старше своего товарища, носил усы и был чуть шире в плечах.

– Наши, наши! – негромко и с улыбкой ответил тот, что был помоложе, в то время как его сослуживец оглядывался по сторонам и поверх голов подошедших к ним мальчишек. –  Только тише, ребята.

Все замолчали и стали разглядывать солдат.

– Ну-ка, скажите мне, немцы у вас в деревне есть? – тихо произнес молодой боец.

– А вы кто? Разведчики? – опередил всех с вопросом Витя, повысив тем самым авторитет солдат в глазах своих товарищей.

– Разведчики! – с довольной улыбкой ответил тот, что был моложе.

Заданный солдатами вопрос о наличии в деревне немецких воинских частей остался без ответа. Ребята с волнением разглядывали красноармейцев. Витя с радостью рассматривал расстегнутые пуговицы на застиранном вороте гимнастерки, разводы соли на ней, мятые брезентовые ремни, вероятно, противогазной сумки, лежащий на бедре нож в ножнах, пилотку, мокрую от пота возле коротко стриженных волос красноармейца.

– Так есть у вас немцы в деревне или нет? – повторил вопрос разведчик.

– Есть! Есть! – как будто опомнился Чапай и указал рукой куда-то в сторону, в направлении ближайшего леса. –  Там их часть стоит. Прямо за рекой, за лесом. Вон там.

– Ну хорошо, –  ответил разведчик, нахмурив лоб и глядя в том направлении, которое ему только что обозначил мальчишка. –  Только не шумите и тихо идите к себе в деревню.

– А о том, что нас видели, никому не говорите. Поняли?! – пробасил тот боец, что выглядел старше и только сейчас подал голос.

Он жестом и мимикой лица дал понять, что пора уходить. Мальчишки закивали в ответ, молча развернулись и быстро стали выполнять указание разведчика, удаляясь по петляющей в кустарнике тропинке, что вела в деревню.

– Видали?! – тихо пробормотал один из них, как только ребята удалились на пару сотен метров от места встречи с бойцами Красной армии. –  Наши!

Остальные подхватили его слова и почти уже начали свой обычный шумный дворовый разговор, как Чапай с Витей, единственные, кто оставались сосредоточенными, хором осекли своих друзей:

– Да тише вы!

– Сказано было, чтобы никому! А вы разорались! – Витя строго посмотрел на товарищей, заставив замолчать даже тех, кто был старше его по возрасту.

– Мы больше не будем, –  протянул кто-то из ребят, оправдываясь за всех.

Чапай с Витей молча отвернулись и пошли вперед, возглавив группу мальчишек, которые понуро потянулись за ними, осознавая вину за чуть не нарушенное ими слово.

– Чапай, скажи, а что дальше будет? – один из ребят прервал всеобщее суровое молчание их группы.

– Посмотрим, –  коротко ответил тот.

– Они ведь и правда – разведчики? – снова спросил нетерпеливый мальчик.

– Ты же своими глазами все видел, –  снова оборвал его Чапай.

– Они сами так сказали, –  вмешался в разговор Витя, поддержав друга.

Ребята расположились на полянке на краю деревни, откуда просматривался подход к тому самому месту на реке, где они только что встретились с красноармейцами. Но тщетно их глаза оглядывали окрестности. Разведчиков никто из них больше не видел. И тут вдруг оглушительно громкий воющий звук и грохот наполнили небо, заставляя трепетать все живое на земле. От испуга ребята не смогли сдвинуться с места. Они так и оставались лежать на примятой траве и смотрели куда-то вверх и прямо, наблюдая что-то до сей поры им не виданное. Оглашая окрестности громким воем, по небу устремлялись вдаль снопы огня и дыма, оставляемые стремительными и непонятными ребятам предметами. Широкая дымовая полоса протянулась от кромки одной части леса до лесного массива другой, находившейся за рекой. С той стороны уже что-то грохотало и взрывалось. Над дальним лесом поднимались клубы черного дыма. Почувствовался запах гари. Шум и вой не прекращались, но устремлявшихся вдаль непонятных ребятам предметов уже видно не было. Все смешалось в дыму. И только раскаты грохота от взрывов за лесом смешивались с воющими звуками.

Все внезапно закончилось. Рев в небе прекратился. Громыхнул последний взрыв за дальним лесом. В воздухе оставалось только большое количество дыма, и все острее чувствовался запах гари.

– Вот это да! – пришел в себя первым Чапай и стал вертеть головой по сторонам, пытаясь понять причину жуткого воя и грохота.

Ребята вскочили и устремились в деревню, стараясь найти защиту под крышей родных домов. Едва они поднялись на пригорок, за которым уже начинались деревенские постройки, как Витя увидел вдали то, что привело его в трепет второй раз за сегодняшний день. Он громко вскрикнул, вынудив остальных остановиться и смотреть в указанном им направлении. По проходящей в стороне дороге стремительно мчались, оставляя за собой клубы пыли, пять странного вида грузовых автомобилей, которые были точно угаданы ребятами как «ЗИС‐5». Но вместо кузовов у них за кабинами располагались необычного вида надстройки, за которые держались руками солдаты. Машины прыгали на ухабах, виляли в стороны, а вскоре скрылись совсем, оставив после себя быстро осевшую пелену пыли. Проводив их глазами, Витя вспомнил, что точно такие же он уже видел в Мценске в октябре позапрошлого года, когда бродил с ребятами по городу, осматривая причиненные разрушения. Точно такие машины стояли на центральной улице города. Именно такие, необычные «ЗИС‐5», только обгоревшие и со следами попаданий пуль и осколков.

Он поднял глаза, желая увидеть те самые машины, которые только что он с ребятами наблюдал вдали, чтобы убедиться, что они настоящие, действующие. Он не обращал внимания на восторженные переговоры своих друзей, красочно описывавших в этот момент друг другу свои впечатления от увиденного. Витя опомнился, распрямился. Быстрым движением сжатой в кулак руки, так чтобы это было совсем незаметно для его товарищей, он смахнул проступившую на глазах влагу. Он еще раз глубоко вздохнул и уже собирался присоединиться к ребятам, как вздрогнул от неожиданности. Мгновенно замолчали все вокруг него. Взгляды мальчишек устремились в ту сторону, откуда еще несколько минут назад выезжали необычные грузовики «ЗИС‐5», а сейчас грохотала земля, тряслись кроны деревьев и поднимались клубы серого дыма. Взрывы сотрясали лес вдали. И шапки взметаемых ввысь фонтанов гари и огня были видны ребятам, с замиранием сердца смотревшим туда ничего не понимающими глазами.

– До вас что, ничего не дошло до сих пор? – закричал Чапай, заставив повернуться в свою сторону остальных мальчишек, уставившихся на него с вопросительными выражениями на лицах.

Витя тоже повернулся. Из всех он был единственным, кто уже чувствовал суть ответа, но не понимал деталей, а потому, как и другие, ждал разъяснений от своего товарища.

– Наши разведчики у нас узнали про немцев, про их воинскую часть, –  с широченной улыбкой комментировал Чапай. –  А потом как ударили по ней!

Мальчишки переглянулись между собой, хмурясь и пытаясь понять слова своего лидера.

– Вы же сами слышали, как за лесом все взрывалось! – предводитель ребят с превосходством смотрел на друзей, продолжавших взирать на него пустыми взглядами. –  Снаряды с дымом летели туда, а потом машины, что ими стреляли, уехали по той дороге.

Он взмахом руки указал туда, где только что скакала на ухабах пятерка «ЗИСов». Мальчишки машинально повернули головы в ту сторону, куда указывал Чапай.

– Немцы по ним стали стрелять, а их там уже нет! – первым отреагировал Витя, начав пояснять слова Чапая.

– Точно! – радостно подтвердил тот и, вскинув к небу руки, громко закричал во весь голос: – Ура-а-а!

– Ура-а-а! – подхватили мальчишки и стали прыгать на месте и обниматься, охваченные нахлынувшим на них ощущением счастья. – Ура-а-а!

Бесконечная пешая солдатская колонна быстрыми шагами, поднимая дорожную пыль сапогами и ботинками, следовала через деревню. Отдельные группы возглавляли командиры в фуражках, с надетыми через плечо кожаными сумками или планшетами. Солдаты, все как один в касках, с оружием, с вещмешками, с перекинутыми поперек тела скатками шинелей и свернутыми плащ-палатками, со всем своим воинским скарбом, едва успевали вслед задававшим темп движения командирам. Каждую очередную пешую колонну, где все бойцы несли на себе все свое снаряжение и оружие, сопровождали конные подводы, груженные накрытыми брезентом ящиками и мешками. За ними ехали бочки дымящихся полевых кухонь, худые лошаденки тянули подводы с грузами, потом опять появлялись пешие солдатские колонны. Командиры прикрикивали на подчиненных, порою выходили из общего строя, сбавляли скорость, чтобы осмотреть бойцов, на кого-то бодро орали и снова бежали вперед, чтобы занять свое место в строю. Изредка появлялись несколько всадников, верхом на высоких лошадях, обгонявших пешие колонны и устремлявшихся вперед, оставляя после себя клубящуюся дорожную пыль.

Прижимавшиеся к покосившимся заборам деревенские женщины, особенно те, что постарше или совсем пожилые, то и дело вытирая выступившие на глазах от счастья слезы краями платков, подносили солдатам ковши или кувшины с водой, давая им напиться на ходу и прекрасно понимая, что останавливаться те у них не будут. Периодически кто-либо из женщин обращался к кому-то из солдат, что выглядел повыше или был старше остальных по возрасту, с вопросом, не видел ли он или не встречал на фронте ее мужа, сына, брата, отца. Не получая положительных сведений, слыша только: «Нет, не видели», они не сдавались и вновь подходили к колонне, протягивая очередной кувшин с водой проходящим красноармейцам, который ходил по загорелым мозолистым солдатским рукам, по-братски перекочевывая от бойца к бойцу и, опустев, передавался кому-либо из местных жителей, стоявших на обочине дороги. Его моментально подхватывал один из деревенских мальчишек, мчался с ним к ближайшему колодцу, где уже стоял и дежурил с ведром воды какой-нибудь подросток. Кувшин в очередной раз наполнялся холодной водой и спустя секунды возвращался в солдатский строй.

Избавившись от емкости с водой, Витя на мгновение остановился и стал разглядывать боевую колонну. Он с удивлением смотрел на бойцов, машинально сравнивая их с теми, кого ходил провожать на фронт после занятий в школе осенью сорок первого года. Он помнил тех крепкими мужчинами, сильными на вид, плечистыми. Шинели и ватники туго обтягивали их тела. Сейчас перед ним шли совсем худые, загорелые до черноты, в выгоревших и выцветших на солнце гимнастерках, покрытых слоем пыли и гари люди. Он видел перед собой совсем молодых людей, гораздо моложе тех, что шли через Мценск в сорок первом. Ему не верилось, что это были настоящие солдаты. Стереотип прошлого укоренился в нем. Сейчас на его глазах через деревню следовали те, что поражали своей худобой и молодостью. Талии солдат были затянуты на последние отверстия в брезентовых ремнях. Винтовки казались громоздкими, каски на головах смотрелись, словно округлые тазы.

Витя опустил глаза и взглянул на себя. Потом он прижал руки к животу, провел по бокам, ощущая пальцами выступающие ребра. Он начал понимать причину совершенно другого вида бойцов Красной армии.

– Им тоже есть нечего, –  резюмировал он вполголоса, сказав это самому себе, и добавил: – Ничего не поделаешь – война!

Но больше всего удивило его наличие погон на плечах красноармейцев. Сын старшины Красной армии, он прекрасно помнил вид военной формы отца и его сослуживцев. Помнил диагоналевые галифе и петлицы на воротниках с кубарями, ромбами, шпалами или треугольниками. Он помнил нарукавные нашивки, помнил рисунки отца на тетрадном листе, где он показывал ему знаки различия в воинских званиях. Сейчас перед ним шли солдаты, как правило, в укороченных гимнастерках с воротниками другого покроя и без петлиц, с погонами на плечах. Он с удивлением смотрел на них, не понимая, почему произошли такие изменения в облике бойцов.

– Удивляюсь! – громко произнес один из солдат в колонне, оборачиваясь к идущему за ним товарищу. –  Сколько идем, одни руины да пепелища. Только печные трубы стоят. А эта деревня почти вся целая. Успели-таки отбить у фрицев!

Мальчик проводил глазами бойцов, разговор которых отчетливо услышал, и сразу вспомнил свой родной дом, что начали разбирать у него на глазах пленные красноармейцы в холодном декабре сорок первого года.

– Витька, Витька! – кричал на бегу Чапай, обгоняя солдатскую колонну.

– Чего? – хмурясь под ярким солнцем, спросил Витя товарища, когда тот остановился после быстрого бега.

– Там, там, возле вашего дома машина военная остановилась, –  задыхался Чапай. –  Какой-то начальник к вам зашел.

– Ну и что? – равнодушно посмотрел на него мальчик, нисколько не удивляясь появлению в деревне очередного командира на автомобиле, которых он уже не раз видел сегодня за день.

– Я так думаю, –  продолжил Чапай, все еще прерываясь из-за отдышки, –  у вас в доме штаб будет.

– Чего? – ухмыльнулся в ответ Витя. –  Какой там штаб? Изба небольшая, там самим развернуться негде.

– Ну не знаю, пойдем скорее, посмотрим, –  товарищ потянул его за руку.

Чапай шел за ним, когда они миновали стоящую возле хаты немецкую машину, явно трофейную, за рулем которой сидел совсем лысый шофер в пилотке на голове и в форме с погонами. Рядом стояли несколько детей и подростков, одолевавших его многочисленными вопросами, что вызвало ревность и зависть у Вити и его друга, упустивших из-за своего отсутствия возможность поговорить с солдатом. Не заметив, что Чапай остался возле трофейной машины, мальчик направился к дому, на пороге которого он услышал голос бабушки, как будто причитавшей, рыдая во весь голос:

– Ну не сберегла я их, не смогла! Не смогла я!

Витя встал в дверях и посмотрел в комнату, где спиной к нему за столом сидел военный в выгоревшей и перетянутой ремнями гимнастерке, с пистолетной кобурой на ремне и командирской сумкой, висевшей возле бедра. Голова его была покрыта совершенно седыми и очень короткими волосами. Он обнимал ее загорелыми худыми руками, которые тряслись так, как будто их обладатель сильно волнуется или даже плачет. Тело его вздрагивало и вздымалось при каждом вздохе.

Витя провел глазами по комнате и уставился на хозяйку дома, которая, увидев его, подошла к старушке и легонько толкнула ее плечо, указав на стоящего в дверях внука.

– Витенька! – простонала та.

Сидевший за столом спиной к входу военный моментально обернулся и бросился к ребенку, протягивая к нему руки и падая перед ним на колени.

– Витька! – вскрикнул он, обнимая и прижимая к себе мальчика. –  Витька!

– Папа! – успел произнести тот, как очутился в объятиях мужчины, которого даже не сразу узнал.

– Витька, Витька! – отец все прижимал и прижимал к себе сына, гладил его худое тело по спине и скользил небритой щекой по его голове.

Мальчик оторопел. Он повис в объятиях отца, все еще не осознавая происходящего.

– Папа, папка! – шептал он, наслаждаясь сильными отцовскими руками и вдыхая тот самый запах дорогого ему человека, что не чувствовал уже два с лишним года.

Отец отстранился от него. Сжал его тело в своих ладонях и стал жадно разглядывать сына бегающими, полными слез глазами.

– Худющий-то какой! – прохрипел он, проводя руками по бокам и спине мальчика.

– Вы не серчайте, Петр Дмитриевич, –  причитала плачущая хозяйка дома. –  Кормила, как своих родных. Всем все поровну. Никого не обделяла.

Но мужчина как будто не слышал ее. Он снова и снова обнимал и прижимал к себе сына, оставляя пятна влаги от слез на его грязной рваной рубашке.

Витя впился тоненькими ручками в шею отца и повторял одно и то же:

– Папа, папа.

Они простояли так несколько минут. И не в силах оторваться друг от друга, сели рядом на лавке. Потом отец пересадил сына к себе на колени, продолжая обнимать его и гладить ладонью по спине. Витя смотрел на него, отмечая множество изменений в родном человеке. Он заметил, как постарел отец. Стал совсем седой. Голову его покрывали короткие, стриженные ручным станком волосы. Щеки ввалились. Брови выцвели. Лицо стало морщинистым. Отец был таким же худым, как и те солдаты, что до сих пор шли бесконечной вереницей через их деревню. Оторвав взгляд от головы, Витя стал разглядывать погон на плече и стоячий воротничок выгоревшей на солнце гимнастерки. Потом прижался лбом к щеке отца и загрустил, вспомнив мать и сестренок, не доживших до этой минуты.

– Я его с собой заберу! – неожиданно произнес Петр Дмитриевич, от чего женщины в доме и стоящий у стены и плачущий Илья вздрогнули. –  Мне его потерять никак нельзя. Его потеряю, значит, все потеряю.

Витя оторопел, не понимая слов отца, произнесенных не громко, но в утвердительной форме, словно он не спрашивал разрешения, а ставил в известность о своих намерениях. Все присутствующие замолчали и смотрели на него, не ожидая такого развития событий.

…Мальчик стоял перед машиной, разглядывая ее и стесняясь забраться в открытую кабину. Шофер не обращал на него никакого внимания, флиртуя с деревенскими женщинами и иногда покрикивая на назойливых деревенских мальчишек, то и дело норовивших оседлать большого стального многоместного коня. Наконец отец подхватил сына, державшего в руках единственный предмет одежды, что мог взять с собой – старую и неоднократно штопаную курточку, карманы которой были набиты деревянными фигурками игрушечных солдатиков и миниатюрными, грубо вырезанными из дерева моделями танков. Завершились скорые прощальные сборы и объятия с плачущими бабушкой и дядей, и, ревя изношенным мотором, поднимая дорожную пыль, машина устремилась в новый для девятилетнего ребенка мир.

Витя впился руками в шею и плечи сидящего на переднем сиденье отца и так и держался за него в прыгающей на ухабах кабине. Шофер вел автомобиль быстро, то и дело маневрировал между воронками, объезжал разбитую и сожженную технику. Он останавливался только на развилках, чтобы пропустить вперед колонны идущих к фронту солдат. Не выпуская отца из своих объятий, Витя вертел головой по сторонам, с удивлением разглядывая людей и машины. Его внимание привлекали то бойцы, по двое несшие на плечах длинное, необычного вида оружие, то уже виденные им автомобили «ЗИС» с зачехленными надстройками вместо кузовов. И о каждом новом предмете его внимания он задавал новый вопрос отцу:

– А что это?

– Противотанковые ружья, –  отвечал бывалый старшина сыну, комментируя переносимое двумя солдатами длинноствольное оружие. –  Из него танк можно подбить!

– А это что за машины? – последовал через несколько минут новый вопрос ребенка.

– Реактивные минометы. «Катюшами» называются! – радостным голосом отвечал отец сыну, которого с трудом отыскал в едва освобожденном от врага районе.

Вопросы мальчика отвлекали его от тягостных мыслей о потерянной семье. В голове старшины до сих пор не укладывалось то, что уже почти два года не было в живых его супруги и двух маленьких дочерей. В дни интенсивного наступления армии он смог уговорить своего командира дать машину и разрешить выехать в едва освобожденный от врага родной Мценск, где собирался отыскать свою семью, надеясь увидеть всех живыми и здоровыми. Вид отвоеванного города потряс видавшего виды военного человека. Объезжая пепелища, он отыскал улицу и участок, где когда-то стоял родительский дом, и нашел на его месте полуразрушенную землянку, заброшенную траншею, воронки от мин и снарядов, вывернутую и еще дымящуюся землю. И лишь неведомо откуда случайно появившийся соседский подросток узнал старшину и поведал ему печальную историю его семьи, показал расположенные на месте огорода могилы жены и дочерей. Потрясенный от услышанного, Петр Дмитриевич едва нашел в себе силы ехать дальше. Останавливаться он уже не мог. Для того, чтобы самому хоть как-то цепляться за жизнь, ему надо было обязательно отыскать уцелевших сына, мать и брата. Пробиваясь в сторону еще не установившейся линии фронта, обгоняя наступающие войска, он ворвался на машине в поселок, который только что был освобожден от врага. Надежды оправдались. И самый дорогой для него человек был найден, подарив то маленькое счастье, которое может остаться человеку, считавшему, что он потерял уже все на свете.

– Папа, смотри! – радостным голосом закричал Витя отцу. –  Это же «Клим Ворошилов»! Я узнал его!

Старшина машинально повернул голову в ту сторону, куда указывал ребенок, и увидел там стоящие под деревьями на краю леса тяжелые танки, возле которых суетились танкисты. Потом он повернулся в сторону мальчика и внимательно посмотрел на него, удивляясь осведомленности сына в названии боевых машин. Он смахнул рукой со щеки влагу, образовавшуюся не то от волнения за пережитое за последние дни, не то от дорожной пыли, обильно оседавшей на них, сидевших в открытой кабине трофейного автомобиля. Из короткого оцепенения его вывел рев авиационных моторов. Прямо над ними, на высоте всего в сотню метров, пронеслись краснозвездные самолеты.

– Ого! – крикнул от восторга ребенок, задрав голову, пытаясь лучше рассмотреть удаляющиеся в сторону линии фронта крылатые боевые машины.

Виляя по ухабам, автомобиль остановился возле нескольких землянок, расположенных под кронами уцелевших деревьев, создававших дополнительную маскировку всему маленькому земляному городку, по извилистым и узким улицам которого ходили и бегали люди в военной форме, с оружием и без, но чаще с плотницкими инструментами. Отец Вити тяжело вылез из кабины и поправил амуницию, осматривая взволнованным взглядом сына.

– Вылезай, к комбату пойдем, –  негромко сказал он, отдав честь проходящим мимо солдатам, что несли несколько катушек с кабелем и по-армейски поприветствовали старшину.

Витя медленно покинул машину. Переминаясь с ноги на ногу, он натянул на себя куртку и тут же отстранился от отца, понимая, что предстанет перед неким комбатом, а следовательно, отцовским воинским начальником в весьма непрезентабельном виде, на фоне строго одетого и опрятного старшины.

– За мной! – коротко сказал ему отец и направился в сторону ближайшей землянки.

Мальчик только успел взглянуть на себя и уже собирался как-то дать понять родителю, что выглядит грязным и оборванным, но увидел, что тот удаляется от него почти строевым шагом.

– Стой здесь, –  обернулся к нему отец и указал на место возле входа, а сам откинул полу плащ-палатки, закрывавшей вход в землянку, и громко произнес, обращаясь к кому-то, кто был внутри – Разрешите, товарищ майор.

– Заходи, Петр Дмитрич, –  пробасил кто-то, позволяя просителю войти в помещение.

Едва плащ-палатка вернулась в свое прежнее положение, до ушей Вити донеслось давно забытое им уставное общение военных людей:

– Старшина Осокин…

– Садись, Петр Дмитрич, –  перебил его бас, что услышал ребенок и почувствовал, как участилось биение его маленького сердца, волнуясь за происходящее в землянке, в которую ему явно предстояло войти и увидеть того строгого майора, командира отца, чей низкий голос вселил в душу мальчика страх перед неизведанным.

– Зайди, –  из-за откинувшейся полы плащ-палатки появилась рука и потянула ребенка внутрь.

Он вошел в землянку и стал оглядываться, стараясь привыкнуть к слабому освещению из небольших окошек и одной керосиновой лампы, создававших подобие полумрака.

– Так вот ты какой, Осокин-младший! – заставил вздрогнуть мальчика бас сидящего у противоположной стены широкоплечего темноволосого человека. –  А ну, подойди ближе, посмотрю, какой ты!

Витя, прижав от волнения руки к животу, медленно приблизился к подозвавшему его офицеру. Он остановился в метре от него и начал разглядывать его широко открытыми глазами. Никогда еще ему не приходилось находиться в подобной обстановке и стоять перед такими людьми. Волнение в душе мальчика усиливалось, его немного трясло, но постепенно страх покинул его, а тело налилось энергией, шедшей от горячо любящего его отца и от улыбки его начальника. Широкое, одновременно строгое и доброе лицо комбата сияло, глядя на ребенка большими, темно-голубыми глазами. Облаченное в гимнастерку тело пересекала кожаная портупея. На плечах топорщились темные погоны с красными просветами и большими звездами между ними. На груди блестели два боевых ордена, один из которых, в виде перламутровой звезды с изображением красноармейца посередине, ребенок сразу узнал. Именно такой орден «Красной Звезды» ему пришлось утопить в колодце по приказу раненого советского летчика около года назад. Второй орден на груди майора Вите был не знаком. Он попытался рассмотреть его, успев заметить серп и молот в центре и как будто скрещенные винтовку и саблю, но бас офицера заставил отвлечься и посмотреть ему в глаза:

– Ну, скажи, как тебя зовут.

– Витя, –  тихо, почти шепотом ответил взволнованный ребенок.

– Да! – помрачнел майор, проводя взглядом мальчика с головы до ног. –  Вижу по тебе, что не на продовольственном складе ты службу нес.

Комбат посмотрел на старшину, находившегося в это время у входа в землянку. Витя воспользовался воцарившейся паузой и снова стал рассматривать офицера, пользуясь тем, что стоит очень близко к нему. Его взгляд скользил по морщинистому, загорелому, гладко выбритому лицу, и он подумал, что майор примерно одного возраста с его отцом. Он снова стал разглядывать награды на его груди, отметив странного вида тканевые нашивки золотистого и темно-красного цветов, аккуратно расположившиеся поверх орденов. Потом перевел взгляд на медаль, которая так же была ему не знакома и имела крупную пятиугольную, а не маленькую и почти квадратную колодку, что была у медали его отца. К тому же награда майора имела не алую ленту, а светло-зеленую, пересеченную вдоль ярко-красной полосой.

– Я вот что думаю, Петр Дмитрич, –  бас майора заставил Витю оторваться от изучения его внешнего вида, –  раз у других есть сыны полков, пусть и у нас будет!

Он перевел взгляд на мальчика и улыбнулся ему широкой добродушной улыбкой.

– Сын батальона вроде как получается, –  ухмыльнувшись, ответил ему старшина.

– А почему бы и нет? – с выражением удивления в голосе сказал офицер. –  Сын восемьсот семьдесят первого отдельного батальона связи. Поставим его на довольствие и пусть служит. Оденем по уставу. Форму тыловики подберут. Если велика будет – перешьем.

– Спасибо, товарищ майор! – старшина с волнением смотрел на своего командира.

Тот уже не слышал его и продолжал разглядывать Витю, довольный своим решением.

– Зовут меня – майор Токмаков! Ко мне обращайся по-уставному: товарищ командир или товарищ майор, –  офицер продолжал смотреть на ребенка взглядом, полным заботы и доброты.

Витя кивал в ответ, сжавшись в крепких руках комбата, державшего его за плечи.

– Ну, иди служи! Отец тебе все расскажет. –  Токмаков сложил руки на коленях и перевел взгляд на старшину. –  Отведи его первым делом на кухню, только предупреди там, чтобы не очень старались, а то у парня с животом плохо будет. Сам видишь, какой он.

Выйдя из командирской землянки, Осокин-старший повел сына, держа руку у того на плече.

– Комбат у нас мужик хороший, –  негромко начал объяснять он ребенку, –  солдат не обижает и вообще он справедливый. Его все уважают. После тяжелого ранения его назначили к нам в батальон. А до этого он в артиллерии служил.

Витя, не в силах спрятать счастливую улыбку, сиял от ощущения начала новой для себя жизни, о которой он до сегодняшнего утра и не мог даже мечтать. Не мог себе представить, что в суете встречи освободительных частей Красной армии он внезапно для себя увидит отца, о судьбе которого он ничего не знал и уже считал себя круглым сиротой. Новая жизнь открывала перед ним свои неизведанные дороги. Но самым главным для него было то, что рядом находился самый дорогой для него человек – его папа. Мальчик перестал чувствовать себя одиноким и начинал жить с новым ощущением покоя и умиротворения на душе, озаряемыми родительским теплом и любовью.

Глава 7

Яркий солнечный свет медленно приблизился к лицу крепко спящего мальчика, заставляя его морщиться и не давая больше смотреть сны. Ребенок начал отворачиваться и защищаться от назойливого светила руками, пытаясь одновременно почесать нос. Но сквозь сон он наткнулся на препятствие в виде не по росту длинных рукавов мужской нательной рубахи, в которую он был облачен накануне вечером после тщательной помывки в солдатской бане. Ее специально быстро оборудовали в углу той самой землянки, где он потом заснул после мытья и съеденного целого котелка наваристого супа. Мальчик оторвал голову от служившей ему подушкой свернутой плащ-палатки и увидел сидящего перед собой незнакомого солдата, по виду моложе, чем был его отец. Солдат, нахмурившись, выворачивал наизнанку гимнастерку и уже успел заметить пробуждение ребенка, спавшего напротив него.

– Ну, здравия желаю тебе, сын старшины Осокина! – бодро произнес солдат и весело подмигнул Вите, одновременно одаривая его широкой улыбкой простого русского мужика. –  Давай пробуждайся. Умываться будем, одеваться в новую форму, завтракать. А потом начнется служба. Да-да, братец, самая настоящая служба.

Витя, ничего не понимая, смотрел на солдата, как будто выпала из детской памяти вся его вчерашняя суета с прибытием в батальон, ужин и тщательная помывка в бане.

– На-ка, одевайся, –  сказал солдат, протягивая ребенку рубашку и кальсоны, –  я всю ночь для тебя форму перешивал. Сам комбат товарищ майор Токмаков приказал тебя одеть.

Он немного поморщился, увидев худое до костей тело мальчика, ловко скинувшего с себя безразмерную рубаху и быстро натягивавшего через плечи новое нательное белье. Глаза ребенка загорелись, когда солдат протянул ему защитного цвета штаны, в покрое которых угадывались армейские галифе. Витя слез с нар и выпрямился, продемонстрировав свою худобу, никак не сопоставимую с размером брюк.

– Ну так я все предусмотрел, –  заулыбался солдат и достал из-за спины тоненький брючный ремень. –  Даже дырочки по твоей талии сделаны. Ты пока спал, я с тебя все мерки снял. Не могу же я комбата подвести!

Витя мигом стал втискивать ремень в лямки, путаясь и вертясь, отчего солдат вынужден был взять дело в свои руки и сам поправить на мальчике нательное белье и брюки.

– Ну а теперь гимнастерку давай! – продолжал улыбаться тот, довольный своей работой по перешиву самой маленькой по размеру формы, найденной в части. –  Я тебе даже погончики приладил и пилотку нашел. Как положено – со звездой.

Витя сиял от счастья. Его не беспокоил урчащий живот. Не волновало незримое будущее. Он стал солдатом! И этот факт для ребенка в его неполные десять лет был самым важным обстоятельством в его жизни. С помощью помогавшего ему бойца он опоясался ремнем и надел пилотку, решив, что теперь может чувствовать себя настоящим воином, но тут же солдат охладил его пыл.

– Осталось сапоги тебе раздобыть, научить портянки наматывать и можно будет на кухню идти, –  произнес он, разглядывая облаченного в военную форму мальчика.

Витя от досады открыл рот, понимая, что смотрится нелепо в отсутствии обуви на ногах. Ведь, по его мнению, именно добротные сапоги или ботинки с обмотками делали облик военных отличительным от остальных людей.

– Ну ладно, не серчай. Товарищ военфельдшер говорила, что у них там есть где-то женские сапожки маленького размера. Обещала найти и принести для тебя.

Витя заулыбался в ответ, обрадовавшись такому известию.

– Только давай теперь знакомиться, –  неожиданно сменил тему солдат, –  меня зовут рядовой Никулин, я из Покровского района. Ну, считай, почти земляк твой. До войны я работал портным, так что в перешиве одежки ты не сомневайся, я все по науке сделал. Комар носа, как говорится, не подточит!

– А меня Витей зовут, –  тихо ответил мальчик, не в силах сдержать счастливую улыбку, что поселилась на его лице с того момента, как он увидел пошитую специально для него военную форму.

– Ну, брат, –  протянул Никулин, –  так тихо и вяло в армии говорить не принято. Надо громко и четко представляться, когда это требуется. Вот ты должен говорить: Рядовой Осокин! Понял?

Мальчик закивал в ответ.

– Смотри, отца не позорь! Он у тебя вон какой! Правая рука командира роты! Замполит! – солдат поднял вверх указательный палец.

Его перебила стремительно вошедшая в землянку женщина в военной форме с офицерскими погонами на плечах. Никулин резко встал со своего места, приветствуя старшего воинского начальника. То же самое проделал за ним Витя, вскочив на пол и вытянувшись, подражая солдату, начав быстро вживаться в армейскую жизнь. Вошедшая женщина заулыбалась, глядя на мальчика, при этом, совсем не замечая присутствия Никулина, но все же протягивая ему небольшие сапожки, предназначенные для ребенка.

– Вот, тебе принесла. А то весь батальон гудит, что старшина Осокин сына разыскал и сюда привез. А комбат Токмаков приказал зачислить в списки личного состава воспитанником и поставить на довольствие.

Она наклонилась к самому лицу мальчика и начала его ласково разглядывать, как обычно делают женщины при виде маленьких детей, руководствуясь исключительно природным материнским инстинктом. Взгляд ее был настолько добрым, что Витя начал смущаться ее широко открытых, полных любви глаз, буквально начав ожидать, что вот-вот женщина скажет нечто наподобие игривого «агу» и возьмет его на руки. Она заметила его смущение и невольно рассмеялась, закрыв рот рукой.

– Серьезный какой! Прямо как отец. –  Она повернулась и, продолжая смеяться, направилась к выходу из землянки, сказав напоследок: – Сапожки примеряй, должны подойти, меньше не нашла.

– Это наш военфельдшер, –  пояснил Вите Никулин, когда женщина покинула землянку. –  К ней надо обращаться «товарищ старший лейтенант».

Он начал вертеть в руках принесенные ею сапоги, разглядывая их и сминая кожу грубыми движениями пальцев.

– Хороши сапожки, –  тихо процедил он, –  сам бы такие носил, но простому солдату не положено.

Потом он посмотрел на Витю и, подмигнув ему, сказал:

– Ну, давай примерять да учиться портянки наматывать.

…Облаченный в полный комплект армейской полевой формы, с погонами рядового на плечах, Витя стоял рядом с Никулиным в очереди к полевой кухне. Впереди и позади них стояли солдаты из различных подразделений батальона, с котелками и баками, чтобы получить свою долю пищи и унести ее в расположение. До многих из них уже дошла весть о прибытии в их часть нового необычного солдата, которого они сейчас лично видели, подходили и знакомились с ним, приглашали в гости и шутили, предлагая закурить или даже выпить с ними за знакомство. Те, кто еще не слышал о появлении в батальоне малолетнего бойца, увидев Витю, удивлялись и ухмылялись, спрашивали у остальных, кто он такой и откуда взялся? Мальчик улыбался, радуясь и одновременно смущаясь от повышенного интереса к нему со стороны большого количества взрослых людей. Он с удовольствием протягивал для рукопожатия руку при очередном знакомстве и тихо произносил свое имя. После чего его снова и снова легонько подталкивал в плечо Никулин, видя сердитое выражение лица которого, Витя решительно выкрикивал:

– Рядовой Осокин!

Простые солдаты тут же козыряли ему под улыбки товарищей и называли свое имя и звание, видя, как старательно и настойчиво приучает к армейскому порядку мальчика его наставник. Отойдя подальше, некоторые из них показывали ему жестами, что зря он лишает ребенка детства, излишне рано втягивая его в армейскую муштру. Но солдат отмахивался, продолжая выполнять просьбу старшины воспитывать его сына по-военному.

Многим из них Витя напоминал своих детей, оставленных дома. И хорошо, если солдат знал о судьбе своих отпрысков, своей семьи, получал от них весточки и был уверен, что огонь войны уже не доберется до них. Однако немало было тех, кому мальчик своим присутствием давал повод для волны очередного беспокойства. Это были те солдаты, чьи семьи оставались на оккупированной врагом территории и об их судьбе они ничего не могли узнать. Как правило, они отворачивались, видя детскую улыбку маленького сослуживца, уходили в сторону и сворачивали из обрывка газеты трясущимися руками самокрутки. Кто порознь, а кто и с товарищем по несчастью дымили и, как часто бывало, смахивали рукавом гимнастерки горестную слезу со щеки.

Были в батальоне и те, для кого судьба своей семьи уже не была секретом, до кого дошли вести, зачастую трагические, как случилось это со старшиной Осокиным, нашедшем на месте своего родного дома разбитый фундамент и выжженную землю. Трагедия резанула его по самому сердцу. Не зная ничего о жене и детях, он жил лишь надеждой на встречу с ними, каждую свободную минуту думал о них, тосковал, не чувствуя в такие моменты ни холода, ни голода, ни смертельной усталости, сопровождавшей простого труженика войны на передовой. Таким, как Петр Осокин, было особенно тяжело. Часто сторонясь товарищей, они старались уединиться и остаться один на один со своими мыслями. Теребили в руках бережно хранимые фотокарточки и письма. Кусали от досады губы, молились, не находя себе места.

Убитый горем старшина одновременно радовался и испытывал чувство скорби. Сам себя тешил тем, что теперь рядом с ним сын, а потом, ощущая тяжесть и жжение в груди, закрывал глаза и уходил в себя, обхватывая седую голову руками. Он тихо плакал в стороне, обнимая попавшуюся березку. Курил и возвращался к своим обязанностям, стерев рукавом влагу с глаз. Поздно ночью, вернувшись со службы, он ложился на нары возле сына, ласково обнимал его и наслаждался теплом горячо любящего его детского сердца. Рано утром, перед уходом на службу, он не мог насладиться видом спящего глубоким детским сном ребенка, нежно целовал его много раз и, сжав от тяжелой досады зубы, покидал солдатскую землянку.

Те бойцы батальона, что уже знали о потере своих родных и близких, по-доброму завидовали старшине Осокину. Они одаривали улыбками отца и сына, когда видели их вместе, и все так же, как и прежде, уходили в себя, погружаясь в свое горе.

Увиденное на только что освобожденной от врага земле не всегда давало теплую надежду. Руины и пепелища, выжженная и изрытая воронками земля, закопченные печные трубы, памятниками стоявшие на месте бывших жилищ. Но больше всего боли приносили встреченные на такой земле люди. Худые и изможденные старики и осиротевшие дети, плач и горе, голод и слезы. Радость от пришедшего освобождения и жуткие рассказы о беспредельной жестокости и расправах над беззащитным населением.

– А сапоги у тебя! – воскликнули солдаты, что в свободную от службы минутку подошли к Вите, чтобы познакомиться и отвлечься от повседневных забот.

– Да, сапоги ему знатные выписали. Нам таких не видать, –  подчеркнул сказанное один из них.

– А почему тебе оружия не выдали? Что же ты за боец такой, что без оружия ходишь? – влез в разговор рядовой, только что подошедший к небольшой группе сослуживцев.

– Так и вы без оружия, только с топором за поясом, –  ловко парировал Витя, глядя на солдата и щурясь от яркого солнца. –  Мне, значит, тоже топор дадут?

– Ловко ты его, –  отметил слова мальчика еще один боец, после чего все засмеялись, дивясь шутливому диалогу взрослого и ребенка.

– Так нам не всем оружие положено, –  попытался оправдаться солдат. –  Наше дело связь штабу фронта налаживать, столбы да вешки ставить и провода на них тянуть.

– Комбат! – вполголоса перебил всех кто-то, заставив замолчать и вытянуться по стойке смирно перед идущим мимо майором Токмаковым.

Тот следовал быстрыми шагами, увлекая за собой еще двух офицеров и отдавая им на ходу какие-то распоряжения. Поравнявшись с группой красноармейцев, он как бы невзначай сказал, повернувшись к ним:

– Орел взяли! Город Орел наш!

Последовала пауза, после которой солдаты, осознавшие слова командира, громко закричали, срывая от радости голоса, обнимаясь и бросая в воздух пилотки и фуражки:

– Ура-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а!

Лавина радости мгновенно захлестнула небольшую поляну посреди леса. То и дело выскакивали из землянок, из-под навесов маскировочной сетки и из палаток люди и радостно кричали:

– Ура-а-а-а-а! Ура-а-а-а-а!

Чуть поодаль уже салютовали, стреляя в воздух из личного оружия. Заиграла гармошка, полилась матерная фронтовая частушка. А кто-то и просто выругался в адрес лютого врага и смачно сплюнул на землю. Витю подхватили несколько мозолистых и сильных солдатских рук и враскачку стали подбрасывать его к небу, продолжая ликовать по случаю освобождения Орла. Тело перепуганного и одновременно счастливого ребенка стали передавать из рук в руки для объятий. И радостный мальчик перекочевывал от одного к другому, принимая поцелуи и теплые слова совершенно незнакомых, но дорогих ему в эти минуты людей.

Быстро привыкнув к солдатской жизни, освоившись и втянувшись в ежедневный распорядок дня, Витя без команды встал рано утром, оделся и выскочил из землянки, ожидая, как всегда, увидеть рядового Никулина, опекавшего его на протяжении нескольких последних дней. Однако возле входа в солдатское жилище он увидел помкомвзвода старшего сержанта Крылова, которого не особо любил как человека строгого и излишне, по мнению ребенка, проявлявшего рвение и старание в службе, всегда собранного, требовательного к себе и подчиненным. Вторым увиденным им человеком был солдат странного вида, небольшого роста, круглолицый, с непривычно узким разрезом глаз и широкой улыбкой. У него была забинтована и висела на перевязи рука. Крылов кивнул ему в сторону мальчика, который уже привычно для себя встал по стойке смирно и приложил к виску руку, приветствуя своего командира. Помкомвзвода, как будто не обратив на него никакого внимания, махнул солдату рукой и быстро удалился по служебным делам. Обладатель забинтованной конечности не спеша приблизился к ребенку и протянул ему здоровую руку.

– Меня зовут Абзал, –  сказал он, наклонившись к мальчику.

– Рядовой Осокин! – выпалил Витя и протянул солдату ладонь для рукопожатия.

– Ну это я уже знаю. А зовут тебя как?

– Витя, –  негромко произнес ребенок, видя добродушное и неуставное отношение к нему.

– Меня твой папа к тебе прислал. Сказал, что помочь тебе надо. Сделать из тебя настоящего солдата, –  боец положил ему руку на плечо, одаривая мальчика широкой редкозубой улыбкой.

Витя немного поморщился, ощущая некоторую неловкость от присутствия рядом с собой необычного на вид сослуживца. Однако не противился, так как уже видел рядом с ним старшего сержанта Крылова и услышал упоминание о своем отце, излишне занятого службой, чтобы часто уделять время сыну.

– А рядовой Никулин где? – спросил Витя, решив уточнить смену опекуна, к которому уже успел привыкнуть и даже подружиться с ним.

– Никулин к себе в хозвзвод вернулся, –  ответил ребенку Абзал. –  У него там работы много, а я, как видишь, сейчас не могу выполнять свои обязанности, поэтому был откомандирован к тебе.

Солдат демонстративно качнул замотанной бинтом рукой и, уже предвидя вопрос ребенка, сразу же стал рассказывать ему о причинах своего нездоровья:

– У немцев наша пехота склад с имуществом захватила. А там много всякого кабеля да проводов. А для нашего батальона такой трофей лучше всякого подарка. Вот наш взвод и отправили туда для погрузки трофеев. Там мне руку и придавило немного. Но ты не волнуйся – перелома нет. Недельку так похожу и вернусь назад.

Не ожидая такой банальной травмы у солдата, Витя досадно искривил губы и отвернулся в сторону, рассчитывая увидеть что-нибудь новое для себя, особенно солдат с оружием и в полной экипировке, которые, по его мнению, обязательно направлялись бы к месту ведения активных боев с гитлеровцами. Абзал заметил досаду в глазах мальчика и попытался внести ясность, а заодно и приободрить ребенка:

– А ты подумал, что я в бою ранен был? Нет, Витя. Нам в бой не часто приходится ходить. Всякое, конечно, бывает. Но мы связисты. У нас работа другая. Нам инструмент всякий чаще приходится в руках держать, чем винтовку или пулемет.

Мальчик искоса посмотрел на солдата, вновь показывая свою незаинтересованность его рассказом. Тот не смутился и не стал сдаваться, решив внести ясность в свои разъяснения.

– Мы обеспечиваем связью штаб Брянского фронта с высшим командованием, с дивизиями, полками, бригадами. Чтобы управление всеми войсками было. А без управления как воевать? У нас и радиосвязь есть, и передатчики всякие, и шифровальщики. Мы очень важную работу делаем. А столбов и вешек сколько ставим, чтобы по проводам связь тянуть. У нас для этого одних топоров и лопат сколько!

– А почему у вас имя такое странное? – неожиданно перебил его Витя.

Тот еще раз улыбнулся, обрадовавшись, что сумел расположить к себе ребенка.

– Это для вас, для русских, у меня имя странное. А для нас обычное. Я – казах.

– А, понятно, –  протянул мальчик.

– У меня дома четверо детей, –  продолжил Абзал, –  старший мальчик почти такой же, как и ты. Я очень по ним скучаю.

Он завертел головой, почувствовав тонкий запах, доносившийся от расположенной вдалеке полевой кухни.

– А ну, давай умываться и на завтрак, –  сказал солдат и указал Вите на стоявшую рядом с землянкой бочку с водой, предназначенной для бытовых нужд обитателей земляного городка.

– Я не сразу в наш батальон попал. Сначала в пехоте воевал, ранен был, в госпитале лежал. Потом опять воевал в пехоте, в пулеметной роте, ленты пулеметные таскал. Подносчиком был – это так называется. Меня опять ранили. Станковый пулемет – хорошая мишень, его всегда стараются уничтожить. –  Абзал тяжело вздохнул и протянул Вите ветошь для протирки винтовочного затвора. –  А когда я поправился, то сюда направили служить. Узнали, что до войны я плотником в колхозе был – и прямиком в батальон связи.

Мальчик слушал казаха и старательно тер до блеска металл затвора, после чего передал его для проверки наставнику. Тот повертел затвор здоровой рукой на солнце, удовлетворенно кивнул и сказал:

– А теперь давай на место его ставить, смотри как.

– А, вот вы где! – услышал Витя голос отца, опустившегося на траву возле него и Абзала.

При этом старшина жестом дал понять казаху, чтобы тот не приветствовал его согласно уставу.

– Вот, учу военному делу, –  пояснил солдат, –  винтовку осваиваем.

– Верно, верно, –  согласился старший Осокин, –  только я вам помешать пришел.

Витя с удивлением посмотрел на отца.

– Собирайся, сынок, –  сказал тот, –  пора тебе начинать втягиваться в выполнение боевых задач.

И мальчик, и казах одновременно раскрыли от неожиданности рты и уставились на старшину.

– Начальник штаба батальона капитан Аксенов приказал тебе прибыть к нему для получения боевого задания.

Привыкший за неделю пребывания в части отца к повышенному вниманию со стороны абсолютно всех военнослужащих, к шуткам, рукопожатиям, одобрительным взглядам, Витя никак не ожидал привлечения его к чему-то серьезному, абсолютно не детскому. Он давно уже решил, что ношение формы, красивых сапог и пилотки со звездой будет его единственным занятием. Он быстро привык к усиленному питанию, специально организованному для него по приказу майора Токмакова. И дополнительный прием пищи уже стал для него нормой, не позволительной остальным солдатам, которые, впрочем, нисколько не завидовали ребенку, а относились с пониманием, особенно видя то, как он стремительно и едва ли не давясь, уничтожал содержимое котелков. Солдаты постарше хмурились и отворачивались, мотали головами, представляя себе, что творится с населением на еще не освобожденных территориях, где есть столь же голодные дети. Присутствие в батальоне сына старшины делало неравнодушными к нему абсолютно всех, но не все реагировали на него с улыбкой, хоть и были рады встрече с мальчиком и всегда приветствовали его.

– Пошли, сынок, –  произнес Петр Дмитриевич. –  Если начальство приказало, значит, надо выполнять.

Растерянный Витя поднялся с места, и казах сразу же стал помогать ему расправлять складки на одежде и подтягивать ремень. Он поправил на голове мальчика пилотку, тихо сказав тому на ухо:

– Капитан Аксенов – нормальный мужик. Он из Костромы. Так что не волнуйся, только слушай его внимательно. А что не понятно будет, потом у отца уточнишь.

Витя закивал в ответ и, почувствовав спокойствие на душе после слов Абзала, направился в штаб вслед за отцом.

– Рядовой Осокин по вашему приказанию прибыл! – прогремел его голос в помещении широкой штабной землянки, от чего вытянутое от врожденной худобы лицо капитана Аксенова вытянулось еще больше.

– Ну научили на мою голову, –  тихо произнес он в ответ мальчику, –  молодцы.

Старшина встал за спиной сына и смотрел на начальника штаба, ожидая от него дальнейших распоряжений. Тот коротко сказал ему: «Свободны», после чего Осокин старший покинул помещение, оставив Витю наедине с офицером.

– Карту ты, конечно, не знаешь, –  утвердительно сказал капитан, –  тогда слушай и запоминай.

Мальчик нахмурился и сосредоточился, стараясь запомнить все, что ему будет говориться.

– Сейчас к месту дислокации соседней воинской части для восстановления линии связи будет выдвигаться группа бойцов под командованием старшего сержанта Крылова. –  Аксенов не отводил взгляда с ребенка, который, приученный еще в школе смотреть в глаза учителю, когда тот объясняет урок, так же пристально смотрел на него. –  Твоя задача проследовать вместе с ними, получить там донесение и доставить мне в штаб. Если меня не будет на месте, то передашь дежурному офицеру. Все понял?

В ответ Витя так сильно кивнул, что чуть не уронил с головы пилотку, которая была ему не по размеру. Аксенов еле заметно улыбнулся, простив мальчику не уставное общение с воинским начальником. Капитан обладал немалым чувством юмора и с трудом сдерживал улыбку и смех, видя чрезмерно сосредоточенный вид малолетнего солдата.

– Назад идти тем же маршрутом, которым поведет Крылов своих бойцов. На пути будет большое поле. Оно заминировано. Его нужно обойти стороной. Понятно? – несмотря на серьезный тон, с каким капитан проводил инструктаж, он улыбался и, чтобы мальчик этого не заметил, прикрыл рот ладонью.

Витя снова кивнул ему, но теперь уже не так резко. Однако пилотка на его голове снова съехала ему на лицо, закрыв глаза мальчику.

– Идите, рядовой Осокин, –  сказал капитан и отвернулся, чтобы спрятать усмешку, которую не в силах был сдерживать на лице.

– Слушаюсь! – выпятив вперед худенькую грудь, выпалил Витя и, отдав честь, повернулся в сторону выхода.

На опушке старший сержант Крылов, построив с десяток бойцов, ставил им боевую задачу. Он заметил стремительно бегущего в его сторону мальчика и указал ему жестом занять место крайнего в строю. Витя моментально исполнил это, заметив, что у каждого в шеренге солдата за плечом висит винтовка, а в руках часть из них держит шанцевый инструмент. Наличие оружия вселило в ребенка уверенность, что задача действительно будет боевой. Но вид лопат, кирок, топоров и пилы, поставил его в тупик.

– Рядовой Сафронов, передайте рядовому Осокину его инструмент! – громко произнес Крылов, после чего стоящий рядом с Витей невысокий белокурый боец услужливо протянул ему большую для роста мальчика лопату.

Ребенок взял ее и встал с ней так, как видел стоящих в строю с инструментом в руках бойцов.

– Направо! – раздался командный голос помкомвзвода Крылова. –  Шаго-ом! Марш!

Повернувшись, бойцы зашагали в указанном командиром направлении.

– Осокин, не отставать! – приободрил старший сержант Витю.

Вереница солдат быстрыми широкими шагами стала преодолевать перелески и поляны, стремительно карабкаться на невысокие склоны и холмы, в изобилии присутствующие в этой местности. Темп движения был довольно высоким. Отчего еще не набравшийся сил после пребывания в оккупации ребенок начал заметно отставать. Пот градом лился по его лицу. Большая, не по размеру головы пилотка постоянно сползала то на затылок, то на лоб мальчика. Он тяжело дышал, широко открыв рот. Спотыкался, валился на бок, но снова вставал и бежал вперед, стараясь не отставать от впереди идущих. Из глаз его уже бежали от отчаяния слезы. Он начинал проклинать и капитана Аксенова, и поставленную им боевую задачу, и старшего сержанта Крылова, не сделавшего скидку ребенку на его физическое состояние, и тяжелую лопату, которую он уже просто волок за собой и постоянно ронял.

– Не отставай, малый! – подгонял Витю рядовой Сафронов, который больше всех видел в данный момент страдания мальчика.

Пожалев его, он выхватил из его рук лопату и пошел чуть впереди, стараясь не выпустить из виду основную группу.

– Стой! Привал! – раздался где-то в стороне голос помкомвзвода Крылова. –  Рядовой Сафронов, верните инструмент рядовому Осокину.

Строгий взгляд старшего сержанта заставил бойца немедленно выполнить его приказ. Он положил лопату рядом с Витей, который в бессилии упал на траву, переводя дыхание. Он лежал на боку, не поворачиваясь к остальным, чтобы не показывать своей слабости, чтобы никто не видел его слез, что в изобилии текли по его лицу. Ему не хотелось вызывать жалость к себе, к которой он не привык, а даже скорее отвык за то время, что провел под гнетом гитлеровцев. Но, несмотря на это, громкое всхлипывание и частое дыхание стало слышно всем вокруг. Искоса поглядывая на своего командира, бойцы, про себя ругая его, стали медленно подбираться к маленькому солдату. Крылов, демонстративно, чтобы сохранить свой авторитет начальника, отошел в сторону, на ходу громко крикнув бойцам:

– Оправиться, привести себя в порядок! Привал десять минут!

– Ничего, малый, –  тихим голосом говорил Вите рядовой Сафронов, –  на войне всегда и везде так. Не выложишься полностью, значит, не выполнишь боевой задачи и подведешь своих товарищей.

– А на старшего сержанта не серчай, –  опустился на траву рядом с Витей второй боец. –  Он хоть и требовательный, но все понимает.

– На, водички попей, –  Сафронов протянул Вите солдатскую флягу. –  Мы сейчас с ребятами чуть помедленнее пойдем, чтобы ты не отставал.

Он поправил на голове мальчика пилотку и помог ему подняться.

– Как Крылов во главу колонны убежит, я у тебя лопату заберу, –  боец с улыбкой посмотрел на ребенка.

– Не надо, я сам, –  неожиданно для него ответил Витя и поднял с травы лопату, –  я не могу подвести отца.

Сафронов и стоявший рядом с ним солдат открыли рты от удивления.

– Подъем! Подобрали сопли! Бегом! Марш! – прогремел командный голос старшего сержанта. –  Рядовой Осокин, не отставать.

Когда все тронулись, он приблизился к Вите и негромко начал говорить ему почти в самое ухо:

– Дыши ровнее и глубже. Я темп чуть снижу, чтобы тебе легче было.

Мальчик ничего не ответил, но стал расправлять плечи и глубоко и с шумом дышать. Крылов протянул к нему руку и ухватил черенок лопаты. Витя, поняв его намерения, дернул инструмент на себя, не уступая командиру. Тот отпрянул, оценив упорство нового подчиненного, и ускорил бег, чтобы поравняться с рядовым Сафроновым, что бежал впереди мальчика. Взглядом и жестом он запоздало дал понять тому, чтобы он следил за Витей и помог ему в случае чего. Боец кивнул.

– Ну как ты, малый? – спрашивали мальчика по очереди солдаты, когда они остановились на очередной привал, а помкомвзвода удалился в ближайшую землянку, вход в которую преграждал часовой с винтовкой в руках.

Витя кивал в ответ, не в силах ответить из-за сбившегося дыхания, и вытирал пот с лица пилоткой.

– Что ж он так его загонял? – возмутился Сафронов. –  Малый без году неделя у нас, тощий как жердь, а он его в марш-бросок, да еще на несколько километров. Неужели нельзя было подождать хотя бы недельку. Подкормился бы пока. А потом уж…

Постепенно под взглядами жалеющих его солдат Витя стал приходить в себя. Дыхание его выравнивалось. Он поднялся на тяжелые после марша ноги и поправил на себе одежду, показывая всем, что находится в полном порядке. Заметив это, бойцы стали успокаиваться, в душе одобряя характер мальчика.

– Крылов идет! Встать! Смирно! – сначала тихо, а потом командным голосом произнес один из них.

Все встали, приветствуя старшего сержанта и идущего рядом с ним офицера из другой части. Проходя вдоль строя, тот остановился возле Вити и растерянно посмотрел на него, не ожидая увидеть столь малолетнего солдата. Указав на него жестом, офицер спросил Крылова, не в силах спрятать улыбку на лице:

– А это кто у вас?

– Из последнего пополнения, товарищ лейтенант. Ему еще восемнадцати нет, –  бодро ответил старший сержант, вызвав громкий смех у всех, кто был возле землянки, включая часового, тоже заметившего мальчика в солдатской форме.

– Ну и юмористы вы, товарищи связисты, –  смеясь, ответил ему офицер, продолжая разглядывать Витю, который тоже хохотал вместе со всеми.

Удалившись с ним, через некоторое время Крылов вернулся, подошел к Вите, снял с его головы пилотку и вложил в нее свернутый литок бумаги.

– Здесь донесение. Передашь капитану Аксенову. И смотри не потеряй, –  он пристальным и требовательным взглядом посмотрел в глаза Вите.

Тот в знак согласия закивал в ответ.

– Помнишь, как мы шли? – спросил старший сержант. –  По дуге лес огибали.

Он провел в воздухе рукой, как будто показывая направления движения группы.

– Это мы минное поле обходили. Тебе предстоит точно так же идти назад. И никуда не сворачивай. Держись тех овражков, по краю которых мы шли сюда, –  Крылов с волнением смотрел на ребенка.

Витя еще раз кивнул ему, взглядом показывая уверенность в своих силах и способности добраться до расположения батальона.

– Я дойду, товарищ старший сержант, можете не сомневаться! – Чтобы выглядеть бодрее, он поправил на себе гимнастерку и ремень и отправился выполнять задание.

Отойдя на такое расстояние, когда его уже было совсем не видно, Витя снял с головы пилотку и проверил вложенный в нее свернутый в несколько раз лист бумаги. Доставать его он не стал, надел пилотку назад на голову и, бодро шагая, двинулся в указанном помкомвзвода направлении, огибая широкий, вытянутый вдоль края леса овраг. Давно привыкнув к осторожности, к тому же оставшись в незнакомом месте в одиночку, он часто останавливался, осматривался по сторонам, прислушивался и, убедившись в безопасности пути, продолжал идти дальше.

От скуки мальчик стал представлять себе, как вот-вот где-то рядом он увидит выглянувшего из-за дерева немецкого солдата в каске и с карабином в руках и будет бежать от него что есть силы. А тот начнет стрелять вслед мальчику, как это делали охранники концентрационного лагеря, в который больше года назад он тайно приносил крохотные продуктовые посылки, чтобы хоть чем-то помочь томящимся за колючей проволокой пленным бойцам Красной армии.

Чуть позже Витя начал думать о том, как похвалит его капитан Аксенов за образцово выполненное боевое задание по доставке в штаб донесения от старшего сержанта Крылова. И потом непременно об этом узнает и тоже похвалит его командир батальона майор Токмаков. А дальше весть о смелом девятилетнем солдате разойдется по всем подразделениям. И сослуживцы будут рассказывать его отцу о храбрости его сына.

Углубившись в свои мысли, Витя приблизился к тому большому полю, обход которого по дуге был ему совершенно не понятен и объяснялся только наличием там какого-то препятствия, называемого минным полем, значение которого абсолютно ничего не говорило мальчику. Остановившись, он стал оглядывать его, прикидывая в уме, сколько придется еще пройти, прыгая по лесным кочкам, залезать в овраги, а потом вылезать из них, царапать ветками лицо и преодолевать холмы. Перед ним лежало почти ровное, без видимых препятствий поле, поросшее местами кривыми деревцами и сплошь покрытое высокой, не кошеной в этом году травой. Осмотревшись по сторонам и по-детски предположив, что его сейчас никто не видит, а, следовательно, и никто не накажет, он смело шагнул вперед, явно рассчитывая сократить расстояние и время. Идя по густой траве, подняв в стороны руки, чтобы не цеплять ее, Витя прикинул, что непременно им будет заслужена похвала от капитана Аксенова, за досрочно доставленное донесение. Чтобы еще выиграть немного времени, он решил пересилить свою усталость и перешел на бег. Однако вскоре выдохся и вновь зашагал, стараясь не сбавлять темп. Миновав огромное поле, он беззаботно направился по уже немного знакомому ему лесу и вошел в пределы начинавшегося земляного городка, заселенного бойцами батальона, в котором он недавно начал проходить службу. То и дело ему на пути попадались солдаты, отдававшие ему честь и одаривавшие улыбками. Кто-то наиболее говорливый просил закурить, вызывая смех у товарищей. Кто-то не обращал никакого внимания, уже привыкнув к маленькому сослуживцу, и продолжал заниматься своими делами.

Наконец Витя вышел на полянку в направлении штаба батальона и увидел на ней майора Токмакова и капитана Аксенова. Те о чем-то живо беседовали, а когда увидели мальчика, изменились в лицах, нахмурились и как будто приобрели злобный вид. Они пристально смотрели на него, от чего ребенок постарался, подходя к ним, перейти на строевой шаг, решив тем самым подчеркнуть свое рвение в службе. Едва он с волнением в душе приблизился к офицерам, как Аксенов громогласно взревел на него, багровея лицом:

– Ты почему с этой стороны на нас вышел? Ты что, через поле шел? Не в обход?

– Нет, –  негромко ответил Витя, испуганно и непонимающе глядя на начальника штаба.

– Оно же заминировано! Я ведь тебя предупреждал! – капитан схватил его за грудки и рывком поднял перед собой так, что его красное от злости лицо оказалось прямо напротив глаз мальчика.

Тот смотрел на него, еще не осознавая полностью сотворенного.

– Отставить, товарищ капитан! – заорал майор Токмаков и втиснулся между Витей и Аксеновым, вынуждая начальника штаба отпустить ребенка и поставить его на землю.

– Где донесение? – комбат громко крикнул на Витю и строго посмотрел на него, когда капитан опустил того на землю.

– Вот, –  взволнованным голосом сказал маленький солдат и дрожащей рукой протянул майору изъятую из пилотки бумагу.

– Марш с глаз моих долой в землянку! И чтоб до прихода отца ни шагу мне оттуда! – закричал на него Токмаков, от чего Витя не помня себя стремительно побежал в сторону своего жилища, все еще до конца не понимая, что лишь чудом остался жив, преодолевая пешком минное поле, которое ему следовало обойти.

В землянке он сразу же забился в угол на дальних нарах и плотно прислонился спиной к бревенчатой стенке, поджал под себя коленки, крепко стиснул на груди согнутые в локтях руки и натянул на себя лежавшую на нарах шинель, служившую ему и отцу одеялом. Его затрясло как от сильного холода, по телу побежали мурашки. Из его широко открытых глаз текли крупные слезы. Как бешеное колотилось в худенькой груди маленькое сердце. Он громко всхлипывал, глядя в открытый дверной проем землянки. Ожидал, что вот-вот в нее войдет кто-либо из старших и отправит его назад, в едва освобожденную от гитлеровцев голодную деревню к бабушке и дяде-инвалиду. В его голове уже поселилась мысль о том, что его служба на этом эпизоде закончится. За проступок и непослушание командиров накажут не только его, но еще и отца, а может быть, и старшего сержанта Крылова, который не проявил настойчивости и был недостаточно строг с ним. Он все думал и думал об этом, начиная иногда плакать, уткнувшись лицом в воротник отцовской шинели.

Вошедший в землянку с котелком дополнительного питания Абзал косо посмотрел на мальчика и, ничего не говоря, поставил свою ношу на стол, положил сверху кусок хлеба, рядом ложку, потом вышел. Увидев мрачное лицо казаха, не проронившего ни единого слова, Витя понял, что о его поступке знают уже многие, будет знать и отец. От этого он заплакал еще горестнее и громче, роняя на грудь слезы, сотрясаясь всем телом от неровного, рывками дыхания.

– Да, Витя. Натворил ты, –  тихо произнес он, когда вернулся и сел напротив мальчика. –  Разве можно так опрометчиво поступать?

Казах развел руками, тяжело вздохнул и засопел, сердитым взглядом уставившись в земляной пол.

– Твой отец, сколько я его знаю, сам не свой был. Все думал и переживал о своей семье. Места себе не находил. Во сне с вами разговаривал. Я сам слышал, –  говорил Абзал, не поднимая взгляда на мальчика. –  Мне-то что? Моя семья далеко от фронта. Я за нее не так волнуюсь. Правда, голодно моим-то. Но зато все живы!

Тщательно подбирая нужные слова, казах говорил медленно, периодически почесывая большую коротко стриженную голову.

– Когда товарищ старшина тебя привез, он так изменился, –  продолжил солдат. –  Поначалу горевал сильно да тебя жалел. Потом успокоился и начал, как бы это сказать, счастливым быть, что ли.

Чтобы избавиться от нахлынувшего на него сильного волнения, Абзал стал теребить в руках пилотку и раскачиваться из стороны в сторону.

– Сейчас у него все в душе успокоилось. Ты наконец рядом с ним. Ему хорошо. А сегодня ты чуть всю жизнь своему отцу не перечеркнул. Неужели так можно? – только сейчас казах поднял глаза на Витю, который слушал его, продолжая неподвижно смотреть в сторону входа.

Абзал начал думать о том, что мог немного, что называется, перегнуть палку. Но в итоге успокоился, решив, что ничего лишнего не сказал и все преподнес так, как было бы нужно для воспитательной беседы с мальчиком.

– Ну ты поешь, что ли! – он подтолкнул в сторону Вити стоящий на столе котелок, решив переключить внимание ребенка и отвлечь его, чтобы вывести из состояния подавленности.

Мальчик замотал головой, отказываясь от предложенного. Есть ему совершенно не хотелось. В это время в землянку стали входить вернувшиеся со службы солдаты. Они что-нибудь брали из своих вещей, потом снова выходили на улицу и снова возвращались, громко переговаривались между собой. Было слышно, как они умывались, раздевшись по пояс, смеялись и шутили. С мальчиком никто не разговаривал. Лишь некоторые из бойцов бросали на него взгляды, что говорило об уже распространившемся по подразделению слухе о походе Вити через минное поле. Это было заметно ребенку, который с ужасом ждал прихода отца и думал о предстоящем возвращении в деревню. Ему не хотелось расставаться с батальоном и перешитой под него солдатской формой, пилоткой со звездой и сапогами, о которых совсем недавно он даже и мечтать не мог.

Отца еще не было. За пределами землянки становилось мрачно, день близился к концу, к тому же начинался дождь, капли которого уже накрывали вытоптанную перед входом траву. Старшина буквально ворвался в помещение, на ходу снимая и бросая на нары мокрую фуражку. Он остановился напротив сына, глядя на него широко открытыми глазами, тяжело дышал и ничего не говорил. Потом он стал ходить взад-вперед по землянке, положив руки в карманы галифе. Абзал наблюдал за ним, но тоже молчал и не вмешивался.

– Я, –  начал говорить старшина, –  я столько надеялся, столько ждал, столько верил.

От волнения он замолчал, отошел к входу и встал возле него, глядя наружу, где уже начал с силой поливать землю дождь.

– Ты почему такой невнимательный? – он снова подошел к сыну, который не моргая смотрел на него красными от долгого плача глазами. –  Ты понимаешь, что один у меня остался? Тебе же говорили! А ты!

Он закрыл глаза и замотал головой, стараясь отогнать от себя тягостные мысли. Потом снова посмотрел на Витю и продолжил:

– Я ведь только ради тебя живу! Если тебя не станет, мне хоть в петлю лезь! Для кого мне тогда жить?!

Старшина снова заходил по землянке взад-вперед, остановился у входа, потом подошел к ребенку.

– Назад тебя не отправишь. Там Илюхе с бабкой самим жрать нечего. В тыл, в детский дом? – Петр Дмитриевич замолчал, переводя дыхание. –  Там тоже сейчас голодно. Пропадешь! Никому ты не нужен там!

Он выставил в сторону мальчика указательный палец и затряс им, как обычно делают люди, когда дают веские и строгие наставления.

– Чтоб завтра же подошел к Токмакову и к капитану Аксенову и попросил у них прощения. Не дай бог, они тебя решат в тыл отправить! Ты меня понял?

Витя затряс головой так, что ни у его отца, ни у Абзала не осталось сомнения, что именно так он поступит, и обязательно упадет в ноги комбату и начальнику штаба, и будет вымаливать у них прощения, и говорить, чтобы не отправляли его никуда и оставили служить вместе с отцом.

…Напрасно мальчик весь следующий день ждал майора Токмакова и капитана Аксенова. Ни того, ни другого он так и не увидел. Еще рано утром они уехали в штаб фронта. Он продолжал сидеть в засаде недалеко от их землянки, в которую то и дело кто-нибудь заходил или выходил из нее. К ней подъезжали машины, мотоциклы с посыльными, конные с донесениями и запряженные повозки с бойцами. Шли обычные ежедневные будни. Потрясенный вчерашним случаем и наученный отцом, Витя ежеминутно бубнил про себя слова прощения, думая о том, чтобы его не только простили, но еще и оставили в батальоне и не отправляли в тыл. Об этом он хотел посоветоваться с Абзалом, но не решился покинуть свой пост, боясь, что пропустит прибытие Токмакова и Аксенова и тем самым упустит свой шанс оправдаться, и подведет отца.

Припекавшее солнце сморило его, и он задремал, опустив голову на колени, так как сидел в засаде, спрятавшись в невырубленных зарослях орешника, из которых хорошо просматривался вход в штабную землянку. Шум работающего мотоциклетного двигателя разбудил его, он проснулся. Поняв, что пропустил прибытие кого-либо из нужных ему людей, Витя вскочил, но громкий возглас приехавшего офицера успокоил его:

– Аксенов здесь?

– Нет! Ни его, ни комбата нет. В штаб фронта еще утром убыли.

Мотоциклист уехал, а мальчик сразу же снова опустился на траву и вновь задремал, утомленный ожиданием, неподвижным сидением под жарким солнцем.

– Пойдем, Витек, –  разбудил его голос Абзала, неслышно подошедшего к нему, –  ты даже утром ничего не поел. Вчера не ел, сегодня тоже. Так нельзя.

Витя молча смотрел на него и не собирался, несмотря ни на какие уговоры, покидать своего места ожидания. Казах почувствовал это и начал уговаривать его, подбирая веские слова:

– Если майор Токмаков и капитан Аксенов уехали в штаб фронта, то это надолго. Могут и к ночи не вернуться. Да еще по подразделениям поедут, чтобы проверить текущие работы по установке линий связи. У них забот много.

Мальчик медленно и нехотя поднялся и в сопровождении Абзала направился к своей землянке для того, чтобы наконец-то поесть и дождаться возвращения отца.

– Устал как собака, –  протянул старшина, когда тяжело опустился на нары.

Его голова наклонилось набок, спина прогнулась, а локти коснулись бедер. Он повернул голову в сторону сына и осмотрел того с ног до головы придирчивым вопросительным взглядом.

– Я не попросил прощения, потому что их целый день не было. Они уехали в штаб фронта, –  тихо сказал Витя, почувствовав в строгом взгляде отца интерес к продолжению истории с проходом по минному полю.

Еще с минуту старшина помолчал, а потом неожиданно сказал сыну:

– Пойдем прогуляемся. Тут недалеко есть небольшой пруд. Бойцы в нем по-тихому рыбку ловят. Вот я тут и подумал, что нам с тобой тоже как-нибудь надо туда сходить. Помнишь, как раньше?

Витя приободрился. Его глаза загорелись. Лицо просияло.

– Пошли посмотрим, –  отец встал с места и направился к выходу, жестом руки увлекая за собой сына.

После непродолжительного похода по лесу они добрались до открытого места и двинулись по высокой выгоревшей траве.

– По моим следам иди, мало ли что, –  резко и строго сказал старшина.

Ребенок сразу же послушал его и пристроился сзади, стараясь попадать ногами четко в след отца.

– Ну-ка, подожди-ка здесь, –  тихо произнес Петр Дмитриевич, указывая сыну рукой на стоящее рядом невысокое деревце, а сам осторожно зашагал вперед, как будто старался подойти к кому-либо тихо или чтобы кому-то не мешать.

Витя моментально выполнил его указание, остановившись возле деревца, и стал смотреть, куда идет отец. Возле видневшегося впереди небольшого водоема спиной к нему сидел мужчина в военной форме, опоясанный портупеей и тонким кожаным ремнем от командирской сумки. Старшина приблизился к нему и, недолго постояв, сел рядом почти вплотную к сидящему на берегу офицеру. Какое-то время они молчали, сидели не шевелясь и смотрели на воду. Потом мужчина негромко начал говорить, и его слова стали доноситься до места, где стоял Витя.

– Ты, Петр Дмитрич, сына не наказывай, –  мальчик узнал голос майора Токмакова, –  ему и так досталось.

После этих слов снова возникла пауза, во время которой старшина медленно повернул голову в сторону комбата, а потом снова стал смотреть, как и он, на воду.

– Завидую я тебе, –  продолжил Токмаков, –  ты хотя бы своего ребенка нашел.

Витя сосредоточенно слушал, неподвижно стоя за деревом, и рассматривал издали сидящих мужчин.

– А я своих уже никогда не увижу, –  медленно и с хрипом в голосе протянул майор. –  Никогда!

– Может, у вас ошибочные сведения, –  ответил ему старшина, –  и они живы. Такое ведь может быть?!

– Нет, –  глубоко вздохнул Токмаков. –  Это достоверный источник. Он сам все видел. Да и врать он мне не будет.

– Но ведь должна оставаться какая-то надежда, –  попытался успокоить комбата отец Вити. –  Из Ленинграда многих успели вывезти в тыл.

– Какая там надежда, Петр Дмитрич? – хрипло простонал майор. –  Все, что мне остается, это только одна единственная фотокарточка, где жена вместе с детьми.

Они снова замолчали и продолжили смотреть на воду. Потом Токмаков поднялся, надел фуражку, поправил гимнастерку, ремень, портупею, сумку на бедре и вновь обратился к старшине:

– Не ругай больше сына, Петр Дмитрич. Береги его. Он теперь не только твой сын, но и всего нашего батальона. Многим солдатам сыновей заменяет. И мне тоже.

Он зашагал от водоема и, проходя мимо Вити, улыбнулся ему и махнул рукой, как будто давал понять мальчику, что уже простил его выходку и совсем на него не сердится. У ребенка отлегло в душе, и он стал провожать взглядом удаляющуюся фигуру комбата.

– Пожалуй, рыбалки у нас с тобой сегодня уже не будет, –  сказал старшина, когда приблизился к Вите. Он двинулся по следам командира и на ходу крикнул мальчику: – Пошли спать, сын батальона.

…– Ах, вот он, девочки! – услышал Витя в стороне от себя звонкий голос. –  Ловите его!

Идущий по земляному городку мальчик не сразу отреагировал на чью-то реакцию при виде кого-то. Повернув голову, он заметил быстро следующих в его сторону нескольких молодых женщин в военной форме, но не придал их появлению никакого значения, решив, что идут они не к нему, а еще к кому-либо находящемуся поблизости.

– Попался! – схватила его за руку одна из девушек и потянула на себя, одаривая мальчика красивой широкой улыбкой.

Нахмурившись, Витя дернулся, стараясь вырвать руку, и злобно посмотрел на девушку возле себя, к которой уже приблизились и окружили его еще несколько ее подружек, также облаченных в военное обмундирование.

– Сколько уже у нас находится, а в гости никак не заходит, –  произнесла одна из них, легонько ткнув Витю пальцем в живот.

– Вылитый отец, –  добавила другая, стоявшая рядом, –  такой же серьезный.

После этой фразы все девушки громко рассмеялись и стали пристально рассматривать ребенка, одаривая его яркими улыбками и веселым смехом. Витя то и дело вертел головой, глядя то на одну, то на другую, продолжая при этом хмуриться и надувать щеки, считая, по причине своего малолетства, абсолютно неприемлемым приставание к нему целой женской группы входившего в состав батальона взвода связисток.

– Тихо, девочки, –  сказала та, что носила на плечах погоны сержанта. Она посмотрела мальчику в глаза и произнесла: – Папа твой разрешил пригласить тебя к нам в гости.

– Поэтому перестань хмуриться и не пугайся, –  добавила девушка ефрейтор.

– А мы тебя угостим чем-нибудь вкусненьким, –  вставила еще одна, вызвав своими словами всплеск смеха у остальных.

– Да пошли скорее, –  легко толкнула его в спину та, что находилась позади, –  что тут думать. А то стоит, серьезный такой.

После упоминания об отце Витя немного расслабился и перестал хмуриться. К тому же он уже несколько раз видел окруживших его молодых женщин и знал, что они служат в батальоне. Слова об угощении заставили его еще больше раскрепоститься, так как уже очень и очень давно ему не приходилось есть «что-нибудь вкусненькое», и даже простой сахар стал понемногу появляться в его рационе лишь после начала службы с отцом. Не имея никаких заданий на сегодняшний день, он поддался уговорам и зашагал в том направлении, куда его повела женская группа, в центре которой он находился.

За откинувшейся перед ним полой натянутой над входом в землянку плащ-палатки, открылось просторное помещение, сразу отмеченное мальчиком как более светлое, ухоженное и наполненное некоторым уютом из-за стоящих на простеньких деревянных столах снарядных гильз с полевыми цветами в них. Противоположный конец землянки был заполнен сохнущим на веревках женским бельем, которое сразу было скрыто от его глаз, когда одна из девушек натянула как ширму между нарами очередную плащ-палатку. Пол был тщательно выметен и совершенно не чувствовалось запаха махорки и ношеных портянок, которым был пропитан воздух мужской землянки, в которой жил Витя. Считая своего отца довольно требовательным к своим подчиненным в плане поддержания чистоты и порядка в помещении землянки, он отметил для себя, что у пригласивших его в гости женщин общий вид места их обитания вне службы выглядел намного приятнее.

Как только он переступил порог закрытой для остальных мужчин батальона зоны, ему тут же указали на табурет возле стола, а все обитательницы жилища с выражением восторга на лицах окружили его и стали рассматривать с близкого расстояния. Делали они это так, как будто Витя был не ребенок, а большая живая кукла, облаченная в солдатскую форму, сапоги и погоны на плечах.

– Хорошенький-то какой! – восторженно протянула одна.

– Серьезный! Весь в отца! – сказала вторая.

– А потом из таких хорошеньких настоящие козлы вырастают! – вдруг послышался довольно низкий для женщины голос, произнесенный из противоположного конца помещения, не видимого из-за ширмы в виде плащ-палатки, натянутой между нарами.

– Да ладно тебе! – осекла ее девушка с погонами сержанта и тут же добавила: – А что же это мы сидим просто так. Ну-ка, давайте чайник ставить.

Едва она произнесла эти слова, как в дверном проеме появился с котелком в руках Абзал и начал вглядываться в полумрак помещения, еще не привыкнув к нему.

– Чего тебе? – спросила его девушка ефрейтор.

– Так я смотрю – вы мальчика к себе повели? А я ему завтрак нес, –  одной рукой он протянул вперед котелок, а другой большой ломоть хлеба.

Не глядя на свое новое окружение, Витя быстро встал с табурета, подошел к Абзалу и забрал из его рук принесенную пищу. Ни на кого не обращая внимания и уставившись только в содержимое котелка, он вернулся к столу, ловким движением извлек из-за голенища сапога ложку, как это делают бывалые солдаты, и стал быстро есть. Изумленные таким поведением гостя, девушки сначала молча наблюдали за ним. И лишь спустя некоторое время одна из них тихо произнесла, смахнул слезу со щеки:

– Оголодал-то как в оккупации.

– Да они все такие сейчас, –  добавила вторая. –  Вспомните тех детей, что мы встретили.

– Ой, не напоминай! – замотала головой ефрейтор и махнула рукой в сторону говорившей.

– Худющие, грязные, вонючие. А глазенками только и просят у тебя поесть. Ручки свои тянут, –  продолжала вторая, разглядывая евшего Витю.

– Хорошо, что фельдшер тогда вмешалась, а то бы накормили детишек до заворота кишок, –  сказала сержант, ставя на стол перед мальчиком пустую кружку для чая.

Когда Витя вычерпал из котелка последнее содержимое, тщательно выскребая его ложкой, которую потом старательно облизал, она нахмурилась и взялась пальцами за ворот гимнастерки мальчика, разглядывая его с неподдельной брезгливостью.

– Конечно, Абзал опекает тебя тщательно, –  сказала она, –  но что за собой он не очень следит, что за тобой. А отцу, конечно, некогда. Тебе форму пошили, а хоть раз ее постирали?

Витя замотал головой.

– Снимай гимнастерку, –  произнесла сержант, –  и вообще все снимай. Обстирывать тебя будем. Девочки, ставьте котелки с водой на огонь. Будем солдата мыть.

После этих слов у мальчика вспыхнули глаза. Он быстро встал и направился к выходу, но был остановлен схватившими его девушками со словами:

– А как же вкусненькое?

– Форму снимай, солдат! – уже более настойчиво сказала сержант и стала засучивать рукава своей гимнастерки, собираясь лично привести в порядок одежду мальчика. –  Вон, подворотничок черный уже. Раздевайся. Это приказ старшего по званию.

…Витя проснулся и, еще не открыв глаза, начал тереть нос, заметив, что не морщится от запаха пота и махорки. Он повернулся и почувствовал себя в непривычной обстановке. Под ним была довольно мягкая постель, состоявшая из двух солдатских ватников, сложенных один на другой. А укрыт он был шинелью, на воротнике которой он увидел несколько светлых, длинных, явно не мужских волос.

– Поднимайся, давай, а то проспишь все! – взбодрил его звонкий девичий голос. –  С кем он спал-то у нас? Значит, теперь, как честный мужчина, должен на ней жениться!

– Лучше пусть отец его на ней женится, –  ответила ей другая, которую Витя увидел сидящей за столом и перекусывающей зубами белую нитку возле воротника лежащей у нее на коленях гимнастерки.

Только сейчас он вспомнил, что не вернулся вечером в свою землянку и остался ночевать в расположении женского взвода, уснув там после тщательной помывки очень теплой, почти горячей водой. Его намыливали заботливые женские руки, как это когда-то делала мать, терли самодельной мочалкой, обливали из котелков, смывая мыло с тела. Он морщился и стеснялся, отворачиваясь в угол, в котором стоял большой железный таз, где его купали. Потом на него натянули длинную нательную небольшого размера рубаху, явно носимую не мужчиной. Затем напоили вкусным травяным чаем. А когда его совсем разморило, уложили спать на то место, что приготовили специально для него.

– Одевайся! – произнесла девушка, пришивавшая подворотничок. –  Как раз все высохло.

Она положила перед мальчиком его нательное белье и форму, оставив на столе ремень и пилотку. Потом наклонилась и извлекла из-под нар его сапоги, накрытые новенькими портянками.

Довольный своим видом ребенок вышел за пределы землянки и, щурясь под ярким солнцем, стал разглядывать суетливую обыденную батальонную жизнь. Мимо него проходили солдаты с оружием и инструментами, проезжали запряженные лошадьми повозки, тарахтели мотоциклы. Кто-то из офицеров громким командным голосом воспитывал нерадивого бойца, кто-то бранил невнимательного мотоциклиста, едва не сбившего его с ног. От командирской землянки скакал верхом на высоком коне связной. В небе с ревом плыли строем двухмоторные бомбардировщики, направлявшиеся со своим смертоносным грузом к линии фронта. Витя задрал голову, провожая их взглядом.

– Здравия желаю, рядовой Осокин, –  строгий женский голос заставил мальчика вздрогнуть от неожиданности.

Он увидел сидевшую перед ним на корточках девушку с сержантскими погонами, смотревшую на него цепким взглядом.

Витя отпрянул от нее, нахмурился и ответил ей строгим взором, подумав про себя в ту секунду, что перед ним сидит школьная учительница, а не женщина в форме. Немного рассмотрев ее, он опомнился:

– Здравия желаю, товарищ сержант!

– Ну вот, это правильно, –  ответила девушка, вставая в полный рост. –  Меня зовут Нина Васильевна, в неслужебной обстановке обращайся ко мне по имени и отчеству.

Витя промолчал, еще больше соглашаясь со своей мыслью, что с ним разговаривает не боец, а именно школьная учительница. Весь тон сержанта, ее манера преподносить и вести себя выдавали в ней школьного педагога.

– Ты в школу уже ходил? – этот ее вопрос уже не казался ему неожиданным и только подтверждал ход мыслей мальчика.

– Месяц во втором классе отучился, –  ответил он.

– Это, наверное, еще в сорок первом году было? – спросила она и с высоты своего роста посмотрела на ребенка.

– Да, –  ответил он, немного подумав и вспоминая, какой сейчас год.

– А когда последний раз книжки читал? И вообще, с тобой кто-нибудь занимался уроками, пока ты не ходил в школу?

Последний вопрос озадачил его, и он снова почувствовал угрозу отправки в тыл теперь уже под предлогом возобновления учебы в школе. Этого ему, естественно, не хотелось.

– Да! – решил он немного приврать, чтобы не быть отправленным в тыл. –  Со мной мой дядя занимался. Мы с ним книжки читали. Сказки всякие.

– Это хорошо, –  ответила Нина Васильевна. –  А счет ты помнишь? Таблицу умножения не освоил?

В знак отрицания Витя замотал головой, отчетливо понимая, что постепенно его загоняют в ловушку, в которой станет понятен его действительный образовательный уровень. А это будет однозначно означать отправку в тыл. Он уже решил убежать от женщины-сержанта и попытаться не попадаться ей больше на глаза. Но сразу же понял, что это у него не получится. Она непременно доложит отцу или самому майору Токмакову, и тогда все решится без его согласия. И тогда прощай батальон, прощай солдатская, перешитая под него форма.

– Я жила до войны в городе Горький, –  перебила его мысли женщина, –  и работала в школе учительницей.

Мальчик медленно поднял на нее глаза, посмотрев грустным взглядом.

– Так как школы нигде рядом нет, а учиться тебе надо, то я буду заниматься с тобой в свободное от службы время, –  заговорила Нина Васильевна с улыбкой, словно была довольна своим возвращением к любимой работе.

Витя немного расслабился. Его утешили слова женщины о том, что она лично будет заниматься его образованием. В его сердце вселилась уверенность, что командование не отправит его в тыл. Сама же бывшая учительница наконец спустя полтора года после отправки на фронт наслаждалась тем, что заполучила хотя бы одного ученика. Того, кто своим присутствием будет не только давать ей возможность хоть ненадолго погружаться в привычную для нее работу, но станет для нее маленьким тренировочным полигоном для будущего возвращения в школу. Она искренне улыбалась сама себе и открывающейся перспективе, что отвлечет от повседневных служебных обязанностей.

Глава 8

Витя подошел к группе отдыхающих под летним солнцем солдат, лег рядом с ними на мягкую зеленую пахучую траву и надвинул на лицо пилотку, пряча его от солнечных лучей.

Боец Михаил Дронов повернулся в сторону мальчика и стал разглядывать его, вспоминая, каким был он в первые недели после своего прибытия в расположение их батальона.

– Да, Витек, –  сказал он, адресуя свои слова не столько ребенку, сколько всем остальным, кто помнил его появление в части, –  ты у нас уже год где-то? С прошлого лета?

Тот закивал в ответ, ничего не произнося и продолжая лежать с надвинутой на лицо пилоткой.

– А был-то какой, помните? – поддержал разговор один из бойцов. –  Худющий, словно скелет! Взъерошенный, перепуганный!

– А ел как? – продолжил Дронов. –  По целому котелку за один присест! И все мало было! Форму на него пошили, а она как балахон смотрелась, пока не поправился. Пилотка с головы все время сползала. А сейчас?! Вы посмотрите на него. И гимнастерка впору стала, и ремень как на настоящем солдате сидит.

Несколько человек медленно повернулись в сторону говорившего Дронова и Вити, решив поддержать завязывающийся непринужденный разговор.

– Ага! И здоровый какой стал! – с юмористической интонацией в голосе пробубнил один из солдат. –  Если в морду даст, мало не покажется!

Солдаты засмеялись, вставляя свои поправки и колкости в произнесенные слова:

– Ага, Дронов его еще стрелять научил!

– Так что если не в морду, то из «вальтера» в лоб!

– Причем не целясь, но попадет именно в лоб.

Всеобщий хохот прокатился по полянке среди мирно лежащих под летним солнцем людей. Михаил заботливым, почти отцовским взглядом посмотрел на Витю, который тоже засмеялся, реагируя на шутку про себя. Став другом ребенку, молодой мужчина увидел в нем ровесника своего родного младшего брата, которого очень любил и которого ему недоставало. В одном из писем из дома ему сообщили, что мальчик умер еще во время оккупации, заболев тифом. Михаил тяжело пережил эту потерю. Просил командиров перевести его из батальона связи в пехоту, чтобы непременно попасть на передовую и поскорее отомстить за смерть брата. Немало сил тогда было потрачено отцом Вити, служившим политработником, на то, чтобы переубедить неутешного в своем горе солдата в том, что фронт везде. Что он нужен здесь, где налаживают линии связи. И в условиях тотальной нехватки людей, тем более толковых и работящих, Дронов, как никто другой, необходим был именно на том месте, на котором служил. Михаила удалось убедить. И с тех пор он стал почитать за брата и друга Витю, заботясь о нем и обучая многим премудростям военной жизни, которые тот усваивал с большим удовольствием, обучаясь стрельбе, обращению с оружием и многому другому.

Найденный в одном из брошенных немцами блиндажей «парабеллум» Михаил при первой же возможности использовал для обучения юного бойца приемам с оружием и стрельбе. Носимый с собою «вальтер» для этого не очень подошел из-за широкой, не по детской ладони рукоятки. Новая находка была куда пригоднее и лучше ложилась в руку ребенка. Однако и этот пистолет оказался довольно тяжелым для десятилетнего пацана, что быстро выяснилось, когда отдачей при стрельбе оружие взлетало в его руках высоко вверх. Шустрый Дронов быстро нашел ему замену, обменяв «парабеллум» у направлявшегося в госпиталь разведчика на компактный карманный «браунинг».

Но больше всего Вите понравилась стрельба из автомата, о которой он долго мечтал и как-то после стрельбы из пистолета попросил Михаила достать ему для занятий по огневой подготовке именно «ППШ». Изобретательность и находчивость и здесь не подвели Дронова, который уговорил помкомвзвода Крылова провести с бойцами занятия по изучению стоящих на вооружении армии автоматов, благо что такие уже появились у них в батальоне. Будучи не глупым человеком, старший сержант, конечно, сообразил, для чего такая просьба поступила к нему, но не стал сопротивляться, так как был ответственным командиром и с полной отдачей выполнял свои служебные обязанности.

Тяжелый, с большим круглым диском «ППШ» не очень понравился Вите из-за своего веса. На стрельбу из него у ребенка просто не хватало сил. Куда больше ему пришелся по душе легкий и компактный, со складным прикладом и коробчатым магазином «ППС», о котором он стал мечтать, сказав об этом сначала Дронову, потом Абзалу. Последний старательно таскал с собой исключительно винтовку, ставшую для Вити основным учебным пособием по огневой подготовке. Много раз он чистил и смазывал ее, изучив до последнего винтика. Но, стреляя из нее, получил весьма солидного размера синяк на плече, даже несмотря на подложенную под приклад шапку для смягчения отдачи. Видя рвения мальчика к владению личным оружием и желанием иметь при себе такое, но обязательно легкое и компактное, Михаил задался целью найти на местах боев немецкий автомат. Одновременно он сделал неофициальный заказ батальонным оружейникам и распространил свою просьбу ко всем бойцам своего взвода, заручившись ответным обещанием непременно обеспечить Витю личным оружием.

– Ну в лоб или не в лоб, а за свой гарем точно застрелит! – продолжил острить боец, предлагавший Дронову сухарь.

– Ага, жил как нормальный мужик под крылом Абзала. Тот заботился о нем, как о родном сыне. А он возьми да в женский взвод связисток переметнись. Те его и пригрели, –  поддержал разговор второй солдат.

– Конечно, ему там хорошо! – добавил третий. –  Сытый, обстиранный, подворотничок и портяночки всегда чистые.

– Спит с бабами! – протянул четвертый боец, легонько толкнув лежащего рядом Витю в бок.

Солдаты засмеялись, заметно оживившись, и начали вставлять свои реплики во всеобщее обсуждение фронтовой жизни маленького бойца.

– По очереди!

– Нет, одновременно со всеми!

– Ему даже офицеры завидуют! – пошутил один из бойцов. –  Хорошо, говорят, пристроился. Мол, им бы так.

– И учительница из Горького с ним занимается по школьной программе, –  сказал второй солдат. –  Витек, у тебя что с ней, роман? Или так, поматросишь, а потом бросишь?

По поляне снова прокатился громкий смех, поддержанный звонким хохотом юного бойца. Насмеявшись вдоволь, Витя закрыл под надвинутой на лицо пилоткой глаза. При упоминании его учительницы он вспомнил о последних проведенных ею занятиях, на которых он, являясь единственным учеником, под пристальным контролем преподавателя, усердно занимался. Именно усердно, потому что иначе не мог. Не мог подвести отца, своих друзей-сослуживцев, комбата Токмакова. Не мог иначе, потому что истосковавшаяся по своей мирной профессии, надевшая солдатскую форму учительница сполна тратила всю накопившуюся в ней за время войны энергию на одного ученика. Самого дисциплинированного в ее жизни ученика, старательно выполнявшего все ее задания. Послушного, смотрящего прямо в глаза при объяснении материала, впитывающего школьную науку после двух лет, проведенных в оккупации: без школы, без учебы, в борьбе за существование. Она находила для него чистые листы бумаги, ставшие на фронте большим дефицитом, от чего даже в штабе батальона порою донесения писали на вырванных из книг и журналов листах, нанося текст между печатных строк. По ее просьбе Витя писал мелко, стараясь уместить слова компактнее, тем самым экономя драгоценную бумагу. Он оставлял как можно меньше места между строк, а задачки и вовсе решал в уме, прежде чем выводил цифры рукой.

Несмотря на наступившее лето, он не просил ее о каникулах. А сам в это время начинал все чаще и чаще замечать, что его единственная учительница порою проводит с ним занятия, едва не засыпая после ночного дежурства в батальонном узле связи. Измотанная, смертельно уставшая, она не пропускала уроков и, казалось, совсем не радовалась тому, что иногда они прерывались из-за того, что ее единственного ученика отправляют с очередным донесением комбата. Тогда он с виноватым видом вставал из-за стола и, глядя в ее красные от недосыпа глаза, удалялся прочь. Потом стремительно бежал в штаб батальона, где получал от майора Токмакова или капитана Аксенова сложенный в несколько раз лист бумаги. Он прятал его в карман гимнастерки или в пилотку и двигался дальше в указанном ими направлении. За год службы он привык следовать наставлениям отца, своих друзей – Абзала и Михаила Дронова, помкомвзвода Крылова, которые учили его внимательно слушать приказы командиров и с точностью их выполнять, прикладывая к этому максимальное количество сил и энергии. Они приучили его не жалеть себя для выполнения поставленной задачи, так как в условиях войны все задания и приказы считались боевыми, а соответственно требовали полного самопожертвования и точного исполнения любой ценой.

Витя так и делал. Он внимательно присматривался к тому, куда какой взвод отправляется. Слушал командиров и научился ориентироваться по карте. Он почти безошибочно определял направление сторон света. По солнцу угадывал время. Он знал в лицо всех солдат и офицеров батальона, многих запомнил по имени, а потому мог просить любого о помощи в поисках того, кому предназначалось очередное донесение из штаба. Ему никто не отказывал. Помогали абсолютно все. Любой считал нужным оказать содействие воспитаннику своей части. При выполнении заданий командиров мальчик перестал считаться с погодой, с усталостью, с частым отсутствием возможности поесть или поспать. Он принимал пакет или донесение и в роли посыльного бежал в требуемом направлении в нужное подразделение. Со временем он настолько освоился с этой ролью, что его начинали отправлять и в другие части, находившиеся поблизости. Давали вооруженного солдата для сопровождения, если таковой был в наличии, но чаще Вите самому приходилось искать дорогу, а потом возвращаться назад.

Излюбленным же местом его пребывания стал взвод, где служили его лучшие друзья Абзал и Михаил Дронов. Куда бы они ни шли, где бы ни занимались установкой столбов или вешек для протягивания линий связи, мальчик всегда был поблизости. И всегда был готов отправиться по приказу взводного или кого другого с донесением в штаб батальона или в другое подразделение. И лишь поздно вечером он возвращался на ночлег в женский взвод, где почти каждая связистка считала его если не сыном, то младшим братом. Ему стирали форму и портянки, пришивали чистый подворотничок, стригли, помогали мыться и подкармливали чем-нибудь вкусненьким, если такое было в наличии.

– Да, Витек с бабами легко общий язык находит. Целый взвод его опекает и прислуживает, –  снова по поляне раздались колкие реплики все того же неугомонного бойца.

– Войдет к ним в землянку да как гаркнет! Чтоб все по его было! – добавил другой солдат, от чего новая волна смеха прокатилась по окрестностям поляны, где под летним солнцем отдыхали бойцы.

– А помните, когда в Белоруссию вошли, мы на постое в одной деревне стояли, –  приподнялся на локтях улыбающийся Дронов и обвел взглядом лежащих вокруг него солдат.

– Это где Витька нашего одна баба усыновить хотела? – отреагировал на его слова весельчак.

– Да! – засмеялся в ответ Михаил. –  Просила, чтоб оставили ей мальчика. Уж больно Витек ей по душе пришелся. Прямо-таки прикипела к нему.

– Ага, у самой четверо, все мальцы совсем. Мужик в партизанах сгинул. Старики мать с отцом на шее. Так она еще и Витька захотела себе забрать, –  ответил ему все тот же солдат.

– Точно, –  повернулся к нему Дронов. –  Мы ей говорим, что у него отец тут же служит, а она не верила, пока сама не увидела нашего старшину, когда он к Витьку приезжал.

– Хорошие там люди. Добрые. Встретили нас по-людски, –  медленно и негромко произнес солдат, ближе всех находившийся к Михаилу.

– Хутор у них чудом уцелел. Мужиков почти не осталось, все в партизаны ушли, а они к нам как к родным, –  добавил еще один боец, что лежал поблизости.

Слушая солдатские разговоры, Витя вспомнил, как батальон вошел в недавно освобожденную от немцев маленькую белорусскую деревню, с чудом уцелевшими домами и хозяйственными постройками. Вспомнил, как удивлялись тогда его сослуживцы тому, что везде по всей очищенной от врага территории им попадались только голые закопченные печные трубы, выглядевшие как безмолвные памятники стоявшим на их месте домам мирных людей. В этой деревне было все иначе. И о прошедшей войне ничего не напоминало, кроме испуганных глаз местных жителей, в основном стариков, женщин и детей.

Они поселились в стоявшей в центре хутора хате, где проживала хозяйка, ее родители и четверо детей. Их дом был занят половиной женского взвода, вторая половина которого облюбовала для себя соседний дом с примерно таким же количеством уцелевших в нем обитателей. Привыкший к службе и уже изрядно соскучившийся по мирному труду в огороде и по хозяйству, Витя принялся неистово помогать хозяйке дома во всем, что мог делать своими детскими руками. Он носил воду из колодца, таскал дрова, чистил скотный двор, помогал на кухне. Заботливый, трудолюбивый и молчаливый десятилетний мальчик в военной форме, словно прибывший на побывку солдат, мелькал повсюду: в доме и во дворе –  участвуя во всех делах гостеприимных хозяев. Он расположил к себе всех, кто видел, как расставляет он на столе тарелки и кружки, раскладывает ложки в ожидании прибытия со службы женщин из того взвода, где сам постоянно проживал, если не был привлечен к доставке очередного донесения.

Но особенное отношение к себе он завоевал, когда ежедневно брался за учебу, осваивая школьные предметы, преподаваемые ему бывшей учительницей, что находила для него время. Не дожидаясь ее приказа, он доставал из вещмешка свои нехитрые принадлежности, состоявшие из пары карандашей и нескольких найденных на месте сожженных школ учебников. Раскладывал их на столе и терпеливо ждал начала занятий. Потом старательно писал что-нибудь под диктовку, читал вслух книгу или решал задачки. Глядя на это, хозяйка дома ставила его в пример своим старшим детям, упрекая их в бездельничестве и в нежелании садиться за книжки и учиться читать и писать.

Услышав от кого-то из солдат горестную историю гибели его семьи, добрая женщина не раз делала попытку уговорить командира женского взвода связисток или старшего сержанта Крылова оставить ей Витю хотя бы до конца войны, а лучше – совсем. Обещала заботиться о нем и любить, словно собственного сына, в чем никто не сомневался, видя ее отношение к мальчику. Горевала она и плакала, когда увидела его отца, прибывшего откуда-то ненадолго в хутор. Ревностно смотрела, как обнял старшина сына, как прижал его к себе и что-то рассказывал, держась рукой за плечо своего ребенка. Долго шла она по дороге вслед за уезжавшей грузовой машиной, в кузове которой сидел Витя, махавший ей на прощание рукой до тех пор, пока было видно женщину, прижавшую к груди руки с мокрым от слез платочком. И еще не один день вспоминал он ее самыми добрыми и теплыми словами в разговорах с сослуживцами, да и просто про себя, начиная осознавать то, что полюбившая его белорусская женщина могла сполна заменить ему мать, так не достававшую ему.

– Это ты, Витек, с нами сколько уже? – отвлек углубившегося в собственные воспоминания и оттого задремавшего мальчика один из солдат, находившийся к нему с другой стороны от Дронова. –  Под Орлом ты уже был у нас. Вместе под Брянском стояли, потом нас обратно на Калининский фронт перебросили.

Витя сдвинул с лица пилотку и повернулся на пытавшегося втянуть его в разговор солдата.

– А потом Смоленск с Витьком освобождали, а теперь здесь, в Белоруссии, –  перебил солдата Михаил.

– Ты чем болтать попусту, прикажи своему другу отправиться с донесением к взводному или к Крылову. Пусть доложит, что поставленное задание мы выполнили и ждем следующих указаний. А то лежим тут просто так, на солнышке жаримся, пустые желудки разогреваем, –  снова попытался завести Дронова своими словесными остротами солдат-балагур.

– Вот-вот, ни командиров, ни транспорта, –  поддержал товарища еще один боец. –  Пусть Витек смотается до штаба, ему оно привычно.

– Никуда он не смотается! – оборвал солдата Дронов. –  Тут леса полны всяких недобитков. Напорется еще на окруженных немцев, что не успели уйти. Или на бандитов каких-нибудь.

– Это точно, –  поддержал его один из солдат. –  Взводом можно идти, но только с оружием, а пацана одного пускать не следует. Тут еще несколько дней назад бои сильные шли.

– Слушай, Дронов, а чего у тебя с нашим лейтенантом не так? – перевернулся на бок и посмотрел в сторону Михаила боец-весельчак. –  Он как тебя увидит, так хмурый становится. Ну прямо не подходи к нему.

Видимо, не желая отвечать на вопрос, Дронов нахмурился, плотно сжал пересохшие губы и стал медленно переворачиваться на другой бок, чтобы избежать прямого взгляда на него со стороны любопытного товарища. Увидев это, Витя тоже оживился, решив услышать рассказ друга о том, с чего началось негативное отношение к нему командира взвода, вылившееся в постоянные придирки и обвинения в чем-либо. Аналогично поступили еще несколько человек, повернувшиеся в сторону Михаила, желая удовлетворить свое любопытство, так как часто видели ничем не скрываемое раздражение лейтенанта по отношению к Дронову.

– Ну чего? Рассказывай, давай! Народ правду хочет знать, –  настойчиво обратился к Михаилу солдат-балагур.

Тот, поерзав на траве, отмахнулся, но лежавшие рядом солдаты стали возмущаться, обвиняя его в нежелании рассказать о проблеме:

– Не ломайся, Миха! Мы же помочь тебе хотим!

– Да! Если надо к ротному пойдем, к комбату, наконец! Но тебя на съедение лейтенанту не дадим!

– Ладно, –  лениво протянул Дронов, усаживаясь на траве. –  Надоели вы мне. Так что слушайте.

Солдаты на полянке оживились, повернулись в сторону рассказчика, желая услышать ответ на давно наболевший у них вопрос, остававшийся до сих пор без разъяснений. Некоторые из них подсели ближе к Михаилу.

– Когда под Смоленском были, –  начал рассказ Дронов, –  я обшаривал разбитые немецкие землянки. Ну как всегда, провода искал. Если находил, то в катушки сматывал. Сами знаете, что у немцев они лучше наших – не намокают.

– Это точно, –  тихо поддержал его один из бойцов, оглядываясь по сторонам, как будто старался избежать подслушивания.

– Так в одном из заваленных блиндажей я целый ящик всякого там пойла нашел. Коньяки разные, а не просто шнапс. –  Михаил развел в воздухе руками и оглядел товарищей, которые, казалось, еще больше оживились после упоминания о спиртных напитках. –  Я еще тогда удивился, что пехота такой трофей не нашла.

– Да, эти все сметают, –  заулыбался один из солдат. –  По себе знаю, сам в пехоте повоевал.

– И не ты один, –  перебил его кто-то из бойцов. –  Почти все оттуда после ранений в наш батальон пришли.

– Я этот ящик наружу выволок, смотрю, –  продолжил Михаил, не обращая внимания на слова товарищей, –  а ко мне с одной стороны «эмка» комбата подъезжает, а с другой – наш лейтенант идет. Ну он, видимо, тоже «эмку» заметил и шел к Токмакову с докладом.

Дронов приостановился, подбирая слова для продолжения рассказа и растерянно водя взглядом по траве.

– Комбат вперед подъехал, меня увидел, ящик мой тоже увидел, спросил про находку. –  Он начал вести себя так, так будто нервничал или волновался во время рассказа. –  А я так тогда подумал: отдам я этот коньяк Токмакову. Ему он нужнее.

– Так комбат наш этим делом вроде не увлекается, –  заметил один из слушателей.

– Ну да! В выпивке его никто не замечал, –  подтвердил рассказчик, –  но по штабам всяким мотается, с начальством общается. Ему кого задобрить надо, кого угостить.

– А сколько всего для батальона достать у тыловиков нужно, –  поддержал Михаила лежавший поблизости сослуживец.

– Вот поэтому я ему этот ящик и предложил, –  повернулся к солдату Дронов, подтверждая слова того. – Так в «эмку» к нему и поставил.

– А лейтенант наш это увидел и смертельно на тебя обиделся, –  перебил Михаила товарищ, –  что не он тот коньяк комбату поднес и выслужился перед ним, а простой рядовой.

Дронов закивал в ответ и стал разводить руками в знак согласия со словами бойца.

– Так вот оно что! – пронеслось по поляне.

– Теперь ты ему враг на век, –  заметил кто-то из солдат. –  Наш взводный, как бы это сказать, человек не очень порядочный.

– Да-да, другие своих солдат уважают, а этот все время отдельно от нас. Считай, и не появляется, –  поддержал разговор еще один боец.

– И вообще всю службу за него Крылов несет. Ему давно пора офицерское звание дать и поставить взводом командовать, –  добавил кто-то в стороне.

– Из него точно хороший командир получится! – заключил солдат на краю поляны.

– Держись, Миша. Мы тебя в обиду не дадим, –  снова вмешался товарищ Дронова.

– Только странно, –  негромко заговорил тот боец, что хвалил помкомвзвода Крылова, –  лейтенант наш тоже из пехоты в батальон попал после ранения, как и все мы. Кажись, наш он, такой же. А ведет себя как не родной.

– Да какая там пехота! – оборвал его Михаил. –  Не был он на фронте! Ранение получил, когда в эшелоне ехал. Под бомбежку попал. И в бою ни разу не был.

Несколько солдат после этих слов приподнялись на локтях и едва не вскочили на ноги от услышанного.

– Значит, пороху он не нюхал, –  заметил один из них, –  а ведет себя как бывалый фронтовик.

– Вот то-то и оно! – заключил Дронов и поднял глаза к небу, начав разглядывать что-то в облаках.

– А я предлагаю поставить командиром взвода нашего Витьку, –  резко перебил всех и внес новую интонацию в разговор самый пожилой солдат подразделения, до этого момента почти не принимавший участия в разговоре своих товарищей. –  Его ведь куда-то учиться отправляют?

– Витек, так это правда? Уезжаешь от нас? – лежавший на траве по соседству боец повернулся к мальчику и тем самым вынудил всех присутствующих снова переключиться на юмористическую тему, которая почти всегда начиналась снова, когда речь шла о жизни их юного сослуживца.

– Говорят, на офицера учиться будешь? – произнес с другой стороны поляны солдат-балагур.

– Как на офицера? – не понимая саркастического уклона темы беседы, удивился один из солдат.

– Да вот не хватает, понимаешь, грамотных командиров, поэтому командование решило всех сынов полка собрать с фронта и отправить на учебу, –  снова давил юморил балагур. –  Считают, что из них лучшие начальники будут получаться.

– И что? Нашего Витьку в военное училище отправляют? – не поняв шутки, ответил удивленный солдат. –  Так их там всего по полгода учат и на фронт!

– Правильно! – ответил балагур, повернулся к собеседнику с видом осведомленного человека. –  Витька к нам в батальон уже в конце года младшим лейтенантом вернется.

Ничего не понимающий солдат заерзал на траве, переводя взгляд то на юного бойца, то на говорившего с ним, то на Дронова, пытаясь разобраться в сути разговора и не реагируя на юмор.

– Так ему только одиннадцать лет будет! Какой из него офицер? – выпучив глаза, он посмотрел на Витю, который, в свою очередь, сам едва сдерживал разбиравший его смех. –  У него и образования нет, подходящего для учебы.

– Суворовское училище называется, –  сказал мальчик, смеясь и хватаясь за живот.

– Ну, что я тебе говорил! – резко приподнялся на локтях и посмотрел на ничего не понимающего солдата балагур. –  А ты все не веришь.

По поляне громом прокатился солдатский хохот, от чего боец с низким порогом чувства юмора обвел всех глазами и, поняв, что над ним подшутили, отвернулся, едва сдерживая улыбку, со словами:

– Да ну вас.

Довольный очередным вниманием к себе, мальчик одарил добрым взглядом излишне простого по характеру солдата и посмотрел на Дронова, который что-то упорно пытался рассмотреть высоко в небе.

– А когда тебе ехать туда? – спросил Витю самый пожилой солдат взвода.

– Фельдшер в батальоне сказала, что меня должны на медицинскую комиссию вызвать, –  ответил ему ребенок. –  Только когда это будет, я не знаю. Но она сказала, что вот-вот.

– Значит, уедешь от нас? – с грустью в голосе произнес солдат, не скрывая отцовской привязанности к юному бойцу, которую испытывали почти все, кто давно и хорошо знал мальчика.

– Да, –  тихо сказал Витя, по-детски не до конца понимая наваливавшуюся на его сослуживцев грусть из-за его скорого отъезда, –  сказали, что в такие училища парней, как я, набирают, чтобы потом офицерами сделать.

– Это правильно, –  также тихо ответил ему пожилой солдат. –  Не место детям на войне.

Мальчик снова откинулся на спину и надвинул на лицо пилотку, пряча глаза от яркого палящего солнца, только что появившегося из-за медленно плывущего в сторону облака. Разморенный, уставший за день, Витя почти сразу же стал погружаться в дремоту, медленно прокручивая в голове слова заезжего офицера из штаба фронта, поведавшего ему и комбату Токмакову историю про существование в глубоком тылу Суворовских училищ. В них без каких-либо экзаменов зачисляли и впоследствии обучали детей-сирот и детей командиров частей Красной армии, погибших на войне. Описание неведомых доселе никому в батальоне учебных заведений военного профиля для подрастающего поколения открыло перед ребенком новую, широкую перспективу. Он закончил слушать рассказ штабного офицера с ощутимым биением сердца в груди, осознавая, что впереди его ждет нечто радостное и счастливое. Широко открытыми глазами он оглядывал командира батальона, начальника штаба, отца, ожидая от них услышать слова согласия на его возможную отправку на учебу в описанное училище. А улыбающийся Токмаков засмеялся тогда, чего никогда за ним не наблюдалось, и, махнув рукой в сторону мальчика, громко, во всеуслышание сказал:

– Ладно! Буду в штабе фронта – разузнаю все там. Быть тебе, рядовой Осокин, офицером.

Лежа на траве и вспоминая тот день, а потом и возвращение комбата в расположение, лицо Вити медленно расплывалось в широкой улыбке, которую никто не мог видеть из-за пилотки на его лице. Он предвкушал для себя открывающуюся перспективу, почти нисколько не жалея о том, что уже очень скоро сможет покинуть ставший для него родным отдельный батальон связи.

– «Рама»! Точно «рама»! – услышал мальчик взволнованный голос Дронова, который уже несколько минут пристально всматривался в небо, пытаясь там что-то увидеть. –  Ну-ка, мужики, гляньте-ка. Точно видно – «рама».

– Да, –  произнес пожилой солдат, –  она самая.

– А чего она над нами висит? – спросил еще один боец, тоже сосредоточивший взгляд на парящем в воздухе немецком самолете-корректировщике.

Дронов встал, приложил ладонь ко лбу, заслоняя глаза от солнца, и снова начал вглядываться в редкие облака, комментируя увиденное и озвучивая всем свои мысли:

– Не просто так это. Нас тут всего один взвод, –  он повертел головой по сторонам, оглядывая поляну, где компактно разместились бойцы, –  человек тридцать пять, не больше. На такое количество людей корректировщик не будет отвлекаться.

Едва он это проговорил, как из-за ближайшего леса по идущей там и далее по полю проселочной дороге медленно выплыли несколько груженых, ползущих с натугой, с закрытыми брезентом кузовами ленд-лизовских «студебеккеров».

– А ну, ребята, ныряйте в траншею! – прокричал Дронов и первым прыгнул в сторону проходившей мимо них через всю поляну оставленной немцами полосы земляных укреплений.

Быстро вставая, его примеру последовали все остальные, один за другим перемещаясь в спасительные траншеи, брошенные врагом.

– Витек, ты чего медлишь? – крикнул мальчику один из солдат, заметивших его неподвижное тело, тогда как другие уже размещались за насыпями и брустверами, ожидая артиллерийского удара по колонне машин.

Витя быстро отреагировал на слова сослуживца и, вскочив, направился к укреплениям, уже плотно забитым солдатами. Он успел заскочить в небольшой просвет между тел, когда с жутким воем что-то сильно ударило о землю, разнося страшный грохот по округе. Все вокруг сразу же затянуло дымом и почувствовался запах сгоревшего взрывчатого вещества. Комья земли и вырванной с корнями травы разнесло по округе. Следом спустя секунды ударило второй раз, потом третий. Но все это было чуть в стороне, там, где ехали грузовые машины.

Не найдя удобства для размещения среди солдат, шустрый и подвижный ребенок, привычно реагируя на артобстрел, спокойно прошмыгнул вдоль нескольких своих товарищей и почти бегом устремился в конец траншеи. Там он решил переждать смертельные мгновения боя в специально выбранной для себя стрелковой ячейке, где мог снова вернуться в сладкие мысли о своей будущей жизни в неведомом ему Суворовском училище.

На поляне ударило еще раз, потом еще и еще. Падающие тяжелые снаряды выворачивали землю все ближе и ближе к прячущимся в траншеях людям, заваливая и осыпая их поднятым в воздух грунтом. Наконец все стихло почти так же внезапно, как и началось. Над поляной потянулась дымка кипящей и горящей от взрывов глины. Ноздри драло от запаха пороха. В горлах солдат сильно першило, бойцы кашляли и сплевывали на землю гарь.

– Все живы? Никого не задело? – прокричал над поляной рядовой Дронов, первым появившийся над бруствером и уже начавший оглядываться по сторонам, особенно интересуясь состоянием ехавших в стороне по дороге машин.

– Все вроде! – произнес кто-то ему в ответ.

– Осмотреться! – снова крикнул вездесущий Дронов, взявший на себя обязанности командира.

Он выскочил из траншеи и направился вдоль нее глядя вниз, чтобы проверить состояние всех и каждого из состава взвода.

– А Витька где? – хрипло прокричал кто-то за спиной Михаила.

– Да вроде здесь только что был, –  ответили ему.

Дронов остановился и взволнованным взглядом окинул извилистый бруствер.

– Витек! Витька! – прокричал он, стряхивая с волос и плеч комья земли и песок. –  Витька!

Он зашагал вдоль траншеи, ускоряя шаг, и совсем уже перешел на бег, сопровождаемый уже кричавшими над поляной солдатами:

– Витька, Витька!

Михаил перепрыгнул через бруствер и почти случайно увидел на дне ямы подошвы сапог маленького размера, торчавшие из-под свежего навала земли со стороны обрушившейся под ударом взрыва стенки траншеи. Глаза его широко раскрылись от ужаса, вселившегося в него из-за опасения за жизнь маленького друга.

– Витька! – громко и хрипло простонал он и бросился вниз, на дно ямы.

Он стремительно начал работать руками, разгребая землю и раскапывая тело мальчика.

– Витька! – тяжело дышал запрыгнувший с другой стороны еще один солдат, который также быстро начал разбрасывать грунт, освобождая маленького товарища из-под завала.

– Витька, Витька! – с выступившими слезами на глазах хрипел Дронов, вырывая из земли за края гимнастерки своего юного друга.

Он сильно затряс им в воздухе, сжимая тело мальчика своими сильными руками. Стал бить его по щекам. Другой солдат начал смахивать с лица Вити крохотные комочки земли. Третий протянул фляжку с водой. Толпа бойцов моментально окружила их. Бездыханное тело подняли наверх, взяв его из рук Михаила. Тот начал карабкаться следом, увязая ногами в земле.

– Живой! – разнеслось над поляной. –  Живой!

Один из самых рослых солдат держал высоко над собой мальчика, по лицу которого текли крупные слезы, а глаза закрывались, едва успевая открыться, чтобы увидеть что-нибудь вокруг себя.

– Живой, живой Витька наш! – произносили радостные голоса, а мозолистые руки тянулись к ребенку, выжившему на радость всех бойцов взвода.

…– И давно у него заикание началось? – тихо спросил хриплым голосом седой доктор в бело-сером застиранном медицинском халате, на котором повсюду, особенно на груди, виднелись пятна засохшей крови.

– Контузия, товарищ военврач, у него была. Недавно совсем. Под обстрел попали, –  виновато ответила ему фельдшер, как будто оправдывалась за случившееся с воспитанником ее батальона.

Врач покачал головой и снова посмотрел на Витю, который уже совсем опустил голову на грудь, осознавая, что уже окончательно и бесповоротно утрачивает возможность осуществления своей недавней мечты об учебе в Суворовском училище.

Он ничего не знал и не мог знать о том, что это за учебные заведения и как в них обстоит жизнь таких мальчишек, как он. Но само упоминание о существовании подобных училищ, где заботятся, кормят и дают путевку в жизнь осиротевшим в войну ребятам, не давало ему покоя. Впечатленный красочным рассказом заезжего офицера, Витя почти потерял покой, думая об открывшейся перед ним перспективе. Желание навсегда связать свою жизнь с армией, со службой, получить качественное военное образование казалось ему пределом мечтаний. Он сразу же определился, что обязательно будет таким же, как майор Токмаков, как капитан Аксенов, как отец, как старший сержант Крылов. Он закрывал глаза и представлял себе самого себя в далеком будущем. Как став высоким, статным, широкоплечим офицером, он будет командовать взводом, ротой, батальоном. Как будет отдавать распоряжения и команды. Как будут смотреть на него восхищенными взглядами девушки-связистки. Как он будет идти по расположению своей части, сверкая начищенными до блеска хромовыми сапогами и скрипя кожей туго перетянутых ремней и портупеи. Теперь все это рушилось перед его глазами. Мечта ускользала от него. Проклятая контузия, внезапно одарившая его заиканием, ставила жирный крест на карьере офицера. Он стоял в центре кабинета главного врача военного госпиталя, сжимаясь в комок и стараясь сдержать рвущийся из него горький плач. Он чувствовал свою слабость, свою беспомощность перед непреодолимой проблемой. И полностью осознал всю тяжесть настигшей его беды, когда седой врач опустил перед ним глаза и покачал головой, подчеркивая неразрешимость ситуации.

– И что же делать ему, товарищ военврач? – искренне переживая за Витю и тоже едва сдерживая слезы на уже влажных и покрасневших глазах, спросила батальонный фельдшер. –  Неужели помочь ничем нельзя?

Седой доктор посмотрел на нее из-под очков, потом перевел взгляд на мальчика.

– Отчего же нельзя, –  ответил он, –  очень даже можно. Только все теперь будет зависеть от его желания и старания.

Фельдшер от волнения быстро завертела головой, перемещая взгляд то на Витю, то на доктора.

– Песни пусть поет. –  Дал неожиданный совет военврач. –  У вас в батальоне самодеятельность есть?

– Нет, –  смущенно ответила и пожала плечами женщина и тут же попыталась оправдаться: – Но мы поем, девушки у нас поют иногда.

– Вот и он пусть поет! – мужчина посмотрел на Витю, как бы пытаясь вернуть его к жизни, вызвать желание избавиться от недуга. –  С вашими девушками и поет. Тянет нараспев. А еще лучше, если частушки будет петь.

– Мы знаем частушки! – заулыбалась сквозь слезы женщина. –  И самодеятельность организуем. Я с комбатом поговорю насчет этого. Он поймет.

После разговора с доктором они шли по коридорам только что едва восстановленного здания, в котором был размещен военный госпиталь. Кругом сновали медицинские сестры и санитары. Кого-то несли на носилках. Кто-то сам передвигался, опираясь на сделанные из подручного материала костыли. Кого-то с наглухо забинтованным лицом вели под руки. В воздухе пахло стираными бинтами, спиртом. Царил удушливый запах гниения, немытых тел, грязного белья. Из-за дверей одного из помещений кто-то неистово орал. Фельдшер, что вела под руку совсем отчаявшегося и сникшего мальчика, едва успев заметить на двери сделанную мелом надпись «Операционная», сразу же закрыла Вите своими ладонями уши и ускорила шаг, чтобы быстрее миновать крайне неприятное место.

Ребенку было уже все равно. Он покорно шел рядом с ней, не обращая ни на кого и ни на что внимания. Он молча повиновался ведомой его женщине и уже ни о чем не думал, полностью потерявшись в собственных мыслях об утраченной мечте, последняя надежда на исполнение которой покинула его по приговору главного врача госпиталя. Он расплакался уже в кузове «полуторки», специально для него выделенной в этот день командиром батальона. Навалившиеся переживания и дикое напряжение последних дней, когда он по-детски надеялся на утешение взрослых, подкрепленное словами о том, что все пройдет. Но ничего не проходило. Перестала лишь болеть голова. А заикание по-прежнему не давало покоя.

Сидевший в кузове Абзал все понял, как только увидел идущих к машине Витю и фельдшера батальона. Вид бледного маленького друга подсказал ему результат обследования. Казах поморщился, усадил ребенка рядом с собой и не стал ему мешать выплакаться. Лишь спустя несколько минут, когда машина покинула пределы населенного пункта, куда они приезжали в госпиталь за справкой для Суворовского училища, Абзал позволил себе начать утешать товарища. Он затянулся махорочным дымом и печальным взглядом посмотрел на мальчика, лежащего с заплаканным и опухшим лицом. Солдат старался подобрать для него нужные слова, прекрасно понимая, что может усугубить и без того крайне неприятную ситуацию. Нанести еще одну рану душе ребенка и друга он не мог себе позволить, а потому сказал так, как может сделать только очень близкий и преданный человек:

– А знаешь, Витя, –  он посмотрел на мальчика искоса, –  я даже рад, что ты с нами остаешься.

Витя в ответ перестал всхлипывать, явно не ожидая такого отношения к себе.

– И все рады будут. Точно тебе говорю, –  Абзал начал медленно отводить в сторону лицо, уже заметив небольшое просветление в глазах ребенка.

Именно это ему и надо было сейчас увидеть в мальчике. Немного оживившийся взгляд сказал ему о многом. Он понял, что попал в точку, в которую и нужно было бить. И он продолжил:

– И отец рад будет, и ребята, и комбат, и учительница твоя, и все девочки из взвода связисток, –  он говорил это так, как будто не убеждал сейчас Витю, а всего лишь рассуждал вслух.

Слова казаха приятно удивили мальчика.

– А заикание твое вылечить можно! – словно мудрый старец Абзал снова нашел нужные и своевременные слова для друга, отчего Витя подполз к нему поближе и положил голову к нему на колено.

Казах стал гладить его по волосам своей шершавой сухой ладонью, продолжая утешать рассказом о случаях счастливого избавления людей от заикания, свидетелем чему он был сам, а потому говорил убедительно. Слова Абзала, словно бальзам, действовали на душу десятилетнего мальчика, которого судьба в очередной раз ударила, но так и не смогла сломить, так как рядом в нужное время оказалось плечо друга и боевого товарища. Через несколько минут Витя уже и сам уверовал в то, что ничего не потеряет, если останется в ставшей привычной для него обстановке. Он вновь станет выполнять поручения командиров и будет продолжать жить жизнью обожаемого и любимого всеми бойцами воспитанника батальона.

Успокаиваясь и приходя в себя, он не заметил, как «полуторка» прибыла в расположение части и уже почти подъехала к зданию, где расположился штаб. Абзал похлопал его по плечу, предупреждая о закончившейся поездке. Они оба встали в кузове машины, собираясь покинуть его, как вдруг заметили вокруг царившее оживление – несколько десятков солдат суетились вокруг, не обращая никакого внимания на возвращение товарищей. Все внимание присутствующих было сосредоточено на чем-то происходящем, но еще не видимом и не понятном Вите и казаху. Лишь подойдя к борту машины, мальчик поднял голову, реагируя на внезапно поднявшийся шум среди солдат. Перед его глазами открылась картина, которую он никак не ожидал увидеть и никак не мог себе представить.

В сопровождении двух автоматчиков, особиста батальона и майора Токмакова из здания штаба выводили Михаила Дронова – лучшего друга Вити. От увиденного у мальчика открылся рот, он застыл в недоумении и стал провожать процессию взглядом от порога до борта по соседству стоящего грузового автомобиля. Над площадью стих шум. Бойцы молча смотрели на своего товарища, конвойных из комендантского взвода и идущих за ними офицеров. Взгляды солдат постепенно перемещались и сосредотачивались на комбате, пытавшемся что-то вполголоса сказать особисту. Тот молча слушал, ничего не отвечал и продолжал медленно следовать за процессией, почти опустив голову и озираясь по сторонам из-под козырька надвинутой на лоб почти до бровей фуражки.

Опомнившись, Витя спрыгнул на землю и подбежал к Михаилу, который лишь смог окинуть его пустым взглядом и сразу же отвел в сторону глаза. Рука бойца комендантского взвода отодвинула мальчика от арестанта, который медленно и покорно поднялся в кузов приготовленной для него машины под взглядами товарищей и своего маленького друга. На Дронове не было привычного ремня с вечно подвешенной солдатской флягой и трофейным немецким ножом, добытым еще в то время, когда он воевал в пехоте. Он сел на застеленный соломой дощатый пол кузова машины, сложил на коленях руки и опустил вниз голову. Потухшим взглядом он уставился куда-то себе под ноги и перестал реагировать на окрики товарищей, старавшихся, вопреки замечаниям конвойных, докричаться до него, чтобы хоть как-то подбодрить.

– И что теперь с ним будет? – услышал Витя негромкий голос майора Токмакова, обращенный к особисту батальона.

Тот повернулся к нему, пряча глаза от стоящих вокруг солдат, помялся и, досадливо сжав губы, тихо ответил, посмотрев на комбата:

– За такое в «штрафную» отправляют.

– Так ведь не убил и даже не покалечил, –  парировал майор.

Особист, молодой старший лейтенант, слывший среди солдат и офицеров нормальным мужиком, никогда никому не досаждавший и как-то незаметно для всех делавший свою работу, понуро смотрел куда-то под ноги, видимо, пытаясь подобрать нужные слова для ответа.

– Если бы убил, то это точно на расстрел тянуло, как на подрыв боеспособности. –  Он посмотрел в глаза комбату и добавил: – В общем, «штрафная» ему светит. А там, сами знаете. Вы же понимаете, товарищ майор, что я не имею права не отреагировать и тем более замять это дело.

Командиру батальона нечего было ответить. Он продолжал молча стоять и смотреть на машину, в кузове которой сидел бледный Дронов. Машина с Михаилом, особистом и конвойными отправилась в неведомом никому направлении под грустными взглядами ворчавших солдат. Как только она скрылась из виду, миновав поворот за деревьями, они повернулись к комбату, желая разъяснения ситуации. Но Токмаков ни на кого не смотрел. Он молча повернулся и направился к зданию штаба, на ходу поправляя фуражку на голове. Бойцы проводили его глазами, не в силах сказать что-либо уважаемому всеми ими человеку.

– За что его, товарищ старшина? – наконец обратился к Витиному отцу Абзал, голос которого мальчик услышал позади себя.

– Взводный довел своими придирками, –  тихо ответил тот, положив сыну руку на плечо.

– И что? – продолжил удивленный казах, вокруг которого начинали собираться те солдаты, что еще были не в курсе случившегося.

– Ну Михаил не выдержал и малой саперной лопаткой огрел его по голове, –  повернувшись к Абзалу, ответил отец Вити.

Казах от удивления отпрянул, не зная, что ответить. Вокруг зароптали недовольные бойцы. С недавнего времени все уже были осведомлены о непростых отношениях между рядовым Дроновым и лейтенантом, командиром его взвода, который придирался к бывалому солдату при любой возможности и по любому поводу. Среди сослуживцев, среди бойцов и командиров всего батальона Михаил слыл наиболее старательным и исполнительным. Всегда точно и в срок выполнял все даваемые ему поручения. Повоевавший в пехоте почти с самого начала войны Дронов всегда был впереди. Он никого и ничего не боялся. Грамотно вел себя в самых сложных ситуациях, не раз спасая жизни людей. Там, где надо было быть осторожным, он становился осторожным. Где требовалось проявить смекалку и хитрость, он проявлял и их. А если кому требовалась помощь, то Михаил был рядом с готовностью отдать последнее, лишь бы спасти человека. Именно таким его все и знали.

Полной противоположностью Дронову был командир его взвода. Он редко появлялся в тех местах, где выполняли задания его бойцы, предпочитая отсидеться где-нибудь подальше от происходящих событий. Разговаривал с подчиненными свысока. Был придирчив, а проявлял рвение в службе только на глазах у начальства. Солдаты не любили его и старались лишний раз не обращаться к командиру, а решать все вопросы через старшего сержанта Крылова, который и так тянул всю работу и за себя, и за своего начальника.

Случай с передачей Михаилом ящика трофейного спиртного майору Токмакову на глазах взводного задел самолюбие лейтенанта, старавшегося угодить руководству при каждом удобном случае. По мнению обиженного командира взвода, Дронов должен был доложить сначала ему, а уже потом он бы сам преподнес найденное Токмакову. С тех пор он придирался к Михаилу. Доведенный до отчаяния солдат терпел несправедливое отношение к себе, а потом не выдержал и сорвался.

Бойцы окружили старшину, желая услышать разъяснения по поводу поступка Михаила и его дальнейшей судьбы.

– Петр Дмитрич, как же так? Он ведь сам его довел своими придирками, –  возмутился солдат, стоявший ближе всех к замполиту.

– Так говорят же: не убил! За что его арестовали? – вторил ему еще один.

– Куда теперь Мишку? – спросил третий.

– Это хорошо, что не убил! – нахмурившись, ответил старшина Осокин. –  Хватанул лейтенанта малой саперной лопаткой по голове. Плашмя ударил.

Солдаты плотнее обступили его, сверля глазами и надеясь услышать описание всей картины случившегося.

– Если бы удар был рубящим, вот тогда бы убил! – замполит обвел взглядом собравшихся. –  А так оглушил его только.

– А теперь-то что, товарищ старшина? – прервал его самый нетерпеливый боец.

– Теперь, –  Осокин сделал паузу и опустил печальные глаза, –  теперь его судить будут. И как предварительно сообщил начальник особого отдела, вероятнее всего, рядовой Дронов будет направлен в штрафную роту.

На площади воцарилось молчание. Солдаты стали переглядываться между собой, как будто услышали настоящий приговор своему товарищу. Постепенно многие из них отыскали глазами самого старшего бойца их взвода, когда-то уже воевавшего в качестве штрафника и не понаслышке знавшего, что это такое. Тот, почувствовав к себе повышенное внимание, отвернулся, а потом и вовсе начал отходить в сторону, не желая вспоминать о своем недалеком тяжелом прошлом. Об этом знали все, так же как и все знали, что их товарищ не любит говорить о времени пребывания в штрафной роте, своими жерновами перемоловшей в смертельной мясорубке почти всех, кто там был. И лишь немногие выжили в кровавой атаке, когда почти три сотни бойцов были брошены на минное поле, чтобы перед ударом основных сил своими жизнями обезвредить обильно усыпанный минами участок, за которым начинались укрепления гитлеровцев. Вид побывавшего в штрафной роте солдата был таким, что его товарищи сразу же поняли, что ждет Михаила Дронова. То и дело кто-нибудь начинал бурчать, посылая проклятия в адрес командира взвода. Опустил голову в беспомощности и тяжелых раздумьях и маленький солдат, который позже стал искать глазами отца. А найдя его, начал смотреть на него так, как будто старшина мог что-нибудь сделать, но не делал по непонятной для ребенка причине. Петр Дмитриевич смотрел на сына, взглядом давая ему понять, что он бессилен что-либо предпринять сейчас, что с участью друга придется смириться и принять все как должное.

Сделав несколько глотков воды из солдатской фляжки, Витя положил ее рядом с собой. Потом стянул с головы пилотку и вытер пот со лба рукавом гимнастерки. Он поднял глаза к небу, разглядывая медленно плывущие облака, пытаясь увидеть в них то, что увидел в них один из солдат, некоторое время назад предсказавший скорое приближение смены погоды и дождь. Не понимая, по каким признакам были определены грядущие изменения, мальчик решил спросить об этом и повернулся в сторону, где работали бойцы, закреплявшие провода на только что вкопанных в землю деревянных столбах. Предсказатель скорого наступления дождей сидел высоко наверху при помощи «кошек» и широкого страховочного ремня и крепил провода. Он был занят, и мальчик понял, что вопрос придется отложить на неопределенное время. Тяжело вздохнув, Витя снова посмотрел на небо. Потом опустил глаза и стал разглядывать лежащий у него на коленях новенький «ППС». Он аккуратно провел рукой по корпусу автомата, от кожуха до крепления приклада. Потер пальцами рукоятку затвора. Погладил магазин.

Он любовался выданным несколько дней назад оружием, которое ждал долгое время и очень надеялся получить его, особенно когда за дело взялся, попавший потом в штрафную роту рядовой Дронов, крепко друживший с Витей. Именно Михаил постоянно напоминал помкомвзвода Крылову и отцу мальчика старшине Осокину о необходимости выдать юному солдату личное оружие. Он объяснял это тем, что в Белоруссии и Прибалтике, где теперь находился их батальон, леса кишат недобитыми фашистами, а Вите приходится порою доставлять донесения в одиночку. Добавлял к этому, что лично хорошо обучил ребенка безопасному и грамотному обращению с оружием, научил стрелять и ухаживать за механизмами. Слова Михаила и его доводы подействовали на командиров, благодаря чему один из поступивших в батальон новеньких автоматов был вручен рядовому Осокину, став его личным оружием.

Заботливый Абзал помог мальчику привести выданный «ППС» в рабочее состояние. Показал, как снять лишнюю смазку, надеть и отрегулировать под себя ремень. Батальонный оружейник лично провел занятие по сборке и разборке, а также проверил качество изготовки к стрельбе, заботясь о том, чтобы оружие не подвело в нужный момент. И хоть и не участвовал в боях отдельный батальон связи, в котором проходил свою вынужденную службу Витя, а следовал за штабом фронта, находясь порою в десятках километров от передовой, периодические стычки с применением оружия все же происходили, а потому случались и потери среди личного состава.

Еще раз, проведя рукой по корпусу автомата, мальчик поднял глаза и посмотрел вперед, на полоску пролегающего леса, из-за которого доносилась далекая канонада и еле слышались пулеметные очереди. Имея теперь свое оружие, он, как и любой другой подросток, впервые получивший в руки автомат, пистолет или винтовку, мечтал испытать его в бою. Вите хотелось непременно пострелять. Душа его рвалась вперед, стремилась к подвигу. Он то и дело брался за рукоятку и магазин, пытаясь вскинуть автомат в положение для стрельбы. Но в итоге стеснялся это сделать, боясь нареканий от старших товарищей. Лишь однажды в день получения в руки своего автомата он смог осуществить это, произведя несколько выстрелов под чутким руководством старшего сержанта Крылова и батальонного оружейника. Приятно тряслось в его руках оружие, давя в худенькое плечо отдачей при выстрелах, а не понимающие нетерпения ребенка взрослые хвалили его за меткую стрельбу. Теперь же пределом мечтаний Вити было использование своего автомата в бою, но торопить события он никак не хотел, прекрасно помня о том, как когда-то, не послушав командиров, самовольно направился через минное поле, пройдя которое лишь чудом уцелел.

Где-то в стороне хлопнул далекий выстрел, потом второй, третий. Витя, вытянув худенькую шею, повернулся на звук, но ничего в итоге не увидел. Шла обычная рутинная работа солдат батальона. Одни тащили бобину с кабелем, другие утрамбовывали грунт под только что установленным столбом, третьи обрабатывали топорами лежащее на земле бревно, четвертые что-то вымеряли и ставили вешки. Мимо прошагал помкомвзвода Крылов с лопатой в руке. Но вдруг снова громыхнул далекий выстрел, после которого сидевший на столбе солдат откинулся на страховочном ремне и выронил из руки инструмент. Витя удивленно посмотрел на него и тут же увидел, что работавший на соседнем столбе боец выгнулся, а потом едва не свалился вниз, повиснув на «кошках», привязанных к его ногам. Работавшие внизу под столбами солдаты встрепенулись и как один взглянули в ту сторону, откуда слышались выстрелы. Менее чем через секунду после этого работы прекратились. Кто-то громко крикнул:

– Немцы!

А за ним сразу пронесся громкий командирский голос старшего сержанта Крылова:

– К бою!

Не ожидавший такого развития событий, Витя в растерянности застыл на месте. Он так и остался сидеть вполоборота с автоматом на коленях, смотря на то, как разбегаются и расползаются по укрытиям солдаты.

– Оружие к бою! Занять оборону! Залечь вдоль дороги! – вывел мальчика из оцепенения хриплый рев капитана Аксенова, лично руководившего в этот день работой на данном участке.

Голос начальника штаба батальона подействовал на ребенка, приведя его в чувство, заставив быстро и четко выполнить команду. Он лег возле дороги, заранее скинув с плеча ремень автомата, и изготовился к ведению огня. Слева и справа от него залегли два солдата, один из которых только что ловко и аккуратно повалил на землю пирамиду из винтовок. Другие бойцы уже ползком направились к ней, чтобы разобрать оружие и патронные сумки.

– Не высовывайся, –  сказал Вите солдат слева, начавший быстро заряжать винтовку.

Его слова потонули в шуме далекой пулеметной очереди, разметавшей дорожную пыль недалеко от того места, где находился капитан Аксенов.

– Нащупали! – прокричал боец справа от Вити и, прицелившись, выстрелил из винтовки в направлении леса.

Мальчик дернулся от хлопка и тут же посмотрел в ту сторону, куда вел огонь лежащий рядом солдат. К ужасу и удивлению Вити, в нескольких сотнях метров от дороги, где только что трудились связисты, он увидел мелькавшие и очень знакомые ему по форме немецкие каски, которые он помнил со времен, когда был в оккупации. Такие же каски были на тех, кто со стороны леса упорно вел огонь по солдатам батальона.

Пули ударили по еще не полностью обработанному бревну, которое было приготовлено для установки в качестве столба линии связи. Щепки полетели в разные стороны. Фонтанчики дорожной пыли взметнулись возле него. Кто-то громко выругался. Лязгнули винтовочные затворы. Захлопали хлесткие ответные выстрелы «трехлинеек». Новые фонтаны земли, выжженной травы и кореньев взметнулись у дороги, заставив кого-то выругаться в адрес немецкого пулеметчика.

– Похоже, «недобитки» прорываются, товарищ капитан! – проорал Аксенову один из бойцов.

После этих слов Витя чуть приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть тех, кого только что обозвали «недобитками». Снова он увидел опостылевшие немецкие каски, снова почувствовал ненависть и жажду мести за смерть матери и сестренок. Но чтобы действовать, нужен был внешний толчок, приказ к действию. Еще не хватало решимости, той решимости, что сама собой появляется у опытных и закаленных в боях солдат. И это случилось! Лежавший рядом и стрелявший из винтовки молодой боец, недавно прибывший после тяжелого ранения, чтобы продолжить прохождение службы в батальоне связи, заорал на Витю:

– Что лежишь?! Стреляй!

Это был сигнал к действию. Мальчик начал водить стволом в поисках цели. Он волновался. Поймать цель в прицел не получалось.

– Стреляй! Чего ждешь! – раздался справа голос молодого солдата.

Витя вздрогнул и тут же, сцепив зубы, нажал на спусковой крючок. Автомат дернулся. Отдача несильно ударила в плечо. Получилось! Он навел ствол в ту сторону, где увидел перебегающих солдат противника, и снова надавил пальцем на спусковой крючок. Снова задергался в его руках автомат. Сердце как будто забилось ровнее. Он успокоился. Отвел взгляд в сторону, а потом почти спокойно нашел цель и стал вести огонь.

Неожиданно что-то горячее обожгло за воротником гимнастерки. Мальчик сжал губы и указательным пальцем выдернул застрявшую между шеей и воротом горячую гильзу, заскочившую под одежду в неподходящий момент. Витя тут же забыл про нее и вновь прильнул к оружию. Но, надавив на спусковой крючок, не почувствовал отдачи и не услышал выстрела. Автомат молчал. Мальчик повернул его к себе так, чтобы видеть рукоятку затвора, и по ее положению понял, что закончились патроны. Быстро достав из подсумка запасной магазин, он заменил им пустой, оттянул затвор до щелчка и стал снова и снова стрелять в сторону врага.

Его охватил азарт. Тот смертельный азарт, который испытывают в бою настоящие воины. Они перестают чувствовать боль и усталость. Их пьянит запах пороха и крови. В эту минуту Витя стал именно таким. Он опустошил второй магазин. Сменил его на третий. Теперь он все делал спокойно. Он наслаждался чувством мщения. Он никого не щадил, посылая пулю за пулей вперед, и надеялся на то, что они обязательно найдут свою жертву и пустят ненавистную кровь.

Один из подсумков уже был пустым. Витя замешкался, заворочался в придорожной пыли, пытаясь расстегнуть клапан на соседнем, висевшем на другом боку подсумке. Застежки не поддавались и руки затрястись. Его снова охватило волнение. Рывком он сдернул непослушный кусок плотной материи и извлек наполненный патронами магазин. Зарядив автомат, он смахнул рукой пот со лба, что уже плотным потоком стекал из-под намокавшей на нем пилотки.

– Левее бери! Обходят, суки! – проревел справа все тот же молодой солдат, руководя в бою юным автоматчиком.

Несмотря на заложенность в ушах, вызванную грохотом пальбы, Витя все же услышал его и начал поворачиваться, перенося сектор обстрела влево. Одновременно он успел засечь указанное старшим товарищем передвижение гитлеровцев, стремительно, короткими перебежками, перемещавшихся вдоль позиций солдат батальона. Он навел ствол автомата, плотно упер приклад в плечо. Стал искать мушку в прорези прицела и, очень быстро поймав ее, прошипел сквозь зубы:

– За маму!

Очередь вырвалась из ствола сквозь отверстие в дульном тормозе. Воздух еще сильнее пропитался пороховой гарью. Справа и слева захлопали винтовочные выстрелы. Хлестко забила «СВТ» [2] в руках одного из бойцов. Со стороны фашистов ответили пулеметными очередями скорострельных «MG». Полетели свежие щепки от лежащего на дороге бревна. Вздыбились фонтанчики пыли и земли, вырванной вражескими пулями.

– За Валю! – еще громче, словно пытаясь перекричать грохот стрельбы, взревел мальчик и вновь нажал на спусковой крючок.

Заметив новое движение вражеских солдат, он чуть отвел в сторону автомат и снова выстрелил короткой очередью, как учил его Дронов. Потом второй, третьей, четвертой. Между ними он, не отрывая щеки от оружия, прокричал словно зверь, руководствуясь чувством мщения за самую младшую сестренку:

– За Тамару!

Отдачи автомата Витя уже не чувствовал. Не чувствовал заложенности в ушах, запаха пороха и дыма, пропитанной потом одежды. Не слышал матерных криков товарищей. В ушах стоял только непрерывный треск скорострельного немецкого пулемета, захлебывавшегося только тогда, когда пулеметчик вставлял в него свежую ленту или менял раскаленный ствол.

Не отводя взгляда от цели, Витя потянулся к подсумку. Рука не слушалась, никак не давая схватить новый магазин для перезарядки автомата. Он повернулся, чтобы посмотреть на помеху, и заметил лежавших в придорожной канаве капитана Аксенова и старшего сержанта Крылова. Они склонились над планшетом начальника штаба, который что-то писал карандашом на бумажке под крик помкомвзвода и изредка вскидывал взгляд на мальчика. Витя достал из подсумка магазин и еще раз посмотрел на командиров. Они оба были в пыли. Вороты их гимнастерок были распахнуты. Рядом в траве лежал «ППШ» Крылова. На голове Аксенова отсутствовала фуражка, а по его щеке и виску текла струйка алой крови.

Капитан закончил писать и посмотрел на Витю, который уже сам почувствовал свою значимость для него в эту минуту. Отстранившись от старшего сержанта, он пополз по-пластунски в сторону мальчика, вплотную приблизился к нему и начал расстегивать клапан кармана его гимнастерки, вкладывая туда только что исписанный клочок свернутой вчетверо бумаги. Рядом, закрывая обоих своим телом от пулемета, появился Крылов.

– Сынок! – громко, стараясь перекричать грохот выстрелов, проговорил Аксенов. –  На тебя одна надежда. Дуй что есть мочи до наших. Скажи, что немец из леса прорывается.

Капитан впился глазами в мальчика, как будто не только отдавал ему приказание, но еще и прощался с ним.

– Нам тут все равно не выстоять, обкладывают фрицы со всех сторон! – он продолжал кричать, глядя бегающими глазами на лицо Вити. –  Ты шустрый, ты добежишь!

– Отсюда ползком до рва, а дальше бегом до наших. Понял?! – чуть спокойнее, но также громко сказал Крылов.

Аксенов схватил автомат мальчика рукой за кожух и толкнул его в плечо. Витя понимающе закивал в ответ, широко открытыми глазами глядя на своих командиров.

– Бегом, Витя! – прокричал он, заставляя ребенка быстро повернуться и начать ползти в пыли.

– Живи, Витек, живи! – прокричал ему вслед Крылов.

– Расскажешь там, как мы тут смертью храбрых!.. –  процедил сквозь зубы молодой солдат, находившийся во время боя справа от мальчика.

Не помня себя, ребенок устремился по придорожной канаве, неистово перебирая руками и ногами. Вокруг вскипала земля, обдавая его мелкими камешками и крупными песчинками, что разлетались во все стороны, как только очередной пулеметный ливень вздыбливал сухую выгоревшую траву и дорожное полотно. Мальчик на мгновение остановился, вжался в землю. Понял, что его заметили со стороны врага. Ужас сковал его, но тут же отступил, подавленный силой духа настоящего воина. Он снова пополз вперед, стараясь слиться с самыми низенькими камешками и травинками, чтобы не дать немецкому стрелку сбить его с пути очередным ливнем пуль. Жалости к себе мальчик не чувствовал. Не чувствовал он усталости, заливавшего лицо пота, набивавшегося под разорванную гимнастерку песка. Наконец он достиг небольшого и неглубокого рва, тянувшегося в стороне вдоль дороги и уходившего от леса и того места, где сейчас шел ожесточенный бой солдат батальона с прорывавшимися из окружения гитлеровцами. Витя скатился на каменистое дно рва и, едва успев вскочить, не разбирая пути, бегом устремился в указанном Аксеновым направлении. Он не смотрел по сторонам, забыв об опасности.

Он уже не помнил, как оказался возле штабной землянки, как его встретил часовой, как схватил и выслушал дежурный офицер, как его окружили солдаты и стали вливать в рот воду из фляжки. Он не почувствовал, как из кармана его гимнастерки изъяли заветное донесение и передали его комбату. Витя немного пришел в себя только тогда, когда по его лицу потекла обильная струя холодной воды и заскользила по лбу и щекам мягкая женская ладонь одной из связисток, умывавших его, чтобы успокоился. Не обращая внимания на принудительное мытье, Витя увидел, как мимо с ревом набирал скорость грузовой автомобиль, кузов которого был заполнен приданными батальону автоматчиками. Следом за ним покатилась вторая машина, в которую на ходу запрыгивали бойцы, потом третья – тоже с солдатами. Из штабной землянки с автоматом в руке выбежал, что-то крича на ходу и отдавая последние указания, майор Токмаков. В несколько прыжков он достиг своего «Мерседеса», недавно добытого в качестве трофея, запрыгнул в него, оставив распахнутыми задние двери. У Вити загорелись глаза. Он решил, что комбат ждет именно его, чтобы он показал дорогу. И, ругая себя за нерасторопность, ребенок сам заскочил в машину. Следом за ним, на задние сиденья запрыгнули фельдшер батальона и одна из санитарок с большими, полными перевязочных материалов сумками. «Мерседес» зарычал и под ругань Токмакова, подгонявшего, по его мнению, медлительного шофера, поехал вслед за скрывающимися на извилистой лесной дороге грузовиками с солдатами.

Они остановились рядом с тем самым рвом, по которому еще пятнадцать минут назад Витя бежал с донесением в кармане. Комбат, фельдшер батальона и санитарка почти бегом направились в ту сторону, где уже стояли машины, кузова которых покинули прибывшие к месту боя солдаты. Впереди еще слышались далекие выстрелы, интенсивность и частота которых сразу были замечены мальчиком, отметившим для себя, что, вероятнее всего, бой уже закончился. Покинув «Мерседес», он побежал за Токмаковым, но был перехвачен его шофером, который, схватив Витю за рукав, потянул его назад и, прижав к себе, остановил за корпусом машины.

– Не ходи, Витька, ты свою работу уже выполнил. Там и без тебя есть кому свою закончить, –  не глядя на мальчика, водитель смотрел в просветы между стоящими впереди машинами, пытаясь разглядеть то, что творилось где-то впереди.

Витя послушно стоял рядом с ним, прячась за распахнутой дверью «Мерседеса», и жалел сейчас только о том, что не имел при себе того самого автомата, что получил он совсем недавно и только что наконец, как и хотел, испытал его в настоящем бою. Наличие оружия придавало ему уверенности, делало сильным, позволяло чувствовать себя защищенным. Сегодня он по-настоящему возмужал, стал воином. И он понял это. Взгляд его, устремленный вдаль, был таким, что никто сейчас, посмотрев на него, не мог бы сказать, что он еще ребенок. По глазам и выражению лица это был взрослый молодой человек, не сломленный и ничего не боявшийся в жизни. Его закалила война. В трудную минуту он взял в руки оружие и грамотно, без паники и боязни применил его в бою.

И Витя, и водитель комбата одновременно заметили идущих в их сторону за деревьями двух обнимавших друг друга солдат. Они шатались, опирались на стволы деревьев, постояв на месте, снова продолжали идти. Их увидела санинструктор и бросилась в их сторону, опытным взглядом определив в них раненых.

– Стой здесь, я помогу, –  негромко произнес шофер и, оставив Витю возле машины, направился к бойцам.

– Жарко там, –  задыхаясь, пересохшим от жажды ртом сказал один из раненых и положил на землю винтовку.

Потом он медленно, с помощью подбежавшего водителя грузовика опустился на траву и вытянул вперед раненую ногу, исказив от боли лицо.

– Думали, все, конец нам, –  проговорил второй, предплечье и голова которого были наспех замотаны уже изрядно испачканным кровью и пылью бинтом, –  почти все патроны выпустили, а тут подмога подошла.

– Да это Витька до нас добежал вовремя, –  радостным голосом ответил им шофер комбата. –  Видим: несется к нам весь растрепанный, гимнастерка над ремнем свисает – все и поняли.

– А как Токмаков донесение прочитал, так сразу ребят поднял, –  поспешила вставить свое слово санитарка.

– Значит, мы тебе, Витька, обязаны, –  тяжело дыша и улыбаясь, сказал один из раненых.

Но мальчику было не до похвал. Сердцем он находился там, где сейчас еще гремел бой, шум которого уже был не таким сильным. Частота выстрелов явно снижалась, но все равно где-то недалеко сражались его товарищи. Витя тяжело дышал и не находил себе места. Вид появившихся из леса раненых только еще больше раззадорил его. Он рвался туда, где еще совсем недавно сам вел огонь из автомата, упоенный мщением за гибель родных ему людей. Несколько раз взглянув на санинструктора, шофера, комбата и перевязываемых ими солдат, он дернулся в их сторону, схватил ремень винтовки и потянул его на себя в надежде схватить оружие.

– Куда ты? – водитель успел взяться за цевье, сразу же поняв, что хочет сделать мальчик.

Но было уже поздно. Не получив желаемого, Витя мчался в сторону дороги и поля, где надеялся снова очутиться в гуще сражения, боясь не успеть, боясь опоздать. Больше всего ему не хотелось сейчас прибыть к месту боя, когда тот уже закончился. Вот уже миновал он тот самый ров, добежал до дороги, вот появились вкопанные столбы линии связи, установкой которых занимались солдаты батальона.

Он замедлил шаг, когда увидел новую картину: боец перевязывал раненого товарища. Еще один лежал поблизости от них с накрытым пилоткой лицом.

– Убит?! – тихо сказал сам себе мальчик.

Его взгляд скользнул в сторону, где только сейчас он увидел общую картину происходящего. Несколько десятков солдат, в основном из прибывших автоматчиков, растянулись цепью вдоль поля до самого леса. Мимо них неспешно шли опустившие оружие гитлеровцы. Склонив головы и осторожно поглядывая из-под козырьков касок и кепок, они проходили чуть дальше и молча садились на землю, окруженные солдатами Красной армии. Куча бросаемого ими на траву оружия увеличивалась. Гитлеровцы все шли и шли со стороны леса и заполняли поляну. Раненые, в грязных бинтах, хромые, небритые, в засаленной и в разводах соли одежде, они продолжали садиться на землю близко друг другу. Чаще молчали, курили и изредка тихо переговаривались, но все как один смотрели только себе под ноги. Кто-то плакал, не то от радости, что все для него закончилось, не то от страха за свою жизнь.

Витя встретил их ненавидящим взглядом и звериным оскалом. Он смотрел на них и жалел, что не смог быть шустрее, а потому не завладел винтовкой, перехваченной у него шофером комбата. Выходившие из леса только что сдавшиеся в плен немецкие солдаты вызывали у ребенка только одно желание – мстить, уничтожать их, даже голыми руками.

– Чего ты, Витька? – положил ему руку на плечо появившийся внезапно из-за спины помкомвзвода Крылов.

Мальчик обернулся в его сторону.

– Егор Ефимович, –  обратился он к старшему сержанту, почти не заикаясь, как обычно с ним это случалось в последнее время, –  мы их что, сейчас всех убивать будем? – Витя указал рукой на все прибывающих и пребывающих пленных гитлеровцев.

– Ты что? – ответил Крылов. –  Мы не фашисты какие-нибудь, мы с безоружными не воюем. Сейчас всех соберем и в тыл под конвоем отправим. Пусть теперь вину свою искупают, восстанавливают все, что уничтожили и разрушили за три года войны. Работы им надолго хватит.

Старший сержант, злобно прищурив глаза, обвел взглядом многочисленную толпу гитлеровцев. Гимнастерка на нем была местами порвана, в пятнах крови, в разводах пота. В руке он держал трофейный автомат, а за голенище сапога был всунут запасной магазин. За ремень воткнута трофейная ручная граната на длинной деревянной ручке. К стоявшим возле немецких пленных солдат Крылову и Вите приближались идущие рядом майор Токмаков и капитан Аксенов. Последний сильно хромал. Его голова была перевязана, грудь перехватывал ремень висевшего за спиной автомата. Он что-то говорил комбату и часто проводил в воздухе рукой, указывая по сторонам. Возбужденный Токмаков слушал его, часто задавал вопросы и постоянно смотрел на заполнявших собой поляну немцев. Они уже совсем близко подошли, когда наконец заметили Крылова и Витю.

– Смотри-ка! – заулыбался комбат, глядя на мальчика. –  Наш герой!

– Да! Если бы не он, то помощи нам не видать. –  Всегда строгий и принципиальный начштаба тоже одаривал юного бойца широкой улыбкой, чего от него никто не мог ожидать. –  Так в землю вжимался, что ни одной пуговицы на гимнастерке не осталось!

Токмаков, Крылов и Аксенов одновременно весело посмотрели на Витю, который только сейчас заметил, что весь перед его форменной одежды был разодран и действительно на ней не было ни одной пуговицы. Мальчик смущенно стал поправлять на себе одежду, стараясь немедленно привести в порядок свой внешний вид в присутствии двух офицеров и помкомвзвода. Он засуетился, но старшие товарищи только засмеялись, увидев это.

– Разрешите, товарищ майор, –  обратился капитан Аксенов к комбату, –  на рядового Осокина оформить представление.

Начальник штаба батальона посмотрел на Токмакова, явно ожидая его разрешения.

– Ну что же, –  ответил тот, –  считаю бойца достойным награды. Если бы не он, туго нам сегодня пришлось. А так, посмотрите, сколько немцев сдались. И наши потери минимальны. Оформляйте, товарищ капитан, представление на правительственную награду. А также внесите в список всех отличившихся сегодня.

Слова комбата не сразу дошли до мальчика. Юный возраст, еще не накопленный жизненный опыт, не сформировавшееся сознание растущего человека. Он стоял перед взрослыми мужчинами, растерянно смотрел на них и не знал, что ему нужно ответить в эту минуту, когда все внимание было приковано только к нему.

Крылов затряс его за плечо:

– Мы тебе обязаны, Витя. Если бы не ты, то нам всем тут очень несладко пришлось бы. Может, и не разговаривали бы сейчас с тобой.

Мальчик поднял на него глаза. Потом посмотрел на Токмакова и Аксенова, которые по очереди протянули ему руки для настоящего, крепкого мужского рукопожатия. Витя неловко подал им свою ладонь и, получив самую искрению благодарность, выдавил из себя:

– А что я такого сделал? Всего-то пробежал пару километров. Подумаешь, только и всего.

А к нему все подходили и подходили солдаты. Запыленные, потные, порою в разорванной и в окровавленной одежде, с оружием в руках. Они по очереди обнимали мальчика, жали ему руку, говорили слова искренней благодарности. А он, полный смущения, растерянно стоял, прятал глаза и не знал, что ответить.

– Вольно! Разойтись! – разнесся вдоль строя голос.

Поданная команда была принята к исполнению, и только что отмеченный присвоением очередного воинского звания юный солдат, которому еще не было и одиннадцати лет, начал принимать поздравления товарищей.

– Ну, Витька, ну дает! – произнес один из них и дружески похлопал мальчика по плечу.

– Надо же, ефрейтор! – поддержал его второй.

– С «соплей» тебя, Витек! – засмеялся третий, бросив взгляд на новенькие погоны в руках ребенка.

– Молодец! – обнял его заботливый Абзал, укорявший себя за то, что не был рядом с Витей в том самом бою, от чего считал, что подверг мальчика излишней опасности и теперь чувствовал себя виноватым перед его отцом.

Солдаты потеснили казаха и продолжили поздравлять Витю, кто с полной серьезностью, кто с юмором.

– Обмыть надо, товарищ ефрейтор, –  вызвал всеобщий смех своими словами один из них.

Мальчик заулыбался в ответ, не зная, как повести себя в такой ситуации, в то время как Абзал уже снимал с него старые погоны, чтобы надеть новые, и приговаривал при этом:

– Теперь ты начальник над нами. Смотри, не зазнайся.

Они заулыбались, глядя друга на друга, как старые друзья, привыкшие полностью доверять друг другу. Их отвлек крик одного из солдат:

– Смотрите, славяне, фрицев пленных ведут!

Свободные от служебных обязанностей бойцы подтянулись к обочине проходящей рядом дороги, чтобы разглядеть поближе пленных фашистов. Многие из них давно уже получили опыт близкого общения в бою с гитлеровцами, смотрели друг другу в глаза, сходились в страшных и кровавых рукопашных схватках. Сейчас они могли увидеть своего противника: безоружного, униженного, раздавленного.

Витя стоял вместе со всеми. Он, как и его товарищи, разглядывал проходящих мимо под охраной конвойных гитлеровцев. Многие из них, кто замечал ребенка в военной форме, удивленно смотрели на него, оглядывались, разглядывали, высоко поднимая от удивления брови.

– Тобой, Витька, любуются, –  произнес за его спиной один из бойцов. –  Дивятся, какие у нас солдаты есть.

Юный воин в ответ одаривал пленных немцев взглядом победителя. Он с презрением смотрел на гитлеровцев, наслаждаясь своим положением. Он радовался очередной победе Красной армии над врагом. Радовался тому, что месть за самых близких ему людей нашла адресата.

– Так вам и надо! – процедил он злобно сквозь зубы, когда перед ним появился хвост колонны военнопленных, замыкаемых парой вооруженных конвойных.

– Пойдем, сынок, –  Абзал положил ему руку на плечо.

Но никто не уходил. Многие солдаты продолжали стоять возле дороги и провожать молчаливыми взглядами тех, кого они ненавидели больше всего в жизни. Тех, кто принес на их землю, в их дома разруху, голод, смерть. Тех, кто лишил их родных, надолго разлучил с близкими, отнял жизни у боевых товарищей. Хмурые мужчины в военной форме, плотно стиснув от ненависти зубы, играя скулами на обветренных дорогами войны лицах, смотрели вслед удаляющейся колонне.

– Пойдемте, мужики, –  наконец привел всех в чувства громкий голос старшего сержанта Крылова, –  этого добра нас еще много впереди ждет до самого Берлина.

После этих слов суровые солдатские лица немного оживились. Заблестели глаза бывалых воинов. Неспешно они стали расходиться в сторону своих землянок. Витя вошел в одну из них. Перед его глазами все еще шла колонна пленных немцев. Он равнодушно пересек пределы нехитрого фронтового жилища, забыв о только что присвоенном ему не по возрасту очередном воинском звании.

– Встать! Смирно! – громко выкрикнул один из бойцов, и все присутствующие встали со своих мест и начали быстро поправлять складки на одежде, застегиваться и принимать строевой вид, положенный во время приветствия старшего по званию.

Мальчик опешил от неожиданности. Он невольно заулыбался в ответ, не решаясь вести себя так, как это требует обстановка и воинский устав. Видя его растерянность и неловкость, подавший команду боец изобразил ответную полуулыбку на лице и с немного комичным видом доложил новоиспеченному ефрейтору о построении подразделения, прикладывая ладонь к козырьку и глядя сверху вниз на ребенка, который решил поддержать общий настрой своих боевых товарищей и стал принимать доклад.

Выслушав, Витя не спеша проследовал вдоль выстроившихся в помещении землянки солдат и с придирчивым видом осмотрел каждого, стараясь не выдавать своего веселого настроения. С суровым видом начальника и демонстративной напыщенностью он подошел к одному из бойцов и звонко крикнул в его адрес, от чего многие едва смогли сдержать смех:

– Застегнуться!

– Виноват, товарищ ефрейтор! – отозвался солдат и стал быстро поправлять пуговицу на воротнике с таким видом, будто не менее чем командир батальона сделал ему замечание.

– Почему не побрит?! – звонкий голос мальчика снова чуть не заставил рассмеяться всех присутствующих.

– Виноват, товарищ ефрейтор! – замялся получивший замечание солдат и посмотрел на Витю с видом едва не заплакавшего от отчаяния человека.

Продолжая веселить бойцов, мальчик следовал по землянке, звонким голосом делая замечания почти каждому и слушая в ответ:

– Виноват, товарищ ефрейтор!

– Все исправим, товарищ ефрейтор!

Когда смотр был окончен, последовала фраза, окончательно разрядившая обстановку и наконец позволившая солдатам расслабиться:

– Может чайку, товарищ ефрейтор!

– Не откажусь, –  ответил мальчик, и сразу был подхвачен сильными мужскими руками, усадившими его на колени.

Через минуту в руках у Вити оказалась солдатская кружка с чаем. Чья-то рука аккуратно отправила в нее кусочек сахара. А в ладонь ребенка был вложен небольшой ломтик свежего, испеченного в полевой пекарне душистого ржаного хлеба.

– Не обессудьте, товарищ ефрейтор, –  виновато протянул один из солдат, после чего по землянке прокатилась волна громкого хохота людей, проникшихся к своему юному другу не только отеческой любовью, но еще и уважением, которое завоевывают люди, совершившие героический поступок.

Заботу этих людей Витя сполна чувствовал на себе. Он сидел на коленях одного из солдат, пил вкусный горячий чай и был счастлив в этой непринужденной обстановке. Счастлив от того, что ощущал себя нужным, что уже не раз видел сдавшихся гитлеровцев, что смог отомстить за мать и сестер, что Красная армия побеждала, что рядом были отец, и друзья, и такие люди, как майор Токмаков, капитан Аксенов и старший сержант Крылов.

Глава 9

– Никому не расходиться! Стоим здесь, ждем подхода отставших, пропускаем идущие вперед войска, –  громко оповестил солдат старший сержант Крылов, проходя вдоль колонны грузовых машин батальона.

Он остановился возле одной из них, снял с головы шапку и вытер потное лицо. Потом обернулся и стал смотреть в сторону хвоста своего подразделения, следя за тем, чтобы бойцы не отлучались и не препятствовали движению идущих в сторону фронта войск.

– Куда мы теперь, Егор Ефимович? – спросил его Абзал, выглядывая из кузова первой машины.

– Куда прикажут, товарищ боец, –  коротко ответил старший сержант, строгим взглядом встречая приближающуюся к ним головную машину колонны бронетехники с пехотой, сидящей на ней в качестве десанта.

Он снова надел шапку, машинально поправил амуницию, быстро осмотрел себя с ног до головы, ожидая возможного общения с кем-либо из проезжающих мимо офицеров других частей. Потом он вновь бросил взгляд на машины батальона, стоявшие вдоль обочины, размышляя о том, что может вызвать ненужные вопросы у чрезмерно придирчивых воинских начальников, которые могут внезапно появиться вместе с проходящей в сторону фронта техникой.

Все это время Витя наблюдал за Крыловым из кузова машины. Он не сводил с него взгляда и буквально любовался старшим сержантом, разглядывая его с восторженным восхищением. За почти полтора года своего пребывания в батальоне он ни разу не видел его растерянным, смущенным, испуганным. Помкомвзвода был всегда собранным, опрятным, подтянутым. Он был решительным, мужественным, порядочным, всегда принимал правильные решения, которые не подвергались сомнению командирами и подчиненными, что часто подчеркивалось сторонними наблюдателями, свидетелями и исполнителями. По мнению многих, Крылову явно не хватало офицерского звания. Он с легкостью давно уже исполнял обязанности командира взвода. Старший сержант пользовался уважением у руководства батальона и авторитетом среди подчиненных. Его любили и слушались, почитали и боялись. Слово Крылова было законом для бойцов. Он сам был готов пожертвовать собой за любого из них, а они без сожаления отдали бы жизнь за него. Витя ставил его в один ряд с майором Токмаковым, капитаном Аксеновым и своим отцом. Этих людей в батальоне он превозносил в своем детском сознании, на них равнялся и старался быть похожим в поступках, делах, манерах. Старался иногда копировать походку и движения, командный голос и взгляд. Получив погоны ефрейтора в одиннадцать лет, он хоть и не стал командиром по статусу и званию, но это не помешало ему осознавать себя в новой роли, почувствовать себя чуточку выше других. Он научился ответственности и расчетливости в поступках, делах, словах. Он подчеркнуто начал следить за своим внешним видом, чего ему так не хватало до последнего времени, и почти постоянно находившийся где-то по близости Абзал заботливо поправлял на его голове пилотку или шапку, подтягивал ремень, подсказывал о приближении воинских начальников, кому надо было отдать честь в нужный момент.

Старательного старшего сержанта Крылова Витя выделял особенно. Тот все время был рядом, все время находился в расположении своего взвода. Чаще других он отправлял мальчика с донесениями к командиру роты или в штаб батальона. Казалось, Егор Ефимович все время бывает где-то поблизости, на глазах. Ему больше других приходилось общаться с Витей, пожалуй, даже больше, чем Абзалу, которого солдаты за глаза называли «дядькой» из-за того, что он персонально опекал мальчика по причине крайней занятости на службе его отца.

Витя смотрел на Крылова. Он отмечал его внешний вид, подтянутость. Размышлял над тем, что тот раньше других вставал утром, приводил себя в порядок, умывался, брился, подшивал чистый подворотничок, чистил сапоги. И уже потом поднимал солдат взвода и приступал к выполнению своих служебных обязанностей. Порою Вите казалось, что Крылов несет службу всегда, даже когда спит. И в те немногие моменты короткого отдыха, что так редко выпадают на фронте солдатам их батальона, старший сержант не расслаблялся, как другие, а что-нибудь обязательно делал. Он проверял посты, общался с командирами, обходил землянки и расположения, заботливо смотрел за каждым бойцом, интересуясь его состоянием, настроением. Он вникал во все: поел ли солдат, выспался ли он, исправна ли его одежда и обувь. Такая забота многим казалась излишней опекой, но Крылов не мог быть другим. Он буквально жил своими обязанностями, а взамен солдаты отвечали ему исполнительностью и никогда не подводили его.

– Смотрите, славяне, самоходы едут! – прокричал кто-то из бойцов батальона.

Витя обернулся. Мимо них проезжала колонна мотоциклистов, затем следовали ленд-лизовские автомобили-амфибии, необычный внешний вид которых удивил мальчика, раньше никогда не видевшего подобных машин. Потом появились самоходные артиллерийские установки с десантниками на броне.

– Как же на них в городе воевать? – услышал Витя позади себя голос Абзала. –  Крыши нет и корма без броневой защиты.

– Ну да! – ответил ему солдат, сидевший рядом. –  Из окна повыше очередь дал и все!

– Или гранату кинул, –  добавил второй.

– Да ты попробуй подберись к ней, к самоходке-то, –  парировал третий, –  тебя десант не подпустит. И окна они все проверят.

– Вот именно, –  усмехнулся Абзал.

За самоходными установками потянулись машины с затянутыми брезентом кузовами, тягачи с пушками и грузовики с автоматчиками. Одна колонна техники сменялась другой. Потом пошла вереница пехотинцев, тащивших на себе все свое вооружение: пулеметные станки, длинноствольные противотанковые ружья, стволы батальонных минометов, ящики с патронами и многое другое.

– А, пехота! Сорок верст прошел и еще охота! – громко пропел кто-то из солдат, сидевших в одной машине с Витей и Абзалом.

– Заткнись! – осек его боец из соседнего грузовика. –  Ты там не был и не тебе вякать!

В машинах началась возня. Присутствующие тут же постарались сгладить конфликт. Обоих бойцов рассадили так, чтобы они не видели друг друга. Витя посмотрел на Абзала и по ответному взгляду понял причину едва не случившейся ссоры.

Подавляющее большинство солдат в их батальоне были бывшими пехотинцами, попадавшими к ним, как правило, после тяжелых ранений. Многие из них официально по состоянию здоровья являлись непригодными к несению службы на передовой, а потому их направляли в связисты. Таким был и Абзал, и старший сержант Крылов, и многие другие. Эти люди сполна хлебнули все тяготы войны в пехоте, вдоволь накормили окопных вшей, ходили в штыковые атаки и много раз смотрели смерти в глаза так близко, что уже чувствовали ее дыхание. Кроме того, самого бойца, что пропел обидные для других слова и которого заставили замолчать, и все молча провожали проходящих мимо пехотинцев участливыми взглядами, заранее зная, что ждет этих людей дальше.

– Мишка! – вдруг кто-то громко выкрикнул из соседней машины. –  Мишка!

Солдат вскочил прямо в кузове и вытянул руку в сторону идущих.

– Мишка Дронов! – произнес второй боец и тоже резко встал, глядя в сторону идущей мимо пехоты.

– Мишка! – по очереди стали кричать солдаты из машин. –  Дронов!

Глаза Вити забегали по колонне. Он судорожно искал того, кто еще несколько месяцев назад был его лучшим другом, кто учил его многим премудростям и наукам солдатской жизни, учил служить и воевать. Наконец он увидел его.

Михаил Дронов шагал в центре. На груди его висел автомат, за спиной – вещмешок. Вид у него был серьезным, грудь расправлена, как было обычно. Он вышагивал широкими шагами, крепко ступая по только что освобожденной от фашистов земле. Михаил обернулся на голос, позвавший его. Он увидел номер воинской части на бортах стоящих вдоль дороги машин и заулыбался в ответ сослуживцам. Он, не останавливаясь, замахал им руками, снял шапку и снова замахал, высоко подняв ее над головой. Солдаты батальона ответили ему тем же и, весело отреагировав, начали размахивать головными уборами и кричать в ответ.

Витя вскочил и тоже, как и все, стал жестикулировать Михаилу. Дронов увидел мальчика и выбежал из пехотной колонны на обочину. Двигаясь задом так, чтобы не сбиться с общего темпа и не отстать, он на ходу расстегнул свой солдатский ватник и, широко распахнув его на груди, показал Вите и остальным яркий, заметный на гимнастерке орден «Слава» третьей степени.

– Ух ты! – почти одновременно произнесли мальчик и Абзал.

– Ну дает! – кто-то крикнул у них за спиной.

– Молодец, Мишка! – добавил еще один боец.

Дронов вскинул руки вверх, сильно размахивая ими, и крикнул, как будто адресуя свои слова всем бывшим сослуживцам, но глядя именно на маленького друга:

– Искупил!

– Молодец, Мишка! – повторил Абзал слова кого-то из солдат и обнял Витю за плечо, поддерживая мальчика в радостную для него минуту.

Теперь они знали, что он выжил и даже был награжден. Они увидели его, и были этому очень рады, и долго еще стояли в кузовах машин, и смотрели вслед удаляющейся колонне пехотинцев, с которыми в сторону линии фронта уходил их друг, которого они когда-то потеряли, сейчас снова нашли и снова потеряли, видя, как он скрывается от них где-то вдали.

Витя вытер рукавом едва проступившую на глазах влагу и посмотрел на Абзала, уже улыбавшегося ему в ответ. Он смутился слез и уткнулся лицом в шинель старшему товарищу, одновременно грустя и радуясь после неожиданного и короткого свидания со старым другом. Не обращая внимания на продолжавшееся движение войсковых колонн, Витя сел на застеленное соломой дно кузова и погрузился в нахлынувшие на него воспоминания о ярких моментах дружбы с Михаилом Дроновым, когда тот учил его обращению с оружием, строевой подготовке. Учил пришивать подворотничок, чистить сапоги, правильно наматывать портянки. Он учил его порою самым элементарным, но таким необходимым в жизни вещам, которые уже никак не мог передать сыну отец из-за своей постоянной занятости и отсутствия в расположении. От Михаила мальчик узнал, как точить ножи, разводить огонь, завязывать узлы. Именно Дронов избавил ребенка от страха перед покойниками, однажды подведя его к трупам немецких солдат, в изобилии лежавшим вдоль дороги, по которой совсем недавно наступали части Красной армии. Михаил решил тогда показать мальчику знаки различия на форме гитлеровцев и не нашел ничего лучше, как подвести его к мертвецам, заодно демонстрируя абсолютную безобидность убитых. Он пнул бездыханное тело немецкого солдата и, чтобы не шокировать Витю, отвлек его внимание тем, что стал рассматривать пулевые отверстия с запекшейся кровью на форме. Искоса глядя на мальчика и наблюдая за его реакцией. Потом спросил, стараясь сделать голос как можно мягче, как будто стоял вовсе не возле трупа:

– Смотри, Витя, это ведь пулевое у него? Или осколочное?

Тот осторожно подошел к мертвецу и испуганно стал смотреть, едва заметно бледнея и меняясь в лице.

– Аккуратненькое – пулевое, значит. Только со стороны входа. А вот с обратной стороны посмотрим.

Немного шокируя ребенка, Михаил перевернул тело гитлеровца и посмотрел на выходное отверстие на его одежде, после чего стал подробно объяснять, чем отличаются раны, полученные от повреждений из огнестрельного оружия и от осколков. Постепенно они начали обходить трупы других гитлеровцев, о ранах на каждом из которых Дронов подробно рассказывал. Попутно он объяснял по знакам различия на одежде, кто и кем являлся. Делал он это с невозмутимым видом и постоянно следил за реакцией Вити, пока не увидел, что тот спокоен и равнодушен к трупам, а также проявляет любопытство – он уже не ходил за Михаилом, а сам подходил к очередному мертвецу и определял его воинское звание:

– Фельдфебель, да?

– Точно. А того посмотри, –  Дронов продолжал наблюдать за Витей.

– Офицер, –  протянул тот, злобно глядя на мертвое тело, лежащее в неестественной позе.

– Точно, офицер, –  уточнил Михаил и добавил: – Лейтенант.

Но мальчик не слышал его. Он уставился ненавистным взглядом на труп гитлеровца, вспоминая, как еще дома в октябре сорок первого года немецкий офицер именно с такими знаками различия пытался сфотографироваться с ним, поймав его и с силой удерживая прямо посреди улицы. Витя поморщился и попросил тогда Михаила уйти от трупов, чувствуя не отвращение, а нахлынувшие воспоминания, за которыми последовали болезненные для ребенка мысли о матери и сестрах.

– Смотри, Витя! – Абзал отвлек его от грустных мыслей и заставил повернуться в сторону с грохотом двигающихся к линии фронта тяжелых боевых машин.

Мальчик стал смотреть на ползущих стальных монстров. Новенькие, недавно покинувшие стены завода танки, монотонно ревя дизельными моторами, ехали по дороге, везя на себе пехотинцев. В открытых люках сидели парни – танкисты, члены экипажей своих боевых машин.

Витя смотрел вслед удаляющейся стальной махине, вид которой впечатлил многих солдат из его батальона. Восхищенные возгласы он услышал у себя за спиной. Огромные боевые машины с необычно длинными стволами орудий двигались мимо них. Его взгляд скользнул вниз, на гусеницы танка, перемалывавшие прибалтийскую землю с противоположной стороны дороги. Витя нахмурился, вспоминая, где он уже мог видеть подобное. Его глаза вспыхнули. Он вспомнил. В детской памяти отчетливо сохранилось первое впечатление от «Клима Ворошилова» – танка-исполина, впервые увиденного им на площади перед железнодорожным вокзалом Мценска. Такие же широкие гусеницы, высоченные борта, невероятные размеры. Именно такими он запомнил те боевые машины, которые потом, к своему глубокому сожалению и горести, он встретил поверженными на улицах родного города после взятия его гитлеровскими войсками. Витя впился взглядом в проезжающие мимо танки. Они были почти такими же, как те, что он видел три с лишним года назад. Изменился корпус, появилась более крупная башня с огромным зенитным пулеметом на крыше, ствол пушки стал намного длиннее. Танк выглядел более грозным, но оставался таким же родным, как и был тогда, когда он с другими мальчишками преследовал их от железнодорожного вокзала и радостно кричал, приветствуя танкистов.

За удаляющейся колонной боевых машин проследовали грузовые машины, машины поменьше с крупнокалиберными пулеметами, установленными прямо в кузовах, потянулись тягачи с зенитными орудиями, снова пошли грузовые автомобили. Прыгая на ухабах, подъехали полуторки их батальона с бойцами. А из кабины одной из них торопливо вышел отец мальчика и, бегло осмотрев стоящий вдоль дороги транспорт, подошел к Крылову, на ходу начав говорить ему:

– Командующий фронтом едет. Скоро здесь будет. Объявляй построение.

– Что, товарищ старшина, сам генерал Баграмян?

– Он самый, Егор Ефимович. Начинай строить солдат. Комбат скоро подъедет.

Он подошел к сыну, посмотрел на него и по-отечески поправил на мальчике воротник шинели, шапку, ремень.

– Сейчас командующего фронтом увидишь. Он мимо поедет, –  тихо произнес он, глядя на Витю.

– А как я его узнаю? – спросил в ответ тот.

Старшина улыбнулся, посмотрел по сторонам, вновь опустил глаза на сына и так же тихо произнес с ухмылкой на лице, немного наслаждаясь тем, что наконец ему выпало счастье, хотя бы накоротке позаниматься со своим ребенком:

– У него четыре большие звезды в ряд на погоне. Генерал армии. Ты сразу его узнаешь.

Витя с волнением посмотрел на отца. Ему еще никогда не доводилось видеть командующего фронтом.

– Становись! – прозвучала громкая команда старшего сержанта Крылова.

Бойцы засуетились, начали покидать кузова машин, поправлять на себе обмундирование. Рядом остановился «Мерседес» комбата, из которого торопливо вышли майор Токмаков и капитан Аксенов. Они спешно обходили только что построившихся солдат, принимали доклады командиров.

Витя занял место в конце строя своего взвода, рядом с невысоким Абзалом, который первым делом осмотрел мальчика, а уже потом сам встал в шеренгу.

– Подравняться! – прокричал басом один из взводных.

– Равняйсь! Смирно! – скомандовал Крылов бойцам своего взвода и, дождавшись выполнения команды, направился вдоль шеренги, придирчиво осматривая и проверяя внешний вид подчиненных.

– Я бы на месте комбата давно бы Ефимыча в военное училище отправил, –  тихо говорил солдат, стоявший по другую руку от Абзала, –  учился бы, пока молодой, первоклассным офицером бы стал.

Казах и Витя молча отметили для себя правоту сослуживца, но ничего в ответ не сказали, чтобы не нарушать порядка построения. Крылов между тем уже подошел к ним, и, несмотря на то что Абзал был уже довольно опытным и бывалым солдатом, старший сержант нашел огрех в его внешнем виде. После казаха он быстро осмотрел мальчика с головы до ног и остался довольным его внешним видом, только поправил у него на груди автомат. Потом старший сержант снова подошел к Абзалу и как бы похвалил и его самого, и его воспитанника, тихо сказав:

– Ефрейтор Осокин превзошел своего наставника.

Он подмигнул казаху, мельком взглянул на Витю и двинулся к началу шеренги, предоставив солдату повод для размышлений над тем, что вид его подопечного при осмотре не вызвал никаких нареканий, а ему самому было сделано незначительное замечание. Абзал еле заметно улыбнулся.

Шло время. Дорога опустела. И только когда на ней появился эскадрон всадников, а потом взвод мотоциклистов и легковой автомобиль с офицером и его шофером за рулем, по цепи передали:

– Едет!

Солдаты заволновались. Снова громогласно пронеслось над строем:

– Равняйсь! Смирно!

Все замерли в ожидании, почти перестав дышать от напряжения. Руки застыли, сжимая оружие. Тело каждого натянулось как струна. Над дорогой установилась тишина, и лишь пар от дыхания сотен людей поднимался над ними клубами в морозном воздухе. Заурчали моторы приближающихся мотоциклов, на которых восседали рослые автоматчики в ватных куртках. Потом проехал мимо солдатского строя небольшой броневик с маленькой пулеметной башенкой наверху. За ним потянулись полуторки с крупнокалиберными пулеметами в кузовах, потом юркие «Виллисы» и армейские легковые «ГАЗы» на полном приводе с вооруженными солдатами и офицерами.

Витя всматривался в каждую машину, но не смея при этом поворачивать голову. Наконец кто-то резко и громко подал команду, являвшуюся для всех сигналом, что вот-вот должен появиться «он». Услышав ее, Витя сжался настолько, что почувствовал себя окаменевшим. Сердце его почти перестало биться, дыхание замерло, глаза застыли. Он увидел командующего фронтом.

Генерал Баграмян ехал в «Виллисе», спокойным и строгим взглядом осматривая строй связистов, стоявших возле своих машин вдоль дороги. Опыт полководца отмечал выправку солдат и командиров. Немного прищурившись и нахмурившись, он смотрел на бойцов и думал о предстоящих делах, о будущих боевых операциях, для проведения которых он сейчас следовал за постоянно уходящей на запад линией фронта, что на данном участке было прежде всего его личной заслугой. Когда неспешно ехавший «Виллис» командующего миновал большую часть строя батальона, глаза генерала невольно широко раскрылись. Шеренга солдат как будто прервалась. Между обычного роста бойцами вдруг оказался кто-то маленький, но одетый в военную форму, в шинели, в шапке со звездой, в сапогах, с автоматом на груди. Маленький, почти миниатюрный, но солдат. Выражение лица маленького бойца было столь суровым, что нисколько не позволяло усомниться любому, кто на него посмотрел, что это и есть самый настоящий солдат Красной армии. Он находился в общем строю, демонстрируя образцовую выправку. Имел на плечах такие же маленькие, по его росту погоны.

Лицо генерала Баграмяна моментально изменилось. Выражение его стало намного более мягким. Иван Христофорович заулыбался, глядя на Витю, который в ответ смотрел на него строгим, не мигающим взглядом. Когда «Виллис» поравнялся с мальчиком, командующий повернулся в его сторону и по мере удаления машины продолжал смотреть на него и улыбаться, а потом и вовсе в нарушение воинского устава помахал Вите рукой.

– Ничего себе! – произнес кто-то в строю, когда последняя машина из свиты командующего проехала мимо батальона.

– Ну, Витька, быть тебе офицером! Сам командующий фронтом тебе рукой помахал! – вымолвил Абзал, глядя на мальчика.

– Коли дырку для ордена, Витек! Генерал Баграмян из-за тебя устав нарушил, рукой тебе помахал, –  снова послышалось в шеренге.

– В Суворовское училище хотел? Теперь готовься сразу в офицерское! – продолжались доноситься солдатские шутки.

– Все, подсидел Витька комбата! – язвили в строю. –  Завтра его место займет.

Невольный жест генерала Баграмяна вызвал шум среди солдат. Повсюду раздавался смех. Бойцы шутили, то и дело посылая в адрес юного солдата всевозможные остроты:

– Завтра построение будет. Витьке очередное воинское звание присвоят.

– Теперь обязаны.

– В одиннадцать лет комбатом будет! Такого еще во всей Красной армии не было.

Весь батальон смеялся, обсуждая произошедшее. И даже сам майор Токмаков, проходя мимо мальчика, замотал головой, пытаясь спрятать от подчиненных улыбку и слезу, вызванную еле сдерживаемым смехом.

– По машинам! – прозвучала команда, сразу подхваченная всеми командирами подразделения батальона.

Бойцы начали покидать строй и направляться к стоящим вдоль дороги автомобилям, чтобы продолжить путь к новому месту назначения, где их ждали новые боевые задачи. А маленький солдат следовал за всеми, еще полностью не осознавая произошедшего, и просто улыбался, реагируя на произносимые в его адрес шутки.

…Штабная суета, торопливо входящие в помещения и выходящие из них офицеры, шум работающих аппаратов связи, переговоры дежурных телефонисток, шелест бумаг, крики солдат, доносившиеся с улицы, рокот работающих двигателей проезжающих мимо здания штаба батальона автомобилей – все это вынудило мальчика сесть на свободный стул в углу, чтобы никому не мешать. Он положил автомат на колени, снял шапку и молча наблюдал за происходящим. Он ни во что не вмешивался, никому не мешал и сидел молча, ожидая ставшей привычной для него выдачи в руки листа бумаги с донесением или приказом для последующей его доставки необходимому адресату. В его фронтовой жизни так было почти всегда, начиная с того времени, как он стал немного постарше, освоился, стал понятливее. Отношение к нему изменилось, особенно после того, когда он, рискуя своей юной жизнью, не считаясь ни с чем, выполнил приказ капитана Аксенова и под плотным огнем противника доставил донесение в штаб батальона. Витя подрос, втянулся в службу. Поверки и построения проходили с его участием. Ему часто приходилось выступать докладчиком перед старшими воинскими начальниками. Многим при этом переставало казаться, что ему всего одиннадцать с половиной лет. А погоны ефрейтора уже не были похожи на простое украшение форменной одежды. Они были настоящим воинским званием вполне взрослого человека с оружием в руках, каким мальчик стал за неполных два года своего пребывания в батальоне.

Из-за приоткрытой двери комнаты, где работали телефонистки, изредка доносились голоса, упоминавшие в разговорах и устных докладах слова «Берлин» и «капитуляция». Мальчик слышал это, предвкушая надежду на скорое окончание войны. Он молча радовался, иногда незаметно улыбаясь самому себе, осознавая, что совсем скоро он сможет вместе с отцом вернуться домой. Он закрывал глаза и представлял себе ту красоту вида летнего берега реки и леса за ней, что видел из окна родного дома, когда сидел за столом. Он вспоминал запах свежего, только что выпеченного бабушкой хлеба, думал о домашней суете, когда нужно было принести из погреба полведра картошки, позвать дядю или отца за обеденный стол. Он вспоминал нежный голос матери, на который отзывался, отворачиваясь от окна.

Больше всего он не любил просыпаться после того, когда во сне видел маму. Эти сны были самыми теплыми и добрыми. Но они же очень расслабляли его. Проснувшись, он плакал, что часто замечал Абзал, который как ни старался заменить Вите кого-то из близких, все равно не мог этого сделать. Те сны мальчик очень любил. Он жил в них прежней жизнью. Видел в них живую, счастливую, улыбающуюся маму и таких же счастливых и радостных сестренок. Они смотрели на него, смеялись, что-то рассказывали, снова смеялись. А он любовался ими и, как всегда во сне, забывал, что их больше нет и никогда не будет.

– Зайди и подожди меня! – вывел его из оцепенения комбат Токмаков, которому совсем недавно было присвоено звание подполковника.

Витя часто заморгал и, не успев по уставу поприветствовать его, смахнул с век остатки влаги. Встав со стула, зашел в кабинет командира.

Совсем недавно многим в батальоне присвоили очередные воинские звания. Капитан Аксенов стал майором. Старшина Осокин, отец мальчика, получил офицерские погоны младшего лейтенанта. Давно привыкший к тому, что его отец старшина, Витя был немало удивлен и долго вертел в руках и разглядывал новенькие, еще не испачканные и не измятые отцовские погоны. Он любовался ими и даже не хотел отдавать их законному владельцу, прикладывал их на свои плечи, что непременно вызывало очередные дружеские шутки со стороны старших товарищей. Не хотел он отдавать их отцу еще и потому, что прекрасно знал, какими они станут через пару месяцев ношения. Будут смятыми в «три волны», как у офицеров, воюющих на передовой, что отличало их обладателей от постоянных обитателей высоких штабов, различных войсковых контор и управлений, расположенных далеко от линии фронта и постоянных боевых действий. Наряду с неряшливого вида погонами офицеры с передовой, особенно в период наступления и постоянных боев, мало чем отличались своим видом от простых солдат. Многие лейтенанты, старлеи, капитаны ходили в кирзовых, а не хромовых сапогах, носили обычные ватники и пилотки. Их шинели были грязными от частого падения и перемещения ползком, а гимнастерки были засалены и в разводах соли.

Витя вошел в кабинет Токмакова, как было ему приказано, и встал в центре, ожидая комбата. Того долго не было, и лишь его громкий голос доносился с первого этажа здания. Потом кто-то позвал его, и голос пропал за пределами штаба, что немного расслабило мальчика. Он от скуки начал ходить по кабинету, рассматривая причудливого вида камин, еще никогда не встречавшийся ему в его жизни. Взгляд мальчика перешел выше, где на стене он увидел голову чучела какого-то животного, вероятно, убитого бывшим владельцем дома, где в данное время расположился штаб батальона. Насмотревшись на охотничий трофей, Витя стал с любопытством изучать то, что лежало на рабочем столе подполковника Токмакова. Его всегда интересовало то, что он из-за маленького детского роста никак не мог это увидеть. Но вещи очень уважаемого им человека, его командира, привлекали его. Воспользовавшись долгим отсутствием комбата, он решил наконец удовлетворить свое любопытство, но, к своему сожалению, не увидел ничего интересного. Карта с аккуратно сделанными цветными карандашами пометками, исписанный не очень ровным почерком блокнот, кожаная командирская сумка, какая-то мелочь и кружка с недопитым чаем.

Он уже собирался вернуться в центр помещения, но его внимание привлекла скрытая от посторонних глаз фотокарточка в самодельной рамке, с которой на мальчика смотрели молодая красивая женщина и двое маленьких детей, один из которых был не старше одной из сестренок Вити. Он подошел ближе к столу и стал рассматривать людей на фото. Потом увидел еще одну фотокарточку, так же вставленную в сделанную умелыми руками мастера рамку. На ней были сам Токмаков, еще с кубарями старшего лейтенанта в петлицах, и красивая молодая женщина, чье изображение Витя увидел на предыдущем фото. Между ними, видимо на руках комбата, сидел маленький ребенок, и как сделал мальчик вывод, это был старший из детей Токмакова. Продолжая рассматривать их, он нахмурился, вспоминая иногда упоминаемую то отцом, то солдатами в батальоне историю командира, рассказы о нем, о его назначении в часть и о том, где он служил и воевал до этого. Говорили, что комбат был тяжело ранен где-то под Сталинградом, о чем напоминала соответствующая медаль на его гимнастерке и нашивки о ранениях. Говорили, что в блокадном Ленинграде погибла вся его семья. Что Токмаков отправлял запросы в различные инстанции, пытаясь узнать их судьбу и надеясь на их спасение. Но вскоре из достоверного источника ему сообщили, что его родные действительно значились в списках погибших.

Витя вспоминал все, что когда-то слышал об этом, и анализировал те запомнившиеся ему мгновения, когда он видел Токмакова в штабе, сидящего за своим столом с видом человека, пребывающего в состоянии глубокой печали. Заметив мальчика, комбат что-то прятал в своих вещах, несколько раз глубоко вздыхал и начинал старательно делать вид, что у него в данный момент все в порядке и он готов командовать своими людьми. Витя понимал, что в такие моменты он вспоминал о своей семье и грустил.

Наконец он услышал голос и шаги Токмакова, приближавшиеся к кабинету, и поспешил занять место в центре помещения в ожидании получения очередного боевого задания на доставку донесения в одно из подразделений батальона.

Впервые за почти два года службы выделенная в этот день специально для него – пусть и самая потрепанная, самая изношенная и старая машина в части, но с водителем – полуторка остановилась недалеко от двухэтажного кирпичного здания, вокруг которого шла суета разного рода людей в военной форме. Входили и выходили офицеры, которых у дверей встречали часовые. Подъезжали и отъезжали всевозможные автомобили, от грузовых отечественных «ЗИСов» и ленд-лизовских «Студебеккеров» до легковых «эмок» и трофейных «Опелей». Солдаты восстанавливали ту часть здания, что была частично разрушена в результате боев, поправляли кладку и вставляли окна в пустые проемы. Другие что-то копали и переносили на носилках грунт. Третьи разгружали машину.

– Прибыли, товарищ ефрейтор, –  доложил шофер и полез в карман штанов за кисетом, одновременно меняя официальный тон на обычный, что был более привычен в общении для них обоих.

– Я, Витька, тебя здесь подожду. Иди, докладывай начальству.

Мальчик покинул кабину машины. Поправил на себе одежду, подтянул ремень, сдвинул на лоб шапку и, прижав к левому боку бумажный сверток с донесением от комбата, направился к входу в здание. Выслушав цель прибытия, его пропустили внутрь, с любопытством глядя вслед. Дежурные офицеры с удивлением смотрели на маленького, совсем юного солдата, имевшего очень серьезный и уверенный в себе вид, вооруженного настоящим автоматом, висевшим на ремне у него за спиной. Аналогично на него посмотрели и те, кто встретился ему на пути и кому он отдал честь, делая это как бывалый военный. Он поднялся на второй этаж, куда ему было указано, и, войдя в один из кабинетов, доложил сидевшему за столом старшему лейтенанту, к кому и для чего он прибыл. Одарив Витю легкой ухмылкой и удивленным взглядом, офицер удалился на несколько секунд за дверь, что была слева от него. После чего он широко открыл ее и пригласил мальчика внутрь, освободив для него проход и сказав:

– Вас ждут.

Витя вошел в большую светлую комнату, в воздухе которой он почувствовал легкий запах спирта. У противоположной от входа стены стоял огромный стол, за которым сидел сурового вида плотный широколицый полковник в кителе, с несколькими боевыми орденами на груди. При появлении юного бойца он поднял голову, оторвавшись от чтения документов, и изобразил искреннее удивление на лице, неожиданно увидев перед собой столь необычного солдата.

Войдя в помещение, Витя бегло осмотрелся и, зафиксировав взгляд на офицере, бойко, громко и четко доложил ему заранее отрепетированную в пути речь, в которую нужно было вставить только звание человека, кому будет адресован доклад. Он безукоризненно исполнил то, к чему готовился почти всю дорогу, от чего сидевший за столом полковник сначала встал, а потом и вовсе подошел к мальчику. Он начал разглядывать его с искренней улыбкой и выражением восхищения на лице. Глаза офицера горели. Лицо покрывалось легким румянцем. Он невольно засмеялся, когда взгляд его остановился на серьезном и не по-детски строгом лице Вити.

– Ну что? – сказал он, медленно сунув одну руку в карман галифе. –  Гвардеец!

Полковник резко поднял вверх указательный палец.

– Никак нет, не гвардеец, –  так же бойко ответил ему мальчик, продолжая стоять вытянувшись и высоко подняв подбородок.

– А я говорю – гвардеец! – полковник протянул Вите руку, как будто поздравил его, а после рукопожатия направился к стоящему в углу большому сейфу, достал оттуда что-то и подал мальчику.

В маленькой детской ладони лежал новенький, блестящий гвардейский значок. Глаза Вити заблестели. Он не ожидал такого развития событий. Был ошеломлен и не знал, что ответить. С вопросительным выражением лица он поднял глаза на полковника, а тот, продолжая сиять улыбкой, спокойно сказал:

– Подожди в приемной, пока старший лейтенант тебе документ о вручении знака выпишет.

…С растерянным видом Витя встал в углу комнаты, где своей очереди на прием ждали подполковники, майоры, капитаны. Офицеры удивленно смотрели на юного бойца, которого так незамедлительно приняли и выслушали в кабинете высокого начальника. Один из них не по уставу подмигнул мальчику, подбадривая его. Другой еле сдерживал улыбку от вида юного солдата. Третий легко толкнул Витю в бок, а когда тот обернулся, то протянул ему плитку шоколада, на что мальчик замотал головой. Но офицер оказался настойчив и под одобрительные взгляды присутствующих все же вложил свой подарок в руку ребенка.

В кабину полуторки он садился радостный от вручения гвардейского знака и подаренной незнакомым человеком дефицитной на фронте сладости. Он сиял от успешно выполненного задания комбата. От того, что безукоризненно доложил незнакомому полковнику. От всеобщего внимания и удивления на лицах людей, что встречали его на пути. А главное – оттого, что повсюду он слышал только слова о скорой победе.

– Наши вот-вот Берлин возьмут! – говорил один офицер другому.

– К Первомаю должны! – отвечали ему.

– Война заканчивается! Скоро по домам поедем! – радостный солдат выдыхал густой махорочный дым.

– Скорей бы! – слышалось в ответ.

– А мы тут, в Курляндии застряли! – сетовал еще один боец.

Счастливый от происходящего, увиденного и услышанного Витя ехал назад, в расположение батальона, мечтая по приезде похвастаться новеньким гвардейским значком отцу, старшему сержанту Крылову, Абзалу, другим солдатам. Он думал о том, как будет показывать им удостоверение в ответ на завистливые шутки со стороны старших товарищей, а они будут удивляться в ответ. Думал, что по прибытии и после доклада Токмакову непременно попросит свою учительницу из женского взвода прикрутить гвардейский знак на гимнастерку так, как этого требует устав. И радовался тому, что скоро совсем потеплеет и можно будет ходить без теплой одежды, с гордостью демонстрируя, словно боевую награду, то, что было вручено ему незнакомым полковником.

Батальонная полуторка остановилась между полуразрушенных зданий, где была полностью расчищена от следов интенсивных боев площадка для проезда и парковки всевозможной техники. Витя спрыгнул с подножки и помчался, отдав на ходу честь встретившемуся ему офицеру, к Токмакову, чтобы доложить о выполнении его поручения. Привычная штабная суета не удивляла его. Повсюду ходили солдаты по одному или группами, мелькали телефонисты и шифровальщики, несколько бойцов катили внушительных размеров катушку с кабелем, пробежала мимо и исчезла за одной из дверей здания медицинская сестра. Витя бодро вышагивал по коридору, обходя встречавшихся ему на пути людей. Сердце его судорожно колотилось в груди от радости. Подойдя к двери кабинета комбата, он привычно поправил на себе одежду, подтянул ремень, надвинул на лоб шапку. Токмаков сам неожиданно вышел ему навстречу и, не до конца выслушав уставное приветствие от юного бойца, сказал ему, хмурясь и глядя напряженным взглядом:

– Зайди.

Витя перешагнул порог помещения. Комбат стоял прямо напротив него и смотрел куда-то в пол, явно медля отчего-то. От этого мальчик начинал теряться в догадках, что произошло, и уже собирался произнести заготовленную для Токмакова речь о выполнении боевого задания, но тот сам, посмотрев Вите в глаза, тихо произнес:

– Прости, парень. Не уберегли мы его.

– Кого не уберегли? – Витя удивленно взглянул на комбата, не понимая, о чем тот пытается сказать ему.

Подполковник плотно сжал губы, снова нахмурился, потом отвернулся немного в сторону и, тяжело вздохнув, вновь посмотрел в лицо мальчика и сказал:

– Сейчас им наш фельдшер занимается. Будем в госпиталь отправлять.

Только сейчас Витя осознал, что речь идет о его отце. Он открыл рот, вытаращил глаза, которые стали моментально наполняться влагой. Его пробрала мелкая дрожь.

– Нет, –  вырвалось из его груди, –  нет!

Витя затряс головой, продолжая смотреть в глаза Токмакову. Тот схватил его за плечи и, ответно глядя в лицо ребенка, стал говорить чуть громче, чтобы не дать тому впасть в состояние ступора, вызванное избыточным переживанием:

– Он всего лишь ранен! Не убит! Пойми ты это! – комбат старался произносить слова быстрее и доходчивее. –  Раны ему обработали, перевязали и сюда привезли вовремя. Фельдшер батальона им сама занимается. Сейчас машина должна подойти, в госпиталь отвезем. Тут недалеко.

Витя почти не слышал его. Пустым взглядом он смотрел в угол комнаты, почти повиснув в руках комбата, что держали его за плечи. Токмаков повернул его лицом к двери и сам повел в полуподвальное помещение под штабом, где был оборудован батальонный санитарный пункт. Уже в коридоре их встретила фельдшер и, перехватив мальчика, повела его в одну из комнат. Тихо открыв дверь, она завела его в тесное помещение с небольшим окном под потолком. В ноздри ударил запах спирта и лекарств. На нескольких непривычных для фронта металлических кроватях лежали раненые бойцы батальона. Их было четверо. Двое спали или дремали, ожидая прибытия обещанного транспорта для отправки в госпиталь. Один бодрствовал и, медленно повернув голову, посмотрел на вошедших. Последний тихо стонал и, сжимая от боли губы, хмурил лоб, играл скулами.

Витя не сразу узнал среди раненых отца. Тот лежал на животе на той кровати, что стояла в самом углу комнаты в наиболее освещенном ее месте. Мальчик быстро подошел к нему и посмотрел в лицо, одновременно прислушиваясь к дыханию, машинально пытаясь при этом убедиться, что его не обманывают и отец действительно жив. Почувствовав чье-то присутствие, Петр Дмитриевич открыл глаза и потухшим взглядом посмотрел на сына. Легкая, еле заметная улыбка мелькнула на его чисто выбритом лице.

– А, сынок, –  выдавил он и резко свел брови к переносице, сдерживая боль в раненом теле, –  видишь, как получилось. Всю войну я прошел. Ни одного ранения. Только так, царапины по мелочи. И вот под самый конец на мине подорвался.

Витя опустился перед ним на колени, от чего его лицо оказалось на одном уровне с лицом отца.

– Обидно мне, –  продолжил тот, как будто выдавливал из себя слова, борясь с болевыми ощущениями, –  наши войска вот-вот Берлин возьмут. Победа скоро придет, а меня ранило.

Мальчик уткнулся подбородком в плащ-палатку, служившую простыней и одновременно непромокаемой подстилкой для раненого в случае обильного кровотечения. Он не сводил взгляда с лица отца, смотрел на него не моргая, как смотрят на тех людей, кто очень дорог и нуждается в помощи и заботе. Он не плакал, но тихо всхлипывал, не в силах перебить говорившего и вслушиваясь в каждое его слово. Ему не хотелось, чтобы отец замолкал. Он хотел слушать его бесконечно, так как только это сейчас напрямую подсказывало ему, что отец жив.

– Вся спина в осколках, –  тихо продолжил говорить раненый. –  Неожиданно так и очень обидно, что не в бою.

Он поморщился и еще раз нахмурился, пережидая острую боль в теле.

– Понимаешь? Не в бою, сынок. Просто в типографию одной части ехали, чтобы материал для занятий по политподготовке сделать и газеты забрать для солдат. Война заканчивается. Люди должны вовремя сведения получать о продвижении армии.

Он не успел договорить. Дверь широко открыла фельдшер. Она вошла в помещение, а за ней проследовали несколько солдат. Они под ее руководством переложили отца Вити с кровати на носилки, что принесли с собой, и положили на пол.

– В госпиталь? – спросил мальчик, повернувшись к фельдшеру и посмотрев на нее с надеждой.

Она кивнула и притянула ребенка к себе, обняв его, словно собственного сына.

– Я с ним, –  утвердительно сказал Витя и начал отдаляться от нее.

Но женщина еще сильнее прижала его к себе.

– Не надо, –  стала говорить она, не выпуская мальчика из объятий, –  ему предстоит операция. Нужно достать все осколки и сделать переливание крови. Ты все равно ничем сейчас помочь не сможешь. Твоему отцу нужен будет покой.

– Я поеду, поеду, –  зачастил Витя и начал вырываться из ее рук.

– Мы вместе поедем через несколько дней, когда ему станет лучше, –  начала громко говорить фельдшер, крепко удерживая мальчика. –  Сейчас там нечего делать. Госпиталь не то место, где можно просто так находиться. Там люди работают, а мы им будем мешать.

– Я все равно уеду, сбегу, –  почти кричал Витя и старался вырваться из объятий.

– Это дезертирство! – начала осаживать его фельдшер. –  Ты не можешь так просто покинуть расположение части. Я буду вынуждена доложить командиру батальона.

После этих слов мальчик обмяк в ее руках и грустным взглядом уставился в пол.

– Я сама поеду туда следующей машиной.

Единственной возможностью попасть к отцу в госпиталь стало для него возможное разрешение на это от подполковника Токмакова. Витя решил немедленно обратиться к нему, уверенный в том, что отказа не будет и по-отечески относящийся к нему командир непременно позволит, и, может быть, даже поможет, и выделит машину. Витя направился к кабинету комбата, а не застав того на месте, стал метаться по всему зданию штаба, пытаясь найти Токмакова и решить с ним вопрос о поездке в госпиталь. Лишь спустя некоторое время он встретил своего командира, который, отдавая на ходу необходимые распоряжения подчиненным, снова пригласил мальчика к себе, строго сказав низким голосом и, как будто пряча от него глаза:

– Зайди.

Уже находясь в своем кабинете, он сел за стол, продолжая хмуриться и стараясь не смотреть Вите в лицо. Тот стоял напротив него в центре помещения и понимал, что комбат сейчас сам что-то скажет ему, а потому не задавал лишних вопросов, давно привыкнув к такой манере общения с Токмаковым.

– В прошлом году, –  начал говорить командир батальона, –  мы на многих оформляли представление на боевые награды, в том числе и на твою медаль «За Отвагу».

Подполковник торопливо извлек папиросу из пачки и, закуривая, продолжил, все еще стараясь не смотреть на мальчика:

– Твоего отца к ордену «Красной Звезды» представляли, –  он затянулся густым табачным дымом, –  но как часто это бывает, а ты, может, этого еще не знаешь.

Он наконец бросил взгляд на Витю и повернулся к стоящему справа от него ящику, обитому железом и служившему походным сейфом. Подняв крышку, Токмаков начал копаться в нем, что-то перебирая, и извлек оттуда документ, прочтя который, он положил его на стол так, чтобы мальчик мог его видеть.

Это была орденская книжка, какие обычно вручались вместе с наградой. Витя с непониманием смотрел то на нее, то на комбата, еще не осознавая, о чем сейчас идет речь.

– Часто бывает, –  продолжал подполковник, –  что представления не доходят до тех, кто их должен утверждать. Бывает, что просто теряются во фронтовой суете.

Он невольно усмехнулся и, снова бросив взгляд на мальчика и затянувшись папиросой, сказал:

– Меня самого когда-то давно, еще до назначения в наш батальон, не меньше четырех раз к орденам представляли. Но вручили только два! – он ткнул пальцем в награды на своей гимнастерке, после чего положил на орденскую книжку орден Отечественной войны второй степени. –  Хотели вручить сразу твоему отцу после того, как придет весть о взятии нашими войсками Берлина, но, видишь, как все получилось. –  Он снова отвел взгляд в сторону и затянулся табачным дымом. –  Пусть его орден у тебя будет. Передашь ему, когда на поправку пойдет. А сейчас иди, отдыхай. Для тебя поручений на сегодня не будет.

Отказавшись от ужина, от просмотра концерта, показываемого заезжими фронтовыми артистами, Витя проплакал всю ночь, сидя в углу огромной комнаты, на полу которой разместился женский взвод связисток. Уставшие и измотанные работой в штабе, девушки спали на импровизированных кроватях, состоящих из набросанных на деревянные настилы пола матрасов и найденных в разрушенных зданиях теплых вещей. Мальчику отвели в углу место, постелив ему два старых ватника, уложенных на плащ-палатку. И сколько он ни вертелся, пытаясь уснуть, у него ничего не получалось. Как только он закрывал глаза, так сразу начинал видеть лицо отца, будто тот находился не в госпитале, а прямо перед ним. Он слышал его голос, разговаривал с ним. Отец постоянно что-то объяснял, рассказывал, ухмылялся, куда-то уходил и вновь появлялся перед сыном, продолжая общаться с ним. Витя как будто спрашивал его о чем-то, не слыша своего голоса, а отец отвечал ему в своей манере, доходчиво и подробно. Рисовал ему что-то на бумаге, такой дефицитной на фронте, но которая всегда была у него.

Погрузившись в воспоминания, Витя с грустью попытался воспроизвести перед глазами лицо Цыгана, его смуглый, загорелый лоб, карие глаза и черные с отливом волосы. Потом стал перебирать в уме имена других товарищей из счастливого довоенного детства, с кем гулял он каждый день, с кем убегал на речку и ходил на железнодорожный вокзал. Он вспомнил беженцев, рекой проходивших через его город, воинские эшелоны, санитарные поезда, вагоны с эвакуированными людьми, колонны солдат и машин, идущих к фронту. В памяти всплыли увешанные боевым скарбом немецкие пехотинцы, только что захватившие мост через речку и вошедшие по нему в его родной город. Их злые глаза, шарящие по сторонам взгляды, решительный вид, грязное от постоянного ползанья по земле обмундирование, карабины в руках и полную готовность их применить. А потом эти воюющие и пахнущие войной люди стали обыкновенными мародерами, беспрепятственно проникающими в подворье и в жилища простых людей. Все началось с того момента, когда прямо в их доме немецкий солдат избил мать мальчика, старавшуюся спасти то немногое, чем могла накормить она своих детей. А потом и первая смерть на его глазах, когда без лишних разговоров лишь за одно сопротивление слабой и беззащитной женщины была убита мать Цыгана. А потом была целая череда смертей, увиденных на улицах сожженного и поверженного города, покоренного, но не покорившегося захватчикам.

Он это помнил. Хорошо помнил. Детская память все еще сохраняла лица всех обидчиков, которых он хотел уничтожить лично без суда и следствия вместе или по отдельности и очень надеялся, что уже и без его участия кто-нибудь отомстил вместо него за все загубленные жизни. И прежде всего он мечтал отомстить за смерти матери и сестренок, младшей из которых было всего восемь месяцев, когда ее выбросил умирать на лютый мороз один из гитлеровцев.

Теперь в сердце мальчика всплыла боль за потерю матери. Именно это выбивало его из сил больше всего на свете в ходе всей войны. Именно это не давало ему мужества сдерживать слезы. Обмякнув от мыслей о раненом отце, он неудержимо залился в плаче, рукавом размазывая слезы по лицу. Плакал он тихо, привыкнув самостоятельно переживать свое горе, хотя прекрасно знал, что его горе нашло бы отклик у девушек в том же взводе связисток, где он постоянно ночевал, поскольку у большинства из них война унесла жизни многих родных и близких. Он помнил каждый случай, когда кто-либо из них получал весточку из дома, где сообщали о гибели на фронте брата, отца, соседа или бывшего одноклассника. Были и такие письма, в которых неравнодушные люди сообщали о зверской расправе над всей семьей и просили отомстить за родных на фронте.

Он раскрыл ладонь, в которой всю ночь сжимал новенький отцовский орден. В свете только что начинавшегося утра он смотрел на него, любовался им, проводя большим пальцем по эмалевой поверхности, и представлял себе, как будет передавать его отцу, когда сможет навестить того в госпитале.

Глава 10

Яркое и жаркое майское солнце сполна наделяло землю и воздух теплом. Горячий ветер тянул с Волги поток немного влажного воздуха, заставляя стайки парящих в небе птиц невольно подниматься выше. Редкие, жиденькие облака растворялись в небесной голубизне, наводящей радужное настроение на все живое, что было на земле. Несколько хмурых, с серыми лицами людей брели вдоль могил старого Вольского кладбища, тихо разговаривая между собой о житейской суете, что уже становится абсолютно не нужной тем, кто отжил свой век и покоится в сырой волжской земле под крестами и памятниками.

– Дома сами его помянем, –  произнес один из идущих, обращаясь к мужчине и женщине, что были возле него.

– Да какой с ребенка спрос, я сама на стол соберу. Помянем, чем Бог послал, –  ответила ему женщина, обернувшись в сторону свежей могилы, возле которой стоял мальчик-подросток, после чего она приложила край платка к губам, едва сдерживая слезы.

Они почти присоединились к небольшой группе мужчин, остановившихся возле входа на кладбище, чтобы закурить. В почти полной, прерываемой только ветром тишине зачиркали спички и затрещали сделанные из кусков газет самокрутки.

– И как обидно, –  произнес, закурив, один из мужчин, –  ведь сегодня за годовщину победы надо выпить, а мы за упокой будем пить.

– Это точно – ответил ему другой, чье лицо с одной стороны было изуродовано страшным ожогом.

– Вроде бы радостно должно быть на душе, а у нас похороны, –  добавил третий, часто моргая единственным глазом.

– Значит, такая его судьба, –  заключил четвертый, кто не имел в этой компании видимых увечий, что его собеседники получили на фронте.

– С мальчиком-то, что теперь будет? Двенадцать лет всего парню. Совсем один остался. Матери нет, теперь и отца похоронил, –  обратилась к ним женщина, ожидая услышать вердикт собравшихся мужчин.

– Обсудим, –  ответил ей тот, что говорил последним, –  только с кладбища вышли, хлопоты уладили. Решим вопрос и о мальчике.

Женщина недовольно посмотрела на него и снова обернулась в сторону могил, как будто высматривала кого-то или ждала.

Низко наклонив голову, Витя тихо стоял возле свежего могильного холма, поверх которого лежали несколько простеньких букетов полевых цветов, а у основания стоял небольшой самодельный венок, обвязанный черной траурной лентой. Мальчик молчал, не плакал, а просто стоял, остановив взгляд на комьях земли возле могилы. Иногда он поднимал глаза к небу и смотрел на парящих в высоте птиц, а потом вновь опускал взгляд и останавливал его на табличке с именем отца, стоящей в изголовье захоронения. Он тяжело вздыхал и снова смотрел на комья земли, вспоминая, как всего год назад, когда до победы оставались считаные дни, подорвавшись на мине, был тяжело ранен и отправлен в госпиталь его отец. В памяти ребенка всплыли тяжелые ночи, проведенные в слезах, и навалившееся тогда на него горе в то время, когда надо было ждать только радостные известия. Каждый день он по нескольку раз бегал к фельдшеру батальона в надежде узнать про судьбу отца, про его состояние, про результат операции. Ждал известий из госпиталя и разрешения комбата на поездку туда. А в те минуты, что он оставался один, он доставал из вещмешка новенький отцовский орден, разглядывал его, гладил по эмалевой поверхности пальцами и представлял себе, как будет вручать его отцу, как будет помогать прикручивать награду к гимнастерке.

Тот день настал. Он увидел отца. Бледного, совсем исхудавшего, перебинтованного до самой шеи, с полуоткрытыми глазами на обескровленном лице. Тот с трудом улыбнулся и, как мог, дал понять сыну, что с ним все в порядке. Витя заплакал тогда, увидев отца в том состоянии, в котором никогда его не видел. Его успокаивали и говорили, что все хорошо, что все осколки успешно извлекли во время операции. Но мальчику от этого не было легче. Он плакал, жалел отца и не находил себе места. И даже тогда, когда в ночь с восьмого на девятое мая телефонисты и связистки батальона принимали и передавали сообщение о долгожданной Победе, а потом ликовали, радовались и смеялись, он был хмур и безутешен. Он не желал такого праздника без отца, не хотел радоваться без него, понимая, что жизнь самого близкого ему человека означала, что он не один и не сирота.

Волна веселья на какое-то время захлестнула его. Он, как и все, разрядил в воздух несколько магазинов из своего автомата, кричал «ура» и плясал под гармошку. На следующий день его усадили за праздничный стол, предоставив место среди старых боевых товарищей, что не раз произносили тосты за Победу, за товарища Сталина, за подполковника Токмакова и за Витиного отца. Мальчик праздновал со всеми.

Через несколько дней он снова был в госпитале и сидел возле кровати, на которой лежал, немного оправившийся после операции, порозовевший и улыбающийся отец. И Витя наконец вручил ему переданный комбатом орден. Потом они вместе прикрутили его к гимнастерке, которую мальчик привез с собой. И еще долго они беседовали, строя планы на будущее и обсуждая, что как только представится возможность, они первым делом наведут справки о местонахождении бабушки и дяди Ильи. А потом обязательно вернутся в родной город и перезахоронят Витиных маму и сестренок на городском кладбище.

Петра Дмитриевича не держали долго в госпитале, и как только из батальона сообщили о намечающейся передислокации, он вернулся, чтобы продолжать нести ставшую привычной для него службу. В реальности до выздоровления ему было еще очень далеко. К тому же стало известно от врачей, что осколками задеты почки. Ему снова пришлось ложиться в госпиталь и потратить много времени на лечение. К счастью для него и для Вити, постоянно откладывалась на неопределенный срок передислокация батальона. А время шло, и уже немало бойцов было демобилизовано, особенно тех, кто постарше. В конце лета был подан эшелон и те, кто еще оставался служить, отправлялись на восток страны, по слухам, опять воевать, но теперь с японцами. На смену комбату Токмакову, переведенному в другую часть с повышением в должности, был назначен новый командир. Сменился и начальник штаба.

Судьбой было уготовано личному составу батальона оказаться в Москве, где вагоны-теплушки шесть дней простояли на Павелецком вокзале. Появившись в столице, Витя не раз бегал далеко от расположения, выполняя разные просьбы и поручения бойцов. Он отправлял письма, покупал папиросы и свежие газеты. Наконец он стал участником похода большой солдатской компании на один из стадионов, где присутствовал на трибунах среди болельщиков и смотрел матч между футбольными командами «Динамо» и «ЦДКА». Потом бойцы гуляли по Москве, удивляясь величию огромного города, где мало кто из них когда-нибудь бывал. Как развлечение воспринимали они поездку в метро, угощались лимонадом и мороженым, наслаждались мирной послевоенной жизнью.

В тот день отца с Витей не было. Он остался в вагоне. Боль в спине не проходила, ныла поясница, опухали ноги. Он крепился, старался не показывать вида, но все равно беспокоил сына, почти не отходившего от него в те моменты, когда он не был чем-нибудь занят. Стоянка на Павелецком вокзале столицы была закончена, и эшелон батальона покатился дальше на восток, а через несколько дней остановился на железнодорожной станции города Вольск, что на Волге, где бойцы и командиры покинули вагоны и приступили к освоению нового места своей службы. Но продолжалось это не долго. И продолжавшаяся сокращаться в численности могучая армия перестала нуждаться в целом батальоне связи, от чего он и был расформирован в самом начале сорок шестого года.

Попрощавшись с боевыми товарищами, большинство из которых отправились по домам, отец с сыном решили остаться в Вольске, так как ехать им было все равно некуда. Родного дома у них не было, а отправленные ранее письма братьям Петра Дмитриевича и его матери на их прежние довоенные адреса оставались без ответа. На этом основании оказавшись только вдвоем, они никуда не уехали. Осокин-старший, сняв кокарду с фуражки и погоны с гимнастерки, пошел устраиваться на работу в железнодорожное депо, что было поблизости, куда его и приняли на должность парторга. На что-то другое он не пытался рассчитывать, так как подорванное ранением в последние дни войны здоровье не давало ему покоя, а доставляло только мучения и постоянные проблемы.

Придя вечером с работы в предоставленную им от депо маленькую комнатушку для проживания, он сразу же валился на скрипучую кровать и первым делом просил сына помочь снять с его распухших ног сапоги. Едва это не без труда было сделано, как Витя начинал прикладывать усилия к тому, чтобы покормить отца. Затем он укладывал его спать, а сам занимался хозяйством, мыл в тазике посуду и топил простенькую печь. Утром он помогал отцу собраться, поил его чаем и провожал на работу. А сам уходил отоваривать продуктовые карточки, потом готовил нехитрую еду и пытался строить планы на будущее, которые рушились, не начиная осуществляться по причине ухудшавшегося здоровья отца.

Мальчик немного отвлекался от своих переживаний только лишь в уличных играх с местными мальчишками, возвращавшимися из школы. И хоть он почти и разучился общаться с ровесниками, так как два с половиной года дружил лишь с взрослыми, но гибкая к переменам психика ребенка легко изменила его. Витя влился в новые ребячьи компании, наверстывая потерянное время в общении со сверстниками. Местных же мальчишек привлекала его военная форма, солдатские сапоги и прочая воинская атрибутика. Они завороженно смотрели на его гвардейский значок, нашивку за ранение и медаль «За победу над Германией», которые видели только у немногих вернувшихся домой инвалидов-фронтовиков. Их притягивали армейские замашки нового товарища, еще не приспособившегося полностью к мирной жизни. Они с удивлением отмечали для себя, как их ровесник, что было привычно для него самого, поправляет на себе гимнастерку, ремень, шапку. Они невольно начинали подражать ему, так же тянули подбородок, выпрямляли спину и передвигались, как будто не шли, а маршировали, уверенно ставя ступни на землю.

Его постоянно расспрашивали о войне, о службе, стараясь по мальчишеской наивности узнать прежде всего о подвигах. А самый распространенный вопрос был:

– Ты сколько немцев убил?

Вспоминая тот единственный бой, в котором ему пришлось выпустить по врагу пару сотен патронов и за который его представили к награде, он мялся, вытягивал в недоумении лицо, а потом скромно пытался выстроить ответ:

– Не знаю. Я стрелял. Может, и зацепил кого. Там не видно было.

Мальчишки, что постарше, как правило, ничего не отвечали. А те, кто помладше и поглупее, начинали подтрунивать над Витей, а то и откровенно смеялись над ним:

– Врешь ты все! В тылу отсиделся на продовольственной базе, а нам тут заливаешь! Вон, рожу какую наел! Ты хоть немца-то живого видел?

Когда он впервые услышал такое, то едва не кинулся в драку, защищая честь мундира. Но вовремя спохватился, оценив сказанные в его адрес слова, явно исходившие не от самих обидчиков, а от их отцов и братьев, сполна хлебнувших на фронте, а потому ругавших всех, кто не был на передовой.

Впоследствии он перестал обращать внимание на такое отношение к себе и общался только с теми ребятами, кто с большим пониманием относились к его довольно скупым рассказам о войне и о службе.

В апреле Петр Дмитриевич не смог самостоятельно вернуться домой. Его привезли на телеге, внесли в комнату и положили на кровать. Не зная, как ему быть и чем помочь отцу, Витя утром сам побежал в депо, разыскал там начальника, рассказал ему, что отцу совсем плохо и на работу он выйти не сможет. На что тот распорядился выделить машину, людей и сам, подключившись к делу, помог отвезти больного парторга в городскую больницу.

Оставшись один, мальчик ежедневно бегал к отцу. Его пускали в палату сердобольные медицинские сестры, среди которых были и такие, кто еще совсем недавно вернулся с фронта или с работы в одном из многочисленных эвакогоспиталей. Они причитали, глядя на Витю, тихо переговаривались между собой, удивляясь его военной форме по размеру и без погон, как ходили вернувшиеся домой фронтовики. Он подолгу сидел возле отца, сдерживал слезы и слушал, слушал, слушал его неторопливые рассказы. Они вновь строили планы на жизнь, веря в положительные результаты лечения и скорую выписку из больницы.

В то утро, когда Витя почувствовал что-то тяжелое внутри, светило яркое майское солнце. Небо было безоблачным. День обещал быть теплым. Он спешил в больницу, надеясь, что сегодня отцу непременно станет лучше и он пойдет на поправку. Что он наконец увидит привычный блеск в родных глазах и улыбку на лице. Что поможет отцу побриться, соскоблив отросшую щетину на впалых щеках. Именно в это утро его встретил на пороге врач и сообщил скорбную весть. А потом он отвел его в помещение, где на полу на носилках лежал мертвый отец, скончавшийся еще ночью, отчего его тело еще не перенесли в морг.

Последующие дни прошли для Вити как в полусне. Он пришел из больницы домой, долго сидел на кровати, пытаясь осознать произошедшее. Не моргая смотрел в пол, перебирал в голове разные мысли, иногда смотрел в единственное в комнате окно, за которым ярко светило ему в лицо майское солнце. Наконец он собрался с духом, решился и направился к начальнику депо, что стал ему в последнее время самым близким после отца человеком, и сообщил ему о случившемся. Последовали похоронные хлопоты, в которых Витя почти не принимал участия. Все было сделано работниками депо. Они же изготовили гроб и выкопали могилу. В день похорон была выделена запряженная лошадью телега и возничий. Гроб с телом покойного доставили на кладбище. Было прощание, на котором неравнодушные люди и рабочие из числа фронтовиков сказали теплые слова.

Все было кончено.

На ватных ногах он вернулся домой. Снова сел у окна и злобным, ненавидящим взглядом стал смотреть на яркое майское солнце, которое радовало все живое на земле. А ему, Вите, приносило только раздражение своим светом и теплом. Но вопреки этому, он не хотел с ним расставаться и с ужасом ждал наступления ночи, когда, оставшись один, он будет долго пытаться уснуть в кровати. Будет ворочаться, думать об отце, плача в подушку, что еще содержит его запах.

Его вывел из оцепенения стук в дверь. Она открылась, и на пороге мальчик увидел начальника железнодорожного депо и его жену.

– Мы тут тебе поесть принесли, –  сказал тот.

Витя кивнул в ответ, тихо протянув:

– Спасибо.

Женщина прошла в комнату и поставила на стол кастрюльку с несколькими сваренными «в мундире» картофелинами и положила рядом завернутый в платочек кусочек ржаного хлеба. Поистине шикарный для первого послевоенного года обед не вызвал у ребенка никаких эмоций. Он почти равнодушно смотрел на принесенную ему еду и согласился съесть предложенное только оттого, что за последние дни он мало что ел. Немного трясущимися руками Витя стал доставать из кастрюли клубни, чистить их, постоянно шмыгая красным и опухшим от слез носом. Он долго возился и медленно ел.

Мужчина и женщина молча смотрели на него, иногда переглядываясь между собой. И лишь когда Витя покончил с последней картофелиной, начальник депо спросил у него:

– Ты, сынок, еще не решил, что дальше делать будешь? Как жить собираешься?

Вопрос для мальчика был нужным и своевременным. Но ответа на него он не знал. Опустив голову, он задумался. Брови на его лице сошлись у переносицы, он уставился в пол, пытаясь найти решение.

– Ну ладно. Ты подумай, –  продолжил мужчина, –  а я завтра зайду.

Как строить свою судьбу самостоятельно, без отца, Витя не знал. Все, что он понимал для себя в этот момент, что он не может оставаться один, что рядом обязательно должен быть кто-то из близких. Таковыми для него оставались сейчас только бабушка, дядя Илья и старшие братья отца. Но ни о ком из них он ничего не знал. Отправленные ранее отцом письма оставались без ответа. Все, что мог он для себя решить в данный момент, –  это ехать домой, в родной город Мценск. А уже там разыскивать кого-либо из родных, знакомых или бывших соседей.

Так он и решил. Уже в тот же вечер Витя начал собирать пожитки при тусклом свете керосиновой лампы, отсортировывая свои вещи и вещи отца. Он пересчитал оставшиеся деньги, которых оказалось немного. Имевшиеся продуктовые карточки он отоварил на следующий день. А проходя через городской рынок, поинтересовался у торговцев ценами на одежду и обувь, собираясь продать или обменять на продукты, оставшиеся от отца вещи – шинель, ватник, сапоги, гимнастерки. Вырученное от реализации он решил потратить на билеты на поезд и питание в дороге.

– Я тут тебе деньги твоего бати принес, –  сказал начальник депо, когда снова пришел к мальчику. –  Да еще тут ребята немного скинулись.

Он положил на стол несколько купюр и высыпал мелочь. Потом обвел глазами убранство комнаты и остановил взгляд на двух собранных вещмешках и маленьком чемодане, поверх которого лежали приготовленные для продажи предметы одежды, а рядом стояли сапоги покойного Петра Дмитриевича.

– Я так и подумал, что в детский дом не захочешь и решишь уехать, –  продолжил начальник депо. –  Завтра как раз поезд будет до Саратова. Ты к нему подходи, а билет я тебе достану и принесу.

Он посмотрел на лежащие на столе принесенные им деньги. Потом снова перевел взгляд на вещи отца Вити.

– Ты что с этим делать собираешься? – спросил он. –  Они ведь тебе все равно велики.

– Продать хочу, –  ответил мальчик. –  Мне деньги на дорогу нужны.

Мужчина взволнованно поморщился, потер рукой подбородок, после чего сказал:

– Мы тут с женой сами хотели тебе предложить. Только у нас немного совсем. Но зато не надо с продажей мучиться, –  начальник депо достал из кармана еще несколько купюр, положил их на стол и посмотрел на Витю.

Мальчик, быстро оценив предложенное, закивал в ответ, по фронтовой привычке молниеносно приняв решение:

– Я согласен.

Вещи его отца перекочевали в руки начальника депо под грустным взглядом ребенка.

Рано утром после почти бессонной ночи он сходил на кладбище, где некоторое время стоял у могилы отца и смотрел на нее, будто надеялся, что отец вовсе не умер, а поправился и вот-вот встанет из земли и, улыбающийся, пойдет вместе с ним домой. Потом он вернулся в комнату, быстро взял свои нехитрые пожитки, отправился на железнодорожную станцию. На перроне его встретила жена начальника депо. Она вручила ему небольшой сверток с вареной картошкой. Они простились, обнявшись, после чего мальчик направился к вагону, а она перекрестила его вслед и продолжала стоять на перроне, глядя на ребенка и плача, жалея его.

В вокзальной суете, среди чемоданов и тюков, среди торопящихся и снующих людей, среди шума криков и разговоров появились два милиционера. Оба с видом бывалых фронтовиков, молодые и подтянутые, один из них с двумя рядами орденских планок на груди. Они неспешными шагами ходили по зданию вокзала, внимательно созерцая происходящее, бдительно охраняя общественные порядок и безопасность граждан. По-другому они не могли, не были иначе приучены. Война воспитала в них чувство повышенной ответственности за то дело, которым они занимаются. Цепкими взглядами они осматривали входящих и выходящих, обращая внимание на тех, кто, с их точки зрения, мог быть подозрительным в своих действиях или нуждался в помощи. Один из милиционеров помог накинуть большой мешок на спину собиравшемуся пожилому мужчине, другой указал в сторону билетных касс, когда его спросили о месте нахождения таковых. Указывая направление к ним, страж порядка обратил внимание на мальчика-подростка в военной форме без погон, но с медалью на груди. Опытным взглядом старшина безошибочно угадал в ребенке солдата-фронтовика. А по растерянному виду решил, что тому явно нужна помощь и решил подойти.

– Ты кто и откуда? – спросил он улыбаясь. –  Куда едешь?

– Один, что ли? – добавил второй милиционер, осматривая Витю и его вещи.

Мальчик поднял на них растерянные глаза, поводил ими по сторонам, словно ища защиты, потом опустил голову и коротко изложил свою историю:

– Из Вольска еду. Наш батальон там расформировали в начале года. Отец от ран умер. Я его два дня назад похоронил. Сам домой следую.

Оба милиционера молчали в ответ, явно не находя, что сказать в ответ подростку. Наконец один из них, что был старше по возрасту и званию, медленно и тихо, словно поддерживая скорбное настроение собеседника, спросил его:

– А дом твой где? Как город называется?

– Мценск, –  ответил Витя, подняв глаза на стража порядка.

У милиционера забегали глаза, он часто заморгал, будто сильно волнуясь, и плотно сжал губы.

– У тебя там есть кто? – спросил он, посмотрев на Витю взглядом, полным заботы и участия.

– Бабушка и дядя должны вернуться, –  ответил мальчик, выражая больше желаемое, чем очевидное, и очень надеясь в душе, что не ошибается в своем предположении, замалчивая в разговоре со стражами порядка тот факт, что абсолютно ничего не знает о судьбе близких ему людей.

Милиционер, словно переживая за что-то, поводил глазами по сторонам и, снова взглянув на Витю, сказал:

– Никого ты там не найдешь! Я освобождал Мценск! Там пепелище одно! Пошли с нами.

На глазах у ничего не понимающей толпы равнодушных к происходящему и любопытных людей они взяли вещи мальчика и неспешно повели его по вокзалу в направлении своей комнаты.

Эпилог

Совершенно седой пожилой мужчина в подпоясанной веревкой льняной рубахе и дырявой соломенной шляпе на голове, старательно перешагивая через рельсы, стараясь идти так, чтобы ноги попадали на шпалы, нес в руках два небольших деревянных ящика. Он поставил их на настил перрона, затем сам вскарабкался на него и сразу же начал отряхивать пыль с колен, ворча себе что-то под нос. Справившись с испачканными штанами, он снял с головы шляпу и, достав из кармана большой грязный платок, начал вытирать им пот с шеи и лба, ругаясь на необычно жаркое летнее утро. Пытаясь отдышаться, он закрыл глаза и поднял лицо к небу, подставляя лицо яркому солнцу.

– Денек жарким сегодня будет, –  произнес он, как будто обращаясь к стоящему на платформе невысокому худенькому светловолосому юноше, которого заметил еще на подходе к зданию железнодорожного вокзала в тот момент, когда шел, старательно перешагивая через рельсы.

Молодой человек ничего не ответил и продолжал стоять, невозмутимо разглядывая до сих пор не заделанные следы недавней войны на стенах. Он водил глазами вверх и вниз, скользил ими по окнам, потом повернулся в противоположную сторону и начал как будто с удовольствием рассматривать противоположную от вокзала сторону. Седой мужчина, видя направление взгляда юноши, тоже повернулся туда, но не найдя для себя ничего интересного, обратился к нему, удивленный таким его поведением:

– Ты не местный, что ли?

– Местный, –  довольно произнес молодой человек.

– А ведешь себя так, как будто не был давно. Приехал, что ли, откуда? – снова атаковал вопросом седой мужчина юношу, увидев в ногах того чемодан и прислоненный к нему типовой солдатский вещмешок.

– Приехал, –  ответил юноша и уточнил, улыбаясь так, словно радовался своему ответу: – Домой вернулся!

– А! Понятно! – закивал в ответ седой мужчина. –  Из эвакуированных, значит.

Перестав улыбаться, парень опустил голову и посмотрел на назойливого собеседника серьезным взглядом.

– Можно и так сказать, –  ответил он негромко и потянулся к своим вещам.

– Издалека вернулся? – последовал новый вопрос от седого мужчины, все еще пытавшегося разговорить молодого человека.

– Издалека, –  простодушно ответил тот, но, понимая, что начинает злить любопытного местного жителя своими неполными ответами, добавил: – Из Саратова.

– О как! – воскликнул мужчина, довольный тем, что ему постепенно удается втянуть в беседу повстречавшегося юношу, да еще и приехавшего из далекого места, а потому способного рассказать и поведать много нового и интересного о происходящем где-то за пределами этих земель.

Оценив объем вещей молодого человека, он потянул к нему руки, решив помочь, а заодно и продолжить удовлетворять свое любопытство, вытягивая из нового собеседника всевозможные новости, дабы развеять скуку.

– Давно не был? – спросил седой мужчина.

– Почти десять лет, –  ответил юноша, передавая тому свой чемодан, а взамен поднимая с платформы один из деревянных ящиков, что тот принес с собой.

– Это что ж, с сорок первого года, получается? – уточнил любопытствующий.

– Да, –  ответил молодой человек, –  как немцы нас выгнали из города.

– Вот оно как! – закивал седой мужчина.

Неся поклажу, они повернули за здание вокзала, где последовал очередной вопрос, адресованный молодому человеку:

– А зовут тебя как?

– Виктор, –  ответил тот и остановился, чтобы самому спросить: – А куда это мы идем?

Как будто растерявшись, седой мужчина замешкался, поняв, что даже не поинтересовался, куда конкретно держит путь юноша. Он спросил его, повернувшись и изображая на лице свою досаду:

– А тебе куда надо?

Молодой человек назвал свою улицу и добавил:

– Там дяди мои, братья отца, дома строят. Меня к себе позвали.

– Ну так я тебя и довезу! – заулыбался в ответ любопытный мужчина. –  Вон моя телега с лошадью.

Он указал на стоящую в тени дерева худенькую старую лошаденку, запряженную в груженную деревянными ящиками повозку. Молодой человек направился к ней, на ходу разглядывая место, на котором он еще совсем маленьким ребенком встречал когда-то только что выгрузившиеся с железнодорожных платформ танки.

С лица молодого человека не сходила улыбка. Сердце его грели лежащие в кармане рубашки письма от родных людей, что давно его не видели и звали к себе.

Он радовался тому, что осуществилась его мечта о возвращении домой. Постепенно забывались все горечи и утраты последних лет, все пережитые трудности и мучения от одиночества. Он был не один на этом свете. Его ждали и готовы были принять. Он это знал и рвался домой. Он шел к этому долгим путем с того самого момента, когда был направлен милиционерами в детский дом, где впоследствии ему очень понравилось и он снова сел за парту, возобновив учебу в школе, да еще сразу в пятом классе. А через год поступил в одно из ремесленных училищ города Саратова, которое успешно окончил. Затем была работа на шарикоподшипниковом заводе, участие в цеховой самодеятельности, жизнь в общежитии и многое другое, что постепенно отдаляло его от войны, от потери близких людей.

Но все равно иногда щемило сердце от тоски по дому, по родным местам, по могилам матери и сестренок, по родным, что ждали его и писали об этом в письмах, приглашая к себе.

И он вернулся …

Примечания

1

У каждого немца была так называемая «сухарная сумка» – аналог нашего вещмешка, только прямоугольной формы. Ее подвешивали на ремне над правым бедром. Так что самое ценное, получается, всегда было под рукой. Помимо пайка в этой сумке должны были находиться набор для умывания (Waschzeug), бритвенный набор (Rasierzeug) и даже набор для шитья (Nahzeug). Рядовые солдаты вермахта регулярно получали разные виды мыла, зубные порошки и щетки, ополаскиватели для рта, бритвенные наборы, расчески, зеркальца, увлажняющие кремы, пилочки для ногтей, стиральный порошок, средства для ухода за обувью. Учли армейские снабженцы и жалобы военнослужащих. В состав гигиенических наборов входили препараты для борьбы со вшами, а также специальные гребни для вычесывания паразитов из волос. Педантичные немцы носили с собой не только армейские средства гигиены, но и гражданские, приобретенные в Германии на собственные деньги. Например, дорогой парфюм. Все эти кремы и щеточки для ногтей шокировали красноармейцев, когда они проводили досмотр личных вещей солдат и офицеров противника, попавших в плен.

2

СВТ – самозарядная винтовка Токарева.

Content

Александр Карпов
В сердце войны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания