Кен Лю

Династия Одуванчика. Книга 4: Говорящие кости

Посвящается всем, кто в служении мутагэ выложил зубы на доску

Серия «Звезды новой фэнтези»

Ken Liu

SPEAKING BONES

Copyright © 2022 by Ken Liu

Published in agreement with the author,

c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

Перевод с английского Александра Яковлева

Карты выполнены Александром Сабуровым, Татьяной Павловой

© А. Л. Яковлев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Правила произношения, транслитерации и перевода

Многие имена собственные на языке дара взяты из классического ано. В книгах данного цикла при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждая произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; а в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится кратко; «о» – как обычное «о»; буква «ü» с двумя точками наверху аналогична умляуту в немецком языке или в системе транскрипции китайских иероглифов пиньинь.

Другие имена и географические названия имеют различное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» (Xana) или «ха» в «Хаан» (Haan), но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.

Среди недостаточно образованных жителей Дара бытует мнение, что классический ано – единый фиксированный язык, не менявшийся веками. Тем не менее оно не соответствует истине. Будучи основным литературным языком, на котором проводилось обучение и составлялись официальные документы, «классический» ано постоянно развивался, подвергаясь влиянию разговорного языка, новых народов, идей и обычаев.

Летописцы и поэты на основе корней классического ано создавали неологизмы, а также новые логограммы для их записи и даже новые грамматические формы, которые изначально считались неправильными, но со временем принимались стилистами вопреки настояниям грамматиков-моралистов.

Наиболее наглядно изменения в классическом ано видны на примере самих логограмм. Однако их можно заметить также и в транслитерации (не будем пока что заострять внимание на том, каким образом изменилась устная речь). Классический ано, на котором записывал свои наблюдения Кон Фиджи, и классический ано, на котором Воку Фирна сочинял свои стихотворения, – это два разных языка.

Передача имен собственных и прочих слов из языков льуку и агонов является проблемой иного рода. Поскольку в данной серии романов мы впервые знакомимся с ними через языки народов Дара, они дважды подверглись преобразованию, что неизбежно привело к определенным потерям и искажениям. Точно так же носители английского языка, пытающиеся транслитерировать при помощи латиницы услышанные ими китайские слова, достигают лишь отдаленного сходства с оригинальными звуками.

В языках льуку и агонов нет формы множественного числа. Для удобства некоторые слова, такие как «гаринафин», на страницах книг про династию Одуванчика склоняются по правилам родного языка читателей. Однако другие, менее распространенные слова и выражения, сохраняют свою изначальную форму неизменной.

Слова «дара» и «льуку» могут означать как народ, так и язык, на котором этот народ говорит, а также культуру данного народа и даже конкретного ее представителя. Это позволяет в полной мере отразить то, какую роль играет язык для коренных представителей вышеупомянутых культур.

Как и во всех вопросах, связанных с переводом, транслитерацией, ассимиляцией, адаптацией и языковыми заимствованиями, такой подход не является идеальным, но, вероятно, вполне уместен для так называемого «перевспоминания» истории.

Список главных персонажей

ХРИЗАНТЕМЫ И ОДУВАНЧИКИ

Куни Гару – император Рагин, повелитель Дара; погиб в битве в заливе Затин, но тело его не было найдено.

Мата Цзинду – покойный Гегемон Дара, которому до сих пор поклоняются приверженцы ряда культов на островах Туноа и которого солдаты почитают за образец воинской доблести и чести.

ДВОР ОДУВАНЧИКА

Джиа Матиза – императрица, регент Дара, умелая травница.

Рисана – иллюзионистка и талантливый музыкант, посмертно получившая право зваться императрицей Дара.

Кадо Гару – старший брат Куни, имеющий формальный титул короля Дасу; отец принца Гимото.

Кого Йелу – премьер-министр Дара, один из старейших чиновников при Дворе Одуванчика.

Дзоми Кидосу – секретарь предусмотрительности, блестящая ученица Луана Цзиаджи и известная изобретательница; любовница принцессы Тэры.

Гин Мадзоти – маршал Дара, королева Гэджиры, величайший тактик своего времени; несмотря на свою гибель, принесла Дара победу в битве в заливе Затин; мать Айи Мадзоти.

Тан Каруконо – главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.

Пума Йему – маркиз Порина, знаток тактики набегов.

Сото Цзинду – советница и наперсница Джиа; родная тетя Маты Цзинду.

Ви – глава «плавников дирана», верно служащая императрице Джиа.

Шидо – «плавник дирана».

Госпожа Раги – сирота, воспитанная Джиа; тайный агент императрицы.

Гори Рути – племянник покойного императорского наставника Дзато Рути, муж госпожи Раги; известный ученый-моралист.

ДЕТИ ДОМА ОДУВАНЧИКА

Принц Тиму (детское имя Тото-тика) – император Такэ, правитель Укьу-Тааса; первенец Куни Гару, сын императрицы Джиа; супруг Танванаки.

Принцесса Тэра (детское имя Рата-тика) – дочь Куни Гару и Джиа, официально провозглашенная отцом в качестве наследницы Трона Одуванчика; прежде была известна как императрица Юна, но отреклась от престола в пользу младшего брата Фиро, чтобы выйти замуж за Таквала Арагоза и отправиться в Укьу-Гондэ сражаться с льуку.

Принц Фиро (детское имя Хадо-тика) – император Монадэту, номинальный правитель Дара; сын Куни Гару и покойной императрицы Рисаны.

Принцесса Фара (детское имя Ада-тика) – художница и собирательница фольклора; младшая из детей Куни Гару, дочь королевы-консорта Фины, умершей в родах.

Принцесса Айя – дочь Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи; пожалована титулом имперской принцессы в знак признательности за заслуги матери.

Принц Гимото – сын Кадо Гару, старшего брата Куни.

УЧЕНЫЕ ДАРА

Луан Цзиаджи – главный стратег во время восхождения Куни Гару на Трон Одуванчика, возлюбленный Гин Мадзоти; отправился в Укьу-Гондэ и открыл тайну возникновения вре́менных проходов в Стене Бурь; при жизни звался Луан Цзиа.

Дзато Рути – учитель и наставник детей императора, ведущий моралист своего времени.

Кон Фиджи – древний философ ано, основатель школы Морали.

Поти Маджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Кона Фиджи.

Ра Оджи – древний поэт ано, прославившийся своими эпиграммами; основатель школы Потока.

Юшин Пидаджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Ра Оджи.

На Моджи – древний инженер из Ксаны, изучавший полет птиц; основатель школы Модели.

Ги Анджи – более поздний философ эпохи государств Тиро; основатель школы Воспламенизма.

Кита Ту – директор Императорских лабораторий в Гинпене; во время войны с льуку занимался исследованиями огненного дыхания гаринафинов.

Мидза Крун – известный исследователь шелкокрапинной силы, бывший уличный фокусник.

УКЬУ-ТААСА

Тенрьо Роатан – пэкьу льуку, узурпировавший титул, убив собственного отца, Толурору. Завоеватель степей, предводитель вторжения в Дара; погиб в битве в заливе Затин.

Вадьу Роатан (по прозвищу Танванаки) – дочь Тенрьо, лучшая наездница гаринафинов и нынешняя пэкьу Укьу-Тааса; жена Тиму.

Тодьу Роатан (детское имя Дьу-тика) – сын Тиму и Танванаки.

Дьана Роатан (детское имя Заза-тика) – дочь Тиму и Танванаки.

Воку Фирна – тан, приближенный к Тиму; поэт.

Кутанрово Ага – влиятельный тан, командующая силами обороны столицы.

Гозтан Рьото – влиятельный тан, соперница Кутанрово.

Саво Рьото – сын Гозтан, также известный под именем дара Кинри Рито.

Надзу Тей – ученая, наставница Саво.

Нода Ми – министр при дворе Танванаки и Тиму; предал Гин Мадзоти во время битвы в заливе Затин.

Вира Пин – министр при дворе Танванаки и Тиму; однажды пытался убедить принца Тиму сдаться льуку и пэкьу Тенрьо.

Офлуро – умелый наездник, знающий все о гаринафинах.

Госпожа Сока – жена Офлуро; одна из редких чужеземцев, которым льуку позволили обучиться езде на гаринафине.

Руфира Тан – молодой наездник гаринафинов.

ЦВЕТОЧНАЯ БАНДА И «ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ВАЗА»

Рати Йера – предводительница Цветочной банды; неграмотная изобретательница удивительных механизмов.

Мота Кифи – член Цветочной банды, своей невероятной силой способный соперничать с Матой Цзинду; выживший участник битвы в заливе Затин.

Арона Тарэ – член Цветочной банды; актриса.

Види Тукру – член Цветочной банды; адвокат.

Вдова Васу – глава клана Васу, госпожа-хозяйка «Великолепной вазы»; знала Куни Гару еще в бытность его юношей.

Мати Фи – повар в «Великолепной вазе».

Лодан То – старшая подавальщица в «Великолепной вазе»; жена Мати.

Тифан Хуто – младший сын главы клана Хуто, соперников клана Васу.

Модзо Му – молодая повариха на службе у Тифана Хуто; прапраправнучка Суды Му, легендарного повара эпохи государств Тиро.

Лолотика Тунэ (Лоло) – старшая куртизанка «Птичника», наиболее знаменитого дома индиго в Гинпене; ведущая кулинарных поединков и актриса.

Сэка Ту – племянник Киты Ту, молодой ученый; соведущий Лолотики.

ПРОЧИЕ В ДАРА

Настоятель Разбитый Топор – глава храма Спокойных и журчащих вод в горах Римы.

Дзен-Кара – ученая; дочь вождя Кайзена с островов Тан-Адю.

Рэдза Мюи – возмутительница спокойствия.

Эги и Асулу – солдаты Панского гарнизона.

Кисли Пэро – ученая, работающая в одной из Императорских лабораторий Последнего Укуса.

Темурури – опытная воздухоплавательница, адмирал.

НА БОРТУ «ПРОГОНЯЮЩЕЙ СКОРБЬ»

Радзутана Пон – ученый, представитель школы Возделывания.

Сами Фитадапу – ученая, получившая образование в рамках императорской программы «Золотой карп»; специалист по китам.

Миту Росо – адмирал, главнокомандующий экспедицией в Укьу-Гондэ.

Нмэджи Гон – капитан судна.

Типо То – бывший офицер военно-воздушных сил; командор морских пехотинцев на борту «Прогоняющей скорбь».

Торьо – таинственная безбилетная пассажирка.

ЛЬУКУ

Толурору Роатан – предводитель льуку, объединивший отдельные их племена.

Кудьу Роатан – вождь льуку; сын Тенрьо, внук Толурору.

Тово Тасарику – тан, пользующийся особым доверием Кудьу.

Тооф – наездник гаринафина.

Радия – наездница гаринафина.

Саоф – патрульный в Татене.

АГОНЫ

Нобо Арагоз – предводитель агонов, объединивший отдельные их племена.

Соулийян Арагоз – младшая дочь Нобо Арагоза; мать Таквала.

Вольу Арагоз – младший сын Нобо Арагоза; вождь агонов.

Таквал Арагоз – пэкьу-тааса агонов; муж Тэры.

Танто Гару Арагоз (детское имя Кунило-тика) – старший сын Тэры и Таквала.

Рокири Гару Арагоз (детское имя Джиан-тика) – младший сын Тэры и Таквала.

Вара Роналек – тан-ветеран, противница отказа от использования гаринафинов в бою.

Годзофин – воин, искусный изготовитель игрушек арукуро токуа.

Налу – сын Годзофина.

Адьулек – старая шаманка, специалист по духовным портретам.

Сатаари – молодая шаманка.

Аратен – тан, пользующийся особым доверием Таквала.

Китос – уважаемый вождь ледового племени, союзник Таквала.

БОГИ ДАРА

Киджи – покровитель Ксаны; повелитель воздуха; бог ветра, полета и птиц. Носит белый дорожный плащ. Пави – сокол-минген. В Укьу-Тааса отождествляется с Пэа, божеством, подарившим людям гаринафинов.

Тутутика – покровительница Аму; младшая из богов; богиня земледелия, красоты и пресной воды. Пави – золотой карп. В Укьу-Тааса отождествляется с Алуро, Госпожой Тысячи Потоков.

Кана и Рапа – сестры-близнецы, покровительницы Кокру. Кана – богиня огня, пепла и смерти; Рапа – богиня льда, снега и сна. Пави – два ворона: черный и белый. В Укьу-Тааса отождествляются с Кудьуфин, Солнечным Колодцем, и Нальуфин, Ледяным Столпом, ненавистницей.

Руфидзо – покровитель Фасы; божественный целитель. Пави – голубь. В Укьу-Тааса отождествляется с Торьояной, длинношерстным быком, приглядывающим за коровами и овцами.

Тацзу – покровитель Гана; непредсказуемый и непостоянный, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами, ураганов и затонувших сокровищ. Пави – акула. В Укьу-Тааса отождествляется (наряду с Луто) с Пэтеном, богом охотников и звероловов.

Луто – покровитель Хаана; бог рыбаков, прорицателей, математиков и ученых. Пави – морская черепаха. Покинул Дара, став смертным и отправившись в путешествие на борту «Прогоняющей скорбь».

Фитовэо – покровитель Римы; бог войны, охоты и кузнечного ремесла. Пави – волк. В Укьу-Тааса отождествляется с богиней Диасой, ясноокой Палицей-Девой.

Часть первая

Цветы, побитые градом

Глава 1

Возвращение в Поток

Горы Края Света, пятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

На протяжении большей части зимы и весны немногочисленные уцелевшие мятежники из долины Кири жили в постоянном страхе.

Разумеется, можно было найти на западном склоне гор Края Света какое-нибудь укромное местечко и встать там лагерем, тщательно соблюдая осторожность, дабы не выдать ничем своего присутствия: не разводить костры, не мусорить и не шуметь. Вообще-то, они так и делали. Но всего лишь через несколько дней в южной части неба опять замечали преследователей-льуку верхом на гаринафинах, так что беглецам приходилось снова собирать вещи и отправляться в путь.

Типо То, недавно разрешившаяся от бремени и носившая новорожденного младенца на перевязи, в очередной раз предложила предпринять попытку перебраться через гряду могучих пиков, возвышавшихся на востоке, на противоположный склон гор, но большинство уцелевших агонских воинов решительно возражали против такого плана. Пересечь горы означало вторгнуться во владения богов, а для смертных подобный поступок просто немыслим.

– Но именно это гарантирует нам безопасность, – возразила Типо. – Кудьу Роатану и в голову не придет преследовать нас по другую сторону хребта.

Остальные выжившие дара согласно закивали: подобный выход напрашивался сам собой.

Но Таквал и его воины смотрели на женщину так, словно бы она несла невероятную чушь.

– Только посмотрите на эти пики, – сказал Таквал, указывая на снежные шапки гор. – Мы еще и до середины склона не добрались, а уже все дрожат и дышат с трудом. Чем выше мы станем подниматься, тем сильнее будет холод. Да и Алкир не способен летать так высоко.

– Мы совершим переход пешком, – заявила Сами Фитадапу. – Существуют способы согреться. Нам нужен хоть какой-то план…

Старая шаманка Адьулек раздраженно выругалась и ушла прочь.

– При всем моем уважении к дара, мне кажется, что вам сейчас не стоит проявлять инициативу, а лучше прислушаться к мнению агонов, – заметил Годзофин.

Типо, Сами и остальные прикусили языки. После разгрома в долине Кири репутация союзников из Дара сильно пошатнулась. Народ Таквала винил Тэру в том, что она заставила их заниматься земледелием вместо охоты и скотоводства, принудила полагаться на заговоренное оружие дара вместо привычных орудий агонов да вдобавок еще и убедила отложить нападение до тех пор, пока льуку не вернутся в Татен, вместо того чтобы последовать первоначальному плану Вольу Арагоза – нанести стремительный удар в район Чаши Алуро… И поскольку Тэра оказалась виновна в самом крупном поражении агонов со времени гибели пэкьу Нобо Арагоза, все ее достижения обратились в прах: главнейшим критерием для оценки вождя у степных народов является победа на поле боя.

Зима понемногу сменялась весной, а беглецы продолжали по-прежнему прятаться в горах и кочевать на север. Они не строили никаких далекоидущих планов: сегодня живы – и на том спасибо.

В то время как остальные выжившие дара буквально кипели от негодования, видя, как несправедливо обращаются агоны с их принцессой, сама Тэра хранила полную невозмутимость.

Точнее, она до сих пребывала в состоянии прострации, в которое впала после потери Кунило-тики и Джиана-тики. Когда Тэра не спала, то в основном сидела с отсутствующим видом, ощупывая пальцами мешочек, где хранились глиняные кубики с логограммами и старая шелковая маска с вышитыми по краям ягодами тольусы, такая поношенная, что уже почти превратилась в лохмотья. Принцесса не высказывала никаких предложений и не отдавала приказов, она безропотно подчинялась любым указаниям. У бедняжки просто-напросто не осталось сил, и сам процесс выживания казался ей невероятно тяжелой ношей.

Таквал, на плечах которого лежала ответственность за сохранение их маленького отряда, никогда не переставал заботиться о Тэре. Он нежно обнимал ее, когда они оставались одни в шатре и неустанно твердил жене о своей любви, пусть даже она и не отвечала ему. Он умолял Адьулек испросить у богов помощи для Тэры, но старая шаманка лишь качала головой, поясняя, что ничего сделать не может, поскольку принцесса никогда не почитала богов Гондэ и не боялась их.

– Тэра не из агонов и слишком горда, чтобы принять нашу мудрость, – заявила Адьулек. – Вероятно, ее сородичи редко теряют детей, а потому ей не хватает внутренних сил, чтобы восстановиться после такого удара. Оставь жену терпеть заслуженные страдания: в конце концов, именно ее упрямство навлекло на нас всех беду.

Таквал не соглашался с этим утверждением, но не мог убедить старую шаманку отбросить подозрения и предрассудки. В конце концов он попросил Торьо стать опекуншей для Тэры, в надежде, что безродная молодая женщина, обладающая незаурядным талантом к языкам, сумеет хоть как-то утешить принцессу на ее родном наречии дара.

Отныне Торьо все время проводила с принцессой. Она кормила и купала Тэру, тихонько напевала ей песни и привязывала ее к сетке рядом с собой, когда отряду требовалось совершить очередной перелет на гаринафине.

А еще она беседовала с Тэрой. Нет, девушка не рассуждала о стратегиях, интригах или идеалах. Она просто отводила свою подопечную на полянку в горном лесу, где вовсю цвели весенние цветы, или на обрывистый утес на закате, где среди багровых и золотых облаков порхали птицы, похожие на цветных рыбок в раскрашенном море. И тихо рассказывала принцессе об окружающей их красоте.

Однажды, после весеннего дождя, Торьо повела Тэру к возвышенному месту среди долины, где беглецы разбили очередной лагерь. Обе женщины уселись на валун. Все вокруг – деревья, трава, блестящие ягоды на кустах, похожие на яйца желтые грибы, выглядывающие из-под камня, на котором они устроились, – блестело от влаги. Воздух был необычайно свеж, а с противоположной от солнца стороны через небо перекинулся мост радуги.

– Больше всего я люблю взобраться на какое-нибудь высокое место после дождя! – воскликнула Торьо. – В такие моменты кажется, что весь мир рождается заново!

Тэра, как всегда, ничего не ответила. Но Торьо уловила какой-то скребущий звук, заставивший ее повернуть голову. К своему удивлению, она увидела, что ладони Тэры порхают у нее на коленях, как испуганные пташки, ища что-то такое, чего не существует. Девушка осторожно положила руку на кисти Тэры, усмиряя ее беспокойные пальцы. Впервые за долгое время губы принцессы зашевелились, как если бы она пыталась что-то сказать.

Торьо наклонилась ближе. Голос Тэры звучал так тихо, что ей едва удалось разобрать слова:

– …взбираться на высокое место… после весеннего дождя…

– Принцесса, с вами все хорошо? – испуганно спросила девушка.

Тэра заморгала, словно бы очнувшись от глубокого сна. Жизнь и цвет вернулись на ее безвольные щеки, а взгляд сфокусировался на Торьо. Принцесса откашлялась и заговорила хриплым после долгого молчания голосом:

– Некая знатная дама, с которой я встретилась много лет назад, сказала, что одно из величайших удовольствий в жизни – смотреть, как мир возрождается после дождя.

– Я полностью с ней согласна, – кивнула Торьо.

Слезы брызнули у Тэры из глаз, тело ее конвульсивно содрогнулось. Торьо обняла свою подопечную и положила ее голову себе на плечо, в точности как сама принцесса поступила с ней в Луродия Танта, когда Торьо совсем уже отчаялась, решив, что не сумеет выбраться из пустыни живой.

– Дзоми… Таквал… Дара… моя семья… мои сыновья… Все мертвы… Все, кого я касаюсь, страдают, гибнут, исчезают. Все вокруг рушится… Как же горько на сердце…

Торьо нежно гладила ее по спине, ничего не говоря. Прошло много времени, прежде чем стенания Тэры стихли.

– Когда вы еще только-только меня нашли, – сказала Торьо, – я, помнится, была безутешна, увидев плывущие по морю тела всех тех людей с города-корабля льуку, а также погибших дара. Как могут боги быть так жестоки, давая нам дар жизни затем только, чтобы его отнять?

Тэра села прямо, утерла слезы и стала внимательно слушать.

– Мне тут подумалось: а почему мы вообще должны верить в существование богов? – продолжила девушка. – Мудрецы ано говорят о Реке-по-которой-ничто-не-плавает, а агоны – о полете через горы Края Света на облачном гаринафине. Но вернулся ли хоть кто-нибудь из страны мертвых, чтобы подтвердить эти заявления? Сдается мне, что в этом мире нет ничего, кроме страха смерти. Смерть – вот единственная истина, против которой бессильно любое мужество. Так к чему проявлять отвагу и совершать подвиги? Почему бы просто не сдаться?

Тэра вздрогнула, услышав в словах Торьо отражение собственных пугающих мыслей.

– Я не нашла ответа ни в трактатах мудрецов ано, ни в преданиях агонских шаманов. Но у меня есть опыт восприятия мира через мои собственные ощущения. Смерть приходит ко всему: цветы вянут, деревья засыхают и теряют листья, солнце заходит, самое сильное животное с возрастом слабеет, голос угасает, сладкий аромат рассеивается, свет в самых ярких глазах меркнет. Однако красота не умирает никогда. Красота всегда возрождается.

Торьо протянула руку вперед, и Тэра, проследив за ее пальцем, приняла обещание радуги, впитывая его в себя.

– Вслед за зимой всякий раз наступает весна, и каждую смерть сопровождает обещание новой жизни. Испуская последний вздох, адмирал Миту Росо старался уберечь детей в долине Кири от волков. В ночь нападения льуку Соулийян Арагоз и Нмэджи Гон решили выиграть для нас немного времени ценой собственной жизни. Это вовсе не означает, что они не боялись смерти. Но они видели себя частью чего-то большего – великой Жизни, которая никогда не иссякнет, пока каждый из ее носителей отказывается уступить отчаянию.

– Ты говоришь о Потоке, – пробормотала Тэра, – в точности как та знатная дама, которая поделилась со мной семенами лотоса. Она вела речь о безграничном потенциале, что кроется в самом сердце пустоты, о вечно обновляющемся удовольствии простого бытия. Но мои ошибки…

– Я недостаточно мудра, чтобы знать волю богов или истинное русло жизни, – промолвила Торьо. – Я знаю только, что мир слишком велик, слишком прекрасен, слишком интересен, чтобы позволить чему-то ограничивать нас. Смерть берет верх только тогда, когда мы перестаем учиться и развиваться. Пока легкие наши поют от дара дыхания, мы не перестаем возвращаться обратно к Жизни.

Тэра ничего ей не ответила. Но она укрепила свое сердце и вновь открыла свои чувства, шагнув навстречу огненно-красному блеску ягод и землистому аромату грибов, далекой песне кукушки и нежной ласке весеннего ветра. Принцесса позволила себе погрузиться в Поток, словно бы нырнула в море вечности.

Глава 2

Город Призраков

Татен-рио-алвово, пятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Когда весна вступила в свои права, холмистая область на восточном берегу моря Слез, известная как Татен-рио-алвово, Город Призраков, пробудилась к жизни.

Приближаясь к морю Слез, Призрачная река теряет юношеский задор и быстроту разбега, которую набрала от тающих снегов в горах, замедляется, разливается широко и течет с важной величавостью, пристойной зрелому возрасту. Задолго до того, как она достигает обширного озера в конце пути, большая часть ее вод всасывается в почву, обращая местность вдоль восточного берега моря Слез в гигантское болото.

Называемые Курганами холмы, образующие Город Призраков, вырастают из этой топкой поймы. Покрытые густым слоем сочной травы, они напоминают исполинских лохматых зверей, которые прилегли отдохнуть. Между отдельными курганами, там, где болота перемежаются участками сухой земли, видны заросли кустарников и даже целые рощицы деревьев, обрамленные цветами всех оттенков радуги, обещающих по осени урожай ягод. В пестрой тени растений порхают птицы и рыщут звери.

Зима для маленького отряда беглецов выдалась тяжкая. Воду добывали, растапливая нарубленный в озере лед. По счастью, на окраинах Курганов было достаточно сухой травы и хвороста для разведения костров. Поначалу Радзутана боялся, что дым привлечет преследователей, но Сатаари развеяла его опасения – никто не рискнет приблизиться к Городу Призраков: ни льуку, ни агоны, ни танто-льу-наро, ни даже боги.

Хотя охотники из Сатаари и Радзутаны были, прямо скажем, так себе, агонские дети под предводительством несгибаемого Налу, близкого друга Танто и Рокири, взяли на себя обязанность по обеспечению отряда провиантом. В этом предприятии им на руку сыграло то, что настоящие охотники никогда не посещали Курганы, а потому здешние звери и птицы не боялись человека. Даже в разгар зимы Налу и его отряд добывали зайцев, полевок, впавших в спячку ящериц и змей, а Радзутана и Сатаари откапывали коренья и клубни, находили запасы орешков, отложенных лунношкурыми крысами близ Курганов. В общем, беглецам удавалось удерживать призрак голодной смерти на расстоянии. По большей части.

Пять маленьких тел лежали на окраине Курганов, почти скрытые буйной весенней растительностью. Теперь, когда насекомые и звери снова пробудились к жизни, мертвые дети вскоре претерпят пэдиато савага – путешествие, которое закончится их воссоединением с родителями на спинах облачных гаринафинов.

А печаль… Что ж, она как снег весной – не способна устоять перед настоятельными требованиями жизни, необходимостью двигаться дальше.

Несколько раз на протяжении зимы Радзутана предлагал переместить лагерь поглубже в Курганы, где, по его мнению, было значительно проще добывать еду, нежели здесь, на самой границе с солончаками. Но Сатаари и слышать об этом не желала, да и дети-агоны, включая благоразумного Налу, не видели в этом никакого смысла. Со временем Радзутана отступился и махнул на эту идею рукой.

Но с приходом весны он возобновил свои настоятельные просьбы. Догадки, которые ученый высказал еще зимой, подтверждались. Богатство Курганов по части растительности и дичи более не вызывало сомнений. Решение представлялось Радзутане очевидным: чтобы избежать трагедии минувшей зимы, надо углубиться непосредственно в Курганы, построить там хижины, вырыть ямы для хранения припасов и потратить бо`льшую часть лета и осени на заготовку провизии к зимнему сезону.

Однако Сатаари упрямо качала головой, объясняя, что уплаченная ею Пра-Матери кровавая дань дает им право обитать лишь у самого края Курганов, но не проникать вглубь. Проторить тропу в Город Призраков означает приговорить к гибели весь отряд. Большинство детей-агонов согласно кивали, только Танто и Рокири пожимали плечами. Для них природа этого места оставалась загадкой.

– Почему вы ведете себя так, словно тут полно лавы или ядовитых миазмов? – в отчаянии спрашивал Радзутана. – Почему льуку и агоны никогда не селятся здесь, хотя это просто идеальный оазис?

– Потому что нам не дозволено тут жить.

– Это ничего не объясняет! Город Призраков – это… священное место?

– Нет, то есть да. – Сатаари отрицательно помотала головой, а потом кивнула. – Вернее, не совсем.

Сбитый с толку, Радзутана попробовал зайти с другого конца.

– Он… проклят?

Сатаари согласно кивнула, затем мотнула головой, после чего кивнула снова.

– Боюсь, я ничего не понимаю, – вздохнул ученый.

– Из-за этого места мы живем в жалкой Шестой эпохе, – ответила молодая шаманка. В голосе ее слышались одновременно благоговение и отвращение, почтение и ужас.

– Про эпохи человечества я знаю, – проговорил Радзутана. – А вот о курганах Татен-рио-алвово никогда не слышал.

– Потому что это печальная история, ее редко рассказывают, – пояснила Сатаари.

Они развели небольшой костер, а набору крошечных барабанчиков, сделанных из позвонков змеи и мышиных шкурок, предстояло заменить настоящие кактусовые барабаны. Когда дети собрались у питаемого сухой травой огня, дающего много дыма, Сатаари начала танцевать, петь и рассказывать.

Агоны и льуку верили, что мир родился из первозданного хаоса после совокупления Все-Отца и Пра-Матери. Но подобно тому, как родители в степи не могут рассчитывать на то, что каждый их отпрыск доживет до совершеннолетия, так и первые божества отнюдь не полагали, что их творение окажется вечным.

– Мир смертен так же, как и его обитатели, – заявила Сатаари.

Радзутана, Танто и Рокири вытягивали шеи, завороженно слушая ее.

– Льуку и агоны не были самыми первыми людьми. Боги переделывали мир снова и снова. Прежде Афир и Кикисаво существовали также и другие.

Во время Первой эпохи человечества мир был плоским, как только что выделанный кусок пергамента для голосовых картин, и сухим, словно пески в Луродия Танта. Люди – они не были похожи на человеческие существа современной поры – стояли на месте, пустив корни в землю, как побеги кактуса. Пить они могли только росу, а дышать не умели совсем: если и испускали вздохи, то исключительно под воздействием ветра. Для существования им требовался лишь солнечный свет, и, застыв в своих растительных позах, они, слегка покачиваясь, лениво воздавали хвалу богам.

Богам этот мир показался обделенным движением, а населяющие его люди – слишком самодовольными. Тогда они послали орла с горящей ветвью в клюве, и тот принялся устраивать один пожар за другим до тех пор, пока весь мир не сгинул в море огня.

Ведя повествование и танцуя, Сатаари носками ног чертила на земле фигуры. Удивленные Радзутана и пэкьу-тааса узнавали их: то были уменьшенные изображения исполинских фантастических конструкций, которые они видели с воздуха в солончаках по пути сюда.

– Во Вторую эпоху человечества боги опробовали другой подход. Они затопили Укьу-Гондэ, и великий океан покрыл весь мир. На этот раз человеческие существа были сотворены гибкими, как рыбы. Они плавали по миру-океану, охотясь на мелких рыб и креветок, хрустели на зубах крабами и ракушками. Разговаривать люди не могли – как можно производить мыследыхание, когда легкие полны водой? И их увенчанные плавниками конечности не были приспособлены держать орудия, чтобы творить голосовые картины.

Боги нашли этот мир чересчур молчаливым, слишком уж похожим на живую смерть. Тогда они послали кита с зубами-сосульками. Всюду, где он проплывал, оставались затвердевающие следы и застывающие волны, которые отказывались рассеиваться. Так кит плавал, пока весь мир не превратился в один сплошной кусок льда.

В Третью эпоху человечества боги вновь переделали мир, опустив на землю облака и создав человеческие существа в птичьем обличье. Каждое племя пело по-своему, и чириканье, щебетанье, квохтанье и трели неизменно ублажали слух бессмертных. Но потом иные из птиц-людей стали слишком дерзкими и не захотели оставаться навечно в подлунной сфере, а решили взлететь повыше, и от устроенной ими какофонии звезды сошли с назначенных им мест.

Боги, не способные сладить с беспорядком, решили уничтожить этот мир, послав в него тысячи и тысячи молний. Одной ослепительной вспышкой испепелили они облака и крылатых людей.

Когда наступила Четвертая эпоха человечества, боги задумали наказать своих смертных сородичей за дерзкую попытку дотянуться до звезд. Они сотворили мир из костей и навоза, и люди возродились в образе насекомообразных существ, вечно копошащихся среди смерти и гнили. Одержимые неутолимым голодом, эти люди пожирали все, к чему прикасались, невзирая на вонь и грязь, но никогда не чувствовали сытости.

Богам не пришлось даже сильно стараться, чтобы положить конец этой эпохе, потому как вскоре люди сами расправились с миром. Пожрав абсолютно все, они оказались в темной пустоте, возникшей после исчезновения всего сущего.

Учитывая печальный опыт неудачных предыдущих попыток, в Пятую эпоху человечества боги создали для людей настоящий рай. Все там было продумано самым тщательным образом, всего было ровно в меру: богатой почвы и пресной воды, освежающего ветра и согревающего солнца. Из родников в земле били молочные ключи, мед плескался в благоуханных тихих озерах. Телята и ягнята охотно ложились к ногам людей, фрукты и орехи были такими питательными, что сытость наступала почти моментально. Жутковолки и саблезубые тигры не трогали людей, питаясь исключительно падалью. Наши предки жили тогда в довольстве и изобилии, с каждым годом рожая все больше детей. Никому из стариков не было нужды уходить в зимнюю бурю, а отцы и матери не душили новорожденных, чтобы остальным детям хватило еды.

Боги рассчитывали, что люди смогут прижиться в мире, где все хорошо, и станут возносить благочестивую хвалу своим создателям.

И поначалу все именно так и было. Но по мере того, как людей становилось все больше, сердца их теряли покой. Постепенно люди заскучали и от лени своей принялись создавать причудливые изобретения: подражая способностям богов, они строили говорящие умо-зарубки из груд костей, камней и бревен, стремясь превзойти величие Все-Отца…

– А те исполинские каменные картины, которые мы видели, – это и есть умо-зарубки из прошлых эпох? – спросил Радзутана.

Не удостоив его ответом, Сатаари продолжала:

– …и развлекали себя песнями, стихами и бесконечными легендами, норовя превзойти мудростью Пра-Матерь. Люди верили, что, предприняв определенные усилия, окажутся и сами способны сравняться с богами, позабыв, что они суть всего лишь промежуточное звено в бесконечных попытках богов приблизить творение к идеалу.

Человеческая раса становилась все более честолюбивой и алчной. Вместо того чтобы жить щедрыми плодами земли, как то предначертали боги, люди стремились ее поработить. Поскольку хищники, наводнения и бури не досаждали им, они пришли к заключению, что можно перестать кочевать и пора накапливать богатства. Сбившись в большие племена, они разделили землю на участки, воздвигнув на границах каменные ограды, и теперь любой фрукт, орех или клубень с каждого участка принадлежал тем, кто провозгласил его своим. Селились люди в шатровых городах, приросших к одному месту, а овец и коров собирали в загоны, чтобы те не могли больше привольно пастись и бродить, где им вздумается. Люди перегораживали реки плотинами и запрудами, чтобы рыбе некуда было деться, кроме как попасть к ним в котел. Они строили все более сложные здания и машины, знаменующие силу человечества, но отвращающие его лицо от богов.

Поскольку племена, перестав кочевать с пастбища на пастбище, делались все более многолюдными, земле не хватало времени отдохнуть. При помощи своих хитроумных инструментов и приспособлений, порабощающих землю, воду и воздух, разрастающиеся кланы вытягивали из мира все питательные соки. С требованием «Больше! Больше! Больше!» люди начали воевать между собой, обратив свой ум на изобретение ужасного оружия и черной магии, способных убить тысячи живых существ одним ударом.

Наши предки разложились настолько, что перестали отдавать свои тела после смерти волкам и стервятникам, тоже созданиям божьим, а вместо этого стали закапывать покойников в землю, как если бы складывали их в продовольственные ямы на хранение, и обкладывали трупы сокровищами и ритуальным оружием, как будто от таких вещей есть прок после смерти.

Затем они насыпа`ли над этими единоличными пещерами земляные курганы, чтобы помешать пожирателям падали заявить права на законную добычу, и возводили памятники собственной жадности. Земля покрылась множеством подобных холмов, словно бы безмозглые слепые кроты исчертили все под ее поверхностью туннелями, нагородив где попало отвалы.

Боги, опечаленные тем, что их совершенное творение так осквернено людьми, наслали на мир чудовищ, дабы покарать неблагодарных. Гаринафины, состоящие из одних только костей, летали над землей, испепеляя дома и ямы с припасами; тигры с клыками из звездного металла вламывались в загоны и задирали заточенных там животных; жутковолки с каменными зубами и когтями, не зная жалости, рвали на части всех без разбора: мужчин, женщин и детей. А помимо этих чудовищ были также и другие, все неописуемо ужасные.

Реки пересохли, озера сжались до размеров луж. Вода, некогда сладкая и освежающая, сделалась солоноватой и горькой. Земля, покрытая прежде пышной зеленью, обратилась в засушливую пустыню. Ветер вздымал в воздух клубы пыли, песок слепил людей и впивался в кожу с такой силой, что вскоре все тело начинало кровоточить. Мир, бывший недавно раем, стал негостеприимным настолько, что человеческим существам не оставалось иного выбора, кроме как покинуть обрамленные границами наделы, уйти из городов и селений, перестать вести оседлый образ жизни и порабощать землю.

Вот так наступила Шестая эпоха человечества, когда люди оказались загнаны в степь с ее жестокими буранами и смертоносными наводнениями, истязаемую молниями и выжигаемую пожарами. Народы позабыли напрасно приобретенные знания, отринули ложную мудрость и прозябали во тьме, пока не пришли Кикисаво и Афир, восставшие против богов и добывшие для племен ту мудрость, которая необходима для выживания в этом суровом мире.

Теперь люди не могли позволить себе заводить сколько угодно детей и вынуждены были избавляться от стариков и больных, в точности как это делает пастух в стаде. Коровы и овцы разбредались широко в разные стороны, чтобы не объесть догола землю, скудно поросшую чахлым кустарником, колючими кактусами и жесткой, режущей кожу травой. В новом мире обитали те же самые чудовища, которые уничтожили некогда жизнь предков, но только поменьше размером, дабы люди не забывали, что гордыня человеческая не угодна богам. От великих поселений Пятой эпохи не осталось ничего, за исключением погребальных курганов, этих холмов на восточном берегу моря Слез, которые называют Городом Призраков.

Они служат напоминанием о том, что случается, когда люди становятся слишком спесивыми, и предостерегают нас от жизни, основанной на порабощении и истощении земли, вместо следования разумным законам природы.

При всей видимости изобилия Курганы эти – запретная территория. Любой, кто войдет туда, навлечет на себя гнев богов и падет жертвой неотвратимого проклятия. Беглецы получают от Пра-Матери благословение и позволение укрываться на самом краю Курганов, потому как находятся в отчаянном положении, но просить большего означает впадать в ошибку по примеру обитателей конца Пятой эпохи, которые гордыней и алчностью навлекли на себя страшные беды.

Хотя Сатаари явно обладала незаурядным талантом сказительницы, не прошло и нескольких дней, как легенда про Татен-рио-алвово выветрилась из сознания большинства детей. Они и прежде в общих чертах слышали эту историю, а сейчас у них имелось слишком много неотложных дел, чтобы забивать голову старинными мифами.

Под руководством Радзутаны, взявшего за основу модель, которую Таквал и Тэра использовали в пустыне Луродия Танта, ребята построили очистную систему, превратив соленое озеро в источник пригодной для питья воды. На окраинах Курганов Налу и другие дети охотились на куропаток, зайцев, лунношкурых крыс. Иногда им удавалось добыть оленя с поросшими лишайником рогами. Кроме того, они собирали на скалистом берегу озера яйца приливных крачек, ловили на мелководье волосатых крабов и гигантских креветок. То, что не съедали сразу, заготавливали впрок, измельчали, сушили и вялили.

Под руководством Радзутаны и Сатаари все ходили в лес, где собирали ягоды и орехи и выкапывали съедобные клубни. Эти двое взрослых отлично дополняли друг друга. Сатаари, будучи шаманкой, обладала немалыми знаниями о лекарственных и питательных свойствах растений, а Радзутана не один год изучал местную флору, используя методы земледельцев Дара. Правда, близ Курганов встречалось много растений, не известных ни одному из них. Тогда они объединяли свои умения и, прислушиваясь к собственной интуиции, проводили осторожные эксперименты, дабы отделить безопасные и пригодные в пищу растения от ядовитых и бесполезных.

В долине Кири Радзутана и Сатаари, в силу взаимного недоверия – обычное дело для агонских шаманов и ученых из Дара, – почти не общались между собой. Теперь же, когда от их совместной работы зависело выживание в незнакомых условиях большой группы детей, каждый из них вдруг с удивлением обнаружил, что испытывает неподдельное уважение к знаниям другого.

Кроме того, и это оказалось еще более неожиданным, Радзутана поймал себя на мысли, что получает удовольствие от общества Сатаари. Ум его оживлялся при виде того, как она танцует, переступая ногами в свете костра, как ее гибкая молодая фигура оживляет истории прошлого; сердце Радзутаны ликовало всякий раз, когда женщина хвалила его за толковые рассуждения о травах, за очередную блестящую догадку по части растений; он старался рассмешить Сатаари, вопреки всем тяготам и гнету окружающей их неизвестности, потому что, слыша ее смех, чувствовал, будто ступает по облакам.

Стараясь сохранить этот счастливый настрой, он сопротивлялся соблазну попробовать посадить некоторые из местных растений в огороде близ лагеря, дабы обеспечить более надежный источник пищи. Теперь, когда ученый стал лучше понимать причины нелюбви агонов к земледелию, ему даже не требовалось озвучивать свою идею, он и без того мог с легкостью предсказать, что Сатаари отнесется к ней отрицательно.

И наряду с этим Радзутана, в отличие от детей-агонов, никак не мог выбросить из головы легенду про Татен-рио-алвово.

Воспитанный в присущей ученым Дара атмосфере, насквозь пропитанной скепсисом относительно существования всего сверхъестественного, Радзутана невольно пытался найти в мифах агонов рациональное зерно, сравнивая их с сагами дара. Шесть эпох существования человечества: история идет по кругу, но в то же время всякий раз мир уничтожается и все начинается заново… Не указывает ли это на принципиальное отличие мировоззрения льуку и агонов от мировоззрения дара, философия которых склонна подчеркивать то, как совершенствуется и развивается человечество благодаря переменам? Или грезы о некоем мифическом золотом веке призваны служить убежищем от трудностей века текущего, в точности как легенды дара об идеальной прародине ано, затонувшей где-то в западном море, дарят людям надежду во времена войны и смуты?

Хотя Радзутана, подобно Тэре, не особенно верил в существование мира за пределами реальности, он считал, что в древних, переживших множество поколений историях содержится зерно правды. Вот только она скрыта за метафорическим языком, прочесть который уже невозможно. Его ум никогда не прекращал попыток расшифровать истинную подоплеку, скрывавшуюся под фантастическим эпосом степных народов.

Был и еще один человек, которого буквально пленила легенда о Татен-рио-алвово, – Танто.

Все дети в лагере страдали от ночных кошмаров и были подвержены приступам тоски. Хотя юные умы имеют свойство приспосабливаться к обстоятельствам, потеря родителей и других старших родичей или же долгая разлука с ними, сопровождаемая неизвестностью, оставляют глубокие шрамы в сердцах ребятишек. Вдобавок к этому община долины Кири сгинула навсегда. А ведь то было единственное их племя и единственный дом, который они знали в своей короткой пока еще жизни. Так что оставалось лишь удивляться тому, как хорошо дети справляются с лишениями и невзгодами.

Сатаари и Радзутана старались постоянно занимать их работой и выполнением рутинных обязанностей. Это был надежный способ отвлечь детские умы от тяжких раздумий, вложить в них стремление к цели. Хотя в любом случае дел было полно: выживать в таких условиях очень непросто. Сатаари каждый вечер старалась развлечь ребятишек пересказом народных легенд степняков: «Тигровая ведьма и наро с одиннадцатью пальцами», «Как жутковолк обрел мех», «Танто-льу-наро, заблудившийся на Кладбище Костей» и им подобных. Поскольку эти истории не были сакральными, она могла просто рассказывать их, не сопровождая обязательным для сказителя танцем. Радзутана, в свою очередь, перевспоминал эпизоды из истории Дара. Самыми любимыми у детей были легенды о подвигах героя Илутана во время войн Диаспоры и повести о деяниях Гегемона.

Как-то вечером, пока Радзутана развлекал собравшихся в круг детей историей о том, как Гегемон получил меч На-ароэнна, что означает «Конец Сомнений», Танто потихоньку пробрался к Сатаари.

– Расскажи мне подробнее про волшебное оружие, которым пользовались люди во время Пятой эпохи, – попросил он.

– Зачем тебе о нем знать? – спросила Сатаари, нахмурив брови. – То было про`клятое оружие, изобретенное в греховные времена и пускаемое в ход из ложной гордости.

– Мне хочется больше знать об этом… Ведь тогда я смогу понять, было ли опасным то оружие, делать которое собиралась научить нас мама.

– Ну хорошо. – Сатаари одобрительно кивнула, не усмотрев в желании мальчика ничего предосудительного. – В древних легендах говорится, что жадные до мирской славы вожди Пятой эпохи умели управлять силой молнии, так что воин мог поразить сотни сотен наро одним лишь взмахом магического жезла. Еще там сказано, что они научились подчинять себе мощь грома. И тогда, просто играя на барабанах, один человек производил такой грохот, что тысяча тысяч кулеков разом валилась с ног, а из глаз и ушей у них сочилась кровь. И наконец, молва уверяет, что люди подчинили себе ветер. Просто нацелив в небо костяную трубу, человек мог подражать гласу богов и заставлял насекомых, птиц и даже гаринафинов падать с небес.

Танто внимательно слушал шаманку, широко распахнув глаза.

– Они были настолько могущественными? А смогли бы воины и наездники гаринафинов под командованием отца моего отца противостоять этому оружию?

Сатаари покачала головой:

– Нет, разумеется. Ты разве не слушал, что я говорю? То было оружие из иной эпохи, и оно обладало силой, которой людям обладать не положено.

– А как насчет льуку? Они способны выстоять против него?

– Пэкьу Кудьу горазд пугать детей, – с презрением в голосе произнесла Сатаари. – И он определенно следует примеру надменных вождей Пятой эпохи, год за годом устраивая Татен на одном и том же месте. Но он со всеми своими гаринафинами и танами не имел бы никаких шансов против столь могущественного оружия.

– Вот было бы здорово, если бы эти древние вожди вернулись на землю на облачных гаринафинах, чтобы сражаться на нашей стороне…

– Не кощунствуй! – осадила мальчика Сатаари. – Не важно, каким мощным было их оружие – по вине спесивых сердец строители курганов отказались от путей предков, и песнь их не восхваляла больше богов, а потому в конце концов нечестивцев изгнали из рая. Вот самый важный урок, которому учит нас Город Призраков.

Танто кивнул, словно бы полностью соглашаясь со сказительницей.

Глава 3

Королевы разбойников

Тоадза, седьмой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (за двадцать два месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Тифан Хуто положил в рот виноградину и посмаковал сладкий взрыв вкуса. Потом откинулся на кровать и потянулся, наслаждаясь гладким шелком и мягким матрасом.

Слуги принесли из погреба кубики льда и разложили его в ячейки по всей комнате. Ветряк на крыше дома приводил в действие расположенные за ячейками вентиляторы, наполняя помещение приятной прохладой и сдерживая гнетущий летний зной.

«Как же славно оказаться дома», – подумал Тифан. Ему повезло, и он знал это.

По возвращении в Пан, когда его в первый раз поставили перед строгими судьями в подземном судилище, Тифану стало так страшно, что аж колени подкосились, и стоявшим с обоих боков солдатам пришлось его подхватить. Увидев, что в качестве государственного обвинителя будет выступать сам заместитель министра юстиции, Хуто в отчаянии заскулил. А когда председатель суда, призывая собравшихся к порядку, грохнул по скамье палкой из железного дерева, символом своей власти, Тифан не справился с собой, и его мочевой пузырь и прямая кишка разом опорожнились.

Тифана уволокли прочь, чтобы обдать струей воды и переодеть в чистый комплект тюремных лохмотьев, а потом снова привели в зал и поставили на колени перед судьями. Свидетели – по преимуществу пираты и наемники, согласившиеся дать показания против Хуто ради спасения собственной шкуры, – в подробностях описали различные его преступные схемы: мошенничество, обман, использование поддельных документов с целью получения преимущества над конкурентами, выдачу деловых партнеров корсарам, ввоз контрабанды из Неосвобожденного Дара, заговоры с намерением похищения людей и продажи их в рабство…

Семья Хуто заложила еще оставшееся в ее распоряжении имущество и наняла в качестве защитников самых дорогих платных ораторов. Большая часть братьев и сестер, родных, двоюродных и троюродных, злилась на Тифана за то, что он поступился интересами клана ради личной выгоды, но единственным способом избежать конфискации всего имущества торговой империи Хуто в пользу трона было оправдать Тифана по самым тяжким пунктам обвинения, сколь бы тщетной ни казалась эта попытка.

Защитники сказали, что лучшей линией поведения для Тифана будет признать вину по менее тяжким пунктам и отдаться на милость правосудия. Но он решительно отверг этот их совет, так как знал, что на помилование ему все равно рассчитывать не приходится. Обвинения в государственной измене выдвигались чрезвычайно редко, и трон никогда не прибегал к ним, если не рассматривал в качестве наказания смертную казнь. А уж после того, что он натворил…

Преодолевая ужас, Тифан заставил свой изворотливый ум сосредоточиться, решая задачу, как выжить: надо было измыслить план, граничащий с чудом.

И внезапно сообразил, что линия обвинения строится исключительно на косвенных уликах. Он расплачивался золотыми слитками с клеймом, через которое можно отследить связь с флотом, отвозившим дань на Руи; многие взаимодействовавшие с ним пираты были пойманы с костяным оружием, изготовленным мастерами льуку; спасенные жертвы передавали судьям подслушанные ими разговоры, где звучали прозрачные намеки на то, что им предназначалось стать рабами у льуку.

Но Тифан цеплялся за надежду, что у трона нет прямых доказательств. В результате рейдов против пиратов не был захвачен ни один из вожаков, который бы контактировал непосредственно с Хуто, только их подручные, мелкие сошки. Тифан предусмотрительно вел дела с «партнерами» только через посредников и не оставлял письменных следов. Более того, даже его собственные подчиненные никогда не слышали, чтобы он прямо и открыто говорил о похищении опытных ремесленников для льуку: Тифан предусмотрительно настаивал на использовании шифра.

Обвинению предстояло доказывать, что Хуто знал – или должен был знать – о том, что похищаемых механиков и инженеров продавали льуку. Именно благодаря данному обстоятельству его и собирались обвинить в государственной измене, все остальное бледнело по сравнению с этим. Пока нет прямых улик, доказывающих состав преступления, ему предъявить нечего.

«Отрицайте! Упорно отрицайте все, что только можно!» – наставлял Тифан своих защитников.

Но те возразили в ответ, что трон намерен привлечь других свидетелей – «предусмотрительных», показания которых будут оглашены на закрытом процессе. Очевидно, «предусмотрительные» располагают секретной информацией о планах льуку и способны доказать, что Тифан Хуто действовал как вражеский агент. У него есть лишь единственный шанс получить снисхождение, продолжали защитники. Придется полностью во всем признаться, что даст «предусмотрительным» дополнительные сведения.

«Ну уж нет! – решил он. – Ни за что и никогда!»

Холодный пот струился у Тифана по спине, он всю ночь пролежал без сна. Раз в деле замешаны «предусмотрительные», наказание наверняка будет суровым. С другой стороны, если сказать всю правду, это только усугубит ситуацию. Никто не сможет договориться с «предусмотрительными» и выйти сухим из воды, даже такой гений предпринимательства, как Тифан Хуто.

И вот на следующее утро, когда его привели в суд для встречи с новыми свидетелями, Тифан приготовился обделаться во второй раз, чтобы получить отсрочку еще на час. Но вот незадача: будучи весь на нервах, он накануне ничего не ел и не пил, а потому не смог запастись «боеприпасами», необходимыми для этой тактики крайних мер.

Ужас и сожаление так затуманили ум Тифана, пока он стоял на коленях перед скамьей суда, что до него не сразу дошел смысл слов верховного судьи. А тот держал в руках свиток, оглашая то, что было там написано.

– «…Личное вмешательство императрицы Джиа… „Предусмотрительные“ не будут свидетельствовать… Мы расцениваем поступки ответчика как в высшей степени возмутительные и злонамеренные… За недостаточностью улик обвинение в государственной измене признано ошибочным и отозвано… Виновен по всем другим пунктам… Императрица Джиа просит проявить милосердие… посему назначается штраф вместо…»

Хуто стоял на коленях, совершенно ошеломленный, и медленно переваривал услышанное. Его план сработал. Игра «предусмотрительных» оказалась блефом. Насколько Тифан мог предположить, они либо знали на самом деле не так много, как заявляли, либо же не хотели раскрывать степень своего знакомства с планами льуку, даже свидетельствуя на закрытом процессе. Ну а поскольку обвинение в государственной измене провалилось, секретарь Кидосу, желая сохранить лицо, наверняка попросила императрицу вмешаться и подписать приговор, который будет расценен как помилование. Определенно, клану Хуто придется раскошелиться, поскольку штраф предусматривал выплату компенсации пострадавшим. Такой удар явно сместит их семейство с верхних позиций среди торговых домов Волчьей Лапы. Но по сравнению с тем, какой оборот все это могло принять…

– Радуйтесь, что этот процесс происходит не во время Принципата и не в правление Четырех Безмятежных Морей, – увещевали Тифана адвокаты. Они выглядели при этом такими довольными, будто своим избавлением он обязан был их бесполезной болтовне, а не собственной мудрой стратегии отрицания и затягивания, воплощенной им самим в жизнь с безупречной выдержкой и твердостью бывалого человека. Тифан велел им немедленно убираться с глаз долой.

Но в одном он был согласен с защитниками: ему повезло. В свое время Куни Гару упразднил платных адвокатов, упростил уголовный кодекс и дал «предусмотрительным» все полномочия вести расследования и приговаривать к казни предателей. При такой системе Тифан не продержался бы и дня. Хвала Тацзу, что после смерти императора Рагина императрица Джиа и премьер-министр Кого Йелу не только вернули институт защитников, но и развели бюрократию, разработав сложные правила предоставления свидетельств и сбора улик. Да, эта система была призвана не позволить покарать невиновных, однако Тифан был чрезвычайно рад, что она предоставила ему возможность отыскать лазейку на свободу.

– Принесите мне бокал освежающего напитка из кислых слив со льдом! – распорядился Тифан и передвинулся на постели на более прохладное место.

Когда он вернулся в Тоадзу, донельзя рассерженные старейшины клана три дня и три ночи напролет ругали и поучали его, пока он стоял на коленях перед траурными табличками предков рода Хуто. Все, что уцелело от созданной Тифаном торговой империи, у него отобрали и распределили между робкими и нерешительными братьями и кузенами, не способными распознать выгодную сделку, даже если та сама укусит их за задницу. Затем старейшины велели ему сидеть взаперти в своей комнате, размышляя над совершенными ошибками, а вдобавок еще отныне и навсегда запретили прикасаться к семейному предприятию.

Все то время, что Тифан провел на коленях в Зале предков, он злился и негодовал. Ну как могут старейшины быть такими жестокими? Неужели они не видят, что все, сделанное им, было направлено на обогащение и рост престижа семьи? Как могут родные и двоюродные братья быть такими близорукими? Даже после уплаты штрафа у их клана оставался достаточный капитал, чтобы снова подняться. И торговая империя Хуто стремительно вернулась бы на прежние позиции, если бы только это зависело от него. Да тут не горевать надо, а радоваться, провозглашая его, Тифана Хуто, прославленным героем на ниве предпринимательства! Ну да ладно, он подождет, его звездный час еще настанет.

«Пусть до поры до времени мои родственнички попотеют, зарабатывая для клана Хуто деньги и славу. А мне в любом случае не помешает отдых».

Сидеть у себя в комнате было не так уж скверно: он заказывал еду и питье, какие хотел. Ну а попозже, рассудил Тифан, когда старейшины и прочие займутся собственными делами и не будут так пристально следить за ним, можно пригласить парочку девиц из дома индиго или сделать ставку на лодочных гонках, послав букмекеру записку с почтовым голубем.

Со временем, набив себе шишек и убедившись, что организовать восхождение клана Хуто без своего главного тактика – не такая простая задача, братья, родные и двоюродные, неизбежно приползут к нему на коленях. Вот тогда-то он и заставит их за все заплатить.

Потому что самым важным уроком, который Тифан Хуто вынес из опыта пребывания в Гинпене, было одно удивительное обстоятельство, которого он прежде не осознавал, но теперь непоколебимо в него верил: у него есть тайное оружие, куда более могущественное, чем любое знание или умение, – он везунчик по жизни.

Судите сами: он сумел уклониться от обвинения в государственной измене; избежал почти неминуемой смертной казни; ускользнул из лап таинственных «предусмотрительных» и неподкупного заместителя министра юстиции, от каменноликих судей и от сующих повсюду свой нос идиотов из Цветочной банды… И не благодаря ухищрениям платных адвокатов (которые явно переоценивают свои заслуги) или притворному раскаянию (на котором настаивали старейшины), но лишь потому, что Тифан Хуто из породы счастливчиков.

Ему везет невероятно, просто немыслимо, на радость Тацзу и к досаде Луто. А все предприниматели знают, что удача – величайший из всех активов, самый ценный и наиболее редкий. Это прекрасно известно всем, кроме его пустоголовых родичей.

Поэтому нет, он ни о чем не жалеет и ничего в своей жизни менять не собирается. Он просто будет терпеливо ждать часа, когда снова станет главой клана. Его время непременно настанет, – в этом нет ни малейших сомнений.

Тифан отхлебнул глоток прохладительного напитка из кислых слив. И вдруг на язык ему упала молодая ягода – крошечная, но очень сладкая. Вот, даже тут повезло. Ну и что это, скажите на милость, если не предвестие удачи? Он испустил довольный вздох.

«На чьей стороне везение, тот и прав».

– Тебе известно, что затевает Джиа, моя сестра, мое второе «я»?

– Нет, но разве у нас хоть когда-нибудь получалось заглянуть в сердце нашей любимицы?

– Увы, даже Рисане не удавалось проникнуть в ее мысли, и нам тоже. Быть может, именно поэтому спустя столько времени Джиа по-прежнему нам интересна.

Тифан Хуто задремал и подсчитывал во сне выигрыш от ставок, которые он так удачно сделал на лодочных гонках, когда вдруг почувствовал, как в шею ему уперлось что-то твердое и холодное.

Он раздраженно отмахнулся. Неизвестный предмет укусил его в руку, и Хуто закричал от боли, очнувшись в темноте.

По правде говоря, он не был уверен, что действительно проснулся. Его пальцы осторожно пробежали по непонятному предмету, ощупывая его: длинный, плоский, два острых края…

К его горлу приставлен меч!

Тифан открыл было рот, чтобы закричать, но тут между зубами ему грубо просунули узловатый кусок веревки и запихали его глубоко в глотку. Он стал задыхаться, но державшая веревку сильная рука не ослабила хватки.

– Ты всегда такой медлительный? – спросил из темноты чей-то строгий голос. – Или это съеденная за обедом жирная пища затуманила ту скользкую жидкую субстанцию, которую ты называешь мозгом?

– М-ф-ф-ф!

Затеплился огонек: это зажглась свеча.

По обе стороны от кровати стояли две женщины, обе были в платках, закрывающих нижнюю часть лица. Глаза их излучали такой же холод, как и меч.

– Мы просто хотим с тобой побеседовать, – сказала женщина со свечой, выглядевшая постарше, чем вторая. Она говорила спокойно, без всякой агрессии.

– Наши сестры сторожат остальных членов твоей семьи, – произнесла женщина с мечом, ее тон был более резким и угрожающим. – Если не будешь вести себя как надо… – Она медленно провела мечом поперек горла Тифана – выступила кровь.

Честно говоря, судьба остальных родственников Тифана заботила мало. Однако он кивнул, не слишком энергично, чтобы клинок ненароком не впился глубже в кожу.

Незваная гостья убрала меч и вытащила веревочный кляп у него изо рта:

– Садись.

Тифан сел и постарался овладеть собой, а обе женщины тем временем взяли подушки и расположились на полу напротив него в позе такридо. Он заметил, что одеты они в черные брюки и черные облегающие блузки, позволяющие им тихо и свободно передвигаться, без каких-либо свисающих фалд, которые цеплялись бы за углы и различные предметы. Волосы у обеих были собраны на макушке в тугой пучок, заколотый черными коралловыми булавками. Единственным украшением были шелковые бантики на головках булавок, трепетавшие в свете свечи подобно крыльям бабочки или плавникам дирана.

Наверняка к нему пожаловали какие-то закоренелые преступницы, скорее всего из банды разбойников, похищающих людей ради выкупа.

– Кхм… – Тифан откашлялся. – Госпожа… То есть госпожи… Уважаемые госпожи.... Нет… – «Как следует обращаться к женщинам-грабителям, чтобы их не обидеть?» – Высокочтимые королевы разбойников…

Гостьи переглянулись и усмехнулись.

– Мне это нравится, – промолвила женщина постарше, та, что держала свечу. – Можешь называть меня королевой… Светоносицей.

– А меня королевой Кровопийцей, – заявила та, что с мечом. Она приподняла платок, открыв рот, и ее оскаленные зубы блеснули в тусклом свете свечи.

– Да! Конечно! Как прикажете! Королева Светоносица и королева Крово… Кровопийца… – Возникший перед глазами образ заставил Тифана вздрогнуть. – Ваш скромный слуга весьма польщен визитом двух столь благородных дам. Спешу заверить, что к правительству я отношусь с таким же презрением, как и вы! Нет, я презираю его даже еще сильнее, особенно этого болвана Кого Йелу и злокозненную Джиа…

Попытка снискать расположение Светоносицы и Кровопийцы оказалась неудачной, ибо обе они тут же нахмурились.

– Ай-яй-яй! Прошу прощения, я оговорился! На самом деле я хотел сказать совсем не то! – «Ну конечно, этим разбойницам по душе Джиа: ведь она сама воровка, узурпировавшая трон у юного императора». – Я презираю правительство в точности так, как нужно, не больше и не меньше, чем это уместно. Э-э-э… мм… Если благородные королевы соизволят сообщить своему недостойному глупому слуге, насколько значительный… ну, вклад… ему следует внести во имя… то есть на нужды… словом, ради тех добрых дел, которые вы творите, то я, безусловно, сумею…

– Мы здесь не ради выкупа, – нетерпеливо перебила его Кровопийца. – Ты что, хочешь нас обидеть?

– Нет-нет, я снова не так выразился. Я имел в виду добровольное пожертвование. Позвольте вручить вам денежные средства для постройки более величественной горной крепости, подобающей достоинству двух благородных королев…

– Успокойтесь, господин Хуто, – мягко проговорила Светоносица. – Мы всего лишь хотим обсудить один деловой вопрос.

– Какой… – Тифан помедлил. – Какого рода это дело?

– Речь идет о некоем предприятии, которое хорошо вам знакомо. Нам известно, что у вас имеются определенные связи с покупателями, занимающимися… э-э-э… тем же ремеслом, что и мы, если можно так выразиться.

Тифана словно бы по голове обухом огрели.

– Увы, некоторые… недавние события по большей части оборвали эти связи.

– Да, разумеется, мы знаем про суд. Но пираты, захваченные Айей Мадзоти, – это всего лишь жалкие шестерки. Нам известно, что вам не составит труда войти в контакт с главарями пиратов.

Тифан сдерживался изо всех сил, чтобы голос его не выдал волнение.

– Допустим, я могу это сделать – я сейчас говорю чисто гипотетически, – и что именно вы хотели бы продать?

– На сей счет можете не беспокоиться. Достаточно сказать, что это значительно более выгодный товар, нежели тот, который проходил прежде через ваши руки, хотя сбыть его вы можете только этим покупателям, и более никому. Мы организуем вам регулярные поставки. Вы можете смешивать наш товар со своими традиционными корабельными грузами, которые доставляете по островам Дара, и делать небольшой крюк, чтобы встретиться с покупателями в открытом море. А прибыль будем делить пополам.

– И насколько велика эта предполагаемая прибыль?

– Позвольте выразиться так: если вы удачно поведете дело, то за три года клан Хуто станет богатейшим среди торговых домов Волчьей Лапы.

Волна возбуждения, пробежавшая по телу Тифана, была сильной, как разряд шелкокрапинной силы.

– Но в данный момент мне запрещено заниматься какой-либо торговлей. Старейшины клана поместили меня под домашний арест.

– Эта проблема не из трудных. Через пару дней к старейшинам вашего клана придет гонец из магистрата Тоадзы и сообщит, что в рамках проводимой Троном Одуванчика политики по исправлению преступников Тифану Хуто рекомендуется как можно скорее вернуться к прежней работе.

– Вы сможете такое устроить? Но как?

– У нас есть свои способы, – хмыкнула Светоносица.

Тифан Хуто поразмыслил над предложением. Воистину его везение – самый ценный из активов. Не далее как сегодня днем он строил планы на будущее, мечтая о триумфальном возвращении, и только поглядите: дела уже принимают именно такой оборот, на который он рассчитывал!

– А тот товар, который вы хотите сбывать через меня, он опасен?

– Ну да, можно и так сказать, – ответила Кровопийца. – Особенно для недобросовестных посредников, которые попытаются отщипнуть себе часть прибыли в обход партнеров. – Она снова с угрозой взмахнула мечом.

– Я имел в виду: опасен ли товар для перевозки? Создает ли он угрозу для корабля?

– Нет, – заверила его Светоносица. – На самом деле таможенники даже и не поймут, с чем имеют дело… Но чтобы обеспечить должную безопасность и заставить предельно сосредоточиться, мы требуем от вас прекратить торговлю любой другой контрабандой, какую вы раньше доставляли на своих судах: антиквариатом, селитрой, чугунными чушками, оружием, похищенными людьми. Особенно похищенными людьми. Просто, видите ли, риск слишком велик.

– Я не могу отказаться от всего… – попытался было возразить Тифан.

Но Светоносица и бровью не повела.

– Не волнуйтесь, прибыль от наших товаров перекроет все ваши убытки. Ну же, нам всем прекрасно известно, что пираты всего лишь посредники и не смогут определить истинную ценность того, что вы продаете. Поэтому вы сможете убедить пиратов доставить конечному покупателю несколько ящиков на пробу, просто дабы удостовериться, что спрос действительно есть.

Тифан задумчиво кивнул. Если незваные гостьи не врут, он сумеет поднять цену, как только установится рынок сбыта, особенно если будет монополистом. Что же до дележа прибыли пополам… Ха, он не сомневался, что сумеет надуть пару наивных разбойниц и обстряпать дело с максимальной выгодой для себя.

Нетрудно догадаться: коли таинственные конечные покупатели и впрямь готовы платить заоблачные суммы, товар наверняка имеет военное назначение. Но это тоже не проблема. Хуто предпочитает быть ловким торговцем, а не тупоголовым героем: достаточно посмотреть, как бедны ветераны; даже те, кто потеряли в боях за Дара руку или ногу, не получают достойное пособие.

– Что ж, полагаю, мы договорились, – заключил он. – Как только вам удастся убедить старейшин разрешить мне вернуться в торговлю, сразу же и начнем.

– Отлично, – кивнула Светоносица.

А затем, прежде чем Тифан успел пошевелиться, Кровопийца вскочила с подушки и преодолела разделяющее их расстояние, да так ловко и быстро, что при этом казалось, что будто она и не двигалась вовсе. От удивления он инстинктивно открыл рот. Воспользовавшись моментом, женщина положила что-то ему на язык, после чего зажала Хуто нос и с силой шлепнула его по губам. Удар заставил Тифана проглотить то, что ему сунули в рот.

– Что… что это такое? – пролепетал он в испуге и потрясении, но довольно тихо, потому как Кровопийца снова вскинула меч.

– Будем считать это… своего рода страховкой, – пояснила Светоносица.

– Что?! Какой еще страховкой?

– Ты только что проглотил редкий гриб, который называется кровопийца, – отбросив всякие церемонии, сообщила ему женщина, представившаяся тем же именем. – Через час он укоренится у тебя в желудке, и извлечь его оттуда можно будет, только если вспороть тебе живот и достать оттуда гриб вместе с внутренностями. Едва прижившись, кровопийца распространит споры по всем твоим жилам и мышцам, проникнув в кровь. Примерно через месяц ты начнешь испытывать нестерпимую боль во всем теле, после чего наступит медленная, мучительная смерть.

– Но за что? – Тифана трясло от ярости и ужаса. – Зачем вы это сделали?

– Не переживай. Хотя удалить гриб нельзя, у нас есть лекарство, способное сдерживать его рост. Пока ты каждый месяц его принимаешь, можешь жить без роковых последствий, не испытывая никаких неприятных ощущений. При каждой встрече, организованной с целью передать тебе товар и получить свою долю прибыли, мы будем снабжать тебя очередной дозой лекарства.

Усвоив смысл сказанного, Тифан тяжело задышал. Очевидно, эти разбойницы оказались более хитрыми, чем он полагал. И подстраховались, дабы получить гарантии, что он будет работать с ними, причем честно.

– Почему бы нам не посвятить следующий час обсуждению деталей? – вежливо предложила Светоносица. – Это даст грибу время прижиться у вас в потрохах. И кстати, господин Хуто, вы даже не соизволили угостить нас чаем: как-то невежливо с вашей стороны.

Тифан покорно кивнул и отправился готовить чай при свете единственной свечи. Его немного пугало известие о смертоносном грибе, помещенном ему в желудок, однако все прочее пересиливала мысль о его невероятной везучести: ведь совсем скоро он получит все, чего желал, и даже больше.

«Тифан Хуто возвысится снова! Вот так-то, господа!»

Глава 4

Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой

Горы Края Света, седьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за десять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Хотя отряду Таквала удавалось держаться вне досягаемости преследующих их льуку, однако совершенно стряхнуть с хвоста погоню не получалось. В какую бы укромную долину ни забились беглецы или какое бы неожиданное направление они ни избрали, самое большее через несколько дней льуку вновь возникали на горизонте.

Как бы Таквал ни старался сохранить внешнюю уверенность, но при каждой неудавшейся попытке оторваться от погони он выглядел все более и более встревоженным.

Однажды вечером, когда лагерь пробудился к исходу дня – они шли ночью и спали днем, чтобы их труднее было заметить, – Таквал обнаружил, что двое выставленных в дозор воинов-агонов исчезли. Однако при этом никаких следов борьбы или признаков появления хищников не было.

Он вздохнул. Очевидно, эти двое утратили наконец веру и сбежали тайком, пока остальные спали. Учитывая, что число оставшихся с Таквалом мятежников, как дара, так и агонов, теперь не превышало двадцати человек, это был сокрушительный удар.

– Неужели они всерьез думают, что сумеют раствориться на степных просторах, примкнуть к какому-нибудь племени льуку или агонов и прожить без забот остаток жизни? – негодовал Таквал, не обращаясь ни к кому конкретно и словно бы говоря сам с собой. – Теперь люди в каждом клане будут смотреть в оба. Ведь за пойманного беглеца из долины Кири они смогут получить щедрую награду от Кудьу.

Никто не ответил. Все понимали, что Таквал произнес этот монолог в качестве предупреждения.

Тэра поманила мужа и предложила ему прогуляться за пределы лагеря.

– Напрасно ты ведешь себя так, – сказала она тихо.

После разговора, состоявшегося в тот дождливый день с Торьо, Тэра начала понемногу приходить в себя. Хотя это была уже не прежняя уверенная и решительная предводительница из долины Кири, она вновь обсуждала дела с Таквалом и прочими, время от времени выдвигая различные предложения. Силы буквально с каждым днем возвращались к ней, и теперь принцесса принимала активное участие в охоте, ставила палатки, заботилась об Алкире и даже просила мужа научить ее управлять гаринафином – хотя прежде никогда не выказывала к этому ни малейшего интереса.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты пэкьу, – пояснила Тэра. – Пусть наше предприятие и выглядит безнадежным, но мы пока еще не проиграли. Только когда ты перестанешь убеждать людей и начнешь прибегать к угрозам, они окончательно утратят веру в тебя.

Таквал воззрился на супругу. Маска решительного и сильного вождя, которую он носил не один месяц, мгновенно спала, открыв лицо усталого и испуганного человека.

– Но что мы можем сделать, имея только одного гаринафина и меньше двух десятков людей, многие из которых даже не воины? – прошептал он едва слышно.

– Не знаю, – ответила Тэра. – Но позволь напомнить тебе, что Тенрьо Роатан был некогда беглым заложником, располагавшим одним-единственным гаринафином, а мой отец начинал восстание с шайкой преступников и дезертиров, числом примерно равной нашему отряду. И еще мне вспоминается один отважный принц агонов, который не побоялся спрыгнуть с города-корабля в бескрайнее море – один, вооруженный только надеждой, что сумеет найти способ освободить свой народ.

Таквал обнял Тэру и крепко поцеловал.

– Дыхание мое, зеркало моей души, – проговорил он, оторвавшись наконец от ее губ. – Мне так не хватало тебя все это время.

– Прости, что покидала тебя, – отозвалась Тэра со слезами на глазах. – Пусть Кунило-тика и Джиан-тика сгинули, но красота мира остается. Мы не позволим буре заставить нас забыть, что есть радуга.

– Теперь, когда ты снова со мной, я чувствую себя сильным, как Афир.

Когда они возвращались в лагерь, Тэра прошептала сама себе:

– Всегда есть второй акт. Всегда.

Прислушавшись к совету супруги, Таквал отказался от угроз. Вместо этого он побуждал воинов-агонов постоянно упражняться и тренироваться, строя планы, как добыть еще гаринафинов, если им повезет наткнуться в предгорьях на нескольких охотников-льуку. Тэра тем временем подбадривала Типо То, Сами и других членов общины из числа дара, напоминая, что у них еще есть шанс отомстить за друзей и любимых и выполнить задачу, которую возложили на них на родине.

Как-то раз Таквал, отправившийся в разведывательный полет, вернулся в лагерь неожиданно рано. За Алкиром, его скакуном, тянулся другой гаринафин, тяжело раненный, так что он едва мог держаться в воздухе. Наездником был не кто иной, как Аратен, один из агонских танов из долины Кири, который прежде считался погибшим вместе с прочими. Вместе с ним летели еще шестеро других воинов-агонов, все уже не первой молодости и раненные во время нападения льуку.

Вновь прибывшие представляли собой печальное зрелище: изможденные, покрытые шрамами, полученными не только в бою с врагом, но и позже, когда им приходилось бороться со стихией. Глаза у всех глубоко запали, как если бы им пришлось повидать ужасы, выходившие за пределы сил простых смертных.

Тэра была поражена:

– Но как им удалось выжить? Где ты их нашел?

– Все вопросы потом, – заявил Таквал мягко, но решительно. – У нас еще будет время поговорить.

Без промедления пробудились к жизни вентилируемые огневые ямы. Основанные на традиционной агонской конструкции, в которую Сами внесла усовершенствования: они почти не давали дыма, сводя риск обнаружения беглецов к минимуму. Искупавшись в горячей воде, вновь обретенные товарищи воспрянули духом и с жадностью поглотили предложенное Таквалом и Тэрой угощение из жареного мяса под ягодным соусом.

– Вы представить себе не можете, как же мы рады вас видеть, – промолвила Тэра, когда Аратен и остальные утолили голод.

– Думаю, что можем, принцесса, – ответил Аратен, и его исхудавшее и покрытое шрамами лицо расплылось в довольной улыбке. – Столь многие наши соплеменники погибли, и я даже не берусь сказать, сколько раз меня одолевали сомнения в том, что я когда-либо вновь увижу вас и пэкьу. Но потом я решительно отбрасывал подобные мысли.

Тэра заметила: Аратен подчеркнул, что искал ее и Таквала, при этом упомянув ее первой. Эта мелочь тронула принцессу почти до слез.

– Агонский воин никогда не сдается, – продолжил тан. – И боги сочли возможным вознаградить мою веру, вотан. – Аратен с трудом встал, слегка покачиваясь, и отсалютовал Таквалу, подняв обе руки и скрестив их в запястьях. Потом повернулся к Тэре. – Вотан, – повторил он и отвесил ей поклон по обычаю Дара.

После недавнего бегства дозорных твердость непреклонного Аратена, который никогда не проявлял к ней уважения в долине Кири (и который, что уж скрывать, никогда ей самой не нравился), потрясла Тэру. Рубцы на теле и на лице тана свидетельствовали об ужасных муках, каковые ему пришлось претерпеть, пока он бежал от льуку и искал дорогу сюда.

– У меня на родине, – произнесла Тэра, чей голос готов был вот-вот сорваться, – есть поговорка: «Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой». Лошадь, – пояснила она, – это такой наземный гаринафин, очень маленький. Так вот, только по прошествии времени мы узнаём настоящий характер наших товарищей. Мне жаль, что в прошлом мы с тобой не были близкими друзьями.

Аратен тоже был тронут, и среди всех присутствующих не нашлось никого, чьи глаза остались бы сухими.

Таквал предпринимал все более продолжительные разведывательные вылазки на Алкире. Поскольку теперь к их лагерю присоединились раненый гаринафин и не оправившиеся пока бойцы, стало еще важнее вовремя обнаружить приближение льуку.

Ни один преследователь льуку не был замечен поблизости всю следующую неделю: то был самый продолжительный отрезок времени, который беглецы смогли провести на одном месте. Все объясняли это по-разному. Одни приписывали передышку уединенности долины, в которой оказались: видимо, поисковые отряды льуку не заметили их и ушли дальше на север, ускоряясь с каждым днем. Другие полагали, что пэкьу льуку после столь долгой и бесплодной погони наконец сдался и решил оставить их в покое.

Таквал сказал Тэре, что, возможно, тут сыграл свою роль побег Аратена. Опасаясь, что еще больше порабощенных агонов могут последовать примеру Аратена, Кудьу, вероятно, решил отозвать погоню, сосредоточив воинов и пленных в Татене, чтобы укрепить свои позиции. Тэра, признаться, довольно скептически относилась к подобным доводам, однако в душе надеялась, что муж прав.

Так или иначе, передышка радовала, поскольку давала раненым возможность поправиться.

Новые члены отряда поведали о своих приключениях.

По словам Аратена, большинство пленников из Кири отослали в Татен, но некоторых агонов, сопротивлявшихся слишком яростно и сдавшихся только по причине ран, оставили в долине, поскольку им требовалось время, чтобы окрепнуть. Там же Кудьу оставил и раненых льуку, а сам бросился в погоню за Таквалом и Тэрой. Вольу, ненавистный предатель, уехал задолго до того, как Аратен и другие поправились и смогли ему отомстить…

– Постой! – вскричала Тэра, которую, как и всех прочих из отряда Таквала, последняя фраза Аратена повергла в недоумение. – Ты говоришь, что наш дядя предатель?

Вот так подлый умысел Вольу и вышел на свет. Долго потом соплеменники топали ногами и проклинали его имя. Вновь потекли горькие слезы. Мысль, что столько людей погибло по вине одного-единственного труса, была нестерпимой.

Адьулек опустилась перед Тэрой на одно колено:

– Принцесса, прости, что была несправедлива к тебе. Не ты причина нашей неудачи. Я не всегда соглашалась с твоими решениями, но мне не следовало позволять нашим разногласиям затуманивать мой ум. Нет прощения моей позорной ошибке.

Другие агоны последовали ее примеру.

Но Тэра сидела как завороженная. Это открытие не притупило в ней чувства вины. Быть может, даже, напротив, обострило его.

Ведь именно по ее настоянию Таквал много лет назад пощадил дядю. Она верила, что Вольу можно перетянуть на свою сторону или, по крайней мере, контролировать; что заручиться его помощью всяко лучше, чем снова проливать кровь. Но ей не удалось заглянуть вглубь души Вольу, а потому смерть всех тех, кто погиб в долине Кири, определенно была на ее совести.

«Мой отец предал Гегемона на берегу реки Лиру, зная, что, оставив его в живых, обречет на смерть еще больше народу. Оказавшись перед таким же выбором, я предпочла милосердие и совершила роковую ошибку. Не слишком ли я слаба, чтобы принимать суровые решения?»

Аратен между тем продолжал свой рассказ. Он поведал, как тайком обходил лагерь, выясняя, кто из пленников по-прежнему предан делу пэкьу. Это было нелегко, потому что после бегства юных пэкьу-тааса охрану оставшихся пленников удвоили…

– ЧТО?! – снова перебила его потрясенная Тэра.

Тут выяснилось, что однажды ночью сопровождавшие детей стражники напились, оставив в карауле Тоофа и Радию. Радзутана, Сатаари и дети каким-то образом сумели освободиться, одолели Тоофа и Радию и сбежали на гаринафинах в дебри. Когда протрезвевшие караульные добрались пешком по Кровавой реке до лагеря льуку и доложили о бегстве пленников Кудьу, тот сразу догадался, что это дело рук Тоофа и Радии. Их лишили всех званий, сделали рабами и отправили в Татен, – по словам пэкьу, «смерть для этих двух предателей была бы слишком легкой карой».

Отряд возликовал, услышав от Аратена, что, вопреки всем усилиям Кудьу, детей, Сатаари и Радзутану так и не нашли. Украденных ими гаринафинов позднее разыскали в сотне миль от того места, где произошел побег. Хотя некоторые думали, что беглецы умерли зимой от голода и лишений, большинство верило, что им каким-то образом удалось найти укромное место и спастись.

– Лично я убежден, что они живы, – заявил Таквалу и Тэре Годзофин. – Мой Налу хороший охотник, а Сатаари и Радзутана, пусть и не воины, оба весьма умны и находчивы. Наверняка боги присматривают за ними!

Таквал и Тэра обнялись и залились слезами радости. Если прежде Тэра успела проникнуться к Аратену симпатией, то после этого второго открытия сердце ее наполнилось горячей благодарностью к несгибаемому воину. Да и все остальные тоже заметно приободрились.

Когда прилив радости немного схлынул, Тэра снова призадумалась. Теперь, когда преданность Тоофа и Радии получила подтверждение, их поступки стали видеться в ином свете. Следуя безжалостной тактике степняков и оставив ребятишек позади, чтобы отвлечь Кудьу, эти двое спасли не только самих детей, но также Таквала и Тэру.

После нескольких месяцев изнурительных переходов и отчаянных перелетов через горы принцесса вынуждена была признать, что, тащи они за собой детей, избежать пленения для всего отряда стало бы гораздо более сложной, а то и вовсе невыполнимой задачей. И без того трудно было уходить от погони льуку, имея на руках так много пожилых людей и всего лишь одного способного летать гаринафина. Навьючить на него еще и беспомощных ребятишек означало подписать приговор всем.

Решение было трудным, но Тооф и Радия приняли его мгновенно, подвергая риску и свою жизнь, и свою честь. Более разительный контраст, чем между их целеустремленностью и ее бесполезными метаниями, сложно было представить. И сейчас душу Тэры раздирали самые противоречивые чувства: вина, восхищение, угрызения совести и благодарность. Она поклялась спасти двух этих друзей (ставших истинными агонами, хотя в жилах их и текла кровь льуку) и как можно скорее разыскать детей… Вот только как это сделать?

Надо же, как все повернулось. Вольу, которого Тэра считала преданным и верным сторонником, оказался виновником их несчастий. Тооф и Радия, которых она заклеймила как изменников, на деле стали настоящими спасителями не только детей, но и единственного уцелевшего отряда мятежников. Существует ли предмет более сложный и загадочный, чем человеческое сердце? И как отличить сердце чистое и верное от коварного, насквозь пропитанного ложью?

– Воистину ты принес нам добрые новости, – обратился Таквал к Аратену. – Но ты до сих пор еще не объяснил, как вам самим удалось вырваться из лап льуку.

И Аратен поведал следующее. Всю зиму он и другие раненые пленники-агоны оправлялись от ран на руинах уничтоженного поселения в долине Кири. С течением времени стражники из числа льуку ослабили бдительность. И однажды ночью – это было, когда уже пришла весна, – Аратен и отряд преданных Таквалу воинов одолели охрану, захватили гаринафина и направились на север, на поиски пропавшего пэкьу.

Аратен и его товарищи избегали внимания преследователей, выдавая себя за танто-льу-наро, этих степных бродяг, не принадлежавших ни к одному из племен, не соблюдавших традиций ни льуку, ни агонов и давших обет не участвовать в войнах. Танто-льу-наро почитали бога врачевателей Торьояну Целительные Руки и отвергали любое насилие – другим именем их бога было Торьояна Миролюбивый. Хотя все степняки одинаково презирали этих изгоев, но и вреда они им тоже не причиняли, опасаясь возмездия со стороны могущественного божества. Поскольку танто-льу-наро кормились отбросами и подаянием, Аратен и его люди имели возможность беспрепятственно собирать сведения о Кудьу Роатане, его планах и политических маневрах.

– Кудьу созвал в Татен самых умелых шаманов и самых умных рабов из числа дара, – сказал Аратен.

– Зачем? – спросила Тэра.

– Вольу Арагоз сообщил ему, что в окружающей Дара Стене Бурь вскоре снова откроется временный проход. Кудьу собирает всех, кто обладает знаниями, дабы проследить за рассуждениями Луана Цзиа и шаг за шагом повторить его путь. Он намерен рассчитать точное время, дабы послать к берегам Дара новый флот для вторжения на Острова.

И вновь Тэра ощутила укол совести, поймав себя на мысли, что и это тоже в значительной степени ее вина. Хотя она тщательно хранила секрет о новом открытии Стены Бурь, Вольу, с которым они обсуждали перспективы нападения на Татен, наверняка предположил, что образование нового прохода в ближайшее время возможно.

Получается, что ее раз за разом оставляли в дураках.

Тэра призадумалась. Вывести формулу, по которой можно рассчитать даты, когда в Стене Бурь вновь откроется проход, было делом таким же сложным, как предсказывать солнечные и лунные затмения. Это стало венцом долгой карьеры великого Луана Цзиаджи, блестящего математика и изобретателя. Даже одаренной Дзоми Кидосу пришлось опираться на оставленные Луаном ключи и приложить массу усилий, чтобы самой воспроизвести его расчеты. Так неужели льуку, не имеющие, в отличие от жителей Дара, вековых традиций учености и культуры, сумеют решить эту проблему? На первый взгляд подобная идея казалась нелепой.

Но не потому ли Тэра допустила прежде так много ошибок, что неверно оценивала тех, с кем имеет дело? Вольу и Кудьу, Тоофа и Радию… Список получался длинным.

– Идет молва, что дела в Татене продвигаются неплохо, – продолжал Аратен. – Группа ученых уже сумела определить период следующего открытия Стены Бурь с точностью до года.

– Не знаешь ли ты, о каком именно годе идет речь? – с тяжелым сердцем осведомилась принцесса. Она уже дорого заплатила за свое высокомерие и не намерена была повторять прошлые ошибки.

Смерть берет верх только тогда, когда мы перестаем учиться.

Аратен покачал головой:

– До меня доходили лишь слухи, никаких подробностей мне не известно.

– Как только ты достаточно окрепнешь, тебе следует вернуться в степь и разузнать больше, – решила Тэра.

«Ах, пожалуйста, только бы это не оказалось правдой!» – молилась она. Ведь при таком раскладе у нее не было ни малейшей возможности помешать отправке нового флота вторжения. Если Кудьу удастся правильно рассчитать момент открытия очередного прохода в Стене Бурь, ее путешествие в Укьу-Гондэ и жертвы, принесенные столь многими дара и агонами, будут напрасными.

Разумеется, Аратен не горел желанием возвращаться в степь, где вероятность быть опознанным людьми Кудьу возрастала после каждой встречи с очередным племенем. Но Таквал поддержал жену, зная, сколь тяжкий груз лежит у нее на сердце. Ведь сам союз между агонами и дара был задуман, дабы предотвратить новое вторжение льуку на Острова; Тэра никогда не простит себе, если не сумеет выполнить эту важнейшую миссию.

Так или иначе, несколько дней спустя Аратен заявил, что готов, и ушел обратно в степь – один, не взяв с собой ни гаринафина, ни кого-либо из товарищей.

Тэра тем временем продолжала брать уроки верховой езды. Теперь, когда у них имелось два боевых скакуна, представлялось особенно важным, чтобы каждый член отряда умел управлять гаринафином. Мало ли как повернется дело, следует быть готовыми ко всему.

Таквал лично учил жену. Она выказала себя способной ученицей и спустя пару недель уже могла достаточно уверенно управлять Га-алом, старым гаринафином, которого привел Аратен (сам Таквал при этом сидел позади нее в седле). Га-ала явно воспитывали в традициях льуку: те через страх и наказания прививали крылатым скакунам полную покорность человеку, так, чтобы звери не были привязаны к кому-либо одному, но подчинялись любому наезднику. Теперь, став слишком старым для участия в боевых действиях, Га-ал исполнял обязанности вьючного животного, обеспечивая перевозку людей и грузов; а через год-другой ему предстояло отправиться на убой. Поскольку льуку охраняли престарелого гаринафина не слишком тщательно, Аратен сумел украсть его. Га-ал оказался не просто послушным, но одновременно пугливым и робким. Всякий раз, когда кто-то подходил к его голове, он дергался, как если бы боялся наказания. Жалея бедное забитое создание, Тэра заботилась о гаринафине и врачевала его раны, так что между нею и Га-алом начал потихоньку возникать мост доверия.

Удержаться на гаринафине было самой простой задачей. Пока Тэра не просила Га-ала исполнить в воздухе какой-нибудь трюк, к чему сам пожилой зверь совершенно не стремился, он двигался в горизонтальном полете на удивление ровно. А вот освоить систему команд, отдаваемых через сжатие коленей, удары пятками, поглаживание по шее или голосом (посредством прикладываемого к позвоночнику рупора) оказалось не менее сложно, чем выучить новый язык.

Всадники на быстро летящих гаринафинах были практически глухими. Рев ветра, поднимаемого взмахами крыльев, а также шум проносящегося мимо воздуха почти исключали для наездников возможность переговариваться между собой, не говоря уже про общение со скакуном. Для решения этой проблемы степные народы использовали трубу из кости гаринафина: узкий конец устройства прижимали к последнему позвонку у основания шеи животного, а всадник отдавал через раструб простые команды.

Команда «са-са», к примеру, означала, что гаринафин должен исполнить быстрый разворот в воздухе с целью проверить, не висит ли на хвосте противник. В свою очередь, команда «руга-то» была для скакуна приказом броситься на ближайшего врага и искупать его в пламени. «Пэте-пэте» предписывала повторить предыдущий маневр, а «та-сли» служила сигналом, что гаринафин должен как можно резче перевернуться в воздухе: этот приказ обычно отдавался, когда наезднику требовалось сбросить врагов, которые вздумали идти на абордаж. Команда «тек» чаще всего применялась во время патрулирования, призывая крылатого зверя быть настороже, тогда как приказ «те-воте», пожалуй, использовался реже прочих. Он означал, что скакун должен пустить в ход когти и зубы – то была тактика последнего шанса, когда у гаринафина иссякало огненное дыхание. Тэре предстояло освоить целую систему голосовых команд, которая дополнялась определенными жестами, закрепленными для основных маневров.

Признаться, поначалу все это показалось принцессе довольно сомнительным.

– Я и сама-то себя не слышу, а как до него докричаться? – спросила она у Таквала.

Ей пришлось отклониться назад и, повернув голову, орать почти прямо в ухо мужу, чтобы тот услышал вопрос.

– Он слышит через кости! – прокричал в ответ Таквал. – Ты просто попробуй! Труба работает!

Не веря в это до конца, Тэра снова повернулась, приложила узкий конец рупора к основанию толстой, как бревно, шеи крылатого зверя и проговорила в раструб:

– Са-са.

Гаринафин покорно развернулся, описав крутой вираж с резким креном, после чего лег на прежний курс и полетел дальше.

Тэру поразило, что животное не только слышит ее через позвоночник, но и прекрасно все понимает. Она не раз слышала прежде, что гаринафины необычайно умны, но одно дело – отвлеченно знать и совсем другое – почувствовать, как гора мышц и сухожилий повинуется твоим командам.

Потренировавшись еще с неделю, принцесса сказала мужу, что хочет отправиться в полет одна.

– Ты уверена, что уже готова? – засомневался Таквал. – Все-таки для тебя это абсолютно новое занятие…

– Мне по силам справиться самой, – непреклонно заявила Тэра.

– Ладно, – сдался муж, – но не забывай держаться пониже, чтобы тебя не увидели издалека, и не покидай долину. Если заметишь что-либо подозрительное, немедленно возвращайся.

Тэра взлетела с первыми проблесками рассвета. Ощущение свободы парения в воздухе будоражило кровь. Лететь верхом на гаринафине было совсем не то, что путешествовать на воздушном судне. Корабль, сооруженный по образу и подобию сокола-мингена, несмотря на пернатые весла и расширяющиеся мешки с подъемным газом, в конечном счете был все-таки машиной, а не живым существом. Человек, который летит на воздушном корабле, представляет собой праздного пассажира, не более того.

Управление же гаринафином, напротив, требовало со стороны Тэры непосредственного участия и постоянного взаимодействия: происходящее напоминало совместный танец всадника и скакуна. Ей приходилось смещать центр тяжести, когда зверь поворачивался, сохраняя равновесие, сжимать и сгибать ноги, чтобы усидеть в седле, соразмерять дыхание с работой легких животного. Надо было синхронизировать движения с партнером-скакуном, чувствовать бедрами тепло гаринафиньего тела, вибрировать в такт дрожи массивной туши – все это делало ощущения органичными, как если бы она и сама превратилась в иное существо.

Обретя уверенность, Тэра поупражнялась в пикировании, наборе высоты, крутых и плавных поворотах, самых простых оборонительных маневрах и даже сымитировала несколько атак. Ледяной ветер кусал кожу, вопреки теплу утреннего летнего солнца, встающего над долиной, и заставил ее по достоинству оценить одежду из толстых шкур, столь любимую льуку.

Пролетав так половину утра, Тэра, вполне довольная своими успехами, надумала устроить передышку и перекусить. Для посадки она выбрала широкий каменистый уступ на середине склона крутой горы. Хотя утесы внизу и наверху густо поросли зеленью, каменная платформа была совершенно голой, напоминая рукотворное сооружение. Принцесса сочла ее удобным насестом, где можно перевести дух, поскольку еще не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы принимать пищу верхом на летящем гаринафине.

Но Га-ал, едва приземлившись, насторожился и недовольно взвизгнул, явно выражая желание немедленно взлететь снова.

– Погоди, милый! – со смехом сказала ему Тэра. Чтобы успокоить гаринафина, она ласково, но твердо погладила его сбоку по шее, как это ей показывал Таквал. – Ты, может, и полон сил и задора, но мне требуется немного отдохнуть и подкрепиться.

Однако всегда послушный зверь на этот раз отказывался подчиняться. Он фыркал и недовольно мычал, переступал с ноги на ногу, мешая Тэре спуститься с его спины. В конце концов принцессе не осталось иного выбора, кроме как как прибегнуть к рупору.

– Киру-киру! – произнесла она строгим тоном, требуя подчинения.

Га-ал неохотно наклонил шею и изогнулся так, чтобы наездница могла без труда спешиться. Вопреки недовольству гаринафина, Тэра нашла уступ вполне приятным местом для отдыха. Широколиственные лианы, свисающие с уходящего вверх склона, обеспечивали обилие тени, а с выступающей вперед платформы открывался вид на часть долины внизу и на горы на противоположной стороне. Теперь, когда ей более не приходилось, предельно сосредоточившись, прилагать усилия, дабы удержаться на парящей в воздухе массивной туше, Тэра могла со спокойным сердцем насладиться величественной красотой долины, окинув ту праздным взглядом.

Окольцовывающие долину горы были острыми и крутыми, похожими на острия мечей, а пики их поутру отбрасывали густые тени. У иных гор верхушки были словно срезаны, и получалась плоская платформа, поросшая травой и цветами, напоминавшая причудливую инкрустацию, которой оружейники в Дара украшают свои изделия. Валуны, обточенные ветром так, что получились какие-то странные фантастические фигуры, высились на уступах, а дно долины было скрыто туманом. Все здесь выглядело первозданным, неизведанным, не тронутым рукой человека, ибо обитатели степи, в отличие от беглецов, которыми руководило отчаяние, сторонились этих священных гор.

Тэра знала, что после нескольких месяцев странствия на север они вошли теперь в предгорья одного из отрогов Края Света, который агоны именовали Нога, а льуку – Крыло. Если взобраться на каменную стену на этой стороне долины, то откроется вид на высокие горы на востоке: хребет исполинского воображаемого гаринафина, образующий границу царства богов. Эти увенчанные снежными шапками пики, теряющиеся в облаках, словно вонзенные в небесный свод копья, принадлежали к высочайшим вершинам во всем Укьу-Гондэ, а точнее сказать, во всем известном мире.

Принцесса с опаской уселась на край уступа, свесив ноги, достала кожаный мешочек с вяленым мясом и сочными свежими ягодами и принялась за еду.

Наслаждаясь трапезой, она невольно задумалась о разнице между ландшафтами Дара и Укьу-Гондэ.

В Дара преобладало море. По сравнению с этим бескрайним жидким зеркалом, голубым и сверкающим, все прочее на Островах казалось миниатюрным, хрупким, утонченным и напоминало логограммы, вырезанные Творцом на воске при помощи писчего ножа из слоновой кости. Величавые утесы, омываемые волнами, образовывали семантические корни; застывшая лава, выглаженная танцующими дождями и поющим ветром, служила модификатором мотива; озера, обрамленные молчаливыми ледниками и наполненные прозрачными чернилами из извилистых рек, были модуляционными символами; а над всем этим царила какофония фонетических адаптеров: стук капель весеннего ливня, чириканье летом птиц в пестром оперении, шорох багряных осенних листьев, прыжки удирающего зимой зайца, скрипы и стоны снастей рангоута и такелажа на кораблях, звон и звяканье монет купцов, шорох перелистываемых учеными страниц и разворачиваемых ими свитков, песни и молитвы монахов и монахинь в пропитанном благовониями храме, поразительное разнообразие местных говоров на рынках и площадях, в ресторанчиках, чайных домах и лекционных залах, в деревушках и во дворцах…

Дара представлял собой красочную книгу из множества логограмм, а люди, населяющие его, были писцами, которые читали, писали, переписывали, редактировали, исправляли, подправляли, компилировали, перестраивали и шлифовали текст. Ландшафт этой страны похож на сливовый сад или возделанное поле, по которому боги в обличье людей, но только в масштабе героев, прохаживались важно, словно садовники и земледельцы, частенько вмешиваясь в дела подопечных – как ради них самих, так и для своей собственной забавы.

В Укьу-Гондэ же, по контрасту, главенствующей чертой местности была голая степь, и изваявший ее Скульптор орудовал топором огромным, как падающая звезда, и грубым, словно вой жутковолка. Озера здесь были широки, как моря; реки непостоянны и непредсказуемы, словно сердце юной девы; горы высечены из первозданного хаоса с небрежностью, оставившей зазубренные шрамы. Бескрайние дебри напоминали огромную плотную шкуру, натянутую на скелет вселенной. И буквально все на этой шкуре – племена людей, стада коров и туров, отары овец и муфлонов, стаи жутковолков и других хищников, подстерегающие добычу тигры и летящие в небе гаринафины, чахлые заросли кустарника, колючих кактусов и островки травы – колыхалось и вибрировало, словно пригоршни цветного песка, брошенного шаманом, который исполняет повествовательный танец. Ну а местные боги, существа далекие и аморфные, бесстрастно наблюдали со стороны за этой картиной, считая ниже своего достоинства прикасаться к ней.

Все в Укьу-Гондэ было чрезмерно большим, просто огромным, имеющим невероятный размах. Даже высочайшие вершины Дара не могли сравниться с безымянными пиками Крыла-Ноги, не говоря уже о величественном становом хребте гор Края Света. Даже глубочайший каньон Дара, думала Тэра, покажется всего лишь оврагом по сравнению с этой долиной, такой широкой и просторной, что ее даже на гаринафине облететь непросто. А ведь они за время пути миновали сотни подобных долин. Целые острова из архипелага Дара могли бы поместиться внутри Чаши Алуро или моря Слез, а еще говорят, что на севере, на Пастбище Нальуфин, громоздятся тысячи тысяч льдин, каждая величиной с гору. Пыльные бури, которые в степи не редкость, способны целиком накрыть область размером с Арулуги или Руи, поглотив целое королевство одним божественным выдохом.

«Как мне понять эту землю, такую не похожую на страну, в которой я родилась и выросла? Как понять ее богов, столь отличных от богов моего детства? Как научиться ходить ее загадочными тропами, совсем не такими, как у моего народа?

Как там выразилась та загадочная дама, которая, судя по всему, была богиней? „Если вам не нравятся истории, которые вам рассказывают, наполните свое сердце новыми историями. Если вам не нравится пьеса, которую вам дали, пропишите для себя новые роли“. Я живу здесь. Чтобы начать второй акт, следует закончить первый, поставить жирную точку».

Продолжая любоваться долиной, этим настоящим чудом природы, Тэра мысленно перенеслась в тот далекий день, когда сидела на другой горе, созерцая раскинувшийся у своих ног мир, рядом с той, которую любила.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок?

– Ах, Дзоми, моя бдительная слабость, – прошептала она, а потом возвела глаза к солнцу и взмолилась, чтобы эта золотая сфера, такая же вездесущая, как луна, согласилась передать послание ее возлюбленной. Она теперь мать двоих сыновей, она жена другого, ее опутывают многие привязанности и нити любви, но связь, объединяющая их с Дзоми, по прошествии времени не ослабла. Тэра надеялась, что ее далекая подруга тоже смотрит сейчас на солнце и способна уловить ее мысли.

«О чем думаешь ты? Чем занята? Помогаешь ли Фиро стать лучшим императором? Нашли ли вы, моя мать, брат и весь народ Дара, способ разгромить захватчиков-льуку или хотя бы сдержать их натиск? Удалось ли вам…»

Внезапно принцесса вынырнула из раздумий. Га-ал громко мычал и вопросительно смотрел на нее. Обратив лишенные зрачков глаза на тыльную сторону утеса, он вдруг враждебно фыркнул.

– Что случилось, Га-ал?

Гаринафин тряхнул головой и принялся пятиться от скалы, пока не оказался на самом краю выступа. Он стал поворачивать над Тэрой свою длинную шею и остановился, когда та вместе с головой указала на долину, словно очень большой и длинный палец.

– Знаю, что тебе не терпится снова полетать, – рявкнула Тэра, раздосадованная столь несвоевременным вмешательством крылатого скакуна. – Но я хочу еще немного побыть здесь одна, ладно?

Га-ал фыркнул, с мольбой глядя на нее.

Тэру разбирал смех. Но в то же время она начинала злиться на этого упрямого зверя, пусть даже и обладающего незаурядным умом.

– Я так давно не чувствовала себя самой собой. За последнее время столько всего… случилось.

Так приятно было говорить с Га-алом: ведь гаринафин не мог осудить принцессу или усомниться в ее словах, использовать откровенность Тэры ей во вред или плести против нее интриги. Теперь она понимала Тоофа, который говорил, что предпочитает общество гаринафинов, а не людей.

Поняв, что Тэра обращается к нему, Га-ал наклонил массивную голову и озадаченно посмотрел на женщину. Потом нетерпеливо поскреб грунт лапой, словно цыпленок, откапывающий червяка.

– Я пыталась сделать как лучше, стараясь в равной степени для агонов и дара, но, увы, ничего не вышло. И сдается мне, проблема в том, что я не научилась на самом деле думать так, как того хочет от меня эта страна. Мне нужно стать не принцессой Дара, а настоящей агонянкой. Как степи Укьу-Гондэ отличаются от моих родных островов, точно так же боги и легенды у нас тоже разные, и мне следует проникнуться духом этой земли. И пока я не начну учиться, в самом деле учиться…

В этот миг Тэра заметила, как шея Га-ала напряглась. Странное чувство овладело ею. Вернее, не совсем так: казалось, это произошло не только с нею, но и с целым миром вокруг. Он вдруг стал ни с того ни с сего молчаливым и тихим, и принцессу окутала некая мистическая сила.

Ощущение это, насквозь пропитанное какой-то невыразимой чистотой и неосязаемой ясностью, трудно было описать словами. Однако оно было знакомо Тэре, поскольку прежде та уже переживала его дважды: в первый раз – на озере Тутутика, во время беседы с загадочной дамой, рассказавшей ей притчу о семенах лотоса и сердцевине пустоты; а во второй – когда она встретилась во дворце в Пане с безымянным мастером, который играл на моафье и указал ей на сходство между звуком и светом.

А сейчас Тэре казалось, будто ее баюкают на ладони у великана – нет, скорее, даже поместили в ухо этого великана. Принцессу обволакивала некая могущественная, внушающая благоговение субстанция, которая внимательно слушала ее. Вероятно, то же самое чувствует новорожденный младенец, когда его прикладывают к материнской груди: полное умиротворение, основанный на доверии покой, безграничную любовь и защищенность от любых бурь.

Тэра позволила себе полностью отдаться этому ощущению. После долгих терзаний и сомнений, после рвущей сердце горечи утраты она жаждала, чтобы кто-то искренне внимал ей, услышал голос ее сердца, пока она берет робкую ноту. Таквал и Торьо старались как могли и подошли достаточно близко, но никто пока еще не смог услышать голос ее сердца так, как этого хотелось бы ей самой. Никто в целом свете, за исключением разве что Дзоми.

Окружающий мир померк в ее сознании, Тэра желала лишь одного – погрузиться в это всепоглощающее море любви, качаться на волнах вечности, где тебя всегда слушают и слышат.

Увы, какие-то звуки постоянно отвлекали внимание, как если бы назойливые мелкие рыбешки больно щипали ее во время плавания по спокойному морю. Она нырнула поглубже, туда, где ее не могли достать.

Га-ал прыгнул через площадку и приземлился, размахивая когтями.

«…как если бы заметил некую угрозу», – краешком сознания отметила принцесса.

Но движения гаринафина казались Тэре какими-то ненастоящими, словно в театре теней. Реальность была океаном непостижимого. Принцесса погрузилась в него настолько глубоко, что ноги ее коснулись дна, и теперь оказалась посреди обширной равнины под бескрайним небом, а вокруг росли кустарники с кривыми ветками и матовыми листьями, поникшими, словно люди при встрече с божеством. Сверкающие молнии перечеркивали небо, по степи танцевали высоченные смерчи. Каждый столб был воистину громадным, занимая все пространство от земли до облаков.

Танцующие вихри как будто образовывали различные фигуры: то были титаны, сражающиеся на арене величиной с целый мир. Эпохи человечества сменяли друг друга. Тэра видела, как зарождаются и умирают целые поколения. Одни создания выглядели словно птицы, другие – как рыбы, иные напоминали узловатые кактусы, безмолвно растущие среди пустыни. Она видела, как племена возрождаются из пепла и останков разрушенных миров. Наблюдала за тем, как люди возводят сооружения, способные соперничать с величием богов, только ради того, чтобы их уничтожили не знающие жалости и сострадания чудовища. Она видела рай на земле, а затем обрушивающийся с небес ад. Видела, как выходят на сцену агоны и льуку, кочуя по степи со стадами коров и овец, как взлетают они на спинах гаринафинов, чтобы сразиться с богами и людьми, не страшась возможных последствий.

Га-ал снова отпрыгнул к краю уступа, скуля от страха.

«…как если бы проиграл некую схватку».

Но все это было не важно. Пребывая в объятиях некоей высшей силы, Тэра продолжала наблюдать за происходящим из безопасного места и в свете божественного огня зачарованно смотрела на величайший во вселенной рассказ-танец. Она рыдала, когда негодяи торжествовали во тьме; ликовала, когда герои побеждали благодаря смекалке и силе; она обнаруживала в этих историях нити, объединяющие их с легендами Дара, находила исконную правду, содержащуюся во всех мифах, которые пережили века. А еще принцесса улавливала отличия, делающие истории уникальными для выражения самого духа степняков, присущими только этой земле с ее флорой и фауной, суровым климатом, словно вырубленными топором горами, людьми и богами.

Тэра была уверена: сейчас она испытывает именно то, что имеют в виду шаманы, рассказывая, как божественный дух снисходил на древних воинов. Ее тело не принадлежало больше ни ей самой, ни этому миру, и все происходящее на этом каменном уступе – что бы там ни происходило – не имело никакого отношения к ее сущности, ее душе.

Она чувствовала себя бессмертной.

Га-ал снова прыгнул, прямо через голову женщины, и Тэра инстинктивно пригнулась. А потом обернулась, чтобы посмотреть, в чем дело.

Между танцующими вихрями к ней грациозно пробиралось некое гигантское существо наподобие кошки, из челюстей которого торчали острые клыки. Тварь была размером по меньшей мере со слона с острова Экофи. Похожая на пещеру пасть разверзлась, когда зверь зарычал, однако при этом не раздалось ни звука.

Этот хищник был здесь абсолютно неуместен, словно актер, который внезапно появился перед экраном в театре теней, разрушив иллюзию.

Тэра совсем не испытывала страха. Если саблезубый тигр намерен растерзать ее на куски, она обретет свободу и не будет больше прикована к этому подлунному миру.

Спускаясь и махая в воздухе крыльями, чтобы сохранить равновесие, Га-ал попытался атаковать тигра левой ногой. Саблезубый зверь отмахнулся от гаринафина могучей лапой, выдвинув когти. Га-ал взвизгнул и отчаянно забил крыльями, дабы податься назад.

Принцессе хотелось сказать им обоим, чтобы прекратили. Здесь не место для насилия и борьбы. Здесь, в этом мире чистой любви. Ей хотелось, чтобы оба зверя почувствовали то, что чувствует она сама. Ну почему это для них недоступно?

Га-ал бился в воздухе, тесное пространство уступа затрудняло взлет. Он обогнул площадку с внешней стороны и снова накинулся на тигра, на этот раз с тыла. Саблезубому гиганту не осталось иного выбора, кроме как припасть к земле и перекатиться на другое место. Тигр отвернулся от Тэры и обратился к гаринафину, тихо рыча. Га-ал изогнул длинную шею, чтобы убрать подальше голову, как если бы его противник разбрызгивал невидимый яд.

Сцена в виде бескрайней степи и танцующие торнадо мигом исчезли, и Тэра охнула, как будто ее грубо вырвали из теплого пруда и швырнули в безжалостный холод этого мира. Звуки и цвета реальности потоком обрушились на ее сознание. Она стала отползать на четвереньках назад, забыв про обрыв у себя за спиной, желая лишь убраться подальше от этого зверя.

Саблезубый тигр резко повернул голову и встретился с принцессой взглядом. А потом открыл пасть и снова тихо зарычал.

Божественное присутствие вновь снизошло на Тэру, и она оставила все попытки сбежать. Ее снова поместили в ухо великана, она оказалась среди теплого всепоглощающего моря, в божественной степи с вечно танцующими смерчами.

«Беспокоиться совершенно не о чем».

Она улыбнулся приближающемуся тигру и поманила его к себе.

И тут огромная тень нависла над принцессой. Тэра подняла глаза. Крылья гаринафина заслонили на миг солнце, когда зверь и всадник стали падать на нее с высоты.

Глава 5

Танто отправляется в Курганы

Татен-рио-алвово, седьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за десять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Одним ясным летним днем, когда Сатаари и Радзутана собирали детей, чтобы отвести их на берег, наловить там рачков-артемий и накопать болотных моллюсков, Танто пожаловался на боль в животе. Встревоженный Радзутана предложил остаться с ним, но мальчик отказался.

– Мне просто нужно немного отлежаться.

– Пей больше воды.

Малыш кивнул и сдвинул брови, как если бы старался сдержать стон.

– Сильно болит? – спросил Радзутана. – Сейчас попрошу Сатаари дать тебе какое-нибудь лекарство.

– Нет-нет, не стоит беспокоиться! Думаю, ничего страшного, – возразил Танто. – Наверное, я просто съел слишком много кислоягод вчера вечером.

Он перестал хмуриться и даже попытался улыбнуться, хотя ученый видел, как пальцы мальчишки сжали глиняную логограмму «мутагэ», которую тот носил на ремешке на шее.

Танто никогда не ленился, поэтому у Радзутаны даже и мысли не возникло, что тот собирается увильнуть от работы.

– Хорошо, – произнес он ласково и погладил мальчика по лбу, отбросив в сторону прядку волос. – Может, хочешь съесть чего-нибудь этакого?

Мальчик призадумался:

– Может… когда вернетесь, то приготовите ту пасту из жареных креветок, которую мама подавала нам вместе с омлетом?

Омлет не относился к числу блюд, которые любили агоны, но Тэра готовила его для сыновей.

Танто перешел с языка степняков на дара, что редко делал в обществе других детей, за исключением брата. Сам того не заметив, Радзутана тоже переключился на дара.

– Я постараюсь. Попрошу Налу поискать яйца крачек. Что до пасты из креветок, твоя мать готовила ее иначе, чем мы это делали в Дара, потому как в Гондэ нет свиного сала…

– Мне это очень нравилось. Так вкусно!

– Ну конечно. – Сердце у Радзутаны сжалось от сочувствия. Мальчонка всегда храбрился, но очень скучал по матери. – Я постараюсь приготовить все по рецепту принцессы. Может, попробую использовать жир лунношкурой крысы вместо… Получится похоже, хотя и не то же самое.

– Добавь еще кусочки обжаренной кожи. Мама всегда так делала.

– Непременно.

– И нельзя ли вместо яиц крачки использовать какие-нибудь другие, покрупнее? Мама брала яйца горного гуся…

Радзутана знал, что на востоке, в противоположном от моря Слез направлении, в тростниковых зарослях на берегу солончаковых болот гнездятся утки. Это означало, что им придется предпринять более долгий поход, чем они с Сатаари изначально планировали, но он все равно кивнул:

– Ладно. Попробуем поискать, авось и найдем что-нибудь подходящее.

Едва лишь Радзутана и Сатаари вывели детей из лагеря, как Танто мигом сбросил одеяло из оленьей шкуры и выбрался из-под навеса. Он бдительно осмотрелся, проверяя, действительно ли остался один, а потом побежал к большой яме к югу от их поселения, служившей помойкой.

Танто шел по краю ямы, пока не добрался до большого белого камня. Там он принялся копать. Подготовка к этому дню длилась несколько месяцев. После каждого приема пищи мальчик утаивал немного вяленого мяса и сушеных фруктов, постоянно пополняя запасы в своем тайнике. Вместе с Налу он упражнялся в обращении с пращой и чтении следов, пока не сделался почти таким же хорошим охотником, как и его друг. Он также брал уроки у Сатаари, пока не убедился, что способен распознать самое мягкое место в рощице, где нужно копать грязь, чтобы вода просочилась и наполнила ямку. А еще Танто упросил Радзутану показать, как правильно фильтровать грязную воду при помощи кубка из черепа, наполненного песком и камешками, пока она не станет пригодной для питья. Мальчик высушил на солнце и сложил в кожаный мешочек нарезанный на кусочки корень императы, зная, что ни один воин или охотник не отправится в поход, не имея при себе запаса этого растения, так хорошо помогающего при ранении или болезни.

Пальцы нащупали тайник в мягкой почве. Сердце в груди у Танто подпрыгнуло, как заяц. У него получилось! Отправив всех остальных в лагере на поиски яиц, что займет у них большую часть дня, он выиграл время и теперь надеялся, что этого хватит, дабы успеть воплотить свой план в жизнь.

Завернув пожитки в одеяло из оленьей шкуры, мальчик аккуратно закрепил получившийся сверток на спине. Затем, сунув за пояс пращу, зашагал на север, в направлении Курганов.

Он сорвался с места и побежал, хотя и знал, что долго поддерживать такой темп не сможет. Но ему хотелось как можно быстрее удалиться от лагеря. Только войдя в рощицу в лощине между двумя курганами, возвышавшимся, словно столбы исполинских ворот, Танто замедлил шаг. Сатаари никому не разрешала заходить дальше этой границы и приближаться к Городу Призраков.

Бесчисленные толпы бесприютных духов были обречены вечно бродить среди Курганов, потому что они разрушили рай и теперь не способны подняться в небесный чертог на облачных гаринафинах.

Мальчик опустился на колени и стал горячо молиться Все-Отцу и Пра-Матери:

– Я Танто Арагоз, сын Таквала, сына Нобо, пэкьу-тааса агонов. Я знаю, что это запретная земля, но пришел сюда не затем, чтобы побеспокоить заточенных духов или бросить вызов богам. Я просто хочу… хочу попросить о великой милости.

Он месяцами складывал в голове эту молитву, стараясь подражать ритму танцев-сказаний Сатаари и Адьулек, а также слогу древних саг, которые рассказывала ему мать на ночь. Теперь слова полились из него неудержимым потоком:

– Льуку следуют тропе зла, которую впервые избрали надменные люди Пятой эпохи. Вот уже несколько поколений подряд они не перемещают Татен и живут на одном месте, заставляя рабов трудиться, чтобы обеспечить себе пропитание и всевозможные удовольствия. Они загнали агонов в самые отдаленные уголки Гондэ, забрав себе хорошие пастбища. Льуку пали жертвой одержимости городами-кораблями, этими жуткими махинами, которые привели сюда злонравные чужеземцы, презирающие обычаи степных народов.

Тут мальчик немного помедлил, опасаясь, что боги могут отвергнуть его, так как он связан кровными узами с теми самыми странниками, прибывшими из-за моря. Но… но боги ведь должны видеть, что этот адмирал Крита был совсем не такой, как его мать, и к тому же мамины соплеменники тоже стали жертвами льуку, разве нет?

Танто тряхнул головой, отгоняя сомнения, и продолжил:

– Льуку так могущественны, что большинство добрых людей не решается восстать против них, а тех, кто отваживается, безжалостно вырезают. В общем, льуку стали порабощать землю, изнурять ее, вместо того чтобы свободно бродить по ней. Они живут в роскоши и разврате, забыв о вечно обновляющемся духе степи, воплощенном в деяниях Афир и Кикисаво. Льуку забрали у меня родителей, бабушку, дедушку в Дара, семью моей матери, которую я никогда даже не знал, моих друзей, учителей, многих взрослых. И я даже не знаю, кто из них еще жив.

Тут Танто снова помолчал, сглатывая слезы. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, он заговорил снова:

– Льуку следует дать отпор, иначе тьма, ознаменовавшая конец Пятой эпохи, опять опустится на степь и вам в очередной раз придется истреблять человечество, забывшее ваши уроки. Вот почему я пришел в это запретное место в поисках могучего оружия, которым владели некогда гордые вожди прошлой эпохи. Шаманы говорят, что оружие Пятой эпохи противоестественно и проклято, но я с этим не согласен. Мама всегда говорила, что в природе орудий нет ничего изначально доброго или злого, поскольку они предназначены лишь для того, дабы воплощать то, что уже угнездилось в сердцах людей. Льуку коварны и стремятся к порабощению всех прочих, а потому в их руках города-корабли из Дара служат орудием зла. Мои родители добры и желают освободить агонов, и в их руках оружие Дара служит благому делу. Наш характер проявляется не в выбранном оружии, но в той цели, ради которой мы сражаемся, и в том, каким способом мы пускаем его в ход.

Я говорю не о какой-то новой мудрости, но об уроках, уже преподанных Афир и Кикисаво. Люди были изгнаны из рая, однако герои бросили вызов богам, чтобы дать людям оружие и умения, которые позволят им вернуться в рай. Хотя вы не одобрили их пути, в конце концов вас все-таки подкупили отвага и чистые сердца двух друзей, и вы дали им ценные орудия, благодаря которым люди могут обогревать шатры и отгонять тьму, сражаться с хищниками и добывать пищу, чтобы укрепить силы, вы дали им в союзники гаринафинов. Наверняка эти же орудия доступны были и в Пятую эпоху, но в руках ее обитателей они только раздували гордыню и подрывали нравы. Вы отобрали у людей рай, но вернули Афир и Кикисаво инструменты, чтобы устроить новые островки рая среди сурового земного ландшафта.

И вновь Танто помолчал, надеясь, что богов убедила его неортодоксальная трактовка исполняемых шаманами повествовательных танцев. Честно говоря, аргументы свои мальчик позаимствовал из истории Дара, которую рассказывала им с братом мать: в руках Гегемона На-ароэнна пила кровь невиновных и опустошала Острова, тогда как в руках маршала Гин Мадзоти Конец Сомнений стал орудием мира, остановив губительное нашествие льуку.

«На самом деле очень плохо, что боги Гондэ не знают про героев Дара, – подумалось ему. – В ином случае убедить их оказалось бы гораздо проще».

– Я пэкьу-тааса агонов, а если мой отец уже улетел на облачном гаринафине, то теперь я стал вместо него новым пэкьу. Я недостаточно силен, чтобы самому разбить льуку, но, если мою силу умножит спрятанное здесь, в Курганах, древнее оружие, у меня появится шанс. Пожалуйста, позвольте мне пройти в Город Призраков. Испытайте меня, как вы испытывали Афир и Кикисаво, и рассудите так же честно, как рассудили их. Сердце мое чисто, и, как только льуку будут повержены, я сразу же верну позаимствованное оружие на место, клянусь.

Танто напряженно слушал, ожидая ответа богов. В густой тени рощи царил сумрак, если не считать время от времени пробивающихся сквозь кроны солнечных лучей, отчего на земле возникал пестрый рисунок. Мальчик наблюдал за игрой движущихся теней, внимал шороху ветра среди листьев, надеясь уловить какой-либо намек на проявление божественной воли, получить путеводный знак.

Ответа не последовало, однако молчание тоже было своего рода ответом. Боги не возражали против того, чтобы Танто Арагоз вошел в Город Призраков. И он двинулся дальше.

Мальчик потратил большую часть дня, продираясь через густые заросли в долине. Вынырнув на свободное пространство, он увидел обступающие его со всех сторон курганы, причем каждый новый был громаднее предыдущего. Эти холмы разделялись заросшими деревьями и травой долинами, по которым струились заболоченные речки.

Солнце садилось на западе. Танто решил взобраться на курган слева и осмотреть местность, прежде чем станет темно. Курган не был высоким, на фоне гор Края Света – всего лишь холмик. Но после долгого похода через солончаковые равнины и после зимы, проведенной на берегу озера, мальчику казалось, что он поднимается к самому небу.

Когда он, запыхавшись, взобрался на самую вершину, на небе уже появились первые звезды. Танто застыл, не шевелясь, и огляделся.

На юге виднелся темный лес, из которого он недавно вышел. За ним находился крошечный поселок, в котором, как Танто надеялся, младший братишка, не выдав его секрет, готовится сейчас лечь спать. Мальчик уже ощущал первые уколы страха и одиночества, тосковал по безопасному лагерю, по своим друзьям и соплеменникам. Но Танто мужественно отбросил эти мысли. Он лишь в самом начале пути, на котором его наверняка поджидают куда большие трудности.

Он повернулся к западу и разглядел за грядой невысоких холмов поблескивающие волны моря Слез. Солнце уже опустилось в большое соленое озеро, так что на горизонте остался только багровый ободок.

Потом Танто обратил взор на северо-восток, и у него перехватило дух. Насыпанные из земли курганы, напоминавшие колонны, стояли ровными рядами, на сколько хватало глаз. Хотя все они были густо покрыты зеленью, вряд ли можно было ошибиться, приняв их за творения природы. Во-первых, все курганы были одинаковой формы: грубый овал у основания и абсолютно симметричные, словно бы по центру провели вертикальную ось, склоны; эти рукотворные холмы постепенно сужались кверху, пока округлые стенки не превращались в почти отвесные, плоские, сходящиеся в заостренном пике. Во-вторых, расположены курганы были в строго определенном порядке, как по клеточкам, хотя некоторые значительно превышали размерами остальные. Курганы поменьше стадо пасущихся овец могло обойти кругом за несколько часов, тогда как для больших потребовались бы дни.

«Интересно, города в Дара выглядят так же?» – подумал Танто.

Мать рассказывала им с братом про удивительные города своей родины, рисовала эскизы, но у него, вплоть до этой минуты, так и не сложилось четкое представление о городе, этом странном месте, заполненном большими искусственными конструкциями, именуемыми домами.

Поскольку городов Дара Танто никогда не видел, самым близким из пришедших ему на ум было сравнение с улегшимся отдыхать стадом. Огромные дремлющие рукотворные холмы-звери тянулись до самого горизонта, готовясь к ночному сну.

А потом мальчик разглядел в сгущающихся сумерках еще кое-что: вдалеке, в самой середине Города Призраков, возвышался курган столь исполинских размеров, что его можно было сравнить с гаринафином в окружении стада длинношерстных коров. То была настоящая гора среди племени холмов; казалось почти невероятным, чтобы такую громадину возвели человеческие руки. Наверняка шаман, забравшись на самую верхушку кургана, мог бы протянуть руку и достать с неба звезду.

Боги задумали наказать своих смертных сородичей за дерзкую попытку дотянуться до звезд.

Вспомнив эти слова Сатаари, Танто поежился.

«Вот туда-то мне и надо».

Путешествие через Курганы оказалось нелегким и небыстрым.

Протекавшая с востока на запад Призрачная река разделялась среди рукотворных холмов на паутину проток, которые постепенно переходили в болота, неотличимые от поросшего травой луга. А где не текла река, там ложбины между курганами поросли деревьями. Танто постоянно чавкал по грязи, брел по воде, прокладывал путь среди густых ветвей, а если растительность становилась слишком буйной, карабкался на склон одного из курганов.

Целые рои гнуса набрасывались на лицо и руки мальчика, и вскоре кожа его покрылась зудящими красными волдырями. Хотя здесь росло множество странных фруктов, источающих соблазнительный сладкий аромат, Танто не отваживался их есть, опасаясь, что плоды могут оказаться ядовитыми. Желая сохранить как можно дольше запасы еды, взятой из лагеря, Танто питался теми немногими корешками и стеблями, про которые точно знал, что они безопасны, и дополнял свой рацион выкопанными из земли личинками и пойманными насекомыми. Иногда ему удавалось убить при помощи пращи птицу или зайца, и тогда он жарил добычу на костре, радуясь предстоящему пиру.

День за днем мальчик приближался к гигантскому кургану в центре Города Призраков.

По пути Танто видел немало такого, что озадачивало его. Например, расположенные на склонах некоторых холмов каменные ступени, указывающие на то, что некогда по ним взбирались наверх, и, быть может, довольно часто. Он проходил мимо больших участков уплотненной земли и гравия, пустых, если не считать нескольких больших обломков скал. Это наводило Танто на мысль об огромных машинах, теперь полностью сгнивших, которые раньше стояли на этом месте. Число плоских граней на вершинах курганов разнилось: три, четыре, пять, шесть, семь… Некоторые насыпи оставались овальными от основания до верхушки, что делало их больше похожими на природные образования.

Большинство курганов было изъязвлено по бокам пещерами с каменными стенами и полом. Заметив бледные следы росписей на некоторых стенах, Танто сделал вывод, что некогда эти пещеры служили жилищами. Иные из них, извиваясь, тянулись далеко вглубь земляной насыпи, но он никогда не доходил до конца, боясь потеряться.

«Лучшее оружие, должно быть, спрятано в глубине города».

Сатаари говорила, что здешние холмы – это погребальные курганы, могильники, где прячут тела покойных, лишая их естественной судьбы стать пищей для стервятников, и крадут таким образом у душ живительный свет Ока Кудьуфин. Но теперь Танто засомневался, что Сатаари была полностью права: трудно представить, как люди могли жить на вершинах таких жутких сооружений.

В тени одного большого холма ему довелось проходить через поле, заполненное каменными кучами, миниатюрными копиями курганов. Эти нагромождения камней имели разную высоту, но ни одна куча не была выше его роста. Они по большей части заросли лианами и травой, а многие в результате суровых зим обратились всего лишь в груду щебенки. Мальчик представлял себя мышью-полевкой, пробирающейся через скопления грибов.

Внезапно он испытал странное ощущение, как будто на него кто-то смотрит. Танто резко обернулся, но никого не увидел: ни птицы, ни зверя, ни человека. Руки у него мгновенно покрылись мурашками, а на спине, хотя стоял жаркий день, выступил холодный пот. Он испугался невесть чего и побежал.

Точно такое же чувство возникало у него, когда он навещал маленькое кладбище в дальнем конце долины Кири, где по обычаю родной страны были похоронены адмирал Миту Росо и другие умершие из Дара. В день Праздника ухода за гробницами Тэра всегда брала с собой сыновей, чтобы убрать сорняки и подновить логограммы на табличках, отмечающих могилы. Танто и Рокири оба ненавидели эту процедуру.

Выбравшись наконец с этого поля каменных куч, Танто рухнул на землю. Прошло немало времени, прежде чем мальчик перевел дух и собрался с силами идти дальше.

Он все шагал и шагал вперед, не оглядываясь.

В других местах Танто замечал признаки того, что грунт выравнивали и придавали ему форму. Растения на этих участках росли рядами, напоминая огородные делянки, которые так усердно возделывали в долине Кири мать и другие выходцы из Дара. Заинтригованный, он подошел ближе к этим прямоугольным участкам и обнаружил, что земля в них разделена на длинные узкие гряды при помощи низких каменных стенок. Почва скрыла камни, а поскольку толщина грунта и его влажность на межах и на грядках отличалась, то и растения там и там произрастали разные.

Что же такое, интересно, тут вообще происходило? Танто вздрогнул, поймав себя на мысли, что это могут быть следы порабощения земли проклятыми людьми Пятой эпохи.

Иногда у склона кургана или на берегу реки он натыкался на человеческие скелеты. Отсутствие шкур или иной одежды указывало на то, что люди эти умерли очень давно, а незнакомые костяные и каменные предметы близ останков говорили о том, что они не принадлежали к степным племенам, во всяком случае уж точно не к агонам. Были ли это люди Пятой эпохи, погибшие, когда боги очищали этот город гордыни? Или отважные искатели приключений, пренебрегшие гневом богов, чтобы исследовать это запретное место? А может, беглецы вроде него самого, пытавшиеся найти укрытие от погони, спрятавшись в Городе Призраков? Теперь, увы, уже никто не узнает правды.

Танто, выросший среди степняков, совершенно не боялся костей. Он спокойно разбирал их, брал те части, которые считал нужными, а остальные ломал на мелкие кусочки. Из костей он конструировал арукуро токуа – игра с ними помогала снять напряжение, а еще это был способ почтить дух умерших. В каждого костяного зверя мальчик вкладывал сделанную из фрагментов кости логограмму дара: «отец», «мать», «рот», «сердце», «вера», «рыба», «птица» и так далее. Раньше, когда они еще жили в долине Кири, он терпеть не мог упражнений с логограммами, но теперь благодаря им создавалось ощущение, будто он разговаривает с матерью.

Продолжая путь, Танто оставил свои арукуро токуа, уникальные конструкции, сочетающие мудрость ано с мастерством степного народа. Подгоняемые дождем и ветром, они сами по себе отправятся исследовать курганы.

Как-то раз, заблудившись в тумане, повисшем в лощинах между холмами и не рассеявшемся даже после восхода солнца, мальчик взобрался на высокий курган, чтобы сориентироваться. И обнаружил на вершине круглую каменную площадку с отметками, высеченными по краю. Все линии сходились в одной точке, точно в центре круга. Танто предположил, что отметки указывают на положение звезд или неких видимых с платформы ориентиров, но каких именно – понять не мог.

По ночам он всегда старался устроиться на склоне одного из курганов, предпочтительно в выложенной камнем пещере. Это помогало защититься от промозглого холода топкой низины, а также, как Танто надеялся, и от хищников: вряд ли те полезут на такую высоту. До сих пор ему не встретилось никаких опасностей, вроде жутковолка или саблезубого тигра, но спал он чутко, всегда держа руку на праще или на костяном топорике.

Танто стер ноги на внутренней стороне бедер, и потертости отказывались заживать. Он травился водой из чашки-черепа, поскольку не мог отфильтровать ее как следует, и лежал в бреду, пока ему не становилось лучше. Он потерял счет дням, проведенным в Татен-рио-алвово. Он плакал по ночам, скучая по брату, Налу, Радзутане, Сатаари и остальным. Но понимал, что зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад, а потому у него нет иного выбора, кроме как идти дальше.

Туман в лощинах становился все гуще. Подобно Афир и Кикисаво, когда те приближались к богам, большую часть времени Танто теперь брел наугад, не имея представления, куда именно идет.

Наконец, после очередной ночи бесцельных хождений, бедняга пал духом и готов был уже сдаться усталости и отчаянию: лечь и не вставать больше, отдав свое тело на растерзание стервятникам.

«Поутру я заберусь на ближайший курган и умру под Оком Кудьуфин».

Перед рассветом ему потребовались все силы, чтобы подняться на холм. Танто ждал последнего восхода в своей короткой жизни.

– Папа, мама, простите меня, – прошептал он, и слезы покатились у него по щекам.

Солнце поднялось над горизонтом на востоке и растопило туман своим золотым сиянием. Мальчик посмотрел в сторону светила, и из горла его вырвался радостный крик. Искусственное сооружение находилось так близко, что достаточно было, казалось, протянуть руку.

Он дошел до самого большого кургана из всех, возвышавшегося, словно гора, в центре Города Призраков.

Танто был уверен, что самое могущественное оружие Пятой эпохи, если оно вообще существует, должно быть спрятано внутри главного кургана. Курган этот, который мальчик про себя окрестил Великим, доминировал над Городом Призраков, как Большой шатер пэкьу льуку над Татеном, и наверняка служил последним приютом для надменных вождей той порочной эпохи.

Почувствовав прилив сил, следующие несколько дней Танто потратил, лазая по рукотворной горе в надежде найти вход внутрь. Но в отличие от большинства курганов, мимо которых ему довелось проходить, он не обнаружил ни пещер, ни потайных входов, ни тропинок, ни лестниц; здесь не было площадки наверху или подпорных стенок по бокам. Сооружение оказалось идеально симметричным, имело овальную форму снизу доверху, а стороны его были гладкими и изящными, как панцирь черепахи. Если бы не эта идеальная симметрия, исполинский курган легко можно было принять за поросший сочной травой и лесными цветами всех оттенков холм естественного происхождения.

Теперь, когда Танто оказался буквально в одном шаге от цели, было невыносимо думать, что он не в силах переступить через этот последний порог. На вершине гигантского кургана бедняга опустился на колени и горько расплакался. Неужели боги агонов позволили ему забраться так далеко затем лишь, чтобы посмеяться над его беспомощностью?

Наплакавшись, Танто поднялся и снова принялся за поиски. Истории, рассказанные матерью и шаманами, придавали ему новых сил. Кикисаво и Афир не сдались, когда заблудились в тумане, и герой Илутан тоже не сдался, будучи пойман в ловушку в логове коварных демонов. Он последует их примеру.

С наивысшей точки мальчик внимательно обозрел подножие кургана. По продольной оси тот был сориентирован с севера на юг, а с каждой из поперечных его сторон, отделенные коротким отрезком утоптанной земли, располагались поля с небольшими каменными кучами, напомнившими ему кладбище в долине Кири. На западе, там, откуда Танто пришел, росла рощица, отделяющая гигантский холм от его меньших собратьев.

А вот на востоке, где поднималось солнце, он увидел кое-что необычное. От подножия кургана на мили на восток тянулся болотистый луг, похожий на озеро из трав, и лишь за ним снова начинались курганы. Во время своих исследований Танто избегал подходить слишком близко к этой стороне холма, так как был непривычен к подобному ландшафту, да и, будучи однообразным, тот не пробуждал в нем любопытства. Но теперь, увидев все сверху в ином ракурсе, мальчик заметил в траве круги и овалы, выделявшиеся в основной массе растительности своим чуть более светлым оттенком.

Он спустился, преодолев большую часть склона, чтобы рассмотреть все повнимательнее. Эти цветные пятна на восточной стороне громадной насыпи образовывали длинную арку, охватывающую основание, подобно жемчужному ожерелью на шее какой-нибудь принцессы Дара в историях, которые рассказывала им с братом мама. Одно из пятен особенно привлекло внимание Танто. Оно было больше остальных, шагов сто в диаметре, да и травы, которой оно поросло, мальчик никогда прежде не встречал. В свете солнца ее широкие округлые стебли колыхались, словно бы плыли по волнам. А еще здесь ощущался непривычный запах – сладковатый и гнилостный одновременно. От этого смрада в животе у Танто сразу забурчало, а к горлу подкатила тошнота.

Заинтригованный, мальчишка подобрался ближе, цепляясь руками и ногами, чтобы не скатиться по крутому склону. Загадочное пятно было уже совсем рядом. Здесь запах ощущался еще сильнее. Танто стал осторожно спускаться, не отрывая глаз от пятна. Да, сомнений не было – трава там колыхалась.

Вдруг из пятна выпорхнула птица и с сердитым чириканьем, взмахивая трепещущими радужными крыльями, устремилась прямо в лицо мальчику. Он инстинктивно вскинул руки, защищаясь, и перенес весь вес тела на ноги. Камешек, на который опиралась его правая ступня, не выдержал, и Танто заскользил вниз по склону.

Птица норовила клюнуть его в лицо и громко верещала, хлопая крыльями. Танто отчаянно старался найти опору. Он цеплялся за траву, целыми пучками выдирая ее из земли, раня ладони острыми стеблями и морщась от боли. Но, увы, все попытки замедлить спуск были тщетными. Он в растерянности перекатился: раз, другой, третий, – а потом достиг зеленого пятна.

Округлые стебли расступились, словно бы распахнулась пасть некоего чудовища, и мальчик исчез в его зеве, не успев даже вскрикнуть.

Поросшая травой степь, раскинувшаяся в некоторых местах между огромными курганами Города Призраков, была непривычна для Танто, родившегося и выросшего в долине Кири. Но племена, вечно кочевавшие на спинах гаринафинов из одного конца Укьу-Гондэ в другой, сразу опознали бы в этой местности уменьшенную версию травяного моря.

В некоторых степных районах, где условия оказывались особенно благоприятными, обычная скудная растительность вроде низких колючих кустарников и кактусов уступала место сочной зеленой траве, столь высоко ценимым кочевниками пастбищам. Иные из наиболее крупных таких областей тянулись на сотни миль в каждом направлении. Когда стоишь посреди подобного пространства, возникает иллюзия, будто ты находишься в океане: ветер гонит волны из колыхающихся стеблей, а различные оттенки травы, растущей более темными и светлыми полосами, напоминают тени на морской воде.

Хотя покрытая зеленью поверхность и кажется монолитной, под травяным морем картина выглядит столь же сложной и разнообразной, как в морской стихии. Миллионы копыт кочующих коров, туров, муфлонов и овец оставляют вмятины и отпечатки; навозные кучи и обглоданные стервятниками скелеты, возвышающиеся над корнями, подобны мелям и рифам; внезапные наводнения проделывают каналы и русла, быстро затягивающиеся возродившейся травой. Самые ничтожные, локальные изменения высоты грунта ведут, так сказать, к столкновению интересов – целые армии семян и ростков сходятся в бою: каждый из видов борется за право доминировать над ландшафтом и основать свою миниатюрную растительную империю. Умей трава, папоротник, кактус и кустарник говорить и петь, они наверняка сложили бы свой собственный эпос, воспевающий эти великие битвы, сезон за сезоном разыгрывающиеся среди зеленых племен.

Да и спустившись еще ниже под землю, мы столкнемся с неменьшим разнообразием обитателей зеленого моря. В почве, в своих темных пределах, обнаружатся иные существа. Суслики, мыши, кроты и бурундуки выкапывают туннели и прокладывают лабиринты, питаясь корешками, клубнями, личинками и червями. Некоторые из них ведут жизнь уединенную, словно рыбы в глубинах моря, а другие объединяются в племена, где существует целая иерархия (вспомним муравьев, воздающих почести своей царице; вот и среди млекопитающих происходит то же самое), и строят подземные города, способные соперничать сложностью с мегаполисами в далеком Дара. Они роют обширные подземные кладовые, где хранятся припасы на долгую зиму, и просторные залы, где короли и королевы возлежат на роскошных подстилках из преющей травы и выслушивают донесения своих облаченных в меховые шубки попискивающих слуг о том, что происходит далеко наверху.

Время от времени эти подземные дворцы обрушиваются под копытами кочующего скота или по вине чрезмерно увлекшихся строителей. Их руины остаются глубокими кратерами среди дерна, этакими безмолвными памятниками славы чужой цивилизации. Очередная эпоха заканчивается, и грызуны-подданные уносят монархов прочь, дабы основать новое поселение в другом месте, а дно ям покрывают трава и папоротники. Во время дождей эти полости заполняются, затапливая траву на дне, и мертвая, гниющая растительность образовывает водонепроницаемый слой, препятствующий впитыванию влаги. Тогда озерца со стоячей водой зарастают водорослями, которые благодаря своему цвету сливаются с окружающей флорой и не выдают своего существования ничем, кроме гнилостного запаха.

Эти потаенные мертвые пруды становятся настоящими ловушками для неосторожных путешественников, пересекающих травяное море. Хотя кочующие стада подчас пользуются ими как поилками, нередко теленок или ягненок, а иной раз и взрослое животное сваливаются туда и тонут. Степняки называют такие озерца в траве водными пузырями, и в некоторых этих пузырях, самых глубоких и широких, за долгие годы существования скапливается множество скелетов.

Скользкие стебли водорослей лезли в рот, ноздри и закрывали Танто глаза, когда он оказался под поверхностью воды.

От мерзкого вкуса холодной жижи его сразу замутило, но мальчик заставил себя сглотнуть, зажмурил глаза и подавил рвотный позыв, понимая, что поддаваться панике нельзя, ибо это означает неизбежную гибель. Он погружался в яму, болтая ногами в надежде нащупать дно или стенки.

«Ничего».

Танто заставил себя открыть глаза и с изумлением обнаружил, что вода вокруг достаточно прозрачная, чтобы видеть. Хотя поверхность затягивали плавучие водоросли, но отмершие ростки давно уже опустились на дно, и вода была чистой. Проходя через зеленые листья наверху, лучи солнца проникали глубоко, озаряя пространство вокруг призрачным, каким-то сверхъестественным сиянием.

«Вверх. Нужно вынырнуть на поверхность».

Не обращая внимания на жжение в легких и забитый скользкой массой рот, мальчик еще сильнее сжал губы и поплыл к зеленому потолку. Танто порадовался, что мама заставила его научиться плавать – то было умение, которым мало кто из агонов, если не считать жителей побережья, мог похвастаться.

Краем глаза он уловил что-то в свете солнечного луча. Сердце екнуло, отказываясь поверить. Но времени исследовать находку не было. Нужно немедленно подняться на поверхность.

Танто отчаянно молотил ногами и руками, тогда как легкие сдавливало все сильнее, а поле зрение сузилось до туннеля с блестящей зеленой пленкой на конце. Как раз в тот момент, когда силы уже закончились, он вырвался на затянутую водорослями поверхность, на яркий солнечный свет.

Мальчик сплюнул жижу и глотнул воздуха, а потом его стошнило. Он подплыл к берегу озерца и ухватился за торчащие корни, отдохнул на плаву, дожидаясь, пока сердце начнет биться ровно, а тело привыкнет к холодной воде. Когда Танто уже приготовился вылезти на надежный берег, в душе у него зародилось сомнение. Он же видел что-то внизу. Нельзя вот так просто уйти, не выяснив, что именно.

Отвязав висящую на спине котомку, мальчик бросил ее на берег. Без этой обузы двигаться в воде будет легче и быстрее.

Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы приготовиться к погружению, радуясь, что нос не ощущает больше отвратительного смрада. А потом сжал губы, нырнул и поплыл туда, где заметил белый проблеск.

На поверку им оказался человеческий скелет, лежащий на дне озерца в такой позе, как будто он спит. Бледные кости ребер и таза причудливо поблескивали в зеленом свете. Танто подплыл к скелету и решил забрать с собой ребро или руку мертвеца, чтобы подставить их Оку Кудьуфин и освободить таким образом заточенную здесь несчастную душу.

Но, потянувшись к скелету и проведя пальцами по грязи на дне озерца, он нащупал нечто неожиданное. Под тонким слоем ила и гниющих водорослей был камень.

Удивленный, Танто проверил дно. Все оно было вымощено камнем. Выходит, этот водоем был создан не роющимися в земле животными, а человеком?

Мальчик ухватил левую руку скелета и потянул ее. Вместо того чтобы распасться, костяк поднялся со дна целиком. А оказавшись на плаву, замахал конечностями, словно бы в некоем медленном, сонном танце. Танто смотрел как завороженный. Быть может, скелет хочет сказать ему, что предпочитает остаться в колодце?

Танто заметил, что пальцы костяной руки, за которую он тянет, согнуты, все, за исключением указательного, который как раз словно бы на что-то указывал. Мальчик посмотрел в ту сторону и увидел выложенный камнем проем, где покоился скелет. Из проема вылез крабик и тут же юркнул обратно.

Мальчик снова вынырнул, чтобы глотнуть воздуха и решить, как быть дальше. Проем в каменной стене был достаточно велик, чтобы проплыть сквозь него, и вел вглубь кургана.

В древних легендах герои всегда искали знаки. Танто не сомневался, что только что получил таковой.

Следует хотя бы попробовать.

Зажмурив глаза, он взмолился, обращаясь к богам: «Наверх я снова не поднимусь. Если вы хотите, чтобы я нашел оружие, дабы освободить народ агонов, пожалуйста, помогите мне!»

И нырнул.

Протискиваясь через узкий подводный туннель и активно орудуя при этом руками и ногами, Танто скорее полз, чем плыл. Он старался двигаться как можно быстрее, в надежде, что вскоре туннель пойдет вверх.

Доходивший из водного пузыря позади свет стал тускнеть. Мальчик вглядывался в тьму впереди и ничего не видел.

В легких давило ужасно, возникло такое ощущение, будто он вот-вот лопнет. Все тело отчаянно подавало ему сигналы: нужно возвращаться.

Танто остановился и попробовал развернуться, но туннель оказался слишком узким. Пятиться задом? Но это будет слишком медленно. Он не успеет вернуться в пузырь. Он пропал.

Упрямая гордость колыхнулась в сердце. Воин агонов предпочтет погибнуть лицом к врагу. Он поползет дальше, насколько хватит сил, и умрет, сражаясь.

Мальчик еще усерднее заработал локтями и коленями, напевая про себя боевую песню агонов.

Мысли начали путаться. Боль в груди и в горле угнетала его, словно надвигающаяся гроза.

«Ну вот и все. Я сделал, что мог».

Танто решил открыть рот и впустить воду в легкие. Он отдал своему делу все силы, но их оказалось слишком мало.

Мальчик перестал бороться и просто поплыл. Он открыл рот и вдруг… почувствовал, как его голова выныривает из воды. Резкий до боли поток живительного воздуха наполнил горло и легкие. Танто закричал от облечения, издав звук, похожий на смех и на рыдание одновременно.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Он находился в большой пещере внутри Великого кургана. Над головой мерцали, подобно звездам, крошечные светлые точки. Если они означают потолок пещеры, то она намного просторнее любой другой пещеры, в которой ему доводилось бывать прежде, включая самую большую яму-кладовую в долине Кири, где помещался годовой запас вяленого мяса и прочих продуктов.

Огни наверху отражались в водах мелкого озера, в котором Танто оказался, заставляя его думать, будто он плывет среди звезд.

Даже если вожди Пятой эпохи были людьми порочными, величие места, где они обрели упокоение, вызывало в нем благоговение.

– Спасибо вам, о вожди Пятой эпохи, – прохрипел мальчик. – Не знаю, герои вы или негодяи, но я чувствую себя ничтожно маленьким в вашем присутствии.

Внутреннее пространство кургана оказалось целым лабиринтом ответвляющихся туннелей и таинственных гротов. По большей части Танто бродил в темноте. Развести огонь не представлялось возможным, ибо перед тем, как нырнуть в водный пузырь, он избавился от котомки. Теперь мальчик жалел о своем необдуманном решении. Ведь там хранилась зажигалка, устроенная по принципу действия зубов гаринафина: то было одно из немногих нововведений принцессы Тэры, которые агоны охотно приняли.

Однако небольшие скопления светящихся грибов, растущих на потолке и на стенах, давали немного света. По стенам, выложенным из поросшего мхом камня, сбегали ручейки воды. Танто предположил, что это дождевая вода: она попадает на курган, просачивается через почву и со временем собирается на дне в озерцо, через которое он пробрался.

Мальчик понятия не имел, куда нужно идти и что он вообще ищет, но, повинуясь интуиции, на развилке туннелей всегда выбирал тот, который уводил выше. Несколько раз Танто упирался в тупик, где обрушившийся туннель преграждал путь дальше, и вынужден был возвращаться обратно.

Многие из помещений, через которые он брел, были пустыми – или казались таковыми при тусклом свете грибов. Иногда попадались каменные сосуды и полки, но ему было невдомек, для каких целей или обрядов они могли использоваться. В некоторых комнатах обнаруживались лежащие на погребальных носилках скелеты, – вероятно, то были великие воины или вожди. В возбуждении Танто всякий раз бросался к носилкам, но находил рядом с останками только незнакомой формы оружие из кости или камня. Костяное оружие было коротким, изящным и тонким, без всяких тяжелых узлов и острых зубов, к которым он привык. Каменные орудия имели тупые кромки и выглядели очень неуклюжими, и Танто сложно было представить, как такими можно успешно сражаться.

Не желая бросать оружие, не испытав его получше, он брал некоторые из костяных орудий и подбрасывал в воздух, ожидая, что сейчас блеснет молния или ударит гром. Но предметы были такими древними, что зачастую рассыпались в руках, стоило лишь только к ним прикоснуться.

Чувствуя голод, мальчик решил пойти назад, пока не окажется в той пещере, через которую вошел внутрь, и выплыть обратно. Теперь он знал путь в курган и мог возвратиться сюда, получше подготовившись, с запасом провизии. Всегда выбирая на развилках уходящее вниз ответвление, Танто вернулся в большую пещеру с озером на дне. Сделав несколько глубоких вдохов и внутренне настроившись на холод, он нырнул, отыскивая проход, который должен был вывести его к водному пузырю снаружи.

Спустя примерно час, после бесплодных ныряний и поисков, бедняга лежал, свернувшись в клубочек, на берегу озера и дрожал. Поначалу, вдохновленный находкой, Танто даже и не подумал отметить, где расположен туннель, через который он вошел, и теперь не мог найти его в темной холодной воде. Более того, мальчик не был даже уверен, что это та самая пещера, через которую он сюда попал. Курган был так огромен, что в его основании могло с легкостью поместиться несколько таких пещер.

Запертый в Великом кургане, Танто оказался перед необходимостью как-то добывать еду. Поскольку и Сатаари, и Радзутана предупреждали детей об опасности употреблять в пищу неизвестные грибы, мальчик держался от них подальше. По счастью, озерцо населяли рыбы, чьи тела тоже светились в темноте. Они не отличались бдительностью, поскольку даже и предположить не могли, что окажутся чьей-то добычей. Танто удавалось ловить их при помощи ковша, сделанного из черепа, позаимствованного в одной из комнат. Рыбы были бледные, почти прозрачные и извивались во рту, словно скользкие черви.

Поев, мальчик перестал дрожать и осознал, до какой степени устал. Он лег, говоря себе, что просто ненадолго смежит веки. И уснул еще до того, как полностью закрыл глаза.

Проснувшись, Танто ощутил жар и головокружение. Руки и ноги казались тяжелыми, суставы ломило. На глаза навернулись слезы. Он заблудился и не сумел толком позаботиться о себе. Невероятная тоска по маме с папой охватила сердце мальчугана, он плакал и улыбался поочередно, представляя, как будут ругать его родители за глупую затею, а потом обнимут сына и все исправят.

Бедняга так ослаб, что бегство из рукотворной горы сделалось для него еще менее достижимой целью. Потерявшийся и оробевший, Танто принялся бесцельно бродить по туннелям. Какие-то невидимые создания бросались прочь при приближении человека, а иногда он чувствовал, как что-то скользкое касается его ног, заставляя отпрыгивать в сторону и испуганно вскрикивать. Из темноты тут и там смотрели пары горящих глаз, и, хотя мальчик старался стоять неподвижно, чтобы подкараулить и схватить этих существ, они неизменно уклонялись и исчезали, стоило лишь ему сдвинуться с места.

Во рту пересохло. Танто подошел к стене и, забыв об опасности, принялся слизывать воду, которая текла между светящимися грибами. Вкус был одновременно горький и сладкий, язык пощипывало.

Когда его обуревала усталость, он засыпал, а проснувшись, снова бродил туда-сюда. Время утратило смысл, Танто старался заглушать вечно донимающий его голод, поглощая оторванные от стены кусочки едкого мха. Иногда он, похоже, засыпал прямо на ногах и в своих галлюцинациях, длившихся, может быть, минуты, а может быть, часы, переносился в долину Кири или в поселок близ Татен-рио-алвово.

Внезапно видения прекратились. Мальчик облизал потрескавшиеся губы и утер со лба горячечный пот. Он находился в большой пещере, возможно даже еще более просторной, чем та, через которую попал в курган. Все ее стены тускло светились, словно поверхность луны, светом более ярким, чем ему доводилось видеть где-нибудь в туннелях. На возвышенной платформе впереди Танто разглядел два покоящихся там скелета.

Он добрел до помоста. Скелеты были высокие, широкоплечие и уложены валетом – так, что ноги одного находились напротив головы другого. Вокруг них располагались все те же образчики странного и бесполезного оружия, на которые Танто уже вволю насмотрелся. Правда, с этими предметами вооружения было что-то не так.

«Длиннее они, что ли? Нужно посмотреть поближе…»

Внезапно раздался какой-то громкий гул, заставивший его подпрыгнуть. Мальчик сжался, зажмурился и заскулил, ожидая, что сейчас заточенные в этом лишенном солнечного света кургане духи жестоко покарают его за то, что он вторгся в их загробную жизнь.

Когда спустя какое-то время ничего больше не произошло, Танто боязливо открыл глаза. Он исследовал подножие помоста и вскоре обнаружил причину недавнего шума. Вокруг помоста были рядами расставлены цилиндрические сосуды, и при своем неосторожном приближении он разбил несколько из них. Сделаны были они не из черепов, по обычаю степных народов, но из обожженной глины. С колотящимся сердцем мальчик потянулся к разбитым емкостям в надежде, что в них хранились некие магические предметы. Дрожащие пальцы крепко сжали находку.

Не способный четко видеть, Танто поднес руки к лицу, раскрыл ладони, понюхал содержимое глиняных сосудов и коснулся его кончиком языка.

«Семена или высохшая скорлупа».

Голод зарокотал в животе, пробудившись к жизни, как раздуваемый ветром костер. Челюсти свело, и десны резанула боль, когда зубы раздавили твердую скорлупу. Жуткий, мерзкий вкус наполнил рот: то ли от крови, то ли от содержимого скорлупы – трудно было понять.

Мальчик опустил руки и горько заплакал. Горячка и слабость усиливались, у него не осталось больше сил для поисков и исследований. Получается, он подверг риску свою жизнь ради ерунды. Нет здесь никакого магического оружия, при помощи которого можно было бы разгромить льуку и отомстить за родителей. Он не Афир и не Кикисаво. После всего, через что ему довелось пройти, боги не сочли его достойным.

Танто улегся рядом со скелетами и закрыл глаза. Ему подумалось, что в далеком будущем, когда другие исследовали проникнут в запретные земли и найдут маленький скелет близ двух огромных, они наверняка подумают, что это один из слуг великих вождей Пятой эпохи.

Что ж, быть по ошибке принятым за героя – не самый скверный исход, пусть даже он умрет и не под Оком Кудьуфин.

Мальчик закрыл глаза и провалился в глубокий сон, от которого, как он знал, ему уже не очнуться.

Глава 6

То, что нельзя услышать

Горы Края Света, восьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за девять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Ранения Тэры оказались сравнительно легкими. Саблезубый тигр лишь немного поцарапал ее когтями, оставив на руке четыре уродливые полосы. Благодаря снадобьям Адьулек и заботе Торьо принцесса быстро поправлялась.

– Саблезубый тигр известен своим умением завораживать жертв безмолвным ревом, – пояснил Таквал. – Самцы, охотящиеся в одиночку, отлично лазают по горам. Это моя вина: я недостаточно хорошо разведал местность.

– Откуда ты узнал, что со мной беда? – спросила Тэра.

– Га-ал позвал нас. Гаринафины могут слышать друг друга на большом расстоянии, хотя мы не всегда способны уловить издаваемые ими урчания и крики.

Тэре вспомнилось, как забеспокоились гаринафины в лагере в долине Кири как раз перед нападением Кудьу, притом что никто из людей ничего не слышал. Мир полон чудес.

Обеспокоенный тем, что отчаянный зов Га-ала мог быть услышан преследователями льуку, все еще находящимися где-то поблизости, Таквал усилил дозоры на окружающих пиках. К счастью, никаких признаков погони со стороны льуку снова не обнаружилось.

Как бы ни старались Таквал и Типо То укрепить дисциплину, однако пребывание на одном месте неизбежно вело к постепенному ослаблению бдительности часовых. Переход на новую стоянку был, очевидно, разумным решением. Но беглецы не горели желанием уходить отсюда, полюбив эту так долго служившую им приютом долину. После долгих споров Таквал и Тэра решили, что рискнут остаться здесь до возвращения Аратена.

– Он столько претерпел, чтобы найти нас, – сказала принцесса. – Мы должны дождаться его.

Поправляясь, Тэра обсуждала с Сами Фитадапу удивительный опыт, который она пережила при встрече с саблезубым тигром.

– Истории про неслышимые звуки, которые способны издавать только животные, известны и в Дара, – промолвила ученая. – К примеру, охотники на острове Экофи утверждают, что слоны могут тайно переговариваться друг с другом на больших расстояниях, однако даже самое чуткое человеческое ухо не в состоянии ничего уловить.

– Но могут ли эти неслышимые звуки каким-то образом… воздействовать на людей? – поинтересовалась Тэра.

Сами задумалась.

– Некоторые ныряльщики за жемчугом на Волчьей Лапе рассказывали мне, что, погружаясь в море вблизи от гигантских китов, испытывали иногда ощущение присутствия Тацзу – ими внезапно овладевали апатия и усталость, как если бы исполинская рука схватила их под водой. Это очень опасно. Они настаивали, что песен китов при этом не слышали.

«Любопытно… Как там любили повторять Дзоми и Луан Цзиаджи? „Вселенная познаваема“».

– Давай-ка займемся этим, – предложила Тэра. – Я чувствую, что здесь кроется некая тайна… разгадка которой может нам помочь.

Сами и Тэра расспрашивали Таквала и других агонов, дабы узнать побольше историй о загадочных переговорах гаринафинов на больших расстояниях, о степных мышах и лунношкурых крысах, удирающих подальше от морского побережья за несколько часов до того, как нахлынет волна цунами, об охотниках, павших жертвой безмолвного рева саблезубого тигра.

Но истории остаются всего лишь историями. Не в силах Сами было вызвать землетрясение или цунами и понаблюдать за реакцией животных, да и попросить поймать саблезубого тигра для дальнейших с ним экспериментов она тоже не могла. Гаринафины представлялись идеальным объектом для научных изысканий, но, сколько бы ученая ни пыталась, ей так и не удалось понять, когда же они поют неслышимую песню. Сами использовала целую серию усиливающих звук приспособлений: эхо-камеры в основании утесов, увеличенных размеров рупоры и даже совершенно темную и тихую пещеру, куда заманила Алкира… Но так и не могла с уверенностью сказать, что хоть раз услышала нечто неслышимое при иных обстоятельствах.

– Если бы существовал способ сделать звук видимым, – сокрушалась Сами. – Вот бы найти возможность слышать то, чего не слышно, и видеть то, чего не видно.

Когда Сами ушла, Тэра долго размышляла над этим ее замечанием.

Принцессе подумалось, что они избрали для решения загадки ошибочный путь. Подобно Дзоми и Луану Цзиаджи, молодая ученая старалась объяснить мир, не допуская существования в нем сверхъестественного. К тому же стремилась и сама Тэра. Тем не менее недавно на горном уступе она действительно пережила нечто необычное, и невозможно было забыть то невероятное ощущение, словно бы тебя окутывает некая мистическая субстанция, удивительное чувство принадлежности к степному миру агонов, полного растворения в нем и участия в великом повествовательном танце в присутствии неких высших существ.

«Познаваема ли вселенная? – размышляла Тэра. – Даже если можно с математической точностью описать каждый удар сердца и каждый наш вздох, идеально воспроизвести при помощи хитроумного приспособления, как в затемненной комнате Фары, любую морщинку и любую складку, не упустить из внимания ни единого звука из лепета или воркования, – достаточно ли этого, чтобы исследовать радость, которую я испытала, когда в первый раз взяла на руки Кунило-тику или Джиана-тику? Способен ли тот, кто слышал каждый шепот, заметил каждый смущенный взгляд, прочел все написанные сердцем письма и внимал всем потаенным молитвам, видел каждый жаркий поцелуй и трепетную ласку, объяснить в конце концов саму природу любви, связывающей меня с Дзоми и Таквалом?

Есть вещи, которые нельзя увидеть, голоса, которые нельзя услышать, истина, которую нельзя познать, а можно только прочувствовать.

Возможно ли стремиться к познанию вселенной, одновременно веря в сверхъестественные таинства?»

Тэра пыталась понять, хватит ли ей храбрости держать свое сердце пустым, открыться возможностям, целиком погрузиться в каноны, согласно которым живет ее вновь приобретенная родина.

Поутру она пошла к Адьулек, старой шаманке, и обратилась к ней:

– Голос Пра-Матери, можешь ли ты обучить меня вашим таинствам?

Шаманка настороженно посмотрела на нее. Принцесса никогда не производила на Адьулек впечатление особы религиозной или благочестивой, да и интереса к мистическим практикам агонов она тоже сроду не проявляла.

Но Тэра подробно описала ей, что пережила на горном уступе при столкновении с саблезубым тигром, и заключила:

– Я уверена, что ощутила тогда присутствие богов.

– Возможно ли, – пробормотала старуха-шаманка, – чтобы принцесса Дара сделала первые шаги к тому, чтобы почитать наших богов и бояться их? – Она немного помолчала, а затем покачала головой. – Наши мистерии… они предназначены лишь для детей Афир.

– Но я ведь вышла замуж за агона, – заявила Тэра. – Разве не в обычае степняков принимать в племя чужака, который желает быть одним из вас? Не откажут же мне боги только из-за того, что я не родилась дочерью Афир, а стану таковой?

Шаманка долго смотрела не Тэру, а потом, с едва заметным намеком на улыбку на губах, кивнула и протянула ей руку.

Аратен вернулся с еще более удручающими новостями.

– Говорят, что собранные Кудьу ученые умы еще сильнее сузили временной промежуток, пытаясь определить дату открытия очередного прохода в Стене Бурь, – сообщил он.

– И какова же их последняя догадка? – спросила Тэра.

– Шаманы и гадатели разделились на три партии. Первая полагает, что Стена Бурь откроется в последнюю луну следующего лета, ближе к осени.

Принцесса кивнула. Это было позже настоящей даты открытия прохода, которую знали только они с Таквалом. Она внимательно смотрела в глаза Аратену:

– Продолжай.

– Вторая партия считает, что это произойдет как раз осенью.

Тэра снова кивнула. Этот прогноз был еще более неправильным. Если все три группы мудрецов сделают ставку на вторую половину следующего года, то, может, ей и беспокоиться не о чем. Если Кудьу станет планировать новое вторжение, основываясь на этих ошибочных расчетах, его флотилия прибудет к месту спустя много времени после того, как проход в Стене Бурь закроется.

– А вот последняя группа думает, что открытие произойдет ближе к концу весны, скорее всего в первую луну лета.

У Тэры упало сердце. Если Кудьу предпочтет поверить третьей партии, его экспедиция вполне может увенчаться успехом. Чтобы успеть к открытию прохода в Стене Бурь, пэкьу следует отправить флот уже через десять месяцев, а это означает, что у нее почти нет времени, чтобы его остановить.

– Известно ли тебе, какая из партий пользуется наибольшей поддержкой?

Аратен словно бы немного стушевался под ее пристальным взором:

– Нет… я не знаю этого.

У Тэры голова шла кругом. Ей сложно было понять, как вообще могут возникать различные противоборствующие партии, когда дело касается математических расчетов. Единственным разумным объяснением могло служить то, что подданные Кудьу рассматривают эту проблему не как чисто научную, а потому при обсуждении в расчет принимаются доводы, знамения, предсказания и суеверия. Это давало ей шанс: уверенность тех, кто пытается истолковать необъяснимое, можно поколебать.

– Скажи, а существует ли для нас возможность посеять среди льуку слухи, которые склонят мнения «экспертов» в ту или иную сторону? – поинтересовалась она.

Аратен задумался:

– Я могу вернуться в Укьу-Гондэ и попробовать выяснить. Но к которой из дат должны подталкивать слухи?

– Следует ориентироваться на как можно более позднюю. Третьей из упомянутых тобой партий нельзя дать победить в споре.

На лице Аратена появилось достаточно противоречивое выражение, в котором неудовольствие смешивалось с другими эмоциями, как радостными, так и не очень.

Тэра чувствовала себя просто ужасно. Старого воина наверняка страшит перспектива снова подвергаться опасности. Ему явно не хочется возвращаться обратно.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Это жизненно важно, как для дара, так и для агонов!

Аратен кивнул:

– Я понимаю, принцесса.

– И вот еще что… если возможно, попытайся разузнать побольше про пэкьу-тааса и других детей.

– Хорошо, принцесса.

На этот раз Аратен выразил желание взять с собой воинов, которых привел к Таквалу, а заодно и Га-ала.

– Чем больше языков, тем скорее расходятся слухи, – заявил старый тан. – А Га-ал поможет нам перемещаться быстрее и дальше.

Однако Таквалу такой план совсем не нравился. Отправление Аратена обратно в Укьу-Гондэ в качестве шпиона и сеятеля слухов означало, что их отряду и дальше придется оставаться в долине, дожидаясь его возвращения. Хотя Аратен заверял, что Кудьу сейчас поглощен загадкой открытия нового прохода в Стене Бурь и мало кто из льуку заинтересован в поимке беглецов, Таквал чувствовал себя обязанным свести риск к минимуму.

– Если ты со своей группой намерен и дальше выдавать себя за танто-льу-наро, вы будете выглядеть более убедительно, не имея при себе гаринафина. Не стоит лишний раз испытывать судьбу. Исполните просьбу Тэры и возвращайтесь как можно скорее.

Аратену пришлось согласиться с пэкьу, признав, что тот говорит дело.

Ну а Тэра порадовалась, что Га-ал остался: ей доставляло удовольствие учиться летать на нем.

В общем, старый тан агонов и его воины покинули потаенную долину, пообещав вернуться к концу следующего месяца.

В ожидании Аратена Тэра продолжала изучать под руководством Адьулек религиозные мистерии агонов, а также исследовать вместе с Сами и Торьо природу неслышимых звуков.

Принцесса поделилась с молодой ученой историей из своего детства, когда ей довелось стать свидетельницей того, как колебания металлических пластин моафьи становились видимыми благодаря сетке линий на шелковом экране.

– Это справедливо и по отношению к струнам цитры, – заметила Сами.

– Все ли звуки проистекают от вибраций некоего посредника? – спросила Торьо.

Сами призадумалась:

– Любопытная теория… Она определенно выглядит справедливой по отношению к музыкальным инструментам. Эх, жаль здесь нет Радзутаны: он наверняка вспомнил бы какую-нибудь забытую отсылку к одному из древних томов…

– Забудь про древние тома, – вздохнула Тэра. – Мы здесь сами по себе. Давай будем исходить из моей теории, которая заключается в том, что даже неслышимые звуки тоже являются вибрацией. В таком случае для изучения неуловимых звуков следует постараться не услышать их, а почувствовать.

Сами явно удивилась. Потом хмыкнула:

– Это вроде как ощутить вибрацию грунта во время повествовательного танца? Спасибо, принцесса! Теперь, стоило вам лишь высказать предположение, это кажется таким очевидным.

– Подчас простой булыжник оказывается необходимым, чтобы замостить дорогу к руднику драгоценного нефрита, – промолвила Тэра.

– Ложная скромность ни к чему, принцесса, – возразила Сами. – Когда человек одержим какой-то проблемой, возникает тенденция идти по нахоженной тропе, которая ведет в никуда. Мне требовался свежий взгляд, чтобы выскочить из своей колеи.

– Пока это идет на пользу общему делу, – проговорила Тэра со смехом, – я не стесняюсь озвучивать свои мнения, какими бы дурацкими они ни выглядели.

Придав своим изысканием новое направление, Сами и Тэра задумали еще один эксперимент.

Они нашли в долине место, где дорога резко сворачивала. Га-ала, за которым наблюдали Тэра и Торьо, поставили с одной стороны, а Алкира под присмотром Сами – с другой. Женщины предложили гаринафинам сыграть в игру и объяснили правила: сначала Га-ал будет издавать звуки, а Алкир повторять их, а потом наоборот. За это обоим крылатым скакунам полагалась награда – кисловатые плоды дикой яблони, которые очень нравились животным.

Га-ал и Алкир, несмотря на разницу в возрасте и на то, что были по-разному воспитаны льуку и агонами, определенно прониклись сильной взаимной симпатией. Тэра находила это вполне естественным. Чему удивляться, ведь они тут совсем одни, отлучены от себе подобных: в таких обстоятельствах невольно потянешься к сородичу.

Через некоторое время исследовательницы изменили правила игры. Теперь для того, чтобы получить лакомство, каждый зверь должен был не повторять звуки, воспроизведенные его товарищем, но самостоятельно «изобретать» новые. К некоторому удивлению Тэры, у гаринафинов обнаружился весьма обширный вокальный репертуар, включавший в себя стоны, мычание, визг, ворчание, фырканье, всхлипыванье, крики, трубный зов, рев и так далее. Здесь вновь неоценимую роль сыграл талант Торьо к языкам. Хотя ей не удавалась с абсолютной точностью подражать издаваемым животными звукам, она запоминала их и могла с уверенностью сказать, если какой-либо из них повторялся. Выступая таким образом в качестве звуковой «записной книжки», Торьо следила за тем, чтобы игра велась честно.

Потребовался не один сеанс, прежде чем гаринафины исчерпали наконец весь свой репертуар и начали повторяться. Тэра и Сами были непреклонны и отказывались давать им награду, и тогда Алкир и Га-ал стали пробовать все более необычные вокальные партии.

Наконец наступил момент, когда Га-ал вытянул шею и напряженно уставился куда-то вдаль. Спустя несколько секунд молчания он изогнул шею и выжидающе посмотрел на Тэру и Торьо.

– Га-ал только что сделал это! – крикнула Тэра Сами, стоящей за поворотом. – Ты слышала что-нибудь?

– Нет, – отозвалась Сами. – Но Алкир вскинулся в ответ, и вид у него был такой, будто он что-то говорил. Но я не уловила ни звука. Эге, да он смотрит на меня так, словно бы я ему задолжала.

Тэра снова обратилась к Га-алу:

– Можешь повторить? То же самое, что ты только что сделал.

Га-ал непонимающе уставился на нее. Принцесса в растерянности повернулась к Торьо:

– Можешь ему объяснить?

Торьо покачала головой:

– Я не умею говорить по-гаринафиньи.

– Как нам добиться, чтобы они сделали это снова? – В голосе Сами звучала обеспокоенность. – Я не успела пощупать горло Алкира.

Тэра застонала от досады. Они так настойчиво добивались от гаринафинов, чтобы те не повторяли произнесенные ранее звуки, что не предусмотрели никакого способа заставить их снова исполнить желанную «немую» вокализацию.

– Погодите-ка! – У принцессы блеснули глаза. – У меня есть идея.

Она щелкнула пальцами и указала на свои колени, давая Га-алу команду положить голову на землю рядом с плечом, чтобы она могла на него взобраться. Зверь подчинился, и Тэра вскарабкалась ему на спину.

– Пэте-пэте! – произнесла она, отдавая боевому гаринафину приказ повторить последний проделанный им маневр.

Га-ал, повернув рогатую голову, недоуменно воззрился на нее.

– Пэте-пэте! – снова сказала женщина.

Га-ал вытянул шею и напряженно уставился в пространство.

– Йе-хо! – победно вскричала Тэра, вспомнив, как в юности работала скотницей на ферме у бабушки в Фасе.

– Алкир тоже это делает! – сообщила Сами. – Заставляйте их продолжать, а я лезу наверх.

Га-ал посмотрел на Тэру. Та сделала Торьо знак бросить животному в награду яблочко.

– Йе-хо! – опять вскричала принцесса, преисполнившись энтузиазма.

Га-ал вновь вытянул шею и уставился в пространство. Очевидно, он стал воспринимать «йе-хо» как новую команду.

Тэра бережно поместила ладонь на шею гаринафина. Лицо ее озарилось.

– Йе-хо! Торьо, Сами! Вы это чувствуете?

– Чувствую! Шея Алкира дрожит! Он определенно слышит зов Га-ала и повторяет его, хотя я ничего не слышу.

– Да, верно! Я тоже ощущаю вибрацию!

Это походило на мурлыканье кота. Причем кота очень большого и довольного.

Тэра склонилась к шее Га-ала и обхватила его руками. Она расслабилась, стараясь, чтобы как можно большая площадь ее тела соприкасалась со шкурой гаринафина. Сердцебиение принцессы замедлилось. Глубинная пульсация неслышимой песни наполняла ее всю чувством невероятного покоя, как если бы она лежала на ладони некоей любящей сущности, способной защитить от любого вреда…

– Очнитесь, принцесса! Очнитесь!

Обеспокоенные крики Торьо вернули ее к реальности. Тэра судорожно задышала, как если бы вынырнула из воды.

– Со мной все хорошо, – заверила она молодую женщину. – Мне просто нужно немного времени.

«Неужели именно таким образом саблезубый тигр завораживает жертву? – размышляла она. – Способен ли неслышимый звук настолько глубоко затронуть душу, что рассудок погружается в сон? В таком случае я пережила вовсе не встречу с божественным, а только иллюзию оной».

Тэру захлестнула волна разочарования.

Получается, что все это – величественная привольная страна под неохватным небом, воздух, напоенный тайной, танцующие смерчи, которые рассказывали истории из прошлого и будущего, – было не настоящим переживанием, а всего лишь причудливой реакцией разума и тела. Осознание этого наполнило ее сердце свинцовой тяжестью, горьким пеплом отозвалось во рту.

– Ах, как чудесно! – воскликнула вдруг Торьо. – Вот так красота!

Тэра посмотрела в том направлении, куда указывала ее помощница, и увидела, что Сами идет к ним, ведя за собой Алкира. До этого оба явно шли под деревьями, с листьев которых падала вода, и слегка промокли. Приблизившись, они тряхнули головами, сбрасывая капли. Те блеснули на солнце, заискрившись, словно золотые звездочки. Казалось, что рога Алкира были усеяны бриллиантами, а на Сами красовалась жемчужная корона.

Принцесса смотрела на них как завороженная.

Дивное зрелище пробудило в памяти другие образы. Вот Дзоми возле препарированной туши гаринафина объясняет Тэре удивительные особенности анатомии огнедышащего зверя; Таквал стоит рядом с Алкиром и учит жену, как надо взбираться наверх; Кунило-тика и Джиан-тика застыли у самодвижущегося арукуро токуа в виде зверя, гордые своим достижением; отец в дворцовом саду указывает на живую карту Дара и вспоминает о путешествии на спине крубена; мать и она сама, еще маленькая девочка, идут по лабиринту из кустарника, а консорт Рисана ткет из тумана и дыма чудовищ, чтобы напугать и развлечь ее…

«Упоение красотой и любовная истома тоже суть умственные удовольствия, оторванные от чувств, – размышляла Тэра. – Всего лишь реакции человеческой психики. Однако это не означает, что они не реальны, что они не описывают некую глубокую истину.

Знание того, что гаринафин использует для огненного дыхания ферментированный газ, лишь усиливает эффект от зрелища, благодаря пониманию механизма. Знание того, что чудовища созданы дымной магией, лишь подстегивает желание пережить острые ощущения и нисколько не мешает воздать должное мастерству иллюзиониста. Знание того, что легенда являет собой несколько иной взгляд на реальность, питает восхищение слушателей искусством рассказчика. Когда ты понимаешь, что красота, изящество и очарование человека коренятся в плоти, становится еще интереснее искать в его привлекательности отражение невидимой души, слышать эхо неслышного духа, угадывать следы того, что не подвержено разложению.

Кто станет утверждать, что божественное нельзя испытать через посредство мирского, что таинственность не основана также и на познаваемом? Мертвого гаринафина можно препарировать, но живой не становится от этого менее впечатляющим. Рыбу можно взвесить, но танец дирана по-прежнему остается неописуемым зрелищем».

– …это волна звука, в которой вибрации так разделены, что не воспринимаются человеческим слухом. Тем не менее она обладает силой, способной воздействовать на наше тело, почти как колебания земли, – закончила Сами свою лекцию.

– Получается, мы услышали то, что нельзя услышать, – промолвила ошеломленная Торьо.

– Еще одна тайна раскрыта, – заявила Сами с удовлетворенным вздохом. – Нет нужды вдаваться в мистицизм: вселенная познаваема.

– Иные тайны становятся лишь еще более величественными после того как их раскроешь, – сказала Тэра, загадочно улыбнувшись.

Стремись отыскать чудо, ибо это единственное, что действительно представляет интерес в нашем мире.

Тэра, Сами и Торьо возвратились к Таквалу и доложили ему о своих открытиях.

– Да мы всегда знали, что гаринафины способны общаться друг с другом подобным образом, – заметил тот, не понимая, почему все три женщины пребывают в таком возбуждении.

– Да, но вы не могли объяснить, как это происходит, – горячо возразила ему Тэра.

– Что толку обсуждать это? – буркнул Таквал. – Что нам делать с зовом, который мы не способны услышать? Иногда какой-нибудь особо вредный гаринафин безмолвно, чтобы не заметили наставники, обращается к другим зверям, желая подбить их на бунт. Это плохая привычка, от которой мы всячески отучаем зверей, пока они еще юные.

– Но разве ты не понимаешь, что, если гаринафины способны издавать неслышные для человеческого уха звуки, то это могут делать также и саблезубые тигры. И может быть, их безмолвный рев на самом деле…

Тэра не договорила. Слишком мало она во всем этом понимала, чтобы выдвигать умозрительные теории. Тем не менее ее чрезвычайно радовало, что она, Сами и Торьо сумели своими силами обнаружить таинственный механизм, объясняющий поведение гаринафинов. Теперь, когда принцесса Дара разгадала эту загадку, новая родина стала для нее еще чуточку более близкой и понятной.

Таквал так до конца и не уразумел, с чего вдруг этой неугомонной троице понадобилось тратить столько сил, выясняя заново то, что и так уже давным-давно всем известно. Однако им удалось научить гаринафинов издавать по команде неслышимые звуки, а это могло оказаться полезным. Он знал, что неслышимые звуки способны разноситься на большое расстояние и в дикой природе гаринафины частенько переговариваются таким образом, особенно когда ландшафт или дистанция делают обычное общение бесполезным. Теперь, даже если их отряд разделится на две группы, можно будет обмениваться сообщениями на большом расстоянии.

Когда он объяснил эту идею другим воинам-агонам, те оценили ее по достоинству, хотя и удивились. Надо же, они-то думали, что принцесса и ученая из Дара от нечего делать развлекаются пустыми экспериментами, однако оказалось, что те на самом деле придумали новый способ использовать возможности гаринафинов.

Глава 7

Раскрашенные стены

Татен-рио-алвово, восьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за девять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Вода. Холодная пресная вода. Танто сделал жадный глоток.

Жажда отступила, а желудок резко свело от голода. Он застонал.

И почувствовал во рту что-то пряное, соленое и теплое.

«Быть может, это мой язык».

Ему было все равно. Даже если это его язык, он настолько голоден, что съест и его. Танто куснул, заранее приготовившись к невыносимой боли. Но боли не было: похоже, это самая обычная пища, дарующая человеку силы. То, чего он так долго был лишен. Мальчик почувствовал, как жизнь снова вливается в него.

Танто осторожно пожевал еще. И опять все было нормально, никакой боли. Он стал жевать быстрее и усерднее.

«Я и понятия не имел, что после смерти тоже едят жареное мясо».

Он сглотнул.

– Вот и хорошо. Тебе нужно есть и пить, – произнес чей-то голос, говоривший на дара, языке его матери.

Танто открыл глаза.

«Какой ослепительно-яркий свет. Хотя тому, кто слишком долго пробыл в темноте, даже свет сального факела режет глаза».

Преодолевая боль, он заставил себя смотреть и был вознагражден, узрев лицо Радзутаны.

– Ты… тоже умер? – спросил Танто.

– Еще чего не хватало, – ответил ученый. – В отличие от одного знакомого мне пэкьу-тааса, я не придерживаюсь агонской философии и не имею привычки опрометью кидаться навстречу верной смерти. Если есть хоть тонюсенькая соломинка, обещающая надежду выжить, например увернуться из-под лап взбесившегося гаринафина, я тут же за нее хватаюсь.

Мальчик рассмеялся и попытался сесть. На него накатила волна тошноты, в глазах потемнело.

– Эй, полегче. Разве можно так дергаться? – укорил его Радзутана, поддерживая за плечи. – Ты сильно обезвожен, да и лихорадка тоже не шутка. Слушай свое тело.

Танто расслабился и позволил снова уложить себя. Радзутана подсунул ему что-то под голову, так что мальчик отчасти мог видеть, что происходит вокруг, лежа при этом на спине. Он заметил вдалеке круг яркого света, медленно перемещающийся вдоль большого зала. В круге света проступила шагающая фигура. Сатаари.

– Вы пришли за мной?

Разделяя мясо на кусочки и отправляя их Танто в рот, чередуя пищу с глотками воды из меха, ученый рассказал мальчику, как все было.

Обнаружив, что Танто исчез из лагеря, Сатаари и Радзутана были вне себя от беспокойства. Они обыскали все вдоль и поперек, опасаясь, что он свалился в яму с отходами или стал жертвой какого-нибудь хищника, хотя прежде те никогда не нападали на лагерь.

Подозрение закралось в их души, когда они заметили, что Рокири скорее взволнован, чем обеспокоен исчезновением брата. Но ни лаской, ни угрозами они так ничего из него и не вытянули – Рокири клялся, что ничего не знает.

Тогда Сатаари решила зайти с другой стороны.

– Должно быть, юный пэкьу-тааса так сильно испугался льуку… – со вздохом промолвила она.

Радзутана подхватил игру:

– Ты же не считаешь, что… Ах, даже подумать страшно… – Он заломил руки.

Сатаари грустно кивнула:

– Увы, боюсь, что…

– Кто бы мог подумать, что мальчик настолько лишен храбрости! Как мы сможем теперь смотреть в глаза пэкьу и принцессе, когда встретимся с ними снова?

– Вот именно. Мне так стыдно за него!

Рокири попался на удочку и спросил:

– О чем вы говорите? Что, по-вашему, случилось с Танто?

– Ну разве это не очевидно? – задал встречный вопрос Радзутана. – Танто утратил волю сражаться.

– Твой брат… – Сатаари сглотнула, как будто слова, которые предстояло произнести, причиняли ей боль. – Он решил сбежать с солончаков и сдаться на милость льуку.

Тут уж Рокири не выдержал. Взревев от ярости, малыш накинулся на шаманку и ученого, молотя кулаками и требуя, чтобы они забрали назад свои гадкие обвинения в адрес брата. Заливаясь слезами, мальчик раскрыл тайный план Танто исследовать Курганы, добыть там волшебное оружие, разбить льуку и спасти родителей.

Далее последовали жаркие споры насчет того, что делать. Радзутана предлагал пойти в Курганы на поиски Танто. Сатаари решительно возражала. Однако ученый стоял на своем, напирая на то, что боги не покарают его за вторжение на запретную территорию ради спасения ребенка, решившего уподобиться не кому-нибудь, а великой Афир.

– С каких это пор ты начал говорить от имени богов? – возмутилась Сатаари. – Богам вряд ли понравится, что ты сравниваешь пэкьу-тааса с Афир. Трудно угадать, что у них на уме.

– Тем больше причин идти в Курганы, – настаивал Радзутана. – Вдруг боги хотят, чтобы я вмешался прежде, чем Танто добьется успеха? Если он раздобудет ужасное оружие из Пятой эпохи, боги могут еще более сурово покарать нас за то, что мы вовремя его не остановили.

Сатаари вздохнула:

– У тебя и прочих ученых из Дара воистину раздвоенные языки. Вы всегда сыщете больше одной причины поступать так или иначе, даже вопреки здравому рассудку. И много еще доводов у тебя в запасе?

– Ты права, – признал Радзутана, помедлив. – В конце концов, доводы – это всего лишь рациональные основания, и нет смысла перечислять их сейчас. Все, чего я хочу, – это помочь мальчишке, дерзнувшему откусить кусок больше, чем он способен прожевать, смельчаку, который отважился рискнуть жизнью ради своих родителей, ради нас, ради своего народа. Мне нет дела до того, что думают боги, – я все равно отправляюсь в Курганы.

– Ну ладно, тогда я иду с тобой, – сказала Сатаари. А когда Радзутана удивленно уставился на нее, добавила: – При таком раскладе кому-то все равно придется потом идти, чтобы спасать уже тебя. Поэтому я решила не терять понапрасну времени. Кто-то должен попробовать поговорить с богами, попросить их о снисхождении к твердолобым болванам.

Радзутана мог поклясться всеми богами Дара и Гондэ, что на лице шаманки при этих словах появилась улыбка, а тон ее вдруг ненадолго сделался нежным, прежде чем снова стать деловым.

Когда после ухода Танто прошло два дня, Рудзутана и Сатаари отправились на его поиски, строго-настрого наказав детям не покидать лагерь и соблюдать осторожность. Они без труда двигались по оставленному Танто следу и, хотя путешествие заняло много дней, держались у него на хвосте. На самом деле прошло лишь несколько часов после того, как мальчик нырнул в водный пузырь, когда ученый и шаманка нашли котомку, которую он оставил у основания Великого кургана.

– Но вы ведь оказались здесь в ловушке так же, как и я? Я не смог найти дорогу…

– Не беспокойся. – Радзутана ободряюще положил руку ему на плечо. – На каждом повороте мы составляли указатель из светящихся грибов на стене. Я уже однажды возвращался ко входу, чтобы забрать кое-какие припасы.

Танто стало стыдно, что он сам не додумался до такой простой вещи. Его великое приключение обернулось полным провалом.

– Я пришел сюда искать оружие…

– Знаю, – перебил ученый. – Но твоя главная задача – остаться в живых. Никогда больше не предпринимай таких необдуманных шагов. – Видя сокрушенное выражение на лице мальчика, он смягчился. – Ты проявил невероятную отвагу. Если бы не ты, никто из нас не увидел бы чудеса Города Призраков.

– А что делает Сатаари? – поинтересовался Танто в расчете перевести разговор на другую тему.

– Ты уже достаточно окреп, чтобы ходить? Давай присоединимся к ней.

Мальчик оперся на плечо ученого, и они вдвоем подошли к шаманке, внимательно изучавшей стену перед собой. Не желая отвлекать женщину, они тоже стали рассматривать стену в свете факела, который Сатаари держала в руке.

Стены зала были покрыты рисунками, сделанными красной, желтой и черной красками. Некоторые мазки были явно выполнены веткой или пальцами, другие части изображений наносились разбрызганной изо рта краской при помощи ладони или иного трафарета. Другие фрагменты изображений вывели сажей и копотью, вероятно от такого же факела, что освещал сейчас эту сцену.

Согласно традициям степных народов, нарисованная история обычно начиналась с запада: стороны ночи, тьмы и неведомых тайн. Дает ли им это возможность, находясь в замкнутом пространстве, определить стороны света?

Набив желудок и утолив жажду, Танто обнаружил, что теперь способен думать более ясно, чем прежде. Он оглянулся на лежащие позади него на помосте скелеты. Тела, возлагаемые в степи для пэдиато савага, всегда клали головой на восток, навстречу восходящему солнцу. Что, если построившие Великий курган люди следовали тому же обычаю? Хотя, поскольку усопшие в этой погребальной камере лежали валетом, сориентироваться подобным образом не представлялось возможным.

Погодите-ка! Танто сообразил, что на некотором расстоянии от конца каменной платформы стоит каменная колонна, увенчанная каменным шаром. Обозначающим солнце, надо полагать? Уверенности в этом не было, но догадка казалась вполне логичной, и мальчик решил исходить из нее.

На западной стене, возле которой они стояли, имелось множество изображений гаринафинов, саблезубых тигров, жутковолков, мшисторогих оленей, муфлонов со спирально закрученными рогами, огромных длиннорогих туров. Туры эти напоминали длинношерстных быков, которых разводили степные народы, но в отличие от них были поджарыми, хотя при этом, по всему чувствовалось, обладали незаурядной силой. Среди животных виднелись маленькие фигурки людей, размахивающих топорами и копьями в погоне за добычей, во много раз превосходящей их по размерам.

– Это люди Пятой эпохи? – спросил Радзутана. – Или же перед нами сцена из более поздних времен, уже после того, как их изгнали из рая?

Удивленная вопросом, Сатаари едва не выронила факел. Когда пламя затрепетало, фигуры на стене словно бы ожили.

– Не знаю, – отстраненно ответила шаманка.

Она пошла вдоль стены и поманила их за собой.

Когда тьма поглотила дрожащие картинки, Танто охнул. Там, где находились глаза животных и людей, вспыхнули какие-то призрачные точки. В нарисованных глазах угнездились светящиеся грибы, – видимо, это произошло, потому что в краске содержалось некое питательное вещество.

Танто обвел взглядом темный зал, и холодный пот заструился у него по спине. Многочисленные светящиеся точки в комнате напоминали глаза, устремленные на него и молчаливо его оценивающие. Мальчику стало интересно, все ли комнаты здесь украшены таким же образом. Прежде, не имея факела, он не мог разглядеть рисунков.

На руку его легла ладонь Радзутаны, теплая и сильная.

– Все хорошо, – подбодрил его ученый. – Смотри на эти рисунки как на звезды в небесах, способные указать нам путь к истине.

Мальчик кивнул, стараясь держаться поближе к своему старшему другу из Дара, пока они следовали за факелом Сатаари.

На северной стене характер изображений разительно изменился. Здесь над ландшафтом господствовали большие курганы, многие из которых были утыканы странными сооружениями. На курганах виднелись крошечные человеческие фигурки: одни поддерживали костры перед похожими на пещеры жилищами, другие располагались на вершине, танцуя или исполняя некие неведомые ритуалы.

На переднем плане простиралось большое озеро или даже море. По волнам его плыли корабли необычной конструкции, похожие на гигантских водомерок. Судя по тому, какими маленькими выглядели на их фоне люди, суда эти намного превосходили размерами коракли, которые использовали племена, обитающие на побережье Укьу и Гондэ. Часть экипажей этих кораблей выбирала сети, тяжелые от улова. Рыбы выпрыгивали из воды, над которой порхала пернатая дичь.

– Только посмотрите, как много рыбы! – восхитился мальчик. – Мы столько никогда не видели. Это море Слез?

– Оно, наверное, было тогда еще не таким соленым, как сейчас, – пробормотал Радзутана.

Они стали разглядывать изображения дальше. Особо активная деятельность развернулась на участке между курганами и озером, занимавшем среднюю часть картины. Здесь, на одной стороне образованной рекой долины, в огражденных каменными заборами загонах паслись стада длинношерстного скота. Нарисованные животные выглядели куда более жирными, чем их дикие собратья на первой стене. На правом и левом краях картины, за пределами города из курганов, люди ехали верхом на мощных быках, сражаясь с саблезубыми тиграми и жутковолками.

В центре речной долины другие ее обитатели толпились вокруг странного вида машин и сооружений. Некоторые из этих рукотворных конструкций занимали столько же места, сколько небольшой курган, тогда как другие были такими высокими, что исчезали в затянутом дымными облаками небе. Похожие по очертаниям на скелеты животных, но только с дюжинами, а то и сотнями конечностей и крыльев, исполинские машины приводились в действие прикрепленными к различным их частям длинными канатами, за которые тянули команды людей и быков. Одни костяные чудовища перемещали землю, насыпая новые курганы, другие тащили издалека каменные блоки, а третьи трудились близ множества мелких рек, текущих сквозь город курганов к озеру. Они сооружали дамбы или рыли обводные каналы.

На противоположном берегу речного эстуария, напротив машин, виднелись фигурки людей, которые работали в полях, разделенных на аккуратные грядки.

Радзутана наклонился поближе, чтобы рассмотреть нарисованные поля, и, что-то бормоча, стал делать пометки угольным стилусом на куске свернутой в свиток коры.

– Они были земледельцами! – воскликнул Танто. – Как мама и люди из Дара!

По-прежнему не говоря ни слова, Сатаари подвела их к следующей, восточной стене палаты.

Сцена снова переменилась. Среди заброшенных полей и пустых загонов валялось множество человеческих скелетов. В море не было больше ни рыбы, ни птиц, ни кораблей; орошающие землю реки тоже исчезли. Подобные башням машины, перемещавшие на предыдущей картине землю и воду, валялись среди курганов, разломанные на куски. Яркое солнце горело на лишенном облаков небе.

Внизу фрески были изображены два больших отряда, сошедшихся в жестокой битве. Гаринафины в небе плевались друг в друга огнем, а воины на земле сражались в тесном строю при помощи пращей, палиц, топоров и копий. У них за спинами небольшая группа людей карабкалась на курганы, таща сосуды и носилки с наваленным на них добром. На спинах они несли скелеты.

– Конец Пятой эпохи, – прошептал Радзутана.

Сатаари никак на это не откликнулась.

Наконец они подошли к южной стене. На этот раз на картине был изображен центр города, в самой середине которого виднелся огромный, намного больше всех прочих, курган. На вершине его отряд воинов собрался вокруг вождя, нарисованного с таким искусством, что он казался живым. Лицо его было перекошено от страха, он с мольбой протягивал руки к зрителям.

У подножия кургана вилась длинная цепь людей: начинаясь от основания земляного сооружения, она уходила куда-то далеко прочь, за пределы картины. Люди передавали из рук в руки большие сосуды, а стоявшие у самого основания холма выливали их содержимое на землю. Что это могло быть? Вода? Кровь? Кьоффир в качестве подношения богам?

На переднем плане была изображена длинная процессия, направляющаяся к Великому кургану: люди, быки, овцы, собаки… Люди тащили на спинах тяжелые тюки, но оружия у них в руках не было. Во главе процессии виднелись большие погребальные носилки, на них возлежал, сложив руки на груди, одетый как вождь мужчина. Эта фигура тоже была прописана очень тщательно.

Над процессией кружило множество гаринафинов, явно выполнявших роль почетного караула.

– Курганы строились не как дома мертвых, – проговорил Радзутана. – Некогда тут был самый обычный город. Курганы служили дворцами, храмами, жилищами. Здешние обитатели пасли скот и возделывали поля, ловили рыбу в огромном озере с пресной водой.

И опять Сатаари ничего не сказала.

– Было ли это порабощением земли? – спросил Танто.

Женщина по-прежнему молчала.

– Эй, с тобой все хорошо? – осведомился Радзутана, ласково положив руку ей на плечо.

Выведенная из задумчивости, шаманка кивнула – медленно, словно бы все еще была погружена в грезы.

– Я… просто мне никогда прежде не доводилось бывать в месте, где так тихо, – хрипло промолвила она.

– Мы с Танто можем пошуметь, если хочешь, – предложил Радзутана, усмехнувшись.

Сатаари досадливо тряхнула головой:

– Ты не понимаешь. Когда я там, снаружи, боги всегда говорят со мной, даже если я не понимаю их голосов: ветер стонет над степью, птицы чирикают в кустах и в гнездах среди кактусов, мыши шуршат под землей, звезды перемаргиваются под свою безмолвную музыку… Но здесь я совсем ничего этого не слышу.

Радзутана и Танто переглянулись.

– Ты ощущаешь присутствие зла? – осторожно поинтересовался ученый.

– Нет… Скорее уж, похоже, что боги, из страха или из уважения, держатся поодаль от этих мест… Они как будто не хотят направлять нас, как если бы мы воистину были сами по себе.

Оба собеседника Сатаари молчали – не знали, что на это сказать.

Наконец шаманка тряхнула головой, словно бы сбрасывая некий невидимый груз, и опустилась на колени. Основание стены, освещенное теперь факелом, оказалось не просто сделанным из голого камня. Танто и Радзутана тоже склонились, чтобы повнимательнее его осмотреть.

Внизу вдоль стен зала повсюду были закреплены полосы тонкого, как пленка, материала. Он напомнил Радзутане гибкий, почти прозрачный пергамент, который Адьулек и Сатаари использовали для голосовых картин во время Праздника зимы. Но вместо буйства цветов и прихотливых узоров, запечатлевающих движения танцовщиц и издаваемую барабанами музыку, эти полосы покрывал однотонный слой матовой дымчато-серой краски. По этому безликому фону шла одинокая тонкая бороздка, похожая на русло неспешной реки, что несет свои воды по пустынной равнине, или на след заплутавшего путника, пересекающего нетронутое море травы.

Это абстрактное изображение казалось одновременно бессмысленным и полным значения.

– Что это за материал? – осведомился Радзутана с благоговением. – Очень похоже на бумагу.

– Это оболочка желудка гаринафина, – пояснила Сатаари каким-то отстраненным тоном. – Она очень тонкая, но прочная – если правильно ее обработать, выдерживает многие поколения зим.

Заинтригованный, Танто ткнул в картину пальцем.

– Нет! – выкрикнул Радзутана, и Танто отпрянул.

Но было поздно, палец мальчика уже коснулся полосы. Ученый поморщился, опасаясь, что хрупкие линии окажутся повреждены.

Но они сохранились. Слой прозрачного лака покрывал изображение и защищал его от воздействия стихии, в точности как клей, который использовала Адьулек для сохранения голосовых картин.

– Это духовный портрет, – вымолвила Сатаари сдавленным голосом. – Может, в этой погребальной камере их несколько, – добавила она, бросив взгляд на скелеты. – Мне никогда не доводилось видеть такого старинного, но, полагаю, и прежде все делалось точно так же. Эти портреты снимают с великих воинов прямо перед смертью, с целью поймать дыхание жизни, запечатлеть поток их духа.

– Поймать дыхание жизни… Запечатлеть поток духа… Но каким же образом? – заинтересовался Радзутана. – Подобно голосовым картинам?

Сатаари покачала головой:

– Таинства наши могут быть показаны только детям Афир.

– Но я – агон. Я почитаю наших богов и боюсь их, – заявил Танто.

Сатаари ласково посмотрела на мальчика:

– При всей своей храбрости, милый, ты пока еще не воин. Только пролив первую кровь, ты будешь посвящен в самые сокровенные из таинств. Не тревожьте эти священные портреты. Смотрите, но не трогайте.

– А истории, рассказанные на этих картинах, согласуются с известным тебе преданием? – спросил Радзутана.

– Здесь по-прежнему слишком тихо, – ответила Сатаари после долгой паузы. Выражение лица у нее было встревоженное, как если бы она не вполне могла поверить в некое видение, доступное только ее глазам.

Радзутана не понимал странного поведения шаманки. Он был готов побиться об заклад, что две тщательно выписанные фигуры на рисунках – это изображения тех самых людей, которые покоятся в этом зале и запечатлены на духовных портретах. Если исходить из рассказанной Сатаари легенды, это и были надменные вожди Пятой эпохи, прогневавшие богов своей гордыней и греховной жизнью. Воплотившие в себе все те пороки, которые так осуждали современные агоны. Однако вместо того, чтобы выказывать презрение и недовольство, Сатаари держится по отношению к ним весьма почтительно, даже благоговейно и, судя по всему, готова их защищать. Похоже, на самом деле шаманке известно гораздо больше, чем она желает признать…

– Мы с Танто осмотримся тут немного, – сказал Радзутана и зажег еще один факел от факела Сатаари.

Оставив женщину в задумчивости созерцать следующий духовный портрет, мальчик и ученый вернулись к центральному помосту, на котором покоились два скелета.

Радзутана вставил факел в дыру на конце помоста. Не будучи человеком религиозным, он тем не менее шепотом вознес молитву богам Дара и Гондэ, попросив их даровать покой душам усопших. Оба скелета принадлежали людям высоким и крепко сложенным; следы заживших переломов на их костях говорили о жизни, полной насилия.

Пока Танто разглядывал лежавшее на каменном помосте оружие, не желая распрощаться с мечтой обнаружить некое могучее магическое средство, Радзутана опустился на четвереньки, исследуя кувшины из обожженной глины, стоящие перед платформой. Из того, который Танто разбил раньше, высыпались семена, и ученый радостно хмыкнул.

Будучи возделывателем, Радзутана питал куда больший интерес к семенам, нежели к загадочным «духовным портретам», что бы это ни означало. В прежние времена, когда они еще жили в Кири, он пытался одомашнить и облагородить некоторые виды туземных клубней и дикорастущих зерновых, но, увы, без особого успеха. Поселение в долине полностью зависело от привезенных из Дара зерен: без них ничего бы не получилось. Но обитатели этого города курганов некогда практиковали земледелие и наверняка вывели культуры, хорошо подходящие к местным условиям. Поскольку сейчас у Радзутаны не было времени тщательно изучить найденные в погребальном зале семена, он просто сгреб как можно больше разновидностей оных и ссыпал все в висящий на поясе кошель.

– Кажется, я что-то нашел! – раздался возбужденный крик Танто.

Радзутана поднялся:

– Что именно?

Мальчик указал на каменные и костяные орудия:

– Посмотри на их расположение – как эти двое могли до них дотянуться?

Ученый понял, что имеет в виду Танто. Все инструменты – клинья, молотки, костыли, ножи с прямыми и кривыми лезвиями – были относительно короткими. Но вместо того, чтобы положить их возле рук усопших, чтобы те могли с легкостью воспользоваться ими в загробной жизни (если, конечно, намерение соплеменников действительно было таким), оружие находилось у них в ногах, вне пределов досягаемости.

– И лежали инструменты не так, – пробормотал Танто.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже и не знаю, как объяснить… – Танто смутился. – До вашего прихода я обследовал эти орудия в темноте, и они выглядели иначе… Их передвинули!

– Но сие невозможно, – возразил Радзутана. – Мы с Сатаари ни к чему не прикасались.

– Я знаю, что говорю. Они передвинулись! – Танто сжал кулаки. – Возможно, это из-за света. Призраки ведь не любят свет, да?

Хотя Радзутана всегда гордился своей принадлежностью к поборникам разума и посмеивался над суевериями, однако сейчас, когда ученый находился в погребальной камере, рядом с двумя скелетами, слушая рассказ мальчика о том, как оружие покойников переместилось само по себе, по спине у него забегали мурашки. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и осторожно промолвил:

– Я вовсе не утверждаю, что ты не прав, но давай проверим твою теорию, ладно?

– «Взвешивай рыбу», – произнес Танто, немного успокоившись.

Радзутана улыбнулся. Юный пэкьу-тааса, скорее всего, и не догадывается, что частенько говорит как мать. Ученый взял факел, отошел подальше и, поместив его за большое каменное изваяние спящего быка, вернулся обратно.

Постепенно глаза Радзутаны и Танто привыкли к темноте, и на каменном помосте, словно рыбы из глубины моря, появились светящиеся точки. Но помимо этого, ничего не происходило.

– Вот! – вскричал Танто. – Именно это я и видел!

Слабые люминесцентные линии проступили на каменной платформе, соединив орудия с руками скелетов призрачными рукоятками.

– Это волшебство, – сказал мальчик. – Вот как они действовали оружием – при помощи невидимых рукоятей!

Радзутана снова взял факел и стал тщательно осматривать платформу, едва ли не упираясь носом в камень.

Теперь, хорошо представляя, что искать, он с легкостью заметил на поверхности слабые темные линии, совпадающие с очертаниями светящихся в темноте рукоятей. Ему вспомнились горящие глаза животных и людей на рисунках.

– Мне кажется… я знаю, в чем тут дело, – объявил ученый.

Он объяснил Танто, что костяные и каменные орудия были, скорее всего, прикреплены к рукоятям, сделанным из недолговечного материала, такого как дерево. Со временем рукоятки сгнили, оставив лишь следы на камне. Однако следы эти представляли собой идеальную среду обитания для населяющих внутренности кургана люминесцентных грибов. Так и возникла иллюзия «призрачных рукоятей».

Выслушав подобное толкование, мальчик явно приуныл.

– Но мне сдается, ты обнаружил кое-что более интересное, – продолжил Радзутана. – Если вообразить эти орудия с прикрепленными к ним длинными ручками, то получится и не оружие вовсе, а… сельскохозяйственные инструменты.

Танто и сам уже видел, что его старший товарищ прав. Стоило мысленно добавить к этим предметам «вооружения» рукояти, как они превращались в грабли, заступы, лопаты и прочие орудия труда, при помощи которых его мама и другие дара возделывали поля в долине Кири.

Мальчик постарался представить этих двух великих вождей Пятой эпохи работающими в полях. Опустив взгляд на пальцы ближайшего из скелетов, Танто вообразил, как они обхватывают ручку мотыги вместо изрыгающей гром боевой дубины. Перемена показалась ему такой разительной, что уголки его губ приподнялись в улыбке.

Внезапно он застыл:

– Пальцы! – Мальчик дернул Радзутану за руку и указал на скелеты.

Ученый какое-то время смотрел, не понимая, о чем речь, а потом глаза у него тоже расширились от изумления.

Для уверенности они еще раз вместе пересчитали пальцы скелета: один, два, три, четыре, пять, шесть. Пальцев было по шесть на каждой руке.

Оба в ошеломлении переглянулись. А потом подбежали к второму скелету и стали считать у него пальцы на ноге: один, два, три, четыре, пять, шесть. По шесть на каждой ноге.

Танто и Радзутана бросились к Сатаари, по-прежнему в безмолвии разглядывающей роспись на южной стене. При свете факела они пересчитали пальцы на сложенных руках у высокого мужчины на погребальных носилках в голове процессии: один, два, три, четыре, пять, шесть.

У великого героя Кикисаво было по шесть пальцев на каждой руке, что давало ему силу десяти медведей; у великой героини Афир было по шесть пальцев на каждой ноге, что делало ее выносливой, словно десять муфлонов.

– Стало быть, Афир и Кикисаво марали в грязи руки и ноги, – пробормотала шаманка.

Это казалось абсолютно невозможным, но орудия, которые были погребены вместе с ними, равно как семена, найденные близ каменной платформы, и росписи на стенах зала, свидетельствовали о невероятной правде. Героическая пара не была безвинно изгнана из рая. Напротив, эти двое были в ответе за те самые действия – по крайней мере, отчасти, – что как раз и навлекли гнев богов. Люди, которые возвели эти курганы и обрабатывали поля, были предками агонов и льуку. Они изготавливали такие же духовные портреты, почитали тех же богов и рассказывали многие из тех же самых легенд.

– Все древние мифы правдивы, – прошептала Сатаари. – Но мы неверно понимали их.

Танто и Радзутана не перебивали ее, хотя у них возникло множество вопросов, которые хотелось задать. Какую жизнь вели люди, построившие эти курганы? Какие события могли обратить роскошный рай, изображенный на ранних рисунках, в этот Город Призраков? Почему Кикисаво расстался с Афир, чтобы встретиться с ней после смерти?

– Как ты думаешь, что тут произошло? – спросил наконец Радзутана.

Сатаари покачала головой:

– Боги по-прежнему молчат.

– Может, нам стоит самим во всем разобраться?

Ясно было одно: Афир и Кикисаво прилагали все силы, чтобы сохранить свой образ жизни. Если, действуя так, они порабощали землю, то не сожалели об этом до самого конца.

Хотя Танто и не добыл волшебное оружие, он заслужил восхищение всех детей в лагере. Ведь ни один воин ни в одной из легенд не смог войти в Город Призраков и вернуться оттуда живым.

– Ты такой же храбрый, как твой отец-пэкьу, – на полном серьезе заявил Налу.

Танто покраснел и пробормотал слова благодарности.

В последующие месяцы Танто развлекал отряд рассказами о своих приключениях. Обладая от рождения талантом сказителя, он выдавал историю помаленьку, сохраняя интригу и всячески приукрашивая события. Каждый вечер заканчивался настойчивыми просьбами детей рассказать «еще чуть-чуть, ну хоть про еще один курганчик», однако Танто лишь загадочно улыбался и качал головой:

– Приходите завтра вечером.

Пережитый опыт также сблизил Сатаари и Радзутану. Когда ученый предложил посадить некоторые из добытых в Великом кургане семян, шаманка не стала возражать. Напротив, она даже вместе с ним копала оросительные канавы и орудовала лопатой и мотыгой, которые Радзутана изготовил по образцу увиденных в погребальной камере. Если уж сама Афир столь высоко ценила земледелие, что предпочла упокоиться вместе с сельскохозяйственными инструментами, а не с орудиями войны, то, может, идея выкапывать еду из земли и не лишена смысла, рассудила Сатаари.

Когда побеги взошли и начали буйно разрастаться, Радзутана стал задумываться о том, как собирать и хранить урожай и в конечном итоге как употреблять его в пищу. Он экспериментировал с различными рецептами, позволяющими в наибольшей степени раскрыть вкус и питательность этих незнакомых клубней и зерен. К удивлению и радости ученого, Сатаари и дети охотно подключились к его опытам. Подчас, когда лагерь буквально гудел, поскольку все живо обсуждали, как лучше жарить или варить, каким должен быть огонь и какие следует добавлять специи, Радзутана улыбался и качал головой, представляя, что неким загадочным образом перенесся в кухню одного из крупнейших ресторанов Дара.

В следующую зиму никто не умрет от голода.

Глава 8

Ловушка

Горы Края Света, девятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за восемь месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

До намеченной даты возвращения Аратена оставалось три дня.

Ожидая его, Тэра постоянно летала ко входу в долину и молилась, чтобы со старым воином все было хорошо и чтобы он принес свежие новости про ее детей. Вот и сейчас принцесса вновь отправилась туда.

Внезапно Га-ал фыркнул, раздул ноздри и поднялся на лапах, выглядя при этом встревоженным. Потом зверь изогнул шею и посмотрел на наездницу. В его лишенных зрачков глазах отражался ужас.

– Что такое? Снова саблезубый тигр? – спросила Тэра и с опаской оглянулась вокруг.

Га-ал тряхнул головой и снова фыркнул. Сколько бы принцесса ни гладила его, зверь отказывался успокоиться. Изогнув змееподобную шею, он подтолкнул Тэру одним из рогов, побуждая ее к действию.

– Хочешь домой? Что ж, ладно.

Тэра подчинилась Га-алу, научившись доверять умению гаринафинов слышать то, что не улавливает человеческое ухо. Когда они вернулись в лагерь, она увидела, что все снуют туда-сюда, готовя Алкира к полету, растягивают на гаринафине боевые сети и надежно закрепляют припасы и оружие.

– Я рискнул использовать Алкира, чтобы предупредить тебя, – пояснил Таквал. – Будем надеяться, что даже если гаринафины льуку услышат безмолвный крик Алкира, они не смогут сообщить о нем своим всадникам.

– А что случилось? Нас обнаружили?

– Я заметил преследователей сразу за грядой и как можно скорее прилетел обратно. Нам нужно немедленно убираться отсюда.

– Но Аратен еще не вернулся! – возразила Тэра, и голос ее зазвенел от страха и тревоги. Верный старый тан был их единственным связующим звеном с внешним миром и ее единственной надеждой разузнать что-либо про детей.

– Медлить нельзя, иначе мы все погибнем. – Таквал был непреклонен.

– А что, если Аратен со своим отрядом вернется после того, как Кудьу захватит долину?

Он ничего не ответил. Но его решительный вид (точь-в-точь такой же был у Таквала, когда он заявил, что Тэре и остальному флоту нужно уходить, а он останется сражаться с городом-кораблем льуку) без слов сказал ей все.

«Им предстоит отдать свои жизни, чтобы купить нам время».

Грудь сдавило, и потребовалось усилие, чтобы вдохнуть, но Тэра понимала, что муж прав. Ей всегда претило приносить жертвы, но в последнее время упрямство принцессы подточила боль: множества жизней оказались загубленными по ее вине.

«Следует смотреть на вещи шире, и ни в коем случае нельзя поддаваться сантиментам».

Они снялись с места ближе к полудню, покинув лагерь у хребта Ноги, служивший им домом на протяжении нескольких месяцев.

Однако беглецы не успели даже выбраться из долины, когда поняли, что оказались в ловушке. Патруль льуку, который заметил Таквал, был лишь крохотной частью огромного войска, окружившего долину и отрезавшего все выходы из нее. В каком бы направлении ни сунулись мятежники, повсюду они замечали внизу отряды гаринафинов. Дабы сберечь подъемный газ, звери передвигались на лапах, ковыляя по горной местности. Таквал вел свою группу близко к земле, совершая резкие повороты, в надежде, что их пока еще не заметили.

В конце концов у них не осталось иного выхода, кроме как идти на посадку.

– Нас предали, – сказал Таквал, сдавленным от ярости и досады голосом.

– Как? Кто?

Они с Тэрой переглянулись. Учитывая время атаки, ответ напрашивался сам собой.

– Но почему льуку не напали раньше? Аратен наверняка должен был привести их сюда после первой своей вылазки…

Тэра почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Ей вспомнился последний разговор с Аратеном: вопросы, которые он тогда задавал, и его странная реакция на ее ответы…

– О боги, – прошептала принцесса. – Он выведал у меня время открытия нового прохода в Стене Бурь.

Скорее всего, Кудьу не собирал никаких шаманов и предсказателей, чтобы рассчитать дату. Зачем утруждаться, когда есть способ намного проще: втереться в доверие к жене Таквала, сообщив новости про детей, найти лазейку в ее сердце, вызвав одновременно чувство вины и благодарности, а затем прощупывать почву, кормя принцессу ложью и подталкивая ее в нужном направлении до тех пор, пока она сама не выболтает секрет?

– Но почему? – прошептала Тэра, покачнувшись, как от сокрушительного удара. – Почему Аратен так поступил?

– Не стоило мне быть таким доверчивым, – сквозь зубы процедил Таквал. – Следовало хорошенько усвоить урок после предательства Вольу!

Нет средства заглянуть в глубины человеческого сердца. Кто знает, может быть, Аратен согласился служить льуку, поскольку его вынудили к этому, хотя не исключено, что старый тан сделал сие добровольно, в расчете получить выгодный пост при новом порядке Кудьу. Предательство, как и любовь, предстает в тысяче тысяч самых разных обличий.

В голове у Тэры была каша, сомнения обступали ее со всех сторон, совсем как окружившие их льуку. Во что можно верить? Неужели все, что говорил Аратен, было ложью?

И, практически не отдавая себе в этом отчета, принцесса начала молиться богам Укьу-Гондэ. Внезапно самобичевание Таквала и проклятия, адресованные их спутниками, агонами и дара, гнусному изменнику, померкли в ее сознании. Она снова стояла на широкой равнине под бескрайним небом, где воздух наполнял прозрачный божественный свет. Могучие бури бушевали над степью внизу: огромные смерчи танцевали и пели, задавали вопросы и указывали направления; искривленные ветви непокорных кустарников и эфемерные вспышки молний разделяли мир на тысячи тысяч черно-белых фрагментов.

Тэра молилась о том, чтобы обрести ясность мыслей, и скорее ощутила, чем услышала низкий рокот далекого грома. Правда оросила ее сердце, словно капли живительного дождя.

– С Танто и Рокири все хорошо! – объявила она, резко выдохнув, когда вынырнула из другого мира. – И с другими детьми тоже.

Таквал и прочие в замешательстве воззрились на нее.

– Неужели вы не понимаете? – воскликнула принцесса. – Если бы Кудьу действительно наложил лапы на наших детей, в этой уловке не было бы нужды. Он мог бы захватить нас и выведать все, что мы знаем, угрожая причинить вред ребятишкам. Единственная причина, по которой льуку разыграли хитроумную комбинацию с Аратеном, заключается в том, что замысел Тоофа и Радии увенчался успехом.

При этих ее словах надежда вспыхнула в сердце у каждого из беглецов. Но радость их длилась совсем недолго.

– И как же нам теперь остановить флот вторжения, если Кудьу известно, когда именно его следует отправлять? – в смятении вопросила Тэра.

Сами, Типо и другие ее соратники из Дара беспомощно переглянулись. Неужели принцесса сама загубила все своей неосмотрительностью и их жертвы оказались напрасными?

– Тольуса цветет в разгар зимы, – сказал Таквал. – И в тот момент, когда обстоятельства складываются наихудшим образом, удача начинает поворачиваться к нам лицом. Обещаю, если мы выберемся отсюда живыми, то не остановимся до тех пор, пока Татен и города-корабли не сгинут в пламени.

Солнце клонилось к закату. Для Аратена и его карательного отряда близилось время нападать.

Еще до полудня старый тан убедился, что Таквал, Тэра и прочие беглецы стоят лагерем в долине, в том самом месте, где он их оставил. Вместо немедленной атаки Аратен распорядился выждать до тех пор, пока преследователи не окружат место, полностью отрезав любые пути отступления.

Всю вторую половину дня тан держал своих гаринафинов таким образом, чтобы их не было видно: они отдыхали в тени невысокого гребня, опоясывающего долину. Он знал о привычке Таквала ежедневно летать в дозор и рассчитывал захватить его гаринафинов, когда те уже истратят часть подъемного газа, тогда как их собственные скакуны будут полны сил. Разумеется, гаринафинов у льуку намного больше, никакого сравнения с парой крылатых зверей, которыми располагал Таквал, но на всякий случай лучше подстраховаться.

Подобная осторожность импонировала его новому хозяину, Кудьу Роатану. Тот вообще был по натуре человеком подозрительным, а уж когда его обманули Тооф и Радия, и вовсе стал параноиком. Даже после того, что Аратен сделал для льуку в долине Кири, пэкьу не до конца доверял этому перебежчику-агону. Хотя именно Аратен предложил план, как обманом вытянуть из Тэры необходимые сведения, Кудьу продолжал удерживать семью тана в заложниках, дабы обеспечить его преданность. Чтобы рассказ Аратена выглядел более правдоподобно, Кудьу лично нанес тому раны, и страшные шрамы помогли убедить Таквала и прочих в верности старого соратника.

Аратен вздохнул. Когда Тэра неосмотрительно выболтала тайну, он едва не выдал себя: так стыдно было ему злоупотреблять доверием принцессы. Но он все-таки сумел справиться с угрызениями совести и не повел себя глупо. В любом случае однажды совершенное предательство ведет ко все новым и новым изменам. Обратного пути уже нет.

Тан старался убедить себя, что у него просто-напросто не было выбора. Ну как могут Таквал и Тэра всерьез верить, что способны победить Кудьу Роатана, самого могущественного пэкьу за всю историю степных народов? После разгрома тайного лагеря в долине Кири власть Кудьу над племенами агонов сделалась еще более незыблемой, чем во времена его прославленного отца Тенрьо Роатана.

Аратена не прельщала перспектива разделить судьбу других пленников из долины Кири, которых отправили на каторжные работы в Татен. Если хорошенько поразмыслить, то станет ясно: на самом деле он оказывает агонам услугу, захватывая пэкьу-самозванца и его супругу из варварской страны Дара, – это единственный способ обеспечить мир, дать его народу выжить, пусть даже в качестве рабов. (Разумеется, это был также шанс для самого Аратена и его сторонников доказать свою преданность Кудьу и, возможно, стать полноценными льуку. Однако старый тан предпочитал трактовать свои эгоистичные поступки в более благородном и даже героическом свете.)

Вот уже над горами на западном краю горизонта осталась только половинка солнца. Аратен дал воинам знак подготовить гаринафинов и выстроиться в боевой порядок. Пришло время раз и навсегда покончить с мятежниками.

– После сегодняшней победы, – шепотом сообщил он своим приспешникам, – вас всех могут произвести в наро-вотаны.

– И мы сможем поздравить тебя с принятием в клан Тасарику! – льстиво добавил один из соратников.

– Если это будет угодно великому пэкьу, – ответил Аратен с улыбкой.

Неожиданно у них над головами пронеслись две тени, направляясь на запад. Ощутив волну воздуха, поднятого ударами мощных крыльев, тан прищурил глаза и пригнулся.

«Что происходит?»

– Гаринафины! Гаринафины улетают! – разразились криками его приспешники.

Аратен поднял взгляд и выругался. Таквал и Тэра наверняка заметили его и лишь выжидали благоприятного момента, чтобы перехватить инициативу.

Следовало отдать должное отважному пэкьу и его жене. Они, вероятно, всю вторую половину дня следили за Аратеном, стараясь захватить его врасплох. Вместо того чтобы принять последний бой в долине, мятежники понадеялись превратиться из добычи в охотника и прорваться через кольцо окружения, дабы искать спасения в опускающейся на землю ночи.

– За ними!

Карательный отряд поднялся в воздух. Вскоре четыре гаринафина с полными экипажами бросились в отчаянную погоню за двумя гаринафинами мятежников. Большинство наездников Аратена составляли льуку, которые были временно переданы ему под командование. Откровенно говоря, старый тан сомневался в том, что они станут беспрекословно повиноваться его приказам: ведь он всего лишь агон-перебежчик, чья преданность под большим вопросом. По счастью, его собственная команда была составлена из агонов, сдавшихся Кудьу вместе с ним. Эти воины разделили судьбу со своим таном и сделают все, что он скажет.

Хотя Алкир и Га-ал несли тяжелый груз из людей и поклажи, оба они рассекали воздух с казавшейся неестественной легкостью и постепенно отрывались от преследующих их гаринафинов. Учитывая, что Га-ал был слишком стар, даже чтобы считаться полноценным боевым скакуном, это выглядело подозрительно: столь выдающееся достижение несколько смутило Аратена.

Солнце между тем уже почти скрылось за горизонтом, а как только опустится тьма, у мятежников появится реальная возможность ускользнуть.

Ужас сдавил сердце тана. Он умолял Кудьу оказать ему честь, отдав под его начало отряд гаринафинов в этой последней атаке, в надежде лично захватить Таквала и Тэру и снискать вящую славу. Но теперь Таквал выбрал его, сочтя наиболее слабым звеном в кольце окружения, и, если беглецы сумеют ускользнуть, всю вину непременно возложат на Аратена. Чересчур подозрительный Кудьу может даже решить, что он такой же обманщик, как Тооф и Радия…

«Нет… Этого допустить никак нельзя!»

Тан закричал в рупор, побуждая своего крылатого скакуна лететь быстрее. Но гаринафин и так уже тяжело дышал.

Пришло время для отчаянных мер.

Аратен повернулся и сделал заранее оговоренный знак одной из всадниц. Та освободилась от сбруи, пробралась вперед по сеткам и встала рядом с ним.

– Ты уверен, вотан? – прокричала она ему в ухо.

Он энергично кивнул.

Женщина пролезла мимо него и вскарабкалась на длинную изогнутую шею гаринафина. Боевой скакун, приученный льуку к полному подчинению, никак не отреагировал на столь необычный маневр. Примостившись среди рогов, наездница при помощи веревок из сухожилий надежно привязала себя. Затем достала из-за спины мешочек и осторожно вылила его содержимое на веки гаринафина.

Аратен обернулся, желая убедиться, что все члены команды крепко держатся в сбруе. Учитывая то, что им сейчас предстояло пережить, это было жизненно важно.

Женщина полностью опустошила мешочек и замерла в ожидании.

Гаринафин взвыл. Кожа у него на веках зашипела и пошла волдырями, от раненой плоти поднимался легкий дымок. В приступе боли зверь резко мотнул головой и бешено забил крыльями.

Концентрированный сок жгучего кактуса иногда использовался льуку в качестве оружия или инструмента для пыток. Попав на чувствительные веки гаринафина, он вызывал неимоверную боль. В сочетании с тольусой кактусовый сок провоцировал у боевых скакунов приступ невероятной силы и ярости: в течение некоторого времени зверь не обращал никакого внимания на раны и усталость и был способен прилагать невероятные усилия, совершая действия, далеко выходящие за пределы его обычной выносливости. Разумеется, после применения столь сильного средства бедное животное, полностью истощив силы, как правило, умирало.

Искалечить или погубить таким образом одного из боевых гаринафинов льуку неизбежно означало навлечь на себя гнев Кудьу. И единственным способом избежать расправы было доставить пэкьу плененных Таквала и Тэру.

Команда Аратена держалась изо всех сил, когда их скакун резко рванул вперед, оставив остальных гаринафинов далеко позади. Судорожно дыша, с колотящимся сердцем, он бешено махал крыльями, не обращая внимания на боль и увечья.

Постепенно он нагнал спасающихся бегством агонских гаринафинов. С трудом удерживаясь, ибо встречный ветер так и сбивал их с ног, наездники обрушили на мятежников, которые сгрудились на спинах животных, нахлобучив шлемы из черепов, целый шквал камней из пращей и дротиков. Поскольку перед льуку стояла задача взять бунтовщиков живыми, применять огонь было нельзя. Некоторые из метательных орудий угодили в цель, и команда Аратена разразилась ликующими криками. Пораженные агоны падали или содрогались от удара камней, но больше никак на нападение не реагировали. Старый тан надеялся, что раны, нанесенные беглецам, окажутся не смертельными – он строго-настрого запретил своим людям целиться в голову.

Приготовившись к ответному залпу, наездники-льуку пригнулись, когда их гаринафин промчался мимо врага. Но как ни странно, воины Таквала и Тэры не отвечали.

Ужасное предчувствие зародилось в сердце Аратена. Что-то здесь определенно было не так. Зная характер Таквала, он ожидал, что пэкьу обрушится на него верхом на Алкире, давая Га-алу время унести прочь жену и других соратников. Но оба гаринафина даже не отклонились от курса, чтобы уйти из-под обстрела, и продолжали лететь бок о бок, не делая попыток разделиться или пойти в контратаку. Мало того, они вообще не предпринимали обманных маневров, явно надеясь оторваться от преследователей благодаря одной только скорости.

Подавляя тревогу, тан направил обезумевшего скакуна вперед, рассчитывая обогнать гаринафинов беглецов, чтобы отрезать тем путь, пока остальной отряд их нагонит. Его пращники щедро потчевали камнями агонских наездников, в надежде вывести из строя как можно больше человек, при этом не убивая их.

Обстрел вроде как возымел успех. Гаринафины мятежников заложили резкий поворот, чтобы избежать повреждений, но особого настроения драться по-прежнему не выказывали. Загоняемые движущимся в остервенении с поразительной скоростью зверем Аратена, бунтовщики буквально через пару минут оказались окружены четырьмя гаринафинами льуку. После нескольких предупредительных огненных вспышек со стороны льуку скакуны беглецов вынуждены были пойти на посадку.

Аратен, как только его гаринафин приземлился, проворно спустился вниз по сетке, а потом, едва оказавшись на уровне плеча зверя, спрыгнул на землю. Не обращая внимания на душераздирающие стоны несчастного животного (которому кислота почти полностью сожгла веки и которому едва ли было суждено дожить до утра), тан бросился к Га-алу, вскинув на изготовку палицу. Остальные всадники тоже слезали на землю и спешили вслед за ним, чтобы повязать пленников. Три здоровых гаринафина льуку угрожающе рыкали, и два плененных зверя в ужасе мычали. Они съежились, приняв позу покорности, – так обычно ведут себя скакуны, чьи наездники полностью прекратили сопротивление.

Аратен громко свистнул.

Га-ал, его прежний скакун, повернулся к нему и замычал, дав понять, что узнал бывшего хозяина.

Сердце у тана подпрыгнуло от радости. Может, потому Таквал и не сумел оказать должного сопротивления, что Га-ал отказался ему подчиняться? Хотя гаринафин этот и был воспитан по жестокой системе льуку, однако он провел с Аратеном несколько месяцев и, видимо, за это время успел к нему привязаться.

Аратен резко остановился рядом с тушами Га-ала и Алкира и, впервые сумев ясно разглядеть в наступающих сумерках всадников на спинах обоих гаринафинов, удивленно разинул рот.

Все они безвольно обвисли в сетках. Ни один из шлемов-черепов не шевелился.

Оправившись от изумления, Аратен поднялся по сетке Алкира и добрался до седла наездника. Схватив сидящего там человека за плечо, он развернул его к себе. Застыв на миг в пораженном молчании, тан выругался, а затем рассмеялся, хотя в смехе этом веселья не было и в помине, только глубокая печаль и полнейшая безнадежность.

Вместо мускулистого плеча пальцы Аратена нащупали кривую ветку, обернутую в звериную шкуру; вместо лица Таквала взгляд его уперся в пустые глазницы оленьего черепа.

Все всадники на гаринафинах оказались ненастоящими. То были человекоподобные каркасы, которые соорудили из легких веток и палок, прикрыв мехами и кожами. Пустые звериные черепа заменяли головы.

Теперь все встало на свои места: так вот почему спасающиеся бегством гаринафины летели легко, словно бы и не везли груз; вот по какой причине всадники не отвечали на выстрелы, а боевые скакуны не оказывали никакого сопротивления.

Аратен поднял взгляд и увидел, что Га-ал изогнул длинную шею и смотрит на него. В его лишенных зрачков глазах тан прочитал намек на эмоции, которые считал недоступными для столь тупого животного: жалость и насмешку.

Аратен все смеялся и смеялся, не в силах остановиться. Размазывая бегущие по щекам слезы, он не обращал внимания на вопросы приспешников, желавших получить от него дальнейшие указания.

А какие тут могут быть указания? Все пропало, теперь уже ничего не поделаешь. Его судьба решена. Вскоре сюда прибудут другие льуку, и ему предстоит испытать на себе правосудие Кудьу Роатана. Пэкьу наверняка решит, что он действовал заодно с Таквалом, что они вместе разработали этот хитроумный план, позволивший агонскому вождю ускользнуть. Возражать и оправдываться бесполезно. Будь у Аратена хоть сто ртов и тысяча языков, ему никогда не переубедить Кудьу. Вопреки совершенному им предательству и несмотря на все жизни, принесенные на алтарь его честолюбия, Аратену предстоит умереть как убежденному участнику мятежа агонов.

Вот почему он смеялся, однако хохот этот трудно было отличить от рыданий. Богам нравится шутить и насмехаться над смертными.

Аратен очень долго двигался кружным путем, однако все равно пришел к тому же финалу. И сейчас ему предстоит прочесть собственный приговор в холодном и безжалостном взгляде Кудьу Роатана.

Аратен не ошибся, предположив, что Таквал захочет напасть на льуку на Алкире, дав Тэре и остальным шанс сбежать на Га-але. Именно таким и был его первоначальный порыв, но принцесса убедила супруга отказаться от этого плана и заменить его другим.

Мысль использовать подсадных всадников, чтобы отвлечь преследователей, была навеяна Гегемоном, который проделал подобный трюк в Дара, чтобы захватить Дзуди. Пока Алкир и Га-ал летели на запад, уводя за собой обманутых льуку, Тэра и Таквал повели отряд пешком на восток, взбираясь на хребет гор Края Света.

– Льуку никогда не поверят, что мы добровольно вторглись на запретную территорию, во владения богов, – сказала Тэра. – Точно так же они не могли ожидать, что мы оставим своих гаринафинов. Когда никакой из привычных способов действий не приносит успеха, остается один-единственный путь – совершить что-либо невозможное, придумать нечто принципиально новое.

Таквал ожидал, что Адьулек станет возражать, сочтя подобный план кощунственным. Никому не дозволено пересечь Край Света, за исключением летящих на облачном гаринафине. Однако, к его удивлению, старая шаманка поддержала принцессу.

– Иной раз Пра-Матерь выказывает свою волю непривычными способами и вещает устами необычных посланцев, – заявила она. – Разве Афир не пыталась однажды вторгнуться в пределы богов ради спасения своего народа? Дыхание мысли принцессы обращается к нашим истокам.

Таквал лишь покачал головой, услышав это. Есть ли конец чудесам?

Закутав тела в густые меха и укрепив сердца новой решимостью, беглецы зашагали на восток, к могучим горам, чьи вершины уходили, казалось, в самое небо. Они двигались навстречу надежде, мерцавшей столь же слабо, как свет далекой звезды.

Глава 9

Тайна Танванаки

Крифи, девятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

Избавившись наконец ближе к ночи от Кутанрово, Танванаки осталась в Большом шатре одна и теперь могла дать волю злости.

Все разговоры с узколобой советчицей заканчивались абсолютно одинаково. Кутанрово спала и видела, как бы осуществить какой-нибудь возмутительный проект по дальнейшему очищению Укьу-Тааса от туземного влияния: под страхом детоубийства ввести строгие ограничения на число детей в семьях аборигенов; реквизировать все посевные площади под пастбища, а земледельцев насильно обратить в пастухов; упразднить административную систему из чиновников дара и низвести всех варваров до положения домашней скотины. Танванаки неизменно возражала, что подобного рода меры губительно скажутся на стремлении обратить коренное население в послушных солдат, сражающихся за Укьу-Тааса.

– Местные жители подчинятся нам, только если будут надеяться сохранить, благодаря покорности, то немногое, что у них еще осталось, – увещевала Танванаки Кутанрово. – Стоит лишь дара прийти к выводу, что им нечего терять, и тогда уже мы сами потеряем все.

Но Кутанрово постоянно давила на Танванаки, и той становилось все труднее гнуть свою линию.

Пэкьу встала, вышла на середину опустевшего Большого шатра и принялась молотить и пинать воздух, воображая, что ее кулаки и ступни опускаются на лицо ненавистной советницы. Ничто не бесит сильнее, чем спор с упертым фанатиком.

Танванаки не хотелось идти в постель, ибо Тиму в последнее время демонстрировал по отношению к супруге просто ледяную холодность. Муж полностью ушел в себя и проводил дни напролет, бормоча стихотворения классиков ано, читая историю и уча их дочь Дьану бог весть чему. С женой он заговаривал только для того, чтобы в очередной раз поругаться.

Танванаки терпеливо объясняла Тиму, что, если она хочет остаться пэкьу, у нее нет иного выбора, кроме как поддержать Кутанрово и сторонников суровых мер в части притеснения туземцев. Воины горой стоят за Кутанрово: благодаря ее политике они почувствовали себя хозяевами Укьу-Тааса, благословенными сородичами богов, всемогущими и непобедимыми. Если сейчас неосмотрительно пойти против Кутанрово, то кто будет сражаться за саму Танванаки, когда на Острова приплывет Кудьу и бросит сестре вызов?

– Думаешь, твоим соплеменникам будет лучше под властью моего братца? – резко спросила она. – Пока я сижу на троне, мы еще можем грезить о лучшей доле для народа Дара, как только минует кризис, вызванный появлением флотилии Кудьу.

Супруг бросил на Танванаки взгляд, но промолчал, как если бы уже больше не верил никаким ее словам.

– Мне нужна поддержка Кутанрово, – сказала она с оттенком мольбы в голосе, желая, чтобы муж понял ее доводы. – Это моя единственная надежда удержать Укьу-Тааса.

– Смотри в оба, как бы сторожевой пес не обратился в волка, готового перегрызть тебе горло, – ответил Тиму, а потом отвернулся и снова зарылся в старые фолианты, которые Танванаки исключительно ради него спасла во время устроенной Кутанрово кампании по сожжению книг, – впрочем, он едва ли оценил ее усилия.

Дьана сидела рядом с отцом и смотрела на мать обвиняющим взглядом, как если бы разлад в семье случился по ее вине.

Не стоило искать утешения и у сына, ныне постоянно обретавшегося в обществе сторонников строгих мер, непреклонных танов, с удовольствием щеголявших Тодьу Роатаном как символом будущего Укьу-Тааса: посмотрите, вот юноша, который, вопреки примеси туземной крови, является более льуку, чем иные чистокровные наши соплеменники, и рвется в бой против местных ученых и учреждений дара столь же рьяно, как и сама Кутанрово. Иногда Танванаки ловила себя на мысли, уж не считает ли теперь Тодьу Кутанрово большей героиней, чем свою собственную мать.

«Я в состоянии контролировать Кутанрово, – думала она, тяжело дыша от сражения с воздухом. – Я просто использую ее».

Танванаки повторяла эти слова при каждом ударе или пинке, словно бы стараясь убедить саму себя.

– Вотан!

Она резко повернулась, ее рука остановилась буквально в дюйме от лица шпиона, бесшумно материализовавшегося в Большом шатре.

– В чем дело? – Пэкьу приняла расслабленную позу. Упражнение пошло ей на пользу: ощущение бессилия выветрилось из головы.

– Шайка карателей в составе двух кулеков и нескольких туземных солдат три дня назад объявилась в Фаде.

У Танванаки перехватило дыхание. Деревушка Фада располагалась у входа в туннель, ведущий под морем в Дасу. Теперь он был замурован, и льуку предпочитали перемещаться между двумя островами на кораблях или на гаринафинах. А еще Танванаки хранила там свой секрет.

Лишенным эмоций голосом лазутчик продолжил:

– Запугав местных жителей и конфисковав несколько книг и идолов туземных богов, они развели костер, чтобы сжечь запрещенные предметы. Отмечая победу, каратели допоздна плясали вокруг костра, пили кьоффир и курили листья тольусы. А за несколько часов до рассвета уснули.

Танванаки вообразила себе эту картину. Фада – стоящая на отшибе деревня, которая мало что может предложить захватчикам. Земля там неплодородная, а море хотя и близко, однако путь к нему преграждает невысокий, но крутой горный хребет. До поры до времени эта уединенность спасала Фаду от шаек карателей, и именно поэтому Танванаки, Гозтан и Воку выбрали ее для воплощения своего тайного замысла.

– Перед рассветом один из кулеков встал, чтобы облегчиться, – рассказывал далее шпион. – Заплутав в темноте, он не вернулся к товарищам, но забрел в поле и в конце концов оказался у кратера к востоку от деревни. Там он заметил свет, пробивающийся сквозь щель в камнях у входа в основании…

– Я услышала достаточно, – оборвала его Танванаки. – Ты позаботился о них?

Шпион кивнул.

– Ликвидировал всю шайку полностью?

Последовал еще один кивок.

Танванаки вздохнула. Пэкьу претила сама идея убивать других льуку, но выбора не было: в последнее время ей постоянно приходилось поступаться своими принципами. Деятельность, ведущуюся в запечатанном туннеле между островами Дасу и Руи, необходимо было любой ценой скрыть от Кутанрово. Этот урок она усвоила после того, как Кутанрово разгромила лагерь в холмах Роро, где Танванаки старалась заставить ученых, похищенных с центральных островов Дара, работать на благо льуку.

– Что ты сделал с трупами?

– Пока ничего. Я прибыл к вам за указаниями.

Пэкьу оценила ситуацию. Кутанрово была не слишком склонна вдаваться в детали; именно благодаря этому Танванаки удавалось откладывать на нужды своего тайного проекта часть дани, выделяемой на содержание вспомогательных войск из числа коренного населения. Но вести об исчезнувшей шайке карателей рано или поздно непременно дойдут до ушей тана, и это предвещает проблемы.

– Брось их возле какой-нибудь другой деревни, подальше от Фады.

Шпион кивнул и повернулся.

– Постой, – велела ему Танванаки. И, немного поколебавшись, добавила: – Перебей заодно всех жителей Фады.

Он ждал.

– Их нельзя оставлять в живых после того, как они видели шайку карателей, – пояснила Вадьу, хотя и знала, что пояснений шпиону не требуется. Он всегда исполнял ее указания беспрекословно. – Помимо всего прочего, Гозтан нужно свободное пространство для испытаний.

Шпион исчез так же бесшумно, как и появился.

Когда тела карателей найдут, вину возложат на несчастных жителей другой деревни, и последует новый виток казней и репрессий со стороны Кутанрово. Такова цена за сохранение тайны туннеля.

Танванаки ненавидела себя за то, что ей приходилось прибегать к такой трусливой и коварной тактике, несовместимой с понятием об истинном пэкьу льуку.

Она снова начала колотить и пинать тени, колеблющиеся в сумраке Большого шатра и клубящиеся в дыме от сальных факелов. И единственным утешением для нее был звучащий в голове голос: «Я в состоянии контролировать Кутанрово. Я просто использую ее».

Глава 10

Ледяные цветы

На равнинах к западу от горного хребта под названием Хвост, одиннадцатый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за шесть месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Пряча лица от жалящего зимнего ветра, отряд мятежников спустился наконец с гор, известных агонам как Хвост, а льуку – как Рог. Перед ними расстилались великие северные равнины Укьу-Гондэ, сплошь покрытые снегом; лишь кое-где суровый пейзаж оживлялся скудными рощицами хвойных деревьев.

После всего, через что им довелось пройти, беглецы вполне могли считать, что оказались в благословенном пределе богов.

Первоначальный план Тэры – перебраться через горы Края Света – потерпел поражение по самой невероятной причине – из-за воздуха.

Поначалу восхождение на необычайно высокие горы представлялось делом хоть и, безусловно, тяжелым, но посильным. Таквал и Тэра распорядились хорошенько утеплиться, регулярно делать привалы и почаще есть. Но спустя несколько дней все начали ощущать головокружение и усталость, вне зависимости от продолжительности отдыха. Дышать стало трудно. Воздух сделался разреженным и словно бы пустым, его постоянно не хватало: как бы глубоко и часто ни пытались дышать люди, этого все равно оказывалось недостаточно.

Дальше – хуже.

По мере подъема на покрытые снегом пики положение лишь усугублялось.

Младенец Типо То так сильно заходился в плаче, что временами терял сознание. Чтобы привести малыша в чувство, матери приходилось буквально вдувать воздух ему в рот. Членов отряда преследовали галлюцинации: всем начали видеться картины и слышаться звуки, не имеющие отношения к реальности.

– Мы идем вниз, – задыхаясь, объявил Таквал. – Нам никогда не перебраться через эти горы.

Тэру вновь стали одолевать сомнения. Не совершила ли она очередную ошибку, погубив всех?

Адьулек, слишком слабая, даже чтобы просто стоять, поманила принцессу к себе.

– Мы ускользнули от Кудьу, – прошептала шаманка, когда Тэра подошла ближе и поднесла ухо к самым ее губам. – Так что ты уже привела нас в лучшее место. Если боги не желают, чтобы мы присоединились к ним, то, может быть, потому, что нам нужно еще сделать что-то на этом свете. Я боюсь богов и почитаю их, но верю в тебя.

Тэра расплакалась. Доверие – тяжкая ноша, поскольку его надо постоянно оправдывать. Она вернулась к Таквалу, и супруги наклонились друг к другу, держа совет. Может быть, есть еще какой-то неведомый запас силы, вероятный источник помощи, существует некое неожиданное убежище, куда беглецы могли бы устремиться?

Поутру члены отряда начали спускаться с хребта гаринафина, стерегущего пределы богов. У них появилась новая цель.

На севере.

Люди ухитряются жить повсюду, даже далеко на севере Укьу-Гондэ, там, где мелколесье постепенно уступает место болотистой тайге, а затем тундре, в которой единственная растительность состоит из мхов, лишайников и карликовых деревьев, в условиях вечной мерзлоты вытягивающих из почвы скудные соки.

Обитающие в этих суровых краях племена были немногочисленны и не относили себя ни к агонам, ни к льуку. У них имелись свои священные истории, которые отличались от легенд про Афир и Кикисаво, как снег от песка. Жили они в хижинах, возводимых из снега и замерзшей грязи, одевались в толстые куртки с капюшонами из тюленьей кожи, а детей переносили в люльках из китовой кости. Северяне добывали тепло и свет, сжигая торф и навоз. Они разводили мшисторогих оленей и ловили рыбу, китов и морских коров, выходя в море на пирогах с костяным каркасом, обтянутым звериными шкурами. Широкие заснеженные равнины и ледовые поля они пересекали на санях, влекомых упряжками собак-переростков, одомашненных потомков жутковолков.

Хотя языки северных и степных народов не слишком разнились и они прекрасно понимали друг друга, однако льуку и агоны, гордившиеся своей численностью и богатыми стадами скота, отказывались признавать племена ледяной страны равными себе, считая их куда более слабыми. Хотя могущественные Толурору Роатан, пэкьу льуку, и Нобо Арагоз, пэкьу агонов, движимые стремлением украсить свои черепа-шлемы новыми знаками победы, изредка устраивали набеги на крайний север, в основном степные народы все-таки оставляли ледовые племена в покое, ибо суровая земля, которую их бедные родственники называли своим домом, не представляла для них ценности. По сравнению с насквозь промерзшими равнинами севера степь казалась сущим раем.

Но с возвышением Тенрьо Роатана обстоятельства переменились. Его политика вытеснения побежденных агонов на окраины Укьу-Гондэ повлекла за собой череду переселений. Если на юге часть изгнанных агонских племен беспрепятственно расселилась в оазисах по пустыне Луродия Танта, то на севере им пришлось вступить в конфликт с коренными народами.

Неспособные жить в непривычной среде согласно вековому укладу, беглецы-агоны превратились в разбойников, чинивших насилие, разорявших и грабивших туземцев. Разрозненные ледовые племена, устав от бесконечных набегов, постепенно объединились под началом уважаемых военных вождей, чтобы дать чужакам отпор. Хотя аборигены были немногочисленны, однако знание природы суровых родных краев, которая не прощает людям ошибок, давало им преимущество. А потому в войне против агонских захватчиков северяне в основном преуспевали.

Часть побежденных агонов вернулась обратно в Укьу, предпочтя рабство голодной смерти. Но другие, будучи разгромлены, смирились со своей участью, позабыв о том, что некогда были агонами, и влились в ледовые племена, усвоив их обычаи.

– Северяне непременно нам помогут. Они наши вотан-са-тааса по несчастью. – Таков был девиз Таквала, ставший мантрой для одинокого отряда мятежников.

Как некогда Куни Гару создал армию из простолюдинов, презираемых высокомерными повелителями Дара, так и Таквал с Тэрой сейчас надеялись, что жалкие ледовые племена, постоянно притесняемые в результате экспансии льуку, окажут беглецам поддержку и вольют в восстание новую кровь.

Но способны ли северные народы понять, что появление на их землях грабителей из числа агонов было следствием жестокой политики льуку? Сумеют ли пэкьу агонов и принцесса из далекой заморской страны снискать доверие коренных обитателей заснеженных земель и убедить тех выступить на войну против льуку в качестве союзников дара и агонов?

«На север. На север».

Пробираться вдоль гор Края Света без помощи гаринафинов оказалось делом невероятно трудным. Два пика, расположенные на расстоянии одного дневного перелета, на земле соединялись друг с другом только коварными извилистыми тропами, путешествие по которым пешком занимало недели. Какие только опасности не подстерегали здесь путников: отвесные склоны, усеянные острыми скалами; бездонные ущелья, которые надо было очень долго обходить вкруговую; густые непролазные заросли, где царит вечный сумрак; высокие перевалы, забитые льдом и снегом; источающие миазмы топкие болота; стремительные горные реки с шапками белой пены…

Смерть была неизменным спутником беглецов. Некоторым из них не суждено было покинуть эти горы иначе как в воспоминаниях и рассказах любящих товарищей.

Но боги не лишены милосердия. Типо То и ее ребенок, которым отдавали все лучшее из скудных запасов отряда, выжили. Удостоверившись в том, что сынишка не умрет во младенчестве от лишений, Типо То, дабы почтить память своего мужа-подводника, нарекла его Крукру – в Дара считалось, что такой звук издает крубен или кит при дыхании.

На протяжении всей долгой осени, пока беглецы сражались с грязью, хищниками, болезнями, холодом, голодом и прочими тяготами, они вдохновлялись перспективой добраться до Татена, сорвать планы Кудьу по отправке в Дара новой флотилии и освободить томящихся в столице Укьу-Гондэ агонских пленников: то был единственный маяк надежды, заставлявший отряд идти вперед.

Но Татен находился в тысячах миль от них, в буквальном смысле на другом конце света. Пожертвовав гаринафинами, мятежники сохранили свободу, но разве смогут они теперь пересечь бескрайние просторы Укьу-Гондэ и поспеть вовремя?

«На север. Там нам непременно помогут».

Через три дня после того, как отряд Таквала покинул отроги Хвоста и оказался в замерзшей тундре, путники прибыли наконец в поселение достаточно крупного племени северян.

На многих из вырезанных из китовой кости тотемных шестах с изображением предков, которые можно было увидеть перед лачугами изо льда и замерзшей грязи, прослеживались явно выраженные агонские мотивы. Это ледовое племя, должно быть, приняло к себе немало беглецов-агонов.

Сидя у разведенного из сухого оленьего помета костра, Таквал вел переговоры с Китосом, вождем племени.

– Во времена моего деда, Нобо Арагоза, мы, агоны, не были добры к жителям севера, – сказал Таквал. – Я приношу вам извинения за те давние обиды.

Китос не просто был предводителем своего племени, к его голосу прислушивались многие из менее крупных племен ледяного края. Он с подозрением глядел на Таквала и молчал.

– Древняя вражда способна, однако, породить новую дружбу, – продолжил Таквал. – Знай, что пришедшие в твою страну агоны стали разбойниками не по собственной воле, но потому, что были изгнаны из родных земель алчными льуку. До тех пор, пока льуку владеют степью, агоны и племена льдов будут страдать.

Но Китос оставался непреклонен. Да, народы севера были достаточно наслышаны о жестокостях льуку, чтобы видеть смысл в словах Таквала, но Кудьу – могущественный властелин, и до сих пор он никогда напрямую не вторгался в тундру. Неразумно будить спящего саблезубого тигра, дергая его за усы.

Ледовые племена не вступят в войну ради некоей призрачной возможности, всего лишь мечты. Их земля не прощает легкомыслия.

– Мы не просим у вас ни воинов, ни оружия, ни даже обещания союза, – продолжал уговаривать вождя Таквал. – Мы просим лишь помочь нам добраться туда, где мы сможем сражаться. Взамен я обещаю, что, разгромив Кудьу в Татене, агоны будут считать народы севера своими вотан-са-тааса вплоть до десятого поколения.

Это звучало заманчиво, и все-таки Китос продолжал колебаться. Обещание Таквала сулило большую выгоду при малом риске… но обещание, весящее меньше снежинки, столь же дешево стоит.

Тэра сложила на землю к ногам вождя все бывшие на ней драгоценности, добавив такие диковинки, как шелковые платки, бронзовый писчий нож, пару лакированных палочек для еды… Это было последнее, что осталось от прежней жизни в Дара; вряд ли упомянутые предметы могли принести здесь особую пользу, и принцесса берегла их, скорее, ради воспоминаний. Сейчас Тэра неохотно и с тяжелым сердцем предложила все свои сокровища в дар Китосу, понимая, что тем самым расстается еще с одной частицей своего прошлого.

Подношение возымело действие: со времен злосчастной экспедиции адмирала Криты артефакты из Дара высоко ценились как у степных племен, так и у народов севера. Китос согласился доставить отряд Таквала вдоль северного побережья к западному побережью Укьу-Гондэ, откуда им уже предстояло самостоятельно искать дорогу в Татен. Запряженные в нарты могучие ездовые собаки способны за неделю покрыть расстояние в сотни миль: это самое быстрое средство передвижения по тундре.

В скором времени был снаряжен целый караван из саней с упряжками, и мятежники двинулись в путь.

Упустив бунтовщиков на хребте Крыла в результате предательства, как он полагал, Аратена, Кудьу в приступе ярости казнил подлого тана агонов и дал клятву не возвращаться в Татен до тех пор, пока он не поймает Таквала и Тэру. Эти двое, равно как и их дети, уже не один месяц ускользали от него, и его репутация рухнет, если он не разыщет их как можно скорее и не предаст самой медленной и мучительной смерти. Пэкьу объявил, что отрядит тысячу гаринафинов прочесывать горы Края Света и будет сжигать все вокруг – каждое дерево, каждый куст, каждый цветок и каждый гриб, – пока не добьется успеха.

Однако таны принялись всячески увещевать Кудьу, отговаривая его, и усилия их увенчались успехом. Пэкьу прислушался к доводам советников: главное, что он сумел выведать у Тэры дату открытия нового прохода в Стене Бурь, так стоит ли теперь прилагать невероятные усилия, дабы изловить ее, Таквала и их приспешников? К чему пэкьу лично гоняться за жалкой шайкой неудачливых мятежников? Определенно есть множество более достойных задач, великих побед и свершений, способных прославить имя пэкьу.

Вняв голосу разума и успокоившись, Кудьу принял решение вернуться в Татен, чтобы готовить флот к вторжению в Дара, и поручил Тово Тасарику, самому доверенному своему тану-гаринафину, найти и пленить остатки бунтовщиков. Пэкьу собирался принести пленников в жертву, дабы умилостивить богов перед тем, как отправить новую флотилию в Дара.

К счастью для Таквала и Тэры, тан Тово был человеком хотя, безусловно, старательным и исполнительным, но напрочь лишенным воображения. На протяжении почти всей осени он рассылал патрули на гаринафинах, все более расширяя круг, центр которого располагался в последнем известном месте пребывания отряда Таквала. Резонно рассудив, что мятежники станут подыскивать относительно укромную долину, дабы перезимовать там, он сосредоточил все усилия на южном направлении. Идея, что Таквал может повести свою жалкую шайку в противоположную сторону и попытаться пересечь весь континент, чтобы напасть на Татен, выглядела столь дикой и несуразной, что тану и в голову не пришло отправлять патрули на север. Однако со временем известия о караване Китоса все-таки достигли ушей Тово. Как ни просил Таквал вождя быть осмотрительным, однако всякий раз, когда путники останавливались, чтобы пополнить запас провизии у одного из ледовых племен, тот не мог удержаться, чтобы не похвастаться полученными от Тэры сокровищами. В конечном счете удивительные артефакты повышали его престиж, и Китосу хотелось, чтобы все вокруг знали об этом.

Едва услышав про несметные богатства Дара и про путников, следующих вместе с вождем ледового племени, Тово сообразил, что мятежники ускользнули прямо у него из-под носа.

Исправить ошибку было еще не поздно: собачьи упряжки бегут быстро, но гаринафины летят быстрее.

Хотя Кудьу время от времени взимал с ледовых племен дань, он по большей части не трогал северян и не вмешивался в их жизнь, если не считать изгнания на их территорию поверженных агонов. Тово решил, что сейчас пришло время изменить эту политику. Эти ледяные блохи – так льуку называли крошечные племена, коренное население крайнего севера – явно не оценили проявленное пэкьу великодушие, посмев приютить беглецов и оказывая им помощь.

Пора завоевать их, подчинив раз и навсегда.

Тово собрал всех отданных под его начало гаринафинов и воинов и вторгся в тундру. Он жег и грабил, убивал и калечил. С целью устрашения тан вырезал несколько поселений, а пленниками из других становищ усилил свою армию. Стремясь смыть с себя позор за то, что он позволил Тэре и Таквалу уйти (в очередной раз), Тово задумал воздвигнуть монумент ужаса в сердцах ледяных блох: они должны беспрекословно подчиниться Кудьу Роатану, пэкьу всех пэкьу, величайшему правителю Укьу-Гондэ.

Но по мере того, как войско Тово продвигалось все дальше на север, гаринафины начали болеть. Одни животные впадали в спячку, другие страдали от рвоты и поноса, третьи не могли взлететь или удержаться в воздухе.

Вообще-то, Таквал предвидел такой поворот, и, честно говоря, то была одна из причин, по которой он повел свой отряд на север. Зимы в этих краях гораздо более суровые, чем даже в самые худшие года в сердце степи. Будучи созданиями огня, гаринафины под долгим воздействием сильного холода становились сонными и слабыми.

Сообразив, что по воздуху беглецов не настичь, Тово отослал на юг всех еще способных летать гаринафинов. Тех же, кто оказался прикован к земле и заболел от холода, забили, устроив воинам пир. Набив животы вкусным жирным мясом, вволю напившись кьоффира и затуманив разум дымом тольусы, льуку колотили костяными палицами по твердой от мороза земле, готовые ринуться в бой.

– Смерть агонским мятежникам и варварам из Дара! – бросил клич Тово. – Да здравствуют льуку! Да здравствует пэкьу Кудьу!

Тово заставил ледяных блох снабдить льуку санями с собачьими упряжками, и началась долгая погоня по неприютным, скованным морозом северным землям.

Сотни миль мчались наперегонки по унылой тундре агоны и льуку.

Воины Тово совершенно не заботились о собаках, гнали их, пока те не подыхали от усталости, а трупы скармливали новым псам, которых отбирали у ледяных блох. При таком жестоком подходе преследователям даже без гаринафинов удавалось постепенно нагонять добычу.

Между тем во всех поселениях северян спасавшиеся от жестокого нашествия льуку местные жители хлынули в разные стороны, а потому новости расползались, как трещины в ледяном поле. Таквал понял, что их время на исходе.

– Нам не уйти от льуку, – сказал Китос. – Они намерены добиться своего любой ценой и ни перед чем не остановятся.

Таквал оценил ситуацию. Однообразное широкое пространство тундры совсем не походило на горы Края Света, изобилующие укромными долинами и ущельями, где можно спрятаться.

– А что, если мы перестанем идти на запад? – спросил он. – И повернем… снова на север?

Китос с любопытством посмотрел на собеседника:

– Что ты задумал?

Северное побережье Укьу-Гондэ выходило к покрытому льдом архипелагу Пастбище Нальуфин, который отделял от суши узкий пролив. Весной и летом ледовые племена перебирались на близлежащие острова, чтобы поохотиться на морских коров и на гнездящихся там гагарок. Никто не знал, сколько всего в архипелаге островов и как далеко на север они тянутся.

– Разве мы не можем сбежать за море и затеряться среди тысячи тысяч островов?

– Ледовые племена не живут на Пастбище Нальуфин, – пояснил Китос. – Зимой там не найти пищи: повсюду только бескрайние торосы и предательские трещины, без звука проглатывающие людей.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Таквал. – Чем опаснее местность, тем легче нам будет стряхнуть с хвоста погоню!

– Любопытно ты рассуждаешь, – промолвил Китос, поглаживая покрытую сосульками бороду. – Но позволь тебе напомнить, будущий пэкьу агонов: наш договор состоит в том, чтобы я доставил тебя на место, а не сделал нашим повелителем. Ты выбираешь, куда идти, но, если там окажется мало еды, я не стану кормить тебя за счет своих воинов и даже собак.

– Условия изложены предельно ясно. – Таквал горько улыбнулся. – Так что, мой план в принципе возможно осуществить?

– Почему бы и нет? В эту пору море между материком и ближайшими островами уже должно покрыться прочным льдом. Нарты смогут по нему проехать, нужно только быть очень осторожным.

Однако вместо ровных ледяных полей у окраины материка их встретил бушующий океан в объятиях зимнего шторма. За проливом, на горизонте, виднелись смутные очертания Пятнистого Теленка, ближайшего острова из архипелага, известного как Пастбище Нальуфин.

– В иные зимы море замерзает поздно, – сказал Китос.

Таквал проклял свое невезение.

– А нельзя ли переплыть пролив на лодке?

Вождь рассмеялся:

– Будущий пэкьу агонов, твоими устами говорит безрассудство. Да, мы действительно перебираемся на острова на пирогах из шкур, чтобы охотиться там весной и летом, но в такой зимний шторм это невозможно. Тебе придется ждать.

– Как долго?

– Этого никто не знает. Море непредсказуемо, словно капризы ребенка.

Перспектива сидеть и ждать, пока замерзнет море, в то время как льуку с каждым мигом все ближе, представлялась Таквалу безнадежной. Да и Китос явно не собирался оставаться на побережье.

– Мы доставили вас, куда смогли, – объявил он. – На этом наша сделка заканчивается.

– Ты оставляешь нас на растерзание льуку? – укорил его Таквал.

– Я вождь своего народа, а не агонов, – парировал Китос. – Вряд ли ты сам на моем месте поступил бы иначе.

Таквал призадумался и решил, что вождь ледового племени прав. Можно ли требовать, чтобы Китос поставил под угрозу жизнь своих людей ради отряда мятежников, в котором и двадцати человек не наберется? Сама идея бросить вызов могущественным льуку казалась безумной.

Разочарованный, Таквал вернулся к Тэре:

– Китос не останется с нами. Нам придется встретиться с льуку одним.

Таквал ожидал, что жена придет в отчаяние, однако вместо этого увидел в ее глазах спокойствие.

– Ты боишься? – спросила Тэра.

Он пристыженно кивнул.

– Не думаю, что ты боишься умереть, – заметила она. – Мне кажется, ты боишься, что, попросив Китоса не бросать нас, ты обречешь его на бессмысленные жертвы.

Таквал поразмыслил над словами супруги и признал ее правоту.

– Мы оба совершали ошибки, – продолжила принцесса. – Ты всегда был готов безрассудно пожертвовать собой, а я, напротив, всячески старалась избегать любых жертв. Но иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их.

– А что, если мы заблуждаемся?

– Тогда нам нужно быть готовыми выложить зубы на доску – поставить на кон собственную жизнь или, если удастся спастись, жить потом с чувством вины.

– Это оправдание из разряда тех, что прекрасно подошли бы Тенрьо или Вольу.

– Ты не ошибся, так оно и есть, – кивнула Тэра. – В Дара говорят, что лишь тонюсенькая грань отделяет безумие тиранов от милости королей и что герои и негодяи одинаково требуют жертв от других людей. Разница, если она есть, заключается лишь в том, ради чего приносятся эти жертвы: чтобы удовлетворить амбиции немногих или же обеспечить свободу большинства.

Таквал заглянул ей в глаза:

– Это боги говорят твоими устами, душа моя?

Тэра улыбнулась:

– Боги всегда говорят в наших сердцах. Нужно просто уметь их слышать.

Стоявшая невдалеке Торьо прислушивалась к разговору супругов, и вид у нее при этом был весьма озабоченный.

Таквал пришел к Китосу. Люди из ледового племени готовились тронуться в обратный путь на собачьих упряжках и грузили сани. В качестве жеста доброй воли они решили оставить мятежникам штабель торфа, нарезанного в болоте неподалеку на юге, а также немного оленины и вяленого тюленьего мяса.

– Имей в виду, что льуку не остановятся после того, как расправятся с нами, – предупредил Китоса Таквал. – Завоевание, стоит его вкусить хоть раз, становится блюдом, перед которым нельзя устоять. Твои люди превратятся в рабов.

– Заботы грядущего дня следует оставить на завтра, – ответил ему вождь, не оборачиваясь.

– Если ты встанешь плечом к плечу с нами, у тебя появится шанс избежать завтрашних забот.

– Что проку в призрачных возможностях? У тебя не больше шансов победить льуку, чем выжить в шторм, передвигаясь на пироге из шкур и костей.

– Чем больше у меня будет сторонников, тем выше шансы на успех.

Китос резко развернулся:

– Ты просишь наш народ пойти с тобой на войну против льуку и умереть за тебя. Почему ты считаешь себя вправе требовать это? Что можешь ты предложить в уплату за наши жизни?

– Ничего, – честно признался Таквал. – Я называю себя пэкьу агонов, однако на деле под моим началом меньше двадцати человек, причем большинство их не назовешь опытными воинами. Но единственная снежинка предвещает наступление зимы, а единственная капля воды – источник могучего океана. Я ничего не могу предложить тебе взамен, разве что возможность стать в будущем частью чего-то великого и свободного. Используй этот шанс.

– Я старик, – проговорил Китос. – Мне уже недолго осталось. Эти сказки о будущем мне неинтересны.

– Тогда подумай о своих детях и внуках. Однажды, умирая под палицами и топорами льуку или стеная в неволе, они вспомнят тебя, своего предка, который получил шанс, пусть призрачный и отдаленный, избавить их от злой судьбы, но предпочел ничего не делать, а просто отойти в сторону. Им стыдно будет называть себя потомками труса.

Китос засмеялся, и с бороды у него посыпались сосульки.

– Ну-ну… Это старый фокус. Неужто ты решил, будто мною так легко управлять?

– Я вовсе не собираюсь тобой манипулировать, – возразил Таквал. – Но полагаю, что тебя еще можно вдохновить. В отличие от настоящего труса, в сердце которого нельзя раздуть искру надежды.

Китос долго смотрел на него.

– Сдается мне, ты безумен, – произнес он наконец.

– Ты прав, вождь, – кивнул Таквал. – Но это того же рода безумие, что побудило Тенрьо думать, будто он способен победить моего деда, а твоих предков – будто они могут добыть кита, охотясь с лодки, сделанной из костей и шкур. Разве не безумие влюбляться и заводить детей, зная, что окружающий мир жесток и суров, что смерть наш постоянный спутник? Да, многие сочтут безумным сражаться за свободу, когда шансы победить ничтожно малы. Однако все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия.

– Все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия, – повторил Китос. – Даже не знаю, как расценивать сие заявление: как изречение мудреца или же как слова идиота.

Затем он громко свистнул. Его соплеменники перестали грузить нарты и посмотрели на вождя.

– Мы остаемся, – объявил Китос. – Отныне и впредь эти агоны – наши товарищи по оружию.

Торьо, слышавшая и этот разговор тоже, выглядела еще более озабоченной.

Китос разослал гонцов во все ледовые племена, прося подмоги.

Прибывали воины, отряд Таквала разросся почти до сотни человек. Здесь встречались бывшие агоны, все еще почитавшие имя Арагозов. Но большинство составляли выходцы из племен, подвергшихся набегам льуку. Они пришли доказать, что народы дальнего севера не трусы. Даже блохи способны больно кусаться.

– Мы все еще остаемся в вопиющем меньшинстве, – сокрушалась Тэра. – Если бы только придумать способ построить крепость.

Подобно народам, населяющим степь, ледовые племена делали ставку на мобильную войну и не имели навыка в возведении фортеций. Да и суровая природа не предоставляла им подходящих материалов. Впрочем, северяне знали, как соорудить простые укрепления для обороны зимних становищ, обитатели которых вели полуоседлый образ жизни: низкие стены из уплотненного снега, навоза, веток, рогов и тому подобного помогали сдерживать волков и обеспечивали определенную защиту от набегов соседних племен.

Именно этим все сейчас и занялись. Около сотни воинов ледовых племен, а также мятежников агонов и дара, торопливо возводили на мысу полукруглую стену. За ней им предстояло ждать, когда замерзнет море, и уповать на то, что льуку не придут раньше.

Тэра и Торьо шли по берегу моря. Даже одежда из нескольких слоев шкур не спасала от холода. Как женщины ни кутались и ни затягивали пояса, пронизывающий ветер неизменно находил лазейку.

– Одежда у нас такая же паршивая, как и укрепления, – пробормотала Тэра. – Вот что, нам нужно найти…

Рыдания Торьо помешали ей договорить.

– Что стряслось? – спросила принцесса. После бегства от льуку из лагеря на гребне Ноги молодая женщина с каждым днем все больше замыкалась: чем холоднее становился воздух, тем сильнее бедняжка падала духом. В последнее время она сделалась просто на удивление мрачной, от прежней ее живости и жизнелюбия не осталось и следа. – В чем дело, милая?

Торьо лишь качала головой, ничего не говоря.

Тэра обняла ее:

– Тебе страшно, да?

Ни слова в ответ.

– Боишься льуку?

Торьо по-прежнему хранила молчание.

Какие бы вопросы ни задавала Тэра, как бы ни пыталась она растормошить подругу, та продолжала безутешно плакать. Вспомнив, как однажды сама Торьо вывела ее из подобного состояния беспросветной меланхолии, Тэра решила прекратить расспросы. Она только покрепче прижала молодую женщину к себе и заговорила о красоте мира.

– Посмотри, как море пытается остаться живым даже в разгар зимы, – прошептала принцесса. – Посмотри, как ледяные цветы распускаются на лике смерти.

Ничего не ответив, Торьо подняла глаза.

Штормящее море бурлило и ярилось, отказываясь покоряться холоду. Брызги пены, сорванной с шапок волн, замерзали, образуя кристаллические цветы. Прежде чем они успевали упасть обратно в воду, ветер подхватывал их и нес подобно семенам одуванчика, разбрасывая по берегу. Хрупкие лепестки ломались, когда пенные цветы катились по песку, издавая мелодичный звон соприкасающихся друг с другом жемчужин. Они сбивались в кучки, сверкая до самого конца, а потом превращались на завывающем ветру в тысячу тысяч осколков.

– До чего же бесполезная вещь такая красота, – прошептала Торьо хрипло. – Ломается почти сразу после того, как родилась.

Тэра не перебивала подругу, лишь обняла ее еще крепче.

– Мне прежде казалось, что краткость жизни – это не то, чего следует бояться. Жизнь не заканчивается до тех пор, пока каждый ее носитель отказывается поддаться отчаянию. Но что, если каждая отдельная жизнь – это не часть Жизни, а всего лишь тень Смерти? Все вокруг говорят и думают об убийстве, ну буквально каждый человек. Вы с Таквалом требуете жертв, Китос твердит о мудрости безумия. Льуку стремятся убивать и порабощать другие народы, тогда как вы, в свою очередь, хотите истребить всех льуку до единого. Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?

– Смерть – вовсе не то, к чему мы стремимся, – возразила ей Тэра. – Защитить себя и своих близких, поддержать…

– Мне известно про необходимость выжить, – перебила Торьо. – Но ведь и льуку могут сказать в свое оправдание, что вынуждены убивать, иначе их уничтожат те, кого они покорили. Чем тогда вы с Таквалом отличаетесь от Кудьу, если тоже ведете войну и убиваете во имя необходимости, под знаменем выживания?

– Ты задаешь вопрос, ответить на который сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – промолвила Тэра. – Никто не играет роль негодяя в своей собственной истории, и убийства всегда можно оправдать как необходимость поддержания жизни. Подобно богиням Кане и Рапе, жизнь и смерть – суть два проявления одного Потока. Мне понятно твое смятение, Торьо. Льуку загнали агонов на окраины Гондэ и вторглись в Дара под лозунгом свободы, а мы, сражаясь с ними и в Дара, и здесь, тоже делаем это во имя свободы. Кудьу говорит о лучшей доле для льуку под сенью его империи; Таквал стремится сделать счастливыми всех, кроме льуку, когда империя рухнет. Я могу описать тебе принцип уменьшения страданий, озвучить цитаты из мудрецов ано и божественных учений обеих стран. Я могу привести сотню доводов, почему наши побуждения различны, но острый ум найдет также сотню причин счесть мои объяснения ошибочными. Добро не всегда совершается посредством добрых дел, равно как и зло иной раз питается благими намерениями.

– Но как же тогда узнать, что есть правильно? – спросила Торьо. Она перестала плакать, и слезы уже заледенели у нее на лице. – Взывать к родству крови? Но я не дара и не агонянка: ни по рождению, ни по браку. Просить наставления у богов? Но я не боюсь богов и не верю в них.

– У меня нет ответа, – покачала головой Тэра. – Потому как совесть – это единственные весы, способные отделить правду от лжи, золото от пыли. Но совесть принадлежит лишь тебе или мне, ее нельзя проверить ни философией, ни религией, только опытом.

Буря стихла на миг, и поверхность моря словно бы застыла под ледяным покровом, чтобы затем расколоться на миллион кусков со следующей нахлынувшей волной.

– Я не знаю, как быть, – вздохнула Торьо. – Я люблю тебя, люблю Таквала и людей, которые приняли к себе безродную девчонку и стали моим племенем. Но при этом я твердо знаю, что никогда не смогу убивать.

– Ну и не убивай, – сказала Тэра. – Ты имеешь полное право отказаться от участия в битве. Обещаю: я никогда не попрошу тебя делать то, что противно твоей совести.

Все это время она продолжала обнимать молодую женщину. Постепенно Торьо успокоилась. Они стояли вдвоем на берегу и смотрели на море, на распускающиеся и разбивающиеся цветы из ледяной пены.

– Они воистину прекрасны, – промолвила Торьо.

– «Воочию видим мы ветер, обретающий форму во льду»! – Тэра процитировала Накипо, поэтессу из Аму.

Осколки льда стукались друг о друга, производя звук, похожий на звон ударяющихся о доспехи мечей.

Мысли принцессы уже обратились к неотложным нуждам их крепости, что виднелась в отдалении. Стены ее были такими низкими, что едва ли могли сдержать наступление орды льуку, не говоря уже о том, чтобы остановить преследователей.

Решительное выражение появилось в глазах Тэры.

– Давай вернемся назад и согреемся.

Заботливо обнимая спутницу, она повела Торьо в долгий путь назад.

Через каждые несколько миль очередная упряжка ездовых собак валилась от изнеможения, чтобы никогда уже не подняться снова. Тово отмахивался от просьб подневольных погонщиков хоть немного сбавить темп и безжалостно хлестал их кнутом, чтобы они выжимали из уцелевших животных все, что только можно. Ничего сейчас не имело для него значения, кроме поимки пэкьу агонов и принцессы из Дара. Уж на этот-то раз они не должны ускользнуть. Каждый, кто посмел выставить пэкьу Кудьу и тана Тово Тасарику на смех, должен расплатиться за это сполна.

К мысу льуку вышли холодным непогожим утром. Увидев, что бунтовщики прячутся за наспех возведенными стенами из торфа и снега, Тово едва не рассмеялся. На миг ему стало жаль, что при нем нет гаринафинов. Славно было бы поглядеть, как эти запертые в своем убежище рабы будут метаться и верещать, словно лунношкурые крысы, поджариваясь заживо.

Ну да ладно. Так или иначе, он приведет своих воинов к победе. Пожалуй, даже лучше, когда видишь отчаяние в глазах врага, понимающего неотвратимость разгрома.

Тово отдал приказ начать атаку. Не имело смысла готовиться к наступлению по всем правилам, разворачиваться в боевой строй – нет нужды в тактике, когда противник возлагает надежды на столь хлипкие укрепления.

Сотни наро и кулеков грозной тучей двинулись по тундре на стоящий на берегу форт. Мятежники выглядывали из-за его стен, словно суслики. Тово казалось, что даже с такого расстояния он читает в их глазах ужас. Еще бы: ведь позади плескалось безжалостное море, а спереди на них надвигался смертоносный прилив из боевых палиц и топоров. Этим жалким рабам, агонам и дара, некуда бежать от праведной ярости их неустрашимых господ льуку.

Однако по мере приближения орды к крепости Тово осознал, что стены ее вовсе не такие низкие, как казалось сначала. Они существенно отличались от обычных временных укреплений, возводимых ледяными блохами и редко имевших высоту больше человеческого роста: чтобы забраться на стену этого форта, требовалось поставить нескольких воинов одного на другого. Тан не мог понять, как мятежникам удалось построить такое сооружение, – сам он прежде не видел ничего подобного.

Тем не менее Тово и мысли не допускал, что уплотненный снег способен остановить его воинов.

– Пошевеливайтесь! Живей, живей! – поторапливал он. – Тот, кто захватит варварскую принцессу, будет немедленно произведен в наро-вотаны!

В воздухе засвистели камни из пращей обороняющихся, несколько воинов-льуку в первых шеренгах вскрикнули и сбились с шага. Один упал с проломленным черепом.

Однако Тово и бровью не повел. Даже если вдруг все защитники крепости окажутся меткими стрелками, льуку все равно приближаются так стремительно, что едва ли заметят потери.

С силой волны, разбивающейся о берег за спинами у осажденных, толпа нападающих льуку хлынула к основанию стены. Задние ряды стали осыпать защитников форта камнями из пращей, тогда как передние полезли на стену. Обороняющиеся попрятались. Сражение должно было закончиться в считаные минуты.

Вот только… льуку никак не удавалось взобраться на стену.

То, что издалека выглядело баррикадой из разрозненных бревен на утоптанном снегу, на поверку оказалось монолитным ледяным утесом. Как ни старались воины, у них никак не получалось вскарабкаться наверх.

– Колите лед! – заорал Тово. – Вырубайте ступеньки!

Наро и кулеки долбили топорами ледяную стену, надеясь вырубить ямки, достаточно глубокие, чтобы они могли послужить опорой для ног. Но тщетно: костяные орудия бессильно отскакивали от твердой, как камень, поверхности.

– Подсаживайте друг друга! – кричал тан. – Надо любой ценой залезть наверх!

Часть льуку побросала оружие и стала строить человеческие пирамиды, по которым их товарищи могли достичь вершины стены. При столь огромном численном перевесе достаточно было переправить через преграду хотя бы небольшую часть атакующих, чтобы нанести поражение осажденным.

Но тут защитники форта снова вынырнули из-за парапета. Одни держали щиты из шкуры гаринафинов, отражая камни пращников, тогда как другие подтаскивали какие-то сосуды из кожи и выливали их содержимое за стену.

Льющаяся из котлов жидкость дурно пахла, была золотисто-коричневой и обжигающе-горячей. Там, где этот диковинный «суп» попадал на человеческие пирамиды, любой обнаженный кусок тела моментально покрывался волдырями и кожа с шипением лопалась.

Под яростные вопли и крики боли пирамиды рассыпались. Некоторым бедолагам жидкость попала в глаза, и они, ослепшие и беспомощные, катались по земле у подножия стены, изрыгая проклятия.

При виде этой бойни воины в задних рядах невольно попятились. Вопреки всем призывам Тово они колебались. Никто не хотел лишиться возможности зреть Око Кудьуфин; мало радости получить рану и беспомощно блеять, как обреченный на заклание ягненок. Льуку избавлялись от таких калек как от ненужной для племени обузы.

Тово не оставалось иного выбора, кроме как дать команду отступить. Орда льуку, еще совсем недавно одержимая жаждой крови и полная уверенности в победе, тихонько подалась назад.

Форт устоял.

Вдохновленная стихотворением Накипо, Тэра пришла к мысли, что для усиления укреплений можно использовать самый доступный в этих краях строительный материал – собственно лед.

Сложив в кожаные котлы куски льда, принесенные с берега, и разведя из торфа большие костры, защитники крепости вскоре получили большое количество горячей воды, которой стали поливать стены форта. На страшном морозе она мгновенно замерзала, превращаясь в скользкую твердую скорлупу, не уступающую крепостью металлу.

Типо То, самая опытная из военных дара, сразу оценила мудрость принцессы и внесла в ее план усовершенствования. Используя лед вместо цемента, обороняющиеся получили возможность построить стену гораздо более высокую, чем при традиционном способе возведения фортификаций из утрамбованного снега и бревен, сделав крепость более мощной.

Кипячение воды напомнило Тэре и Типо То про одну технику, издревле использовавшуюся в военном искусстве Дара, когда речь шла о защите городских стен. Именно это оружие они и обрушили на беззащитных льуку, пытающихся строить живые пирамиды.

Добавляя в кипящую воду экскременты людей и животных, можно получить едкую смесь, известную под красивым названием «золотой суп». Эта горячая булькающая жидкость не только причиняла ожоги, но и служила психологическим оружием, ибо распространяла вонь, что подрывало боевой дух атакующих. Более того, причиненные грязной водой раны плохо заживали и быстро гноились, вызывая болезни, что в этом суровом климате означало смертный приговор.

Следуя договору с принцессой Тэрой, Торьо не принимала участия во всех этих смертоносных мероприятиях. Зато она помогала Адьулек лечить раненых и ухаживать за ними.

После отступления льуку Торьо упросила, чтобы ей разрешили позаботиться о раненых врагах под стенами форта. Правда, Адьулек в ответ на предложение решительно замотала головой и пробормотала, что не станет растрачивать свои снадобья на льуку.

В результате Торьо пошла одна. Искалеченные льуку отнеслись к ней враждебно: они отвечали на ее заботы проклятиями и, как ни старалась молодая женщина переубедить их, называли ее ведьмой и огрызались, стоило ей приблизиться. Наконец один кулек накинулся на Торьо, когда она пыталась перевязать ему раны, и наблюдавший за происходящим Годзофин был вынужден камнем раскроить ему череп. Да и остальных раненых тоже пришлось через некоторое время добить, чтобы не мучились.

Много дней потом их предсмертные крики эхом звучали в ушах Торьо.

Тово Тасарику, не знакомый с основополагающими принципами осадной войны, учился медленно.

Перед следующим штурмом он приказал воинам привязать оружие к спине и разбиться на группы: каждая из них тащила длинную кость или связку палок, которые получили, разломав несколько нарт. Замысел тана состоял в том, чтобы подбежать к форту и нагромоздить из костей и палок пандус, по которому можно будет взобраться на ледяную стену.

Однако план Тово провалился, когда воины-льуку, выдержав обстрел из пращей, добрались до стены. Вонючая вода, которую ранее лили обороняющиеся, теперь замерзла, превратившись на земле в скользкий ковер, и атакующие, стесненные в движениях ношей, поскальзывались и падали. Некоторые, правда, сумели удержаться, потому что двигались медленно, но и в этом был свой минус: они дольше находились под обстрелом из пращей, и в конечном итоге барахтающиеся повсюду товарищи сбивали их с ног.

Периодически высовываясь за парапет, осажденные угостили врагов очередной порцией «золотого супа», завершив короткий бой градом из охотничьих копий и китобойных гарпунов.

К тому моменту, когда Тово снова приказал своим бойцам отступить, на земле осталось около сотни льуку, пронзенных копьями или с проломленными черепами.

Однако, вопреки успеху, с каким осажденные выдерживали штурм, беспокойство Тэры росло. У запертых внутри форта мятежников заканчивались запасы еды и топлива. Тем временем море продолжало бушевать, и никаких признаков скорого ледостава не наблюдалось.

В следующие несколько дней Тово предпринял множество попыток взять приступом ледяной форт, причем каждая из них была отчаяннее предыдущей.

В расчете на то, что у защитников закончатся камни для пращей и костяные метательные копья, Тово приказывал своим воинам атаковать волнами. Но осажденные держали наготове ледяные шары для пращей и использовали вместо копий сосульки, которые могли изготовить за ночь в большом количестве. Затем отряды льуку под прикрытием щитов из гаринафиньих шкур попытались разбить ледяную стену таранами, сделанными из самых твердых и тяжелых костей китов и собак. Защитники сбрасывали на них ледяные глыбы, искалечив и поранив многих воинов. Льуку пытались развести костер, чтобы растопить ледяную преграду, однако обороняющиеся заливали его морской водой. Льуку попробовали устрашить мятежников, перебрасывая через стену окровавленные собачьи туши, но в ответ на них сыпались головы убитых соплеменников.

Обе стороны как будто воспроизводили всю эволюцию осадного искусства Дара на примере этого маленького форта. В стремлении поддержать свою репутацию и добиться успеха Тово выказывал бешеное упрямство, а также недюжинную изобретательность, но Типо То неизменно сокрушала его замыслы, черпая все новые и новые идеи из хранилища богатого боевого опыта, приобретенного еще в Дара.

– Даже твой отец был бы впечатлен, – похвасталась Типо малютке Крукру. – Хотела бы я посмотреть, как бы Нмэджи Гон проявил себя, доведись ему защищать крепость. Может, признал бы наконец, что я была права, утверждая, будто моряки не ровня воздухоплавателям. Ох уж этот наш извечный спор! – Потом она прижала к себе младенца и добавила ласково: – Но когда мы встретимся с ним и твоими братишками на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, мы ведь будем слишком счастливы, чтобы ссориться, правда?

Непрерывные атаки не помогали Тово ослабить крепость. Напротив, ледяная стена с каждым днем становилась все выше и толще, поскольку защитники постоянно поливали ее водой, предоставляя ветру самому залатывать трещины и выбоины. А температура воздуха между тем продолжала падать.

И вот наконец, как-то утром, когда первые лучи солнца залили поле боя, глазам защитников форта предстало зрелище, которого они ждали (хотя в глубине души и боялись узреть) не одну неделю. За ночь море замерзло, и широкая ледяная равнина простиралась вплоть до самого Пятнистого Теленка на северной стороне горизонта.

Глава 11

Пастбище Нальуфин

Через пролив от Пятнистого Теленка, одиннадцатый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за шесть месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

– Теперь мы можем наконец переправиться? – спросил Таквал.

Губы у него были синие, а все тело сотрясала дрожь. Остальные защитники крепости выглядели не лучше.

– Не советую, – ответил Китос. – Хотя лед кажется вам прочным, но в некоторых местах он может быть еще тонким. Это на глаз не определишь, узнаешь, только когда там окажешься. Лучше выждать еще несколько дней.

– Но у нас нет более времени, – возразила Типо То. – Море замерзло, и льуку могут обойти нас и напасть с тыла. Как только они это сообразят, мы обречены.

– Даже если льуку не нападут, мы все равно долго не продержимся, – заметила Тэра. Многие из защитников форта были ранены, а запасы провизии и топлива подошли к концу.

Таквал и Тэра переглянулись. Бегство через пролив было не слишком заманчивым вариантом – недаром Китос предупреждал, что еды на Пастбище Нальуфин не найти, – но иного выбора просто не оставалось. Если получится стряхнуть с хвоста льуку, то, может, боги укажут им другой путь в Татен.

– Ну что, как поступим? – спросил Таквал жену.

– Иногда приходится идти на риск, – сказала Тэра. – Сколько ни делай расчетов, сколько ни строй планов, однако подчас все равно только и остается, что действовать наугад.

Тово собирался потратить этот день на то, чтобы зализать раны и хорошенько обдумать дальнейшие свои действия. Лежа в шатре, он представлял, как строит башню из костей, чтобы его воины могли перестрелять защитников через стену…

Внезапно полог шатра распахнулся, и внутрь ворвался наро, сопровождаемый струей ледяного воздуха.

– Вотан! Они удрали!

Тово побежал к ледяному форту. Действительно, минувшей ночью защитники оставили крепость, и воины-льуку уже заняли ее. Тан вошел в форт и взобрался по ступенькам на стену, чтобы обозреть местность. И увидел на горизонте вереницу саней, прокладывающих путь по замерзшему морю.

– В погоню!

Набранные из числа ледяных блох погонщики умоляли тана не делать этого. Лед пока еще не окреп, говорили они. Глупые мятежники наверняка сгинут, провалившись в какую-нибудь трещину.

Тово размозжил череп самому горластому из погонщиков и плетью принудил остальных к подчинению. Ледяные блохи – слабаки и трусы, и им, как и всем рабам, следует усвоить, что воле господ-льуку перечить нельзя.

– Мы и так уже потеряли слишком много времени, – сказал он. – Следующего, кто станет жаловаться, впрягут вместе с собаками и заставят тянуть сани.

И вот те нарты, которые за время осады еще не успели разломать, поспешно загрузили, и льуку снялись с лагеря. Поскольку погоня обещала быть долгой, помимо воинов на санях помещался большой запас провизии.

– Всем построиться в колонну! – распорядился Тово. – Тогда полозья следующих саней будут скользить в колее, проделанной предыдущими. Так мы поедем быстрее.

Погонщики из числа ледяных блох хотели было возразить, но вспомнили про угрозу Тово и прикусили языки…

По бескрайней поверхности замерзшего моря мчались на север две группы саней. Это походило на то, как если бы длинная колонна муравьев преследовала нескольких гусениц.

И муравьи постепенно настигали добычу.

Пока Тэра и Китос вели караван и разведывали безопасную дорогу, нарты Таквала располагались в хвосте, откуда он наблюдал за погоней. Сзади к его скользящим по льду саням был прикреплен один из немногих предметов, переживших далекий переход из долины Кири, – выкованный в Дара клинок, чье металлическое лезвие теперь прочерчивало глубокую борозду во льду.

Среди однообразной ледяной пустыни оставленный металлом след выглядел заметным ориентиром. Собаки, волокущие сани преследователей, естественным образом следовали ему.

Двигавшаяся в самом начале колонны Тово погонщица, за много лет хорошо изучившая лед, сочла эту неестественно глубокую борозду подозрительной и не хотела ехать по ней. Но тан льуку развеял ее сомнения ударом по лицу. Любому ведь ясно, что самое надежное – это в точности следовать дороге, уже проверенной мятежниками. Избавленные от необходимости думать о безопасности ледяного пути, льуку могли сосредоточиться только на том, чтобы мчаться вперед как можно быстрее. Так они смогут нагнать беглецов, несмотря на имеющуюся у тех фору по времени.

После полудня, когда бледное солнце немного согрело воздух, лед начал постанывать. Когда первые нарты каравана льуку проезжали через одно особенно тонкое место, он гнулся и коробился, но не сломался.

Проехали вторые сани, лед выдержал.

За ними последовали третьи. Тонкие трещинки появились на поверхности, разбегаясь паутиной от борозды, прочерченной клинком Таквала.

Когда четвертые сани миновали опасный отрезок ледового поля, тот уже стал напоминать черепаший панцирь. Если больше не помещать сюда груз, то со временем мороз и ветер залечат раны, однако сейчас лучше не рисковать.

Но какое там! Очередные нарты, на этот раз управляемые лично Тово, заскрипели полозьями прямо по ослабленной ледяной поверхности. Вместе с таном в санях ехали самые сильные и крупные воины, с которыми он связывал свои надежды нанести смертельный удар пэкьу агонов.

Лед не выдержал.

Громкий треск раскатился по затвердевшему морю. Мятежники обернулись назад и разразились ликующими криками. Тэра попросила ездового передних нарт сбавить скорость и развернуться, чтобы получше разглядеть, что произошло.

– Не стоит этого делать, – предупредил ее Китос. – На солнце лед все больше слабеет. Нам нужно как можно скорее добраться до Пятнистого Теленка.

– Мы будем осторожны, – пообещала Тэра. – Просто нам нужно убедиться.

Погонщики замедлили бег собак и ввели нарты в плавный поворот. Путники высыпали из саней и собрались на льду, прикрывая ладонью глаза от косых солнечных лучей.

Вдали виднелся гигантский разлом, проявившийся на похожей на скорлупу поверхности и тянущийся на полмили. Дюжины саней льуку, не успевших проскочить вовремя, падали в эту разверстую пасть. Воины и собаки тонули в воде, такой ледяной, что захватывало дух и коченели кости. Те, кто не свалились, не думали больше о преследовании беглецов, но изо всех сил старались помочь попавшим в беду товарищам.

Тэра не смогла сдержать вопля радости и облегчения. Боги не оставили их!

И тут вдруг лед под ними застонал и покрылся паутиной трещин, внутри которой оказались они все.

– Не делать резких движений! – крикнул Китос дрожащим голосом. За долгие годы, проведенные в море и возле моря, ему ни разу не доводилось попадать в такую опасную ситуацию.

Перепуганная Тэра обняла Таквала и зажмурилась:

– Не такая уж скверная судьба – умереть в объятиях любимого.

Таквал тоже обнял жену и прошептал:

– Кто сказал, что мы умрем? Я обещал, что мы вовремя доберемся до Татена, разве не так? Я никогда не нарушал данных тебе обещаний и сейчас не намерен начинать.

Тэра улыбнулась, уже чувствуя себя немного спокойнее, и отцепилась от мужа.

Все стояли как вкопанные. Лед хотя и трещал, но пока еще держался. Таквал приказал всем покинуть опасный участок, двигаясь по одному.

– Перемещаемся медленно и ровно, – прошептал он спокойным голосом. – Ничего, у нас получится.

Вопреки холоду, капли пота стекали по лицам воинов, пока те, осторожно ступая, перебирались на прочный лед. После того как число людей на покрытом трещинами участке уменьшилось, оставшиеся там облегченно вздохнули. Когда большинство беглецов оказалось в безопасности, Китос, посвистывая, стал подзывать собак с нартами. Без них было не обойтись, если отряд собирался достичь Пятнистого Теленка до наступления ночи.

Таквал выжидал, пока все не покинут опасную территорию. Последние несколько воинов шли с бодрыми улыбками, уверенные, что им ничего не грозит. Таквал заметил, как от их шагов трещины расширяются, но продолжал говорить в прежней спокойной и веселой манере, как если бы ничего не происходило.

Наконец пришел его черед. Под ободрительные крики остального отряда пэкьу сделал первый шаг от центра разбегающейся паутины трещин. Второй. Третий.

И с облегчением выдохнул. Все будет хорошо.

Внезапно лед разломился. Таквал исчез в появившейся вдруг полынье.

Тэра вскрикнула и бросилась к мужу. Торьо и Китос схватили принцессу и оттащили назад.

– Ты ничем не поможешь ему, если тоже свалишься! – заорал Китос ей в ухо.

Таквал появился на поверхности, отчаянно хватая ртом воздух. Он пытался выбраться на лед, но тот крошился под его весом. Еще несколько льдин отломилось, расширяя полынью. Никакого проку в стараниях Таквала не было. Холодная вода уже сковывала его движения. Он мог протянуть еще от силы несколько минут.

Китос упал на лед и пополз к краю полыньи, таща за собой веревку из сухожилий. Но лед прогибался под весом вождя, и ему пришлось остановиться за пару дюжин шагов от нужного места.

– Я слишком тяжелый! – в отчаянии воскликнул старик.

– Дайте мне! – заявила Торьо. – Я самая легкая.

Китос откатился назад и передал Торьо веревку. Молодая женщина подобралась к краю полыньи и попробовала сунуть веревку Таквалу, но тот уже слишком окоченел и пальцы его не слушались. Бедняга перестал барахтаться, он тихонько отплывал от ледяной кромки и погружался в воду.

– Нет! – закричала Торьо и внезапно скатилась в воду, под вопли удивления и ужаса со стороны очевидцев.

Холод был просто убийственный.

С Торьо словно бы содрали кожу, тысяча иголок разом вонзилась в ее тело: они вибрировали, гнулись и прокладывали себе путь к слабеющему огоньку жизни в ее сердце. От боли она почти потеряла сознание, но затем холод, по счастью, притупил восприятие. Свет померк, чужие голоса отдалились.

До чего же бесполезная вещь такая красота. Ломается почти сразу после того, как родилась.

Торьо знала, что у нее есть считаные секунды, прежде чем холод скует мускулы и они перестанут подчиняться ее воле. Тогда она погибнет вместе с Таквалом. Все ее члены уже налились тяжестью, и, чтобы заставить их двигаться, требовалось огромное усилие воли.

«Какой смысл пытаться спасать кого-либо?»

Раненые воины у подножия стены ледяного форта отказались от ее помощи, даже пытались ее убить. Столь многие из тех, кто сбежал из долины Кири, умерли в пути. А теперь кровожадные льуку гонятся за ними, но если ей удастся спасти Таквала, тот в свою очередь будет стараться убить этих убийц. И этому нет конца, нет ни передышки, ни избавления. Ее со всех сторон окружают смерть и угроза смерти.

Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?

Не правильнее ли перестать сопротивляться и уступить неизбежному? Может, пусть они с Таквалом утонут? Станет ли мир из-за этого хуже? А вдруг гибель Таквала приведет лишь к тому, что в результате умрет меньше людей?

Все так запутано.

Ей вспомнилось время, проведенное в трюме «Прогоняющей скорбь», прежде чем свет и тени обрели форму, прежде чем звук и ярость излились в словах и дыхании мысли, прежде чем она познала жизнь и смерть, красоту и чудо, разочарование и сердечную боль. Если бы только она могла вернуться обратно, в то время блаженного неведения, до познания и смятения.

Торьо посмотрела на Таквала. Бедняга держался из последних сил, голова его уже готова была уйти под воду. Пэкьу смотрел не на нее, его взгляд был направлен в сторону кромки льда.

Как в забытьи она услышала голос Тэры: «Ты обещал! Вернись ко мне! Ты обещал!»

Торьо не видела в глазах Таквала страха, лишь сожаление и нежность, принятие судьбы и любовь, глубокую и вечную, словно океанские приливы.

Ей вспомнилось, как Таквал и Тэра смотрели друг на друга, как они держались за руки и разговаривали с детьми и друзьями, как рассказывали ей предания своих народов. В этом было столько красоты и чудес, увы, таких предельно бесполезных в борьбе против конечной бессмысленности существования, ибо не в наших силах избежать смерти.

Тэра рассуждала о Потоке, говорила о жизни и смерти как о двух аспектах единого целого, подобных приливу и отливу. Что значат одна или две жизни по сравнению с безбрежным океаном? Что такое одна женщина или один мужчина по сравнению с бескрайним звездным небом?

Непрошеная картина встала перед глазами Торьо: цветы из замерзшей пены срываются с гребней волн, подобно семенам одуванчика, и летят хрустальными искрами на ветру, но едва успевают сверкнуть на солнце, как тут же разбиваются о берег. Они собираются в кучку, словно бы им нет дела до остальной вселенной, как будто им достаточно просто звенеть вместе, услышать хоть на краткий миг музыку души друг друга.

«Нет нужды ни в философии, ни в религии, равно как и в зове крови или одобрении богов. Довольно того, что мы любим и любимы. Нет смысла в вечности: есть только здесь и сейчас».

Свет прояснился, и окружающий мир с ревом обрушился на Торьо. Она охнула и глотнула горькой морской воды, прежде чем сомкнула губы. Из последних сил Торьо обвязала веревкой себя и Таквала. И только-только успела сделать узел, как пальцы ее соскользнули, онемевшие и непослушные.

Собаки и люди налегали изо всех сил, пока не вытащили их обоих из полыньи.

Тэра закутала Таквала и Торьо в густые меха. Китос и его соплеменники развели костры и насыпали углей в черепа собак и гагарок. Обернув горячие черепа в кожу, они сунули их под мышки замерзших мужчине и женщине и разложили вокруг их туловищ, чтобы вернуть тепло жизни. Когда караван продолжил путь на север, Тэра скинула с себя одежду и прижалась к ледяной коже Таквала, стараясь передать ему жар своего тела.

А у них за спиной стенали и сыпали проклятьями льуку.

Ближе к наступлению темноты уцелевшие льуку потянулись назад, к брошенной ледяной крепости, где всю ночь жгли костры в попытке отогреть как можно больше замерзших, которых удалось выловить из моря.

Тово Тасарику уцелел.

Впрочем, утверждать, что он остался целым, было неправильно. Продолжительное пребывание в море близ Пастбища Нальуфин в конечном счете стоило ему отмороженной левой руки, а также четырех пальцев на ногах, которые почернели, высохли, а затем отвалились. Тем не менее он отделался куда легче, чем слишком многие из отданных под его начало танов и воинов, кому вовсе не суждено было вернуться из этой экспедиции на дальний север.

Лишь через две недели Тово полностью пришел в себя и оказался в состоянии обдумать следующий свой шаг. Погонщики собак уверили его, что море теперь покрыто льдом прочным, как скала. Но Тово хорошо усвоил урок. Он предусмотрительно рассредоточил нарты веером, выслав вперед разведчиков, чтобы те нашли безопасную тропу и разметили ее китовыми костями. Всякий раз, когда лед двигался или вспучивался, а тишину нарушал громкий треск, льуку замирали как вкопанные, в ужасе ожидая, что вот-вот снова окажутся в жадной пасти океана.

К тому времени, когда они достигли Пятнистого Теленка, первого острова к северу от материка, все следы мятежников были уже уничтожены не раз налетавшими бурями. Тово посмотрел на север, на другие далекие острова, похожие на этом безжизненном ландшафте на выбеленные скелеты в солончаках, и невольно поежился. Идея гоняться за Таквалом и его отрядом по этим необитаемым землям казалась воплощением безумия.

– Они уже мертвы, – дрожащим голосом проговорила старшая из погонщиц. – Ни охотиться, ни рыбачить беглецы сейчас не могут. Есть тут нечего. Скорее всего, они покоятся на дне какой-нибудь расселины.

Вместо того чтобы ударить туземку за без спроса высказанное мнение, Тово одобрительно кивнул. В конечном счете ледяные блохи живут тут круглый год и хорошо знают эту землю. Если даже они считают, что бунтовщикам не уцелеть в этой проклятой ледяной пустыне, то кто он такой, чтобы с ними спорить?

И Тасарику немедленно отдал приказ отступать. Прочие таны только рады были подчиниться, и, когда потрепанные, сильно обмороженные, лишившиеся кто части пальцев, а кто и кистей рук воины добрались наконец до материка, они мечтали как можно скорее оказаться в тепле и уюте Татена, утешаясь мыслью, что враги наверняка обратились в ледяные столпы на бескрайних просторах негостеприимного севера.

Нельзя сказать, что подобный оптимизм со стороны льуку не имел под собой никакого основания.

Перебравшись через море, мятежники нашли приют в ледяной пещере на западной оконечности Пятнистого Теленка. У них не было четкого плана действий, за исключением стремления спрятаться от преследователей. И если Торьо довольно быстро оправилась после купания в ледяной воде, то Таквалу повезло гораздо меньше. Он лежал в беспамятстве, пока тело его трепала свирепая лихорадка. Тэра не отходила от мужа, обтирая его горячую кожу кусочками льда.

Дни шли, а лихорадка не отступала.

– Для людей у нас недельный запас еды остался только, – доложил Китос.

– Урежьте рационы всем, кроме Адьулек, Типо и ее ребенка, – распорядилась Тэра. – Отдайте приказ, чтобы все хорошенько укутались и как можно больше спали. Это ведь ты мне рассказывал, что медведи-звездорылы, которые обитают на крайнем севере, спят всю зиму и ничего не едят? Мы можем последовать их примеру. Причем нам даже нет необходимости ждать всю зиму: как только льуку отступят, мы вернемся на материк.

– Боюсь, ты не совсем меня поняла, – возразил Китос. – Я говорил про еду для людей, но нужно ведь подумать еще и о собаках. Если они подохнут, нам не уйти отсюда живыми.

Тэра стиснула зубы. Она видела, как много корма требуется, чтобы поддерживать силы, огромным ездовым псам, этим потомкам жутковолков.

– Сколько мы протянем, если заставим людей голодать и будем кормить собак?

– Дня три, возможно.

– А что, действительно нет никакого способа найти пищу в этих землях?

Китос с жалостью посмотрел на нее:

– Неужели ты думаешь, что, если бы на Пастбище Нальуфин было так просто выжить, мы не поселились бы здесь? Нет, тут нет еды, которую мы можем добыть.

Ну и как быть? Возвращаться назад на материк, когда льуку наверняка поджидают их там, равносильно самоубийству.

– Кормите собак, – решила Тэра. – О людях подумаем позже.

Таквал лежал в лихорадочном забытьи, бормоча иногда что-то нечленораздельное. Тэра разжимала мужу челюсти, чтобы влить воды, разжевывала кусочки вяленого мяса, чтобы они стали мягкими, а потом клала ему в рот, и он глотал, не просыпаясь.

Даже при бережном расходовании запасы пищи на пятый день подошли к концу. Несколько воинов, проделавших весь долгий путь, умерли от ран, холода и недостатка пищи. Китос считал, что, если отряд хочет выжить, следует немедленно отправляться назад на материк. Но над островом бушевала буря, и не было возможности найти дорогу в этом мельтешении льда и снега.

Скрепя сердце Тэра велела зарезать нескольких собак, чтобы съесть их. Она понимала, что подобное решение способно лишь отсрочить гибель. Без собак беглецы не смогут выбраться с этого покрытого льдом острова, однако, не пустив их на мясо, они все равно умрут.

Сама принцесса постилась, вознося молитвы богам Дара и богам Гондэ. Она мысленно слилась с ледяной бездной, поскольку больше ничего предпринять не могла.

Вновь она очутилась на бескрайней равнине под бездонным небом, в окружении жидкого воздуха, потрескивающего от молний и грома. Вихри танцевали вокруг нее.

Тэра ощутила покой. Ничего изменить нельзя, но это, пожалуй, даже к лучшему. Она умрет рядом с тем, кого любит, и эта судьба завиднее многих прочих.

Сквозь танцующие смерчи до нее донесся голос:

«Для людей у нас недельный запас еды остался только».

Принцесса улыбнулась. Как странно иногда выражается Китос. Ей потребовалось больше времени, чем Таквалу, чтобы привыкнуть к манере вождя говорить, и, хотя теперь она понимала его речь, иные фразы сбивали Тэру с толку. Мог бы сразу объяснить, что собак нужно кормить прежде людей. Или он решил, что это все и так знают?

«Нет, тут нет еды, которую мы можем добыть».

Ее глаза широко распахнулись.

«А ведь старик не сказал, что здесь совсем нет еды».

– Китос! – позвала Тэра. – Иди сюда, нам нужно срочно поговорить.

– То есть тут все-таки есть еда, которую мы добыть не можем? – спросила Тэра сдавленным от волнения голосом.

Вождь кивнул.

– И где же находится эта еда? – Тэра говорила медленно и отчетливо, опасаясь позволить надежде зайти слишком далеко на хрупкий лед отчаяния.

Китос смежил глаза и словно бы погрузился в глубокие раздумья.

Принцесса была уверена, что он сейчас скажет что-нибудь вроде «там, на материке». Ответ этот будет абсолютно правильным и совершенно бесполезным.

Старик открыл глаза:

– Примерно в половине одного дня пути на собачьих упряжках. Мы проезжали это место по дороге сюда.

Тэре одновременно захотелось обнять старика и хорошенько его треснуть. Дыхание перехватило.

– Что… ты… имеешь… в… виду?.. – с трудом произнесла она. – Объясни!

И Китос объяснил.

Океан вокруг Пастбища Нальуфин был таким холодным и темным, что по большей части во`ды его представляли собой мертвую бездну.

Но на протяжении короткого лета море кипело движением и жизнью. Величаво проплывали киты и морские коровы, цедя планктон. Морские собаки весело гонялись за тупоголовой макрелью, выныривая на поверхность, чтобы отдышаться и полаять, общаясь с приятелями. Гагары ковыляли по воде, сложив похожие на плавники крылья, и выхватывали острыми клювами носатую рыбу-иглу и мальков, одновременно глядя в оба, чтобы не угодить в пасть морским собакам. Медведи-звездорылы, эти общепризнанные повелители полярных земель, рыскали по островам и отмелям, пожирая все подряд, лишь бы накопить жирку для долгой и темной зимы.

Однако было несколько животных, которые облюбовали для себя эти воды и жили тут круглый год.

Одними из редких постоянных обитателей Пастбища Нальуфин были ледяные акулы. Эти малоподвижные гигантские хищники, чья кровь была лишь немного теплее окружающей воды, больше полагались на скрытность и маскировку, чем на быстроту и ярость. Они охотились на зазевавшихся гагарок или на морских собак, по ошибке принявших огромную дрейфующую рыбу за кусок айсберга, а иногда нападали даже на морскую корову или на детеныша кита, слишком ошеломленного или неопытного, чтобы избежать неспешно раскрывающихся, но оттого не менее смертоносных челюстей.

Полусонные акулы являлись легкой добычей для групп проворных людей, и северные племена охотно проводили бы все лето за ловлей этой рыбы, если бы не один нюанс: мясо ее было ядовитым. Стоило съесть даже небольшой кусочек только что пойманной акулы – и взрослый человек терял сознание, а ребенок мог даже умереть.

Легенда гласила, что ледяная акула – это особое создание Нальуфин, которое помогает богине надзирать за замерзшим пастбищем, как собаки помогают людям пасти стада.

Суровые условия крайнего севера подразумевают, что ни один возможный источник пищи не должен остаться без внимания. Экспериментируя долго, на протяжении целых поколений, туземные племена все-таки изобрели способ сделать ледяную акулу съедобной. В земле выкапывали неглубокую канаву, помещали туда огромную тушу, набив внутреннюю полость пахучим составом из животного жира и водорослей, от которых немеет язык, после чего засыпали ее слоем щебня, песка и камней.

В этой мелкой могиле, под весом грунта и камней, яд медленно выходил из рыбы, тогда как мясо, пропитываясь соком водорослей, подвергалось ферментации. Только спустя месяцы, а иногда и годы, оно считалось пригодным для употребления в пищу. Когда приходило время, рыбину выкапывали, сушили и нарезали на полосы для хранения. В результате получалась жирная субстанция, источающая отвратительный резкий запах, но восхитительная на вкус и богатая питательными веществами.

Поскольку процесс ферментации был таким долгим, пойманных акул оставляли храниться в ямах под слоем льда и промерзшего грунта до следующего лета.

– Тогда нам надо просто пойти и раскопать ближайшее хранилище, – заявила Тэра.

– Не выйдет, принцесса, – ответил Китос, и в голосе его прозвучало легкое раздражение.

– Это почему же? У нас ведь достаточно собак для такого путешествия.

Старый вождь рассмеялся:

– Идем со мной.

Они выбрались из временного убежища в пещере, и Китос стукнул своим посохом из бивня морской коровы по льду у них под ногами. От этого на поверхности появилась лишь едва заметная зазубрина.

– Ты построила изо льда крепость, которая много дней подряд выдерживала атаки льуку, – сказал вождь. – Ледяные акулы лежат под слоем льда и промерзшей земли – таким же прочным, как стены той крепости, да еще и в десять раз толще. Теперь понимаешь?

– Понимаю, – отозвалась Тэра. – Но надежда есть. Мы что-нибудь придумаем.

За время долгих скитаний Тэра и Таквал вынуждены были распрощаться почти со всем, что смогли захватить из долины Кири: оружием, духовными портретами, памятными сувенирами. Но кое с какими вещами они отказались расстаться даже в пору труднейшего пешего перехода через Край Света.

В их числе были стальной бур и порох для фейерверков – то и другое пригодилось им в сражении между «Прогоняющей скорбь» и городом-кораблем льуку. Пэкьу и принцесса считали, что бур и порох окажутся крайне необходимыми при нападении на города-корабли в Татене. Как именно они смогут помочь, учитывая, что там будет не одно-единственное судно, а целая флотилия громадных кораблей? Об этом супруги предпочитали не задумываться. Иногда огонек надежды, сокрытый в талисмане, не способен пережить сильного ветра тщательной поверки.

Но в любом случае будущие нужды отступали на второй план, вытесненные текущей необходимостью. Следуя указаниям Тэры, несколько человек под руководством Годзофина и Типо отправились бурить глубокую скважину в толстом слое льда над тайником, где хранилась рыба. Затем они набили эту скважину порохом для фейерверков и подожгли фитиль.

Взрыв был такой силы, что у мятежников аж уши заложило. Когда дым развеялся, на них сверху начали шлепаться куски ферментированного акульего мяса. В промороженном грунте, словно открытый лаз в кладовую, обещая накормить и собак, и людей, зияла большая дыра.

Непривычная пища источала такое зловоние, что дара и агонов тошнило, но акулье мясо придало им сил, и продовольственный кризис временно разрешился. Теперь можно было подождать, когда льуку уйдут, открыв им путь на материк.

И все бы ничего, но вот только состояние Таквала продолжало ухудшаться. Тэра видела, как он в буквальном смысле тает на глазах. Как часто ни переворачивала она бесчувственное тело мужа, на коже у него появлялись язвы и пролежни. Несмотря на сильнодействующие горькие снадобья, которыми потчевала больного Адьулек, и на мольбы, возносимые ею к Пра-Матери, лихорадка не отступала.

Принцесса продолжала молиться богам Дара и Гондэ, но те, увы, молчали.

Дни были такими короткими, что казалось, будто солнце лишь едва выглядывает из-за горизонта, чтобы тут же снова улечься спать. Да и на душе у мятежников было темным-темно. Некоторые из агонов и дара начали потихоньку прощупывать почву, расспрашивая Китоса, не примет ли он их в ледовое племя. Было неясно, сколько человек подчинится Тэре, когда придет весна.

Наступила самая длинная ночь в году.

– Я потерпела неудачу, – бормотала себе под нос принцесса, охлаждая лоб Таквала кусочками льда. Теперь она совершала процедуру больше ради своего спокойствия, ибо уже не верила, что это действительно может помочь больному.

Весной льуку отправят новый флот вторжения, который принесет в Дара еще больше бед и горестей, убийств и разрушений. А здесь, в Укьу-Гондэ, агонов и ледовые племена станут притеснять еще сильнее, чем прежде. Она приехала в эту далекую чужую страну, чтобы устроить революцию, освободить людей. Но в итоге не сумела спасти даже своего мужа и детей.

– Я люблю тебя, Таквал, – горько всхлипывая, говорила Тэра, обнимая исхудавшее тело мужа и прижимаясь щекой к горячей коже. Капающие у нее из глаз слезы орошали его лицо. – Все созданное нами погибло; ничего из того, о чем мы мечтали, не сбылось. Я не знаю, что мне теперь делать.

Тэра оказалась семенем одуванчика, упавшим на бесплодный камень, лотосом с горьким ядрышком. Вопреки своему многообещающему имени, она не прогнала скорбь, а сама стала ее воплощением.

– Дыхание мое.

Поначалу принцессе показалось, будто этот слабый голос звучит лишь в ее воображении, но потом она ощутила под своей щекой движение. Тэра села и увидела, что впервые за много дней Таквал очнулся.

Лицо у него горело, дыхание было хриплым, а глаза блестели, словно огонек фитиля. Сердце в груди Тэры затрепетало, преисполнившись надежды, но потом она вспомнила, что зачастую люди на пороге смерти испытывают последний недолгий подъем сил, похожий на проблеск солнца над горизонтом в этих северных краях в самый короткий день года.

– Мама, – хрипло прошептал Таквал.

«Он, верно, бредит?»

– Это я, Тэра.

Таквал покачал головой.

– Мама говорила со мной во сне, – просипел он. – И все наши друзья, которые погибли с ней в долине Кири, тоже.

Страшное предчувствие сдавило сердце Тэры, такое же ледяное, как и окружающий их ландшафт. Голос мужа был настолько слаб, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его.

– Скоро я присоединюсь к ним.

– Нет, – сказала принцесса. – Нет! Приближается весна. Тебе станет лучше…

– Я обещал привести тебя в Татен, дыхание мое, – промолвил Таквал. – Прости, что не смогу сдержать свое обещание…

– Нет! Я не освобождаю тебя от клятвы. Ты не можешь…

– Пожалуйста, выслушай меня! Не позволяй мне испустить дух подобно блеющему теленку, которого забивают в степи; не позволяй моей крови застыть в темноте, как у труса, прячущегося во время битвы под телами павших товарищей.

От усилия Таквал захрипел, голос его стал еще тише, так что Тэре пришлось припасть ухом к самым покрытым горячечной коркой губам, силясь разобрать слова сквозь шум собственной крови, пульсирующей в жилах. Когда муж продолжил говорить, глаза ее расширились.

– Нет! – Тело ее конвульсивно содрогнулось, она замотала головой. – Я не могу. Я ведь не агонянка.

– Можешь и должна. Ты принадлежишь этой стране. Ты любишь мой народ так же сильно, как люблю его я.

Горячие слезы брызнули из глаз Тэры.

– Помни, о чем ты мне говорила: иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. В этом заключаются величие королей и долг пэкьу. – Таквал посмотрел ей в глаза, и каждый, как в зеркале, прочел во взгляде другого неутолимую жажду быть вместе.

Тэра припала губами к губам мужа и, пока они целовались, вдувала воздух в его ослабевшие легкие, желая передать ему столько своей силы, сколько возможно.

Потом она встала и позвала Адьулек.

Часть вторая

Лес, разбуженный громом

Глава 12

Льуку кьо! Укьу кьо!

В море к северу от островов Руи и Дасу, близ Стены Бурь, пятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (ровно десять лет спустя после предыдущего открытия прохода в Стене Бурь)

Город-корабль «Дар Торьояны» дрейфовал в спокойном море. Хотя до Стены Бурь еще оставались многие мили, сумбур, царивший на борту судна, словно бы эхом отражал бурление далекой гряды из воды и ветра, озаренной сполохами молний.

Корабль этот стал своего рода средоточием тех надежд и чаяний, от которых трепетали сейчас сердца буквально всех в Укьу-Тааса. Срок мирного договора с дара-рааки, неуклонно соблюдавшегося целых десять лет, истек в этом году. Хотя флотилии с данью продолжали прибывать в Крифи, привозя провизию и сокровища, а презренные варвары, чьи сердца были преисполнены жажды наживы, трусливо тыкались носами в грязь у ног льуку, не выказывая рвения воевать, однако все, даже жалкие соглашатели, как именовали приверженцы Кутанрово сторонников мирного сосуществования, понимали: в скором времени открытое противостояние между двумя сторонами неизбежно возобновится.

И то, какой окажется предстоящая война, решится именно сегодня, ибо наступил наконец день, когда Стена Бурь должна будет расступиться и пропустить давно ожидаемое подкрепление из Укьу.

Шаманы танцевали на палубе и на мачтах, где они висели и крутились на снастях с такой же легкостью, как на гаринафиньих сетках. Под оглушительный аккомпанемент грохочущих кактусовых барабанов, труб Пэа и завывающих костяных горнов шаманы, облаченные в украшенные перьями накидки и рогатые шлемы из черепов, вертелись и прыгали, воспроизводя великие подвиги былых героев и пэкьу льуку. Наро и кулеки, взбудораженные дымом тольусы, как завороженные наблюдали за повествовательными танцами. Время от времени они распевали хором:

– Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

Кутанрово Ага, капитан «Дара Торьояны», с удовлетворением и нарастающим волнением наблюдала за происходящим. Три года миновало с того памятного дня в Киго-Йезу, когда с ее подачи начался процесс сворачивания губительной политики мирного сосуществования, обрекавшей Укьу-Тааса на гибель. И за это время ей удалось достигнуть очень многого.

Очищение Укьу-Тааса от позорных пятен местной культуры было лишь первым шагом. Почти все святилища и храмы туземных богов на островах Руи и Дасу были снесены; все книги с покрытыми мерзкой паутиной слов-шрамов страницами разысканы и сожжены; использование языка дара теперь считалось преступлением, за которое не только казнили самого на нем говорившего, но и кастрировали всех близких виновника по мужской линии до третьей степени родства.

Следом начался куда более трудный процесс: нужно было напомнить чистокровным льуку об их священном превосходстве, побудить тогатенов стать достойными лучшей половины крови, текущей в их жилах, вбить в сознание туземцев, что они по природе своей ни на что не годные трутни, призванные лишь заботиться о благосостоянии благородных господ.

Поля земледельцев были обращены в пастбища для длинношерстных быков и шишкорогих овец (или, пользуясь определением Кутанрово, произошло освобождение порабощенной земли). Местных крестьян распределили по хозяйствам льуку, как обычный домашний скот. Появление на свет каждого чистокровного ребенка льуку отмечалось жертвоприношением Нальуфин Жестокосердной трех местных детей. Традиционный погребальный обряд варваров был запрещен, тогатенов и юношей-дара из числа местных, осквернивших могилы предков, прилюдно награждали. Пока стариков и детей держали в гетто под бдительным оком гаринафинов, всех годных к службе дара призвали в армию, велев им беспрекословно почитать Тенрьо и Танванаки как земное воплощение богов. Ученым, выступавшим в защиту земледелия, отрезали языки и отрубали руки, ибо людям не пристало копаться в грязной земле, словно кротам…

Буквально на каждом шагу Кутанрово приходилось сталкиваться с сопротивлением сторонников мирного сосуществования.

«Если ты уничтожишь поля и силой загонишь крестьян в армию, нам нечего будет есть», – предупреждала Гозтан Рьото.

«Ничего, мы затребуем из Пана больше дани», – парировала Кутанрово.

«Это лишь усилит нашу зависимость от того самого народа, который, по твоему утверждению, является нашим непримиримым врагом», – возражал Воку Фирна.

«Тем больше оснований создать армию, способную взять то, что нам принадлежит, когда дара-рааки откажутся отдавать это добровольно», – отвечала Кутанрово.

Танванаки председательствовала на этих дебатах, колеблясь, как флюгер на ветру. Но в конце концов всегда принимала сторону Кутанрово. А что еще ей оставалось? Ведь Кутанрово положила начало процессу необратимому, словно прилив, и у пэкьу не было иного выбора, кроме как плыть по течению.

Каждая очередная уступка пэкьу Кутанрово усиливала позиции ее непреклонных приспешников и ослабляла соглашателей, а потому тем становилось все сложнее сопротивляться. Страх и ненависть довлели повсюду, взаимно подпитывая друг друга. Любая политика террора порождает десятикратный террор с целью предотвратить взрыв вызванного ею недовольства.

После всего, что творили каратели Кутанрово, ни о каком мирном сосуществовании с туземцами говорить уже не приходилось. Танванаки просто не могла пойти на попятный, не причинив урона своей репутации в глазах остальных танов. Теперь, когда ожидалось прибытие нового флота Кудьу, пэкьу требовалось усилить свои собственные позиции, и у нее просто-напросто не оставалось иных средств заручиться поддержкой Кутанрово, кроме как всячески поощрять сторонников решительных мер.

Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

К тому же соглашатели вредили сами себе. Кутанрово случайно прознала, что Воку Фирна укрывает от карателей туземных ученых, выдавая их за своих рабов. Под пыткой один из этих вырезающих шрамы-слова дара-рааки сообщил еще более возмутительный факт: Воку Фирна продолжает сочинять стихи на классическом ано и называет своего учителя-дара непревзойденным мастером композиции.

В ходе обыска на месте прежнего поместья Воку Фирны – теперь превращенного в груду развалин – было обнаружено захоронение запрещенных варварских артефактов: предметы древности, книги, статуи туземных богов, картины, ритуальные сосуды и даже… свитки с перевспоминаниями. Сердце его оказалось непоправимо отравлено грязными дара-рааки. Он навеки запятнал свою честь. Подобное предательство не заслуживает пощады.

И все-таки Кутанрово не спешила ставить крест на своем старом политическом сопернике: он был льуку, и ей хотелось спасти его, если получится. Запретное добро свалили в кучу на штабель из поленьев, туда же поместили и связанных туземных ученых, которых укрывал Воку. Если он лично запалит костер, на котором сгорят вещи и рабы, она по-прежнему будет считать его своим братом.

«Я не стану этого делать, – заявил Воку Фирна. – У нас нет права искоренять тех, кто поселился здесь прежде нас. Мы не должны уничтожать перевспоминания и древние предметы дара. Даже адмирал Крита никогда не пытался стереть память нашего народа. Продолжив идти по этой тропе, ты навлечешь на наши головы гнев всех богов: и льуку, и дара».

С тяжелым сердцем Кутанрово приготовилась казнить этого предателя. Но Гозтан, страшась лишиться последнего крупного союзника, обратилась к пэкьу с ходатайством о помиловании. В результате Танванаки, которая всегда слишком уж прислушивалась к лживым советам старых друзей, даровала Воку Фирне жизнь. Правда, его лишили всех постов и титулов и приговорили к каторжным работам наравне с рабами-туземцами.

После этого случая даже Гозтан перестала открыто мешать великой работе Кутанрово по возрождению истинного духа льуку.

Среди танов поползли слухи, что, когда для Танванаки настанет час снимать духовный портрет, Кутанрово может стать следующим пэкьу вместо одного из тогатенов пэкьу-тааса. Кутанрово безжалостно пресекала эти возмутительные домыслы. Подобное непонимание приводило ее в ярость. Да, она стала самым могущественным таном, первой среди равных; да, она возвысилась до поста главного шамана, хотя была воином, а не говорящей с богами. Однако все это она сделала не ради личной выгоды, но с целью сподвигнуть Танванаки осознать, что ее долг – воплотить в жизнь мечту пэкьу Тенрьо и обратить Укьу-Тааса в новый рай для народа льуку.

Как можно не понимать этого?

Меньше всего Кутанрово думала о себе. И ее чрезвычайно радовало то, как сейчас обстояли дела в Укьу-Тааса. Теперь повсюду в Крифи, от Большого шатра до лачуг невольников, слышался только язык степи; каждый юный льуку умел управлять гаринафином и владел традиционным искусством войны, оттачивая боевые навыки на туземных рабах и мятежниках во время рейдов карательных отрядов; каждый ребенок-тогатен считал смыслом жизни сделаться хоть немного более льуку; многочисленное войско из туземцев поддерживало порядок в Укьу-Тааса, готовое исполнить любой приказ, отданный командирами-льуку. А поскольку все это сопровождалось регулярными кастрациями дара-рааки и резней их младенцев, тан имела основания надеяться, что со временем, быть может спустя всего лишь пару поколений, туземная кровь полностью иссякнет и мечта Тенрьо Роатана станет наконец явью.

Горячие слезы подступили к глазам Кутанрово. Ради своих детей и их детей, ради выживания народа льуку и прославления истинных богов, ей приходится сейчас терпеть подозрения и сомнения со стороны Танванаки, а также враждебность и злобу мягкотелых дураков вроде Гозтан и Воку. Но она сражалась и за их детей тоже и готова вынести любое испытание, дабы обеспечить надежное будущее для всех льуку в этой коварной стране.

И сегодня именно ей предстоит приветствовать прибывших с родины соплеменников. Отправленные на побережье, чтобы встретить подкрепление Кудьу и проводить сородичей в Крифи, Кутанрово и ее команда станут лицом Укьу-Тааса. Им предстоит впечатлить новичков тем, насколько успешно Танванаки продвинулась в исполнении своей миссии, и показать, как высок дух льуку на этой варварской земле.

«Пришло время добавить щепотку магии и сосредоточить внимание на происходящем», – подумала она.

Кактусовые барабаны, трубы Пэа и костяные горны стихли, шаманы замерли, взгляды всех наро и кулеков сошлись на Кутанрово Аге, стоящей на помосте у самого носа города-корабля.

Помимо шлема из черепа гаринафина, выдающего высокий ранг тана, на ней была объемная белоснежная накидка, сверху донизу обшитая круглыми предметами. Поверхностный наблюдатель из Дара мог бы решить, что это некий доспех из звеньев кольчуги или стальных пластин, но при более внимательном взгляде становилось понятно, что кругляши на одеянии вовсе не так безобидны: то были человеческие черепа, общим числом сто восемь.

Лурона-рьо-луротан (в буквальном переводе «шатер из голов-шатров») по традиции изготавливали из выбеленных черепов побежденных врагов. Поскольку льуку не имели привычки сражаться в доспехах, лурона-рьо-луротан представлял собой не боевое облачение, а наряд шамана, просившего божественные силы о помощи в битве. По преданию, охотница Диаса, ясноокая Палица-Дева, первой сшила такую накидку из черепов порочных людей Пятой эпохи, чья гордыня ожесточила богов. И лишь потом степные племена вновь примирились с богами, благодаря Кикисаво и его спутнице Афир (как известно, в конце концов эти легендарные друзья стали врагами).

Кутанрово воздела руки к небу и принялась выкрикивать:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо! Лурона-рьо-луротан сатен ра пэку, Сатен ра пэку! Пэгоз нара кита-кита.

Собравшиеся наро и кулеки постепенно присоединялись к одинокому голосу Кутанрово, и наконец даже палуба города-корабля завибрировала от их громоподобного рева и напоминающего потоп дыхания.

Не одна пара глаз увлажнилась, когда воины вспомнили опасное плавание через океан и последовавшие за этим жестокие битвы, позволившие им обеспечить себе опору в Дара.

– Кого боги любят превыше всего? Народ льуку!

Они надеялись, что их многочисленные товарищи, не дожившие до сего дня, улыбаются сейчас, глядя со спин облачных гаринафинов на сцену этого всеобщего торжества. Надеялись, что боги Укьу одобрительно кивают, видя Кутанрово в столь величественном наряде, в облачении из вражеских черепов.

– Что боги любят превыше всего? Землю Укьу!

Честно говоря, льуку давно уже не соблюдали традицию изготавливать и носить накидки из черепов, об этом упоминалось только в древних легендах. Даже Тенрьо Роатан, убивший тысячи тысяч людей – сначала в стремлении объединить льуку и низвергнуть ненавистных агонов, а затем во время длительного покорения дара-рааки, – не возрождал забытый обычай, считая столь мрачный символизм излишним, ибо его великие победы говорили сами за себя. Лучше оставить эту устрашающую картину седой древности в песнях и мифах, полагал прославленный пэкьу.

– Раскинь шатер голов-шатров, Раскинь его скорее! На свете нету ничего, Что мы свершить не в силах!

Но Кутанрово понимала, что в Укьу-Тааса недостаточно просто воспроизводить уклад жизни, принятый в Укьу. Чтобы целиком возродить дух льуку, который притупился за годы правления соглашателей, на чьей совести было немало ошибок и компромиссов, здесь им всем необходимо стать в некотором смысле «более льуку», чем у себя на родине. Оживляя старинные обычаи мифического и кровавого века, она и ее последователи стремились вселить еще больше ужаса в сердца аборигенов и сплотить завоевателей-льуку.

Так что накидка из черепов была только началом.

Позади помоста Кутанрово стояло на палубе около дюжины воинов-льуку, все в ранге наро-вотанов. На плечах у них покоились тяжелые палицы из китовой кости, утыканные акульими зубами. У ног их лежали семь пленниц из числа дара-рааки, единственные уцелевшие после последнего восстания на острове Дасу. Одурманенные соком тольусы и сонными травами, женщины были совершенно покорны, не в силах отличить собственные галлюцинации от кошмара, творящегося вокруг них.

Исполнив до конца вступительную песню, Кутанрово повернулась к наро-вотанам, охраняющим пленниц, и хлопнула в ладоши, отчего черепа на ее накидке застучали и защелкали, как поющие дюны в пустыне Луродия Танта.

– Да грянет музыка!

Двое воинов подняли одну из одурманенных пленниц и потащили к носу корабля. Они перекинули верхнюю половину ее тела через планширь и оставили так висеть над пенящимся морем. Остальные десять воинов выстроились позади в колонну.

Пленница стонала, не в силах понять, где находится. Вдали перед нею виднелась Стена Бурь, такая же нереальная, как и круговерть образов в ее голове.

Кутанрово замерла, дожидаясь, пока черепа на накидке перестанут постукивать друг о друга. Наро и кулеки затаили дыхание. Торжественная тишина окутала корабль. Тан кивнула выстроившимся в линию наро-вотанам.

Первый из них шагнул вперед и тяжелой палицей нанес удар по правой лодыжке пленницы. Смачный хруст ломаемой кости эхом облетел корабль.

Женщина пошатнулась, но наро-вотаны, стоявшие по бокам, поддержали ее. Мгновение спустя, когда боль пробилась сквозь затуманенный разум, раздался вопль – страшный, нечеловеческий, какой-то потусторонний.

Кутанрово повернулась к остальной команде судна и воздела просунутые под накидку из черепов руки:

– Боги Укьу, мы ищем вашей помощи в открытии Стены Бурь и умоляем даровать нашим вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса безопасный проход сквозь нее. Нет музыки более приятной, чем стенания гонимых перед тобою врагов, и мы предлагаем вам этот дар в знак нашей благодарности.

Вопли женщины с переломанной ногой постепенно стихли. Второй наро-вотан подошел к ней и обрушил зубастую палицу на левую лодыжку несчастной. И опять полный боли вой огласил воздух. Пленница билась и трепыхалась, как пойманная на крючок рыба.

Кутанрово кивнула, и наро-вотаны отпустили руки женщины. Пленница плюхнулась на палубу и снова закричала. Перебитые ноги отказывались держать ее.

Под бдительным оком Кутанрово остальных шестерых пленниц тоже перетащили на нос корабля. Одной за другой им ломали ноги, и их преисполненные муки вопли сливались с завываниями причудливого хора, возносящего под управлением тана хвалу богам.

Стоило лишь какой-нибудь из женщин перестать стенать, как один из наро-вотанов выходил вперед, дабы нанести ей новое увечье. Каратели были на редкость изобретательны: перебитые руки, сломанные пальцы, раздробленные ребра, удары шипастой палицей в интимные части тела, вспоротые животы, из которых, петля за петлей, вываливаются кишки… Только когда жертва не могла уже выносить пытку или переставала кричать, захлебнувшись собственной кровью, наро-вотан обрывал ее жизнь точным ударом палицы по черепу.

Когда ритуальное жертвоприношение завершилось и последняя из пленниц умолкла навеки, многие из наро-вотанов, наро и кулеков вздохнули с облегчением. Даже закаленным в боях бывалым воинам столь жестокие пытки показались чрезмерными.

Кутанрово улыбнулась наро-вотанам, заставившим пленниц исполнить песнь для божественной аудитории, и объявила:

– Боги довольны.

Наро-вотаны, лица которых нервно подергивались, кивнули в ответ.

Затем Кутанрово несколько раз громко хлопнула в ладоши.

Из помещений, расположенных под палубой города-корабля, начали вылезать шаманы, державшие в руках черепа, полные алых ягод. Сначала они, раздавая священные плоды, обошли наро-вотанов, а затем и остальных членов команды. Собравшиеся воины зачерпывали ягоды горстями, отправляли их в рот и жевали, словно бы стараясь утолить дикий голод, не обращая внимания на то, как кроваво-красный сок стекает по подбородку. Когда волшебство разлилось по жилам, льуку успокоились. Образы пирующих богов и гордых воинов на облачных гаринафинах заполнили их умы, а по всем членам заструилась бешеная энергия, ищущая выхода.

Кутанрово удовлетворенно рассмеялась. Ягоды тольусы были удачной находкой. Ну что же, от этих пиратов есть хоть какой-то прок.

Тайные сделки Танванаки с морскими разбойниками всегда тревожили ее. Настойчивое стремление пэкьу заполучить опытных мастеров дара выдавало, на взгляд Кутанрово, недостаток веры в традиции льуку. Тем не менее она неохотно согласилась с Танванаки, что набранное из туземцев войско следует оснащать туземным же оружием: не хватало еще позволить варварам летать на гаринафинах или воевать костяными палицами.

И все-таки Кутанрово Ага внимательно приглядывала за пиратами, склонными наживы ради провозить в Укьу-Тааса контрабанду: по большей части это были резные фигурки ложных богов, освященные в храмах на не покоренных пока еще островах Дара, и книги с изречениями мудрецов ано, которые высоко ценились среди туземных чиновников, продолжавших тайком придерживаться своих варварских обычаев.

(Честно говоря, Кутанрово страстно желала избавиться от всех этих чиновников-аборигенов, но они, словно пастушьи собаки, помогали удерживать в подчинении многочисленное подневольное население. «Нам нужно прореживать стадо и все сильнее сокращать число грязных дара-рааки, – размышляла тан. – В этом залог решения всех проблем».)

Именно у таких вот промышляющих контрабандой пиратов Кутанрово и конфисковала первую партию особых ягод тольусы. И ее удивило вовсе не то, что это растение распространилось на других островах Дара – в конечном счете в Укьу-Тааса их запас доставили с полосы земли на острове Полумесяца, – а то, какими круглыми и сочными были эти плоды: куда более привлекательными, чем ягоды той привычной разновидности, которую выращивали под надзором войск на плантациях на Руи и Дасу.

Кутанрово мгновенно разглядела еще одну возможность усилить свою личную власть. Тольуса являлась важнейшим компонентом, необходимым для здоровья и размножения гаринафинов, и скудные запасы этих ягод в Укьу-Тааса находились под контролем Гозтан Рьото, последней еще удержавшейся у власти сторонницы политики мирного сосуществования, поскольку именно ей Танванаки поручила командовать отрядами всадников на гаринафинах. Но помимо этого использование тольусы входило в религиозные обряды, и Кутанрово приходилось выпрашивать ягоды у Гозтан, а та расщедривалась крайне неохотно. Будь в распоряжении у Кутанрово запас тольусы, она перестала бы зависеть от ненавистной соперницы и еще на шаг приблизилась бы к полному низвержению той.

Однако ее план сохранить конфискованный у пиратов груз тольусы только для себя едва не сорвался. Безымянный шпион Танванаки прознал о контрабандистах и уже собирался доложить о находке пэкьу. Кутанрово перехватила его в последний момент и постаралась переубедить: ну какой смысл беспокоить пэкьу по таким пустяковым делам, когда у нее забот и так полон рот!

Однако ни уговоры, ни угрозы не помогали. Шпион не допускал даже мысли что-либо утаить от Танванаки. Она – богиня, непогрешимая, вездесущая и всеведущая… Наслушавшись достаточно, Кутанрово просто-напросто убила его.

Вообще-то, тану не по душе было поступать так с собратьями-льуку, но этот человек всегда внушал ей беспокойство. Без роду без племени, без имени, он попросту не вписывался ни в какие привычные рамки. А то, что этот тип вдобавок был отличным пловцом – неслыханный талант среди льуку, – лишь еще больше настораживало: с этим парнем явно что-то не так. В общем, Кутанрово давно уже хотела избавиться от него.

Честно говоря, больше всего тан опасалась того, что шпион этот служил глазами и ушами Танванаки и мог докладывать ей в обход самой Кутанрово. Она уже постепенно заменила охрану и прислугу Танванаки, внедрив повсюду своих людей, но так и не смогла убедить пэкьу передать под ее начало того безымянного шпиона.

Кутанрово считала важным оберегать пэкьу, тщательно контролируя получаемую ею информацию. Факты никогда не существуют сами по себе, они формируются восприятием. А потому очень многое – объем собранного урожая, число убитых туземцев, поголовье стад и отар и прочее – требовало надлежащего контекста и интерпретации, чтобы быть (правильно) понятым как свидетельство успеха карательной политики Кутанрово. Танванаки и без того частенько критиковала Кутанрово и не прислушивалась к ее доводам. Позволив пэкьу получать сведения, предварительно не подвергнув их должной фильтрации, означало сделать ее уязвимой к обману и манипуляциям со стороны коварных соглашателей.

Все зависит от точки зрения. Если хорошенько подумать, то убийство безымянного шпиона было со стороны Кутанрово высшим актом преданности интересам государства. Что ж, она готова обагрить руки кровью льуку, если это позволит уберечь пэкьу от роковых заблуждений.

Именно поэтому она обвинила в гибели шпиона туземных вредителей и, дабы утешить сильно опечалившуюся Танванаки, проявила необычайное рвение, истребив целую деревню.

Принесенные ею жертвы оказались не напрасными. Изъятые у пиратов ягоды действовали гораздо сильнее традиционной разновидности тольусы, а употреблявшие их говорили о более продолжительных и ярких грезах-видениях, делавших их ближе к богам.

Кутанрово сочла новый сорт тольусы своего рода знамением свыше. Если растение из Укьу сумело не только укорениться в Дара, но и измениться к лучшему, не означает ли сие, что народ Укьу тоже приживется здесь и сделается еще сильнее и могущественнее, чем был прежде? Льуку из Укьу-Тааса станут более льуку, нежели те их сородичи, что остались дома, в точности как она и предвидела.

На вопросы о том, где они взяли ягоды, пираты отвечали уклончиво, и Кутанрово понимала их нежелание говорить правду. Среди дара-рааки буквально все, даже бандиты, одержимы наживой – ну что за презренная нация. Ничего, не важно: как только весь Дара будет полностью завоеван, льуку найдут плантации тольусы и получат столько ягод нового сорта, сколько захотят. А покамест, рассудила тан, нелишним будет подсказать пэкьу потребовать от трусливой Джиа больше дани золотом, часть которой осядет в ее личных сундуках и пойдет в уплату пиратам за доставляемый тайком груз.

Вот из каких соображений Кутанрово сохранила сведения о новом источнике в тайне. Она увеличила количество тольусы, необходимой для религиозных церемоний, и щедро раздавала ягоды в награду воинам, а также тогатенам (и даже некоторым особо приближенным и преданным туземцам), которые предложили наиболее действенные способы продвижения интересов льуку. Так, к примеру, туземец Вира Пин получил немного тольусы, когда выдвинул идею, чтобы каждая местная деревушка установила искусно сделанную статую Танванаки, соперничая в проявлении верноподданнических чувств. Теперь каждое утро все жители деревни обязаны были приносить клятву верности перед изображением пэкьу, а по вечерам исповедоваться ей в содеянных за день грехах.

Волей случая, новые ягоды также сыграли на руку Кутанрово в осуществлении ее проекта сделать льуку более льуку, чем прежде. Шаманы говорили, что теперь чувствуют себя ближе к богам, воины сообщали о необычайном приливе силы и энергии, а тогатены полагали, что чудесное снадобье помогает им приблизиться к корням льуку. Единственными противниками в данном вопросе оказались, по иронии судьбы, уцелевшие сторонники мирного сосуществования, которые утверждали, будто столь широкое и повсеместное использование тольусы не соответствует традициям льуку.

Но Кутанрово не считала достойным даже отвечать на этот жалкий скулеж соперников.

Теперь, когда все пришли в подобающее празднеству настроение, Кутанрово решила довести церемонию до кульминации.

– Давайте поприветствуем наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса должным проявлением духа льуку!

Снова зазвучала музыка, начался танец. Шаманы ловко вертелись и прыгали все выше, а вошедшие в раж музыканты играли все громче. Наро и кулеки воздели костяное оружие и принялись стучать им по мачтам и планширю, топая ногами по палубе.

Кутаново простерла руки к Стене Бурь, словно бы обращаясь с мольбой непосредственно к волнам и ветру, и провозгласила:

Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на татенва ва пэфир!

«Да, – подумала она. – Все правильно. Разве не можем мы построить рай собственными руками? Разве не можем открыть Стену Бурь силой собственных голосов? Дух льуку несокрушим!»

Молитва, подхваченная и многократно усиленная, ибо каждый из находившихся на «Даре Торьояны» орал во всю глотку, разносилась с города-корабля подобно раскатам грома.

Стена Бурь задрожала, готовая явить новый этап великого завоевания льуку империи Дара.

В это самое время где-то далеко за горизонтом, к востоку от «Дара Торьояны», адмирал Тан Каруконо расхаживал по палубе крохотного рыболовецкого суденышка «Тору-ноки». Несколько стражников, переодетых рыбаками, напряженно вглядывались в пустынное море.

Никаких других кораблей, кроме «Тору-ноки», здесь не было. Учитывая, что срок мирного договора с Неосвобожденным Дара (который льуку именовали Укьу-Тааса) истек, буквально все, от императрицы Джиа и премьер-министра Кого Йелу до младших клерков из Коллегии адвокатов, полагали разумным воздерживаться от любых действий, которые Танванаки могла истолковать как провокацию. Поэтому Тана Каруконо никак не могли сопровождать военные суда, в том числе механические крубены и воздушные корабли.

Он был здесь вовсе не с целью начать военные действия, а просто для того, чтобы наблюдать.

Постаревший адмирал смотрел на север, на закручивающиеся колонны из воды и облаков. Он не молился ни одному из богов Дара, хотя, казалось, различал их очертания в этих постоянно движущихся тайфунах и слышал их голоса в далеких раскатах грома. Годами наблюдая за работой великих инженеров империи – сначала своего старого друга Луана Цзиаджи, а затем его ученицы Дзоми Кидосу, превзошедшей учителя, – Тан Каруконо пришел к убеждению, что в прогнозах на будущее разумнее доверяться непонятным символам и запутанным математическим расчетам, нежели расплывчатым знамениям богов. Если Дзоми Кидосу говорит, что сегодня Стена Бурь откроется, это так же верно, как и то, что солнце заходит на западе.

Другой вопрос: какими окажутся последствия? Кто появится из-за Стены Бурь? Однако адмирал знал, что это было определено еще больше года тому назад, поскольку требуется целый год, чтобы проделать путь из Укьу в Дара по водам великого опоясывающего течения.

– О сиятельная принцесса Тэра, – пробормотал он. – Жребий брошен, и стрела слетела с тетивы. Достигла ли ты успеха?

Затем Тан Каруконо воззрился на Стену Бурь и призадумался: так или иначе, совсем скоро судьба Дара в очередной раз переменится под воздействием внешних обстоятельств.

Глава 13

Тан-волк

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Очередная весна пришла в Укьу-Гондэ. После суровой зимы степь бурно оживала. Талые воды наполнили русла пересохших рек, крошечные головастики резвились в грязных лужах, цветы распустились в океане трав, а также на берегах Чаши Алуро и моря Слез. Родившиеся зимой младенцы впервые вдыхали разносимый свежим ветром влажный аромат кактусовой росы вместо стоящего внутри шатров дымного чада. Казалось, что вся земля пробуждается после долгого сна.

В Татене кипела бурная деятельность. Рабы агоны и дара, многие из которых были пленниками из долины Кири, под надзором вооруженных кнутами наро хлопотали вокруг городов-кораблей, готовя их к выходу в море. Коровьи и бараньи туши были свалены в кучи перед коптильными палатками, где специальным командам из кулеков предстояло обратить их в запас продовольствия для экспедиции. Невольники-агоны нарезали, сушили и связывали в кипы ветки колючего воскового кустарника и стебли колосистой травы, готовя к погрузке на корабли фураж для гаринафинов. Молодые наро боролись и демонстрировали силу, чтобы получить шанс стать членами экспедиции, тогда как таны, озабоченные политическими выгодами, спорили между собой, кто займет места среди вождей отправляющегося в Дара флота, а кто получит доходные должности, оставаясь в Укьу.

Подавив мятеж дара и агонов и покорив ледовые племена – жаль только, что Тово Тасарику не смог доставить в Татен Таквала и Тэру, живыми или мертвыми (Кудьу рассчитывал наглядно продемонстрировать свою власть, обратив череп Таквала в чашу, а Тэру сделав наложницей), – пэкьу устремил свое внимание к новым победам и завоеваниям.

Посредством обмана и хитрости (или в результате ниспосланного ему богами откровения, как он сам объяснял своим соратникам) Кудьу Роатан выяснил новую дату открытия прохода в Стене Бурь, и теперь ему предстояло провести сквозь него самый большой флот в истории льуку и агонов. Пэкьу давно уже решил, что, будучи человеком не таким порывистым и увлекающимся, как его отец, он примет в расчет ошибки старика и хорошенько подготовится к этому важнейшему событию. При помощи захваченных в долине Кири пленников дара он сделает города-корабли более прочными и приспособленными к продолжительному плаванию. Пытками и угрозами он вытащит из них все, что им известно о текущем положении дел в Дара. В отличие от прежней посланной им экспедиции, призванной исполнить сыновний долг, а заодно избавиться от неугодных танов, это будет серьезная попытка с привлечением лучших сил льуку. На сей раз Кудьу поведет намного больше гаринафинов и всадников, захватит с собой достаточный запас провизии и тольусы, отберет самых храбрых наро и самых коварных танов.

Как-никак теперь ему придется сражаться не ради кого-то другого, наступило его время вершить историю.

Молодой пэкьу поклялся не только довести до ума дело, не законченное отцом и сестрой, но и овладеть секретом кораблей из Дара, доставивших принцессу Тэру в Укьу, – удивительных судов, способных пересекать Стену Бурь в любое время. Он вернется на родину триумфатором, привезет с собой несметные сокровища и покорных рабов из далекой страны, все жители которой образованны и изнеженны.

Никогда еще не было у льуку пэкьу более великого, чем Кудьу Роатан, запечатленного шаманами в голосовых картинах и духовных портретах. Никто не сравнится с ним: ни Толурору, ни Тенрьо, ни даже сам Кикисаво.

– Вотан! Вотан! – В Большой шатер вбежали два наро и бухнулись на колени перед пэкьу Кудьу.

– В чем дело?

– Знамение! Знак в заливе!

В их взглядах пэкьу прочитал одновременно восхищение и страх.

Он встал и жестом велел наро показывать ему дорогу.

Саоф устал. Патрулировать территорию верхом на гаринафине семь дней кряду было тяжелым испытанием даже для восемнадцатилетнего юноши, сильного, как Кикисаво, когда тот впервые отправился требовать ответа от богов. Даже его скакун, самец-семилетка, только что включенный в основной состав гаринафинов экспедиции, страдал от последствий безостановочных вылетов. Кожистые веки зверя опухли, и каждый взмах крыльев давался ему с трудом.

Но разве можно ослушаться приказа великого пэкьу? Отплытие флота в Дара является самым важным за десятки лет событием, а потому следует принять все возможные меры, дабы покоренные и порабощенные народы не смогли навредить льуку. А потому следует быть предельно бдительным.

«Так, минуточку! Это кто же там у нас такие?»

Вдалеке показалась группа людей и животных, следовавших с севера к Татену. За караваном тянулся пыльный шлейф.

Саоф направил к ним своего гаринафина. Пока крылатый зверь, снизившись, описывал над караваном широкий круг, Саоф разглядывал пришельцев. Одинокая всадница ехала верхом на длинношерстном быке, за которым тянулись коровы. Рядом со скотом брела вереница связанных в цепочку пленников, числом около двадцати. Некоторые были одеты как рабы-агоны, на других были непривычные глазу одежды из гладкого меха. По обе стороны от бредущей группы, следя за тем, чтобы скотина и пленники не разбрелись, бегали туда-сюда здоровенные собаки, которых запросто можно было принять за жутковолков, если бы не снежно-белая шерсть.

Саоф приземлился перед конвоиршей.

От ветра, поднятого крыльями гаринафина, длинные волосы наездницы растрепались. Она натянула поводья, привязанные к кольцу в носу быка. Шлем из черепа жутковолка закрывал ее лицо, но глаза, ясные как звезды, блестели сквозь пустые глазницы черепа.

– Покажи мне свое лицо, странница! – потребовал Саоф. – Как смеешь ты оставаться в боевом облачении, приближаясь к Татену, резиденции великого пэкьу Кудьу Роатана, именуемого Глас Божий?

– В детстве меня изуродовал когтями детеныш гаринафина. И с тех пор я ни перед кем не открываю лица, только перед врагами, чтобы те в ужасе отпрянули, – ответила женщина надменно.

Саоф понял, что она совсем еще молоденькая, немногим старше его самого. В говоре ее угадывался шорох травяного моря вокруг Чаши Алуро, этих богатых древних пастбищ клана Роатан, объединившего степные народы. Многие таны в Большом шатре Кудьу силились подражать этому выговору, но в устах странницы он звучал естественно и уверенно: видимо, она родилась и выросла там.

– Назови мне хотя бы свое имя и скажи, к какому роду принадлежишь, – продолжил Саоф уже гораздо более уважительным тоном. Он испытывал одновременно зависть и раболепие. – Таков… приказ пэкьу.

– Я Рита, дочь Кього, сына Лу. Служу пэкьу в качестве тана-волка от племени Псов Нальуфин.

Саофу никогда не доводилось слышать о таком племени. Он спрыгнул с гаринафина и подошел к девушке:

– Прости мне мое неведение… – Саоф с трудом подавил желание употребить по отношению к ней обращение «вотан». Не стоит раболепствовать: пусть сам он всего лишь наро, однако подчиняется непосредственно пэкьу, а это большая честь. – Я ничего не знаю о Псах Нальуфин.

– Это племя возникло совсем недавно, – пояснила Рита. – Мой клан за выдающиеся заслуги получил разрешение основать племя.

В этом не было ничего особенного. Когда на горизонте маячила перспектива завоевать новую страну и захватить богатую добычу, враждующие кланы сплошь и рядом раскалывались, образуя новые племена.

– И где же кочует твое племя?

– На берегах Пастбища Нальуфин, – последовал ответ. – Тан-гаринафин Тово Тасарику послал меня стереть с лица земли остатки ледяных блох, дерзнувших примкнуть к мятежным агонам, и вот теперь я веду новых пленников и скот, дабы уважить пэкьу.

Рита показалась Саофу этаким клубком противоречий. Укутанная с головы до пят в густые меха, эта миниатюрная молодая женщина выглядела необычайно хрупкой – да такой и дуновения холодного ветра в начале весны не выдержать. Но если она удостоилась в столь юном возрасте ранга тана-волка, то наверняка должна быть весьма умелой воительницей.

«Стоп! Как может тан-волк путешествовать по степи без свиты из воинов и даже без единого гаринафина?»

Глаза Саофа подозрительно прищурились. Что-то во всей этой истории явно было не так. Не выпуская Риту из вида, он медленно попятился к гаринафину.

Девушка держалась абсолютно невозмутимо, не выказывая ни малейшего беспокойства.

Но ледяные блохи у нее за спиной словно бы уловили колебания патрульного. Первый из них, старик с косматой бородой, обвел взглядом остальных. И тут все пленники, как если бы им отдали негласную команду, разом напряглись, а глаза их устремились на сидящую на быке молодую женщину.

Саоф угадывал в их позах зреющий бунт. Должно быть, ледяные блохи увидели в разногласиях между Саофом и Ритой шанс восстать против хозяйки. На краткий миг Саоф заколебался, не предупредить ли ее, но потом передумал. Даже если бунтовщики одолеют Риту, у него хватит времени взобраться на скакуна и разделаться с ними. А нападение даст шанс получше узнать, чего стоит эта загадочная «тан-волк».

Старик крякнул, и дикое выражение появилось в глазах у пленников, когда они дружно ринулись на девушку.

По-прежнему глядя на Саофа, Рита отвела правую руку назад, направив ее на старика во главе пленных. Хотя у нее не было ни топора, ни палицы, однако словно бы некая невидимая сила вырвалась из ее пальцев, и старик с удивленным воплем рухнул на землю, увлекая за собой всю цепочку связанных с ним товарищей, так что вскоре образовалась куча-мала.

Рита наконец обернулась и презрительно посмотрела на пленников.

– Что, опять взялись за свое? – Она говорила с акцентом, который Саоф часто слышал из уст самого пэкьу и тана Тово. То был язык достоинства и власти. – Неужели вам было мало за весь этот долгий путь?

Она ткнула пальцем сквозь воздух в сторону старика и других пленников, и те взвыли, как если бы их хлестнула невидимая плеть.

– Нальуфин нравится, когда пленники кричат от боли, – невозмутимо произнесла Рита. И Саофу подумалось, что жестокосердная богиня должна выглядеть точь-в-точь как эта странная женщина. – Может, заставить их петь для нее всю ночь? Что скажешь?

Все в слезах и соплях, ледяные блохи корчились на земле, в перерывах между криками боли жалобно умоляя на своем нечленораздельном наречии госпожу смилостивиться. Гигантские собаки обступили пленников, оскалили клыки и завыли, как жутковолки.

Все сомнения разом испарились из сердца Саофа. Теперь ему стало понятно, почему эту девушку в столь юном возрасте возвели в ранг тана-волка и по какой причине ей хватает уверенности путешествовать по степи, единолично охраняя пленников.

– Вотан! – Он упал перед Ритой на одно колено. – Мне приходилось слышать, что шаманы, которых возлюбила богиня Нальуфин по прозвищу Ледяной Столп, способны поражать врага на расстоянии. Но я никак не думал, что своими глазами увижу проявление этой силы!

Рита посмотрела на наро и улыбнулась:

– Ах, это сущие пустяки. Видел бы ты, как я разделалась с подлыми варварами из Дара на Пятнистом Теленке.

До Саофа и впрямь доходили слухи о великих подвигах экспедиции Тово Тасарику на крайнем севере. Наро и кулеки из его войска рассказывали вполголоса, как противостояли тысячам трусливых мятежников: агонам, дара и их презренным союзникам, ледяным блохам. Злобные бунтовщики применяли ужасное колдовское оружие – призывали ледяных гигантов, горящих чудовищ и даже всякую мерзость, сделанную из экскрементов. Находясь в меньшинстве, храбрые воины Тово день за днем отражали атаки мятежников, поддерживаемые одним лишь несокрушимым духом льуку. В конце концов, чтобы разгромить повстанцев, тану Тово пришлось воззвать к помощи самой Нальуфин: вот почему так много наро и кулеков вернулось без пальцев на руках или ногах и даже без конечностей, подобно самому Тово Тасарику, который предъявлял единственную оставшуюся руку как знак безусловной храбрости и милости со стороны мрачной богини-ненавистницы.

Саоф считал эти рассказы сильно преувеличенными, но сейчас, увидев, что вытворяет молоденькая тан-волк, поверил в их истинность. Если уж Тово пришлось призвать на помощь могущественных шаманов вроде Риты, способных издалека причинять мятежникам боль и убивать их, легко представить, сколь невероятно захватывающей и страшной была последняя битва на Пятнистом Теленке.

– Все льуку запечатлеют твою храбрость в песнях и легендах, – сказал он Рите, испытывая благоговение перед великим таном. – Хочешь, чтобы тебе показали место для забоя подносимого в дань скота?

– Сначала мне хотелось бы посетить загоны для гаринафинов, – властно бросила женщина.

– Но, вотан… – Саоф смутился. – У тебя ведь нет гаринафина.

– Ты это заметил? Ну надо же, какой наблюдательный, – с иронией отозвалась Рита.

Саоф покраснел.

– Пастбище Нальуфин – слишком холодная земля, чтобы там могли обитать гаринафины и длинношерстный скот, – пояснила молодая женщина. – Моему племени приходится полагаться на рабов из числа ледяных блох и на их стада мшисторогих оленей, а также на то, что они смогут добыть из моря за лето. Поскольку пэкьу просит каждого из нас внести свой вклад в экспедицию по завоеванию Дара, я решила предложить ему в качестве подношения этих рабов и собак. По пути сюда я заодно совершила набег на поселение агонов, дабы увеличить размер своей дани за счет нескольких голов скота.

– Пэкьу наверняка оценит по достоинству все, что ты принесла, – промолвил Саоф, с восхищением глядя на Риту.

– Но не идти же мне домой пешком после того, как флот отплывет к берегам Дара! Я собираюсь позаимствовать у пэкьу гаринафина, чтобы навестить тетю, кочующую неподалеку от Чаши Алуро. Она проводит меня на родные пастбища, а затем вернет гаринафина обратно. Вот почему мне нужно посетить загоны сейчас: хочу выбрать хорошего скакуна до начала празднеств, а то потом там наверняка поднимется суматоха.

Саоф кивнул:

– В таком случае тебе нужно вон туда – за те шатры, над которыми реют знамена с саблезубым тигром. – Он показал, чтобы тан точно поняла. А потом встал с колена и вытащил одно из сигнальных копий, пучок которых висел у него за спиной – к древку из китового ребра был привязан лисий хвост, – и, держа его обеими руками, протянул Рите. – Это даст знать другим патрулям, что тебя уже проверили и им не стоит понапрасну терять время.

– Спасибо, – кивнула тан-волк.

Она шлепнула по шее длинношерстного быка; тот нетерпеливо мотнул головой и зашагал дальше. Собаки зарычали, побуждая коров и быстро вскочивших на ноги рабов не отставать.

Саоф стоял рядом со своим гаринафином и, когда процессия проходила мимо, почтительно склонил голову.

Кудьу во все глаза смотрел на ледяную гору, дрейфующую в нескольких милях от берега. По сравнению с этой громадиной даже силуэты стоящих неподалеку на якорях городов-кораблей казались ничтожно малыми.

– Хвала Нальуфин, – произнес Кудьу благоговейно.

Он вскинул правую руку, разведя большой и указательный пальцы, дабы изобразить лунный серп. Используя ладонь как мерку, он прикинул размеры айсберга. Тот был далеко не так велик, как приплывший в Татен в самом начале его правления, однако оказался достаточно большим, чтобы объявить его даром северной богини, предвещающим успех экспедиции.

Два наро, подражая пэкьу, сделали тот же самый жест в честь Нальуфин. Выражение их лиц, однако, выражало скорее тревогу, чем благодарность.

Кудьу заметил это и помрачнел:

– Что с вами такое?

– Э-э-э… Хм… – Наро переглянулись, никто не хотел говорить первым.

– Этот дар не только являет собой доброе предзнаменование для нашей экспедиции, из него можно также извлечь и практическую выгоду! – заявил Кудьу, сочтя, что наро требуются дополнительные доводы. – Мы можем нарубить множество кусков льда и поместить их в трюмы городов-кораблей, чтобы хранить там свежие продукты. Нашим воинам не придется весь долгий путь до Дара питаться только вяленым и сушеным мясом!

Оба наро дружно кивали, изображая согласие, и скалили зубы, однако улыбки их выглядели неубедительно: все это вообще больше смахивало на карикатуру.

– Ну, хватит морочить мне голову! – рявкнул потерявший терпение Тово Тасарику, который присоединился к пэкьу. – Выкладывайте уже, что вас беспокоит. Говори ты! – Он ткнул в одного из наро.

Тот потупился:

– Вотан, я думаю, лучше вам самому посмотреть.

Не в силах понять, что же так напугало воинов, Кудьу кивнул. Их с Тово проводили к одному из круглых кораклей. Когда все уселись, наро взялись за весла.

По мере приближения к айсбергу Кудьу все более им восторгался. В ярком солнечном свете от него словно бы исходило голубое сияние, как если бы кусок неба упал в море. Пэкьу уже воображал, как набьет льдом трюмы городов-кораблей. Когда флот отплывет в Дара, он сможет наслаждаться не только свежим мясом, но и охлажденным кьоффиром с добавленной в него настойкой тольусы. Кудьу не хотелось отказываться от привычной роскоши. В конце концов, разве он не величайший пэкьу из всех, что когда-либо правили этой землей? Разве он не ровня прославленным героям древности? Разве не вручили ему боги этот дар, дабы подтвердить его власть над двумя странами, Укьу и Дара, в точности как айсберг служит мостом, связующим небо и море?

Наро подвели коракль к той стороне айсберга, где лед длинным белым языком полого вдавался в море. Воины осторожно причалили и пришвартовали лодку ко вбитому в лед костяному столбу.

– Вотан, нам нужно взобраться на верхушку.

– Зачем? – спросил Кудьу. Хотя склон был пологим, он понимал, что подъем по скользкой горе окажется трудным.

– Там, наверху, есть… некая диковинка, которую мы хотели бы вам показать. Рабочие, загружавшие города-корабли, обнаружили ее сегодня утром, и теперь никто из нас не знает, как быть.

Кудьу посмотрел на Тово, но тан-гаринафин только недоуменно пожал плечами:

– Впервые об этом слышу.

– Немедленно объясните, в чем дело!

Но, как бы Кудьу ни ругался и ни грозил наро, они наотрез отказывались описать «диковинку» и настаивали, что пэкьу непременно должен посмотреть на нее сам.

– Ну ладно, – сдался Кудьу. – Пошли.

Час спустя они стояли на вершине айсберга: это была плоская круглая площадка в две сотни шагов в диаметре. Вымотанный долгим подъемом, пэкьу медленно прогуливался по краю платформы, дабы перевести дух. С высоты открывался чудесный вид на города-корабли, которые покачивались на якорях, словно стая спящих китов. За кораблями плясали на легких волнах похожие на маленькие острова массивные коракли-плоты из костей и шкур. Буксируемые городами-кораблями, эти плоты серьезно увеличат грузоподъемность флота. Благодаря им Кудьу рассчитывал взять в поход значительно больше воинов и гаринафинов, чем прежде его отец и сестра. Пэкьу уже представлял, как гаринафины взлетают с этих плавучих островов и сеют смерть и ужас среди туземцев Дара. А быть может, и среди других наездников гаринафинов…

– Оказавшись в Дара, вотан, – заговорил Тово, словно бы угадав его мысли, – ты станешь располагать куда более мощными силами, нежели твоя сестра, ибо у тебя будет намного больше гаринафинов, чем у нее.

Кудьу заулыбался. Пленники предоставили ему подробный отчет о подвигах Тенрьо и Танванаки в Дара. На людях Кудьу оплакивал отца и клялся перед танами отомстить за любимого пэкьу-вотана, но, оставшись в одиночестве, радовался своему везению. По словам пленников, Танванаки после гибели их отца Тенрьо провозгласила себя пэкьу льуку в Дара, но, учитывая, как мало у сестры гаринафинов и воинов, едва ли она окажет серьезное сопротивление в ответ на его требование сдаться.

– Сила не измеряется одним лишь числом гаринафинов, находящихся под рукой у властителя, – осадил он тана. – Настоящая сила кроется в сердцах воинов.

– Куда бы ни бросил ты сигнальное копье, туда же непременно ударит и мой топор, – сказал Тово. – Сердце мое бьется в такт с твоим. В сердцах всех твоих воинов есть место только для одного лишь великого пэкьу.

Кудьу кивнул. Тово вспомнил про старое правило, введенное еще Тенрьо: куда бы ни метнул он свой боевой топор Лангиабото, туда без колебаний шли в атаку его воины. Именно так он убил своего отца Толурору и стал пэкьу степей. Кудьу представил, как он бросает сделанное из рога гаринафина сигнальное копье в Танванаки, и на лице его появилось выражение мрачного торжества.

– Вотан, пожалуйста, подойдите и посмотрите!

Раздраженный тем, что его отвлекли, он резко развернулся. Двое наро стояли неподалеку, в средней части плоской верхушки айсберга, глядя на что-то возле своих ног; позы и лица их выражали озабоченность. Оба при этом невнятно бормотали, размахивая в воздухе руками и шевеля пальцами, как если бы старались отогнать злых духов.

Кудьу и Тово подошли и тоже опустили глаза. Кровь вмиг застыла в жилах у пэкьу.

Сквозь прозрачную ледяную оболочку он увидел шесть длинных узких прямоугольников черного цвета. Он знал, что это такое – погребальные ящики, куда дара помещают усопших.

Поскольку более никакие патрульные их не задерживали, тан-волк Рита со своими пленниками без труда добралась до обширного гаринафиньего загона в Татене. Вонь от навоза и гомон, производимый таким множеством животных, согнанных в столь тесное пространство, буквально оглушали и сбивали с ног.

Рита потрепала быка по холке, приказывая ему остановиться.

– Все хорошо? – спросил у нее старик-пленник.

– Мне просто нужно немного передохнуть, – пояснила Рита. – А что тогда с вами такое случилось?..

– Это было просто притворство, – ответил пленник, широко ухмыляясь. – Ты нисколько нам не навредила.

– Знаю, – тихо отозвалась девушка. – Тем не менее выглядело все так, будто вам и впрямь очень больно, и я еле удержалась, чтобы самой не заплакать. Ловко придумано.

Старик расцвел в горделивой улыбке:

– Я впечатлен тем, как ловко тебе удалось воспроизвести говор людей Тово. Мы проскочили мимо патрульного в значительной степени благодаря твоему акценту.

Рита грустно улыбнулась:

– Я достаточно наслушалась, как говорили льуку, умиравшие от ран… Мне хотелось бы остановить все эти убийства.

Старик ничего не ответил: вовсе не ради мира пришли они сюда.

– Но довольно разговоров, – заявила Рита решительно. – Самое время приниматься за работу.

Загоны для гаринафинов служили основой военной мощи льуку. Они, без преувеличения, лежали в основании империи Тенрьо Роатана и являлись оплотом державы его сына Кудьу. Детали конструкции гаринафиньего кораля со временем менялись, но главный принцип оставался одним и тем же: прежде всего это была тюрьма.

Длинная ограда из ребер и бедренных костей шла по периметру загона, но вовсе не этот барьер сдерживал могучих зверей. Куда более действенными оказались психологические цепи.

Хотя первым использовать в своих интересах семейные узы гаринафинов додумался пэкьу агонов Нобо Арагоз, пэкьу Тенрьо Роатан возвел это умение в ранг искусства. Следуя разработанному Тенрьо шаблону, территория внутри костяной изгороди разделялась на две части. В первой, размерами ненамного больше площади Большого шатра, содержались личные скакуны Кудьу и самых могущественных высокопоставленных танов. Эти гаринафины вели родословную от выдающихся производителей, отличавшихся незаурядной скоростью, силой, выносливостью, яростью и прочими важными боевыми качествами. Стоило такому уникальному экземпляру вылупиться из яйца, как множество рабов-конюхов окружало малыша заботами, моментально удовлетворяя любые его нужды. Кудьу и крупнейшие таны находили время, чтобы, следуя традиционному укладу степняков, установить с элитными боевыми скакунами личную связь.

В другой части загона размещалась основная масса боевых гаринафинов армии льуку. По достижении половой зрелости гаринафинов, выказавших способности в военном деле, спаривали. До двух лет вылупившимся детенышам позволяли оставаться в семье. Впрочем, подобная уступка диктовалась отнюдь не сентиментальными чувствами, но точным расчетом: именно за такой период между детенышами и родителями возникала крепкая привязанность.

Спустя означенное время маленьких гаринафинов забирали у родителей, и на глазах у старших самого слабого детеныша в каждом помете забивали. Мясо их считалось деликатесом, а миниатюрные черепа и кости шли на изготовление шлемов, сигнальных копий и прочих полезных вещей. Кожа молодого гаринафина, более мягкая и податливая в работе, чем у взрослых особей, ценилась как исходный материал для одеял и одежды великих танов.

Эти убийства требовались отнюдь не для контроля поголовья, но дабы внушить родителям необходимость беспрекословно повиноваться и продемонстрировать им, каковы будут последствия неподчинения.

С этого момента детеныши содержались в подземных пещерах отдельно от родителей, которых постоянно тренировали, готовя к войне. Взрослых зверей приучали принимать любого наездника и безоговорочно подчиняться ему, выполняя серии простых команд, которые отдавались в стандартной форме. Строптивых гаринафинов сажали обратно в кораль, приводили туда детенышей и мучили их на глазах у отца или матери. Молодых гаринафинов били утыканной зубцами палицей по нежной коже промеж ног, жгли едким соусом кактуса, морили голодом или держали их головы под водой, пока несчастные не переставали трепыхаться. Иногда во время таких пыток юный гаринафин умирал.

Большинству взрослых особей хватало одного такого напоминания, чтобы перестать бунтовать и сделаться предельно покорными. Подчинение сохранялось, даже когда звери были далеко на войне и даже если все их дети погибали: заложенные в момент слабости и уязвимости привычки глубоко укореняются как в животных, так и в людях. Иногда какой-нибудь гаринафин, взбесившись под действием невыразимой жестокости, переставал повиноваться любым командам, невзирая на последствия. Таких строптивцев предавали смерти вместе с потомством, считая их род не поддающимся воспитанию.

В темных переполненных подземных камерах юных гаринафинов приковывали к стенам и растили в цепях. В ту пору, когда они уже достаточно повзрослели, но еще не обзавелись собственным потомством, на глазах молодняка мучили их родителей. Такой «урок наоборот» становился началом пути к покорности.

Старых гаринафинов, не способных более участвовать в боевых действиях, забивали на мясо (кожа и кости при этом тоже шли в дело), хотя немногих сохраняли, используя в качестве вьючных животных. Убивали и разделывали крылатых зверей, как правило, там, где их дети и внуки могли это слышать и видеть.

Сей дьявольский цикл продолжался из поколения в поколение, образуя неразрывную цепь подчинения.

Рита распорядилась показать ей гаринафинов, не несущих постоянной патрульной службы, чтобы она могла на время взять одного из них.

– Как собирается вотан поступить со своими рабами? – спросил у нее старший конюх.

Некогда он был хорошим наездником, и при Тенрьо ему поручили готовить к полетам молодежь. Но бедолага навлек на себя гнев Кудьу, когда новый пэкьу услышал, как он восторженно расхваливает перед группой учеников таланты Танванаки. Кудьу упрекнул его в недостаточной преданности («Чрезмерное восхваление прошлого – не более чем трусливый способ выказать свое недовольство настоящим правителем!») – обвинение, против которого нет защиты, и сместил с должности. И теперь ему, скорее всего, уже не удастся подняться выше наро-вотана.

– Я привела рабов, чтобы делать то, что понадобится, – бросила Рита беспечно. Потом глаза ее вспыхнули. – Ага, знаю! Они хорошо умеют управляться с животными, раз выдрессировали этих собак так, что те очень пригодились моему племени на крайнем севере. Здесь, в конюшнях, они будут тебе в самый раз!

Старший конюх ничего не ответил. Не было смысла указывать, что собаки не имеют ничего общего с гаринафинами. Простому наро, находящемуся в опале у пэкьу, не стоило возражать, опровергая мнение – пусть даже и дурацкое – молодой женщины-тана, явно пользующейся расположением Тово и Кудьу (особенно с учетом ее говора, выдававшего высокое происхождение: наверняка эта девчонка из какого-то влиятельного клана).

– Почему бы тебе не взять рабов и не научить их тому, что тебе нужно? – сказала Рита. И прозвучало это отнюдь не как вопрос или просьба.

Старший конюх не стал спорить и вызвал пару своих подчиненных, чтобы те увели ледяных блох. Рита развязала веревки, соединяющие пленников за шею друг с другом.

– Китос, отныне подчиняйся ему, как мне, – обратилась она к старику, возглавлявшему цепь.

Тот покорно кивнул.

Старший конюх заметил, что ледяные блохи вздохнули с облегчением, избавившись от тана-волка, которая, похоже, всю дорогу наводила на них страх. Даже в его душе при мысли о том, насколько ужасно, должно быть, изуродована эта молоденькая женщина, коли отказывается снимать маску-шлем, шевельнулось отвращение. Но если ледяные блохи воображают, что тут их ждет отдых, то они сильно ошибаются. Загоны для гаринафинов считались одним из худших мест, куда мог угодить раб.

Ну да ладно, судьба пленников нисколько его не волнует. Ему вполне хватает и своих собственных забот.

И старший конюх повел эту молодую женщину, тана-волка, осматривать общий загон. Крылатые скакуны дремали на полуденном солнце, равнодушно пережевывая ветки колючего кустарника. В воздухе висел густой запах помета, повсюду тучами роились мухи слисли. Некоторые гаринафины выглядели недокормленными и апатично смотрели на проходящих мимо старшего конюха и гостью.

– Почему звери в таком плохом состоянии? – спросила Рита, нахмурившись. – Разве вы не обязаны заботиться о них? Даже пастушьи гаринафины у трусливых агонов и то выглядят более здоровыми.

Старший конюх вздохнул про себя. Таны не из Татена постоянно делали подобного рода замечания, посещая загоны. Но что им известно о его трудностях? Кудьу и верховные таны окружают заботой и вниманием своих личных скакунов, но им мало дела до простых зверей. Старшему конюху никогда не выделяли достаточно средств, да и в любом случае покорность со стороны гаринафинов ценилась больше, чем их крепость. У него не оставалось иного выбора, кроме как сосредоточить все усилия на дисциплине. Стоит признать, он усматривал в этом опасность для льуку в долгосрочной перспективе, но ему хватало ума не говорить об этом Кудьу и его ближайшим советникам.

– Пэкьу вполне удовлетворен состоянием вверенных мне животных, – произнес старший конюх голосом, лишенным всяких эмоций. – Наша победа в долине Кири была полной и безоговорочной.

Рита пренебрежительно хмыкнула:

– Это произошло исключительно благодаря внезапности нападения и численному перевесу. Неужели ты всерьез полагаешь, что любой из этих бедолаг в бою один на один сумел бы одолеть агонского гаринафина?

Он опустил взгляд, лицо его оставалось абсолютно непроницаемым. Рита покачала головой и пошла дальше. После краткой заминки старший конюх последовал за ней.

Команды рабов-агонов суетились вокруг загонов, наполняя кормушки и грузя на носилки навоз. Двигались они при этом без особого энтузиазма и ускоряли шаг, только когда мимо проходил, поигрывая плетью, надсмотрщик из льуку. Многих гаринафинов предстояло вскоре погрузить на города-корабли великого флота вторжения, отправлявшегося к берегам Дара.

Старший конюх надеялся, что тан-волк быстро определится с выбором скакуна: его уже начинали нервировать ее оскорбительные замечания. Но Рита оказалась привередливой и отрицательно мотала головой всякий раз, когда ей предлагали очередного гаринафина. Она всегда находила какой-нибудь изъян: «Морда слишком большая… Мне форма рогов не нравится… А почему у него глаза такие красные? Ты что, совсем не разбираешься в гаринафинах?»

«Еще бы у бедняги глаза не налились кровью», – негодовал про себя старший конюх. Пэкьу неделями жестоко гонял гаринафинов, не увеличивая им порций корма. Несчастные животные переутомились и страдали от недостатка сна. Вероятно, звери чувствовали себя настолько же вымотанными, как и рабы-агоны, которые за ними ухаживали.

Они обошли уже примерно половину кораля, когда наткнулись на дремлющего старого самца гаринафина. Двое конюхов мыли его при помощи швабр из мха, периодически окуная их в корыто с грязной водой.

Старший конюх остановился и недовольно спросил:

– А этот еще что тут делает? Почему он до сих пор тут?

Оба его подручных обернулись.

– Ему сегодня лучше, – сказала женщина, почтительно кланяясь.

Мужчина рядом с ней энергично закивал. Удивительно, но женщина свободно говорила на языке льуку, хотя оба были одеты в такие же меховые лохмотья, как и прочие рабы.

– Мне плевать, что ему лучше, – отрезал старший конюх. – У него нога сломана. – Он указал на когтистую лапу, которую зверь неловко подогнул под себя. – Я же приказал вам отослать его на бойню.

– Но он непременно поправится, если за ним ухаживать как надо, – возразил мужчина. – Мы с Радией немало больных гаринафинов сумели выходить.

После побега юных пэкьу-тааса и других детей из долины Кири Тооф и Радия лишились доверия Кудьу. Хотя доказательств их причастности к побегу не было, взбешенный пэкьу разжаловал обоих и сделал рабами в Татене, отправив работать в загон для гаринафинов.

– В этом нет нужды, – заявил старший конюх. – У нас хватает здоровых гаринафинов, которые могут занять его место, и нечего попусту тратить время и переводить корм. Отправьте его на бойню прямо сейчас!

– Пожалуйста, не надо! – взмолился Тооф. – Это заслуженный боевой скакун, он очень умный и может поучить остальных.

– Опять завел старую песню, – простонал старший конюх. – Вы двое иногда ведете себя так, будто эти животные не просто скоты. Я и без того уже пошел вам навстречу, оставив в живых упрямого агонского гаринафина – бесполезного скакуна предателя-узурпатора. А теперь вы еще и калеку спасаете! Скажите, пожалуйста: «Он очень умный». Самому-то не смешно? Вообще-то, у этих тупых тварей мозгов с гулькин нос, да они им и ни к чему. Единственное, что требуется от гаринафина, – это беспрекословно подчиняться наезднику!

– Но они способны нас понимать, честное слово! Мы с Радией готовы утверждать, что в груди у этого гаринафина до сих пор бьется сердце воина…

– Довольно уже нести чушь!!! Если вы…

– Этот мне подойдет, – вмешалась вдруг Рита. – Я хочу взять его.

Гаринафин поднял голову и посмотрел в ее сторону. Покрытый шрамами и рубцами, он явно вытерпел за свою жизнь множество побоев. Зверь понюхал воздух, и ноздри его раздулись, как если бы он пытался уловить знакомый запах.

Старший конюх ошарашенно посмотрел на Риту:

– Но, вотан, он же совсем больной! Эта бесполезная тварь даже стоять толком не способна. К тому же должен предупредить, что он привык к…

– Я уже приняла решение, – отрезала тан-волк. – Я пробуду в Татене до отплытия флота, так что у него будет достаточно времени, чтобы поправиться.

Тооф и Радия с благодарностью посмотрели на нее.

Старший конюх поднял руки:

– Как пожелаете, вотан.

– Можешь возвращаться к своим обязанностям, – проговорила Рита тоном, не допускающим возражений. – Я хочу поближе познакомиться со своим новым скакуном.

Старший конюх кивнул, повернулся и ушел, радуясь возможности избавиться наконец от этой несносной женщины.

Тан-волк протянула руку и нежно погладила гаринафина по носу.

– Прости, дружище Га-ал, – прошептала она. – Тебе и в самом деле сильно досталось. Алкир тоже здесь?

Тооф и Радия изумленно воззрились на нее:

– Но как?.. Откуда ты?..

Тан-волк сделала им знак молчать и подошла ближе. Оглядевшись с целью убедиться, что никто в корале не обращает на них внимания, она приподняла череп-шлем настолько, чтобы открылось лицо.

– Пэкьу Тэра передает вам привет.

Тооф и Радия разинули рты от изумления: перед ними стояла Торьо, которую они меньше всего ожидали здесь увидеть.

Глава 14

Погребальные ящики

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Потребовались огненное дыхание гаринафинов и целая команда кулеков, которые почти три дня без остановки махали топорами, чтобы вырубить изо льда погребальные ящики.

Теперь они аккуратным рядком стояли на берегу.

Четыре были размером поменьше, примерно шесть футов в длину и три в ширину. Другие два – большие, десять футов на пять. Все они оказались на удивление тяжелыми для своих размеров и сделаны были из черных шкур морских коров, обернутых вокруг жесткого внутреннего каркаса, а затем стянутых обручами из сухожилий. После того как ящики почти все утро простояли на солнце, их облепили тучи мух слисли, привлеченных слабым запахом тления и гнили.

При ближайшем рассмотрении льуку заметили, что ящики имеют причудливый узор. Кусочки раковин, вделанные в каждую крышку, складывались в грубые очертания человеческой фигуры. Отполированный черепаший панцирь с выжженным на нем изображением лица находился на месте головы, подобно маске.

– Это варварский обычай Дара, – прошептал Кудьу, обращаясь к Тово. – Они запечатывают покойников в ящики и закапывают их – это проявление их вечного стыда за злые деяния.

Много лет назад им с сестрой довелось надзирать за созданием фальшивого кладбища дара, сооруженного, дабы обмануть Луана Цзиа. Хотя никаких тел в тех могилах не было, Кудьу вполне уразумел принцип использования гробов.

Тово смотрел на черные ящики со смесью любопытства и ужаса. Сама идея быть помещенным внутри такой штуковины, закрытым навечно от Ока Кудьуфин и Нальуфин, не подвергнуться пэдиато савага посредством жутковолков, саблезубых тигров, орлов и стервятников казалась ему слишком ужасной. Неужели такое и впрямь возможно?

Кудьу прошелся вдоль погребальных ящиков, задумчиво вглядываясь в изображения на черепашьих панцирях. Толпа танов и воинов подалась вперед, влекомая любопытством, но остановилась в нескольких шагах, боясь подхватить заразу.

Пэкьу задержался у пары больших ящиков и смахнул роящихся там мух. Два лица, мужское и женское, открылись его взору, оба безмятежные, как будто во сне. Позвали одну из пленниц-дара, захваченных в долине Кири. Она подтвердила то, о чем Кудьу уже догадался и сам: на портретах были изображены Таквал Арагоз, самозванный пэкьу агонов, и его супруга, принцесса Тэра Гару из Дара.

Кудьу вернулся к тому месту, где стоял Тово.

– Как думаешь, что случилось? – спросил пэкьу. – Ты вроде как говорил, что видел, будто все мятежники погибли в расселине на Пастбище Нальуфин. Но получается, что кто-то из них выжил, раз сделал эти штуки.

Тово проклял про себя Таквала и Тэру. Даже после смерти эта парочка продолжала вредить ему.

– В моем первоначальном донесении… э-э-э… ход событий был несколько упрощен.

Кудьу вскинул брови:

– Так, может, настало время для перевспоминаний?

Тово сглотнул:

– Пытаясь добраться до Пятнистого Теленка, мы оба, я и Таквал, провалились в полынью в тонком льду. Несколько часов боролись мы в воде, в пробирающем до костей холоде, и я успел серьезно ранить узурпатора, однако агонские воины ухитрились его спасти. Благодаря численному превосходству им удалось ускользнуть от нас. Но я понимал, что надолго в этом мире Таквал не задержится. Прежде чем продолжить погоню, нам пришлось позаботиться о раненых и перегруппироваться.

Тан расправил плечи и выставил напоказ культю левой руки, напоминая пэкьу о принесенных жертвах. Однако на лице Кудьу не отразилось никаких эмоций.

– А затем, после нескольких дней поста и молитв Нальуфин, – продолжил Тово, – мы снова выступили на остров Пятнистый Теленок. Должно быть, именно в это время Таквал и Тэра умерли, а уцелевшие бунтовщики осквернили таким образом их тела. К тому времени, когда мы с воинами настигли беглецов и наблюдали, как те сваливаются в пропасть, они, должно быть… – Взгляд его просветлел, словно Тово внезапно понял нечто важное. – Они ведь остались без вождей! Это объясняет, почему, едва увидев нас, мятежники сразу перепугались, бросились врассыпную и сломя голову устремились в смертельную ловушку.

Кудьу скептически посмотрел на него.

Но Тово упорно гнул свое. Стоит солгать единожды, и дальше уже не будет иного выбора, кроме как громоздить один обман на другой.

– Очевидно, что самозваный агонский пэкьу подпал под влияние ложной религии своей супруги. Вот почему его сторонники прибегли к этому варварскому погребальному обряду. В остальных четырех ящиках лежат, должно быть, трупы их самых преданных соратников, которые подвергли себя вечному проклятию, лишившись возможности полететь на облачном гаринафине, ибо вынуждены и по ту сторону смерти сопровождать своих хозяев.

Кудьу обдумал слова Тово. «Пэкьу должен уметь отличать истинные истории от ложных», – говаривал, помнится, его отец. Кудьу подозревал, что рассказ тана приукрашен, как и множество иных донесений о битвах: так уж издавна повелось. Но содержится ли в нем хотя бы зерно истины?

Он смежил веки и представил картину происходящего: вот мятежники сломя голову убегают по покрытому льдом морю, тщетно ища приюта в краю снегов; потом понимают, что убежища здесь не найти, они лишь ненадолго отсрочили смерть; а уж когда вождь умирает у них на глазах, сердцами всех овладевает отчаяние.

Что ж, в целом история выглядит правдоподобно. Но можно ли быть уверенным? Хотя Тово верно следовал за ним все эти годы, знает ли он, какого цвета сердце у этого человека?

– Нужно вскрыть погребальные ящики, – решил Кудьу.

– Зачем? – вскинулся Тово. При мысли, что эти жуткие коробки придется открывать, волосы у него на затылке встали дыбом. – Если глупцы решили надругаться над своими телами, то с какой стати нам вмешиваться?

– Ради доказательств, – пояснил Кудьу, хищно прищурившись.

Тово понял, что тот имеет в виду. Пэкьу всегда был человеком подозрительным, а истории, которыми потчевал его Тово, вполне ожидаемо пробудили в нем сомнения. Теперь Кудьу не оставит Укьу и не отправится в экспедицию к берегам Дара, пока не подержит в руках череп Таквала.

Кудьу подошел к ящику с портретом Таквала и собирался уже обрушить на крышку топор, но остановился. Ему вспомнилось, что ящики были подозрительно тяжелыми.

«А что, если там не только трупы?»

Он решил не спешить: какой смысл подвергаться ненужному риску? И посмотрел на Тово, который поежился под колючим взглядом правителя.

Кудьу улыбнулся:

– Я не собираюсь лишать тебя чести лично предъявить доказательства с таким трудом добытой на севере победы.

Тово заскрежетал зубами. Он не смел признаться, что сражение за ледяной форт вселило в него страх перед магией варваров. Стоны воинов, умирающих от гнойных ран, вызванных заколдованным зловонным кипятком, до сих пор преследуют его во сне. Какие злые духи скрываются в этих погребальных ящиках? Не способны ли пэкьу агонов и принцесса Дара устроить им сейчас ловушку, грозящую новыми смертями?

– Эти мятежники сдохли, Тово, – сказал Кудьу, и в голосе его прорезалась жесткая нотка. – У мертвых нет власти над живыми, особенно у варваров, не верящих в истинных богов. Ты ведь собственными глазами видел, как они умерли, правда? Или на самом деле все было не так и ты собираешься изложить мне очередную версию событий? Нет? Ну, тогда тебе нечего бояться!

Тово понимал, что пути назад нет, и покорно кивнул:

– Спасибо, пэкьу, что оказал мне эту высокую честь.

Кудьу отвел окружавшую их толпу любопытных на пару сотен шагов, пока они не оказались в безопасности от любой из ловушек дара. Кроме того, пэкьу предусмотрительно призвал шаманов. Нанеся порезы на ладони, они каплями крови воздвигли преграду на случай, если появятся злые духи: вдруг рассказ Тово о мощном колдовстве дара окажется правдой.

И только потом Кудьу крикнул тану, в одиночестве стоявшему среди мрачных погребальных ящиков:

– Открывай!

Тово подошел к ближайшему из тех черных ящиков, что были поменьше, рассудив, что с него начинать безопаснее, чем с больших.

– Постарайся не повредить содержимое, – произнес Кудьу, держась в отдалении. – Целый трофей лучше испорченного.

Не слушая болтовни пэкьу, тан предельно сосредоточился. Держа дрожащей рукой сделанный из клыка нож, он рассек обвязывающие ящик веревки. Потом, опираясь на одну руку, опустился на колени и, внимательно осмотрев ящик, обнаружил в боковой стенке шов, идущий по всей его длине. Очевидно, ящик был сделан из двух половинок, верхней и нижней, склеенных друг с другом.

Незнакомый мужчина, взирающий с портрета на крышке, выглядел таким безмятежным, что Тово стало почти жалко нарушать его покой.

Тан воткнул острие ножа в шов и почувствовал некоторое сопротивление: тот, кто изготавливал этот ящик, сделал свою работу на совесть. Набрав в легкие побольше воздуха и покрепче ухватив рукоять единственной рукой, Тово стал резать. Лезвие не встретило особого сопротивления, – это было все равно как свежевать корову или овцу. Единственное, ему приходилось следить за тем, чтобы нож не вошел слишком глубоко и не повредил содержимое.

Следуя шву, Тово прорезал все по кругу, пока верх ящика не отделился от низа. Теплый весенний воздух наполнился слабым запахом разложения. Тан убрал нож, еще раз глубоко вздохнул, чтобы унять бешено колотящееся сердце, и поднял крышку.

Двое гаринафиньих конюхов катались по грязному земляному полу кораля, сцепившись в схватке. Пока они обменивались оскорблениями и били друг друга по лицу, остальные рабы из разных частей загона побросали работу и собрались поглазеть на происходящее.

Пополнение в лице ледяных блох, приведенных таном-волком Ритой, нарушило сложившуюся среди конюхов иерархию. За два дня ситуация накалилась до предела, и наконец Китос, вожак ледяных блох, и Аллек, дюжая агонянка, державшая в страхе остальных конюхов, решили, что пришло время выяснить, кто сильнее.

Посмотреть на поединок собрались также и надсмотрщики-льуку. Вместо того чтобы разнять противников и плетью вернуть невольников к работе, они оживленно делали ставки на победителя. Жизнь в корале была на редкость однообразной и монотонной, и приставленные надзирать за рабами льуку, как правило уже слишком старые, чтобы идти на войну, радовались возможности понаблюдать за славной дракой. К тому же раздоры между рабами были льуку только на руку: пусть уж лучше они ненавидят друг друга, чем, объединившись, восстанут против захватчиков.

Некоторые делали ставки на Китоса, но большинство зрителей считало, что победит Аллек. Эта отчаянная агонянка, будучи настоящим мастером кулачного боя, уже покалечила и убила многих из тех, кто прежде бросал ей вызов.

Пока остальные рабы подбадривали дерущихся, пока кулаки противников с глухим стуком или со смачным хрустом сломанного хряща обрушивались друг на друга, пока зубы и кровавые брызги падали на усеянную навозом землю, – Тооф и Радия, незаметно для увлекшихся зрелищем надсмотрщиков, проскользнули в подземные камеры, где содержались в качестве заложников юные гаринафины.

Тооф подошел к одной из самок и показал ей костяной нож, который держал в руке. Рабам не разрешалось иметь оружие, но многие тайком изготавливали из выброшенных костей грубые орудия, чтобы иметь возможность нарезать жилистое мясо, подаваемое на обед, и тем самым сберечь зубы.

Молодая гаринафиниха отпрянула. Но будучи привязанной к стене толстыми веревками из сухожилий, далеко уйти не смогла. Бедняжка уже распахнула пасть, чтобы издать крик ужаса, полагая, что сейчас ее снова начнут мучить, дабы укрепить в родителях покорность.

– Тссс, – прошептал Тооф. Держа нож на виду у самки, он вытянул другую руку: на ладони у него лежали нарезанные ломтиками ягоды тольусы. – Я не собираюсь причинять тебе вред. Тише, милая. Пожалуйста, постарайся успокоиться. – Тон его был ласковым и убедительным.

Она успокоилась и осторожно лизнула ладонь. Конюх заворковал, подбадривая ее, и гаринафиниха, проворным языком сняв у него с ладони несколько ягод, стала с удовольствием жевать их. А Тооф тем временем тихонько поднес к ней нож и начал перерезать веревки из сухожилий, которыми она была привязана к стене.

Молодая самка напряглась на миг, ощутив движение ножа по веревке, но вскоре опять расслабилась: тольуса и ласковый голос конюха действовали умиротворяюще. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что Тоофу можно доверять: этот человек не причинит ей вреда.

Многие конюхи, терпя притеснения от надсмотрщиков-льуку, вымещали боль и унижение на беззащитных детенышах гаринафинов, и несчастные звери подчас несколько дней подряд оставались без пищи или копошились в собственных испражнениях. Хуже того, некоторые жестокие конюхи развлекались, забавы ради стравливая между собой молодняк и делая ставки, кто кому сломает рог или зуб. Изувеченного молодого гаринафина отправляли на убой, ведь, лишившись похожего на кинжал клыка, зверь уже был не в состоянии разжигать огонь. Однако Тооф и Радия никогда не обижали детенышей, проявляя по отношению к ним лишь нежность и заботу.

Схватка между Китосом и Аллек затянулась гораздо дольше, чем можно было ожидать. Едва лишь один из противников вроде бы начинал одерживать верх, как другой тут же с новыми силами кидался в бой – и откуда что бралось? Поединок получился настолько захватывающим, что никто даже и не заметил, как Тооф и Радия вернулись в толпу зевак. Когда пара борцов подкатилась к тому краю ристалища, где стояли двое льуку, Радия восхищенно присвистнула.

Внезапно Китос прекратил бой.

– Сдаюсь, – объявил он, отдуваясь, и выплюнул сгусток крови и два зуба, а потом закрыл голову руками, когда запыхавшаяся Аллек обрушила на него еще пару ударов, прежде чем в изнеможении отойти в сторону.

Ледяные блохи разочарованно загудели, тогда как агоны возликовали. Надсмотрщики-льуку распределили между собой выигрыш, а потом разогнали толпу несколькими щелчками плетей.

Тооф и Радия подошли к старшему конюху и высказали предложение: поскольку Аллек победила, агонам нужно дать выходной, а ледяные блохи и Китос пусть работают за двоих. Старший конюх согласился, радуясь возможности подлить масла в огонь вражды между двумя партиями рабов.

И вот, пока опытные конюхи-агоны дремали или играли в игры, примостившись в тени от изгороди загона, пленники, которых привела тан-волк Рита, под надзором Тоофа и Радии принялись за работу. Не пощадили даже Китоса, лицо которого распухло и покрылось синяками. Невольники с крайнего севера таскали гаринафиний навоз, наполняли кормушки, чистили и чинили седельные ремни, смазывали петли дверей в подземных темницах…

Тооф и Радия прохаживались между рядами взрослых гаринафинов и что-то шептали им на ухо. Некоторые животные, включая Алкира и Га-ала, встрепенулись, другие удивленно смотрели на двух льуку. Но в большинстве своем звери вообще никак не отреагировали: они лишь тупо глядели на пыль, клубящуюся под солнцем.

Откинув крышку погребального ящика, Тово зажмурил глаза и отпрянул, ожидая, что на него вот-вот набросятся злые духи.

Однако ничего не произошло.

Он заставил себя открыть один глаз. Солнце продолжало светить так же ярко, как и прежде, а гудение мух слисли только усилилось.

Тан боязливо подобрался к ящику на четвереньках и заглянул через край.

Смрад гниения оказался гораздо более слабым, чем Тово ожидал. Разложение трупа сильно замедлилось благодаря льду, в который он был помещен. Мертвого агонского воина завернули в шкуру морской коровы, как если бы его готовили к пэдиато савага. Выглядывающее из-под шкуры лицо было бледным и распухло, но в остальном никак не пострадало.

Тово встал и махнул Кудьу.

Толпа зевак потянулась за пэкьу обратно к погребальным ящикам. Кудьу и Тово подняли труп и развернули шкуру морской коровы.

Теперь стало ясно, почему ящик оказался таким неожиданно тяжелым: дно его устилал слой камней. Зачем это понадобилось? Дело в том, что прежде, чем поместить камни внутрь, их нагрели и таким образом погребальный ящик погрузился в лед. На некоторых камнях были видны пятна бурой жидкости, озерцом скопившейся на дне.

Разобравшись с этой загадкой, Кудьу переключил внимание на хорошо сохранившийся труп. Были заметны вздутия, особенно в области живота, но при этом не было ни копошащихся червей, ни кусков плоти, вырванных клювами стервятников и зубами падальщиков. Несколько незаживших ран на груди и плечах мужчины выдавали причину смерти. Лицо воина было спокойным и безмятежным, как если бы он просто уснул. Принимая во внимание, что человек этот умер несколько месяцев назад, зрелище, представшее глазам пэкьу, было весьма необычным.

Не говоря ни слова, Кудьу подошел к другому маленькому ящику, провел кинжалом по щели и пинком ноги сбил крышку.

Труп внутри принадлежал женщине из Дара, вероятно ученой. Тело ее сохранилось так же хорошо, как и тело агона, за исключением того, что руки и ноги были жестоко обморожены.

– Все и вправду так, как ты говорил, – обратился Кудьу к Тово, и тот с облегчением выдохнул.

Теперь Кудьу стало очевидно, что произошло. Оказавшись в ловушке на замерзшем острове, некоторые мятежники погибли от ран и мороза. Не имея возможности выкопать по обычаю дара могилы в земле, уцелевшие внесли в свой варварский обычай изменения и похоронили ящики с телами во льду. После того как Тово загнал остаток бунтовщиков в ущелье, ледяные могилы должны были остаться сокрытыми там навечно. Но с наступлением весны участок ледника с трупами покинул чрево материка, в точности как рождающийся маленький гаринафин или теленок длинношерстного буйвола покидают материнское чрево, и поплыл, гонимый течением, в море Пэа.

Кудьу понял, что не сам айсберг, а эти трупы – вот истинный дар Нальуфин.

Сжимая в руке костяной кинжал, Тово направился к большим ящикам.

– Нет! – крикнул Кудьу. – Не открывай их. Пусть лучше пока хранятся во льду, чтобы не испортились.

При виде того, как удивился Тово, он расхохотался. И велел:

– Созови завтра в Татен всех танов и шаманов. Мы вместе помолимся богам и устроим роскошный жертвенный пир, дабы наша экспедиция к берегам Дара увенчалась успехом.

В глазах Тово забрезжило понимание.

– Вотан, ты мудр сверх всякой меры, – сказал он, упав на одно колено. – Даже умерев, наши враги не способны ускользнуть – придется им послужить нашей выгоде.

Кудьу улыбнулся, представив себе славную картину. Под напряженными взглядами множества людей он торжественно вскрывает ящики, предъявляя завороженной и восхищенной толпе тела Таквала и Тэры. Он поступит с мертвыми мятежниками как с живыми, размозжив им черепа под Оком Кудьуфин и довершив таким образом унижение агонов и дара. А затем…

О, это будет лучший способ укрепить боевой дух своих собственных воинов и одновременно окончательно сломить пленников из числа агонов и дара.

Он смажет кровью Таквала и Тэры глаза на носах городов-кораблей, наделив их способностью узреть проход в Стене Бурь. Он отполирует их бедренные кости, чтобы те поддерживали Большой шатер. Он станет вкушать мясо, поданное на подносах из их тазовых костей. А потом, поглотив хитрость вожаков мятежа и напоив их силой свое тело, великий пэкьу Кудьу Роатан начнет окончательное завоевание островов на другом берегу бурного океана.

Всю ночь, пока остальные конюхи спали, назначенные в ночную смену ледяные блохи трудились в гаринафиньем корале. Зная, что завтра пэкьу созывает великое собрание, старший конюх предположил, что вскоре после него начнется погрузка на города-корабли. Ему хотелось, чтобы надсмотрщики и доверенные рабы хорошо отдохнули.

Погожее, солнечное утро в Татене.

Перед Большим шатром ровными рядами выстроились знать и шаманы. Таны-гаринафины стояли впереди, разноцветные сигнальные копья из рога торчали у них из-за спин, словно иглы степного дикобраза. За ними располагались таны-тигры, на плечах у которых висели колчаны со связками из отполированных клыков. Далее шли таны-волки, с волчьими и лисьими хвостами, мотающимися над головой. Замыкали строй многолюдные полукружья наро-вотанов и простых наро.

В самом центре этого театра воинской доблести, как раз перед входом в Большой шатер, за ночь насыпали земляной помост, соорудив своего рода сцену. Почитаемые шаманы из всех племен льуку расселись по краю этой платформы и бормотали молитвы – каждый по отдельности. В остальном платформа была пустой, если не считать двух больших погребальных ящиков, похожих на готовые к жертвоприношению алтари. Ящики эти были такими тяжелыми, что потребовалось по восемь кулеков на каждый, чтобы затащить их на помост. Одним богам было известно, сколько камней мятежники насыпали на их дно.

Над головой описывали круги восемь патрульных гаринафинов под личным командованием тана Тово. Их задачей было не позволить никаким вредителям издалека нарушить ход священной церемонии.

Унылая песнь труб Пэа захлестнула собравшихся, подобно мощному приливу; все разговоры в рядах воинов стихли. Когда громкая музыка наполнила тело каждого из присутствующих, все сердца словно бы забились в едином ритме. Не дожидаясь приказа, орда льуку разразилась песней:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо! Лурона рьо луротан сатен ра пэку, Сатен ра пэку! Пэгос нара кита-кита!

Когда слившиеся в хор голоса достигли крещендо, высоко в воздух взлетели сигнальные копья, а на глазах у всех выступили горячие слезы.

Не то чтобы боги всегда покровительствовали народу льуку или стране Укьу. Старейшие из танов помнили, какие страдания пришлось пережить их племенам под пятой Нобо Арагоза, жестокого пэкьу агонов. Таны помоложе застали времена адмирала Криты, когда на их землях воцарился настоящий ужас. Но разве пэкьу Тенрьо, летящий сейчас на облачном гаринафине за Край Света, не одолел врагов, обратив их победные крики в жалобный плач? Разве сильные и коварные дети Тенрьо – Танванаки, яркая и стремительная, как вспышка соединяющей небо и землю молнии, и Кудьу, могучий и крепкий, словно раскат грома, сотрясающий землю и волнующий океан, – не ведут соплеменников к еще более великим победам и торжеству над неприятелем?

– На свете нету ничего, Что мы свершить не в силах!

Внезапно трубы Пэа смолкли, а поющие голоса стихли. Но самый воздух оставался напоен энергией, как степь за миг до грозы.

Кудьу вышел из Большого шатра и поднялся на земляное возвышение. Он медленно подошел к двум большим погребальным ящикам и воздел руки к небу. Все взгляды были направлены на него.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! Сегодня мы воздаем хвалу богам, которые помогли нам нанести последний удар и разрушить злодейский союз между агонами и дара. Нет лучше способа начать новый поход, чем завершить старую войну. Нет лучше пергамента для новой голосовой картины, чем кожа, содранная с тела старинного врага. Нет лучшего способа возвысить нашу отвагу, нежели пожрать кровь и кости побежденного соперника. Таквал Арагоз, последний из пэкьу агонов, и Тэра, злокозненная варварская ведьма, строили коварные замыслы против нас, но были повержены несокрушимым духом льуку. Во имя достижения своей несбыточной цели Таквал стал поклоняться ложным идолам жены, подпал под ее чужеродное влияние, предал пастбища предков ради обещанных ею миражей. Но чего мог ожидать сопливый агон, потомок предательницы Афир?

Орда льуку радостно загоготала и разразилась насмешками. Кудьу сделал всем знак успокоиться.

– Трусость коренилась в самой природе Таквала, так же как злоба была изначально присуща характеру Тэры. Но даже плоть ядовитой змеи способна послужить пищей мудрецу, и даже мясо мелкой твари способно укрепить силы героя. Мы захватим оружие и сокровища прогнившего насквозь Дара, поработим потомков трусливого агона и благодаря этому станем сильнее. Боги преподнесли нам дар – нетленные трупы наших врагов. Так давайте же воспользуемся этим. Через шаманов я посоветовался с богами, и они сказали, что, возродив древний ритуал, мы добьемся того, чтобы напрасные надежды на победу никогда не проникали вновь в сердца агонов и дара. Мы должны возложить жизни врагов на алтарь вечной славы богов. Отныне и впредь агоны станут народом без имени, навечно сделавшись нашими рабами. Отыне и впредь дара будут обречены, лишившись надежды, и уподобятся жертве, застигнутой врасплох безмолвным ревом саблезубого тигра!

Воины слушали вождя, затаив дыхание и ловя каждое его слово.

– Так давайте же взломаем эти мерзкие ящики и найдем тела, коим отказано в пэдиато савага. Пусть они завершат путь, предначертанный богами их душам. Давайте вкусим еще не сгнившей плоти и раздробим кости, чтобы высосать еще сочный мозг. Мы съедим своих врагов, чтобы их сила стала нашей, как это было принято еще во времена древних пэкьу. Что скажете, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса?

В ответ на эти слова пэкьу раздался громогласный рев одобрения, последовала целая какофония звуков, с которыми стукаются друг о друга древки сигнальных копий и оружия.

Улыбаясь, Кудьу поднял с земли два больших костяных кинжала, отступил на несколько шагов назад, пока не оказался между двумя большими ящиками, и, почти играючи, вонзил лезвия слева и справа. Острия бесшумно вошли в шкуры.

Рев толпы стал громче.

Вполне удовлетворенный, Кудьу расставил пошире ноги, дабы обрести надежную опору, перехватил рукоятки кинжалов и потянул их, ожидая, что мягкий шов между крышкой и дном ящика поддастся так же легко, как это произошло накануне.

Но не тут-то было.

Когда возникла заминка, рев толпы стал неуверенным и не таким громким, как прежде.

Кудьу проверил – нет, он не ошибся: оба кинжала вошли точно в швы ящиков. Он крякнул и налег посильнее. Сопротивление лезвиям оказалось неожиданно сильным.

Шум стих. Воины вытягивали шеи, догадываясь: что-то пошло не так.

Кудьу предпочел бы сделать паузу и спокойно во всем разобраться, но под взорами такого множества глаз боялся показаться нерешительным. А потому, стиснув зубы, он удвоил усилия.

Лезвия рывками распарывали сделанную из шкуры морской коровы оболочку, оставляя разрезы в несколько дюймов длиной. Гнилостный запах, куда более сильный, чем тот, что исходил из ящиков поменьше, вырвался наружу.

«Это последний выдох Таквала? Неужто он хочет наслать на меня заразу или порчу?»

Подавив дрожь и затаив дыхание, пэкьу потянул клинки еще сильнее. Не исключено, что тела Таквала и Тэры испортились куда больше, чем это предусматривали его планы, но теперь не оставалось иного пути, кроме как поскорее вскрыть ящики.

По степи раскатился донесшийся издалека рокот. Вероятно, начиналась гроза.

– Боги Укьу смотрят, как мы открываем их подарок, готовые пировать вместе с нами! – выкрикнул Кудьу.

Ему следовало вести себя так, словно все идет по плану. Собрание ждет, когда пэкьу предъявит извлеченные из ящиков трофеи, и он не может выказать ни малейшего колебания, дабы не нанести урон своей репутации.

Внезапно острие кинжала справа наткнулось на что-то твердое. Это был погребальный ящик Таквала. Кость? Кудьу поднатужился и дернул.

Нечто, упорно сопротивлявшееся кинжалу, поддалось. Он почувствовал, как внутри ящика что-то словно бы лопнуло.

«Ничто не остановит народ льуку! – торжествующе подумал он. – Ничто не остановит пэкьу Кудьу!»

И тут вдруг погребальный ящик исчез в ослепительной вспышке света, поглотившей Кудьу Роатана. Он умер прежде, чем даже услышал взрыв.

Глава 15

Духовный портрет

Остров Пятнистый Теленок, пятью месяцами ранее

Адьулек объяснила Тэре, что нужно делать.

Принцесса вздрогнула: старая шаманка полностью подтвердила наставления, данные ей Таквалом.

– Но зачем? Почему я просто не могу взять его амулет из камней, найденных в желчном пузыре гаринафина?

– Амулет – это всего лишь пустой символ, вроде ваших слов-шрамов. В нем нет дыхания, нет силы, нет тайны, – ответила Адьулек. – Только шаман или воин способен произнести истинное мыследыхание, постичь самые сокровенные тайны.

– Я боюсь богов и почитаю их. Я в ответе за гибель тысяч людей. – Тэра сглотнула, подавив рыдание. – Неужели этого недостаточно?

– Увы, этого мало. – Старая шаманка с сочувствием положила ладонь ей на плечо. – Пусть ты боишься и почитаешь богов, однако тебе неведомо, как больно и страшно говорить от их имени. Хотя ты водила армии и управляла гаринафином, ты никогда не проливала кровь и не забирала жизнь собственной рукой.

Тэра закрыла глаза. Она понимала мудрость, кроющуюся за этими правилами. Тут все обстоит одинаково: что в Дара, что в Гондэ. Как говорится, «зубы на доску». Обладающий властью должен принимать последствия употребления оной не как отвлеченную философию, но действуя с окровавленными руками и с обнаженной совестью, лишенной последних остатков невинности.

Однако то, чего сейчас требовала от нее Адьулек, вызывало отвращение. Тэра всеми фибрами своей души ощущала, что совершить это будет неправильно. Среди многочисленных изречений мудрецов ано не найти цитаты, способной оправдать подобное.

– Этого хотят боги, – прошептал лежавший рядом Таквал.

– Откуда нам знать, чего хотят боги? – возразила Тэра, цепляясь за сомнение, как утопающий хватается за соломинку.

– А откуда мы знаем, что солнце взойдет после долгой ночи или что после трудной зимы наступит весна? – парировал муж.

– Это другое.

– Нет. – Таквал силился набрать воздуха в легкие и наконец выдавил: – Не важно, как долго продолжается полет, ты должна надеяться, что со следующим взмахом крыльев все еще останешься в небе. Не важно, насколько тщательно ты все спланировала и организовала, тебе все равно предстоит совершить прыжок в неизвестность.

Тэра зажмурила глаза и закрыла ладонями уши, стараясь не видеть жировой лампы, пытающейся осветить мрачное будущее, и не слышать отчаянных голосов, побуждающих ее принять неприемлемое.

Наполовину прозрачные, отражающие тени стены ледяной пещеры отступили вдаль; пробирающий до мозга костей морозный воздух перестал обжигать онемевшую кожу; кисловатый запах дыма от рыбьего жира не бил больше в ноздри.

Теперь Тэру окружал воздух плотный, как вода, и теплый, словно материнское молоко. Обширную степь накрывал бескрайний купол небес. Но величественный пейзаж не принес принцессе ни покоя, ни понимания, не послужил убаюкивающей метафорой Потока, не напитал ее неодолимым трепетом принятия. Пусть повсюду вокруг нее чередой огромных тайфунов танцевали боги и герои, Тэра чувствовала себя совершенно одинокой.

– Я уже и так слишком много потеряла! – беззвучно воскликнула она.

Тэра лишилась родительских наставлений, покинула объятия возлюбленной и была оторвана от детей, о судьбе которых ничего не знала. Она оставила позади родной край, острова милые, как крем из лотоса в лунных пирогах, и знакомые, словно голоса сестренки и братьев, уютные, как изгибы логограмм ано, навечно вырезанные на ландшафте ее ума. И вот теперь от Тэры требуют расстаться с человеком, которого она любит, ее опорой и утешением, отцом ее детей, зеркалом ее души, – нет, не просто расстаться, но и совершить при этом страшный, непростительный поступок.

– Чего вы хотите? – безмолвно взывала принцесса, обращаясь к богам.

Ответа не было. Могучие смерчи танцевали, совершая только им известные па и фигуры. Вселенная, может, и познаваема, но воля богов – нет.

Наставления мудрецов ано были здесь абсолютно бесполезны, как бесполезен оказался и весь ее полученный в прежней жизни опыт. Бескрайние степи Гондэ были похожи на острова Дара не больше, чем голосовые картины и духовные портреты на древние свитки философов ано. Безликие, отстраненные божества агонов кардинально отличались от богов ее родины, имевших человеческий облик и постоянно вмешивающихся в дела смертных. Никогда не увидеть ей снова мать, сестру и братьев, не поцеловать свою первую любовь, не показать детям красоту той земли, что лежит на другом берегу океана. Люди, обступающие Тэру сейчас и требующие от нее невозможного, – это не ее народ, они видят мир не через призму ее историй.

Никогда еще Тэра не тосковала по родине так сильно. Боль разлуки согнула ее, как буря пригибает к земле стебель с колосьями, и принцесса разрыдалась, безутешная, одинокая и безмолвная. Навсегда останется она здесь, словно бы на дне водного пузыря среди моря травы, покинувшая мир смертных и покинутая им.

Внезапно Тэра ощутила на правой ладони холодную и мозолистую руку старой женщины, говорившей устами Пра-Матери. В крепком пожатии ее угадывались сила и сострадание.

«Вернись к нам, о летавшая на гаринафине, слышавшая то, чего нельзя услышать, ставшая дочерью Афир».

Другая рука, горячая и дрожащая, взяла ее правую кисть. То была рука мужчины, умирающего пэкьу агонов. В его пожатии читались надежда и страсть, хотя оно и было слабым, как последние лучи зимнего солнца.

«Вернись к нам, моя возлюбленная, дыхание мое».

Молнии прорезали окутанный мраком пейзаж, заставляя танцующие смерчи застыть на миг в своих причудливых, не поддающихся расшифровке позах. И пока Тэра смотрела на эти их неопределенные очертания, они стали пробуждать в ее памяти абстрактные картины, одну за другой.

Вот цветы из ледяной пены выкатываются на берег, хрустальные семена одуванчика поют о красоте жизни даже в тот миг, когда распадаются на части…

Соулийян говорит, что у Тэры сердце агонянки, и вверяет ей сына…

Вольу, вероломный и презренный дядюшка Таквала, рассказывает им о том, что Кудьу Роатан увидел в море Пэа айсберг и истолковал сие как знамение богов, одобривших принятие им титула пэкьу…

Кунило-тика и Джиан-тика с гордостью смотрят на созданные ими арукуро токуа, смесь из костей степных воинов и обломков глиняных логограмм ано…

Она сидит рядом с Торьо и восхищается красотой долины в горах Края Света, – долины более глубокой и широкой, чем самая большая в ее родном Дара…

Она испытывает восторг полета на спине гаринафина; чувствует крепнущее доверие к этому крылатому скакуну, являющемуся горой мускулов и сухожилий, живым штормом, дышащим облаком; переживает ощущение рокочущего голоса, который нельзя услышать…

Сами и Алкир идут к ней в свете солнца, капли дождя на их головах переливаются, как бесценные рубины…

Она слушает и смотрит истории о Кикисаво и Афир, которые рассказывают на Празднике зимы шаманы, и голос труб Пэа еще звучит у нее в ушах, а разнообразные вкусы десяти сортов мяса еще сохраняются на кончике языка…

Она стоит в свете луны, лицом к лицу с Таквалом.

Сердце – не застойный пруд, не водяной пузырь посреди моря травы. Твоя мать теперь моя мать, твой народ – мой народ.

Иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. Чтобы обеспечить свободу большинства.

Тэра и сама не заметила, как прекратила плакать. Она лишилась столь многого, что сердце ее опустело, и только благодаря этой пустоте принцесса осознала, как много приобрела.

Она полюбила эту землю, ее народ, легенды, богов, традиции, ее живые создания из костей. Ей хотелось увидеть степь свободной: избавить от ярма не одних лишь агонов, но также северные племена на Пастбище Нальуфин, беглецов в оазисах пустыни Луродия Танта и даже самих льуку – все эти народы с их взаимно переплетенными легендами о том, кто такие они есть. Тэра приехала в эту страну, дабы совершить революцию, но как можно сделать это, не произведя прежде революцию у себя в голове? И только когда Тэра потерялась в историях степняков, впитав нравы и обычаи удочерившего ее народа, открыв сердце суровой красоте нового мифа о творении, – лишь тогда она воистину обрела себя. Семя лотоса нашло свой бурлящий пруд, а семечко одуванчика зацепилось за скалистую почву.

«Прощай, Дара».

Тэра сжала руки старой шаманки и открыла глаза. Реальность смертного мира обрушилась на нее с такой силой, что на миг в уме у принцессы не осталось ни одного дыхания мысли.

– Я смогу, – заявила она. И, немного помолчав, добавила: – И у меня есть план. Любимый, в конце концов ты все-таки сдержишь свое обещание.

И она принялась объяснять, а Таквал и Адьулек внимательно ее слушали.

Лицо Таквала светилось ярко, как пламя лампы из рыбьего жира. Он улыбнулся жене, а та улыбнулась ему в ответ. Слова были излишни.

Адьулек поклонилась Тэре.

– Ты всегда была благородной принцессой Дара, – промолвила она. – А теперь я вижу в тебе достойного пэкьу народа агонов.

Адьулек объяснила, что для снятия духовного портрета Таквала им потребуются помощники. Хотя близость ее к Пра-Матери ничуть не ослабела, Адьулек не была уже, подобно Сатаари, молодой женщиной с твердыми руками и острыми глазами. Пусть Тэра боялась и почитала богов, она говорила по-агонски с акцентом, без той чистоты, которую требуют боги, надзирающие за такой священной церемонией.

Ни у кого из воинов-агонов не имелось соответствующих навыков. Они не были шаманами, постигшими искусство духовного арукуро токуа.

– По части механики нам не найти никого опытнее Сами Фитадапу, – сказала Тэра. – А Торьо говорит на степных языках с совершенством, не знающим равных.

Хотя не в обычае племени агонов было допускать чужаков к этим самым священным из таинств, Адьулек пришлось согласиться.

– Боги делают уступки, понимая, насколько люди хрупки. Бывали случаи, когда тем, кто разбит параличом или по какой-то причине не может говорить, помогали доверенные соратники, не являющиеся ни воинами, ни шаманами.

Когда Тэра, Торьо и Сами уселись рядом с Таквалом в ледяной пещере, Адьулек разложила свои принадлежности и научила Сами, что нужно делать.

Сначала та разрезала на узкие полосы полотно из оболочки желудка гаринафина, легкой и тонкой, как бумага. Полосы эти сшили концами друг к другу, и получилась длинная лента.

Затем Сами приготовила в горшочке густую черную пасту, смешав пыль от сожженных костей с топленым жиром. Она нанесла ее на одну сторону ленты из оболочки гаринафиньего желудка, и паста затвердела, образовав темно-серое покрытие. После чего ленту смотали в толстый свиток.

Адьулек велела Сами собрать костяную раму, напомнившую Тэре перевернутую тачку с двумя осями, но без колес. Свиток из ленты водрузили на одну ось и подтянули концом к другой, к которой была приделана рукоятка, как у лебедки.

Следом шаманка достала нечто такое, что привело в замешательство Тэру и Торьо, однако Сами узнала предмет с первого взгляда:

– Да это же ухо гаринафина!

Орган сей был толще, чем туловище Таквала. Помимо хрящевой раковины там сохранились ушной канал и прочие части, находившиеся с внутренней стороны.

Сами, обладавшая некоторым опытом в изготовлении чучел и имевшая представление об устройстве органов слуха, удивилась искусству, с которым этот образец был вырезан и сохранен. Ухо гаринафина было по-прежнему эластичным и гибким, словно живое. На мясистых поверхностях имелась тонкая пленка, похожая на жировую, и даже сама барабанная перепонка оставалась полупрозрачной. Череда косточек за барабанной перепонкой слабо подрагивала в ледяном воздухе пещеры.

– Как вам удалось это сделать? – не удержалась от вопроса ученая. – Каким составом вы обрабатывали…

Адьулек лишь покачала головой и сделала ей знак замолчать. Сейчас не время проявлять любопытство.

К последней косточке в хрупкой цепи за барабанной перепонкой Адьулек прикрепила тонкую, но прочую костяную иглу, сделанную из кончика крыла гаринафина. При помощи Сами шаманка пристроила гаринафинье ухо так, что ушная раковина висела напротив лица Таквала, словно бы он что-то нашептывал в нее. Остальную часть слухового аппарата прикрепили к костяной раме так, что тонкий костяной стилус на дальнем конце коснулся поверхности свернутой пленки.

Вознося песнопения и умоляя Пра-Матерь о помощи, Адьулек растолкла несколько сушеных ягод тольусы в порошок и смешала его с другими растительными ингредиентами, изготовив пахучий настой. Тэра наблюдала за шаманкой, и мысли ее метались в смятении. В Дара тольуса была известна под названием дзоми – это слово очень много значило для нее. Быть может, в этот судьбоносный миг одна ее любовь придет на выручку другой? Богам нравится подстраивать подобные совпадения.

Она помогла Таквалу сесть и глотнуть отвара.

– Для чего нужно это снадобье? – прошептала Торьо.

– Подчас тем, кто готовится оседлать облачного гаринафина, требуется последний всплеск силы, – спокойно пояснила Адьулек.

Сами и Торьо отвернулись, утирая слезы. Но Тэра твердо смотрела мужу в глаза. Каждая проведенная вместе секунда была драгоценна для них обоих.

Тэра помогла Таквалу снова улечься под гаринафинье ухо.

– Я готов, – сказал он, и голос его звучал громко и твердо, как давно уже не было.

Адьулек кивнула Сами, и та начала крутить рукоятку, прикрепленную к пустой оси. Старая шаманка стала тихонько напевать, отбивая такт хлопками в ладоши. Сами следила за тем, чтобы ось крутилась в задаваемом ею ритме.

Пока Тэра держала мужа за руки, пэкьу агонов говорил в ухо гаринафина.

Перед глазами у Тэры все плыло. Ей хотелось, чтобы этот миг длился вечно. Вереница воспоминаний о вместе пережитом тянулась перед ее мысленным взором: их сближение на борту «Прогоняющей скорбь»; смех и слезы, беды и радости, которые супруги делили друг с другом в долине Кири, когда произвели на свет сыновей и наблюдали за тем, как они растут; нападение Кудьу и долгое бегство; смертельная схватка на льду…

Тэру охватили переживания настолько сильные, что до ее слуха долетали лишь обрывки отдельных фраз: «…возрождение народа агонов… всех тех, кто называет себя детьми Афир… принцесса Тэра из Дара, отныне известная как пэкьу агонов… мое последнее желание…»

Под ритмичное пение Адьулек Сами продолжала крутить ручку. Она наблюдала за тем, как свиток из оболочки гаринафиньего желудка перематывается с одного валика на другой. Когда лента протягивалась мимо костяного стилуса, игла вибрировала и оставляла светлый след, хорошо заметный на черном фоне.

Восхищение наполнило сердце Сами. Получается, агоны приберегли самые удивительные творения арукуро токуа для священных таинств. Ученая видела, как, когда Таквал говорил в ухо гаринафина, голос его вызывал вибрацию барабанной перепонки. От нее вибрация передавалась по цепочке скрепленных костей, усиливающих дрожание мембраны и заставляющих костяную иглу на конце перемещаться вниз и вверх. Взлеты и падения голоса Таквала попадали через стилус на свиток, оставляя там волнистый след.

«Арукуро токуа делают его голос зримым, – осознала Сами. – Живые кости перевспоминают дыхание мысли».

И ей невольно вспомнилась песня, которую пели у нее на родине в Дара:

Гусь летит через пруд, Крик за ним на ветру остается. Идет человек через мир, За собой оставляя лишь имя.

«И вот сейчас, при помощи кости и кожи, Таквал рисует портрет своей речи, самое истинное отражение своего духа».

Она крутила ручку и смотрела, как духовный портрет обретает форму на фоне мрачного будущего.

Таквал закончил говорить.

Адьулек прекратила петь. Сами перестала крутить ручку.

Духовный портрет был готов.

Свет, озарявший лицо Таквала, померк. Тольуса придала ему последний всплеск сил, но теперь начался неизбежный отлив. Он угасал прямо у них на глазах.

– Пора, – прохрипел Таквал. – Пора.

Тэра не могла отпустить его руку. Тело бедной женщины сотрясали рыдания.

– Душа моя, ты должна сделать это прямо сейчас. Прими мое дыхание в свои легкие, влей мою кровь в свои жилы, позволь моей угасающей жизни пополнить твои силы.

Адьулек заговорила торжественным тоном, подобающим церемонии прощания:

– Таквал Арагоз, сын Соулийян Арагоз, дочери Нобо Арагоза, ты преданно служил агонскому народу в качестве пэкьу. А теперь для тебя настало время оседлать облачного гаринафина.

Таквал кивнул:

– Я принимаю решение Пра-Матери.

– Кого нарекаешь ты следующим пэкьу, который будет говорить и сражаться, как делал это ты?

– Мою жену Тэру.

Адьулек обратилась к Тэре:

– Кто идет следом за Таквалом Арагозом, почитая богов агонов и боясь их, наполнив сердце свое любовью к нашему народу и гордостью за нашу землю? Кто идет следом за ним, дабы заявить права на власть следующего пэкьу?

Голосом, настолько сдавленным от плача, что слова звучали почти неразборчиво, Тэра ответила, как ее и учили:

– Это я, Тэра Гару, дочь Куни Гару, сына Фэсо Гару. Я пришла к народу агонов как принцесса Дара, но теперь я желаю служить ему как пэкьу.

Торьо, исполняя свою роль в церемонии, повторила слова Тэры на чистом агонском, чтобы у богов не осталось никаких сомнений.

– Без дыхания нет духа. Без крови нет силы. Без смерти нет жизни, – изрекла Адьулек. – Род твой не восходит к Афир, ты не шаманка и не воин, а потому, дабы стать пэкьу, ты обязана восполнить эти изъяны.

Согласно обычаю степняков, существовал лишь единственный способ сделать это, а потому у Тэры был только один путь заслужить доверие народа, который ей предстояло вести за собой.

Старая шаманка вложила в руку принцессы костяной кинжал. Не в силах ничего с собой поделать, Тэра затряслась, как осенний листок.

– Требовать жертв друг от друга, – произнес Таквал едва слышным шепотом. – Принимать жертвы друг друга. Дыхание мое, веди мой народ, который и твой народ тоже, к победе.

– Тэра! – воззвала Адьулек. – Желаешь ли ты стать пэкьу?

Все еще дрожа, Тэра провела кинжалом по левой ладони, пустив кровь. Боль от раны словно бы заставила ее очнуться, и дрожь в теле унялась.

Все затаив дыхание наблюдали за ней.

С диким, нечеловеческим криком Тэра занесла кинжал и глубоко вонзила его в грудь Таквала, точно в середину нарисованного на его обнаженной груди кружка, отмечающего то место, где находится сердце.

Даже зная наперед, что должно произойти, Торьо при виде этого едва не лишилась чувств. Сами подхватила ее и поддержала.

Тело Таквала изогнулось, как натянутый лук, но он не издал ни звука. Кровь брызнула из раны. Удерживая рукоять кинжала правой рукой, Тэра бережно положила левую на грудь мужу, позволяя потоку горячей крови омывать ей ладонь, смешивать его кровь с ее собственной.

Пэкьу должен понимать, что значит истекать кровью, а также что такое убивать.

Супруги посмотрели друг на друга, и во взглядах их было столько тоски и отчаяния, надежды и боли, что все остальные отвели глаза, не в силах это видеть.

Тэра медленно наклонилась и припала губами к губам мужа в крепком поцелуе, принимая в свои легкие последнее дыхание Таквала, сердце которого навеки перестало биться.

Веки его дрогнули и сомкнулись, тело расслабилось. Глядя на супруга с бесконечной нежностью, Тэра отодвинулась от него и проговорила:

– Я, Тэра Гару Арагоз, жена Таквала Арагоза, сына Соулийян Арагоз, заявляю о своем родстве с Афир по крови и дыханию. Я забрала жизнь и укрепила свою силу ее силой. Отныне я служу народу агонов как пэкьу.

С огромным усилием Торьо повторила слова Тэры на безупречном агонском.

Адьулек встала и вышла из ледяной пещеры.

Тэра упала и обхватила руками остывающее тело мужа, безутешно рыдая. Торьо и Сами молча ждали, понимая, что сейчас не время произносить слова утешения.

А Адьулек между тем делала снаружи своего рода объявление. Голос ее был слишком слаб, чтобы отсюда расслышать слова.

Но затем стены пещеры содрогнулись, когда все мятежники – агоны, дара и ледовые племена крайнего севера – крикнули в один голос:

– Пэкьу Таквал Арагоз умер! Да здравствует пэкьу Тэра Гару Арагоз!

К тому времени, как весна растопила снега в Укьу-Гондэ, повстанцы на Пастбище Нальуфин закончили свои последние приготовления.

За время трудной и унылой зимы умерло несколько человек. Трупы их, наряду с телом Таквала, сохранили во льду. Теперь пришла пора поместить их в гробы, сделанные по образцу дара с поправкой на подручные материалы. Хотя агонам претил сей чужеземный обычай, но они приняли доводы пэкьу Тэры о том, что трупы товарищей помогут погубить врагов, а сражаться даже после смерти – заветная мечта любого воина.

Два гроба, более крупные, чем остальные, были украшены посмертными масками Таквала и Тэры.

На самом деле в гробу с маской Тэры никакого тела не было. Вместо него внутри находился непроницаемый для воды бочонок из шкуры морской коровы, усиленный костяными обручами и под завязку набитый остатками пороха для фейерверков, в который добавили щебенки с острыми краями, камней для пращи и даже ржавых железных обрезков. Замысел состоял в том, чтобы вызвать смертоносный град из осколков, когда бомба взорвется.

В качестве запала Тэра прибегла к конструкции, основанной на «огненной трубке» адюан, которую они с Дзоми исследовали в Дара, когда пытались разгадать секрет пламенного дыхания гаринафинов. Приспособление сие прижилось среди агонов в долине Кири, и принцесса рассчитывала, что сделать его не составит труда.

Но где найти зуб детеныша гаринафина на Пятнистом Теленке?

Проблема эта мучила Тэру и ее советников до тех пор, пока на выручку им не пришел Годзофин, опытный в изготовлении арукуро токуа. Ему удалось соорудить поршень из бедренной кости и ребра ездовой собаки – получилась конструкция из полой трубки и прямого стержня. Приведенная в действие, она вырабатывала благодаря сжатому воздуху достаточно тепла, чтобы разжечь огонь. Помещенный в бедренную кость порох служил затравкой. Затем полую кость и ребро установили, соответственно, в верхней и нижней половинках гроба, тщательно проследив, чтобы одна точно вошла в другую. Отделив цилиндр и поршень друг от друга прокладкой из сушеного мяса ледяной акулы, Годзофин обернул обе половинки веревками из сухожилий, скрутив их так, чтобы они натянулись. Как только пробка из акульего мяса, плотного и жесткого, будет удалена, сухожилия втянут ребро в бедренную кость, вызвав искру и детонацию заряда. Наблюдая за тем, как Годзофин демонстрирует работу запала из арукуро токуа, Тэра мысленно возвращалась в тот далекий день в долине Кири, когда впервые увидела в действии «живые кости». Сконструированное Кунило-тикой и Джианом-тикой костяное создание наполнило ее тогда восхищением и любовью к новой родине… Слезы брызнули из глаз Тэры, и ей пришлось немало постараться, объясняя Годзофину, что он ни в чем не провинился.

В другой большой гроб положили тело Таквала.

Все приманки, включая четыре гроба поменьше, утяжелили камнями, чтобы вес ящика с бомбой не вызывал подозрений. Зная осторожность и подозрительность Кудьу, Тэра предположила, что сначала вскроют гробы поменьше. Вероятно, Кудьу поручит это тому, кем в случае чего не жалко и пожертвовать. Вот почему туда важно было поместить настоящие трупы: нельзя, чтобы Кудьу почуял опасность. Зная также про тщеславие Кудьу и его склонность прославить свое имя в легендах, Тэра сделала ставку на то, что пэкьу льуку захочет лично вскрыть большие гробы и тем самым навлечет на себя погибель.

Не будучи уверена, что Кудьу оставит ее гроб напоследок, Тэра понимала, как важно, чтобы в другой ящик-приманку было помещено тело Таквала, – это, так сказать, будет последний слой обмана. Но, составляя свой план, Тэра принимала в расчет не только чисто практические соображения. Помимо прочего, ей виделся в этом жест справедливого воздаяния. Будет правильно, если Таквал станет свидетелем неизбежной расплаты Кудьу.

«Ты обещал, что вовремя доберешься в Татен, – подумала она с болью в сердце. – Ты всегда держал свое слово».

Отряд воинов из ледового племени доставил гробы на нартах на край Пастбища Нальуфин, откуда каждую весну откалывались айсберги. Обследовав трещины и разломы, они подобрали ледяную гору, готовую вот-вот обрушиться в море. А затем при помощи раскаленных камней выплавили во льду глубокие шахты, куда предстояло поместить ящики.

Но самая трудная работа была еще впереди. Как только айсберг откололся и поплыл, следовало придать ему нужное направление, – это казалось непосильной задачей для кучки воинов. Но к тому времени история про отпор, данный Китосом льуку в минувшую зиму, разрослась до масштабов легенды, и на его призыв о помощи из дюжин ледовых племен прибыли сотни сделанных из кости и шкур пирог. Не имея полного представления о плане Тэры, северяне тем не менее, отодвинув в сторону насущные нужды весеннего сезона охоты, положились на Китоса. Подобно тому как ледяные блохи облепляют медведя-звездорыла, страшащегося их слабых, но весьма болезненных укусов, флотилия маленьких лодочек обступила айсберг, медленно, но верно подтягивая его к океанскому течению, ведущему на юг, в море Пэа.

Тем временем Китос и Торьо во главе небольшого отряда воинов направились в Татен, а Тэра повела остальные силы мятежников к месту, расположенному к северо-востоку от столицы. Тэра разработала хитроумный план, в осуществлении которого каждой группе предстояло сыграть свою особую роль.

Глава 16

«Услышь мой голос…»

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

К тому времени, когда Тово Тасарику смог успокоить испуганного скакуна и обозреть сцену внизу, все вокруг уже погрузилось в хаос.

Взрыв мгновенно убил Кудьу, а также многих шаманов и танов-гаринафинов, располагавшихся вблизи от помоста. Шрапнель из смертоносного погребального ящика разлетелась далеко, вплоть до шеренг танов меньшего ранга, и многие из них лишились глаз, были покалечены или ранены. Пострадавшие катались по земле, воя от боли.

Пока командиры льуку метались в растерянности, оставшиеся без руководства наро и кулеки в ужасе бросились врассыпную, на случай если вот-вот взорвется другая бомба.

Тово понимал, что обязан немедленно навести порядок. Дремавший все эти месяцы в его душе страх, что мятеж Таквала на самом деле не угас на ледяных просторах Пастбища Нальуфин, сейчас вновь пробудился к жизни. Что, если это только первый удар, начало тщательно спланированной атаки на Татен?

Но наряду со страхом в душе его нарастала и волнующая дрожь – предчувствие возможности, о которой он прежде не отваживался даже грезить.

Тово отдал скакуну приказ снижаться.

Пэкьу Кудьу Роатан умер. Кто теперь станет пэкьу вместо него?

В последовавшем за взрывом всеобщем замешательстве никто не обратил внимания на то, как Торьо, переодетая таном-волком, поспешно покидает место собрания.

По всему Татену наро и кулеки, привлеченные громким шумом, выскочили из шатров и устремились к месту бойни. Торьо было так же трудно пробираться через все густеющую толпу, как рыбе подниматься против течения.

По правде говоря, девушке очень хотелось присоединиться к потоку. Даже зная о жестокости танов льуку, она инстинктивно желала пойти на место катастрофы и помочь, позаботиться о раненых.

Но нельзя: перед ней стоит сейчас совсем другая задача, которую следует выполнить. Торьо громко свистнула.

Из отведенного ей шатра выскочили здоровенные, как жутковолки, собаки. С лаем, рычанием и воем они пробились через толпу и подбежали к Торьо. Она уселась на спину одному из псов, и стая, раздвигая в стороны воинов-льуку, проложила себе дорогу к выезду из Татена.

Из крайней палатки появилась группа пленников-дара. Когда началась всеобщая суматоха, караулившая их стража сбежала. Эти истощенные, покрытые рубцами от побоев, шарахающиеся от каждого шороха люди совсем растерялись от воцарившегося повсюду хаоса и способны были только испуганно таращиться на происходящее вокруг.

– Уходите скорее! Пойдемте с нами! – крикнула им Торьо и свистнула.

Собаки остановились и сгрудились вокруг девушки.

Пленники не понимали, с какой стати тан льуку со стаей гигантских псов вдруг подстрекает их бежать вместе с ней. Слишком много неожиданных событий сразу обрушилось на них. Но молодая женщина говорила на их родном языке дара – разве это не означало, что ей можно верить?

Торьо хотелось бы найти и спасти всех пленников из долины Кири, содержащихся в Татене, но у нее просто не было на это времени. Повинуясь свисту, псы понесли ее и освобожденных пленников к гаринафиньим загонам.

Столпившиеся у ворот кораля конюхи бросились врассыпную, когда в загон ворвалась целая стая лающих гигантских псов.

Старший конюх, сбитый с ног буйной сворой, поднялся. И непонимающе захлопал глазами, глядя на дрожащих пленников-дара, едущих верхом на собаках. Потом он заметил среди них тана-волка – ту самую молодую женщину, которая недавно приходила к нему.

– Что стряслось, вотан? Мы слышали громовой удар, но…

Однако Торьо не слушала его. Она вертела головой, пока не высмотрела Га-ала, который дремал в углу загона, отведенного для вьючных гаринафинов.

– Йе-хо! – выкрикнула она.

Га-ал тут же открыл глаза, вытянул шею и напряженно уставился куда-то вдаль.

Находившийся на другом конце кораля, среди боевых скакунов, Алкир тоже вытянул шею и воззрился вдаль, словно бы отвечая на чей-то безмолвный зов.

– Зачем ты привела сюда этих рабов? – потребовал объяснений старший конюх. – Да что вообще происходит?

Не обращая на него внимания, Торьо попросила пленников-дара спешиться и собраться в кучку, а потом выстроила вокруг них защитное кольцо из собак. Изнуренные после долгих месяцев лишений, пленники не могли помочь в грядущем столкновении. Ей необходимо было позаботиться об их безопасности.

Ни Га-ал, ни Алкир не производили никакого шума. Однако гаринафины во всех загонах зафыркали и замычали, как будто предчувствовали неминуемую опасность.

– Успокой своих зверей! – повелительно бросила Торьо старшему конюху. – И перестань задавать глупые вопросы!

Бедняга никак не мог взять в толк, почему вдруг воцарилась такая неразбериха. Конюхи-агоны попятились прочь от возбужденных гаринафинов, опасаясь быть затоптанными. Старший конюх приказал надсмотрщикам-льуку утихомирить разволновавшихся животных, но им это не удалось.

Незамеченные в общей суете, Радия и Тооф отделились от прочих конюхов и стали пробираться к Алкиру и Га-алу.

– Йе-хо! – снова выкрикнула Торьо.

Оба крылатых зверя вытянули шеи и явно сосредоточились, хотя не издали при этом ни звука. Двери подземных темниц, где содержались юные гаринафины, распахнулись, и детеныши повалили наверх, моргая от яркого света, визжа и скуля. На шее у некоторых до сих пор болтались остатки пут из сухожилий, накануне перерезанных Тоофом и Радией.

Взрослые гаринафины, не ожидавшие увидеть своих чад свободными, заголосили, радостно и тревожно одновременно. Вскоре животные уже метались по загону во всех направлениях: детеныши бежали к родителям, братья к братьям, и никто не обращал внимания на команды конюхов и надсмотрщиков-льуку, которые возмущенно щелкали плетями.

Торьо, сидевшая на своей собаке, радостно захлопала в ладоши. До старшего конюха наконец-то дошло, что все происходящее каким-то образом связано с таном-волком.

– Ведьма! – заорал он, указывая на девушку. – Она лазутчица!

Гигантские псы зарычали и расширили круг, обхватывающий пленников, чтобы включить в него и Торьо тоже. Тем временем подоспели Китос и воины из ледового племени и присоединились к своим. Хотя у северян не было иного оружия, кроме лопат для уборки навоза и шестов, они угрожающе размахивали ими, предлагая льуку подойти поближе.

Поначалу надсмотрщиков не сильно обеспокоил воцарившийся среди гаринафинов беспорядок. Большая часть зверей облизывала и ласкала малышей, не обращая внимания на то, что люди в середине загона явно вступили в конфликт друг с другом. Даже получив обратно своих отпрысков, никто из гаринафинов, очевидно, не помышлял о бегстве или о нападении на льуку. Привычку повиноваться хозяевам, с колыбели привитую посредством страха и заточения, не так-то легко отринуть.

Старший конюх не сомневался, что этих безмозглых скотов, ни на что не годных без наездников, всегда можно будет обуздать и привести к покорности. Он решил, что займется этим позже. Куда важнее сначала разобраться с изменницей в обличье тана-волка.

– Построиться клином! В атаку!

Вооруженные костяными топорами и палицами, укрывшись за щитами из шкур гаринафинов, надсмотрщики построились в плотный боевой треугольник и решительно двинулись на Торьо и воинов ледового племени.

Одна из ездовых собак вырвалась из кольца и побежала к льуку. Воины остановились и приняли оборонительную стойку. Пес с рыком прыгнул вперед, и голова одной из наро скрылась у него в пасти.

Торьо вскрикнула.

Но никто из льуку даже не дрогнул при виде постигшей их товарку ужасной судьбы. Они размеренным шагом двинулись на собаку, вскинув палицы и топоры.

Невероятно, но схваченная собакой женщина-воин устояла на ногах. Вслепую размахивая руками, она ухитрилась ухватить пса за передние лапы и теперь отчаянно боролась с этим громадным, намного превосходящим ее размерами, зверем, не собираясь сдаваться.

Пес попытался сомкнуть челюсти, но обнаружил, что не может этого сделать. Голова наро каким-то образом сопротивлялась их давлению. Тогда собака постаралась выплюнуть наполовину проглоченную противницу, но та застряла в пасти. Пока пес скулил и переминался с лапы на лапу, не в силах использовать клыки и когти, остальные льуку стали сосредоточенно наносить удары топорами и палицами и, двигаясь на врага волнами, после нескольких попыток прикончили его.

Только когда пес сдох, надсмотрщикам удалось разжать ему челюсти и высвободить женщину. Оказывается, раздавить ее голову помешал шлем с рогами, сделанными из одеревеневших побегов жгучего кактуса, который застрял в глотке у собаки.

Воительница снова нахлобучила шлем, не обращая внимания на кровь, хлещущую из ран у нее на руках и на плечах, и невозмутимо, как если бы ничего не случилось, встала обратно в строй. Даже Китос был поражен этим необычайным проявлением дисциплины и воинской доблести.

Льуку были закаленными бойцами, и стая псов-переростков, равно как и толпа размахивающих лопатами ледяных блох, совершенно их не пугали. Прежде они уже подавляли восстания рабов, а потому не сомневались, что запросто сделают это вновь.

Сорвав с головы шлем-череп и открыв лицо, Торьо, как могла, приподнялась на собаке и обратилась к конюхам-агонам, жавшимся за спинами у наступающих льуку:

– Именем Тэры Гару Арагоз, жены Таквала Арагоза, сына Соулийян Арагоз, ныне служащей народу агонов как пэкьу, повелеваю всем детям Афир восстать и вернуть себе свободу!

Рабы из числа агонов ошарашенно уставились на нее. Тан-волк льуку заговорила вдруг на диалекте клана Арагозов, том наречии, которое у конюхов постарше вызывало воспоминания о славных временах пэкьу Нобо Арагоза. На наречии, которого они не слышали вот уже много лет. Да что происходит?

– Вставайте! Вставайте! – взывала Торьо. – Хватайте надсмотрщиков-льуку! Это ваш шанс!

Льуку достигли оборонительной линии вокруг Торьо. Китос и его воины яростно сопротивлялись натиску. Но льуку были слишком сильны. Погибла еще одна ездовая собака, пали два воина-северянина.

Конюхи-агоны нерешительно переглядывались, не зная, как быть. Слова Торьо пробудили в них годами подавляемые стремления, вновь разожгли боевой дух, который, как им казалось, давно уже обратился в пепел. Но то, чего эта молодая женщина сейчас от них требовала, было просто немыслимо. Подобно гаринафинам, они слишком долго жили в страхе и видели слишком много неудач, чтобы рассчитывать на успех восстания.

– Убейте ее! – заорал стоявший во главе клина старший конюх, размахивая дубиной. – Убейте их всех!

– Помогите нам! – Голос Торьо разрывал сердце. – Пожалуйста, помогите нам!

Но агоны все еще не решались. Льуку было слишком много, а голос, призывающий подняться против них, лишь один-единственный.

Внезапно громогласный рев расколол небо. Алкир с Радией на спине несся через островки воссоединившихся гаринафиньих семей, направляясь прямиком к надсмотрщикам-льуку.

У старшего конюха округлились глаза. Он выругал себя за то, что не настоял на своем. Давно уже надо было отправить этого упрямого непослушного самца на бойню: ясно же, что строптивого зверя все равно не перевоспитать и не сделать покорным.

– Ах ты, мерзавец! – взревел он. – Вот же тварь!

Алкир мчался вперед, сложив на спине крылья.

– Разойдись! – скомандовал старший конюх. – Немедленно подготовить седла! Нам нужны всадники на гаринафинах!

Воины-льуку нарушили строй и бросились врассыпную, но старший конюх остался там, где стоял. Некогда он был великим наездником гаринафинов, состоял в свите несравненной Танванаки и теперь не собирался пасовать перед каким-то агонским скакуном, которого оседлала жалкая рабыня.

Он угрожающе поднял палицу и уперся взглядом в лишенные зрачков глаза зверя:

– Вот уж я позабавлюсь, когда буду живьем сдирать с тебя шкуру. И постараюсь, чтобы это продлилось как можно дольше…

Алкир распахнул челюсти, захлопнул их и снова открыл. Из пасти у него вырвался длинный язык пламени и поглотил старшего конюха.

И тут буквально все – конюхи-агоны, надсмотрщики-льуку, сбившиеся в кучу пленники-дара, Торьо, Китос и его воины, семьи гаринафинов, ездовые собаки – замерли, глядя во все глаза на катящийся по земле огненный шар.

Никто не мог припомнить, когда подобное случалось в последний раз. Боевые гаринафины льуку, воспитанные в Татене, никогда не нападали на конюхов.

И в один миг порвались невидимые цепи, сковывавшие рабов-агонов и запертых в загоны гаринафинов.

С гортанным ревом агоны похватали кто совковые лопаты, кто метлы с длинными ручками, кто связки колючего кустарника – кому что подвернулось под руку – и бросились на надсмотрщиков. Льуку пытались защищаться, но оказались сметены многочисленной толпой недавних жалких рабов, обнаруживших вдруг в себе воинский дух. Даже вооруженные топорами и палицами, надсмотрщики вынуждены были пятиться к небольшим отдельным загонам, где содержались элитные скакуны, принадлежавшие старшим танам.

– Почему? – пробормотала Торьо. Люди вокруг убивали друг друга и умирали, а ведь она тоже была отчасти повинна в этом. Девушка и вообразить не могла, что все будет так ужасно, так болезненно. – Почему любую революцию должна знаменовать смерть? Почему за свободу приходится платить жизнью? Почему, ради сохранения красоты мира, необходимо убивать? – Торьо не могла этого понять.

– Вперед, за работу! – крикнул Китос мятежникам. – Нам нужно освободить гаринафинов прежде, чем к льуку подойдет подкрепление!

Забив крыльями, Га-ал и Алкир поднялись в воздух, неся на спинах Тоофа и Радию. Оба гаринафина кружили в небе с трубным ревом и мычанием. При обычных обстоятельствах эти двое вряд ли могли бы стать друзьями: старый против молодого, вьючный зверь против боевого, рядовой летун в составе армии льуку против личного скакуна пэкьу агонов, привязанного к своему наезднику. И тем не менее в результате множества пережитых ими сообща приключений между Га-алом и Алкиром установились взаимопонимание и симпатия, какие редко можно встретить даже между кровными родственниками, членами одной семьи.

Следуя обычаю гаринафиньего племени, сейчас эти двое пели: о славных годах, когда они летали из одного края Укьу-Гондэ в другой; о причудливых картинах, виденных ими в горах Края Света; о неприступных долинах, где обитали некогда предки гаринафинов и где, быть может, до сих пор водятся их дикие потомки; о морях травы, слишком далеких, чтобы племена кочевников пасли там стада; о солончаках, куда не осмеливаются соваться люди; о грезах, дремлющих глубоко в сердце каждого порабощенного скакуна, о мечтах, в которых они дерзают представить жизнь без Человека.

И гаринафины внизу ответили им.

Родители помогали не умеющим еще летать детенышам забираться к себе на спину. А прочие старшие родичи мычанием подбадривали испуганную малышню, призывая покрепче держаться за отцов и матерей. Одна за другой гаринафиньи семьи взмывали в воздух и направлялись в отдаленные уголки степи. Жизнь в дикой природе не обещала быть легкой. Там придется иметь дело с засадами саблезубых тигров и следить, чтобы жутковолки не напали на стадо ночью, когда все спят. Им предстоит выживать долгими суровыми зимами, когда еды мало и вокруг бушуют метели. Зато дети их никогда больше не будут расти в заточении, темноте и страхе, а родители не станут жить с чувством вины в сердце, вконец отупев от побоев мучителей.

Теперь они станут свободными.

Уцелевшие льуку организовали сопротивление восставшим агонам и с боем отступали к малым загонам, предназначавшимся для элитных гаринафинов. Если им удастся оседлать этих породистых боевых скакунов, они в считаные минуты испепелят бунтовщиков и успеют вернуть многих из решивших сбежать гаринафинов.

Но льуку не учли губительных последствий политики своего пэкьу, превратившегося теперь в несколько кровавых пятен и дымящуюся воронку перед входом в Большой шатер.

Сомневаясь в преданности танов, возвысившихся за время долгого и славного правления его покойного отца, Кудьу Роатан старался уравновесить их влияние, всячески продвигая в первые ряды своих друзей и сторонников. Но поскольку выбирал он их преимущественно за готовность беспрекословно исполнять его волю, а вовсе не за отличия на полях сражений, большая часть новых танов-гаринафинов и танов-тигров оказалась отнюдь не из числа закаленных в боях ветеранов. (Этим, собственно, и объясняется, почему битва в долине Кири продлилась так долго. За исключением Тово Тасарику, Кудьу мог по пальцам пересчитать командиров, которые были не просто надежными людьми, но также умели хорошо сражаться.)

Вот почему многие из особо приближенных танов Кудьу поднимались в воздух лишь изредка, предпочитая круглый год жить в роскоши на земле, в Татене, переложив заботу о делах своих племен на старших в роде. Даже регулярно летавшие таны делали это, скорее, ради забавы или чтобы попугать агонские племена, а к боевой подготовке относились с прохладцей.

В старину бытовала пословица, что наездник и скакун, долго прожившие вместе, становятся похожими друг на друга. Ее в точности можно было применить к элитным гаринафинам, что содержались в особом отделении кораля в Татене. Избалованные, редко летавшие и почти никогда не участвовавшие в бою, эти отпрыски самых умных и свирепых производителей, настоящие таны гаринафиньего племени, неизбежно превратились в таких же праздных и вялых существ, как и их так называемые наездники. Даже те из них, кто постоянно поднимался в воздух, заразились от благородных всадников высокомерием и неплохо разбирались в человеческой иерархии. И неудивительно: ведь в конечном счете при Кудьу Роатане расположение пэкьу значило в Татене несравненно больше, чем отличия в военном деле, и определяло общественный статус. Поэтому гаринафин, принадлежавший тану-гаринафину, крайне неохотно позволял взобраться на себя тану-тигру, даже с разрешения господина. А уж от какого-нибудь воняющего кровью и потом тана-волка такой зверь и вовсе с отвращением шарахался. Высокопоставленные таны находили подобное поведение скакунов забавным и даже поощряли его, считая свидетельством благородного происхождения животного.

А сейчас пришло время пожинать плоды. Благородные боевые скакуны выбрали именно этот критический момент, когда отчаявшимся надсмотрщикам как никогда требовалась их поддержка, чтобы заявить о своих сословных предрассудках. Разумеется, гаринафины прекрасно знали людей, толпившихся сейчас у их ног, но знали они также и то, что это – всего лишь наро, стоящие на общественной лестнице лишь немногим выше рабов, которые под угрозой их плетей возили тележки с кормом и носили воду. Да от них даже воняло навозом простых гаринафинов, как от самих конюхов!

В результате элитные звери недовольно фыркали и, вытягивая длинные изящные шеи, поднимали головы как можно выше, презрительно морща носы. Не хватало еще позволить оседлать себя каким-то безродным, дурно пахнущим наро!

Мятежные конюхи-агоны, никак не ожидавшие подмоги с этой стороны, смеялись и ликовали. А затем, разжившись в казармах для надсмотрщиков оружием получше, они снова предприняли атаку.

Предчувствуя неминуемую гибель, льуку бросились к хвостам благородных гаринафинов. Взбираться на крылатого зверя сзади весьма опасно и неудобно, это удел отчаянных сорвиголов или же полных профанов, но сейчас льуку было уже все равно. Им так или иначе нужно было оседлать строптивых животных.

Гаринафины недовольно били хвостами, как длинношерстные буйволы, отгоняющие назойливых мух слисли. Некоторые надсмотрщики вопили, подброшенные в воздух, другие стонали, сбитые с ног и придавленные тяжким весом зверей. Конюхи-агоны подбегали и проламывали им черепа, при этом некоторые иронично возносили хвалу гаринафинам.

Благородные скакуны, испытывая отвращение к устроенной в их некогда образцовом загоне кровавой мешанине, возмущенно мычали, призывая конюхов немедленно прибраться. А уж когда те, вместо того чтобы исполнить свои обязанности, попросту побросали трупы и вернулись в большой загон, элитные гаринафины пришли в неподдельное удивление. Они продолжали мычать и стонать в надежде, что нечестивцы одумаются и все вернется на круги своя.

Мятежникам не было дела до этих бесполезных аристократов. У них имелась более неотложная забота – сбежать отсюда.

Торьо, которой при виде кровавой бойни стало дурно, чуть не скатилась со спины ездовой собаки. Китос подхватил ее.

– Ты хорошо справилась, – ласково сказал он девушке.

По какой-то неведомой причине вождь ледового племени не расценивал испытываемое Торьо неприятие войны и убийства как трусость или нечто, заслуживающее презрения. Скорее уж, он угадывал в Торьо – хотя та не боялась богов и не верила им – некую связь с потусторонним миром, как если бы она была шаманкой культа Торьояны Миролюбивого, бога танто-льу-наро.

Кораль, по крайней мере тот его отсек, где содержались рядовые боевые гаринафины, теперь почти полностью опустел, поскольку большая часть животных сбежала. Осталось лишь несколько одиноких особей, которые сонными взглядами наблюдали за мельтешением людей.

Га-ал и Алкир приземлились, тяжело отдуваясь.

– Льуку идут сюда! – сообщил Тооф.

– Пора убираться, – решил Китос, прижимая к себе Торьо.

– А как же города-корабли? – возразила Радия. – Мы ведь еще не добрались до них.

– Пэкьу Тэра сказала… – Окружающий мир плыл перед глазами у Торьо. Она пыталась стряхнуть обуревавшие ее ужас и отвращение: еще больше смертей, больше убийств – и так без конца и без края. —…Сказала, что после гибели Кудьу мы должны освободить гаринафинов и немедленно уходить.

– Но у нас намного больше людей, чем мы рассчитывали, – заметил Китос. – Если мы… – Голос его осекся.

Однако все поняли, что вождь имел в виду. К воинам ледового племени и их собакам добавились поддержавшие восстание конюхи-агоны и пленники-дара, которых увела за собой Торьо. Но поскольку Га-ал и Алкир не сумеют увезти вдвоем такое множество народа, от погони им не уйти.

Повторялась история с бегством из долины Кири.

– Мы обязаны выбраться все… – Лишившись чувств, Торьо повисла на руках у Китоса.

– Нам нужно отвлечь их, – медленно проговорила Радия, обращаясь к Тоофу.

Оба понимали, что «отвлечь» в данном случае будет, скорее всего, означать неминуемую гибель.

Тооф посмотрел ей в глаза:

– Ты полетишь на Га-але и отвезешь всех в безопасное место. Поскольку я более умелый наездник, то останусь здесь с Алкиром.

– Нет, – возразила Радия. – Со времени смерти тана Вары…

– Мы оба в ответе за ее смерть! – заявил Тооф.

На миг повисло молчание. Агонянка Вара Роналек, старая тан, которая приняла Радию и Тоофа в свой клан, погибла в ходе схватки на гаринафине, увозившем детей из долины Кири. У Тоофа и Радии не было тогда времени объяснять Варе свой план.

– Но мы не вправе погибать оба, – возразила Радия. – Один из нас должен выбраться отсюда, ибо просто обязан помочь пэкьу Тэре найти детей. Только нам с тобой известно, где мы их оставили…

– Может, никто еще и не умрет, – прервал их Китос.

Тооф и Радия недоуменно посмотрели на него.

Старик указал на рядовых боевых гаринафинов, все еще сидящих в корале. Таких, кто предпочел остаться, а не улететь вместе с семьями, насчитывалось около дюжины. Звери опустили головы на землю, приглашая бывших рабов-агонов забираться им на спины.

– Как я понимаю, они хотят сражаться вместе с нами.

С невероятными усилиями Тово Тасарику и команды патрульных гаринафинов, находившихся в воздухе в момент взрыва, сумели восстановить среди перепуганной орды льуку некое подобие порядка. Кружа и скользя над оставшимися без вождей наро и кулеками, мельтешащими среди шатров, тан выкрикивал наставления и команды, определяя, что каждый должен делать и как подготовить Татен к ожидаемой атаке мятежников.

«Ну и ну, – невольно подумалось ему, – никакой дисциплины: настоящее стадо длинношерстного скота, которым легко управлять».

Теперь, когда Тово подвернулся шанс укрепить свой авторитет, ни в коем случае нельзя упускать его. Если сейчас повести себя правильно, то потом он сможет указывать шаманам и выжившим танам, кто из юных сыновей Кудьу станет новым пэкьу и будет править – под его, Тово, надзором, разумеется, всячески прислушиваясь к его наставлениям…

А быть может, он прибережет сигнальные копья из белого рога гаринафина, этот символ власти пэкьу, для самого себя.

«Не стоит торопить события. Всему свое время».

– Гаринафиний кораль горит, вотан! – закричали наро и кулеки вокруг него, указывая на поднимающийся в отдалении столб дыма.

Чуть ранее, пытаясь навести порядок в толпе перепуганных льуку перед Большим шатром, Тово заметил, как множество гаринафинов поднимается из кораля в воздух. Тогда зрелище сие порадовало его, ибо тан предположил, что это бдительные наездники взлетели разведать, где находятся мятежники. И только теперь Тово сообразил, что этого попросту не могло быть. Почти все всадники собрались у Большого шатра, дабы наблюдать за проводимой Кудьу церемонией, и в корале осталась лишь небольшая команда наро. Кто же мог управлять таким множеством гаринафинов?

Отругав себя за беспечность, тан подозвал свои экипажи и отдал им приказ полететь туда и выяснить, в чем дело. Остальные льуку последовали за разведчиками пешком.

В корале их глазам предстал полный хаос. Главное отделение, где содержались сотни боевых гаринафинов, было покинуто; подземные камеры для молодняка опустели; повсюду валялись трупы надсмотрщиков-льуку; ограда и казармы горели. Из гаринафинов на месте остались только породистые животные высокопоставленных танов (большая часть этих танов погибла при взрыве погребального ящика). Мечась по своему меньших размеров загону, эти элитные скакуны, объятые смятением и ужасом, требовали, чтобы кто-нибудь немедленно пришел и позаботился о них.

Распределяя отряды воинов (одних он отправил тушить пожары, а других – успокаивать породистых гаринафинов), Тово старался сохранять невозмутимое выражение лица, но голова у него шла кругом. Хорошенькое дело: сотни гаринафинов, основа основ военной власти льуку над степью, исчезли!

Едва только вести о постигшем их несчастье распространятся, племена льуку наверняка обвинят в этом его: как-никак именно Тово Тасарику принял на себя непосредственное командование после гибели Кудьу. А племена агонов непременно взбунтуются, понимая, что у Татена нет больше средств покарать их. Степь будет объята войной всех против всех…

– Вотан! Вернулись патрульные, привезли очевидцев!

К нему привели нескольких наро, пасших стада возле Татена. Они затараторили, перебивая друг друга.

Тово нетерпеливо слушал. Все пастухи из разных мест в окрестностях столицы льуку рассказывали одно и то же: семьи гаринафинов, таща на спинах малышей, во всю прыть улетали прочь от хозяев. Всадников на них не было.

Тово с облегчением выдохнул. Получается, боевые гаринафины просто удрали на свободу, а вовсе не были похищены агонами. Утешение слабое, но и за него следует возблагодарить богов. Теперь нужно разработать план, как вернуть беглецов…

– А вот гаринафины, которых видел я, были не такие, – заявил вдруг последний из пастухов.

– Что? – встрепенулся Тово. – А ну-ка, выкладывай!

– Их было примерно шесть, впереди летел старый самец с покалеченной лапой. В сетях у них на спинах было полно агонов, дара и ледяных блох. А еще я видел громадных таких собак, привязанных при помощи сбруи. Все гаринафины летели медленно, подстраиваясь под старого самца…

– Куда они летели? – спросил тан.

– К северу, в направлении Кладбища Костей.

У Тово бешено заколотилось сердце, мысли отчаянно заметались в голове. Убегающие агоны и ледяные блохи… Вот кто в ответе за весь этот бардак. А теперь они наверняка направляются к логову мятежников!

– Созвать все доступные экипажи гаринафинов! Мы должны немедленно начать погоню. С учетом старого самца, замедляющего строй, это будет не так уж и сложно…

– Вотан, вотан! Изменники нападают на корабли! – Это кричал запыхавшийся наро, вбежавший в кораль.

Тово с трудом подавил желание ударить его по лицу. Кому теперь есть дело до городов-кораблей? Это явно диверсия с целью обеспечить отход прочих злодеев, среди которых, возможно, находится кто-то из вождей мятежников. Мечта Кудьу о завоевании далекого Дара рассеялась как дым в тот миг, когда взорвался погребальный ящик. В данный момент самой важной задачей было схватить убегающих бунтовщиков и выяснить, где находится их основной лагерь.

Но в кораль между тем прибывали все новые посланцы, и каждый приносил весть хуже предыдущей.

– Тан Текал уехала из Татена, захватив с собой маленького пэкьу-тааса Йоте!

– Вотан, три шамана сказали кулекам, что боги гневаются на нас и нам следует поразмыслить над ошибками пэкьу Кудьу!

– Тан Рисли и тан Кутакьо ссорятся из-за пэкьу-тааса Рудии, каждый хочет быть ее доверенным опекуном. Пэкьу-тааса слишком мала, чтобы говорить, поэтому таны вот-вот начнут драку!

– Тихо! – взревел Тово.

Он пытался обуздать мысли и спокойно обдумать ситуацию.

«Это в любом случае уже происходит. Я не единственный, кто мечтает захватить власть после гибели Кудьу. Даже если удастся догнать убегающих злодеев, что это мне даст?

Во все усугубляющемся хаосе победителем выйдет тот, кто сумеет заручиться поддержкой большинства танов и воинов. Для обеспечения большой армии мне нужен провиант… На городах-кораблях полно еды и воды, а еще там есть яйца гаринафинов и оружие».

Чем дольше Тово Тасарику размышлял, тем более привлекательной казалась ему эта идея. Даже если нападение на города-корабли является всего лишь отвлекающим маневром, немедленное взятие флота под контроль сулит ему огромные преимущества.

Более того, если своенравные таны льуку откажутся покориться его власти, у него останется еще один выход. Вместо того чтобы разбираться с сумятицей, воцарившейся после смерти Кудьу, он, Тово Тасарику, поведет флот вторжения в Дара.

Он знал, когда должна открыться Стена Бурь, равно как и то, что Танванаки создала на островах мощный плацдарм. Нужно забрать с собой надежных воинов и оставшихся гаринафинов. Тово не отваживался пока думать о том, чтобы бросить вызов Танванаки, любимой дочери пэкьу Тенрьо Роатана. Но пэкьу Вадьу наверняка будет очень благодарна ему за подкрепление и, быть может, поставит его во главе своих танов-гаринафинов…

– Седлать всех имеющихся гаринафинов! – пролаял Тово. – Не позволим умереть мечте пэкьу-вотана Тенрьо и пэкьу Кудьу! Льуку кьо! Укьу кьо!

План их был прост.

Радия, управляя Алкиром, возглавит атаку на города-корабли. Пятеро конюхов-агонов, в прошлом опытные наездники, вызвались лететь вместе с ней. Скакунами их тоже были добровольцы из числа тех гаринафинов, кто предпочел сражаться против льуку, а не сбежать в отдаленные уголки степи.

Тооф на Га-але поведет остальных гаринафинов-добровольцев. На них погрузят мятежников-агонов и освобожденных ими пленников-дара, а также Китоса с остальными северянами и Торьо, которая до сих пор так и не пришла в чувство. Все они полетят на территорию, именуемую Кладбищем Костей, где Тэра решила основать новый лагерь.

– Задержись только на время, достаточное, чтобы устроить хаос, – наставлял Тооф Радию перед отлетом. Он приложил губы к ее уху, чтобы женщина могла ощутить его дыхание на своей щеке: хотя эти двое провели вместе не один год, это был самый интимный жест, на который Тооф отваживался. – Перед тобой не стоит задача дать настоящий бой. У гаринафинов под твоей командой нет экипажей, а потому вам не выстоять против льуку, зато твои скакуны могут уйти от погони, потому что они легче. Не изображай из себя героиню, ясно?

Радия кивнула, покраснев. План Тоофа выглядел вполне разумным. В конечном счете города-корабли практически беззащитны, да и гаринафинов у льуку почти не осталось. Ну что может пойти не так?

Уничтожить плоты-коракли было легко, а вот города-корабли оказались куда более трудной целью. Корпуса из толстых досок не так-то легко загорались, даже если шестеро гаринафинов одновременно обдавали их огненным дыханием. Раз за разом Радии приходилось вести гаринафинов низко над судами, чтобы добиться наибольшего эффекта.

И вот наконец загорелся один корабль, другой, третий…

Города-корабли флота льуку ярко пылали на фоне плавучего айсберга. Дым поднимался в небо столбом.

– Они подходят! – выкрикнул наездник-агон на соседнем гаринафине.

Радия оглянулась и увидела, что к ним со стороны берега приближалась по меньшей мере дюжина гаринафинов.

Подчиненные Тово Тасарику, которые с самого утра были при деле – сперва патрулировали территорию, а затем наводили порядок среди перепуганной взрывом толпы, – уже порядком вымотались, да и гаринафины их тоже находились не в лучшей форме для боя. Чтобы разобраться с напавшими на города-корабли мятежниками Тово требовались свежие силы.

Он посмотрел в сторону благородных скакунов, стенающих в своем особом загоне. Как и прежде, многие из них отказывались принимать отправленных Тово наро, считая это ниже своего достоинства.

«Хватит уже с меня их капризов. Сколько можно с ними цацкаться!»

Тово метнул сигнальное копье в сторону самого крупного и надменного самца, личного скакуна покойного пэкьу Кудьу. После недолгого колебания преданные тану всадники, все еще находившиеся верхом на патрульных гаринафинах, напали на него. Надменное создание успело только разок испуганно вскрикнуть, прежде чем его разорвали на части. Остальные звери из элитного загона ошеломленно наблюдали за происходящим. Они и помыслить не могли, что придет день, когда с ними станут обращаться не лучше, чем с рядовыми животными.

Однако урок пошел им впрок. Стоило наро снова подойти к остальным породистым гаринафинам, как те покорно положили головы на землю.

«Мы слишком мягко обращались с теми, кого покорили, – подумал Тово. – Кудьу разнежился. Будь у власти пэкьу Тенрьо, ничего подобного не случилось бы. Если мне удастся подчинить себе остальных танов, я учту этот печальный опыт. Если ты слишком добр к тем людям, которые по природе своей рабы, они непременно восстанут. Страх и еще раз страх – вот единственный способ обеспечить повиновение».

Но как только всадники попытались устроиться на гаринафинах, возникли новые проблемы. Находящиеся в хранилищах сети и седла оказались по большей части испорчены, – вероятно, это сделали за минувшие два дня ледяные блохи. Просто поразительно, насколько хорошо были спланированы действия бунтовщиков.

В результате у Тово не осталось иного выбора, кроме как отдать приказ о взлете той дюжины гаринафинов, которая и так уже провела в воздухе почти весь день. Правда, подъемный газ у них заканчивался, но они хотя бы были надлежащим образом экипированы для битвы.

Если тан хотел сохранить города-корабли, медлить было нельзя.

К тому времени, когда Тово со своими гаринафинами приблизился с востока к городам-кораблям, большую часть флота спасать было уже поздно. Некоторые суда уже затонули – это произошло после того, как гаринафины обрушились на их ослабленные огнем корпуса, ломая обшивку и внутренние водонепроницаемые переборки.

Однако на трех городах-кораблях малочисленной команде удалось поднять якоря и обрезать буксирные тросы, идущие к плотам-кораклям. Теперь суда медленно отдалялись от обреченного флота в попытке найти убежище с подветренной стороны громадной ледяной горы.

Мятежники подвели своих скакунов поближе к Алкиру, чтобы прямо в воздухе держать совет с Радией.

– Не следует ли нам отступить? – спросил один из наездников.

– Мы уже, наверное, и так сделали все, что могли, – добавил второй.

– Сражаться с ними не получится, – сказал третий. – У меня нет ни пращников, ни копейщиков.

Радия оценила обстановку. После того как шестеро гаринафинов израсходовали значительную часть своего огненного дыхания, подъемного газа у них осталось мало. Если улететь немедленно, они, скорее всего, успеют скрыться из поля зрения, прежде чем усталость заставит животных приземлиться, чтобы спрятаться и восстановить силы. Учитывая, что каждый гаринафин мятежников нес только одного человека, оторваться от преследователей, летящих с полностью укомплектованными экипажами, не составит труда.

Вот только эти последние три судна…

Радия знала, как важно для Тэры, ныне ставшей пэкьу агонов, уничтожить города-корабли. На самом деле именно эта цель лежала в основе союза агонов и дара. Тем не менее Тэра подчеркнула, что сейчас для них намного важнее освободить гаринафинов и уйти. Ясное дело, при таком раскладе гораздо разумнее обзавестись еще полудюжиной гаринафинов, чем уничтожить оставшиеся суда льуку.

И Радия приказала всем поворачивать на юг. Они предпримут отвлекающий маневр, дабы увести льуку в сторону: надо дать Тоофу и его спутникам время уйти и воссоединиться с Тэрой.

Алкир фыркнул, показывая, что понял, и повел остальных гаринафинов курсом на юго-восток.

Пролетая над городом шатров Татеном, Радия поддалась искушению своими глазами увидеть, как сработала устроенная Тэрой ловушка, и дала Алкиру команду снизиться. Наро и кулеки внизу бросились врассыпную, подумав, что вражеский гаринафин намерен атаковать.

– К счастью, они не знают, что мы не можем позволить себе растрачивать на них остатки огненного дыхания, – проворчала Радия.

Перед Большим шатром виднелась неглубокая воронка, вокруг были разбросаны кровавые куски тел, свидетельствуя о мощности взрыва. Радия надеялась увидеть останки Кудьу и лично убедиться, что человек, на чьей совести были все убийства в долине Кири, точно погиб. Но похоже, ей вряд ли удастся отличить красные ошметки, оставшиеся от Кудьу, от принадлежавших другим людям. Да и в любом случае она летела слишком быстро, чтобы разглядеть подробности.

Внезапно Алкир издал горестный крик и резко развернулся, чтобы еще раз пролететь над Большим шатром.

– Ты что это творишь? – крикнула Радия в переговорную трубу, приложенную к основанию его позвоночника.

Несколько раз она приказывала гаринафину изменить курс, но могучий боевой зверь, до сих пор беспрекословно повиновавшийся ее командам, теперь не слушался и продолжал кружить над воронкой.

А потом без всякого предупреждения Алкир вдруг приземлился, под ударами могучих крыльев взметнулась в воздух перепачканная кровью пыль. Он пробежал вперед несколько шагов, сложил на спине крылья, наклонился и ткнулся мордой во что-то на земле.

То была часть человеческой головы, настолько поврежденная, что толком рассмотреть лицо не представлялось возможным.

Радия не вмешивалась. Горестные стоны Алкира подсказали ей, что он нашел голову Таквала Арагоза, своего настоящего наездника. Женщина подняла обе руки и скрестила их в запястьях в безмолвном знаке уважения, желая воздать должное великому пэкьу, погибшему в расцвете лет.

Другие гаринафины мятежников приземлились рядом.

Алкир изогнул змеиную шею и встретился с Радией взглядом. А затем фыркнул и повернул голову в направлении моря Пэа, туда, откуда они прилетели. С той стороны к ним быстро приближались преследователи. Крылатый скакун смотрел на женщину, и в его лишенных зрачков глазах горело пламя мести.

– Ты уверен? – спросила она.

Алкир решительно замычал.

Волна самых противоречивых чувств захлестнула Радию: она одновременно испытала благоговение и восторг, сердце ее разрывалось от боли и готовности принять свою судьбу – то было сочетание эмоций, которое можно обозначить словами «дух героизма». Нет, оно не было ей знакомо: Радия прежде никогда не мечтала стать героиней. Но она приветствовала его приход, как шаманы приветствуют ниспосланную богами одержимость.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! – обратилась Радия к другим всадникам. – Пэкьу Таквал Арагоз отомстил Кудьу за себя даже после смерти. Не должны ли и мы тоже последовать его примеру?

Остальные наездники молча сидели на своих скакунах, не понимая, к чему она клонит.

– Города-корабли – символ власти Тенрьо и Кудьу Роатанов. Если мы сможем потопить их все, это будет не просто диверсия: сие окажется равносильно тому, как если бы трубы Пэа разнесли во все уголки степи весть, что льуку отнюдь не являются непобедимыми, что Татен может пасть!

Алкир поднял голову высоко в воздух и принялся реветь и стонать. Немного погодя и другие гаринафины тоже затопали по земле когтистыми лапами и застонали в ответ.

– Потопим города-корабли! – в один голос выкрикнули всадники-агоны. – Потопим города-корабли!

Слезы навернулись на глаза Радии. Хотя она и верила, что гаринафины куда разумнее, чем считают люди, она не понимала их языка. Не знала их историй. Она могла только представить, как эти звери наблюдают, бессильные вмешаться, за тем, как их отцы и деды умирают, созидая колосс, каковым стала империя Тенрьо Роатана, как их кости становятся арукуро токуа, движущими вперед амбиции пэкьу Тенрьо. Радия могла только представлять, что чувствуют гаринафины, когда у них отнимают детей, а потом мучают или убивают малышей на глазах у родителей, скованных осознанием собственного бессилия.

Гаринафины не умеют разговаривать, подобно людям, но огонь мести пылает в их сердцах так же сильно, как и в человеческих.

Отряд Радии вновь взлетел и направился туда, откуда недавно прибыл.

Схватка над городами-кораблями была короткой, но яростной. В то время как на стороне Тово было численное преимущество и дисциплина, мятежники Радии летели на гаринафинах, начисто позабывших про страх. Пока обе группы противников кружили, пикировали, взбирались повыше, кусались, царапались и обменивались языками пламени, повстанцы не упускали ни единой возможности атаковать города-корабли.

Два из последних трех судов стали добычей пламени, сильно обгорели и затонули, но гаринафины Тово потихоньку оттесняли в сторону и окружали мятежных гаринафинов, уничтожая их одного за другим. Даже в предсмертной агонии эти отважные звери извивались, вертя шеями и хвостами, отказываясь сдаться. Одна из самок врезалась в айсберг, и ее пылающее тело прожгло в нем дыру. Затем она и ее наездник погрузились внутрь, с презрением глядя на врагов в упор, даже будучи замурованными во льду.

Наконец из всех повстанцев в воздухе осталась только Радия верхом на Алкире. Она направила своего скакуна на последний город-корабль, не обращая внимания на висящих у них на хвосте гаринафинов льуку. Когда Алкир начал пикировать на палубу, матросы с криками бросились врассыпную, прыгая прямо в море. Алкир раскрыл челюсти, захлопнул их, а потом открыл снова, чтобы искупать судно в огне.

Но увы, у него ничего не получилось.

Медленно и тяжело ударяя крыльями, Алкир опять поднялся в воздух. Радия ощущала, как тело гаринафина дрожит от усталости, дыхание его напоминало хриплый звук плохо настроенных труб Пэа.

У женщины упало сердце. Она сообразила, что у Алкира почти закончился подъемный газ, использовавшийся также для огненного дыхания.

Всадники-льуку и их скакуны торжествующе взвыли. Они понимали, что теперь победа будет за ними. Алкир и его наездница, считай, уже покойники.

Радия огляделась: гаринафины льуку окружили их. Пути к отступлению не было, а даже если бы он и был, без подъемного газа Алкир все равно не смог бы долго продержаться в воздухе. Под ними находился город-корабль – рукотворный остров посреди безбрежного моря.

«Знакомое зрелище», – подумалось ей.

Десять лет назад они с Тоофом парили на другом гаринафине над другим одиноким городом-кораблем в открытом море. Именно тогда они повстречали Таквала и Тэру – пару, навсегда изменившую их судьбы. Не устроена ли жизнь подобно полосе великого опоясывающего течения, где, обойдя мир по кругу, ты снова оказываешься в том же самом месте, откуда начал свой путь?

Крылья отказывались держать Алкира, и какой-то жуткий миг длилось падение, прежде чем ему удалось замедлить спуск. Один из гаринафинов льуку отделился от стаи, готовясь нанести последний удар.

«Боги всегда требуют жертв», – размышляла Радия.

Ни одна милость не дается даром. Таквал и Тэра предоставили им с Тоофом новый дом, где они могли растить гаринафинов так, как эти величественные создания того заслуживают. Они обрели счастье, которого никогда не знали среди льуку. Чтобы отблагодарить Таквала и Тэру за воплощенные мечты, они попытались прикрыть их бегство из долины Кири, а также спасти детей. И все бы получилось как нельзя лучше, если бы не Вара Роналек.

Время словно бы замедлилось, пока Радия наблюдала за приближением гаринафина льуку.

Она висела, цепляясь изо всех сил за сети, на гаринафине, уносящем пэкьу-тааса и других детей мятежников из долины Кири; ледяной ветер хлестал в лицо, а в сотнях футов под ногами была намертво промороженная земля. Радия видела, как наверху Тооф старается обуздать юную гаринафиниху, выровнять ее полет. А тем временем невидимая для него Вара Роналек выбралась из сбруи на спине зверя и приготовилась наброситься на наездника.

«У нас есть план! – хотелось крикнуть Радии. – Мы верны Таквалу!»

Но поверила ли бы ей Вара? Откуда взять время, чтобы все объяснить? Не пришла ли бы старая тан к выводу, что двое льуку – живое подтверждение пословицы про неблагодарных волчат, прирученных глупыми пастухами? Наверняка она решила бы, что Радия с Тоофом проявили свою гнусную натуру, коварно предав благодетелей в самый трудный для тех момент.

Не стоило рассчитывать, что тан поверит им. И потому Радия промолчала. Она просто ждала и смотрела, а в последний миг, когда старуха готова была уже нанести удар, крикнула во всю мочь: «Пригнись!»

Тооф пригнулся и распластался на шее гаринафина, а Вара кубарем перелетела через него и упала на плечо зверя.

– О боги, – прошептала Радия.

Не проходило ни единого дня, чтобы она не задавалась вопросом, правильный ли выбор сделала тогда. Да, они с Тоофом спасли маленьких пэкьу-тааса, а заодно и их родителей, приняв непростое решение избавить Таквала и Тэру от бремени, ведь дети наверняка бы замедлили их маневры. Но одновременно они обманули свою любимую покровительницу, принявшую их обоих как родных детей, давшую им статус членов клана.

«Боги всегда требуют жертв, и мне придется заплатить сполна – как за то, что я совершила, так и за то, чего я не сделала».

А гаринафин льуку между тем был уже совсем близко. Он распахнул пасть, а потом сомкнул ее. Радия знала, что, когда челюсти крылатого зверя снова откроются, ее и Алкира накроет огненная волна.

– Прости, старый друг, – проговорила она в костяной рупор, приложенный к основанию шеи Алкира, в надежде, что тот поймет ее.

Бедняга, похоже, уже смирился с судьбой и сдался. Он не делал попыток избежать неминуемой гибели; вполне вероятно, что у него просто не осталось сил, чтобы уклоняться.

Радия и Тооф всю свою жизнь посвятили заботам о гаринафинах, старались сделать их существование лучше, а чего достигли в результате? Они спасли Га-ала от бойни, но вместо мирной старости этот пожилой самец вынужден будет до самой смерти сражаться против поработителей-льуку. Они хлопотали за строптивого Алкира и убедили старшего конюха, что его нет нужды убивать, но теперь он умрет, изможденный и окруженный врагами. Они сызмальства выпестовали Тану, чтобы потом смотреть, как бедняжка тонет в безбрежном океане, слепая, перепуганная и совершенно одинокая…

«Ну что же, вот и все!»

Ослепительный свет вдруг вспыхнул в голове у Радии – такой же яркий, как взрыв, устроенный Радзутаной много лет тому назад. Вся жизнь пронеслась у нее перед глазами, как повествовательный танец шамана или тот спектакль теней, который ей довелось видеть целую вечность назад, когда «Бескрайний простор» преследовал флот дара. Все в жизни соединено друг с другом, – это великое кольцо, подобное поясу опоясывающего течения. Конец – это также начало, а начало – конец.

«Уж не тот ли это Поток, о котором говорила пэкьу Тэра?»

– Руга-то! Те-воте! – выкрикнула Радия в раструб костяного рупора так громко и властно, как только могла.

Сблизиться с врагом! Стянуть его на землю!

Время, словно бы по щелчку пальцев, вновь вернулось к обычному своему течению. Подобно Тоофу в ту жуткую ночь над долиной Кири, Алкир действовал сейчас скорее по наитию, нежели осознанно. Вместо того чтобы уклоняться от языка пламени, который выплюнул нападающий гаринафин льуку, зверь устремился вперед, прорываясь сквозь огонь, и накинулся на противника, сцепившись с ним крыльями и вонзив в его туловище острые когти.

В уши Радии ударили полные ужаса и боли крики Алкира. Огненное дыхание ослепило самца и опалило ему половину шеи, а сама наездница скорчилась от непереносимой муки, когда ее левая рука превратилась в обугленную культю. Захваченный врасплох неприятельский гаринафин брыкался, вспарывая когтями уязвимое брюхо Алкира.

И снова Радия висела, цепляясь из последних сил за сеть, на гаринафине.

– Те-воте! Те-воте! – кричала она.

Костяной рупор куда-то пропал. И теперь ей оставалось только орать во всю глотку в надежде, что Алкир расслышит ее через спазмы боли, сквозь ужас слепоты.

Алкир вцепился во врага, погрузив когти в его шею и отказываясь разжимать их. Гаринафин льуку отчаянно молотил крыльями, но не мог удержать в воздухе себя и противника.

Клубок из бьющих крыльев, кусающих голов и скребущих когтей, похожий на чудище из конца Пятой эпохи человечества, медленно падал с неба по направлению к городу-кораблю.

Даже после смерти Таквал сумел отомстить врагу. Даже утопающая Тана спасла тех, кого любила. И вот теперь пришел черед Алкира и Радии утонуть и погибнуть.

– Я Радия Роналек! – громко провозгласила отважная женщина. – Я заявляю о своем родстве по крови и духу с Кикисаво и Афир! Я не боюсь! Я не боюсь!

И, не обращая внимания на боль в изувеченной руке, она запела во все горло:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одиноким[1].

Сколько бы ни бился, ни кусался и ни царапался неприятельский гаринафин, Алкир не сдавался. В конце концов яростный ком сражающейся плоти с громоподобным шумом обрушился на город-корабль, проломив его палубу.

Удар выбил Радию из седла и вышиб весь воздух у нее из легких.

Она лежала неподвижно в темноте трюма, понимая, что сломала позвоночник и что теперь ей долго не протянуть. Она слышала, как рядом продолжается схватка, слышала перепуганные вопли чужого гаринафина и предсмертные крики его всадников, слышала яростный рев Алкира, который сдавливал шею врага и водил ею, как шлангом живого пламемета.

Яркое копье огня озарило темноту. Вражеский гаринафин изрыгнул огонь, не думая о том, какие последствия это повлечет за собой в столь тесном пространстве. Прежде чем пламя поглотило ее, Радия сплюнула сгусток крови и захрипела в надежде, что ее слабеющий голос все-таки долетит до Алкира и донесет до него песню, которую она напевала ему, когда он был совсем маленьким и еще только-только учился летать в долине Кири:

– Прижмись ко мне ближе, дитя мое, слушай мой голос. Племени песня не оставит тебя одиноким…

А наверху Тово Тасарику и остальные его гаринафины беспомощно кружили, глядя, как последний город-корабль занимается пламенем и скрывается под волнами.

На севере Га-алу и другим гаринафинам мятежников пришлось пересечь многие мили пустынной степи, пока они не добрались до Кладбища Костей, этой суровой бесплодной земли, полной крутых холмов, покрытых складками гор, пыльных ущелий и сухих оврагов.

Беглецов встретила пэкьу Тэра.

– Ну что, дело сделано? – спросила она.

Торьо, Китос и Тооф сперва дружно кивнули, а потом замотали головами. Как передать словами то, что произошло в Татене?

Тэра устало улыбнулась:

– Отдохните немного. У нас впереди много работы, а времени очень мало.

Глава 17

Надеяться следует исключительно на себя

Год спустя, в море, к северу от островов Руи и Дасу, близ Стены Бурь

– Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на тавенва ва пэфир!

Тольуса и кровавое жертвоприношение привели шаманов и воинов в лихорадочное исступление. Это было причудливое сочетание танца и пения под стук барабанов и рев труб; люди размахивали палицами и топали ногами, находясь на грани того, чтобы сцепиться в пьяной драке, – подобный риск неизменно сопровождал буйные празднества Кутанрово, даже когда они проходили на берегу. У некоторых наро, употребивших слишком много священного растения, пошла пена изо рта, а одна шаманка рухнула на палубу и билась в конвульсиях, закатив глаза.

Кутанрово забылась в опьяняющем экстазе власти, управляя хором, выражающим чаяния и страхи целого народа. Она была главой Единства, составленного из Множества, голос ее связал вместе бесчисленное количество сущностей, крепко спаяв их между собой. Объединившиеся льуку были воистину непобедимы.

Кутанрово даже стало почти жаль, когда боги ответили наконец на их молитвы.

Нельзя сказать, что проход в Стене Бурь открылся внезапно. Понемногу циклоны и смерчи в одной из частей этого неумолчно ревущего природного барьера начали ослабевать, а сполохи молний там постепенно становились не такими яростными. Подобно тому как искусные постановщики оперы медленно раздвигают занавес в Императорском театре, чтобы первые ноты прелюдии донеслись до еще перешептывающихся зрителей, прежде чем те обратят взоры на раскрывающийся зев сцены, так и водные скалы расступались сейчас потихоньку, словно бы не желая отвлекать внимание публики от драмы, которой еще предстоит разыграться.

Исступленные танцы и крики на палубе стихли. Все шеи дружно повернулись, все глаза устремились к неуклонно расширяющемуся просвету.

Кутанрово подняла голову и посмотрела на дозорных в «вороньих гнездах».

– Эй! – окликнула их она. – Флаги каких племен вы видите? Сколько там кораблей?

Тан Каруконо прищурился, глядя на крошечный квадрат среди облаков, неподвижный и загадочный.

Его взгляд вернулся к гигантской лебедке на носу корабля. Команда у кабестана застопорила гандшпуги и теперь отдыхала, облокотившись на них. Ударная пластина в конце толстого кабеля, который, изгибаясь, уходил в небо, упрямо оставалась пустой. Напряжение и волнение, царившие на палубе, ощущались физически, – казалось, они были такими же густыми, как и напитанный влагой морской ветер.

– Спросите снова! – крикнул адмирал сигнальщикам у кабестана. – Скажите По, что нет нужды в точном подсчете. Вполне хватит и приблизительной оценки.

Сигнальщики кивнули и заработали длинными бамбуковыми шестами, далеко выдающимися за борта судна, словно пара весел воздушного корабля. Огромные белые и красные флаги на концах шестов затеяли при этом замысловатый танец. Со своего насеста среди облаков дозорная на разведывательном змее разглядит послание на голубом фоне океана и ответит, сбросив по кабелю сигнальные кольца. Серебряное кольцо будет означать одиночный город-корабль, золотое – пять судов, а нефритовое – десять.

Адмирал жалел, что не может сам подняться на змее и увидеть вражеский флот собственными глазами. Ни с того ни с сего ему вдруг вспомнилось, как давным-давно, десятки лет назад, он, бывший старший конюх мэра Дзуди, стоял на холме на городской окраине и вытягивал шею, испуганный, но и слегка возбужденный, в ожидании, когда подойдет армия империи Ксана, чтобы подавить в зародыше восстание Куни Гару.

«Лошадей не хватает, – пробормотал он. – Нужны еще лошади».

«Тебе придется обойтись тем, что есть, Тан», – ответил Куни Гару, его друг и тогдашний господин.

Потом были долгие годы, которые он по большей части провел либо в седле скачущей галопом лошади, либо на палубе подпрыгивающего на волнах корабля. И хотя особых богатств адмирал не нажил, воспоминаний он накопил в избытке.

Сегодня из всех крупных военачальников, служивших Куни Гару в ту пору, когда он еще не был императором Рагином, остались лишь он и Пума Йему. И один только Тан Каруконо знал Куни во все периоды его жизни: проказником-мальчишкой, уличным хулиганом, мелким чиновником Ксаны, атаманом разбойников, самопровозглашенным герцогом, деятельным мятежником, не вписывающимся ни в какие привычные рамки королем Тиро и, наконец, императором Дара. Он не только наблюдал за тем, как этот человек рос и мужал, превращаясь в легенду, но и сам сыграл определенную роль в этой эпической драме; Тан Каруконо всю свою жизнь, включая и преклонные годы, посвятил служению Куни Гару и сохранению его наследия.

Тех, кто сражался рядом с ним и за него, адмирал знал лучше, чем свою собственную семью, и нисколько не сожалел о сделанном много лет назад выборе. Он не раз становился свидетелем того, как старые товарищи взлетают высоко, подобно фейерверкам в новогоднюю ночь, а потом впадают в опалу. Он помогал Куни Гару строить империю, а потом защищать ее от сменяющих друг друга врагов: жестокой Ксаны, гордого Гегемона, бессовестных мятежников, норовивших разодрать творение Куни на куски, безжалостных льуку с их огнедышащими чудовищами, недальновидных бюрократов, ставящих превыше всего сиюминутную выгоду…

Тем не менее, несмотря на постоянную борьбу и череду изматывающих неудач, вопреки мерзостям дворцовой политики и не утихающей боли от потери старых друзей, Тан Каруконо никогда не поддавался отчаянию. Он сражался не за Дом Одуванчика – ни один мужчина, женщина или даже целая династия не стоили того, – но за воплощение мечты о счастливом Дара.

Глянув искоса на крошечную смазанную точку парящего в высоте воздушного змея, похожего на хищную птицу, адмирал вздохнул. Ему самому хотелось быть пилотом, но он знал, что суставы у него, увы, не слишком подвижны, движения замедленны, да и зрение уже не такое острое. В душе Тан Каруконо по-прежнему оставался все тем же бесстрашным юнцом, готовым ринуться за своим повелителем в любую битву, невзирая на количество врагов, но возраст – это безжалостный противник, перед которым даже ему не устоять.

Спазм бессильного страха сжал сердце. Ах, возраст, неумолимый возраст! Один за другим боевые товарищи, вместе с ним ходившие в походы и участвовавшие в сражениях этой самой долгой из военных кампаний, отступали в тень: амбициозный Тэка Кимо, пронырливый Рин Кода, бесстрашный Мюн Сакри, преданный Дафиро Миро, несравненная Гин Мадзоти, даже сам легендарный Куни Гару… Иногда Тан чувствовал себя невероятно одиноким, последним представителем исчезающего племени, вымирающего поколения. Неужели все воспоминания, вся эта невидимая сокровищница знаний о том, как построить и сохранить при помощи меча империю, умрет вместе с ним?

Но ведь именно сейчас эта мудрость, этот боевой опыт требуются Дара сильнее всего. Императрица Джиа, всегда с подозрением относившаяся к полководцам, развеяла по ветру наследие покойного мужа, трусливо подписав мирный договор: она отдала чужеземным захватчикам часть империи и обрекла население Неосвобожденного Дара на рабство и истребление со стороны льуку. За годы, последовавшие после смерти Куни Гару, в условиях неуклонного стремления Джиа ослабить военных и лишить их средств, Тан Каруконо не пренебрегал никакими бюрократическими уловками и даже не боялся выставить себя в роли наглого попрошайки, лишь бы только сохранить тень той великой армии, которую создала маршал Гин Мадзоти.

Без поддержки императрицы отважный Фиро, достойный наследник своего отца, не имеет достаточно снабжения и солдат, чтобы возродить мечту Куни. Тан Каруконо полагал, что преодолеть подобные затруднения невозможно, но молодой император развеял его заблуждения. Полагаясь только на себя и на горстку мудрых советников, Фиро разработал дерзкий план по достижению цели, и адмирал был готов предоставить в его распоряжение свои наставления и опыт. В конечном счете разве Куни, начиная в свое время восстание, не поступил точно так же, как и его сын сейчас…

Легкий вибрирующий звук вывел адмирала из задумчивости. Сердце Тана екнуло, и он ладонью прикрыл глаза от солнца, в надежде разглядеть блеск спускающихся колец, чтобы еще до их падения расшифровать сообщение. Интересно, сколько колец и какого цвета он увидит: зеленый свет нефрита, блеск золота или холодное сияние серебра?

Однако из дымки показалось одно-единственное крошечное кольцо. Оно вибрировало на шелковом канате, свистя все громче по мере приближения, и прежде, чем адмирал успел толком его разглядеть, ударилось о бронзовую пластину внизу, что вызвало густой, раскатистый звон.

Дюжие матросы, отдыхающие у гандшпугов кабестана, напряглись в безмолвном изумлении. Тан Каруконо бросился к пластине, дабы убедиться, что глаза не обманули его.

Нет, все правильно: кольцо было толстым и черным, сделанным из железа.

– Спросите По снова! – крикнул он сигнальщикам. – Скажите ей, пусть тщательно все проверит!

Спустя время, достаточное, чтобы успел закипеть чайник, с неба прилетело второе кольцо и ударилось о первое.

И снова черное железо.

«Ты сделала это, Тэра. Тебе удалось».

Тан Каруконо облегченно выдохнул, сам не подозревая, что, оказывается, не дышал столь долго. Напряжение схлынуло с такой силой, что он пошатнулся и едва удержался на ногах.

– Адмирал! Адмирал! – Моряки «Тору-ноки» бросились к нему. – Что с вами?

– Со мной все хорошо, – заверил их старый воин. В голосе его слышался смех, хотя по морщинистым щекам текли слезы. – Опускайте змея, чтобы По могла отдохнуть: она слишком долго пробыла на холоде. Следите за тем, чтобы мы оставались незамеченными с корабля льуку. Через час сделаем еще одно, контрольное наблюдение.

Но в глубине души Тан уже понимал, что доверие императрицы Джиа и секретаря предусмотрительности Дзоми Кидосу оказалось не напрасным. Великая принцесса Тэра справилась с возложенной на нее миссией, и император Монадэту получил в итоге свою войну.

Железное кольцо означало, что ни один корабль льуку не прошел через Стену Бурь.

– Не стоит смотреть так безутешно, Тацзу. Знаю, ты надеялся, что придет новое подкрепление льуку, а потому хаоса и убийств станет еще больше.

– У меня и без того полным-полно забот с моим высоко парящим братцем. И почему это вечно говорят, будто я баламучу воду? Когда речь идет о том, чтобы устроить бардак, смертные и сами отлично с этим справляются. Кого мне жалко, так это тебя. Ты же до последнего надеялся, что сможешь тайно поддержать Танванаки, помочь ей одолеть брата и пробудить в ней совесть, как только она укрепит свое положение в Укьу-Тааса и проникнется благодарностью к богам и народу Дара за помощь. Так ведь?

– Я давно уже научился не строить столь далеко идущих грандиозных планов. Это верный путь к безумию.

– Вотан! Вотан!

Кутанрово стояла неподвижно и молча, как риф посреди моря, пока воины старались привлечь ее внимание.

Первоначальные донесения впередсмотрящих мало что значили. Флот Кудьу Роатана мог просто находиться слишком далеко, чтобы быть видимым. В конечном счете, если верить вычислениям рабов-мыслителей из числа дара, проход в Стене Бурь должен был сохраняться почти до самого вечера.

И Кутанрово распорядилась, чтобы торжества на «Даре Торьояны» продолжались, чтобы было больше молитв и плясок, больше кьоффира и тольусы.

Однако по мере того, как время шло, а донесения дозорных оставались прежними, она стала замечать, что настроение среди команды меняется. Появились сомнения, люди стали выказывать неуверенность и страх. Требовалось что-то предпринять.

С большой помпой на палубе города-корабля приготовили двух гаринафинов, чтобы отправить их на разведку к проходу в Стене Бурь. Согласно первоначальному плану, поднять гаринафинов в воздух должны были после обнаружения флота льуку. Эта демонстрация была призвана дать всем понять, что Танванаки полностью контролирует ситуацию и вновь прибывшим не стоит чувствовать себя по-хозяйски на землях, подвластных молодой пэкьу. Но жизнь внесла коррективы в ее планы, так что сейчас подобными расчетами политического характера следовало пренебречь.

После нескольких часов бесплодных поисков экипаж первого гаринафина вернулся, не сообщив ничего нового: никаких признаков флота Кудьу ни по ту ни по эту сторону Стены Бурь не наблюдалось.

Кутанрово распорядилась раздать остатки кьоффира, чтобы поддержать веселье, и приказала отправить еще одного гаринафина продолжать поиски. В ответ на робкое замечание командира первого экипажа, что они обнаружили поблизости рыболовное судно дара, Кутанрово лишь раздраженно отмахнулась. Не время сейчас беспокоиться из-за какой-то шаланды дара-рааки.

«Где же флот льуку?»

В глубине души Кутанрово уже знала ответ. Тан не сомневалась, что все они – начиная с ее непреклонных сторонников и вплоть до соглашателей вроде Гозтан Рьото и даже пэкьу Танванаки – стали жертвами самообмана. Они ошибочно решили, что черепашьи панцири с выгравированными на них гаринафинами были отправлены Кудьу как предвозвестие прихода нового флота. Но какими доказательствами подтверждался этот вывод?

И сейчас, в холодном свете отрезвляющей реальности, Кутанрово поняла, сколь наивны были их надежды. Ну разве мог Кудьу без помощи математиков Дара произвести сложные запутанные вычисления, позволяющие дара-рааки предсказать поведение загадочной Стены Бурь? При всем презрении к варварам-туземцам, тан признавала, что в их способах познания мира содержится своего рода магия, недоступная шаманам льуку.

Вместо того чтобы посмотреть правде в глаза, Кутанрово и остальные обитатели Укьу-Тааса потчевали друг друга мечтами и иллюзиями. То была коллективная галлюцинация, подпитываемая прихотью сознания.

Между тем вернулся второй гаринафин. В свете клонящегося к заходу солнца он грузно шлепнулся на палубу и от изнеможения лишился чувств. Пляшущие шаманы, вспотевшие барабанщики и багровощекие трубачи стихли, тоже устав до предела. Даже кьоффир не мог уже поддерживать бодрость духа. Все взгляды сосредоточились на команде гаринафина.

Всадники медленно слезли, и, хотя сам их вид уже достаточно красноречиво обо всем говорил, воины ждали. Пока ничего не высказано вслух, отчаяние еще можно спрятать за неоправданной надеждой.

Члены экипажа подошли к Кутанрово, облаченной в свою жуткую, постукивающую черепами накидку лурона-рьо-луротан, и опустились на колени.

– Какие новости? – прохрипела тан.

Наездники переглянулись, а потом молча посмотрели на нее. Лишь слезы катились по лицу каждого из них.

Потом они все-таки заговорили, но Кутанрово пропускала их слова мимо ушей. Какой прок слушать описание того, сколь долгой и трудной была их миссия? Или как они парили над пустынным океаном, вглядываясь во все стороны так напряженно, что глаза наездников почти ослепли от бликов на спокойной воде? О том, как близко подходили они к исполинским стенам из воды и ветра на краях прохода в надежде разглядеть остатки кораблекрушения, увидеть хоть какой-нибудь знак того, что они верили не просто в миф, не в фантазию.

– Вотан! Вотан!

Кутанрово стояла неподвижно, глядя, как среди ее собственной беспокойной команды назревает шторм. Она слышала шепотки, что боги этой земли наказывают льуку за жесткое обращение с местными; робкие предположения, что продолжавшие молиться здешним богам поступали мудро; сбивчивые суждения о том, почему боги родной страны оставили их в этом негостеприимном чужом краю, полном враждебных орд.

– Вотан! Вотан! Где же флот? Где подкрепление?

Тан хорошо представляла, как поведет себя Танванаки, когда поймет, что случилось. Восхождение Кутанрово основывалось на призраке флота, который так и не материализовался. Пэкьу взвалит на нее всю вину за то, сколь плачевный оборот приняли события, и под этим предлогом отстранит Кутанрово и ее непримиримых союзников от власти.

Затем Гозтан Рьото со своими дружками, без сомнения, возродят идею взаимовыгодного мирного сосуществования с дара-рааки, будут вновь развращать льуку туземным влиянием, предоставят марионеточному императору Такэ больше полномочий. А потом? Что будет дальше? Даже трусливая императрица Джиа не преминет воспользоваться моментом их вящей слабости, чтобы напасть, чтобы убивать льуку и сбросить врага в море.

Неизбежная утрата с таким трудом завоеванной власти мало заботила Кутанрово – воин постоянно рискует и принимает последствия своих шагов, – однако неизбежную катастрофу, грозящую Укьу-Тааса, следовало предотвратить любой ценой. Не важно, какую боль придется претерпеть лично ей, она должна спасти свой народ.

– Вотан! Вотан! Проход в Стене Бурь закрывается! Что же нам делать?

Кутанрово встрепенулась, словно бы стряхивая с себя кошмарный сон, и вгляделась в даль. Две разделенные части Стены Бурь ползли навстречу друг другу, ну прямо как половинки занавеса в конце туземной пьесы – вот еще одна проклятая традиция дара-рааки, которую следует выжечь огнем.

«Однако… в их дурацких историях содержится зерно истины: дара-рааки говорят, что всегда есть второй акт, не так ли? Это… это все равно как победа Кикисаво и Афир после ужасов конца Пятой эпохи».

Кутанрово воздела руки, и какофония на палубе смолкла.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! – проговорила она. Братья и сестры. Так некогда пэкьу Тенрьо начал свою знаменитую речь, вдохновившую подавленный народ вершить возмездие, именно так каждый великий герой льуку открывал танец слов, что поведет людей из тьмы холодной ночи в яркий свет утра. – Теперь нам предстоит самое трудное испытание с тех пор, как мы впервые увидели здешние острова. Ибо, увы, стало ясно, что подкрепление из-за Стены Бурь не придет, помощи из родной земли не будет.

Все слушали как завороженные, с каменными лицами. Хотя Кутанрово лишь озвучила то, о чем все и так уже думали: облечение правды в дыхание мысли произвело действие, потрясшее воинов до глубины души.

– Я знаю, что на сердце у каждого из вас тяжело, а тело устало. Знаю, что вы полны сомнений и вопросов. Как без подкрепления одолеть лукавых варваров, которые плодятся, словно лунношкурые крысы? Как противостоять их бесчисленным ордам, пусть даже один воин-льуку стоит десяти, нет, даже сотни дара-рааки? Даже могучую скалу подтачивают бесконечные приливы, даже храбрый волк не в силах победить тысячу блеющих овец, навалившихся на него бездумной, трусливой отарой. Не выбрали ли мы неправильную тропу? Не желают ли боги покарать нас?

Шаманы, таны, наро и кулеки ловили каждое слово тана. Каким-то образом страхи, коренившиеся в их сердцах, будучи высказаны вслух, становились менее пугающими.

– У меня нет ответов на эти вопросы, вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса. Одним только богам известно будущее, а они воистину могли оставить нас.

Толпа возбужденно загудела. Кутанрово говорила вещи, которые не произносят вслух.

– Однако надеяться нам следует не на богов, а исключительно на самих себя. В отчаянные времена нам ни в коем случае нельзя забывать, кто мы есть. Помните, как давным-давно Кикисаво и Афир стояли в этом мире – голые, без оружия и шлемов, без союзников и скакунов? Помните, как пэкьу Тенрьо оказался некогда перед лицом флота, какого ни один льуку не видел прежде: каждый корабль больше самого громадного из китов, каждый полон варваров, которые размахивают оружием, несущим смерть издалека, таким же ужасным и могущественным, как оружие конца Пятой эпохи? А теперь скажите: охотно ли боги стали помогать Кикисаво и Афир? Разве боги подсказали тогда пэкьу Тенрьо, что нужно делать?

Толпа изумленно застыла. Кутанрово словно бы открыла им новый способ смотреть на мир. Даже шаманы не возражали, хотя заявление тана и подрывало их авторитет.

– Нет! – взревела Кутанрово. – Боги не помогали нашим предкам до тех пор, пока эти предки не доказали, что не нуждаются в них! Кикисаво и Афир бросили богам вызов и одолели их благодаря хитрости и отваге, а пэкьу Тенрьо поработил чужеземцев с помощью вполне земной смекалки и обычной человеческой доблести. Эти истории у нас в крови, они подтверждение нашей природы: мы народ, способный одолевать богов и демонов самостоятельно, без чьей-либо помощи. Мы заслужили страх наших врагов и доверие небесных сородичей! У пэкьу Тенрьо был боевой топор, именуемый Лангиабото, и, хотя ныне он покоится на дне моря, его дух, дух уверенности в себе, наполняет нас. Даже если боги покинули нас, мы не перестаем быть самими собой. Тен дьудьу диакьога?

Кутанрово замолчала в ожидании ответа. Однако услышала лишь разрозненные и колеблющиеся голоса.

– Тен дьудьу диакьога? – спросила она снова, уже громче.

На этот раз толпа отозвалась более дружно и охотно.

Лицо ее побагровело от натуги, когда она в третий раз выкрикнула во все горло:

– Тен дьудьу диакьога?

Ответный хор грянул уверенно и мощно, как если бы множество ручейков слились в одну могучую реку:

– Льуку кьо!

Кутанрово повернулась и отдала своим охранникам новые приказы. Когда те побежали исполнять их, тан снова обратилась к толпе:

– Ответ на каждый новый вызов можно найти в нашем прошлом, в историях, что передаются из поколения в поколение через живое дыхание. Варварам же не на что полагаться, кроме сделанных из воска мертвых слов-шрамов своих предков – бессмысленных, как следы стада туров, прыгающего с обрыва; мерзких, словно навоз муфлонов у водного пузыря в травяном море; безжизненных, как обугленные тушки куропаток после степного пожара; бездыханных, словно трупы лунношкурых крыс, погребенных в обвалившихся норах. Что мы сделаем с дара-рааки? Что делает саблезубый тигр с оглушенным его молчаливым ревом теленком? Что делает волк с трепещущим от страха ягненком?

Толпа взревела, затопала ногами, застучала оружием по мачтам и планширям.

– Мы убьем их! Выпотрошим! Зажарим!

Появилась охрана Кутанрово, расталкивая толпу. Двое воинов в первом ряду несли большую деревянную бочку. За стражниками плелись два десятка закованных в цепи рабов-дара: их на корабле использовали как поваров, чернорабочих, конюхов гаринафинов, а также для плотских утех воинов.

– Что мы сделаем с ними? – снова спросила Кутанрово.

– Дара-рааки нужно истребить! Так истребим же их! Убьем! УНИЧТОЖИМ!

Кутанрово вскинула кулаки и ударила ими друг о друга. Потом сделала несколько шагов назад, и ее накидка из черепов отозвалась стуком. Стражники вывели скованных рабов на бак, где они и стояли, едва ли осознавая, что происходит. Деревянную бочку установили перед Кутанрово и сняли с нее крышку.

Тан опустила в бочку руки и стала пригоршнями доставать оттуда яркую сочную тольусу из Дара, единственный благословенный плод этой богом забытой страны, и бросать ягоды в толпу:

– Пируйте же, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса! И проявите свою истинную природу!

Разгоряченная толпа ринулась вперед, хватая ягоды, ловя их в воздухе или подбирая с палубы, пока не затоптали. Во время Праздника зимы такого запаса тольусы хватило бы на несколько дней для тысяч человек, но теперь он был поглощен командой одного корабля всего за один лишь вечер.

По мере того как сок тольусы будоражил кровь и насыщал умы видениями славных битв, воины накинулись на перепуганных рабов. Крики и жалобные вопли наполнили воздух: льуку били, пинали, кусали несчастных и рвали их на части. Вскоре рабы из Дара скрылись под кровавой массой когтей и зубов.

Когда волна отхлынула, невольники исчезли. Кто-то из воинов-льуку сжимал в руках оторванную конечность или кусок мяса, у многих кровь капала с губ, по палубе разливались красные лужи.

Кутанрово шагнула вперед, наклонилась и подняла оторванную голову. В тех местах, где плоть была обгрызена, белел череп. Тан продела через глазницу кусок веревки из сухожилий и подвесила новый кровавый трофей к своей накидке.

– Тен дьудьу диакьога?

– Льуку кьо!

«Кто не нуждается в милостях богов? – Народ льуку!»

Облака бежали по небу, не приобретая никакой формы. Стена Бурь сомкнулась, да и в самом Дара тоже назревал шторм. Однако воля богов, как местных, так и всех иных, оставалась по-прежнему туманной.

Глава 18

Заговорщики

Гинпен, шестой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Исторически сложилось так, что Гинпен никогда не был крупным торговым центром. Ученые-моралисты презирали коммерцию, видя в ней занятие, недостойное высокообразованных жителей Хаана. Правившие в Хаане короли Тиро облагали порт высокими налогами и не прилагали должных усилий к его реконструкции и расширению.

Ксанское завоевание, когда большая часть хаанского флота затонула в гавани, только усугубило нежелание горожан использовать морские пути. В правление императора Рагина пришлось не один год убирать завалы и углублять дно, чтобы очистить акваторию от обломков и обеспечить полный доступ к докам.

Однако миссия по доставке дани на завоеванные острова Руи и Дасу придала Гинпенскому порту новую значимость. Страх перед вторжением льуку побудил императрицу Джиа вкладывать значительные средства в Гинпен, дабы превратить его в базу флота. То было одно из немногих военных предприятий, снискавших у нее одобрение. Гавань углубили, пристани расширили так, чтобы они могли принимать большие военные корабли с низкой осадкой и торговые суда. Для хранения отправляемых в Неосвобожденный Дара товаров построили громадные склады, а для переноски этих товаров наняли целые армии грузчиков.

Раз уже вся эта инфраструктура была создана, неразумно было оставлять ее незадействованной в течение большей части года, в промежутках между доставками дани. Поскольку, согласно Кодексу гражданской службы (именно так назывался документ, на основании которого принимались решения о перемещении и повышении имперских чиновников), одним из важнейших критериев оценки этих самых чиновников являлось экономическое процветание вверенных им регионов, каждый из чередой сменяющих друг друга губернаторов Хаана и градоначальников Гинпена искал способы более эффективного использования огромного современного порта. В этом устремлении им помогала разумная налоговая политика Имперского казначейства, разработанная премьер-министром Кого Йелу: правительство всячески поощряло развитие торговли, дабы сделать Дара более устойчивым против стихийных бедствий, способствовать тому, чтобы население страны становилось более однородным, искоренять присущие отдельным регионам предрассудки.

В силу всего вышеизложенного Гинпен превратился в один из самых оживленных портов Дара. Даже если город этот и не был таким процветающим, как быстро растущий Димуши или известная древним богатством Тоадза, он, бесспорно, оставил далеко позади элегантный Мюнинг или окутанную туманами Боаму.

Поначалу городские старейшины и задающая моду аристократия видели в наплыве малограмотных, одержимых исключительно прибылью дельцов угрозу образу Гинпена как центра учености: купцы нанимали множество слуг и платили им более высокое жалованье, отчего в город в расчете на лучшую жизнь хлынул поток неотесанных крестьян и рабочих. Но со временем, по мере того как мудрые имперские чиновники побуждали торговцев делать щедрые взносы на развитие гражданских и религиозных институтов Гинпена, общественное мнение начало меняться. Благодаря деньгам, которые жертвовали коммерсанты, в древних академиях появились современные лекционные залы и оснащенные по последнему слову техники лаборатории (мощные производители шелкокрапинной силы стоили недешево). Со всех концов Дара сюда приезжали учителя и основывали частные школы, чтобы преподавать и проповедовать там новые передовые идеи. Перестраивались, расширяясь, уже существующие храмы, и возникали новые святилища. Возводились статуи богов. Самыми крупными из новых культов стали два: посвященные великому исследователю Луану Цзиаджи (многие купцы, бороздившие моря ради прибыли, утверждали, что вдохновляются подвигами этого выдающегося человека) и Мате Цзинду. Почитание Гегемона приобрело небывалый размах как среди моряков торгового и военного флота, так и среди ученых, стремящихся пройти имперские экзамены, поскольку и те и другие провозглашали храбрость главным из достоинств. Ну и конечно, оживленные рынки Гинпена привлекали художников, ремесленников, труппы народной оперы, уличных артистов и изобретателей со всех уголков Дара.

Моралисты, ранее смотревшие на коммерцию свысока, теперь завели речь о новом золотом веке Гинпена, времени небывалого расцвета учености. В глубине души они по-прежнему откровенно презирали торговлю как низменное занятие, однако это не мешало им вовсю наслаждаться ее плодами.

Одним словом, Гинпен, будучи своего рода миниатюрным отражением всего Дара в эпоху регентства императрицы Джиа, являлся превосходной сценой для политической драмы.

Айя Мадзоти, недавно назначенная адмиралом податного флота, не могла понять, как рутинная миссия по доставке дани могла обернуться такими серьезными проблемами еще до того, как нога ее ступила на палубу флагманского судна.

Следуя верхом на коне во главе каравана, сопровождаемого целым полком отборных имперских солдат, в расшитом тысячью одуванчиков с лепестками в форме меча парадном плаще поверх золотых доспехов, под полощущимся над головой гигантским стягом с изображением голубого крубена на красном поле, Айя была живым воплощением величия Трона Одуванчика. Этот день должен был стать днем ее триумфа, полного очищения имени Мадзоти. Она наконец-то оправдала ожидания наставников и учителей. Дочь государственной изменницы назначена адмиралом!

Но вместо того, чтобы ликовать, возбужденная толпа по обе стороны от дороги выкрикивала проклятия в адрес Айи Мадзоти. Солдаты у нее за спиной молча хмурились. А впереди, прямо на дороге, лежала некая молодая чиновница. Чтобы проехать, Айе пришлось бы задавить ее копытами лошади.

Сотни ученых – токо давиджи, кашима и даже несколько пана мэджи – ровными рядами выстроились позади чиновницы, и каждый держал шелковый свиток с крупными логограммами: «предатель», «трус», «смерть лучше позора», «писчий нож рядом с боевым мечом».

А за последней шеренгой ученых Айя видела ряды молчаливо стоящих мужчин и женщин: все в основном среднего возраста, было среди них даже несколько пожилых. Кто-то из протестующих был облачен в домотканую крестьянскую одежду, кто-то в лохмотья, и лишь немногие выглядели преуспевающими ремесленниками или торговцами. Попадались среди них и такие, кто стоял при помощи костылей или на деревянной ноге, у иных вместо руки был протез, а некоторые сидели в инвалидных колясках.

Однако, вне зависимости от финансового благополучия или состояния здоровья, всех этих молчаливых возмутителей спокойствия объединяли решительное выражение лица и деревянные таблички, которые они держали в руках. На табличках этих были обозначены воском различные рода войск и звания: красный цвет указывал на принадлежность к воздушным силам, зеленый – к сухопутным, а синий – к флоту; пять полос соответствовали чину пятидесятника, кружок – сотника, чешуйки крубена в нарастающем количестве – сержанта, капрала и капитана соответственно; меч обозначал солдата или морского пехотинца, весло – моряка, крыло сокола – воздухоплавателя; стилизованный цветок – награду за выдающиеся заслуги или полученные в бою ранения…

То были ветераны войн Дара, и, даже без доспехов и оружия, одним лишь своим дисциплинированным молчаливым строем, они служили для Айи упреком более горьким, чем толпа шумных горожан.

Задолго до этого дня, еще в Пане, Фара предупреждала Айю:

– Ты должна отказаться от нового назначения!

– Это еще почему? – удивилась Айя, задетая тем, что лучшая подруга не рада за нее.

Фара сильно переменилась за два года, минувшие после нескольких весьма насыщенных событиями месяцев в Гинпене, куда она совершила первую свою самостоятельную вылазку из дворца. Девушка по-прежнему с удовольствием подначивала несносного принца Гимото и насмехалась над его дружками, но держалась тихо во время игры в загадки и не интересовалась более сплетнями про смазливых актеров. Мало того, она частенько отклоняла приглашения Айи посетить театр или устроить развлекательную прогулку, ссылаясь на занятость.

Служанки Фары рассказывали Айе, что принцесса рисует, сочиняет стихи и рассказы, играет на музыкальных инструментах и часто ходит одна на рынки, чтобы поговорить с уличными артистами или посмотреть представления бродячих трупп. Айя не понимала, чем привлекают Фару эти плебейские сентиментальные истории. Она вообще не могла взять в толк, что случилось с ее названой сестрой и лучшей подругой, однако чувствовала, что прежней близости между ними, как ни печально, уже нет.

– Ты что, совсем не следишь за политической ситуацией? – спросила Фара. – Да у императрицы Джиа стол ломится под весом петиций из Коллегии адвокатов, осуждающих эту миссию.

– Мне нет дела до того, сколько горячих голов негодуют, выступая против выбора императрицы, – презрительно отмахнулась Айя. – Будучи полноправным регентом, она принимает решения и изъявляет свою волю.

– Все не так просто, – возразила Фара. – Признаться, я толком не разбираюсь в политике и придворных интригах, но, клянусь Близнецами, даже мне под силу понять, что здесь кроется нечто большее, чем просто желание императрицы.

Айе не понравилось, что Фара говорит так… так по-взрослому.

– Я очень благодарна тебе за поучение, мудрая сестрица, – иронически проговорила она. – Кто бы мог подумать, что ты более меня опытна в подобного рода делах.

Однако Фара пропустила ее сарказм мимо ушей.

– Попутешествовав по Дара, я убедилась, что есть много людей, не желающих этого мира. Сообщества ветеранов достаточно влиятельны, а в народных операх все более и более превозносят идею сопротивления.

То была еще одна из произошедших с принцессой перемен. Фара частенько предпринимала долгие поездки: в Гинпен, Боаму или даже в отдаленные деревушки в Фасе и Риме. Вроде бы это делалось с целью навестить вдову Васу или дальних родственников по материнской линии, но когда Айя пыталась более подробно расспросить подругу, та давала ей довольно расплывчатые и уклончивые ответы. Заинтригованная, Айя решила злоупотребить своей властью (она командовала силами, ведущими борьбу с пиратством) и поручила «предусмотрительным» наблюдать за принцессой во время этих вояжей, якобы для предотвращения попыток ее похитить. Из докладов «предусмотрительных» следовало, что Фара проводит много времени среди беглецов из Неосвобожденного Дара, которые расселились по всему северному берегу Большого острова, создав крошечные общины.

– Кому есть дело до каких-то престарелых ветеранов? – хмыкнула Айя. – Быть или не быть войне, решает тот, кто держит в своих руках печать Дара, а дело армии – исполнять волю суверена. К тому же это новое назначение – большая честь. Я буду самым молодым командиром, которому вверен флот такого размера!

– Но этот флот предназначен для того, чтобы доставить льуку дань и договор, условия которого равносильны капитуляции… – Фара помедлила. – Едва ли сие можно считать… честью.

– С чего это ты взяла? – Лицо Айи вспыхнуло. – «Достичь мира, не устроив бойни, – величайшая из побед» – так говорила моя мать. Даже если моя миссия будет заключаться лишь в том, чтобы передать послание, это все равно очень важное назначение и решающий этап в моей военной карьере.

– С каких это пор тебя стала привлекать военная карьера? – недоверчиво спросила Фара. – Это Дзоми и Фиро вечно подталкивали тебя, убеждая в необходимости исполнить свое предназначение. Но ты не должна проживать историю, которую рассказывают о тебе другие.

«Фара отчасти права, однако она не понимает меня. Вернее, понимает, но не до конца», – подумала Айя.

Айя Мадзоти неохотно спешилась и подошла к лежащей на дороге женщине. Несколько шагов пешком дались ей не без труда: золотые доспехи и обтягивающая их шелковая накидка были красивыми, но не слишком удобными.

Эта молодая чиновница, кто бы она ни была, явно верховодила участниками протеста.

Айя попыталась склониться в мипа рари, но обнаружила, что жесткие доспехи не позволяют ей этого сделать. Сделав в уме зарубку внести изменения в костюм – вернее, в мундир – для большего удобства и свободы движений в будущем, она неловко наклонилась и положила ладони на колени.

– Полагаю, произошло какое-то недоразумение, – начала Айя, стараясь подражать премьер-министру Кого Йелу, который всегда держался властно, но не надменно, твердо, но с пониманием. – С личного одобрения и по непосредственному указанию императрицы Джиа мне поручена миссия величайшей важности, исполнение каковой задерживать нельзя. Прошу вас не мешать мне. А если имеются некие обиды, к которым вы хотели бы привлечь внимание…

– Никакого недоразумения здесь нет, – перебила ее чиновница, лежа на земле. – Наша цель как раз и заключается в том, чтобы помешать вам, не позволив исполнить изменническую миссию.

У Айи вспыхнуло лицо. Слова дерзкой женщины задели ее. Она недаром упомянула о том, что предстоящая миссия одобрена лично императрицей Джиа. Препятствовать монаршей воле равносильно государственной измене, однако чиновница упрекнула в измене ее саму.

«Что за нелепое обвинение!»

– Как вас зовут? – ледяным тоном осведомилась Айя.

– Рэдза Мюи, – ответила молодая женщина. – Я удостоилась ранга пана мэджи по результатам последней сессии Великой экзаменации, а в данный момент служу секретарем магистрата Дзуды в Гинпене.

– Как же, я вас помню, – выпалила Айя. – Это же вы тогда… – Она не договорила.

– Все верно, ваше высочество, – сказала Рэдза с улыбкой. – Это я была той самой смутьянкой, что подбила ученых на протест против необдуманной попытки секретаря Кидосу запретить использование логограмм ано на Великой экзаменации. Как вы уже наверняка убедились, я не боюсь указывать на ошибки, допущенные властями предержащими, даже если это ошибки совершила сама императрица.

– Ада-тика, ну почему ты не можешь просто порадоваться за меня? При всей противоречивости мирного договора, сам факт, что выбрали именно меня…

– Да ведь как раз поэтому я и беспокоюсь!

Айя прищурилась:

– На что ты намекаешь?

Фара в огорчении заломила руки:

– Как думаешь, почему для этой миссии выбрали именно тебя?

– Потому что я весьма подкованный теоретик, а также способный полевой командир. – Айя помедлила. Со времени разорения пиратского гнезда на архипелаге Яйца Шелкопряда и вызволения оттуда похищенных ремесленников на Айю Мадзоти возлагали все большую ответственность, несколько раз повышая ее в звании. Вот этот самый первый антипиратский рейд можно было назвать настоящей победой. Прекрасно понимая, что вклад Фары в тот первоначальный успех никак не меньше ее собственного, Айя продолжала упрямо стоять на своем, всем сердцем желая поверить в историю, которую сама рассказывает. – Среди молодого поколения военачальников нет никого, кто мог бы похвастаться подобными достижениями. Даже саркастические донесения Гори Рути, которого приставили ко мне в качестве наблюдателя, и то не настроили императрицу против меня…

– Ох, Айя, неужели ты до сих пор полагаешь, будто то, что ты сделала или не сделала, имеет значение? Ты и в самом деле считаешь, что роль здесь сыграли твои победы? – Фара помолчала, и страдание исказило ее черты. – На самом деле тебя выбрали, потому что Луан Цзиаджи и маршал Гин Мадзоти – это символы сопротивления Дара чужеземному вторжению. Твоя мать убила пэкьу Тенрьо, а твой отец обманул его и запер льуку здесь, лишенных подкрепления. Послать тебя, их родную дочь, в качестве эмиссара, доставляющего дань захватчикам, равносильно признанию полного нашего подчинения и покорности льуку.

– Так ты думаешь, что меня избрали как символ? Исключительно из-за родителей? – На лице Айи неверие смешалось с болью. – Да как ты можешь так говорить? А я-то считала тебя своей подругой.

– Я и есть твоя подруга. И именно поэтому говорю то, что тебе не нравится слышать, – пояснила Фара. – Я понятия не имею, почему моя тетя-мать проявляет такую настойчивость, отправляя мирное послание льуку… Но зато знаю, что символ – это уже не личность, но орудие…

– Так я, по-твоему, бесполезна и глупа? – скривилась Айя. – Высокого же ты мнения о своих друзьях, нечего сказать!

Фара с досады топнула ногой:

– Послушай меня! Ты здорово влипла, ввязавшись в политическую игру, которой ни одна из нас не понимает. Если с этой миссией вдруг что-то пойдет не так, из тебя получится удобный козел отпущения. В том случае, если верх возьмут сторонники войны, у них не будет лучшего способа отпраздновать победу, как похоронить тебя – символ умиротворения льуку. Делай что хочешь, но любой ценой откажись от этой фальшивой почести. Притворись больной, подстрой травму – словом, что угодно…

– Послушать тебя?! – Айя горько рассмеялась. – О мудрая и проницательная имперская принцесса Фара, раз уж я оказалась столь недостойной и не заслужила оказываемых мне почестей, то, будь любезна, просвети меня: а чего добилась в жизни ты – самостоятельно, без помощи своего высокого происхождения?

– Я никогда и не претендовала… – Фара стиснула зубы, а потом тяжело вздохнула и немного помолчала. Когда она заговорила снова, голос ее звучал ровно, но отстраненно: – Мне прекрасно известно, что способности мои ограниченны. У меня нет ни энергии, ни желания следовать по стопам отца. Вот почему я держусь в стороне от конфликта между Фиро и императрицей…

– Да ты просто-напросто киснешь из-за глупого мальчишки, который любит тебя не так сильно, как ты его! Ты выглядишь жалко, ибо уподобилась одуревшим от любви девкам, героиням дурацких пьес. – Айя пожалела об этих словах сразу, как только они сорвались с языка, но Фара обидела ее, и ей хотелось отплатить той же монетой. – Ты проводишь целые дни напролет, навещая беглецов, говорящих на наречии острова Дасу, чтобы, беседуя с ними, воображать, будто говоришь с ним. Ты сочиняешь глупые любовные стихи, которые он никогда не прочтет, рисуешь картины, которые никто даже не понимает…

Фара сжалась, как если бы ее ударили.

– Ты… ты даже понятия не имеешь, о чем говоришь… Это нечестно!

– Ты, может, и рада довольствоваться своей безответной любовью, ничего не делая и проводя жизнь в тени отцовской славы, но у меня все иначе! Моя фамилия – вот причина, по которой я обязана принять эту миссию.

– Я… я не понимаю.

– Моя мать погибла, сражаясь за Дара, но на имени ее до сих пор красуется навешенный придворными историками ярлык предательницы! – выкрикнула Айя. – Где уж тебе понять, что значит быть дочерью Гин Мадзоти!

Она смолкла, не в силах продолжать. Да, Фара не знала своей матери, умершей в родах, – это верно. Но Фара росла в окружении родных братьев и сестры, а также тетушек, сидела на коленях у любящего отца, всегда находившего время рассказать дочери сказку или поинтересоваться, выполнила ли она домашнее задание. Фара понятия не имеет, что значит расти во дворце одной, когда твой отец неизвестно кто, а мать вечно на войне или занята государственными делами. Даже когда Гин была жива, она служила для дочери этаким символом, суровым голосом, вечно требующим соблюдать дисциплину. Великая маршал Мадзоти была для Айи скорее недосягаемой величественной фигурой, которую девочка знала по приукрашенным легендам из уст восхищенных генералов и робеющих придворных, чем родным человеком. Ближе всего к матери она чувствовала себя, когда много лет спустя после смерти Гин Мадзоти работала над ее сочинением «Искусство войны».

Айе чуть ли не с пеленок упорно внушали: «Твоя мать – выдающийся стратег, величайшая воительница всего Дара. Она – истинное воплощение мутагэ. Тебе следует гордо нести фамилию Мадзоти и всячески стараться быть достойной ее».

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

А потом все рухнуло: мать низложили, заточили в тюрьму, опорочили. В мгновение ока она лишилась всего.

– Мамино поместье – которому предстояло стать моим – отобрали у нас вместе с добрым именем! – вскричала девушка, не в силах выразить свои чувства, ибо любые слова в данном случае подходили плохо, будучи лишь бледной тенью невыразимых ярости и стыда, борющихся в ее сердце.

– Ах, Айя… – Голос изменил Фаре. – Ты не знаешь… Жаль, что я не могу… Не стоит верить всему…

– О чем ты говоришь?

Фара беспомощно поникла:

– Мне достоверно известно, что маршал Мадзоти не была изменницей.

– У тебя есть доказательства этого?

– Нет. – Она сокрушенно покачала головой.

Откровение Фары показалось Айе жалким бесполезным лепетом. Ну что такого особенного может знать эта избалованная, выросшая в тепличных условиях принцесса? Разве способна она понять, что чувствует Айя?

Легко ли смириться с тем, что твоя знаменитая мать оказалась государственной изменницей? С другой стороны, как тут не поверить, если все вокруг твердят об этом? Мама ведь тоже поначалу говорила, что обвинения ложны, но в конце концов все-таки пошла воевать за Трон Одуванчика, не требуя, чтобы ее имя обелили. Какой еще вывод могла сделать Айя, кроме того, что маршал Мадзоти и впрямь опозорила свое имя и предала те самые идеи, уважение к которым настойчиво внушала дочери?

Даже Дзоми Кидосу, раскаявшаяся в своем обвинении и со слезами молившая Гин Мадзоти о прощении, после гибели маршала упорно избегала обсуждать истинную подоплеку событий. «Иную правду лучше не знать» – это было самое откровенное заявление Дзоми на сей счет. Какое мрачное утешение должна была предположительно получить Айя от таких слов?

Ей оставалось лишь попытаться выстроить заново все, что разрушила мать, вернуть то, что она потеряла. Дочери приходилось, к добру или к худу, проживать историю, которую рассказывали о ее матери другие. Гин Мадзоти была гениальным полководцем, однако, увы, не отличалась преданностью, – таким оказалось наследие, которое Айе следовало принять, а потом, сделав соответствующие выводы, исправлять положение.

Не было для нее иного пути в жизни. Совсем никакого.

– Я не знаю, что побудило маму взбунтоваться, но даже смерть не смывает пятно измены с последующих поколений. – Айя резким движением руки смахнула с глаз слезы. – Но теперь у меня появился шанс подняться в ряды доверенных военачальников империи, доказать, что мое происхождение не бросает тень на честь, восстановить имя Мадзоти в Зале мутагэ. Как могу я отказаться от этого?!

Теперь все это казалось далеким воспоминанием.

Айе представлялось, что доставить в Крифи дань и скрепленный печатью договор будет просто: ведь даже самые отчаянные пираты не решатся напасть на имперский податной флот, не правда ли?

Она никак не ожидала, что столкнется с такой огромной толпой, что ее миссия будет провозглашена изменнической. Айя Мадзоти оказалась одинокой лодкой, которую швыряли мощные волны бушующего вокруг протеста.

Откуда взялись вдруг все эти ветераны? Кто собрал тут ученых? Почему Рэдза Мюи так упряма?

Пан, месяцем ранее

После того как адмирал Тан Каруконо вернулся с новостями, что никакие подкрепления льуку из-за Стены Бурь не появились, состоялось грандиозное торжество в честь невероятного подвига великой принцессы Тэры. Ей удалось не только пересечь Стену Бурь, но и нанести смертельный удар амбициям льуку в их родной стране.

Но вскоре, как это частенько бывает в таких случаях, присутствующие переключились на обсуждение насущных политических вопросов. Все в Пане ожидали, что Танванаки попросит заключить второй мирный договор. Стратегическая ситуация для нее серьезно ухудшилась, и в этой великой игре в дзамаки у нее попросту не хватало фигур для нового вторжения на главные острова.

Высказывалось множество предположений насчет того, какие уступки могут предложить льуку. Фракция во главе с принцем Гимото предрекала, что Танванаки так проникнется благодарностью за похвальное с точки зрения моралистов миролюбие регента Джиа, что вернет трону Дасу, а то и станет платить Пану дань.

Спустя неделю на борту «Величия королей», быстроходного воздушного корабля, который служил некогда Куни Гару, а потом был захвачен варварами, в Пан прибыл посол от льуку. Он действительно привез предложение продлить мирный договор – при условии, что Дом Одуванчика согласится удвоить все выплаты льуку.

В последовавшем бурном смятении двор разделился на две партии. Одна, возглавляемая губернаторами провинций, процветающих благодаря миру, и чиновниками из высокопоставленных и богатых семейств, ратовала за капитуляцию перед требованиями льуку. Они упирали на то, что десятилетие мира принесло Дара невиданное процветание: урожаи были обильными, торговля развивалась, выросло число ученых, успешно прошедших все ступени имперских экзаменов. И хотя премьер-министр Кого Йелу трижды снижал размеры налоговых податей, государственная казна пополнялась с каждым годом. Так что удовлетворить требования Танванаки будет довольно легко.

– Плоды трудов нашего просвещенного регента не должны быть бездумно брошены в топку ненужной войны, – заявил принц Гимото, подобострастно кланяясь императрице Джиа.

Но другая партия, возглавляемая старыми военачальниками вроде Тана Каруконо и Пумы Йему, а также представителями древней знати, такими, например, как клан Косуги из Хаана, яростно возражала. Смерть императора Рагина до сих пор остается неотмщенной, и народ Неосвобожденного Дара страдает под ярмом льуку. Как может Дом Одуванчика обречь соплеменников жить в страхе и муках, добровольно платя дань той самой власти, которая всячески угнетает несчастных? Довольно уже наслаждаться роскошью и бездействовать! Теперь, когда Дара стал сильнее и богаче, чем десять лет назад, пришло время объявить захватчикам войну и освободить жителей Руи и Дасу.

– Долг всех тех, кто живет свободно, сражаться за своих собратьев, страдающих от тирании и угнетения! – страстно провозгласил Тан Каруконо, озирая собравшихся министров и генералов: дескать, попробуйте только со мной не согласиться.

Обе стороны взывали к авторитету почтенных философов ано.

Разве не говорил Кон Фиджи, что «главным стремлением мудрого политика должен быть мир»? Война против льуку противоречит принципам морализма.

Но позвольте, не тот ли самый Кон Фиджи утверждал также, что «воистину добродетельный муж не должен укреплять стену, возведенную рабским трудом»? Платить льуку за мир не согласуется с постулатами морализма.

Так-то оно так, но вот Поти Маджи, лучший ученик Кона Фиджи, провозгласил, что наиглавнейшей добродетелью моралиста является забота о простом народе. Война же ведет к тому, что брат разлучается с братом, а муж с женой, поля и рыбачьи запруды пустеют, поскольку земледельцы и рыбаки уходят сражаться. Война – это смерть, увечья, кровопролитие. Ратовать за войну – значит обращаться с народом как с хворостом для костра, разведенного во славу трона. Война противоположна благосостоянию тех, кто лишен голоса и власти, а стало быть, абсолютно безнравственна.

Эй, погодите-ка! Вообще-то, Поти Маджи также говорил, что будет ошибкой считать единственной заботой простого народа стремление к выживанию. Справедливость, будучи высшим принципом существования, имеет также и больший вес в качестве аргумента. Бросить обитателей Руи и Дасу страдать под игом льуку, чтобы остальная часть Дара могла купаться в купленной дорогой ценой роскоши, – это проявление малодушия и эгоизма, не свойственных нашему народу. Выступать против войны – значит вынуждать безголосых хором стенать о несправедливости и обрекать безвластных сносить угнетение. Вот это уж совершенно точно безнравственно.

Три дня бушевали споры на официальном собрании двора, и, хотя в ходе дебатов произносилось множество речей, все понимали, что настоящее соперничество разворачивается не на сцене, а за кулисами. Каждый новый день мира, купленного уплаченной льуку данью, означал еще один день, укрепляющий власть императрицы Джиа (и еще один камушек, мостящий принцу Гимото извилистую дорожку к трону в качестве ее фаворита). Чтобы взять бразды правления в свои руки, Фиро должен был решительно потребовать развязать войну, которая позволит ему преодолеть подвластную Джиа разветвленную бюрократическую систему и стать императором Монадэту не только номинально, но и фактически.

Подразумевалось, что премьер-министр Кого Йелу, будучи архитектором возведенного императрицей Джиа величественного государственного здания, обязан стать предводителем миротворцев, тогда как секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, главная союзница императора при дворе, должна выдвинуться на роль лидера партии войны.

Как ни странно, но и Кого, и Дзоми оба хранили во время дебатов молчание, не высказываясь ни за ни против. Пока императрица Джиа председательствовала на заседаниях, позволяя обеим сторонам провозглашать свою позицию, Фиро по-прежнему оставался в горах Висоти, отказываясь явиться в столицу и открыто противостоять регенту.

Наконец императрица Джиа нарушила свое продолжительное молчание.

– Решение отправляться на войну или искать мира не из тех, что легко принять. Император Рагин говорил, что при принятии любого решения первейшим критерием должно служить благо народа Дара, а следующим по значимости – устойчивость трона. И только если прочие факторы уравновешивают друг друга, могут быть приняты в расчет предпочтения персоны, на этом троне сидящей.

Спорящие чиновники и генералы с досадой переглянулись. Императрица процитировала комментарий Поти Маджи к весьма пространному трактату Кона Фиджи «Справедливый монарх». Но апеллировать в такой момент к великому мудрецу (пусть и через слова Куни Гару, имевшего привычку толковать высказывания древних мыслителей весьма оригинальным, нетрадиционным способом) означало все равно что вообще ничего не сказать: обе стороны могли привести эту цитату в поддержку своей позиции.

– Однако народ Дара – не однородное общество, – продолжила императрица. – Когда на одной чаше весов интересы меньшинства, а на другой – большинства, меньшинство должно уступить.

После того как первоначальное ошеломление прошло, по Большому залу для приемов побежали жадные шепотки, подобные шороху осенних листьев на ветру.

Когда дебаты возобновились, тональность их разительно переменилась. Речь императрицы обозначила конфликт ратующих за мир и за войну партий как противостояние между интересами населения главных островов и обитателей Неосвобожденного Дара.

Сердца Тана Каруконо, Пумы Йему и других полководцев наполнились отчаянием. Возможно ли, чтобы стремление обитателей двух островов обрести свободу было принесено в жертву желанию населения остального архипелага Дара жить в безопасности и достатке? Попросту предложив мерило, дабы взвесить значимость предложений каждой из партий, императрица предрешила тем самым исход дискуссии.

Между тем два необычайно влиятельных в Дара человека, премьер-министр Кого Йелу и секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, по-прежнему в безмолвии стояли по обеим сторонам Большого зала для приемов. Хотя вокруг продолжалось оживленное обсуждение, они избегали встречаться друг с другом взглядами.

Отправленный Дзоми почтовый голубь доставил вести о новом мирном договоре императрицы с льуку в деревушку Тиро-Козо: там, в долине глубоко в горах Висоти, располагался тайный лагерь императора Монадэту.

Дочитав письмо Дзоми, Фиро поднес его к свече и смотрел, как пламя охватывает шелк, а восковые логограммы оплывают и сливаются, превращаясь в бесформенное пятно.

Фиро намеренно не поехал в Пан в момент кризиса. Дворец был для императрицы Джиа все равно что башня в игре в дзамаки, причем она заранее тщательно расставила все фигуры для предстоящей партии. Прямое столкновение, рассудил молодой император, принесет в данном случае больше вреда, чем пользы.

Но за стенами замка имелась более просторная доска дзамаки, а сам Фиро напряженно трудился на протяжении двух последних лет, как в Тиро-Козо, так и за ее пределами. Все это время Дзоми Кидосу и Тан Каруконо тайно учили императора, помогая ему расставлять свои фигуры.

На ум Фиро пришло стихотворение Ра Оджи, весьма почитаемого основателя школы Потока:

В Даму алая птичка фаэдо живет, Три года, в снегах бесконечных, она не поет. Но раз поутру ее голос плывет, Вещая про солнца скорый приход. Тогда замирает природа тотчас И слышится только фаэдо глас.

Даже при наличии самых лучших советников, вести игру – задача государя. Готов ли он вылупиться из кокона напускной незаинтересованности? Сколько можно выжидать, когда наступит его время?

Каковы последствия избранной им тактики? Фиро призадумался. Два года тому назад Дзоми согласилась помочь императору Монадэту создать свою личную армию. Ему многого удалось достичь за это время, но он до сих пор находился в положении более слабого противника. Правда, с каждым днем ситуация менялась к лучшему. Получается, что время работает на него?

Однако, выплачивая льуку по новому договору вдвое больше дани, Дара поможет завоевателям тоже стать сильнее. Каждый минувший день – это день, когда жители Руи и Дасу страдают, умирают, приносятся в жертву ненасытному стремлению к жестокости.

Как там говаривала тетушка Гин? «Самым лучшим в мире планам рано или поздно приходится пройти проверку жизнью».

Кто знает, что пришлось пережить Тэре, какие лишения и страдания претерпеть, чтобы дать ему этот шанс? Так разве может он не воспользоваться возможностью, которую предоставила его сестра народу Дара?

Фиро достал из-под подушки маленький сверток и, развернув его, извлек пучок крошечных золотых булавок. Булавки были четырех видов и все украшены растительными мотивами: листья бамбука, сосновые шишки, цветы сафлора и орхидеи.

Рати Йера жила здесь, в Тиро-Козо, и каждый день работала вместе с ним. Теперь пришло время созвать остальных, чтобы помочь фаэдо расправить крылья. Фиро не ложился всю ночь, его писчий нож лихорадочно кромсал и резал воск. С первыми лучами солнца из укромной долины вылетели три почтовых голубя, каждый нес тонкую бамбуковую трубку, запечатанную воском, в который была закатана золотая булавка.

Первый голубь подлетел к окну маленького домика в Пане. Проворковав несколько раз, он постучал клювом о раму.

Мгновением спустя окно открылось, и из него выглянул весьма необычного вида мужчина, ну просто настоящий клубок противоречий. Волосы его были собраны в двойной пучок-свиток, как у токо давиджи, а длинные усы лихо закручены, как это было модно среди торговцев, презирающих книжное знание. Ярко-синяя мантия из дорогой материи выдавала человека со средствами, но это впечатление тут же рассеивалось, стоило взглянуть на покрывающие одеяние заплатки всех цветов и размеров, эти отличительные знаки нищего. В левой руке он держал писчий нож из отполированной слоновой кости, непременный атрибут члена ученого сообщества, но вот только с лезвия капал не горячий воск, используемый при написании серьезного эссе, а ароматный жир. Очевидно, мужчина воспользовался ножом, чтобы разделать жареного цыпленка, словно простой крестьянин.

То был не кто иной, как Види Тукру, Орхидея, с острым, как клинок, языком.

– Ага! – воскликнул Види. – Как раз к обеду!

Голубь наклонил голову и с укором посмотрел на нож.

– Ой, прости, пожалуйста! Я имел в виду, что ты присоединишься к трапезе, а не разделишь судьбу своего аппетитного кузена. В смысле, голубиное мясо тоже очень вкусное, просто… Не обращай внимания, я говорю ерунду.

Он впустил голубя, поставил перед ним блюдо с зернышками сорго и блюдце с чистой водой, после чего аккуратно отвязал от лапки бамбуковую трубку. Види извлек из нее восковую пробку с булавкой в виде орхидеи, постучал трубкой о стол и развернул выпавший сверток.

Пока птица клевала и пила, он читал.

Два года назад Дзоми привезла в Тиро-Козо Цветочную банду и представила ее участников Фиро, пояснив, что эти четыре весьма оригинальных персонажа могут оказаться для молодого императора незаменимыми союзниками.

Фиро сразу оценил силу Моты, изобретательность Рати, талант Ароны к перевоплощению и энциклопедическую образованность Види, который не только помнил наизусть все законы, но также знал великое множество способов их обойти. Однако значительно больше, чем незаурядные умения и способности членов Цветочной банды, молодого императора впечатлил их отказ сковывать себя рамками условностей и догматической этики моралистов. Обвинение в государственной измене нисколько не пугало эту четверку: они вломились в один из самых засекреченных исследовательских центров империи ради удовлетворения собственного любопытства и исполнения мечты своего друга. Как выразился Види: «Предать друга для меня преступление более тяжкое, чем бросить вызов трону».

Цветочную банду, в свою очередь, покорили искренность Фиро и полнейшее отсутствие в нем высокомерия. Он, как дитя, восхищался изобретениями Рати, решительно соглашался с критикой Види имперской бюрократии, разделял возмущение Моты, которого до слез огорчали несправедливое обвинение маршала Гин Мадзоти в предательстве и полнейшее равнодушие к ветеранам боевых действий, и весело смеялся и искренне удивлялся, когда Арона устраивала спектакли одного актера, изображая всякий раз по дюжине персонажей. Его не заботило, что Рати Йера от рождения принадлежала к райе, этой самой презренной из низших каст. Он не спрашивал, почему Види Тукру не хочет сделать карьеру, сдав имперские экзамены, – подобное поведение большинству людей казалось необъяснимым. Он просил Моту продемонстрировать свое боевое мастерство, после чего обнимал того, как брата, не обращая внимания на, что пот пачкает его мантию. Он восхвалял маски Ароны и с интересом слушал ее лекции по истории театра, никогда не видя в ней дешевую фривольную актриску. Фиро просто воспринимал всех четверых такими, какие они есть, угощал пивом и сидел, беседуя с ними, в неформальной позе геюпа, как среди равных.

Меньше всего Фиро походил на императора-отшельника или праздного принца. Скорее уж, Цветочная банда видела в нем взрослого ребенка, до сих пор радующегося представлениям уличных артистов, с интересом внимающего рассказываемым в чайных домах историям про добро и зло, свято верящего в то, что любые, даже самые сложные проблемы можно решить, если ты достаточно храбр и умен.

Несколько ночей кряду Цветочная банда провела в обществе Дзоми и Фиро. Они пили и увлеченно беседовали, не ложась в постель до тех пор, пока шафрановый рассвет не отдернет покрывало ночи. Фиро рассказывал им о своих мечтах избавить от гнета народ Неосвобожденного Дара, объединить заново Острова, возродить золотой век, когда абсолютно все, а не одни лишь избранные будут пользоваться благами свободы и справедливости.

– Мне не нужна власть ради власти, – говорил Фиро. – Моя государыня-тетушка обладает незаурядными организаторскими способностями, и народ Дара процветает под ее правлением. Но она слишком склонна искать мира с непримиримым врагом, слишком одержима стремлением договариваться с теми, кто договариваться не способен. Жители Руи и Дасу – это ведь тоже народ Дара, и нельзя приносить их в жертву ради высшего блага. Я не намерен взбунтоваться против императрицы Джиа, а лишь хочу заставить ее поступать правильно. Готовы ли вы примкнуть ко мне, как некогда талантливые мужчины и женщины Дара собрались под знаменем моего отца? Вместе мы построим лучший Дара – великую империю, купающуюся в свете истинного мутагэ.

Когда они остались одни, Види поделился с остальными членами банды своими сомнениями.

– Неудивительно, что Трон Одуванчика до сих пор остается пустым и скрыт под вуалью, – сказал он. – Хотя Фиро умен и обаятелен, он кажется недостаточно зрелым для императора, ему не хватает понимания оттенков серого цвета, что таятся в сердцах людей.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Арона.

– Я рассказывал ему о множестве известных мне законных способов, при помощи которых богатые наживаются на бедных. Он искренне возмутился и поклялся навести порядок: пообещал, что, как только разобьет льуку, займется реформированием законов Дара и поручит это дело мне.

– А разве не этого ты хотел?

– Нет… То есть, в общем-то, да, но все не так просто. Император Рагин некогда объявил вне закона платные юридические услуги. Но со временем институт платных адвокатов пришлось вернуть, потому что в его отсутствие пышным цветом расцвели различные злоупотребления. Любой шаг имеет определенные последствия, большую часть из которых невозможно предвидеть. Убеждение, будто любое зло можно искоренить благодаря одному лишь стремлению к добру, пробуждает в моем сердце… тревогу. Даже самые преданные министры, вооруженные самыми мудрыми в мире законами, будут поступать несправедливо, пока человеческая природа остается слабой и эгоистичной.

– Так ты желаешь, чтобы Фиро просто слушал твои жалобы и ничего при этом не предпринимал? – уточнила Арона.

– Нет, конечно. – Види покачал головой. – Но я хотел бы, чтобы он проявлял меньше оптимизма и больше смирения, больше понимания врожденных изъянов человечества. – Адвокат старался подобрать слова, которые лучше донесут его мысль до друзей. – Поясню на примере. Ну вот зачем Фиро открыл нам свою тайну, рассказал, что на секретной базе в горах Висоти дара выращивают боевых гаринафинов? Много ли ему известно о нас, чтобы настолько доверять? А вдруг мы лазутчики льуку?

– Дзоми думает, что мы способны помочь, а этого для императора довольно, – возразила Рати.

– Но так щедро разбрасываться доверием… это… э-э-э… – Види тщетно пытался найти подходящую формулировку.

– Император Рагин в свое время назначил Гин Мадзоти маршалом, потому что доверился суждению Кого Йелу, – вмешался в спор Мота.

– Это другое, – покачал головой Види. – Это просто легенда, а я убежден, что в жизни все не так просто, как в легендах.

– Молодой император отнюдь не глуп, – заявил Мота, обычно немногословный, но сегодня на удивление красноречивый. – За доверие платят доверием. Я однажды взбунтовался против маршала, но она позволила мне сражаться рядом с ней. Фиро такой же харизматичный и бесстрашный, как Гин Мадзоти. Тебе известно, что его старший наставник гаринафинов – льуку? Я разговаривал с этим человеком, его зовут Офлуро. Знаете, почему он помогает императору? Да потому, что вместо того, чтобы силой заставить Офлуро служить ему, Фиро не испугался предоставить ему свободу выбора и отпустить на все четыре стороны. Подобное величие духа пробуждает в солдатах любовь.

– Да вот только это срабатывает не во всех случаях, – вздохнул Види. – Может, Фиро и отличный военачальник, но он слишком уж доверчив и чересчур склонен видеть в любом человеке лучшее.

– Ну, положим, не в любом, – заметила Арона. – Фиро четко дал понять, что никакой компромисс с режимом Танванаки невозможен. Поработители Неосвобожденного Дара – это зло, а со злом следует бороться.

– Ну как же ты не видишь! – сокрушенно воскликнул Види. – Говорить в таких выражениях о добре и зле означает выдавать свою неприязнь к компромиссам… к неоднозначным решениям. Это не разумно и не мудро, а почти наивно. Фиро никогда не сравниться с регентом Джиа по части искусства политики, и боюсь, что из него получится ужасный правитель.

– На самом деле ты хочешь сказать, что Фиро не циник, – вмешалась Рати Йера. – Он дерзает без ограничений любить тех, кто любит его, и без оговорок ненавидеть тех, кто его ненавидит.

Види не рассуждал в этом ключе, однако понял, что пожилая женщина права.

– Но что дурного в том, чтобы верить в идеалы, как в отношении добра, так и зла? – спросила Рати.

– Ничего плохого тут нет. Просто мне не хочется, чтобы мы ввязались в некую затею, заведомо обреченную на провал, – ответил Види без всякого энтузиазма.

– Стебель бамбука – всего лишь ровная трубка, без хитрых изгибов и лукавых завитков. И тем не менее разве ты считаешь меня наивной? – осведомилась Рати.

Лицо у Види зарделось.

– Я вовсе не имел в виду, что…

Рати по очереди посмотрела на Моту, Арону и Види.

– Сосна отказывается склоняться перед любым налетевшим ветерком, но мы же не говорим, что Моте не хватает мудрости. Цветок сафлора чист и прост в своей окраске, но никто не сочтет Арону недалекой простушкой. Даже ты, языкастая орхидея, стремишься оказывать помощь простым труженикам-пчелам, а не предлагать нектар хищным злым богомолам, и я бы не решилась утверждать, что усилия твои обречены на неудачу.

Види ничего на это не возразил.

– Фиро обсуждал со мной разработку машин, предназначенных не только для военных нужд, но и способных в мирное время преобразить жизнь сотен тысяч, даже миллионов людей, – продолжила Рати. – Только вообрази, сколь широкое поле открывается для приложения моих умений. Хотя я знаю, что все будет не так просто, как говорит император, его искренняя вера вдохновляет меня и наполняет надеждой.

Мота и Арона согласно кивнули. Фиро тоже беседовал с ними насчет применения их талантов, посулив каждому блестящие перспективы.

– У тебя есть основания сомневаться, Види. Император не искушенный воспламенист и не сведущ в искусстве политических интриг. Но тут мы с ним родственные души. Мы любим друг друга, как братья и сестры, хотя и не связаны узами кровного родства. Любовь наша питается не расчетом или выгодой, но совместными идеалами стремления к знанию. Точно так же и любовь между императором и его солдатами коренится не в амбициях или тщеславии, но в вере в величие мутагэ, в стремлении улучшить мир.

– Путь к этой мечте полон тягот и опасностей, – проговорил Види. – И вполне может оказаться непроходимым.

– Есть сила в простоте, власть – в доверии и красота – в самых обычных словах. Ну а величие духа коренится в вере в свои идеалы, – возразила Рати. – Мне известно, что мир сложен, но некоторые вопросы на деле просты, как добро и зло. Я знаю, что сердца людей представляют собой запутанные лабиринты, однако мне надоело быть циничной. Фиро нарисовал передо мной картину будущего, в котором я, райе, буду значима для мира благодаря своему творчеству. Даже малейший шанс, всего лишь робкий лучик надежды, что мечта эта исполнится, стоят любых опасностей и риска. Я пойду за Фиро.

– Я тоже, – заявила Арона.

– И я, – сказал Мота.

Помедлив мгновение, Види кивнул:

– Кон Фиджи говорил, что подданные должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту. Я никогда не понимал значения этих слов, вплоть до сегодняшнего дня.

Подобно мастеру игры в кюпу, планирующему финал партии после самого первого хода, Дзоми расставила членов Цветочной банды в разных частях Дара, лучше соответствующих уникальному таланту каждого из них.

В то время как Рати Йера оставалась в Тиро-Козо, напряженно работая вместе с Фиро над перевооружением его армии, Мота Кифи и Арона Тарэ выполняли задания, путешествуя по всей стране. Види Тукру, как наиболее сведущий в устройстве бюрократической машины, получил назначение в Пан, где прославился как платный адвокат и создавал невоенные организации, призванные не хуже армии послужить делу императора.

В последних посланиях от Фиро не содержалось какого-либо определенного плана. В запутанной паутине придворных интриг, когда постоянно заключались и распадались союзы и возникали новые группировки, ситуация иногда менялась не по дням, а по часам, и молодой император, не будучи сам искушенным политиком, не считал себя вправе издалека раздавать советы участникам заговора. Посему он только обозначал стратегическую цель, предоставляя соратникам самим определять тактику, полагаясь на то, что всю предварительную работу они проделали заранее.

К тому времени, когда голубь довольно заворковал, а Види доел жареного цыпленка, в уме пронырливого адвоката уже возник новый замысел.

Отклонившись от привычной рутины, состоявшей в сведении знакомства с членами Коллегии адвокатов за чаркой вина и сборе слухов, Види Тукру направился в Императорскую библиотеку и приступил к розыскам в старинных архивах, обращая особое внимание на историю дипломатических отношений между государствами Тиро. Несколько часов спустя он вышел из хранилища с улыбкой триумфатора на лице. До ксанского завоевания, когда Семь государств беспрестанно враждовали между собой, Кокру в ходе одного из конфликтов семь лет кряду вторгался в Аму с наступлением сезона сбора урожая, причиняя немалые бедствия населению страны. Пэши, тогдашний король Аму, запросил у Кокру мира в обмен на уступку обширного района пахотной земли в Гэфике. Прибыл посол из Кокру, и договор, подтверждающий передачу территории, был скреплен печатью властителя Аму.

Посол Кокру отбыл домой, чтобы доставить договор своему государю. Но не успел он пересечь границу между Аму и Кокру, как знать, недовольная решением Пэши, устроила в Мюнинге переворот. Новая правительница Аму, королева-регент Ютефада, отрядила на границу конных гонцов, перехвативших посла Кокру и изъявших у него подписанный документ.

Последовавшая затем война тянулась несколько лет, унесла много жизней и серьезно ослабила и Аму, и Кокру, но Види в данном случае интересовало только одно: это событие подтвердило законность принципа, что подписанный договор вступает в силу, только будучи доставлен в столицу противной стороны. Прецедент сей был малоизвестен и почти не оброс комментариями, но любой законник с хорошо подвешенным языком знает, что важна не сама весомость прецедента, но знание того, к какой точке этот вес следует приложить.

Види отправился повидать Дзоми Кидосу. Они уединились в ее кабинете, отослали слуг и едва слышным шепотом проговорили всю ночь.

На следующее утро несколько почтовых голубей вылетели из Пана к Моте и Ароне, находившимся в тот момент в Гинпене.

После состязания между «Великолепной вазой» и «Сокровищницей» Арона Тарэ и Лолотика Тунэ, старшая куртизанка «Птичника», сделались партнерами в новом деловом предприятии.

Все началось с желания Лоло нанять Арону, дабы поучить ее девушек искусным техникам сценического макияжа и быстрой смены масок. После введения запрета на использование подневольного труда в домах индиго, в этих заведениях происходили незаметные глазу перемены. Совладельцы, которыми зачастую являлись сами работавшие там девушки, улучшали условия содержания куртизанок, защищали их и расширяли сферу деятельности, предлагая посетителям, помимо плотских утех, иные развлечения. Поскольку многие из девушек уже были превосходными танцовщицами и певицами, Лоло подумала, что «Птичник» можно задействовать для постановки бурлесков или даже серьезных драм и комедий для семейного просмотра.

Арона и Лоло подходили друг другу, как вода и рыба. У той и другой, как выяснилось, отцы погибли во время войны Хризантемы и Одуванчика, обеим пришлось с ранних лет зарабатывать, чтобы содержать семьи. Общность пережитого породила вполне естественное доверие друг к другу. Когда Арона излагала Лоло новую идею, та с восторгом принимала ее. Получать прибыль, принося одновременно добро, – что может быть лучше в этом мире?

Вот так и возникло развлекательное предприятие Ароны, получившее название «Мифы основания». Труппа, в состав которой входили девушки из «Птичника», ставила народные оперы и пьесы, воспроизводившие исторические эпизоды войны Хризантемы и Одуванчика, а также борьбы против льуку.

– Существует огромный спрос на истории о героях, который пока еще не удовлетворен, – провозгласила Арона.

Одним из первых их успешных начинаний стала народная опера «Женщины Дзуди», в которой рассказывалось о двух сестрах, Имури и Рогэ. Сначала они помогали Куни Гару и Мате Цзинду оборонять город от армии Танно Намена, подвозя к стенам камни и бревна и заботясь о раненых. Затем Имури поступила во вспомогательные войска Гин Мадзоти и достигла там высокого звания, а Рогэ между тем шпионила для Куни Гару в стане Гегемона. В момент триумфа Куни, после основания династии Одуванчика, сестры были с почестями отправлены в отставку. Казалось бы, живи и радуйся, но тут грянула беда. Вороватые чиновники прикарманили деньги Имури и объявили Рогэ изменницей. Оба семейства вынуждены были продать все имущество, чтобы подкупить беспринципных судей, снять с Рогэ ложное обвинение и освободить ее.

Затем две разоренные семьи обосновались в Гинпене, и все члены их усиленно трудились, пока им не удалось скопить достаточно, чтобы купить сообща тележку, на которой можно развозить пельмени. Хотя император Рагин старался проявлять заботу о ветеранах, две сестры, в результате нависшего над Рогэ несправедливого обвинения, ничего не получили. Но, напряженно трудясь и проявляя бережливость, они смогли постепенно обеспечить себе некоторый достаток. Их дети поступили в частные академии и усердно учились, а Имури и Рогэ стали уважаемыми старейшинами в своих кварталах.

Тут началось вторжение льуку. Имури без колебаний пошла на войну, записавшись добровольцем в воздушные силы.

– Зачем ты делаешь это, сестра? Зачем? – спрашивала безутешная Рогэ, у которой после тюремных пыток была покалечена рука. – Разве мы и так уже не претерпели достаточно ради Трона Одуванчика?

Имури отвечала ей песней:

– Привольно четыре раскинулись моря, Они безмятежны на долгие годы. Гусь летит через пруд, Крик за ним на ветру остается. Идет человек через мир, За собой оставляя лишь имя.

Нет гусю дела до чести и злата, до славы, амбиций. Мы – лишь звено в бесконечной цепочке любви поколений. Я не за троны сражаюсь, но говорю своим детям: «Вы – это Дара, А Дара есть вы. Никогда не сдавайтесь!»

Имури оказалась в числе первой волны воздухоплавателей, которые пожертвовали собой, взрывая огненными бомбами гаринафинов, и принесли Дара первую победу в войне против льуку. В финале оперы, когда в дом Рогэ доставляли последнее письмо, написанное Имури перед вылетом, вторая сестра падала на сцену, безутешно рыдая.

Затем она поднималась и, пока занавес закрывался, записывалась добровольцем в армию маршала Мадзоти, вместе со своим мужем, мужем Имури и всеми их детьми.

Зрители дружно смахивали с глаз слезы, в зале не было ни одного человека, кого представление оставило бы равнодушным.

Пьесы про войну не входили в число наиболее популярных в Дара постановок. Отчасти причиной были общеизвестные антивоенные настроения императрицы Джиа, что побуждало труппы избегать политически щекотливой темы. Но помимо прочего, это нежелание объяснялось также и некоей молчаливой договоренностью в культурных кругах. Люди поневоле испытывали стыд, осознавая, что всеобщее процветание в правление Сезона Бурь было достигнуто ценой уплаты дани льуку, что они оставили жителей Руи и Дасу на произвол судьбы, обрекли их на мучения. Но не было способа бросить этому стыду вызов, не обнажив трусость и эгоизм, скрывающиеся за маской добродетели каждого гражданина Дара, ибо все они без исключения были виновны.

В стремлении сгладить это чувство моралисты и воспламенисты изобретали причины для оправдания такого состояния дел: война – это крайнее средство для нецивилизованных индивидов; истинный патриотизм требует беспрекословного подчинения решениям трона; самой эффективной стратегией является побуждать льуку продолжать «торговлю» с Дара; покоряясь льуку, Дара на самом деле достигает высшей моральной победы; наиболее правильным ответом на агрессию является всеобщая любовь; ученым мужам не подобает притуплять свой ум мыслями об убийстве; всегда следует ставить себя на место врага и искать пути сближения интересов. И далее в том же духе.

Другими словами, в Дара, находившемся под властью Джиа, лучше было вовсе не говорить о войне. Но народная опера Ароны, неприкрыто сентиментальная и мелодраматичная, страстная, старомодная и искренняя, срывала эти циничные покровы, прославляя храбрость тех, кто сражался и жертвовал собой, и клеймила лицемерие всех, кто ратовал за мир ради своих корыстных интересов. Театральные критики и утонченные эстеты из лекционных залов академий пренебрежительно фыркали и характеризовали «Женщин Дзуди» как низкопробное, тупое развлечение на потребу набивающимся в театры летними вечерами простачкам, во рту у которых засахаренные обезьяньи ягоды, а в головах пустота. Для этих знатоков было очевидно, что оперу сочинили жалкие дилетанты, немногим лучше уличных скоморохов.

Тем не менее зрители продолжали толпами валить на представления: крестьяне, кухарки, торговцы, хихикающие влюбленные, почтенные старейшины, мелкая знать, школяры… Следует отметить, что Арона и Лоло не пожалели средств, чтобы сделать оперу как можно более зрелищной и впечатляющей: из алых домов и домов индиго набирали самых талантливых актеров и актрис; модные портные шили роскошные костюмы; в качестве консультантов и дирижеров нанимали вышедших на пенсию императорских маэстро. А благодаря специальным эффектам – многие из которых разработал Сэка Ту, один из самых пылких поклонников Лоло, – гаринафины и воздушные корабли смотрелись на сцене как настоящие: не было ни одного представления, чтобы несколько зрителей не хлопнулись в обморок от испуга.

Впрочем, все вышеперечисленное представляло собой лишь второстепенные детали. Главным было совсем иное: зрители шли на «Женщин Дзуди», потому что опера эта удовлетворяла эмоциональный голод, который они, сами того не зная, испытывали, заполняла трещину в их сердцах, которой они не чувствовали. Люди жаждали слышать истории о том, кто они есть.

Постепенно «Мифы основания» объехали с гастролями весь Дара и освоили другие средства представления. На гигантских экранах театров теней куклы изображали страдания жителей Неосвобожденного Дара, воспроизведенные по рассказам беглецов с островов Руи и Дасу. Несущиеся по рельсам огромные тележки, подобные тем, что были задействованы в «Великолепной вазе» в ходе третьего кулинарного поединка, давали седокам прочувствовать, каково было сражаться с гаринафинами на шелкокрапинных воздушных кораблях Гин Мадзоти. Арона даже наладила сотрудничество с так называемыми реконструкторами – любителями истории, которые собирались в свободное время, чтобы разыграть знаменитые битвы прошлого, используя бутафорские доспехи и деревянные мечи. Она сумела придать этому эксцентричному хобби некое подобие уважаемого занятия, заявив, что мероприятия сии проводятся не только развлечения ради, но также отчасти и с образовательной целью.

Золото и серебро, вырученные от всех этих предприятий, потоком лились в карманы совладелиц «Мифов основания» и делились поровну между «Птичником» и Ароной Тарэ. Арона отсылала большую часть прибыли в Тиро-Козо, ибо Фиро и Рати отчаянно нуждались в деньгах для оснащения частной армии. Остальное шло Моте Кифи, которому тоже требовались средства для ветеранских обществ взаимопомощи.

Подобного рода организации, как грибы после дождя появившиеся по всему Дара, были детищем Моты Кифи и Види Тукру. Недоверие императрицы Джиа к военным зашкаливало: дело дошло уже до сокращений пенсий ветеранам и отказа признавать их заслуги, даже символически. Министр церемоний, к примеру, не захотел учреждать знаки отличия для вышедших в отставку солдат и офицеров; теперь в их честь не проводилось никаких парадов или церемоний, даже в Новый год или в Праздник ухода за гробницами.

Однако Види, памятуя об опыте объединения арендаторов и рабочих, коллективных протестов против землевладельцев или хозяев мастерских, заявил, что вовсе не обязательно дожидаться признания сверху. Можно самим объединиться в ветеранские организации и опереться на уважение, которое питает простой народ к тем, кто не щадил своей жизни и «выложил зубы на доску» ради Дара.

Мота ездил по всей стране, организовывая местные отделения обществ взаимопомощи. Ветераны войн Дара собирались, чтобы поделиться общими воспоминаниями, рассказать о пережитом. Эти устные истории перекладывались писцами на бумагу (некоторые из них ложились затем в основу сценариев пьес и опер Ароны). Старые друзья, утратившие за долгие годы связь, вновь воссоединялись и собирали деньги, чтобы сообща помочь нуждающимся вдовам, вдовцам и сиротам: они оплачивали расходы на похороны и дорогостоящее лечение вроде шелкокрапинной терапии, покупали протезы и коляски для потерявших конечности или лишенных возможности ходить боевых товарищей. Ветераны проводили также сборы средств среди населения. Многие люди, патриотизм которых подогревался представлениями Ароны, охотно жертвовали деньги.

Хотя император Рагин в свое время проявлял заботу о своих ветеранах, выдавая им земельные наделы, бессовестные помещики и купцы при помощи разорительных закладных и ростовщических займов обманом завладели многими такими фермами. А вот участники войны против льуку вообще ничего не получили от императрицы Джиа. В результате большинство этих солдат и офицеров влачили нищенское существование, и в обществе Дара на них смотрели свысока.

С целью изменить ситуацию Мота изобрел особую систему табличек, отражавших персональные заслуги каждого из ветеранов. Вдова Васу и Арона стали предлагать скидки и особые места тем, кто предъявлял такие «почетные таблички», а вскоре их примеру последовали торговцы в Гинпене и других городах. Медленно, но верно отставные военные распрямляли спины и начинали более гордо шествовать по улицам Дара, а направленные на них взгляды теперь были наполнены уже не жалостью и презрением, но восхищением и почтением.

Помимо всего прочего, ветеранские общества выполняли еще одну функцию, известную только тем, кто заслужил доверие Моты: они вели набор на службу в личную армию императора Монадэту.

Ядро этой армии в Тиро-Козо составляла личная охрана Фиро. Солдаты гвардии отвечали за безопасность вождя, и многие прошли вместе с ним кампании по подавлению мятежей, начавшихся еще в правление Четырех Безмятежных Морей, когда император был совсем мальчиком. Вокруг этого проверенного временем ядра Фиро постепенно создавал оболочку из рекрутов, как правило идеалистов, в душах которых разглядел искру родства. Среди них были ученые, не преуспевшие на имперских экзаменах, потому что критиковали регента Джиа за пресмыкательство перед льуку, и меченосцы, чьи жалобы на недостаток героев в этом упадническом веке подслушал в таверне какого-нибудь городка путешествовавший инкогнито император. Были в их числе также и наделенные различными талантами люди, вроде членов Цветочной банды, которых рекомендовали Дзоми Кидосу, Тан Каруконо или другие доверенные союзники. Однако процесс набора, основанного на таких принципах, шел медленно и неровно, так что с каждым годом прибывало лишь небольшое число добровольцев.

А вот сообщества ветеранов, служивших примером героизма и самопожертвования, действовали как место притяжения для тех, кто обладал воинским духом и был готов откликнуться на призыв императора. Работая через сеть проверенных людей, Мота вскоре сумел организовать устойчивый приток в Тиро-Козо рекрутов, вливавшихся в ряды личной армии Фиро.

Едва получив записку от Фиро, Арона и Мота приступили к мобилизации своих ресурсов. К тому времени, когда Види и Дзоми довели до их сведения конкретный план, они уже были готовы действовать.

Мота разослал в ветеранские организации по всем Островам послания с указанием, что ему нужно собрать в Гинпене как можно больше членов этих сообществ. Арона, в свою очередь, обратилась к Рэдзе Мюи с просьбой стянуть в Гинпен всех выступающих в поддержку войны ученых. В основном это были люди молодые, выходцы из небогатых семей.

Дзоми подсказала Ароне, что из Рэдзы Мюи может получиться хорошая соратница, поскольку она наделена необходимым сочетанием амбиций и харизмы, а также способностью пойти на риск, возглавив движение заговорщиков.

– Она напоминает меня саму в молодости, – заметила секретарь предусмотрительности.

Арона высоко ценила мнение Дзоми, однако у нее имелась и еще одна причина доверять Рэдзе: эта молодая чиновница была большой поклонницей «Женщин Дзуди» и даже приобрела сезонный абонемент на представления «Мифов основания».

Въезжая в Гинпен, Айя Мадзоти даже и не догадывалась, что она попадает в ловушку, которую заговорщики готовили не один год.

Гинпен, шестой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

После долгих и бесплодных переговоров Айя отдала наконец солдатам приказ силой удалить со своего пути Рэдзу Мюи и остальных участников протестов.

Ученые и ветераны боевых действий сцепили руки и начали петь:

– Нет гусю дела до чести и злата, до славы, амбиций. Мы – лишь звено в бесконечной цепочке любви поколений. Я не за троны сражаюсь, но говорю своим детям…

Огромная толпа, наблюдающая за противостоянием, подхватила песню. Многие видели оперу «Женщины Дзуди», катались по рельсам на тележках, участвуя в воображаемом бою с гаринафинами, посещали представления реконструкторов или слушали, как ветераны рассказывают в чайных домах о былых кампаниях, демонстрируя шрамы и таблички с перечислением боевых заслуг. Трусливая капитуляция Джиа перед требованиями льуку резко контрастировала с представляемыми в театре Ароны героическими картинами, и народ желал выразить свой гнев и неудовольствие по этому поводу.

Когда солдаты Айи спешились и неохотно двинулись на протестующих, собираясь оттеснить тех с пути, толпа осыпала их криками:

– Позор! Позор! Позор!

– Вы должны с варварами-льуку сражаться, а не с аноджити!

– Видели беглецов с Руи и Дасу? Многие из них моложе вас, совсем еще мальчишки и девчонки, но они не побоялись восстать против льуку!

– Надо бороться за свободу!

Толпа напирала, угрожая смести две шеренги удерживающих ее солдат.

По мере сближения с возмутителями спокойствия солдаты заколебались и остановились, с мольбой глядя на Айю.

А та ухватила Рэдзу Мюи за воротник, оторвала верхнюю часть ее туловища от земли и рявкнула:

– Вели своему сброду убираться!

– Никогда! Если только ты не разорвешь этот унизительный договор, – заявила Рэдза. – Как можешь ты так поступать? Да твоя мать сгорела бы со стыда, увидев, что ты превратилась в комнатную собачку льуку.

«Я не предательница. Я обязана повиноваться императрице, хранительнице печати Дара».

Айя наклонилась так, что оказалась нос к носу с Рэдзой.

– Не смей приплетать сюда мою мать! – прорычала она. – Долг солдата – выполнять приказы государя.

– Только не тогда, когда эти приказы незаконны.

– Это. Государственная. Измена.

– Тогда арестуй всех, кто готов лечь поперек твоего пути. Да их здесь столько, что у вас просто-напросто тюремных камер не хватит.

– Предательница! Позор! – продолжала выкрикивать толпа.

– Мечи наголо! Разогнать их! – скомандовала Айя Мадзоти, оттаскивая Рэдзу в сторону.

Ее глаза налились кровью – от возгласов толпы внутри у Айи все кипело, а тень сомнения, все разрастающегося после разговора с Фарой, угрожала накрыть ее с головой.

«А вдруг Рэдза Мюи права? Что, если бы мама устыдилась, увидев меня сейчас?»

– Я не предательница… – пробормотала Айя, обращаясь сама к себе. – Я восстановлю доброе имя Мадзоти…

Войска снова двинулись на протестующих. Ученые и ветераны стояли, сцепив руки, с вызовом глядели на солдат и распевали еще громче:

– Вы – это Дара, А Дара есть вы. Никогда не сдавайтесь!

Толпа давила на шеренги солдат, как штормовая волна на волнолом.

– Арестовать их всех! – заорала Айя Мадзоти. – Это они предатели! Они! Прибегайте к силе, если понадобится!

Двое солдат схватили пожилого мужчину с деревяшкой вместо левой ноги. По бокам от него стояли, держа его за руки, двое молодых ученых. Старый ветеран сопротивлялся, и солдаты принялись силой вырывать его из живой цепи. После короткой схватки им это удалось: старик упал, до крови разбив о землю нос.

По толпе прокатился рев, похожий на раскат грома, а затем в воздух градом полетели различные предметы: огрызки фруктов, сырые яйца, гнилые овощи, мелкие камни, колотая галька, скинутые туфли…

Застигнутые врасплох солдаты, скорее ошарашенные, чем пострадавшие, попятились и спрятались за щитами. Вскоре щиты их покрылись пятнами от яичного белка, скорлупы, раздавленных плодов. Под ногами у растерянных воинов стремительно росла куча мусора.

Айя Мадзоти уже чуть ли не голос сорвала, побуждая войско немедленно разогнать толпу, но солдаты отказывались двигаться.

– Чего вы испугались? – заорала на них Айя.

– Я не боюсь, – ответил молодой солдат, повернувшись к ней. – Но я поступил в армию, дабы сражаться против пиратов и захватчиков, а вовсе не затем, чтобы толкать увечных ветеранов и обнажать меч против безоружных ученых. И я не хочу, чтобы моей матери было за меня стыдно.

Лицо Айи исказилось от унижения, и она залилась горькими слезами. Мусор, который швыряла вошедшая в раж толпа, пролетал над головой девушки, падал рядом и попадал в нее, а она лишь стояла, держа руки по швам, и безропотно сносила весь этот град.

Глава 19

Мятеж в рамках закона

Пан, шестой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

– Тетушка Сото, лучше тебе вернуться.

– Ты так спешишь отделаться от меня, дитя? Может пройти какое-то время, прежде чем мы увидимся снова.

– Не в том дело! Я… я очень благодарна за то, что ты помогла мне выбраться из дворца. Просто не хочу, чтобы ты попала в неприятности. Если мое отсутствие обнаружат, а тебя не будет во дворце…

– Твоя тетушка-мать и так меня подозревает, даже если я постоянно нахожусь в поле ее зрения. Будь Джиа доверчива, она не стала бы самым могущественным человеком в Дара. Она не верит никому и ничему.

– Думаешь, она поручила «плавникам дирана» следить за мной?

Воцарилась пауза, а потом пожилая женщина ответила:

– Полагаю, вряд ли. При всем ее беспокойстве на твой счет Джиа знает, что ты способна постоять за себя. К тому же сейчас у нее хватает других забот. – Последовал тяжелый вздох. – Дара вот-вот накроет жестокий и могучий шторм.

Молодая женщина нервно оглянулась и поправила прическу.

– По-твоему, я нехорошо делаю, что сбегаю?

– Вовсе нет. Я понимаю твои чувства, милая. Ты ощущаешь потрескивающее в воздухе напряжение и гнетущие перемены политических ветров, но у тебя нет доступа к управлению государственным кораблем, чтобы избежать войны и кровопролития. Некоторые, например Айя и Фиро, рвутся быть воздушными змеями на ветру, чтобы испытать силу своих идеалов и высоту полета, но это не единственный способ прожить достойную жизнь. Поточники говорят, что, если ты не в состоянии спасти мир, есть также добродетель и в удалении от этого мира. В тихой бухте, защищенной от бури, ты можешь сохранить красоту отдельно взятой души.

Девушка тихонько рассмеялась, после чего проговорила с ноткой грусти:

– Ты слишком высоко меня ценишь, тетушка Сото. Мне иногда кажется, что я очень глупа, вопреки всем трактатам мудрецов ано, которые штудировала… Но… не будем об этом. Мне пора.

И она двинулась вперед: сделала один шаг, а затем второй и третий.

– Ты вовсе не глупа, дитя. Дело не в том парне, а в тебе самой.

Шаг сбился, и девушка замерла на месте:

– Но как ты…

– Может, я и стара, но не забыла каково это – быть молодой. Ты хочешь странствовать по Дара в одиночку, без помощников и без пригляда «предусмотрительных», потому что боишься привести их к нему. Но осмелюсь заметить, что, ища его, ты на самом деле ищешь свою природу. Желая понять, нашла ли ты зеркало своей души, не должна ли ты для начала уразуметь, кто есть ты сама? «Гитрэ юту, – как говорили мудрецы ано. – Познай себя». Это важнейшее путешествие из всех, какие мы можем предпринять.

В лунном свете на глазах девушки блеснули слезы.

– Спасибо тебе за все, тетушка Сото.

– Доброго пути, Ада-тика.

Здание Коллегии адвокатов, где вовсю трудились сейчас те, кто имел честь принадлежать к этой уважаемой организации, светилось в ночи, как яркий фонарь: многие окна восьмиугольного строения освещались изнутри шелкокрапинными лампами или свечами из китового жира.

В такой час большинство заведений Пана, даже таверны и дома индиго, были уже закрыты. Но амбициозные молодые адвокаты, по большей части фироа или пана мэджи, удостоившиеся этого ранга на последней Великой экзаменации, до сих пор оставались за столами: они яростно орудовали писчими ножами или аккуратно скоблили кубики льда над шелковыми свитками, чтобы вырезанные из мягкого воска логограммы затвердели.

Секретарь предусмотрительности подошла к зданию и остановилась перед внушительного вида воротами. Поскольку Дзоми Кидосу лично составляла вопросы для последней Великой экзаменации, большинство юных адвокатов – невзирая на дискуссию, развернувшуюся вокруг использования логограмм ано и букв алфавита зиндари, – считали ее своим учителем и наставником. А потому то, что она им скажет, будет иметь для них огромный вес. Дзоми обладала немалой властью, которой она почти никогда не пользовалась и уж абсолютно точно не злоупотребляла… вплоть до сегодняшнего дня.

Дзоми мысленно перенеслась в то время, когда сама была молодым адвокатом, когда все было ей внове, а возможности, предоставляемые государственной службой, казались воистину безграничными. Какой же дерзкой и полной идей была она в ту далекую пору, наивно воображая, что если засиживаться за столом дольше коллег, читать больше книг из Императорской библиотеки, советоваться с большим числом экспертов из Императорских лабораторий, то тогда обязательно найдется идеальная цитата из мудрецов ано, совершится идеальное открытие, будет выработана идеальная политика, способная переменить судьбу всего Дара.

Что сталось с огнем, пылавшим некогда в ее груди ярче ягод, которые Луан Цзиа назвал в ее честь?

Сейчас, оглядываясь назад, Дзоми понимала, что должна гордиться своими достижениями. Она стала секретарем предусмотрительности. Внесла вклад в победу в заливе Затин, руководила имперскими экзаменами и осуществляла их реформу, создала систему окружных интендантов, призванных противодействовать нечистым на руку чиновникам, надзирала за изысканиями в Императорских лабораториях… Но бесстрастно взглянуть на происходящее со стороны у Дзоми никак не получалось. Устранив один изъян, она тут же обнаруживала десяток новых. Все, что ей удалось совершить, даже близко не совпадало с ее грандиозными замыслами и ожиданиями.

Она не смогла помочь Фиро занять законное место императора Дара и изгнать льуку со своего родного острова; не сумела исправить все несправедливости, свидетелем которых стала. Она постоянно совершала ошибки, переоценила себя, оторвалась от того самого народа, который, как ей казалось, представляет.

Вместо того чтобы говорить прямо и бесстрашно, полагаясь только на факты и твердо следуя принципам, Дзоми Кидосу теперь докатилась до того, что участвует в заговорах, составляет тайные планы, ведет подковерную борьбу и плетет интриги.

Не стала ли она слишком склонна к компромиссам? Не ожесточила ли циничная атмосфера двора ее сердце? Не сделалась ли она такой же близорукой и бесполезной, как презираемые ею некогда чиновники?

Хуже того – Дзоми лишилась всех, кого любила: она предала, а затем погубила маршала Мадзоти; видела, как льуку испепелили ее мать; держала руку учителя, когда та выводила последние слова; похоронила отца, едва с ним встретившись; вынудила брата – единственного своего родича – податься в бега; отправила любимую в путешествие, из которого той едва ли суждено вернуться… И вот сейчас, не далее как этой ночью, горько плакала, когда единственную дочь ее благодетельницы подвергли публичному унижению. Чувство беспомощности охватило Дзоми Кидосу, которая показалась себе жалкой неудачницей.

Она возвела взгляд к звездам.

«Тэра! О моя Тэра!»

Новое открытие прохода в Стене Бурь нарушило ее покой. Сама себе в этом не признаваясь, Дзоми в глубине души надеялась, что Тэра воспользуется шансом и вернется к ней, подобно тем посланиям, выгравированным на черепашьих панцирях. А когда ни один корабль не прошел через временный коридор и штормы вновь запечатали его, для Дзоми Кидосу словно бы померк последний проблеск надежды.

Она всегда знала, что надежда эта призрачна, нелепа, глупа, но любовь толкает нас на странные поступки.

Дзоми чувствовала себя одинокой и покинутой.

«Ах, Тэра! Почему ты не вернулась? Неужели забыла меня?»

Звезды расплывались у нее перед глазами, а земля под ногами качалась.

Две падающие звезды прочертили небо, словно блестящие плавники дирана разминулись друг с другом на морской глубине. То был знак.

Контуры самого прекрасного в мире лица проступили на фоне звезд, сладчайший из всех голосов вселенной заговорил с Дзоми через небесную высь.

То, что мы расстаемся, еще не означает, что наша любовь на этом заканчивается. И у тебя, и у меня много других любовей, великих романов, глубоких и сильных душевных пристрастий. Но это чувство для нас особое и всегда будет таким. Не важно, сколько пройдет времени или какое расстояние будет нас разделять, наша любовь останется все такой же настоящей. Мы дираны, проплывающие друг мимо друга в толще вод, но общая для обеих вспышка молнии будет озарять нам путь до тех пор, пока мы не окажемся в объятиях вечной бури.

Я люблю тебя, Дзоми, но таково мое желание. Пожалуйста, уважай его.

– Я тоже люблю тебя, Тэра, – прошептала Дзоми Кидосу, обращаясь к звездам.

И в этот миг она осознала с уверенностью, какой прежде не испытывала никогда в жизни, что Тэра жива, что ей удалось остановить новое вторжение льуку и что она осталась в Укьу-Гондэ, поскольку ее миссия еще не закончена.

Волна могучей силы наполнила Дзоми с головы до пят.

«Мы вплетены в сеть многих наших любовей, а не одного великого романа. Тэра исполнила свою роль, а как насчет меня?

Мы – это Дара. Дара – это мы. Идет война, а мы еще даже не начали сражаться».

Дзоми Кидосу более не сомневалась в том, что по-прежнему верит в идеалы, одержима мечтой о свободе, любит народ Дара. Фиро, Тан, Рати, Види, Мота, Арона… – так много друзей сражаются бок о бок с ней. Она не одинока.

«Действия определяют идеалы. Если измена – единственный путь к мутагэ, то я пойду на измену».

Дзоми решительно миновала ворота и вошла в Коллегию адвокатов. Настало время обратить во благо унижение, которое пережила Айя Мадзоти в Гинпене.

Наступил вечер, Джиа шла по улицам Пана.

Длящийся целую неделю Праздник фонарей сегодня, на третий его день, был в самом разгаре. Повсюду вокруг Джиа видела яркие красивые фонари всех форм и расцветок: они свисали с конька каждой крыши, с каждого дерева и с каждой притолоки над дверью, мелькали в руках у бегущих детей, на оглоблях катящихся экипажей. Одни фонари при этом крутились, другие раскачивались, а третьи поднимались в воздух, как миниатюрные воздушные шары, удерживаемые бечевкой. Многие из них были раскрашены, и картинки, основой для которых стали исторические и мифологические сюжеты, частенько служили логограммами-шарадами. Тот, кто правильно расшифровывал такую логограмму, получал приз.

Из-за расставленных вдоль улиц прилавков продавцы зазывали к себе любующихся фонарями прохожих и всячески их искушали, предлагая разные вкусности: засахаренные обезьяньи ягоды, холодный суп из семян лотоса, бараний шашлык на манер льуку, но приправленный специями с Дасу (видимо, его приготовили беженцы)… Теплый весенний ветер, еще хранящий намек на холод, доносил до Джиа будоражащие аппетит ароматы.

В Празднике фонарей принимали участие абсолютно все: и обитатели роскошных особняков, и те, кто ютился в убогих хижинах. Снимающие комнату или угол рабочие вскладчину покупали фонари и обращались к писцам на рынке, чтобы те за пару медяков составили для них простенькую шараду. Богатые купцы соперничали между собой, кто устроит более красочное представление, украшая изогнутые крыши домов сотнями, а то и тысячами фонарей (в том числе и такими, где использовались шелкокрапинные свечи) и представляя изысканные логограммы-загадки, разработанные высокообразованными фироа или даже придворными сановниками.

То был праздник прихода весны, возвращения света и вечного круговорота великой тайны, которая называется жизнь. Разгадать загадку логограммы означало символически пробиться через ледовый покров смерти и заново выпустить росток души.

«Это очень странно, – подумала Джиа. – Мне казалось, что уже наступило лето. Какой может быть Праздник фонарей?»

Она остановилась возле большого фонаря, вращающегося перед фасадом портняжной мастерской. Стайка подростков лет пятнадцати-шестнадцати, разодетых в переливающийся шелк и с нефритовыми заколками в волосах, разглядывала фонарь, пытаясь разгадать логограмму. За фонарем сидела старуха, явно хозяйка заведения.

Рисунки на сторонах шестигранного фонаря представляли собой картины опустошения. Трупы лошадей и солдат, которыми было усеяно все поле битвы, перемежались брошенным оружием и обломками осадных машин. Посередине стоял одинокий воин в сбившихся набок доспехах, тело его было покрыто ранами. Он держал под уздцы коня.

– Есть какие-нибудь догадки? – спросила у остальных одна девочка. Две красные жемчужины, каждая размером с перепелиное яйцо (наверняка украшение это стоило немало золота), болтались у нее в ушах. Она посмотрела на рослого юношу, одетого в ярко-желтую мантию из атласного шелка. – Только, чур, пусть Мосоа помалкивает. А то он слишком быстро соображает.

Прочие парни и девушки принялись высказывать соображения:

– Одиночество!

– Терпение!

– Скорбь!

При каждом очередном ответе пожилая женщина отрицательно качала головой.

Джиа сама задумалась над загадкой. Как правило, шарады для Праздника фонарей основывались на пожеланиях удачи, здоровья, благополучия, множества детей и прочего. Навеваемое изображенной здесь сценой уныние не вписывалось в праздничный настрой.

– Ренга, а вы хорошо выглядите.

Услышав знакомый голос, Джиа резко повернулась. Стоявшая рядом женщина средних лет была лысой, мускулистой, не очень высокого роста. Со смуглого, покрытого легкими морщинами лица на нее смотрели ясные проницательные глаза.

– Гин! – вырвалось у императрицы.

Теперь она сообразила, почему разгуливает по улицам Пана без свиты и никто не обращает на нее внимания. Это происходит не наяву.

Джиа никак не могла понять, являются ли эти встречи с призраками посланием богов, или же они порождены ее неспокойной совестью. Но покуда сын и дочь, Тиму и Тэра, не появлялись в ее снах, она была довольна. Быть может, подсознательно Джиа видела в этом знак, что Тэра благополучно выживает за Стеной Бурь, а Тиму с покорностью сносит свою судьбу.

Ну а пращи и стрелы прочих духов – это ничего, это ей по силам.

– Довольно непростая загадка, – сказала Гин, указывая на шараду, изображенную на фонаре.

Сердце Джиа забилось чаще.

– Ты ее разгадала?

Гин приложила палец к губам, призывая помолчать и послушать.

Мосоа, тот самый сообразительный юноша в желтой мантии, оглядывал товарищей с ухмылкой превосходства на лице.

– Вас обманул общий настрой картины, – произнес он. – Человек в побитых доспехах определенно намекает на семантический корень «ноша», вписанный как логограмма «личность» поверх ломаного тройного модификатора мотива, означающего «вес». Рядом с ним «лошадь», то есть кода на классическом ано, что служит одновременно фонетическим адаптером и вторичным семантическим корнем. Если сложить все вместе, то получится «продвижение» или «возвышение». Вопреки весьма удручающему изображению, это чрезвычайно обнадеживающая логограмма для всех нас, стремящихся достичь ранга токо давиджи на следующей сессии Городской экзаменации.

Его друзья разразились восторгами:

– Удивительно!

– Какая блестящая логика!

– Ничто не укроется от нашего Мосоа, чей ум остер как игла.

Сидящая за фонарем старуха кивнула и вручила Мосоа маленький шелковый сверток:

– Вот твой приз, молодой господин. Это талисман из храма Фитовэо. Пусть он принесет тебе удачу на экзаменах.

Мосоа с улыбкой принял талисман и спрятал его в объемный рукав.

Пожилая женщина обвела молодежь взглядом и подняла деревянную чашу:

– Я работаю в обществе взаимопомощи ветеранов, собираю деньги, чтобы осиротевшие дети моих погибших друзей могли пойти в школу. Не желают ли юные господа и госпожи сделать пожертвование?

Лицо Мосоа приняло жесткое выражение.

– Если ты пытаешься продавать амулеты, так прямо и говорила бы.

– Нет, ничего подобного, – возразила старуха. – Мой муж был моряком Императорского флота и погиб в битве в заливе Затин. Честно говоря, тот солдат на картинке срисован с него. Мне повезло, и мое маленькое дело процветает, поэтому я нынче заказала большой фонарь, чтобы привлечь больше людей и рассказать им про сироток…

– Какой смысл посылать детей погибших солдат в школу? – презрительно процедил Мосоа. Он резко взмахнул в воздухе рукавами и развернулся, чтобы уйти.

– Постой! – воскликнула девушка с жемчужными сережками. – Я видела в театре теней представление о тяжелой жизни ветеранов. Их и вправду очень жалко…

– Надо думать своей головой, Тенами, а не слушать невесть кого, – изрек Мосоа. – Ты хоть знаешь, почему ветераны прозябают в нищете? Да потому, что все они – типичные пьяницы, неисправимые игроки, преступники, калеки или слабоумные. Ну и как, скажи на милость, могут дети, происходящие от такого корня, чего-либо достичь? Если дать им деньги, они просто проиграют их или еще каким-нибудь образом пустят на ветер…

– Это возмутительная клевета, господин! – Пожилая женщина встала и наставила на юношу дрожащий палец. – Как вы можете говорить с таким презрением о людях, которые проливали кровь и умирали за Дара?

Мосоа покраснел, но сдаваться не собирался.

– Я не посылал их сражаться и умирать, так что пусть самих себя и винят. Все знают, что в армию поступают только неотесанные простаки с чрезмерно развитой мускулатурой. Будь они поумнее, наверняка преуспели бы на имперских экзаменах или сколотили состояние.

– Да ты… ты… Как ты смеешь! Мой муж воевал под началом маршала Мадзоти, этой величайшей женщины. Не было во всем Дара ума быстрее и души благороднее.

– Ты говоришь о Гин Мадзоти, этой гнусной предательнице, которая оказалась вынуждена сражаться, потому что у нее просто-напросто не было выбора? – отрезал Мосоа с ухмылкой. – Вот уж кого я не назвал бы ни умной, ни благородной. Да она родилась в доме терпимости и читать научилась только в зрелые годы.

Джиа скосила глаза на Гин, стоявшую с невозмутимым видом.

– Кроме того, я нахожу войну несовместимой с моралью, – продолжил Мосоа. – Нет такого конфликта, который нельзя было бы разрешить благодаря правильно подобранным изречениям мудрецов ано, упражнениям в присущей людям от природы эмпатии и сбалансированному сочетанию личных выгод и коммерческих интересов. Каждый в этом мире стремится к прибыли. Если желаете знать мое мнение, то все, кто принимает участие в войнах, одинаково глупы и не правы.

Из глаз пожилой женщины буквально искры летели, когда она выпалила, обращаясь к Мосоа:

– Да если бы не маршал Мадзоти, не мой муж и не прочие, кто сражался тогда в заливе Затин, ты бы сейчас был мертв или разговаривал на языке льуку.

И снова на губах юноши заиграла высокомерная улыбка.

– Не будь в этом так уверена, старая дура. Ужасы, творимые льуку, без сомнения, приукрашены: мы ведь живем с ними в мире все эти годы, не так ли? К тому же я слышал, что местные министры, наделенные талантами, весьма неплохо там устроились. Даже если льуку станут править всем Дара, некоторые из нас непременно добьются успеха, потому как у нас есть вот это… – Он указал на свою голову. – В любом случае спасибо за талисман.

Мосоа повернулся и пошел прочь.

Друзья потянулись за ним, похохатывая и превознося его острый ум и еще более острый язык. Все, кроме Тенами, которая осталась стоять, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

Пожилая женщина отвернулась и посмотрела на вращающийся фонарь. Слезы текли по ее морщинистому лицу, а плечи содрогались в тихом рыдании.

Девушка выудила из спрятанного в рукаве кошеля несколько серебряных монет и бросила их в деревянное блюдо под ногами у старухи.

– Иди к нам, Тенами! – послышался в отдалении голос Мосоа. – Бьюсь об заклад, тебе этого не разгадать!

– Извините, – шепнула Тенами старухе и убежала.

Пожилая женщина ничего не ответила. Она продолжала смотреть на фонарь, и губы ее шевелились, когда она безмолвно обращалась к изображению своего покойного супруга.

Гин Мадзоти повернулась и зашагала прочь. Спустя краткий миг Джиа бросилась за ней вдогонку. Они шли по широким проспектам Пана, сворачивали на пересекающие их улицы поменьше и в узкие переулки, но ни одна из женщин при этом не говорила ни слова.

Неожиданно Гин остановилась. Джиа заметила, что они добрались до самого большого в Пане кладбища. Здесь не было ни ярких фонарей, ни смеющейся толпы, ни продавцов аппетитных закусок. Лишь бесконечными рядами уходили в ночь надгробия, молчаливые особняки и призрачные жилища этого города мертвых.

Гин смотрела в один из уголков кладбища, где были похоронены некоторые ветераны битвы в заливе Затин. Изначально предполагалось возвести здесь мемориал, но планам этим не суждено было осуществиться. Надгробия были дешевыми и простыми, крошечные алтари стояли без подношений. Регент не позволяла министерству церемоний выделять средства на их содержание.

Джиа осторожно подошла к Гин со спины:

– Ты сердишься?

Маршал не соизволила повернуться. Императрица терпеливо ждала.

Когда Гин наконец заговорила, голос ее звучал глухо:

– Нет. Сердце мое наполняет печаль, а вовсе не злоба.

– Печаль о твоих товарищах?

Гин мотнула головой:

– Любой, кто идет на войну ради своего дома и родной страны, знает, что всегда найдутся люди вроде Мосоа. Солдаты рискуют жизнью и здоровьем не потому, что ждут благодарности, но потому, что так правильно. Я печалюсь о Мосоа, ибо мальчик, не понимающий цены, которую платят другие за его жизнь и свободу, никогда не станет мужчиной. Он, по сути, даже хуже раба, поскольку поработил себя сам и добровольно продал свою душу, а такое ни один завоеватель не в силах сотворить с человеком без его на то согласия.

Джиа вздохнула:

– Я боялась, что именно так ты и подумаешь. Но для Дара лучше десять тысяч трусов, подобных Мосоа, чем одна воинственная душа вроде тебя.

Гин резко повернулась:

– Джиа, ты ведь некогда была достойной императрицей Дара. Что произошло? Неужели ты так боишься льуку?

– В былые времена я спокойно смотрела на Танванаки, восседающую на гаринафине, готовом испепелить меня, и сейчас вполне могу сделать это снова, коли придется.

– Выходит, все дело в Тиму? – Маршал прищурилась. – Ты боишься, что война повредит ему?

Джиа рассмеялась, сухо и зло:

– Будучи призраком, порожденным моим умом, Гин, ты должна бы понимать, что я и так уже подвергла сына значительно большей опасности, чем та, которой бессердечная змея подвергает своих червячков-малышей. Да если уж на то пошло, то я о твоей дочери Айе забочусь лучше, чем о своей плоти и крови. Неужели ты так плохо обо мне думаешь, Гин? Подобная мелочность тебе не к лицу.

– Тогда в чем же причина? Почему ты урезала пенсии ветеранам и допустила, чтобы их могилы оказались заброшены? Почему сократила армию, флот и воздушные силы так, что от них остался один лишь скелет? Почему препятствуешь Фиро, постоянно ставишь ему палки в колеса и умоляешь льуку о несправедливом мире? Почему ты не сражаешься с ними?

– Потому что льуку нельзя победить.

– Что?! Да ты никак забыла про битву в заливе Затин?

– Одно-единственное сражение – это еще не война.

– Война – это просто сумма множества отдельных сражений.

– Ты рассуждаешь как тактик, – возразила Джиа. – Но, даже выиграв каждую битву в отдельности, можно проиграть войну в целом. Тэра лишила льуку надежды на подкрепление и тем самым сдержала агрессию Кутанрово и ее непреклонных сторонников в Неосвобожденном Дара. Мир способен стать прочным. Я не перечеркну то, чего добилась моя дочь, поставив на кон все ради бездумной, бессмысленной попытки сопротивления, которая наверняка приведет лишь к смертям и страданиям.

– Я совершенно тебя не понимаю. Тэра дала тебе идеальную возможность нанести удар.

Джиа тяжело вздохнула:

– Ты помнишь, почему Куни предпочел стать заложником льуку на перевале Надза, вместо того чтобы сбежать на воздушном корабле?

Гин промолчала. Ужас того дня, когда гаринафины уничтожили своим огнем сотни крестьян, было невозможно выразить словами.

– Льуку превратили Руи и Дасу в один громадный военный лагерь и поработили все население, – сказала Джиа. – Вторжение нашей армии приведет к тому, что сцена на перевале Надза повторится сотни, нет, даже десятки тысяч раз. Все обитатели тех островов – тоже часть народа Дара, заложники.

– Но разве, поняв, что поражение неизбежно, льуку не сдадутся?

– Если ты и впрямь так думаешь, то совершенно не понимаешь характер льуку, – заявила императрица. – Короли Тиро и даже Гегемон, при всей их гордыне и амбициях, в конечном счете рассматривали себя как представителей народа Дара. А вот про льуку этого сказать нельзя. Да они предпочтут перебить все находящееся под их контролем население, но не сдаться. Среди них не найдется Джидзу или Тиму. Люди Дара – это не их народ, и в сердцах льуку слишком много чужой истории, слишком много ненависти и страха, чтобы это изменить. Они станут измерять свой успех не выигранными сражениями, а числом дара, которых способны уничтожить, прежде чем лишатся возможности убивать.

Гин содрогнулась:

– Ты говоришь о великом зле.

– Так оно и есть. Да, это зло, которому мы не способны противостоять, ибо уплатим в таком случае слишком высокую цену.

– И что, нет никакой надежды?

На миг Джиа почти захотелось открыть Гин свой секрет. Это ведь только сон, и какой вред может последовать оттого, что ты сообщишь тайну частице собственного воображения?

Но затем Джиа решительно подавила этот порыв. Она – императрица-регент, хранительница печати Дара. За ней постоянно наблюдают, следят, шпионят. Даже бормотание во сне способно выдать ее и поставить под удар все, над чем она так долго и напряженно трудилась.

А потому она предпочла промолчать.

– Итак, ты платишь за мир, – продолжила Гин, – задабриваешь льуку, чтобы те сохраняли жизнь заложникам. Ты ждешь в расчете, что что-то изменится.

Джиа кивнула:

– Верно. И дабы преуспеть, мне необходимо искоренить из голов подданных саму мысль о вторжении на Руи и Дасу. Патриотизм подобен огню, это опасное чувство, способное вырваться из-под контроля, стоит только подбросить дров. Если Трон Одуванчика проводит военные парады в Пане, если имперские воздушные корабли реют над храмами во время жертвоприношений, если знамя Дара развевается над государственными зданиями и площадями, если ветеранов уважают и чествуют на праздниках, если песню Имури хором исполняют как гимн перед имперскими экзаменами, – тогда народ естественным образом будет готов подняться на войну, невзирая на цену, которую придется за нее заплатить. Вот почему я планомерно душу армию, не проявляю заботы о ветеранах, не даю хода отчетам о страданиях жителей Неосвобожденного Дара, приставляю к боевым командирам надзирателей из числа штатских… Нельзя позволить народу Дара думать, будто нашим ответом льуку может стать война.

– Ты всегда с подозрением относилась к генералам Куни, – заметила Гин. – Но обращаться со своей армией как с вражеской… культивировать презрение к ветеранам и незаслуженно обижать их… Не кажется ли тебе, что ты уже зашла слишком далеко? Всему есть предел. Как бы твоя политика в конце концов не обернулась против тебя.

– Да, порой я перегибаю палку, – признала Джиа. – Но недостаток вложений в оборону можно легко наверстать. Если вдруг положение станет критическим, то всегда найдется немало отважных мужчин и женщин вроде тебя, готовых встать под знамя Дара против наших врагов. Перегиб в другую сторону, излишнее доверие армии, чреват для политика куда большими опасностями. Храбрость слишком легко разрастается в зловещую опухоль амбиций, не поддающуюся излечению. Ты помнишь, что случилось во время Принципата: война положила ему конец, и страной стали править полководцы.

Мощная регулярная армия – это ненасытный зверь. Ей постоянно требуются враги, чтобы сражаться, она неуклонно растет и крепнет, требуя еще и еще. Армии нужно больше денег и оружия, больше солдат и побед. Она подчиняет себе экономику, изобретатели обращают свои умы на разработку новых методов убийства, а промышленность тесно переплетается с потребностями войны. Отбирать и захватывать становится выгоднее, чем развивать и производить.

А одолев всех врагов, армия начинает создавать их. Война – это наркотик, вызывающий неутолимую жажду. Завоевав Шесть государств, Мапидэрэ отправил адмирала Криту через Стену Бурь в Страну бессмертных. Покончив с агонами и флотом Криты, Тенрьо Роатан обратил взор на острова Дара, хотя мы не имели никакого отношения к дурацкой затее Мапидэрэ. Как поступит Фиро, когда «освободит» Неосвобожденный Дара, который превратится в обугленные развалины, усеянные костями? Не захочет ли он организовать экспедицию в Укьу, чтобы наказать льуку и отомстить за погибших? Когда остановится круговорот убийства?

Выступая против врага, мы должны следить за тем, чтобы самим не уподобиться ему. Как основатели новой династии, мы с Куни всегда держали в уме, что наши поступки станут основополагающими для последующих поколений и будут иметь силу прецедента. Если мы не ценим мир, то и нашим преемникам будет еще сложнее делать это. Чтобы защитить народ Дара от мрачного, полного войн будущего, следует посадить армию в клетку, а генералов – на цепь.

Некоторое время Гин молча смотрела в бесстрастные глаза Джиа.

– Ты говоришь об отдаленных возможностях как о свершившейся реальности, – сказала она наконец. – Ты приводишь примеры из истории так, как будто они определяют будущее. Но как можешь ты утверждать, что знаешь грядущее, если даже боги дают уклончивые предсказания? Время не обязательно должно течь циклично. История – не единственная повесть, которую мы способны рассказать. Не следует путать честь и отвагу с амбициями и фанатизмом.

– Хотела бы я разделить твою веру, – ответила Джиа. – Но я не могу ставить на кон жизни дара, не важно, живут ли они в Пане или в Крифи. Мир должен быть сохранен любой ценой.

– Ты достойная императрица Дара, но, как всегда, меня огорчает то, каким ты видишь мир вокруг себя. Это уродливый, жестокий мир, в котором я не хотела бы жить.

– Это единственный мир, какой у нас есть, – парировала Джиа. – Сдается мне, что мы никогда не сможем переубедить друг друга и останемся каждая при своем мнении.

Обе женщины улыбнулись, вспомнив об очень похожем споре, состоявшемся много лет назад. Звезды между тем начали меркнуть, сну пора было заканчиваться.

– Так славно было увидеться с тобой, – промолвила Джиа, нисколько не покривив при этом душой.

– И последнее, ренга, – сказала Гин. – Ты говоришь, что цена противостояния злу слишком высока. Но если за время твоего правления весь народ Дара выродится в нечто подобное этому Мосоа, не слишком ли дорогой ценой окажется куплен столь вожделенный для тебя мир?

И она удалилась, оставив Джиа наедине с ее мыслями.

В те дни чиновникам становилось все труднее и труднее получить личную аудиенцию у императрицы Джиа. Иногда она даже пропускала заседания Тайного совета, ссылаясь на головную боль или другое недомогание. Джиа теперь предпочитала проводить время с госпожой Сото, за игрой в кюпу или предаваясь воспоминаниям о прошлом: не так-то просто было найти спокойную собеседницу вроде Сото, которая никогда не задавала ей вопросов про политику.

Но в этот раз даже Сото не знала, где находится императрица. Не обнаружив государыню ни в общественной части дворца, ни в личных покоях императорской семьи, премьер-министр Кого Йелу в конце концов направился к усыпальнице, именуемой святилищем Ясного Кокона. Однако у входа в храм дорогу ему преградила пара «плавников дирана».

– Наша госпожа медитирует, – заявила Текэ, одна из «плавников дирана» тоном вежливым, но твердым.

Как и все телохранительницы Джиа, она говорила на родном наречии их хозяйки, уроженки Боамы, отличном от принятого при дворе говора Центрального Кокру, откуда происходил Куни. Будучи молоденькой девушкой неполных двадцати лет от роду, Текэ не выражала ни малейшей робости перед саном Кого Йелу или почтения к его возрасту.

Премьер-министр кивнул и опустился на колени на вымощенную кирпичом дорожку:

– Я подожду здесь. Дело важное. – Он поставил на траву сбоку от дорожки поднос, заваленный кипами толстых свитков.

Текэ даже не двинулась с места, чтобы сообщить императрице о его приходе, но, честно говоря, Кого этого и не ожидал. Для «плавников дирана» значение имело только то, чего хочет императрица. Две телохранительницы оставались у дверей святилища, бдительно глядя перед собой. Четко очерченное родимое пятно под правым глазом Текэ, имеющее форму сливы, казалось, наблюдало за Кого, будто третий глаз, дабы быть уверенным, что от него не исходит угроза.

Премьер-министр вздохнул и смежил веки, озирая мысленным взором храм перед собой.

Расположенное на том месте, где раньше стояла башня Любования Луной, святилище Ясного Кокона было одновременно самым высоким и самым заметным строением всего дворцового комплекса. В отличие от большинства зданий в Пане, которым свойственны были крутые, угловатые крыши и величественные колонны из толстого дуба, святилище представляло собой бамбуковый каркас, обернутый слоями серого и белого шелка. Цилиндрическое в основании, оно по мере подъема в высоту сужалось, закручиваясь по спирали, словно взбирающаяся лиана или извивающийся шелкопряд, пока не увенчивалось на самом верху конической макушкой с водруженной на ее острие огромной жемчужиной. Если смотреть издалека, сооружение сие напоминало гигантский шип моллюска-липариса или столб вьющегося дыма.

Святилище Ясного Кокона было посвящено памяти императрицы Рисаны, разбившейся насмерть при падении с башни Любования Луной (саму башню снесли, дабы стереть с лица земли любые упоминания об этой страшной трагедии). Ежегодно, в день Праздника ухода за гробницами, императрица Джиа в знак почтения награждала покойную очередным титулом, который придворные историки вносили в хроники, а на ведущей через бамбуковую рощицу ко входу в святилище дорожке появлялась новая табличка: «Великодушная императрица, чье сострадание подобно безбрежному океану»; «Возвышенная, словно облако, консорт Трона Одуванчика»; «В избытке наделенная мудростью мать Дара»; «Ласковая, как летний бриз, сестра»; «Ясновидящая мастерица дыма»; «Надежная, как земля, советчица»; «Образец веры и благочестия»; «Знающая, как побеждать, не проливая крови»; «Воплощение женской добродетели»; «Милостивая защитница обиженных войной»…

Некоторые поэты превозносили императрицу Джиа за такое внимание к памяти Рисаны. Это еще одно доказательство величия ее души, отмечали они, потому как Рисана, по слухам, получала значительно больше внимания со стороны императора Рагина, особенно в последние его годы. Но вместо того, чтобы поддаться ревности и обречь соперницу на забвение, Джиа всячески восхваляет ее достоинства – затмеваемые, впрочем, достижениями самой Джиа как регента и верховной правительницы Дара – и не скупится на почести, вплоть до посмертного пожалования консорту титула императрицы.

Другие находили поступкам Джиа более зловещие объяснения. С чего это императрица вдруг столь щедра к Рисане? Ведь консорт Фина, младшая из жен императора Куни, умершая в родах мать принцессы Фары, не получила и малой доли почестей, обрушившихся на Рисану. Не исключено, что таким образом, шептали злые языки, императрица Джиа стремится расположить к себе юного императора Монадэту, всячески возвеличивая память его матери. Уж не способ ли это задобрить соперника, возместить ему, хотя бы символически, моральный ущерб за донельзя затянувшееся, кажущееся бесконечным регентство? Вот Фара – совсем другое дело: по общему мнению, младшая дочь Куни была напрочь лишена амбиций, а потому ее подкупать не требовалось.

Каковы бы ни были истинные мотивы императрицы, Джиа часто приходила в святилище Ясного Кокона, чтобы воскурить благовония и помедитировать, особенно в моменты принятия важнейших решений. Она утверждала, что спрашивает у своей сестры по супружеству духовного совета.

– Кого, – раздался из дверного проема святилища голос регента. – Прошу извинить меня. Ты, наверное, уже заждался?

Премьер-министр открыл глаза и отвесил глубокий поклон:

– Не извольте беспокоиться.

Бросив взгляд на лежащую рядом с ним кипу свитков и нисколько не переменившись в лице, Джиа отступила назад в святилище и сделала рукой приглашающий жест.

– Входи. – Затем императрица обратилась к «плавникам дирана». – Ступайте на опушку рощи и никого не пропускайте сюда. – А после короткой паузы добавила: – Включая Коко и Туту.

Она не утруждала себя запоминанием имен очередных любовников на месяц, предпочитая давать им клички, словно собакам.

Кого Йелу схватил поднос со свитками и последовал за императрицей в святилище. Хотя был разгар лета, внутри царила приятная прохлада. Они стали взбираться по длинной винтовой лестнице из бамбука. Время от времени оба останавливались и переводили дух.

«Ни один из нас не способен двигаться без усилий, как в молодости, – размышлял Кого. – Время настигает всех… Сколько еще нам осталось?»

Наконец они добрались до крошечного кабинета наверху. В жаровне курились благовония, пол устилали мягкие подушки. Императрица уселась в позе геюпа и удовлетворенно вздохнула.

– Вам не следует понапрасну утруждать себя, ваше императорское величество, – проговорил Кого и осторожно преклонил колени в мипа рари. Он придерживался правила никогда не нарушать формальный этикет в присутствии Джиа, а также никогда не называть ее «ренга». Если она это замечала, то никак не комментировала. – Берегите свое здоровье. От вас так многое зависит.

– Мне показалось, ты хотел переговорить с глазу на глаз, – заметила она, переводя дух. – А забраться сюда – самый лучший способ найти уединенное место.

– Нет ничего столь срочного, ради чего я позволил бы рисковать вашим благополучием.

Джиа холодно рассматривала посетителя, а тот избегал встречаться с ней взглядом. Уголки ее губ приподнялись в невеселой улыбке.

– Я действительно старею, как ни жаль это признавать, – промолвила она. – Но ты старый товарищ, Кого, и мне кажется, мы имеем право требовать друг от друга честности.

– Мои мысли всегда были открытой книгой для вас, как и мои речи, – ответил премьер-министр, не отрывая глаз от устланного шелком пола.

Наливая себе и гостю чаю, Джиа вздохнула. С Кого всегда так. Вопреки своему заявлению, она не сильно верила в их былую дружбу. Скорее уж, они были товарищами по шлюпке, которые гребли в одном направлении – и довольно слаженно по большей части.

Если Джиа начинала давить на Кого Йелу, то он зачастую уступал и растекался вокруг нее, как вода, не даваясь в руки. Премьер-министр никогда не противоречил императрице, но иногда поворачивал дело так, что следовал букве данных ею указаний (вроде бы и не придерешься), но никак не духу. Он единственный из высокопоставленных сановников явно понимал, чего регент опасается и к чему стремится. И все-таки она не могла полностью ему открыться.

– Как я понимаю, речь пойдет не о Фаре?

Премьер-министр мотнул головой.

– «Предусмотрительным» не удается пока обнаружить местонахождение принцессы. А секретарь Кидосу не может выделить больше людей, пока в Гинпене кризис…

– Передай Дзоми, пусть прекратит поиски, – устало проговорила Джиа. – Фара уже достаточно взрослая, чтобы о себе позаботиться. Если она не хочет, чтобы ее нашли, то и быть по сему. Дети, даже принцессы, самостоятельно выбирают свой путь.

Она отпила глоток чая, а потом указала на поднос со свитками:

– Что здесь? Очередные петиции Коллегии адвокатов с жалобами на мирный договор? То, что толпа каких-то одержимых войной идиотов остановила Айю, еще ничего не значит. Да, нужно доставить договор в Крифи, но это всего лишь формальность. Я уже распорядилась, чтобы назначили нового эмиссара.

Вместо ответа Кого протянул ей один из свитков. Императрица неохотно приняла его.

По мере того как Джиа читала колонки логограмм, выражение ее лица совершенно не менялось. Ни слова не говоря, она положила этот свиток и взяла другой. Кого обвел глазами кабинет. Он не бывал здесь какое-то время. За кадильницами с благовониями висел единственный предмет почитания – вышитый портрет императрицы Рисаны, занявший место стоявшей тут прежде позолоченной статуи. Он прекрасно сочетался с легкой, воздушной конструкцией самого святилища.

Но что это был за портрет! Выполненная исключительно в оттенках черного и серого фигура Рисаны была нарисована лишь абстрактными штрихами, а не четко выписанными, точными линиями, характерными для художников, упражнявшихся с затемненной комнатой и следовавших формальной модели живописи. Левое плечо Рисаны было обозначено черным пунктиром, три коротких завитка обрисовывали овал лица, череда волнистых серебристых полос заполняла остальное, смутно изображенное тело, а два длинных спиральных вихря, легких, как дымный след, намекали на движение ее знаменитых длинных рукавов в танце.

В целом произведение сие напоминало одновременно созданные госпожой Мирой абстрактные портреты Гегемона и собственный уникальный стиль дымной магии Рисаны. Разумеется, то была работа принцессы Фары, сделавшей подарок старшему брату, когда они были помладше. Фиро держал портрет у себя в комнате и каждый день плакал перед ним. Когда слуги сообщили об этом Джиа, та расхвалила портрет и распорядилась изъять его из комнаты юного императора, чтобы повесить здесь, заменив им заказанную лично ею довольно вычурную мемориальную статую из золота и слоновой кости. После этого случая Фиро несколько месяцев не разговаривал с государыней-тетушкой.

Императрица дочитала последний свиток и заметила:

– Пусть эти петиции подписаны разными людьми, но приведенные в них доводы указывают на весьма примечательное единство.

Кого Йелу слегка поклонился. И подтвердил:

– Члены Коллегии адвокатов работают сообща.

Джиа невесело хмыкнула:

– Кто-то явно подпитывает их аргументами. Некий лукавый законник, которому нравится в поисках хитроумных юридических зацепок рыться в пыльных, изъеденных червяками манускриптах.

– Прецедент, созданный Ютефадой из Аму, может иметь силу закона, – произнес Кого ровным тоном.

– Нет такого понятия как «закон», когда речь идет об отношениях между государствами, – заявила Джиа, и в голосе ее послышалась резкая нотка. – Все, что в данном случае имеет значение, – это сила. Думаешь, льуку есть дело до каких-то там «прецедентов», созданных мелкими государствами Тиро? Договор подписан – конец дебатам.

– Льуку-то, может, дела и нет, – промолвил премьер-министр гладким, как поверхность воды, голосом, – но вот Двору Одуванчика есть. Часть министров и все генералы склоняются к мнению, что поскольку договор не был доставлен в Крифи, то дебаты продолжаются.

– Ну и какой прок спорить дальше? – Джиа вздохнула. – Мы уже выслушали все, что стоило услышать. Дискуссия закончена.

– Но только не для тех, кто принимает в расчет новый довод. – Он кивнул на кипу свитков.

– Нет там никаких новых доводов. Большинство петиций вращается вокруг одной темы: желание меньшинства жить в мире и спокойствии не должно перевешивать стремления большинства к справедливости. Это не более чем лукавый способ исказить мои слова и облечь старый аргумент в новые одежды.

– Однако ныне этот аргумент снискал невиданную прежде поддержку, – заметил Кого. – Народ бурлит. Адвокаты живо описывают масштаб и накал протестов, остановивших в Гинпене принцессу Айю.

– Эта глупая девчонка сама во всем виновата! – отрезала Джиа. – С чего ей вдруг приспичило маршировать по улицам Гинпена, словно она вернулась из победоносного похода? Ясное дело, она превратила себя в удобную мишень, подходящую жертву для политической драмы. Надо было действовать неприметно, под покровом тайны…

Премьер-министр покачал головой:

– Не стоит винить Айю. Сообщества ветеранов по всему Дара объединились в противодействии новому мирному договору, их поддержали многие ученые…

– Вот не зря эти ветераны с самого начала не внушали мне доверия, – сказала Джиа. – Нетрудно догадаться, кто стоит за протестами в Гинпене.

Когда пару лет назад по всему Дара стали множиться ветеранские организации, в сердце Джиа пробудились подозрения, и она приказала секретарю предусмотрительности присмотреться к ним. Дзоми доложила, что не обнаружила ничего противозаконного. Не удовлетворившись, Джиа попросила Кого провести расследование, но тот сослался на недостаток людей и заявил, что не считает себя компетентным в подобных вопросах. Императрица была не прочь взяться за дело лично, при помощи «плавников дирана», но, к несчастью, Ви и Шидо были тогда очень заняты: они как раз заключали тайную торговую сделку с Тифаном Хуто.

– Даже если кто-то манипулирует ветеранами, это еще не означает, что их чувства не искренни, – высказал свое мнение Кого. – Заманить всю рыбу в одну вершу можно только при условии, что река уже полна рыбы.

– Кучка ветеранов едва ли представляет собой глас народа. Я пекусь о благе Дара и не сойду с верной тропы из-за жалкой кучки недовольных старых солдат…

– Тут кроется нечто большее, – возразил премьер-министр. – Народ Дара вещает через множество каналов: члены Коллегии адвокатов засыпают ваш стол петициями; сотни ветеранов клянутся, что не проглотят даже рисового зернышка, пока вы не измените своего решения; монахи и монахини докладывают о замеченных в небе и в море дурных знамениях, указывающих на недовольство богов новым договором; пятьдесят восемь министров стоят в этот самый миг на коленях в Большом зале для приемов, умоляя вас возобновить дебаты на официальном заседании двора; докеры и студенты в Гинпене живой цепью опоясали городские пристани и клянутся остановить любого, кто попробует подняться на корабли податного флота; старейшины рыбачьих деревень на северном побережье организовали блокаду гинпенского порта и обещают таранить своими шаландами любой корабль с данью, который попытается отплыть; в Боаме, Диму, Сарузе, Мюнинге и других городах толпы народа собираются у правительственных зданий, распевая песни из патриотических опер…

Императрица Джиа бросила на Кого сердитый взгляд и произнесла медленно, тщательно выговаривая каждое слово:

– Не хочешь ли ты сказать, что люди взбунтуются, если я откажусь удовлетворить их требования? Это угроза мятежа? В таком случае речь идет о государственной измене.

Он помотал головой:

– Протесты продолжают носить исключительно мирный характер. Если рассуждать о мятеже или государственной измене, то это, так сказать, мятеж в рамках закона. Люди не угрожают, но умоляют вас пересмотреть собственное решение. Когда интересы меньшинства противоречат интересам большинства, меньшинству следует уступить.

Джиа смежила веки.

«Ну и кто в данном случае есть большинство, а кто меньшинство?

Возможно ли взвесить страдания народа, словно рыбу?

Кто будет говорить от имени лишенного голоса народа Неосвобожденного Дара? Кто выступит адвокатом от лица заложников, которых вот-вот принесут в жертву так называемой справедливости? У них ведь нет возможности пройти по улицам, распевая патриотические песни; они не могут произносить зажигательные речи или вести юридические прения. Все, что им остается, – это выживать и надеяться.

Да, сейчас и впрямь многие заговорили, но еще больше людей хранит молчание. Глас народа распознать столь же трудно, как и волю богов.

Легко заявлять, что живущие свободно обязаны сражаться за тех, кто страдает под гнетом тирании и угнетения, – но что проку в свободе, если те, кого ты стараешься сохранить, погибнут?»

И Джиа предприняла последнюю попытку:

– Ты не хуже меня знаешь, почему мир – единственный наш курс. Недаром ведь ты поддерживал меня в борьбе против Фиро все эти годы. Разве что-то изменилось?

– Нельзя не прислушиваться к гласу народа, – ответил Кого. – Мы с вами стараемся сохранить мир, думая, что поступаем так ради общего блага. Но мы уже не молоды, и, быть может, мудрость наша перестала отвечать требованиям времени. Могли ли вы предугадать, что, вопреки всем нашим попыткам подавить патриотизм, это чувство разгорится таким жарким пламенем? Поверить, что наперекор нашему стремлению построить всеобъемлющее государственное здание люди начнут создавать общественные институты в обход бюрократии? Мир продолжает удивлять нас, ибо он вечно юн, тогда как мы сами с каждым прошедшим днем приближаемся к могиле. Так как же можем мы быть уверены в будущем? Откуда происходит наше знание, что льуку никогда не сдадутся? Почему мы априори считаем, что покоренное население Дасу и Руи не сможет успешно восстать, когда мы нападем? По какой причине заведомо считаем, что раз Фиро молод, то он ошибается, а мы непременно правы, поскольку дольше его живем на свете?

– Фиро хочет рискнуть жизнями солдат, – сказала Джиа, – и жизнями обитателей Неосвобожденного Дара. Правильно ли мы поступим, приняв за них такое решение?

– Но откуда мы знаем, что они и сами не готовы рискнуть? Отказывая им в этом шансе, мы тоже лишаем их выбора.

– Это все софистика! – отрезала императрица. – Ты целиком обратился в идеалистический милитаризм Фиро и теперь ищешь доводы, чтобы оправдать свое вероломство.

– Вовсе не мнение Фиро имеет в данном случае значение, – покачал головой премьер-министр. – Не может один человек, будь он даже император или регент, противиться народу Дара, который выражает свой голос через созданные им общественные институты.

– Да народ понятия не имеет, какого зверя намерен спустить с цепи! За это ратуют лишь горячие головы, под стать нашему молодому императору. Я пошлю флот, чтобы рассеять рыбачьи шаланды. Прикажу армии подавить протесты. Я арестую любого: ученого, ветерана, монаха, крестьянина или ремесленника, – новый мирный договор должен быть доставлен в Крифи…

– Ваше императорское величество! – Слова Кого обрушились на нее, словно сердитые волны прибоя на берег. – Вы всегда мечтали об империи, где не важно, у кого именно печать Дара, потому что держащая печать рука будет направляться гласом народа. И теперь, когда ваша мечта стала явью, примете ли вы ее или же отпрянете в страхе? Люди не желают жить как коровы и овцы, позволяя льуку безропотно доить и стричь себя. Если вы отвергнете волю народа, то будете сувереном лишь по названию, а по сути – деспотом.

На ум Джиа невольно пришли слова Гин Мадзоти: Ты говоришь, что цена противостояния злу слишком высока. Но если за время твоего правления весь народ Дара выродится в нечто подобное этому Мосоа, не слишком ли дорогой ценой окажется куплен столь вожделенный для тебя мир?

«Можешь радоваться, Гин, – подумала Джиа. – Люди решили, что им ближе кровавая война, чем размягчающий душу мир».

Она рассмеялась, и вырывающиеся из ее горла звуки были ужаснее самых горьких рыданий.

Кого Йелу продолжал сидеть в мипа рари, склонив голову. Но вот только в этой позе было больше вызова, чем уважения.

«Если бы у меня было еще немного времени! Груза, который уже доставил Тифан Хуто, пока еще недостаточно, хотя я была так близка к цели».

Но народ высказал свою волю.

Резким движением руки Джиа смела свитки с подноса в угол. С силой разлетевшись, они ударились о стену святилища и кучей попадали на пол.

– Немедленно вызови Фиро из Тиро-Козо, – распорядилась императрица.

Глава 20

Первые залпы

В нескольких днях плавания от южного берега острова Руи, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Сидя в «вороньем гнезде» города-корабля «Клюв Пэа» и разглядывая силуэты вражеских судов, Гозтан Рьото не чувствовала страха, только жалость. Флот вторжения Дара состоял из тридцати с лишним кораблей, но даже самый большой из виднеющихся сейчас на горизонте имел водоизмещение раз в пятьдесят меньше, чем любой из городов-кораблей льуку. Это было все равно как наблюдать за тем, как стайка тунцов бросает вызов китам: исход был настолько очевиден, что противостояние едва ли вообще имело смысл.

– Как видите, сведения, добытые мною через послов, прибывших из Дара, оказались верными, – сказал Нода Ми, стоявший рядом с Гозтан. – Дара-рааки не стали сооружать свои города-корабли. Великие льуку наверняка сумеют разметать эти игрушечные суденышки с такой же легкостью, с какой волки перерезали бы отару жалобно блеющих овец.

Гозтан не удостоила его даже кивком. Стремление этого подхалима-перебежчика, которому Танванаки даровала титул Верного Пса, при каждом удобном случае расположить к себе танов, доходящее до того, что он пересыпал свою речь крайне пренебрежительными по отношению к дара выражениями из лексикона Кутанрово и ее непримиримых сторонников, вызывало отвращение. Его попытки быть «более льуку, чем сами льуку», откровенно забавляли Гозтан. Но сейчас ей было не до веселья: в предстоящей бойне советы этого человека могли оказаться весьма полезными.

– Нет, у меня просто в голове не укладывается. Интересно, какой поганой травы обкурилась эта гнусная узурпаторша, эта потаскуха Джиа, если дерзнула бросить вызов проницательной, милосердной и прекрасной Танванаки! – провозгласил Нода Ми, возбужденно размахивая руками и явно не замечая растущего раздражения своего командира. – Да она же подписала смертный приговор бедным морякам на этих кораблях, отправив их в совершенно безумную экспедицию! Мне стыдно, что я некогда называл Джиа своей императрицей. Ах, если бы дара-рааки хватило ума принять великодушные условия нашей всемогущей пэкьу! Я рыдаю от горя, воображая реки крови, которым предстоит пролиться! Но затем трепещу от восхищения, представляя жалость на лице пэкьу-вотана Тенрьо…

– Довольно, – оборвала его Гозтан. – Твоя болтовня становится утомительной.

Нода Ми сложился в поклоне таком глубоком, что ягодицы его высунулись за стенки «вороньего гнезда», придав ему сходство с цыпленком, собирающимся нагадить.

– Ах, мои извинения, вотан! Я сгораю от стыда, что сморозил глупость. Разумеется, у меня и в мыслях не было сожалеть о потерянных жизнях этих овец дара-рааки. Я лишь хотел выразить искреннее сожаление, что отважным воинам-льуку предстоит запачкать свое устрашающее оружие их поганой кровью…

– Молчать! – Гозтан тяжело вздохнула и отвернулась от суетливого надоедливого человечка. – Мне нужно сосредоточиться на предстоящей битве. Военачальники Дара всегда были изобретательны, и тут может крыться какой-то подвох. Нам следует действовать с осторожностью.

Нода Ми заткнулся, но снова и снова кланялся, больно стукаясь головой о мачту.

Однако тан не замечала его. Ей предстояло тщательно проанализировать тактическую ситуацию.

Для отражения армады Дара Гозтан получила под командование пять городов-кораблей. Их сопровождали десять боевых судов меньшего размера, развернувшиеся в оборонительную линию перед главными силами. Такая формация призвана была помешать механическим крубенам подобраться к городам-кораблям, несущим главную ударную силу льуку – гаринафинов.

Вторая оборонительная линия льуку проходила в воздухе: там, над разделяющим два флота спокойным морем, висели захваченные у туземцев во время завоевания воздушные корабли из шелка и бамбука, которые приводились в движение пернатыми веслами. Вместо флага Дома Одуванчика, прыгающего синего крубена на красном поле, они несли вымпел Укьу-Тааса – пучок хлопающих на ветру волчьих хвостов.

Гозтан была благодарна Танванаки за то, что она, вопреки яростным возражениям Кутанрово, позволила использовать воздушные корабли для усиления флота льуку.

– Вотан, как можешь ты предлагать нашим отважным воинам сражаться при помощи жалкого оружия побежденных? – Кутанрово подступила к Танванаки, требуя ответа.

– Воздушные корабли вовсе не жалкие, – вмешалась Гозтан. – Они прекрасно дополняют всадников на гаринафинах и города-корабли. Кроме того, мы уже используем их для надзора за побережьем. Едва ли чем-то новым будет включить эти суда в состав флота для отражения атаки.

– Много ты понимаешь! Ты, как всегда, ослеплена туземными обычаями! – Голос Кутанрово сочился презрением. – Ты даже усвоила их мерзкие способы думать!

Вернувшись от Стены Бурь с сокрушительной новостью, что подкрепление с родины не пришло, Кутанрово с еще большим остервенением посвятила себя делу изгнания из Укьу-Тааса любого туземного влияния. Теперь она гораздо чаще устраивала сборища, проводила все больше кампаний по уничтожению земледельческих хозяйств и повсеместному насаждению скотоводства, возродила древний обычай человеческих жертвоприношений на различных торжествах и стремилась полностью подчинить государственную политику интересам войны. На каждом собрании и во время каждого ритуала Кутанрово щедро раздавала тольусу. Гозтан удивлялась, откуда у нее столько диких ягод, но, пока Кутанрово не посягала на армейские припасы, обвинить ее в расточительстве не представлялось возможным. В последнее время Кутанрово настолько вошла в раж, что, произнося пламенные речи, направленные против обитателей центральных островов, стала напоминать пародию на саму себя прежнюю.

Поначалу Гозтан надеялась, что отчаянное стратегическое положение, в котором оказалось Укьу-Тааса, вынудит Танванаки приструнить партию непреклонных и выйти из-под ее влияния. В конечном счете Кутанрово возвысилась, призывая соплеменников достойно вести себя в ожидании отправленного Кудьу подкрепления, однако подкрепление это было всего лишь миражом.

Танванаки тем не менее почему-то продолжала идти на поводу у Кутанрово, по-прежнему удовлетворяя ее безумные требования. А когда Гозтан улучила возможность переговорить с пэкьу наедине и попросила объяснений, ответ Танванаки свелся к единственной фразе: «Когда сок жгучего кактуса вылит гаринафину на глаза, наездник уже ничего не может поделать, а потому ему остается лишь держаться крепче».

Хорошенько все обдумав, Гозтан поняла, что у пэкьу просто-напросто не было выбора: она оказалась в западне.

Танванаки, не в меньшей степени, чем Кутанрово, строила свою политику в Укьу-Тааса с оглядкой на ожидаемое прибытие флота Кудьу. Она шаг за шагом шла на уступки непреклонным в расчете заручиться их поддержкой в предполагаемом столкновении с братом. Признать теперь, что расчеты были ошибочными, что слепая вера в открытие Стены Бурь ни на чем не основывалась, означало посеять сомнение в мудрости Танванаки, развеять миф о непогрешимости пэкьу.

При таком раскладе ей оставалось лишь принять объяснение Кутанрово: подкрепление не пришло, потому что боги решили испытать Укьу-Тааса; пэкьу и ее воины должны победить здесь и сейчас, дабы доказать, что благодаря несокрушимому духу льуку сами способны определять свою судьбу.

За предыдущие годы Кутанрово сумела обратить в свою веру множество льуку, и безумие теперь не ограничивалось горсткой фанатичных танов или даже одной лишь партией. Убийства местных, выказавших хоть малейший намек на неповиновение, стали делом настолько обыденным, что придворные перевспоминатели утратили им счет. Подростки из числа льуку и тогатенов, начиная с десяти лет, забавы ради устраивали охоту на туземных крестьян. Мало-помалу мечта Кутанрово о превосходстве льуку, основанная на полном подчинении (а потом и окончательном истреблении) коренного населения, стала среди наро и кулеков аксиомой, такой же незыблемой, как легенды о приключениях Кикисаво и Афир.

Как ни странно, но кулеки и наименее знатные наро, вопреки тому что в результате политики непреклонных жизнь их заметно ухудшилась, оказались в числе самых преданных сторонников Кутанрово. Хотя Гозтан не могла ознакомиться с финансовыми документами и отчетами, которые еще велись остатками туземной бюрократии (пэкьу считала эти сведения государственной тайной и строго контролировала доступ к ним), было и так ясно, что экономика завоеванных льуку островов приходила в упадок. Только получаемая из Дара дань поддерживала видимость процветания Укьу-Тааса. Фермы были заброшены; пастбища, которые устраивали на месте полей, прибыли не приносили; поголовье скота и птицы неуклонно сокращалось; товаров было все меньше, и они становились все более редкими и дорогими. Кулеки и нижний слой наро постепенно нищали. Однако чем сильнее ухудшалась их жизнь, тем лихорадочнее они цеплялись за идею превосходства льуку. Только издеваясь над туземцами и убивая несчастных, им удавалось поддерживать иллюзию, что они сильнее, яростнее, лучше.

Кутанрово знала, как воспользоваться отчаянным положением кулеков и низших наро. Она распространяла среди них тольусу и кьоффир в таких количествах, которые они никогда не получали от Танванаки. В результате ее прославляли как щедрого подателя кьоффира, именовали обновителем духа льуку и считали самым лучшим и преданным таном из всех.

Даже тень неодобрения, выказанная Танванаки в отношении Кутанрово, вызывала шумиху и протесты при дворе и за его пределами. Можно было не сомневаться: попытайся только пэкьу что-то на деле предпринять против прославленной тана-гаринафина – и междоусобной войны не избежать. Укьу-Тааса сделалось настолько зависимым от дани, что даже задержка ее грозила обернуться для страны полной катастрофой. Единственным способом бесперебойно обеспечивать поток дани было неуклонно следовать выбранному курсу – то есть и далее осуществлять политику угроз и устрашения в отношении свободного Дара.

– Когда ты зашел уже достаточно далеко по одной тропе, нет смысла возвращаться и выбирать другую, – устало пояснила Танванаки. – Это только кажется, что я всемогуща. На самом деле власть – это палка о двух концах, и она иной раз сковывает властителю руки.

Трудно сказать, чего было больше в этом заявлении пэкьу: невысказанных сожалений или дерзких утверждений. Танванаки, будучи по натуре своей чуткой и отзывчивой, считала сие существенным изъяном. Танванаки не позволяла себе выказывать отвращение к последствиям оккупации, опасаясь, что это могут расценить как слабость и тем самым она невольно спровоцирует мятеж, нападение дара и в конечном счете гибель Укьу-Тааса. Предоставив Кутанрово и ее карателям свободу действий, она отводила взгляд. Шаг за шагом пэкьу делала то, что считала правильным, даже если чувствовала иначе, и в какой-то момент ее чувства перестали что-либо значить.

Даже по истечении срока мирного договора Джиа продолжала посылать в Крифи дань, но было неясно, долго ли будет Трон Одуванчика следовать заведенному порядку, когда поймет, что льуку не получат никакого подкрепления из-за Стены Бурь. Танванаки пыталась обеспечить будущее Укьу-Тааса, требуя еще больше дани в обмен на новый мир, но этот блеф закончился самым позорным образом. Каким-то образом молодой император взял верх над императрицей в схватке за власть, и теперь вместо податного флота Дара отправило в море армаду вторжения.

– Позвольте мне объяснить, почему нельзя добавлять эти бесполезные газовые мешки туземцев к нашему доблестному флоту. – Кутанрово расхаживала по Большому шатру, оживленно размахивая руками. – Ловить при помощи воздушных кораблей беглых невольников – это все равно что делать намордники для гаринафинов из гаринафиньей кожи: нет ничего недостойного в том, чтобы пользоваться рабским орудием для контроля над рабами. Но война – это священное занятие народа льуку, проявление его истинного духа! Пользоваться на войне оружием побежденных означает осквернять дух льуку, сея тем самым семена поражения!

Гозтан хотелось схватить расхаживающую туда-сюда Кутанрово за шею и сжимать ее до тех пор, пока язык не вывалится наружу. Вместо того чтобы решать практическую задачу, как защитить Укьу-Тааса от вторжения, тан-гаринафин вновь ударилась в разглагольствования. Гозтан уже не бралась определить, действительно ли Кутанрово настолько глупа, что искренне верит в чушь про осквернение истинного духа льуку, которую сейчас несет, или же это всего лишь очередной аргумент циничного политика, использующего спор, чтобы усилить свои позиции за счет партии Гозтан. В любом случае рассуждения Кутанрово не пойдут льуку на пользу.

«Да сколько уже можно терпеть эту выскочку? Нет уж, с меня хватит!»

Но прежде, чем Гозтан успела высказать Кутанрово все, что о ней думает, вмешалась пэкьу:

– Воздушные корабли способны делать то, чего не могут гаринафины. – Голос Танванаки звучал спокойно и рассудительно. – Силы наших быстрых как молния гаринафинов следует тщательно беречь, а эти туземные корабли, пусть даже они тихоходные и неуклюжие, способны находиться в небе бесконечно долго. Это идеальные разведчики, особенно в отношении подводных механических крубенов.

Однако Кутанрово подобный аргумент не убедил.

– Пэкьу-вотан завоевывал Укьу-Тааса без всяких воздушных кораблей. Дух льуку, самое могучее наше оружие, слабеет, когда мы сходим с пути отцов и забываем обычаи матерей.

Тень досады пробежала по лицу Танванаки.

– Отец моего отца не плавал по морям на деревянных островах, захваченных у варваров. Мать моей матери не кормила соплеменников мясом, взятым у людей, которые большую часть своей пищи выкапывают из грязи. Обстоятельства меняются. Если мой отец не запятнал дух льуку, приплыв в Укьу-Тааса на городах-кораблях, то зачем говорить, будто я схожу с верного пути, используя воздушные корабли для защиты его наследия?

– Ты не пэкьу-вотан, – заявила Кутанрово.

– Что ты хочешь этим сказать? – проговорила Танванаки после паузы. Она не возвысила голос, но в нем появилась резкость, подобная металлическому клинку.

Однако Кутанрово не дрогнула.

– Великий вождь вроде пэкьу-вотана Тенрьо Роатана рождается один на сто поколений. Оседлав волю богов, он мчался верхом на судьбе с такой же ловкостью, вотан, как ты мчишься на Корве. Подобно легендарным героям Кикисаво и Афир, он смог указать льуку новый жизненный путь. Тогда как ты… Прости меня, вотан, но ты не владеешь Лангиабото.

Танванаки обвела взглядом танов, собравшихся в Большом шатре. Сторонники Кутанрово не отводили взглядов, и в глазах их читался вызов. Пэкьу не могла припомнить, чтобы ее авторитет вот так открыто ставили под сомнение.

И тогда, соскользнув с трона, она совершила молниеносное движение, стремительное, как тень гаринафина, летящего среди облаков. Прежде чем кто-либо успел издать хотя бы один звук, схватка закончилась. Танванаки опиралась коленом на спину распростертой на полу Кутанрово, занеся боевой топор над головой тана.

– Ты забываешься, – сказала она, и голос ее эхом раскатился по объятому внезапной тишиной шатру. – Я долгое время была с тобой терпелива, поскольку не хотела видеть, как вотан-са-тааса и вотан-ру-тааса вцепляются друг другу в глотки. Похоже, ты, как и многие из твоих одержимых сторонников, слишком увлеклась ягодами тольусы, чтобы сохранить способность трезво мыслить. Но позволь мне вбить в твою затуманенную голову одну мысль: куда я указываю, туда ты идешь.

Кутанрово лежала неподвижно, демонстрируя покорность. Другие таны из числа непреклонных застыли на месте, не дерзая пошевелиться.

А Танванаки встала и спокойно вернулась на трон. Когда она заговорила вновь, тон ее был таким, как если бы ничего не случилось:

– Включить все пригодные к бою воздушные корабли в состав флота.

– Как прикажешь, вотан, – кивнула Гозтан.

– Поскольку Гозтан предстоит сосредоточиться на подготовке кораблей, – произнесла Танванаки, обратившись к Кутанрово, которая медленно поднялась на ноги, – ты отвечаешь за обеспечение ее рабской силой и за устройство укреплений на суше. Ты частенько твердила про армию из туземных невольников, пришло время воплотить твою мечту в жизнь.

– Как прикажешь, вотан, – ответила Кутанрово.

Гозтан вздохнула, в глубине души испытывая разочарование. Да, пэкьу только что предотвратила назревающий кризис своей власти, но ей, увы, не хватило воли и сил полностью устранить Кутанрово и ее партию. Вместо этого Танванаки пришлось пойти на компромисс и пролить бальзам на оскорбленную гордость Кутанрово, дав ей еще больше полномочий в части обороны Укьу-Тааса.

Когда солнце стало клониться к западному горизонту, корабли Дара подняли паруса и взяли курс на флот льуку.

Стоя на палубе «Клюва Пэа», Гозтан бросила взгляд на дозорные воздушные суда. Их сигнальные флаги говорили о том, что никаких признаков механических крубенов не обнаружено.

Однако вместо того, чтобы испытать облегчение, Гозтан встревожилась еще сильнее.

Почему дара атакуют, если их корабли явно слабее? Сведения, которые Нода Ми сумел выудить у доставивших в прошлый раз дань послов, указывали на то, что Джиа держит своих военных на голодном пайке, не выделяет средств на постройку мощных военных судов, способных бросить вызов городам-кораблям льуку, и не создает новые воздушные силы, чтобы сопротивляться гаринафинам.

Противостоящий сейчас льуку пестрый флот, не имеющий поддержки с воздуха, красноречиво подтверждал это.

Гозтан повернулась к Ноде Ми. Она привлекла его в качестве советника отчасти из-за того, что в прошлом этот человек был близко знаком с генералами и адмиралами Дара.

– Ты можешь сказать, кто командует вражеским флотом?

Перебежчик прищурил глаза, вглядываясь в приближающиеся корабли.

Рядом с флагом Дома Одуванчика, где был изображен прыгающий крубен, реяли знамена поменьше, на которых красовалась вздыбленная лошадь поверх волнистых линий.

– Это флаг Пумы Йему, маркиза Порина, – уверенно сообщил Нода Ми.

– Пума Йему, знаток тактики набегов, – задумчиво проговорила Гозтан.

– Вотан совершенно права, – кивнул Нода Ми. – Это трус, не желающий и не способный встречаться в битве с превосходящими силами противника. Всем своим сердцем я презираю этого типа.

Гозтан не удостоила его ответом. Пума Йему был знаменит своей тактикой молниеносных ударов и отступлений как на суше, так и на море. Если во главе флота Дара стоит он, то эта атака почти наверняка является отвлекающим маневром. Но даже такой маневр может оказаться опасным, если проявить беспечность.

Поскольку ветер был южный, Гозтан приказала самым маленьким и юрким суденышкам защитной линии развернуться и встретить подступающую армаду Дара. Наро начали выкрикивать команды, подневольные моряки из числа туземцев послушно забегали туда-сюда. Города-корабли останутся в тылу и будут наблюдать за схваткой с безопасного расстояния, готовые к любым уловкам варваров.

В небе, на борту воздушных кораблей, кулеки застучали в обтянутые буйволовой кожей барабаны, и под бдительным оком играющих плетьми надсмотрщиков-льуку рабы-дара замахали тяжелыми пернатыми веслами. Грациозные воздушные корабли, похожие на экзотических птиц, поплыли навстречу ветру, чтобы обеспечить прикрытие сверху морским судам.

Гозтан наблюдала за маневрами своего флота с некоторым беспокойством. Хотя она была уверена в правильности мер по отражению нападения, предпринятых ею и Танванаки, однако уязвимым звеном в обороне льуку всегда оставалась их невысокая численность. Большая часть выделенных ей воинов-льуку находилась на городах-кораблях, усиливая экипажи гаринафинов. Малые суда эскадры и воздушные корабли комплектовались преимущественно из рабов-туземцев, чья преданность вызывала сомнение.

Ей сложно было их за это винить: с какой стати местным, после всего, через что им прошлось пройти, сражаться за льуку? Ну разве что по принуждению. Воспоминания о тех днях, когда сама Гозтан была вынуждена жить бок о бок с ненавистным капитаном Датамой, тщательно скрывая свои истинные чувства, невольно захлестнули ее, но она отогнала их прочь. Она тан льуку и обязана сражаться за спасение своего народа. Все остальное меркнет перед священным долгом.

Словно бы прочитав ее мысли, Нода Ми, Преданный Пес Льуку, заговорил снова:

– Вотан, вы можете целиком положиться на туземные экипажи: предательство с их стороны исключено. У каждого из рабов пэкьу, служащих в нашем славном флоте, в Укьу-Тааса осталась семья. Тан Кутанрово собрала всех их родичей и сковала цепями, поместив на дно ямы. Если мы сегодня не одержим победу, она их казнит.

Гозтан закрыла глаза и вздохнула. Ей никогда не нравилось, что пэкьу Тенрьо держал в подчинении взрослых гаринафинов, угрожая им расправой с малышами. Ну а Кутанрово просто-напросто распространила эту практику на людей.

Не замечая ее недовольства, Нода Ми продолжал:

– Чтобы придать рабам еще больше рвения, мудрая тан дала всем понять, что казнь членов их семей будет медленной и мучительной. К примеру, человека можно убить при помощи тысячи медленных порезов, когда ему каждый раз будут отсекать кусок плоти с палец величиной. Или можно держать его под водой, пока он не потеряет сознание, после чего вытащить, привести в чувство и окунуть снова. Весьма изобретательные и действенные методы! – В голосе перебежчика прозвучало предвкушение, и он возбужденно облизнул губы.

Гозтан содрогнулась от отвращения.

– Я не дерзаю похитить лавры мудрой Кутанрово, – сказал Нода, – но будет лишь честно упомянуть, что это я подкинул ей пару идей насчет казни. – Он поклонился и в ожидании похвалы посмотрел на Гозтан, словно пес, исполнивший ловкий трюк.

Не в силах более терпеть его присутствие, она велела:

– Спустись в трюм и убедись, что экипажи гаринафинов готовы взлететь по моей команде.

Два флота находились довольно далеко друг от друга, и им предстояло сблизиться на некоторое расстояние – до дистанции, с которой можно пустить в ход катапульты.

Внезапно с палуб кораблей дара взмыли вверх каменные глыбы. Просвистев по воздуху со скоростью выше, чем может обеспечить обычная катапульта, большинство из них плюхнулось в море поблизости от кораблей льуку, взметнув вверх высокие водяные столбы, как крубены при всплытии. Но некоторые попали в цель, и обломки рангоута и обшивки судов полетели в разные стороны, вместе с кровавыми ошметками тел раздавленных матросов. Слышались стенания умирающих.

Строй кораблей льуку смешался. Откуда у дара взялись вдруг столь мощные катапульты?

Пума Йему от души расхохотался. Поначалу он скептически воспринял решение императора оснастить корабли этим оружием, да и к тому же пришлось приложить немало усилий, дабы обучить людей работать с ним, однако теперь маркиз убедился, что нововведение и впрямь того стоило. У себя в Тиро-Козо Фиро, опираясь на свидетельства очевидцев о битве в заливе Затин и о сражениях на острове Руи, а также на рассказы беглецов из Неосвобожденного Дара, тщательно изучил методы войны, применяемые льуку. Особенно его заинтересовало ручное оружие для всадников гаринафинов.

Рогатки, основанные на том же принципе, что и луки, загадки для него не представляли, а вот излюбленные некоторыми наездниками-льуку пращи и копьеметы оказались не знакомы дара. Фиро попросил Рати Йеру хорошенько их изучить и вычленить преимущества конструкции.

Экспериментируя с этими образцами оружия, Рати изобрела новую камнеметную машину, которую нарекла «длань Фитовэо». Это устройство, своего рода усиленная катапульта, приводилось в действие силой тяжести, а не сжатия. Тяжелый противовес на коротком плече поворачивающегося рычага подбрасывал вверх плечо длинное, которое описывало большую дугу. Это механическое преимущество было дополнительно усилено набором канатов, прикрепленных к концу длинного плеча, по примеру рогатки льуку, усугубляя метательное действие. В результате получился превосходный камнемет: более компактный и требующий меньшего количества обслуги, но способный бросать снаряды на значительно большее расстояние, чем даже самые мощные катапульты, основанные на скручивании веревок, какие прежде применялись в Дара.

– Стрелять по готовности! – распорядился Пума Йему. Ветер трепал его седые волосы и косматую бороду. – Ха! Вот такая драка мне по вкусу: мы их бьем, а они не могут ответить!

– Стыд! Позор! – возбужденно верещал Нода Ми. – Даже трусливый Куни Гару никогда не прибегал к такому подлому и противоестественному оружию! Наверняка это новое изобретение какого-нибудь черного сердцем книжного червя из числа дара-рааки, предпочитающих мертвые машины той свирепой отваге, которой в избытке наделены льуку…

Он непроизвольно дернулся и пригнулся, когда очередной камень с воем рухнул в воду, хотя произошло это за добрых полмили от «Клюва Пэа».

Гозтан почти не слушала трескотню Ноды, понимая, что главная цель устроенного им представления – очистить себя от любых подозрений в сотрудничестве с захватчиками-дара (вдруг льуку решат, будто он знал об этом устрашающем оружии, но ничего им не сообщил).

Невозмутимо наблюдая за взмахами «дланей Фитовэо», тан отдала серию приказов, которые были переданы судам оборонительного флота посредством сигнальных флажков.

Паруса на малых кораблях льуку были спущены, туземные матросы и морские пехотинцы, как и их командиры из числа захватчиков, скрылись под палубами, словно бы готовились к шторму. Затем из открывшихся уключин высунулись весла, и приводимые ими в движение суда устремились к кораблям дара.

Снова камни взвились в воздух, многие из них перелетели через увеличившие скорость суда льуку и, не принеся никакой пользы, плюхнулись в море. Несколько штук попали в корпуса и мачты, но, поскольку корабли шли теперь не под парусами, а команды укрылись внизу, вреда снаряды причинили мало.

– О, да это же гениально! – вскричал Нода Ми. – Смотрите, как вражеский флот бежит перед настоящей отвагой!

Гозтан с облегчением выдохнула. Как только потрясение от первого знакомства с новым вражеским приспособлением прошло, она поняла, что «длани Фитовэо» страшнее с виду, чем на деле, по крайней мере в море. Хотя эти машины могли стрелять на большие расстояния, им не хватало точности. Да вдобавок еще требовалось перезаряжать их и устанавливать рычаг в исходное положение. Сближаясь на полном ходу с противником, суда льуку сократили время своего нахождения в зоне поражения. Хотя задействовать весла на ранней стадии было рискованно, ибо это грозило измотать экипажи и лишить флот маневренности в долгом сражении, тан была довольна, что нашла способ противостоять новому оружию.

Моряки дара, осознав, что льуку намерены их перехитрить, развернули корабли и, лавируя, пошли прочь, продолжая, однако, посылать камни в сторону преследователей.

– Прекратить погоню и дать отдохнуть гребцам! – распорядилась Гозтан.

– Но, вотан, враги же бегут! – вмешался Нода Ми. – Нам следует догнать и потопить их всех – одной решительной атакой наших неуязвимых гаринафинов!

Гозтан покачала головой:

– Пума Йему всегда предпочитает тактику быстрых ударов и отступлений. Если мы продолжим погоню на полной скорости, он просто-напросто оторвется от нас на своих маленьких суденышках, а когда наши гребцы устанут, перейдет в атаку.

– Но если мы не будем их преследовать, он станет донимать наши корабли издалека.

Гозтан поразмыслила над этим.

– Пока морские суда отдыхают, отправьте воздушные корабли потрепать врага. А когда их команды утомятся, пошлите на смену им надводные суда.

Приказ снова был передан при помощи сигнальных флажков. Воздушные корабли обросли еще одним рядом пернатых весел и поспешили за отступающим флотом противника. Не имеющие воздушного прикрытия суда дара оказались особенно уязвимы для сбрасываемых сверху огненных бомб.

Бомбардировка была жестокой. С неба лились кипящие масло и смола, паруса вспыхивали, мачты дымились. Хотя все палубы были посыпаны мокрым песком, некоторые из более крупных кораблей, подвергшись атаке с воздуха, занялись огнем.

Если противопожарные меры не приносили успеха, капитан отдавал приказ покинуть судно. Команды кораблей спускались в шлюпки, но воздушные корабли льуку снижались и осыпали их огненными бомбами. Матросы и морские пехотинцы прыгали в воду и плыли к другим судам, но многие при этом изнемогали под волнами и шли ко дну.

– Маркиз, на левом крыле потеряно еще два корабля!

– С «Золотого доспеха» сообщают, что у них заклинило руль и судном невозможно управлять!

– Капитан Ирэ с «Десятого месяца» убит. Старший помощник Азокэда принял командование, но экипаж понес большие потери и не может обеспечить расчетами «длани Фитовэо».

Пума Йему, стоя на баке «Рефироа», длинного и узкого боевого корабля, служившего ему флагманом, выслушивал рапорты с мрачным выражением лица.

– Подберите из воды всех, кого сумеете, – приказал он. – Но продолжайте лавировать и обстреливать надводные корабли. Наша задача – продержаться как можно дольше.

Ки Атен, средних лет чиновник из министерства церемоний, приставленный к Пуме в качестве военного наблюдателя, подал голос:

– Маркиз, быть может… э-э-э… осторожность – это лучшая часть доблести? – Руки, ноги и губы чиновника непроизвольно дрожали. Запах горящей смолы и доносившиеся отовсюду стоны раненых лишили его мужества.

– Нет! – отрезал Пума Йему. – Льуку ждут, что мы побежим, вот почему мы обязаны остаться и дать им бой, которого они не забудут. – Он повернулся к своей личной охране. – Стойте здесь и защищайте наблюдателя Атена!

Охранники мигом обступили перепуганного чиновника. Сдвинув громадные прямоугольные щиты из твердого дерева, они образовали почти непроницаемый барьер, который (возможно, это произошло не совсем случайно) мешал Ки Атену следовать за маркизом или подходить к нему.

Избавившись от соглядатая, Пума Йему побежал к единственной мачте судна. Добравшись до нее, он обнажил тяжелый меч и стал рубить основание:

– Ну же, ленивые бобры! Помогите мне перегрызть эту деревяшку!

После минутного замешательства команда «Рефироа» бросилась помогать командиру. Примерно наполовину экипаж судна состоял из кадровых моряков флота, а вторую половину составляли солдаты личной армии Фиро. Они провели вместе совсем немного времени, а потому не успели пока еще превратиться в единую команду. И все же матросы, непривычные к нестандартной тактике и новому оружию императора, сумели быстро сориентироваться. Размахивая секирами, топорами и мечами, кому что подвернулось под руку, они быстро управились с мачтой.

– Что вы делаете, маркиз? – в ужасе вопил Ки Атен, выглядывающий через щели своей личной тюрьмы-крепости. – Остановитесь! Я приказываю немедленно прекратить это безумие!

Юридически военный наблюдатель обладал полномочиями отменить любой приказ боевого офицера. Но поскольку Ки Атен был заперт на носу корабля, ни один из рубящих мачту моряков его попросту не слышал.

Пума Йему передал остальным кораблям флота приказ следовать его примеру. Вскоре на всех судах дара, как на лесной просеке, стали падать мачты, оставляя палубы открытыми, лишенными всяких преград.

Командиры воздушных кораблей льуку и преследующего дара надводного флота наблюдали за этой сценой в полном изумлении: ну и как теперь эскадра противника, полностью лишенная мачт, сумеет от них уплыть? Маркиз Порина, знаменитый своей тактикой стремительных набегов, сам загнал себя в капкан.

Гозтан, чуя какой-то подвох – столь показное жертвоприношение Пумы просто обязано быть прикрытием для нового нападения, – приказала капитанам не заглатывать наживку и следить в оба, не обнаружится ли за горизонтом или под волнами новая угроза.

Это решение устроило не всех. Несколько танов из числа непреклонных, весьма недовольные тем, что оказались под началом Гозтан, принялись высмеивать чрезмерную осторожность командира, требуя немедленно всеми силами атаковать противника. Другие, более преданные тану-гаринафину, сердито призывали их к повиновению.

Пока военачальники льуку в замешательстве спорили друг с другом, корабли дара кипели деловитой активностью, напоминая ульи и муравейники. Матросы сновали по расчищенным палубам, таща бамбуковые каркасы и рулоны шелка. Пума Йему и капитаны расхаживали по мостикам, отдавая команды. Экипажи тем временем разделились на отдельные группы и принялись за работу. Вскоре на палубе каждого судна лежали громадные боевые змеи.

По традиции боевые воздушные змеи использовались в Дара для решения вспомогательных задач, таких как разведка и подача сигналов. В древние времена на них еще поднимались в воздух поединщики, чтобы устраивать дуэли, – последним, кто возродил этот вышедший из употребления обычай, был Гегемон. С момента изобретения воздушных кораблей змеи стали применяться все реже и реже.

Однако те боевые змеи, которых приготовил флот Дара, были значительно больше своих аналогов из прошлого: каждый мог нести экипаж из трех человек.

Заплясали сигнальные флаги, и вот уже боевые змеи, закрепленные на поворотных платформах и соединенные с приводящими в действие «длани Фитовэо» лебедками, пошли на взлет.

К тому времени Гозтан сумела восстановить свою власть над флотом, лишив полномочий самого упрямого тана из числа непреклонных. После того как она приструнила командиров льуку, те сосредоточились на новой угрозе. Воздушные корабли осторожно совершили разворот и приготовились к новому заходу с целью бомбардировки.

Только теперь стала ясна причина, по которой Пума Йему приказал срубить мачты на кораблях. На гладкой палубе команды, управляющие змеями, могли перемещаться практически в любом направлении без опасения запутать бечеву. Ныряя и вертясь во все стороны, покачиваясь и взмывая ввысь, воздушные змеи реяли над каждым кораблем, как соколы-мингены, громко хлопая шелковыми крыльями.

Тем не менее трудно было вообразить, что боевой змей, пусть и такой огромный, способен причинить ощутимый вред воздушному кораблю. Даже если оснастить его режущими лезвиями для тарана, при столкновении с судном от змея останутся одни обломки. Исходя из этого, капитаны воздушных кораблей продолжали следовать прежним курсом, готовя огненные бомбы.

– Цель – корабль Пумы! – крикнул капитан флагманского корабля, наро-вотан. – Не обращайте внимания на этих шелковых птичек!

Командир бомбардировщиков, туземец-дара, приказал своим людям:

– Открыть люки бомбового отсека!

В голосе его слышались усталость и покорность. Он ненавидел себя за то, что уже совершил, и за то, что ему предстояло сделать вновь. Но члены его семьи сидели в цепях на дне ямы на острове Руи, а потому ослушаться приказа было немыслимо.

Широкие створки в бортах и на дне гондолы распахнулись. Команда заняла места, держа глиняные горшки со смолой и маслом, приготовив факелы, чтобы поджечь фитили. Как только воздушный корабль окажется над целью, зажигательные бомбы полетят из гондолы, сея смерть и разрушения на корабле внизу.

Моряки Пумы запели и налегли на лебедки, разворачивая гигантского змея. Когда тот проплывал мимо гондолы, бомбардировщики дружно вытянули шеи, чтобы лучше разглядеть его, ожидая увидеть свирепого воина-дара, размахивающего мечом подобно герою из древних саг.

По мере того как гигантский змей вплывал в поле зрения бомбардировщиков, время для них словно бы замедлилось.

Под вздутыми крыльями воздушного змея располагалась горизонтальная платформа, размером едва ли больше подвесной полки. На ней был установлен огромный, шириной в человеческий рост, арбалет. Каждый из трех человек экипажа, вися на ремнях под крыльями змея, выполнял свою задачу: один накладывал болт, второй взводил тетиву (ногами, чтобы использовать силу всего тела), а третий наводил оружие на цель.

На миг пораженные бомбардировщики заглянули в мрачные глаза Пумы Йему; развевающиеся на ветру серебристая борода и волосы придавали ему сходство с соколом-мингеном. Затем старый генерал-партизан, лично взлетевший в небеса, чтобы подать пример команде, безжалостно спустил крюк арбалета.

Болт просвистел в воздухе, как жалящий язык змеи, и провернулся в полете, в мгновение ока покрыв расстояние до гондолы.

Стрела с чавкающим звуком вошла в грудь солдата, стоявшего рядом с распахнутым люком бомбового отсека. Тот даже вскрикнуть не успел, когда сила удара отбросила его вглубь гондолы. Огненная бомба, с зажженным уже фитилем, выпала у него из рук и покатилась по полу.

– Тушите! – заорал командир. И сам прыгнул к бомбе. Лица отца, матери, жены и двоих детей промелькнули у него перед глазами. – Простите меня, – прошептал он.

Бомба взорвалась.

Огонь и дым вырвались из окон гондолы, а выжившие при взрыве выпрыгивали из ее обугленного остова и летели, размахивая руками и крича, в холодное море, чтобы умолкнуть там навеки.

Наблюдая за тем, как хрупкие на вид боевые змеи не уклоняются от столкновения с гораздо большими по размеру воздушными кораблями, Гозтан ощутила нарастающую тревогу.

Хотя сама она не участвовала в битве в заливе Затин, рассказы о смертоносном оружии, которое пустили в ход дара под командованием маршала Гин Мадзоти, произвели на нее глубокое впечатление. Она испытала облегчение (а также толику разочарования), узнав, что флот вторжения пожаловал на Руи без имперских воздушных кораблей с раскачивающимися огромными шарами, испускающими загадочную шелкокрапинную силу.

Сердце Гозтан преисполнилось надежды, ибо она расценила это как знак слабости дара: Трон Одуванчика уже не мог позволить себе содержать мощную боеспособную армию, как десять лет назад. Кутанрово утверждала, что императрице Джиа не хватает для войны ни решимости, ни ресурсов. Возможно, всего лишь возможно, что за этим вторжением стоит скорее отчаяние, чем уверенность.

Но, увидев, на что способны «длани Фитовэо» и гигантские боевые змеи, Гозтан засомневалась. Эти новые образцы вооружения были просты в обслуживании, требовали меньших усилий, и, судя по всему, изготовление их обходилось дешево. Строго говоря, речь шла не об изобретении новых видов оружия, а о модернизации старых, уже известных. Конструктор, который за этим стоял, явно был ограничен тесными рамками и оказался вынужден искать способы победить, не прибегая к обширным ресурсам, которыми располагала в свое время Гин Мадзоти, ведь к ее услугам была тогда целая империя.

Это напомнило Гозтан излюбленный способ Тенрьо Роатана, при помощи которого тот всегда достигал победы: не имея сокрушительного превосходства в силе, он прибегал к внезапности, к обману, выжимал все возможное из испытанных и проверенных средств.

Тан поразмыслила, не стоит ли ей быть более осторожной, отдавая приказ о воздушной атаке. Быть может, следовало задействовать по-новому оснащенных гаринафинов…

Нет. Существование этого оружия надо как можно дольше держать в тайне. Любая армия склонна вести войну привычными, испытанными способами, опираясь на опыт предыдущих боевых действий, и Гозтан подозревала, что ни льуку, ни их враги не смогли полностью преодолеть эту тенденцию. Чем дольше ей удастся скрывать от военачальников Дара истинные возможности своей армии, тем больше выгод это сулит.

Даже будучи вынуждена возобновить войну против льуку, Джиа отказалась предоставить Фиро ресурсы, необходимые для полномасштабного вторжения в Неосвобожденный Дара. Флот Пумы Йему, например, пришлось по крохам собирать из мелких эскадр, расквартированных в разных гаванях по всему Дара для защиты от пиратов.

Фиро не винил свою тетушку-мать. Напротив, он ожидал подобного развития событий и готовился к нему. Император прекрасно понимал, как все обстоит в действительности. Хотя глас народа в поддержку войны и звучал мощно, однако он не подкреплялся делами. После долгих лет мира немногие готовы были распрощаться с нажитым за время регентства достатком и рисковать собой ради того, чтобы освободить других людей, – эгоизм, увы, присущ человеку от природы.

Да, десять лет назад в Дара была проведена всеобщая мобилизация, но это стало возможно лишь потому, что все Острова стояли тогда перед угрозой полного уничтожения, да и военный дух эпохи войны Хризантемы и Одуванчика все еще тлел. Теперь ситуация изменилась, и война за освобождение Руи и Дасу будет популярна ровно до тех пор, пока большая часть народа не ощутит на себе ее тяготы. В этом отношении император и императрица пришли к молчаливому согласию.

А потому жизненно важно было достичь победы быстро и задействовав при этом как можно меньше ресурсов. На то, чтобы возрождать пришедшие в упадок вооруженные силы Дара, не было ни времени, ни денег, и Фиро приходилось полагаться в основном на свою личную армию, привлекая регулярные войска только на вспомогательных ролях.

К сожалению, не существовало мощных имперских воздушных кораблей, способных прикрыть флот вторжения, а значит, Фиро следовало найти другой способ нейтрализовать угрозу со стороны воздушных судов льуку.

Хотя в ранние годы ксанского завоевания боевые змеи применялись для защиты от воздушных кораблей, в эпоху Принципата от этой практики отказались, поскольку большинство королей Тиро обзавелось собственными воздушными силами. Фиро решил возродить использование этих дешевых летательных аппаратов, но модернизировал их при помощи более совершенного оружия.

Он также делал ставку на то, что льуку, военная доктрина которых строилась вокруг гаринафинов, не станут утруждать себя поиском путей эффективного применения воздушных кораблей. Дальнейшие события доказали его правоту. Гозтан использовала эти суда в качестве разведчиков и вооружила только бомбами, не придав им полный комплект лучников. Поскольку для обращения с луком требовалось долгое обучение, а арбалет подразумевал высокое развитие механики, сами льуку так и не освоили эти виды оружия. Кроме того, командиры льуку не одобряли идею вооружать туземцев: вопреки заверениям Кутанрово, они не питали уверенности, что вспомогательные войска не взбунтуются.

В результате воздушные корабли Гозтан оказались плохо подготовлены к столкновению с боевыми змеями. Их команды не располагали никаким оружием дальнего боя, кроме пращей и рогаток, а экипажи змеев были облачены в легкие доспехи из многослойной бумаги, которые, к удивлению льуку, прекрасно держали удар.

Тем не менее по ходу боя капитаны льуку нашли способы противодействия воздушным змеям. Одни использовали корпус корабля, чтобы запутать бечевы змеев, вынуждая их падать в море. Другие догадались метать в змеев огненные бомбы или запальники для фитилей. При удачном попадании конструкция из бамбука и шелка падала, подобно пылающему метеору.

Но самой действенной контрмерой было, разумеется, закрыть люки бомбовых отсеков, мешая арбалетчикам простреливать пространства гондол. В ответ экипажи воздушных змеев направляли болты в корпуса кораблей, и мощные стрелы пробивали легкую защиту и выводили из строя газовые мешки внутри.

Более опытные командиры поняли бы, что с учетом количества газовых мешков, из которых страдала лишь относительно небольшая доля, у кораблей останется достаточно подъемной силы, чтобы продолжать бой или отступить. Но капитаны льуку, напуганные зрелищем, когда несколько воздушных судов уже рухнули после удачных попаданий арбалетных болтов, запаниковали, оказавшись в ситуации, которую обязаны были предвидеть. Повинуясь их лихорадочным приказам набирать высоту, команда без разбора сбрасывала балласт, а стягивающие газовые мешки стропы были максимально ослаблены. Некоторые командиры дошли до того, что распорядились вышвырнуть из гондол туземных гребцов, лишь бы только поскорее уйти из зоны поражения боевых змеев.

Пума Йему с удовлетворением наблюдал за удаляющимися вражескими кораблями. Дав сигнал вернуть боевые змеи обратно, он сам ловко приземлился на палубу.

– Теперь, когда мы задали льуку знатную трепку, пора отступить, пока надводные суда снова на нас не насели, причем на этот раз, возможно, вместе с гаринафинами.

– Это первая разумная мысль, которую вы высказали за весь нынешний день, маркиз. – Ки Атен высунулся из-за стены щитов, как робкая улитка из домика. – Но как мы теперь убежим? У нас нет мачт и парусов. Не идти же нам на веслах до самого Большого острова!

– Император об этом позаботился… И кто сказал, что мы возвращаемся на Большой остров? – Отвернувшись, Пума Йему отдал несколько приказов.

– Погодите! Постойте! – вскричал Ки Атен. – Тогда куда же мы направимся? Наш план состоял в том, чтобы вступить в бой с врагом и прощупать его силы. И теперь, когда мы выполнили эту задачу, что остается нам, кроме как вернуться домой?

– Есть много пунктов, которые не вошли в полной мере в план, изложенный вам императором, – ответил Пума Йему, сделав уклончивый жест рукой. – А теперь, с вашего позволения…

– Ну и как я, по-вашему, должен осуществлять функции наблюдателя, если вы утаиваете от меня боевые планы? Императрица дала четкое указание…

– После того как мы отвоюем Неосвобожденный Дара обратно, жалуйтесь сколько влезет. А сейчас не до этого, – отрезал Пума Йему.

И, оставив Ки Атена бессильно негодовать, маркиз решительно зашагал к матросам, собиравшим некое новое устройство.

Как же славно было оказаться далеко от Пана, где всем заправляют мелкие чинуши, а ты чувствуешь себя как в тюрьме.

Наконец-то генералы получили свободу действий.

Капитаны воздушных кораблей озадаченно наблюдали за развернувшейся внизу деятельностью. Дара раскатали толстые свертки парусины и извлекли из трюмов судов длинные весла, которые, вместо того чтобы опустить их в воду, разложили параллельно палубам; матросы лазали по большим, похожим на крылья конструкциям, постепенно обретающим форму…

– Что они, интересно, такое строят?

– Это гигантский воздушный змей?

– Может, они собрались все вместе улететь отсюда?

И действительно, на уцелевших кораблях дара команды составляли длинные весла в ромбовидную раму, поверх которой натягивали полотно, создавая огромных змеев, величиной почти как сами корабли. К макушке этих необъятных парусов-змеев они прикрепляли боевых змеев меньшего размера, тех самых, при помощи которых отогнали воздушные корабли.

Малые змеи снова взмыли в воздух.

«Что-то тут не так», – сообразила Гозтан.

– Полный вперед! – крикнула она. – Живее! Общая погоня!

Слишком поздно. Поднимаясь в воздух, боевые змеи тянули за собой большие змеи-паруса. И когда эти свободно летящие паруса наполнились ветром, лишенные мачт корабли дара обрели ход. Змеи-паруса взмывали все выше и выше, выше даже полета воздушных кораблей, и флот стремительно двинулся на запад.

– Я слышал об этом изобретении! – не удержался Нода Ми, всегда готовый выслужиться. – Захватывая ветер на самом верху, эти змеи-паруса придают надводным кораблям скорость намного большую, чем возможно достичь под обычными парусами. Помнится, они были экспериментальным устройством, которое впервые разработал гнусный предатель Луан Цзиа… – Нода осекся, сообразив вдруг, что его могут обвинить в том, что он не сообщил льуку эту информацию раньше.

– Не важно, – ответила Гозтан. – Поскольку устройство экспериментальное, им едва ли удастся долгое время поддерживать такую скорость. Просигнальте на воздушные суда, пусть садятся на города-корабли. Мы будем преследовать неприятеля по морю.

Исход битвы вполне удовлетворил Гозтан. Пусть она понесла определенные потери, зато сумела неплохо разведать, на что способны силы вторжения дара. Их новое оружие было сделано с умом, но едва ли могло сравниться с ужасными машинами смерти вроде шелкокрапинных воздушных кораблей в заливе Затин.

Змеи-паруса явно ограничивали возможности вражеских кораблей. Если они пойдут дальше на запад, то в скором времени упрутся в восточный берег острова Полумесяца. Гозтан была уверена, что сможет прижать флотилию Дара к побережью и заставить врага сдаться.

Победа над флотом вторжения наконец-то придаст ей необходимый политический вес и обеспечит среди танов Крифи достаточную поддержку, чтобы бросить вызов Кутанрово и положить конец безумию, насаждаемому ею среди льуку. Затем Гозтан сможет убедить Танванаки возобновить с Дара переговоры о мире, но на этот раз на гораздо более разумных условиях. Чем скорее удастся положить конец этой бессмысленной войне, тем лучше.

Глава 21

Необычное зеркало

Димуши, больше года тому назад

Существует пословица, что в Дара три столицы: столица империи, столица ума и столица магии.

Столица империи – это Пан, Безупречный город, с его широкими проспектами и упорядоченным движением, где, даже выстроившиеся вдоль улиц, величественные здания словно бы склоняются в мипа рари. Тут живут те, кто жаждет власти или хочет находиться поблизости от сильных мира сего. Бродя по открытым рынкам Пана, вполне можно столкнуться с генералом или заместителем министра; молясь в одном из множества великолепных храмов, преклонить колени рядом с герцогиней или дворецким крупного имения; завтракая в ресторане, подслушать разговор за соседним столиком, где решаются судьбы предприятий или провинций. Основанный Мапидэрэ, чтобы править оттуда империей большей, чем любое из государств Тиро, Пан был молодым городом, уже вошедшим в историю. Казалось, что каждый покрытый глазурью кирпич или рифленая колонна здесь шептали: «Ах, если бы вы только знали, что мне довелось видеть…»

Столицей ума считается Гинпен, дающий самый большой процент ученых, успешно прошедших имперские экзамены. В этом городе библиотек, как публичных, так и частных, больше книг, чем во всем остальном Дара, и здесь размещаются семь из десяти главных академий Островов. Тут можно встретить на рынке токо давиджи, пишущего каллиграфическим почерком письма для неграмотных, а кашима так многочисленны, что завистливые гости из других городов даже шутят, будто их тут как блох на обезьяне. Гинпен всегда был центром, откуда берут начало модные научные веяния, где рождаются и распространяются по Дара самые изощренные шарады-логограммы, где изобретатели собираются, чтобы держать совет со своими работающими в том же направлении коллегами. О чем бы ни зашла речь – о классической литературе или последних достижениях математики, об истории адюанского фольклора, о механике или шелкокрапинной инженерии, о брачном поведении китов или культивировании редких сортов орхидей, – в Гинпене всегда можно найти экспертов по абсолютно любому вопросу.

Однако для тех, кто хочет развлечься и пощекотать себе нервы, нет места более привлекательного, чем Димуши – столица магии.

Некогда всего лишь скромный порт при городе Диму, лежащем на противоположном берегу широкого устья реки Лиру, Димуши стал со временем приютом для художников, презирающих традиционные понятия о красоте; поэтов, которым тесно в классических формах; молодых людей, сбежавших от устраиваемого родителями ненавистного брачного союза; основателей культов, изгнанных из других городов рассерженной толпой и озабоченными магистратами; радикальных философов, грезящих о новом совершенном обществе; эрудитов, проваливших имперские экзамены и считающих себя непризнанными гениями… Ну и, разумеется, сюда во множестве стекались преступники, от мелких воришек до предводителей банд. Еще в эпоху государств Тиро, когда Димуши находился под властью Аму, он приобрел репутацию места, где все не так, как везде. Ценности моралистов тут презирались, а нестандартные манеры поведения, напротив, превозносились, здесь процветали экзотические моды, беспечные жили обманом, а громилы получали в челюсть.

Ловкие купцы быстро осознали преимущества, которые сулит им Димуши. То были своего рода дебри, привлекавшие тех, кто устал от застывших ритуалов цивилизации. Дома индиго, казино, развлекательные заведения всех сортов теснились вдоль улиц, предлагая посетителям все наслаждения этого города поднесенными на блюдечке и гарантируя при этом безопасность. Дабы хорошенько ощипывать наивных толстосумов, городские власти и главари криминальных группировок Димуши заключили негласное соглашение, позволяющее всем жить в достатке.

В период мира, когда Дара управляла регент Джиа, Димуши вступил в пору расцвета. Модельеры и художники приезжали сюда, чтобы вдохновиться уличным искусством и граффити, а придворные поэты – с целью присвоить словечки из жаргона торговцев-разносчиков и нищих, описывающие жизнь простого народа ярче древних логограмм; певцы, танцоры, фокусники и артисты всех сортов пытались преуспеть в больших театрах и концертных залах, битком набитых богатой, но также и самой пресыщенной публикой в империи. В тавернах заламывали за напитки безбожные цены, обещая посетителям вкусы, которых не найти нигде больше в Дара; мастера дымной магии устраивали представления, размывающие грань между реальностью и иллюзией, утверждая, что научились уникальной технике у покойной императрицы Рисаны; на постоялых дворах работали казино; гостей возили по Димуши в роскошных экипажах и пичкали рассказами, состоящими на девять десятых из лжи и на одну десятую из преувеличений. Им предлагали поглазеть на живописные хижины в квартале Художников; на развалины дома индиго, где появилась на свет Гин Мадзоти; на чайный дом, в котором будущая императрица Рисана выступала в юности вместе со своею матерью; на темные улочки, где, по словам травников, варили зелья, позволяющие вести разговор с богами; на обнесенные стенами участки, где главари банд устраивали схватки на мечах для избранных зрителей, делающих такие ставки, от которых глаза на лоб лезут… Тысячами самых различных способов городские дебри укрощались, запечатывались в бутылку и продавались, обогащая состоятельных граждан, тогда как бедные собирались в чайных и сетовали на рост цен и на утрату городом его «первозданного характера».

Тем не менее, если вам требовались услуги, которых нельзя найти нигде в Дара, имелся шанс, что вы получите их в Димуши.

Дзен-Кара шла по улице, погрузившись в свои мысли.

Мало кто прогуливался в порту так поздно вечером. Здешний район считался частью зловонного чрева города, а темнота была другом шаек контрабандистов, пиратских связных, наемных убийц, пьяниц, всевозможных авантюристов и прочих неприятных элементов.

Облаченная в жемчужно-белую шелковую мантию, с лицом в синих татуировках, с собранными в пучок светлыми волосами под темной шапочкой, какие носят ученые, Дзен-Кара выглядела здесь столь же неуместно, как орхидея на берегу зловонного пруда. Но девушку это нисколько не заботило. И не только потому, что она умела неплохо драться и в случае чего могла за себя постоять, просто Дзен-Кара повсюду чувствовала себя лишней и не представляла, где будет на своем месте.

Теплый ветер ласкал лицо девушки, донося смрад гнилого мусора, плывущего по широкой медленной Лиру, невидимой за складами. Дзен-Кара вздохнула, думая о послании отца.

Возвращайся домой, дитя. Хватит уже скитаться, как кокос в океане.

«Домой». Она повторила это слово про себя на языке дара, а затем по-адюански, но оба раза оно прозвучало как-то неестественно. Дзен-Кара не знала, где же ее дом. Все острова такие разные, а океан безграничен.

До нее донеслась приглушенная ругань.

Девушка проходила мимо заброшенного склада, принадлежавшего некогда купеческому клану с Волчьей Лапы. Построив в приливе оптимизма это громадное здание, торговцы явно переоценили свои силы: окупить затраты и получить ожидаемую прибыль не получилось, расходы превышали доходы. Не желая и дальше выкидывать деньги на ветер, владельцы склада решили, так сказать, сойти с корабля и оставили помещение пустовать. Со временем крыша потекла, склад наводнили крысы, а любители позаимствовать что плохо лежит давно унесли отсюда все мало-мальски ценное. Здание сделалось приютом для бродяг и местом встречи уличных шаек.

Дзен-Кара услышала торопливые шаги и громкий треск: похоже, что нечто – или некто – врезалось в стену двумя этажами выше того места, где она стояла.

Молодая женщина попятилась и с опаской посмотрела наверх.

Снова раздался громкий треск: это разлетелись в щепы гнилые доски, и из дыры, образовавшейся в стене пакгауза, вывалился человек. Он ухитрился приземлиться на ноги и покатился по утоптанной земле, чтобы смягчить силу удара.

А потом с большим трудом поднялся. Столкновение, в результате которого незнакомец пробил стену склада, оставило на его плече ссадины и кровоподтеки – их было видно через разорванную тунику. А еще он явно повредил одну ногу, поскольку тяжело на нее наступал. Взгляды Дзен-Кары и неизвестного молодого мужчины пересеклись.

Несмотря ни на что, он показался девушке очень симпатичным. Хотя незнакомец и морщился от боли в ноге, но в движениях его сквозила уверенность, когда он принял стойку и вскинул руки, готовый защищаться.

– Ну и ну, – сказал он. – Улухара тщательно спланировал эту ловушку, повсюду расставил своих людей. Ладно, давай хватай меня, если сможешь, только имей в виду: так просто я не сдамся. – В голосе его не было ни бравады, ни страха, одна только решимость.

– Я не с ними, – выпалила Дзен-Кара. – Кто бы они ни были.

Разглядывая ее татуированное лицо, молодой мужчина скептически вздернул брови.

Где-то на верхних этажах пакгауза послышался шум: топот ног, треск ломаемого дерева, громкие проклятия, столкновения тел, стоны, снова крики.

Дзен-Кара нахмурилась: кричали по-адюански.

Незнакомец повернулся и попытался убежать, но застонал, когда колено его подогнулось.

– Помоги мне отсюда выбраться, – проговорил он, стиснув зубы.

Она напряглась:

– С какой это стати? Да я знать тебя не знаю… Почему я должна тебе помогать?

– Потому что, если они меня схватят, то Тан-Адю придется худо, а я этого вовсе не хочу.

Дзен-Кара посмотрела ему в глаза и поняла, что это не угроза, а простая констатация факта.

Она сорвала с себя приметную белую мантию и небрежно бросила ее на землю. Потом подошла к незнакомцу, присела и выждала, пока он вскарабкается к ней на спину.

Топот внутри склада становился все громче, слышались крики: «Живее! Тащите лестницу! Выходите через черный ход!»

Дзен-Кара с трудом выпрямилась, чувствуя вес мужчины на своей спине, и побежала, сначала спотыкаясь, а затем более уверенно, когда он поверил в ее силы и расслабился.

К тому времени, когда преследователи выбрались из пакгауза, их добыча ужа растаяла в темноте.

Они добрались до хижины Дзен-Кары, одной из многих в ряду безымянных улочек старого квартала Художников. Теперь дома здесь по большей части сдавали внаем работникам крупных казино. Временные обитатели держались особняком и не задавали лишних вопросов.

Дзен-Кара помогла молодому человеку сесть на узкую кровать. Вид у него был усталый, но тем не менее, разглядывая обстановку, он одобрительно улыбнулся:

– У меня не было возможности узнать, как тебя зовут.

– Дзен-Кара, – ответила она. – Я с островов Тан-Адю.

– А я Фиро, – представился он, —…из Дзуди. Спасибо тебе, Дзен-Кара, за то, что спасла мне жизнь.

Ее не удивило, что он не упомянул о том, к какому клану принадлежит. В конце концов, многие приезжали в Димуши именно потому, что не хотели иметь ничего общего со своей семьей. Девушка порадовалась, что, узнав о ее адюанском происхождении, Фиро не сказал: «Номи, номи». Дзен-Кара терпеть этого не могла. Слишком многие в Дара обращались так к ней: то ли шутки ради, то ли считая это проявлением вежливости.

А еще ей понравилось то, как он произнес ее имя. За долгие годы она привыкла к тому, что люди в Дара коверкают его, и даже сама иногда употребляла искаженный вариант, чтобы другим было проще. Фиро, однако, произносил слоги не так, как большинство дара, следуя правилам своего языка, но смешивал адюанские интонации с говором дара – именно такой компромисс Дзен-Кара выбрала для себя.

– Какие у тебя дела с адюанской шайкой? – осведомилась она.

– У меня есть кое-какие товары, которые я не могу перевезти, поскольку не имею официально подписанного разрешения и одобрения таможни, – пояснил молодой человек.

Хотя многие адюане приезжали в Дара учиться, немалое их количество нанималось матросами на торговые суда. Со временем некоторые соотечественники Дзен-Кары осели в городах на побережье и начали зарабатывать на жизнь иными способами, причем кое-кто не брезговал и преступным ремеслом – особенно после того, как вождь Кайзен призвал всех адюан, проживающих в Дара, вернуться на родину. В Тан-Адю хватало вождей и шаманов, сопротивлявшихся тому, что из Дара ввозили изваяния богов и предметы роскоши вроде лакированных изделий из дерева и шелка, хотя их племена высоко ценили эти вещи. В свою очередь, в Дара пользовались спросом адюанские товары, такие как резные поделки из кости или украшения из перьев и ракушек, однако перевозить их законным образом не представлялось возможным. Словом, контрабанда процветала, и в каждом большом порту на южном берегу имелись адюанские банды, специализирующиеся на нелегальной торговле.

– Так ты прибегаешь к посредничеству адюанских бандитов ради собственной выгоды? – спросила Дзен-Кара. Девушке не удалось скрыть свои чувства, и в голосе ее прозвучали разочарование и даже гнев.

Поскольку в свое время адюане помогли императору Рагину стать «Большим вождем», чиновники Дома Одуванчика всегда стремились толковать правила более вольно, если дело касалось адюанских купцов, – то был способ почтить особые связи между их островами и Паном.

– Я уже говорил тебе, – ответил Фиро, – что не замышляю зла против народа Тан-Адю. Это чистая правда, клянусь могилой моей матери. Есть вещи, запрещенные Двором Одуванчика, но при этом выгодные для всех островов, и мне потребовалась помощь бандитов.

Лицо у него при этом было такое честное, что Дзен-Каре хотелось поверить ему. Кроме того, девушке понравилось, что он сказал «народу Тан-Адю» вместо «твоему народу». Этот человек как будто интуитивно почувствовал смятение, царившее в ее сердце, сомнения, окутывающие ее, как туман.

– Отдохни, – промолвила она, заметив, что веки юноши опускаются и ему становится все труднее сидеть на кровати. – Утром поговорим.

Фиро не сопротивлялся, когда Дзен-Кара стаскивала с него штаны и помогала снять тунику и сорочку, и ободряюще улыбнулся, когда девушка смутилась при виде его почти обнаженного тела: мол, ничего страшного, все в порядке. Она промыла ему рану на плече, перевязала и стянула шиной лодыжку, а потом вышла на улицу, чтобы выплеснуть из таза окровавленную воду. А когда вернулась, он уже храпел. Похоже, этот парень чувствовал себя как дома везде, куда бы его ни занесло.

Дзен-Кара удивленно смотрела, как он безмятежно и крепко спит, один в чужом доме, только что сбежав от шайки опасных бандитов.

Жаль, что сама она не может вести себя точно так же.

Дзен-Кара опустилась рядом с кроватью на колени, вгляделась в умиротворенные черты Фиро и пришла к выводу, что это чистое молодое лицо, пусть и не украшенное татуировками, нельзя назвать непривлекательным.

Как-то раз, еще в ту пору, когда Дзен-Кара была маленькой девочкой восьми лет от роду и жила на архипелаге Тан-Адю, торговец с Большого острова показал ей вырезанное на дереве изображение Тутутики – богини, которой поклоняется его народ. Выглядела фигура точь-в-точь как миниатюрная живая женщина: казалось, что глаза ее вот-вот моргнут, а губы зашевелятся.

Дзен-Кару поразило, насколько умело использовал резчик структуру дерева, чтобы показать складки и изгибы развевающегося платья, как если бы богиня пряталась в куске осины и только и ждала, когда инструмент мастера освободит ее. Дерево было раскрашено и покрыто лаком, с вкраплением декоративных кусочков золота.

Адюане не делали изваяний богов подобных этому, полагая, что божественное не способно поместиться в чем-то столь малом. Но как Дзен-Кара знала, в древние времена, много поколений назад, ее предки создавали больших идолов, которым молились. Ей было интересно, как они выглядели и были ли похожи на эту статуэтку.

А еще купец показал ей шелковый платок, покрытый кусочками раскрашенного воска. Все кусочки имели разную форму, как узелки на посохах у вождей и шаманов. Девочка осторожно погладила их, боясь повредить крошечные фигурки.

Изделия с Большого острова не были ей в диковинку. Дзен-Кара, младшая дочь вождя, росла среди предметов роскоши из фарфора и шелка, видела лакированную деревянную утварь и металлическое оружие. Торговцы регулярно привозили в деревню эти товары, чтобы обменять их на чешуйки крубена и плавники дирана, поделки из китового и акульего зуба. Но ни разу прежде девочка не встречала ничего подобного тому, что показал ей этот купец.

– Здесь содержится мудрость Кона Фиджи, – пояснил торговец, – величайшего искателя путей в истории.

Ей никогда не приходилось слышать, чтобы человек из Дара говорил без помощи переводчика. Речь его звучала странно, как если бы он держал что-то во рту и слова от этого получались исковерканными и неровными.

Но смысл его слов поражал еще сильнее. Разве способны кусочки воска вместить в себя мудрость? Может, они подобны коконам бабочки и, если их разрезать, оттуда выпорхнет крылатое волшебство? Что это за имя такое – Кон Фиджи? Искатели путей были обладателями великого таланта, которые вели охотничьи партии по лишенным троп местам, через болота и лесные дебри, вот только Дзен-Каре доводилось слышать, что люди, живущие на других островах, вовсе не способны это делать.

Прежде чем девочке удалось задать все эти вопросы, появился ее отец, вождь Кайзен, в окружении воинов и прогнал торговца.

– Эти товары запрещены! – рявкнул отец на купца. – Ты должен уважать наши законы!

Позже Дзен-Кара стала упрашивать его объяснить, в чем дело. Кайзен всячески отнекивался и сказал лишь, что предметы, которые привез этот негоциант, содержат яд, отравляющий ум.

В общем, Дзен-Кара тогда ничего толком не поняла. Но воспоминания о тех загадочных кусочках воска и о статуе, похожей на живую женщину, остались с ней навсегда, и она беспокоилась, не оказался ли уже ее ум каким-то образом отравлен.

Дзен-Кара взрослела, родная деревня и весь архипелаг Тан-Адю менялись вместе с ней. Как-то раз ее односельчане, отправившиеся за покупками в расположенную в нескольких днях пути деревню, вернулись с фарфоровыми и деревянными статуэтками. Они установили их в чуланах в своих хижинах и стали приносить им жертвы. Когда вождь Кайзен начал протестовать против этого, ему объяснили, что боги Дара способны помогать людям: защищать урожай и исцелять болезни, особенно изваяния Руфидзо – там в подставке даже имелась специальная полость, в которой хранились истолченные в порошок разноцветные травы, весьма действенные против многих хворей. Шаманы в других деревнях говорили, что на самом деле это те же самые боги, каким молились адюане, только получившие иные имена и обретшие более могущественную магию. Какой от них может быть вред?

Хотя Кайзен в результате заключенного с Куни Гару договора сохранил титул Большого вождя Тан-Адю, он не имел власти повелевать сотнями вождей и предводителей мелких племен, а мог только давать им советы.

– Лучше уж принять этих богов, чем заставлять наших людей молиться им втайне, – рассудил один из шаманов Кайзена. – Как прилив меняет рисунок волн, так и нас новое время заставляет плыть иначе.

Кайзен вздохнул и перестал возражать. Был устроен пир в честь «возвращения домой» богов, которые никуда и не уезжали. Под статуэтки выделили отдельную хижину и попросили шаманов совершать там регулярные жертвоприношения.

Затем на притолоки при входе в хижины стали вешать свитки с восковыми логограммами, притягивавшими удачу. Торговцы постоянно привозили новые статуэтки и мешочки со снадобьями, чтобы пополнять пустеющие запасы в постаментах фигур Руфидзо. Теперь, вместо того чтобы полагаться на нанятых в Дара писцов, кое-кто из деревенской молодежи уезжал учиться у искателей путей на Большом острове. Возвращаясь, соплеменники Дзен-Кары привозили сделанных из дерева-плавника, коралла, кости, раковин, кокоса или травы идолов – то были священные предметы предков, захваченные вторгавшимися с Большого острова армиями – еще давным-давно, прежде чем Большой вождь Куни Гару остановил их.

Возвращавшиеся идолы занимали место рядом с блестящими расписными статуэтками, вырезанными мастерами-дара, и было неясно, какие из богов чувствуют тут себя более дома.

Готовя завтрак, Дзен-Кара стояла на коленях на холодных плитах, которыми была вымощена улочка. В бедных хижинах вроде той, где жила она сама, не хватало места для кухни, а потому приходилось стряпать снаружи, на улице.

– Доброе утро.

Оторвавшись от раздувания печи, она обернулась и увидела, что Фиро стоит, опираясь на дверной косяк, с широкой улыбкой на бледном лице. Ему удалось влезть в свою одежду, грязную и порванную после вчерашней стычки.

– Зачем же ты вставал? – укорила его девушка. – Надо лежать, ты потерял много крови. Я готовлю тебе кашу с обезьяньими ягодами.

– Красота! Я такой же непоседливый, как обезьяна. Давай помогу. – Он двинулся к ней, но поморщился, наступив на больную ногу.

Дзен-Кара выронила веер, бросилась к нему, подхватила и помогла опуститься на стульчик перед очагом. Обитатели других лачуг на ее улице, многие из которых тоже готовили на воздухе завтрак, не обращали на них никакого внимания. Тем не менее девушка залилась краской от смущения.

– Ты хоть умеешь варить кашу? – спросила Дзен-Кара, бросив на помощника скептический взгляд. Она ничего не знала про Фиро, но, судя по его изысканному столичному выговору, этому парню едва ли часто приходилось готовить себе завтрак.

– Мне известно, как использовать походный рацион солдата. Это считается?

– Ну, допустим. – Дзен-Кара сунула ему веер и показала, как поддерживать в печке нужную температуру, а сама занялась тем, что помешивала блюдо, добавляя в него ингредиенты. – Так ты, стало быть, происходишь из семьи военного?

– Я слышу в твоем голосе удивление, – заметил он, продолжая улыбаться. – А ты, интересно, за кого меня приняла?

– На мой взгляд, ты больше похож на купеческого сына… или на отпрыска чиновника, решившего заработать деньжат после того, как провалился на имперских экзаменах.

В ответ Фиро хмыкнул:

– Да уж, ты наверняка больше меня сведуща в классиках ано.

Внезапно Дзен-Кара почувствовала раздражение, решив, что он, видимо, просто старается быть вежливым, проявляя столь свойственное многим дара снисходительное дружелюбие при встрече с хорошо говорящей на их языке адюанкой. И довольно резко спросила:

– С чего ты взял?

– Я видел свиток на твоем столе этим утром. Всех логограмм я не разобрал, но каллиграфический стиль напомнил мне Лурусена. Помнится, наставник вечно укорял меня за то, что моим логограммам не хватает духа. Хотя на самом деле это не так, просто ему не нравился мой непоседливый обезьяний характер. Кстати, ты пишешь с красотой и силой, от которых он пришел бы в восторг.

Фиро видел незаконченный свиток – результат экспериментов Дзен-Кары, которая разработала новую систему письменности. То был гибрид модифицированных логограмм классического ано и алфавита зиндари, при помощи букв которого она, прибегая к транскрипции, записывала адюанские слова. Девушка растаяла от удовольствия, услышав столь искреннюю похвалу, – ее всегда восхищал Лурусен, великий поэт-чиновник из Кокру, – и почувствовала расположение к гостю, сумевшему оценить изобретенную ею модель.

Смягчившись, Дзен-Кара вернулась к приготовлению каши и стала постепенно добавлять в нее обезьяньи ягоды, полезные, как говорят, при потере крови. Густой пар повалил из горшка, смешиваясь с ароматным дымом очага и соединяясь в весьма аппетитный аромат.

– Ну и чему же ты посвящал свое время, если не сильно налегал на учебу? – поинтересовалась Дзен-Кара.

– Историям о приключениях и подвигах, – ответил он. – Ну и еще множеству проделок. Я любил разыгрывать своего учителя.

– Вот как? Выходит, ты не занимался ничем полезным?

Фиро, в глазах которого появился шаловливый блеск, вдруг принялся орудовать веером, словно писчим ножом: петля в одну сторону, росчерк в другую, – и вскоре сумел вытянуть дым в ровную колонну. Продолжая управлять им аккуратными взмахами веера, он округлил губы и стал дуть, слегка поворачивая голову из стороны в сторону. Столбик дыма закрутился в спираль, покачиваясь в утреннем воздухе, как зачарованная змея, лестница, ведущая в небесные чертоги бессмертных, или волнистый след, оставляемый хвостом дирана.

– Ух ты! – воскликнула Дзен-Кара. – Какая красота… Я слышала о дымной магии, но мне еще ни разу не приходилось видеть ее своими глазами.

– Моя мама была в этом деле великой мастерицей, – с гордостью сообщил Фиро. Впрочем, блеск в его глазах вскоре померк. – Я никогда не был прилежным учеником, даже у нее ничему толком не научился. Это самое большее, на что я способен.

В голосе его безошибочно угадывались сожаление и печаль. Молодой человек, казавшийся таким твердым и уверенным в себе, впервые продемонстрировал уязвимость. Дзен-Кара с трудом подавила порыв обнять его и утешить. На ум ей пришла строчка из классической поэзии, превосходно описывающая красоту дыма, и девушка процитировала:

– «Как нимба на ходу размытый шагом след, как полумесяц в послесловье битвы…»

– «Тебе и мне, не понятым судьбою, нет смысла смешивать истории в дуэт», – докончил за нее Фиро.

Их взгляды встретились, и на миг булькающая каша оказалась позабыта. Оба ощутили, что сердца их связала нить, призрачная, словно дым, но такая же реальная, как та симпатия, что возникает между двумя одинокими людьми, оказавшимися в шумной компании.

Когда Дзен-Каре исполнилось тринадцать, она уехала с Тан-Адю на Большой остров.

– Почему ты так торопишься уехать, младшая из моих дочерей, утешение моей старости, дитя, столь же любимое, как вкус моря на кончике моего языка? – спросил вождь Кайзен. – Все, кто отправляются в Дара учиться, намного старше тебя.

Девочка не знала, что на это ответить. Приключения, о которых рассказывали учившиеся на чужбине соплеменники, будоражили ее сердце; то, как они хихикали и переговаривались на языке дара, думая, что никто не способен понять их беседу, пробуждало в ее сердце зависть. Будь она предельно честной, то призналась бы, что не в силах перестать грезить о раскрашенных восковых логограммах, не может забыть ощущения мягкости и прохлады под кончиками пальцев. Но Дзен-Кара сомневалась, что отец способен понять эти доводы.

Поэтому она сказала то, что, по ее мнению, он хотел бы услышать:

– Каждый оперившийся птенец обязан найти свой путь через море.

Вождь Кайзен тяжело вздохнул и кивнул в ответ.

В компании еще нескольких земляков постарше Дзен-Кара начала свое образование в Канфине, торговом порту Кокру, ближе всего расположенном к Тан-Адю. Она училась говорить на дара, читать, писать и раскрывать логограммы ано, подобно тому как шелковых дел мастер разворачивает плотные коконы, извлекая из них незримые нити смысла. Ученики ее возраста, среди которых адюан не было, потешались над корявой речью и неуклюжими логограммами одноклассницы. По ночам девочка долго плакала, прежде чем уснуть, ей не хватало вкусов и запахов родины, убаюкивающего звука вечернего бриза, шепчущего среди банановых листьев, и ощущения сплетенной из травы мягкой и прохладной циновки под щекой.

«Это то, чего я хотела, – внушала себе Дзен-Кара. – Я не должна отступать».

Постепенно какофония звуков вокруг превратилась в членораздельную речь, а сутолока углов и поверхностей – в логограммы, которые ей по силам стало расшифровать. Почувствовав, что уверенно овладела чужим языком, она покинула Канфин, чтобы объехать Дара, беря уроки у учителей не только в классах, но и вне школьных стен.

Девочка штудировала историю, математику, географию, ботанику и зоологию, училась присваивать ярлыки вещам и разделять их на новые категории. Облака перестали быть выражением перемены в настроении богов, предвещающей шторм или ветер, но назывались теперь cumulus, stratus, cirrus, сumulonimbus[2] – звучные имена, напоминавшие громовые раскаты и дававшие ей ощущение власти. Растения больше не делились на съедобные и ядовитые, на просто опасные, полезные и целебные, но превратились в экземпляры, разделенными на виды и семьи, роды и племена, провинции и нации – то было древо жизни, столь же сложное и солидное, как схема министерств и ведомств в империи Дара. На смену грезам о воинах и богах из легенд, которые Дзен-Кара слышала в детстве от старших, пришло чтение книг о подвигах героев войн Диаспоры, гордых королях Тиро, яростном Гегемоне.

Не все, правда, было гладко. Находились такие, кто потешался над ее акцентом или делал вид, что не понимает адюанку, а также те, кто изумленно таращился, разглядывая ее экзотическую внешность: сочетание смуглой кожи и светлых волос было для Дара весьма непривычным. Некоторые спрашивали, что означают татуировки на ее лице, и отпускали невежливые комментарии. Однако девушка старалась не обращать внимания, позволяя этим оскорблениям скатываться с нее, как вода с покрытой гладкими перьями спины селезня. Большинство учителей и одноклассников воспринимали Дзен-Кару как полноправного члена сообщества, нацеленного на приобретение знаний, и она была слишком поглощена радостью учебы, чтобы расстраиваться из-за горстки каких-то недоумков. Если кто-либо давал понять, что ей не рады, Дзен-Кара твердила про себя, словно мантру, афоризм Кона Фиджи, которому она втайне дала прозвище Единственного Истинного Искателя Пути: «В пределах четырех морей все люди братья».

Дзен-Кара посещала представления знаменитых оперных трупп, толкалась у прилавков уличных торговцев, восхищалась храмами богов Дара, полных статуй в тысячу тысяч раз более величественных, чем фигурка Тутутики времен ее детства; пробовала блюда, вкуса которых прежде и вообразить не могла: острые соусы беженцев с Дасу; элегантные канапе из Аму; сладкие густые компоты с Волчьей Лапы; пряные салаты из гусениц из сельских районов Кокру; приправленные различными растениями сырую рыбу и морепродукты из Гана – еду, столь похожую на блюда ее родины и одновременно так отличающуюся от них; жареную баранину и говядину из Фасы, где каждый кусок мяса следовало сочетать с другим вином…

Мир был так велик, так богат, так многослоен. Дзен-Кара наслаждалась изречениями философов ано, при помощи которых в уме у нее выстроилась модель, позволяющая видеть мир во множестве самых различных ракурсов. Ей нравилось, как рассуждают и спорят учителя и другие студенты, словно бы и нет во вселенной таких тайн, которые не способен вскрыть клинок отточенного интеллекта. Она чувствовала одновременно смирение и небывалый подъем, слушая песнопения монахов и монахинь в больших храмах, как если бы поднимающийся дым уносил ее молитвы прямо в уши богов Дара, порождая связь в равной мере потаенную и открытую.

Прежняя жизнь в родной деревне на Тан-Адю казалась такой ограниченной и стесненной, такой маленькой и незначительной.

«Мне надо было родиться в Дара, – думала Дзен-Кара. – Именно здесь мое место».

Она поступила в подготовительную школу в Гинпене и поставила перед собой цель сдать имперские экзамены. Такова тропа, по которой все посвятившие себя науке мужчины и женщины восходят в высшие эшелоны общества Дара, становятся не просто зрителями, но актерами величественного представления.

Поскольку Дзен-Кара происходила не из Дара и не имела в империи определенного места жительства или родных, ей пришлось пойти на Городскую экзаменацию в Гинпене вместе со своей учительницей, мастером Тату, которая выступала в качестве опекуна. Конкуренция в этом городе знаний была просто невероятной, Дзен-Каре предстояло соревноваться с претендентами, штудировавшими классиков ано лет на десять дольше ее. Однако, входя в экзаменационный зал, девушка, как ни странно, не испытывала трепета, только радостное возбуждение.

Тем не менее в тот день, когда должны были вывесить результаты экзаменов, она вдруг испугалась. Страх потерпеть неудачу, увидеть, что мечта ее разбилась вдребезги, буквально парализовал Дзен-Кару. Поэтому она не пошла вместе с одноклассниками в Зал знаний, а просто сидела у себя в комнате и молилась Фитовэо.

Друзья вернулись с вестями, что из двадцати учеников подготовительной школы лишь пятеро пополнили список новых токо давиджи. Дзен-Кара не только набрала высший балл среди этой пятерки, но и заняла пятнадцатое место среди всех соискателей из Гинпена. То был самый высокий показатель, которого когда-либо достигал на Городской экзаменации ученик мастера Тату.

– В менее просвещенной части Дара твое имя непременно значилось бы на самом верху списка, – с гордостью заявила ее наставница.

Праздничный банкет закатили в «Великолепной вазе», лучшем ресторане Гинпена, и Дзен-Кара, впервые закрутившая светлые волосы в двойной пучок-свиток, как и полагалось тем, кто успешно прошел первую ступень имперских экзаменов, ощутила себя полноправной женщиной-дара. Друзья поздравляли победительницу, провозглашая тосты, и во взглядах их восхищение смешивалось с завистью.

Мастер Тату попросила сделать для нее копию эссе Дзен-Кары, чтобы показывать его в качестве образца своим новым ученикам. Позже той же самой ночью она вызвала девушку к себе в кабинет.

– Это превосходная работа, – сказала наставница. – Поскольку темой эссе в этом году выбрали «О природе времени», большинство экзаменуемых вполне ожидаемо прибегло к цитатам из поточников, которые много писали о скоротечности жизни перед лицом вечности, или же ссылалось на моралистов, склонных красноречиво повествовать о долговременной ценности добродетели, приводя примеры из истории. Но ты предпочла построить свое сочинение на доводах воспламенистов, на наблюдениях за приливами и отливами желания как метрономе жизни в современном крупном городе вроде Гинпена. Это удивительно оригинальный подход.

Дзен-Кара покраснела и поблагодарила мастера Тату.

– Но… – Внезапно тон учительницы переменился, и сердце у девушки екнуло. – В твоем сочинении нет почти ничего от тебя самой. Самым могущественным инструментом автора является вовсе не заостренный писчий нож или разогретая ложечка для воска, но его собственный голос, воплощение его души. Ты прячешься от своего читателя, Дзен-Кара, говоришь с ним из-под маски.

По мере того как наставница продолжала, в ушах у Дзен-Кары зашумело от забурлившей по жилам крови.

– Почему ты так неохотно идешь навстречу авторитету собственного опыта, единственного учителя, который умнее мудрецов ано? Только тот, кто вырос не в Дара, мог сказать, что способ, при помощи которого мы организуем время, наша вечная одержимость как можно эффективнее его использовать и наш страх терять его понапрасну не являются естественными. Тем не менее ты не приводишь примеров из своей жизни на Тан-Адю, избегаешь заявлять о другом видении мира адюанами, отказываешься черпать из этой сокровищницы культурного опыта, дабы подкрепить свой аргумент и сделать эссе поистине выдающимся. Где описание многодневного ритуала зажаривания кабана целым племенем? Где воспоминания о том, как ты вместе с сестрами ходила собирать ракушки? Где запахи, вкусы, звуки и цвета жизни в хижине на Тан-Адю, в окружении родных любимых людей, вдали от суматохи Дара? Не знай я, кто автор, ни за что не догадалась бы, что это написано женщиной не из Дара.

Дзен-Кара посмотрела в глаза ожидающей ответа наставницы и почувствовала себя неуютно. После долгой паузы она прохрипела наконец: «Спасибо», после чего поспешно вышла вон.

Вернувшись к себе в комнату, она дала волю бушевавшим в сердце гневу и разочарованию.

Не знай я, кто автор, ни за что не догадалась бы, что это написано женщиной не из Дара.

Разумеется, мастер Тату желала добра своей ученице, но откуда наставнице было знать, как больно ранили ту ее слова?

Дзен-Кара была далеко не первой токо давиджи с архипелага Тан-Адю. Любознательные парни и девушки с ее родных островов, преимущественно дети вождей и старейшин, приезжали в Дара еще со времен утверждения Трона Одуванчика, и некоторые из них сумели подняться на первую ступень в иерархической лестнице ученых званий. Большая часть адюан вернулась домой. Они удовлетворились тем, что сумеют применить свои знания на пользу родному народу: будут вести дела с купцами и чиновниками из Дара или же познакомят соплеменников с новыми сортами растений и инструментами, привезенными из империи. Но некоторые предпочитали остаться в Дара и там становились актерами или сказителями.

Как-то ее друзья-дара повели Дзен-Кару на одно из таких представлений, полагая, что это развеет ее ностальгию. Сказитель вспоминал о жизни на Тан-Адю: в мельчайших подробностях описывал национальные блюда вроде пюре из таро; пел священные песни, используемые при общении с крубенами; показывал, как правильно грести, когда плывешь в адюанской пироге. Он поведал о том, как впервые с вожделением посмотрел на женщину, испытав неведомое мальчикам чувство, повествовал о суровости, с которой отец вершил правосудие в их семье, и о том, что его мать бездумно повторяла слухи об ужасах жизни на Большом острове. Потом сказитель повеселил публику анекдотами про нелепые ситуации, в которые попадал, только-только перебравшись в Дара: он не знал, как мыться в ванной («Для чего эти аккуратные подушечки из плетеной травы – чтобы протирать лицо?); как есть пельмени («Брызнула обжигающая жидкость, и мне показалось, что я заглотил кусок лавы!»); как правильно сидеть («Можете представить: все время, пока я обедал в обществе своей благодетельницы и ее супруга, я сидел в позе такридо!)…

Слушатели в чайном доме то хохотали, утирая глаза, то сидели как завороженные, а потом, когда рассказчик обходил публику с блюдом, ему щедро бросали монеты. Друзья Дзен-Кары возбужденно перешептывались, очарованные сказителем:

– Надо же, какой же он одухотворенный! Находится в полнейшей гармонии с природой!

– Ох и трудная была у него жизнь! Наверное, отец бил беднягу, потому что не понимал истинного призвания мальчика…

– Обожаю слушать, как он смеется. Сразу испытываешь такое умиротворение! Думаю, стоит признать, что адюане живут в большем ладу с богами, нежели дара…

– Ну да, поскольку примитивные племена хранят мудрость, которую мы, со всеми нашими книгами, деньгами и деловыми хлопотами, успели позабыть.

И так далее в том же духе…

Дзен-Кара молчала, лицо ее раскраснелось от стыда и обиды. Девушке хотелось крикнуть приятелям, что история сказителя – это не ее история; что ее отец никогда не бил детей и родители любили друг друга; что ей ни капельки не нравится толченое таро; что ей досадно слышать священные песни крубенов в чайном доме, полном чужаков, не понимающих ни слова; что сама она никогда не совершала таких ошибок, как сказитель; что она вовсе не чувствует себя «примитивной», «одухотворенной» и не живет в каком-то особом ладу с богами; что один-единственный адюанин, каким бы он ни был, не в силах объективно передать ее собственный опыт, опыт ее деревни, опыт целого народа.

Но как объяснить друзьям все это? Они ведь думают, будто воздают хвалу ее соплеменникам. Ругать их за это будет невежливо.

Дзен-Кара не знала, как относиться к сказителю и другим землякам вроде него. Они преуспели в Дара, изображая из себя «профессиональных адюан»: плели глупые сентиментальные байки, подавая смысл того, что значит быть родом с Тан-Адю, в виде аккуратных аппетитных пельменей, с экзотической начинкой, с приправой «первобытного очарования». Все это делалось с целью угодить предрассудкам жителей Дара, повеселить их. Они готовили блюдо из «взаправдашнего адюанского опыта» в обмен на славу и монеты. Это они виноваты в том, что люди на рынках приветствуют Дзен-Кару словами «номи, номи», отчего у нее сводит зубы и настроение оказывается испорченным на весь день.

С другой стороны, может ли она утверждать, что эти их истории целиком ложь? Разумеется, нет. Некоторые отцы на Тан-Адю бьют детей, так же как это случается и в Дара. Некоторые матери на Тан-Адю верят несуразным байкам про другие народы, как и в Дара. Не исключено, что кое-какие адюане и вправду гордятся тем, что они «примитивные» и «ближе к богам»: это для них способ возвыситься над людьми Дара. Они обманывают сами себя, чтобы заглушить ощущение собственной неполноценности. Но вправе ли Дзен-Кара решительно утверждать, что, пытаясь представить себя в более экзотическом виде, эти люди говорят неправду, сознательно вводят дара в заблуждение?

Да и можно ли вообще достоверно определить, что здесь правда, а что нет? Да, сказитель не живет больше на Тан-Адю, но ведь и Дзен-Кара тоже давно покинула родину. Сказитель может не знать, какова жизнь в каждой деревне на их архипелаге, однако и она сама этого тоже не знает. Так с чего она вдруг взяла, что имеет более весомые, чем у «профессиональных адюан», основания авторитетно судить о том, что значит быть адюанином? Определять, как людям Дара следует воспринимать ее народ?

Свое недовольство представлением сказителя Дзен-Кара решила выразить, стерев все следы своей родины из письма и речи. Она станет более дара, чем ее одноклассники-дара, и будет тщательно избегать любого намека на иностранное происхождение в дебатах и эссе. Дзен-Кара поклялась писать так, словно Тан-Адю – это пустое место на карте, как если бы афоризмы мудрецов ано окружали ее с рождения, как если бы она играла с кубиками-логограммами еще до того, как научилась ходить. Избавиться от акцента не получится – для этого она слишком поздно оказалась в Дара, – но ее восковые логограммы будут такими же совершенными, как у ее наставницы, свободными от любых ошибок, от малейшего намека на Тан-Адю.

Она преуспеет как женщина-дара или не преуспеет вовсе.

И ведь на какое-то мгновение Дзен-Кара решила, что и впрямь достигла желаемого. Столь высокое место на экзаменах стало подтверждением того, на что она не смела даже надеяться. Экзаменаторы не знали, кто она такая, не могли увидеть ее лицо адюанки, услышать акцент и судили только по ее логограммам. И они сочли Дзен-Кару достойной.

Но все это рухнуло благодаря одной лишь фразе ее наставницы.

Напиши это эссе уроженка Дара, мастер Тату всячески расхвалила бы ее талант. Но поскольку это была Дзен-Кара, учительница связала успех с ее происхождением и сочла его недостаточным… ведь ученица не сумела совпасть с представлением наставницы о выходцах с Тан-Адю.

Дзен-Кара поняла, что, как ни старайся и сколько ни лезь из кожи вон, Дара все равно никогда не станет для нее домом. Чего бы она ни достигла, наставники никогда не будут относиться к ней так же, как к остальным ученикам. Сколько ни цитируй она классиков ано, одноклассники прежде всего станут замечать татуировки на ее лице. Какой бы идеальной и прекрасной ни была ее каллиграфия, никто не забудет про ее акцент. Не важно, как глубоко или с каким почтением воспримет она изречения мудрецов ано и проникнется почтением перед богами Дара, народ этой страны всегда будет видеть в ней чужеземку и сводить ее талант всего лишь к месту ее рождения.

Это написано не женщиной из Дара.

Люди никогда не станут относиться к Дзен-Каре с тем уважением, которое питают к прочим токо давиджи, и будут ждать от нее только сочинения автобиографии. Они хотят видеть в ней, чувствовать в ней «профессиональную адюанку» и всячески подталкивают ее к этому. Требуют от нее улыбаться, когда говорят «номи, номи».

После того как Дзен-Кара сменила Фиро повязку, они вместе сели завтракать. Что-то в отношениях между ними переменилось. Словно бы сам воздух наполнился напряжением и недосказанностью.

Он полез за кошелем, достал из него что-то и положил ей на ладонь. Дзен-Кара хотела было возразить, но молодой человек покачал головой и привлек ее взгляд к предмету на ладони. Это был золотой медальон. Она осторожно провела пальцем по чеканке – стилизованному рисунку в виде цветка, эмблеме Дома Одуванчика. Сердце девушки бешено заколотилось. Его аристократический выговор, уверенность в себе, любезные манеры, искусство обращения с дымом, знание классиков ано, вопреки тому что сам он называл себя недостаточно образованным, – все указывало на высокое положение. Вряд ли Фиро из Дзуди был просто тезкой молодого императора Дара.

Девушка посмотрела на него полным смятения взглядом.

«Но зачем Фиро Гару, император Монадэту, тайком приехал в Димуши? Что он здесь делает?»

– Моя мать обладала умением видеть сквозь внешнюю оболочку и понимать, кому можно доверять, – сказал он. – Я, увы, не овладел этим ее искусством. Но ты ведь тоже почувствовала, что между нами возникла связь, да? Быть может, богам угодно, чтобы я положился на тебя.

«Каким богам?» – мелькнула у нее мысль. Но перебивать его Дзен-Кара не стала.

Фиро подробно поведал ей о своем плане перевезти некие товары и людей на остров Полумесяца: то была часть подготовки к великому предприятию по изменению карты Дара. План был такой дерзкий, что казался просто невероятным. О подобном Дзен-Каре доводилось лишь читать в древних томах, а там, как известно, правда тесно переплетается с вымыслом.

– Ты хочешь, чтобы о твоих приключениях и подвигах тоже слагали легенды? – спросила она, вспомнив циркулирующие в Дара слухи: поговаривали, что юный император мечтал вырваться из-под железной пяты регента. – Собираешься промчаться по Островам, сея повсюду плач и разрушения, оставляя за собой лишь обугленные развалины?

– Нет! – воскликнул Фиро, вспыхнув от негодования. – Те, кто говорят так, не понимают меня, неправильно толкуют мои стремления!

– Но ты намерен нарушить договор, неукоснительно соблюдавшийся целых десять лет, – возразила Дзен-Кара. – Хочешь положить конец мирному правлению императрицы Джиа.

– Перемены грядут, желает этого моя тетушка-мать или нет, – заявил Фиро. – Мир, купленный ценой страданий десятков тысяч людей, не стоит того, чтобы его сохранять.

«Перемены грядут», – повторила про себя Дзен-Кара. Странно, что предчувствие, давно зревшее в глубине ее души, оказалось озвучено устами другого человека.

Фиро с трудом поднялся и теперь стоял, покачиваясь. Дзен-Кара положила его руку себе на плечо. Опираясь на нее, император описывал круги по комнате: это упражнение укрепляло его тело, а также делало речь более свободной. От подобной близости щеки девушки залились румянцем.

Он говорил об ужасах жизни в Неосвобожденном Дара, приподнимая наброшенную льуку завесу тайны при помощи рассказов беглецов и отрывочных сведений, собранных лазутчиками во время миссий по доставке дани. Рассказывал об уверенном становлении его личной армии, которую формировал в далеком лагере, и о росте провоенных настроений, что подогреваются жарким пламенем вновь вспыхнувшего патриотизма.

Фиро поведал ей, как, выдавая себя за контрабандиста, вышел на адюанскую банду. Рассказал об оживленных переговорах, в ходе которых старался напустить побольше дыму, чтобы скрыть истинную природу своего товара. И о том, какой жадный блеск появился в глазах главаря шайки, когда тот рассудил, что им выгоднее удерживать молодого контрабандиста ради выкупа, чем провернуть с ним сделку. Рассказал о последовавшей отчаянной драке и неожиданном спасении.

– Ты слишком беспечен, – укорила его Дзен-Кара. – Слишком доверчив.

Фиро рассмеялся и кивнул, признавая, что ее обвинения справедливы. Однако добавил:

– Мой отец говорил, что в каждом человеке непременно должна быть частичка безрассудства Тацзу. Так жить интереснее.

Сокрушенная словами наставницы, Дзен-Кара отклонила приглашение магистрата Дзуды, проводившего встречу с новыми токо давиджи, чем страшно расстроила мастера Тату и разочаровала одноклассников.

Она вернулась на Тан-Адю, в свой дом, где отсутствовала целых пять лет. Родители были безумно рады видеть ее, было много шума, крепких объятий и счастливых слез. Дзен-Кара даже не представляла, насколько соскучилась по родной речи, какое это наслаждение – есть еду, приготовленную сестрами, тетушками и бабушками: теперь даже толченое таро показалось ей более вкусным, чем запомнилось прежде. Постепенно возвращаясь к исконным традициям жизни на Тан-Адю, она позволила себе снова примерить роль ребенка, раствориться в любви семьи и родного племени.

Дзен-Кара много купалась и выходила на пироге в океан, заново знакомясь с техниками поиска пути, известными ее народу. Она использовала особую трубу, при помощи которой адюане общались с великими крубенами, властелинами моря. Девушка испытывала гордость, обращаясь к богам только по их адюанскому имени и на адюанский манер, и старалась выбросить из головы идолов Дара.

Поскольку Дзен-Кара оставила остров в юном возрасте и довольно продолжительное время не говорила по-адюански, она с ужасом обнаружила, что слова родного языка больше не приходят к ней с прежней легкостью. Чтобы вернуться к корням, она засела за капитальный труд, решив облечь деревенские предания в письменную форму. После долгих лет, проведенных среди историй о королях и полководцах Дара, о поэтах и принцессах, Дзен-Кара с болью в сердце обнаружила, насколько сильнее трогают ее легенды своего народа. Да, она с интересом читала саги о войнах Диаспоры и хроники королей Тиро, но воспринимала их скорее умом, чем сердцем, тогда как связь, соединяющая ее с Девушкой Таро и Шестируким Богатырем, зиждилась на крови и памяти предков, а потому была куда прочнее.

Студенты старшего поколения, побывавшие в Дара до нее, разработали при помощи учителей способ записи адюанских звуков буквами алфавита зиндари. Этот метод получил распространение среди любознательных ученых Дара, стремившихся собирать адюанский фольклор. Дзен-Кара использовала эту систему для переноса на бумагу устных историй о великих воинах и вождях своего народа.

Но при всем своем старании она нашла систему неудовлетворительной. Классический ано, ставший для Дзен-Кары первым письменным языком, был полон литературных инструментов, делающих общение с ним приятным: стилистических средств, трогающих как сердце, так и ум; коллекций синонимов, разветвляющихся и заполняющих смысловое пространство; кружащих язык фонетических танцев; радующих глаз визуальных каламбуров. Писец имел возможность прибегнуть к целой палитре мудреных техник, чтобы сделать написанное слово привлекательным: предложение, составленное из логограмм с общими семантическими корнями, давало тонкий намек на схожесть темы; мысль, проиллюстрированная подходящей цитатой, обретала весомость классики; строчка из логограмм все большей высоты создавала ощущение нарастающего напряжения в споре, находившего разрешение в мощной и приземистой финальной логограмме; взвешенное использование фраз из четырех, пяти и семи логограмм порождало баланс звучности и визуальную симметрию; грамматическую инверсию или риторический параллелизм можно было передать на странице посредством размещения и формования кусочков воска; различные стили каллиграфии, употребленные в пределах одного текста, намекали на перемену настроения или даже личности рассказчика, и так далее.

Однако при записи слов адюанского языка буквами зиндари возникала противоположная картина: текст получался невероятно примитивным. Истории, в детстве казавшиеся Дзен-Каре исполненными магии, будучи записаны, утрачивали всякий намек на волшебство.

Вот взять, например, историю Ксины, Девушки Таро. Родилась она… эх… из таро. Жил-был один селянин. Его звали Вулувено, и… хм… у него была делянка таро. Делянка таро была не слишком большая…

Жалкие буквы алфавита зиндари, заточенные в квадратики клеток-слов, не способны были передать улыбки на морщинистом лице бабушки или блеска глаз рассказчицы, не могли воссоздать движений ее рук в воздухе, благодаря которым слушатели, как наяву, представляли себе размер и форму волшебного клубня таро, лопнувшего, чтобы дать жизнь будущей великой воительнице. Живые образы, наполнявшие повествование бабушки, выглядели на странице куклами из картона. Могучий крубен из устных сказаний, претерпев транскрипцию, превращался в скелет, настолько безжизненный, что ей самой стыдно было перечитывать написанное.

Лишь оказавшись вдали от Дара, Дзен-Кара осознала, сколь глубока ее любовь к родным островам.

Никогда еще не ощущала она так остро пропасть между письменной и устной речью. Благодаря незаурядному аналитическому уму Дзен-Кара отчетливо понимала разницу в восприятии на письме классического ано и простонародного адюанского. Классический ано, будучи языком в первую очередь литературным, редко звучал в устной речи без отрыва от текста. Даже слушая стихи, аудитория представляла себе логограммы на воображаемом свитке. Этот язык тысячу с лишним лет развивался, адаптируясь к жизни на письме, и преуспел настолько, что некоторые из его конструкций стало невозможно передать средствами только устной речи.

Никакой автор Дара не писал в одиночестве – даже в уединенной горной хижине его творчество всегда вело безмолвный диалог с текстами, которые уже сочинили до него и сочинят после. Никакой читатель Дара не читал в одиночестве – даже в глухой кабинке библиотеки он извлекал из прочитанного смысл, опираясь на тысячи тысяч иных текстов, определяющих его ожидания и формирующих модель идеальной прозы. В голове у него тихо звучали оценивающие голоса, как чуть слышные, так и весьма решительные, он вникал в плотно расположенные абзацы, проводя по ним не только глазами, но и пальцем: логограмма за логограммой, строчка за строчкой, угадывая аллюзии, расшифровывая неологизмы, улыбаясь графическим каламбурам, соединяя переносы стихотворных строф. Техники создания прекрасной прозы и поэзии, которые Дзен-Кара так любила, оттачивались многими поколениями совместного труда писателей и читателей – так великий дворец возводится веками, кирпичик за кирпичиком.

Разве можно ожидать от адюанского языка, еще только-только переходящего от устной речи к письменности, столь же богатого арсенала литературных форм, моделей и метаструктур, способных передать всю его красоту? Дзен-Кара сильно сомневалась, что подобную задачу можно решить за пять лет: да тут и пяти поколений окажется недостаточно.

Она поделилась своими соображениями с родственниками, учившимися в Дара до нее.

– С какой стати нам вообще записывать древние истории? – спросил ее старший брат.

– Чтобы их не забыли, – ответила Дзен-Кара, ошарашенная подобным вопросом.

– Эге, да ты говоришь как одна из них! – воскликнула старшая сестра.

Дзен-Кара поняла, что та имеет в виду, и лицо у нее вспыхнуло.

– Неправда. В наших историях есть красота, и я не хочу оставить их на произвол судьбы, нельзя передавать легенды из поколения в поколение, доверяясь лишь изменчивой памяти. Предки оставили нам петроглифы на горах, но сейчас даже старейшие из шаманов не понимают толком их значения. Если уж народ Дара изобрел способ сохранять любовь и красоту сквозь время, то что плохого в том, чтобы и мы тоже овладели этим искусством?

– Но зачем нам учиться писать как они? – поинтересовалась старшая сестра. – Почему ты подводишь наши истории под их стандарты? Если хочешь писать, то пиши слова так, как они произносятся.

– В Дара пишут, чтобы снискать одобрение критиков, – заметил старший брат. – Мы же рассказываем наши истории ради собственного удовольствия.

Дзен-Кара попробовала взглянуть на ситуацию с их точки зрения. Нет ли в транскрибированных устных легендах адюан суровой красоты, прямой и бесхитростной, которой не найти в литературе Дара? Не появляется ли прозрачность выражений, когда переносишь живые звуки на письмо, которое, вкупе с воспитанными в культуре устной речи читателями, возрождает связь между восторженной публикой и сказителем, говорящим прямо от сердца? Не призвано ли все это достичь той же цели, что и близость, возникающая между писателями и читателями Дара, когда те играют в прятки в лабиринте тысячелетней литературной традиции?

Стыдиться транскрипции устных историй адюан, сравнивая ее с пестрым ковром логограмм ано, – это то же самое, что выказывать пренебрежение к полету орла в сравнении с гордой поступью павлина или высмеивать невзыскательное толченое таро с кусочками рыбы на фоне роскошного банкета Дара. Просто это два разных вида красоты, каждый из которых удовлетворяет вкус своего народа.

Тем не менее Дзен-Кара пыталась понять, не являются ли эти многочисленные контрасты между Тан-Адю и Дара – простота против изощренности, прямота против софистики, искренность против общения из-под маски – просто игрой, основанной на суждениях дара относительно адюан? Не подчиняется ли она на свой лад суждению о существовании непреодолимых различий между так называемыми «адюанским» и «дарианским» складами ума – постулату, истинность которого даже не подвергается сомнению среди образованных дара? В чем же тогда решительное отличие самой Дзен-Кары от столь презираемых ею угодливых «профессиональных адюан»?

Противоречие заключалось в том, что, хотя сердце ее билось в одном ритме с адюанскими историями, ум, однако, тяготел к красоте выражений классического ано. Вместо того чтобы попробовать записать древние сказания буквами алфавита зиндари, она попыталась перевести их на классический ано, а затем изложить перевод при помощи логограмм. Тут ей наконец стали доступны все возможности изученной в Дара литературной композиции: визуальные каламбуры, искрящиеся метафоры, сочные гиперболы, восемьдесят один риторический троп, сорок девять расширенных идиом… Занимаясь этой работой, Дзен-Кара прекрасно отдавала себе отчет в иронии ситуации. Чтобы записать истории предков на уровне, достойном ее любви к ним, приходилось прибегать к отсылкам к героям другой культуры, использовать язык, на котором ее предки никогда не говорили, переплавлять богов своего народа по образу и подобию чужеземных.

Так или иначе, записать все на классическом ано Дзен-Каре не удалось. Было много фрагментов, где этому языку не хватало точного слова, уместной фразы, верного элемента, способного безошибочно провести корабль читателя в нужный порт через бескрайнее море, полное смысловых мелей. Опыт ее предков, равно как и ее собственный, невозможно было передать посредством классического ано, не внося изменений.

И она их внесла. Дзен-Кара вписывала в колонки классического ано новые логограммы или втиснутые в пространство слов-квадратов подвергнутые транскрипции адюанские слова и выражения. Она заимствовала и крала, осторожно вклинивала и решительно вбивала, раздирала на части и склеивала заново – и наконец изобрела алфавит, состоящий из смеси букв зиндари, передающих адюанские звуки, и логограмм, призванных обозначать нечто новое. Девушка рассматривала это как первый шаг на длинном пути к созданию подлинной и полноценной адюанской литературы, а не жалкого переложения устной традиции.

Перевод был таким же неизбежным этапом в переходе ее народа от устного народного творчества к литературному, как и ее собственный переезд с Тан-Адю в Дара.

– Что ты там такое пишешь? – со смехом спросила старшая сестра. – Это же не адюанский и не дара, ни рыба ни мясо.

– Мы специально ездили в Дара, чтобы вернуть наших богов, – сказал старший брат. Вид у него был одновременно смущенный и разочарованный. – Я думал, что ты намерена записать наши истории так, чтобы никто не смог отнять их у нас, а не превратить Тан-Адю в подобие Большого острова.

Меланхолия окутала сердце Дзен-Кары, как падающие осенние листья покрывают землю. Она вовсе не пыталась превратить Тан-Адю в подобие Дара, но стремилась показать красоту родной страны в красках, которые научилась видеть другими глазами, заложить фундамент будущей адюанской литературы на камнях, позаимствованных на других островах, сохранить навеки древние истории и богов Тан-Адю.

Ведь Тан-Адю менялся, и деревни ее детства больше не существовало. Народ теперь поклонялся Фитовэо и Тутутике, платил за лекарства, привезенные из Диму и Сарузы, мечтал купить гинпенские шелка и мюнингский фарфор.

– Какая разница, если шаманы назовут богов другими именами? – бросил беспечно старший брат. – Что за беда, если людям хочется иметь больше разноцветной одежды и прочной посуды? Дух Тан-Адю никуда не денется.

Старшие братья и сестры Дзен-Кары, как родные, так и двоюродные, довольствовались торговлей с Большим островом и Волчьей Лапой, выступали в качестве переводчиков и использовали полученные в Дара знания как инструмент, вроде металлической лопаты или поднимающего воду винта. Им было невдомек, что нельзя заимствовать материальную культуру другого народа, не позаимствовав также дух ее создателей, и что текущий период видимого равновесия только маскирует зреющий кризис веры. Они не понимали, что, если перед ними стоит задача сохранить дух Тан-Адю, необходимо осуществить кардинальные перемены, прибегнуть к фундаментальной трансформации.

– Людям нет нужды учить твой странный алфавит и осваивать чудны`е способы рассказывать старые истории в новой форме, – заявила старшая сестра. – Вполне достаточно и того, чтобы некоторые из нас умели говорить на дара и читать на классическом ано, – дабы торговцы нас не обманули.

«Нет, этого недостаточно!» – хотелось закричать Дзен-Каре. Со временем все больше молодых адюан, подобно ей, пожелают познакомиться с Дара. Если не укрепить культуру предков, не сделать истории старших такими же прекрасными, как те, что рассказаны в книгах дара, не создать свою литературу, произведения, способные встать в один ряд с многочисленными томами писателей Дара, то многие адюане пойдут по стопам Дзен-Кары и утратят веру в собственное наследие, как это уже почти случилось с ней самой.

– Нет необходимости ничего менять, – заверил девушку старший двоюродный брат. – Это всего лишь твои страхи.

Но ведь перемены уже происходят! Дзен-Кара горячо верила, что ее неловкие эксперименты по созданию гибридного языка, по усилению адюанских традиций частями и элементами из культуры дара, не просто лучший путь вперед, но единственный из всех возможных.

– Ну как могут они не видеть то, что вижу я? – жаловалась Дзен-Кара отцу. – Почему не разделяют моих устремлений? Ну скажи, разве ты сам не чувствуешь, как издалека надвигается цунами, чтобы смыть все, что нам дорого?

Однако в ответ вождь Кайзен, любивший младшую дочь за бесстрашие и горячность, спросил у нее:

– Ну почему ты так носишься с этими дара? Почему ищешь свой путь по их ориентирам? Разве ты не видишь, что именно любовь к этому народу, который, будем говорить откровенно, так тебя и не принял, и породил тот страх, что заставляет тебя мечтать о Тан-Адю, больше похожем на Дара?

Дзен-Кара испытала настоящее потрясение. Она совсем не ожидала услышать такие слова от отца. Не он ли сам, когда она была еще ребенком, так переживал насчет мягкого вторжения Дара в их архипелаг? Неужели ему не понятно, насколько эта угроза опаснее сейчас, чем была прежде? Традиции погибают, когда перестают усваиваться, развиваться, расти. Без перемен, за которые она ратует, Тан-Адю перестанет быть самим собой: сначала процесс потери идентичности будет протекать медленно, но потом станет необратимым.

– Разница между твоими старшими братьями и сестрами и тобой в том, что они уехали учиться в Дара, уже зная, кто они такие, – продолжил вождь Кайзен, которого дочери так и не удалось переубедить. – Ты же покинула дом неоперившимся птенцом, а вернулась альбатросом, забывшим, что значит ходить по родным берегам.

Слова отца, пусть и суровые, звучали справедливо. Дзен-Кара призадумалась: а может, она и вправду уехала в Дара слишком юной и подверглась влиянию чужой красоты, прежде чем успела полностью вырасти и впитать вкус родного дома?

Но даже если и так, то нет ли в ее опыте зерна пользы? Чистой душой ребенка она полюбила и Дара и Тан-Адю, впитав податливой юной душой жизненный уклад обеих стран. Она знала Дара лучше любого из адюан и считала, что при помощи этого знания способна видеть Тан-Адю, его прошлое и будущее, как никто другой.

– Пожалуй, я издам специальный закон, запрещающий адюанам ездить учиться в Дара, – объявил вождь. – Мы уже знаем достаточно, чтобы вести торговлю. Нам нет нужды терять молодое поколение, подвергая его тлетворному влиянию этой страны.

– Нет, папа, ты не должен так поступать! – Мысль о том, что все молодые адюане лишатся возможности пережить ее опыт, воочию узреть поражающие воображение достижения Дара, была несносной. Ну как может отец быть таким слепым, неужели он не понимает, сколь пагубными окажутся последствия? Чем больше запретов, тем сильнее становится желание…

– Ты адюанка, – отрезал отец. – Помни об этом. Куни Гару обещал мне, что ни один солдат не ступит на землю архипелага Тан-Адю, пока стоит Трон Одуванчика, и нам нет нужды забивать себе голову мыслями о том, как бы подладиться под пути Дара.

Дзен-Кара была в отчаянии.

Ее мечту не поняли. Неправильно истолковали. Неточно перевели.

Вождь Кайзен запретил дочери развивать дальше гибридный литературный язык и алфавит. Он велел ей быть тенью старшей сестры и учиться торговать с купцами из Дара: только таким образом полученные ею на чужбине знания способны принести пользу.

На следующий день Дзен-Кара сбежала из дома и вернулась на Большой остров.

Чем больше узнавала Дзен-Кара о жизни Фиро, тем отчетливее слышала в ней эхо собственных шагов.

Когда он рассказывал о потрясении, которое испытал, услышав, что Куни Гару предал Гегемона, она подумала о том, как была разочарована сама, когда обнаружила, что отцу недостает храбрости принять перемены, которые несут идеи из Дара. Родители всегда выглядят героями и богами в глазах детей, пока те однажды не поймут, что это обычные люди со своими изъянами и недостатками. Дороги потомков определяются в тот миг, когда они дают себе слово исправить ошибки, совершенные их предками.

Когда Фиро говорил о чувстве оторванности от корней, которое испытал, осиротев так рано, Дзен-Кара вспоминала о своих собственных скитаниях. Он полагал, что в его распоряжении все время мира, чтобы узнать своих родителей, учиться у них, и никак не ожидал вдруг лишиться обоих. Она же считала, что имеет все время мира, чтобы стать и адюанкой и дара, но поняла, что отвергнута и теми и другими.

Оба они нашли утешение в работе. Фиро посвятил себя созданию армии, которая освободит его народ от чужеземного ига, тогда как Дзен-Кара полностью отдалась другому делу – преобразованию литературы, которая позволит ее соплеменникам воспарить в будущее, надежно сохранив при этом свои традиции.

Смущаясь и робея, Дзен-Кара объяснила ему принципы построения гибридного алфавита.

Вопреки опасениям девушки, в глазах у Фиро не появилось покровительственного блеска, он не счел это безделицей или прихотью, но согласно кивнул:

– Новые способы жизни требуют новых способов обозначения.

– Что ты хочешь этим сказать? – Дзен-Каре сложно было представить, что император Дара способен посочувствовать ей, понять, через что ей пришлось пройти. Но в глубине души она питала надежду, совсем крошечную.

– Это напомнило мне усилия секретаря предусмотрительности Дзоми Кидосу, которая упорно пыталась внедрить письмо на народном наречии, при помощи одних только букв зиндари.

– Знаю, – ответила она. – Какая ужасная идея – отречься от красоты классического ано.

– Быть может, Дзоми зашла слишком далеко, – промолвил Фиро. – Но в ее идее есть резон. Иные голоса нельзя передать на классическом ано: воровской жаргон темных переулков, сальные шутки алых домов, солдатский сленг и моряцкий говор, понятный во всех портах, местечковые или деревенские диалекты, неологизмы, родившиеся в квартале Художников здесь, в Димуши. Но все они заслуживают того, чтобы быть записанными, как и изречения мудрецов ано. Мне доводилось встречать поэтов и даже членов Коллегии адвокатов, мешавших словесные квадраты зиндари с логограммами, а то и применявших народные логограммы, которые не найдешь ни в одном словаре.

Дзен-Кара презрительно сморщилась:

– Как же, видела я писцов, которые занимаются таким на рынках Гинпена. Это постыдный признак падения стандартов. «Безучетно» – нет такого слова! Как и «блескошикарный»!

Фиро рассмеялся:

– Как это нет, если ты и я понимаем их значение? Безучетно к мнению порицающих безграмотность грамматиков-моралистов, разве не блескошикарно иметь стихи и истории, отражающие живую речь народа дара, вместо того чтобы переводить их на классический ано?

– Но классики…

– Классики никуда не денутся, – перебил ее Фиро. – Они неизменно приспосабливаются к меняющейся читательской аудитории. Сегодня «Трактат о нравственности», сочиненный Коном Фиджи и снабженный комментариями Поти Маджи, – это уже не тот самый текст, который некогда пытался втолковать мне мастер Дзато Рути и который мой отец так забавно интерпретировал. Пусть логограммы остаются теми же, но контекст постоянно меняется. Если они продолжают иметь для нас смысл, так это потому, что мы, сами того не сознавая, переводим их.

– Что?! – Дзен-Кара посмотрела на него как на умалишенного.

– Я считаю, что классическое наследие сохраняется, так как оно постоянно самоосовременивается и самопереводится – только не говори опять, что нет таких слов! Эфемерное и сиюминутное смывается неумолимой чередой приливов и отливов времени. Только твердые рифы глубокой мудрости способны противостоять этим циклам – не потому, что они незыблемы, но в силу того, что лишены тщеславия, пристрастий, претенциозности. Они достаточно скромны, чтобы принять новую интерпретацию, не утрачивая своей первоначальной природы. Новые читатели подобны крабам-отшельникам, морским ежам, анемонам, улиткам и водорослям, населяющим зону прилива: благодаря тому что они расцвечивают голые утесы классики яркими красками своего жизненного опыта, бесконечные формы великой Жизни наполняются новыми смыслами и расцветают пышным цветом: читатель и текст постоянно взаимодействуют между собой и проникают друг в друга. Классики еще и уже находятся в состоянии перевода.

Надо же, насколько схожими оказались суждения Фиро с ее собственными! До чего же удивительно и как приятно увидеть отражение своих взглядов в поверхности нового пруда!

Он использовал просторечное «еще и уже» – кальку с классического ано. Это выражение ввел в оборот дерзкий поточник Ра Оджи, стремясь описать осознание вечности бытия разумом смертного. При обычных обстоятельствах Дзен-Кара сочла бы эту форму вульгарной, но в страстной речи Фиро в защиту неотъемлемого свойства классики постоянно обретать новые смыслы она казалась идеальной.

– Но как могут классики быть живыми, если они остаются в языке, на котором люди не говорят? – продолжил Фиро. – Дара меняется. Появляется больше учеников в школах, больше документов и записей, все больше людей алчут письменного слова. Как там сказано у древних? «Человек – это вечно голодное, жадное до слов животное». Пусть классиков переводят на современный язык, пусть люди пишут на смеси логограмм, классических и народных, выражают свои мысли при помощи букв и шарад, пусть новые голоса наполняются достоинством и честью. Мне нравится твое изобретение, Дзен-Кара. Думаю, секретарь Кидосу обрадуется, ознакомившись с ним, а быть может, и обретет в нем вдохновение для будущего Дара.

Девушка была потрясена. Император Дара счел ее изобретение восхитительным. Он с неменьшей, чем у нее самой, охотой стремится гармонично объединить устную традицию и литературу. В ее созданном для адюан инструменте он разглядел тропу для дара. И при этом, в отличие от мастера Тату, когда та разбирала ее эссе, Дзен-Кара не уловила в его рассуждениях ни малейшего снисхождения: вне зависимости от происхождения, Фиро воспринимает свою собеседницу как равную, полагая, что она не уступает ему величием ума и духа.

– Как удается тебе быть таким… – Дзен-Кара замялась, силясь подобрать верное слово, – открытым?

– Чтобы противостоять злу, человек должен открыться всему доброму в мире, – ответил он. Это было известное клише моралистов, но никогда еще ей не доводилось слышать, чтобы его произносили с такой убежденностью, как Фиро сейчас.

В той доверчивости, которую он проявлял по отношению к чужакам и новым идеям, Дзен-Кара видела, словно в зеркале, отражение своих постоянных сомнений. Его идея добра и зла, почти наивная в своей чистоте, была такой же защитой от внешнего мира как ее собственный цинизм. Его вера в то, что человечество делится на героев и негодяев, в то, что дети способны исправить ошибки родителей и учителей, ставила Фиро особняком среди своего народа, подобно тому как на Тан-Адю не понимали ее собственных устремлений.

Ну и ну! Вот уж чего Дзен-Кара никак не ожидала, так это найти зеркало своей души в императоре Дара.

Теперь она уже больше не чувствовала себя одинокой и неприкаянной.

Когда Дзен-Кара вернулась в Гинпен, мастер Тату, только что набравшая целый класс новых учеников, охотно приняла ее на должность помощника учителя. Дзен-Кара старалась вовсю: исправляла грамматические ошибки новичков и помогала им овладеть каллиграфией, давала советы, как совладать с волнением в экзаменационном зале, и делала много иных полезных вещей.

Как-то раз, проходя мимо ученических спален, она подслушала, как две девочки в своей комнате обсуждают ее.

– Она говорит как простуженный петух, – хихикнула одна из школьниц, высмеивая акцент Дзен-Кары. – Но-о-о-о-ми! Но-о-о-о-ми!

– А мне велела поменять знак модуляции для Близнецов с двойного на одинарный! – заметила другая. – Можешь себе представить? Уверена, что члены экзаменационной комиссии сделали ей скидку, потому что она… ну ты понимаешь, одна из этих.

Кровь прилила к лицу Дзен-Кары.

Она представила, как открывает дверь, входит и спокойно объясняет, что никогда не говорила «номи, номи» никому в Дара. Ей хотелось попросить девочек представить доказательства того, что ученые моралисты, которые ценят репутацию дороже жизни, станут срывать покров анонимности на имперских экзаменах, чтобы создать для нее преференции. Хотелось оттащить их за уши в библиотеку и показать классические стихотворения Дипы из Аму, Сэтуви из Гана и Лурусена из Кокру: пусть убедятся, что все они использовали в отношении Каны и Рапы одинарный глиф вместо дуального, с целью подчеркнуть их божественное единство, связывающую обеих сестер тайну.

Но ничего из этого Дзен-Кара не сделала. Она просто ушла. Если даже ранг токо давиджи не обеспечил ей столь желанного уважения, так можно ли достичь его, наорав на пару глупых школьниц?

Она искренне любила Дара. А нет душевной муки более тягостной, чем неразделенная любовь.

Ее одноклассники, готовившиеся теперь к Провинциальным экзаменациям, иногда приглашали Дзен-Кару в чайные дома и пивные. При встречах старые товарищи из вежливости не задавали вопросов, почему она больше не заплетает светлые волосы в двойной пучок-свиток, как полагается токо давиджи, или почему, будучи лучшей ученицей в классе, решила не продолжать занятия наукой. Некоторые спрашивали про ожерелье из акульих зубов – нечто подобное было просто немыслимо увидеть на ней в прежние дни. Однако Дзен-Кара ловко отклоняла вопросы, и они скатывались с нее, как вода с крутой спины крубена: девушке не хотелось рассказывать приятелям о бабушке и ее историях, каждую из которых символизировал один зуб акулы. Ей не хотелось переводить с адюанского языка на дара. В конце концов, она ни перед кем не обязана отчитываться.

Они обсуждали последние веяния в схоластической философии и литературном анализе, новые открытия, сделанные в Императорских лабораториях, придворные слухи, доходившие в Гинпен из Пана; говорили о грядущих переменах в системе имперских экзаменов, инициированных премьер-министром Кого Йелу и секретарем предусмотрительности Дзоми Кидосу, о новых красотках-актрисах из «Мифов основания». По большей части Дзен-Кара безучастно слушала болтовню друзей. Прежде она ловила бы каждое слово, но теперь ей казалось, что бывшие одноклассники живут в каком-то ином мире. Их проблемы совершенно ее не беспокоили, а поглощавшие их загадки представлялись откровенно скучными. Эти люди были здесь дома, она – нет.

В Гинпен приезжали посланцы от ее отца, рассказывали, как сильно родители скучают по младшей дочери, и призывали ее вернуться домой. Сдерживая слезы, Дзен-Кара лишь отрицательно качала головой. Девушка не могла объяснить им, почему добровольно отправилась в изгнание. Она не была уверена, что и сама понимает причину этого.

Представления сказителей-адюан обрели теперь для нее новое значение. Вспоминая их исковерканные слова и нелепые ужимки, Дзен-Кара видела в этом не цинизм, но тоску по родине, которой уже больше нет: подобно брошенному в бурный поток времени цветку, она ускользает от пытающихся поймать ее пальцев надежды. Как-то раз Дзен-Кара даже остановилась на Храмовой площади и со слезами на глазах слушала, как во время какого-то состязания между ресторанами, именуемого кулинарным поединком, двое уличных артистов из Дара подражают горловому пению ее страны. Будут ли ее дети и дети ее детей петь так же? Или они сочтут это пение грубым и раздражающим, признав его умирающим искусством, которое лучше предать забвению?

Только оказавшись вне Тан-Адю, Дзен-Кара осознала, как велика ее любовь к родному острову.

Она решила покинуть Гинпен – слишком больно было оставаться там, где она изо всех сил старалась стать своей, но так и не смогла достичь своей цели. Возвращаться на Тан-Адю не хотелось, но и места в Дара, где можно обрести покой, она тоже не знала. Островов существовало великое множество, море было бескрайним, но для нее, увы, не имелось ни одного уголка, где можно почувствовать себя дома.

Именно поэтому Дзен-Кара поехала в Димуши, все обитатели которого прибыли из каких-то других мест. Она отправилась туда, где быть бездомным и безродным вовсе не почиталось за странность.

Ни слова не говоря, Дзен-Кара уложила Фиро на кровать. По-прежнему глядя ему прямо в глаза, девушка скинула мантию и гордо выпрямилась, абсолютно нагая, если не считать покрывающих кожу татуировок. Дзен-Кара была готова поделиться с Фиро тем, чем никогда не делилась ни с кем в Дара. Подобное просто не приходило ей в голову. Вплоть до этого самого мгновения.

Она выдохнула, обрадовавшись огню желания, вспыхнувшему в его глазах.

Фиро сглотнул:

– Я приготовлю тебе завтрак позже. Теперь моя очередь.

– Договорились, – ответила девушка, чувствуя, как от прикосновения его пальцев покалывает кожу.

Потом они лежали на кровати, сплетясь друг с другом, как полумесяц и его гало.

Фиро поцеловал ее в шею.

– Ну что же, Дзен-Кара из Тан-Адю, полагаю, настала твоя очередь рассказать мне свою историю?

И впервые за все время, не чувствуя, будто она использует собственный опыт, чтобы угодить вкусам чужого народа, не ощущая себя связанной ожиданиями и снисхождениями иной культуры, не испытывая гнета подспудных голосов семьи и племени, желающих говорить ее устами, Дзен-Кара поведала другому человеку свою историю.

Он слушал, не перебивая, без лишних слов понимая, что ей вовсе ни к чему ответы, наставления и советы, что она нуждается только в том, чтобы ее выслушали. Лежа в постели, сплетя руки и ноги, любовники сражались против одиночества, которое есть общий удел всех мечтателей, будь то император или простой изгнанник.

Когда Дзен-Кара закончила, когда стало ясно, что девушка сказала все, что хотела, Фиро прижал ее к себе с такой любовью и нежностью, с какой море обнимает Острова Дара.

Потом Фиро заговорил. Хотя он уже поверил Дзен-Каре свои планы, никогда прежде он еще не был столь откровенным. Рассказ его состоял из отдельных эпизодов, не складывавшихся в единое целое. То не было представление, искусное творение литературной мысли, связное повествование, дающее представление о последовательности дней, но приоткрытое окно в мир живой души: колеблющейся и потому прекрасной, полной сомнений и оттого величественной.

Эти две параллельные истории напоминали пару могучих крубенов, плывущих рядом по океану: ни один из них не нуждался в другом, но при этом им было хорошо и уютно вместе, ибо они не чувствовали себя одинокими.

Фиро говорил ей о своем отчуждении от двора; о строгой тетушке-матери, которая решительно не одобряла все его затеи; об опекунах-губернаторах, что вечно обращались с ним как с ребенком; о генералах и аристократах былых времен, сверяющих каждый его шаг с тенью отца.

Он рассказывал Дзен-Каре, как сильно тоскует по близким, которых потерял: по заточенному во вражеском лагере брату и старшей сестре, сражающейся с льуку в далеком краю, по младшей сестренке, живущей в своем собственном мире, и покойным родителям, в чьем одобрении и совете он так нуждался, но лишен был возможности его обрести.

Лишь в обществе друзей, соратников, разделяющих его мечту, Фиро чувствовал себя самим собой.

– Мы рождаемся в одной семье, но затем обязаны создать для себя другую. Как любила говорить моя старшая сестра, мы всегда – герои наших собственных историй.

Дзен-Кара взвешивала в уме его слова, а вид их переплетенных рук и ног согревал душу. Где же ее племя, раз она не принадлежит ни к Дара, ни к Тан-Адю?

Образы других изгнанников всплыли в памяти: сказители в чайных домах, от чьих представлений у нее сводило скулы; татуированные моряки, от ломаного дара которых она приходила в смущение; адюане, отказывающиеся вернуться домой, потому как сердца их уже пустили корни в Дара, хотя сами они к дара и не принадлежали. Разве не разделяют все они ее одиночество? Не способна ли она разжечь в них мечту, которая движет ею самой?

Ей не нужно выбирать между Дара и Тан-Адю: она принадлежит и тому и другому. В этой неопределенности и неустойчивости, в неясности корней она черпала также и силу. Вопреки близорукой осторожности отца, Дзен-Кара видела, что будущее Дара и Тан-Адю переплетено так же тесно, как сейчас их с Фиро тела. Она испытала озарение, бывшее в равной мере плодом жизненного опыта и долгих раздумий. В мгновение ока все изменилось: теперь девушка поняла, что именно станет сюжетом ее собственной истории.

Дзен-Кара поразмыслила над планом Фиро.

Не замысел ли богов свел их вместе? Может, это судьба?

– Не существует торговых кораблей, достаточно больших, чтобы они подошли для твоих целей, – сказала девушка Фиро, и сердце ее учащенно забилось. – Есть только один путь – путь, размеченный вехами истории и легенд.

Спустя мгновение до него дошло, о чем она говорит.

– Но десять с лишним лет назад вождь Кайзен уже попросил крубенов поддержать нас в борьбе против льуку, однако они не захотели нам помочь. С тех пор он решительно уклонялся от любого участия в конфликте между дара и льуку.

– Голос моего отца силен и звучен, однако он далеко не единственный голос на Тан-Адю. Там, где не услышали его, вполне могут прислушаться ко мне.

Фиро взглянул на нее с благоговением.

– Вот уж не ожидал встретить здесь искателя путей, – произнес он. А после паузы добавил: – Может, я и ношу титул императора, но, увы, не располагаю сокровищами или привилегиями, которые мог бы предложить Тан-Адю в уплату за…

Дзен-Кара перебила его, решительно тряхнув головой:

– Судьбы Тан-Адю и Дара так же неразделимы, как ты и я. Я предлагаю тебе помощь не в расчете на материальную выгоду, но потому, что создание великой литературы требует не только слов и алфавита, но и деяний, достойных того, чтобы их записали.

Молодые люди посмотрели в глаза друг другу: сердца обоих были готовы петь дуэтом без всякой фальши.

Глава 22

Битва возле острова Полумесяца

Часть I

Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Волны тихо плескались о каменистый берег в ритме, который оставался неизменным с начала времен.

Не было ни подобного знамению шторма, ни извержения вулкана, которое можно счесть пророчеством. Небо не раскалывалось трезубцем молнии, обрисовывая очертания волков или оленей, падающие звезды не предвещали гибели империй или властителей. Земля не тряслась, летучие мыши не кричали поутру, лунная радуга не появлялась в ясную ночь возле молодого месяца.

Одним словом, накануне грядущей великой битвы не было никаких знаков от богов.

Может статься, даже величайшие события в мире смертных суть всего лишь миг перед лицом вечности.

– Ну и унылое скопище бездельников! Вы что же, не хотите поддержать своих бойцов? Между прочим, кое-кто из вас кричал: «Да здравствует война!» Признаться, я ожидал несколько большего воодушевления теперь, когда она все-таки случилась.

Однако все подначки Тацзу остались без ответа.

Боги Дара, совсем запутавшись в кознях и интригах смертных, собрались сейчас вместе не затем, чтобы держать совет; им предстояло стать безмолвными свидетелями происходящего.

Хотя остров Полумесяца и принадлежал к островам Дара, однако он всегда стоял особняком. Его никогда не занимали исконные обитатели этих земель, племена которых сосредоточились ныне на Тан-Адю; его не заселяли впоследствии ано и их потомки, чтобы покинуть во время войн Диаспоры, как Экофи; здесь не возникло больших городов и государств Тиро, как на всех прочих островах, от Дасу до Туноа.

Вместо этого он оставался первозданной глушью, где покров природы был счищен лишь в окрестностях немногих поселений, разбросанных в туманных горах. Поэты величали остров Полумесяца прибежищем богов Дара, куда те удаляются отдохнуть от человеческой суеты.

В то время как на западном побережье наличествовало множество пологих пляжей и укромных бухточек, скалистый восточный берег, окруженный рифами и обрывами, не имел естественных гаваней. Непроходимые джунгли подступали к самому морю, где волны бурлили и плескались под нависающими обрывами, а в сушу врезались узкие скалистые заливчики, словно бы проделанные рукой Фитовэо, божественного кузнеца. Берега этих фьордов были изъязвлены пещерами, глубоко уходившими внутрь земли, как если бы исполинские черви еще в доисторические времена прогрызли туннели.

В былые годы в этих уединенных заливчиках беглецы – как беднота, так и знать – искали приют от войн, бушующих на центральных островах. Здесь же пираты укрывались от рейдов военного флота. Однако более или менее крупных и постоянных поселений тут так и не возникло: люди не прижились среди негостеприимных джунглей.

На берегах одного такого заливчика, возможно несколько более широкого, чем остальные, нашло приют многочисленное племя шустрых обезьян. В джунглях на вершинах скал они прыгали с ветки на ветку и лакомились сочными обезьяньими ягодами. Время от времени самые храбрые и любопытные из членов общины спускались к подножию утесов и собирали на открывающихся во время отлива скользких камнях крабов с мягкими панцирями. Здесь, вдали от влияния человека, приматы вели жизнь привольную и изобильную, словно бессмертные из легенд.

Но однажды обезьяны перестали шуметь и переговариваться, в изумлении наблюдая за тем, как заливчик преображается буквально у них на глазах.

Из густой пелены утреннего тумана посреди фьорда выступали громадные плавучие острова; покрывающие их спины полупрозрачные чешуйки переливались, как россыпи пиратских сокровищ; куполообразные головы увенчивались бивнями высотой с корабельную мачту. Оглушительное мычание раскатывалось над водой, и даже сами утесы содрогнулись от волн, нагнетаемых могучими хвостами.

Крубены, эти самые крупные из известных в нашем мире созданий, нарушили покой сонного уголка.

И они были не одни.

Целые команды мужчин и женщин – судя по одежде и наружности, среди них были адюане и дара – ехали на спинах исполинских чешуйчатых китов, держа в руках сундуки и загадочные свертки в водонепроницаемой парусиновой упаковке.

Впрочем, люди мало заинтересовали обезьян. Крубены везли и куда более впечатляющих пассажиров. На некоторых из плавучих островов восседали чудовищные создания со змеевидными шеями; они с любопытством озирали окрестности, как те цапли, что садятся иногда на спины водяным буйволам, бродящим по рисовым полям на Большом острове.

Ведомая мудрой обезьяной, чья шкура уже поседела от старости, стая приматов растворилась в почти непроницаемых для взгляда джунглях. Животные инстинктивно понимали, что их дом никогда уже не будет прежним.

Спустя три дня после стычки в открытом море флот льуку настиг корабли дара у берегов острова Полумесяца.

Лишенный мачт флот дара представлял собой жалкое зрелище: то были скорее развалины, чем боеспособные суда. Чтобы не налететь на рифы, экипажам пришлось по мере приближения к земле перерезать бечевы парусов-змеев и остаток пути проделать при помощи весел, изготовленных из обломков досок. Чернеющая впереди линия скалистого побережья перегораживала дальнейшую дорогу на запад, а с востока напирал флот льуку, состоящий из городов-кораблей и военных судов, как надводных, так и воздушных.

Корабли дара уподобились уткам, покачивающимся на волнах в устье узкого залива, теряющегося где-то в глубине острова.

Гозтан посадила в маленький пинас чиновника-туземца, пережившего запущенную Кутанрово волну чисток, и отправила его в качестве посла на переговоры с Пумой Йему.

– Если вы сдадитесь, то Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ, тан Пяти племен Рога, обещает сохранить жизнь тебе и всем, кто состоит под твоей командой! – торжественно объявил парламентарий.

Пума Йему серьезно посмотрел на него и осведомился:

– Нас доставят в Неосвобожденный Дара как рабов?

– Вы прибудете в Укьу-Тааса, будучи пленниками тана, – пояснил чиновник.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Тан может обещать, что ни один из офицеров, чином выше сотника, не будет обращен в рабство.

– Звучит заманчиво… – промолвил Пума. – Но предложение, на мой взгляд, довольно скупое. Не уместен ли торг? – В глазах у него появился лукавый блеск. – Может, мне пожалуют титул немножко повыше, чем у тебя. Ну, Дворовый Пес Льуку, что скажешь?

– Вы что это творите, маркиз? – возмущенно спросил у Пумы Ки Атен. Три дня скитаний по волнам под гигантскими парусами-змеями укрепили в нем страстное желание как можно скорее снова оказаться на суше – абсолютно любой суше, не важно, принадлежит ли она льуку или дара. – Парламентер ясно дал понять, что нам ничто не угрожает. Не надо его злить!

– Не храбрись так, варвар! – осадил Йему посол и нахлобучил официальный головной убор дара – традиционную высокую шапку, шелковые клапаны которой были пришиты и украшены так, чтобы создавалось сходство с крыльями гаринафина. Поскольку он не собирал волосы в пучок, как это принято в Дара, шапка постоянно сползала набок. – По закону льуку, военнопленные отдаются на милость победителю и не имеют права сопротивляться, в точности как овца подставляет горло волку. Тан Гозтан проявила неслыханную щедрость, обещая тебе и твоим офицерам такие условия.

Пума Йему присвистнул, будто и впрямь испугавшись.

– Ой, прости, пожалуйста. Я и не подозревал, что имею дело с могучим воином-льуку. А кстати, почему ты называешь меня варваром? Разве ты сам не такой же, как и я?

Физиономия посланца сделалась пунцовой.

– Да как ты смеешь… смеешь… смеешь…

Пума Йему расхохотался:

– А теперь он заблеял как баран! Боюсь, что, будучи презренным варваром, я не способен оценить всей «щедрости» сделанного мне предложения. Передай своей госпоже, что неукротимые сердца дара никогда не сдаются…

– Молчать! – рявкнул Ки Атен. – Досточтимый посол льуку, не обращайте внимания на бред моего невежественного подчиненного. Его мнение не имеет никакого веса. Как военный наблюдатель и старший по званию, я считаю, что условия вотана весьма справедливы и приемлемы.

– А, ну тогда хорошо. – Парламентарий облегченно выдохнул. – Наша всемилостивая тан Гозтан не стремится к бессмысленному кровопролитию. Предлагаю составить договор о капитуляции.

– Я тотчас все сделаю, – заверил его Ки Атен.

Моряки и морские пехотинцы на лишенном мачт флагмане смотрели на чиновника с крайним презрением и безмолвным гневом, но возразить ему никто не осмеливался. Согласно закону, утвержденному лично императрицей Джиа, Ки Атен был в подобной ситуации уполномочен отменять приказы Пумы Йему.

– Вы не имеете права подписывать такие документы, – заявил вдруг Пума Йему.

Все взгляды устремились на него.

– Но почему? – растерянно пролепетал Ки Атен. – Что вы имеете в виду?

– Согласно Имперскому военному уставу, статья пятая, часть первая, военный наблюдатель является главным лицом, принимающим решения вне поля боя, – сказал Пума Йему. – Однако непосредственно во время боевых действий старшинство переходит к полевому командиру.

– Вот именно что во время боевых действий, – кивнул Ки Атен. – А поскольку в данный момент мы ведем дипломатические переговоры, то, стало быть, главный я. Ведь никакого сражения нет.

– Ничего, сейчас будет, – пообещал Пума Йему. – Если уж на то пошло, драка тоже относится к боевым действиям.

Совершенно спокойно, почти вальяжно, он подошел к парламентеру, ухватил того за шкирку, поднял, словно крольчонка, развернул и отвесил ему крепкий пинок по тощему заду.

Вопя от ужаса и размахивая руками, посланец льуку совершил полет и шлепнулся на дно шлюпки. Пума выхватил у стоящего поблизости морского пехотинца меч и одним ударом обрубил канаты, на которых был поднят пинас. Тот соскользнул с борта корабля и с громким плеском плюхнулся в воду.

– Ну что, пес-осел! – рявкнул Пума. – То есть я хотел сказать «посол» льуку. Полагаю, на этом переговоры закончены?

Парламентер кое-как поднялся на ноги.

– Гребите отсюда! Гребите же! – заорал он, обращаясь к ошарашенным гребцам.

– Передай тану Гозтан, что мы готовы сразиться с ней поутру! – крикнул Пума Йему.

Воины-дара на палубе флагмана и на других кораблях разразились громкими криками.

Посол пригнулся, как будто волны докатывающегося до него шума были залпами стрел.

Вскоре пинас отплыл так далеко, что переговариваться стало невозможно.

– Да вы же погубили нас всех, маркиз! – заорал Ки Атен, топнув ногой. – Это надо же быть таким идиотом! Ну и как теперь нам выбраться отсюда живыми?

– Вот в чем заключается принципиальная разница между нами двоими, – заметил Пума Йему. – Я не считаю, что остаться в живых – единственное, что имеет значение.

– Нарушение субординации станет несмываемым пятном на вашей репутации, – процедил Ки Атен. – Даже не сомневайтесь: когда я вернусь в Пан…

– Зачем же откладывать? Можете начать составлять рапорт прямо сейчас, – перебил его Пума.

Он приказал охране отвести военного советника в каюту и не выпускать оттуда.

Потом маркиз обратился к воинам:

– Входите в залив. Нам многое нужно успеть сделать до рассвета!

Гозтан, Нода и воины-льуку смотрели на восходящее солнце с равной степенью облегчения и опаски.

После возвращения незадачливого парламентера Гозтан привела в состояние боевой готовности весь флот, стоявший на якоре за пределами залива. Истории про имевшиеся у дара призрачные воздушные корабли с пламеметами были памятны каждому воину льуку, а репутация Пумы Йему как мастера партизанской войны делала ночную атаку – вопреки его собственному обещанию дать бой поутру – почти неизбежной.

Поэтому всю ночь напролет конюхи гаринафинов дежурили на палубах, чтобы звери были готовы взлететь в любой момент; малые суда, освещенные яркими факелами, патрулировали воды, плавая вдоль строя и создавая завесу перед городами-кораблями и зияющим жерлом залива. Даже воздушные корабли висели в звездном небе на разной высоте, дабы предотвратить любые пакости со стороны дара.

Чтобы сохранить бодрость и боевой настрой, таны и наро-вотаны потребовали раздать им и экипажам судов тольусу. Гозтан эта идея совершенно не прельщала: она опасалась, что священные ягоды пагубно повлияют на сознание командиров и рядовых воинов, которым следовало сохранять абсолютную трезвость. Но Кутанрово столь щедро распределяла снадобье, что бойцы, постепенно привыкнув, стали воспринимать это как должное. Так что в конце концов Гозтан была вынуждена уступить и прибегла к запасу, полученному от Кутанрово. Она подозревала, что у тана-гаринафина, помимо официально выделенных ей для военных нужд ресурсов, имеются также личные плантации, где выращивают ягоды – что, по иронии судьбы, было вопиющим нарушением установленных пэкьу-вотаном Тенрьо традиций, – но помалкивала, поскольку никаких доказательств у нее не имелось.

Так или иначе, все эти приготовления оказались напрасными. Ночь прошла мирно. На некоторых кораблях дара в устье залива были замечены костры, но посланные туда в качестве лазутчиков туземные пловцы доложили, что команды судов просто жарят мясо, поют и пляшут, словно бы отмечая какой-то праздник.

Когда на рассвете первые лучи солнца позолотили волны у них за спиной, воины-льуку, нервы которых были натянуты до предела после напрасного ночного бодрствования, устало и облегченно выдохнули. Потрепанные корабли дара, без мачт и парусов, едва держащиеся на плаву, появлялись из окутывающей залив пелены тумана и на веслах выходили в море.

Гозтан выругала себя за то, что допустила просчет. Ночная атака в неизвестных водах залива была бы ошибкой, но ей не следовало держать войско в готовности всю ночь, исходя из одной лишь репутации Пумы Йему. А теперь ее люди не отдохнули.

Честно говоря, перспектива грядущей бойни совершенно не радовала тана.

«Когда-то я сражалась за свободу своего народа, – размышляла она. – А теперь… За что я сражаюсь теперь? За то, чтобы Кутанрово сохранила накидку из черепов? За то, чтобы запоры на клетках с порабощенным населением Укьу-Тааса стали еще крепче? В кого мы превратились?»

Однако сейчас не время предаваться сожалениям. На кону стоит будущее Укьу-Тааса.

Гозтан взяла себя в руки и воздела над головой свою боевую секиру, именуемую Гаслира-сата, Укус Мира.

«Чтобы сохранить мир, волк должен кусать. Ничего не попишешь. Такова моя природа».

Внезапно в рядах льуку послышались изумленные возгласы:

– Что это там – никак второе солнце?

– Но почему оно на западе?

– Может, это луна?

– Но сегодня новолуние…

Гозтан обернулась и, прищурившись, посмотрела на восходящее солнце, дабы убедиться, что оно по-прежнему на месте. После чего повернулась на запад и потерла глаза: уж не мерещится ли ей то, что она видит?

Ну и ну, прямо перед ней, за жалкими корпусами, почти остовами судов Дара, поднимался другой золотой диск. Он вставал над клубами тумана в объятом тенью устье залива, над густыми, непроницаемыми джунглями по обоим его берегам, над прибрежной горной грядой, прорезанной множеством долин, на которые был столь богат этот негостеприимный остров.

«Но как такое возможно?»

Пока льуку смотрели разинув рты, на западе стали подниматься другие гигантские диски, как позади первого, так и перед ним. Все они были золотистые, сверкающие, блестящие.

С поросших джунглями берегов до ушей льуку донесся грохот боевых барабанов, перемежаемый редким зовом труб.

Как только оцепенение при виде картины из мифа о Сотворении мира рассеялось, Гозтан сообразила, что эти поднимающиеся диски вовсе даже не двойники солнца. Во-первых, они располагались слишком близко: поскольку стаи морских птиц испуганно разлетались перед ними, стало ясно, что никакие это не небесные тела, а предметы нашего подлунного мира. А во-вторых, при более внимательном рассмотрении они оказались не плоскими, а выпуклыми, похожими на купол медузы. Их шевелящиеся под действием бриза покровы вздувались, как наполненные ветром паруса.

«Воздушные корабли».

Холодок осознания пробежал по спине у Гозтан. Хотя сама она в битве в заливе Затин не участвовала, рассказы выживших в том сражении очевидцев все десять лет преследовали ее, словно кошмар. Точно такое же зрелище встретило наездников гаринафинов Танванаки, готовившихся к нападению на Гинпен в тот давний роковой день. В день, когда умерла мечта о быстром покорении всего Дара.

Каким-то образом в этом негостеприимном и необитаемом уголке Дара пестрой шайке Фиро удалось собрать флот имперских воздушных кораблей, не только не уступающий флоту Гин Мадзоти, опиравшейся на ресурсы целой империи, но даже превосходящий его по силам.

С самого начала Фиро понимал, что в грядущей войне с льуку у него два противника. И если первый был закаленным, жестоким, изобретательным и видевшим в войне весь смысл жизни, то второй – неорганизованным, ленивым, эгоистичным и настолько любящим мир, что напрочь утратил боевой дух.

Иными словами, Фиро предстояло не только одолеть воинственных льуку, но и найти способ повести за собой народ Дара, что тоже было очень и очень непросто.

Пусть ему удалось успешно переломить общественное мнение, внедрив в сознание соотечественников необходимость войны, и пусть Джиа не оказывала активного противодействия его усилиям, однако Фиро, несмотря на все это, прекрасно понимал, что вряд ли может рассчитывать на ресурсы целой империи, и уж точно не в течение долгого времени. Настроение толпы переменчиво, а инерция окопавшейся бюрократии, не желающей сходить с нахоженных троп, невероятно сильна. Образно выражаясь, для войны открывается только короткое «окно», а потому ему требуется быстрая победа. Нелегко подвигнуть свободный и живущий в мире народ сражаться ради чужих, в общем-то, людей, порабощенных на других островах (большинство дара, увы, считали, будто все, что происходит сейчас на Руи и Дасу, не имеет непосредственного отношения к их повседневной жизни), а уж если война потребует долгих и значительных усилий, то сделать это будет еще труднее.

Поэтому Фиро с самого начала понимал, что, когда возникнет возможность для вторжения в Укьу-Тааса, он должен будет полагаться в основном на свою личную армию, особо не рассчитывая на поддержку Джиа, которая вряд ли выделит ему дополнительное снаряжение и человеческие ресурсы. К сожалению, возможности молодого императора были ограничены.

Он не мог, к примеру, построить для запуска гаринафинов огромные плавающие платформы, наподобие городов-кораблей льуку. Фиро прекрасно знал, что у него не будет денег для создания флотилии механических крубенов и для организации экспедиций с целью разведки подводных вулканов, необходимых для приведения в движение подводных лодок. Ему не под силу изменить вектор исследований в Императорской академии и в Императорских лабораториях с целью изобрести новое дорогостоящее оружие. Он не может призвать сотни тысяч рекрутов или собрать добровольцев со всех уголков Дара… У него просто нет времени на все вышеперечисленное, да к тому же государыня-тетушка никогда не одобрит столь резкого увеличения военного бюджета.

Таким образом, Фиро требовался план быстрой и относительно дешевой войны, не требующей продолжительной поддержки со стороны простого народа и Дома Одуванчика. Чем он располагал помимо гаринафинов? Ему приходилось полагаться на маленький арсенал, финансируемый за счет патриотических пьес и взносов ветеранов, а не на помощь государственного Казначейства или производственную мощь империи. Он не мог позволить себе дорогостоящее вооружение, которое десять лет тому назад пустила в ход Джиа против вторжения льуку: копья с алмазными наконечниками (каждое из них обходилось в кругленькую сумму, равную бюджету целого города) или способные обрушить на врага силу молний шелкокрапинные сферы, на изготовление которых ушли все имеющиеся во дворце запасы серебра.

Фиро мог полагаться только на внезапность и хитрость, ему оставалось лишь рисковать и делать ставку на то, что риск окупится.

«Пожалуй, некоторые сочли бы меня авантюристом. Но разве не были своего рода авантюристами мой отец, построивший великую империю, и тетушка Гин, одержавшая множество славных побед?» – напоминал он себе.

И Фиро загодя составлял планы грядущей войны, используя ручеек средств, ускользавший от внимания императрицы. Он тщательно все продумал. Ему было важно сразиться с льуку в месте, избранном им самим, и навязать врагу свою манеру боя.

Пума Йему получил приказ втянуть льуку в хорошую драку, насколько это возможно с его немногочисленным флотом, но главной задачей маркиза изначально было постоянно отступать, заманивая врага к побережью острова Полумесяца, где император приготовил хитроумную ловушку.

Фиро понимал, что не сможет победить льуку при помощи одних только гаринафинов, которых тайно готовил в лагере Киго-Йезу. Любой хорошо организованной армии требуется, чтобы все ее части взаимодействовали друг с другом, как фигуры на доске игрока в дзамаки.

Для противостояния морскому и воздушному флоту льуку ему требовались свои собственные суда. Фиро не мог позволить себе роскоши обзавестись большой верфью, где сотни опытных инженеров и механиков месяцами строят один воздушный корабль. Это было связано не только с недостатком ресурсов, но и с тем, что усилия подобного масштаба способны были привлечь внимание императрицы Джиа и в конечном счете пробудить подозрения льуку.

Ему нужен был воздушный корабль нового типа, составные части которого можно производить и перевозить тайно, а затем быстро собирать в полевых условиях.

Когда он поставил эту задачу перед Дзоми Кидосу и Рати Йерой, те с восторгом приняли вызов. Их ответом стала конструкция, состоящая из мелких деталей, которые без труда собирались на месте относительно небольшой командой воздухоплавателей, не имеющих специальной инженерной подготовки.

Вместо длинных килей и шпангоутов, обеспечивавших прочность конструкции, эти новые корабли состояли из коротких бамбуковых секций, собиравшихся воедино непосредственно перед взлетом. Дзоми и Рати вдохновлялись технологией крепления на пазах и шипах, применяемой в храмах Тутутики. Считалось, что богине красоты и покровительнице всего живого не по вкусу символизм пронзающих дерево железных прутьев, а потому строители древнего Аму разработали особую методику крепления различных частей при помощи зарубок и запилов, научившись возводить храмы без единого гвоздя.

Рати и Дзоми применили схожую систему шипов и отверстий на концах бамбуковых секций, из которых при сборке получались кили и шпангоуты. Более того, выступы и углубления были размечены уникальной системой кодов, что позволяло состыковывать соответствующие части, не сверяясь с чертежом.

Вместо того чтобы оборачивать длинные отрезы шелка вокруг рамы, укрепляя оболочку лаком, корпуса новых кораблей покрывали небольшими квадратами лакированной материи, соединявшимися друг с другом при помощи крючков и петелек, – эту идею изобретателям подсказали колючие растения. В полевых условиях такие летающие машины можно было собрать за несколько часов.

Бесспорно, эти новые воздушные корабли даже близко не обладали свойствами и прочностью судов традиционной конструкции и не были способны к длительным перелетам. Зато они вполне подходили для участия в молниеносной решительной схватке, которую замышлял Фиро.

Чтобы не привлекать внимания лазутчиков льуку или чиновников императрицы Джиа, еще за несколько лет до того, как Рэдза Мюи инициировала в Гинпене беспорядки, части воздушных судов тайком перевозили на кораблях на остров Полумесяца: одну бамбуковую секцию за другой, квадрат лакированного шелка за квадратом. Часть груза доставили адюанские контрабандисты, остальное сделал торговый флот вдовы Васу: старушка с радостью примкнула к заговору, стоило лишь Ароне Тарэ и Моте Кифи попросить ее об этом. («Как может клан Васу процветать сам по себе, если всему Дара угрожает опасность со стороны льуку? Сейчас каждый из нас обязан исполнить свой долг. К тому же я прежде помогла Куни взойти на трон, а теперь помогу его сыну удержаться на нем».)

Однако далее дело застопорилось, ибо возникла очередная загвоздка: собрать корабли можно, но вот как поднять их в воздух? После захвата Руи основным источником подъемной силы в Дара стал ферментированный газ. Но где же личной армии Фиро найти столько навоза на диком и необитаемом острове Полумесяца?

Настоящим прорывом стало случайное открытие, сделанное одной ученой в Императорских лабораториях Пана. Стараясь понять, как именно происходит образование ферментированного газа в пищеварительной системе крупного рогатого скота, она получила воспламеняемый газ легче воздуха из растений, гниющих в закрытой камере. По сути, ей удалось воспроизвести в лабораторных условиях коровий кишечник.

Дзоми, имевшая в качестве секретаря предусмотрительности доступ к результатам различных исследований в Императорских лабораториях, передала информацию Рати. В скальных пещерах на острове Полумесяца эту технологию усовершенствовали и наладили целое производство. Используя свежие листья, лианы и нарубленные ветки – стараясь при этом не слишком нарушить пейзаж, чтобы вид джунглей с воздуха никого не удивил, – размещенный на острове гарнизон Фиро задолго до вторжения в Укьу-Тааса соорудил настоящие подземные болота, где многочисленные лопающиеся пузыри обеспечивали постоянный приток ферментированного газа. Газ этот затем перекачивали в устроенные также под землей хранилища, чтобы использовать его для наполнения мешков воздушных кораблей после сборки.

Пока моряки Пумы Йему устраивали для льуку ночной спектакль, воины Фиро напряженно трудились в джунглях над заливом. А утром, едва лишь встало солнце, воздушные корабли поднялись в небо, готовые к давно запланированной операции.

На борту городов-кораблей воины-льуку как завороженные наблюдали за парящими в небе боевыми машинами, этими медузами, что плыли сами по себе в разреженной среде.

Со времени битвы в заливе Затин шелкокрапинные воздушные корабли постоянно фигурировали в ночных кошмарах молодых наро и кулеков, ожидавших неизбежного наступления дня, когда им придется дать бой ради спасения Укьу-Тааса. Тан Кутанрово описывала эти машины как символ извращенного мировоззрения дара-рааки, как механических чудовищ, служащих примером искаженного естества Дара.

Но льуку никак не ожидали, что эти воздушные корабли окажутся такими… красивыми.

Громадные суда сияли в рассветных лучах, их оболочка колыхалась, вздуваясь, опадая и трепеща, как если бы это были живые существа, а не боевые машины.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! – Голос Гозтан прорезал тишину, как трубный зов гаринафина.

Воины развернулись к ней, словно подсолнухи к яркому полуденному солнцу.

Хотя Гозтан изо всех сил старалась избежать войны, теперь, когда бойня оказалась неизбежной, она ощутила, как на нее снизошло сверхъестественное спокойствие, подобное тому божественному откровению, о котором толкуют шаманы. В течение трех последних дней ее подспудно терзала мысль, что победа над Пумой Йему выглядит какой-то слишком уж легкой. А потому внезапное появление воздушных кораблей над этим пустынным островом оказалось для тана не таким уж сюрпризом – в некотором смысле мир вокруг снова обрел смысл. Расставляя ей ловушку, Фиро лишь следовал по стопам великой Гин Мадзоти, и, честно говоря, Гозтан в глубине души как раз и ожидала чего-то подобного.

Едва увидев воздушные корабли, она отрядила в трюмы самых доверенных наро-вотанов, велев им начинать секретные приготовления. Гозтан не желала кровопролития, но, раз уж туземцы пришли захватить Укьу-Тааса, она исполнит свой долг.

– Редко выдаются моменты, когда наши поступки способны повлиять на устремленный в будущее поток времени. Так благоразумный гаринафин взмахом крыла способен помешать обезумевшему стаду свалиться в пропасть. Насколько я могу судить, мы с вами сейчас как раз пребываем в преддверии такого судьбоносного мига, – произнесла Гозтан. – Многим памятно то время, много зим тому назад, когда пэкьу Тенрьо впервые поведал нам о своей мечте найти для льуку новую родину, где нам не будет грозить голодная смерть, где не бывает отбирающих жизни зимних бурь и жестоких летних засух, безжалостных стай жутковолков, засад саблезубых тигров и болезней, выкашивающих стада скота. Великий пэкьу говорил о прекрасном далеком крае, где нас ждут диковинные яства, мягкие постели, богатые пастбища, чистая вода и покорные рабы.

С тех пор мы долго и усердно трудились над воплощением этой мечты. Мы научились управлять кораблями, построенными нашими врагами; мы бросили вызов небу, морю и чужим богам, пройдя через Стену Бурь. Мы пережили путешествие, более продолжительное и опасное, чем все, какие только доводилось предпринимать нашим предкам. Но даже после высадки на вожделенный берег испытания наши не закончились. Мы столкнулись с враждебными туземцами, жаждущими уничтожить нас; мы обрели землю богатую, но не благоприятную для нашего образа жизни. Мы видели, как наши братья, сестры, матери, отцы, сыновья и дочери гибнут в этой битве.

Не ради себя совершали мы эти подвиги, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса. Мы боролись и сражались, истекали кровью и умирали во имя того, чтобы наши старики не уходили больше в бурю умирать; чтобы сохранить еду для наших детей; чтобы семьи не подвергались риску стать рабами тех, кто сильнее нас; чтобы те, кого мы любим, могли жить свободно.

Мы дерзнули скрестить оружие с судьбой, потому что хотели изменить будущее.

Слезы стекали по щекам воинов-льуку, пока они стояли, замерев в строю, и слушали речь Гозтан: за воплощение мечты пэкьу Тенрьо и впрямь пришлось уплатить высокую цену. Стук сердца громко отдавался в ушах, когда их палицы и топоры ударили по доскам палубы городов-кораблей, а воины принялись выкрикивать:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо!

Гозтан выждала, пока шум постепенно уляжется.

– Давайте обратимся теперь к дню сегодняшнему, – продолжила она свою речь. – Я не стыжусь признать, что машины варваров наводят страх. Каждая из них внушительна, как небесный город-корабль, и все мы помним про ту смертоносную магию, которую они содержат. Несомненно, что многие из нас, увы, не вернутся к своим возлюбленным близким, чтобы угостить стариков жирной и вкусной муфлоньей губкой или дать малышам хрустящий ароматный хрящик. Как ни печально, но некоторым из нас никогда уже не испытать больше радости в объятьях супруга или супруги, раба или рабыни, к которым они испытывают привязанность.

И опять слезы побежали по загрубевшим и покрытым рубцами щекам, снова послышались возгласы ярости.

– Но гораздо сильнее этих машин пугают меня гложущие сердце сомнения. И не меня одну, я знаю. Куда страшнее любого врага та рознь, что поселилась между нами.

Льуку притихли, когда речь тана обрела столь неожиданный поворот.

– Иногда мне становится страшно, что в погоне за мечтой мы превратились в чудовищ, – продолжила Гозтан. – Мы стремились освободить не только себя, но и эту землю, порабощенную железными орудиями земледельцев, а также ее обитателей, находящихся в неволе у властителей Дара, известных нам как деспоты. Но теперь, оглядываясь назад, перевспоминая, что произошло в Укьу-Тааса, мы сознаем, что совершали поступки, которые едва ли будут выглядеть справедливыми в глазах богов и в памяти грядущих поколений. Некоторые из вас, включая меня, испытывали крепнущие сомнения в правоте нашего дела. Верно ли мы поступали, порабощая туземцев? Уверены ли мы, что все казненные были предателями и шпионами? Можем ли мы считать себя истинно свободными, если зависим от награбленного и от той дани, какую туземцы платят нам?

Шеренги воинов-льуку заволновались. Послышались перешептывания, люди поворачивались друг к другу и озадаченно переглядывались, а потом снова смотрели на Гозтан. Но находились и те, кто взирал на нее с выражением благодарности: она озвучила то, что крылось глубоко в их сердцах.

– Я не знаю ответов на эти вопросы, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса. Возможно, проблемы эти слишком сложны для смертных. Я знаю только, что мы не решим их, если не переживем сегодняшний день, если не отстоим Укьу-Тааса, дом наших родителей и детей, всех тех, кого мы любим. В эту минуту сомнений я вспоминаю великого полководца Мату Цзинду, столь почитаемого туземцами. Нам не выпало удовольствия помериться с ним силами, но рассказывают, что у него был громадный меч, называвшийся На-ароэнна, что означает «Конец Сомнений». Давайте же решительно рубанем Концом Сомнений по паутине, опутавшей наши сердца. Не важно, что вы думаете о справедливости нашего дела, – мы не вправе выказать перед врагом робость или позволить нашим рукам медлить в сей судьбоносный миг. Противник сбросит нас всех в безжалостное море при первой возможности, а потому, если мы сейчас не победим, то у нас, считай, нет будущего. Сомнения – это роскошь, которую может позволить себе только тот, кто выжил.

Воины-льуку разразились одобрительным ревом, сердца их стали твердыми, как черепа гаринафинов.

– Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на татенва ва пэфир!

Гозтан отдала приказ открыть широкие люки, и гаринафины взмыли в воздух с городов-кораблей.

Прячась среди непроходимых джунглей, венчающих утесы к югу от залива, Фиро молча молился богам Дара, наблюдая за тем, как его новые воздушные корабли набирают высоту. Определенно, это был величайший риск, на который ему только приходилось идти в жизни, и на кону сейчас стояли не монеты или алмазы, но само будущее Островов.

В то время как маршал Гин Мадзоти остановила вторжение льуку, имея в своем распоряжении всего лишь шесть воздушных кораблей, Фиро поднял двенадцать. И надеялся, что льуку сейчас должным образом впечатлены.

Рядом нервно фыркнула рогатая голова, обдав его теплым духом полупереваренной зелени. Фиро успокаивающе положил руку на боковую часть огромного, похожего на олений черепа, принадлежавшего его скакуну, молодой самке гаринафина по имени Гинки.

– Погоди, милая, – шепнул он в подергивающееся ухо размером с его туловище. – Пока еще рано.

Он думал о Дзен-Каре и о том будущем, которое пообещал ей. Но чтобы оно стало явью, требовалось для начала выиграть эту войну.

Когда корабли набрали достаточную высоту, из щелей в боковых частях корпуса выползли, подобно щупальцам, длинные пернатые весла. Составленные из женщин команды гребцов со стоном навалились на них, и корабли грациозно поплыли вперед, набирая еще большую высоту благодаря особым очертаниям корпуса, специально спроектированного таким образом. Стоило судам подняться над поросшим деревьями и окутанным туманом мысом, как под их колышущимися корпусами стали видны покачивающиеся на цепях массивные сферы.

И тут словно бы вдруг началась летняя гроза: барабаны неистово застучали, зычное пение горнов напоминало раскаты грома.

Ну а потом, как будто намереваясь продемонстрировать врагу силу кораблей, с шевелящихся бортов исчезли небольшие квадраты ткани, обнажив оружейные порты. Из бойниц выглядывали уродливые зазубренные наконечники размером с человеческую голову.

Двенадцать летающих медуз, угрожающе выставив жала, приближались к флоту льуку.

Гозтан подняла голову. Гаринафины кружили над ее кораблем, ожидая команды. Они так хлопали крыльями, что поднявшийся в результате ветер шевелил волосы на голове Ноды Ми и охранников.

Печаль сдавила ей сердце. Когда-то и сама Гозтан вот так парила в небе. Но возраст – это враг, которого не одолеет никто. Она приобрела знания и опыт, но лишилась прежней подвижности и выносливости. Судьба всех великих воинов – уступать дорогу молодым соперникам, и этот вечный закон действует в Дара точно так же, как в степи.

Глубоко вздохнув, она отогнала прочь затмившее сердце облако грусти. Нет смысла оплакивать ход времени. У нее есть свое место в строю и сторонники, которые следуют за ней.

Крутанув высоко над головой своим сигнальным копьем, Гозтан указала на приближающиеся воздушные корабли.

– Гаринафин! Гаринафин! – закричали воины-льуку на городах-кораблях.

Десять гаринафинов разомкнули круг и устремились к золотистым шевелящимся имперским воздушным судам.

Наро и кулеки из числа тех, кто был помоложе, возбужденно верещали, оказавшись лицом к лицу с чудовищами, известными им только по легендам. Но танам и наро-вотанам старшего поколения, принимавшим участие в битве в заливе Затин, этот миг показался смутно знакомым, как если бы их вдруг с силой швырнули обратно в прошлое.

Как и много лет назад, гаринафины устремлялись к воздушным кораблям, словно стая голодных волков к стаду медлительных, перекормленных коров. Как и тогда, корабли ощетинились в ответ наконечниками стрел, напоминая крепости, готовые отразить любой приступ. Как и тогда, судьба двух народов качалась на весах между небом и волнующимся морем, все решалось в поединке между стремительными, как молния, гаринафинами и элегантными, словно облако, воздушными кораблями, а намеренные переписать будущее Дара мужчины и женщины бесстрашно ставили на кон свои жизни.

Но наряду со всем этим имелись и существенные отличия.

Во-первых, все гаринафины сияли металлическим блеском, как если бы их разноцветные от природы шкуры заменили на сделанные из железа и стали. Вместо живых созданий они напоминали теперь машины, созданные рукой Фитовэо.

Во-вторых, наездники гаринафинов больше не были вооружены пращами и копьями с каменными наконечниками; теперь за спиной у них висели связки дротиков с железными остриями, а в руках были стальные топоры.

– Диаса, ясноокая Палица-Дева, защити моих воинов, – прошептала Гозтан.

Она давно уже не молилась богине – с того самого дня, когда отец пал от руки ее матери. Гозтан возненавидела тогда Диасу за то, что она не спасла Дайу Рьото, хотя тот посвятил служению ей всю жизнь и пожертвовал собой, лишь бы только богиня защитила его любимую дочь.

– Если ты соизволишь вознаградить нас сегодня победой, даю зарок, что никогда больше плоть животных не коснется моих зубов, – продолжила тан.

В этот миг ей хотелось простить богиню, как если бы между ними все-таки сохранились остатки былой связи. Гозтан готова была последовать примеру отца, лишь бы только ее воины пережили этот день и взяли верх.

Льуку обнаружили свой секрет. Вот почему история не могла повториться, и вот по какой причине новое столкновение между Укьу-Тааса и Дара должно было закончиться иначе.

Гаринафины были закованы в пластинчатые доспехи и кольчуги, а всадники размахивали заимствованным у дара оружием.

В потоке людских деяний почти никогда не выпадает возможности исправить допущенную ошибку. Однако в тот день Гозтан и ее воинам достался этот редчайший из драгоценных камней – шанс восполнить былой просчет, переиграть заново проигранную битву.

Десятилетие назад мощное вторжение льуку грозило захлестнуть острова Дара, подобно цунами, но, разбившись о непреодолимый барьер под Гинпеном, ограничилось захватом только Руи и Дасу. С того самого дня Танванаки и ее таны не знали покоя, пытаясь найти причину своей неудачи.

Почему льуку проиграли битву в заливе Затин? Они допустили немало тактических просчетов, но Танванаки пришла к выводу, что роковую роль сыграл ничтожный с виду предмет снаряжения – раскладные бамбуковые «ежи», при помощи которых обороняющиеся дара сумели заклинить в открытом положении челюсти гаринафинов, лишив их тем самым возможности дышать огнем. Именно с этого момента все у льуку и пошло наперекосяк.

Поняв это, Танванаки велела Гозтан, своему самому доверенному соратнику и единственному человеку, чье мнение о гаринафинах имело вес в ее глазах, разработать защитные меры.

По счастью, наводящие хаос чистки Кутанрово почти не затронули гаринафинов, и Гозтан могла полностью сосредоточиться на подготовке к новой войне. Для начала она приучила гаринафинов никогда не открывать пасть, пока всадник не отдаст прямую команду дышать огнем.

Более того, в противовес общепринятой среди степных народов практике, Гозтан приказала, чтобы первая волна из десяти гаринафинов подходила к имперским воздушным кораблям в намордниках. В Укьу-Гондэ намордники на крылатых скакунов надевали только во время военных игр, но в данном случае Гозтан намеревалась прощупать оборону воздушных кораблей.

По мере того как наездники повели гаринафинов в обход вздувающихся боков воздушных кораблей, сокрытые внутри последних стрелки, не зная, что животные в намордниках, дали залп болтами с бамбуковыми «ежами» в качестве наконечников. Хотя несколько зверей испугались атаки, намордники не позволили им разинуть пасть, и колючие стрелы скользнули по металлическим доспехам, не причинив никакого вреда.

Эти доспехи были частью тщательных приготовлений Танванаки к неизбежному вторжению из Дара. Хотя Кутанрово, рьяно ратовавшая за чистоту, настаивала на возвращении к традиционным боевым техникам льуку, Танванаки и Гозтан были не настолько глупы, чтобы оставить превосходящее оружие дара только в руках ненадежных вспомогательных войск, состоявших из туземцев. Пусть меры, предпринятые контрразведкой Дара, и положили конец плану Танванаки подобраться к секрету шелкокрапинной силы посредством похищения с центральных островов инженеров и механиков, пэкьу смогла уберечь часть проживавших в Укьу-Тааса туземных кузнецов от расправы карателей Кутанрово – под тем предлогом, что необходимо ковать для вспомогательных войск привычное тем оружие.

В огромном подводном туннеле между Дасу и Руи Танванаки с Гозтан устроили тайный завод, где трудились самые умелые кузнецы Укьу-Тааса, которых обеспечивали металлом, получаемым и переплавляемым из регулярно поступающей из Дара дани. Одним словом, пэкьу удалось наладить производство оружия по туземным образцам для гаринафинов и их экипажей. Прознай об этой затее Кутанрово, она возмутилась бы до мозга костей.

Блестящая догадка Гозтан заключалась в том, что могучие шелкокрапинные болты Гин Мадзоти, причинившие столько вреда гаринафинам, для достижения максимального эффекта должны были глубоко проникнуть в тело. И вот теперь на секретном заводе изготовили по технологии дара доспехи для крылатых скакунов. Хотя Гозтан уже некоторое время украдкой проводила тренировки с бронированными гаринафинами, используя самые преданные экипажи, в бою их предстояло опробовать впервые. Большая часть воинов-льуку, служивших на флоте, в особенности сторонники непреклонных, вплоть до этого мгновения даже и не догадывались об их существовании.

Гаринафины из отвлекающего отряда отступили и присоединились к кружащим над городами-кораблями главным силам. Ни один из них не только не был обезоружен «ежами», но даже не получил от стрел ни единой царапины.

Хотя применение гаринафиньих доспехов было делом непривычным, после столь убедительной демонстрации наблюдающие с палуб за схваткой наро и кулеки быстро оценили, насколько полезно это новшество. Пусть зловещие шелкокрапинные стрелы, бывшие, вне всякого сомнения, самым могущественным оружием кораблей Дара, пока еще не пошли в ход, казалось резонным предположить, что они окажутся столь же бессильны против брони гаринафинов, как и складные «ежи».

Торжествующий клич прокатился по всему флоту льуку.

Как бы осознав бесплодность своих усилий, лучники на борту воздушных кораблей втянули стрелы с «ежами» обратно, и носы кораблей стали гладкими и уязвимыми, словно обнаженная плоть раковины.

– Боги на нашей стороне! – торжественно провозгласил Нода Ми. – О, сколь мудра наша всевидящая пэкьу! Сколь отважны не знающие сомнений таны-драконы! Сколь…

Гозтан мрачно улыбнулась. В помощи богов нет нужды, пока льуку учатся на своих ошибках. Сведения, которые передал ей Нода Ми, оказались верными: Фиро в точности следовал по стопам своего кумира, маршала Гин Мадзоти.

Она опять взмахнула сигнальным копьем. Зычно запели трубы, объявляя новую волну атаки, теперь уже без всяких обманных маневров.

В воздухе над городами-кораблями самые проворные из членов гаринафиньих экипажей карабкались по растянутым поверх тяжелой брони сетям к голове зверей, чтобы снять с тех намордники.

Удлинение традиционных сетей для всадников вплоть до самой морды гаринафина было еще одним нововведением Гозтан. Оно не только давало возможность снимать намордник без необходимости приземляться, но и позволяло безопасно добраться до пасти животного, чтобы удалить «ежей», попавших туда во время боя.

Еще раз пропели костяные трубы, и сорок гаринафинов устремились на имперские воздушные силы.

Гозтан наблюдала за кораблями, нисколько не сомневаясь, что сейчас те начнут вращаться в воздухе и смыкаться друг с другом, образуя одну или две летающие крепости. Борта гондол откинутся, открыв мощные шелкокрапинные арбалеты.

– Если дух Гин Мадзоти наблюдает за этим сражением, – прошептала Гозтан, – то сейчас маршал убедится, что мы готовы к фокусам дара.

Наблюдая за тем, как массивное облако кожистых крыльев приближается к его воздушным кораблям, Фиро уверенно улыбнулся. Льуку, придя к выводу, что эти корабли устроены по образу и подобию тех, какие использовала в свое время Гин Мадзоти, отрядили против них главные силы гаринафиньего войска.

Он не отдал судам приказ выстроиться «сливой» или «коробкой», и воздухоплаватели на борту кораблей не суетились, натягивая тетивы гигантских арбалетов.

Почему? Да потому, что подобные эволюции были для них недоступны. Вопреки внешнему сходству, корабли Фиро ни в каком отношении не могли тягаться с великолепными судами, десятилетие назад принесшими победу великому маршалу. В маленьком арсенале Фиро не имелось мощных, но дорогостоящих орудий вроде шелкокрапинных копий или болтов: при скромном бюджете императора они были ему попросту не по карману. Более того, корпуса и отдельные детали, разработанные с целью упростить производство, доставку и сборку судов, не были достаточно прочными, чтобы выдержать вес механизмов, чтобы маневрировать и вести бой, подобно кораблям Гин Мадзоти. Да и как иначе удалось бы Фиро построить столько воздушных судов, имея лишь одну сотую долю тех средств, что были некогда доступны маршалу?

Даже огромные подвешенные сферы не содержали свернутых внутренностей гаринафина, наполненных энергией пойманной молнии. На самом деле они представляли собой простые коробки из картона, которые должны были лишь выглядеть как оружие страшной разрушительной силы. Сам того не зная, Фиро прибегнул к трюку, так хорошо послужившему некогда Тэре. Воздушные корабли, подобно ее змеям с нарисованными саблезубыми тиграми, призваны были пробудить во враге воспоминания о другой битве.

Фиро не хуже Гин Мадзоти усвоил первое правило войны: двух одинаковых сражений не бывает.

Облаченные в серебристые доспехи гаринафины приближались к золотистым воздушным кораблям, словно стая акул к семейству спящих китов или как сразу несколько острых ножей к пирогу из слоеного теста.

Окружающие Гозтан воины разразились криками и застучали по планширям и мачтам: им не терпелось увидеть, как воздушные корабли будут уничтожены языками пламени их мощнейшего оружия, усиленного металлом – излюбленным материалом дара.

Но тана-гаринафина снедало крепнущее в душе тревожное предчувствие. Громады воздушных кораблей не сбрасывали шелковую оболочку или фальшивое дно гондол, чтобы преобразиться. И где же, спрашивается, шелкокрапинные копья и гигантские арбалеты?

Первые гаринафины подобрались наконец на расстояние, с которого можно было нанести удар по ближайшим имперским кораблям. Крылатые звери замедлили полет и изогнули длинные шеи так, чтобы головы были направлены в сторону от цели, как их и приучили. Столь неестественная поза позволяла животным отвести челюсти от противника, дабы тот не заклинил их «ежом», брошенным в последний момент перед огненным выдохом.

Через узкие бойницы в корпусах воздушных кораблей высунулись узкие сопла.

Однако наездников гаринафинов, среди которых имелись весьма опытные бойцы, это нисколько не впечатлило. Сопла наводили на мысль о пламеметах, что использовались на кораблях-призраках, совершивших налет на Руи во время первой, неудачной попытки вторжения в Укьу-Тааса. Такого рода оружие, жалкое подобие истинного гаринафиньего огня, не представляло большой опасности для хорошо обученных крылатых скакунов с их прочными шкурами и металлическими доспехами. Помимо этого звери могли метать огонь с гораздо большего расстояния.

Ближайшие к цели гаринафины захлопнули пасти, развернули головы, а потом распахнули челюсти, и яркие языки пламени вырвались наружу.

Струи разбрызгиваемой воды выплеснулись из сопел, встретив жаркий гаринафиний огонь на подлете.

В воздухе заклубился шипящий пар. Тем временем из других щелей в летающих крепостях брызнули новые струи воды, обдав голову каждого гаринафина. Вскоре корабли окутались белыми кольцами и стали напоминать возвышающиеся среди облаков горы.

Потрясенные гаринафины отшатнулись, их головы промокли насквозь, равно как и сидевшие на скакунах всадники. Воздушные корабли дара выдержали первую атаку почти без потерь. Нескольким огнедышащим зверям удалось поджечь противостоящие им воздушные суда, но команды последних проворно направили на места возгораний шланги и быстро залили пламя.

– Трусы! Жалкие глупцы! – выпалил Нода Ми. – Да как вы смеете бросать вызов великим льуку?

Гозтан наблюдала за разворачивающимся представлением в глубокой задумчивости, нахмурив брови. С одной стороны, изобретательность туземцев ее восхищала. Использование воды для защиты от огня было решением одновременно элегантным и вполне естественным. Вот смысл этой новой тактики оставался для нее не ясен. Вода ведь очень тяжелая и требует расхода ценной подъемной силы корабля, – вероятно, именно поэтому прежде дара не использовали такой прием.

Даже эти гигантские воздушные корабли способны поднять лишь относительно небольшое количество воды. Еще несколько наскоков со стороны гаринафинов, и экипажи судов, исчерпав запасы своего защитного средства, будут оставлены на милость льуку. О чем только думал молодой император Дара?

Нет, тут что-то не так, поняла Гозтан. Окутывающий воздушные корабли туман не рассеивался на ветру, но лишь становился еще гуще. Может, для тушения огня применили какую-то особую воду или экипажи судов загущают пелену при помощи дыма? Так или иначе, воздушные корабли теперь почти исчезли за пологом из облаков, как киты в покрытом пеной море.

На минуту Гозтан заколебалась: а не стоит ли отменить атаку? Но было слишком поздно. Гаринафины уже стряхнули с голов воду, развернулись и начали новый заход.

Внезапно барабанщики дара на берегу принялись отбивать другой ритм, а протяжный, зычный зов трубы словно бы послужил объявлением нового боевого танца. С затянутых туманом судов донеслись громкие незнакомые звуки, как если бы рвались тысячи тысяч листов бумаги или сотни сотен рулонов материи.

У наездников гаринафинов округлились глаза, и не у одного из них сорвалось с уст грубое ругательство.

Сотни, тысячи пар полупрозрачных крыльев отделились от клубящихся вокруг кораблей облаков пара и устремились к льуку, словно бы их ночные кошмары вдруг стали явью.

Глава 23

Орнитоптеры

Тиро-Козо, более года тому назад

Хотя молодой император Монадэту искренне восхищался полководцами, которые проявляли большое личное мужество и незаурядную решительность, считая главным фактором победы миф о своей личной непобедимости (ярким примером здесь служил Мата Цзинду, Гегемон), сам Фиро в душе был сторонником совершенно иной тактики. Он предпочитал тщательно все анализировать: взвешивать достоинства и недостатки, беспристрастно оценивать силу противника и уязвимые места собственной армии – и составлял приказ о сражении, исходя из колонок и рядов цифр, которые медленно, но неуклонно смещали итог противостояния в его пользу.

Хотя, признаться, Фиро это сравнение изрядно коробило, но по всему получалось, что самым близким ему в этом отношении военачальником в истории был не кто иной, как Киндо Марана, бывший сборщик податей, ставший маршалом Ксаны. Он рассматривал войну как своего рода бухгалтерию и ставил организацию и управление армией превыше воинской доблести.

После того как Таквал Арагоз презентовал Джиа несколько дюжин гаринафиньих яиц, у Трона Одуванчика появился шанс коренным образом изменить стратегическое соотношение сил между Укьу-Тааса и Дара. Однако Фиро был далеко не так глуп, чтобы думать, будто для победы достаточно всего лишь прилететь на спине гаринафина в Крифи и предать его опустошению, как это изображалось в некоторых пропагандистских патриотических трактатах.

Только очень самоуверенные и недалекие люди могли поверить, что дара, которые всего лишь десять лет назад обзавелись крылатыми скакунами, сумеют волшебным образом стать в большей степени льуку, чем сами льуку, и победить в прямом столкновении – гаринафин против гаринафина – врага, прожившего в симбиозе с этими животными бессчетное множество поколений.

Молодой император прекрасно понимал, что его гаринафины меньше и моложе, да и числом они уступают тем, что находятся в распоряжении льуку. К тому же наездники-дара отнюдь не так опытны и умелы, как их противники. Дара лишены преимуществ многовекового опыта и традиций, приобретенных в ходе тысяч сражений. Бросать льуку прямой вызов в схватке на гаринафинах было равносильно самоубийству.

Фиро помнил весьма поучительную древнюю историю, случившуюся еще в эпоху государств Тиро. Много веков назад жил в Гане король, страстный любитель гонок на колесницах, который не жалел денег, чтобы покупать самых быстрых лошадей, строить самые легкие колесницы и нанимать самых умелых возниц. Спустя десять лет в его распоряжении оказалась самая лучшая упряжка на свете. Ни один из королей Тиро не мог его победить, и он выигрывал одну гонку за другой, повышая ставки. В конце концов у него больше не осталось соперников, никто не хотел с ним состязаться.

И тут вдруг пришел один разбойник по имени Дофино – говорили, что родился он девочкой, но предпочел выйти в мир мужчиной, – и бросил королю Гана вызов. Этот человек прославился как вождь мятежа проституток, и его последователи были свирепыми воинами, не гнущими шеи ни перед герцогом, ни перед монархом.

– Каких лошадей выставляешь ты на гонку? – спросил король Гана.

– Я приобрел их совсем недавно, – ответил Дофино. – Заглянул на рынок к югу от Тоадзы и торговался с барышниками до тех пор, пока они не согласились уступить их мне по сходной цене.

– А что у тебя за колесница? – осведомился король, несколько сбитый с толку.

– Встретил я тут у городских ворот золотаря, – продолжил разбойник. – Мне его повозка показалась очень крепкой, вот я ее и купил. Сниму пару досок с бортов и удалю пару колес, получится красота.

– А как зовут твоего возницу? – задал следующий вопрос король, еще более ошарашенный.

– Да я сам буду править, понятное дело.

– Как давно изучаешь ты искусство гонки на колесницах? – поинтересовался король, изрядно занервничав. Видимо, Дофино – величайший в мире возница, раз он осмеливается бросать ему вызов с упряжкой из купленных на рынке коней и простой телегой.

– Я вообще не знаю, как управлять колесницей, мне покуда не приходилось этого делать, – признался Дофино. – Не было нужды, потому что мои разбойники сражаются пешими. Но гонки на колесницах мне нравятся: это выглядит так весело, и к тому же я слыхал, что ты обещал отдать город тому, кто тебя победит. Ну вот я и приехал. Давай состязаться.

Король Гана расхохотался. Он все смеялся и смеялся и никак не мог остановиться.

– Ты хоть знаешь, что я стал править колесницей раньше, чем научился ходить? Мне достаточно посмотреть в глаза коню, чтобы рассказать про все его способности. Только послушав звук колес, я способен угадать вес колесницы и ее скорость. Я на память знаю имена пятисот лучших возниц во всем мире. Я вижу сны о гонках и обедаю в конюшне. Неужто ты на самом деле думаешь, что сумеешь победить меня?

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – ответил ему Дофино. – Так ты согласен со мной состязаться?

– Ладно, – сказал король, в голосе которого теперь прорезалась угроза. – Но если я выиграю, то казню тебя.

Разумеется, Фиро не собирался совершать столь глупой ошибки и вызывать льуку на поединок на гаринафинах. Гаринафины – это важная составляющая успеха, но, чтобы свести баланс в гроссбухе своей армии, Фиро намеревался вписать в графу «дебет» немало иных строк.

Мечта о полете принимала в Дара различные формы. Начиная с самых первых молитвенных фонариков, приводимых в действие нагретым от свечи воздухом, и до гигантских воздушных кораблей императора Мапидэрэ, наполненных таинственным подъемным газом из озера Дако, целые поколения инженеров старались воплотить в жизнь человеческую фантазию о том, чтобы парить в небесах, подобно птицам.

Луан Цзиаджи, побуждаемый стремлением отомстить ксанскому тирану за свою семью, был в числе первых, кого заинтересовали возможности летательных аппаратов тяжелее воздуха. Досконально изучив полет воздушных змеев, он вычленил принципы, благодаря которым те держались в небе. Как выяснилось, привязывающая змей к земле бечевка имела определяющее значение в создании подъемной силы, которая не позволяла конструкции упасть. Она обеспечивала разворот змея против ветра, а поток обтекающего крылья ветра поднимал его.

На базе этих принципов и наблюдений за полетом птиц был изобретен змей, не имеющий привязи. Крылья, приводимые в движение мускульной силой человека, перемещали машину вперед, а также создавали подъемную силу, возникающую в результате действия воздушных потоков, обтекающих поверхности крыла. Беспривязный змей не претерпел значительных усовершенствований со времен самой первой модели, использованной при покушении на жизнь тирана Мапидэрэ, и Луан впоследствии передал секрет изобретения своей любимой ученице Дзоми Кидосу.

После того как Дара, лишившись озера Дако, утратил вместе с ним и единственный свой ресурс подъемного газа, имперские ученые обратили взоры на военный потенциал аппаратов тяжелее воздуха. Правда, последующее открытие навозного газа как альтернативы тому, что добывали в Дако, положило конец этим исследованиям. Однако когда Фиро задумал свою освободительную кампанию, Дзоми поделилась знаниями о беспривязном змее с Рати Йерой и ее друзьями в надежде, что участники Цветочной банды, взглянув на проблему свежим взглядом, сумеют найти применение этим новым машинам: неплохо бы придумать нечто такое, что сведет на нет преимущество льуку.

Поначалу Рати Йера выдвинула план создать беспривязного змея размером с гаринафина, в качестве прямого ответа этим самым гаринафинам. Хорошо защищенный и оснащенный мощным оружием, этот механический гаринафин тяжелее воздуха бросит вызов крылатому зверю из крови и плоти, – так при нападении на Большой остров во время войны Хризантемы и Одуванчика механические крубены заменили Куни Гару живых.

Но Фиро почти сразу отбросил эту идею. Создание подобного механического чуда требовало долгих лет опытов и изысканий, и, даже если со временем удастся сконструировать нечто работоспособное, у них попросту не хватит ресурсов, чтобы наладить производство.

– Не взять ли нам за основу менее амбициозный вариант плана, построив множество беспривязных змеев размером с человека? – спросил Фиро. – Ну, как это поначалу задумал Луан Цзиаджи.

– Машина мастера Цзиаджи представляла собой скорее планер, чем настоящий летательный аппарат, – пояснила Рати Йера. – Знаете, в чем заключается самая серьезная проблема созданного им прототипа, которую не смогли разрешить даже в Императорских лабораториях? Необходимо постоянно затрачивать силу, чтобы обеспечивать поступательное движение и набирать высоту. Мускулы человека едва ли способны поддерживать в воздухе саму эту конструкцию, не говоря уж о весе брони или оружия.

Фиро понимал, что, с учетом малой подъемной силы этих машин, они пригодны разве что для высадки абордажных партий на вражеских гаринафинов. Подобная тактика была использована десять лет назад кораблями-призраками Гин Мадзоти для самоубийственных атак против крылатых зверей. Но то был крайний случай, жест отчаяния. Молодой император считал неприемлемым так бездумно разбрасываться жизнями немногочисленного отряда бойцов в ходе освободительной войны. Он побуждал Рати продолжать работать над проблемой. Интуиция подсказывала ему, что аппараты тяжелее воздуха способны сыграть важную роль в предстоящей борьбе.

Однажды Рати Йера прикатила в своей коляске на полигон для гаринафинов и стала свидетельницей того, как любопытный юный самец исследовал рощицу, в которой угнездилась целая стая скворцов. Птицы, каждая из которых по отдельности выглядела слабой и крошечной по сравнению с огромным зверем, так и роились вокруг него, норовя клюнуть в глаза и в уши, пока гаринафин не обратился в бегство: бедняга удрал из рощи, испуганно мыча и фыркая.

Изобретательница вернулась в мастерскую, заперлась там и появилась лишь несколько недель спустя, разработав модель устройства, которое она назвала «орнитоптером».

Похожие на птах, вдохновивших Рати на их создание, орнитоптеры состояли из легкого бамбукового каркаса и крыльев из бумаги и шелка, представляя собой, по сути, крошечных, сложной формы воздушных змеев. Благодаря малому размеру и весу, особенно в части крыльев, заведенные пружины или скрученные сухожилия обеспечивали достаточное усилие, чтобы полет продолжался с полчаса, а то и дольше. Что же касается вооружения, то Рати задумала сделать птичек весьма кусачими: они получили пружинный стальной клюв, шелкокрапинное жало, питающееся от миниатюрной банки Огэ, а также рогатку или духовую трубку. Некоторые оснащались даже взрывающимся болтом на тяге от пороха для фейерверков.

– Но как управлять этими малюсенькими беспривязными змеями? – спросил озадаченный Фиро, когда Рати Йера представила ему свое изобретение. – Не собираешься ли ты создать заодно армию миниатюрных пилотов?

– Ренга, похоже, боги не просто так свели нас вместе, – хмыкнув, ответила Рати. – Вы удивитесь, но эту проблему я разрешила еще до нашей первой встречи.

Пожилая женщина имела в виду тележку-лабиринтоходку, которую придумала в свое время для расхитителей гробниц. Прежде Рати Йера старалась всячески скрывать сие обстоятельство, считая его позорным пятном на своей биографии, но сейчас, работая под непосредственным руководством самого императора, дабы принести пользу обществу, она перестала стесняться и подробно поведала Фиро о принципах действия обучаемых устройств.

Имевшийся внутри каждого орнитоптера источник силы – скрученное сухожилие, или взведенная пружина, – воздействовал на две соединенные с крыльями независимые оси. Количество энергии, прилагаемой к каждой из осей, регулировалось через отдельный анкерный механизм, перемещавшийся взад-вперед на балансире с заведенной пружиной. Он передвигался и фиксировался на несколько зубьев шестерни привода при перемещении маятника. Каждое качание одного из колес балансира отвечало за один взмах крыла, сопровождавшегося звуком, похожим на удар сердца.

Правда, в отличие от балансира, используемого в часах, описываемая маятником дуга не была одинаковой, но менялась при каждом качании. При короткой дуге приводной механизм передавал небольшое усилие, тогда как при длинной оно увеличилось. Величина описываемой маятником дуги определялась прикрепленным к балансиру щупом, который входил в одно из отверстий, последовательно просверленных по спирали в боковой стенке вращающегося пробкового цилиндра. Если отверстие было мелким, щуп не давал маятнику описать больший оборот, дуга получалась короче, а взмах крыла – слабее. И напротив, при более глубоком отверстии маятник описывал более широкую дугу, перемещая шестерню на большее количество зубьев, и взмах оказывался более сильным. С каждым взмахом крыльев цилиндр также немного перемещался, подставляя новое отверстие в спиральной последовательности, куда войдет щуп при очередном раскачивании.

Помимо двух вращающихся пробковых цилиндров, контролирующих движение крыльев, имелся еще и третий – с просверленными отверстиями, отвечавший за положение шарнирного маховика в центре каждого орнитоптера. Шарнирный маховик, называемый для краткости гироскопом, был хорошо известен в Дара и применялся для стабилизации положения воздушных кораблей и механических крубенов. Изменение положения гироскопа меняло угол наклона крыльев, заставляя орнитоптер подниматься или опускаться.

Таким образом, меняя глубину проделанных во вращающемся пробковом цилиндре отверстий, можно было заблаговременно полностью «написать» весь план полета орнитоптера. Машина считывала этот план и действовала согласно ему.

После долгих напряженных усилий Рати Йера предъявила императору три прототипа орнитоптеров и три комплекта цилиндров-инструкций. Изготовление этих миниатюрных цилиндров было на данный момент самой тяжелой из всех задач – к концу работы пальцы Рати тряслись от необходимости постоянно производить движения высочайшей точности, а глаза слезились.

Но все эти страдания оказались не напрасными: наконец-то она смогла представить орнитоптеры императору Монадэту. Грудь сидевшей в коляске изобретательницы гордо вздымалась, когда ее механические птички исполняли впечатляющие фигуры пилотажа: пикировали, закладывали виражи, набирали высоту, описывали петли…

– Но как смогут эти беспривязные змеи атаковать? – невозмутимо осведомился Фиро.

Рати слегка покоробило то, что император не выказал особого восторга. Как-никак она показала ему невиданное в Дара чудо – механических птиц, способных летать как настоящие. Женщина вздохнула: такова, увы, судьба всех великих инженеров – мало кто способен оценить их изобретения по достоинству.

– Ну, это всего лишь демонстрация общей концепции, – ответила она. – По моим прикидкам, в зависимости от типа вооружения, орнитоптеры могут срабатывать при ударе или от фитиля…

– Но они же совсем маленькие, и, чтобы нанести серьезный ущерб, их потребуется очень много, – разочарованно заметил он.

– Да, верно. – Раздражение Рати нарастало. Неужели император не понимает, насколько уникальны эти машины? – Ренга, вам следует уяснить, что орнитоптеры обучаемы. Всего лишь поменяв пробковый диск с просверленными в нем в определенной последовательности отверстиями, мы способны задать им другую программу полета. Только представьте, как они летят строем…

Фиро прервал пожилую женщину, вскинув руку. Он смотрел на миниатюрные пробковые цилиндры у нее на ладони и явно размышлял о чем-то.

– Это удивительное изобретение, Рати, – сказал император наконец. – Но сколько у тебя ушло времени на то, чтобы изготовить три орнитоптера и девять цилиндров с инструкцией?

– Разработка заняла неделю, а постройка от начала до конца – две недели.

– Хорошо, и как быстро ты сможешь делать их, набив руку? – спросил он.

– Ну, допустим, один орнитоптер в день, – осторожно предположила Рати.

– А что с пробковыми цилиндрами? Полагаю, ты дырявила их при помощи гвоздя?

– Нет, я использовала иглу для вышивания, – ответила Рати. – На изготовление цилиндров с заданием всегда уходит больше времени, чем на сами орнитоптеры. Это тонкие детали, требующие твердой руки и острого глаза.

– Тогда от этого открытия для нас не будет никакой пользы, – огорченно заключил Фиро. – По моим прикидкам, чтобы нанести гаринафинам ощутимый урон, потребуются десятки тысяч таких штуковин, и, даже если ты обучишь своему методу всех в Тиро-Козо, времени все равно не хватит. Это даже без учета поломок и замен.

Рати Йера хранила молчание.

– Да и, честно говоря, я сильно сомневаюсь, что нам удастся научить кого-нибудь изготавливать необходимые пробковые цилиндры, – добавил Фиро. – Большинство моих солдат – бойцы, куда более уверенно обращающиеся с мечом, чем с иглой для вышивания.

Теперь, когда Фиро подверг все трезвому анализу, проблемы и впрямь показались Рати неразрешимыми. Он словно бы окатил ее ведром ледяной воды, загасив костер энтузиазма.

Похоже, император и сам жалел об этом. Он бережно положил орнитоптеры на колени Рати, мимолетно коснулся рукой ее плеча в жесте утешения, а потом направился к двери.

– Ренга! – окликнула она его. – Простите меня.

– За что? – Фиро обернулся.

– За то… что потратила зря ваше время, демонстрируя бесполезное изобретение.

Он покачал головой:

– Твое изобретение вовсе не бесполезное. Просто его нужно довести до ума. Мой долг указывать на недочеты, а твой долг – устранять их. Ты совершила многообещающее открытие, но впереди самая сложная часть работы – усовершенствовать орнитоптеры, сделав их пригодными для практических нужд. Я верю в тебя.

Однако сама Рати уже начала сомневаться в собственных способностях. Она ощущала себя такой же бессильной, как механические птицы у нее на коленях, хаотично хлопавшие крыльями по мере того, как в них иссякал запас энергии.

Было уже глубоко за полночь, однако Рати не спалось.

Она беспокойно ворочалась в постели, коря себя за то, что позволила восторгу чистого изобретательства увести ее в сторону, упустить из виду главную цель. Да, орнитоптеры – это фантастика, и, без сомнения, они станут гвоздем ее репертуара уличных фокусов наряду с преодолевающими лабиринт тележками, «управляемыми» животными. Но теперь она часть команды, и ее задача – найти дешевое эффективное оружие, которое император сможет применить против льуку, чтобы освободить население двух оккупированных островов.

Неужели Дзоми ошиблась, доверившись ей?

Насколько проще все было, пока на Цветочной банде не лежало никакой ответственности: в старые добрые времена ее участники были вольны выбирать занятия по интересам и помогать на свой прихотливый манер тому, кому захотят. Правда, тогда их деятельность была скрыта в тени, да и вдобавок пожилую женщину угнетало то, что она происходила из презренного низшего сословия. Теперь все иначе, это верно. Однако бывали дни, вроде сегодняшнего, когда Рати Йере почти хотелось вернуться к прежней жизни.

Ответственность исключает свободу. Будучи уважаемым человеком, нельзя при этом оставаться в тени. Когда занимаешься проектами государственной важности, приходится жестко себя контролировать, ибо над тобой довлеют сроки и нельзя понапрасну тратить бюджет на бесцельные творческие исследования. Иными словами, нет в этом мире гармонии и совершенства.

Рати удивлялась, как молодому императору удается не сломаться, живя постоянно под грузом ответственности, сознания, что любое его слово, любой поступок имеют значение. Доводилось ли ему хоть когда-нибудь вести столь же беззаботное существование, как прежде Цветочной банде? Быть может, только в детстве.

Слабая улыбка появилась у нее на губах при невольно нахлынувшем приятном воспоминании.

Рати сидела в кухне «Великолепной вазы» и с удовлетворением наблюдала за первым испытанием своей хитроумной системы. Мати, дородная повариха, стояла за столом и осторожно направляла зажатый в механической «руке» секач. Стоило ей сделать движение, как двадцать других ножей на двадцати рабочих местах во всей кухне в точности его повторяли.

– Ой, мне даже как-то не по себе, – пожаловалась Мати. – У меня словно бы еще двадцать рук отросло.

– В некотором смысле так оно и есть, – со смехом сказал Саво. – У льуку есть бог по имени Кионаро-наро Многорукий, который поражает врагов многочисленными щупальцами. Вот теперь ты на своей шкуре ощущаешь, что значит быть богом.

– Я хочу быть просто поваром, – буркнула Мати, перемещая направляющую остальные механизмы механическую «руку» так, чтобы она покрошила выложенный на доску корень лотоса. Двадцать механических «рук» по всей кухне в точности повторили ее движение.

– Это лучше, чем иметь два десятка помощников-людей, – заметила Рати Йера. – Если ты попробуешь научить двадцать поваров готовить твои блюда, то получишь в итоге двадцать вариаций на заданную тему. А здесь все будет приготовлено в точности так, как ты хочешь.

– Что еще вовсе не обязательно хорошо само по себе, – возразила Мати.

– Обсудим это в другой раз, – заявила Рати. – А сейчас все, что нам нужно, – это победить «Сокровищницу».

Рати Йера села в постели, сердце у нее бешено колотилось. Она потянулась к колокольчику на тумбочке, чтобы позвать помощников.

Вторая демонстрация Рати Йеры произвела на Фиро куда большее впечатление. Сотня орнитоптеров взмыла в воздух, порхая, танцуя, паря и кружась… Их шелковые крылья блестели в лучах яркого солнца.

– Завтра утром я смогу показать вам еще сотню, – заявила Рати с довольной улыбкой.

– Отлично! – воскликнул император, глядя на изобретательницу с удивлением и восхищением. – Расскажи, что ты сделала.

Вместо того чтобы вручную мастерить орнитоптеры по одному, Рати Йера развернула целое производство нового типа. На крутом склоне равнины, в которой угнездилась Тиро-Козо, на берегу одного из быстрых ручьев, рабочие прорыли мельничную канаву. Поток поступающей туда воды регулировался сооруженным в самом ее начале шлюзом. Внутри канавы установили водяное колесо, скорость вращения которого зависела от массы сбрасываемой воды.

Колесо, соединенное с зубчатыми шестернями целой последовательностью кулачков и осей, приводило их в действие: они вращали механизмы, оснащенные пилами, долотами, ножницами, молотами и прочими орудиями. Двигающиеся ленты, тоже питающиеся от колеса, доставляли к машинам материал из бамбука и шелка, а инструменты резали и строгали, превращая заготовки в крылья, отдельные детали рамы, шестерни, шарниры, оси и прочие составляющие части орнитоптеров. Все это складывалось в корзины, а финальную сборку осуществляли сидящие за длинным столом солдаты, выполнявшие нехитрые операции. Это напоминало процедуру, при помощи которой в полевых условиях собирали новые воздушные корабли. Поскольку все производимые машинами детали были одного размера и формы, они получались взаимозаменяемыми, что сильно облегчало процесс.

– Такая система лучше простого ручного труда, – пояснила Рати Йера. – Сотня мастеров-кустарей не способна произвести столько, сколько делают десять неквалифицированных солдат при помощи точных механизмов и стандартизации частей.

Фиро невольно вспомнились слова императрицы Джиа о том, что построенная по стандартизированным правилам бюрократическая система лучше разрозненных решений, принимаемых по ходу дела талантливыми министрами.

– Это позволит также решить проблемы ремонта и замены, – продолжила Рати. – У нас будет огромный запас запчастей, не требующих подгонки.

Фиро кивнул. Ну не странно ли, что государыня-тетушка и старая изобретательница пришли к одинаковому заключению, хотя и применительно к разным областям деятельности? Он и сам толком не знал, обрадовало или огорчило его это удивительное совпадение.

Но величайшего триумфа Рати Йера достигла в области создания «мозга» для каждого орнитоптера.

Поначалу она пыталась в точности применить опыт, полученный на кухне «Великолепной вазы». Она построила машину, где сто пробковых цилиндров одновременно вращались под сотней переделанных вышивальных игл. Все аппараты с иглами двигались синхронно, повторяя движения ее руки. Рати словно бы обзавелась сотней рук, в подражание богу льуку Кионаро-наро.

А еще ей требовалось как-то компенсировать слабеющее старческое зрение. Да и пальцы тряслись от постоянного напряжения, поскольку цилиндры были размером не больше затычки из винной бочки. Решение этой проблемы ей подсказала копировальная машина, изобретенная давным-давно инженером На Моджи из Ксаны, основателем школы Модели. Он использовал механическую связь между контурной кистью и кистью, наносящей чернила, благодаря чему смог увеличить масштаб существующих рисунков. Рати построила машину с обратным эффектом, и теперь широкие, размашистые движения ее рук, наносящих узор отверстий на крупный восковой цилиндр, превращались в короткие и точные операции вышивальных игл, дырявящих маленькие пробковые цилиндры.

Замысел сработал, по крайней мере по большей части, хотя Рати обнаружила, что умственное напряжение, связанное с необходимостью создавать отверстие за отверстием карту полета, является почти невыносимым. Необходимость просчитать в уме весь план полета, подразумевающий тысячи тысяч синхронных взмахов крыла и изменение углов в трех измерениях, с непривычки доводила ее до нервного истощения, ибо не шла ни в какое сравнение с гораздо более простой задачей научить самоуправляемую тележку поворот за поворотом находить дорогу в лабиринте. Самое скверное, что одна-единственная ошибка приводила к выбраковке уже наполовину размеченного пробкового цилиндра и вынуждала начинать все сначала.

Чтобы оказаться действенными против гаринафинов, орнитоптеры должны были выполнять самые разнообразные полеты, действуя при этом точно и слаженно. Части аппаратов предстояло следовать заданным маршрутом, патрулируя пространство близ воздушных кораблей, а другим – двигаться кругами и зигзагами, чтобы сбить крылатых зверей с толку. Но почти невозможно воспроизвести эти маршруты, когда представляешь их только в виде крохотных отверстий, проделанных в пробковых цилиндрах.

Ум изобретательницы буквально изнемогал под грузом необходимости просчитывать каждый удар крыла, каждый наклон шелковых плоскостей, каждый изгиб бамбукового каркаса. Как полководец не может командовать армией с учетом движения каждого солдата, так и она тоже не видела смысла задавать сложную траекторию полета, сосредоточиваясь на отдельно взятых базовых движениях. Подобно тому как копировальная машина обратного действия превращала ее размашистые жесты в точные скрупулезные движения на другом конце, Рати требовался способ перевести общие линии маршрута в конкретные, отдельные взмахи крыльев.

Она начала с того, что разложила движения орнитоптера на простейшие элементы: «слабый взмах левым крылом», «сильный взмах правым крылом», «нормальный взмах обоими крыльями», «сдвинуть гироскоп на один щелчок вперед/назад» и так далее. Будучи неграмотной, Рати, как и почти все в Дара, имела общие представления о народных логограммах. И с их помощью разработала целую систему мнемонических псевдологограмм для записи простейших элементов, используя символы для цифр, направлений и градусов.

Сводя эти базовые логограммы в блоки, она получила возможность записать при помощи воска серию инструкций, подобных веревочной карте для самодвижущихся тележек. Прочитать инструкцию мог каждый, кто выучил систему псевдологограмм:

«Лететь вперед на десять сильных взмахов.

Повернуть налево на одну десятую круга.

Лететь вперед на сто обычных взмахов.

Поворот направо на три десятых круга.

Лететь вперед на пятьдесят взмахов, придав орнитоптеру возвышение на угол в одну десятую круга…»

И так далее.

Рати Йера придумала, как еще можно усовершенствовать свою систему. Едва лишь эти инструкции высокого уровня оказались перенесены на страницу в виде восковых логограмм, она поняла, что ими, в свою очередь, можно управлять при помощи инструкций еще более высокого порядка. И вот, изобретя дополнительные псевдологограммы, при помощи которых кодировались промежуточные директивы к собственно инструкциям, она получила возможность писать (и думать) в более отвлеченных терминах:

«Повторить предыдущие три строки инструкций пять раз.

Продолжать повторять следующий абзац инструкций, пока орнитоптер летит прямо.

Повторить предыдущий абзац инструкций шесть раз, при этом каждый раз увеличивая силу взмаха на одну десятую полной дуги балансира».

И так далее.

Система псевдологограмм позволяла Рати обдумывать и описывать планируемый маршрут полета орнитоптера в понятиях, близких к тем, в которых она воспринимала мир, а не вынуждала человеческий ум опускаться до уровня примитивных взмахов крыльев. Система эта, подобно коляске, в которой она передвигалась, стала орудием, давшим изобретательнице свободу.

После того как она наметила на длинном шелковом свитке различные планы полета, оставалось решить еще одну проблему: как перевести запись в шаблон из отверстий. Для этого Рати вернулась к своему пробковому кодировщику.

Держа под рукой свиток шелка, она переводила строки записанной псевдологограммами инструкции в соответствующий рисунок отверстий, которые проделывала в большом восковом цилиндре-шаблоне. Процесс этот не был чисто механическим, так как ей иногда приходилось исправлять логические ошибки в программе или осуществлять оптимизацию режима взмахов крыльев, не очевидную на высоком уровне кодирования. Однако Рати нравилась эта часть работы: дырявить высокую колонну из воска было куда приятнее и легче, чем орудовать крошечной иглой. Более того, поскольку отверстия в воске можно было заделать, появлялась возможность исправлять ошибки, а это означало меньшее умственное напряжение.

Как только цилиндр-шаблон был готов, Рати получала возможность скопировать его на сотню пробковых цилиндров одновременно. Она добавила к кодировщику «считыватель», который представлял собой длинный щуп, вдавливавшийся в каждое последовательное отверстие в восковом цилиндре по мере поворота последнего. Считыватель приводил в действие механизм кодировщика, и сто вышивальных игл повторяли в меньшем масштабе движение щупа, проделывая отверстия соответствующей глубины в стенках ста пробковых цилиндров.

То, что раньше отнимало у Рати Йеры неделю, теперь можно было сделать за время меньшее, чем требовалось, чтобы вскипятить чайник. Идея создать тысячи и тысячи орнитоптеров, дабы досаждать гаринафинам, не казалась отныне невыполнимой мечтой.

– Похоже, мои бесцельные странствования по Дара в роли уличной фокусницы все-таки принесли кое-какую пользу, – заметила Рати, с теплом вспоминая время, проведенное с Мати, Лодан, Саво, Фарой и прочими участниками Цветочной банды в «Великолепной вазе». – Ренга, я не смогла бы обучить орнитоптеры, если бы не праздные игры в обществе моих друзей, столь благотворно повлиявшие на мои ум и душу.

Фиро разразился смехом:

– Я в этом ни на мгновение не сомневался. Лучшие изобретатели Дара появляются на свет не в очищенном воздухе Императорских лабораторий, а на шумных городских перекрестках и в мастерских, где все перепачкано машинным маслом. Моя мать была уличной фокусницей, как ты, и я всегда знал, что ты совершишь для меня настоящее волшебство. А теперь нам пора вплотную заняться разработкой плана сражения.

Он стал толкать коляску Рати, чтобы дать ее рукам заслуженный отдых, и сердце старой женщины воспарило так же высоко, как все еще танцующие в небе над качающимися деревьями орнитоптеры, которых она нынче продемонстрировала императору.

Глава 24

Битва возле острова Полумесяца

Часть II

Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Десятки тысяч орнитоптеров вынырнули из густого тумана, окружавшего воздушные корабли, и тучей устремились на гаринафинов. Будто направляемые рукой Киджи, бога птиц, они парили, пикировали, кружились, вертелись, закладывали петли, разделялись на облака из жужжащих и стрекочущих крыльев – и вскоре накрыли ошарашенных гаринафинов.

У многих самых быстрых из орнитоптеров вместо клювов были грозного вида лезвия, режущие или вращающиеся. Пусть это миниатюрное оружие и не могло пробить толстую шкуру зверя, оно несло опасность для наездников, которые, в целях сохранения подвижности, не носили доспехов. Расплачиваться за это решение льуку пришлось теперь, когда смертоносные механические птицы клевали и полосовали им лица, ладони, грудь и предплечья… Некоторые из орнитоптеров перерезали сети, удерживающие всадников, и немало наро попадало в не знающий жалости океан.

Другие орнитоптеры, не такие быстрые, но зато мощные, несли заряд пороха для фейерверков, а также крохотные банки Огэ с запалом. Покачиваясь из стороны в сторону, как пьяные летучие мыши, эти самоходные бомбы врезались в гаринафинов и взрывались, калеча наездников и поджигая сети.

Были еще орнитоптеры, плевавшиеся вязкой и маслянистой жидкостью, которая шипела, попав на шкуру гаринафинов, и прожигала насквозь кожу любого из всадников, кому не посчастливилось попасть под струю.

Воздух наполнился криками и стонами – как людей, так и животных.

Если быть точным, нанесенный роями орнитоптеров вред был невелик. Механические птицы порхали вслепую, вразнобой и поражали цели скорее случайно, чем намеренно. Но здесь сработал тот же принцип, который заставляет здоровенного детину подпрыгивать и дико махать руками, отбиваясь от горстки жужжащих ос, или обращает в бегство стадо слонов на острове Экофи, стоит лишь им наткнуться на мышиное гнездо: гаринафины и их наездники запаниковали.

Летающие гиганты пытались сбивать роящиеся вокруг орнитоптеры когтями и взмахами длинного хвоста, а всадники старались поразить жалящие рукотворные создания боевыми топорами и палицами. Но проворные орнитоптеры совершали непредсказуемые маневры, и большинство ударов приходилось в пустоту. А если льуку удавалось сбить выписывающий зигзаги летательный аппарат, то положение становилось только еще хуже, потому что зачастую это приводило к взрыву пороха или к выбросу струи жгучей кислоты.

К счастью для льуку, взрывы были весьма незначительными, а кислота довольно слабой, поэтому они не причиняли особого ущерба наездникам, а гаринафины, и без того защищенные прочной шкурой, были надежно укрыты от этого жалкого оружия за металлическими доспехами.

Однако по случайности пороховой орнитоптер врезался в голову одного из гаринафинов, и тому повредило взрывом левый глаз. Раненый зверь бился в воздухе, с ревом пытаясь достать лапой до больного места. Боль, правда, это усилие не уняло, но зато животному удалось схватить одну из всадниц, пытавшуюся добраться до головы и осмотреть рану. Бедняжка умерла почти мгновенно: ее позвоночник хрустнул, а безжизненное тело повисло в когтистой лапе, пока зверь норовил вывернуть змеиную шею, угрожая остальным наездникам. Позабыв о том, что прошел строгую выучку, гаринафин защелкал челюстями и начал дышать огнем, целясь в роящиеся орнитоптеры, в мечущихся у него по спине кричащих людей и в соседних гаринафинов.

Один обезумевший от боли боевой скакун представлял теперь для льуку большую опасность, чем целые тучи орнитоптеров. Скрепя сердце наездники нескольких ближайших гаринафинов направились к раненому животному, чтобы избавить его от страданий, прежде чем оно натворит новых бед.

По мере того как еще больше орнитоптеров вреза`лось в уязвимые глаза, уши и носы гаринафинов, замешательство льуку росло. Хотя Гозтан, наблюдая за происходящим со своего флагмана, раз за разом отдавала приказ отступить, мало кто из наездников видел ее сигналы. А даже если и видел, то едва ли был способен заставить взбесившихся скакунов повиноваться.

Среди всеобщего хаоса лишь одному из всадников-льуку, сообразительному молодому человеку по имени Руфира Тан, хватило ума кое-что заметить: клубящееся облако из туманных испарений и густого дыма вокруг воздушных кораблей наконец-то рассеивалось, и, хотя близ гаринафинов роились тучи орнитоптеров, пространство вблизи воздушных кораблей оставалось относительно свободным.

То был результат ограниченных возможностей орнитоптеров. Обладая способностью следовать изначально заданному им сложному маршруту, они все-таки не были живыми существами и не обладали настоящим разумом. Дабы избежать случайного столкновения с воздушными кораблями, Рати выстроила все полетные планы так, чтобы ее летательные аппараты переходили в зигзагообразный атакующий режим, лишь удалившись на безопасное расстояние от кораблей. Вот почему в непосредственной близости от них орнитоптеров не было.

Руфира Тан поделился своим открытием с экипажем. Когда потрясение после первого столкновения с неизвестным схлынуло, команда льуку осознала, что орнитоптеры не такие уж и страшные. Гораздо большую опасность представляло то, что сами они перепугались, столкнувшись с этими машинами. Руфира прополз по шее гаринафина и ласково помассировал ему веки, стараясь убедить огнедышащего зверя закрыть глаза.

Молодой человек в душе возблагодарил богов за то, что его закрепили именно за этим гаринафином, бывшим прежде личным скакуном попавшего в опалу тана, одного из сторонников концепции мирного сосуществования. Прежде чем оказаться после казни хозяина в общем отряде гаринафинов, этот зверь рос в ласке и привязался к своему наезднику. Обычный гаринафин никогда не закрыл бы глаза в такой пугающей суматохе, но этот привык с юных лет доверять человеку. Руфира надеялся, что это доверие побудит испуганное животное выполнить его просьбу.

И действительно, гаринафин, пусть и неохотно, подчинился. Руфира едва не завопил от восторга. Не видя более мельтешения орнитоптеров, крылатый скакун почти сразу успокоился. Пока остальные члены экипажа, распластавшись, прижались к туше скакуна, чтобы представлять собой менее уязвимую цель, Руфира прокричал в ухо гаринафину приказ лететь прямо через густой рой к воздушным кораблям. Не обращая внимания на укусы множества кружащих механических птиц, бронированный гаринафин и его команда со временем оказались в свободном пространстве в непосредственной близости от судов противника.

Здесь Руфира Тан велел гаринафину открыть глаза, и тот издал торжествующий рев. Другие гаринафины, ободренные примером товарища, повторили его маневр. Один за другим бронированные звери зажмуривали веки и врезались в тучу орнитоптеров, чтобы выместить свою злобу на воздушных кораблях.

– Не стрелять! – вполголоса скомандовал Мота Кифи, капитан «Духа Киджи». – Пусть они окажутся прямо напротив нас!

Ему сложно было удержаться от воспоминаний о том кошмарном дне десятилетие назад, когда он служил на другом воздушном корабле с таким же названием. Тогда капитан Атаму отдала экипажу точно такое же распоряжение, желая подготовить противнику сюрприз, хотя сейчас ситуация была совсем иной.

Гаринафин завис прямо перед гондолой, его распростертые, как паруса, крылья затмили солнце. На голове, шее и плечах зверя виднелись пятна вязкой жидкости – результат множества столкновений с роем вооруженных кислотой орнитоптеров. Но поскольку кислота не была достаточно едкой, чтобы прожечь доспехи и шкуру, она только разозлила зверя, не причинив ему вреда.

Мота посмотрел в глаза наезднику-льуку, волчья ухмылка которого говорила о готовности отдать гаринафину приказ изрыгнуть огонь.

– Задайте им жару! – крикнул Мота.

Руфира уверенно разглядывал похожую на коробку гондолу неуклюжего воздушного корабля. Отнюдь не случайно призвал он других наездников вести скакунов именно сюда. Изучая конструкцию судна, молодой человек заметил, что гондола защищена сильнее всего. Это означает, что здесь, скорее всего, находится капитанский мостик и располагается командование. Имперский корабль напоминал внушительных размеров остров, парящий в воздухе. Однако наконечники стрел не выглядывали из бойниц рядом с соплами, и ни одна стайка орнитоптеров не выпорхнула в качестве крайней, отчаянной меры. Варвары исчерпали запас своих фокусов.

Руфира Тан вскинул руку, и все гаринафины дружно направили головы в одном направлении. Стоит ему сейчас махнуть, и пять языков пламени вонзятся в «Дух Киджи», обратив его в огненный шар, в настоящее второе солнце.

Как и ожидалось, из шлангов брызнула вода. Руфира, однако, нисколько не обеспокоился, уверенный, что огонь пяти крылатых скакунов преодолеет эту защиту.

Струи воды достали гаринафинов. Пятна вязкой, маслянистой кислоты, ранее прилипшей к их шкурам и доспехам, начали шипеть, шкворчать, пузыриться и взрываться. Кислый запах горящей плоти наполнил воздух, клубами повалил дым. Все животные словно бы вдруг покрылись миниатюрными извергающимися вулканами.

Гаринафины взвыли и завертелись на лету, забыв про команду атаковать. Кислота разъедала шкуру. Доспехи не помогали против пузырящейся жижи, просачивающейся сквозь швы.

Извиваясь, крича, рубя воздух хвостами, отчаянно размахивая лапами и крыльями, гаринафины рвали друг друга когтями и поливали пламенем, как если бы более сильная боль товарищей могла ослабить их собственные страдания. Десятки воинов-льуку, опасаясь сгореть заживо, спрыгивали со скакунов и разбивались насмерть.

Однако самому Руфире, как по волшебству, удалось удержать своего зверя под контролем и увести его прочь от творившегося здесь ада, подальше от раздирающих плоть когтей и свирепых челюстей. Наездники, следовавшие в хвосте строя, тоже успели вовремя свернуть, но было очевидно, что сегодня отряд гаринафинов неизбежно понесет тяжелые потери.

Команда на борту «Духа Киджи» ликовала.

Императрица Джиа, присутствуй она здесь, наверняка бы понимающе усмехнулась. Успех воздушных кораблей в отражении атаки гаринафинов строился на старом фокусе травников, когда два компонента, каждый по отдельности вполне безобидный, при соединении дают убийственный эффект. Купоросное масло, много десятилетий использовавшееся в Дара для снятия старой краски или удаления ржавчины с металла, при взаимодействии с водой странным образом приобретает взрывные свойства. В мастерских неосторожное добавление воды в емкость с купоросным маслом зачастую приводило к увечьям, а то и к смертям.

Дзоми и Рати использовали это его свойство, чтобы изобрести двухступенчатое средство, способное причинить серьезный ущерб прочной шкуре гаринафинов. Первоначальная не слишком эффективная атака с помощью одного лишь купоросного масла была призвана убедить животных и всадников в том, что слишком слабая кислота не представляет опасности, и побудить их прорываться сквозь рой орнитоптеров к воздушным кораблям. И только там водяной душ раскроет всю губительную мощь едкой серной кислоты.

Гозтан приняла решение. Гаринафины и воины-льуку понесли потери, ход битвы обратился не в их пользу. И теперь ей следовало сделать все возможное, чтобы избежать разгрома, не важно какой ценой: в данный момент политика мало заботила тана.

– Задействовать особый резерв, – бросила она личной охране.

Пока Нода Ми продолжал подобострастно восхвалять мудрого командира, приказ Гозтан передали на другие суда, и вскоре с палуб городов-кораблей взмыли последние гаринафины. Но стоило лишь Ноде хорошенько разглядеть экипажи этих гаринафинов, как поток пустых похвал буквально застрял у него в глотке.

Резервные гаринафины были снаряжены, в точности как и все остальные, за одним важным отличием: вместо пращей, копий и топоров за плечами у многих всадников висели луки и колчаны со стрелами. У каждого из них в руке был факел, а из-под металлических шлемов выглядывали суровые лица.

Эти всадники были коренными уроженцами Укьу-Тааса, а вовсе не льуку.

Толпящиеся на палубах городов-кораблей льуку притихли, столь же удивленные, как и Нода Ми. Никогда прежде в истории Укьу-Тааса туземцы из вспомогательных войск не шли в бой верхом на гаринафинах.

– Скоро мы увидим, действительно ли ты внес важный вклад в дело льуку, Преданный Пес, – ровным тоном заявила Гозтан до глубины души пораженному чиновнику-аборигену, который стоял сейчас рядом с ней.

Подобно тому как Фиро, готовясь к войне с льуку, вынужден был преодолевать инерцию процветающего в роскоши и неге Дара, так и Гозтан, организуя оборону Укьу-Тааса, одновременно сдерживала фанатизм своих непримиримых соплеменников.

Почему непреклонные сторонники Кутанрово взяли в Укьу-Тааса верх? Это объяснялось не только ошибками сторонников мирного сосуществования или нерешительностью Танванаки. На самом деле Кутанрово удалось создать и повести за собой столь мощную группировку благодаря тому, что она обращалась к самым глубоким страхам и обидам простых наро и кулеков. А крылись они в непреодолимом опасении того, что льуку не смогут выжить в Дара, не перестав быть льуку.

И заверения Кутанрово в том, что ее соплеменники могут и должны восторжествовать над туземцами, став в Укьу-Тааса еще более льуку, чем у себя на родине, умеряли эти страхи, в точности как тольуса утешила павших духом воинов, решивших, будто боги покинули их. Идея Кутанрово представляла собой настолько привлекательный образ будущего, что никто, даже великая Танванаки, не смел открыто бросить ей вызов.

Гозтан понимала, что, если она хочет привести армию к победе, нельзя пренебрегать чувствами рядовых солдат. Ей пришлось смириться с использованием рабской силы и организовать принудительный набор рекрутов во вспомогательные войска под угрозой расправы с их семьями. Она пошла на это в основном потому, что не существовало иного способа изыскать необходимые для обороны Укьу-Тааса ресурсы. Однако Гозтан понимала также, что эти меры полезны, ибо поднимают боевой дух ее воинов, играя на представлениях о превосходстве одного народа над другим. Гозтан не гнушалась затрагивать темные струны человеческого сердца, лишь бы только вдохновить бойцов. На войне все средства хороши, и иной раз ради достижения победы приходится идти на компромиссы.

Но с другой стороны, это была палка о двух концах: любое тактическое решение, отклоняющееся от провозглашенного Кутанрово полного доминирования льуку, было чревато подрывом морали. Поэтому Гозтан приходилось тщательно оценивать возможные риски и потенциальные выгоды. Облачить боевых гаринафинов льуку в туземного образца доспехи уже само по себе было шагом рискованным, так как наводило на мысль о превосходстве знаний дара-рааки, но они с Танванаки были уверены в необходимости заимствовать оружие из арсенала Дара. Обе женщины полагали, что со временем сумеют преодолеть неизбежные возражения Кутанрово, так же как они отстояли необходимость использования воздушных кораблей в помощь гаринафинам для несения патрульной службы, выдав это за всего лишь усиление традиционных обычаев льуку.

Но посадить солдат из вспомогательных туземных войск, в которых большинство завоевателей видело всего лишь вьючных животных, на спины элитных боевых зверей льуку – это уже выходило далеко за пределы подобного рода компромиссов. Символическое значение такого поступка, понимали Гозтан и Танванаки, очевидно для каждого из их соплеменников.

То обстоятельство, что разгрома флота в битве в заливе Затин удалось избежать только благодаря предательству Ноды Ми, который нанес удар в спину Гин Мадзоти и ее воздушной эскадре, служило для льуку источником неизбывного стыда. Ну а поскольку это противоречило утверждениям Кутанрово о непобедимости льуку, непреклонные старались всячески приуменьшать роль солдат Ноды Ми, выпячивая доблесть собственных всадников гаринафинов на раннем этапе сражения.

Тем не менее пэкьу и ее верная тан-гаринафин отдавали себе отчет в том, что без применения туземных зажигательных стрел победить воздушные корабли будет очень сложно. Поначалу они хотели обучить воинов-льуку искусству обращения с луком, но Кутанрово, яростно стремившаяся очистить льуку от любого влияния дара-рааки, встала у них на пути. Гозтан даже не решалась озвучить эту идею, опасаясь, что ее обвинят в предательстве хваленого духа льуку. А Танванаки полагала, что, заставив воинов усвоить метод ведения войны, который Кутанрово расценила бы как уступку туземной культуре, она тем самым подорвет основы своего правления.

Поэтому у них не осталось иного выбора, кроме как набирать лучников из числа местных жителей, готовых втайне обучаться умению воевать на гаринафинах. Во вспомогательных силах имелись командиры из числа туземцев, которым Гозтан и Танванаки доверяли. Часть из них составляли бывшие офицеры имперской армии, которые сдались на раннем этапе войны и понимали, что отныне их судьба неразрывно связана с завоевателями. Были здесь и весьма амбициозные личности, рассчитывавшие извлечь для себя выгоду из политической розни между непреклонными и сторонниками мирного сосуществования. Имелись также и выходцы из пиратов, которых прельщала мысль и впредь безнаказанно воровать и грабить, находясь под покровительством придерживающегося таких же принципов суверена.

Вне зависимости от мотивов, эти туземные воители были готовы рисковать жизнью на службе льуку. Затем Гозтан обратилась к своим самым доверенным наездникам, ветеранам, которые поддерживали проводимую ею политику, и объяснила им, сколь важно внедрить в армию льуку подразделения лучников с зажигательными стрелами. Скрепя сердце они согласились с планом пэкьу. Как только Танванаки сумела построить полигон в безлюдном местечке близ Фады, будущие всадники-лучники под руководством опытных наездников из числа льуку рьяно принялись за тренировки.

При этом и те и другие изрядно рисковали. Туземные лучники понимали, что если Кутанрово их обнаружит, то у Танванаки и Гозтан не останется иного выбора, кроме как отречься от них и отдать на растерзание сворам карателей. А наездников-льуку, если все всплывет, заклеймят предателями, а то и похуже. Тем не менее наездники-льуку продолжали учить, а лучники – учиться. Первые вдохновлялись тем, что исполняют таким образом свой долг, повышая шансы Укьу-Тааса пережить вторжение Дара, а вторые надеялись, что, став ключевым звеном в спасении Укьу-Тааса от своих сородичей, заслужат почести, положенные героям.

Изначально Гозтан все-таки рассчитывала расправиться с воздушными кораблями Фиро, не прибегая к помощи туземных наездников гаринафинов, но события приняли такой оборот, что у тана просто-напросто не осталось выбора. Это была рискованная политическая игра. Даже если туземные лучники добьются успеха, боевому духу льуку будет нанесен серьезный урон, поскольку они оказались вынуждены заимствовать оружие и тактику дара-рааки, и Кутанрово непременно воспользуется шансом разделаться с соперницей раз и навсегда.

Но Гозтан понимала, что должна спасти Укьу-Тааса. Просто обязана. И она снова взывала к ясноокой Диасе, умоляя помочь ей.

Свежие, полные сил, закованные в броню гаринафины поднимались все выше и выше, выбираясь за пределы досягаемости целых роев орнитоптеров, огненных языков и беспорядочно мечущихся от боли зверей из первой волны. Подобно богам, взирающим с небес на острова Дара, смотрели они сверху на раздувающиеся корпуса имперских воздушных кораблей и на погибающих товарищей.

Огненные полосы зажженных от факелов стрел падали подобно метеоритному дождю. Это было прекрасное зрелище. Пугающее, но прекрасное.

Тан Каруконо, командующий флотом воздушных кораблей, смотрел на огненных посланцев из специальной наблюдательной кабины на макушке «Меча Хризантемы», своего флагмана.

– Адмирал! – с мольбой воскликнул один из его личных охранников. – Пожалуйста, спуститесь в гондолу, ради вашей же безопасности!

– Адмирал, – с дрожью в голосе спросил другой, – следует ли нам начать маневр уклонения?

Тан не ответил. Как может уцелеть яйцо, когда все гнездо в огне? Разве способна неповоротливая исполинская медуза уклониться от жалящих укусов целой стаи игл Тацзу?

Не обращая внимания на просьбы подчиненных, он оставался на месте. Слезы струились по щекам старика. Но то были слезы не страха или тоски, а ярости и сожаления.

Перед его затуманенным взором возникла фигура коротко стриженной женщины. Той самой женщины, которой он восхищался и которую любил с самого первого дня, как только увидел. Адмирал вспомнил, как она уселась напротив него за столом и изложила им с Мюном Сакри свои соображения насчет того, как превратить крохотную армию Дасу в мощную силу, способную бросить вызов Гегемону.

«Маршал», – прохрипел старый воин.

«Рада снова повидаться с тобой, Тан», – промолвила Гин Мадзоти.

Огненные стрелы приближались к ним, описывая дугу. Они были как падающие звезды, как искры костров, которые зажигал Куни в Дасу, чтобы пировать при их свете с друзьями и товарищами, как лучи той надежды, что зажег Фиро в душе адмирала.

Охранники пытались утащить его вниз, но Тан стоял несокрушимо, словно пустивший корни старый дуб.

«Прости меня, маршал», – сказал он.

«За что?» – удивилась Гин.

«За то, что я потерял слишком много бойцов, не сумев предвидеть такой поворот… За то, что оказался для Фиро не столь хорошим советником, какими были для Куни ты и Луан…»

К горлу подкатил ком, не давая говорить. Это был потаенный страх старого адмирала. Никогда он не был блестящим стратегом, как Луан Цзиаджи, искусным полководцем, как Гин Мадзоти, или беззаветно храбрым воином вроде Мюна Сакри. Ему было далеко до талантливого организатора Кого Йелу или мастера неожиданных маневров Пумы Йему. Сам Каруконо ничем особенным не выделялся, и на протяжении всех тех лет, что Тан воевал под знаменем Дома Одуванчика, в душу его частенько закрадывалось сомнение, заслуживает ли он места среди своих соратников. Не держит ли его Куни просто из жалости, чувствуя, что обязан поддержать старого друга?

Повсюду вокруг горящие стрелы вреза`лись в корпус корабля, и от них занималось пламя, быстро распространявшееся по лакированной обшивке. Внизу слышались отрывистые команды, топот ног воздухоплавателей, старающихся спасти обреченное судно. Адмирал видел поблизости и другие корабли, силящиеся уйти из-под ливня зажигательных стрел.

«Ты был единственным человеком, который поддерживал Фиро в Тайном совете, – сказала Гин. – Ты хранил живую память о поколении Куни в сердцах молодежи. Ты посвятил жизнь народу Дара, бескорыстно и беззаветно служа ему. Если это не мутагэ, то я не понимаю, в чем смысл этого слова».

«Но я сделал недостаточно! – возразил Тан. – Умереть вот так… не увидев, как Фиро снимет ярмо с Неосвобожденного Дара и займет законное место на пустующем троне… Как посмотрю я в глаза тебе, Мюну, Луану, Рину и самому императору, оказавшись на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает?»

«Не вижу ничего позорного в том, чтобы быть побежденным в честном бою, – заявила Гин. – Даже я, возвеличенная в легендах и песнях, на протяжении всей своей карьеры проиграла немало сражений и потеряла немало людей. Нет непобедимых генералов, пока они смертны. Важен не результат, важно дело. Держи голову высоко, Тан, зная, что ты сражался за свободу других людей».

Тут из глубины корпуса судна появились отряды девушек, совсем молоденьких, почти подростков. Все они тащили шланги и резервуары с водой. Хотя на их лицах читался неприкрытый страх, они не выказывали никакой паники, деловито сражаясь с огнем, чтобы не дать ему распространиться. С той самой поры, как на далеком Дасу зародились воздушные силы, туда набирали по большей части женщин.

Тан Каруконо безутешно рыдал. Слезы ручьями лились по его щекам, заполняя глубокие морщины на лице, как вешние воды наполняют овраги в пустыне Гонлоги. Эти юные воздухоплавательницы никогда не станут матерями и бабушками, не будут рассказывать молодежи истории о былых временах, не сделаются маяками мудрости для будущих поколений. И это его вина. Его, и ничья больше.

«Не казни себя понапрасну, Тан. Они знали, на какой риск идут, когда поступали на службу к Фиро. Твой долг – отдавать приказы, а их – повиноваться. Ты считаешь, что в ответе за их гибель? Ну да, отчасти так оно и есть. Но ведь эти молодые женщины добровольно посвятили свои жизни мечте о свободном Дара, и ты окажешь им честь, если не будешь их жалеть или винить себя. Лучше встань рядом с ними и не сдавайся вопреки всему».

Горячая волна поднялась в животе Тана Каруконо, постепенно растекаясь по всему телу. Он долгие годы уже не испытывал ничего подобного, однако сейчас старческая немощь казалась не более чем иллюзией. Адмирал выбрался из наблюдательной кабинки и зашагал к одной из аварийных команд.

Зажигательные стрелы вонзались в корпус «Меча Хризантемы» – прямо перед ним, позади и повсюду вокруг. Шелковая обшивка рвалась и расползалась под действием огня и ветра. Тан упал на четвереньки и пополз, прокладывая себе путь по разрушающемуся кораблю. Вопреки отчаянным усилиям воздухоплавателей значительные части корпуса выгорали, оставляя расширяющиеся дыры, за которыми открывались бамбуковый каркас и похожие на внутренности мешки с газом. Судно было обречено, но это только укрепляло в адмирале решимость сделать свою работу. Он пополз еще быстрее.

Тан добрался до одной из пожарных команд.

– Давайте помогу… – обратился он к девушке-командиру, но не успел договорить, поскольку воздух вокруг озарился вспышкой.

Почти инстинктивно Каруконо прыгнул к девушке, прикрыв ее собой. Огненная молния врезалась ему в спину, и он ощутил, как тело немеет, теряя силы.

Мир вокруг померк. Тан не ощущал смрада горящей плоти, не слышал воплей: «Адмирал! Адмирал!» – не чувствовал боли, выжигающей нервы и заставляющей члены безвольно обвиснуть. «Не сдавайтесь!» – хотелось ему закричать, но язык уже не повиновался его воле.

Он смутно видел, как несколько зажигательных стрел влетели в одну из зияющих дыр в корпусе и попали в газовые мешки.

Теряя остатки сознания, он услышал слова Гин:

«Ты исполнил свой долг, Тан. И другие тоже исполнят свой – можешь даже не сомневаться в этом».

Стрелы исчезли внутри мешков. На кратчайший миг внутреннее пространство «Меча Хризантемы» озарилось, как наполненный лавой кратер.

А потом свет поглотил все.

Подобно Кутанрово, Фиро никак не ожидал, что льуку станут сражаться на манер дара.

Все сведения, полученные от беженцев, перебежчиков и «предусмотрительных», равно как и исторические документы, недвусмысленно утверждали, что льуку презирают науки дара-рааки и свысока смотрят на туземные военные традиции, что захватчики слишком горды, дабы заимствовать искусства и умения покоренного народа.

Правда, льуку не считали зазорным использовать ради собственных целей захваченные у врагов орудия. Так, например, пэкьу Тенрьо приплыл в Дара на городах-кораблях адмирала Криты, а Танванаки быстро приспособила воздушные суда для патрульной и вспомогательной служб. Но все это были, так сказать, поверхностные перемены, не затрагивающие самих основ: ну, как если бы тан льуку переоделся забавы ради в туземное платье. Да, льуку решили защитить своих гаринафинов стальными доспехами вместо костяных пластин. Ну и что с того? Главное, что завоеватели нисколько не стремились учиться думать как их противники.

Так полагал Фиро. Да и весь его личный опыт знакомства с льуку подтверждал эти донесения. Так, например, слухи о планах Танванаки похищать из Дара механиков (что могло стать свидетельством интереса льуку к знаниям туземцев) оказались всего лишь миражом. Единственный процесс против предполагаемого соучастника льуку, богатого купца с Волчьей Лапы, закончился тем, что подсудимого за недостатком улик оправдали. По правде говоря, Фиро подозревал, что эти слухи распространяла сама императрица Джиа с целью приписать себе лавры раскрытия воображаемого заговора и создать иллюзию собственной деятельности, тогда как на деле она не предпринимала абсолютно ничего, дабы противостоять угрозе со стороны льуку.

Столкновение Пумы Йему с льуку только укрепило Фиро в его первоначальном мнении. В ходе морского сражения тан Гозтан, командующая силами льуку, использовала свои воздушные корабли и сформированные из местных уроженцев вспомогательные войска только на второстепенных ролях, и ни разу воздушные суда не пустили в ход лучников против боевых змеев. Более того, преследуя маркиза Порина, льуку придерживали гаринафинов. Это наводило на мысль, что они рассматривают крылатых зверей, чей радиус действия ограничен, как тяжелое оружие для нанесения решающего удара в тот момент, когда враг будет загнан в угол. В общем, буквально все указывало на следование заветам военной мысли льуку, а никак не на новую тактику.

Офлуро много рассказывал Фиро о том, сколь важны для льуку гаринафины, и молодой император понимал, что крылатые огнедышащие звери играют в жизни этого народа чуть ли не сакральную роль. Технику боевого применения гаринафинов, отточенную за множество поколений, не так-то просто переменить, в чем Фиро собственными глазами убедился на острове Полумесяца. Введение металлических доспехов и специальных намордников, призванных защитить скакунов от «ежей», представляло собой лишь некоторые усовершенствования, призванные обеспечивать традиционное использование гаринафинов. Наряду с этим в мышлении льуку по-прежнему не замечалось никаких фундаментальных перемен: захватчики не предпринимали попыток дополнить крылатых зверей различными подразделениями поддержки, не устраивали экспериментов, способных привести к неким революционным переменам в использовании животных.

С учетом всего вышесказанного Фиро ожидал, что льуку станут воевать как всегда, а не попытаются в буквальном смысле переиграть прошлую войну, применив оружие своих врагов.

Он вскрикнул от досады, когда небо над заливом вспыхнуло светом дюжины солнц.

– Всадникам приготовиться! – бросил император завороженно застывшим у него за спиной сигнальщикам. – Взлетаем немедленно!

Между тем на борту «Духа Киджи» товарищи сообщили Моте безрадостные вести.

– Мы полностью израсходовали остатки воды, – сказала одна женщина.

– Я оттянула все пожарные команды внутрь корпуса для защиты газовых мешков, – добавила другая. – Но рано или поздно какая-нибудь зажигательная стрела достигнет цели, это лишь вопрос времени.

Ситуация явно развивалась не так, как планировал Фиро, но Мота не опускал руки.

– Запустите все оставшиеся орнитоптеры! – распорядился он. – Используйте шаблон «Логово гаринафинов»!

Члены команды засуетились, разыскивая пробковые цилиндры с программой полета, которые надлежало как можно быстрее вставить в оставшиеся орнитоптеры.

Несколько воздушных кораблей уже были объяты пламенем. Раненые и погибшие авиаторы вываливались из медленно падающих остовов, в точности как перед этим падали всадники-льуку с умирающих гаринафинов. Уцелевшие суда, часть которых оказалась прикрыта их менее удачливыми собратьями, поспешно обратились в бегство.

С оставшихся кораблей взметнулись стаи орнитоптеров. В отличие от предыдущей партии, эти не кружились роем поблизости, но рассеялись и устремились к стоящим в отдалении городам-кораблям.

Взрыв сотряс «Дух Киджи», сбросив Моту на палубу.

– Покинуть судно! – с тяжелым сердцем отдал он приказ.

Гозтан в безмолвии наблюдала за тем кошмаром, что разворачивался в небе над заливом.

Похожие на грациозных медуз, сияющих внутренним светом, останки имперских воздушных кораблей медленно падали в море. Время от времени из того, что осталось от их оболочек, вырывались взрывы, словно бы краткие, но яростные вспышки некоей отказывающейся умирать силы сотрясали все вокруг.

Солнце уже клонилось к закату – воздушная битва продолжалась большую часть дня.

Ликования на городах-кораблях слышно не было. Да, они победили, но какой ценой? Рабы оседлали гаринафинов! Ненавистных дара-рааки удалось разбить, только когда льуку задействовали туземных лучников. Одно дело – посылать в бой рабов на их игрушечных, уязвимых воздушных кораблях (ведь боги отказали этим несчастным в щедром даре гаринафинов), и совсем другое – отправлять в небо невольников-лучников, дабы трусливо убивать врага с расстояния, как делали те ненавистные дара-рааки, что приплыли в Укьу с адмиралом Критой.

Позор залива Затин не только не был смыт, но лишь стал еще глубже. Среди наро и кулеков слышались недовольные реплики:

– Не подобает сражаться на гаринафинах с такого расстояния. Где же тут риск? Где честь и слава?

– Боги накажут нас за попытку уподобиться дара-рааки.

– Не просто «уподобиться» – эти стрелки и есть дара-рааки.

– Если бы во главе обороны стояла тан Кутанрово, она бы такого никогда не допустила.

– Ну почему пэкьу до сих пор слушает всяких болванов, которые позабыли, что значит быть льуку? Неужто она так влюблена в своего слабака-наложника?

И все в том же духе…

Гозтан делала вид, будто не слышит. Она готова была по возвращении в Крифи претерпеть политические издержки. Ничего, как-нибудь переживет. Главное, что пока Укьу-Тааса в безопасности и ее народу ничего не угрожает.

А воины-льуку между тем прекратили заниматься самобичеванием и принялись потешаться и глумиться над умирающими воздухоплавателями-дара.

Те прыгали с охваченных пламенем обреченных кораблей, многие сами горели. Некоторым везунчикам удалось воспользоваться спасательными змеями, и шелковые шары, подобные тем, благодаря которым Мата Цзинду овладел некогда с воздуха Дзуди, раскрывались у них за спиной, позволяя медленно спускаться в море или в джунгли по обе стороны от залива. На воде моряки Пумы Йему подбирали кого могли из упавших.

– Только поглядите, как машет руками та мартышка!

– Бьюсь об заклад, мозги у нее будут просто объедение, здорово прожарятся!

– Послушайте эти жалкие вопли! Да мне доводилось убивать овец, у которых и то храбрости было больше!

Словно бы желая утешить товарищей, разочарованных добытой туземными лучниками победой, наездники обожженных купоросным маслом гаринафинов побуждали скакунов вернуться в бой и нанести последний удар. К этому времени большинство орнитоптеров уже полностью выработали свой завод и, став бесполезными, попадали в море, а у лучников на парящих высоко гаринафинах закончились стрелы. Небо вокруг гибнущих имперских воздушных кораблей очистилось.

Руфира Тан и другие всадники развернули своих гаринафинов, чтобы поджаривать спускающихся на шарах воздухоплавателей дара или же на лету рвать их на части. То была скорее забава, чем битва, поскольку женщины дара, пытаясь отбиться от гигантских зверей при помощи кинжалов и коротких мечей, не могли рассчитывать на успех. При гибели каждой очередной летчицы льуку на городах-кораблях разражались все более громкими криками. Вот как должна вестись настоящая война, вот истинное проявление духа льуку.

Одним словом, льуку были опьянены кровью, а потому не заметили последние орнитоптеры, которые воздухоплаватели успели выпустить, прежде чем погибнуть. А между тем орнитоптеры эти достигли цели. Летя по одной или по две, механические птицы вреза`лись в рангоут и паруса и тут же взрывались, разбрасывая огонь и поджигая все вокруг.

Воины-льуку и туземные рабы забегали, туша пожары, а некоторые из экипажей гаринафинов, заметив поднимающийся с палуб дым, вернулись, чтобы помочь. Впрочем, от исполинских зверей оказалось больше вреда, чем пользы: они не могли остановить миниатюрные орнитоптеры, хаотически порхающие повсюду, но зато взмахами огромных крыльев раздували пламя и мешали своими тушами борющимся с огнем морякам.

К тому времени, когда последние очаги возгорания были потушены, а все орнитоптеры уничтожены, гаринафины и их команды уже находились на грани истощения. Борьба с орнитоптерами далась нелегко: тяжелые доспехи в сочетании с многочисленными рывками и постоянными маневрами требовали огромного расхода сил и подъемного газа. Несмотря на победу, одержанную льуку над воздушными кораблями дара, особой радости не чувствовалось. Из пятидесяти с лишним гаринафинов, участвовавших в сражении, уцелели только тридцать шесть.

Им настоятельно требовался отдых, и Гозтан дала команду садиться. С практически уничтоженным воздушным флотом и кораблями без мачт Фиро никуда не денется.

– Мы сокрушим дара-рааки поутру, – провозгласил Нода Ми. – Наш тан-гаринафин проявляет высочайшую милость, высочайшую мудрость и высочайшее сопереживание, даруя этим трусам еще одну ночь жизни…

Гозтан хотела было посоветовать Ноде Ми заткнуться, но не успела, поскольку этот несносный болтун вдруг изумленно умолк сам.

Что такое?

Все дружно обернулись и воззрились на поросшие деревьями и лианами вершины утесов. Из густых зарослей донесся новый шум – вот уж чего они никак не ожидали услышать от армии Дара, – то был протяжный стон гаринафиньей трубы.

Над джунглями поднимались в воздух гигантские крылатые звери.

Остров Полумесяца, несколькими месяцами ранее

Стояли сумерки: то был час, когда зрение обманчиво, время, когда на границе ночи и дня, между небом и морем, легче всего поверить в магию.

Словно бы на картинах творящих в стиле грез художников умбрийской школы, крылатые тени взмыли с блестящих живых рифов. Тени эти, каждая величиной с грот-парус купеческого судна, заслоняли целые созвездия на вечернем небосводе. Оставшиеся позади рифы поднялись немного выше из воды, прежде чем выбросить фонтаны брызг, обратившихся в дюжины лунных радуг.

Нескольких последних гаринафинов, более боязливых, чем их товарищи, пришлось уговаривать разжать когтистые лапы: они крепко-накрепко вцепились в покрытые чешуей спины приютивших их крубенов. Крылатые звери изрядно устали, сперва ночь за ночью совершая перелет из Тиро-Козо на полуостров Каро, а затем проделав многодневное морское путешествие на крубенах. Тяготы этого необычного путешествия они позабудут не скоро. Но наконец наездникам удалось убедить гаринафинов раскинуть крылья и направиться к утесам, вздымающимся по обоим берегам залива.

Адюанские пироги, заполненные солдатами Фиро и грузчиками из числа адюан, направились к отдыхающим посреди залива крубенам, чтобы снять груз с этого живого флота.

– Ну и поездочка! – воскликнул молодой император, стоя на краю утеса и выжимая промокшие волосы.

Вода сверкала в свете звезд, далеко внизу шумел прибой.

Фиро прибыл сюда на спине крубена, обнимая свою возлюбленную: лицо его омывали соленые брызги, а перед глазами вздымался одинокий бивень повелителя морей, властно прокладывающего себе путь сквозь волны.

Дзен-Кара рассмеялась исполненным чистой радости смехом.

– Я тоже испытала это впервые. Но если честно, то мне кажется, что ездить на крубенах почти так же весело, как кататься на волнах. Обожаю это развлечение!

– Тебе нужно научить меня.

– А разве у тебя есть время учиться?

– Вот погоди, победим льуку, я приеду на Тан-Адю с целым флотом кораблей, нагруженных дарами, и попрошу у родителей твоей руки. Тогда у нас будет сколько угодно времени, чтобы кататься на волнах и путешествовать по Островам на крубенах. Ты скажешь мне «да»?

Девушка улыбнулась:

– Сомневаюсь, что у нас появится второй шанс прокатиться на крубенах. Чешуйчатые киты не приходят всякий раз, когда нам заблагорассудится позвать их. Они вмешиваются в дела смертных исключительно по своему хотению. – Она намеренно уклонилась от прямого ответа.

– Они наверняка послушают будущую императрицу Дара, – сказал Фиро. – Ты ведь знаешь, что существует особая связь между крубенами и Домом Одуванчика? Крубены со мной согласны. Прошу, стань членом моей семьи.

Дзен-Кара не была уверена, что хочет стать частью Дома Одуванчика. Дворцовые интриги, придворные партии, постоянные заговоры – рассказы Фиро о жизни в столице звучали не слишком привлекательно. Кроме того, нетрудно представить, с каким презрением станет смотреть знать на простую адюанку…

Словно бы прочитав мысли Дзен-Кары, Фиро заключил ее в объятия:

– Мы с тобой кардинально реформируем Пан, изгоним из него все старое и наполним столицу новым. Мой отец во время возвышения опирался на советы и помощь моей матери, но у меня никогда не было никого, с кем мое сердце пело бы дуэтом, пока я не встретил тебя. Благодаря тебе я прокатился верхом на спине крубена, как некогда мой отец. Разве есть сомнения, что мы вместе способны достичь даже большего, чем удалось моим родителям?

Дзен-Кара поцеловала его, не до конца еще веря в будущее, которое он так уверенно обрисовал. Но ей не хотелось, чтобы сомнения омрачили момент такой близости. Фиро тихонечко отстранился, взял девушку за плечи и развернул лицом к середине залива:

– Я составил для тебя шараду-логограмму… Посмотри вон туда. Рискнешь высказать догадку?

Дзен-Кара заметила озорной блеск в его глазах и посмотрела, куда он указывал. Последний гаринафин, более робкий, чем другие, только-только взлетел с крубена. Крылья у него затекли за время долгого плавания, и он едва сумел подняться до вершины утеса, прежде чем сел, скорее даже, почти рухнул в густые джунгли. Воздух наполнили крики перепуганных обезьян, сон которых оказался нарушен. Внизу крубен, освободившись от ноши, выбросил вверх фонтан брызг, прежде чем уйти под воду.

Ответ пришел ей на ум почти сразу. Обозначающая в классическом ано логограмма «прекрасный» состояла из двух частей: «перо» наверху и «рыба» внизу. Этимология ее была довольно туманной, но большинство ученых считали, что логограмма эта берет начало от обычая древних ано носить головной убор из перьев и украшения из рыбьей чешуи, чтобы придать очарование своей наружности.

Но столь прозаическое объяснение языковедов не могло удовлетворить потребность людей в романтике. И потому народная этимология цвела пышным цветом. Самый яркий тому пример являл уцелевший отрывок из стихотворения поэтессы Сузарэ, превозносящей свою легендарную возлюбленную, Джито Белые Рукава:

Гусь дикий падает, твоей красотою сражен.

Карп золотой на дно опускается, сияньем твоим ослеплен.

Не важно, сколько раз Фиро говорил Дзен-Каре, что она прекрасна, ей нравилось это слышать. Покраснев, девушка возразила ему – наполовину в шутку, наполовину всерьез:

– Пусть гаринафин и летает, но перьев у него нет, и он не птица. Хотя крубен и плавает, но это не рыба. Кое-какие логограммы вам, сиятельный император Дара, может, и известны, а вот биологию явно следует подучить.

Фиро затряс головой, как погремушкой:

– Ты даже не приблизилась к верному ответу на загадку. Слово, которое я имел в виду, вовсе не «прекрасная».

Щеки у Дзен-Кары стали пунцовыми, как жареное таро.

– Что?! – Она гневно воззрилась на него. – Я не угадала?

Нимало не смутившись, Фиро тряхнул головой, как учитель-моралист, объясняющий некое сложное философское понятие:

– Джито Белые Рукава считалась прекрасной, потому что дикий гусь забыл, как летать, и упал, увидев ее, а прекраснейшая из рыб нырнула поглубже, устыдившись показаться дурнушкой рядом с красавицей. Однако все это явно не подходит к тебе…

Дзен-Кара не поверила своим ушам:

– Вот так заявление! Ты и в самом деле…

Но Фиро перебил ее:

– Ты, зеркало моей души, перещеголяла легендарную Джито Белые Рукава, ибо заставила упасть с неба гаринафина и пристыдила крубена. Способно ли простое слово «прекрасная» достойным образом описать подобные деяния? Разумеется, нет! Более подходящим вариантом было бы «прекраумилительная» или «притягательно-экстравагантная», а быть может, «тысячекратрасчудесная». Но таких логограмм в классическом ано не существует. И тогда я решил придумать новый алфавит… Ой!.. За что же ты меня бьешь?

Дзен-Кара игриво стукнула его еще пару раз, а потом поцеловала.

Гаринафины в джунглях поворачивали длинные шеи, привлеченные их смехом.

– Вот, погляди! Дзоми считает, что именно здесь льуку обнаружили источник тольусы! – прокричал Фиро, перекрывая шум ветра и указывая на жилу отвердевшей лавы на вершине утеса, похожую на шрам, прорезавший густые джунгли.

Он направил юную Гинки в пике, чтобы низко пролететь над этим местом.

Сидящая позади Дзен-Кара невольно крепче ухватила его за талию. Борясь с пугающим ощущением падения, от которого сердце так и норовило выпрыгнуть наружу, девушка держала глаза открытыми, упиваясь головокружительным чудом полета. Во время учебы в Дара она летала однажды на воздушном корабле – мастер Тату наняла его, чтобы весной покатать своих учениц над заливом Затин. Но чувство свободы и трепета, которое она испытывала от езды на гаринафине теперь, превосходило тот опыт в тысячи раз.

– Держись крепче! – крикнул Фиро. – Сейчас я покажу тебе кое-что веселенькое!

Приложив узкий раструб рупора к основанию шеи Гинки, он отдал некую команду. Молодая гаринафиниха захлопала крыльями, резко набирая высоту до тех пор, пока не полетела ровно, но при этом продолжала выгибать спину, отчего начала заваливаться назад.

– О боги! – взвизгнула Дзен-Кара.

Она изо всех сил обхватила Фиро и уткнулась лицом ему в спину.

Некая сила вжала ее тело в седло, когда гаринафиниха, продолжая махать крыльями, зависла вниз головой, а потом пошла на спуск, снова выровнявшись и описав таким образом полную петлю.

– Давай повторим! – со смехом предложил Фиро. – Но только теперь держи глаза открытыми!

Раз за разом Фиро проводил Гинки через серию фигур высшего пилотажа: внутренняя «петля», внешняя «петля», подъем по спирали «улитки», снижение «штопором», разворот-«бочка», скольжение по «ободу сосуда», двойной «пучок-свиток», тройной «пучок-свиток», «поцелуй Тутутики», «выпад Фитовэо»…

Постепенно Дзен-Кара перестала испуганно визжать и начала наслаждаться происходящим. Небо и земля, джунгли и море – все это потеряло четкие контуры, став только цветными пятнами в бесконечной, вращающейся, вечно меняющейся сфере вселенной, центром которой являлись они с Фиро. Девушка не могла подобрать слов, чтобы выразить свой восторг. Впервые ей показалось, что в импровизированном словаре Фиро есть свои преимущества.

Почувствовав, что юная гаринафиниха устает, наездник повел ее на снижение. Дзен-Кара вздохнула.

– Даже у богов нет столь бесподобных развлечений, – сказала она, приложив губы к уху Фиро. – А ты делаешь это постоянно!

– Нет, сегодня особенный день, – возразил Фиро. – Это в тысячу раз лучше, чем любой полет, в который я отправлялся прежде.

Дзен-Кара улыбнулась. «Потому что я здесь».

– Если все твои наездники такие же умелые, то разбить льуку не составит труда, – заметила она, посерьезнев.

Молодой человек покачал головой:

– Поговорим об этом, когда приземлимся.

Он направил гаринафина обратно к лагерю в джунглях и помог Дзен-Каре спешиться, используя рогатую голову Гинки в качестве подъемника. На прощание Фиро ласково похлопал Гинки по щеке. Конюхи забегали, неся зверю еду и воду и снимая седло, а Фиро тем временем повел Дзен-Кару прогуляться.

Когда он снова заговорил, голос его звучал серьезно:

– Офлуро и госпожа Сока сказали мне без обиняков, что у меня и моих всадников нет шансов против льуку.

– Но почему?

Фиро методично объяснил, что вылупившиеся из привезенных Таквалом яиц гаринафины Дара, даже самые старшие из них, все еще слишком юны, чтобы считаться настоящими бойцами. Взрослые гаринафины льуку просто-напросто задавят их массой, силой и боевым опытом. Более того, хотя он и считается самым умелым наездником в Дара, продемонстрированные им сейчас фигуры высшего пилотажа льуку рассматривают как детскую забаву. Несмотря на постоянные тренировки, настоящего боевого опыта у животных нет. А потому Фиро и его скакуны-молокососы в прямом бою будут без труда уничтожены ветеранами льуку.

– Тогда зачем же ты идешь на такой риск? – спросила Дзен-Кара. – Почему бы не подождать, когда вы станете сильнее?

– Потому что льуку тоже станут сильнее, стоит только проходу в Стене Бурь в очередной раз открыться. Императрица Джиа уверена, что подкрепления не будет, но откуда ей знать грядущее? Даже без подкреплений множество молодых гаринафинов льуку вырастут и станут первоклассными боевыми зверями. Нельзя достичь победы, только выжидая и молясь. Каждый минувший день – это еще один день, когда люди Неосвобожденного Дара страдают и умирают. Они не могут ждать.

– Но если ты считаешь, что выходить на бой против такого врага равносильно самоубийству…

– Неправда, я этого не говорил. Существуют способы компенсировать разницу в умении и силе. Гин Мадзоти никогда не была сильнейшей на поле боя, но побеждала, идя на обдуманный риск и полагаясь на помощь мудрых советников. Я поступлю точно так же.

Да вот только Дзен-Кару эти слова не убедили. Той ночью в Димуши Фиро пошел на риск, связавшись с шайкой контрабандистов, и это могло стоить ему жизни, не проходи она мимо. Его уверенность в себе и товарищах заслуживала похвалы, но одной лишь уверенности мало.

– В истории человечества случаются приливы и отливы, ну прямо как в вечном океане, – продолжил Фиро. – Не могу сказать в точности, как именно это произойдет, но вскоре общественное мнение в Дара переменится в пользу войны против льуку: образно выражаясь, поднимется очередная волна. Если я не воспользуюсь этой возможностью и не извлеку из нее все, что только можно, прилив пойдет на убыль, и тогда уже жители Неосвобожденного Дара будут обречены на тьму без малейшего проблеска надежды. Ты говорила, что крубены не повинуются призыву и мы можем прокатиться на них, лишь когда они сами того пожелают. То же самое и с войной. Судьба не дает нам сражаться, когда мы хотим, а потому следует брать меч и нырять в волну, пока она достаточно высока.

Дзен-Кара не стала разубеждать его. Чего стоит один роман против судьбы целого народа? Если она любит Фиро, то не должна пытаться его менять.

– Завтра я поеду обратно в Димуши, – объявила девушка. – Я не смогу помочь тебе, оставаясь тут.

– Дожидайся меня там, – попросил он.

Она покачала головой:

– У меня есть своя миссия, которую следует выполнить.

Дзен-Кара думала о предстоявших ей самой битвах: нужно убедить старейшин и вождей Тан-Адю поддержать ее возражения против политики вождя Кайзена, который ограничивает отъезд молодежи в Дара для учебы; организовать изгнанников-адюан в Дара в сообщество, способное стать мостиком между Тан-Адю и другими островами; доработать новый алфавит, чтобы ее народ обрел способ войти в литературу, не утратив при этом сокровищ устного предания; укрепить своих соотечественников в мысли, что они могут принять перемены, которые грядут вместе с ученостью из Дара, и не опасаться при этом перестать быть адюанами…

– Я и сама не знаю, где буду, – пояснила Дзен-Кара. – Разыщи меня, когда одержишь победу. Мир велик, а море безбрежно, но два бьющихся в унисон сердца всегда найдут друг друга.

Фиро не пытался отговорить ее, и Дзен-Кара с самого начала знала, что он не станет этого делать, что он ни в коем случае не будет давить на нее. Это было еще одно достоинство, за которое она его любила.

– Обещаю, что, когда эта война закончится, – проговорил Фиро, – я отдам тебе свой меч и не стану искать битв в одиночку.

Они обнялись и прислушались к дуэту своих сердец, бьющихся под аккомпанемент несмолкающего хора приливов.

Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

«В гонке не всегда побеждает быстрейший, а в битве – сильнейший».

Этот ставший пословицей афоризм Гегемона, подобно множеству иных, толковали по-разному. Одни видели в нем крик отчаяния, другие – циничное оправдание бесчестных поступков. Но для Фиро, молодого императора, он служил источником вдохновения.

Знаете, чем закончилась история про Дофино – разбойника, который ни разу не управлял колесницей и тем не менее осмелился бросить вызов королю Гана?

Утром того дня, когда должна была состояться гонка, Дофино пришел к королю и заявил, что ему необходимо научиться хотя бы азам езды. В конечном счете, заметил он, королю и самому интереснее будет одержать верх в честном состязании, нежели победить соперника, не знающего даже, как тронуть с места и остановить повозку.

Король с охотой согласился. Он велел приготовить лучшую свою упряжку, самую легкую колесницу и позвать самого искусного возницу. Поскольку на гоночных колесницах места для пассажиров не предусмотрены, король и Дофино забрались сзади и ухватились за ремни, привязанные к спинке сиденья возницы.

– Я пока еще не очень готов к ристалищу, – сказал Дофино. – Может, попробуем сначала на какой-нибудь деревенской дороге?

И вот король велел вознице отвезти их в сельскую местность, показав Дофино, как управлять лошадьми, чтобы прибавлять и убавлять ход, как делать резкие повороты и ускоряться на них.

Через час этих маневров Дофино указал на крутой холм неподалеку:

– Хотя слава о твоих конях разносится, подобно грому, по всему Дара, мне не верится, что они способны одолеть тот подъем. Не хотелось бы мне выходить на состязание против слабых лошадей.

Посмеявшись над таким невежеством, король велел вознице рассеять подозрения Дофино. Лошади взлетели на холм со скоростью своры охотничьих собак. Пока они отдувались после бега, Дофино указал на сеть переплетающихся коровьих троп у подножия холма.

– Хотя маневренность твоей колесницы воспета поэтами всех Островов, мне что-то не верится, что она способна совершать столь крутые виражи. Не хотелось бы мне выходить на состязание против столь неповоротливой повозки.

И опять король посмеялся над деревенщиной и приказал вознице рассеять сомнения Дофино. Возница провел колесницу по лабиринту троп, поворачивая туда и сюда с проворством угря, скользящего над коралловым рифом.

Колеса повозки еще стенали от этих маневров, а Дофино уже указал на яблоневый сад вдалеке:

– Хотя рассказы о мастерстве твоих возниц передаются из уст в уста среди жителей Гана, мне эта молва кажется раздутой. Не хотелось бы мне выходить на состязание против того, кто недостаточно умел. Как думаешь, сумеет ли твой возница проехать через тот сад, по очереди огибая деревья и сбивая с каждого из них кнутом по яблоку, не повредив при этом кожицы?

В третий раз посмеялся король над дерзким разбойником и приказал вознице принять вызов, который бросил ему Дофино. Движимый желанием отличиться и боясь разочаровать государя, возница до предела собрался и, действуя кончиком кнута, как слон хоботом, сложил к ногам повелителя дюжины сорванных яблок.

– Я убедился, что и впрямь имею дело с достойным соперником, – заявил Дофино. – Теперь давай состязаться.

Однако лошади короля устали после того, как целый день взбирались на холм и носились по лабиринтам; колесница скрипела и шаталась после резких виражей; возница начал гонку, стерев ладони в кровь, да к тому же ему было трудно сосредоточиться после всех этих напряженных манипуляций с яблоками. И в результате купленные на ближайшем рынке клячи Дофино, запряженные в телегу золотаря, с легкостью пересекли финишную черту первыми.

Пристыженный король Гана вынужден был сдержать свое обещание и пожаловать Дофино и его бандитам город. Почувствовав себя намного более сильным и уверенным, Дофино продолжал терроризировать королей Тиро и зачастую сиживал перед ними в позе такридо, пока торговался о выкупе. Правда, ходили слухи, что он щедро подавал милостыню беднякам, и многие легенды прославляли этого человека как благородного разбойника. Даже Кон Фиджи, у которого Дофино был какое-то время учеником, несколько раз упоминал в своих книгах про подвиги короля бандитов.

Опираясь на пример Дофино, Фиро пришел к выводу, что одолеть более быстрого, сильного и опытного противника можно, только если придерживать своих гаринафинов до последнего момента. Прежде ему следует хорошенько измотать льуку, сбить их с толку, отвлечь, смутить, издергать, озадачить и удивить… И лишь потом нанести решительный удар.

Хотя воздушным кораблям отводилась всего-навсего роль приманки, не более того, однако молодой император вовсе не планировал приносить их в жертву. Неожиданная атака Гозтан при помощи лучников вынудила его пустить гаринафинов в ход раньше, чем ожидалось.

Так или иначе, у него имелось преимущество: тогда как всадники и звери льуку устали, сражаясь целый день с непривычным оружием, его собственная воздушная кавалерия была свежей и полной сил. Фиро надеялся, что этого окажется достаточно.

Сказитель из какого-нибудь чайного дома в Дара, присутствуй он в тот исторический день на острове Полумесяца, наверняка поведал бы о схватке гаринафинов в таких приблизительно словах:

Вот удары могучие крыл-парусов сотрясают закатное небо, Вид этот больше вселяет испуга, чем флот легендарный Мэташи. Плещутся жгучие струи в украшенной звездами бездне, В схватке, отчаянной более, нежели в рознью придворной пропитанном Пане, Звери крылатые, брызжа огнем, состязаются насмерть. Сколь устрашающе выглядят те, что в блестящих доспехах, Опыт в боях многократных они обрели смертоносный. Против демонов этих ужасных юнцы выступают: Жаждою славы они одержимы, а посему не боятся нисколько. Когти царапают когти, крыло бьет крыло, Ну а хвосты же по главам, рогами увенчанным, хлещут. Великая Кана робеет пред этим жестоким убийством, А Фитовэо бледнеет от пиршества крови. И пожирает плоть пламя, а копья огня оставляют жестокие раны. Сам Гегемон прослезился бы, слыша болезные стоны. Маршал бы дрогнула даже от этих исполненных ужаса криков. На волоске повисает судьба Островов разделенных, Будущность общего Дара стоит под сомненьем. Верх ли возьмут Танванаки ужасные твари? Иль флот живой Монадэту достигнет мечты воплощенья?

По мере того как солнце неспешно скрывалось за горами острова Полумесяца, в сумеречном небе одна за другой загорались звезды, как если бы множество космических зрителей пришли наблюдать за кровавой и отчаянной битвой, не имевшей аналогов в хрониках Дара.

После потерь, понесенных при атаке на имперские воздушные корабли, у льуку осталось тридцать шесть гаринафинов: в большинстве своем это были взрослые звери в самом расцвете сил. Отряд дара насчитывал пятьдесят голов, но это были совсем молодые и необстрелянные скакуны, как, впрочем, и их всадники.

Оправившись от первоначального потрясения при виде гаринафинов, которыми, как выяснилось, располагала армия Дара, Гозтан быстро отдала один за другим три приказа. Во-первых, снять со всех крылатых скакунов доспехи. Во-вторых, гаринафинам с зажигательными стрелами приземлиться, дабы сменить туземных лучников на обеспеченные традиционным оружием команды льуку. В-третьих, сформировать защитный купол над городами-кораблями.

Доспехи, предохранявшие гаринафинов от стрел лучников-дара и шелкокрапинных болтов, делали их слишком тяжелыми и неповоротливыми в схватке с проворными противниками. Да и к тому же непросто почти целый день оставаться в воздухе закованными в металлические доспехи – теперь звери вздохнут свободнее.

Туземные лучники тоже были скорее помехой, чем подспорьем в хаотичной и скоротечной схватке, когда гаринафин сражался против гаринафина. Поскольку Гозтан даже и вообразить не могла, что в Дара появятся свои крылатые звери, лучников готовили только к борьбе с тихоходными воздушными кораблями. Честно говоря, наездники из них были настолько скверные, что на время атаки на корабли их привязывали к сетям на спине животных – и это притом, что полет проходил по ровной траектории.

Ну и, разумеется, избавляясь от доспехов туземного образца и возвращаясь к традиционным экипажам из льуку, Гозтан рассчитывала затушить зреющее среди войск недовольство и компенсировать свою ошибку: она явно поторопилась ввести в бой всех своих огнедышащих зверей.

Последний приказ Гозтан – сформировать защитный купол над городами-кораблями – свидетельствовал о том, что она разгадала замысел Фиро. Подобно стреле на излете, гаринафиний отряд льуку растратил основной запал подъемной силы. Сейчас главной задачей было защитить города-корабли. Уставшие и утратившие численное превосходство, оказавшиеся в меньшинстве льуку теперь должны были полагаться на опыт и хитрость, а не на грубую силу. И неслучайно Гозтан, в чьем распоряжении оставалось не слишком много гаринафинов, подняла лишь половину их, чтобы патрулировать небо над городами-кораблями. Скакунам предписывалось двигаться короткими отрезками, сберегая газ, и делать вылазки только при опасном приближении гаринафинов дара. Когда патрульный отряд уставал, его сменял резервный.

Животным и всадникам, отдыхающим на палубах кораблей, раздали тольусу. Гозтан прекрасно понимала, что по-хорошему запасы тольусы следовало бы попридержать, но у нее не было выбора. Священные ягоды приносили облегчение от ран и придавали сил крылатым скакунам и их наездникам, вызывая всплеск бодрости, пусть и ценой последующего вреда здоровью.

Фиро очень тяжело пережил уничтожение воздушных кораблей и гибель Тана Каруконо. Старый адмирал был ему как второй отец, и император дал зарок отомстить за смерть этого человека, как и за смерть множества воздухоплавателей, жестоко убитых льуку и их вероломными сообщниками из числа туземцев.

– В атаку! В атаку! – закричал он, велев сигнальщикам дуть в костяные трубы.

Ничего ему сейчас так не хотелось, как самому подняться в воздух, лично возглавить удар, подобно не знающему удержу Гегемону на Волчьей Лапе. Но Пума Йему и Тан Каруконо, вероятно предвидя подобный порыв, заставили Фиро перед боем поклясться памятью матери, что он не подвергнет свою жизнь такой опасности.

– Следуй плану, – сказал ему Тан в то утро, перед взлетом отвлекающего отряда воздушных кораблей. – Не важно, какой оборот примет битва, ты ни в коем случае не должен идти сегодня в бой.

– Но почему? Я ведь лучший из наших наездников.

– Это не имеет значения. Твой отец всегда доверял генералам, которые честно исполняли свою работу, и прислушивался к их советам. Неужели ты настолько низкого о нас мнения, что даже не допускаешь, будто в сражении можно победить и без твоего личного участия? Обещаешь, что будешь нас слушаться?

Фиро с неохотой согласился.

Как же он теперь сожалел о своем решении! «Следуй плану…» Нельзя забывать, что даже самый тщательно продуманный план боя не может быть в точности выполнен при встрече с врагом.

Снова и снова требовал молодой император от своих всадников бить сильнее, лететь быстрее, прорываться через оборонительный периметр льуку.

Гин Мадзоти всегда предостерегала полководцев от принятия на поле боя решений, продиктованных эмоциями. Окажись маршал сейчас здесь, она бы наверняка печально вздохнула, видя, как стремление к мести толкнуло Фиро на грубейшую тактическую ошибку. Вместо того чтобы и дальше изматывать врага, полагаясь на превосходство своих гаринафинов в численности, подвижности и присущей молодняку выносливости, он возжелал быстрой победы и тем самым продемонстрировал врагам свое уязвимое место.

В точности как Фиро до этого изматывал льуку при помощи отвлекающих воздушных кораблей, так и Гозтан требовалось теперь истощить силы гаринафинов дара, налетевших на ее оборонительные порядки, подобно свирепому урагану.

Нахмурившись, она приказала воздушным кораблям, до этого державшимся в стороне в качестве дозорных, вступить в бой. Служившие на них туземцы из вспомогательных войск, лишенные возможности пользоваться луками и стрелами, не могли причинить серьезного вреда подвижным гаринафинам. Делалось это намеренно, так как льуку постоянно жили в страхе, что местные поднимут мятеж. Тем не менее Гозтан велела им усилить оборонительные порядки вокруг городов-кораблей.

Понуждаемые угрозой расправиться в случае неповиновения с их семьями в Укьу-Тааса, команды воздушных кораблей на веслах повели свои суда в самый водоворот боя. Тех, кто сопротивлялся, быстро убедили их товарищи по несчастью. Любовь, поставленная на службу извращенным и безжалостным умам, способна сковать лучше любых кандалов.

Всадники Фиро обрушились на воздушные корабли с яростью не меньшей, если даже не большей, чем на гаринафинов льуку. Вполне естественно ненавидеть предателя сильнее, чем врага, и возмущенные наездники-дара горели желанием отомстить за друзей, погибших недавно от зажигательных стрел своих же соплеменников. Они отказывались понимать, почему эти местные, тоже уроженцы Дара, воюют на стороне неприятеля.

Воздушные корабли, вооруженные только смоляными бомбами, оказались практически беззащитны. Наездники-дара, чьи сердца были преисполнены холодной решимости и жгучего гнева, без труда разделались с тихоходными судами льуку. Огненные языки, когти и зубы – все пошло в ход, и спустя всего лишь четверть часа вспомогательные туземные войска посыпались в море, как пельмени в кастрюлю, а в небе над ними распадались на части их корабли.

На лице Гозтан проступила гримаса отвращения. Кутанрово как раз и собиралась использовать эти войска в качестве живого щита. Да, принесение в жертву воздушных кораблей дало Гозтан немного времени и позволило оценить степень подготовки всадников Фиро, но оправдание своего поступка военной необходимостью не делало его менее горьким.

«Быть может, я не меньшее чудовище, чем Кутанрово.

Но сомнения – это роскошь, доступная только тем, кто остался в живых».

После нападения на воздушные корабли стало ясно, что наездники-дара не искушены в ведении гаринафиньей войны. Даже в атаке на столь беззащитную цель команды слабо координировали свои действия, плохо держали строй и не оказывали взаимной поддержки. Ярость и жажда мести только усугубили эти изъяны.

Не одна Гозтан это заметила. Опираясь на инстинкт, выработанный за долгие годы непрестанных войн, всадники-льуку без слов договорились между собой, как строить воздушные капканы.

Притворяясь раненым, какой-нибудь из гаринафинов льуку обращался в бегство. Несколько крылатых скакунов дара устремлялись в открывшуюся брешь, думая только о погоне, но оказывались под перекрестным огнем нескольких зверей льуку, испепелявших экипажи дара языками пламени.

Другой гаринафин льуку летел над самой поверхностью моря, как будто настолько уставший, что едва уже мог оставаться в воздухе. Стремясь воспользоваться преимуществом, гаринафин дара падал на него сверху, норовя загнать утомленного противника в воду. Но в последний момент хитрый зверь льуку переворачивался, острыми когтями рвал преследователя и уходил в сторону, когда его искалеченный соперник врезался в море и тонул, бессильно хлопая по волнам искалеченными крыльями.

Раз за разом опытные наездники-льуку заставляли своих проверенных скакунов выполнять маневры, казавшиеся попросту невозможными: они совершали резкие пируэты, позволяющие гаринафину искупать преследователей в огне; в самое последнее мгновение отклонялись в сторону, и в результате противник врезался в утесы на берегу залива; неожиданно резко взмывали вверх, отчего гаринафин дара проскакивал снизу, а на его растерявшуюся команду обрушивался шквал камней и костяных копий…

Пока гаринафины поливали друг друга огнем и рвали когтями и зубами, кружились, пикировали и закладывали виражи, всадники карабкались по растянутым на скакунах сетям, чтобы найти укрытие или нанести удар: при помощи пращи или копья (в случае льуку) или при помощи арбалета и кислотных бомб (в случае дара). Иногда, когда два гаринафина, сцепившись лапами и крыльями, превращались в копошащуюся массу, наездники перепрыгивали через разделяющую туши пропасть, идя на абордаж. Начиналась жестокая сверх всякой меры схватка: мечи и дубинки поднимались и падали, а отрубленные руки и выбитые мозги сыпались на палубы городов-кораблей.

Пока наверху свирепствовала битва, воины-льуку на кораблях тоже не сидели без дела.

Вопреки выводам некоторых военных аналитиков дара, сделанным в первые дни столкновений с льуку, сухопутные части не были абсолютно бессильны против нападения гаринафинов. За долгие века развития тактики использования гаринафинов степные народы создали целый арсенал приемов, применявшихся в случаях, когда на защиту своих крылатых зверей полагаться не приходилось. Опираясь на преимущества местности или на привычки животных, хорошо подготовленные пехотинцы были способны отразить нападение гаринафинов, а то и перебить их.

Сейчас наро и кулеки на палубах использовали некоторые из этих приемов. Часть воинов стреляла из рогаток, метя в уязвимые глаза гаринафинов, когда те оказывались в зоне досягаемости; другие обливались водой, забирались на мачты и старались запрыгнуть на зверей, снижающихся, чтобы обдать пламенем корабли. Наро-вотаны организовали многочисленные команды для тушения пожаров, повсеместно возникающих на деревянных судах, пока свои и вражеские гаринафины боролись за господство в воздухе.

Кое-кто из наиболее сообразительных льуку применил старый, но весьма действенный трюк. Дуя особым образом в костяной горн, можно было извлечь звуки, очень похожие на зов новорожденного детеныша. В точности как раздавшийся поблизости плач ребенка неизменно отвлекает взрослых людей, так и жалобные крики младенцев-гаринафинов вызывают у старых и молодых особей почти непреодолимое желание прийти на помощь.

В то время как в профессиональных армиях льуку и агонов гаринафинов специально учили не поддаваться на этот фокус, для боевых скакунов Фиро он оказался совершенно новым. Отчасти причиной было то, что Фиро полностью полагался на Офлуро в качестве наставника. Перебежчик поклялся научить молодого императора летать на гаринафинах, не раскрывая при этом военных тайн Укьу-Тааса, связав тем самым Фиро. Для Офлуро стандартный набор фигур высшего пилотажа был частью умений любого наездника гаринафинов, но приемы борьбы пехотинцев против крылатых зверей рассматривались им как «недостойные уловки». В результате гаринафины дара оказались совершенно беззащитны перед обманом.

И вот множество воинов-льуку принялись терзать зверей Фиро ложными призывами. Неопытные скакуны вообразили, будто неподалеку пытают беззащитных малышей. Не слушая приказов наездников, они сломя голову полетели к городам-кораблям, ища источник звуков. А когда наконец обнаружили его, то вместо гнезд с жалобно верещащими малышами их встретил целый град копий, камней, выпускаемых из рогаток, и мешочков с едким ядом скорпионов. Ослепленные гаринафины метались и били крыльями, угрожая как чужим, так и своим.

Безлунная ночь.

Повсюду царят хаос и смятение. Небо над городами-кораблями представляет собой круговерть порванных крыльев и обугленных костей, временами во вспышках пламени видны полные ужаса и жажды крови глаза противников.

Не поднялась буря, служившая эхом недовольства богов, не появилось никаких предзнаменований, выражающих высшую волю. В конечном итоге то были жизнь и смерть, а не перевспоминание сказителя из чайного дома. Наверное, даже боги были слишком поражены разыгравшейся дикой сценой, дабы что-нибудь предпринять.

Поспешный и необдуманный натиск Фиро дорого ему обошелся. Несмотря на то что его гаринафины были бодрыми и свежими, а силы Гозтан сражались большую часть дня, всадники-дара не могли сравниться со своими соперниками-льуку. Один за другим молодые скакуны падали с неба, унося с собой обожженные тела погибших воинов. Теперь у дара осталось всего восемнадцать гаринафинов против двадцати пяти у льуку. В поглощающей все тьме, где приходится полагаться скорее на слух и интуицию, чем на зрение, неопытным гаринафинам дара предстояло оказаться в еще более невыгодной ситуации.

Улыбка наконец появилась на усталом и угрюмом лице Гозтан. Хотя в самом начале битвы неприятель и превосходил их числом и силой, сейчас она стояла на пороге победы. Быть может, пресловутый дух льуку, о котором так часто говорила Кутанрово, все-таки чего-то да стоит.

Короткие возгласы труб с острова Полумесяца сообщили ей все, что нужно знать. Гаринафины дара потеряли мужество, и теперь их отзывают на землю.

Гозтан заколебалась. Следует ли отдать воинам приказ вести погоню и уничтожить последнюю надежду туземных сил вторжения? Или же лучше проявить осторожность и закрепить победу, отозвав своих гаринафинов? Скакуны, сражавшиеся весь день и значительную часть ночи, уже находились на грани полного изнеможения. Еще не известно, как долго бы удалось Гозтан держать оборону, если бы враги не отступили.

Гаринафины дара развернулись, вышли из боя и резво замахали крыльями, улетая от городов-кораблей. Всадники-льуку в небе разразились торжествующим улюлюканьем, эхом ему вторил победный вой с городов-кораблей:

– Льуку кьо! Льуку кьо! Льуку кьо! Убивай их! Убивай их! Убивай их!

Остервенелые крики раскатывались над морем громовыми волнами, но Гозтан все еще колебалась. Она вглядывалась в лица ликующих воинов-льуку, которые небольшими группами собрались вокруг факелов, словно ночные мотыльки, роившиеся возле костров. Что-то здесь определенно было не так, но тану никак не удавалось определить источник своей тревоги.

Победа далась нелегко, и льуку пришлось заплатить высокую цену. Смрад опаленной плоти витал повсюду, палуба и рангоут стали скользкими от крови. Хотя у дара погибло много гаринафинов, Гозтан тоже потеряла половину своих животных, не говоря уже о всадниках, которым не суждено вновь увидеть Укьу-Тааса и свои семьи.

Так или иначе, Гозтан не могла избавиться от ощущения, что отступление врага было не столько вынужденным, сколько намеренным шагом.

«Что же я упускаю?»

И тут вдруг до нее дошло. За все время сражения она ни разу не увидела главного вражеского полководца – молодого императора Монадэту.

Гозтан повернулась к Ноде Ми:

– Ты говоришь, что Фиро всегда благоговел перед Гегемоном?

Нода Ми энергично кивнул, хотя в глазах у него читался страх: он не понимал, куда клонит Гозтан.

Разочарованные нерешительностью тана-гаринафина, многие наездники по своей воле устремились в погоню. Ими руководило стремление не только добить вражеских гаринафинов, но заодно истребить моряков и солдат дара-рааки, а также сжечь дотла базу дара.

Гозтан лихорадочно размышляла. Гегемон славился тем, что лично водил войска в бой, рискуя жизнью, чтобы вдохновить солдат. И наверняка Фиро не просто так не последовал сегодня примеру кумира и не оказался среди всадников. Это удивительное обстоятельство просто обязано было что-то означать.

Тем временем все крылатые звери – как убегающие прочь гаринафины дара, так и преследующие их гаринафины льуку – оказались за пределами неяркого света, который отбрасывали факелы на городах-кораблях. Теперь полет их можно было проследить только по смутным силуэтам крыльев в сиянии крохотных звезд. Силуэты эти приближались к берегу острова Полумесяца.

Гозтан вскинула руки и бешено замахала. Ей показалось, что она что-то слышит. Бурное ликование смолкло.

Где-то вдалеке раздался резкий свист. Он перемещался то к югу, то к северу. Нечто невидимое рыскало в темноте, словно хищный зверь, который вышел на охоту.

Глава 25

Окулиум

Тиро-Козо, более года тому назад

Комплекс длинных низких строений, угнездившихся в самом сердце долины, первоначально возводился как конюшни. Сразу по приезде в Тиро-Козо Фиро и его сподвижники долгие часы напролет практиковались в верховой езде, готовясь быть всадниками на других животных.

Когда юные гаринафины подросли достаточно, чтобы уже можно было формировать у них связь с наездником, необходимость содержать в долине большой контингент боевых лошадей отпала. Конюшенный комплекс оказался по большей части заброшен.

Но стоило лишь на тайной базе появиться Рати Йере, как она сразу же облюбовала конюшни. Здания были достаточно просторными и располагались на удалении от других частей лагеря – ну просто идеальная площадка для ее экспериментов. Именно здесь она изобретала и испытывала орнитоптеры и машины для их сборки и обучения.

Обычно в мастерских стоял деловитый гул. Рати набрала группу помощников из числа моряков и отставных солдат, страшащихся экзаменов школяров, кустарей, искателей приключений, уличных фокусников, прядильщиков шелка – словом, из мужчин и женщин, желающих понять, как устроена вселенная, и разделяющих мечту Фиро об объединенном Дара, свободном от диктата льуку. Выполняя чертежи и делая замеры, орудуя пилой, молотком и рубанком, увлеченно споря и распевая за работой песни, а по вечерам вместе выпивая и играя в игры, все эти люди сообща трудились, чтобы «взвесить рыбу» и проверить на практике идеи Рати Йеры.

Но сегодня в самом крупном из зданий комплекса царила непривычная тишина. Рати строго-настрого запретила кому-либо входить в это похожее на склад помещение без ее особого на то разрешения.

– Ну и что такого удивительного ты решила показать мне на этот раз? – с намеком на раздражение в голосе осведомился Фиро, входя вслед за коляской Рати Йеры в широкие ворота в конце здания.

На заднем плане маячила внушительная фигура Моты Кифи.

– Скоро увидите, ренга, – загадочно ответила Рати Йера и подмигнула Моте, который улыбнулся в ответ, но ничего не сказал.

Рати и Мота вытащили Фиро прямо с полигона. Он был не в духе: подготовка наездников гаринафинов продвигалась медленно и оставляла желать лучшего.

– Не думай, будто я про тебя позабыл, – обратился император к Моте. – Мы ведь несколько месяцев не виделись! Так что приготовься: сегодня будем всю ночь бороться и пить.

Мота, человек по натуре своей немногословный, только с сомнением вскинул брови.

– Ха! – продолжил Фиро. – Не будь так уверен в своей победе. Офлуро объяснил мне основы борьбы льуку. Сдается мне, нынче ты обнаружишь в моем лице куда более опасного соперника, чем в прошлый раз… Кстати, а что привело тебя сюда? Я думал, ты помогаешь Ароне со спектаклями.

– Види заменил меня: ему куда лучше удается сочинять либретто. Рати попросила меня помочь ей в…

– Ш-ш-ш! – Пожилая женщина приложила палец к губам. – Не испорти сюрприз!

Мота задержался, чтобы закрыть двери в конюшню. Окна вдоль стен длинного помещения были завешены, свет исходил только от шелкокрапинных ламп под самым потолком. Фиро огляделся и увидел, что по полу разложено множество каких-то завернутых в парусину длинных предметов, как узких, так и достаточно широких, некоторые из них были цилиндрической формы.

– Что это? – спросил император. – Какое-то новое оружие?

– Ну, не то чтобы совсем новое… – отозвалась Рати.

– Я же говорил, что мы не можем полагаться на то, что уже имеем. Необходимо искать новые пути, – сказал он. – Хороший полководец…

– Да-да. Хороший полководец никогда не ведет одну битву дважды. Я усвоила этот урок, ренга. Вы повторяли эти слова раз сто, не меньше, так что я уже затвердила их назубок. Эти предметы на полу – не главный экспонат, который я собираюсь вам продемонстрировать. Вернее, мы начнем не с них. – Рати указала на лежавший на столе рядом со стеной сверток длиной с Фиро, если тот выпрямится в полный рост. – Вот что я хотела показать в первую очередь. Это мой вам подарок, ренга.

Осторожно перешагивая через многочисленные свертки на полу, Фиро подошел к столу. И в нерешительности остановился.

– Ну же, разворачивайте! – подтолкнула его Рати.

Набрав в грудь побольше воздуха, Фиро обеими руками поднял пакет – тот оказался гораздо тяжелее, чем ожидалось, и император едва не выронил его. Подоспевший Мота стал помогать снимать обертку. Парусина разворачивалась слой за слоем, и сердце у Фиро заколотилось чаще.

Наконец обертку полностью удалили, и император обнаружил, что держит в руках гигантский меч.

Средняя часть клинка была отлита из бронзы, и именно этим объяснялся необычайно тяжелый для меча вес, но обе кромки сияли холодом и синевой, а волнистый узор указывал на тысячекратно выкованную сталь. Обе стороны лезвия покрывали искусно выгравированные логограммы. В льющемся сверху свете шелкокрапинной лампы Фиро прочел:

Пусть падает враг через каждые Десять шагов, что проходишь. Тысячу миль одолеть тебе нужно, Прежде чем новую сможешь тропу проторить.

Он перевернул клинок. И стал читать дальше:

Плачь не о том, что коротки дни, А о том, что без славы проходят они. Там, где сомненьям конец, зарождается храбрость. Пусть каждый день твой отныне днем станет сраженья…

Закончить ему не удалось. Фиро отвел взгляд, чтобы слезы не брызнули из глаз. У него в руках была легендарная На-ароэнна, Конец Сомнений, самое удивительное из творений мастера-оружейника Сумы Джи. Меч, принадлежавший сперва несравненному Мате Цзинду, Гегемону Дара, а затем Гин Мадзоти, величайшему тактику Островов.

– Знаю, ренга, вы говорили, что прошлое интересует вас только ради того, чтобы избегать ошибок, – произнесла Рати тоном ласковым, но торжественным. – Однако я знаю также и то, как восхищают вас те двое, что прежде владели этим мечом.

Фиро силился овладеть собой.

– Но как… где… он же был утрачен…

– Да вы никак позабыли о моей прежней профессии? – с гордостью в голосе осведомилась Рати, и глаза ее при этом лукаво блеснули.

Во время битвы в заливе Затин Гин Мадзоти погибла на охваченной пламенем палубе «Гордости Укьу», флагмана льуку. Ее обугленные останки были обнаружены и погребены близ Димуши, – это было самое близкое подобие родного очага для Гин, которая родилась в доме индиго и не знала отца.

А вот знаменитый меч На-ароэнна, которым маршал сражалась с пэкьу Тенрьо в той овеянной легендами битве, был утрачен.

Останки города-корабля и потопленных судов Дара покоились на дне залива, в подводном городе мертвых, где нашли приют тысячи душ воинов обеих сторон, сражавшихся в тот судьбоносный день. Единственными посетителями этого вечного прибежища павших были крабы, ползающие по поросшим ракушками бортам, да рыбы, заплывающие внутрь и выплывающие наружу через зияющие пробоины.

Но где есть гробницы, там всегда найдутся и расхитители гробниц, чьи навыки выходят далеко за пределы простого умения раскопать древнюю могилу.

Поиски действительно ценных древностей требуют хорошего знания истории (особенно той, о которой не пишут в книгах), географии, гидрологии, метеорологии, архитектуры и, разумеется, высокого уровня инженерии. Справедливости ради стоит заметить, что некоторые печально известные расхитители гробниц подчас заявляли, что многие методы науки, которую уважаемые ученые именуют археологией, были впервые изобретены и применены в их довольно сомнительном ремесле.

Немалая часть богатейших источников древностей находится не на суше, а в море. Места, где еще давным-давно произошли кораблекрушения, привлекают множество авантюристов, поскольку изобилуют всякого рода сокровищами, хотя найти их очень и очень непросто. Тут надо быть профессионалом. Только тот, кто в совершенстве изучил исторические торговые маршруты и навигационные записи, способен обнаружить место крушения. Но это еще только половина дела: требуется хорошенько пораскинуть мозгами и приложить массу усилий, чтобы найти, достать и сохранить утраченные артефакты.

Одним из новых проектов ветеранских обществ Моты было создание устной истории битвы в заливе Затин, заключавшееся в сборе как можно большего количества свидетельств очевидцев. Рати штудировала все записи, тщательно вычисляя и нанося на карту перемещения судов во время битвы, пока не пришла к выводу, что точно знает, где затонула «Гордость Укьу», флагман флота льуку. С целью обнаружить останки корабля и поднять с них все, что удастся найти, она попросила Моту организовать секретную экспедицию, призвав на помощь членов шайки расхитителей гробниц, к которой сама некогда принадлежала.

Экспедиция Моты, замаскированная под рыбачью шаланду с командой ныряльщиков за жемчугом, провела в указанном Рати районе несколько недель, систематически прочесывая разбитое на квадраты морское дно. При помощи магнитов и тралов им в конце концов удалось найти затонувшую «Гордость Укьу». Затем искатели задействовали подводные колокола и механических дельфинов – последних сконструировали по образцу механических крубенов, но только они были меньше размером и их буксировали за судном – и подняли множество предметов – как с самого флагмана, так и со дна вокруг него.

Среди множества сокровищ обнаружилась также и На-ароэнна, хотя Рати поначалу и не намеревалась ее искать.

Прошло какое-то время, прежде чем Фиро, потерявший дар речи, смог заговорить снова:

– Этот меч не похож на оружие, пролежавшее десять лет в соленой воде.

– Клинок был в весьма скверном состоянии, когда Мота его обнаружил, – ответила Рати. – Но бережная очистка купоросным маслом и шлифовка чешуйками панголина вернули ему былой блеск. Снятие слоя ржавчины обновляет старую вещь, подобно тому как змея возрождается заново, сбрасывая кожу.

Фиро поразмыслил над словами своего главного инженера, гадая, уж не тонкий ли это намек на то, что ему следует больше ценить традиции.

– Спасибо, мастер Йера, – поблагодарил он. – Обретение этого могучего клинка определенно служит благим знамением от богов.

– Не берусь судить о воле богов, – промолвила Рати, – но знаю, что многие в Дара ждут того дня, когда кто-нибудь поднимет этот меч, дабы освободить несчастных, стонущих под игом рабства.

– Остается лишь надеяться, что я достоин такой чести, – сказал Фиро.

– В этом у меня нет сомнений, – заявил Мота.

Еще раз глубоко вздохнув, Фиро взял себя в руки и почтительно положил меч обратно на стол. После чего повернулся к другим сверткам на полу:

– А это что?

– Другие реликвии, поднятые с «Гордости Укьу» и найденные на дне вокруг нее.

Фиро и Мота неспешно обошли просторную комнату и развернули несколько свертков. В них обнаружился большой ассортимент оружия, как льуку, так и дара, а также фрагменты имперского воздушного судна «Шелкокрапинная стрела», совершившего аварийную посадку на палубу города-корабля.

– А еще мы нашли и подняли останки кое-кого из погибших, – печально произнес Мота. – Кости хранятся в порту Гинпена.

– Тела можно опознать? – спросил Фиро.

– Некоторые – да, опираясь на найденные при покойных личные вещи, – ответил Мота. – Но большинство, увы, идентифицировать нельзя. Не всегда даже ясно, кто из них льуку, а кто дара.

Взгляд Фиро затуманился, и Мота некоторое время уважительно помолчал. Тело Куни Гару не было обнаружено после битвы в заливе Затин, и экспедиция Моты в этом отношении, к сожалению, тоже не преуспела.

– Пусть останки тех, кого получится опознать, – заговорил наконец император, – отдадут родным, чтобы их могли похоронить рядом с предками. Сделайте памятные таблички, дабы почтить боевые заслуги погибших, и я лично вручу их семьям вместе с пенсией – деньги, продав еще часть моих драгоценностей и книг.

– Но… – Мота замялся.

Фиро понял, в чем загвоздка.

– Они все уже проданы? Ну что же… Тогда продайте вещи, которые я храню в память о родителях. Они наверняка это одобрят, даже с другого берега Реки-по-которой-ничто-не-плавает.

Мота кивнул и ничего не сказал. Хотя формально Фиро и носил титул императора, он не имел полномочий распоряжаться государственной казной, и императрица Джиа выделяла Тиро-Козо весьма скромный бюджет, которого едва хватало на прокорм гаринафинов. Прежде чем Арона начала собирать средства, ставя патриотические пьесы, Фиро поддерживал свой тайный лагерь за счет пожертвований старых соратников отца, таких как Пума Йему и Тан Каруконо. Кроме того, он потихоньку распродавал драгоценные камни и редкие книги из личной коллекции – по большей части то были подарки от знатных семей, желавших заручиться расположением его матери еще в ту пору, когда Джиа и Рисана соперничали между собой, пытаясь определить, чей сын взойдет на Трон Одуванчика после смерти императора Рагина. Фиро вел скромный образ жизни: он ел из одного котла с простыми солдатами и спал на точно таком же соломенном матрасе. Молодой император сам штопал свой боевой плащ и менял подошвы на башмаках. Он вместе с рабочими сгребал лопатой гаринафиний навоз и наряду с конюхами наполнял кормушки.

Однако имелось несколько драгоценностей, полученных Фиро по особым поводам от Куни и Рисаны, с которыми он отказывался расстаться из сентиментальных соображений. Вплоть до этого дня. Но сейчас молодой император даже не стал колебаться.

«Вот почему ты – вождь, за которым столь многие готовы последовать», – одобрительно подумал Мота.

– Что же до останков, которые опознать нельзя, похороните их в братской могиле на Императорском кладбище и увековечьте подвиг безымянных героев, поставив рядом памятную табличку с описанием битвы в заливе Затин, – продолжил Фиро.

– Но некоторые тела могут принадлежать льуку, – возразила Рати. – Включая самого пэкьу Тенрьо.

Фиро бросил вопросительный взгляд на Моту.

– Такое вполне вероятно, – подтвердил тот. – В данном случае ничего с уверенностью сказать нельзя. На-ароэнна лежала отдельно, в стороне от останков, но кости поблизости принадлежали множеству людей и были слишком перепутаны, чтобы разобраться.

– Лучше по ошибке воздать почести врагу, чем отказать в должном уважении тем, кто погиб ради Дара, – заключил Фиро. – К тому же даже льуку верили, что сражаются за правое дело. Некрасиво праздновать победу, унижая мертвых.

Мота снова кивнул. Это было просто невероятное решение – воздать почести останкам погибших, среди которых вполне может оказаться Тенрьо Роатан, в то время как тело Куни Гару до сих пор так и не найдено. Проявленное императором великодушие напомнило Моте истории про императора Рагина и Гегемона: оба они с уважением относились не только к своим солдатам, но также и к врагам.

Император продолжил изучение находок. Очень длинные свертки содержали громадных размеров шелкокрапинные болты, которыми стреляли из гигантских арбалетов, установленных на имперских воздушных кораблях. Снабженные алмазными наконечниками и несущие заряды пороха для фейерверков с детонаторами из банок Огэ, они сеяли ужас и смерть среди нападающих гаринафинов, так же как и шелкокрапинные копья. Некоторые из болтов казались совершенно целыми, хотя порох, без сомнения, давно уже испортился: они прошли мимо цели и, не принеся пользы, упали в море.

Фиро гладил оружие, представляя ужасную кровавую битву, очевидцем которой ему быть не довелось. Являясь в то время предполагаемым наследником Трона Одуванчика, он вынужден был оставаться подальше от опасности, в Пане.

– В теперешнем своем состоянии шелкокрапинные болты не представляют никакой практической ценности для военных нужд, – заметила Рати. – Тем паче что мы не располагаем кораблями, достаточно большими, чтобы стрелять этими болтами. Признаться, я организовала экспедицию ради алмазных наконечников. Вкупе с серебром, извлеченным из сделанных из гаринафиньих потрохов банок Огэ, которые несли воздушные корабли, мы можем выручить на черном рынке значительную сумму…

– Нет, – отрезал Фиро. – Нам не следует становиться расхитителями гробниц ради наживы. Эти вещи нужно сохранить, как они есть. Возможно, в один прекрасный день реликвии займут место в посвященном войне памятном зале, и мы будем показывать эти предметы как напоминание о цене, уплаченной за свободу. – Он обхватил пальцами рукоять На-ароэнны. – Старинным предметам присуще особое ощущение неотделимой от них реальности, которое завораживает гораздо сильнее, чем простое описание тех или иных событий в книгах. Весомость истории требует материального подкрепления.

Обязанности Дзоми Кидосу, занимавшей пост секретаря предусмотрительности, включали регулярное представление императрице Джиа докладов о деятельности Фиро в Тиро-Козо. Избегая любых намеков на зреющий заговор с целью вынудить Трон Одуванчика к вторжению в Неосвобожденный Дара, она не видела смысла ограничивать себя при освещении вопросов, касающихся разработок молодым императором нового оружия.

Тем более что оружие это могло оказаться полезным не только при нападении, но и в случае отражения агрессии со стороны льуку. Хотя императрица категорически возражала против освободительной войны, Дзоми полагала, что сумеет побудить ее не мешать (а может, даже и помогать) стараниям Фиро в деле усиления безопасности Дара. Ведь Джиа как-никак выделяет небольшой бюджет ради поддержания боеспособной армии, необходимой, чтобы отбить возможное нападение льуку.

Однако, выслушивая доклады Дзоми на эту тему, Джиа никогда не отпускала никаких комментариев. Расценивая это как одобрение, секретарь предусмотрительности запустила особую программу, посылая специально отобранных ученых из различных Императорских лабораторий по всему Дара с визитами в Тиро-Козо, где они делились своими интересными разработками с оружейниками-конструкторами из штата Фиро. Хотя Императорские лаборатории сосредоточивались на мирных проектах, однако и Дзоми, и Рати считали такой обмен интеллектуальным опытом выгодным и полезным, даже необходимым.

– Хорошие идеи – они ведь как дети, – изрекла Рати. – Никогда не знаешь, что из них вырастет.

– В научном творчестве все взаимосвязано, – заметила Дзоми. – Изобретения в одной области способны подстегнуть развитие другой, вроде бы никак с ней не связанной. Так снующая туда-сюда пчела, оплодотворяя растения, переносит пыльцу с одного берега реки на другой.

Правила проживания в тайном лагере были чрезвычайно строгими, ибо все тут полностью подчинялось интересам безопасности. Правда, с тех пор, как в Тиро-Козо поселились Офлуро и госпожа Сока, Фиро ввел послабления: Офлуро иногда покидал долину и отправлялся в горы поохотиться, а его супруге нравилось навещать время от времени престарелых тетушек и дядюшек.

Не желая ожесточать сердца гаринафиньих наставников, Фиро в конце концов уступил и ввел для персонала систему регулярных отпусков – теперь его сотрудники могли навещать свои семьи. Он даже наладил доставку воздушными кораблями писем во внешний мир, хотя все послания предварительно подвергались скрупулезной цензуре, чтобы через них случайно не просочились секретные сведения, составляющие военную тайну.

Но посещения базы посторонними лицами были строго-настрого запрещены. Рати и Дзоми сумели убедить Фиро, что выгоды интеллектуального обмена окупают риск, однако император настаивал на том, чтобы секретарь предусмотрительности с особой тщательностью отбирала гостей. В любом случае существование гаринафинов должно было оставаться для них тайной. Было крайне важно ограничить число людей, знающих, что Дара располагает крылатыми огнедышащими скакунами.

Рати Йере визиты имперских ученых доставляли огромное наслаждение. Ничто так не стимулирует, как разговор с единомышленниками, общение с теми, кто разделяет твою страсть к поиску новых путей управления силами природы для свершения фантастических деяний.

На этот раз в Тиро-Козо заглянула ее старая подруга Кисли Пэро. Со времени их знакомства в Последнем Укусе обе женщины поддерживали оживленную переписку. (Стремясь замаскировать правду, Дзоми объяснила персоналу лаборатории, что проникновение туда Цветочной банды якобы было плановой проверкой безопасности Последнего Укуса.) Хотя поначалу Кисли была потрясена, узнав, что ее новая знакомая вовсе не дипломированный ученый – что уж греха таить, Рати даже приходилось нанимать писца, чтобы писать ей письма, поскольку сама она не знала грамоты, – Кисли Пэро не отвернулась от пожилой коллеги. За годы работы в Императорских лабораториях Кисли приходилось не раз общаться с чиновниками и сталкиваться с административной волокитой. И она убедилась, что далеко не всегда лучшие инженеры получаются из тех, кто набрал на экзамене максимальное количество баллов. Взять, например, хоть Мидзу Круна: один из крупнейших в Дара специалистов по шелкокрапинной силе большую часть своих удивительных открытий совершил в бытность уличным фокусником. Главное, чтобы человек был мастером своего дела. Ну а все остальное не имело для молодой ученой особого значения.

После того как Кисли предупредили о том, что все увиденное она должна хранить в строжайшем секрете, Рати показала гостье прототипы орнитоптеров и попросила у нее совета для решения некоторых проблем, с которыми ей пришлось столкнуться. В первую очередь проблемы эти касались уменьшения размеров банок Огэ, используемых в качестве детонаторов для пороховых зарядов, а также для хранения купоросного масла. Кисли пришла в полный восторг от летающих машин и, уяснив для себя принцип их действия, принялась с жаром обсуждать с Рати возникшие в ходе работы трудности. Дискуссия продлилась около часа, и Рати очень радовало, насколько они продвинулись.

– Может быть, выпьем орхидеевого чая? – предложила она. – Арона прислала мне немного из Мюнинга. Считается, что этот напиток обладает сильным успокоительным эффектом.

– После такой бодрящей беседы нет ничего лучше орхидеевого чая, – согласилась Кисли. – Ну, за исключением разве что горячей расслабляющей ванны.

Из уважения к возрасту и с учетом ограниченных возможностей передвигающейся в коляске Рати молодая женщина охотно взялась организовать чай для них обеих.

– А у меня тоже есть для тебя кое-что интересное, – загадочным тоном произнесла Кисли, когда они с удовольствием потягивали ароматный напиток. – Вот смотри, что я тебе покажу.

Заинтригованная, Рати пододвинулась поближе. Кисли достала из походной сумки детали некоего механизма и положила их на стол.

– Архонт Ту подкинул мне недавно новую задачу, – сказала Кисли, намеренно подчеркнув титул Киты Ту, директора Императорских лабораторий в Гинпене.

То, что столь высокопоставленная особа лично дала поручение простой научной сотруднице, являлось свидетельством высокой оценки Кисли и предвещало карьерный рост. Она выдержала паузу ради вящего эффекта, но была разочарована полнейшим отсутствием реакции со стороны Рати.

Та лишь спросила:

– И что за задача?

Кисли вздохнула в душе. Не стоило ожидать, что ее подруга, работающая под непосредственным руководством самого императора, будет впечатлена столь скромным ее успехом. Отбросив досаду, молодая женщина перешла к делу:

– Как заставить шелкокрапинную мельницу вращаться с постоянной скоростью.

– Но разве эта проблема не решается обычно при помощи маховика? – удивилась Рати.

– Так-то оно так, но это требует большого расхода энергии и нерентабельно для маленьких устройств. Иногда нам необходимо запитать шелкокрапинную мельницу от банок Огэ, которые нельзя постоянно подзаряжать, – в случае с переносным вентилятором, например, или тележкой на складе. По мере истощения заряда мельница замедляется, и нам приходится передвигать банки ближе к лопастям, чтобы сохранить исходную скорость вращения. Было бы здорово, если бы мельница сама могла подстраиваться, дабы подпитывать себя.

Продолжая объяснять, Кисли собирала модель шелкокрапинной мельницы, которую Рати уже доводилось видеть прежде: вертикально установленный бамбуковый шест с иглой на конце, керамическая пластина с лучами, расходящимися от нее полосками серебряной фольги, и две банки Огэ. Кисли начала заряжать банки при помощи стеклянного прута и куска шелка.

– Гм… – протянула Рати. – Стало быть, нужна машина, самостоятельно подстраивающаяся под изменяющиеся условия. Это напоминает мне ветряные мельницы, строители которых проектируют лопасти таким образом, чтобы они вращались вопреки перемене направления ветра.

– Вот именно! – воскликнула Кисли, обрадованная тем, как быстро ее подруга ухватила идею. – В случае с ветряками решением стал хвостовик – маленькое колесико, расположенное за главными лопастями и перпендикулярно им. Если ветер дует под углом к хвостовику, тот вращается и вырабатывает силу, которая поворачивает ось с главными лопастями до такого положения, когда они встанут навстречу ветру. В этот момент хвостовик, расположенный параллельно воздушному потоку, сам останавливается. Мне тоже требовалось нечто подобное, чтобы автоматически направлять больше энергии на лопасти шелкокрапинной мельницы по мере того, как заряд в банках Огэ уменьшается.

Кисли взяла керамическую пластину с лопастями из серебряной фольги – деталь, которой предназначалось располагаться наверху, на игольчатом валу, – и передала коллеге, которая внимательно ее осмотрела.

Рати сразу обнаружила в модели несколько отличий, появившихся с тех пор, как она видела ее в прошлый раз. Лопасти из фольги по краю пластины были установлены теперь не горизонтально, а наклонены вниз под острым углом. Кончик каждой полоски фольги крепился тонкой бамбуковой шпилькой к короткому, размером с перстень, цилиндру, расположенному так, чтобы он мог смещаться вверх и вниз по бамбуковой оси мельницы. На нижнем краю кольца висели две лапки, утяжеленные на конце каменными грузиками. Хотя лапки были закреплены на нижней кромке цилиндра, они могли свободно подниматься и опускаться, по мере того как цилиндр вращался.

– И как же это работает? – озадаченно спросила Рати.

– Проще показать, – ответила Кисли.

Она насадила кольцо на ось, отцентровала пластину на игле, а затем поднесла банки Огэ достаточно близко к полоскам фольги, чтобы пластина начала вращаться. По мере того как пластина ускорялась, лапки внизу кольца начали раздвигаться.

– Центробежная сила отталкивает грузики от кольца, – пояснила Кисли. – Чем быстрее вращается пластина, тем выше поднимаются лапки.

Рати кивнула. Пока все было вполне очевидно. Вскоре пластина раскрутилась так, что лапки заняли почти горизонтальное положение. Это явно привело в действие некий механизм, потому как раздался щелчок, и кольцо опустилось на дюйм.

– На оси нанесены риски, за которые цепляются крохотные шестеренки внутри кольца, – продолжила Кисли. – Когда лапки раздвигаются шире определенного угла, шестерни перемещают кольцо на риску ниже.

Снижение кольца привело к тому, что крошечные шпильки по верхнему ободу натянули полоски фольги, придав им еще более острый угол.

– Расстояние между полосками и банками Огэ увеличилось, а это все равно что отодвинуть банки Огэ, – сказала Кисли. – Количество проходящего через мельницу заряда уменьшилось.

Пластина стала вращаться медленнее. В результате грузики на концах раскинутых лапок потянули их вниз, поставив почти вертикально. В этот миг механизм внутри кольца снова щелкнул, подняв кольцо на риску; шпильки, в свою очередь, вынудили лопатки из фольги подняться и приблизиться к банкам Огэ, отчего в мельницу стал перетекать больший заряд, и пластина снова завертелась быстрее.

Рати завороженно смотрела, как кольцо перемещается по оси вверх и вниз, поднимая и опуская лопатки из фольги, словно спицы зонтика, пока мельница не начала со временем вращаться с постоянной скоростью, при которой два утяжеленных грузами рычага вытянулись под углом, заняв промежуточное положение между горизонтальным и вертикальным.

– По мере того как заряд в банках Огэ будет медленно иссякать, кольцо зафиксируется в точке равновесия выше по оси, когда лопатки окажутся ближе к банкам. Мельница сама поддерживает постоянную скорость, без вмешательства человека, – подытожила Кисли с гордой улыбкой. – Я назвала это изобретение «уравновешенный архонт». Согласно сформулированному моралистами образу идеального правителя, уравновешенный архонт никогда не спешит и никогда не опаздывает. Он побуждает нерасторопных быть более предприимчивыми и сдерживает нетерпеливых, дабы они не растратили все силы в чрезмерном порыве деятельности.

– Это воистину блестяще! – воскликнула Рати.

– Да ну, ничего особенного, – ответила Кисли и покраснела, явно польщенная похвалой старшей коллеги.

– Не скромничай! – горячо возразила ей Рати Йеру. – Без надзора человека обычная шелкокрапинная мельница использует в начальный период слишком много заряда, и его не хватит для завершения работы. А вот твой «уравновешенный архонт» позволяет мельнице самой регулировать себя, на протяжении более длительного времени получая из резервуара шелкокрапинной силы равное количество энергии. Такое изобретение совершить очень даже не просто.

– При создании прототипа мне пришлось пройти через множество неудачных образцов, – призналась Кисли. – Но задача была такая увлекательная! Несколько суток я буквально дневала и ночевала на работе и даже не мылась три дня кряду! Ключом к решению проблемы был способ регулировать питание мельницы с целью контроля ее скорости: требовалось, так сказать, позволить ей наблюдать за собственными действиями и самостоятельно решать, что делать.

– Это все равно как если бы ты изобрела разумную машину, – восторженно заметила Рати. – Ты создала искусственный разум.

– Ну, это слишком сильно сказано, – рассмеялась Кисли. – Если верить легендам, во времена войн Диаспоры Фитовэо создал механических волков, которые сами собой охотились и сражались. Вот это настоящий искусственный разум. А мое изобретение – лишь бледная тень божественного творения.

– Нет, вы только послушайте, что она говорит! – воскликнула Рати, и глаза ее насмешливо блеснули. – Ну просто воплощенная скромность и благочестие. Это я еще не заострила внимание на самом хитроумном аспекте твоего изобретения – его названии.

– Э-э-э… Понятия не имею, к чему ты клонишь, – ответила Кисли. – Как я уже объяснила, это всего лишь отсылка к идеальному правителю…

– Серьезно? Хм, ну что ж, давай поглядим. «Уравновешенный архонт». Ты уверена, что не думала о том, как воспримет это название архонт Кита Ту, когда ты представишь ему решение проблемы?

– Ну-у, – протянула Кисли, краснея. Выходит, Рати явно была не так уж несведуща в тонкостях бюрократической политики, как ей казалось. Молодая женщина смущенно хмыкнула. – Даже в Императорской лаборатории не повредит лишний раз польстить начальнику, коли представится такая возможность.

– И к тому же при таком раскладе его должна значительно сильнее впечатлить сама суть твоего изобретения. Я искренне восхищаюсь тобой, милая!

– Спасибо. Не суди меня строго: далеко не всем выпадает удача работать под руководством начальника, лишенного тщеславия.

Обе женщины в безмолвном восторге наблюдали за вращающейся мельницей до тех пор, пока долгое время спустя она не остановилась.

После отъезда Кисли уже минуло несколько дней, но Рати вновь и вновь возвращалась мыслями к удивительному изобретению подруги.

Мощная шелкокрапинная мельница способна творить чудеса: подъемник в Последнем Укусе был тому свидетельством. Так нельзя ли использовать ее полезные свойства, дабы помочь императору, который готовится к войне?

Фиро рекомендовал избегать уже применявшихся в прошлом технических устройств: с одной стороны, потому, что льуку будут готовы к использованию их дара, а с другой – по причине отсутствия у него средств для воссоздания внушительного флота Гин Мадзоти. Однако, возможно, все-таки удастся найти компромисс: вдохновившись прошлым, изыскать способ преодолеть оба препятствия.

В голове у изобретательницы зародилась новая идея.

Рати заперлась в своей мастерской, велев не беспокоить ее. Лихорадочно работая, она чертила, делала расчеты и создавала модели, а все ее общение с внешним миром свелось к передаче судков с едой, просунутых через щель в двери.

Хотя для этого осеннего месяца были характерны туманы, нынешнее утро выдалось ясным и свежим.

После долгого периода жары дни становились короче и прохладнее, и наездники гаринафинов наконец-то смогли устраивать тренировочные полеты посреди дня, не опасаясь слишком быстро утомить скакунов.

Сегодня Офлуро и Сока обучали Фиро и других всадников хитроумному приему под названием «нырок Пэа». Будучи наступательным маневром, призванным прорвать оборону гаринафинов, кружащих в тесном строю, «нырок Пэа» включал в себя отвлекающие действия вдоль оборонительного периметра со стороны гаринафинов поддержки; а тем временем ведущий зверь, под прикрытием облаков и общей суматохи, быстро, словно летящая комета, пикировал с высоты в центр круга.

Маневр сей представлял особенную сложность для ведущего гаринафина, которому предстояло падать на вражеский строй со скоростью, превышавшей скорость свободного падения. Вопреки пугающему ощущению, что твои внутренние органы вот-вот вывалятся через глотку, наездник во время пикирования должен был хранить сосредоточенность, выискивая в облаке мельтешащих крыльев свободное пространство, чтобы направить туда своего страдающего от перегрузки скакуна и произвести огневую атаку, как только они окажутся внутри вражеского строя.

Фиро вел Гинки над пеленой облаков, которые часто накрывают долину в это время года, подобно кружевной скатерти. Через разрывы в море облаков он видел внизу скопление гаринафинов – свою предполагаемую цель. Император набрал в грудь побольше воздуха, прошептал молитву одновременно Фитовэо и Пэа и приготовился ввести Гинки в затяжное пике.

И тут вдруг с внезапностью сполоха молнии некий продолговатый объект вынырнул из облаков справа от императора и, описав изящную дугу, промчался прямо перед ним и гаринафином, на расстоянии всего лишь нескольких футов.

Гинки испугалась и шарахнулась влево так резко, что Фиро показалось, будто его вывернули наизнанку. Борясь с головокружением, всаднику удалось наконец успокоить молодую самку гаринафина. Отдуваясь и чувствуя, как бешено колотится после пережитого испытания сердце, император пытался понять, с чем же ему только что пришлось столкнуться.

Это было похоже на то, как если бы грациозный диран внезапно выпрыгнул из океана и помчался над волнами, вот только у этой летучей рыбы были бамбуковое туловище ярдов двадцати в длину и блестящая голова, ярким огнем горевшая на солнце. Вдоль всего корпуса имелись многочисленные прозрачные плавники-крылья, дрожащие и трепещущие в такт, а в задней части – жужжащий хвост, вращающийся так быстро, что толком разглядеть его не представлялось возможным. Когда аппарат сей внедрился в облака, крутящийся хвост вовсю размалывал и завивал их, оставляя белесый след, преломлявшийся на солнце в радугу – ну прямо как радужный хвост настоящего дирана. Он мчался по воздуху, словно был рожден для этой стихии, и плыл-летел так же ловко, как дельфин в море.

К тому времени когда Фиро добрался до ровного поля, находившегося на некотором расстоянии от приземистого комплекса мастерских, на том месте, где уткнулся в грунт механический диран, уже успела собраться большая толпа.

– Ну, что думаете, ренга? – нетерпеливо спросила Рати Йера, восседавшая в своем кресле на колесиках рядом с длинным и тонким летательным аппаратом, под острым углом торчащим из земли. Ярдах в двадцати над ней медленно продолжал вращаться жужжащий хвост машины. Движения его теперь были медленными, и Фиро разглядел, что хвост состоит из длинных, установленных под углом лезвий, похожих на лопасти ветряной мельницы или на крылья бамбуковых вертолетиков, которые детишки в Аму раскручивают руками так, что игрушка взмывает в воздух, подобно крошечной стрекозе. Однако у этой машины они были закрыты и смотрели строго назад, а не раскрывались подобно цветочным лепесткам.

– Даже не знаю, что и думать, – недовольно буркнул Фиро. – Эта штуковина чуть не врезалась в меня в небе!

Рати побледнела:

– Простите, ренга… это не входило в мои планы.

Император сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Не важно, какой ужас пришлось ему пережить, он понимал, что не вправе выказать страх в присутствии такого множества народа.

– Но что… что это такое? Никогда не видел ничего подобного!

Рати Йера, при всей своей нелюбви к имперским экзаменам, явно наслаждалась шансом прочесть лекцию аудитории. Расценив удивление Фиро как приглашение, она пустилась в объяснения:

– Если мы обратимся к истории, то увидим, что, какие бы предметы люди ни пытались отправлять в полет, всегда полагались исключительно на силу, приданную им в начале траектории. Взять, к примеру, камни, выпускаемые из катапульты, или же стрелы и арбалетные болты…

– А как насчет зажигательных стрел, приводимых в действие ракетами из пороха для фейерверков? – поинтересовался один из собравшихся на поле, лучник.

– Даже в этом случае ускорение приходится на первый этап полета, – ответила Рати. – Пороховая ракета не горит долго, даже если соединить несколько их штук в пучок. Зависимость от полученного при запуске импульса ограничивает дистанцию полета снаряда. Это понятно?

Все закивали.

– Но что, если мы сделаем снаряды, способные летать как живые существа? – спросила Рати. – Если мы дадим им сердца, производящие энергию во время полета?

– Вообще-то, у нас уже есть орнитоптеры, – заметил Фиро.

– Да-да, но орнитоптеры ведь совсем крошечные. Скрученные сухожилия и взведенные пружины не могут стать источником силы, которой будет достаточно для большого летательного аппарата, способного нанести противнику существенный урон.

И Рати принялась излагать присутствующим, каким образом шелкокрапинная мельница, регулируемая «уравновешенным архонтом», может снабдить механических диранов мощью, необходимой для изменения хода битвы.

Шелкокрапинные болты, ставшие почти синонимом победы маршала Гин Мадзоти над гаринафинами, вовсе не были «шелкокрапинными» в прямом смысле этого слова. По сути, они представляли собой увеличенную версию традиционных арбалетных болтов, наделенных шелкокрапинной силой только в виде детонатора, призванного воспламенить пороховой заряд, после того как болт при помощи алмазного наконечника проникнет под прочную шкуру гаринафина. Мощь их крылась в тяжелых метательных машинах, установленных на больших воздушных кораблях, какие Фиро себе позволить не мог, однако все равно дистанция стрельбы оставалась при этом весьма ограниченной.

Но все изменилось, когда Рати взглянула на проблему под иным углом, воспринимая болты как живые существа, обладающие собственным запасом энергии, независимым от дорогостоящих систем запуска.

Наряду с сохранившимися шелкокрапинными болтами, члены экспедиции Моты сумели поднять в заливе Затин часть хранилищ шелкокрапинной силы, сделанных из выстланных серебром кишок гаринафина. Представляющие собой, по сути, банки Огэ в форме длинных извилистых труб, они могли быть скручены в клубки, способные поместиться в узком корпусе шелкокрапинного болта.

Благодаря большой площади поверхности, гаринафиньи кишки представляли собой вместительный резервуар для шелкокрапинной силы. Стоило их зарядить, и они способны были долгое время обеспечивать энергией вращающуюся шелкокрапинную мельницу. Рати упростила конструкцию, присоединив полюса Каны и Рапы, чтобы поток передавался через лопасти между внутренней и внешней поверхностью единственной банки Огэ, сделанной из потрохов гаринафина. «Уравновешенный архонт» регулировал расход энергии и скорость вращения мельницы, хотя Рати усовершенствовала устройство, заменив лапки с грузиками заведенной пружиной, чтобы «архонт» мог работать независимо от ориентации летательного аппарата.

Позаимствовав у бамбукового вертолетика идею пропеллера, Рати создала крутящийся хвост, приводившийся в движение шелкокрапинной мельницей и толкавший аппарат вперед. Плавники вдоль внешней поверхности корпуса держали его на курсе и позволяли менять направление. Механизм, сходный с тем, что используется в орнитоптерах, управлял снарядом согласно записанной заранее программе полета; при этом вращающаяся мельница сама подавала сигнал, запрашивая инструкции.

– Как долго способен летать такой механический диран? – поинтересовался Фиро.

– Эта конкретная мельница, которую я в течение нескольких дней заряжала от приводимого в действие водой генератора шелкокрапинной силы, сумела удерживать опытный образец в воздухе в течение получаса, – ответила Рати. – Уверена, мы сможем увеличить этот показатель, доработав как устройство самого хранилища шелкокрапинной силы, так и технологию его наполнения. Как только мы разместим в корпусе пороховой заряд и еще одну маленькую банку Огэ в качестве взрывателя, достаточно будет одного лишь солдата, чтобы запустить механического дирана и уничтожить находящегося за несколько миль гаринафина. Даже маршал Гин Мадзоти не располагала оружием, подобным этому.

Офлуро, тоже бывший в числе зрителей, невольно вздрогнул. Пережив битву в заливе Затин, он сохранил яркие воспоминания о шелкокрапинных болтах, терзавших строй льуку. Хотя теперь он служил императору Дара, однако испытывал двойственные чувства и просто не мог не ужаснуться, услышав о новом ужасном оружии, готовом обрушиться на его народ.

– Ренга, мне известно, что вы желали сохранить шелкокрапинные болты в качестве исторических реликвий, – продолжила Рати. – Но как ваши предки наверняка были бы польщены, узнав, что вы жертвуете их подарками, дабы помочь семьям погибших воинов, так, я думаю, и маршал Мадзоти порадовалась бы, видя, что мы заимствуем старое ради нового, превращая ее смертоносные болты в живых механических диранов, чтобы освободить Руи и Дасу.

Эта речь тронула Фиро, однако внешне он этого никак не проявил, продолжая в задумчивости рассматривать уткнувшийся в землю опытный образец летательного аппарата. Император прекрасно понимал его потенциал. Если увеличить радиус действия, этот снаряд станет в сотни раз опаснее прежних шелкокрапинных болтов маршала Мадзоти. И кроме того, что немаловажно, Рати удалось создать это оружие, переработав дорогие старинные материалы, поскольку приобрести новые он позволить себе не мог.

Тем не менее этот аппарат был бесполезным.

– Мы не можем его применить, – произнес Фиро голосом, полным сожаления. – По крайней мере, так, как ты это видишь.

– Почему? – спросила Рати недоуменно.

– Что проку от снаряда, способного преодолеть расстояние во много миль, если им нельзя управлять? – Император сочувственно положил руку ей на плечо. – Как ни крути, но ведь механический диран на самом деле не живой. Он слеп и лишен рассудка, как орнитоптер. «Уравновешенный архонт» похож на человека, закрытого в темной комнате с наглухо запечатанными ставнями. Да, он способен слышать и даже регулировать свое собственное дыхание, но о мире снаружи совершенно не осведомлен. С чего нам питать надежду, будто мы поразим расположенную за много миль цель, задав изначально неизменный курс? Пока снаряд долетит до гаринафина, тот успеет увидеть его приближение и вовремя уклониться. Орнитоптеры могут оказаться полезны, поскольку мы будем применять их роями на короткой дистанции, а вот нужное для такой тактики количество механических диранов нам абсолютно точно не изготовить.

Пока Фиро говорил, на лице Рати сменилась целая гамма выражений: сперва – удивление и отрицание, затем – возмущение, задумчивость и в конечном итоге уныние.

Одним из последствий работы под руководством начальника, лишенного тщеславия, был риск нарваться на неприкрытую критику с его стороны.

– Меня в очередной раз настолько ослепила радость от изобретения чего-то нового, – промолвила Рати грустно, – что я упустила из виду цель, ради которой мы работаем.

– Не суди себя строго, – сказал Фиро. – Без исследований вслепую вообще едва ли можно хоть что-то изобрести.

Прежде чем вернуться на полигон для гаринафинов, император высказал несколько соображений (правда, по большей части непрактичных) относительно того, как все-таки можно использовать механических диранов. Так, например, он предположил, что, если разведка раздобудет достаточно информации, можно заложить в снаряд данные о координатах городов-кораблей льуку, когда вражеский флот еще за горизонтом, и нанести удар издалека. Разумеется, такая точность, скорее всего, находилась вне пределов достижимого.

Тем не менее Рати Йера была благодарна Фиро за проявленное сочувствие.

Как ни старалась Рати сосредоточиться на других задачах, однако никак не могла выбросить из головы мечту о механических диранах. Подчас, работая над какой-то проблемой, изобретательница задумывалась и уплывала мыслями вдаль, а очнувшись, обнаруживала, что смотрит на очередной эскиз механического дирана, начертанный ею на странице.

Фиро тем временем организовал еще несколько экспедиций в залив Затин с целью достать со дна тела погибших воинов и реликвии великой битвы. Он непоколебимо стоял на том, что души героев должны упокоиться в земле, а их подвиг нельзя предавать забвению.

Рати увидела в этом своего рода знак, вспомнив старое народное сказание о радужном диране. Там говорилось, что эти летающие рыбы никогда не умирают от старости. Вместо этого одряхлевшие дираны с полинявшими чешуйками и истрепанными хвостами ныряют в подводный вулкан – и мгновение спустя появляются снова, с пышным хвостом и блестящими чешуйками, такими яркими и гибкими, как будто они только что родились.

Прошлое не умирает. Оно взывает к возрождению.

Но как? Как наделить механического дирана зрением и разумом? Как усовершенствовать «уравновешенного архонта», чтобы, выражаясь словами императора, распечатать ставни и впустить свет в темную комнату?

Рати решила обратиться за советом к Кисли Пэро и вскоре получила ответ.

Милая Рати!

Спасибо за последнее письмо. Поставленная тобой задача чрезвычайно интригует. Но для начала позволь мне сообщить пару новостей о том, что волнует нас обеих.

Я показала эскизы пропеллеров, на которые тебя вдохновил бамбуковый вертолетик, коллегам из группы, занимающейся подводными разработками. Инженеры ухватились за мысль, что эти устройства представляют собой значительно более эффективный движитель для механических крубенов, чем используемые ныне махающие хвосты. Они провели ряд испытаний и намерены задать тебе дополнительные вопросы.

Кроме того, тебя наверняка заинтересуют новые методы производства купоросного масла: помнишь, ты упоминала что его сейчас меньше, чем требуется? Так вышло, что один мой друг, алхимик из Императорской академии в Пане, получил задание изучить более эффективные способы выработки различных составов, применяемых в производстве. Когда на прошлой неделе он посетил Гинпен, я решила обсудить с ним эту тему. Алхимик сказал, что самый перспективный метод заключается в обжиге сернистой руды с гор Кана и Рапа в паровой печи с погашенной кислотой селитрой. Для хранения едкого масла, которое получается в результате этой процедуры, используются большие кадки, обшитые свинцовыми листами. Более ранние их прототипы несколько раз взрывались, но, к счастью, никто серьезно не пострадал. Если хочешь больше разузнать об этом методе, я попрошу своего друга обратиться к секретарю предусмотрительности Дзоми Кидосу за разрешением навестить тебя.

К моей досаде, «уравновешенный архонт» оказался не таким уж и новым изобретением. Когда я представила его на научном семинаре в Последнем Укусе, коллеги из числа инженеров-механиков сообщили, что подобное устройство известно давно: оно применялось для регулировки работы паровых машин на механических крубенах еще во времена императора Рагина, да и мельники в Гэджире используют сходный механизм, чтобы управлять давлением жерновов при переменчивом ветре. Безусловно, никто прежде не распространял эти принципы на шелкокрапинные мельницы, и, уверена, ты постараешься утешить меня, напомнив, что ни одно открытие не является абсолютно новым. Тем не менее гордость моя уязвлена, и мне пришлось прибегнуть к продолжительной горячей ванне, дабы успокоиться.

Позднее мои мысли обратились к процессу осуществления открытий. Вот если бы имелся способ быстро извещать о новых достижениях науки и техники всех мужчин и женщин, заинтересованных во взвешивании той великой рыбы, что зовется природой! Однако даже у исследователей из крупнейших научных институтов нет никакой возможности быть в курсе всех открытий и изобретений, которые совершаются в различных уголках империи: учеными в лабораториях, уличными фокусниками, монахами в храмах, искусными ремесленниками в мастерских. А жаль, ведь, независимо от того, стремимся ли мы к знанию ради самого знания, ради забавы, прославления богов или же с целью прибыли, каждый из нас окажется в выигрыше от свободного обмена идеями. Так цветы дают самые лучшие плоды, будучи оплодотворены пыльцой, принесенной пчелами издалека.

Иногда мне кажется, что мы подобны той мифической кучке созданий, призванных повелителем Тацзу, чтобы описать ему природу крубена. Журавль полагает, что крубен – это лишенный перьев плавучий остров. Кальмар – что это бездонная яма, обрамленная смертоносными пиками. Рыба-прилипала утверждает, что крубен – это океанский корабль, щедро делящийся пищей. С точки зрения моллюска, крубен – это плоская щитовидная глыба, отличное жилище. А по мнению кораллов, крубен представляет собой острое копье, сеющее разрушения. Каждому из нас виден лишь один уголок огромной вселенной, но ко всему остальному мы, увы, слепы. Только сложив вместе мириады образов, мы способны ухватить общую картину.

Возможно, ты решишь, что я ударилась в философию, однако вполне вероятно, что нам как раз и следует сосредоточиться именно на этом аспекте. Но вернемся к вопросам практическим. Ты спрашиваешь, возможно ли наделить механическое устройство разумом. Полагаю, подобная задача поставила бы в тупик даже На Моджи, величайшего из инженеров. Но что, если вместо попытки в один прыжок взлететь в царство богов начать с более скромных устремлений: почему бы не надеть узду на разум братьев наших меньших?

Засим прощаюсь и остаюсь твоей покорной слугой,

инженер-механик Кисли Пэро

Когда Рати ознакомилась с предложением Кисли, то в голове у нее вдруг словно бы что-то щелкнуло. В очередной раз тяга к новизне заставила ее позабыть о вещах очевидных и известных. Многие годы она добывала кусок хлеба при помощи фокусов, в которых якобы заимствовала разум животных для своих механических творений. Так почему бы не позаимствовать его на самом деле? Наверняка «пилота»-зверя можно выдрессировать таким образом, чтобы он направил механического дирана на вражеского гаринафина!

Для начала изобретательница добавила к конструкции крошечную кабину, приладив ее почти на самом носу. Находящийся внутри «пилот» сможет видеть все сквозь прозрачные кристаллы, как через окошки. Шелковые шнуры тянулись от плавников в кабину и соединялись у миниатюрной ручки, которой можно было управлять при помощи лапы или морды. Рати потребовалось какое-то время, чтобы изобрести хитроумную систему тяг и передач, превращающих резкие движения «пилота» в плавные, точные перемещения плавников, благодаря чему летательный аппарат не выйдет из-под контроля.

Как только рулевой механизм был доработан, настало время найти подходящего «пилота». Рати Йера тщательно проанализировала предъявляемые к нему требования, постаравшись учесть все нюансы. Пилот должен умещаться в кабине, поддаваться дрессировке, быть достаточно умным, чтобы понимать, что такое гаринафин, и обладать острым зрением, дабы направить быстро летящий снаряд на далекую цель. Подобные критерии исключали насекомых и подавляющую часть рептилий. Млекопитающие – такие, например, прирожденные охотники, как кошки и хорьки, – поначалу рассматривались, но в конечном итоге были отвергнуты, поскольку в большинстве своем впадали в панику, оказавшись внутри летящей машины. Обезьяны, несмотря на присущую им от природы сообразительность, были животными достаточно редкими и слишком крупными. Хорошенько все обдумав, Рати Йера остановила свой выбор на птицах.

Она попросила Види и Арону прошерстить рынки крупных городов Дара в поисках уличных артистов, ставящих интересные трюки с пернатыми. После того как ветеринары осмотрели птиц, а их хозяев привели к присяге, объяснив, что речь идет о государственной тайне, всех доставили в Тиро-Козо.

Когда Рати объяснила, что у нее на уме, дрессировщики восприняли эту идею скептически.

– Ну и как, интересно, мы сможем обучить своих подопечных управлять живым оружием, не поднимаясь в небо вместе с ними? – спросил один из фокусников. – Даже и не просите: это в принципе невозможно.

– Когда Луан Цзиаджи впервые пролетел над процессией Мапидэрэ на беспривязном воздушном змее, многие тоже так говорили, – заметила Рати. – Наша задача, дамы и господа, – сделать невозможное реальным.

Дрессировщики объединили свои усилия и через несколько дней оживленных споров изложили план – создать тренировочное приспособление-симулятор, которое они назвали «замещенной реальностью».

Начали с изготовления точного подобия носа и кабины механического дирана. Секцию бамбука расщепили вдоль, получив полукруглое «сиденье». К нему привязывали обучаемого «пилота» – воробья, чижика, хохлатую майну или голубя – головой вперед, оставляя ее свободной, чтобы можно было клюнуть ручку управления. Реплику головы дирана подвесили посреди просторной комнаты, пол, потолок и стены которой покрывали во много раз уменьшенные модели различных ландшафтов: гор, побережья, лесов, полей, рек… Здесь были даже облака, создаваемые посредством выпускаемого из трубок пара, видимые как бы с высоты птичьего полета. Стоило пернатому «пилоту» клюнуть ручку управления, как нос модели дирана поворачивался и пейзаж в комнате перемещался, отражая действия маленького авиатора.

Механизм «замещенной реальности» позволял дрессировщикам обучать своих питомцев управлять механическим дираном, не поднимаясь при этом в воздух самим. Предложенная схема привлекла внимание молодого императора, и он разработал версию, адаптированную для обучения наездников гаринафинов. Использование для каждой тренировки настоящего крылатого скакуна чересчур утомляло зверей да и вдобавок подвергало малоопытных всадников ненужной опасности. А потому в открытом поле построили мини-модель острова Полумесяца, над которой обучаемые могли летать, оседлав деревянную лошадку – вот только лошадиную голову заменили уменьшенной копией рогатой головы гаринафина. Хотя это было, разумеется, не то же самое, что упражняться, сидя на настоящем звере, всадники разучивали различные маневры, получали больше «полетного времени», привыкали к тому, что им предстоит увидеть со спины скакунов, – при этом все делалось ценой малых затрат и без всякого риска. Со временем гонки на деревянных гаринафинах стали любимым времяпрепровождением наездников, особенно после нескольких кувшинов рисового пива.

Однако при всем старании дрессировщиков процесс обучения птиц пилотированию вскоре зашел в тупик. Пернатые привыкли летать по собственной воле, а сейчас оказались заточенными в тесном пространстве, имея возможность менять положение, только клюнув маленькую ручку. Подобные опыты просто не могли увенчаться успехом, поскольку противоречили их природе. Более того, при встрече с огнедышащей моделью гаринафина инстинкт самосохранения побуждал крылатых пилотов сворачивать в сторону, а не лететь прямо на них.

После нескольких недель бесплодных попыток Рати Йере пришлось свернуть эксперимент, признав, что ее затея провалилась. Честно говоря, она испытывала скорее облегчение, чем разочарование. Мысль выдрессировать крошечных пернатых с целью использовать птичек, без их на то ведома и согласия, в качестве живого оружия, практически обрекая несчастных на гибель, порядком смущала пожилую даму. Даже если эта тактика и сработает, она темным пятном ляжет на светлый образ ведущего освободительную войну императора.

«Может быть, я просто слишком слабая или глупая, если терзаюсь подобными угрызениями совести? – задавалась вопросом Рати. Но в конечном итоге она рассудила, что идеалы ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. – Разве идеалы – это не то, ради чего мы следуем за Фиро?»

Дражайшая Рати!

Признаться, эмоции так переполняют меня, что я даже и не знаю, с чего начать.

Как я уже наверняка говорила тебе, мастер Мидза Крун возглавляет здесь, в Последнем Укусе, шелкокрапинную группу. Не так давно он поручил мне исследовать свойства проточных и перекрывающих материалов в надежде отыскать такой, который будет проводить шелкокрапинную силу даже лучше, чем серебро. Подобного рода открытие позволит создать более вместительные банки Огэ и более эффективные цепи.

Я решила сосредоточить усилия на необычных материалах и обратилась за советом к друзьям и коллегам. Помнишь тот метод получения купоросного масла, который ты намеревалась применить? Мой приятель-алхимик прислал ответ и сообщил, что после приготовления каждой порции купоросного масла печь и обитые свинцом кадки покрываются ядовитым осадком из различных веществ, как известных, так и неизвестных пока науке. Все они, надо полагать, высвобождаются из пахнущей серой руды. Вместе с письмом мой друг прислал также несколько образцов этих веществ. Заинтригованная, я немедленно начала опыты.

Хорошо известно, что способность того или иного материала проводить шелкокрапинную силу присуща ему от природы и, хотя может колебаться с учетом температуры, влажности и прочих условий, в целом является уникальной для каждого вещества. Этот признак наряду с другими можно рассматривать в качестве критерия для распознавания тех или иных химических элементов.

Для определения проводящей способности вещества мы, как правило, используем изобретенный мастером Мидзой Круном прибор, называемый крунометром. В основе его лежит свойство бегущей по проволоке шелкокрапинной силы воздействовать на стрелку компаса, помещенного рядом. Чем сильнее шелкокрапинное течение, тем сильнее отклоняется стрелка.

Мне удалось идентифицировать большинство веществ, входящих в состав осадков, которые образуются в процессе производства купоросного масла, но один из элементов меня озадачил. Образцы прибыли в форме сероватых горошин, и никто из коллег-алхимиков не знал, что же это такое. Неизвестный материал явно не принадлежал к металлам, и первоначальные тесты на крунометре, произведенные вечером, после долгого дня иных исследований, показали полнейшую его неспособность проводить шелкокрапинную силу. Заключив, что он является не проточным, а перекрывающим, я сгребла горошины в кучку и отложила в сторону, полностью утратив к ним интерес.

На следующий день я потратила почти все утро, составляя отчет о дорожных расходах за минувший месяц, – о, как я завидую тебе, Рати, ведь тебе не приходится иметь дело с этими ужасными аудиторами из Имперского казначейства! После долгого отмокания в чане – полуденные ванны я нахожу весьма бодрящими – я была только рада вернуться к вчерашним экспериментам. У меня есть привычка после долгого перерыва, вызванного бюрократическими надобностями, повторять тот опыт, который я проделывала перед тем, как заняться иного рода деятельностью. Такая практика помогает мозгу вернуться в поток работы. Посему я снова протестировала проводящую способность загадочных серых горошин.

Представь мое удивление, когда выяснилось, что горошины эти проводят шелкокрапинную силу почти так же хорошо, как и металлы! Неужели удалось обнаружить новый проточный материал? Для уверенности я провела опыт несколько раз подряд, после чего поздравила себя с решением повторить давешний тест, причиной вчерашнего провала которого явно послужила некая неисправность крунометра. Убедившись в том, что на сей раз никакой ошибки нет, я поместила горошины в кучу проточных материалов, решив позже изучить их более подробно.

Однако когда после ужина я вернулась в лабораторию и попробовала использовать то серое вещество в шелкокрапинной мельнице, она, к моей досаде, напрочь отказалась крутиться. Тогда я снова задействовала крунометр, и, представь, на этот раз горошины не проявили почти никакой проводящей способности.

Я пришла в полное недоумение. Что-то здесь явно было не так. Я позаимствовала у других младших исследователей еще несколько крунометров, но все они показали один и тот же результат. Серая субстанция отказывалась проводить шелкокрапинную силу.

Я тщательно проверила заметки, сделанные в ходе предыдущих опытов. Однако не обнаружила никаких явных изменений в условиях, способных повлечь за собой столь резкую перемену свойств. Что же я упускаю?

И как раз тут в мою лабораторию пришла группа уборщиков. Ожидалось прибытие в Последний Укус секретаря Кидосу с инспекцией, и архонт Ту пожелал, чтобы во всех помещениях было прибрано и чисто. Служанки и рабочие ввалились с тряпками, ведрами, ветошью и метлами. Я велела им делать свою работу и не обращать на меня внимания. Я собиралась только привести в порядок свои записки об опытах, а потом отправиться домой, чтобы на досуге поразмыслить над загадкой.

Признаться, я люблю, когда по вечерам в лаборатории довольно темно: так легче увидеть искры шелкокрапинной силы, а зрелище сие никогда мне не надоедает. Но это затрудняло работу уборщиков, и те попросили включить шелкокрапинные лампы. Я согласилась. Вскоре в комнате стало светло, как днем.

И представь, Рати, тут мне вдруг показалось, будто я слышу, как некий голос, тихий, словно бьющий из-под земли ключ, шепчет мне в ухо: «Посмотри на крунометр».

Никого из уборщиков рядом не было. Я в замешательстве оторвалась от неоконченных записок, и взгляд мой остановился на крунометре, все еще соединенном с серой горошиной. Стрелка прыгала, указывая на течение шелкокрапинной силы.

Рати, я просто глазам своим не поверила! Неведомое вещество, совсем недавно еще препятствующее прохождению шелкокрапинной силы, вновь стало его проводить. Я склонилась над крунометром, чтобы получше видеть, и стрелка, проворная, как угорь, прячущийся за рифом, резко метнулась назад и неподвижно застыла. Но стоило мне сесть, как она снова дико запрыгала. Эта стрелка словно бы играла со мной в прятки!

Я повернула голову и посмотрела на яркие огни у себя за спиной. А потом обернулась и увидела резко очерченные тени на полу и на стенах. И сообразила, что, когда я в первый раз ставила опыт с веществом, тоже был вечер, а во второй раз – ясный солнечный день.

Не в этом ли кроется причина?

Я провела ладонью над серой горошиной в крунометре, погрузив ее в тень. Стрелка метнулась к нулю. Я убрала руку, впустив свет. Стрелка вновь запрыгала.

Уборщики подумали, наверное, что хозяйка лаборатории спятила, потому как я вскочила, дико озираясь, и выхватила лампу из рук у молодой служанки. Я поставила лампу рядом с крунометром и увидела, как стрелка прыгнула вправо. Я пустилась в пляс и радостно завопила, а уборщики ошеломленно уставились на меня.

Можешь ли ты поверить в это, Рати? Я нашла материал, проводящий шелкокрапинную силу только в том случае, если на него попадает свет! Я открыла окулиум – вещество, способное видеть.

Такое везение сродни чуду: ведь сие просто немыслимое совпадение обстоятельств позволило мне вырвать у природы этот потрясающий секрет!

Засим прощаюсь и остаюсь твоей покорной слугой,

инженер-механик Кисли Пэро

Рати разбудила Фиро еще до первых петухов, настаивая, чтобы он немедленно отправил свой личный воздушный корабль в Гинпен за Кисли Пэро.

– Нельзя терять ни минуты! – тараторила она. – Это удивительное, просто невероятное открытие!

Кисли прилетела поздно вечером, когда звезды уже проделали половину пути по небесному своду, а всем людям давно полагалось быть в постели. Намереваясь перед сном немного расслабиться, она набрала в колодце воды, нагрела ее над очагом и наполнила бочку, дабы принять ванну. Путешествие получилось долгим и утомительным: почти всю дорогу они летели против ветра, и в какой-то миг Кисли пришлось самой сесть на весла, поскольку пилот объяснил, что получил от императора приказ доставить ее в Тиро-Козо безотлагательно.

Кисли добавила в бочку немного соли для ванн, присланной ей другом-алхимиком из Мюнинга, – предполагалось, что она творит чудеса с кожей, – и с наслаждением вдохнула ароматный пар. И как раз в тот момент, когда молодая ученая уже погружалась в чан, надеясь, что ее уставшие мышцы наконец-то испытают облегчение, в комнате неожиданно появилась Рати Йера. Рати установила на свою коляску шелкокрапинный привод, позволявший ей свободно разъезжать по мастерской и по полигону, проверяя, как продвигается работа над различными проектами, и раздавая команды подмастерьям, подобно коменданту, инспектирующему шумный порт, проплывая по нему на катере.

Кисли нырнула в воду так, что из бочки торчала только голова.

– Клянусь Близнецами, вот уж не ожидала сейчас тебя увидеть! В чем дело?..

– Немедленно вылезай и одевайся. Есть работа.

– Посреди ночи? Я, вообще-то, устала с дороги…

– Ты привезла весь имеющийся у тебя окулиум, как я просила? Расскажи мне все, что ты о нем знаешь. Абсолютно все!

Кисли с неохотой вылезла из чана. Когда Рати Йера говорила подобным тоном, она напоминала самую строгую на свете бабушку. Такую ослушаться просто немыслимо – придется подчиниться.

Среди всех хижин и палаток в Тиро-Козо только у гостевого домика Кисли ночью горел свет. Мотыльки, привлекаемые ярким пламенем лампы из китового жира, кружились возле окна, стуча в стекло, как шепчущие духи.

К рассвету пол в гостевом домике был покрыт листами диаграмм и чертежей. Со времени последнего письма Кисли придумала множество машин, где используются светочувствительные свойства окулиума: устройство, позволяющее обнаружить похитителей в подземных хранилищах; ящичек для секретных документов, сжигающий содержимое, если будет взломана печать; механического петуха, кукарекающего, едва только достаточно рассветет; самонаполняющийся чан для ванн, который начинал подогреваться с наступлением темноты и набирал нужную температуру как раз ко времени отхода ко сну…

– Ты определенно помешана на горячих ваннах, – заметила Рати, качая головой.

– Человечество делится на две категории, – невозмутимо ответила Кисли. – На тех, кто понимает, что прогресс цивилизации измеряется усовершенствованными способами принимать ванны, и на варваров.

– Хватит уже теорий! – отрезала Рати. – Показывай!

Зевая и жмурясь от восходящего солнца, Кисли установила модель шелкокрапинной мельницы, готовясь продемонстрировать коллеге свойства удивительнейшего из материалов. Рати внимательно наблюдала, как банки Огэ, оснащенные щупами из окулиума, под яркими лучами солнца поднесли к мельнице и та закрутилась. Когда же Кисли наклонилась над конструкцией, закрыв щупы из окулиума от солнца, мельница остановилась.

– И это все? – осведомилась Рати.

– Э-э-э… Ну да.

– Устройство способно различать формы? А цвета? А размеры? – Пожилая женщина так и сыпала вопросами.

Однако Кисли лишь отрицательно качала головой.

– А его можно научить распознавать силуэт определенной формы?

Кисли снова покачала головой. Рати смотрела на комочки окулиума, такие серые и невзрачные. Признаться, глядя на эскизы машин, которые набросала ее коллега, она ожидала от этого вещества куда большего.

– Получается, никакой это не глаз, – разочарованно заметила Рати. – Окулиум не более чувствителен, чем орхидея, знающая, что в сумерках ей нужно раскрыть лепестки, а на рассвете их закрыть. Ну и как использовать его для направления снаряда на гаринафина?

– Мама рассказывала мне легенду про Фитовэо, бога войны, – ответила Кисли. – После того как молнии Киджи ослепили его, орхидея в темной сырой пещере научила Фитовэо «видеть», хотя он не мог различить ни единого лучика света.

– Ты предлагаешь нам искать способ видеть как Фитовэо? – спросила Рати уныло.

– Вовсе нет. Вообще-то, у нас куда больше преимуществ, чем у повелителя Фитовэо в той пещере. – Кисли сделала широкий жест рукой.

– И каких же?

– Ну, мы способны отличать свет от тени, как та орхидея. Мы обладаем шелкокрапинной силой, как повелитель Киджи. И самое главное, можем принять горячую ванну, когда захотим.

Рати оставалось только рассмеяться, покачивая головой.

– Думаю, нам следует продолжить прерванное тобой купание, – сказала Кисли. – Поверь мне, после хорошей горячей ванны можно решить любую проблему.

Рати и Кисли отмокали в установленных рядом бочках.

– Эй, а ну-ка, не спать мне тут! – воскликнула Рати Йеру. Вопреки клубящемуся вокруг ее головы ароматному пару она вовсе не ощущала расслабленности. – Ты ведь хотела ванну принять, а не дрыхнуть.

– Да попробуй тут засни, когда ты беспрестанно вопишь, – отозвалась Кисли. Голова молодой ученой покоилась на краю бочки, а глаза были прикрыты сложенной салфеткой. Она вздохнула. Определенно, Рати вознамерилась работать дальше прямо сейчас, и отговорить ее не удастся. – Ладно уж, излагай, что хотела. Я готова послужить столом, на котором ты будешь раскладывать свои чертежи.

– Работая над раскрытием тайны огненного дыхания гаринафинов, великая принцесса Тэра и секретарь Кидосу собирали все известные на Островах способы разведения огня, чтобы все подробно изучить, найти аналогичный механизм и определить принцип его работы, – сказала Рати.

– Что ж, вполне логично, – кивнула Кисли. – Ой, там еще была такая романтическая история…

– Не отвлекайся, – одернула ее Рати. – Думаю, нам следует взять эту их модель за образец и использовать ее для понимания тайны зрения. Чтобы создать механический глаз, способный на самом деле видеть, нужно изучить, как работает настоящий глаз, принадлежащий рыбе, птице или зверю.

– Но мы же с тобой не специалисты в зоологии… – Кисли сняла с глаз салфетку. – Ну да! И не смотри на меня так! Я говорю сущую правду…

– Послушай! – возбужденно воскликнула Рати. – Вдвоем мы, может, и впрямь эту проблему и не решим, но ведь в Дара много блестящих умов. У тебя наверняка есть немало знакомых в Императорских лабораториях и Императорской академии, специализирующихся на тайнах живых существ. Можешь попросить коллег о помощи?

– Попробую, – ответила Кисли. Вид у нее стал озабоченный. – Но одно дело – просить друзей поделиться сведениями, касающимися конкретной области изысканий, и совсем другое – ставить вопрос о детальном исследовании зрения животных. Насколько мне известно, над этой темой никто в данный момент не работает, так что придется назначать специальных людей и перераспределять бюджеты…

– Секретарь Кидосу наверняка сумеет сделать это главным приоритетом для всех исследовательских учреждений Дара, в точности как десятилетие назад лучшие умы империи сосредоточились на изучении анатомии гаринафинов.

Кисли покачала головой:

– Не забывай, что тогда шла война, да и нынешняя бюрократическая система в ту пору еще не укоренилась. Да, секретарь предусмотрительности Кидосу управляет сетью Императорских научных лабораторий, но полномочия ее не безграничны. У каждой лаборатории имеются свои цели изысканий и бюджеты, заранее одобренные Тайным советом. Регент Джиа всегда говорит, что поскольку Императорские лаборатории финансируются на деньги налогоплательщиков, то они должны приносить пользу всему народу Дара.

– Но разработка оружия против льуку как раз идет на пользу всем.

– Императрица Джиа вообще не хочет войны. И хотя император Монадэту сумел сосредоточить усилия группы ученых здесь, в Тиро-Козо, на разработках оружия, для остальных исследователей военные изыскания вовсе не являются приоритетом.

Рати стала наконец осознавать, с какой инерцией мирного процветания пришлось столкнуться Фиро.

– Так, значит, Тайный совет утверждает бюджеты и определяет направления исследований для различных лабораторий?

– Согласно государственной политике, проводимой в период регентства императрицей Джиа, решения принимаются в рамках системы, созданной с целью уравновешивать противоречивые интересы. Каждый год при обсуждении бюджета Коллегия адвокатов и окружные интенданты первым делом рассматривают петиции, которые…

У Рати заболела голова. Насколько ее радовал процесс изобретения и создания машин, настолько же организация работы запутанного политического механизма Дара наводила на нее скуку.

– Можешь опустить детали и перейти сразу к сути?

– Отлично. Суть в том, что существует определенный порядок подачи заявок от предпринимателей, гильдий, сообществ фермеров, аристократических фамилий и прочих, желающих запросить о помощи Императорскую академию и Императорские лаборатории. После того как Коллегия адвокатов переработает эти запросы в официальные заявления, их передают в Тайный совет, где министры обсуждают нужды различных регионов и отраслей с целью составить список изыскательских приоритетов и разработать бюджеты. К примеру, в один год эксперты-зоологи могут получить указание сосредоточиться на борьбе с вредителями, уничтожающими шелкопряда на плантациях в Хаане, тогда как перед инженерами-механиками поставят задачу увеличить эффективность водяных мельниц в Гэджире. А на следующий год им, соответственно, поручат заняться борьбой с болезнями крупного рогатого скота в Фасе и поддержанием дамб в Гэфике.

– Я и не думала, что Императорским лабораториям приходится решать так много практических задач, – удивилась Рати. Честно говоря, исследователи из подобного рода учреждений представлялись ей кем-то наподобие персонажей народных опер – оторванных от реальной жизни, витающих в облаках ученых.

– Не ты одна, – отозвалась Кисли с явным намеком на досаду в голосе. – В отличие от других ведомств, вроде Имперского казначейства, министерства юстиции или, скажем, министерства сельского хозяйства, чью работу увидеть намного легче, вклад в общее дело Императорских лабораторий принято недооценивать: ведь ученым не всегда удается решить поставленные перед ними задачи. Каждый год несколько свежей чеканки пана мэджи считают своим долгом выступить с предложением урезать бюджет Императорских лабораторий, дабы таким образом понизить налоги; и каждый год главы лабораторий неизменно являются в Тайный совет с отчетом о своей деятельности за минувший период. Я постоянно чувствую, что моя работа буквально висит на волоске. Но правда заключается в том, что огромное количество людей, от богатых землевладельцев и дельцов, владеющих сотнями мастерских, до крестьян, трудящихся ради куска хлеба, пользуются плодами наших изысканий. Мы нашли множество способов увеличить урожайность культур, выращивать более здоровых свиней и кур, ткать более гладкий шелк и строить более прочные мосты, воплощая таким образом в жизнь мечту императора Рагина о лучшем Дара.

– Как я понимаю, все это помешает каждому из ученых бросить свою работу и помочь мне разобраться, как создать механический глаз, – промолвила Рати, чувствуя себя пристыженной.

– Верно, – подтвердила Кисли. – Даже секретарь Кидосу не может просто щелкнуть пальцами и заставить кого-либо что-то делать. Раньше всевозможных формальностей было значительно меньше. Однако в эпоху регентства дела обстоят уже не так вольготно, как в дни твоей…

Ее прервало громкое и долгое мяуканье.

– Только посмотри, какая милашка! – воскликнула Кисли. В углу комнаты сидела кошечка с шерстью белой, как перышки снежного голубя. – Она, словно шарик одуванчика, вся белая!

– Никогда не видела прежде этой кошки, – сказала Рати. – Надо полагать, она принадлежит кому-то из поваров. Они вечно жалуются на мышей в кухне.

– Кис-кис-кис! Иди сюда! – Молодая женщина высунула из бочки руку, намереваясь погладить кошечку, но та сидела в углу и вылизывала лапу, не обращая на нее никакого внимания.

– Надо же, какой у нас тут высокомерный одуванчик, – проговорила Кисли. – Она напоминает мне голубей, которых я видела на горячих ключах близ водопадов Руфидзо. Эти птахи тоже были все такие из себя: с невозмутимым видом чистили перышки, прихорашиваясь. Может, если ее прикормить…

– Забудь уже про кошку, – раздраженно буркнула Рати. – Итак, сделать изучение зрения животных приоритетным направлением научных изысканий в Императорских лабораториях нам не по силам. Ну и что же тогда мне остается? Поговорить с лекарями? Изготовителями стеклянных глаз? Художниками? Кто-то из них наверняка обладает глубокими познаниями о том, как устроен глаз.

– Стоит попробовать, – рассеянно согласилась Кисли.

Она высунулась из бочки и помахала мокрой губкой, пытаясь заинтересовать кошку, но та упорно продолжала не замечать ее.

– Или пообщаться со слепцами, чтобы узнать, как они компенсируют невозможность видеть, – размышляла вслух Рати. – Может, твоя история про повелителя Фитовэо послужит для нас источником вдохновения.

Белая кошечка между тем перестала вылизываться и быстро замотала головой, как если бы пыталась избавиться от назойливой мухи.

– Есть много животных, – продолжила Рати, – у которых довольно слабое зрение. Я, кажется, припоминаю, что крот едва ли способен различать свет… И они могут послужить удачной моделью…

– Если честно, Рати, мне думается, ты берешься за проблему не с той стороны, – заметила Кисли.

Она уронила мочалку, очевидно забыв о намерении подманить к себе белую кошечку. Взяв лежащее рядом с бочкой ручное зеркальце, ученая стерла осевшую на его поверхности влагу.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда перед тобой стоит какая-то проблема, ты всегда решительно бросаешься в атаку, – ответила Кисли. – Что же, подобный подход заслуживает восхищения. Но иногда следует поразмыслить, а ту ли проблему ты решаешь. К примеру, я так и не смогла заставить этот пушистый шарик поиграть со мной, но мне следовало бы думать как кошка. Вот смотри!

При помощи зеркальца Кисли направила на противоположную стену солнечный зайчик. Белая кошечка моментально оживилась и принялась ловить пятно света, совершенно поглощенная игрой.

Задумавшись, Рати снова погрузилась в бочку.

«Ту ли проблему я решаю? В самом ли деле мне нужно разгадать тайну зрения?»

Она посмотрела на окно, затянутое поднимающимся от бочек паром. На подоконнике стояло несколько горшков, в которых росли побеги бамбука, карликовые сосны, кустики сафлора и пара орхидей. Рати держала эти растения в Киго-Йезу как напоминание о Цветочной банде, рассеянной ныне по разным островам Дара. Сафлор и цветки орхидеи прильнули к окну, словно кошки, наблюдающие за солнцем.

Имелись тут среди прочих также и горшки с подсолнухами. Она посадила их, потому что подсолнух считался любимым растением повелителя Луто, покровителя ищущих знания. Поэты ано сравнивали тягу ученых к знанию с тягой подсолнечника к свету. На этом выходившем на юг окне цветы каждый день провожали солнце с востока на запад, молчаливо поворачивая ночью свои головки на восток в ожидании следующего восхода.

Кисли говорила что-то еще, но Рати больше не слушала: мысли ее были заняты роями мотыльков, бьющихся о стекло, кошкой, охотящейся за пятном света, и организованным, почти неуловимо медленным поворотом в унисон тысяч золотых головок растений на плантациях подсолнечника.

Демонстрация была назначена на ночное время.

– Почему мне не позволили взять факел? – пожаловался Фиро, споткнувшись на поле о камень. – Да еще в такую безлунную ночь.

– Ренга, я выбрала эту ночь именно потому, что сегодня новолуние, – пояснила Рати Йера. – Пожалуйста, послушайте меня и побудьте в темноте хотя бы полчаса, чтобы глаза привыкли.

Тьма была непроглядная. Рати распорядилась погасить все фонари и факелы в районе поля для испытаний, и никому из примерно дюжины наблюдателей не разрешалось зажигать свет.

– Мне нужно успеть прочитать кучу донесений, – заявил Фиро.

– Погасите свет и читайте логограммы на ощупь, – отрезала Рати. – Не так ли в древних историях классиков ано поступают все школяры, слишком бедные, чтобы купить масло для лампы?

– Многим ветеранам грамоты хватает лишь на то, чтобы писать петиции буквами зиндари, – мягко парировал Фиро. – Им не удалось добиться правды от магистратов и разъездных интендантов, а потому, исчерпав все иные средства, они пишут мне. Пусть я не в силах решить все их проблемы, но обязан хотя бы лично ответить каждому.

Рати не знала, что и сказать. Даже теперь император иногда удивлял ее.

– Почему мы должны находиться в полной темноте? – спросил он, когда изобретательница остановила процессию.

– Со временем, когда я усовершенствую свою систему, она сможет стать более терпимой к отвлекающему свету. Но в данный момент она еще слишком чувствительна, чтобы испытывать ее в иных условиях, кроме как в самую темную ночь.

– Ну ладно, – не стал спорить Фиро. – Давай уже начинай свою демонстрацию, пока комары не сожрали нас заживо.

Рати издала долгий пронзительный свист, в ответ на который откуда-то неподалеку послышался короткий рык. Затем с того же направления донесся громкий щелчок, как при взрыве фейерверка, и блеснула вспышка. После чего все услышали хорошо различимый звук: большие крылья рассекали ночной воздух.

– Что это такое? – осведомился император. – Летучая мышь?

– Сейчас увидите, – загадочно ответила Рати Йера.

Постепенно в темноте над головами наблюдателей обрисовались смутные очертания какой-то светящейся фигуры, причем свечение с каждой секундой становилось все ярче. То был холодный голубой свет, таинственный огонь потусторонней жизни.

Фиро подобный феномен не был совсем уж в новинку. Шахтеры в Дара добывали в подземных пещерах светящиеся грибы и засушивали их, чтобы сохранить. Если растолочь такие грибы и сделать из них пасту, то она начинала светиться, стоило лишь обеспечить к ней доступ воздуха. Это народное средство традиционно использовалось горняками: то был весьма надежный способ освещения, сводящий на нет опасность взрыва подземного газа.

– Постой-ка… – Император прищурился, вглядываясь в махающий крыльями силуэт. – Да это же… Детеныш гаринафина! Но почему он так странно светится? Ты что это творишь?!

– Ренга, успокойтесь! – ответила Рати. – Вам следует быть более наблюдательным и терпеливым. Посмотрите, как неровно он летит, обратите внимание на неестественные взмахи крыльев…

– Плевать мне на все это! Детенышей гаринафина такого возраста нельзя пускать летать по ночам! Что, если он потеряется? Что, если бедняга устанет и сядет где-нибудь в кишащей волками местности?

– Ренга! Ренга! – Рати начала сердиться. – Это вовсе не детеныш гаринафина! Это точная модель гаринафина в одну тридцать шестую величины. При таких размерах скрученные сухожилия не сумеют долго удерживать модель в воздухе, поэтому вам следует…

– Что?! Так это гигантский орнитоптер?!

– Да, полагаю, можно выразиться и так, хотя чисто технически, поскольку он больше планирует, чем летит…

– Почему ты мне сразу об этом не сказала?

– Э-э-э… Мне хотелось сделать свою демонстрацию более эффектной, добавить, что называется, немного драматизма…

Фиро заскрежетал зубами:

– Когда дело касается гаринафинов, я не желаю слышать ни о каком драматизме! Это понятно?

– Ну хорошо, хорошо. В любом случае модель гаринафина тут не главное. Она просто мишень.

– Мишень? Для чего?

Вместо ответа Рати сунула в рот два пальца и дважды пронзительно свистнула. Снова отозвался расположенный где-то поблизости, но невидимый рог, и с очередным громким щелчком в воздух взметнулась еще какая-то неясных очертаний фигура. Сверху послышался высокий жужжащий звук.

– Что это? – поинтересовался Фиро.

– Просто смотрите, ренга. Я все объясню позже.

Светящаяся модель гаринафина продолжала судорожно махать крыльями, следуя неровным и непредсказуемым курсом: она то ныряла, то закладывала вираж, то в течение дюжины ударов крыльев шла на подъем, чтобы затем резко свернуть влево и заскользить вниз по крутой спирали.

У Фиро аж голова закружилась от попытки проследить за маневрами светящейся твари.

– Точный курс полета «гаринафина» известен только подмастерью, готовившему пробковый цилиндр с программой, – промолвила Рати. – Для чистоты эксперимента я попросила его работать в одиночку и определять последовательность маневров, бросая пару кубиков, чтобы исключить закладку в программу некоей подсознательной логики. Никто не знает, как именно полетит модель гаринафина.

Над головой слышалось жужжание невидимого охотника, описывающего круги в темноте. Модель гаринафина засветилась ярко, как полная луна.

Внезапно тон жужжания изменился: охотник явно уловил запах добычи. По мере увеличения скорости полета звук становился тише, зато выше.

– Что происходит?.. – начал было сбитый с толку Фиро, но тут же замолчал: ему пришлось пригнуться и отвести глаза, когда модель гаринафина скрылась в яркой вспышке пламени.

Мгновением позже до наблюдателей донесся глухой раскат взрыва.

Когда зрение Фиро восстановилось и он поднял взгляд, в небе висел огненный шар, медленно падавший вниз, разбрасывая гаснущие искры.

Рати издала победный клич, который подхватили ее подмастерья и помощники. Под крики и аплодисменты зажгли факелы и сняли чехлы с фонарей.

– А теперь объясняй, – велел император, щурясь от обилия резкого света.

Когда Фиро, в окружении самых доверенных адъютантов и наездников гаринафинов, вернулся в свой шатер, Рати прочитала целую лекцию о созданном ею новом секретном оружии – «подсолнухе».

Слушатели стояли вокруг стола, на котором лежало устройство в разобранном состоянии. Половина бамбукового корпуса была срезана, чтобы показать начинку: тонкие, но прочные шелковые струны; шестерни и рычаги, приводящие в действие плавники и рули; похожие на связку сосисок свернутые кишки гаринафина…

– Вы видите перед собой модель «подсолнуха» в четверть реальной величины – прототип того самого устройства, которое недавно сбило мишень в виде гаринафина, – начала Рати. – Не бойтесь, образец полностью разряжен.

«Подсолнух» представлял собой усовершенствованную версию механического дирана. Подобно лишенному разума снаряду, в «подсолнухе» использовались все те же составные части: корпус от шелкокрапинного болта, алмазный наконечник, плавники из лакированного шелка для управления и стабилизации, а также вращающиеся пропеллеры, приводимые в действие шелкокрапинной мельницей в качестве двигателя. Но вместо того, чтобы лететь согласно предварительно записанной на пробку инструкции, «подсолнух» управлялся системой, которую Рати назвала «фототропный архонт».

Рати аккуратно отделила боеголовку снаряда, показав кольцо, усеянное по кругу множеством серых горошин, как диадема – драгоценными камнями. Сходство с королевской реликвией усилилось, когда изобретательница приподняла кольцо и за ним потянулись закрепленные по окружности тонкие проволочки, ну прямо как вуаль императорской короны.

– Это устройство, именуемое кольцо-глаз, является ключевым для работы «фототропного архонта». Эти серые горошины сделаны из окулиума – минерала, пропускающего шелкокрапинную силу пропорционально количеству падающего на него света.

Кольцо-глаз размещалось непосредственно за алмазным наконечником (хотя у демонстрационной модели наконечник был сделан из стекла). В похожей на диадему раме имелось множество ячеек, в каждой из которых помещалась горошина окулиума, при этом свет попадал на нее только под определенным углом. Каждая частица окулиума была соединена проводом с крошечной шелкокрапинной мельницей, управлявшей плавником с той же стороны снаряда, где располагалась горошина. Кольцо-глаз и связанный с ней набор шелкокрапинных мельниц представлял собой «фототропный архонт».

– Не уверен, что вполне понял устройство этого аппарата. – Фиро нахмурил лоб, осматривая пучок проводов.

Рати продолжила объяснять, рисуя на столе схему:

– Возьмем для примера упрощенный вариант аппарата с двумя окулиумными датчиками: одним слева и другим справа. Допустим, что источник света находится впереди, но не прямо перед снарядом, а немного слева от него. На левый окулиумный датчик будет попадать большее количество света, чем на правый, и в результате шелкокрапинная мельница, соединенная с левым плавником, станет вращаться с большей силой, чем та, которая соединена с правым. Левый плавник сместится, и сопротивление левой стороны снаряда увеличится. В результате направление полета изменится влево, уклоняясь к источнику света. Но если аппарат продолжит забирать влево, он со временем уйдет слишком далеко, и источник света окажется справа от носа снаряда. Количество света, попадающего на правую горошину окулиума, превысит количество его, попадающее на левую, и соединенная с правым плавником мельница закрутится быстрее. Тогда плавник на левой стороне вернется в исходное состояние, а правый сместится. Результатом станет уклонение траектории полета вправо, обратно к источнику света. Совершая такие колебания, «фототропный архонт» прокладывает курс к источнику света, управляя движением аппарата, который постепенно наводится на цель. Так змея, извиваясь, ползет к добыче сквозь траву.

На лице Фиро одновременно отразились понимание и восхищение.

– Ты сумела распечатать ставни и впустить свет в темную комнату, придав зрение «уравновешенному архонту».

– В этом вся соль, – сказала Рати, одобрительно кивнув. – Реальная схема устройства «подсолнуха» более сложная, потому как она работает в трех измерениях. Но это всего лишь усовершенствованная версия, а принцип действия здесь тот же, что в примере, который я привела.

– Что происходит, когда на горошины окулиума совсем не попадает света?

– А, вы имеете в виду ситуацию, когда источник света слишком слабый или находится далеко либо же освещенной цели нет вовсе. В таком случае вступает в работу пробковый цилиндр с программой полета. Повинуясь его инструкциям, аппарат начнет описывать круги, время от времени резко меняя направление. «Подсолнух» станет вести таким образом охоту до тех пор, пока свет не приведет в действие одну из шелкокрапинных мельниц. А это произойдет, когда цель будет замечена и «фототропный архонт» примет на себя управление.

– Ты и в самом деле досконально все продумала.

Фиро попросил Рати заново присоединить провода к модели и велел адъютантам погасить в шатре все лампы. Затем, приоткрывая клапан затемненной лампы, чтобы получался узкий луч, он, вознамерившись на практике разобраться, каков принцип действия оружия, поочередно позволял этому световому пальцу касаться различных горошин в кольце-глазе – так, чтобы приходили в действие мельницы, соединенные с соответствующими плавниками и стабилизирующими лопастями. В точности как полководцу нужно знать пределы сил и возможностей своей армии, так и император считал необходимым для эффективного использования оружия понимать принципы его устройства и представлять себе основные характеристики.

Удовлетворившись, он отставил фонарь в сторону и велел снова зажечь лампы.

– В течение дня система не сможет применяться по причине избытка света, – пояснила Рати.

В подтверждение ее слов все мельницы пробудились к жизни и все плавники задвигались. «Подсолнух» завертелся на столе, словно червь. Она проворно отсоединила провода и с облегчением выдохнула, когда хаотичное движение закончилось.

– Ренга, я уверена, что нам удастся во многом улучшить систему. Например, увеличить чувствительность кольца-глаза посредством применения горошин из более чистого окулиума. Еще мы можем применить линзы, чтобы собирать и фокусировать свет, попадающий на датчики, и тем самым расширить их радиус действия. Но подозреваю, что «подсолнух» способен наилучшим образом действовать только в том случае, если в районе поражения находится несколько сильных источников света.

– Ох, Рати! Ты никогда не перестаешь искать пути усовершенствования, да? Знаешь, а мне нравится название, которое ты дала своему изобретению. Подсолнух – он ведь почти как одуванчик, только больше. Очень уместное имя для оружия, которое позволит Дому Одуванчика разгромить льуку так же бесповоротно, как На-ароэнна сокрушила некогда армию тирана Мапидэрэ.

Рати хмыкнула себе под нос и тряхнула головой. Будь сейчас рядом Кисли, она наверняка поддела бы подругу: дескать, та придумала название не просто так, а с целью польстить начальнику. Но на самом деле оно было выбрано без всякой задней мысли, по той причине, что аппарат ее, можно сказать, следовал за солнцем. Богам нравятся подобные шутки.

– Не хочу, чтобы вы прониклись ложной надеждой, ренга, – предупредила Рати. – Как видите, «подсолнуху» присуща масса изъянов, и вам следует тщательно все продумать, прежде чем применить его на практике…

– Все в свое время, Рати, не будем забегать вперед. Позже я вникну в детали, пока же голова у меня идет кругом, как одна из твоих шелкокрапинных мельниц… Я не испытывал подобного потрясения с того дня, когда Мидза Крун впервые продемонстрировал мне чудеса, творимые шелкокрапинной силой. И как только ты до такого додумалась? Ты величайший в Дара инженер – даже Луан Цзиаджи или Дзоми Кидосу не в силах сравниться с тобой.

Каждому из нас виден лишь один уголок огромной вселенной, но ко всему остальному мы, увы, слепы. Только сложив вместе мириады образов, мы способны ухватить общую картину.

Рати задумалась, вспоминая все, что привело к этому судьбоносному мигу: эксперименты Мидзы Круна с шелкокрапинной силой; шелкокрапинные болты – совместное изобретение Дзоми Кидосу, великой принцессы Тэры и маршала Гин Мадзоти; «уравновешенный архонт» Кисли Пэро; растения на подоконнике, напомнившие ей о поддержке вечно ищущих знания товарищей; открытие окулиума алхимиком, другом Кисли; следующий за небесным светилом подсолнух, любимый цветок повелителя Луто.

«В научном творчестве все взаимосвязано», – вспомнились ей слова секретаря Кидосу. Вот уж воистину так…

– Если я сумела взлететь столь высоко, – произнесла Рати Йера, глядя на императора мокрыми от слез глазами, – то лишь потому, что меня несли крылья многих других людей.

Глава 26

Битва возле острова Полумесяца

Часть III

Остров Полумесяца, седьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

– Всем отступать! – скомандовала Гозтан.

Костяные трубы застонали, разнося над волнами ее полный отчаяния приказ.

Гаринафины льуку, изрядно напуганные и измученные, яростно замахали крыльям и развернулись к городам-кораблям, которые светились вдали теплым светом, обещая безопасность. Вопреки присутствию в темноте за спиной некоего воющего чудища, не было ни паники, ни бездумного нарушения дисциплины. Гаринафины держались рядом, двигаясь таким плотным строем, что летевшие сзади ловили крыльями потоки воздуха от тех, что были впереди, сберегая таким образом силы.

Между тем пронзительный свист, все еще неопределенно перемещавшийся туда-сюда, как будто становился громче.

– Быстрее! Летите быстрее! – кричала в ночь Гозтан.

Но, даже отступая, всадники гаринафинов не утратили боевых навыков. Следуя общепринятой среди льуку практике, один из скакунов, призванный прикрывать в подобных ситуациях отход, резко перевернулся в воздухе и выпустил длинный язык пламени, служащий как предостережением, так и приманкой. Остальные гаринафины тоже сделали разворот, готовые встретить любую угрозу. В ярких сполохах огненного дыхания их силуэты выглядели словно куклы из театра теней, да и вообще происходящее напоминало сцену из традиционной народной оперы Дара.

Пронзительный свист стал стремительно нарастать, а источник его перестал кружить.

Теперь гаринафины выбрасывали огненное дыхание еще более яростно, готовые испепелить любую опасность, всякого, кто дерзнет выступить из темноты.

Свист, сейчас уже такой громкий, что казалось, будто это кричат сами звезды, резко оборвался, когда невидимый снаряд врезался в мечущего огонь гаринафина.

Раздался душераздирающий вопль, в котором боль смешивалась с изумлением: крылатый зверь не ожидал ничего подобного. Его огненное дыхание погасло. В наступившей темноте мелькнула короткая вспышка, за которой последовал приглушенный взрыв.

Всадники-льуку вжались в скакунов, готовясь ощутить обжигающее дыхание начиненной порохом бомбы. По их опыту, бомбы эти, хотя и не в силах были прожечь прочную шкуру гаринафинов, запросто могли убить или покалечить оказавшихся в зоне поражения наездников.

Однако вместо этого воины ощутили на лицах и руках холодные капли воды, как если бы летели через утренний туман. Они осторожно открыли глаза.

Пораженный снарядом гаринафин был невредим. Взрыв всего лишь окутал скопление животных облаком тумана. В несколько взмахов крыльев они вылетели из пелены.

Опасаясь, что туман может содержать едкую кислоту (хотя и сложно было представить, какой вред способна она причинить в столь малых количествах), льуку поспешно вытерли лица. Жжения не чувствовалось, да и вообще каких-либо неприятных ощущений не было.

Пока наездники недоуменно переглядывались, вокруг стало распространяться какое-то причудливое свечение. Оно исходило от лиц и рук всадников, от их плеч, затылков, от крыльев гаринафинов – от всякого места, морщинки или складки, где скопилась рассеянная влага. И с каждой минутой загадочный свет становился ярче.

А потом все люди – и на городах-кораблях, и те, кто находились в небе, – дружно охнули. Гаринафины сияли в темноте, как если бы их окунули в серебро или покрыли алмазной пылью. То был холодный синий свет, каким горят светлячки и медузы, но такой яркий, что на него больно было смотреть, не прищурившись.

Снова в темноте послышался пронзительный свист, который с каждым мгновением становился все громче. Однако в отличие от прошлого раза звук уже не блуждал в темноте, но направлялся прямо к гаринафинам, словно взявшая след гончая собака.

Ужас, подобно приливу, захлестнул Гозтан.

– Не сбиваться в кучу! Рассеяться! – закричала она срывающимся голосом.

Светящиеся гаринафины попытались исполнить приказ, но было уже поздно. Свист прекратился, когда очередной невидимый снаряд врезался в одного из них.

Но вместо взрыва послышался только глухой удар. Время как будто замедлилось, когда появился новый источник света, на этот раз не синего и холодного, но красного и горячего. Он пробудился к жизни внутри пораженного гаринафина и разрастался с каждым мгновением. Тело несчастного зверя распухло, кожа его натянулась, а крылья раскинулись в му'ке. На фоне темного неба светящаяся фигура напомнила Гозтан исполинскую конструкцию из бумаги и бамбука, которую она видела во время Праздника фонарей, еще до того, как Кутанрово начала бороться с местными традициями.

А потом гаринафин взорвался.

Огромный огненный шар поглотил животное, и до сих пор остававшиеся на нем всадники сгорели в мгновение ока. Соседние гаринафины бросились врассыпную от этого вспыхнувшего в ночи солнца, а на оторопевших льуку, которые наблюдали за происходящим с городов-кораблей, обрушился оглушительный шум.

Постепенно яркие сполохи померкли: обугленные останки зверя рухнули в холодное море.

Только теперь Гозтан обратила внимание на то, что весь берег острова Полумесяца полностью погружен во тьму, ни единый факел не горит на кораблях дара. Единственными яркими пятнами в поглотившей все мгле были светящиеся синим гаринафины, парящие, подобно небесным светилам, на чернильном небосводе, да озаренные багровым светом факелов палубы городов-кораблей, этих островков цивилизации в лишенной света глуши.

И вновь темноту разорвал резкий пронзительный визг, а мгновение спустя второй сияющий, как луна, гаринафин превратился в яростное солнце. Почти одновременно снаряд врезался в центр круга из пылающих на палубе одного из городов-кораблей факелов, и последовавший за этим взрыв убил и покалечил десятки стоявших поблизости воинов.

Создавалось впечатление, будто Фитовэо, слепой бог войны дара, ничего не видящий, но никогда не промахивающийся, неспешно метает из темноты копья в льуку.

До Гозтан наконец дошло.

– Погасить все факелы на городах-кораблях! – крикнула тан, обращаясь к сигнальщикам. – Они летят на свет! Передайте гаринафинам приказ нырять в море, чтобы смыть светящуюся краску!

При помощи целой серии сигналов трубачи донесли до всех ее распоряжение. Наро и кулеки на судах забегали, туша факелы, а уцелевшие всадники гаринафинов стали сажать скакунов на темную поверхность моря.

То был в высшей степени рискованный маневр. Гаринафины не были от природы хорошими пловцами, да и поднять их потом обратно в воздух в таком измотанном состоянии оказалось непростой задачей. По меньшей мере один зверь, в котором осталось слишком мало подъемного газа, утонул вместе со всеми наездниками. В еще одного невидимый снаряд врезался прежде, чем тот успел полностью очиститься. Но остальным удалось смыть светящуюся краску и с трудом взлететь. Наездники цеплялись за сетки, отплевываясь и откашливаясь после того, как нахлебались воды.

Незримые охотники продолжали рыскать в небе, издавая нестерпимо пронзительный визг. Гозтан, стоявшая теперь в кромешной тьме, скрежетала зубами.

– Приказ гаринафинам: обыскать береговую линию и найти место запуска этого оружия! – пролаяла она сигнальщикам. – Мы должны уничтожить источник! Но огнем не дышать! Использовать только клыки и когти!

Насквозь промокшие всадники развернули скакунов, у которых оставалось уже совсем мало подъемного газа, и направили их к почти неразличимой линии утесов на берегу острова Полумесяца. Прочесывая побережье, льуку отчаянно старались высмотреть признаки вражеского присутствия. Определенно, с учетом того, что здесь собрались тысячи дара, должна быть хотя бы искра, хотя бы намек на то, откуда взлетают эти странные, идущие на свет болты.

Множество громко жужжащих машин наполняло воздух, со всех сторон доносился визг. Невидимый ужас казался вездесущим, он был вверху и внизу, на западе и на востоке, на юге и на севере.

Окруженные непроглядной тьмой, наездники чувствовали, как их обуревает страх. Скакуны тем временем крутили головами, прядали ушами и лихорадочно махали крыльями, стараясь уклониться от невидимой опасности. Какофония свистящих звуков нарастала, становясь невыносимо громкой по мере того, как множество каких-то непонятных созданий, огромных и ужасных, проносилось мимо парящих в небе гаринафинов, подобно гигантским акулам, загоняющим стайку рыб в непроглядную бездну.

Выдержка изменила гаринафинам. Забыв про наездников и боевую выучку, они стали щелкать пастью и метать огонь, поддавшись инстинкту, побуждающему их делать хоть что-нибудь, лишь бы только защититься от незримых хищников. Языки яркого пламени озарили берег, подобно сполохам фейерверков под Новый год.

– Нет! Нет! – взвыла Гозтан, бессильно молотя кулаками по планширю города-корабля.

И снова Руфира Тан, один из самых смышленых наездников-льуку, сумевший прежде улизнуть от целого роя орнитоптеров, решил испробовать нечто неординарное. Пока испуганный скакун бился и метался, бездумно изрыгая огонь и сбрасывая недостаточно крепко привязанных всадников, Руфира, обвив его тонкую шею руками и ногами, упорно лез вверх и наконец добрался до головы. Нежно поглаживая громадную башку, он стал напевать зверю в ухо:

– Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье…

Старинная колыбельная сработала. Гаринафин постепенно успокоился. В очередной раз Руфира возблагодарил богов, которые свели его с таким доверчивым созданием, и дал клятву позаботиться о животном, если ему суждено пережить эту ночь. Выкрикивая приказы гаринафину в ухо, он велел тому возвращаться к городам-кораблям.

Руфира отнюдь не гордился столь малодушным поступком. Бросить команды других гаринафинов на милость невидимых охотников, а самому убежать – подобное поведение шло вразрез с идеей тана Кутанрово о боевом духе льуку. Воину-льуку полагается стоять насмерть и сражаться до последнего, никогда не показывая спину. Но сейчас Руфире было все равно. Если впоследствии тан Гозтан решит обезглавить его за дезертирство, что ж, значит так тому и быть. По крайней мере, он не умрет прямо здесь, не зная даже, как выглядят эти ужасные ночные охотники.

– Вот молодец! Хороший мальчик! – Цепляясь за рога зверя, наездник продолжал подбадривать его. – Просто держи пасть закрытой и лети!

Позади послышались громкие взрывы.

Гаринафин обернулся, и на один головокружительный миг глазам Руфиры вдруг предстало незабываемое зрелище, пугающее и прекрасное одновременно.

Останки нескольких взорвавшихся гаринафинов висели в небе неподалеку от берега, как некое разбитое созвездие. Невидимые болты один за другим вонзались в уцелевших гаринафинов, продолжающих метать огонь, и каждый зверь расцветал слепящими глаза вспышками, чтобы затем исчезнуть в вечной тьме.

После того как раскаты взрывов стихли, снова стало слышно назойливое жужжание. Демонические хищники продолжали кружить в ночи, выискивая добычу.

– Лети! Лети! – закричал Руфира. – Только не дыши огнем! О боги, пожалуйста, не надо огня!

Изможденный гаринафин, собрав остатки сил, совершил последний отчаянный рывок. Подъемный газ заканчивался: он и сам чувствовал, как теряет высоту. Демонический визг между тем становился все громче.

Руфира вглядывался в темноту впереди. Вдалеке затеплились факелы, очерчивая палубы городов-кораблей. Сердце молодого человека бешено заколотилось. Тан Гозтан и остальные льуку старались помочь наездникам чем могли. Зажигая факелы, они отвлекали на себя идущие на свет тени и указывали беглецам путь домой!

Но до городов-кораблей было еще ох как далеко.

Гаринафин понимал, что не долетит.

Зверь с вызовом замахал крыльями и перевернулся в воздухе, решив не сдаваться без боя.

– Нет! Нет! – заорал Руфира. Вскарабкавшись еще дальше по исполинской голове и зажав руками челюсти скакуна, он попытался выступить в роли живого намордника.

Но все было тщетно. Гаринафин ему больше не повиновался. Он вернулся в то первобытное состояние, когда поступками животного управляют одни только инстинкты. Резким движением шеи, небрежно, как если бы это был присосавшийся паразит, он скинул Руфиру. Наездник застонал, когда от резкого движения у него переломился позвоночник, и умер раньше, чем упал в воды моря.

А гаринафин сомкнул челюсти, открыл их снова и изрыгнул мощный фонтан огня. То был его вызов скрывающимся в сумраке охотникам, этой опасной жизни, всему этому миру, такому холодному, темному и бесчувственному.

Гозтан видела, как вытянутый темный силуэт врезался в разверстую пасть гаринафина, словно бы грациозная рыбка, взмахнув длинным хвостом, прыгнула в раскаленную докрасна кальдеру с булькающей лавой.

На какой-то миг летящий зверь как будто застыл в воздухе. Его огненное дыхание иссякло и погасло. Челюсти сомкнулись, и все погрузилось во тьму.

Однако через мгновение в этой тьме снова начал разгораться свет. Приглушенный, тусклый, как угли остывающего костра. Постепенно свечение делалось ярче, гаринафин снова обрисовался в небе, освещенный изнутри. Его испещренная прожилками кожа блестела, подобно лакированному шелку, а сокращающиеся мускулы пульсировали, словно плывущая по морю медуза.

Гозтан понимала, что видит агонию животного. Смертоносный снаряд, привлеченный светом огненного дыхания, врезался прямо в глотку гаринафина и взорвался глубоко внутри его. Каким-то образом в Дара удалось создать оружие, способное самостоятельно ориентироваться и охотиться, – смертоносные копья, уничтожающие во тьме все живое.

Летящий в небе светильник в форме гаринафина раскололся. Обугленные дымящиеся ошметки разлетались во все стороны, оставляя за собой яркие, постепенно гаснущие следы, как при фейерверке.

Наконец наступила тишина. Демонические охотничьи копья, покончив с последней добычей, прекратили визжать.

Яркие факелы запылали повсюду на берегу, над волнами поплыло эхо торжествующих возгласов. В неясном свете этих факелов было видно, как идут на взлет вражеские гаринафины.

Льуку на городах-кораблях были слишком ошеломлены, чтобы даже пошевелиться.

– Вотан! – Нода Ми опустился перед ней на колени, дрожа всем телом как осенний лист. – Ка… какие будут с вашей стороны приказания?

Словно бы очнувшись ото сна, Гозтан произнесла усталым, безжизненным голосом:

– Приготовьте Сафина.

Сафин, личный скакун Гозтан, был так стар, что его белая некогда шкура покрылась пятнами и потрескалась, словно земля на иссушенных ветрами полях острова Руи. Удивительно, как он вообще дожил до столь преклонных лет. В свое время его захватили в экспедицию не в качестве боевого гаринафина, но чтобы он успокаивал своим присутствием молодых. У степняков не принято было сражаться на пожилых скакунах, ну, если только в самом крайнем случае.

Хотя минуло много лет с того дня, как на него в последний раз надевали боевую сбрую, Сафин не выказал ни малейших колебаний, когда Гозтан села в седло и приложила рупор к основанию его шеи.

– Вновь пришло твое время сражаться, – сказала она. – Ну что, дружище, тряхнем стариной?

С немалым усилием Сафин взлетел и стал по спирали набирать высоту. Воины внизу подняли факелы, освещая ему путь.

Приближающиеся гаринафины дара и их всадники слегка растерялись, не зная, как им себя вести с этим летящим навстречу одиноким зверем. Они видели, что на нем только один наездник, без команды. Более того, животное было в наморднике и не могло изрыгать огонь.

Гозтан раскинула руки в стороны и раскрыла ладони, демонстрируя, что у нее нет оружия. Она явно собиралась вступить в переговоры.

Всадники-дара позволили женщине приблизиться настолько, что стало видно ее лицо, на котором застыло выражение бесстрашия и решимости.

– Меня зовут Гозтан Рьото, я дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я служу пэкьу как тан-гаринафин Пяти племен Рога. Я командую войском Укьу-Тааса. Передайте вашему императору, пусть он придет и встретится со мной, если не боится.

– Это уловка, – сказал Пума Йему. – Льуку деморализованы, выхода у них нет. Нам следует воспользоваться преимуществом и уничтожить их раз и навсегда.

Однако молодой император выглядел задумчивым. На протяжении всего этого долгого дня он чувствовал себя одинокой шлюпкой посреди бурного моря: то взлетал на высокой, словно гора, волне надежды, то погружался в мрачную пучину отчаяния. Восторг обуревал Фиро при виде того, как идеально сработал план с отвлекающими воздушными кораблями и орнитоптерами. Печаль пронзала его сердце при виде гибели Тана Каруконо и воздухоплавателей. Молодой император пережил приступ жгучей ярости, толкнувший его на необдуманное решение бросить все силы в бойню. Он испытал бессильный ужас при виде того, как его гаринафины и всадники гибнут от рук более опытных льуку. Холодная решимость, броней окутавшая сердце Фиро, позволила ему расчетливо приносить своих людей в жертву, затягивая битву до темноты, чтобы можно было пустить в ход «подсолнухи»…

– «Подсолнухов» у нас больше нет, – напирал Пума Йему. – Ренга, теперь не время колебаться.

Буквально все: девушки-воздухоплаватели, которых Фиро звал сестрами; наездники, бывшие ему как братья; гаринафины, которых он растил с самого рождения; и адмирал Тан Каруконо, старый верный Тан, которого он считал вторым отцом, – все они погибли… После пережитой бури, когда сердце молодого императора плыло по морю, полному обломков и обгоревших тел, когда иссушающие ум планы, которые он вынашивал много лет, рухнули, столкнувшись с реальностью, когда вся тяжесть последствий за принятые решения давила на его плечи, – он чувствовал себя безжизненным, опустошенным, посрамленным.

«Все эти люди умерли ради моей мечты, – размышлял Фиро. – Они сражались и погибали по моему приказу, пока сам я взирал на битву с безопасного места в джунглях. Разве так полагается вести себя императору Дара?»

– Не вступайте в переговоры с Гозтан, – умолял его Пума Йему. – Ренга, очень вас прошу: отдайте приказ немедленно начать последнюю решительную атаку.

– Император Дара не должен быть трусом, – сказал Фиро.

Он сел на Гинки. После нетерпеливого ожидания в течение целого дня и всей ночи самка гаринафина была рада наконец-то размять крылья. За считаные минуты она донесла наездника до потоков теплого воздуха, поднимающегося с городов-кораблей.

Описывая узкие петли, два гаринафина кружили вокруг друг друга, настороженные и натянутые, как тетивы луков.

– Я явился на переговоры, тан-гаринафин льуку, – объявил Фиро. – Что ты хочешь мне сообщить? Полагаю, ты готова незамедлительно сдаться?

Гозтан рассмеялась в ответ:

– Ты, может, и думаешь, что победил, но сердце мое осталось непобежденным.

– Почему? – изумился он.

– Ты постарался измотать наших гаринафинов, чтобы потом напасть на них со свежими силами, но даже так смог достичь лишь равновесия: битва должна была закончиться вничью. Правда, в конце концов мы проиграли, но лишь по той причине, что у тебя имелись в запасе волшебное оружие и другие хитроумные уловки, а вовсе не потому, что вы оказались сильнее или храбрее. Это не честно.

У Фиро от гнева разгорелось лицо.

– Битвы ведутся не только на спинах огнедышащих гаринафинов или на палубах раскачивающихся кораблей. Их ведут также кузнецы, машущие молотами в мастерских, и изобретатели, напрягающие ум в лабораториях. Мы противопоставили силу дара слабости льуку. Что в этом нечестного?

– Мне следовало знать наперед, что отпрыск Дома Одуванчика склонен видеть доблесть в обмане и присваивать себе славу, добытую ценой жизни других людей, – произнесла Гозтан полным презрения голосом. – Как ни крути, ты сын своего отца, а потому воровство и предательство у тебя в крови.

Лицо императора побагровело еще сильнее. Тан льуку явно намекала на два эпизода из истории восхождения его отца, которых Фиро всегда стыдился: на то, как Куни Гару потихоньку захватил Пан, пока Мата Цзинду рисковал жизнью, сдерживая всю мощь империи Ксана на Волчьей Лапе; и на то, как, в бытность уже королем Дасу, он предал Гегемона на берегу Лиру. Фиро считал оба этих события несмываемыми позорными пятнами на репутации династии Одуванчика.

Гозтан, видя, что ему нечего ответить, усилила напор:

– Давай же, командуй: прикажи своим гаринафинам покончить со мной и моими людьми. Спрячься за магией, сотворенной другими, и покрой свое имя взятой взаймы честью и украденной славой. Но это нисколько не поколеблет дух льуку, а сердце мое не примет твоей победы.

У Фиро стало тяжело на душе. Честь и слава – не пустые слова: он вырос на историях об отваге и доблести, и вызов, прозвучавший сейчас в голосе тана-гаринафина, задел в его душе какие-то струны, хотя он и сам толком не смог бы этого объяснить.

– Тогда что же заставит тебя сдаться?

– В старые времена в Дара бытовал обычай решать исход битвы в поединке, не так ли? – сказала Гозтан. – Есть такой обычай и у степных народов.

– Ты вызываешь меня на дуэль? – недоверчиво осведомился Фиро.

– Ну да. А ты никак испугался?

– Но… ты, должно быть, шутишь. Мы же выиграли битву. – Перед глазами Фиро, как наяву, предстало множество мертвых тел, сгинувших в пучине моря под ними, и голос у него стал хриплым. – Только глупец откажется от победы, стоившей такой крови, и поставит все на кон ради изжившего себя ритуала.

– Ты неправильно меня понял. – Гозтан покачала головой. – Поединок не может изменить то, что произошло на поле боя, но он меняет сердца как побежденного, так и победителя. Если верх возьмешь ты, я сдамся без дальнейшего сопротивления, будучи убеждена в твоем превосходстве. Но если победу одержу я, ты отошлешь меня и моих воинов на плотах домой, чтобы мы могли жить и сражаться дальше, а мы оставим дара все наши корабли и оружие в качестве трофеев.

Фиро охватил жар, как если бы по жилам у него вместо крови вдруг потекла лава. Он чувствовал, что превращается в персонажа своих мальчишеских грез, в героя, никогда не берущего взаймы честь и не ворующего чужую славу, – в великого генерала Ксаны Танно Намена, в несравненного Гегемона Мату Цзинду, в непобедимую Гин Мадзоти.

– Я согласен, – торжественно произнес он.

– Тогда давай сразимся завтра поутру, пусть наши скакуны отдохнут.

Генералы и военные наблюдатели яростно воспротивились идее Фиро.

– Ренга, вы же обещали мне и Тану Каруконо, что не вступите в бой и не станете подвергать риску собственную жизнь! – бушевал Пума Йему. – Вы обещали прислушаться к нашим советам!

Фиро старался убедить всех, что поединок – это способ обеспечить победу, не теряя больше жизней, что он станет основанием для окончательного освобождения Руи и Дасу.

– Даже если вы победите, как можно полагаться на слово льуку?

Фиро пытался объяснить советникам, что риск в данном случае оправдан, что он принял разумное решение, продиктованное стратегической необходимостью.

– Не подобает императору размахивать мечом и летать на огнедышащем звере, будто какому-нибудь простолюдину или разбойнику! – негодовал Ки Атен, которого выпустили наконец из каюты, потому как Фиро полагал, что наблюдателю вряд ли удастся разрушить его дальнейшие планы. – Императору Дара следует взять за образец тех мудрых правителей, о которых говорил Кон Фиджи: уравновешенных и добросердечных, предпочитающих писчий нож из слоновой кости бронзовому клинку мясника!

Фиро хотел было в ответ процитировать Ки Атену другие строки из Кона Фиджи, где тот утверждал, что завоевать сердце врага важнее, чем просто победить его на поле боя, но передумал, ибо уже слишком устал от бесплодных дебатов. Он просто мотнул головой, и стражники уволокли стенающего военного наблюдателя прочь.

Впрочем, в глубине души Фиро прекрасно понимал, что ни один из приведенных им аргументов не имеет значения. Молодой император руководствовался сейчас не доводами разума, но чувствами и интуицией, действовал под влиянием порыва. Отец не смог одолеть Гегемона в честном бою, но зато он добровольно сошел с «Величия королей», чтобы спасти жизни своих подданных. Тетушка Гин одержала множество побед благодаря хитрости и обману, а также оружию, изобретенному другими талантливыми людьми, но героически погибла, сойдясь в смертельном поединке с пэкьу Тенрьо на палубе горящего корабля.

Как может он быть правителем, не подвергая риску собственную жизнь? Какое право он имеет посылать на смерть своих солдат, не будучи готов и сам присоединиться к ним? В конце концов, не это ли имели в виду моралисты, призывая выложить «зубы на доску»? Разве не является сие краеугольным камнем мутагэ?

Отец всегда внушал Фиро, что жить нужно интересно, а мать учила его доверять интуиции. Сделав все ходы, он все-таки должен был совершить еще один бросок костей, дабы испытать себя и проверить, что ему противостоит честный соперник.

Фиро поднял На-ароэнну, ощущая тяжесть этого легендарного, не знающего себе равных меча, и вновь прочитал надпись на клинке:

Плачь не о том, что коротки дни, А о том, что без славы проходят они. Там, где сомненьям конец, зарождается храбрость. Пусть каждый день твой отныне днем станет сраженья…

– Я не смогу стать достойным императором Дара, если откажусь от поединка, – объявил он собравшимся генералам и советникам.

И вот, на следующее утро, когда лучи солнца озарили место состоявшегося накануне побоища, в каждом из вражеских лагерей поднялось в воздух по гаринафину. Первый был пестрым и морщинистым от старости, а второй – еще совсем юным, с не оформившимися до конца рогами. Каждым крылатым скакуном управлял один лишь наездник, без команды, что вполне соответствовало древнему ритуалу, обретшему новую жизнь.

Среди степных народов бытовал обычай: когда два великих вождя устраивают поединок на гаринафинах, они сражаются одни. Победа достигается ловкостью и отвагой, соперники стараются выбить друг друга из седла или испепелить точно направленным языком огненного дыхания. Выживали после подобных дуэлей немногие, и отчасти это стало причиной того, что они вышли из употребления. Даже Тенрьо Роатан, будучи человеком очень гордым и храбрым, ни разу не участвовал в такой схватке.

Но в этот день, в тысячах миль от страны Укьу-Гондэ, древний обычай вновь возродился. Пока армии Укьу-Тааса и Дара в благоговейном молчании наблюдали за происходящим, Гозтан и Фиро кружили, пикировали, набирали высоту, нападали, уклонялись и наносили ответные удары; гаринафины рвали друг друга зубами и когтями, дышали огнем…

Вот как описали бы этот поединок сказители:

Оба от схватки изрядно бойца притомились. Так же отличны они, как огонь от воды Или как жемчуг блестящий от крови граната, Но оба они – воплощение славы и чести.

Мчится один, как комета, летящая с неба; Другой же всплывает, как крубен из Тацзу чертогов. Пламя метает один, как копье Фитовэо, Другой уклоняется ловко, подобно Диасе.

Скорость одержит ли верх над упорством? Иль сила положит конец хитроумным уловкам? А может, все будет иначе? Молча взирают на схватку ту боги, Не зная, к кому же склониться.

Не ведает На-ароэнна сомнений в господстве, Гаслира-сата не свыкнется с пиршеством мирным. Хотя эти двое сошлись на арене, Презренья исполнившись к смерти, Из боя обратно один лишь вернется С дыханьем в груди и с трепещущим сердцем.

Вспомнив все то, чему учили его Офлуро и Сока, призвав на помощь все свои навыки, приобретенные за долгие годы тренировок, Фиро выписывал фигуры высшего пилотажа, на которые раньше не считал себя способным. Никогда прежде не ощущал он такого единения с Гинки: она словно бы стала частью его, а он – ее. Вскидывая На-ароэнну, чтобы отразить нависший коготь гаринафина или рубануть Гозтан, пока они проносились друг мимо друга на немыслимой скорости, Фиро разделял восторг, который испытывал Мата Цзинду во время дуэлей на воздушных змеях над Дзуди. Теперь он понял наконец, что чувствовал Луан Цзиаджи, когда направлялся к процессии Мапидэрэ.

Гозтан, вопреки грузу прожитых лет, сражалась так, как способны не многие молодые. Здесь, на спине своего верного старого скакуна, она впервые со дня прибытия в Дара ощутила себя свободной. Угодливое нытье Ноды Ми, безумные расправы Кутанрово, неприемлемые компромиссы Танванаки, внутренние терзания и сомнения в правоте своего дела – все это осталось где-то далеко позади. Она была чистокровной льуку, воплощением духа выживания вопреки всему, символом очага своего родного племени, его движения и дыхания.

Не раз и не два оба участника поединка находились буквально на волосок от того, чтобы сгореть в пламени или упасть на землю, но в последний миг умелый маневр скакуна или стремительный бросок, позволявший переместить тело по сетке на другую сторону, спасали их. Сцеплялись когти и крылья, кость ударялась о сталь. Гаринафины и всадники были покрыты кровоточащими ранами и ожогами. Воины с той и с другой стороны поочередно разражались криками, завороженные происходящей в воздухе демонстрацией силы и доблести.

Противники вели бой с утра до полудня, затем по взаимному соглашению сделали перерыв, после чего сошлись снова и бились до тех пор, пока солнце не склонилось к закату.

Фиро положил На-ароэнну поперек седла, Гозтан пристроила Гаслира-сату на бедре. Два взмокших от пота наездника, уставшие ничуть не меньше, чем их изможденные скакуны, снова начали переговоры.

– Продолжим завтра утром? – спросила Гозтан. В голосе ее слышалось уважение.

Фиро уложил меч понадежнее, отпустил поводья, поднял руки и скрестил их в запястьях в традиционном приветствии льуку:

– Почту за честь сразиться с тобой снова.

Оправившись от мимолетного изумления, Гозтан сунула боевой топор за спину, отпустила поводья и отсалютовала ему в ответ…

– Что ты затеваешь, Тацзу?

– Делаю ход событий более интересным, разумеется. Примите это… как дань уважения нашему отсутствующему брату.

С течением времени у орлов, что обитали на острове Полумесяца, развился вкус к сочному мясу черепах, ползающих по каменистым пляжам. Однако деликатес был спрятан под прочным панцирем, который не могли пробить ни клюв, ни когти. Чтобы полакомиться, птицам пришлось научиться новому способу охоты: уронив добычу с большой высоты, хищник раскалывал твердый панцирь и добирался до нежной плоти.

Один такой орел как раз кружил сейчас над островом, держа в когтях черепаху.

Последние несколько дней на острове выдались для орла беспокойными: какие-то диковинные твари – изрыгающие дым, дышащие огнем, вздымающие ветер и беспрестанно кричащие – вздумали сражаться близ его дома, заставив всех обитателей джунглей и побережья попрятаться кто куда. Орел и сам скрывался, пока голод не заставил его выйти из убежища.

Птица намеревалась взлететь выше облаков, подальше от суматохи, бросить черепаху на береговые скалы и насладиться долгожданным яством. Но пока она махала крыльями, набирая высоту, полоска облака перед нею вдруг словно бы сгустилась и обрела очертания акулы.

Орел испуганно шарахнулся в сторону и выронил добычу.

Переворачиваясь, черепаха полетела вниз и врезалась прямо в левый глаз Сафину, скакуну Гозтан.

Тот замычал от неожиданности, мотнул головой, резко дернулся и выбросил наездницу из седла. Наблюдающие за поединком воины обеих сторон издали тревожные возгласы, когда тан-гаринафин полетела в море, беспомощно болтая руками и ногами. Сафин, наполовину ослепший и сбитый с толку, бестолково махал крыльями, не понимая, что произошло и что надо делать.

Фиро схватил поводья Гинки и пятками ударил ее по плечам.

– Пошла! Пошла! – вскричал он, вспомнив про маневр под названием «нырок Пэа».

Было время отлива. Падающая женщина и пикирующий гаринафин мчались к наполовину погруженному в воду рифу, и как раз в тот момент, когда тело Гозтан должно было уже разбиться о зазубренные скалы, Гинки вытянула шею и прервала падение тана. Фиро ухватил ее за талию и крепко прижал к хребту Гинки, после чего самка гаринафина с силой ударила крыльями, вышла из пике и набрала безопасную высоту.

Волны внизу бились о скалы, а над головой сгустились облака, как будто боги держали между собой совет.

– Спасибо, – сказала Гозтан, отдышавшись. – Но почему ты решил спасти меня? Ведь ты мог победить, ничего не делая, просто позволив мне упасть в море. Все расценили бы это как божественное знамение.

Фиро посмотрел в глаза гордой женщине льуку. На какой-то миг он снова превратился в юнца, который, уютно устроившись в чайном доме между Рата-тикой и Тото-тикой, с широко распахнутыми глазами слушает повесть сказителя о легендарных героях.

– Нельзя, чтобы жизнь великой воительницы оборвалась по воле слепого случая, – ответил он. – Пусть мир несправедлив, наш долг исправлять это по мере сил.

Гозтан улыбнулась:

– Ты одержал верх, император Монадэту. Теперь мое сердце более не противится твоей победе.

Глубоко в темном трюме города-корабля перешептывались между собой туземные рабы из Укьу-Тааса. То были не горячие головы, поступившие на службу к льуку ради острых ощущений или материальной выгоды, и не перебежчики, решившие разделить судьбу с захватчиками, и не фанатики с затуманенным мозгом, убежденные, что дело их хозяев правое.

То были простые крестьяне, которых насильно заставили работать на завоевателей: орудовать веслами, сгребать гаринафиний навоз и удовлетворять все прихоти и желания льуку. Они повиновались, потому что их родные, будучи взятыми в заложники, сидели в ямах смерти на Руи и Дасу. Эти люди не читали книг мудрецов ано, не рассуждали о чести и славе, не понимали, что значит слово «мутагэ». Все, чего им хотелось, – это выжить и вернуться к своим близким.

– Почему льуку празднуют?

– Потому что они сдались и теперь не умрут.

– Так, выходит, мы направляемся домой?

– Да.

– А что станется с нашими господами?

– Им ничего не будет. Они ведь льуку.

– А с нами?

– Нас обвинят в поражении, и наши семьи казнят вместе с нами. Так сказала тан Кутанрово.

– Тогда что же нам делать?

– Спасать свои семьи.

Переправляясь на берег в шлюпках, воины-льуку и туземцы из вспомогательных отрядов оставляли оружие на городах-кораблях. Настроение среди захватчиков царило подавленное, но отнюдь не похоронное. Да, они проиграли, это верно, но их, по крайней мере, не убьют и не обратят в рабство. Иные утешали себя мыслью, что дара-рааки победили, только переняв военные методы льуку, а стало быть, в некотором смысле дух льуку все-таки восторжествовал.

Пума Йему привел свою эскадру, чтобы принять города-корабли. Матросы и морские пехотинцы карабкались по веревочным трапам, словно взбираясь по ветвям лиан на высокие утесы. Даже спустя десятилетия этот памятник инженерной мысли, образчик гигантомании эпохи Мапидэрэ, внушал благоговейные чувства.

Но не успел десант добраться до палуб, как из трюмов судов хлынули туземные невольники с островов Руи и Дасу. Исхудавшие, грязные, в лохмотьях, они схватили брошенное льуку оружие и бросились к планширям, скидывая абордажные команды вниз, как будто обороняли городские стены. Некоторые моряки и пехотинцы не могли удержаться и падали, разбиваясь насмерть. Остальные поползли по трапам обратно.

Фиро, который наблюдал за происходящим с вершины утеса на мысу, резко повернулся к Гозтан.

– Никак засада? – Он выхватил из ножен На-ароэнну.

Гозтан покачала головой, глядя императору прямо в глаза:

– Это туземцы. Все льуку уже на берегу. Мы ничего подобного не планировали и не в силах приказывать им.

– Но почему они так странно себя ведут? – изумился молодой император. – Это же наши люди! Мы сражаемся ради того, чтобы освободить их.

Гозтан вздохнула. Пока наездники из отряда Фиро взбирались на гаринафинов, а эскадра Пумы Йему оттягивалась назад, взбунтовавшиеся рабы подожгли города-корабли.

С объятых пламенем судов слабо доносился по волнам хор голосов:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо!

– Они полагают, что если позволят освободить себя, то мы по возвращении в Укьу-Тааса жестоко расправимся с их семьями, – пояснила Гозтан. – И надеются, что если станут сопротивляться до последнего, то их близких, может быть, помилуют. Если я доложу об их подвиге Танванаки и Кутанрово.

Однако не все невольники присоединились к хору. Кое-кто, не веря, что льуку сдержат слово и пощадят их семьи за преданность, сражался против мятежников. Другие же, считая, что вину на них возложат в любом случае, в отчаянии прыгали за борт, чтобы ждать встречи с близкими на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает. Но слепо цепляющихся за надежду оказалось больше, и они отказывались сдаваться, даже сгорая в огне, принося бессмысленную жертву обреченному делу льуку.

На-ароэнна с глухим стуком упала на землю, когда Фиро закрыл лицо ладонями и разрыдался.

Гаринафины бессильно кружили над пылающими городами-кораблями, флот дара издали наблюдал за объятыми пламенем островами из дерева, льуку стояли ровными рядами на берегу и мрачно взирали на погребальные костры в море.

– Боюсь, ты просто не представляешь себе, что такое жизнь в Укьу-Тааса… – промолвила Гозтан, обращаясь к Фиро.

Неделю спустя

Когда на горизонте показалась громада пика Тенрьо (такое новое имя дала Кутанрово горе Киджи), льуку на плотах разразились радостными криками. Не один день провели они в море, и многие уже потеряли надежду пережить опасное путешествие.

С трудом поднявшись на ноги, Гозтан стала с жадностью вглядываться в даль.

«А вот и дом. Наконец-то я дома».

Но она понимала, что прибытие на Руи станет лишь первым шагом нового, еще более трудного путешествия. Она обещала выступить посланцем Фиро в Укьу-Тааса, начать переговоры о полной капитуляции льуку.

«Достаточно уже совершено зла именем нашего народа. Пора положить этому конец. Довольно проливать кровь во славу духа льуку».

Гозтан знала, что позади разномастной флотилии плотов, везущих льуку, которые уцелели в битве возле острова Полумесяца, следует флот вторжения Фиро. Несколько городов-кораблей, переживших мятеж рабов, везли теперь его гаринафинов, запасы продовольствия и войско. Впервые за последнее десятилетие флот Дара вернулся, чтобы взять то, что принадлежало ему по праву.

– Но как нам убедить тана Кутанрово и ее воинов? – спросил один из танов. – Как можем мы быть уверены, что император Дара не перебьет всех льуку, даже если пэкьу Танванаки согласится сдаться?

– Я сразилась с ним, чтобы узнать его, – ответила Гозтан. – Этому человеку можно доверять, ибо у него душа льуку.

Глава 27

Какова цена победы?

Крифи, много-много лет тому назад

Давным-давно, несколько тысяч лет назад, беглецы ано прибыли в Дара из-за бескрайнего моря. Хотя точная история того, как они расселялись по Островам и смешивались с аборигенами, образовав народ, назвавший себя впоследствии дара, теряется в дымке времен, совершенно очевидно, что степень влияния ано серьезно разнится от острова к острову. Сильнее всего под действием пришельцев изменился Большой остров, тогда как меньше всего оказались затронуты Руи и Дасу. Это если не считать мест вроде Тан-Адю, куда нога ано не ступала вовсе.

Дворец в Крифи брал начало от простой хижины с каменными стенами и соломенной крышей, только немного превосходившей размерами прочие лачуги вокруг. Хотя Мо-Ксана, ее обитатель, и величал себя королем, а хижину – военным залом, однако на самом деле он был всего лишь главарем шайки разбойников, сумевшим собрать больше добычи, нежели все его соперники в этом уголке Руи. Бандиты держали в страхе пастухов, крестьян и рыбаков в округе и брали у них что хотели в обмен на защиту от других шаек. Они с рассвета до заката упивались медом и пивом и обжирались жареной бараниной, а в перерывах между пирушками забавы ради боролись друг с дружкой.

Мо-Ксана гордился тем, что у него есть бронзовый меч и три золотых кольца, тогда как остальным членам его шайки приходилось сражаться деревянными дубинами и копьями из бамбука.

Но сердце Мо-Ксаны было таким же беспокойным, как бурные волны, что лижут берега Руи. Он не знал, чего именно хочет, за исключением того, что всегда стремился получить больше.

Потом пришли вести о великой войне, разразившейся на центральных островах, и Мо-Ксана со своими разбойниками пересек море на плетеных лодках, размерами лишь немного превосходившими чаны, в которых готовят дельфинов. Ему было все равно, на чьей стороне сражаться, лишь бы только получить больше.

На Большом острове Мо-Ксана увидел мужчин, которые ездили верхом на огромных лошадях и сражались при помощи блестящего оружия, и женщин в шелковых платьях, умевших толковать волю богов при помощи палочек из слоновой кости. Он слушал ученых, прочитавших все двадцать существующих в мире книг; пробовал вкусную еду и напитки с неведомыми ему названиями; встречал королей и королев, живших в настоящих дворцах, где больше одной комнаты.

Его смущало то, что люди смотрят на него свысока и перешептываются между собой, прикрывшись рукавами. Мо-Ксана злился, когда гости, сидящие рядом с ним на пирушке, хмурили брови и отодвигались в сторону, а одному типу даже хватило наглости спросить, почему бы ему не помыться, прежде чем являться за стол. Мо-Ксана посмотрел в зеркало и испытал глубокий стыд, когда увидел себя наконец их глазами: неотесанный чурбан из варварской земли, не имеющий ни сокровищ, ни божественного дара, не восхваляемый поэтами и утративший всякие права на наследие цивилизации ано.

И тогда Мо-Ксана поклялся сделать все возможное, дабы отражение в зеркале изменилось.

Он сражался с яростью, которой враги не могли противостоять. Он разрубал противников на части и забирал их бронзовые мечи. Он раскалывал им черепа и отнимал блестящие доспехи. Захватывая города, он вырезал всех, кто оказывал сопротивление, и раздавал покорившихся пленников своим соратникам в качестве рабов, а награбленные сокровища складывал в большие кучи. Но будучи щедрым хозяином, Мо-Ксана жаловал большую часть добычи воинам, и те предпочитали сражаться за него, нежели за любого другого господина из числа его союзников или врагов.

Даже прославленный герой Илутан попросил однажды Мо-Ксану возглавить его передовой отряд; даже злокозненный Сэрак дважды признал, что этот человек не лишен храбрости. Мо-Ксана видел, как боги идут по полю боя, словно живые колоссы, сражая сотни людей одним ударом, но при этом не струсил. Он открыл знаменитые пещеры со слоновой костью на Экофи и раздал весь нефрит, который удалось добыть, членам своей дружины. Имя его узнали повсюду: как аборигены, так и потомки ано.

Теперь, отправляясь на пир к великому королю или королеве, Мо-Ксана ехал на коне, о котором любой из них мог только мечтать; его сопровождала шумная свита из воинов и поэтов; на шее у него красовалось ожерелье из самого зеленого нефрита, пальцы унизывали более тяжелые, чем у правителей, золотые перстни с более благородными кораллами, а на голове возвышался плюмаж из перьев.

Мо-Ксана имел больше, чем они.

И все-таки другие властители Дара держались от него на расстоянии и, явно испытывая неловкость, прерывали беседу, стоило только ему вставить свое замечание, а книги, искусство и изысканные яства обсуждали так, как будто его вовсе здесь не было.

Война закончилась тем, что великий законодатель Аруано создал новую систему из шестидесяти четырех государств Тиро. Когда он объявлял названия этих государств, объясняя, где проходят их границы и кто является правителем каждого из них, имя Мо-Ксаны назвали последним, а его владения, как выяснилось, находились на самой окраине Руи. Хотя предполагалось, что все государства Тиро равны, ни для кого не было тайной, что Аруано перечислял их по мере убывания территории. Получается, что Мо-Ксана получил меньше остальных.

– Но почему вдруг такая несправедливость? – вскочив на ноги, возмущенно спросил Мо-Ксана. – Моя дружина больше, чем у многих из числа тех, кого назвали прежде меня.

Присутствующие повелители Дара молчали. Спустя какое-то время мудрый седовласый Аруано сказал:

– Руи был одним из последних островов, заселенных ано, но зато одним из первых, где предали забвению величие наших предков. Неудивительно, что ты задал столь неуместный вопрос: это лишь подтверждает, что на Руи царит полнейший упадок.

– Что плохого в том, чтобы требовать принадлежащее тебе по праву? Я пролил больше крови и захватил больше трофеев, чем остальные здесь собравшиеся, за исключением немногих.

– В сундуках у тебя, может, и немало богатств, но зато кладовая в твоей груди, сокровищница души, пуста, да и череп твой тоже не вмещает величие духа и не является обиталищем ума. Хотя ты сейчас и восседаешь среди властителей Тиро, однако не равен им.

Взбешенный, Мо-Ксана выбежал вон, вернулся домой и вновь развязал войну. Он вел ее до тех пор, пока не покорил все другие государства Тиро на островах Руи и Дасу. Он снес свою хижину, возведя замок, где было шестьдесят четыре комнаты, и поклялся, что наступит день, когда прочие повелители Дара горько пожалеют, что не проявили по отношению к нему должного уважения. Эти глупцы рассуждают про сокровищницы души и обиталище ума, но единственные настоящие сокровищницы – это те, где хранятся золото и нефрит в уплату верной дружине, а единственное истинное обиталище – это великие дворцы, при виде которых посетители проникаются благоговением и с трепетом преклоняют колени.

В сагах про войны Диаспоры, популярных на центральных островах, имя Мо-Ксаны обычно не упоминалось, хотя в некоторых версиях встречалась пара строф, где говорилось о его деяниях. Зато на Руи и на Дасу барды сложили множество песен, прославляющих доблесть и находчивость этого человека. В них рассказывалось о том, как Илутан отдал ему свой меч, а Сэрак был вынужден бежать, спасаясь от его хитростей. Но особое внимание уделялось тому, как короли Тиро отказались воздать должное Мо-Ксане, унизив человека, имеющего больше, чем они.

Насчет того, какая из версий эпоса ближе к правде, боги хранили молчание. Было бы упрощением свести происхождение национальной идеи к легенде, но подчас души человеческие тянутся к мифу, как подсолнух к золотым лучам солнца, а обиталища ума приобретают форму под действием часто повторяемых историй, – так галька шлифуется в круговороте приливов.

В вечном стремлении иметь больше все последующие короли Ксаны расширяли и достраивали дворец, заложенный их обиженным предком. Так, например, Митон, быстро подавивший вспыхнувший на Дасу мятеж, добавил два крыла, включающие сто восемь новых комнат. Ноцзэ, успешно боровшийся с опустошавшими берега Дасу пиратами и заставивший их платить ему дань, наполнил зал бронзовыми зеркалами, отполированными кровью мастеров-зеркальщиков. Домита, королева, правившая от имени своего сына и принесшая в жертву Киджи девять котлов отсеченных у пленников ушей и носов, начала строительство Мингенской башни, на тот момент самого высокого сооружения на Островах. Хашитода, отрезавший языки у послов из Кокру и Лойе (существовало тогда такое государство Тиро в Гэфике) и отправивший обратно онемевших дипломатов, расширил дворцовый комплекс, окружив его тройным кольцом стен. Дэзан, живший уже сравнительно недавно, в ту пору, когда изобрели современные воздушные корабли, добавил девять причальных мачт для воздушных судов… И наконец, его сын Реон, более известный как Мапидэрэ, долго расширял комплекс, но потом решил, что дворца в Крифи ему попросту не хватает, и выстроил с нуля целую столицу – Пан, Безупречный город. Даже трусоватый Эодюна, известный под прозвищем Вялый, и тот ухитрился приделать к дворцу палату, стены которой покрыл янтарем. Хотя палата эта не сильно впечатлила правителей могущественной Ксаны, она чрезвычайно заинтересовала ученых-палеонтологов, приезжавших специально, чтобы взглянуть на нее, и была упомянута в нескольких хрониках других государств Тиро.

Куни Гару, который прибыл в Крифи с Дасу и прожил во дворце меньше полугода, не отступил от традиции и оборудовал камины в Малом зале для приемов – Большого зала он сторонился, считая его чересчур громадным, – чтобы ему и советникам не пришлось трястись от холода, пока они вынашивают планы по свержению Гегемона.

Так или иначе, дворец в Крифи неизменно становился больше.

Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Старый сокол кружил над Крифи, горестно крича.

Он был так стар, что даже просто держаться в воздухе стало для него настоящим испытанием, и сокол сомневался, что ему хватит сил и ловкости, чтобы камнем упасть на базаре на прилавок и стащить рыбу. Впрочем, подобное все равно было невозможно: в Крифи давно (вот уже много месяцев, если даже не лет) не существовало ничего похожего на действующий рынок.

Лежащий внизу город, в котором сокол жил с того самого момента, как вылупился из яйца, был неузнаваем. Исчезли тесно стоящие особняки и многоквартирные дома, извилистые мощеные улочки и переулки, вечно окутанные тенью, некогда шумные базары и полные народа открытые площади. Вместо них повсюду виднелись лишь заваленные обломками пустыри, на которых паслись стада тощих длинношерстных коров, щипавших скудную траву, которой удалось прижиться на здешней неплодородной земле.

Тут и там виднелись притулившиеся среди руин белые шатры, похожие на семейства грибов, но даже они выглядели грязными, покосившимися и нуждавшимися в починке. Немногочисленные люди, сидевшие на земле рядом с жилищами, казались такими же старыми, как и сам сокол, и даже не поднимали головы, чтобы посмотреть на парящего в небе хищника. Вместо этого они сидели неподвижно, словно статуи, и шевелились, только если требовалось выудить из волос или бороды вошь и почесать укушенное место.

Сокол помнил, как целые толпы народу ломали здания и возили обломки, чтобы сбросить их в окружавшие город болота. Болота исчезли, а вместе с ними – рыба, лягушки, жабы, гуси и перелетные цапли. В памяти сокола представали картины того, как некогда обитавшие в этих шатрах деятельные люди уходят прочь. Впрочем, откуда ему было знать, что они направились к большому вулкану на юго-западной оконечности острова, где плетьми заставляют других людей копать землю и вырубать из скал камни, а затем грузить добытое в телеги, свозить на берег и сваливать в море. Сокол не понимал, зачем нужно делать такие вещи, и видел лишь, к чему это привело: гавань так загрязнили сброшенной в нее землей, что здесь перестала жить рыба.

Даже его старый дом, рукотворная гора, которую люди называли Мингенской башней, и та исчезла. Ее разбирали, камень за камнем, как и остальной дворец, пока в один миг вся конструкция не рухнула, как подрубленный могучий дуб, подняв тучу пыли и пепла, висевшую потом в воздухе не один день.

Теперь посреди усеянного обломками поля, где возвышался некогда дворец Крифи, стоял в одиночестве огромный шатер, окруженный кучами костей и полными дерьма ямами, в которых копошились и верещали крысы – тощие и жилистые, с пятнистыми шкурами.

Дворец не просто сделался меньше – он, по сути, вообще перестал существовать.

Сокол очнулся от ностальгического забвения. Теперь, увы, это больше не его дом.

Птица не вздохнула, ибо хищникам это не свойственно, а просто повернула на восток, прочь от руин Крифи. Путь сокола лежал к полям смерти, где, как он знал, каждый из живущих в шатрах непременно проламывал череп кому-нибудь из живущих в домах. Вкус падали не особенно его прельщал, но это всяко лучше, чем смерть от голода.

Давненько уже в Большом шатре не собиралось столько танов Укьу-Тааса. За исключением тех, кто командовал оставшимися городами-кораблями и гаринафинами, готовящимися встретить армаду Дара на южном побережье Руи, здесь присутствовали все до единого видные вожди льуку. Даже старики, слишком дряхлые, чтобы поднять боевой топор, а потому приставленные надзирать за рабами на пике Тенрьо, и те вернулись в столицу.

Танванаки сверлила взглядом фигуры трех людей перед собой.

Нода Ми, опустившись на четвереньки, уткнулся лбом в землю, как побитая собака. Гозтан застыла, скорбно понурив плечи, – этакое живое воплощение поражения. Ну а Кутанрово нарезала вокруг первых двух круги, как голодный волк. При этом она орала во всю мочь, выплевывая каждую фразу, как оскорбление:

– …Просить сохранить жизнь семьям нерадивых рабов? Где ваш боевой дух? Где доблесть волка? Почему вы вообще живы? Я бы вспорола каждому из вас грудную клетку и посмотрела, уж не овечье ли сердце прячется там?

– Довольно, – отрезала Танванаки. – Гозтан еще даже не огласила требования захватчиков-дара.

– Да с какой стати нам вообще обсуждать их требования? Дара-рааки должны уме…

Танванаки зарычала и продемонстрировала Кутанрово оскал. Взгляды их скрестились, и после долгой паузы тан попятилась и опустила глаза.

Затаив дыхание, все в шатре обратились в слух, когда Гозтан сухим, усталым тоном продолжила прерванный отчет:

– Теперь перейдем к условиям, выдвинутым Монадэту, императором Дара…

Тиму, сидевший, сгорбившись, рядом с Танванаки, непроизвольно дернулся. В его представлении младший брат по-прежнему оставался все тем же подростком, который терпеть не мог сочинения мудрецов ано и обожал военные игры. Ему сложно было сопоставить этот образ с умным талантливым полководцем, сокрушившим мощь льуку.

– Итак, он требует немедленной капитуляции и полного прекращения сопротивления со стороны льуку. Все оставшиеся города-корабли и гаринафины должны быть переданы флоту Дара. Все воины-льуку обязаны сложить оружие и поступить под надзор командиров местных вспомогательных войск, которые будут оказывать содействие в высадке сил вторжения и последующем освобождении островов Руи и Дасу.

– Понятно, – ровным голосом, не выдающим никаких эмоций, произнесла Танванаки. – Очевидно, что в случае нашего отказа он осуществит прямое нападение на Укьу-Тааса. Но что ждет нас, если мы согласимся на эти условия?

– Император Монадэту не раскрыл мне полностью своих намерений, – ответила Гозтан. – Но предупредил, что начиная с этого дня за каждого умершего туземца с льуку спросят втройне, даже если мы попытаемся сбежать за Стену Бурь.

Танванаки ничего на это не сказала. Да и все прочие в шатре тоже хранили молчание.

Голос, нарушивший наконец тишину, принадлежал Тиму.

– Речи моего брата суровы, но сердце у него доброе, – слегка запинаясь, проговорил он на языке льуку. – Если мы сдадимся и будем сотрудничать, он наверняка проявит к нам милосердие, как до этого к тану Гозтан.

Кутанрово издала презрительный смешок:

– Вы и правда думаете, будто император дара-рааки проявит милосердие? Это после таких-то угроз?

– Я согласна с императором Такэ, – заявила Гозтан. – Императору Монадэту можно доверять.

– Да неужели? – огрызнулась Кутанрово. – И по какой же, интересно, причине? Потому что он пощадил тебя, поддавшись слабости? Это всего лишь хитроумная ловушка. Дара-рааки никогда и ни в чем нельзя доверять, потому что они не льуку.

Гозтан не могла подобрать нужных слов. Она не знала, как выразить те чувства, которые испытала, когда Фиро сражался с ней, словно выросший в степи наездник гаринафина, когда он положил меч, чтобы отсалютовать ей на манер льуку, когда выронил оружие, оплакивая бессмысленную смерть туземных рабов.

Перед ее мысленным взором непрошено возник образ Оги Кидосу.

Он сидел на палубе города-корабля капитана Датамы и чистил рыбу в свете предутренних звезд.

«Море бьется о берега Дара, в точности как о берега Укьу, – сказал Ога. – Перед лицом моря все люди братья».

– Императору Монадэту можно доверять, потому что я сражалась с ним, – ответила Гозтан хрипло, отогнав воспоминания. – Я познала природу его души.

Губы Кутанрово презрительно скривились, но прежде, чем тан успела что-либо сказать, вмешалась Танванаки:

– Нашу судьбу будет решать не Монадэту. Печать Дара до сих пор в руках Джиа, которая по-прежнему остается регентом. Можешь ли ты утверждать, что познала природу ее души?

Гозтан прикусила язык. Она возлагала надежды на молодого императора Дара, но Танванаки права. Никто не в силах предугадать, как поступит Джиа со сдавшимися льуку.

– Ты потерпела поражение, старая подруга, – устало промолвила Танванаки. – А у побежденных нет голоса, нет права быть услышанными.

Гозтан продолжала молчать. И опять Танванаки права: таков извечный закон степных народов, и нет оснований считать, что он не действует также и в Дара, в Укьу-Тааса, в этом самом шатре.

– Я буду просить мать о милосердии, – снова заговорил Тиму.

Многие таны льуку из числа собравшихся сегодня в Большом шатре, даже ярые сторонники непреклонных, восприняли эти слова с надеждой. В конце концов, Тиму ведь родной сын Джиа, ее плоть и кровь. Ходила молва, что она всегда хотела видеть на Троне Одуванчика именно Тиму, а не его брата Фиро. Марионеточный император Такэ, вечно презираемый, теперь казался льуку самым надежным бастионом против могучего флота вторжения Дара.

– Танванаки, пожалуйста, послушай меня: нет смысла отправлять на смерть еще больше воинов. Дьу-тика и Заза-тика – родные внуки императрицы Джиа. Если мы все вчетвером пойдем к моей матери и попросим сохранить жизнь льуку, она наверняка смягчится. Мы же ее семья…

– Замолчи!

Танванаки повернулась и с такой силой ударила мужа по щеке, что тот свалился на пол. Мгновением спустя Тиму поднялся и утер стекающую с разбитой губы кровь. Больше он не произнес ни слова.

Пэкьу обвела шатер взглядом:

– Дважды смотрела я в глаза Джиа и прислушивалась к ее душе. Во время битвы в заливе Затин она отдала маршалу Мадзоти приказ стрелять в своего мужа, чтобы победить. А теперь, хотя Фиро уже совершеннолетний, наотрез отказывается передать ему бразды правления. Эта женщина настолько поглощена властью, что в ней не осталось ничего человеческого. Неужели хоть кто-то из вас допускает, что если слабый мальчишка и двое внуков, которых Джиа прежде никогда даже не видела, распустят нюни, то это ее проймет?

Огонек надежды, загоревшийся было в глазах у большинства танов, померк.

– Как вы думаете, что с нами будет, – продолжила Танванаки голосом таким же ровным, как если бы обсуждала новый способ раздела пастбищ, а вовсе не вопрос жизни и смерти Укьу-Тааса, – едва только мы сложим оружие и сдадимся туземным вспомогательным войскам? Вспомните, что мы с ними творили, и поставьте себя на их место. Способны вы поверить, что ваши бывшие рабы пощадят вас?

Она по очереди обвела взором всех собравшихся танов, и каждый опускал глаза.

– Вотан, – воодушевленно заговорила Кутанрово. – Дух льуку остается по-прежнему непреклонным. Неудача Гозтан объясняется ее отказом поверить в традиции нашего народа…

Этого Гозтан уже стерпеть не могла.

– Если бы я не использовала лучников с зажигательными стрелами, нас разбили бы еще раньше, и тогда вообще никто не вернулся бы живым…

– Ты так ничему и не научилась! – взревела Кутанрово. – Ратуя за перемены, ты подорвала боевой дух наших воинов! Ты проиграла, потому что посадила рабов на священных гаринафинов! Неужто ты так слепа? Даже грязноногие дара-рааки лишь выигрывают, перенимая наши обычаи. Мы хищники, а они добыча. Если бы только мы могли вернуться к нашим исконным славным традициям, если бы могли последовать примеру великого пэкьу-вотана Тенрьо Роатана…

– Что конкретно ты предлагаешь сделать? – ледяным тоном перебила ее Танванаки. – Воссоздать Лангиабото и взойти на дырявый костяной плот, чтобы атаковать флот вторжения, взывая к имени моего отца? Тебя устроит, если я прикажу всем в этом шатре упиться кьоффиром и обкуриться тольусой, чтобы, оказавшись в мире грез, они оседлали последних наших гаринафинов? Ты и впрямь веришь, что дух льуку способен волшебным образом сделать нас неуязвимыми для летящих на свет снарядов дара? Посмотри на вещи трезво, Кутанрово. И объясни, чего ты хочешь.

Кутанрово обвела взглядом шатер. Столь многие из ее старых товарищей погибли, покоряя эту проклятую землю, а оставшиеся в живых были слишком стары либо слишком молоды. Завоевательная армия, которую привел на эти острова пэкьу Тенрьо, уменьшилась с тех пор в десять раз, и слишком многие из детей воинов были тогатенами, которых ослабила примесь туземной крови.

На миг сердце у нее заныло от отчаяния и тоски.

«Если бы только пэкьу прислушалась ко мне раньше. Если бы Танванаки посещала наши духовные собрания и вкушала тольусу вместе с моими воинами. Если бы ее не ввели в обман этот слабак-наложник и не верящая в победу отступница Гозтан!»

Однако Кутанрово оставила эти горькие мысли при себе. Она выпрямила спину и гордым шагом направилась к пэкьу.

– Я вовсе не ратую за бессмысленное самоубийство, вотан. В нашем распоряжении имеются еще тысячи туземных воинов, которые с охотой станут сражаться за нас: одни предали Трон Одуванчика и понимают, что в случае победы дара разделят нашу судьбу; другие так свыклись с плетью, что сделались арукуро токуа, послушными раковинами, лишенными собственной воли…

Танванаки прервала эту страстную речь, залившись смехом. Она смеялась долго и горько, а потом без обиняков заявила:

– Ты идиотка! Твоя идея внушить местному населению покорность посредством запугивания, поначалу, может, и имела свои достоинства, но ты зашла слишком далеко. Ты снесла города и храмы туземцев, осквернила могилы их предков и святыни, обратила плодородные поля в иссушенные ветрами пустоши, истребила десятки тысяч человек непосильной работой и бессмысленными казнями. Ты не оставила этим людям надежды, что покорность способна улучшить их судьбу!

Однако Кутанрово упрямо стояла на своем:

– У них и не должно быть надежды. В этом весь смысл.

– Нет, ты не оставила им надежды на нас, – отрезала Танванаки. – Как думаешь, что произойдет, когда ты выведешь туземцев на поле боя и они увидят надежду во вторгшейся в Укьу-Тааса армии Дара? А что до имперских войск, предавших Трон Одуванчика и сдавшихся нам, то как ты думаешь, почему Фиро отпустил туземцев из вспомогательных войск вместе с воинами-льуку с острова Полумесяца? Он дает таким образом понять, что готов простить их…

– Ну так надо отнять у них эту надежду, – возразила Кутанрово. – Вотан, ты напрасно боишься, что туземцы взбунтуются. Это исключено: вспомни, как вели себя рабы, добровольно погибшие на острове Полумесяца. Давайте усилим нашу армию туземными рабами в возрасте от двадцати до шестидесяти лет и обеспечим их преданность, собрав их семьи в ямах смерти. – Голос ее становился все громче и громче, пока не сделался надтреснутым. – Если этот щенок Фиро вторгнется в Укьу-Тааса, его армии придется заплатить страшную цену за каждую пядь земли. Пусть в обмен на каждого захватчика умирают десять рабов! Таким образом они станут просто истреблять друг друга. Мы никогда не сдадимся! Мы будем сражаться на морском побережье и в полях, среди лесов и в разрушенных городах, за реками и в горах…

– Да неужели? – столь же громко крикнула ей в ответ Танванаки. – И как же, интересно, мы воплотим в жизнь твой великий план, имея всего несколько тысяч уцелевших льуку против десятков тысяч недовольных туземцев? Как ты собралась удерживать половину населения Укьу-Тааса в плену, одновременно заставляя другую половину сражаться? Мне известно, что ты всегда была особой недальновидной, но даже ты, Кутанрово, должна понимать, что наша хрупкая власть удерживается до сих пор лишь потому, что, несмотря на произвол карателей и прочие ужасы, у туземцев пока было достаточно еды. Но мы могли кормить их и себя только благодаря получаемой из Дара дани, выплаты которой, как известно, теперь прекратились. Мы даже на урожай этого года рассчитывать не можем, по той простой причине, что твои карательные кампании полностью разрушили сельское хозяйство. Когда туземцы поймут, что у них только две возможности – умереть от голода или поднять против нас всеобщее восстание, – как ты думаешь, что они выберут?

– Я работаю над решением этой проблемы, – не сдавалась Кутанрово. – Я уже увеличила площади пастбищных угодий…

– Ах, ну конечно. Ты срыла города и поселки и объявила их пастбищами. Ты согнала туземных рабов, приказав копать землю в горах и ссыпать ее в море, чтобы увеличить площадь суши. Но к чему привели все твои усилия? Что там выросло? Только самые живучие из трав, которые режут губы щиплющему ее скоту, соленые и горькие. Наши стада отощали еще сильнее, чем раньше… – Танванаки остановилась, как если бы вдруг захлебнулась потоком льющихся из нее слов.

Все присутствующие в шатре таны, включая Кутанрово и Гозтан, были поражены. Никогда еще пэкьу не выступала так яростно против партии непреклонных.

Наконец Танванаки продолжила холодным, ровным тоном:

– Сначала я прислушивалась к тебе, полагая, что ты говоришь от имени множества воинов, усомнившихся в избранном мною пути. Потом слушала, так как боялась междоусобицы среди льуку. Но шаг за шагом я сбилась с дороги. Мне следовало тверже стоять на том, чтобы Укьу-Тааса сделалось истинно независимым, создав собственное сельское хозяйство и экономику, а не зависело от дани, получаемой из Дара. Теперь, увы, уже слишком поздно для этого, да и вообще для всего поздно. Ах, отец, как же я тебя подвела. – В голосе ее звучала боль, словно в крике раненого детеныша гаринафина.

Однако Кутанрово упорно гнула свое:

– Это путь к безумию, вотан. Мы не можем превратиться в варваров-туземцев и порабощать землю, выкапывая еду из грязи. Это противоречит нашей натуре. Мы пришли сюда, чтобы освободить землю…

– Это все громкие слова, но оглянись вокруг. О каком освобождении земли ты говоришь, если мы живем среди пепла и пустошей? Здесь не хватает мяса и молока детям.

– Но это все равно лучше, чем жрать рис и сорго, подобно баранам. Вотан, льуку не умрут с голода: если понадобится, мы станем есть рабов!

– Могу я попросить уделить мне несколько мгновений вашего драгоценного времени, вотан? – внезапно подал голос Нода Ми, про которого все забыли. Он до сих пор так и стоял на четвереньках, уткнувшись лбом в земляной пол.

Присутствующие дружно воззрились на него.

– А ты бы лучше помалкивал, раб! – рявкнула Кутанрово. – Не пристало тебе открывать тут свой грязный рот!

Но Танванаки вскинула руку:

– Погоди! Почему бы и не выслушать его?

– После его советов мы уже потерпели поражение на острове Полумесяца…

– Это чуть ли не единственный из туземцев, которому мы можем теперь доверять, – возразила пэкьу. – Соотечественники ненавидят Ноду почти так же сильно, как и мы. После всего содеянного этим предателем можешь быть уверена, что Джиа обойдется с ним ничуть не мягче, чем с нами. Поскольку выбор у нас невелик – и продолжать борьбу, и сдаваться при данных обстоятельствах одинаково ужасно, – позволим Преданному Псу высказаться. А вдруг нам удастся выдавить из его узловатых и извилистых кишок что-нибудь ценное?

Нода Ми застучал головой об пол:

– О всемилостивейшая пэкьу, ваш верный раб полагает, что существует также и третий путь, помимо того чтобы капитулировать или сражаться до последнего отважного льуку. Вот что я нижайше осмелюсь вам предложить…

Когда он закончил объяснять, внутри Большого шатра стало так тихо, что были отчетливо слышны крики соколов, дерущихся вдалеке за падаль.

Кутанрово первой пришла в себя. Постепенно ошеломленное выражение на ее лице сменили надежда, возбуждение, радость. Она собиралась уже сделать шаг вперед, чтобы выступить в поддержку нового плана…

Но тут тишину разорвал страшный вопль, от которого аж кровь стыла в жилах.

– Да ты никак последнее достоинство потерял?! – заорал Тиму, обращаясь к коленопреклоненной фигуре Ноды Ми. – Ты вообще человек или нет? Танванаки, пожалуйста, не слушай его! Прошу тебя! Это оскорбит богов…

Сильный удар выбил воздух у него из легких и заставил рухнуть, скорчившись, на пол. Пэкьу взмахнула рукой, и двое наро утащили прочь сопротивляющегося императора.

– Я не стану в этом участвовать, – заявила Гозтан спокойно, но решительно. – Танванаки, когда ты уже остановишься? Неужели для тебя нет границы, которую нельзя перейти?

– Мы обязаны победить, – сказала Танванаки. В ее тоне и взгляде читалась мольба. – У побежденного нет права голоса.

Гозтан покачала головой:

– Нужна ли нам такая победа? Ведь предложение Ноды – это предательство того самого духа льуку, который вы так высоко цените.

Кутанрово с угрозой шагнула к ней:

– Да ты никак решила взбунтоваться против пэкьу?

Гозтан бросила на соперницу полный презрения и жалости взгляд:

– Ты более жестока и опасна, чем любой мятежник, потому что твои фантазии делают пэкьу слепой и глухой. Но ты всего лишь трусливый червяк. Я буду сражаться против тебя до последнего вздоха.

– Ты не оставила мне выбора, – горько и устало произнесла Танванаки. – Гозтан, с этого момента я лишаю тебя всех титулов и званий. Дабы не подрывать боевой дух наших воинов, которых следует защитить от любого тлетворного влияния, отныне и до тех пор, пока ты не изменишь свое мнение, будешь постоянно находиться под стражей. – Она повернулась к Кутанрово и Ноде Ми и заключила: – Быть по сему.

Пан, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Воздушный корабль «Величие королей» был некогда любимым судном императора Рагина, на котором тот путешествовал по своим владениям. Именно на нем больше десяти лет тому назад отбыл он в последний раз с Большого острова в судьбоносное путешествие на захваченные льуку острова Руи и Дасу. Это был тот самый корабль, способный спасти императора, войска которого окружила армия пэкьу Тенрьо, но Куни Гару предпочел тогда добровольно сойти с него, чтобы сохранить жизни своих подданных.

Легкий и стремительный, оснащенный как парусами-змеями, так и пернатыми веслами, корабль этот был самым быстрым из всех, созданных когда-либо имперскими инженерами.

С тех пор «Величие королей» стало трофеем Танванаки, и время от времени его показывали народу, чтобы почтить богов или оживить воспоминания о славе оружия льуку. В таких случаях туземные рабы садились на весла, и Танванаки на борту судна совершала тур по Укьу-Тааса.

И вот теперь, десять лет спустя, «Величие королей» снова прокладывало курс над беспокойными водами моря, разделяющего Руи и Большой остров. Только на этот раз его миссия была мирной.

Воины-льуку на борту безжалостно нахлестывали плетьми гребцов-туземцев. Невольники стискивали зубы, чтобы не кричать. Тех, кто не выдерживал напряжения и падал от усталости, безжалостно бросали в бесконечную череду волн внизу.

– Быстрее! Быстрее! – торопили надсмотрщики-льуку.

Это были гонки со временем. Танванаки отправила к Фиро послов с сообщением, что ей нужно время на обдумывание условий, и он выдвинул пэкьу ультиматум: ответ следует дать не позже чем через пять дней. Под покровом ночи «Величие королей» приняло на борт тайную делегацию во главе с Нодой Ми и, сделав большой крюк на восток, двигаясь в обход флота Фиро, свернуло к северному побережью Большого острова. Наутро второго дня, потеряв за время отчаянного рывка через океан половину гребцов, «Величие королей» было перехвачено несколькими имперскими воздушными кораблями близ побережья древней Римы. Судно льуку выбросило белый флаг парламентера и было препровождено в Пан.

На помосте в восемь футов высотой виднелась одинокая фигура императрицы Джиа, сидящей в позе мипа рари. Самые могущественные мужчины и женщины империи, приводящие в действие государственный механизм, выстроились двумя колоннами вдоль стен Большого зала для приемов: гражданские министры – с восточной стороны, а военные чины – с западной.

Впереди, у подножия помоста, стоял невостребованный Трон Одуванчика, скрытый под шелковым покровом.

В сравнении с теми днями, когда император Рагин созывал официальное собрание двора, колонна у западной стены стала заметно короче и жиже. Ряды феодальной знати, сражавшейся некогда за Куни Гару и впоследствии приближенной им к Трону Одуванчика, жестоко поредели. Долгие годы урезания военного бюджета привели к тому, что корпус старших офицеров пополнялся очень скудно. В отсутствие Тана Каруконо и Пумы Йему, отбывших в поход с императором Монадэту, старшим по рангу военным при дворе был, как ни трудно в это поверить, принц Гимото, замещавший своего живущего в уединении отца Кадо Гару, номинального короля Дасу. А поскольку даже Гимото не явился сегодня по причине недомогания – это явно был предлог, изобретенный его матерью и советниками, лучше принца понимавшими, что при обсуждении государственных дел любое высказанное Гимото мнение лишь уронит его во мнении императрицы, – место во главе западной колонны занимала Айя Мадзоти. Хотя после неприятной истории со срывом подписания мирного договора с льуку ее лишили всех званий, она осталась имперской принцессой и сохранила при дворе статус стратега.

А двор этот, без сомнения, был двором императрицы Джиа, регента и хранительницы печати Дара.

В середине зала стоял на коленях Нода Ми, некогда король Тиро, а ныне глашатай льуку. Для сегодняшнего случая он оделся как чиновник Двора Одуванчика, не считая жилета из меха длинношерстного буйвола, предмета скорее декоративного, чем действительно нужного, который перебежчик напялил поверх шелкового халата, да черепа хохлатой майны, венчающего пучок волос, – то был символ его ипостаси красноречивого посла.

– Приветствую, – начал Нода Ми. – Моя государыня, пэкьу Вадьу Роатан из Укьу-Тааса, протектор Дара, поручила мне осведомиться о здоровье ее императорского величества, августейшего регента Дара императрицы Джиа.

Наиболее сведущие в политике министры и генералы обменялись многозначительными взглядами. Почему, беседуя с Джиа, Нода Ми не употребил обращение «ренга»? Хотел ли он таким образом унизить ее или просто следовал официальному придворному протоколу?

На лице императрицы не отразилось ни тени эмоций.

– Как поживает моя сноха? Хорошо ли ей спится в последнее время? Имея кое-какие познания о травах, я могла бы порекомендовать дорогой Танва-тике некоторые снадобья, навевающие сладкие сны.

Хотя некоторые из дворцовых стражей разразились смешками, когда разговор принял такой оборот, большинству министров и генералов удалось сдержать веселье. Личные гонцы Фиро доставили ко двору сообщение о победе в битве возле острова Полумесяца (как и печальную весть о гибели Тана Каруконо), и уже шли приготовления к триумфальному маршу императора Монадэту через Пан. Полностью проигнорировав титул Танванаки и назвав ее уменьшительным именем, императрица Джиа поглумилась над ручным псом льуку.

Нода сделал вид, что не заметил оскорбления.

– Я премного тронут заботой вашего императорского величества, – сказал он. – Наша вотан спит хорошо, зная, что Укьу-Тааса процветает под добрым правлением императора Такэ и материнской защитой ее твердой длани.

Министры и генералы бросали на Ноду Ми сердитые взоры и недовольно перешептывались: многие из них готовы были голыми руками разорвать гнусного предателя на кусочки.

Дзоми первой потеряла терпение. Секретарь предусмотрительности не забыла, как от рук льуку погибла ее мать. При воспоминании об этой трагедии и обо всех историях, рассказанных беглецами из Неосвобожденного Дара, кровь закипела у нее в жилах. Она сделала шаг вперед, выйдя из-за восточной колонны, где стояла вместе с министрами.

– Да как ты смеешь лгать…

– Молчать! – процедила Джиа, даже не повернув головы. Голос у нее был ледяной, словно первый порыв зимнего ветра.

Дзоми поджала губы и вернулась на место. Стоявший рядом с ней премьер-министр Кого Йелу едва заметно нахмурился, услышав этот обмен репликами между Джиа и посланником льуку. Нода Ми не слишком преуспел в науках, но был умен и изворотлив, он наверняка получил советы от более эрудированных коллаборантов из Неосвобожденного Дара. Слова Ноды следовало тщательно взвесить в поисках скрытого смысла, ибо они были подобны одной из покрытых логограммами шкатулок-загадок, какие традиционно продавались в Гинпене. Открыть шкатулку и узнать таящийся в ней секрет можно было, только расставив логограммы в правильной последовательности, ключом к которой служило какое-нибудь малоизвестное стихотворение.

Кого Йелу припомнил, что Куни Гару позаимствовал имя для первенца из стихотворения Кона Фиджи:

Добрый правитель так правит, что с виду как будто не правит. Подданных он почитает не меньше, чем матерь свою почитает.

Упомянув про «доброе правление» Тиму и подчеркнув слово «матерь», Нода Ми явно пытался сыграть на любви Джиа к своему сыну.

– Мне жаль, что ты отсутствовал в Дара так долго, что позабыл истинное значение таких простых слов, как «доброе» и «защита». Впрочем, я не учитель словесности, а ты не ученик. Зачем ты явился?

– Чтобы вести торг о заключении прочного мира между двумя нашими государствами: Дара и Укьу-Тааса.

Джиа невесело усмехнулась:

– Чтобы вести торг, нужно иметь товар на продажу. Мой флот уничтожил вашу оборону. С этого момента освободить Руи и Дасу для меня так же просто, как сорвать перезрелый персик, висящий прямо под носом. Тебе нечего предложить.

– Император Монадэту в самом деле храбр и ловок, – кивнул Нода Ми. В какой-то момент в ходе разговора он переменил позу с мипа рари на геюпа, как если бы был близким другом императрицы. – И пэкьу согласна, что из его армады получилась отличная стена, закрывающая Большой шатер от южных ветров. Но утверждать, будто нам нечего предложить, в корне неверно. Полагаю, таким образом ее императорское величество демонстрирует серьезное непонимание сложившейся стратегической ситуации.

У Кого Йелу дрогнули веки. В то время как Джиа упомянула о флоте вторжения как о своем, Нода Ми намеренно выпячивал роль Фиро. На душе у премьер-министра становилось все тревожнее.

– Не безмозглому подлецу вроде тебя рассуждать о стратегии, – с ухмылкой заявила Айя Мадзоти.

После унижения в Гинпене, когда она позорно провалила миссию по доставке мирного договора в Крифи, Айя стала одной из самых рьяных сторонниц партии войны. В эти дни она горячо поддерживала Фиро, как если бы старалась реабилитировать себя, и Дзоми очень радовал такой поворот событий.

Джиа недовольно нахмурилась, но не стала выговаривать Айе.

– Изволь, просвети нас: изложи свое видение стратегической ситуации, – обратилась императрица к послу.

Нода Ми склонил голову:

– Разрешите приблизиться к вашему императорскому величеству.

Ропот пробежал по колоннам министров и генералов.

– На открытом собрания двора секретов не бывает, – сказала Джиа. – Говори оттуда, где сидишь, или не говори вовсе.

Нода Ми потупил взгляд:

– Слишком многие в этом зале проявляют по отношению ко мне враждебность. Хотя я всего лишь скромный посланник, однако опасаюсь расправы толпы, когда вынужден буду сказать правду, которую многие не захотят услышать.

Недовольный ропот усилился.

После минутного колебания Джиа кивнула Ноде Ми. Тот встал, подошел к основанию помоста и достал сложенный квадратик шелка. Не поднимая взгляда, он обеими руками поднял сверток из ткани над головой.

Императрица встала со своего места на краю помоста, взяла из рук посланца шелковый квадрат, развернула его и начала читать.

Нода Ми вернулся на свое место в центре зала и снова уселся в позе геюпа.

– У меня есть также сундук с подарками от пэкьу, призванными доказать искренность ее намерений. Я оставил его у дворцовой стражи.

Пока императрица читала тайное послание Ноды Ми, буквально все в Большом зале для приемов затаили дыхание. Что бы ни было написано на куске шелка, надпись была выполнена не при помощи логограмм, поскольку ткань выглядела совершенно гладкой. Собравшиеся ждали, а водяные часы между тем отмеряли минуты.

Наконец императрица сложила материю и убрала ее в рукав.

– Никакая это не стратегия, а всего лишь пустые угрозы, – заявила она тоном безмятежным, как спокойный пруд.

Нода Ми нисколько не удивился. Он изначально не верил, что угроза, изложенная на шелковой материи, подействует. Его «третий путь» был изобретен исключительно с целью погасить панику Танванаки и польстить приверженности узколобой Кутанрово духу льуку. Он не смог бы выживать в Крифи так долго, если бы постоянно не придумывал трюки, способные потрафить его господам.

Верно, варвары были сильны и жестоки, но подчас недостаточно хитроумны и изобретательны. Дабы воплотить в жизнь глубинные чаяния Кутанрово, Нода Ми старался изыскать самые действенные и изощренные способы. Предложенный им для виду план обрел поддержку как у непреклонных, этих безумных фанатиков, так и у более здравомыслящей Танванаки, и помог убедить пэкьу назначить его послом. Однако в глубине души Нода не верил, что подобная угроза сможет остановить императрицу Дара.

«Беда варваров в том, – размышлял он, – что они никогда не пытаются взглянуть на проблему глазами своего противника. С какой стати хладнокровную Джиа вдруг станет волновать судьба крестьян в Укьу-Тааса? Будь я на месте регента, меня бы это точно не впечатлило. Для нее они столь же незначительны, как сорняки!»

Нет, на уме у Ноды с самого начала было нечто совсем иное, ибо существовал также и четвертый путь.

На пару с Вирой Пином, вероломным кашима, не менее коварным и изобретательным, чем сам Нода Ми, они втайне измыслили способ убедить императрицу. Оба понимали, что Джиа принадлежит к одной с ними породе людей, движимых амбициями и желанием большего. Вира, куда лучше Ноды подкованный по части классиков ано и обращения с логограммами, помог ему довести план до совершенства. Нода в душе даже посетовал, что льуку слишком тупы, чтобы осознать, какую бесценную услугу он и Вира Пин оказали их делу.

«Может, мне удастся наконец-то кое-что изменить. Но всему свое время. Сначала нужно реализовать наш замысел».

Почти беспечно он водил руками по полу, рисуя вокруг себя кольцо. По правде сказать, встретившись взглядом с императрицей Джиа, Нода Ми впервые с начала переговоров почувствовал себя более уверенно.

– Весь народ Укьу-Тааса сплотился в едином порыве при угрозе завоевания, – провозгласил он.

Тут слово взяла Айя Мадзоти, ободренная тем, что регент не осадила ее в прошлый раз.

– Этот «народ Укьу-Тааса», о котором ты говоришь, состоит по большей части из местных жителей, вынужденных служить ненавистным захватчикам. Знаешь, что пишет в книге «Искусство войны» моя мать – маршал Гин Мадзоти? «Один доброволец стоит троих рекрутов, а один рекрут – десяти рабов». Как можете вы вообразить, что способны победить императора Монадэту с его армией из добровольцев, боевой дух которых нарастает, словно цунами?

Нода Ми наклонился вперед и сделал быстрый взмах руками, снова очертив круг:

– С последней нашей встречи, принцесса, прошло много времени. Вам известно, что некогда мы с вашей матерью были близкими друзьями? Признаться, я часто сожалел, что Гин не примкнула ко мне и Дору Солофи, когда у нее еще была такая возможность. Если бы маршал Мадзоти более ясно понимала собственное стратегическое положение, ей не пришлось бы претерпеть столь…

– Не смей произносить имя моей матери! – возмущенно выкрикнула Айя Мадзоти и сделала по направлению к нему несколько шагов, сжав кулаки.

Нода Ми был повинен как в опале ее родительницы (Гин Мадзоти впала в немилость, когда он и Дору Солофи укрылись у нее после неудавшегося восстания), так и в ее гибели в заливе Затин, ведь именно Нода своим предательством нанес ей удар в спину. Молодой женщине с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не убить этого человека на месте.

Подобно Кого Йелу, Дзоми с нарастающей тревогой слушала речи посланника.

«Что написано на том куске ткани, который он показал императрице?»

Пустая похвальба Ноды Ми насчет обороноспособности Неосвобожденного Дара имела мало смысла в военном отношении, а вот неожиданный намек на историю с Гин Мадзоти – это уже совсем другое дело. Общеизвестно, что маршал всегда смотрела в сторону Фиро, считая его лучшим кандидатом на трон, и Джиа была убеждена, что наиболее могущественные военачальники Дара готовы поднять мятеж, – это всего лишь вопрос времени. Упомянув сейчас про Гин, Нода намекал на сложную историю отношений между Джиа и Фиро и на их взаимные подозрения. Дзоми пристально, не мигая, вглядывалась в посланца.

«Какую именно игру ведет этот тип?»

Нода Ми не выказал никакого страха при приближении Айи. Более того, он был явно доволен, что спровоцировал ее. Он откинулся назад и начал снова чертить руками по полу. Похоже, это было что-то вроде нервного тика.

– Вы говорите о боевом духе, принцесса, но знайте, что льуку будут сражаться за жизнь, даже если их оттеснят к морю. Они станут драться яростнее, чем одержимые воины Гегемона.

Айя сделала еще один шаг вперед и угрожающе занесла над головой церемониальный жезл:

– Твое сравнение неудачно. Вы потеряли большую часть гаринафинов. Как бы яростно ни сопротивлялись льуку, разве сумеют они противостоять нашему превосходству в воздухе?

Нода Ми встал и попятился. Он слегка поклонился и обвел руками круг на полу, который так настойчиво чертил.

– Принцесса, представьте себе, будто этот земельный участок – Укьу-Тааса, а льуку и преданные им туземцы – ползающие по нему муравьи. Предлагаю вам, как наезднику гаринафина, перебить всех этих муравьев своим могучим жезлом.

Айя Мадзоти посмотрела на пол, потом снова на Ноду Ми, и лицо ее от гнева и смущения пошло красными пятнами.

При дворе каждый министр или военачальник обязательно имел при себе церемониальный предмет, олицетворяющий его должность. Так, к примеру, у Дзоми Кидосу, исполнявшей обязанности секретаря предусмотрительности, это были маленькие серебряные весы, чтобы «взвешивать рыбу». А у Кого Йелу – компас из голубого нефрита, символ того, что премьер-министр несет ответственность за выбор правильного курса Тайного совета в политических дебатах. Военные, по обыкновению, носили декоративное оружие из картона, коралла или фарфора, в зависимости от ранга. Поскольку Айю Мадзоти лишили всех званий, у нее был просто жезл из картона, расписанный стилизованными изображениями зимней сливы – эмблемы дома Мадзоти. Разумеется, такой жезл едва ли мог оказаться действенным оружием против снующих туда-сюда насекомых, воображаемых или реальных.

Айя поняла, что на самом деле Нода вовсе не имел в виду неподходящий жезл, но указывал таким образом на недостаточность одного лишь превосходства в воздухе для захвата Руи и Дасу. Он дал понять, что льуку растворятся в островном ландшафте и силам вторжения Дара предстоит выковыривать этих муравьев изо всех ям и горных убежищ, вести с ними долгую и ожесточенную борьбу, чтобы в конце концов добраться до хорошо охраняемой матки.

– В затяжной войне на суше император Монадэту в конечном счете одержит победу, – заявила Айя Мадзоти. – Стоит лишь ему закрепиться на берегу, и он сможет получать в неограниченном объеме подкрепления, которые обеспечат успех.

– Это верно, – согласился Нода Ми. – Вот только какую цену придется заплатить за победу? Поскольку вы обожаете афоризмы своей покойной матери, позвольте процитировать слова, которые маршал сказала мне однажды: «Чтобы убить десять вражеских солдат, мы должны быть готовы потерять по меньшей мере восемь своих собственных». Война на истребление окажется для вашей стороны ничуть не проще, чем для нашей.

– Но в итоге вы все равно проиграете! – горячо воскликнула Айя Мадзоти. – Не разумнее ли будет избежать кровопролития и сдаться, пока у вас есть надежда на пощаду?

– Льуку не признают пощады, – парировал Нода Ми. – Пэкьу отдала приказ: абсолютно все, будь то чистокровные льуку, тогатены или лояльно настроенные туземцы, обязаны стоять насмерть. Мы станем сражаться в каждой долине и на каждом холме, в каждой роще и близ каждого пруда, на каждой улице и на каждой крыше. Мы предпочтем смерть капитуляции и, пока у нас есть возможность убивать дара, не будем знать сожалений. Вы утверждаете, что нам нечего предложить, но это не так. Все очень просто: у нас есть вечный и непобедимый дух льуку.

– Красивая речь, – проговорила наконец императрица Джиа с помоста. – Но она звучала бы куда убедительнее, если бы ее произнес настоящий льуку, а не их цепной пес. В тебе же твердости не больше, чем в тростнике на ветру.

Пришел черед Ноды Ми покраснеть.

– Замечание вашего императорского величества столь же язвительно, сколь и ошибочно. Вне зависимости от вашего отношения к моей скромной персоне, смею вас уверить, что приказ пэкьу будет исполнен безоговорочно. Если не хотите увидеть, как море вокруг островов Руи и Дасу станет красным, словно лава, а поля Укьу-Тааса усеют кости погибших, я предлагаю нам с вами, – тут Нода Ми снова встретился взглядом с императрицей, – сесть вместе вот здесь, – он указал на круг, очерченный вокруг того места, где сидел прежде, – и обсудить пути мирного решения конфликта, как это принято между цивилизованными людьми.

Он искоса глянул на сжимающую церемониальный жезл Айю Мадзоти и добавил:

– И давайте оставим оружие стоять неиспользованным вне этих переговоров.

На протяжении всей этой сцены движения его были скованными и скупыми, а речь – какой-то до странности деревянной, как у третьеразрядного актера, исполняющего незнакомую роль. Возможно, конечно, – и это более вероятно, – что его просто-напросто страшила расправа со стороны людей, которых он предал.

Айя Мадзоти зарычала, готовая накинуться на перебежчика, повинного в смерти ее матери.

Но тут снова вмешалась Джиа:

– Займи свое место.

Все еще бросая на презренного посла льуку свирепые взгляды, Айя попятилась и вновь заняла позицию во главе колонны у западной стены Большого зала для приемов.

– Ты изложил свое предложение, Нода Ми, – невозмутимо произнесла императрица Джиа. – Теперь можешь удалиться, чтобы мы могли подробно обсудить его.

Посланец склонил голову:

– Ответ нужен незамедлительно. Император Монадэту – человек нетерпеливый и дал нам на размышления всего пять дней, после чего начнет наступление на Укьу-Тааса.

Кого Йелу наконец сдвинулся с места. За годы сидячей работы при дворе он приобрел сутулую спину и выпуклый живот и не выглядел более энергичным распорядителем, который некогда помог Куни Гару завоевать чуть ли не весь мир. Однако взгляд его из-под кустистых, совершенно седых бровей был по-прежнему зорким, как у орла, а голос, пусть и осипший с годами, не дрожал.

– Нода, объясни: если время так дорого, то почему ты не довел свое предложение до императора Монадэту, находящегося куда ближе к Крифи, но предпочел лететь через море в Пан?

– Император Монадэту, может, и блестящий полководец, – ответил Нода. – Но, играя в дзамаки, всегда стоит держать в уме, где находится король.

Императрица Джиа посмотрела на премьер-министра, и уголки ее губ скривились в горькой улыбке.

– Думаешь, я слишком склонна пускать в ход Милость Королей, Кого?

Вместо ответа тот слегка повернулся, но не к императрице Джиа, а к накрытому вуалью пустующему трону перед помостом, и поклонился.

Собравшиеся министры и генералы переглянулись. Атмосфера в Большом зале для приемов сделалась напряженной, словно воздух перед грозой.

Кого на несколько секунд задержался в поклоне и уважительно выставил перед собой руки, сжимающие компас из голубого нефрита.

– Положись на меня, Кого. Вспомни об имении, которое ты купил когда-то на Руи, – промолвила императрица почти просительным тоном.

Кого Йелу опустил руки, шагнул обратно на свое место во главе колонны министров и застыл, глядя прямо перед собой с непроницаемым выражением лица.

Дзоми, стоявшая рядом с ним, была озадачена загадочной сценой, разыгравшейся между премьер-министром и императрицей.

«Эти двое явно достигли между собой соглашения, но вот только в чем оно заключается? И почему Кого выбрал именно этот момент, чтобы подчеркнуть самый неблаговидный нюанс политической ситуации в Дара? Отказ регента Джиа передать императору печать Дара с каждым днем становится все более неуместным, нагнетая напряжение внутри Дома Одуванчика. Но разве правильно демонстрировать это в присутствии посла льуку?»

Между тем, невидимая для всех в Большом зале для приемов, госпожа Сото пряталась в комнатке для переодевания за помостом и наблюдала через щелочку за происходящим. У нее, как у доверенного лица Джиа, давно уже вошло в привычку тайно присутствовать таким образом на собраниях двора. Было время, когда после каждого заседания Джиа интересовалась ее мнением, но в последние дни императрица, казалось, все сильнее уходит в себя. Иногда у Сото создавалось впечатление, что она больше не узнает старую подругу.

Регент снова повернулась к Ноде Ми, как если бы только сейчас вспомнила о нем, и еще раз взмахнула рукой, предлагая уйти.

Нода склонился. И заметил:

– Есть еще кое-что.

Глаза всех присутствующих впились в перебежчика.

«Интересно, что еще он приготовил?»

Медленными и размеренными движениями Нода Ми извлек из объемистого рукава маленький сверток материи. Когда он развернул его, внутри оказалась нефритовая табличка. Обеими руками Нода благоговейно поднял ее над головой. И снова встретился взглядом с императрицей.

– Мой дорогой друг Дору Солофи, который был королем Тиро во времена Принципата, погиб в битве в заливе Затин. Как я понимаю, он похоронен здесь, в Пане, на кладбище, где покоятся останки павших в… э-э-э… в ходе создания Укьу-Тааса. Мне хотелось бы навестить его могилу, дабы засвидетельствовать свое почтение и в память о нашей дружбе возложить табличку с начертанным на ней именем бывшего правителя. Ах, всякая власть кажется всего лишь ничтожной шелухой перед лицом смерти и поражения.

Джиа кивнула и снова нетерпеливо махнула рукой.

Не отрывая взгляда от императрицы, Нода Ми попятился, все еще держа завернутую в ткань нефритовую табличку высоко над головой. Достигнув наконец порога Большого зала для приемов, он повернулся и пошел прочь.

Члены Тайного совета по одному рассматривали квадратик ткани, который Нода Ми вручил императрице Джиа.

Пришла очередь Дзоми.

Большая часть поверхности ткани была покрыта рисунками. Над морем возвышался утес, с его вершины свешивалась большая клетка. Клетка разделялась на десять уровней, и все они были полны людей. Крошечные фигурки на полях указывали, что на каждом уровне находится по сто человек, что давало общее число в тысячу узников.

На вершине утеса клетка посредством блоков и талей крепилась к толстым канатам, которые тянулись к трем запряженным в сбрую гаринафинам. Грубо нарисованные звери тужились от тяжести и вроде как пятились, медленно опуская клетку.

Министры тем временем собрались вокруг переданного Нодой Ми стражникам сундука с «подарками» от льуку. Секретарь предусмотрительности уже догадывалась, что обнаружится внутри.

– О боги!

За спиной у нее послышались крики ужаса и отвращения. А затем и звуки рвотных спазмов.

– Это уши и носы?

– Какое варварство!

Усилием воли Дзоми заставила себя не отводить глаза от ткани. Она не станет заглядывать в сундук. На дно нарисованной клетки были навалены камни, и Дзоми, как наяву, слышала отчаянные крики пленников, которых пядь за пядью опускают в холодные и безжалостные объятия моря.

Когда она увидела цифры внизу рисунка, у нее затряслись руки. Это была таблица с расчетами. Сколько потребуется времени, чтобы загрузить клетку пленниками; сколько – чтобы спустить ее с края утеса в море; сколько – чтобы все, кто находятся в ней, захлебнулись; сколько – чтобы опустошить клетку (здесь также прилагался чертеж встроенного в боковую стенку хитроумного механизма, позволяющего с минимальными усилиями вывалить тела в море); сколько – чтобы втянуть ее обратно на вершину утеса и начать процесс снова.

– Можете вы сказать: эти носы и уши были отрезаны у трупов или пока несчастные были еще живы?

– А какая разница?

– Если мы определим, как погибли жертвы, то сможем точнее понять, стоит ли всерьез воспринимать угрозу…

Голоса, спорившие за спиной у Дзоми, стихли, когда сундук утащили. Смрад смерти и гниющей плоти сменился запахом благовоний из принесенных слугами кадильниц. Кто-то невидимый аккуратно вытащил из ее дрожащих рук кусок ткани.

Расчеты показывали, сколько узников можно казнить за один час, день, неделю. Это была усовершенствованная машина для убийства, изобретенная с целью уничтожить как можно больше туземных пленников за короткий промежуток времени.

Дзоми мысленно перенеслась на Руи и вновь пережила кошмар десятилетней давности.

«Не-е-е-ет! – взвыла Дзоми Кидосу. – Мама! Мамочка! О боги!»

Тан Каруконо сжал ее еще крепче.

Сцена, которая разыгрывалась перед глазами молодой женщины, была просто невыносимой: ее мать в огне, она умирает. Дзоми дала себе клятву сделать жизнь матери счастливой, а вместо этого погубила ее.

На том месте, где еще мгновение назад отчаянно боролись за жизнь сто человек, теперь остались только сто догорающих погребальных костров. Обугленные, но еще шкварчащие тела сохранили позы, какие занимали в последние секунды жизни: женщина, прижимающая к себе младенца; муж, заслоняющий жену; сын и дочь, пытающиеся закрыть собой мать. Все они теперь обратились в черные трупы.

Льуку усовершенствовали механизм казни. Не желая понапрасну растрачивать огненное дыхание гаринафинов, они теперь полагались на неистощимые ресурсы воды. Вместо сотни человек они могли одним махом убить тысячу.

Дзоми поняла, почему Нода Ми не хотел демонстрировать всем рисунок и «подарки» Танванаки. Да при виде этого собравшиеся в Большом зале министры и военачальники могли попросту разорвать его на куски, невзирая на дипломатическую неприкосновенность, которую обещал ему статус посла.

Внезапно воздух прорезал страшный, какой-то нечеловеческий вопль. Это был крик ярости и отчаяния, категорического отказа смириться перед лицом зла. И только когда горло свело от боли, Дзоми поняла, что этот дикий вой издавала она сама.

Дебаты в Тайном совете разгорались все жарче, каждая из сторон обвиняла другую в трусости, жестокости, алчности, гордыне и всех прочих грехах, известных богам и людям.

Было очевидно, что пустая похвальба Ноды Ми насчет доблестных воинов-льуку не более чем дымовая завеса. Истинная угроза заключалась в другом: прежде чем льуку капитулируют, они постараются уничтожить как можно больше жителей Неосвобожденного Дара.

Стоит ли Дара уступить этим мясникам и заключить с ними мир? Или же следует оставаться непреклонными, приняв гибель сотен и тысяч людей?

Императрица Джиа внимательно выслушивала все доводы выступавших на Тайном совете, но сама ничего не говорила; лицо ее казалось высеченной из камня маской.

Дзоми тоже молчала. Она смотрела на злодейское изобретение, изображенное на квадратике шелка, а вокруг бушевали дебаты, похожие на невнятный шепот богов из ее детства.

Наконец слово взял Кого Йелу.

– Благополучие народа Дара должно служить для нас путеводной звездой, – заявил он.

Все притихли, ожидая, что премьер-министр пояснит свою мысль.

– Когда будущий император Рагин волей народа был провозглашен герцогом Дзуди, ему довелось оборонять город от армии Танно Намена, прославленного полководца Ксаны. Намен имел обыкновение гнать в авангарде своего войска гражданских беженцев, чтобы они служили ему живым щитом. Герцог убедил тогда своего друга Мату Цзинду открыть ворота и впустить столько беженцев, сколько возможно, хотя это были не его подданные и такой поступок ставил под угрозу весь Дзуди.

Члены Тайного совета закивали. Деяния Куни Гару, основателя династии Одуванчика, рассматривались как основополагающие и имели силу важнейшего прецедента.

– Когда император Рагин предпринял первую попытку освободить захваченные острова Руи и Дасу, то поначалу достиг больших успехов, – продолжил Кого. – Но потом он попал в ловушку на перевале Надза, и единственным выходом было бегство на воздушном корабле. Пэкьу Тенрьо выгнал вперед беззащитных крестьян, привязал их к столбам и пригрозил сжечь заживо. Император остался, чтобы спасти несчастных, несмотря даже на то, что некоторые из гражданских лиц состояли на службе у льуку, а сам он в результате подобного решения фактически превращался в заложника, ставя под угрозу безопасность всего Дара. В обоих случаях государем руководило сострадание. Жители Руи и Дасу – тоже часть народа Дара, даже если они, как указывают иные из вас, и пошли на сотрудничество с льуку: кто-то добровольно, а кто-то нет…

– Позвольте заметить, – вдруг перебила премьер-министра Дзоми, – что угроза Ноды Ми неосуществима.

Все повернулись к ней.

– Ч-что? – пролепетал Кого Йелу.

Дзоми указала на рисунок на шелке:

– Моя работа – взвешивать рыбу. Льуку не инженеры, да к тому же они разрушили промышленную базу Неосвобожденного Дара. Все имеющиеся у нас разведданные указывают на их упорное нежелание заимствовать наш опыт в строительстве и механике. Поэтому я не верю, что льуку способны соорудить подобную машину смерти. У них гораздо лучше получается разрушать, чем созидать. Такой механизм являет собой продукт весьма развитой инженерии. Но представленный эскиз – просто увеличенный образец обычной клетки, без структурных изменений, призванных учитывать вес пленников или нагрузки от постоянных подъемов и погружений. Я уверена, что перед нами не реально существующая машина, а всего лишь плод воображения злобного ума, не обладающего умением воплотить свои чудовищные фантазии в жизнь.

Когда она закончила говорить, послышался ропот, в котором отчасти звучало облегчение, а отчасти – недоверие. Похоже, Дзоми, недавно утратившая контроль над собой, теперь полностью оправилась, вспомнив о необходимости «взвешивать рыбу». Факты служили той соломинкой, за которую она цеплялась, при помощи логических доводов отгоняя прочь сомнения и стремясь доказать, что построить подобную машину для убийства попросту невозможно.

Императрица и премьер-министр обменялись долгими многозначительными взглядами.

– Как можешь ты быть так уверена? – обратился Кого к Дзоми. – Позволь напомнить, что твои «предусмотрительные» также не ожидали, к вящему огорчению императора, что льуку применят зажигательные стрелы.

– Да, но… – Дзоми не знала, что ответить. Разумеется, ее знания о Неосвобожденном Дара были неполными: это, увы, неизбежно.

– Кроме того, льуку облачили гаринафинов в доспехи, а стало быть, они задействовали туземных кузнецов, мастеров, умеющих изобретать. Откуда вдруг такая уверенность в том, что эти коллаборанты не способны решить данную инженерную задачу, даже если эскиз Ноды и не отображает реальное устройство механизма?

Дзоми понимала, что доводы Кого не лишены здравого смысла. Но упорно продолжала стоять на своем.

– Мы не можем приписывать врагу такие возможности, не имея доказательств. Просто невероятно, чтобы вдруг льуку…

– Нельзя недооценивать изобретательность зла, – возразил Кого. – Можешь ли ты утверждать с абсолютной уверенностью, что льуку не способны построить такую машину? Не вероятно, не скорее всего, но что это в принципе невозможно?

– Я… нет, не могу, – признала Дзоми.

– Если есть хоть малейший шанс, что угроза реальна, мы обязаны вести себя так, как будто она существует. К тому же, даже если у льуку и нет столь ужасной машины, сундук с ушами и носами доказывает, что они наверняка изыщут другой способ убивать – пусть и не такой эффективный, но вполне действенный.

Дзоми отбросила маску холодной рассудительности.

– Сейчас, когда мы уже стоим на пороге победы, заключить мирный договор с льуку – это худшее из возможных решений! – горячо воскликнула она. – Разве можно допустить, чтобы жизни всех наших погибших бойцов оказались потрачены впустую? Чтобы порабощенное население Руи и Дасу и дальше продолжало стенать в цепях? Как можете вы…

– Дзоми, все жертвы, принесенные нашими воинами ради того, чтобы мы достигли настоящего положения дел, отнюдь не напрасны. Благодаря нашему преимуществу на поле боя мы можем сейчас потребовать от льуку значительных уступок, включая улучшение положения порабощенного населения.

– Это ошибочный довод! – выкрикнула Дзоми. – Если мы один раз отступим перед угрозой льуку причинить вред тем, кто находится в их власти, это побудит их снова и снова обращаться к подобной тактике. Мы должны не облегчить положение рабов, а полностью искоренить рабство!

– Но цена того, что ты предлагаешь… Дзоми, где же сострадание императора Рагина? Где…

– Существуют различные формы сострадания. Кроме приведенных вами примеров, есть и много других. Император Рагин нарушил мир с Гегемоном, чтобы положить конец борьбе, пока у него есть преимущество, не дав бойне затянуться еще на десять или двадцать лет. Если мы хотим подражать покойному императору, давайте возьмем за образец его поведение в Рана-Киде, а не на перевале Надза. Нам следует думать не только о тех, кто живет сейчас, но и о тех, кому еще предстоит появиться из-под Покрова Воплощения. Нельзя позволить следующим поколениям рождаться и жить в цепях. Интересы меньшинства следует принести в жертву интересам большинства, и если придется чем-то поступиться во имя прочного и справедливого мира, то пусть будет так.

Какое-то время Кого Йелу просто молча смотрел на секретаря предусмотрительности, а когда продолжил свою речь, в голосе его звучала такая мука, какую ей прежде никогда не доводилось слышать:

– Ты говоришь о гибели десятков тысяч человек, может быть даже сотен тысяч. Ты призываешь взвешивать рыбу, но как ты взвесишь жизни тех, кто умрет во имя твоего понятия о справедливости? Скольких из ныне живущих ты готова убить, рассуждая о счастье будущих поколений?

– Убивать будем не мы, а льуку!

– Ну да, формально смерть наших соплеменников будет на их совести! Но неужели ты рассчитываешь снять с себя ответственность, прибегая к подобным уверткам? Нельзя разорвать цепь причинно-следственной связи, когда результаты наших решений столь очевидны. Если мы не уступим, то льуку исполнят свою угрозу. Ты хочешь, чтобы сотни закованных в кандалы дочерей смотрели, как их матерей сжигают заживо, дабы удовлетворить извращенные представления льуку о победе? Хочешь, чтобы тысячи отцов утонули, а их сыновья стали для варваров живым щитом? Должно ли гипотетическое счастье миллионов наших пока еще не рожденных соотечественников перевесить гибель и страдания тех, кто уже обитает в подлунном мире?

Дзоми мысленно вернулась в тот миг, когда беспомощно смотрела на свою мать, сжигаемую огнем гаринафинов на перевале Надза. Чего бы, кажется, она только не отдала за то, чтобы Куни Гару сдался минутой ранее и ее матери сохранили жизнь! Перед глазами у нее все поплыло, слова застряли в глотке, а из горла вырвался только гневный стон.

Джиа некоторое время молча наблюдала за происходящим, а затем произнесла:

– Поти Маджи поведал нам историю о том, как Кон Фиджи скупил однажды всю рыбу у рыбака, вернувшегося из моря…

Члены Тайного совета поначалу слегка растерялись. Но затем стали внимательно слушать, ибо знали, что императрица ничего не станет рассказывать просто так, без причины.

– Вся рыба в бочке была еще жива. Кон Фиджи подкатил бочку к краю моря, перевернул ее и стал смотреть, как рыбы скользят по воде и уплывают прочь.

Зеваки показывали на старика и потешались над его глупостью.

«Учитель, вы напрасно думаете, будто спасли их, – сказал Поти Маджи. – Это морские окуни, известные своей медлительностью и тугодумием. Стоит только рыбаку выйти в море, и он снова без труда их переловит. Глядите, он уже готовит лодку и сеть».

«Тогда я подожду его возвращения, чтобы выкупить рыб снова», – заявил Кон Фиджи.

«Но зачем?» – спросил Поти Маджи.

«Быть может, рыбак задумается и перестанет жить убийством. Или же кому-то из окуней удастся улизнуть. Будущее полно возможностей».

Поти Маджи покачал головой:

«Учитель, даже если этот рыбак и оставит свое ремесло, кто-нибудь другой непременно займет его место. Даже если какие-то рыбы и уплывут, других все равно поймают».

Кон Фиджи улыбнулся и с чувством обнял Поти за плечи:

«Я знаю, что ты прав, но не могу поступать иначе. Такова моя природа».

Позднее Поти Маджи написал в своих комментариях к «Трактату о нравственности» следующее:

«Единственный Истинный Мудрец верил, что в сердце любого человека, от самого закоренелого преступника и до самого возвышенного философа, от трехдневного младенца и до старика на смертном одре, всегда таится зерно сострадания и стремления к добру. Он допускал, что его поступки могут иногда выглядеть глупыми или опасными, однако при этом всегда стоял на своем и никогда не терял оптимизма. Следуя принципам морализма, мы стремимся переменить природу человека так, чтобы она стала ближе к природе Мастера».

Закончив свой рассказ, императрица Джиа выжидающе воззрилась на министров.

– Льуку злы и жестоки, но мы не вправе позволить ненависти овладеть нашими сердцами, – сказал Кого Йелу. – Если мы продолжим наступление, не думая о судьбе находящихся под властью варваров соотечественников, то наши руки будут запачканы пролитой кровью. Льуку имеют перед нами преимущество – это преимущество крысы, в которую человек не рискует бросить туфлей, опасаясь разбить хрупкую вазу, за которой спряталась тварь. У нас нет иного выбора, кроме как смириться. Поступить иначе было бы противно нашей природе. На войне мы обязаны сопротивляться порыву уподобиться своим врагам.

Когда началось голосование, Дзоми воздержалась. Подавляющее большинство присутствующих высказалось за мир.

– Благодарю вас, повелители Дара, – с облегчением промолвила императрица Джиа. – Пусть печать Дара будет движима состраданием к людям.

Глава 28

Какова цена поражения?

У берегов Руи, близ Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Фиро еще раз перечитал послание из Пана.

– Это, должно быть, ошибка, – сказал Пума Йему. – О каком перемирии может идти речь?

– Видимо, льуку, воспользовавшись полученной передышкой, у меня за спиной послали делегацию в Пан.

– Но почему?

Фиро расхаживал по шканцам города-корабля.

– Принесите мой походный стол для письма. Я обращусь к Дзоми Кидосу за разъяснениями. Мне нужно знать, что там наврали льуку. Еще не поздно исправить ситуацию.

Тут подбежал адъютант и доложил:

– Ренга, посол императрицы сообщил всем военным наблюдателям о заключении перемирия. Среди солдат и офицеров царит смятение.

Фиро вздохнул и распорядился:

– Немедленно вызвать на совещание всех командиров и наблюдателей. Нельзя допустить падения боевого духа.

– Что это? – спросил Пума Йему, указывая на приближающийся с юга воздушный корабль.

– Похоже на еще одно имперское посыльное судно. Быть может, что-то прояснится.

– Лично я в этом сильно сомневаюсь, – сказал Пума Йему, качая головой. Грива седых волос и белая как снег борода придавали ему сходство с летящим по ветру зонтиком одуванчика.

Тем временем в Пане

Дзоми никак не удавалось сосредоточиться.

Пока Кого Йелу сочинял от имени императрицы Джиа манифест, извещающий народ Дара о временном перемирии с льуку, Дзоми Кидосу в преддверии нового мирного договора, который вскоре предполагалось заключить, велела подготовить исчерпывающее досье. Она собирала выдержки из последних докладов «предусмотрительных» о положении в Неосвобожденном Дара (сведения эти были основаны на допросах беглецов, разведданных, полученных от пиратов, и наблюдениях Фиро во время битвы возле острова Полумесяца) и прикидывала, как все это можно обратить в свою пользу.

Сами по себе переговоры с льуку уже воспринимались как полное и безоговорочное поражение. Ей оставалось только догадываться, что испытает Фиро, когда эти новости дойдут до него. Стоило ли ради подобного исхода прилагать такое количество усилий и приносить столько жертв?

Взбешенная данным ей поручением, Дзоми также без конца отвлекалась, вспоминая о странном поведении императрицы Джиа во время приема Ноды Ми и последующих дебатов Тайного совета.

Аргументы премьер-министра звучали убедительно, но секретарь предусмотрительности не могла отделаться от мысли, что между ним и Джиа существует некое тайное соглашение.

«Что имела в виду императрица, говоря о склонности пускать в ход Милость Королей? И что за имение купил некогда на Руи Кого Йелу?»

Их обмен репликами казался Дзоми лишенным смысла, и в конце концов она выбросила эти мысли из головы. Сейчас не время для сомнений, нужно разобраться с донесениями. Перемирие уже заключили, от этого никуда не денешься. Если она хочет, чтобы отдавшие жизни солдаты Фиро погибли не напрасно, следует извлечь из предстоящей сделки как можно больше.

Поскольку Гори Рути и госпожа Раги имели опыт общения с льуку, их избрали в качестве главных переговорщиков. Джиа уполномочила послов пообещать льуку еще большую дань, чем они получали до войны. В качестве ответной услуги регент рассчитывала выторговать некие уступки в пользу жителей Руи и Дасу: открытие регулярного пассажирского и грузового сообщения, чтобы разделенные вторжением льуку семьи могли навещать друг друга; организацию постоянных дипломатических представительств в Укьу-Тааса; предоставление чиновникам из Дара права посещать оккупированные острова с целью проверки, как обращаются с коренным населением и с детьми из смешанных семей льуку и дара; налаживание культурного обмена; возможно, даже совместное использование с целью рыболовства морских вод между двумя государствами.

Более значительные требования, такие как освобождение какой-либо части порабощенного населения или прекращение бесконтрольных убийств туземцев, даже не выдвигались. Льуку все равно никогда на такое не пойдут.

Сколь бы незначительны ни были ожидаемые уступки, Дзоми видела их потенциал. Стоит Танванаки согласиться хотя бы на часть из них, как «предусмотрительные» получат намного больше возможностей добывать информацию в Неосвобожденном Дара, этой, по сути, крепости. В воображении Дзоми по морю вокруг Руи и Дасу проходила светящаяся линия, заключающая оба острова в непроницаемое кольцо.

«Постой-ка, – сказала она себе. – Кольцо. Так, минуточку».

Перед глазами вдруг ни с того ни с сего предстала недавняя сцена: Нода Ми сидит в позе геюпа посреди Большого зала для приемов. Посланник льуку вроде бы уверен в себе, но его нервозность выдает то, что он покачивается взад и вперед и двигает по полу руками, очерчивая круг. Тогда Дзоми решила, что Нода делает это бессознательно, испытывая что-то вроде нервного тика.

А затем он поднял глаза на императрицу Джиа. Их взгляды встретились. Волновался ли Нода Ми насчет того, как воспримет регент машину смерти, нарисованную на шелковой материи? Нет, он наверняка знал, что императрицу такими угрозами не проймешь: Джиа была спокойна и холодна, картина явно ее не испугала.

«Нет, кольцо тут ни при чем, и хватит уже прокручивать все в голове».

Дзоми усилием воли вернулась к настоящему. У нее есть неотложная работа: Гори Рути и госпожу Раги следует подготовить к переговорам так, чтобы их позиции были максимально сильными.

Хорошо, что еще можно выторговать у Танванаки? Дзоми надеялась, хотя возможность эта и казалась ей весьма призрачной, договориться о взаимном сокращении армии и флота (с учетом того, что все льуку – воины, это соглашение трудно будет осуществить), а также ввести лимит на поголовье гаринафинов, который каждая из сторон не имеет права превышать. В обмен Дара готов был предоставить Укьу-Тааса дальнейшие экономические льготы: поставки зерна, овощей и фруктов, а также мануфактуры свыше уже установленного объема дани; ну и еще, возможно, предложить помощь специалистов по земледелию, ткацкому делу, ирригации, а также представителей иных мирных профессий. Расчет строился на том, что, вкусив выгоду от этих знаний, льуку со временем станут менее воинственными. Секретарь предусмотрительности прекрасно понимала, что особо уповать на это не следует, но попытаться все-таки стоило.

Писчий нож из слоновой кости, который Дзоми держала в руке, яростно вгрызался в кубики воска, с трудом поспевая за ее мыслью. Время от времени она останавливалась, чтобы подержать над жаровней особый нагревательный камень, вдыхая запах ароматизированного орхидеей высококачественного воска из Мюнинга, после чего выводила на шелковом свитке еще одну колонку идеальных квадратиков.

Хотя Дзоми и стремилась к повсеместному внедрению алфавита зиндари, приходилось признать, что сама она предпочитает писать логограммами. Классический ано был языком звучным, элегантным, каждая фраза укладывалась в формы, отточенные мыслями, которые на протяжении тысячи лет высказывались в диалогах целыми поколениями мудрецов. Луан Цзиаджи любил повторять, что логограммы – это машины для оформления идей, и никогда Дзоми не ощущала справедливость этого определения так ясно, как в те моменты, когда перелагала свои мысли на язык четко составленных логограмм.

«По меньшей мере одной из уступок может стать освобождение ученых, заключенных в тюрьму без явных признаков измены. При условии, что они еще живы».

Дзоми написала логограмму «заключенный», состоящую из стилизованной фигуры «человек» в центре с кольцеобразной стеной вокруг. В официальном начертании сублогограмма «человек» упрощалась обычно до пары шагающих ног, но Дзоми, учившаяся письму у Луана Цзиаджи, всегда следовала усвоенной от мастера практике. Поэтому ее сублогограмма представляла собой полноценную фигуру, сидящую на полу, скрестив ноги, в позе, очень напоминавшей геюпа.

Дзоми улыбнулась, припомнив, как объяснил Луан Цзиаджи свою прихоть.

«Я пишу так, чтобы почтить одного старого друга, у которого есть множество интересных идей, – сказал Луан. – Он полагает, что вечно стоять утомительно, а потому лучше сидеть, даже на логограмме».

«Быть может, ваш друг просто лентяй», – предположила Дзоми Кидосу, в силу юного возраста задиристая и уверенная, что знает ответы на все вопросы.

«Ты не первая, кто называет его лентяем. – Луан Цзиаджи хмыкнул. – Но чтобы начертить сидящую фигуру, требуется совершить больше движений ножом, нежели для изображения пары идущих ног. Так что ленью это не объяснишь».

«Тогда почему он так странно пишет? Просто чтобы отличаться от остальных?» – Дзоми раздражало стремление каждого великого ученого заиметь собственное начертание ряда логограмм – нет бы подумать об учениках, которым потом предстоит читать их книги! По мнению Дзоми, проведенная Мапидэрэ стандартизация логограмм ано была самым полезным из его деяний.

«Нет, причина совсем в другом, – возразил Луан Цзиаджи, и лицо его омрачилось. – Дело в том, что во время правления Мапидэрэ моему другу приходилось надзирать за заключенными. Он писал так эту логограмму, дабы напомнить самому себе, что на его попечении находятся люди, заслуживающие доброты и сострадания».

«Ой, – смущенно промолвила Дзоми. – Тогда… тогда я тоже стану так писать. Судя по всему, ваш друг не только умеет взвешивать рыбу, но он еще и хороший человек».

«Он был бы рад это слышать».

Как же ей не хватало учителя: его мудрости и доброты, его открытости вселенной. Глядя на логограмму, Дзоми немного помедлила и смахнула слезу.

И замерла, когда холодок пробежал у нее по позвоночнику. В ее занятом логограммами мозгу возник образ Ноды Ми, сидящего на полу Большого зала для приемов в позе геюпа и очерчивающего вокруг себя кольцо.

Императрица Джиа расценила длинную речь посланника о доблестных льуку как всего лишь дымовую завесу. Дебаты в Тайном совете сосредоточились на страшной машине, изображенной на куске шелка.

Но что, если все обстоит как раз наоборот? А вдруг шелковый лоскут – это и есть дымовая завеса, а реальное послание Нода Ми передал через шарады в виде изображаемых им самим логограмм?

Этот особый способ начертания логограммы «заключенный» стал популярным в Дара после смерти императора Рагина, потому что именно так писал ее он сам. Но у Ноды Ми, прожившего последние десять лет в Неосвобожденном Дара, причины писать так не имелось. Должно быть, таким образом он намеренно посылал сообщение кому-то из присутствующих в Большом зале для приемов. Кому-то, для кого этот способ начертания имеет особое значение. Например, жене человека, некогда надзиравшего за заключенными.

Дзоми припомнила, как Нода Ми, сидя напротив императрицы, старался встретиться с ней взглядом.

Быть может, дух умершего учителя в очередной раз старается ей помочь? Дзоми встала из-за стола, позабыв про шелковый свиток, на котором записывала рекомендации для Гори и Раги.

Ей требовалось с кем-то поговорить, и во всем дворце был только один человек, которому она могла доверять.

Тем временем у берегов Руи, близ Крифи

– Ренга, – произнес Пума Йему. – Лично я решительно отказываюсь в это поверить. Должно быть, произошла какая-то досадная ошибка!

Фиро стоял на носу города-корабля, лицом к своим офицерам и военным наблюдателям. Гори Рути и госпожа Раги, посланники императрицы, привезли Фиро приказ немедленно сложить с себя командование армией и отдать Джиа свою печать.

– Да какая уж там ошибка, – возразил Ки Атен. – Императрица на протяжении короткого времени отправила один за другим семь посыльных воздушных кораблей, все с требованием прекратить военные действия и с подтверждением полномочий госпожи Раги и ее супруга. Она явно недовольна тем, что здесь творится.

– Но откуда регенту знать, что тут на самом деле происходит? – не сдавался Пума. – Точка зрения полководца на поле боя куда более соответствует истине, нежели догадки чиновников, находящихся далеко в столице, за тысячи миль отсюда! Нам следует довести дело до победного конца, иначе мы предадим память наших павших товарищей, которые принесли себя в жертву.

– Ваши слова равносильны государственной измене! – выкрикнул Ки Атен. – Приказ императрицы, который доставили Гори Рути и госпожа Раги, предельно ясен: мы обязаны немедленно прекратить военные действия и позволить послам начать мирные переговоры.

– Измена – это позволить адмиралу Каруконо умереть зря! Слыханное ли дело – сдаваться, когда ты попираешь пятой шею врага? Нельзя позволить льуку вырвать победу прямо у нас из-под носа!

Фиро лишь молча стоял и переводил взгляд со своих командиров на военных наблюдателей и обратно. Он знал, что императрицу Джиа никогда не вдохновляла идея вторжения на покоренные острова, но ему и в голову не могло прийти, что она остановит его сейчас, на самом пороге освобождения Руи и Дасу. При всей своей нелюбви к государыне-тетушке, молодой император искренне верил, что в душе она превыше всего ставит интересы народа Дара.

Фиро обратился за разъяснениями к Дзоми, но она до сих пор так и не прислала ответа. Ему нужно затянуть церемонии здесь, дать ей необходимое время.

Он вскинул руки, успокаивая возбужденно галдящих военных и наблюдателей:

– Позвольте мне поговорить с императорскими послами наедине. Быть может, у регента есть какие-то планы, не очевидные из ее официальных распоряжений.

Тем временем в Пане

Дзоми схватила кусок шелка и начала лепить на него квадратики воска. Шаг за шагом разгадывая шараду, она при помощи костяного писчего ножа переводила в логограммы последовательность действий Ноды Ми.

– Вы только посмотрите, что получилось! – воскликнула секретарь предусмотрительности, указывая на маленький столик. – Это же не что иное, как логограмма «заключенный»!

Вид у сидевшей напротив нее госпожи Сото был задумчивый.

– Полагаете, я напридумывала лишнего? – спросила Дзоми не без трепета.

– Пока не знаю, – ответила пожилая женщина. – Я при дворе дольше тебя и давно убедилась, что здесь буквально каждый разговор, даже замаскированный под беседу о погоде, представляет собой загадку, обернутую в тайну и спрятанную за шарадой. Может, ты и права, а может быть, ведешь погоню за призраком.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала Дзоми. – Я просто не знаю… к кому еще обратиться.

Сото кивнула. Этот двор был двором Джиа, но Сото любила Фиро как родного сына. Секретарь предусмотрительности могла поделиться своими подозрениями только с тем, кто способен пойти против императрицы ради блага императора.

– Такой была первая логограмма, – произнесла Дзоми, а после короткой паузы, потребовавшейся для того, чтобы собраться с мыслями, продолжила: – Когда Нода Ми во второй раз посмотрел на Джиа, то указал на нее, на себя, а потом на обрамленное кру'гом место, которое оставил.

Она кропотливо вырезала на новом куске воска две сидящие фигурки.

– Вот тут-то я и зашла в тупик. Какую логограмму имел в виду Нода Ми? «Близнецы»? «Удвоение»? «Дружба»? Мне никак не удается определить, что он использовал в качестве модификатора мотива, дабы сузить семантическое значение. Ох, я чувствую себя полной дурой.

Хотя Дзоми преуспела в изучении классиков ано, к логограммам она пришла поздно, уже подростком, и осваивала их во время путешествий по Дара. Во многих смыслах, как справедливо указывала императрица, Дзоми оставалась чужаком для привилегированной культуры грамотеев. Она не росла среди насыщенных логограммами игрушек и не посещала вечеринок для избранных, где ученые придумывали шарады и загадки, чтобы развлечь друг друга и продемонстрировать собственную эрудицию. Будучи в настоящий момент одним из самых могущественных министров Дара, Дзоми Кидосу остро ощущала некоторую ущербность, ибо происходила из семьи бедных крестьян. Да уж, некоторые вещи со счетов не сбросишь.

Глядя на восковые квадратики, госпожа Сото призадумалась.

– Не суди себя строго, – ласково сказала она. – Хитрые загадки в конечном счете не что иное, как сложно устроенный механизм, и они непременно раскроются перед острым умом, руководимым настойчивостью. Помни, что Нода Ми сам не из шибко образованных, поэтому наверняка он проконсультировался с кем-то из премудрых книжников, сотрудничающих с льуку. Ну а поскольку он просто заучил все наизусть и выполнял действия, срежиссированные другими людьми, то это выглядело неуклюже и неестественно. Припомни в подробностях все, что Нода Ми делал и говорил на той встрече.

– Попробую, – кивнула Дзоми, приободренная поддержкой Сото. Закрыв глаза, она постаралась вызвать в памяти сцену в Большом зале для приемов. – Вот Айя угрожающе приближается к Ноде. Он встает, указывает на место, где сидел, и говорит принцессе: «Представьте себе, будто этот земельный участок – Укьу-Тааса». Но почему земельный участок, если он чертил на полу?

Сото кивнула:

– Отсюда единственное толкование: обведенная кругом земля представляет собой не обнесенную стеной крепость, но просто «державу» или «королевство».

– Отлично. – Дзоми подправила восковой блок писчим ножом. – Поглядев на императрицу во второй раз, Нода пригласил ее «сесть вместе» с ним внутри круга и «обсудить пути мирного решения конфликта, как это принято между цивилизованными людьми».

Обе женщины поочередно передавали друг другу писчий нож, пробуя различные комбинации семантических корней и модификаторов мотива. Однако у них ничего толком не получалось.

Сото распрямила ноги в позе такридо и помассировала икры.

– Прости, я так долго сидела, что ноги уже начали затекать, – пояснила она, а потом встала на колени и потянула спину. – Возраст не знает пощады…

– Вот оно! – Дзоми распрямилась, глаза ее возбужденно блеснули. – Когда два дипломата ведут переговоры, они, скорее всего, будут сидеть в мипа рари, позе более официальной и «цивилизованной».

Она быстро вырезала две сидящие друг напротив друга на коленях фигуры над семантическим корнем «земля». Получилась логограмма, обозначающая «соревнование» или «игра».

– Может, Нода говорил о соперничестве между льуку и дара? – с надеждой спросила Дзоми.

Сото покачала головой:

– Мне кажется, мы до сих пор так и не ухватили суть.

Дзоми зажмурила глаза и сжала кулаки.

«Думай! Думай!» – приказала она себе.

– Что сказал Нода после того, как пригласил императрицу сесть и начать переговоры? – осведомилась Сото.

– «И давайте оставим оружие стоять неиспользованным вне этих переговоров», – процитировала Дзоми. – Знаете, мне еще тогда эта фраза показалась какой-то вычурной. Ну кто так выражается?

Сото взяла у нее писчий нож:

– «Оружие», которое было у Айи, – это не оружие вовсе, а церемониальный жезл… известный также как знамя или штандарт.

Она добавила к уже вырезанному Дзоми собранию новую сублогограмму.

– Как тебе известно, этот символ используется как модификатор мотива во многих логограммах, имеющих отношение к управлению, администрации и прочему, – размышляла вслух Сото. – Это стилизованное изображение боевого флага, который древние герои ано помещали на колеснице, идя в битву, чтобы вдохновить своих воинов и воззвать к помощи богов.

Они посмотрели на новую составную логограмму в центре стола, а потом переглянулись и одновременно кивнули. Это было верное решение. Все части сошлись.

Модификатор мотива, как правило, менял значение базовой логограммы метафорически. Логограмма «соревнование», модифицированная «церемониальным штандартом», приобретала смысл «завоевывающий (или завоевавший) расположение богов».

Или, если произнести это слово на классическом ано, «ренга».

Это уважительное обращение к императору брало начало от классической фразы, описывающей древнего героя, победившего на атлетических состязаниях в честь богов Дара. А еще это был титул, которым Нода Ми подчеркнуто избегал называть императрицу Джиа.

– «Пленник» и «ренга» – вот, стало быть, какое послание пытался передать Нода Ми? – Дзоми сдвинула брови. Пусть и решив еще одну часть головоломки, они, похоже, так и не добрались до окончательной разгадки.

– Был еще один раз, когда Нода встретился глазами с императрицей, – напомнила Сото.

Это произошло после завершения аудиенции, когда посла льуку уже отпустили. Он тогда поднял над головой обернутую в ткань нефритовую табличку и, пятясь, удалялся от Джиа.

Дзоми накапала из воска еще один блок и вырезала внизу фигуру стоящего человека. Наверху она поместила сублогограмму, обозначающую кусок ткани, а затем логограмму «нефрит».

– Никак не могу распознать… – промолвила она нерешительно.

– Ты забываешь, что Нода все время шел задом наперед, – заметила Сото, взяла нож и добавила модификатор мотива «(обратиться) прочь».

От дерзости послания Ноды Ми у женщин перехватило дыхание. Они смотрели на логограмму «отречение».

Теперь можно было подвести итог. Через цепочку шарад Нода обрисовал Джиа свое видение будущего, которое в переложении можно было истолковать следующим образом:

«Победа Фиро над льуку приведет к колоссальному росту авторитета императора. Представьте его триумфально шествующим по Пану во главе полностью преданной ему армии. Да после такого у вас, императрица Джиа, регент Дара, просто-напросто не останется никакого иного пути, кроме как отречься от престола. Затем Фиро отправит вас в заключение, дабы отомстить за все те долгие годы, когда вы не давали молодому императору взойти на трон, который принадлежал ему по праву».

Дзоми посмотрела на Сото:

– Можем мы быть уверены, что это так?

Сото покачала головой:

– Мы с тобой громоздили одну догадку на другую и толковали все, исходя лишь из туманных намеков. Разумеется, мы не можем быть уверены. Но похоже, все сходится, некоторые действия Ноды Ми подтверждают наши домыслы.

Дзоми кивнула:

– Тот шаг, когда он пригласил императрицу усесться внутри «тюрьмы»…

– Или то, как он подчеркнул, что победа и флот принадлежат Фиро, а не ей…

– Или как намекнул в конце, что пока Джиа еще у власти, но это, вероятно, ненадолго…

– Или как премьер-министр и императрица обсуждали Милость Королей…

– Кого все понял…

– Вот именно, он все понял…

Обе женщины замолчали, ошеломленные выводами. Кого Йелу, самый хитрый и проницательный политик при дворе, наверняка расшифровал истинное послание Ноды Ми одновременно с Джиа. Это объясняло загадочный обмен репликами между ними двумя, в ходе которого они явно достигли некоей негласной договоренности.

– Что имела в виду императрица, говоря про имение премьер-министра на Руи? – спросила Дзоми голосом едва громче шепота и инстинктивно оглянулась, желая убедиться, что они одни в крошечной спальне Сото.

– Ходили слухи, что, когда император Рагин еще только взошел на Трон Одуванчика, Кого Йелу брал деньги из государственной казны на постройку роскошного особняка на Руи. – Сото помедлила, вспоминая события давно минувших дней. – Я думаю, он сам распространял эти слухи с целью принизить свой статус. Кого понимал, что император, даже такой доверчивый, как Рагин, станет с подозрением относиться к министрам, ведущим себя как идеальные мудрецы ано и тем самым ворующим народную любовь у того, кто занимает трон, и, быть может, вынашивающим честолюбивые замыслы. Намеренно пятная свою репутацию относительно мелким казнокрадством, Кого очеловечил свой образ в глазах Куни Гару и обеспечил себе будущее как политик.

С тяжелым сердцем слушала Дзоми этот рассказ: она в очередной раз получила урок. Ее покровительница Гин Мадзоти никогда не унижалась до подобных политических игр. Она была непоколебимой зимней сливой, натурой прямой и гордой, из-за чего в конце концов лишилась законных владений и свободы. Луан Цзиаджи предупреждал Дзоми о придворных кознях и о том, как опасно быть в фаворе у подозрительного государя, но даже спустя столько лет все эти политические маневры казались Дзоми отвратительными.

Однако сейчас куда важнее было понять, что стремилась сказать императрица, вспоминая тот давний инцидент.

– Значит, в свое время премьер-министр использовал имение на Руи для маскировки истинной политической цели… – начала она задумчиво.

– Наверное, это чересчур сильно сказано, – возразила Сото. – Период основания новой династии – такое сумбурное время…

Но Дзоми не слушала ее.

– …и цель эта – остаться у власти, – закончила она. – В этом вся соль!

Она лихорадочно прокрутила в памяти сцену в Большом зале для приемов. Премьер-министр поклонился занавешенному трону, как бы прощаясь с давним повелителем. А после замечания императрицы про имение на Руи вернулся на свое место и с того момента ревностно отстаивал нужную Джиа точку зрения.

– Между императрицей и премьер-министром существует великий заговор с целью не позволить законному хозяину занять пустующий трон, – прошептала Дзоми. – Их не волнуют жизни обитателей Руи и Дасу, эти двое используют их как отвлекающий маневр (отсюда намек на «имение») для решения главной политической задачи – сохранения власти в руках регента Джиа.

Сото замотала головой:

– Нет, это невозможно. Джиа никогда не станет…

– Но все сходится! – Не в силах более сдерживаться, Дзоми вскочила и стала расхаживать по комнате взад-вперед. – Я знала, что нет никакой машины для убийства, которой пугал Нода Ми, однако премьер-министр и императрица отказались меня слушать…

– Но даже если такой машины и впрямь не существует, льуку могут убить очень многих…

– Не в том дело! – Глаза Дзоми горели, словно звезды: секретарь предусмотрительности была полностью убеждена в своей правоте. – Разве вы не видите, госпожа Сото? За всеми разговорами о милосердии и необходимости беречь жизни подданных эти двое прячут только стремление сохранить свою личную власть, поддержать статус-кво! Теперь я знаю, что нужно делать!

– Только не натвори глупостей! – крикнула Сото.

Но Дзоми уже ушла.

Джиа перепроверила расчеты.

«По-прежнему еще недостаточно! Тифан Хуто должен работать быстрее!»

Судя по сведениям, которые Ви и Шидо удалось выжать из этого презренного и алчного человечка, товары, поставляемые ею контрабандой в Неосвобожденный Дара, пользуются большим спросом, но у льуку просто не хватает денег, чтобы покупать больше, чем они покупают сейчас. Снижение цен может пробудить подозрения, поэтому остается только надеяться, что Гори Рути и госпожа Раги сумеют заключить мирный договор, предусматривающий увеличение объемов дани. Продовольствие поможет голодающим жителям Руи и Дасу, тогда как золото и серебро льуку пустят на дополнительные закупки…

– Госпожа!

Джиа подняла взгляд. Перед ней стояла Ви с выражением горестной озабоченности на лице. У нее за спиной два «плавника дирана» удерживали Дзоми Кидосу, связанную и с кляпом во рту.

У императрицы екнуло сердце, но она ничем не выдала своего изумления.

– Что случилось?

– Мы застигли секретаря Кидосу при попытке пробраться на очередной посыльный воздушный корабль и подменить ваш приказ императору вот на это. – Ви протянула императрице скрученный свиток.

Джиа развернула свиток и прочитала густо усыпающие его логограммы. После чего посмотрела на Дзоми и распорядилась:

– Выньте кляп.

Императрица и секретарь предусмотрительности воззрились друг на друга.

– Ты очень умна и догадлива, – произнесла Джиа. – Быть может, даже слишком. Однако при этом склонна к поспешным выводам…

– Я вела себя как полная дура! – выпалила Дзоми. – Была так наивна и слепа, что позволила вам одурачить меня, причем дважды! После случившегося с маршалом Мадзоти мне следовало знать, что вас интересует только власть, что вы не остановитесь ни перед чем…

Джиа сделала знак, и Шидо снова вставила в рот Дзоми кляп. Императрица закрыла глаза, пытаясь спокойно обдумать ситуацию.

«Во всем виноват этот глупец Нода Ми. Движимый одним лишь себялюбием, этот тип думает, будто и остальные устроены так же. А будучи дураком, наделенным хитростью, но не чувством меры, он считает себя самым умным. Его маленькая уловка была мне на руку, но демонстрировать свой „ум“ на общем собрании двора… Уф!

Мне следовало предвидеть, что не один только Кого сумеет расшифровать примитивные загадки Ноды. Но если у Кого достаточно здравого смысла, дабы понять, что иногда ради выполнения задуманного следует позволить людям думать о тебе плохо, то Дзоми ведет себя в точности как Фиро: для нее существует только черное и белое, без промежуточных оттенков.

Но разве можно винить ее в этом? Кого верит, что мои стремления направлены к мутагэ, а Дзоми – нет.

Подумать только, что именно я – я, а не кто иной – в конечном счете буду зависеть от доверия… Как же богам нравится играть с нами».

– Что еще ей известно? – спросила Джиа у Ви.

Ви пожала плечами:

– Мы ее не допрашивали.

– Ты знаешь о тайной дани, выплачиваемой льуку через Тифана Хуто? – обратилась регент к Дзоми.

У той от изумления округлились глаза.

– Похоже, нет, – заключила Джиа.

«Какая ирония, поскольку здесь, в Дара, ягоды тольусы носят твое имя».

Императрица снова повернулась к Ви:

– Она поделилась своими подозрениями с кем-то еще?

– У нее состоялся разговор с госпожой Сото, – ответила Ви.

Джиа вздохнула. Этой проблемой можно заняться позже. Дзоми, будучи весьма влиятельным чиновником при Дворе Одуванчика, могла своими обвинениями нанести непоправимый вред. Сото же, напротив, лицо неофициальное да к тому же подруга императрицы. Ее еще можно убедить.

– Отправьте секретаря Кидосу в темницу и не позволяйте ей ни с кем говорить. Поместите ее в ту же камеру, где сидела Гин Мадзоти. Никто, кроме «плавников дирана», не должен входить туда, даже чтобы передать еду или забрать ведро с нечистотами. Обращайтесь с Дзоми хорошо, но проследите, чтобы у нее не было доступа ни к каким письменным принадлежностям. Сообщите премьер-министру, что секретарь Кидосу уединилась по причине внезапной хвори и что на время ее отсутствия «предусмотрительными» руководит он.

Дзоми с ненавистью воззрилась на императрицу.

– Если она вдруг попробует вступить в контакт с кем-либо, – добавила Джиа, – отрубите ей язык и руки.

Дзоми бессильно зарычала и задергалась, тщетно пытаясь вырваться из хватки уводящих ее «плавников дирана».

Тем временем у берегов Руи, близ Крифи

Фиро вышел из каюты, которую занимали послы императрицы, и стал разглядывать звезды на небе.

Описание созданной льуку машины для убийства потрясло императора, однако куда больше его пугало осознание того, что Гозтан проиграла.

Доказательств, правда, пока не было, но он не сомневался, что уши и носы в доставленном Нодой Ми в Пан сундуке принадлежат родным и близким тех туземных рабов, которые принесли себя в жертву на острове Полумесяца в тщетном стремлении спасти свои семьи. Льуку не заинтересованы в том, чтобы проявлять милосердие по отношению к кому-либо.

Гозтан в общих чертах обрисовала ему политическую ситуацию в Укьу-Тааса, и, сам не отдавая себе в этом отчета, Фиро питал надежду, что победу во внутренней борьбе одержат сторонники мирного сосуществования. Однако «подарок», привезенный в Пан Нодой Ми, красноречиво говорил о том, что этому не бывать.

Даже без жутких машин для убийства молодой император достаточно всего навидался на острове Полумесяца, чтобы составить представление о том, чего можно ожидать от войны с льуку. Они заставят еще большее число туземных рабов воевать на своей стороне, и чем больше их погибнет, тем более льуку будут склонны считать это победой.

Поначалу освобождение захваченных островов Руи и Дасу казалось Фиро достаточно ясной целью, но после того, как он столкнулся с опытом реальной войны, ситуация изменилась. Ясности становилось все меньше, положение усложнялось и запутывалось: Нода Ми и Вира Пин, злоумышляющие против собственного народа и изобретающие изощренные пытки; стрелки из вспомогательных туземных войск, убившие Тана Каруконо; рабы, напавшие на воинов освободительной армии при попытке подняться на города-корабли, в тщетной надежде на то, что благодарные хозяева-льуку пощадят их семьи…

Если он пойдет напролом и начнет завоевывать Укьу-Тааса, ему следует быть готовым к тому, что в результате погибнет гораздо больше дара, нежели льуку.

«Но разве эти люди не обязаны и сами приложить усилия к своему освобождению? – внутренне негодовал Фиро. – Не причастны ли они к собственному порабощению, к тем ужасам, что творятся в Неосвобожденном Дара? Как могут несколько тысяч льуку повелевать сотнями тысяч местных жителей? Разумеется, покоренное население отчасти в ответе за то, что происходит!»

Он напомнил себе, что у него есть обязательства перед империей, перед армией, перед народом, поверившим в его идею. Быть может, боги хотят, чтобы император Монадэту въехал в Укьу-Тааса верхом на гаринафине, убивая всех, кто встанет у него на пути. Если жители Руи и Дасу слишком трусливы, чтобы взяться за оружие и самим спасти себя, предпочитая вместо этого служить захватчикам и поработителям, то не заключается ли его долг в том, чтобы убрать их с карты Дара, как хирург удаляет загнившую плоть? Как искоренить из мира зло, не принося в жертву тех, кто этому злу служит, пусть даже и против воли?

Пусть падает враг через каждые Десять шагов, что проходишь. Тысячу миль одолеть тебе нужно, Прежде чем новую сможешь тропу проторить.

Фиро коснулся логограмм, выгравированных на клинке На-ароэнны, считывая их при помощи пальцев. И опять ощутил, как кипящая лава струится по его жилам. Снова весь мир вокруг словно бы померк. Он был великаном, подобным одному из богов, что шагали по полям сражений в годы войн Диаспоры, вырезая мечом карту Дара, как школьник вырезает ножом логограммы из воска.

– Свобода не дается просто так, – сказал он сам себе. – Эти люди по натуре своей рабы. Такова уж их природа.

Фиро уже собирался спуститься к себе в каюту и вызвать Пуму Йему, чтобы арестовать послов Джиа и военных наблюдателей, когда услышал, как какой-то моряк поет у противоположного борта:

– Неужели я вижу падающий в долине снег? Или это дождь умывает лица детей? О моя скорбь, как сильна моя скорбь![3]

Фиро замер. Эта старинная народная песня из Кокру была ему хорошо знакома. Его мать, императрица Рисана, попросила солдат Куни Гару петь ее, когда они осаждали войска Гегемона под Рана-Кидой. Эта песня в большей степени, чем что-либо другое, побудила солдат Маты Цзинду дезертировать и предопределила его падение.

В бытность ребенком эта история озадачивала Фиро.

«Мама, ты специально предложила это тетушке Гин и папе, чтобы сберечь жизни его солдат?»

«Только отчасти, Хадо-тика. Мне не хотелось, чтобы и солдаты Гегемона тоже погибали».

«Но почему? Они ведь сражались на неправильной стороне! Им следовало бы понимать, что папа объединяет Дара, чтобы войн никогда больше не было».

«Допустим, они отстаивали не лучшие идеалы. Однако у солдат Гегемона были матери, как и у наших. Я хочу уберечь тебя от опасности вопреки всему, и мне невыносима была мысль, что те матери никогда уже не увидят своих сыновей».

«Но с какой стати тебе вдруг переживать об этих селянах? Они были невеждами и негодяями – ведь разве иначе стали бы они воевать против папы?»

«Ах, дитя мое, ты ошибаешься. Солдаты всегда сражаются ради любви: любви к жизни, любви к семье, любви к родине. Многие выбирают не ту сторону и воюют не за того господина и не за правое дело. Но твой отец любит повторять: „Эти люди плохие не по своей природе, они сделались такими из-за злодейства своих правителей“. Никогда не будь настолько уверен в собственной правоте, чтобы обречь на смерть тысячи, не испытывая даже тени сомнения».

Фиро представил себе рабов на городах-кораблях, которые добровольно пошли в огонь в надежде выиграть еще один день жизни для своих матерей и отцов, супругов и детей, братьев и сестер. Представил, как жители Дасу и Руи пытаются протянуть еще сутки, стараясь угодить хозяевам-льуку из страха за свою собственную жизнь и жизнь тех, кто им дорог.

Он постарался вообразить, что мать смотрит на него сейчас, поглаживающего На-ароэнну в уверенности, что убийства – правильный ответ на вопрос, что грядущая бойня оправданна. Бурлящая в жилах лава обратилась в лед. Охваченный стыдом, он упал на колени.

Слова тетушки Сото, сказанные когда-то давным-давно, вдруг проросли у него в сознании, подобно пылающим семенам.

Убийство – ужасная вещь, и с каждым поверженным врагом погибает частичка тебя самого. В исторических хрониках те, кто убил тысячи, сотни тысяч, миллионы людей, часто зовутся «великими», но зачастую они являются лишь пустыми оболочками, ходячими мертвецами, на которых мы переносим наше представление о героизме и благородстве.

Как же близко подошел он к тому, чтобы воплотить нарисованную тетушкой Сото картину! Как легко впасть в соблазн!

Прежде Фиро всегда думал о Джиа как о трусливой соглашательнице, слабой женщине, слишком испуганной, чтобы противостоять льуку. Но теперь вдруг увидел ее в другом свете. Неужели она с самого начала понимала, что его мечта об освобождении Неосвобожденного Дара не более чем тлен? Всегда знала, что цена победы окажется слишком высокой, что нет иного пути, кроме как как сжиться со злом, принять несправедливый мир?

Под холодным взглядом звезд Фиро утер горькие слезы: опыт – это единственное благо, что приходит с поражением.

Тем временем в Пане

Едва обнаружив, что находится на вершине башни Любования Луной, Джиа поняла, что ей в очередной раз снится кошмар.

Бодрствовать в последние дни ей давалось с трудом. Она держалась благодаря различным растительным снадобьям, понимая, что тем самым травит себя. Но иначе просто не могла: сон, наполненный пугающими видениями, вынести было куда сложнее.

Восходящий столб дыма обрел облик женщины в одежде с длинными рукавами.

Джиа с ужасом вглядывалась в Рисану. У женщины, сотканной из дыма, не было глаз, но просвечивающие сквозь нее звезды были подобны тысячам обвиняющих очей, пронзающих душу.

Рисана приблизилась и остановилась, не доходя до Джиа нескольких шагов.

– Сестра, чем ты озабочена? – произнесла она. В голосе ее прозвучала неожиданная доброта.

– Меня превратно поняли, – прохрипела Джиа. То была правда, но одновременно и уловка.

– Это ты так говоришь, – сказала Рисана. – Однако мне никогда не удавалось прочесть тебя.

– Я выбрала мир ради блага народа Дара! Но нельзя позволить льуку заподозрить, что здесь кроется умысел. Хочу, чтобы они думали, будто мы испугались, что я эгоистка, которая превыше всего стремится к власти… – Голос изменил Джиа.

– Так, значит, умысел все-таки есть?

Джиа промолчала. Она не могла полагаться ни на кого, кроме себя самой. Даже во сне.

– Когда носишь маску слишком долго, – промолвила Рисана, – становится трудно различить, где кончается маска и начинается твое настоящее лицо.

Джиа распрямила спину. Просительные нотки исчезли из ее голоса.

– Пусть будет так.

– Так подозрения Дзоми Кидосу верны?

Джиа отвернулась, не смея дать ответ.

Рисана рассмеялась:

– Ты так подозрительна, что не можешь побыть честной даже во сне. – Потом ее голос снова стал мягким. – Но расскажи мне, сестра, что заботило тебя прямо сейчас, до того, как ты провалилась в сон?

Джиа уступила.

– Я отправила к Фиро семь посланцев, и тем не менее от Гори и Раги до сих пор нет сообщения, что он согласился сложить с себя командование.

– Но ты ведь сама позволила ему вести эту войну.

– Я не ожидала, что Фиро победит! Мне казалось, что он потерпит поражение и поумнеет. Но он оказался слишком хорошим полководцем. Хотя я лишила его ресурсов, Фиро сумел соткать победу буквально из ничего – и это худший исход для жителей Руи и Дасу.

– Ты опасаешься, что теперь, когда Фиро вкусил власти, он не подчинится и нарушит навязанное тобой перемирие?

– Если он это сделает, то причинит непоправимый вред всему Дара. Да и сам тоже окажется в ловушке, уподобившись воинственному Гегемону.

Рисана насмешливо взмахнула призрачным рукавом:

– Будь я еще жива, сын прислушался бы ко мне.

Джиа вздрогнула. И после долгой паузы ответила:

– Вероятно, ты права. Но, сделав однажды выбор, мы вынуждены потом жить, мирясь с неизбежными его последствиями.

– Ты и в самом деле веришь, что Фиро совершит ошибку, вторгнувшись в Неосвобожденный Дара? – В голосе Рисаны появился холод, как если бы ее устами вещала сама Рапа, богиня льда и снега.

Джиа снова повернулась лицом к бесплотному призраку из дыма:

– Да, всей душой. Я не знаю, как поступить, если Фиро ослушается моего приказа. Армия предана ему, и, сколько бы я ни пыталась обуздать его, он слишком похож на своего отца.

– Если ты и правда хочешь убедить Фиро, тебе нужна я, – произнесла Рисана все тем же далеким ледяным голосом.

Джиа уставилась на нее. По мере того как приходило понимание, лицо ее искажалось от ужаса.

– Нет, – выдавила Джиа, пятясь. – Нет!!!

– Зубы на доску, – сказала Рисана, наступая. – Разве не в это ты веришь?

– Нет, нет, нет! Пожалуйста! – Джиа отступила к самому краю башни Любования Луной и вскинула руки, закрывая голову.

Рисана подошла совсем близко и прошипела ей в лицо, обдав порывом ледяного зимнего ветра:

– Это решаю не я. Я – всего лишь часть тебя. Ты уже и сама знаешь, что должна делать.

Джиа потеряла равновесие и рухнула…

Императрица охнула и села в кровати, вся покрывшись холодным потом. Она была в комнате одна. Джиа обхватила себя руками и расплакалась.

Сото торопливо шагала по коридорам личных покоев императорской семьи. Встречаясь с ней, фрейлины и придворные почтительно кланялись.

В мыслях Сото царил беспорядок. Она нигде не могла найти Дзоми Кидосу и опасалась, что та сгоряча совершила какую-то непоправимую ошибку. Нужно немедленно разыскать Джиа.

При всех своих изъянах Джиа все-таки ее подруга. Никак невозможно, чтобы императрица вместе с Кого Йелу вступили в союз с льуку только ради того, чтобы Джиа могла оставаться у власти. Выдвинутая Дзоми теория о заговоре слишком нелепа, чтобы в нее поверить. Всеми фибрами души Сото чувствовала, что на самом деле это не так.

– Ты обещала мне, – бормотала себе под нос Сото, минуя извилистые переходы и тяжелые двери. В тот день, когда умерла Рисана, Джиа дала Сото клятву. И теперь пришло время напомнить ей об этом.

В углу опочивальни Джиа стояла ваза с желтыми цветами самых разных сортов: хризантемы, одуванчика, пиона, подсолнуха…

Сделанные из тончайшего шелка лепестки завращались, как крошечные ветряные мельницы, хотя ветра не было.

Искусственные цветы были соединены серебряной проволокой с золотыми медальонами в форме одуванчика, которые украшали стены ведущего в спальню императрицы длинного коридора. Такой декоративный мотив встречался во дворце повсюду. Однако в центр каждого из этих медальончиков был вделан кусочек окулиума, крохотный глаз. Эти глазки отмечали перемены освещения в коридоре и объявляли о приближающейся тени кружением лепестков в вазе.

Да, Джиа была против приготовлений Фиро к войне, но это еще не означало, что она не интересуется открытиями, сделанными в его тайном лагере в Киго-Йезу.

Страж-человек, даже самый бдительный, никогда не будет таким неутомимым и неподкупным, как страж механический.

Джиа села. Время пришло.

«Неужели ты все-таки покинешь меня, Сото?»

Теперь, когда миг настал, на Джиа снизошло какое-то сверхъестественное спокойствие. По тропе, которую она избрала, предстояло идти в одиночестве, а потому императрица с самого начала знала, что ни одно из ее смертных чувств не переживет тягот пути: ни преданность чрезмерно ранимому, уязвимому Тиму; ни забота об отважной, уверенной в себе Тэре; ни тревога за склонного к приключениям идеалиста Фиро; ни уж тем более привязанность к Сото, единственной настоящей подруге, которая у нее осталась.

Она должна с толком использовать то, что нельзя сохранить. Просто обязана.

Джиа снова вспомнились ужас и одиночество того времени, когда она была пленницей Гегемона. Мата верил, что идет по правильному пути, меняет Дара к лучшему, очищает его от всего дурного и низкого. Кого заботит, если этот путь устлан костями и полит кровью малых мира сего? В стране тогда свирепствовала война, и люди мерли, как муравьи.

Оставшись одна, Джиа подбирала осиротевших девочек, которым впоследствии предстояло стать «плавниками дирана». Ей совсем не на кого было опереться. Она сама вела хозяйство. В одиночку воспитывала детей.

Пока не появилась Сото.

Джиа чувствовала, что Сото в некотором смысле ей даже ближе, чем Куни. Мужа она любила, а Сото была зеркалом ее души. Соединившая их связь ковалась в самый тяжелый период ее жизни. Такое не забывается…

Усилием воли Джиа отогнала эти мысли прочь. Рисана права: она уже знала, что должна сделать. Самая убедительная ложь та, что создана из правды.

Сейчас ей придется совершить ужасные поступки, ради предотвращения еще более ужасных событий в будущем. Даже если это означает принести в жертву семью, друзей, всех тех, кто дорог ее сердцу.

Грудь сдавило так, что трудно стало дышать.

Но она должна. Обязана. Как иначе достичь того, чтобы Фиро не уподобился Гегемону, искренне полагавшему, что за победу над злом можно уплатить любую цену? Человеку, верившему в возможность перекроить карту Дара при помощи меча, сметавшему с пути своего всех, кого он считал предателями и изменниками, малодушными трусами, жалкими рабами и ничтожествами?

Сейчас ни в коем случае нельзя полагаться на веру. Надо не размышлять что да как, а действовать. Ей следует развивать и формировать характер Фиро и тем самым спасти Дара от него самого.

Джиа сделала глубокий вдох и заговорила.

Войдя в извилистый коридор, ведущий в личную опочивальню императрицы, Сото пошла медленнее. Шаги ее сделались тихими и осторожными. Она знала, что Джиа в последнее время плохо спит, и не хотела нарушать покой подруги, если той вдруг случилось вздремнуть.

Однако предосторожности оказались излишними. Голос императрицы раскатился по коридору:

– Найдите госпожу Сото и пригласите ее на чай.

Последовала пауза, кто-то вроде бы прошептал что-то в ответ почтительным тоном, а потом снова раздался голос Джиа:

– Нет. Чай я заварю сама. Как только она придет, займите пост у двери. Никого не впускать без моего вызова.

Снова пауза. Снова невнятный шепот.

– Только одну чашку. Этого достаточно.

«Только одну чашку».

Безмолвный удар грома раздался в голове у Сото. Бедняжка оступилась, и ей пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Она слышала, как в ушах зашумело от внезапного прилива крови.

«Неужели я окончательно потеряла тебя, Сото? Ты намерена погрузить Дара в пучину междоусобной войны?»

«Ради блага нашего народа я до поры сохраню твой секрет. Но если ты не передашь бразды правления Фиро, когда он будет готов, то, клянусь Близнецами, я донесу правду до каждого уголка Дара».

И вот он пришел, тот миг, в наступление которого Сото никак не могла поверить. Джиа, предпочитающая яд как способ казни, приглашает ее на чай.

«Только одну чашку».

Ей нужно немедленно отправиться к Фиро и рассказать ему правду. Надо выбраться отсюда прежде, чем Джиа найдет ее.

Сото потихоньку выскользнула из коридора. Она не останавливалась ни перед кем, чтобы вернуть поклон, и не обращала внимания на устремленные ей вслед удивленные взгляды.

Еще долгое время после того, как лепестки перестали кружиться, Джиа сидела у себя в комнате и смотрела, как заходит солнце и тени крадутся друг за другом по полу.

Стол не был сервирован для чаепития: там не было ни чайника, ни чашки. Императрица находилась в комнате совершенно одна.

Наконец она встала.

Джиа еще предстояло приготовить настоящий яд и спустить с цепи тот ужас, который подвластен лишь ей одной. Как только мирный договор будет подписан, поставки тольусы через пиратов следует резко увеличить. Пришло время подумать о том, чтобы высеять споры грибов, с такой заботой выращенные ею… Возможно, это произойдет уже вместе со следующей партией ящиков, которые Ви и Шидо передадут Тифану Хуто. Императрица вышла из комнаты и направилась в Дворцовый сад, к своему аптекарскому сарайчику. Она шла туда совсем одна, ибо всегда знала, что иначе нельзя.

Некоторое время спустя, у берегов Руи, близ Крифи

Фиро безмолвно слушал Сото.

А когда она закончила рассказывать ему свою историю, долгое время ничего не отвечал. Молодой император напоминал вулкан перед извержением, напряжение кипело и копилось внутри.

– Хадо-тика, пожалуйста, не молчи! – взмолилась старая женщина. – Поговори со мной!

Она сбежала из Пана, обманом пробравшись на очередной посыльный воздушный корабль, отправленный к Фиро. Все знали, что госпожа Сото в фаворе у императрицы, и команда не осмелилась задавать вопросы. Сото с облегчением выдохнула, когда дворцовая стража не явилась за ней вплоть до самого взлета: возможно, Джиа еще не поняла, что подруга покинула дворец, и до сих пор ищет ее, дабы пригласить на чай и тем самым навсегда похоронить тайну смерти Рисаны.

Фиро не заинтересовали шарады, разыгранные Нодой Ми при Дворе Одуванчика, ему не было дела до предательства Кого Йелу или до умысла Джиа сохранить при себе печать Дара.

– Значит… она… убила… мою… мать? – спросил Фиро, делая долгие промежутки между словами. Это было единственным, что его волновало, и он хотел убедиться в том, что понял все правильно.

Сото кивнула.

Фиро устало закрыл глаза. Столь многое, что прежде казалось ему нелепым, теперь обрело смысл. Как иначе объяснить те неумеренные почести, какими Джиа осыпала Рисану годы спустя после ее смерти, тогда как мать Фары до сих пор так и пребывала в забвении? Как иначе объяснить ее настойчивое стремление не допустить его к власти, устранить от принятия любых важных решений? Совесть грызла Джиа. Она испытывала чувство вины.

Привычное словосочетание «тетушка-мать» обратилось на его языке в горький пепел. Подумать только, он много лет смирялся перед этим лицом, похожим на непроницаемую маску! Он был таким наивным, таким доверчивым.

Джиа оказалась более ядовитой, чем змея, более жестокой, чем волчица, более коварной, чем паук. Она убила его мать.

– Как ты намерен поступить? – спросила Сото.

Этого Фиро и сам не знал.

Он уже принял решение отказаться от завоевания Неосвобожденного Дара и передать печать командования Гори Рути и госпоже Раги, но пока что не сделал этого. Еще не поздно вызвать Пуму Йему и арестовать военных наблюдателей; можно объявить солдатам о прегрешениях регента и двинуться на Пан во главе армии.

Он может взбунтоваться против Джиа, чего она всегда боялась.

– Ах, мама, мама, – пробормотал Фиро.

На этом пути его ждут сотни тысяч погибших во время междоусобицы, когда брат пойдет на брата, а сын обратит оружие против отца. Хочет ли он, чтобы пожар войны прокатился по всем Островам, от одного края Дара до другого?

Фиро представлял, в какое замешательство придут его солдаты, когда им скажут, что они в одну ночь превратились из освободителей в мятежников.

Джиа не Мапидэрэ и не Гегемон. Пусть она отреклась от жителей Руи и Дасу, зато ее правление стало периодом небывалого процветания Дара. Уж кем-кем, но недостойным регентом или плохой государыней ее точно не назовешь.

И все-таки солдаты пойдут за ним, подумал Фиро. Может, и не все, но, по крайней мере, таких окажется достаточно, чтобы у него появился реальный шанс захватить власть в Дара.

Да вот только это будет с его стороны ошибкой. Эти люди примкнули к нему, чтобы воплотить в жизнь мечту о свободе, чтобы избавить Острова от кровожадных льуку. Обрекая их на ужасы гражданской войны, молодой император предаст эти идеалы, предаст мутагэ и все, во что верили его отец и мать.

Рисана родилась в самой обычной семье и всегда считала, что несправедливо обрекать простой народ на гибель ради амбиций знатных господ. Погрузив Острова в хаос и кровопролитие ради свершения своей личной мести, он уподобится Ноде Ми. Он больше не император Монадэту, не принц Фиро, не предводитель армии Дара. Даже если бы он и не решил уже отказаться от завоевания Руи и Дасу, откровение Сото переменило бы все.

Джиа убила его мать, и он, как мужчина, как любящий сын, отомстит ей за это. Остальное не важно. Империя, долг, свобода, мутагэ – ни одна из этих абстракций не перевешивала простой и неопровержимой истины: он любил свою мать, а сражаются ради любви.

– Госпожа Сото, – промолвил он, – спасибо, что рассказали мне правду.

– Как ты намерен поступить? – снова спросила она.

– Много лет назад мой отец убил белую змею и стал тем, кем стал, – произнес Фиро. – Мне же предстоит убить другую змею.

– Ты собираешься взбунтоваться?

– Нет, – ответил он. – Начиная с этой минуты я больше не член Дома Одуванчика, а лишь движимый яростью меч справедливости. Может, Джиа и самый могущественный правитель во всем мире, но она дышит, как любой из смертных, и по жилам ее струится самая обычная кровь.

Госпожа Сото поняла, что имеет в виду Фиро. Джиа убила Рисану своими руками, а не при помощи армии. А потому Фиро полагает, что единственным достойным ответом будет убить ее собственноручно, как поступали в старину странствующие меченосцы, лично каравшие зло. Молодой император искренне верит в это: такова его природа.

– Тогда я пойду вместе с тобой, Хадо-тика, – заявила пожилая женщина. – У тебя нет больше армии, но тебе по-прежнему нужны друзья.

Фиро вызвал Пуму Йему, объявил, что слагает с себя командование армией, и вручил маркизу печать, чтобы тот передал ее поутру послам императрицы. А потом отдал ему и На-ароэнну.

– Ренга! Что это значит?!

– Я уезжаю. Я не вернусь в Пан узником.

– Как? Разве такое…

– Делайте, как я говорю. Нет времени объяснять. Этот меч, меч для усмирения армий, слишком велик и несподручен для той задачи, которую мне предстоит выполнить. Сохраните его для меня. Когда вернетесь на Большой остров, разыщите Дзен-Кару и передайте ей На-ароэнну.

– Зачем?

Последовало недолгое колебание, а потом Фиро ответил:

– Если меня ждет успех, Дзен-Кара узнает по мечу, что я имел в виду, давая ей обещание. Ну а если неудача – пусть у нее останется что-то на память обо мне.

Вид у Пумы был растерянный и удрученный.

– Вы уверены, ренга, что выбрали верную тропу?

– У меня нет в этом ни малейших сомнений.

После этого Фиро, в компании только Моты Кифи и госпожи Сото, пересек палубу города-корабля и поднялся на крошечный посыльный корабль. Вскоре каплевидное воздушное суденышко растворилось в предрассветной мгле.

Часть третья

Корни, искривленные камнем

Глава 29

Кладбище Костей

Кладбище Костей, Укьу-Гондэ, двенадцатый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ (семь месяцев спустя после нападения пэкьу Тэры на Татен и уничтожения нового флота льуку)

Прежде чем Фиро затеял вторжение на острова Руи и Дасу, прежде чем армии Укьу-Тааса и Дара сошлись в бою в пределах Стены Бурь, прежде чем Двор Одуванчика был потрясен до самого основания давним преступлением, на противоположном берегу, омываемом великим опоясывающим течением, разыгралась еще одна драма…

Чтобы прибрать к рукам власть, Тово Тасарику потребовались бо`льшая часть лета и осень, ибо после смерти пэкьу Кудьу воцарился настоящий хаос.

Утрата единого войска гаринафинов означала, что племена льуку вернулись к древнему состоянию войны всех против всех, как это было еще до того, как пэкьу Тенрьо объединил сородичей под своим началом. Поскольку Кудьу погиб слишком молодым и не назначил официального наследника, выжившие таны дрались за юных пэкьу-тааса, видя в них живой символ власти пэкьу. Каждый из вождей грезил, что станет следующим правителем степи.

Давно покоренные племена агонов, почувствовав, что настал период безвластия, стали повсеместно совершать набеги на слабейшие из племен льуку. Беглецы из числа последних начали стекаться в Татен за помощью.

Это дало Тово шанс, которого он так ждал. Провозгласив себя защитником льуку, он свел воедино полностью утратившие боевой дух остатки войска Кудьу и собравшихся в Татене беглецов. Хотя уцелевшие таны льуку относились друг к другу с немалым подозрением, Тово убедил их до поры до времени забыть о розни: сейчас следует разрушить союз агонов и дара, сложившийся под властью самозванки Тэры, объявившей себя пэкьу, и отомстить за смерть пэкьу-вотана Кудьу.

Это означало немедленное нападение на Кладбище Костей, где Тэра основала новый оплот мятежников, пусть даже войну предстояло вести в разгар зимы, самого сурового из времен года в Укьу-Гондэ.

Хотя в распоряжении у Тово осталось лишь небольшое число гаринафинов, разведка показала, что у противника их тоже немного. Тово решил, что медлить нельзя. Возвращение сбежавших гаринафинов займет годы, а существует риск, что с каждым месяцем Тэра будет становиться сильнее.

Наступление на Кладбище Костей предстояло вести по большей части по земле, однако это ни в малейшей степени не пугало Тово. Даже в период наиболее напряженных войн между льуку и агонами, когда обе стороны бросали в бой по нескольку сотен гаринафинов каждая, наземные действия оставались важной частью военного искусства. Гаринафины могли причинить страшный урон армии, не имеющей прикрытия с воздуха, но само по себе господство в небе не являлось достаточным для разгрома решительно настроенного врага.

Кладбище Костей находилось к северо-востоку от Татена, их разделяло примерно две сотни миль. Если сравнить ландшафт большей части степи с шершавой, но плоской шкурой гаринафина, то бесплодные пустоши Кладбища Костей следовало уподобить глубоким боевым шрамам на ней. Порванная кожа и мускулы неровно срослись над прижженными кровеносными сосудами, и получилась поверхность, полная впадин, гребней, шишек и рубцов.

Случавшиеся весной и летом грозы вызывали паводки, и бурные воды прорезывали в ландшафте глубокие рвы и овраги, а постоянно завывающие ветры еще более углубляли и расширяли их, оставляя плато и гряды, возвышающиеся посреди предательского лабиринта. Зимой пойманная в трещины вода обращалась в лед, и целые склоны и отроги обрушивались, подобно небольшим айсбергам. Терпеливый скульптор, коим является природа, обратил эту область в необитаемый мегаполис с монументальной архитектурой: громадные, как радуга, арки, при виде которых захватывает дух; отвесные мосты размером с города-корабли; выступы и шпили, наводящие на мысли о чудовищах конца Пятой эпохи человечества; величественные сооружения, вздымающиеся ввысь, подобно колоннам разрушенных храмов, возведенных героями-великанами для неведомых богов.

Перемежающийся ландшафт, одна часть которого была открыта лучам безжалостного солнца, а другая вечно находилась в густой тени, создавал тысячи миниатюрных климатических зон, каждую площадью всего в несколько миль. Если на обожженном солнцем склоне человек чувствовал себя как посреди пустыни Луродия Танта, то стоило лишь ему преодолеть несколько сот футов, и он, оказавшись в одной из пещер, слышал журчание солоноватого ручья и видел, как из скальных стен растут сосульки, похожие на ледяные цветы Пастбища Нальуфин.

Эти удивительные различия усугублялись тем, что бесплодные пустоши, так же как и непосредственно прилегающие к ним области степи, круглый год продувались непрекращающимися сильными ветрами, которые самым непредсказуемым образом меняли направление. Восходящие и нисходящие потоки, смерчи, вихри, торнадо… Пожалуй, во всем Укьу-Гондэ нельзя было найти более сложного и неподходящего места для полетов – как птиц, так и гаринафинов.

Если смотреть на бесплодные пустоши Кладбища Костей с высоты, то они напоминают скелет некоего исполинского мифического существа, иссохшая кожа которого находится уже в последней стадии тления. Однако название свое этот регион получил по иной причине.

Десять тысяч воинов-льуку под началом Тово Тасарику шли по скованной морозом степи.

– Тен дьудьу купэруна? – вопрошал тан, чтобы поддержать дух подчиненных.

– Льуку кьо, – отвечали те вразнобой, без особого воодушевления.

Воины, закутанные в густые меха, передвигались тяжело и неуверенно, их настроения были такими же разными, как пестрые штандарты и разномастное вооружение. Это больше уже не была профессиональная армия пэкьу Тенрьо, сплоченная идеей завоевания, или верная гвардия пэкьу Кудьу, готовая раздавить в зародыше любой мятеж. Войско Тово представляло собой, скорее, скопление разбойничьих шаек, временно объединившихся ради общей добычи, где каждый командир признавал авторитет Тово потому лишь, что доверял ему немного больше, чем соседу.

Тово понимал, что не имеет права на неудачу. Победа упрочит его положение, тогда как поражение погрузит льуку в пучину междоусобной войны, из которой им уже не выбраться. Донесения разведчиков несколько обнадеживали. Постоянные облеты Кладбища Костей свидетельствовали о том, что, хотя уже минуло семь месяцев (а за такое время хаос, воцарившийся среди льуку, должен был воспламенить в агонах желание сбросить иго захватчиков), мятежники Тэры по-прежнему уступали противнику числом и занимали невыгодное положение.

Отсутствие у повстанцев существенного количества гаринафинов красноречиво говорило о том, что претензии Тэры на титул пэкьу агонов не нашли поддержки среди вождей разрозненных племен. Наверняка большинство агонских вождей, не менее подозрительно относящихся друг к другу, чем таны льуку, памятуя о суровых расправах со стороны Тенрьо и Кудьу, решило выждать и посмотреть, чем обернется мятеж Тэры, а уж затем выбрать, на чью сторону встать. Кладбище Костей стало приютом для весьма разношерстной компании: здесь собрались освобожденные рабы дара, молодые агонские воины, которым нечего было терять, и их союзники из ледовых племен.

Тово поклялся добавить кости бунтовщиков к знаменитым белым насыпям, видневшимся в основании многих утесов Кладбища Костей. Он станет вторым Тенрьо, объединит и спасет народ льуку.

– Тен дьудьу купэруна? – снова выкрикнул Тово.

На двадцатый день после выхода из Татена орда льуку достигла границы Кладбища Костей.

Припорошенная снегом земля выглядела как свежая гаринафинья шкура, натянутая поверх кактусового барабана, предназначенного для повествовательного танца. Это была идеальная сцена, чтобы запечатлеть новый голос в перевспоминаниях Укьу-Гондэ.

Стена густого дыма поднималась в небо, закрывая обзор, словно портьера. Хотя в разгар летней засухи степные пожары возникали часто, посреди зимы дым этот явно был делом рук человеческих. Горела длинная линия из навозных куч и костей, и бурый смог от костров не позволял разглядеть ничего, что лежало дальше. Поддерживать эту завесу в условиях постоянно меняющегося ветра было задачей непростой.

Костры жгла армия мятежников, числом примерно в тысячу копий. По сравнению с десятью тысячами льуку мятежники, частью совсем юнцы, частью уже старики, все плохо экипированные, выглядели шайкой безобидных танто-льу-наро, греющихся у огня, и не представляли собой никакой угрозы.

«Что они задумали? – гадал Тово. – Надеются таким образом создать иллюзию, что у них намного больше бойцов, чем на самом деле?»

– Тен дьудьу купэруна? – опять гаркнул он.

– Льуку кьо! Льуку кьо! – Ответ прозвучал мощно, слаженно, кровожадно. Воины застучали древками о землю, от их криков и оглушительного грохота кровь стыла в жилах.

Тово осклабился, приободренный. Ничто так не поднимает боевой дух, как созерцание пребывающего в плачевном состоянии врага. Единый боевой клич льуку вселит ужас в сердца мятежников, и те, возможно, даже сдадутся без боя.

Как ни странно, но при виде шумной орды льуку повстанцы не выказывали никаких признаков страха, хотя они явно уступали числом (как людей, так и гаринафинов) и вряд ли были готовы сражаться. Бунтовщики продолжали поддерживать костры: подбрасывали топливо, раздували дым, сгребали золу. Они вели себя так, словно сохранение дымовой завесы – самое важное дело на свете, и совершенно не обращали внимания на льуку.

Порывистый ветер продувал поле, вздымая снежные воронки. Стена дыма колебалась, становилась все темнее и гуще.

«Что находится за ней?»

Тово подумалось, что стоило загодя выслать разведчиков на гаринафинах: тогда бы он лучше понимал, что сейчас происходит. Но в последние дни гаринафины по его указанию оставались на земле и шли рядом с пехотой, чтобы не выдать повстанцам местонахождение армии.

Орда льуку, сообразив, что попытка деморализовать врага провалилась, недоуменно роптала.

Тово предпочел бы провести более тщательную разведку, хорошенько все выяснить и проверить. Но он знал, что боевой дух подобен морю и его приливы и отливы определяются факторами более могущественными, чем воля отдельного полководца. Действовать нужно было прямо сейчас.

Тан стиснул зубы и при помощи сигнального копья отдал приказ поднимать гаринафинов. Он знал, что лучший способ сделать неизвестное известным – это испытать и попробовать. Тово сознавал свое превосходство в воздухе и делал на него ставку.

Правда, сам он, вместо того чтобы взлететь на одном из гаринафинов, предпочел остаться на земле. Потеря левой руки ограничила его способности как наездника. К тому же разве мало он сделал во имя льуку? Пришло время другим брать на себя риск.

Тем не менее Тово распорядился, чтобы одного из огнедышащих зверей придержали.

«Просто на всякий случай».

Три десятка гаринафинов поднялись из-за боевых порядков льуку. Это было все, что у них осталось, жалкое воспоминание о стаде в тысячу с лишним голов, собранном некогда в корале в Татене. Бесстрашные наездники вели скакунов к стене дыма, готовые встретиться с любой опасностью. Они чувствовали себя хозяевами неба.

Внезапно за стеной что-то заколыхалось. Дымовая завеса сделалась тоньше, стала расходиться и скручиваться.

Из-за нее вырвались пять гаринафинов и устремились прямо на воздушные силы противника.

Льуку смотрели на них, не веря собственным глазам. Они знали, что какое-то число гаринафинов у бунтовщиков имеется, но чтобы впятером сражаться против тридцати?.. Это же самоубийство.

Гаринафины повстанцев дрались с яростью, к которой льуку оказались не готовы. Тооф управлял Га-алом, старым самцом, служившим некогда льуку. Мятежники Тэры усилили его когти заостренными металлическими серпами, и опытный скакун орудовал ими ловко, как танцор с мечами из Кокру; рубил и колол яростно, словно Гегемон, воплотившийся в облике зверя. Товарищи, вдохновленные его примером, дрались так же отчаянно.

И все-таки пять гаринафинов, при всей их выучке и ярости, не могли одолеть тридцать: с арифметикой не поспоришь. Шкуры боевых скакунов мятежников вскоре покрыли отметины от когтей; густая кровь сочилась из ран, алым дождем орошая покрытый снегом грунт.

Га-ал издал протяжный низкий рев, полный одновременно вызова и отчаяния. Пробирающий до костей холод действовал на гаринафинов даже сильнее, чем на людей, замедляя их движения и истощая запасы подъемного газа.

Явно решив, что благоразумие – лучшая часть отваги, Тооф резко перевел Га-ала в вираж и пошел на снижение. Оторвавшись от атакующих гаринафинов льуку, Га-ал полетел прочь от поля боя, направляясь прямо на север. Остальные гаринафины мятежников, видя, что вожак обратился в бегство, последовали его примеру.

Предвкушая победу, скакуны льуку бросились в погоню. Тово наставлял своих всадников, объясняя им: чтобы обеспечить победу на земле, жизненно важно уничтожить как можно скорее всех оставшихся гаринафинов мятежников.

Гаринафины Тэры явно летели с трудом. Раненные и напуганные, они уже были на грани того, чтобы упасть. Тово рассчитывал, что в самое ближайшее время воздушные силы льуку добьют их, а потом вернутся, чтобы поддержать атаку пехоты.

Вскоре все гаринафины покинули поле боя, и в небе стало как-то неестественно пусто. Орда льуку вновь разразилась боевым кличем и застучала по земле копьями. Даже в самых смелых мечтах Тово не ожидал столь стремительной победы в воздухе. Ему было даже почти жаль, что все произошло так быстро, – ну и как потом прославлять в голосовых картинах его силу и храбрость?

А потом тан перевел взгляд на мятежников у основания стены из дыма и изменился в лице. Как бы угадав его настроение, ликующие рядом с ним воины тоже притихли.

Вместо того чтобы сбиться в кучу в ожидании последней отчаянной схватки, повстанцы поспешно гасили те самые костры, которые только что так рьяно поддерживали.

Из-за рассеивающейся завесы дыма проступили высокие, внушительные фигуры.

Тово с шумом втянул воздух и задрожал, причем не только от холода.

За спиной у разношерстной толпы бунтовщиков возвышались выставленные в ряд скелеты, твари из ночных кошмаров, ожившие чудовища из легенд конца Пятой эпохи.

Здесь был исполинский гаринафин, раз в двадцать больше настоящего. Семь массивных черепов с верхушек семи позвоночных колонн скалили обращенные в сторону льуку хищные клыки. Крылья, каждое размером с полог Большого шатра, поблескивали на ярком солнце, словно крылья какого-то насекомого-переростка, и сквозь их полупрозрачную ткань просвечивали кости, гибкие, как – впрочем, льуку подобное сравнение просто не могло прийти в голову – каркас обтянутого шелком воздушного корабля. Гигантское существо имело шесть увенчанных острыми каменными когтями костлявых ног, каждую размером с десять коров.

Были здесь и другие монстры. Например, монументальный саблезубый тигр о восьми лапах, с головой, собранной из сотен настоящих черепов тигра, и парой клыков, длиной не уступавших столетним деревьям в долине Кири. Толстые лапы, похожие на водяные колеса из Дара, были изготовлены из множества связанных костей.

Или громадная акула, челюсти которой могли разом заглотить сотни воинов. Вместо плавников у нее были дюжины опор для ходьбы, по форме напоминающих лапы волка или тигра. Хвост величиной с крыло гаринафина отливал металлическим блеском.

В одном ряду с этими чудовищами стояли и другие, не поддающиеся описанию. За спиной у каждого из них вздымались большие паруса, словно бы города-корабли вдруг преобразились в животных и выбрались на сушу. Собравшись в группы вокруг гигантских зверей-скелетов, мятежники стояли у толстых канатов, натянутых, как если бы удерживаемые ими чудовища могли в любой миг сорваться и прийти в движение.

Эти твари явно представляли собой арукуро токуа, но в степи никогда не видели конструкций из живых костей такого размера.

Воины-льуку вокруг Тово перешептывались, испытывая одновременно ужас и благоговение:

– Что это за колдовство такое?

– Уж не боги ли покровительствуют рабам-агонам и дара?

– Никак настал конец Шестой эпохи?

Тово не был суеверен. Он не сомневался: чем бы ни являлись эти костяные статуи, это дело рук человеческих, а вовсе не божественное творение. Иного объяснения его ограниченное воображение просто не могло переварить.

Да вот только отнюдь не все его воины были такими же приземленными. Как сумеют они сражаться против чудовищ, которых не считают материальными?

Мятежники отпустили канаты, удерживающие арукуро токуа. Когда порыв ветра наполнил паруса наверху, громадные статуи закачались, их искусственные костяки заскрипели, заскрежетали и застонали от трения частей друг о друга.

Льуку неуверенно вскинули оружие.

Дым заклубился, земля вздрогнула – боги степи начали свой танец.

За несколько месяцев до этого

После смерти Таквала Тэра составила грандиозный план. Она изучала мифы степных народов, консультируясь со своими советниками из числа дара, агонов, а также ледовых племен.

На первом этапе плана решено было использовать тело Таквала для убийства Кудьу. Гибель пэкьу должна была временно погрузить льуку в хаос и сорвать их планы по отправлению новой флотилии к берегам Дара.

Вторая часть предусматривала участие Торьо, которой предстояло выдать себя за льуку и попытаться освободить как можно больше гаринафинов.

Но даже в случае успешной реализации этих замыслов льуку все равно оставались хозяевами степи. Из числа танов непременно выдвинется новый вождь и сплотит армию Кудьу: это лишь вопрос времени. Для полного освобождения страны следовало нанести льуку решительное поражение, такое, чтобы это подвигло рассеянные племена агонов на массовое восстание.

Третья, заключительная часть плана Тэры, также подсказанная ей видениями, пережитыми в момент создания духовного портрета Таквала, была, надо полагать, самой смелой из всех. Она предполагала задействовать туземную инженерную традицию постройки арукуро токуа, помноженную на мастерство и научные познания дара. Идея состояла в том, чтобы воплотить древний миф в современные механизмы, объединить в новый язык живых костей опыт двух народов и поведать историю, какую каждый из них по отдельности рассказать не мог.

Тэра выбрала себе двух помощников: Сами Фитадапу, наиболее талантливую из всех приехавших вместе с ней из Дара инженеров, и Годзофина, самого опытного среди агонов создателя арукуро токуа.

После занявших не одну неделю споров они выбрали подходящее место – Кладбище Костей.

Кладбище Костей было названо так потому, что обладало неистощимым запасом самого доступного в степи материала для создания конструкций.

Давным-давно, наверное еще в мифические прежние эпохи человечества, здесь обитали чудовищные создания, которых теперь уже на земле больше не встретишь. Их обратившиеся в камень кости иногда выступали из размытого весенним паводком склона или появлялись на поверхности в результате летнего оползня. Шаманы льуку и агонов издавна ценили эти знаки, подтверждающие истинность древних саг.

Коварный ландшафт, испещренный отвесными утесами и глубокими оврагами, сделал этот край излюбленным местом охоты жутковолков, здесь также устраивали засады саблезубые тигры. Действуя стаей, хищники загоняли целые стада муфлонов или туров в пропасть, в результате чего мяса хватало на много дней. Иногда тут заканчивал свои дни раненый гаринафин, зачастую забирая с собой в последнем бою не одного волка или тигра.

Появившиеся здесь позднее охотничьи партии людей подражали этой практике, и были известны случаи, когда счет убитой дичи велся на сотни, а то и на тысячи. Год за годом белые кости, обглоданные насекомыми, промытые дождями и иссушенные солнцем, скапливались толстым слоем у подножия утесов. Племена, которым требовалось больше костей, чем могли обеспечить их собственные стада, отправлялись сюда на промысел, в точности как влекомые блеском золота старатели Дара или шахтеры, добывающие железную руду.

После того как льуку сделались хозяевами степи, Кладбище Костей пришло в забвение. Льуку в Татене получали любое потребное им количество костей в виде дани, а рассеянным племенам агонов запрещалось проникать на эти бесплодные пустоши.

Таким образом, в конце минувшей зимы под самым носом у ничего не подозревающего Кудьу маленький отряд Тэры пробрался на Кладбище Костей и тайком основал там новый лагерь. В период после гибели Кудьу Роатана, когда Тово Тасарику был занят подчинением амбициозных танов, мятежники продолжали собирать здесь сторонников и наращивать силы. Пока крупнейшие из племен агонов колебались, не желая признавать власть чужестранки, провозгласившей себя пэкьу, некоторые из племен поменьше, доведенные до отчаяния гнетом льуку, решили попытать счастья и примкнули к Тэре.

Она отправила их устраивать набеги на льуку по всему Укьу-Гондэ. Поскольку гаринафинов у агонов имелось немного, нападения эти не преследовали серьезных целей и были скоротечными, чтобы не спровоцировать льуку на карательные меры или не выдать, где находится новый лагерь повстанцев. Налетчики сосредоточивались на освобождении ремесленников из Дара, попавших в плен в долине Кири и обращенных затем в рабство, а также добывали как можно больше металла и шелка, которые льуку захватили в качестве трофеев у участников экспедиции адмирала Криты, а также в долине Кири.

Тэра тем временем отбирала из числа агонских воинов и шаманов тех, кто преуспел в строительстве арукуро токуа, и передавала их в подчинение Годзофину и Сами.

Адьулек, выступавшая в роли консультанта, поскольку лишь она знала, как выглядели древние чудовища конца Пятой эпохи, набросала эскизы будущих машин. Тэра скопировала для себя некоторые из них, полагая что Кунило-тика и Джиан-тика этим заинтересуются. Она непременно покажет им рисунки, если, конечно, ей суждено вновь увидеть сыновей.

Далее Годзофин и Сами переводили эти картинки в чертежи устройств, которые можно было построить из костей, сухожилий и шкур (там, где кости не хватало крепости или гибкости, для усиления использовался металл). Затем оба они возглавили команды опытных создателей арукуро токуа и ремесленников-дара, которые собрали необходимый материал, и приступили к строительству исполинских механизмов.

Проект был крайне рискованный. Никто и никогда еще (во всяком случае, хранители живой памяти степняков ничего подобного припомнить не могли) не пытался построить арукуро токуа такого масштаба. Да к тому же в процессе создания предстояло преодолеть ряд препятствий не только технического, но и культурного характера. Годзофину и Сами, представителям двух разных инженерных школ, требовалось научиться доверять друг другу. В то время как Сами опиралась на знания, собранные за века механиками и инженерами Дара, Годзофин апеллировал к опыту поколений, накопленному при работе с уникальным материалом и техниками, применимыми исключительно к арукуро токуа, с такими специфическими деталями, как суставные сочленения, колеса-ноги, паруса-крылья, зубы-передачи, позвоночники-каркасы, ребра-рельсы и так далее. Сами и Годзофин зачастую подходили к одной проблеме с двух диаметрально противоположных направлений, и понадобилось немало времени, прежде чем каждый из этих двоих научился уважать имеющиеся у другого таланты.

Огромные кучи костей, встречающиеся в этом регионе повсюду, предоставляли материал в достатке; сильные, но переменчивые ветры, равных которым не было нигде в Укьу-Гондэ, обеспечивали изобилие энергии. Казалось, сами боги избрали это место как полигон для испытаний ходячих крепостей из собранных искусственным образом костей.

Попрактиковавшись с моделями различного масштаба и опытными образцами, команда Тэры приступила наконец к строительству конструкций, способных имитировать живые существа. Но тут возникла новая загвоздка. У многих агонов зрело в душе сомнение, не будет ли кощунством воссоздавать чудовищ, сотворенных богами с целью покарать людей за гордыню. Как бы ни убеждала их Тэра в правильности своих действий, они не могли до конца поверить женщине, которая не являлась агонянкой по крови и говорила на их языке с акцентом.

Тут на помощь Тэре пришла Адьулек. Раз за разом рассказывала она о последних мгновениях жизни Таквала и демонстрировала всем духовный портрет пэкьу-вотана как доказательство расположения богов к Тэре.

– Она почитает наших богов и поклоняется им, – заявляла шаманка.

– Но ничего подобного никогда прежде не бывало! – ворчали воины.

– Когда Афир и Кикисаво отправились в путь, чтобы потребовать у богов ответа, они тоже делали много такого, чего не бывало прежде, – отвечала Адьулек. – Наши предки не знали, как пасти длинношерстный скот или как летать на гаринафинах, но мы-то всему этому научились.

Старая шаманка, некогда решительно противодействовавшая всем попыткам Тэры провести реформы, сделалась теперь ярой ее сторонницей и в конце концов все-таки сумела убедить соплеменников. Бок о бок с товарищами из Дара агоны увлеченно занялись работой.

Адьулек даже уговорила некоторых шаманов поделиться с Тэрой секретными техниками арукуро токуа, используемыми при изготовлении ритуальных предметов. Она сама первой сделала это, подавая пример остальным.

– Табу были установлены нашими героическими предками, чтобы защитить людей и почтить богов, – объявила Адьулек. – И вполне могут быть нарушены ради тех же целей.

Глядя, как рабочие суетятся у исполинских каркасов, а живые костяные звери из самых страшных видений шаманов и сказителей постепенно обретают благодаря их усилиям форму, Тэра вспоминала деловое оживление, царившее на судоверфях в Дара. По счастью, когда дозорным гаринафинам льуку случалось пролетать над местом работ, строящиеся конструкции было легко замаскировать под кучи останков, устилающих подножия многих холмов на Кладбище Костей.

Сами Фитадапу и ее целеустремленные помощники были заняты тем, что встраивали в костяных чудовищ различные хитроумные и загадочные механизмы. Когда другие рабочие спрашивали об их предназначении, Адьулек и Годзофин уверяли товарищей, что те все узнают в свое время.

Окраина Кладбища Костей, Укьу-Гондэ, двенадцатый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара

Наполнившись ветром, крылья-паруса перемещались из стороны в сторону; возвратно-поступательное движение запускало гигантские мехи двойного действия, нагнетающие воздух в сделанные из костей и шкур камеры в живых скелетах. Сжатый воздух, пропускаемый через клапаны, обеспечивал регулируемое поступление энергии, достаточное даже в моменты затишья, к остальным механизмам арукуро токуа.

Инженеры Тэры (как уроженцы Дара, так и местные) превратили непредсказуемый ветер в надежного союзника.

Гигантские звери загремели и затряслись, словно бы пробуждаясь ото сна, – звук, похожий на дыхание богов, наполнил воздух: костяные рычаги, поршни, молоты, шестерни, рейки, кулачки и приводы трещали и терлись друг о друга.

С надрывным визгом огромные твари двинулись вперед; их многоугольные колеса-ноги при этом деформировались, гнулись, расширялись, сжимались и топали по твердой мерзлой земле, вздымая облака снега и пыли. Воины мятежников отступили за арукуро токуа; они размахивали оружием и кричали хором, усиливая сходство искусственных зверей с живыми созданиями. Под аккомпанемент барабанов их голоса постепенно слились в гипнотический ритм, как у шаманов во время повествовательного танца, суля кару богов возгордившимся льуку, которые дерзнули нарушить установленный в степи порядок.

Глядя на приближающихся чудовищ, льуку были в равной степени изумлены и напуганы. Умеют ли костяные звери дышать огнем? Могут ли покрывать сотни шагов одним прыжком? Никто не знал, на что они способны, и это делало их еще более страшными.

Льуку видели, как мужчины и женщины лазают внутри и снаружи ходячих скелетов, бегают по ним вверх и вниз. Целые команды управляли парусами, двигали рычаги, смазывали шарниры, убирали попавшие в передачи камни. Все эти люди словно бы участвовали в некоем священном ритуале, проводимом шаманами под стук барабанов, сопровождающих голосовые картины и повествовательные танцы. Наро и кулеки припомнили рассказываемые у костра истории о темной магии дара, – магии, сотворившей громады городов-кораблей и причинившей степи столько бед, прежде чем пэкьу Тенрьо захватил суда адмирала Криты. И невольно задались вопросом: уж не выпало ли на их долю стать свидетелями еще более страшного волшебства дара – чародейства, способного вдохнуть жизнь в мертвые кости?

Тово видел, что зрелище гигантских арукуро токуа, принявших облик чудовищ из древних легенд, ошеломило его воинов. Их боевой дух таял на глазах.

Однако у него имелись и другие бойцы, на которых он мог рассчитывать. Стараясь заглушить собственное беспокойство и нарастающий в душе страх, тан взмахнул сигнальным копьем и, придав голосу всю решимость, на какую только был способен, выкрикнул:

– Приготовить огневой скот!

Командный тон мигом пробудил дисциплину, привитую каждому льуку стараниями Тенрьо и Кудьу. Даже насмерть перепуганные, воины подчинились без колебаний, исполнив приказ, продиктованный сигнальным копьем пэкьу. Они раздались вправо и влево, оставив в центре строя широкий проем.

За воинами, в дальнем конце открытого пространства, находилось насчитывающее восемьсот голов стадо длинношерстных буйволов. Ноги животных были закованы в браслеты с торчащими оттуда волчьими клыками и заостренными фрагментами костей; к рогам быков приделали каменные лезвия, а к хвостам примотали пучки пропитанного жиром мха.

За спиной у Тово зарокотали боевые барабаны. По мере того как дробь звучала все быстрее и громче, воины-льуку собирались с духом. Они начали кричать и стучать оружием, стараясь заглушить пение мятежников. Когда бой барабанов перерос в один неумолчный рев, Тово метнул сигнальное копье, увенчанное хвостом рыжей лисицы.

Стоявшие за стадом наро поднесли факелы к пучкам мха на хвостах у буйволов. Вскоре густой и едкий дым окутал стадо.

Использование огневого скота было древней традицией степняков, но считалось крайней мерой. Длинношерстный скот служил основой благосостояния племен, главной защитой людей от долгих суровых зим. Применение буйволов в качестве оружия, практически обрекающее животных на гибель, означало утрату ценной собственности, и принять такое решение было нелегко.

Зато удар подобной боевой формации был исключительно эффективным. Взбесившись от боли и не думая о собственной безопасности, подгоняемые огнем животные сметали целые армии, уничтожали лагеря, рассеивали стада врага, а подчас даже затаптывали гаринафинов, не успевших вовремя убраться с дороги.

Буйволы Тово всхрапывали и били копытами. Постепенно разгоняясь по равнине, они помчались прямо на мятежников.

Тэра, которая сидела в кабине «Семиглавого гаринафина», расположенной в среднем черепе, высоко поднимающемся над полем боя, побледнела.

Хотя кабина, рассчитанная только на одного человека, была тесной, туда вместе с Тэрой умудрилась также втиснуться и Торьо. Увидев в Татене воочию, к сколь ужасным гибельным последствиям привели ее собственные поступки, молодая женщина лишилась жизненных сил. С тех пор Торьо наотрез отказывалась даже ненадолго расставаться с Тэрой, цепляясь за нее, словно ребенок.

Они смотрели через глазницы на разворачивающуюся перед ними сцену. Несмотря на жар, исходивший из наполненного горящими углями черепа буйвола, который лежал между ними, у обеих стучали зубы, и не только от ледяного воздуха.

Загоняемое стадо огненного скота разделилось на несколько потоков, каждый устремлялся к одному из живых скелетов. Острые рога блестели в бледном свете зимнего солнца, как обнаженные мечи; тянущийся за спиной дымный след закручивался в смерчи, предвещавшие гибель и разрушение.

Нечленораздельные звуки вырывались из глотки Торьо. Тэра покрепче прижала ее к себе, но бедняжка никак не успокаивалась.

Возле Тэры размещался целый ряд сделанных из рога гаринафина разноцветных рычагов. Она протянула было руку к красному, но вдруг засомневалась.

Механические звери не имели шансов пережить подобную лобовую атаку. Даже металлические сочленения рассыплются под копытами взбешенных буйволов, не говоря уже про детали, сделанные из кости. Однако Тэра отдавала себе отчет в том, что льуку пока еще слишком далеко. Задействовав «Божественный глас» прямо сейчас, она рискует потерять все, чего им удалось достичь.

– Чш-ш-ш… Все хорошо. – Она погладила Торьо по спине. – Не смотри туда.

– Смерть… – пролепетала несчастная женщина. – Я не хочу снова видеть смерть!

Тэра почувствовала себя так, словно бы в сердце ей вонзили клинок. Немыслимо было не сопереживать Торьо. Но как сможет она освободить степь и спасти тех, кого любит, не прибегая к убийству?

«Как мне понять, что я поступаю правильно? Дайте же какой-нибудь знак!» – воззвала она к небесам.

Но боги не ответили. А вот атакующие буйволы уже приблизились настолько, что Тэра могла разглядеть облачка пара, вырывающиеся из их раздутых ноздрей.

Одной рукой все еще обнимая плачущую Торьо, Тэра убрала другую от красного рычага, взялась за черный и резко его потянула.

Сигнальные копья – как внутри, так и снаружи «Семиглавого гаринафина» – начали энергично давать отмашку.

Глубоко в грудной клетке механического монстра, там, где у настоящего зверя размещалось бы сердце, располагался пост главного оживителя.

Созданный командой Тэры арукуро токуа представлял собой громадный костяной каркас на шарнирах, внутри которого находился человеческий экипаж, наделявший машину умом и душой, – то есть устройство это принципиально не отличалось от парящего в небе воздушного корабля или ныряющего в морские глубины механического крубена. Помимо командира экипажа, определяющего общее направление движения, в состав команды каждого костяного зверя непременно входил знаток арукуро токуа, отвечающий за скоординированные действия команды. На воздушных кораблях Дара аналогичное положение занимал главный механик, но Тэра предпочла термин «главный оживитель», отражающий традицию агонов по превращению бездушных костей в живую машину.

Получив сигнал Тэры, Годзофин, главный оживитель «Семиглавого гаринафина», немедленно начал действовать. Он отдавал приказы, а группа кулеков, отобранных за громкий голос, повторяла их, чтобы они дошли до всех членов команды, находящихся в разных частях громадного скелета на шарнирах. Белый пар, вылетавший из ртов повторяльщиков, клубился в морозном воздухе внутри машины, как будто арукуро токуа дышали сами по себе.

Услышав приказ, исполнители (кулеки, ответственные за физические манипуляции с костяными механизмами и находившиеся в подчинении у старших над их командами наро) устремились к гигантским ножным шарнирам, изготовленным из соединенных тазовых и бедренных костей коров. Под ритмичные выкрики Годзофина и его подручных, призванные скоординировать действия отдельных команд, находившихся у шести колес-ног, исполнители опустили тяжелые и крепкие стопоры из ребер гаринафина и заблокировали костяные шестерни. Вопреки холоду, от невероятных усилий у всех со лба стекал пот.

Треща и покачиваясь, «Семиглавый гаринафин» грациозно присел на землю. Костяные звери справа и слева от него совершили тот же маневр.

Тэра напряженно наблюдала за тем, как исполняется ее приказ. В таком положении костяные звери окажутся более устойчивыми, поскольку центр тяжести будет размещен ниже, а сложенные движители послужат дополнительной внутренней защитой от наземной атаки.

Горящие буйволы теперь были еще ближе, топот копыт громом раздавался внутри кабины.

Тэра протянула руку и взялась за белый рычаг.

Снова внутри и снаружи флагманского зверя Тэры пришли в движение сигнальные флаги.

– Трубы бури, играть! – выкрикнула Сами, главный музыкант. Она сидела в похожем на пещеру чреве «Семиглавого гаринафина».

Среднюю часть обширного пространства внутри костяного зверя занимал огромный, яйцевидной формы мешок, сшитый из сотен шкур длинношерстных коров. Он размещался приблизительно там, где у настоящего гаринафина находится желудок. Чтобы наполнить этот мешок сжатым воздухом при помощи действующих от парусов помп, потребовалось несколько дней. Теперь поверхность его вздувалась от распирающего изнутри воздуха.

Длинный мешок покоился в колыбели опрокинутых арок из дюжин китовых челюстей. По бокам колыбели располагались ряды длинных весел, соединенных с челюстями посредством храповых колес и рычагов.

По приказу Сами команды из агонских кулеков подали сжатый воздух на костяные весла. Челюсти «Семиглавого гаринафина» неизбежно начали сжиматься, сдавливая большой мешок с обеих сторон. Сжатый воздух с силой вырывался через набор массивных трубчатых костей зверя в передней части, производя низкий, гулкий звук. Огромные раструбы, сделанные из склеенных лопаток буйволов и гаринафинов, направляли этот звуковой взрыв в пространство перед «Семиглавым гаринафином».

Это был один из тех загадочных механизмов, которые Годзофин и Сами встроили в крепость из арукуро токуа. По сути, он представлял собой увеличенную версию так называемых труб бури (традиционного музыкального инструмента степных народов) и позволял зверю обрести голос под стать его размерам.

Сами подошла к задней части продолговатого мешка, прижалась губами к концу главной трубы и начала играть, как на флейте.

Вырывающийся из труб впереди звук тут же стал другим. По мере того как Сами то вдавливала главную трубу глубже в мешок, то выдвигала ее, меняя высоту звука, из раструбов вырывался синхронный рев, напоминавший оглушительной мощи боевой клич сотни гаринафинов.

По сравнению с огромными размерами мешка и раструбов, главная труба, толщиной с руку Сами, казалась до смешного маленькой, почти ничтожной. Но гениальность традиционного инструмента степняков заключалась в том, что остальные трубы в хоре играли синхронно с главной трубой, хотя и намного громче. В результате Сами, слабая женщина, получала способность петь голосом, усиленным сжатым воздухом, который находился в мешке, превышающем вместимость легких сотни настоящих гаринафинов.

Повсюду на поле боя другие костяные звери – «Тысячеликий саблезубый тигр», «Когтистая акула», «Многоногий волк», «Двуликий буйвол» – разразились ревом.

Впечатление при этом создавалось такое, как если бы сотня гаринафинов, тысяча саблезубых тигров, десять тысяч жутковолков присоединились к хору агонов и дара: стоны и вопли, вой и рокот сотрясли землю и раскололи небо громовой яростью.

Даже кое-кто из льуку, находившихся на дальнем конце поля, закрыл уши ладонями. Многие огневые буйволы, испуганные этой внезапной шумовой атакой, свернули в сторону, прочь от припавших на колени костяных зверей. Остальные сбавили ход и начали бодаться друг с другом, взбешенные болью, но при этом вконец растерявшиеся и испуганные стеной шума впереди.

Однако на лице Тово Тасарику появилась улыбка, злая и холодная.

Нельзя сказать, что костяные звери особо его впечатлили. Они были неповоротливыми и тихоходными, а уж трещали так, словно готовы были развалиться в любую секунду. Да, они ревели и выли, однако при этом не демонстрировали клыков и когтей, способных причинить реальный вред.

Зная, что у варваров-дара в обычае полагаться более на обман и внезапность, чем на силу, Тово весьма проницательно предположил, что гигантские творения арукуро токуа на деле гораздо более уязвимы, чем выглядят снаружи. С чего бы еще им припадать к земле при первом признаке опасности? Где огненные языки и молнии пресловутых чудовищ Пятой эпохи, способных одним ударом поражать насмерть десятки тысяч воинов?

Использовать громкие звуки, чтобы привести в замешательство и прогнать прочь огневой скот, не было такой уж новой, не известной в степи тактикой. Допустим, костяные трубы и барабаны из шкур несколько проигрывали громогласным костяным тварям, но против этой уловки мятежников имелось простое средство.

– Запустить еще огневых буйволов! – взревел Тово. – Заткнуть им уши!

Еще восемьсот голов огневого скота погнали к присевшим костяным зверям. Эта новая партия взбешенных животных, которым запечатали уши при помощи травы и нутряного сала, оказалась абсолютно нечувствительна к звукам, издаваемым костяными исполинами. Подкрепление врезалось в остатки первой волны, и объединившийся поток фыркающих, мычащих и беспорядочно мечущихся быков устремился на противника.

Тэра опустила еще один рычаг, на этот раз желтый. Когда сигнальные копья снаружи и внутри «Семиглавого гаринафина» пришли в движение, исполняемая Сами музыка переменилась: теперь это было мычание стада гаринафинов, печальное, с ноткой отчаяния.

Затем мычание прекратилось. На поле боя воцарилась тишина, нарушаемая только топотом копыт огневого скота по промерзшей почве.

Сотни воинов из числа мятежных агонов, остававшихся до поры за линией костяных исполинов, выбежали вперед. С решительным выражением на лицах, они построились перед присевшими зверями в две шеренги. Затем те, кто находились в передней, опустились на колени и уперли в землю палицы и топоры, тогда как бойцы в задних рядах по-прежнему остались стоять. Отработанными движениями воины развернули перед собой большие куски гаринафиньих шкур, держа их над головой, как палатки.

Эти мужественные люди образовали из собственных тел живые волноломы.

В них-то и врезалась приливная волна из взбесившихся от огня буйволов. Когда быки уперлись в преграду, прочные гаринафиньи шкуры не порвались под ударами острых рогов и копыт, но сами воины под мощным напором буйволов невольно подались назад. Некоторые из агонов упали под шкурами и были растоптаны насмерть. Однако все новые и новые мятежники ныряли под шкуры, занимая их места.

Двигавшиеся впереди буйволы запрыгивали на наклонную поверхность искусственных дамб, как солдаты, идущие приступом на городскую стену.

Типо То, перебегая туда-сюда по широкой спине «Семиглавого гаринафина», командовала обороной костяного зверя, превратившегося теперь в осажденную крепость. Опытная воздухоплавательница, впоследствии перешедшая служить в морской флот, Типо обнаружила, что сражение на ходячем арукуро токуа до странности напоминает полет на воздушном корабле Дара. В обоих случаях команде приходилось перемещаться внутри похожего на скелет корпуса по трапам и настилам и отражать опасность, грозящую снаружи.

«Ох, Нмэджи, как жаль, что тебе не довелось дожить до этого дня, – подумала она с невеселой усмешкой. – Чего бы я только сейчас ни отдала, лишь бы продолжить наш извечный спор о моряках и воздухоплавателях».

Ее маленький сынишка Крукру ждал маму в одной из многочисленных пещер, где размещали детей, раненых и стариков, не способных сражаться. Прощаясь с ним накануне сражения, Типо чувствовала, что сердце ее обливается кровью, – ох, до чего же ей хотелось остаться и быть уверенной, что ее ребенку не придется расти круглым сиротой, лишившись не только отца, но и матери.

Она вспомнила, как накануне в пещере к ней подошла Адьулек, старая шаманка, некогда с презрением относившаяся ко всем, кто составлял свиту принцессы Тэры.

«Не сомневайся, ты увидишь своего сына снова», – объявила агонянка.

Типо То подняла на нее затуманенный слезами взгляд:

«Так сказали тебе твои боги? Но ведь это малыш дара, а не агонов. Едва ли ваши боги станут оберегать его».

Адьулек покачала головой:

«Это не пророчество от богов, а мое тебе обещание. – Опершись на посох, шаманка подняла руку, показав Типо костяной кинжал, и несколько раз взмахнула им. – Пока я дышу, будет дышать и твой сын. Если нам не суждено увидеть новый восход, можешь быть уверена, что я поведу облачного гаринафина, который доставит твоего малыша на пир богов, где вы встретитесь снова».

«Но я не почитаю твоих богов и не верю им».

«У тебя сердце агонянки, хочешь ты это признать или нет».

Типо сглотнула ком в горле. Надо честно выполнить свой долг: она не позволит, чтобы сын упрекнул ее в недостатке храбрости, особенно за пиршественным столом у богов.

Она отдавала сигналы при помощи копий и выкрикивала приказы, приспосабливая опробованную на воздушных кораблях тактику к текущим потребностям. Лучники-дара и пращники-агоны выглядывали из грудной клетки костяного зверя и обстреливали буйволов, целясь в глаза и в нос; кулеки ползали по исполинскому скелету и лили из мешков масло на дамбу из гаринафиньих шкур; воины ледового племени через отверстия в колесах-ногах выпускали собак, чтобы отгонять подошедших слишком близко быков.

Скользкая от масла поверхность не позволяла копытам зацепиться, и запрыгнувшие на шкуры буйволы скатывались обратно. Но сзади напирали другие, вынуждая первых ломиться вперед, толкая перед собой живую дамбу.

– Вторая волна, вперед! – крикнула Типо То.

Новый отряд кулеков вылез на борта костяного зверя и стал бросать факелы. Масло вспыхнуло, и защитный рубеж превратился в море огня, не причинившего, однако, вреда укрытым под шкурами воинам. То была старая военная хитрость степняков, применявшаяся, когда наземным войскам приходилось обороняться от гаринафинов.

Огненные дуги, вспыхнувшие перед всеми костяными зверями на поле боя, вынудили прущих напролом быков попятиться. Огневой скот, перепуганный и обезумевший от боли, лягался и бодался, звери ранили друг друга острыми рогами.

Наверху, в кабине-черепе «Семиглавого гаринафина», Торьо еще крепче прижалась к Тэре. Крики и стоны погибающих и раненых, как людей, так и животных, не давали ей покоя.

На бедную женщину нахлынули тяжелые воспоминания: она вновь видела перед собой усеянное трупами море вокруг «Прогоняющей скорбь» и обугленные развалины поселения в долине Кири.

«Сколько еще человек должно погибнуть? Долго ли еще будет продолжаться это бесконечное убийство?»

Наконец волна огневого скота, так же стремительно, как и нахлынула, пошла на спад. Многие буйволы лежали мертвые, с пронзенными стрелами шеями и проломленными камнями черепами, затоптанные своими же собратьями; из их вспоротых острыми рогами боков вываливались на снег внутренности. Отбившиеся от стада звери развернулись и побежали к льуку. Те встретили их топорами и копьями, перебив всех, пока они не натворили бед.

Тэра дернула черный рычаг.

Сами подошла к главной трубе и заиграла новую мелодию. На этот раз гигантский орган «Семиглавого гаринафина» разразился громогласным боевым кличем.

Уцелевшие агоны отступили за линию костяных зверей, утащив за собой гаринафиньи шкуры. Годзофин и другие главные оживители выкрикивали своим командам приказы. Стопоры были выбиты из колес-ног, крылья-паруса опять наполнились ветром.

Покачиваясь, со скрежетом и треском, живые скелеты поднялись на ноги и снова зашагали к орде льуку.

Крик «Семиглавого гаринафина» разнесся далеко по степи.

В нескольких милях от поля боя всадники-льуку, ведущие погоню, пришли в замешательство. Гаринафинам мятежников удалось скрыться. Они рассеялись в разных направлениях, вынудив также разделиться и преследователей. Но стоило лишь льуку приблизиться к кому-либо из беглецов (даже к такому, у кого вроде бы были повреждены крылья), чтобы испепелить его огненным дыханием, как у вражеского скакуна неизменно обнаруживался запас сил, позволяющий ему вновь оторваться от погони!

Тооф заложил на Га-але широкий вираж. Гаринафины повстанцев услышали призыв вернуться.

Тово Тасарику расхохотался.

Он и не рассчитывал, что натиск огневого скота способен опрокинуть костяных зверей. То была всего лишь разведка боем, с целью выяснить возможности этих странных механизмов. Ну что ж, переростки арукуро токуа проявили себя скорее как оружие устрашения, нежели реальная боевая сила.

«Какая жалкая попытка!»

Издаваемые ходячими скелетами звуки могли напугать тупых животных, но не дисциплинированных воинов-льуку. Оказавшись в опасном положении, машины не продемонстрировали какой-то особой магии. Огневой скот удалось остановить только благодаря традиционной тактике степных народов, да притом еще ценой гибели множества бунтовщиков.

Варвары-дара, верные своей природе, неизменно стремятся к тому, чтобы превратить любое сражение в осаду крепости. Тово уже доводилось наблюдать это на Пастбище Нальуфин, где Тэра и Таквал построили изо льда и снега форт. Та схватка стоила ему руки. Теперь агоны во главе с ведьмой-дара снова прибегают к подобного рода уловкам. Похожие на башни костяные звери подвижны и служат возвышенными платформами для лучников и пращников.

Но этот маневр легко парировать. Его воины тоже способны выставить щит-завесу из гаринафиньих шкур. Шаткая костяная башня – не что иное, как такой же ледовый форт, и Тово уже видел, как его солдаты с легкостью взбираются на гигантские скелеты, предавая смерти всех укрывшихся внутри.

Мятежникам негде спрятаться в бескрайней степи. Враг десятикратно превосходит их числом. Им не выдержать всеобщей и решительной атаки льуку.

Предвкушение неотвратимой победы наполнило сердце тана. Громкий рев раздался в небе.

Тово повернулся и увидел, как гаринафины мятежников, преследуемые его собственными, возвращаются с севера. Скакуны бунтовщиков, истощив запасы подъемного газа, едва держались в воздухе. Качаясь из стороны в сторону, они устремились к полосе земли за гигантскими костяными зверями, как бы ища у тех защиты. Больше им сегодня уже не взлететь.

Тово развеселился пуще прежнего.

«Воистину нынче боги на нашей стороне!»

Он отчаянно замахал сигнальным копьем, приказывая своим наездникам-льуку прекратить преследование гаринафинов мятежников, которые более не представляли угрозы. Ну а потом Тово взобрался на последнего остававшегося на земле огнедышащего зверя. Он лично поведет своих воинов в заключительную атаку, и вся слава победителя достанется ему.

С силой махая крыльями, его гаринафин медленно поднялся в воздух. Остальные наездники развернули своих скакунов, чтобы пристроиться следом за вождем, образовав строй в виде клина, во главе которого летел Тово.

Тан уже приготовился было метнуть увенчанное острием из рога копье, давая отряду гаринафинов сигнал пикировать на башнеподобные арукуро токуа, однако в последний миг внезапно усомнился.

«А вдруг у ведьмы из Дара есть в запасе еще какой-нибудь трюк? Что, если она приготовила мне ловушку, как это было с погребальными ящиками, погубившими пэкьу Кудьу?»

Тово почувствовал, как сердце у него сжалось от стыда: не пристало храброму воину колебаться. Поэтому тан стал искать благовидные предлоги, дабы оправдать свое поведение. Победа не порадует взор богов, если будет достигнута таким образом: у них множество гаринафинов, тогда как враг лишен поддержки с воздуха; если он не привлечет наземные войска, слишком многие мятежники могут спастись; если он пошлет наземные войска вместе с гаринафинами, то множество пехотинцев погибнет от огня своих же собственных животных; лучше придержать гаринафинов в резерве, а потом бросить их добивать тех, кто уцелеет после наземной атаки…

Доводы сии выглядели весьма противоречиво и неубедительно, и в конце концов тан решил не кривить душой: следует принять стыд как часть той ноши, что ложится на плечи верховного вождя льуку. Его персона слишком важна для дела льуку, для осуществления их мечты. Ради будущего своего народа Тово Тасарику нельзя подвергать себя риску, идя в бой во главе отряда гаринафинов.

«Громче всех смеется тот воин, который смеется последним. Ничего, придет еще время для запланированных подвигов – стоит мне только обрести уверенность, что победа за нами».

Рассудив так, Тово убрал увенчанное рогом сигнальное копье и выдернул из-за спины другое – на наконечнике которого красовались семь перьев разного цвета.

Сдавив плечи скакуна коленями, он метнул сигнальное копье в направлении ковыляющих костяных зверей.

Описав в воздухе длинную дугу, оно воткнулось в землю.

– В атаку!

Подобно прорвавшему плотину потоку, орда льуку внизу хлынула вперед.

Наступил великий день: сегодня агоны будут стерты с лица земли, а дух льуку достигнет наивысшей точки триумфа.

Сидя в черепе-кабине, Тэра наблюдала за происходящим сквозь глазницы.

Все пространство вокруг, насколько хватало взора, было затоплено живым морем атакующих воинов-льуку: они потрясали оружием и держали на изготовку щиты-накидки из гаринафиньих шкур. С неба на всех костяных зверей пикировали вернувшиеся гаринафины льуку, соразмеряя свой полет с наземной атакой соплеменников.

«Ближе. Ближе. Еще ближе».

Рядом всхлипывала Торьо. Тэра выжидала.

Расчеты Сами показывали, что сила звука убывает обратно пропорционально квадрату расстояния от его источника. Чем ближе подойдут льуку к костяным зверям, тем выше ее шансы на успех.

У нее есть только один выстрел.

Тэра потянула вниз белый рычаг с красными полосами. «Семиглавый гаринафин» сбавил ход, а потом остановился. Шесть из семи голов – все, за исключением черепа-кабины, – повернулись прочь от врага, словно бы высматривая пути бегства от наступающих льуку. Другие костяные звери по всему полю боя выказали такие же признаки страха.

Шедшие рядом со зверями воины-агоны подались назад, поняв наконец, что не в состоянии дать опор атаке противника. Брошенные костяные твари, похожие на корабли, угодившие во время отлива на мель, казались одинокими и уязвимыми.

Предвидя, что агоны вот-вот ударятся в панику, льуку разразились радостными воплями.

«Ага, запас трюков кончился!»

Льуку уже воочию видели, как они взбираются по гигантским скелетам, вытаскивают из укромных гнездышек вождей мятежников и сбрасывают их на землю, дабы предать самой позорной казни, уткнув лицом в грунт и размозжив череп.

Льуку подобрались к самым ногам костяных зверей. В результате недавней атаки огневого скота заснеженная земля превратилась в густое месиво, в котором вязли ноги. Чем ближе подходили льуку, тем больше арукуро токуа казались им холмами из костей, а не наводящими ужас военными машинами. Агоны, сидевшие внутри, видно, настолько перепугались, что даже не пытались давать отпор атакующим, – небось в отчаянии цепляются сейчас друг за друга и молятся богам, чтобы те сохранили им жизнь пред лицом праведного гнева льуку.

«Не будет никакой пощады! Никакой!»

Таны, возглавляющие атаку льуку, хищно скалились. Сегодня они не проявят жалости – во всяком случае, не больше, чем жестокосердная Нальуфин проявляет ее к любому созданию, отказывающему склониться перед суровой зимой.

Тэра опустила красный рычаг.

Все головы «Семиглавого гаринафина» разом повернулись вперед, и механический зверь принял агрессивную позу.

Это движение одновременно повторили все арукуро токуа на поле боя.

В грудной клетке «Семиглавого гаринафина» оживители из команды Годзофина отвернули вентили, ведущие к дополнительным легким – другим мешкам из шкур, размещенным во внутренностях костяного зверя. По мере того как паруса колыхались на ветру, их возвратно-поступательное движение приводило в действие помпы, накачивающие мешки. Теперь, когда вентили были открыты, сжатый воздух пошел по костяным трубам в центральный воздушный мешок, пополняя запас поющего легкого. Оно вздулось и отвердело в колыбели из челюстей китов.

Другие оживители, повинуясь указаниям Годзофина, воспользовались тем промежутком времени, пока шесть голов отвернулись от врага, чтобы соединить расположенные перед главным легким хоровые трубы с трубами, идущими вверх по каждой шее. Теперь, когда головы снова обратились к противнику, их начали опускать при помощи механизмов, пока разверстые пасти почти не коснулись земли, оказавшись на одном уровне с наступающими льуку.

А тем временем Сами в чреве «Семиглавого гаринафина» развила бурную деятельность. Полностью введя главную трубу в поющее легкое, она зафиксировала ее положение. А потом отсоединила от главной трубы небольшой загубник и вставила вместо него длинную трубу из кости, выдававшуюся назад и увенчанную раструбом из ушной раковины взрослого гаринафина.

Ухо это было прижато к передней части большой костяной клетки, обитателя которой скрывал со всех сторон полог из шкур.

Из предосторожности Сами и ее помощники-музыканты заткнули свои собственные уши затычками из рогов мшисторогого оленя, хотя и понимали, что подобного рода защита вряд ли им поможет, если вдруг что-то пойдет не так.

Сами набрала в грудь побольше воздуха и дала оживителям команду занять места у костяных весел по обеим сторонам от сделанной из китовых челюстей колыбели и начать ее раскачивать. Кости гнулись и стонали, челюсти медленно сжимали с обеих сторон раздувшееся центральное легкое. Находящийся под высоким давлением воздух прорывался через хоровые трубы, и низкий, рокочущий звук вылетал из шести поющих голов, которые были обращены к накатывающейся волне льуку.

Однако те даже не замедлили шага. Они уже убедились, насколько безвреден этот шум. Их не одурачить.

Сами отдернула кожаный полог, до поры отделявший обитателя клетки от обращенного к ней раструбом уха.

Сидевшего в клетке саблезубого тигра загодя изловили опытные охотники-агоны, после чего его держали в полубесчувственном состоянии при помощи мяса, вымоченного в соке тольусы. Однако с прошлой ночи тигр сидел голодный в кромешной темноте, и теперь хищник был голоден, бодр и очень зол.

Как только Сами убрала полог, саблезубый тигр заморгал от яркого света и попытался высвободиться. Но костяная клетка, размером лишь немногим больше его туловища, оказалась прочной. Лапы животного были спутаны веревками из сухожилий, а тяжелый костяной ошейник, прикрепленный к прутьям решетки, не давал ему поворачивать голову. Более того, мощная пасть зверя была также опутана веревками, на манер намордника.

Бедному тигру только и оставалось, что яростно сверкать глазами, однако его поле зрения было ограничено громадным ухом гаринафина, находившимся прямо перед стенкой клетки. Постепенно нарисованные внутри уха картинки начали доходить до сознания хищника: прыгающий мшисторогий олень, жирные горные козы, стада вкуснейших муфлонов. Запах свежей крови и мяса ударил в ноздри.

Пленившие зверя ничтожные, трусливо прятавшиеся людишки дразнили его. Разъяренный, сбитый с толку, обезумевший от голода тигр попробовал вырваться из пут. Клетка задребезжала и прогнулась, но устояла.

Держась поодаль и стараясь не попадаться тигру на глаза, Сами просунула руку в клетку и острым каменным ножом чиркнула по стягивающим пасть сухожилиям.

Тигр тут же взревел.

Да вот только внутри «Семиглавого гаринафина» не было слышно ничего, кроме потрескивания костяных весел, щелчков костяных шестерен и шипения сжатого воздуха, идущего по костяным трубам по мере того, как огромный центральный мешок перекачивал его в хоровые трубы.

Дело в том, что саблезубый тигр ревет безмолвно, а голос его, хоть тот и напоминает глас богов, человек услышать просто не в состоянии.

Сами смотрела на установленный перед нею прибор. Пожалуй, она гордилась им больше всех прочих своих изобретений, не считая того давнего случая, когда, вдохновившись морским желудем, придумала, чтобы «Прогоняющая скорбь» прицепилась к гигантскому городу-кораблю льуку, как рыба-прилипала к киту.

Так вот, что касается прибора. Работало это устройство следующим образом.

Безмолвный рев саблезубого тигра, улавливаемый и направляемый ухом гаринафина, попадал через главную трубу в поющее легкое, конец которого упирался в тонкую мембрану. Сделанная из оболочки гаринафиньего желудка, пленка эта изначально служила язычком для главной трубы: именно так Сами воспроизводила музыку, имитирующую рев настоящего гаринафина. Теперь же мембрана работала, скорее, как барабанная перепонка, вибрируя в унисон с неслышным голосом полосатого хищника.

Расположенная с другой стороны мембраны серия тонких косточек, соединенных по традиционной технологии арукуро токуа, передавала вибрации на многочисленные костяные гребни, изготовленные из шипов рыбы-игольницы, обитающей на Пастбище Нальуфин. Возле входного отверстия каждой из хоровых труб, которые вели к поющим головам «Семиглавого гаринафина», находилось по два таких костяных гребня: один из них был способен вибрировать, а другой, напротив, жестко закреплен. Когда первый скользил по второму, зазоры между двумя наборами зубьев изменялись синхронно с колебаниями мембраны из оболочки гаринафиньего желудка в конце главной трубы.

Гребни, по сути, выполняли ту же функцию, что и язычки простейших духовых инструментов или голосовые связки животного. Когда мощный поток воздуха проходил сквозь промежутки между зубцами расчесок, из хоровых труб вырывался громовой глас.

Поскольку костяные гребни вибрировали синхронно с мембраной в конце главной трубы, то и звучащая из хоровых труб музыка была копией той, что играла в главной. В то же время, поскольку сжатый воздух прорывался через расчески с силой в сотню, нет, в тысячу раз большей, чем даже рев саблезубого тигра, воспроизводимая хоровыми трубами музыка была в тысячу раз мощнее голоса певца, попадающего в главную трубу.

В этом-то и заключался секрет труб Пэа, который Сами разгадала давным-давно, еще в долине Кири.

– Я использовала принцип копировальной машины, которая в ходу у архитекторов Императорских академий, – пояснила она свою идею Тэре. – Там движения направляющей кисти передаются через механическую передачу на пишущую кисть, и получается увеличенная копия чертежа. Здесь же благодаря механической передаче и дополнительной энергии сжатого воздуха входящий звук усиливается, и в результате получается более громкая версия песни. Трубы Пэа – это звуковой копир-увеличитель.

Сами мысленно вернулась к прошлому Празднику зимы в долине Кири, когда она наблюдала, как цветной порошок на холсте с голосовой картиной подпрыгивает в унисон с доносящимся издалека неразличимым звуком.

Именно Тэра сообразила, что безмолвный рев саблезубого тигра, несмотря на то что его невозможно расслышать, тоже является своего рода музыкой, которая подчиняется тем же правилам, что удары шамана в бубен, крик гаринафина или мелодия, наигрываемая на главной трубе Пэа.

Саблезубый тигр между тем продолжал реветь.

Оживители продолжали раскачивать костяные весла.

Китовые челюсти продолжали сжиматься, выдавливая через вибрирующие гребни воздух из центрального легкого в резонирующие хоровые трубы.

Безмолвный рев, тысячекратно усиленный воздухом, вырывающимся из главного легкого костяного зверя, исходил из раскрытых пастей поющих голов «Семиглавого гаринафина» и разносился по степи. Снег и дым клубились, подхваченные неслышным, зловещим вихрем.

То был «Божественный глас», песнь богов.

Как только головы костяных зверей резко повернулись и склонились в сторону наступающих льуку, Тово ударил скакуна пятками, побуждая его подняться выше.

Он внушал себе, что для предводителя льуку правильно наблюдать за победой с высоты. Но в глубине души тан понимал, что на самом деле им движет страх.

Воспоминания о пережитых на Пастбище Нальуфин ужасах нахлынули с сокрушительной силой. Культя левой руки заныла. Слишком многое пришлось претерпеть Тово по вине злокозненных варваров из Дара и их степных союзников, чтобы он поверил, будто неожиданные маневры костяных зверей не предвещают некой ловушки.

«Идиот! – корил он себя. – Нельзя бояться миражей. Эти варвары – обманщики, лишенные настоящей силы!»

Уцелевшие гаринафины мятежников сбились в кучку позади линии костяных зверей, в окружении агонов, укрывшихся под накидками-навесами из гаринафиньих шкур. Его собственные гаринафины, не получая приказа атаковать, нетерпеливо кружили позади него, готовые в любой момент присоединиться к драке. Тем временем экипажи костяных крепостей суетились внутри своих хлипких сооружений, занятые одни боги ведают чем. Но Тово не видел ничего, исходящего из костяных тварей: ни огня, ни льда, ни молнии, ни даже завитков дыма.

«Похоже, то была очередная попытка устрашить нас».

Его войско вот-вот сметет эти арукуро токуа, как цунами сметает жалкие хижины на берегу. Он всего лишь в нескольких мгновениях от того, чтобы войти в новый мир, – мир, где льуку навечно станут повелителями степи.

Успокоившись, Тово изгнал из сердца страх и вновь преисполнился жестокой гордости. Откинувшись назад, тан рассмеялся, обратив лицо к Оку Кудьуфин, приглашая богиню стать свидетельницей его несравненного триумфа.

Для воинов-льуку, наступавших в первых рядах, мир переменился в одно мгновение.

Только что слышались вой зимнего ветра, чавканье ног по алой грязи, свирепые кличи товарищей, стоны гаринафинов высоко в небе…

А уже в следующую секунду ничего этого не стало, лишь безмятежный покой воцарился вокруг.

Головы чудовищ впереди склонились до земли, покачиваясь из стороны в сторону. Челюсти скелетов широко распахнулись, как вход в бездонную ледяную пещеру.

Все звуки стихли, за исключением ровного, успокаивающего гудения, исходившего, как казалось, не откуда-то снаружи, а из сердца каждого воина. Все ощущения – холод, усталость, тяжесть оружия в онемевших руках – представлялись какими-то далекими, ненастоящими.

Льуку переглядывались, и на губах у каждого блуждала одна и та же странная улыбка. Они с опозданием сообразили, что перестали бежать. Но эта мысль не причинила им беспокойства. Зачем они вообще бежали? Куда спешить?

Некое величественное присутствие, присутствие сущности, куда более могущественной, нежели любой из воинов, нависало над ними, прижимая к земле, затапливая тела и сердца, выдавливая воздух из легких и кровь из жил. Люди слились в одно целое друг с другом, с грязным снегом и с клубящимся дымом, с исполинскими животными из костей и с далекими фигурами внутри этих зверей, со всем Творением.

Каково это – услышать голос богов, получить приглашение вступить в ряды великих героев?

Льуку рухнули на колени, биение их сердец и дыхание замедлились. Движения гигантских арукуро токуа тоже замерли, словно бы само время вдруг обратилось в лед. По небу уже не летели облака, с него спускались облачные гаринафины, чтобы принять новых пассажиров. Исполинские столбы дыма танцевали и кружились по зимней степи, рассказывая вечную историю, не имеющую конца.

Давление внутри черепов льуку постепенно нарастало, как если бы некая великая Идея искала выхода. Давление причиняло боль, которая все обострялась, пока не сделалась невыносимой. Побросав оружие, воины зажали уши ладонями.

Однако это не помогло. От божественного гласа укрыться невозможно, ибо он проникает в каждую кость, струится по каждой жиле, затрагивает каждый нерв.

Как разуму смертного вместить призыв богов?

Воины просили и умоляли, чтобы пение прекратилось, чтобы все закончилось. Но их голоса терялись на фоне божественной песни, всепоглощающей и безмолвной.

Льуку хватали ртом воздух и колотили кулаками себе по груди, тщетно стараясь вдохнуть, запустить остановившиеся сердца. Но все попытки сопротивления необоримой мощи были тщетными. Божественный глас окутал все поле боя плотнее любой снежной пелены.

Белые силуэты напоминавших горы арукуро токуа еще ярче отливали белизной. Цвет исчез из мира, остались лишь ослепительный, безжизненный свет, исходивший от костей, да тень от всего прочего. Танец бесформенных, клубящихся колонн из дыма и снега усилился.

Коснувшись носа, воины с удивлением разглядывали кровь на пальцах; они кашляли, выплевывая на грязное поле алую пену. Они пытались подняться, но обнаруживали, что это выше их сил.

«Пришло время принять божественный глас», – думалось им.

Не сопротивляясь, воины падали на землю. Глаза всех были устремлены к небу в ожидании, когда облачные гаринафины возьмут их с собой.

Глава 30

Храм Спокойных и журчащих вод

В глубине Кольцевого леса Римы, то же самое время (двенадцатый месяц десятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы, за месяц до истечения мирного договора между Укьу-Тааса и Дара)

Говорят, что некогда Большой остров был чуть ли не полностью покрыт лесами. Аборигены, обитавшие тут до появления ано, охотились на оленей и вепрей, на фазанов и фамэтенов (больших, не умеющих летать птиц с роскошными, как у павлинов, хвостами и увенчивающимися острыми когтями мощными лапами, при помощи которых они могли одним ударом убить волка), на туров и поросших шерстью карликовых слонов. Со временем, когда обычные звери стали встречаться реже, а карликовые слоны и фамэтены и вовсе отошли в область преданий, туземцы начали выжигать в лесу делянки и распахивать поля под таро и дикий рис.

После прихода на Большой остров ано деревья принялись вырубать еще интенсивнее. На месте бывших лесов возникали плантации риса, поля сорго, яблоневые сады, пастбища для овец и коров. Живые дубы и сосны превращались в покачивающиеся корабли, тарахтящие повозки, роскошные дворцы и башни для наблюдений за луной. Дичь ушла глубоко в горы, подальше от размеченной и укрощенной человеком земли.

Так происходило везде, за исключением Кольцевого леса.

Здесь неудобный ландшафт и непредсказуемый климат препятствовали плотному заселению, а местные военачальники и правители, понимая, что им придется противостоять более многочисленным государствам-соперникам, поощряли охоту и набеги как национальные забавы. Первобытный лес выжил, оставшись безмолвным свидетелем той главы в истории Островов, которая в других краях уже давным-давно ушла в прошлое.

По мере того как Рима теряла значение среди государств Тиро, она словно бы обращалась внутрь себя, снискав репутацию страны мистиков и отшельников. Беглецы, уподобляясь перелетным птицам, слетались сюда с целью спастись от бесконечных войн, терзавших Острова. Чтобы добраться до самого сердца Римы, путнику требовалось преодолеть несколько защитных рубежей, каждый из который был устроен так, чтобы отбить у праздных любопытствующих и слабых духом всякое желание двигаться дальше.

Чужеземцам настоятельно советовали не соваться в темный Кольцевой лес, не имея проводника из числа местных жителей. Ведь здесь, помимо волков, крикливых фифи, раскачивающихся на ветвях питонов и прочих опасных животных, обитали суровые лесники и охотники, которые жили в собственноручно построенных бревенчатых хижинах и ревностно защищали свою свободу.

Того, кто все-таки рискнул забраться в самые дебри Кольцевого леса, встречали суровые предгорья и обрывистые утесы, переходящие в высокие горные цепи, образующие становой хребет Большого острова. Здесь, среди зеленых холмов, достаточно высоких, чтобы в других местах Дара их сочли горами, можно было встретить самую разношерстную компанию: опустившихся неудачников и эксцентричных чудаков; еретиков и мятежников; непонятых гениев, предпочитающих общество мартышек компаний людей; пасынков фортуны, которые хотели лишь одного – чтобы их оставили в покое и не мешали жить как хочется. Суда Му, легендарный шеф-повар при дворе Ксаны, на закате жизни перебрался сюда, чтобы заняться кулинарной магией, не унижая свое искусство служением какому-либо господину. Сума Джи, величайший оружейник Семи государств Тиро, предпочел поселиться подальше от амбициозных, но недостойных вращателей мечей и перенес свою кузницу в леса Римы, где всегда есть в изобилии древесный уголь лучшего качества. Дзато Рути, самый почитаемый моралист нового времени, в юности приехал сюда в поисках просветления, чтобы уединенно жить в бревенчатой хижине, полностью погрузившись в простоту первозданной природы и возвышенные логограммы давно умерших мудрецов ано. (Заметим в скобках, что молва утверждала, якобы мать Дзато Рути наняла для сына служанок, которые каждую неделю наведывались в его хижину, чтобы постирать и убраться, а сестра регулярно привозила отшельнику доставленный воздушной почтой чай из Мюнинга и медовые пирожные домашней выпечки – выходит, не все блага современной цивилизации попадают в число развращающих или вульгарных, вот только надобно быть великим мыслителем, дабы знать, что к какой категории отнести.)

Путнику, взобравшемуся на холмы, открывался вид на неприступные пики гор Шинанэ и Даму. Здесь, в укромных долинах и на непроходимых горных склонах, последователи верований и идей, не находящих поддержки в официальных храмах и у королей Тиро, строили свои окутанные туманом святилища и парящие в облаках монастыри, оборудовали в пещерах спрятанные от посторонних глаз кельи отшельников.

Подобно редким орхидеям с далеких островов, чьи причудливые формы указывают на безграничный потенциал, заложенный в основополагающих формах растений, населявшие эти тайные обители секты исповедовали верования всех цветов и оттенков. Вы не поверите, какой широчайший спектр религий можно обнаружить, стоит лишь сойти с нахоженной тропы.

Каких только сект тут не было. Здесь встречались, например, те, кто поклонялся горам и потокам, веря, что каждая скала и каждый камушек имеют душу, а также приверженцы Каны Разрушительницы, полагавшие, что богиня смерти вскоре обрушит на мир свою ярость и уничтожит его. Адепты Тутутики Исступленной, богини красоты, достигали молитвенных высот при помощи голодания, алкоголя и дурманящих растений, а также путем отказа от моральных ограничений, а их обряды включали плотские наслаждения и изматывающие, длящиеся сутки напролет пляски. Члены секты, превозносившей Фитовэо Терпеливого, добровольно ослепляли себя и секли друг друга, дабы изгнать из мира зло, гнездящееся в каждом сердце. Последователи Луто Бессчетноименного посвящали свою жизнь перечислению всех возможных комбинаций из компонентов логограмм ано с целью составить полный каталог Знания, включая как познанное неизвестное, так и неизвестное непознанное…

Саво брел по колено в снегу.

Вот уже год с лишним странствовал он по Дара. Прошло много времени с тех пор, как он последний раз смотрелся в зеркало или брал в руки гребень, поэтому борода его и волосы сбились в косматый, нечесаный ком с вплетением травинок и веточек. Покрытая застывшей коркой от дыхания щетина топорщилась, как усеянный жемчужинами воротник.

Поначалу Саво руководствовался одним-единственным стремлением – убежать как можно дальше от всех: от сестры и Фары, от наставницы Рати Йеру и друзей из Цветочной банды, от вдовы Васу и персонала «Великолепной вазы». Убежденный, что Дзоми пошлет ему вслед «предусмотрительных», он держался в глуши и избегал городов и поселков, думая только о том, как сбежать и выжить.

Но разве можно скрыться от демонов, гнездящихся в каждом твоем дыхании и ударе сердца? Как примирить противоречивые чувства, грозящие расколоть тебе мозг?

По мере того как дни становились короче и холоднее, у юноши не оставалось иного выбора, кроме как заходить в селения в поисках приюта и пропитания. Он просил милостыню и батрачил, брался за любую случайную работу, ночевал в подвалах и конюшнях. В целом ему удавалось справляться с поставленной задачей – выживать и не привлекать к себе внимания. Но какой ценой? Пока весь Дара встречал Новый год, Саво бродил один в потемках, безнадежно увязнув в правде, которую хотел считать ложью, и во лжи, которую хотел считать правдой.

Теплая весна и жаркое лето принесли некоторое облегчение. Выдавая себя за поденщика, странствующего в поисках работы, Саво посетил места, известные ему только из поэтических описаний мастера Надзу Тей: он побывал в святилище Гегемона и на могиле принцессы Кикоми, видел плавучие башни Мюнинга и окутанные туманом форумы Боамы. Вспоминая лекции мастера Рати Йеры по инженерному искусству, он в восторге разглядывал ветряные мельницы Кокру, прослеживая путь энергии, передающейся от почти невесомых шелковых крыльев через хитроумную систему рычагов и шестерен на монотонно, но неустанно вращающиеся жернова. Саво смотрел представления уличных артистов и народные оперы, находя в них временное убежище от реальности: это словно бы был привет от Ароны Тарэ. Преследуемый в грезах светлой улыбкой и сладостным голосом Фары, он искал ее в каждом увиденном в поле одуванчике, в каждом мазке кисти на картинах уличных художников, в каждом ароматном или пряном блюде на лотке разносчика.

Но поскольку к концу года истекал срок мирного договора с льуку, разговоры в чайных домах все чаще обращались к войне. На рынках собирались толпы желающих послушать рассказы бывалых солдат о героизме и самопожертвовании. Игорные притоны и дома индиго оплачивали спектакли, воспевающие сражения прошлого, и обещали делать взносы на содержание ветеранских сообществ и сирот войны. Юные школяры заявляли о намерениях променять писчий нож на острый меч, а иглу для вышивания – на весло воздушного судна. Казалось, сам воздух был насыщен шелкокрапинной силой, потрескивающей от воинственного духа.

Легко ли видеть, как соплеменники твоего отца отправляются на войну с народом твоей матери? Можно ли беззаботно бродить по миру, который движется навстречу тысячекратно увеличенным ужасам Киго-Йезу? Как вынести превращение живописной, словно акварель, красоты Дара, этого калейдоскопического букета красок, в коем самым ярким цветком была Фара, в контрастное пятно из кроваво-алого и белого, как кость? Можно ли спокойно смотреть на то, как этот прекрасный букет вянет под воздействием безжалостной логики войны, где есть лишь две возможности – убивать самому или быть убитым?

Ему вспомнились слова, сказанные Фарой в Гинпене: «Кто-то ищет убежища в храмах и святилищах высоко в горах, рассчитывая на сочувствие монахов и монахинь. Даже получив свободу передвижения, эти люди все равно чувствуют себя здесь чужими».

Фара говорила тогда о беженцах из Укьу-Тааса, но разве сам он не такой же беженец? Горные святилища Римы, как ничто иное, далеки от Фары, от Пана и Крифи, от призывающих к войне ветеранов дара и от гаринафинов Танванаки, от шпионов и стражников императрицы Джиа.

Саво бежал в Кольцевой лес, в предгорья, в горы.

Осенью здесь было вполне сносно, учитывая богатый урожай ягод и грибов, да к тому же он изредка охотился на белок. Но когда начались холода, юноше пришлось перебиваться воровством из хижин лесовиков и жителей хуторов. Надетые на нем сейчас брюки принадлежали прежде женщине-охотнице, позаимствованный кожаный плащ был коротковат, а ворованные сапоги жали, стирая ноги до кровавых мозолей.

Саво поежился. Три дня миновало с тех пор, как ему довелось в последний раз поесть, а местность, по которой он шел, никак не намекала на близость жилья. Теперь он уже двигался, повинуясь, скорее, инстинкту: деваться-то все равно некуда.

«Мир так велик, но где же мое место в нем?»

Молодой человек бессильно повалился наземь у подножия сосны, при помощи зубов отодрал куски материи, которыми были обернуты обмороженные пальцы, съел пригоршню снега, чтобы утолить жажду, и пожевал воротник кожаной накидки, дабы обмануть тело, создав иллюзию сытости. Он твердой кожи зубы заболели.

Сунув руку под полу плаща, Саво извлек маленькую шкатулку из сандалового дерева, вырезанную в форме карпа. Ему кое-как удалось открыть ее онемевшими, непослушными пальцами и достать свернутый лоскут шелка. Саво поднес его к носу и глубоко втянул воздух: пахло одуванчиком с ноткой песчаной розы.

Молодой человек развернул платок и посмотрел на рисунок. Хотя художник работал кистью в традиционной для Дара манере, его, казалось, интересовало не столько само изображение, сколько настроение, для него важнее всего было передать чувства. Одуванчик и тасэ-теки переплетались друг с другом в замысловатом орнаменте Дасу. Одуванчик был гибкий, изящный, в полном цвету, царственный, как крошечное солнышко; штрихи тоненькой кисточки, обозначающие кончики его лепестков, растворялись в пространстве. Тасэ-теки, напротив, изображался густыми синими мазками жесткой кисти и выглядел одновременно неуклюжим и энергичным, дерзким, но скромным; гусеничный корень плавно переходил в тело гриба, создавая ощущение единого гармоничного организма, а не какой-то причудливой химеры. Длинные резные листья одуванчика нежно, подобно стосковавшимся рукам, обнимали нескладный стебель гусеничной травы, чей шероховатый колосок всматривался в покрытый лепестками ярко-желтый диск: два зеркальных лица с любовью взирали друг на друга и жадно ловили ответные взгляды.

На глазах у Саво выступили слезы.

В углу на платочке было написано стихотворение. Хотя зрение юноши было затуманено, он помнил все аккуратные логограммы так же хорошо, как и каждое проведенное рядом с Фарой мгновение. Надпись была выполнена так называемым ливневым шрифтом – этот стиль лучше всего подходит для выражения чувств. Энергичные движения в соединении с тупым лезвием оставляли на воске зазубренные раны, как если бы сердце у того, кто писал, билось слишком быстро, чтобы совладать с ним.

Лиру, Лиру, что такое любовь? У истока стою твоего, Он же в устье твоем. Дай глоток отопью, Ты ж ему передай поцелуй.

Даму, Даму, что такое любовь? Дикий гусь, вестник бури, Одиноким махает крылом, устремляясь на юг. Передай ему весть от меня, будь мне друг. Ах, тоскует ли он? Не забыл ли меня?

Замерзшие пальцы потеряли чувствительность, поэтому Саво поднес шелковый платок к лицу и касался восковых логограмм кончиком носа, читая и перечитывая каждую. Поскольку платок хранился у самого его сердца, воск был мягким и теплым от жара тела. Саво словно бы вновь касался нежной кожи поэтессы, той девушки, которую любил всей душой и сердцем.

Слезы замерзли у него на щеках. Воск затвердел на снегу. Увы, им суждено жить в разлуке, как дикому гусю в небе и золотому карпу в пруду: ни один из них не способен обитать в царстве другого.

Саво сложил платок, поместил его обратно в шкатулку и сунул под плащ, поближе к сердцу. Он сидел неподвижно, полностью погрузившись в себя, не обращая внимания на падающий снег и сгущающиеся сумерки.

Время шло.

Где-то в лесу заухала сова. Вздрогнув, Саво вышел из оцепенения. Вдалеке в небо поднимался дымок.

Он попытался встать, но тут же снова рухнул обратно: бедняга так ослаб от голода, что онемевшие на морозе ноги дрожали и отказывались держать его.

«Наверное, какой-нибудь охотник не сумел вернуться домой из-за снегопада и развел в лесу костер, – подумал Саво. – Вот отдохну немного, соберусь с силами и пойду попрошу у него немного еды».

Снег больше не казался ему холодным. Дрожь в руках и ногах прекратилась. Точнее сказать, он больше не чувствовал конечностей.

Юноше стало страшно. Если он сейчас здесь уснет, то никогда уже не проснется. Надо встать и идти. Но как бы Саво ни старался, тело отказывалось повиноваться. Наконец, словно измученный утопающий, он перестал барахтаться и отдался в теплые объятья ледяного снега.

Ему было очень хорошо: тепло и уютно.

«Может, я умер?»

Глаза открывать не хотелось. Пока они закрыты, еще можно думать, что ты жив. Если у него не получится поднять веки, то, стало быть, надежды нет.

Но попытаться тем не менее нужно. Следует взглянуть в лицо правде. Вопреки опасениям, Саво все-таки сумел открыть глаза.

И ужаснулся.

Из темноты на него смотрело лицо демона: выпученные глаза без зрачков, как у акулы или гаринафина; острые и направленные вперед волчьи уши; торчащие из пасти клиновидные зубы, готовые вонзиться в глотку несчастной жертве; закрученный язык, на добрый фут вывалившийся из пасти.

Саво закричал и попытался отползти назад, но уперся спиной в стену. Бежать было некуда.

Шаги, мечущийся свет, озабоченные крики. Он даже обрадовался, почувствовав, что снова проваливается в беспамятство.

Когда Саво очнулся снова, было уже светло. Рядом сидел какой-то старик в простой холщовой рясе монаха и ложечкой вливал ему в рот что-то теплое и вкусное.

Молодой человек подавился и закашлялся. Старик отставил котелок в сторону и помог Саво повернуться на бок.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты просто очень долго голодал, дай организму привыкнуть.

Саво закашлялся еще сильнее – не от супа, а от удивления. Старик обращался к нему на языке льуку.

Юноша сообразил, что на нем нет больше жалких тряпок, которые он носил вот уже много месяцев. Должно быть, переодевая его спящего, старик увидел шрамы на спине и распознал в них знаки тана-тааса.

– Два дня тому назад, в сумерках, я вдруг почувствовал потребность выйти на улицу и набрать снега для чая. И увидел там белого зайца, чьи уши трепетали, словно крылья летящего голубя. Поскольку голубь-заяц – создание священное, я выскочил наружу из храмовых ворот и последовал за ним, а он привел меня к тебе. Ты почти насмерть замерз. Хвала Руфидзо Исцелителю – ой, думаю, в твоем случае следует сказать Торьояне-Руфидзо, – что ты выкарабкался.

Со времени отъезда из Укьу-Тааса Саво не приходилось слышать двойного имени божества.

– Кто ты? – спросил он дрожащим от удивления голосом. – Куда я попал?

– Я настоятель Сломанный Топор. Ты находишься в храме Спокойных и журчащих вод, где мы следуем по тропе Руфидзо Исцелителя.

Заметив замешательство на лице Саво, старик повернулся и поднял рясу, обнажив на спине шрамы, какие шаманы при помощи раскаленного камня наносят на спину воина, которого сочтут достойным.

Опустив рясу и повернувшись обратно к юноше, настоятель добавил голосом, одновременно ровным и дрожащим от напряжения:

– Некогда меня звали Ку Куротен, я был таном-волком племени Поющих песков. Я сбежал из Укьу-Тааса, когда стал танто-льу-наро.

Хотя степные народы почитали одни и те же божества, как до, так и после объединения племен под властью льуку и агонов, существовало столько же различных толкований деяний богов и героев, сколько волн в Чаше Алуро или звезд на небе.

Когда великие вожди вроде Тенрьо Роатана или Нобо Арагоза приходили к власти, их взгляды на эпос становились определяющими, вытесняя другие версии народных сказаний. Но это еще не означало, что старые истории исчезали полностью. Порой простое осознание того, что шаманы пэкьу говорят неправду, подталкивало человека узнать больше.

Вот взять, например, бога, которого обычно именовали Торьояна Миролюбивый или Торьояна Целительные Руки. В большинстве легенд он представал в образе гигантского длинношерстного буйвола. Считалось, что Торьояна, подобно другим богам, родился от Все-Отца и Пра-Матери еще до начала времен.

Но существовала еще одна, более мрачная версия его истории, которую настоятель Сломанный Топор во всех подробностях изложил Саво.

После того как великие герои Кикисаво и Афир вырвали у богов тайны выживания в степи и вернулись обратно к людям, Кикисаво отправился странствовать по земле, верша правосудие и набирая в свою дружину самых лучших воинов.

Однажды, путешествуя близ Края Света, он увидел пойманную в ловушку звезду. Подобно прочим звездам, эта пыталась покинуть смертный мир, перебравшись на небо с высокой горы. Однако на вершине она зацепилась за зазубренный кусок кристалла и никак не могла освободиться.

Кикисаво поднимался через облака на своем гаринафине до тех пор, пока крылатому скакуну не стало трудно лететь в слишком разреженном воздухе. Тогда герой спрыгнул на гору и начал взбираться наверх. Цепляясь за свисающие лианы, он одолел воющих орлов, рассекавших ему лицо когтями из обсидиана. А затем вскарабкался по поросшему мхом утесу, чтобы сразиться с буйволами о шести рогах и девятихвостыми саблезубыми тиграми, которые рычали и фыркали ему в лицо. Кикисаво с боем проложил путь через ловушки из тумана и западни из ветра, победил легконогих ледяных воинов и громогласных огневых ведьм. Наконец он добрался до вершины горы и освободил звезду, одним ударом расколов кристалл, рассыпавшийся на тысячи тысяч осколков.

Освобожденная звезда засияла ярко, как воды Чаши Алуро в полдень. В благодарность за свое избавление она решила возлечь с героем и родила ему сына. Кикисаво дал ребенку имя Торьояна, что буквально означает «сияющий».

Поскольку самому Кикисаво требовалось постоянно бродить по стране, обучая и защищая свой народ, отец отдал малыша Торьояну на попечение вождя племени, обитавшего у подножия той самой горы, где Кикисаво встретил звезду. Когда мальчик вырос, стал прославленным героем.

Торьояна обладал силой быка и нюхом волка, острым глазом орла и чутким слухом саблезубого тигра. Сделавшись величайшим в степи охотником и воином, он вел свой народ от победы к победе над соседними племенами.

Но однажды во время битвы вождь, воспитавший Торьояну, был тяжело ранен: правая рука старика, сожженная дыханием гаринафина, обгорела до черной культи. Пока несчастный жалобно стонал, Торьояна предложил Смерти сразиться с ним за жизнь названого отца. Молодой герой также воззвал к своему родному отцу, умоляя того прийти на помощь. Но Смерть отказалась принять вызов, а Кикисаво не откликнулся. В результате старик испустил последний вздох и умер на руках у приемного сына.

Торьояна продолжал крепко держать его тело и не двигался с места семь дней и семь ночей кряду. Хотя глаза его были открыты, он словно бы остолбенел и не отвечал воинам, окликавшим его.

Выйдя наконец из этого состояния, он стал совершенно другим человеком. Оставаясь неподвижным во время траура, Торьояна старался осознать природу страданий. Смерть, болезнь, старость, истощение, раны – то были постоянные спутники жизни в степи, и никто даже не задавался вопросом, зачем они нужны.

«Мой родной отец – великий герой, но он не смог утешить меня, – размышлял юноша. – Песня жизни моего приемного родителя оборвалась навеки, и сердце мое кровоточит. В сражениях я убил много отцов и матерей, и сердца их детей болят так же, как мое. А ведь боги и природа и без того уже обрекают нас на множество страданий, так зачем же мы сами еще отягощаем эту ношу?»

Торьояна положил на землю свою боевую палицу и раздробил ее тяжелым черным камнем, упавшим с неба, – частицей звезды. А потом предложил своим воинам бросить оружие и впредь никогда более не сражаться.

Старейшины и воины объявили его безумцем и прогнали прочь. Теперь у Торьояны не было больше ни дома, ни племени. Одинокий, как Утренняя звезда, он отправился странствовать по степи.

Куда бы ни шел Торьояна, повсюду он проповедовал свою новую веру о необходимости мира на земле.

– А что, если враги нападут на нас? – спрашивали воины.

– Если вы сложите оружие и вас ударят, то пострадаете только вы, – отвечал Торьояна. – Но если ударят вас и вы тоже ударите в ответ, то страдания удвоятся.

В большинстве своем воины насмехались над Торьояной и плевали ему в лицо, а некоторые отбирали у него вещи и били. Однако кое-кто, особенно из числа потерявших на войне близких, присоединялся к его странствующей компании, называя его своим проводником. А потом Торьояна полюбил одну женщину, шаманку по имени Диаки, почитавшую Алуро, Госпожу Тысячи Потоков, и у них родилось трое сыновей.

Поскольку Торьояна запретил своим последователям иметь оружие, даже чтобы охотиться, его люди просили молоко и вяленое мясо, заходя в становища или к пастухам, иногда выкапывали корни растений или обгладывали туши павшего скота. Это была трудная жизнь, и в результате многие из сторонников разуверились в правоте Торьояны и ушли от него, заявив, что он и в самом деле спятил.

Однажды Торьояна увидел, как стая волков гонится по степи за овцой и ее ягнятами. Он преградил волкам путь и попросил их не причинять муфлонам вреда, сказав:

– В мире и без того уже предостаточно страданий.

– Ты стремишься уменьшить число страданий, – ответила волчица, бывшая вожаком стаи. – Однако ты лицемер, потому что не испытываешь нужды убивать сам, но зато можешь жить плодами убийств, совершенных другими. Посмотри, как мы исхудали, как ввалились наши животы! Если мы не задерем сегодня муфлона, то вся стая, включая маленьких волчат, будет голодать и многие из нас могут умереть. Защищая овец, ты обрекаешь меня и моих близких на гибель. В самом ли деле ты уменьшаешь таким образом страдания в мире?

– Тогда я покормлю тебя, – решил Торьояна и протянул ей левую руку.

Волчица мигом откусила ее, проглотила и сказала:

– Да, теперь я сыта, но этого мало.

Торьояна протянул ей правую руку.

Волчица отхватила ее по плечо и бросила своим сородичам.

– Этого мало и на всех не хватит, – заявила она. – Остальные волки тоже хотят есть.

Торьояна сел на землю и предложил волкам обе ноги. Стая накинулась на него и обглодала ноги так, что раздробила даже кости, высосав из них мозг.

– Остаются еще щенки, которых нужно покормить, – продолжала волчица. – Ты все еще причиняешь страдания.

Жена и дети Торьояны умоляли волков пощадить его. Из глаз Диаки бурными потоками текли слезы. Их было столь много, что набралось целое громадное озеро, – так появилось море Слез.

Овца жалобно блеяла, ягнята испуганно жались к ней.

– Не печалься, любимая, – сказал Торьояна жене. – Мир – мрачное место, но нам следует постараться сделать его хоть чуточку светлее. Подобно стаду, которое находит дорогу через море травы, я вижу перед собой лишь единственный путь сквозь бесконечные волны страданий – и обязан следовать по нему до конца. Пока светит хоть одна звезда, тьма не победила.

Он лег на землю и предложил волкам доесть его целиком.

И тут вмешалась Кудьуфин, всегда наблюдающая за миром своим единственным немигающим оком. Она наполнила животы волков солнечным светом и теплом звезд, и довольная стая радостно взвыла и удалилась. Из ветвей кустарника светлая богиня сделала для Торьояны новые ноги и руки, а ладони и пальцы ему смастерила из корней целебной травы императы. Новые конечности были не такими крепкими, как прежние, но зато теперь Торьояна обрел чудесный дар: стоило ему лишь коснуться раны, как та переставала кровоточить и затягивалась, не оставляя рубцов.

Много новых последователей присоединялось к Торьояне.

Как-то раз он пришел на берега Чаши Алуро, где собрались два враждующих племени, чтобы устроить битву. Пока в небе кружили гаринафины, а воины выстраивались в боевые порядки друг против друга, Торьояна выбежал на поле между ними и взмолился:

– Пожалуйста, перестаньте сражаться!

– Ты болван, трус и слабак, – презрительно скривился один из вождей. – Ты позоришь имя Кикисаво.

– Ты отвращаешь молодых воинов от пути чести и славы, единственного достойного пути для человека, – добавил другой.

– В мире и без того уже предостаточно страданий, – возразил Торьояна. – Новые убийства не должны быть ответом на предыдущие.

– Легко призывать к отказу от войны, когда ты сам не способен сражаться, – хмыкнул первый вождь, обведя презрительным взглядом сделанные из веток руки и ноги Торьояны.

– Некогда я был умелым убийцей, – ответил тот. – Но это не сделало меня великим.

– Легко искать мира, когда ты не боишься боли, – произнес другой вождь, с отвращением глядя на его похожие на червей травяные пальцы.

– Однажды я накормил собой стаю волков, – промолвил Торьояна. – Боль была неописуемой, но я без колебаний поступлю так снова, если это уменьшит число страданий.

– Его люди изгнали моих соплеменников с пастбищ, вынудив наших стариков уйти в зимнюю бурю, – пояснил первый вождь, указывая на второго. – Как умилостивить души мертвых, не забрав дыхание у врагов?

– Его люди нападали на нас исподтишка, они давили младенцев и беззубых стариков, – парировал второй вождь, указывая на первого. – Чем потушить огонь ненависти в нашей груди, если не кровью виновных?

– Милосердие – единственный выход, иначе ответом на пролитую кровь будет раздавленное легкое, – изрек Торьояна. – Умоляю вас, не продолжайте эту порочную цепочку.

– Легко взывать к милосердию, когда тебя не томит жажда мести, – хором заявили оба вождя. – Любой может цепляться за ложную веру, пока испытывает только терзания плоти. Поглядим, как ты поведешь себя, когда мучениям подвергнут твой дух.

Вожди перестали сражаться и велели связать последователей Торьояны веревками из сухожилий. Но самого Торьояну они оставили свободным, а у ног его положили прекрасной работы палицу из кости звездорылого медведя и волчьих зубов.

А затем вожди приказали схватить сыновей Торьояны. С ними справились не сразу: мальчики отчаянно отбивались и успели расцарапать обидчикам лица. Воины из обоих племен, с кровавыми полосами на физиономиях, стали пытать детей на глазах у отца. Они переломали кости одному мальчику, заживо содрали кожу с другого, а третьего поджарили на огне. Даже шаманы, прячущие лица за масками из человеческой кожи, в ужасе отворачивались, мечтая о том, чтобы крики боли наконец прекратились.

Вожди всячески подначивали Торьояну, призывая его взять палицу и сражаться, чтобы спасти сыновей, поквитаться с их мучителями.

Но Торьояна связал себе ноги веревками из сухожилий и откусил у них концы, чтобы удержать себя на месте.

– Простите, дети, – шептал он. – Простите меня.

Когда стих предсмертный крик последнего из мальчиков, Торьояна отчаянно забился, пытаясь освободиться. Но пальцы из корней травы императы, мягкие и не имеющие костей, бессильно скользили по сухожилиям, не в силах распутать узлы.

Когда воины положили перед ним три обезображенных тела, Торьояна повалился на землю и прошептал:

– Новые убийства не должны быть ответом на предыдущие.

Он подозвал к себе мужчин и женщин, убивавших его детей. Те осторожно приблизились, полагая, что Торьояна готов наконец взять палицу и сражаться. Но вместо этого он стал водить руками – руками, которые оказались не способны спасти его собственных сыновей, – по лицам их мучителей, по царапинам, оставшимся как напоминание о последних, наполненных ужасом мгновениях жизни несчастных детей.

Раны исцелились. Воины пристыженно попятились.

Голос Торьояны окреп:

– Когда страдания уменьшаются хоть на малую толику, в мире делается чуть-чуть светлее.

Взбешенные вожди бросили к ногам Торьояны костяной кинжал. Потом они схватили Диаки и начали отрезать у нее палец за пальцем: сперва на руках, потом на ногах. После чего выкололи ей левый глаз, а затем правый. Бедная женщина вопила от ужаса, а вожди указывали на костяной кинжал.

– Ну же, подними оружие! – посоветовал Торьояне один из вождей. – Возьми его и освободись!

– Что проку в твоей вере, если ты не способен защитить жену и детей? – спросил другой.

Торьояна посмотрел в глаза Диаки.

– Прости, любимая, – прохрипел он. – Прости меня.

– Месть – это демон, который не уснет до тех пор, пока не насытится, – изрек первый вождь. – От боли, которую ты испытываешь, есть лишь одно средство – причинить другим боль, еще более сильную.

– Даже боги не стали бы отрицать необходимость мести, не говоря уже о простых смертных, – добавил второй вождь.

Торьояна взвыл, обращаясь к небесам, к бесчувственным звездам, к непостоянным богам, к своему отцу, великому Кикисаво, который был не в силах помочь сыну. Набрать воздуха в легкие у Торьояны не получалось, поэтому вой его был безмолвным.

– Если не хочешь сражаться, то возьми кинжал, чтобы выколоть себе глаза и отрезать уши, – велели вожди пленнику. – Признай свою слабость и продемонстрируй нам, какой ты трус. Докажи, что ты покорился. И тогда тебе не придется больше быть свидетелем мучений Диаки.

Торьояна извивался на земле, но руки его ни разу не попытались взять костяной кинжал. Не отрывая взгляда от умирающей супруги, он стискивал зубы так, что они крошились.

Наконец, когда крики бедной женщины смолкли, Торьояна перестал дергаться и скорчился на земле.

– Почему ты не отвернулся? – спросил один из вождей.

– Закрывать глаза и уши, чтобы избежать страданий мира, – это тоже ошибка, – ответил Торьояна. – Отворачиваться, притворяясь несведущим, – это грех, умножающий страдания.

Едва лишь Торьояна произнес эти слова, как сердце его перестало биться, а легкие дышать. Перенесенная им боль оказалась слишком сильной для смертного тела, хотя конечности у него были из ветвей и травы, а не из плоти и крови.

Говорят, что воды Чаши Алуро окрасились кровью, а сами небеса рыдали, разразившись бурей, продлившейся семь дней и семь ночей. Лишь на восьмой день гром, ливень и сбивающий с ног ветер прекратились, а воды озера очистились. И тогда два вождя, которые во время ужасного ненастья вместе сидели в одном шатре, дрожа от страха, поняли, что Все-Отец и Пра-Матерь пощадили их только потому, что уважили желание Торьояны не умножать страдания в мире.

Воины двух враждующих племен были так потрясены мужеством Торьояны и его преданностью своим идеалам, что перестали сражаться и устроили ему пышные похороны. Они возвели из костей и земли огромный курган и возложили на него тело в окружении самых ценных сокровищ обоих племен. Шаманы исполняли ритуальные пляски и взывали к волкам и стервятникам, дабы те поскорее приступили к пэдиато савага Торьояны.

Но хищники не успели пожрать тело, ибо на землю спустилась звезда и забрала его на небо, где он стал Торьояной Тихие Руки, Торьояной Миролюбивым, самым отзывчивым к страданиям людей богом.

Саво вглядывался в лицо статуи в алтаре святилища.

Фигура в человеческий рост представляла собой красивого молодого мужчину, белокожего и худощавого, сидящего в позе геюпа и спокойно взирающего на зрителей. С висков его выдавалась вперед пара изогнутых рогов, похожих на рога длинношерстного буйвола. Хотя тело, сделанное из твердого дерева, было мускулистым, из-под зеленой развевающейся накидки выглядывали непропорционально тонкие конечности, как если бы ноги цапли по ошибке прикрепили к слону. Руки-веточки заканчивались уродливыми пальцами, словно бы изготовленными из наполовину расплавившегося воска. Впрочем, при более тщательном рассмотрении становилось ясно, что материалом для них послужили молодые корни лотоса.

– Думаешь, эта статуя недостаточно величественна, чтобы служить главным идолом храма, да? – спросил Сломанный Топор.

Удивленный тем, что настоятель прочитал его мысли, Саво смущенно улыбнулся. Его и в самом деле поразила невпечатляющая внешность божества, особенно если учесть, что храм служил пристанищем для двух с лишним сотен монахов и монахинь.

– Руфидзо Исцелитель – бог не силы, но сострадания, – пояснил старик. – Его изображение не должно потрясать или поражать. Тут гораздо важнее иное: он доступен каждому человеку.

Саво кивнул, опустился на подушку перед статуей и вознес безмолвную молитву. Проведя несколько дней в храме, где его хорошо кормили, юноша изрядно окреп, хотя для исцеления обмороженных рук и ног требовалось время.

– А кто такой Руфидзо Исцелитель? – спросил он. – Что-то мне не приходилось слышать в Дара о таком божестве.

Вместо ответа Сломанный Топор сам задал вопрос:

– Интересно, а в Укьу-Тааса до сих пор почитают Торьояну-Руфидзо? С тех пор как я покинул эту страну, прошло уже много времени.

Различные культы, основанные на смешении верований льуку и дара, расцвели еще при пэкьу Тенрьо, так что именно вокруг них и строилась большая часть религиозного опыта Саво.

– Не берусь сказать, как обстоят дела в Укьу-Тааса сейчас, – проговорил молодой человек, и на лице его проступила печаль. – Но когда я уезжал оттуда два года назад, тан Кутанрово Ага выступала против того, чтобы считать туземного бога Руфидзо ипостасью Милосердного Торьояны Целительные Руки. Так что, полагаю, в конце концов большинство туземцев вернулось к тайному почитанию Руфидзо, тогда как льуку и… – Он запнулся, после чего продолжил: – И сотрудничающие с ними местные жители стали молиться тому Торьояне, какого знали прежде, еще в степи.

Настоятель кивнул, горестно ссутулившись:

– До меня доходили слухи о борьбе со смешением культов… Но не важно, боги всегда выше глупости смертных.

Саво знал, что танто-льу-наро поклонялись не столько Торьояне Целительные Руки, сколько Торьояне Миролюбивому. Хотя в минувшие несколько дней молодой человек вел себя осмотрительно, воздерживаясь от любых попыток узнать историю самого настоятеля, оброненное его собеседником замечание о жизни в Укьу-Тааса наводило на мысль, что тот, хотя и не говорит прямо, не прочь коснуться этой темы.

«Как вообще могло случиться, что танто-льу-наро из числа льуку, более того, человек не простой, а некогда даже бывший таном-волком, вдруг оказался главой святилища в Дара?»

Набрав в грудь побольше воздуху, чтобы собраться с силами, Саво без обиняков спросил:

– Ты всегда следовал пути Торьояны Миролюбивого?

– Ну, это как посмотреть, – уклончиво ответил настоятель Сломанный Топор.

Вот что он поведал Саво.

Официальная точка зрения – полностью одобренная пэкьу Тенрьо и проповедуемая большинством степных шаманов – заключалась в том, что Торьояна был покровителем изобилия и плодородия, своего рода мужской ипостасью Кудьуфин, ее аналогом. Под именем Милосердный Торьояна Целительные Руки он стал богом здоровья, телесной крепости и лекарственных снадобий – неудивительно, что его очень почитали шаманы, лечившие больных и раненых.

Согласно наиболее распространенным среди льуку легендам, Торьояна родился в незапамятные времена и обрел целительные силы, разбив врагов и омыв руки в их крови. Выказываемое им милосердие было весьма специфическим, так сказать, приспособленным под боевые нужды: предать смерти без мучений достойного врага; обратить женщин и детей в рабство вместо того, чтобы перебить их; изувечить и отправить в изгнание опального тана, а не вырезать ему сердце.

Торьояна Миролюбивый, напротив, воспринимался как совсем иное божество. Со временем культ пацифизма ослабел и растерял приверженцев, хотя число последних, как правило, увеличивалось после очередной большой войны в степи, когда выжившие искали сил и утешения у бога, понимавшего, какую невыразимую боль от потери близких в беспристрастной спирали мести они испытывают.

Но военных вождей и старших шаманов подобная трактовка не устраивала. Племя, поощрявшее культ Торьояны Миролюбивого и позволявшее ему невозбранно распространяться среди старейшин, танов, наро-вотанов, наро, кулеков и детей, обрекало себя на истребление в следующей войне. В степи пацифизм означал коллективное самоубийство.

Посему вожди и шаманы обращались с последователями Торьояны Миролюбивого как с жертвами некоей заразной смертельной болезни. Танто-льу-наро, или «воины, не ведущие войн», лишались всего имущества и изгонялись из родного племени. Бездомные бродяги держались вместе и жили за счет милостыни и подаяния. От расправы их защищало только суеверие: считалось, что бесприютные тени убитых сородичей навлекают несчастье на охотничьи угодья племени.

После объединения рассеянных степных племен под властью таких могущественных вождей, как Нобо Арагоз или Толурору Роатан, танто-льу-наро стали подвергаться еще более суровым преследованиям. Тех, у кого находили талисманы или амулеты Торьояны Миролюбивого (к ним относились, например, куколки из корня травы императы или фигурки с ножками-палочками), били, клеймили шрамами на лице, а затем изгоняли, зачастую изъяв у родителей маленьких детей. Тех же, кто вербовал сторонников этого бога или проповедовал пацифизм, зачастую казнили на месте как предателей.

Тем не менее даже среди племен льуку, чья жизнь под властью пэкьу Тенрьо и его преемников была строго регламентирована, этот культ втайне существовал.

Стоит отметить, что большинство тех, кто сочувствовал пацифистам или находил утешение в догмах культа Торьояны Миролюбивого, все же не осмеливались присоединиться к бродягам. Отказ от оружия и любых насильственных действий означал также отказ от охоты и забоя скота и переход на рацион, состоявший исключительно из корней, ягод и диких фруктов: подобную перспективу даже бедные кулеки находили отвратительной. (Неслучайно мятежники-агоны в долине Кири отказывались от растительной пищи дара, ибо, по их мнению, таким образом можно было превратиться в танто-льу-наро.) Ну и уж тем более странно было бы ожидать, что наро высокого ранга, обладатели больших стад, отар и захваченных на войне рабов, вдруг возьмут и добровольно отрекутся от всех благ, которые обеспечивает им общественный статус.

В результате сочувствующие культу потихоньку снабжали бродячие ватаги танто-льу-наро едой и втайне молились Торьояне Миролюбивому, но сами при этом продолжали охотиться и воевать. Вот так Ку Куротен и подобные ему, вопреки неприятию в душе военной политики пэкьу, оказались в числе участников экспедиции Тенрьо к берегам Дара.

– Мне казалось, что я сумею примирить свою веру с мечтой пэкьу-вотана о лучшем будущем, – произнес настоятель. Взгляд его при этом был устремлен куда-то вдаль. – Но то, чего от нас потребовали на деле… Меня отправили усмирять одну деревню на Руи. В короткой схватке, в которой отдал жизнь мой старший сын, наш отряд одолел мятежников. Сражавшиеся против нас крестьяне либо погибли, либо сложили оружие, прося пощады, тогда как остальные селяне, слишком перепуганные, даже чтобы говорить или плакать, тихонько сбились в кучу, словно овцы зимой. Я прижимал к груди тело сына, сердце и руки мои сочились кровью.

Я молча смотрел, как наши воины приближаются к уцелевшим жителям деревни, дабы исполнить приказ пэкьу-вотана. Пока мужчины из моего отряда насиловали туземок, женщины раскроили черепа всем местным детям, чтобы здешние обитатели взращивали только наше семя. Не слышалось ни душераздирающих криков, ни воплей негодования. Звуки, которые доносились до меня, были стократ страшнее: смачное чавканье разбиваемой кости и животный скулеж людей, чей парализованный страхом ум утратил последнюю надежду.

Перед тем как отправить нас на задание, пэкьу-вотан напомнил всем о зверствах, совершенных адмиралом Критой в Укьу, о коварстве Луана Цзиа, о наших братьях и сестрах, погибших ради того, чтобы завоевать льуку плацдарм в новом мире. Снова и снова прокручивал я в голове слова пэкьу-вотана, чтобы заглушить эти жуткие звуки вокруг: «Мы пришли, чтобы отомстить и обрести свободу, мы обязаны обеспечить лучшее будущее для детей льуку».

Но все впустую. Месть нисколько не прельщала меня. Чего мне на самом деле хотелось, так это чтобы мой сын был жив. Однако никто не мог исполнить мое желание: ни наши воины, ни враги, ни пэкьу-вотан, ни даже сами боги.

Тело моего мальчика уже остыло, я был не в силах изменить реальность, так какой смысл вершить месть? Внезапно в голове у меня раздался голос, которого я никогда не слышал прежде, голос глубокий и всеобъемлющий, словно море: «В мире и без того уже предостаточно страданий».

Я посмотрел на своего погибшего ребенка, а затем на свои окровавленные руки и понял, что никогда уже не смогу отмыть их и вновь почувствовать себя чистым. На какое будущее обрекаем мы своих детей, поступая подобным образом?

Однако я оказался малодушным и не увидел пути избавления. Я лишь поклялся, что сам впредь стану причинять как можно меньше страданий, и разбил свой костяной топор, ударив им несколько раз о твердую стенку утеса. С этого дня я делал все, что мог, дабы избегать участия в битвах. Перекрывая себе дорогу к повышению по службе, обреченный выносить презрительные взгляды товарищей-танов, я просил давать мне поручения вроде спасения раненых льуку с поля боя, защиты старых и немощных сородичей или охраны пленников вдали от передовой.

Но потом Куни Гару вторгся в Укьу-Тааса, чтобы отомстить за своих, а пэкьу-вотан, в свою очередь, пошел войной на Большой остров. У меня не было иного выбора, кроме как присоединиться к флоту льуку. Во время сражения в заливе Затин горящий воздушный корабль упал на наше судно. Пытаясь избежать смерти, я прыгнул в море, получил удар обломком рангоута по голове и лишился сознания.

Придя в себя, я обнаружил, что оказался один на пустынном берегу Римы. Не зная, что можно предпринять, я отправился вглубь страны, избегая местных и воруя еду, пока, еле живой от голода и холода, не очутился в здешних горах и не увидел этот храм.

Тот самый, похожий на морской прибой, голос в голове у меня снова произнес: «В мире и без того уже предостаточно страданий».

Я понял, что это знак свыше. Я добрел до ворот храма и постучался, готовый принять любую судьбу, на которую обрекут меня его обитатели.

«Ну и ну, – подумал Саво. – А ведь имя Кинри, которым нарекла меня мастер Надзу Тей, тоже переводится как „знак свыше“. Вот так совпадение!»

– И они приняли тебя, – прошептал молодой человек. – В точности как ты потом принял меня.

Настоятель Сломанный Топор кивнул:

– Монахи и монахини выходили меня. Я узнал, что храм этот посвящен Руфидзо, покровителю Фасы, местному богу здоровья и пастбищ, а они называют себя исцелистами. Но их ви`дение божества отличается от официально принятой трактовки. Власти Дара часто преследовали исцелистов как еретиков.

– Почему? – спросил Саво.

Настоятель вздохнул:

– Эта история простая и сложная одновременно.

Общеизвестно, что не существует веры или религиозного течения (как бы далеки ни были они от дел мирских), полностью свободных от соприкосновения с властями предержащими. В эпоху Тиро правители разных государств поддерживали поклонение местным божествам, видя в этом средство для укрепления своей власти. Высокопоставленные священники и настоятели монастырей часто появлялись при дворе и всячески поддерживали светские власти, за что получали величественные храмы, земельные наделы и привилегии для клира.

Завоевание императором Мапидэрэ Шести государств Тиро не только сильно проредило ряды древней знати, но и разрушило на завоеванных территориях сложившуюся церковную иерархию. Мапидэрэ объявил бога Киджи, покровителя Ксаны, первым среди равных. Что же касается служивших иным богам священников и монахов, то тех, кто смирился с официальной позицией, оставили на местах или даже возвысили, тогда как сопротивляющихся подвергли гонениям.

Неудивительно, что в таких условиях мятежные крестьяне, опальная знать и ущемленное в своих интересах духовенство, ранее зачастую противоборствующие друг с другом, поневоле стали союзниками. И дело не только в религиозной оппозиции правлению Ксаны, все оказалось гораздо сложнее.

Руфидзо был богом врачевания, однако догматы его веры, строившиеся на вольном применении медицинских метафор, можно было трактовать гораздо шире. По традиции низшее сословие храмовых жрецов и братия посвященных Руфидзо монастырей полагали частью своего религиозного служения овладение навыками целительства и совершенствование оных.

В отличие от представителей церковной верхушки, сделавшихся в результате долгого вращения в политике скорее циничными бюрократами, нежели духовными наставниками, многие простые священники и монахи были тесно связаны с народом. Они ежедневно общались с изнуренными непосильной работой батраками и солдатскими вдовами, вынужденными просить милостыню, с сиротами, проданными в услужение в дома индиго и алые дома, с мелкими правонарушителями, жестоко искалеченными за незначительные прегрешения по суровым законам Ксаны, и с прочими пострадавшими при новом режиме. В то время как высшее духовенство Фасы быстро примирилось с властью Мапидэрэ, часть младшего клира начала утверждать, что завоевание Ксаны – это раковая опухоль, грозящая гибелью самому живому организму Дара.

Роясь в старых свитках на полках храмовых библиотек, священники и монахи разыскивали истории про то, как Руфидзо примирял непримиримых врагов, сцепившихся в смертельной схватке, про то, как он предлагал прыгнуть в кипящий котел вместо приговоренных преступников, как своим самопожертвованием расплавлял ненависть. Они находили древние хроники, где рассказывалось, как Руфидзо советовал королям Тиро и гегемонам отступить с поля боя, умиротворял враждующие сердца слезами сострадания, убеждал тиранов прекратить свое деспотическое правление. Эти люди утверждали, что последователи Руфидзо обязаны не только лечить отдельных пациентов, но также врачевать и исцелять больное тело общества. Мапидэрэ, по их мнению, должен был отречься от престола, дабы удалить из Дара главный источник насилия и заразы; чтобы в условиях мира дать ранам возможность затянуться, солдатам Ксаны полагалось отложить в сторону кровавые мечи и плети, коими они понукали непокорных.

По мере того как эти призывы звучали все громче, власти Боамы беспокоились все сильнее. В конце концов представители высшего духовенства и настоятели крупнейших монастырей собрались на совет, и после семидневных дебатов доктрина Руфидзо Исцелителя была объявлена ересью, а посему последователей ее предписывалось немедленно изгнать из всех храмов.

– Еретики сопротивлялись? – поинтересовался Саво.

Настоятель Сломанный Топор покачал головой:

– Они смирились с решением совета и спокойно удалились, пообещав вообще уйти из Фасы.

– Испугались, значит, – неодобрительно заключил молодой человек. Секта последователей Руфидзо Исцелителя казалась ему сборищем трусов.

– Нет, ты не понял. – Настоятель снова покачал головой. – Священники, изгнавшие исцелистов, боялись не только за свою власть. Их страшили также гораздо более серьезные последствия. Учитывая, с каким уважением народ относился к жрецам и монахам Руфидзо, направленное против Ксаны движение среди клира почти неизбежно привело бы к крестьянскому восстанию в Фасе – вопреки пропагандируемому исцелистами пацифизму. Призывы к миру легко, даже слишком легко, можно обратить в оправдание справедливой войны. А мятежи, не имевшие шанса на успех в период расцвета Ксанской империи, неизбежно повлекли бы за собой жестокие репрессии со стороны императора и принесли бы народу ужасные страдания. Исцелисты ушли, чтобы их вера не стала причиной вооруженных беспорядков, даже если многие из них и считали подобные восстания справедливыми. Верить в Руфидзо Исцелителя означает посвятить себя уменьшению числа страданий, а не их увеличению, даже во имя благого дела.

Саво внимательно слушал и потихоньку начинал понимать, что к чему.

– Беглецы забирались вглубь Кольцевого леса до тех пор, пока не пришли сюда. Тут они построили первый и единственный храм Руфидзо Исцелителя, – продолжил настоятель. – В последующие годы, затерявшись в глуши, вдали от пернатых весел воздушных кораблей Мапидэрэ и грохочущих копыт конницы Гегемона, от процветающего и погруженного в интриги Двора Одуванчика, от огненного дыхания гаринафинов, они полностью посвятили себя заботам о странниках, снижению числа страданий, исцелению мира.

– Они предпочли не сражаться, – пробормотал Саво.

– Исцелисты предпочли обрести укрытие, но это еще вовсе не означает, что они стремились спрятаться. Ты обратил внимание на резные маски демонов, развешанные в нашем храме повсюду, даже в жилых покоях?

Саво вспомнил маску, висевшую в изголовье кровати в келье настоятеля, так испугавшую его, когда он ненадолго очнулся в первый раз.

– Как объяснил мой предшественник, настоятель Отброшенный Тесак, в ту ночь, когда спас меня, маски эти напоминают монахам о том, что страдания сопровождают нас повсюду, что мир разрушен, что мы не вправе отводить глаза.

Саво вновь посмотрел на статую сидящего бога и поежился, ощутив покалывание в спине, – он испытывал нечто подобное в бытность ребенком, когда наблюдал за пляской шаманов у разложенного на берегу костра. Он мог только догадываться, какое отчаяние должен был ощутить Ку Куротен, услышав эхо догматов собственной веры в чужой земле, среди почитателей другого бога.

– Что проку знать, что мир пребывает в руинах, что он полон ужасов? – спросил Саво, на сердце у которого было очень тяжело: бедняга чувствовал просто свинцовую тяжесть там, где хранилась сделанная в форме карпа шкатулочка для писем. – Мы бессильны перед историей, перед наследием, которое не выбираем.

Сломанный Топор посмотрел на Саво, и у того возникло ощущение, что его собеседник видит больше, чем говорит.

Не отвечая прямо на вопрос молодого человека, старик продолжил:

– В тот вечер, когда настоятель Отброшенный Тесак спас меня, я упал перед ним на колени и исповедался во всех своих страшных деяниях. Хотя я и не владел туземной речью, но при помощи рисунков изобразил смерть, насилие, убийство, пытки – все ужасы, какие я совершал, не уступающие грехам тех, кто лишил жизни Торьояну Миролюбивого. Я просил наказать меня. Просил подвергнуть меня мучениям и предать казни во искупление страданий, которые причинил людям Дара.

Но в ответ настоятель Отброшенный Тесак лишь покачал головой и положил мне руки на плечи, пояснив:

«Ни мне, ни кому-либо из исцелистов не пристало наказывать тебя».

Я стыдливо потупил взгляд, думая, будто понял, что он имеет в виду.

«Тогда скажи, как мне просить вашего бога покарать меня».

Он снова покачал головой:

«Руфидзо Исцелитель не имеет власти карать».

Сердце мое разрывалось в смятении.

«Но без наказания как смогу я обрести прощение?»

«Ни мне, ни кому-либо из братии не пристало прощать тебя. Руфидзо Исцелитель не имеет власти прощать. Его единственный дар – исцелять: как самого себя, так и других».

От гнева у меня перехватило дыхание, голос срывался:

«Ну и какой тогда прок в твоем боге? Не будучи прощен, как смогу я исцелиться?»

Он без всякой робости встретил мой возмущенный взгляд:

«Что есть наказание, как не другое название мести? Что есть прощение, как не иллюзия?»

Я пришел в ужас: в его словах не было смысла.

Настоятель Отброшенный Тесак посмотрел мне в глаза, на лице его не отражалось ни упрека, ни снисхождения. И продолжил:

«Прежде чем стать монахом, я был разбойником, как некогда и мой отец. Я безжалостно резал людей, без сожаления причинял боль. Однажды, рассчитывая получить богатую добычу, моя банда напала на караван, но при купцах имелась сильная охрана. Я был тяжело ранен и остался умирать. Когда я очнулся, за мной ухаживал монах-исцелист. Он шел вместе с караваном, и я покалечил его, рубанув по плечу тесаком, излюбленным своим оружием. Но вместо того, чтобы бросить меня на съедение волкам, он отстал от своих, дабы перевязать мне раны.

Что-то перевернулось у меня в душе в тот момент, хотя мне было слишком стыдно, чтобы заговорить с монахом. Тот доставил меня на постоялый двор и заботился обо мне, словно бы о родном брате. Когда я совершенно поправился и пришла пора расставаться, я сказал ему, что откажусь от своего ремесла и проведу остаток жизни, искупая вину перед семьями своих жертв.

«А как ты поступишь, если родственники убитого захотят ударить или пнуть тебя?» – спросил монах.

«Безропотно приму заслуженное наказание, – ответил я. – Даже если в отместку за гибель близких они пожелают убить меня».

«И как ты поймешь, что сполна расплатился за грехи?» – задал он следующий вопрос.

«Это произойдет тогда, когда семьи убитых простят меня», – сказал я.

«Но разве сие смоет зло, содеянной тобой? Каким образом твои муки сумеют исцелить уже причиненную боль? Даже получив прощение у живых, ты никогда не обретешь прощения мертвых. Даже пережив боль, равную той, что была причинена тобой, ты не сумеешь изменить прошлое».

Монах указал на кучку обглоданных куриных костей на столе, остатки последнего нашего совместного ужина, и продолжил:

«Мы не убивали этого цыпленка собственными руками, однако получили выгоду от его страданий. – Он перевел палец на меня. – В бытность ребенком ты не занимался грабежом и разбоем, однако вырос крепким и сильным, потому что пользовался плодами отцовских преступлений. Но разве будешь ты просить прощения у цыпленка? Или, может, попросишь жертв твоего отца наказать тебя за его грехи? Все мы вплетены в паутину страданий и боли, и нет во вселенной силы, способной в должной мере покарать нас или дать нам столько прощения, чтобы мы обрели свободу».

Я застыл на месте, как статуя из железного дерева, голова моя шла кругом от страшного смысла его слов. Мир показался мне безбрежным океаном страданий. Какой толк сознавать, что мы, все мы, пользуемся плодами злодеяний и преступлений, совершенных еще до нашего рождения, совершенных ради нас, и что возмездие всего лишь умножает боль, а прощение не приносит облегчения?

Но потом монах посмотрел на меня и воскликнул:

«Просто брось тесак! Откажись от себялюбивых иллюзий! Исцелись сам и исцели мир вокруг тебя!»

На этом настоятель Сломанный Топор наконец-то завершил свою историю.

Слова безвестного монаха, просветившие некогда разбойника, который, в свою очередь, обратил их к тану льуку, эхом звучали теперь в голове Саво Рьото.

Вот только он пока не знал точно, как их следует воспринимать.

А настоятель храма Спокойных и журчащих вод между тем заботливо проводил молодого человека в его комнату и уложил в постель.

Глава 31

Облачные гаринафины

Кладбище Костей, Укьу-Гондэ, двенадцатый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара

По-прежнему глядя на солнце со спины своего гаринафина, Тово Тасарику обратил внимание, что на поле боя внизу вдруг воцарилась тишина.

«Почему мои храбрые воины перестали издавать боевой клич? Уже сокрушили врага? Ну почему я обречен вести столь скоротечные битвы? Как будущим сказителям оценить мои победы по достоинству?»

Тово посмотрел вниз, полный решимости насладиться триумфом, вопреки тому, что сам сыграл в его достижении не слишком впечатляющую роль, и похолодел.

На всем протяжении поля боя орда льуку остановилась, не дойдя всего лишь нескольких шагов до костяных зверей.

Воины из первых шеренг катались по земле, прижав к голове ладони. Следующие за ними ряды разбрелись, люди размахивали руками, словно пьяные. Даже в тылу наро и кулеки побросали оружие и молились, стоя на коленях, как если бы стали очевидцами некоего чуда.

«Что случилось?»

Тово не видел зигзагов молний над плоской равниной и не слышал громовых раскатов могущественной темной магии. Над полем боя висела какая-то сверхъестественная тишина.

Заинтригованный, тан повел своего скакуна на снижение, напряженно вглядываясь. Земля под льуку, по непонятной причине остановившимися перед костяными зверями, была залита кровью. Кровью, которая продолжала хлестать у них из носов и ушей. Воины умирали.

Костяные монстры подались вперед, головы их были низко опущены, а длинные шеи покачивались из стороны в сторону. Куда бы ни обращались их издававшие безмолвный рев пасти, там мужчины и женщины моментально валились на землю, как трава или кустарник, срезанные, дабы пополнить зимние запасы фуража.

Тово Тасарику отказывался верить собственным глазам. Это было необъяснимо. Попросту невозможно, лишено всякого смысла. И тем не менее именно так все и происходило.

По мере того как Тово скользил над застывшим войском льуку, боевой порядок рушился. Перепуганные наро и кулеки разбегались в разные стороны, стремясь поскорее убраться подальше от проклятого дыхания гигантских акуруро токуа. Древние легенды повествовали о том, как боги некогда положили конец Пятой эпохе человечества при помощи чудовищ, способных наносить раны издалека, убивать взглядом, обращать в камень одним лишь своим дыханием.

Получается, легенды эти оказались правдивыми. Правдивыми буквально во всем.

Однако Тово не мог с этим смириться. Не желал смириться. Ведь если признать, что боги на стороне мятежников, это полностью перечеркнет его планы, обесценит победы и триумфы. Тогда получится, что все жертвы, включая потерянную им самим руку, были напрасными. Нет, он просто не может посмеяться над мечтой каждого льуку, над достижениями Тенрьо и Кудьу Роатанов.

В памяти у Тово всплыл рассказ Тоофа и Радии, этих гнусных предателей, давно уже переметнувшихся на сторону Тэры: много лет назад экипаж «Прогоняющей скорбь», флагманского корабля коварной принцессы варваров, сумел напугать и отвлечь преследующий их город-корабль льуку, использовав разрисованные под саблезубых тигров воздушные змеи и устроив удивительное представление театра теней. Это был всего лишь хитроумный обман. Не исключено, что и сейчас враги вновь прибегли к чему-то подобному.

Тово воспрянул духом. Да, наверняка так оно и есть. Ну откуда у варваров из Дара вдруг возьмется настоящая магия? Это всего лишь очередная иллюзия, еще одно представление, призванное запугать простаков.

Между тем остальные наездники гаринафинов, ошеломленные творящимся на земле хаосом, бесцельно кружили над полем боя, не зная, что делать.

Спускаясь к ним, Тово ударил пятками скакуна, заставив его издать долгий и пронзительный крик, чтобы привлечь их внимание. Орудуя сигнальным копьем, как гигантским указательным пальцем, Тово поочередно указывал на «Семиглавого гаринафина», «Тысячеликого саблезубого тигра», «Когтистую акулу», «Многоногого волка», «Двуликого буйвола»…

– Сжечь их всех! – гаркнул тан. – Тен дьудьу купэруна?

Всадники поняли его и хором откликнулись:

– Льуку кьо!

Костяные звери – всего лишь символы: выдуманный ужас, нарисованные тигры, увеличенные детские игрушки. Может, им и по силам парализовать суеверных кулеков, сражающихся в пехоте, но этот фокус не пройдет с вымуштрованными гаринафинами под управлением благородных наездников. Крылатым зверям ничего не известно об историях, которые рассказывают шаманы, а их всадники насквозь пропитаны несокрушимым духом льуку!

Тово нарисовал сигнальным копьем длинную дугу, и последние из гаринафинов льуку, не обращая внимания на пораженные ужасом наземные войска, удирающие с поля боя, устремились к арукуро токуа и начали на них пикировать.

Стараясь до последнего не отрывать взора от приближающихся гаринафинов, Тэра дернула очередной рычаг, на этот раз увенчанный панцирем черепахи.

В тот же миг навесы из шкуры гаринафина опустились на глазницы черепа-кабины, запечатав Тэру и Торьо внутри.

В утробе каждого огромного зверя команды оживителей засуетились, исполняя приказ о защите костяных крепостей. Люди сходили с открытой спины арукуро токуа, оставляя вырабатывающие энергию паруса и посты впередсмотрящих. Спотыкаясь, скользя и падая, они собирались в брюхе и накрывали гаринафиньими шкурами центральное поющее легкое. Приказ Тэры означал, что мятежникам следует отступить и принять меры для защиты инструмента, производящего «Божественный глас», – так черепаха при угрозе со стороны хищника укрывается под панцирем.

Атака началась.

Раз за разом гаринафины льуку пикировали на искусственных зверей, спины и крылья которых были оставлены защитниками, и полосовали их языками огня в стремлении поджечь костяные каркасы и поджарить спрятавшиеся внутри команды. Укрытия из гаринафиньих шкур устояли, но неприкрытые крылья-паруса и колеса-ноги почернели, обуглились и занялись пламенем.

– Нужно сбить огонь! – крикнул Годзофин. – Если потеряем возможность передвигаться, нам конец!

С тыла от арукуро токуа вынырнули из-под укрытий из гаринафиньих шкур наро и кулеки повстанцев. Воины устремились вперед, каждый нес землю в свертке из буйволовой шкуры. При помощи этого нехитрого снаряжения они стали сбивать ревущее пламя, пытаясь загасить его. Вскоре волосы у них опалились, глаза щипало от дыма, а руки покрылись волдырями и ожогами. Когда куски кожи, которыми они сбивали огонь, загорелись сами, многие агоны прыгали на дымящиеся колеса-ноги, чтобы накрыть пламя собственными телами. Крики боли и смрад горящей плоти наполнили животы ходячих зверей.

Внутри черепа-кабины скулила Торьо.

Тэра обнимала ее, шепча на ухо слова утешения.

– Бойся богов и верь им, – сказала она подруге. – Но никогда не страшись смертного врага. Мы победим.

– Что проку в победе? – спросила молодая женщина. Голос ее дрожал не от страха, а от отчаяния. – Множество людей уже погибло, и сколько их погибнет еще.

Тэра не сразу нашлась, что ответить.

– Кровопролитие закончится… – робко прошептала она. – Когда агоны станут свободными.

– Закончится ли? – откликнулась Торьо, глаза ее блестели. – Ледяные цветы… море… бесконечные волны… сталкиваются, чтобы разбиться… одна за другой…

Пэкьу усилием воли подавила ощущение паники и безнадежности. Сейчас не время разводить философию. Атака гаринафинов оказалась намного опаснее, чем она предполагала.

«Где же Тооф?»

Тэра не знала, сработает ли идея Тоофа; понятия не имела, не столкнулся ли он при выполнении плана с какими-либо сложностями. Существовало слишком много неизвестных факторов, слишком многое могло пойти не так.

Внутри черепа-кабины, где еще пару минут назад было холодно, как в погребе в Дара зимой, теперь стало жарко от постоянно облизывающих его огненных вспышек. Сначала осторожно, а затем решительно Тэра отцепила Торьо, оставив девушку сидеть, сжавшись в комок.

«Мы не можем ждать, пока нас спасут, – сказала она себе. – Нам нужно попытаться самим сбить гаринафинов».

Тэра завернула почти бесчувственную Торьо в плащ из гаринафиньей кожи, укрывший ее с головы до пят. Потом сама облачилась в такой же, после чего подползла к предохраняющим глазницы чехлам. Она по очереди припадала к каждому из них ухом, желая убедиться, что снаружи не парит гаринафин, а затем, сделав для храбрости глубокий вдох, сдернула чехлы.

Мгновенно в кабину ворвались раскаленный, как из печи, воздух и клубящийся дым. Кончики волос сразу же начали скручиваться.

Щурясь от едкого дыма и жара, Тэра смотрела через глазницы на атакующих гаринафинов. Подобно дозорному в рубке погруженной на глубину «Прогоняющей скорбь», она отслеживала траекторию полета крылатых зверей. Стиснув зубы, Тэра потянулась внутрь кабины и привела в действие рычаги, размещенные под рисунком с изображением паутины…

Между тем Сами глубоко в чреве костяного зверя продолжала управлять безмолвным ревом саблезубого тигра, а кулеки на костяных веслах изо всех сил старались поддерживать давление в поющем легком.

В голове у каждого билась одна и та же мысль: «Надо продолжать пение!» Это было все, что они могли делать, дабы не впасть в отчаяние.

Годзофин расхаживал возле своего командного пункта, сжимая от бессилия кулаки. Он ничего не мог изменить. Поскольку в целях безопасности все впередсмотрящие переместились внутрь крепости из арукуро токуа, «Семиглавый гаринафин» стал в данный момент глухим и слепым. План Тэры предусматривал в случае прямой атаки вражеских гаринафинов превращение его на краткий период времени в защищенную панцирем черепаху, но никто не предполагал, что это продлится так долго.

Годзофин не знал даже, жива ли пэкьу. Череп-кабина был оборудован толстыми экранами, предохраняющими от огня, но вдруг Тово выбрал его своей мишенью, догадавшись, что именно там находится штаб предводительницы мятежников…

– Мы не можем больше ждать, – заявила Типо То. – Я и другие наблюдатели выберемся наружу и будем направлять ваши действия.

Было ясно, что, подвергаясь на спине «Семиглавого гаринафина» потокам огня, наблюдатели долго не протянут. Но что еще им остается? Годзофин неохотно кивнул.

Как раз в тот момент, когда Типо То собралась уже выводить впередсмотрящих на посты, пучок сигнальных копий над головой у Годзофина заволновался и зашевелился, переключаясь в разные позиции на сплетенной из сухожилий большой паутине. Годзофин поднял взгляд и завопил от восторга:

– Пэкьу жива!

Подобно другим сигнальным копьям, Тэра управляла этими из кабины. Но в отличие от распоряжений общего характера, этот танец в паутине указывал на то, где именно и на каком расстоянии от них находится приближающийся гаринафин, с какой скоростью и под каким углом он движется в атаку. Вдохновившись тем, как паук чувствует добычу по вибрации паутины, Тэра изобрела эту систему для дозорных, чтобы сигнализировать оживителям арукуро токуа.

Радость Годзофина поутихла, стоило ему сообразить, что если пэкьу сигналит подобным образом, значит она уже более не находится под защитой черепа-кабины. На открытом месте Тэра обречена. И теперь лишь от него зависит, не окажется ли риск, на который она пошла, напрасным.

Полагаясь на инстинкт охотника, Годзофин следил за танцующими копьями и делал в голове расчеты, представляя движения невидимых гаринафинов наверху. Он выкрикивал указания, которые его помощники повторяли, не жалея глоток. Расчеты оживителей заняли места у большого воздушного мешка, сдавленного костяными веслами и коромыслами…

Полдюжины длинных костяных шей одновременно изогнулись и повернулись, устремив резонаторы поющих голов в небо, направляя «Божественный глас» на пикирующих гаринафинов.

Не обращая внимания на клубящийся дым, мешавший дышать, и волны жара, опалявшего волосы, Тэра как завороженная наблюдала за танцем поющих голов.

Увлекшись этим зрелищем, она слишком поздно сообразила, что атакующие крылатые звери нацелились именно на ее кабину. Пэкьу отпрыгнула в сторону и оттащила скулящую Торьо в самый конец помещения, подальше от возможной опасности.

Тэра отчаянно переключала сигнальные рычаги, стараясь как можно точнее сообщить последнюю позицию врага.

Слишком поздно.

Гаринафин льуку завис прямо перед черепом-кабиной, крылатый демон заполнил все поле зрения Тэры. Время как будто замедлилось, когда порывы воздуха от могучих крыльев разогнали наполнявшие кабину клубы дыма, а челюсти зверя распахнулись, готовые залить все внутреннее пространство черепа огнем, испепелив две прижавшиеся друг к другу женские фигурки.

Тэра зажмурилась и крепче обняла Торьо, собственным телом прикрывая ее от огня. Едва ли это поможет, но больше ничего сделать она не могла.

– Прости, – прошептала она на ухо подруге. – Мне так жаль.

Наездник огнедышащего скакуна расхохотался и выкрикнул что-то в костяной рупор.

Неожиданно две поющие головы, расположенные по бокам от парящего гаринафина, изогнулись, словно бы образовав клешню краба. Пасти обеих голов распахнулись. Безмолвный рев, стократ более сильный, чем обычный рев саблезубого тигра, обрушился с двух сторон на гаринафина льуку.

На мгновение тот завис в воздухе, разинув от неожиданности пасть. Всадники у него на спине сидели как окаменевшие, на лицах их застыло потрясенное выражение.

Затем глаза у гаринафина закатились, из носа хлынула кровь, а крылья бессильно сложились, как если бы в них переломали все кости.

После этого – сперва медленно, а затем все быстрее и быстрее – массивный зверь стал падать и умер еще до того, как коснулся грунта. Когда гора плоти врезалась в землю у ног «Семиглавого гаринафина», всадники посыпались со спины скакуна и остались лежать, похожие на безжизненных куколок, которых плетут из веточек ребятишки.

Из-под навесов из гаринафиньих шкур, где укрывались мятежники агонов и дара, послышался торжествующий клич.

Сам того не ожидая, Тово Тасарику обнаружил, что потеря первого гаринафина успокоила его и укрепила в нем решимость.

Какова бы ни была природа незримого дыхания «Семиглавого гаринафина», при помощи которого тот сбил атакующего скакуна, она следует определенным правилам. А любые правила можно изучить и обратить себе на пользу.

Тан отозвал оставшихся гаринафинов и сменил тактику. Могучее волшебство со всей очевидностью исходит из пастей арукуро токуа, и воздействие его ослабевает с увеличением дистанции. С учетом этого Тово, дабы отвлечь костяные головы в сторону, отрядил нескольких скакунов, но велел им при этом держаться на безопасном расстоянии. Тем временем остальным гаринафинам следовало прижаться к самой земле и находиться строго позади костяных зверей, чтобы напасть на их покрытые шкурами спины и хвосты, пустив в дело когти. Как только защитные покровы будут сорваны, гаринафины зальют внутренности арукуро токуа огнем, поджарив и экипаж, и механизмы.

Хотя команды мятежников проявляли немалое мужество, спасая горящие крепости, их тем не менее планомерно уничтожали одну за другой. «Многоногий волк» отчаянно взвыл, обращаясь к небу, когда его подточенные пламенем мощные шпангоуты обломились и рухнули, взметнув вверх снопы искр и языки пламени. «Когтистая акула» под натиском гаринафинов вздрогнула и разломилась, обломки костяных балок и распорок превратились в огненную преисподнюю, однако отважные мужчины и женщины не сдавались, до конца исполняя свой долг.

Тово аж закудахтал от радости. Теперь на протяжении многих грядущих столетий шаманы будут рассказывать в повествовательных танцах об Одноруком Тасарику, защитнике льуку, сумевшем одолеть магию дара. Его запомнят как воина, более великого, чем даже Тенрьо и Кудьу Роатаны.

Находясь внутри черепа-кабины, Тэра видела, что ее последняя карта бита. Три поющие головы были объяты пламенем. «Семиглавый гаринафин» был тяжело ранен и умирал.

Сколь бы оперативно ни передавала она координаты врага, как бы ни старались Сами и ее команда, накачивая поющее легкое, как бы стремительно ни перемещали Годзофин и его оживители змееподобные шеи, – ничто не помогало: гаринафины льуку были слишком проворными, слишком многочисленными.

По-прежнему прикрывая собой Торьо, Тэра с удвоенным старанием заработала рычагами. Даже если поражение неизбежно, она не сдастся.

Такова ее природа.

– Йе-хо! – крикнул Тооф в ухо Гаалу. В десятый раз? В сотый? Он уже потерял счет. Голос наездника охрип.

Га-ал и несколько оставшихся гаринафинов мятежников вытянули шеи и напряженно уставились вдаль, рассылая безмолвные призывы на запад, восток, север и юг.

Звать они начали еще много часов назад, как только было замечено войско льуку. Уводя вражеских гаринафинов в бесцельную погоню, они надеялись увидеть плоды своих просьб. А когда вернулись, истощив запасы подъемного газа, с ноющими от усилий мышцами и легкими, то возобновили неслышные призывы.

Однако ответа не было.

Впереди огромные костяные чудовища кренились и валились на землю, не в силах противостоять нападениям крылатых зверей льуку. От развалин поднимались в небо столбы черного дыма, похожие на торнадо, этот бич зимней степи. Вокруг воины-агоны издавали боевые кличи и размахивали оружием, не заботясь о собственной безопасности и стараясь отвлечь внимание налетающих гаринафинов на себя, чтобы спасти товарищей в арукуро токуа.

«Ну же!» – мысленно взывал Тооф. Он страстно молился Пэа, богу-покровителю гаринафинов. Но много ли стоит молитва человека, который обществу шаманов всегда предпочитал общество гаринафинов и гораздо больше любил песни для крылатых зверей, чем пляски в честь богов?

– Йе-хо! – снова крикнул он осипшим голосом Га-алу и другим гаринафинам.

Те опять устремили безмолвный крик в затянутое дымом безжалостное небо.

Гаринафин льуку медленно проплыл над их головами, глядя на этот немой хор холодными, лишенными зрачков глазами. Скакун и его наездники явно пришли к заключению, что это скопище рехнувшихся мятежных зверей не заслуживает даже того, чтобы добить их из милосердия. Гаринафин повернул, готовясь зайти в атаку на следующего ходячего арукуро токуа.

Тооф горько рассмеялся. Да, похоже, они все рехнулись. И в первую очередь он сам, когда предложил этот план, а пэкьу Тэра рехнулась, доверившись ему. Как мог он ожидать, что его безумная затея сработает? Битва проиграна. Все кончено.

Вара Роналек мертва. И Алкир мертв, и Радия тоже – все, кого Тооф любил, погибли по причине его безумной одержимости гаринафинами, потому что он вообразил, будто понимает этих животных лучше, чем кто-либо другой.

Он не льуку и не агон – он человек без рода без племени. Слезы гнева и раскаяния брызнули у него из глаз. Повинуясь порыву, Тооф обнял Га-ала за шею и начал петь:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одиноким.

– Утыкана степь шатрами, как грибами после дождя. Ощути мои руки, обнимающие тебя, глаза, видящие тебя; Ощути мое дыхание на тебе, ощути, как мой голос проникает в тебя. Почувствуй, как руки мои обнимают тебя, глаза глядят на тебя Ты не будешь одинок, пока слышишь песнь легких племени своего…[4]

Га-ал и другие гаринафины продолжали неслышно кричать в пустоту, даже когда ходячие башни, догорая, рушились вокруг них, даже когда в поющих легких арукуро токуа иссяк воздух, даже когда воины, оживители и певцы утратили последнюю надежду.

Такова была их природа.

Уцелевшие поющие головы «Семиглавого гаринафина» поникли. Длинные змеиные шеи переплелись, как хвосты у лунношкурых крыс в гнезде.

Тово Тасарику ощущал головокружение, как если бы его кровь вдруг обратилась в кьоффир. Настало время нанести последний удар, уничтожить самого несокрушимого костяного зверя, символ надежды мятежников.

Он воздел увенчанное рогом сигнальное копье, готовый метнуть его и закончить битву.

Внезапно небо потемнело. Над головой реяли тени, заслоняя солнце.

Тово посмотрел наверх, и сердце у него остановилось.

Сотни, нет, тысячи гаринафинов слетались с разных сторон, крылья их образовали плотное облако, обратившее день в ночь. На миг ему подумалось, не обладает ли все-таки ведьма из Дара настоящей магией, раз она смогла призвать себе в союзники облачных гаринафинов.

Правда оказалась куда причудливее и куда проще одновременно.

Освобожденные Торьо, Тоофом и Радией гаринафины разнесли весть о восстании в Татене по всему Укьу-Гондэ. В пересказах история менялась, обрастала удивительными подробностями, превращаясь из перевспоминания в легенду. Но под хлопающими крыльями преувеличений и развесистыми рогами приукрашиваний неизменным оставался скелет правды: «В борьбе возможно обрести свободу».

Безмолвный зов Га-ала и других крылатых зверей разнесся по степи, и те, кто услышал его, передавали его дальше. Крик, побудивший некогда в Татене порабощенных гаринафинов к восстанию, был теперь призывом о помощи.

И призыв этот не остался без ответа. Дикие и одичавшие гаринафины явились на войну не как порабощенные боевые животные, служащие недостойной империи, но как свободные создания, сделавшие свой выбор.

Горячие слезы бежали из глаз Тоофа, пока он наблюдал за приближением гаринафинов. Его вера в разумность этих животных была вознаграждена, его уверенность, что они сделают правильный выбор, оказалась оправданной.

В висящих над полем боя столбах дыма, рассеиваемого мощными ударами крыльев вновь прибывших зверей, Тооф как будто разглядел призрачный облик огнедышащего скакуна с глазами-звездами, облачного гаринафина, которым управляла бестелесная фигура женщины, бывшей в течение многих лет самой близкой его спутницей.

– Спасибо, Радия, – прошептал он с затуманенными от слез глазами. – Спасибо, друзья мои.

Дикие гаринафины ринулись на ошарашенных гаринафинов льуку, как волчья стая на шайку перепуганных собак. Языки пламени рассекали небо, словно сполохи молний, а рев и кличи грохотали, подобно раскатам грома. Никогда прежде не видела степь такого множества гаринафинов, собравшихся ради общей цели: ни при пэкьу агонов Нобо Арагозе, ни при пэкьу льуку Тенрьо Роатане, ни при одном из богов или героев, чьи имена известны шаманам.

Льуку сыпались с неба, как мухи слисли, сбитые ударом мощного хвоста буйвола.

Собственный скакун Тово Тасарику утратил волю к борьбе и помышлял только о бегстве. Отчаянно махая порванными крыльями, перепуганный зверь с визгом рухнул с неба и мчался над самой землей, кувыркаясь и переворачиваясь. Тово, слишком ошеломленный, чтобы осознавать происходящее, вдруг обнаружил, что соскальзывает с седла. Как ни пытался он удержаться, все старания оказались напрасными.

Последнее, что тан видел, – это как два диких гаринафина вцепились когтями в шею его скакуна. Затем картина сия померкла и стала как-то отдаляться. Ну а потом тело его ударилось о землю, и все вокруг почернело.

Торьо открыла глаза, вздрогнув, как если бы очнулась от долгого кошмара, и обвела взглядом творящийся вокруг хаос.

Уцелевшие арукуро токуа, хромая и покачиваясь, снова двинулись вперед.

На западе остатки орды льуку удирали во все лопатки к Татену, а свободные гаринафины пикировали на них, сжигая целые группы воинов в уплату за муки, которые они в свое время претерпели от поработителей.

Мятежные агоны бежали за ними, кричали, радовались, ликовали. Они прогнали с поля боя огромную армию льуку и представляли, какой ужас охватит Татен, когда туда придет скорбная весть, и какой там поднимется плач.

За «Семиглавым гаринафином» простиралось грязное поле, усеянное погибшими людьми, буйволами и гаринафинами. Исполинские костяные машины войны ступали по мертвецам, давя трупы и оставляя в мешанине грязи и снега кровавые пятна. Ничто не могло преградить путь этим созданиям, обладающим силой ветра и дыханием богов. Они были непобедимы.

В черепе-кабине стоял густой дым. С трудом заставляя повиноваться онемевшие конечности, Торьо выбралась через одну из глазниц наружу и примостилась между громадными рогами. Оглядывая поле бойни, она не чувствовала торжества, только усталость и отчаяние.

«Одни убийства сменяют другие – ну просто какой-то замкнутый круг, разорвать который невозможно. Ну почему мы, смертные, обязаны сражаться на стороне смерти, которая и так в конце концов выйдет победительницей?»

Девушка обернулась, намереваясь запомнить, как выглядит смерть, прежде чем забраться обратно в рубку и присоединиться к Тэре.

И замерла в изумлении.

Открыв глаза, Тово Тасарику обнаружил, что попал в кошмарный сон.

В отдалении маршировали по степи гигантские скелеты, чудовища из мифов и легенд. Гаринафины сыпались с неба, как сухие листья, подхваченные огневой бурей. Тан оказался посреди равнины, усеянной обломками машин и оружия, обгоревшими телами людей и зверей.

С трудом поднявшись, Тово понял, что является единственным живым существом на тысячу шагов в каждом направлении. Должно быть, при падении со скакуна он лишился сознания, и агонские воины, сочтя его за очередной труп, прошли мимо, не обратив внимания.

Ковыляющая махина «Семиглавого гаринафина» была не так далеко, как ему казалось, когда он лежал на земле. Вперед она шла медленно: сказывались обгоревшие колеса-ноги и паруса-крылья. В погоне за отступающими льуку пехота агонов намного опередила механического монстра. Тово остался один в тылу врага.

В сердце у него снова вспыхнула надежда. Боги дали ему шанс отомстить, нанести последний удар во имя спасения мечты своего народа.

И тан побежал за громыхающим хвостом медленно шагающего вперед костяного зверя.

Экипаж «Семиглавого гаринафина» бил в барабаны, плясал и распевал песни, по очереди пользуясь ведущей трубой и поющим легким. Победный клич, многократно усиленный благодаря мехам, разносился над полем.

Победители так увлеклись празднованием, что даже не выставили дозорных, и никто не заметил, как какой-то человек решительно взбирается по позвоночнику костяного зверя, направляясь к черепу-кабине.

Торьо закричала, чтобы позвать на помощь, но голос ее утонул в ликующем хоре. Она полезла было назад, в безопасное убежище рубки, но массивная ходячая машина выбрала именно этот момент, чтобы споткнуться, и девушка потеряла равновесие.

Она покатилась по длинной средней шее, стараясь хоть за что-нибудь ухватиться. На полпути вниз ей наконец удалось остановить падение. Теперь от пришельца ее отделяли всего несколько исполинских позвонков.

Торьо ощутила, что ее конечности стали ледяными. Залитое кровью лицо и жажда убийства в глазах незнакомца делали его похожим скорее на демона, чем на человека. Это был охотник, хищник, само воплощение сил смерти.

И он пришел за Тэрой.

Торьо так перепугалась, что была не в силах пошевелиться. У бедняжки перехватило дыхание, она не могла даже вскрикнуть. Что можно предпринять, столкнувшись с этим живым воплощением смерти? Торьо никогда не сражалась, при ней даже ножа не было, вопреки обычаю, распространенному как в Дара, так и в Укьу-Гондэ. Ей была отвратительна сама идея вооруженной борьбы, насилия.

На какое-то мгновение Тово напрягся, решив, что его замысел нанести удар исподтишка провалился. Но затем, осознав, насколько мал и хлипок противник, тан успокоился и осклабился в волчьей ухмылке. Смуглая кожа женщины указывала на то, что она происходит из Дара, а всем известно, что эти варвары немного стоят в поединке. Нет в них настоящей силы.

Тово взбирался все выше, а перепуганная девчонка вцепилась в свой костяной насест, застыв неподвижно, словно труп. Почти походя он пнул ее, легко отшвырнув с дороги, и продолжил карабкаться по гигантскому позвоночнику.

Когда Торьо покатилась по спине колыхающегося зверя, включился инстинкт самосохранения, который и вывел ее из оцепенения. Она ухватилась за выступающие узелки шейного позвонка. Вися на головокружительной высоте над раскачивающейся под ногами землей, она изо всех сил держалась за хрупкую опору.

Торьо хватала ртом воздух, радуясь, что еще жива, и прислушиваясь к стуку собственного сердца. Потрепанные паруса-крылья мощно раскачивались из стороны в сторону; огромные, как колонны, колеса-ноги поднимались и топали по земле, готовые раздавить девушку в лепешку, стоит ей только упасть.

Вися между жизнью и смертью, цепляясь за ходячую машину, собранную из останков зверей, она целиком отдалась чувству облегчения, испытывая невероятную радость просто оттого, что спаслась.

Как же драгоценна жизнь, насколько невосполнима ее утрата. Торьо не могла представить ничего более важного, чем быть живой. Эта мысль всегда была красной нитью ее сознания, ведущей басовой нотой песни ее легких – начиная с первых смутных мгновений в трюме «Прогоняющей скорбь», где она познавала, что значит быть живой, и вплоть до страшного дня в гаринафиньих коралях в Татене, где ей довелось стать свидетельницей неописуемых ужасов, совершенных с самыми благими намерениями. Она не хотела умирать, она не хотела убивать.

Торьо подняла взгляд и увидела, что Тово продолжает карабкаться к черепу-кабине: его единственная рука подтягивала тело вверх и вперед безостановочными плавными движениями. Этот человек был олицетворением мести.

Как просто было бы ничего не делать, выжить самой и позволить выжить ему.

Но тогда умрет Тэра.

В памяти всплыл холодный берег моря на дальнем севере, – это видение повисло в задымленном, колеблющемся воздухе над полем боя, все еще объятом огнем гаринафинов. Ледяные цветы катились сквозь дымку, до боли прекрасные и хрупкие, эфемерные частицы эфемерного Потока, о котором говорили мудрецы ано. На краткий миг они обретали материальную форму, чтобы уже в следующий – кануть в забвение.

«Но как же тогда узнать, что есть правильно? – спросила Торьо. Она перестала плакать, и слезы уже заледенели у нее на лице. – Взывать к родству крови? Но я не дара и не агонянка – ни по рождению, ни по браку. Просить наставления у богов? Но я не боюсь богов и не верю в них».

«У меня нет ответа, – покачала головой Тэра. – Потому как совесть – это единственные весы, способные отделить правду от лжи, золото от пыли. Но совесть принадлежит лишь тебе или мне, ее нельзя проверить ни философией, ни религией, только опытом».

Буря стихла на миг, и поверхность моря словно бы застыла под ледяным покровом, чтобы затем расколоться на миллион кусков со следующей нахлынувшей волной.

«Я не знаю, как быть, – вздохнула Торьо. – Я люблю тебя, люблю Таквала и людей, которые приняли к себе безродную девчонку и стали моим племенем. Но при этом я твердо знаю, что никогда не смогу убивать».

Убийство, а не смерть – вот что страшило ее сильнее всего. Живя среди дара, льуку, агонов и ледяных племен, Торьо одновременно держалась особняком.

Она изучала философию ано и запоминала повествовательные танцы степных шаманов; засевала с Тэрой поля и летала вместе с Таквалом на спине гаринафина; выхаживала раненых и хоронила мертвых; безошибочно воспроизводила говор воюющих племен и пробовала блюда кухонь, основанных на разных традициях. Она вела жизнь более насыщенную, чем у большинства смертных. Тем не менее было нечто такое, чего она никогда не делала.

Хотя Торьо и достигла возраста воина, но она никогда не убивала – с того самого мгновения, как узнала о существовании смерти.

Тово между тем уже оказался над черепом-кабиной. Он осторожно примостился между рогами, готовый спрыгнуть вниз и проскользнуть в глазницу. Тан извлек костяной нож и убедился, что тот достаточно острый, чтобы покалечить и убить человека.

Торьо подтянулась и забралась обратно на шею арукуро токуа. После чего стала подниматься вслед за Тово.

Ощущение покоя внезапно снизошло на нее. Торьо призадумалась: не то же ли самое переживала Тэра, находясь под действием безмолвного рева саблезубого тигра? И не это ли умиротворение подразумевают люди под божественным присутствием? Ей хотелось знать, что чувствует Адьулек, созерцая духовные портреты предков. Интересно, что испытывали Типо То и Нмэджи Гон, слушая легенды о древних героях? Или Тэра, когда старалась привить детям знание логограмм ано? Или Таквал, предлагая свою жизнь Тэре, чтобы мечта не умерла?

Сама Торьо не принадлежит к какому-либо народу или племени, не является звеном в цепи поколений, протянутой из туманного прошлого в неведомое будущее, она не может черпать утешение в служении великому делу, в которое верит.

Но такова уж доля смертных, поняла Торьо. Она никогда не узнает наверняка, по правильной ли тропе идет; никогда не обретет опыта, достаточного, чтобы поступать с полной убежденностью; никогда не сможет устранить все страдания.

Все, что для нее возможно здесь и сейчас, – это жить и умереть ради любви, бороться и сражаться за дружбу, довериться совести, стремиться к совершенству, понимая, что обрести его невозможно, сверкать в ярком зимнем свете на ледяной полоске берега между вечным морем и непостоянной землей в тот короткий миг, что отпущен каждому из нас.

Торьо полезла наверх быстрее и добралась до черепа. Она прыгнула на пригнувшегося мужчину, громко вопя и вообще стараясь производить как можно больше шума.

Тово развернулся, ощерил зубы, воткнул кинжал ей в живот и рассек его поперек. Дымящиеся внутренности вывалились из разреза наружу. Торьо ощущала, как сама жизнь утекает из нее.

Инстинкт требовал втолкнуть кишки обратно, отпрыгнуть прочь от этого ужаса, жадно испить еще несколько капель того хрупкого блаженства, что называется жизнью.

Она сжимала в ладонях собственные внутренности. Было так легко оставаться в стороне, пребывать отдельно от прочих, держаться одной. Но это состояние предназначено для богов. Людям полагается сплетать свои жизни с судьбами других людей, таких же смертных и таких же непосвященных, любить и ненавидеть. Поэтому Торьо бросилась вперед и оплела единственную руку Тово кольцом из своих кишок.

– В сердце моем нет ненависти к тебе, – прохрипела она сквозь выступающую на губах алую пену. – Я никогда не буду убивать…

Тово выругался и попытался оттолкнуть девушку, но Торьо обняла его, обхватив руками и ногами за туловище, и отказывалась уступать, хотя чувствовала, как жизнь утекает из нее через рану вместе с кровью, как жизнь уходит из ее легких с последним дыханием.

Победная песнь воинов заглушила весь шум, кровь стекала по крыше черепа-каюты и через глазницы лилась на потрясенную Тэру.

– О боги! Боги! – взвыла Тэра.

Она вся промокла от крови, ладони стали липкими. Она баюкала тело мертвой подруги, отдавшей свою жизнь, чтобы спасти ее.

Выбравшись из кабины, Тэра подбежала к скорчившейся фигуре Тово и пнула его в затылок. Тан льуку упал, выронил нож, а затем скатился с крыши кабины. Она безмолвно следила за его телом, пока оно не врезалось в землю. Потом по нему прокатилось гигантское колесо-нога, расплющив и вдавив в почву, навсегда скрыв лицо Тово Тасарику от Ока Кудьуфин.

Это стало последним ударом в сегодняшней битве.

Голоса агонов победоносно гремели вокруг:

– Тен дьудьу купэруна? Агон кьо! Тен дьудьу купэруна? Гондэ кьо!

Сидя на исполинской машине, собранной из костей и поющей «Божественным гласом», Тэра рыдала.

Льуку были рассеяны по ветру. Она восторжествовала над ними, как восторжествовал некогда император Мапидэрэ над Шестью государствами Тиро, а пэкьу Тенрьо Роатан – над всеми своими врагами. Над головой кружили дикие гаринафины: они свершили месть и теперь издавали удовлетворенные крики. Вот и все. Тэра исполнила данное Таквалу обещание.

Люди выкрикивали ее имя, называя величайшей в истории пэкьу степных народов. Но сердце Тэры словно бы обратилось в пепел.

Она еще крепче обняла мертвую подругу:

– О боги! Боги!

Эта работа заняла у Тэры двадцать восемь дней.

Она сама собирала сок жгучего кактуса, хотя не была искусна в этом деле. Она расколола панцирь гигантской черепахи и долго полировала его центральный фрагмент песком – сперва крупным, а потом все более и более мелким, – придавая ему форму мемориальной таблички. При помощи губки Тэра втирала кислоту в гладкую поверхность, которую скребла затем твердым кораллом. В результате предплечья у нее покрылись язвами от едкой кислоты, а все пальцы были исколоты жалящими иглами.

Однако Тэра наотрез отказывалась принимать чью-либо помощь.

Поскольку таинственная пассажирка, прибывшая в свое время зайцем из Дара на борту «Прогоняющей скорбь», никогда не заявляла, что боится степных богов и почитает их, Тэра решила похоронить Торьо по обрядам дара. Вместо надгробного камня на могилу предстояло водрузить табличку из панциря черепахи с выгравированными на ней логограммами, рассказывающими, какой была усопшая: «Многоязыкая», «Пересекающая мир», «Кроткая, словно ягненок», «Яростная, словно тигр», «Мудрая, словно гаринафин»…

Подобная надпись казалась абсолютно неуместной. Как выразить жизнь в нескольких логограммах? Как в одной истории передать смех и печаль Торьо, ее сомнения и решимость?

Хотя в любом случае судьба каждого смертного – рано или поздно обратиться в прах. Будь то пэдиато савага или земляной курган, в конце любого пути плоть разлагается, а воспоминания всех, кто нас знал, выветриваются из памяти живых.

После похорон Торьо Тэра предприняла путешествие к берегу моря. Там она велела наловить гигантских черепах и, не убивая их, вытравить на панцирях животных рисунок – цветущий лотос, плывущий по спокойному пруду.

Тэра стояла под луной и наблюдала, как черепах выпускают обратно в море. Слезы текли из ее глаз и струились по щекам.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок.

Это будет ее прощальное послание домой: матери, братьям, сестре, Дзоми…

Она смогла. Угрозы льуку больше не существует.

А еще она никогда больше не увидит свою семью и возлюбленную, и воспоминания о близких со временем померкнут, так же как померкнут – или уже померкли – за минувшие годы их воспоминания о ней самой. Жизнь всегда идет дальше, как бы близко ни подбиралась смерть.

Тэра взяла себя в руки и решительно повернулась спиной к морю, а лицом к степи. У нее еще очень много дел.

Глава 32

Исцеление

Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, то же самое время (двенадцатый месяц десятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы, за месяц до истечения мирного договора между Укьу-Тааса и Дара)

В следующие несколько дней, пока Саво поправлялся, он из любопытства и от скуки начал посещать утренние и вечерние занятия, которые устраивались для послушников монастыря.

Он узнал о сострадании, которое испытывает Руфидзо Исцелитель ко всем смертным, как к жертвам, так и у мучителям; узнал, что бог этот открыт всей вселенной, от сияющих в небе звезд до извивающихся в земле червей; о том, что каждое человеческое существо несет по отношению к другим обязанность уменьшать число страданий в этом мире.

Старая монахиня, которая проводила вечерний урок, ударила молоточком по наполненному водой бронзовому котлу, и звонкий вибрирующий звук разнесся по залу.

– Море вселенной широко и безбрежно, – нараспев провозгласила она. – И в беспрестанной смене приливов и отливов мы все вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса.

То, что монахиня употребила выражение на языке льуку, нисколько не удивило Саво. Настоятель Сломанный Топор все ему разъяснил.

Когда сам он еще был спасенным беглецом-льуку по имени Ку Куротен, настоятель Отброшенный Тесак предложил ему провести утреннее занятие. В обычае исцелистов было просить странников время от времени выступать перед братией, ибо последователи Руфидзо верили, что их бог безразличен к любой иерархии и способен открыться не только своим верным адептам, но и тем, кто сомневается, как посвященным, так и неофитам.

Вместо того чтобы повторить одну из историй, которые он узнал про Руфидзо Исцелителя, бывший тан льуку почувствовал желание рассказать про Торьояну Миролюбивого. Он силился поведать о деяниях бога, неведомого его слушателям-дара, и, когда ему не хватало слов, переходил на язык жестов.

Послушники горячо поблагодарили его, заявив, что это была одна из самых трогательных историй, какие им довелось услышать за многие месяцы. Ку Куротен прослезился.

– Мы все утонули бы в безбрежном море страданий, – промолвил настоятель Отброшенный Тесак, – если бы не корабль, который есть вера, – вера в то, что мир можно исцелить, в то, что мы не заложники грехов своих родителей или преступлений нашей юности. Разве ты не видишь, Ку Куротен, что Торьояна Миролюбивый – это всего лишь еще одно имя Руфидзо Исцелителя? Твой приход сюда – воистину знак свыше.

Монахи и монахини стали просить Ку Куротена присоединиться к ним и стать братом.

– Но на совести моей много грехов, – возразил Ку Куротен. – Я убивал, пытал, калечил – и значительно увеличил число страданий в этом мире.

– Но ты же сам говорил, что Торьояна Миролюбивый был некогда могучим воином, гордившимся смертоубийством и купавшимся в крови, – сказал настоятель. – Однако, отложив в сторону боевую палицу и отказавшись поднимать ее снова, он стал великим учителем. Я некогда был разбойником с каменным сердцем и, не задумываясь, убивал ради наживы, однако отбросил нож, присоединился к исцелистам и сумел обрести душевный покой, исполняя свой долг. Решив посвятить себя Руфидзо Исцелителю, мы оставляем позади свои имена, свою прежнюю жизнь, полную борьбы и насилия, и начинаем все заново. Не важно, что ты делал в прошлом. Возьми новое имя, и это станет переломным моментом, ибо таким образом ты выразишь желание шагнуть в будущее.

Вот так Ку Куротен стал братом по имени Сломанный Топор. Со временем деяния Торьояны Миролюбивого дополнили легенду о Руфидзо Исцелителе, а слова нового брата из числа льуку стали частью богослужения этой секты дара.

– Бесполезно искать мести, глупо жаждать наказания, – продолжала престарелая монахиня. – Во имя справедливости творится новая несправедливость. Возмездие не исцеляет, а ненависть не лечит. Истинное проклятие – оказаться в ловушке из бесконечной цепи обвинений, ибо оттуда нет выхода.

Саво вспомнил кошмар Киго-Йезу, представил, какие новые ужасы случатся, когда брат Фары вторгнется в Укьу-Тааса. Он вспомнил кровавые кампании Гегемона, движимого желанием искоренить зло, и зажигательные речи пэкьу Тенрьо, его клятвы победить и отомстить за преступления адмирала Криты.

«А я ведь и сам дитя завоевания, плод союза, которому не хватало согласия, – с отчаянием подумал юноша. – Пусть я не убивал своими руками, жизнь моя есть плод насилия, совершенного во имя меня. Я так же не в силах изменить свое существование, как остановить войну между двумя народами».

Старая монахиня снова ударила молоточком по котлу, и по поверхности воды опять побежала рябь, а зал наполнил мелодичный звон.

– Выйдите из потока времени, встаньте в стороне от запросов истории. Посмотрите в лицо ужасам и посвятите себя оздоровлению и исцелению.

Льуку вторглись в Дара и причинили его народу невероятные страдания. Однако монахи и монахини этой обители не отреклись от своей веры. Перед мысленным взором Саво возникла статуя, которую он недавно видел в святилище: она сочетала в себе черты Торьояны Миролюбивого и Руфидзо Исцелителя, объединяя верования пришлых агрессоров и туземных жертв. Танто-льу-наро стал новым настоятелем вместо почившего старого, и созванное по этому поводу собрание постановило переименовать обитель в храм Спокойных и журчащих вод: в память об озере из слез в Укьу и водопадах Дара, представлявших два сакральных аспекта одного божества.

Склоняя вместе со всеми голову, Саво чувствовал, как сердце его наполняется миром и покоем, согревая теплом трепетно хранимую шкатулку в форме карпа. Как давно уже не испытывал он такого уюта, не ощущал себя столь желанным гостем.

«Мы оставляем позади свои имена, свою прежнюю жизнь, полную борьбы и насилия, и начинаем все заново».

Боль тоски и утраты пронзила его. Он нашел свой дом, но, чтобы войти туда, необходимо отречься от того, что было раньше.

Поутру Саво разыскал настоятеля и, испытывая одновременно трепет и надежду, изложил ему свою просьбу.

Не выразив ни малейшего удивления, Сломанный Топор повел юношу по вымощенной досками длинной тропе, которая вела от спален монахов к комплексу зданий, являвшихся средоточием духовной жизни ордена.

Всего таких зданий было три. Они отражали три различных аспекта миссии Руфидзо Исцелителя и назывались «Серебряное руно», «Накидка из плюща» и «Снежное перо».

«Серебряное руно» представляло собой внушительное сооружение размером с большой склад, какие можно найти в порту Димуши, да и внешне оно было такое же простое и незатейливое. Однако внутреннее пространство разделялось на множество этажей, где находились помещения самых разных размеров и назначения. Пока настоятель водил его туда-сюда, Саво понял, что в здании этом все организовано как в больнице: тут были приемный покой и палаты для больных, кабинеты лекарей и операционные. Дюжины монахов и монахинь в рясах занимались целительством: изготавливали снадобья из животных, растений и минералов, лечили пациентов при помощи акупунктуры и массажа (как обычного, так и поющими чашами), шелкокрапинных разрядов и ванн, оперировали больных, в том числе применяя и методы хиропрактики…

– Большая часть наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, включая и меня самого, работают в «Серебряном руне», – пояснил настоятель. – Для последователей Руфидзо медицина традиционно была важнейшей сферой деятельности, и в Дара при всех храмах, посвященных зеленоглазому богу, издавна имелись больницы. Но вот только по мере того, как святилища обретали силу и славу под покровительством императрицы Джиа, которая и сама является непревзойденной травницей, некоторые настоятели начали забывать об истинном своем предназначении: заботиться о недужных, вне зависимости от богатства или заслуг оных. Следуя передающейся из уст в уста молве, пациенты, коих отвергли в больших обителях, приходят к нам, надеясь обрести здесь последнее прибежище. Мы лечим брошенных и отринутых: прокаженных, преступников, райе, беглецов, изгнанников, тех, кто уже стоит в ожидании на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает и чье единственное желание заключается в том, дабы за ними присмотрели до мига последней переправы. А еще мы щедро делимся знаниями с теми, кто хочет изучать медицинскую науку, но не имеет средств или рекомендаций, чтобы стать учеником у настоящего лекаря. Когда они заканчивают обучение и готовы вернуться в большой мир, мы просим только об одном: никогда не отворачиваться от страданий, всегда уделять толику своего времени пациентам, которых прочие доктора стараются не замечать.

Сото представил себя целителем тела, но не ощутил к этому призвания.

– Тогда пойдем дальше, – сказал настоятель.

«Накидка из плюща» оказалась намного меньше. Построенная из бамбуковых столбов и увенчанная крышей из листьев, она вовсе не имела стен. Подобная конструкция напомнила Саво беседку посреди виноградника или воздушную ширму в детской. Тут тоже кипела деятельность: около двух десятков монахов и монахинь ухаживали за цветами в горшках и прочими растениями или хлопотали снаружи в огороде. В одном углу возле миниатюрной живой модели местности – с горами, долинами, островами и рифами – собралась небольшая группа. Люди поливали макет водой из ведер и обдували его воздухом из больших мехов.

– Здесь вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса учатся искусству исцелять землю, – объявил настоятель.

– А что это означает?

– Пэкьу-вотан Тенрьо утверждал – да и его дочь Танванаки придерживается того же мнения, – что туземцы из Дара порабощают и ранят землю, – сказал Сломанный Топор. – И тут последователи Руфидзо Исцелителя в некотором смысле с ними согласны. Вырубка лесов, распашка дерна и занятия сельским хозяйством действительно истощают землю и вредят ей. Изучая природу этого вреда и изыскивая способы, как его уменьшить, мы относимся к островам Дара как к живому существу, о котором можно заботиться и которое можно лечить.

У Саво голова пошла кругом.

– Это, должно быть, гигантский труд.

– Да, сие очень сложно. Помимо пагубных последствий сельского хозяйства, монахи и монахини изучают урон, наносимый рыболовами коралловым рифам и стаям китов, а также истребление животного мира вследствие чрезмерной охоты и окультуривания земли. Само процветание Дара ускорило означенные процессы, не оставляя земле и морю шанса восстановиться самостоятельно. В точности как мы наследуем грехи, совершенные нашими предками в отношении других людей, так совесть наша отягощена и мучениями прочих существ, пострадавших от человека, будь то стебель травинки или цветок одуванчика.

Тут Саво вздрогнул. Однако его собеседник не заметил этого и продолжил:

– Впрочем, не только народ Дара вредит земле. В Укьу-Тааса гаринафины и длинношерстный скот, принадлежащие нашим с тобой соотечественникам, также внесли свой вклад в общий перечень несчастий. Мало того, беглецы с островов Руи и Дасу рассказали мне, что даже предпринимаются попытки срыть гору Киджи, чтобы расширить площадь пастбищ посредством заполнения моря! – Сломанный Топор в ужасе покачал головой. – Какое тщеславие! Для исцеления ран, причиненных земле, требуется время, – этим придется заниматься не одному поколению.

– Братьям и сестрам удалось открыть действенные способы исцеления земли? – с надеждой спросил Саво. – Если да, то хорошо бы рассказать об этом всем людям.

– Трон Одуванчика и прочие временные власти по преимуществу не трогают нас, потому что мы не вмешиваемся в политику, – ответил настоятель. – Выяснив что-либо полезное для восстановления жизнеспособности земли, мы не можем обратиться с петицией ко двору в Пане или к губернаторам провинций. Вместо этого мы стараемся убедить ученых. Возделыватели особенно восприимчивы к нашим идеям. Однако вплоть до настоящего времени значительными успехами мы похвастать не можем, потому как сложно убедить людей переменить привычный уклад – достаточно напомнить, как трудно уговорить наш собственный народ оставить скотоводство и обратиться к земледелию! Но мы не прекращаем попыток.

Саво представил себя целителем земли, но не ощутил к этому призвания.

– Тогда пойдем дальше, – сказал настоятель.

«Снежное перо» оказалось значительно меньше «Серебряного руна» и «Накидки из плюща». Миниатюрное здание из толстых гранитных блоков, добытых в каменоломне на склоне горы, было внутри теплым и уютным. Хитроумная система световых колодцев в крыше, дополненная рассеивающими зеркалами, наполняла пространство светом. Половину помещения занимали высокие, до потолка, полки, уставленные плоскими ящичками из сандалового дерева, где хранились хрупкие рукописи. Ящички эти были похожи на шкатулку Саво. На другой половине располагалось около дюжины письменных столов – низких, широких и с наклонными крышками, – за которыми сидели монахи и монахини, корпевшие над раскрытыми свитками. Они работали при помощи довольно странных приспособлений и инструментов, каких Саво прежде видеть не приходилось.

– Что это за место? – спросил он удивленно.

– Хотя я не один год прожил в Дара, однако до сих пор не так хорошо разбираюсь в вопросах, связанных с письменностью, как те, кто здесь родился, – признался, немного поколебавшись, настоятель. – Мне думается, лучше всего описать это место как… лечебницу для книг.

Поскольку овладение логограммами ано требовало долгих лет занятий, грамотных в Дара было мало, а на создание книг уходила масса времени и усилий. В результате большая часть трудов классиков ано существовала только в отрывках и в противоречащих друг другу версиях. Книги являлись чрезвычайно ценными артефактами, и даже богатые и образованные люди могли позволить себе иметь лишь небольшое их число.

Поэтому подавляющее большинство студентов никогда не изучали сочинения классиков полностью. В школьные годы они копировали те несколько книг, что находились в распоряжении учителя, и досконально штудировали их. Что же касается других книг, ученикам приходилось полагаться на отрывки, процитированные на память наставниками. Ну, еще можно было пополнить свои знания, познакомившись с коллекцией другого ученика. Понятно, что с каждым последующим неточным воспроизведением текста ошибки неизбежно накапливались. Особо богатые и привилегированные имели возможность получить доступ к библиотеке при одной из дорогих частных школ, но большинство учеников могли воспользоваться более или менее внушительным собранием только по достижении ранга кашима, дававшего им право посещать библиотеки Императорских академий.

Книги, и без того немногочисленные, были очень уязвимы: их могли разрушить наводнения и пожары, изгрызть крысы или пожирающие воск черви. Но еще больше страдали они от войн и неразумных действий правителей.

Когда император Мапидэрэ повелел сжечь все книги, которые показались ему ненужными в новой империи, это стало беспрецедентной катастрофой для ученого мира. Хотя он и распорядился уничтожить не вообще всё, а сохранить по одному экземпляру каждого труда, на практике это зачастую отнюдь не было решением проблемы, как могло показаться на первый взгляд.

Каждый экземпляр любой книги классиков ано был уникальным: он содержал комментарии и аннотации не одного поколения ученых; по мере того как копии переписывались от руки, неизбежно накапливались ошибки и исправления. Так, например, фрагмент «Трактата о нравственности» Кона Фиджи, найденный в древней усыпальнице, содержал такие истории о Единственном Истинном Мудреце, которых более не было нигде, а рукопись труда Ра Оджи «Учение в радость», хранящаяся в придворной библиотеке древнего Мэташи, включала эпиграммы, не вошедшие в другие копии. Исполняя приказ нового императора, чиновники не мудрствуя лукаво выбирали экземпляры для сохранения практически наугад, а это означало, что не содержащиеся в данном варианте отрывки сочинения, равно как и иные трактовки древних классиков, были обречены на гибель в огне.

Однако утрачено было не все. Солдаты и чиновники Мапидэрэ оказались попросту не в силах добраться до каждой книги. Образованные люди во всех Семи государствах Тиро – да, в том числе и в Ксане, правителем которой изначально был Мапидэрэ, – сопротивлялись как могли. Книги передавали доверенным слугам, уезжающим в далекие края, закапывали под древними деревьями-пагодами, укрывали под слоем золы в жаровнях храмов, маскировали под настенные гобелены или ковры, зашивали в подкладку одеяний, прямо на глазах (и под самым носом) у городской стражи вывозили контрабандой на повозках золотарей… Любящие знание мужчины и женщины, чиновники и простые служащие, не способные смириться с мыслью об уничтожении прошлого, даже неграмотные крестьяне и солдаты, преклонявшиеся перед магией логограмм, шли на немалый риск (невыполнение императорского приказа каралось штрафом, тюремным заключением, а иногда даже смертной казнью), пряча хрупкие творения возвышенных умов от цензоров Мапидэрэ.

После восхождения на трон императора Рагина и основания династии Одуванчика ученость и образование в Дара расцвели, словно нежные цветы после суровой зимы. Спасители книг стали обнародовать свои сокровища, и со временем древние академии вернули значительную часть прежних библиотечных коллекций. Но многие из спрятанных книг, увы, так и не обнаружились: они были украдены ворами, погибли от естественных причин или просто остались лежать в забытом тайнике, словно орехи в кладовой, где белка делает запасы на зиму. Подобно редким птицам, вымершим в результате бездумной охоты, часть трудов древних классиков исчезла навсегда: все существующие их экземпляры погибли от рук цензоров Ксаны или сгинули в войнах, последовавших за Принципатом. Огненная катастрофа Мапидэрэ оставила на литературном наследии Дара глубокий и незаживающий шрам.

Монахи и монахини, поклоняющиеся Руфидзо Исцелителю, считали своим долгом лечить эту страшную рану, нанесенную разуму мира. Они странствовали по Островам, разгадывая тайны сокровищниц, где нашли приют литературные изгнанники, спасали шелково-восковых беглецов из мусорных куч и обгоревших развалин, за большие деньги выкупали скрученных в свитки заложников у пиратов и расхитителей гробниц.

– К моменту своего обнаружения многие книги оказались сильно повреждены, – сказал юноше Сломанный Топор. – А посему, как объяснил мне настоятель Отброшенный Тесак, их надобно реставрировать и копировать. И если в «Серебряном руне» лечат тело, а в «Накидке из плюща» врачуют землю, то здесь, в «Снежном пере», мы стараемся исцелить ум.

Саво смотрел, как монахи и монахини благоговейно и заботливо размещают книги на своих рабочих столах, разворачивая древние свитки руками в перчатках. При ярком свете, падающем через идущие с потолка зеркальные трубы и усиленном увеличительными линзами, врачеватели книг внимательно просматривали свитки: колонка за колонкой, логограмма за логограммой. Обнаружив поврежденную логограмму или дыру в поверхности, они брали в руки воск и нож, разогретый щуп и охлажденную лопатку, краску и чернила, нить и иглу – и старались восстановить оригинал, подражая почерку и каллиграфическому стилю писца. Время от времени исцелители собирались вокруг стола одного из товарищей и переговаривались вполголоса, как врачи у постели больного, споря между собой и обсуждая, как лучше отреставрировать пропавшую логограмму или кусок текста.

– Как вы заполняете лакуны? – спросил Саво у одной монахини, молодой женщины лет двадцати с небольшим, работавшей над сборником стихов. Он указал на большой пробел на свитке, где дюжины, если не сотни логограмм были уничтожены жадными до воска грызунами или червями.

– Мы проверяем, не хранится ли в нашей библиотеке еще один экземпляр этой книги или не цитируется ли выпавший отрывок в других книгах, – ответила монахиня.

– А что, если найденный в другом экземпляре текст не согласовывается с утраченным фрагментом?

Саво на ум пришла одна из последних его бесед с мастером Надзу Тей, касавшаяся апокрифов. Молодой человек шмыгнул носом, глаза защипало. Уж не знак ли это свыше?

– Такое случается чаще, чем можно подумать, – сказала женщина. Она отложила инструменты, посмотрела на Саво и продолжила ласково: – А ты, похоже, много знаешь о книгах.

– Ну… Я нахватался понемногу тут и там.

– Я работаю над стихами Сузарэ, – промолвила монахиня. – Ты знаком с ее творчеством?

– Поэтессы-вообразительницы из древнего Аму? – уточнил Саво, и сердце его забилось чаще.

Монахиня кивнула. И пояснила:

– Ее произведения сохранились только в отрывках из других книг, и иногда цитаты не совпадают друг с другом. Я свожу эти фрагменты воедино, составляю общее собрание, где сохраняю все противоречивые версии, помечаю, откуда они взяты, добавляю любые найденные комментарии. Я не в силах полностью восстановить стихотворения Сузарэ, но могу хотя бы собрать все отрывки вместе, и таким образом голос древней поэтессы, пусть и небесспорный, доходит до нас.

– Мне хотелось бы узнать больше о творчестве Сузарэ. – У Саво раскраснелись щеки. – Одна… один мой друг процитировал мне несколько строк из ее поэмы.

– Сузарэ писала о любви во всех ее сложных формах: о легком увлечении и сильной привязанности, о ревности и непонимании, о вторжении нашего приземленного, несовершенного мира в идеальный поток вечного стремления сливаться друг с другом, о слишком раннем расставании и запоздалых встречах, о стремлении найти зеркальное отражение своей души вопреки всем препятствиям, что воздвигают на нашем пути боги и смертные.

Саво читал строки на столе у монахини:

…белые рукава из холста......бесцельно ивы сережки клонятся…

Жестокая милая дева, Сердце мое истомила ты гладом До самого корня......Цок-цок… бежит колесница......Хлоп-хлоп… восхитительные ресницы…

…россыпь росы, Пташки голубые с клювами-стрелами, Кузнечик зеленый, брошь из нефрита Потеряны в розах песчаных, дерзающих В руку твою…

…ревнуя к Заре с ее ноготками коралловыми и загаром покрытым лодыжкам, На носочках ступая по галькой покрытому пляжу......мигом краской залившись!..беспечно дыханье твое… твои губы, как слива, сочны......от ямочки на подбородке сердце мое замирает… щечки такие, что дух занимается......хлестни меня снова, охотница милая…

И как наяву, слышал, как эти отрывки читает ему голос Фары.

Если изучать только войны и политику, многое упустишь.

Логограммы на странице расплылись, ему не без труда удалось проглотить подкативший к горлу ком. Юноша положил руку на грудь, туда, где хранил у сердца подарок Фары.

А потом решительно убрал руку.

Сильнее всего на свете он хотел быть Тасэ-Теки рядом со своим Одуванчиком, но понимал, что это, увы, несбыточная мечта.

Он не желал быть Саво Рьото, таном-тааса льуку, и убивать соотечественников отца, чтобы отстоять завоевания матери; он не желал быть также и Кинри Рито, братом Дзоми Кидосу, и помогать народу отца уничтожать соплеменников матери.

Он хотел находиться здесь, испытывал настоятельную потребность удалиться от мира, отринуть прошлое и начать все сначала.

– Я услышал зов Руфидзо Исцелителя, – обратился молодой человек к настоятелю. – Пожалуйста, позволь мне присоединиться к вам.

Глава 33

Не одна из нас

Кладбище Костей, шестой месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ (шесть месяцев спустя после битвы на Кладбище Костей)

Новый год пришел в степь.

Разбитые льуку рассеялись по всему Укьу-Гондэ, и новости о падении клана Роатан распространялись вместе с ними. Долгое время все ресурсы были сосредоточены в Татене, и за минувшие годы большинство племен льуку лишилось привычного им общества боевых гаринафинов, а потому, будучи деморализованными, они не могли оказать достойного сопротивления обретшим боевой дух агонам. Империя, на создание которой пэкьу Тенрьо потратил десятилетия, рухнула за считаные месяцы.

Тем временем Тэра из своего нового Татена на Кладбище Костей рассылала во все концы страны посланцев, приглашая агонских танов на Великий совет. Гибель пэкьу Таквала следовало должным образом оплакать, а триумф над льуку – должным образом отпраздновать.

Помимо этого, глашатаи получили задание искать детей из долины Кири. Тооф сказал, что они с Радией расстались с Танто, Рокири и прочими ребятишками возле моря Слез, и Тэра надеялась, что маленьких пэкьу-тааса приютил какой-нибудь сердобольный пастух-агон, а может, даже бродячая ватага танто-льу-наро.

Однажды безоблачной летней ночью Тэра вышла из недавно возведенного для нее Большого шатра, отпустила охрану и кликнула Га-ала.

Она летела, пока огни палаточного города не скрылись за горизонтом, а потом приземлилась. Оставив Га-ала щипать траву, Тэра села на камень и стала вглядываться в небо.

Благодаря плоскому степному рельефу звезды здесь казались одновременно и ближе и дальше, чем во времена ее детства в Дара. Она целиком растворилась в своем уединении, в беседе с далекими яркими огоньками, которые будто пронизывали ее своим безжалостным оком.

Тэра бережно достала из-под жилета пакет и разложила на земле его содержимое: обрывки шелка, некогда бывшие маской; костяной кинжал, испивший крови ее мужа; несколько логограмм ано из обожженной глины…

«Как же я скучаю по вам, Кунило-тика и Джиан-тика! Обещаю, если вы вернетесь, я никогда больше не стану заставлять вас учить логограммы и есть пасту из лотоса…

Как же мне не хватает тебя, Таквал… твоих нежных прикосновений и крепких объятий, тепла твоего тела рядом со мной, твоего уверенного голоса… Я старалась исполнить твою мечту, но не уверена, что иду по верной тропе. Вокруг так много неизвестного…

Как же мне не хватает тебя, Дзоми… Если бы я снова могла почувствовать твои губы на своих, твою руку в своей руке, провести с тобой в постели всю ночь, но при этом не спать…

Как же мне не хватает вас, папа и мама… Ваших советов и наставлений, вашей силы и любви… Ну и ужасная я дочь: при мне даже нет ничего, что напоминало бы о родителях…

Как же я скучаю по вам, дорогие братья и сестренка. Если я не ошиблась в расчетах, Стена Бурь должна была уже открыться, и стало ясно, что подкрепления льуку не подойдут. Значит, подготовка к вторжению в Неосвобожденный Дара наверняка идет сейчас полным ходом. Удастся ли вам наконец освободить Руи и Дасу? Принесете ли вы мир на Острова?»

Падающие звезды прочерчивали небо, подобно сверкающим диранам, плывущим в морской глубине мимо друг друга. Может, это некое предзнаменование?

Тэра напряглась, силясь истолковать знак свыше. Не откровение ли это о будущем двух народов, льуку и агонов, столь тесно сплетенных общей историей и одновременно таких разных, разделенных одними и теми же перевспоминаниями?

Не обещание ли это здоровых стад и отар, богатой добычи на охоте?

Не завершающая ли точка в союзе между агонами и дара, подтверждение их победы?

Или тут кроется что-то более личное? Послание от Кунило-тики и Джиана-тики? В какую сторону указывали звезды? Может, это пророчество говорит о том, что им с Дзоми никогда не суждено больше встретиться, как двум параллельно летящим небесным телам? Или ознаменование их с Таквалом любви, такой же яркой и сияющей, как бессмертные звезды? Или это отец подмигивает ей, в очередной раз повторяя свой девиз: «Жить нужно так, чтобы было интересно!»

То, что мы расстаемся, еще не означает, что наша любовь на этом заканчивается. И у тебя, и у меня много других любовей, великих романов, глубоких и сильных душевных пристрастий.

Сидя на камне, Тэра размышляла в холодном свете звезд, и руки ее поглаживали разложенные на оленьей шкуре предметы: она напоминала сейчас ученика, читающего древние логограммы, или шамана, разгадывающего духовный портрет, или женщину, которая старается убедить себя в реальности прошлого, чтобы оставить его позади и шагнуть в будущее.

Шли дни, но ни одна из поисковых партий не приносила вестей, которых так ждала Тэра, – местонахождение пропавших детей, увы, по-прежнему оставалось неизвестным.

Зато до нее доходили новости куда менее приятного свойства: небывалый пожар ненависти охватил степь. Победители-агоны истребляли племена льуку целиком – от древних старух девяноста лет от роду до девятидневных младенцев. Они бросали их в водяные пузыри в травяном море и заставляли пленников барахтаться, пока те не утонут, выбившись из сил. Побежденным танам и наро-вотанам делали прокол в мягких тканях под ключицей, после чего связывали их в цепочку, как кузнечиков, и заставляли плясать на потеху агонам, чтобы потом изжарить заживо на гаринафиньем огне. Массовые убийства, кастрации и изнасилования творились повсюду с целью стереть льуку с лица земли.

«Кровопролитие закончится… когда агоны станут свободными». – «Закончится ли?»

Тэра пришла в ужас. Агоны исполнили мечту Таквала, но подобно тому, как отступающая волна зимнего шторма предвещает вал еще больший, так и она предчувствовала приближение еще более кровавого будущего.

Ледяные цветы… море… бесконечные волны… сталкиваются, чтобы разбиться… одна за другой…

Этому следовало немедленно положить конец. Теперь посланцы пэкьу понесли победителям другой приказ Тэры – проявлять сдержанность и милосердие. Но к сожалению, к ее словам не особенно прислушивались.

К тому же многие агонские вожди, утолив ярость по отношению к льуку, стали враждовать друг с другом. Прикрываясь красивыми фразами об исполнении мечты пэкьу Нобо Арагоза, вожди схлестнулись в борьбе за статус, они спорили о том, кому отойдут лучшие пастбища и как следует разделить захваченных гаринафинов, коров, овец и рабов. Подобные споры часто заканчивались драками и набегами на соседей, которые тоже не оставались в долгу, и все это грозило перерасти в междоусобную войну.

Повестка дня Великого совета, который созывала Тэра, включала не только траур по Таквалу и празднование победы над льуку; помимо этого предстояло также решить еще один важнейший вопрос – определить будущее народа агонов.

Тен дьудьу купэруна? Агон кьо! Тен дьудьу купэруна? Гондэ кьо!

Отовсюду – с богатых пастбищ близ Чаши Алуро, из разбросанных по бесплодной пустыне Луродия Танта оазисов, от питаемых ледниками потоков у подножия гор Края Света, из солончаковых равнин у моря Слез, из заснеженной тундры возле Пастбища Нальуфин – стекались в Татен гордые вожди и надменные военные таны агонов, общее число их составило несколько сотен человек.

Всем было любопытно взглянуть на новую пэкьу Тэру, эту чужестранку из Дара, попавшую в клан Арагозов не по праву рождения, а благодаря замужеству. Кое-кто утверждал, что она якобы одержала победу над льуку при помощи колдовства. Хотя о подвигах ее воинов ходили легенды, сама она не доказала свою доблесть на поле боя.

Луна стала почти полной.

Серебристый свет лился на Кладбище Костей, наполняя каньоны и овраги, как если бы по древним руслам рек вдруг заструился поток ртути. Кучи костей мирно поблескивали во тьме, как отражение далеких звезд на небе.

Западную границу пустоши образовывал громадный утес, уходивший вверх на сотни футов. Над ним и за ним почти до самого океана простиралась бескрайняя степь. По краю утеса растянулся на многие мили на север и на юг целый город из шатров. Белые жилища разных форм и размеров поблескивали под луной, как островки грибов в травяном море. Тут и там громоздились курганы из костей – то были остатки арукуро токуа, что навели такой страх на орду льуку. Безмолвно высились они среди шатров, подобно развалинам древней цивилизации или окаменевшим останкам доисторических чудовищ.

Во времена восстания Тэры мятежники обрели убежище в каньонах и пещерах Кладбища Костей, но после того, как они одержали безоговорочную победу, необходимость прятаться отпала. Кроме того, вновь прибывшим сюда не нравилась идея селиться на дурных землях, где летом наводнения и оползни были распространенным явлением. Вот почему поле, на котором разыгралась последняя кровавая битва с льуку, расположенное сразу за границей Кладбища Костей, и стало местом для нового Татена.

Воздух наполняли звуки песен и ликования, смех, радостные речи; иногда слышалось мычание, блеянье или похрапывание во сне домашнего скота. На следующую ночь был назначен грандиозный пир в честь победы, и сейчас все деловито хлопотали, заканчивая приготовления.

За северным краем Татена, отделенные от шатров полосой пустой земли шагов примерно пятьсот в ширину, полыхали многочисленные костры, как если бы сами звезды сошли с неба, чтобы принять участие в торжествах. Костры горели ярко, подпитываемые сухим навозом и старыми костями и раздуваемые никогда не стихающим тут ветром.

Со стороны шатров к кострам направлялась группа воинов-агонов, они тащили костяную повозку, груженную целой горой мяса. Возглавляющая процессию женщина ступала осторожно и медленно: она явно не привыкла ходить в высоком шлеме из гаринафиньего черепа. Рядом, опираясь на посох, длина которого превышала ее рост, шла старуха.

– Мне постоянно нужно это носить? – спросила Тэра, в очередной раз поправляя неуклюжий шлем, чтобы тот не свалился. – Всем известно, что я не воительница.

Адьулек вздохнула:

– Мы много раз обсуждали это, вотан. Ты можешь поступать как хочешь передо мной или теми, кто хорошо знает твое сердце, но для большинства танов ты чужестранка. Перед ними тебе следует вести себя как пэкьу и обращаться с ними соответствующим образом. Ты должна выглядеть как пэкьу, чтобы все поверили, что ты и есть настоящая пэкьу. Пока эта мысль не станет для них естественной, словно дыхание, нельзя пренебрегать символами, сколько бы неудобств они тебе ни доставляли.

– Театр, – буркнула Тэра.

– Что? – переспросила Адьулек, споткнувшись о вырвавшееся у Тэры незнакомое слово на языке дара.

– Да так, ничего, – ответила молодая женщина, невесело улыбнувшись. – Просто подумала, что твои рассуждения понравились бы моим родителям.

Они дошли до костров.

– Придите к нам и разделите с нами пир! – воззвала Тэра.

В тени костров виднелись тощие силуэты в потрепанных меховых одеждах. Но никто из стоявших там не сдвинулся с места.

– Боги требуют, чтобы мы делились удачей! – попробовала Тэра снова, но фигуры в тени по-прежнему колебались.

Тогда она повернулась к Адьулек. Старая шаманка набрала в грудь побольше воздуха и возвысила голос:

– Обычно я вещаю от имени Пра-Матери, но сегодня говорю от имени Тэры Гару Арагоз, вдовы Таквала Арагоза, сына Соулийян Арагоз, от имени женщины, которая служит агонам как пэкьу. Придите и разделите с нами угощение в честь мира.

Наконец фигуры робко выступили из тени и приблизились. Наро во главе с Типо То, ставшей командиром личной стражи Тэры, начали раздавать собравшимся семьям мясо с повозки.

– Всему виной мой акцент, – вполголоса заметила Тэра Адьулек. – Даже лишенным клана и племени мой выговор кажется слишком резким и трудным для разумения.

Тэра попросила пригласить на праздник также странствующих танто-льу-наро. Она надеялась, что этот жест расположит к ней богов, в особенности Торьояну Миролюбивого. Учитывая сложность стоящей перед ней задачи, Тэра не отказалась бы от небольшой помощи свыше.

– Ты говоришь хорошо и четко, – возразила Адьулек. – Но тем, кто не привык, нужно время, чтобы приспособиться к неожиданным интонациям и слишком мелодичным слогам. Помню, как тяжело мне было поначалу вычленять произнесенные тобою слова, но со временем я освоилась. К тому же здесь собрались племена со всего Гондэ, а говоров у нас так же много, как и звезд над головой. Даже я с трудом понимаю некоторых танов из дальних уголков степи. Им ненамного сложнее будет уразуметь твою речь, чем объясниться друг с другом. Погоди, вотан, все наладится, дай только время.

Тэра сдвинула брови и покачала головой:

– Времени-то у меня как раз и нет. Выговор Первой семьи, клана Арагоз, – вот чего они все ожидают. Как мне с ходу произвести хорошее впечатление на чванливых танов, если я не могу говорить подобно Таквалу? Ты ведь сама сказала, что представление должно быть идеальным.

В течение последней недели, когда Тэра встречала прибывающих на Великий совет вождей и военных танов агонов, пэкьу постоянно сталкивалась с тем, что многие с большим трудом понимали ее речь (а некоторые открыто потешались над ней). И невольно задавалась вопросом, не было ли это непонимание до некоторой степени намеренным.

– Ничего подобного, – возразила Адьулек, – представление должно быть вовсе не идеальным, а убедительным. Если сама поверишь, что ты настоящая и единственная пэкьу, то и остальные тоже пойдут за тобой.

– Ах, если бы все было так просто, – пробормотала Тэра. – Как бы мне хотелось обладать талантом Торьо.

При воспоминании о гибели молодой женщины, такой способной к языкам и без труда освоившей различные говоры, на душе у нее стало еще тяжелее.

– Что проку завидовать другим, когда у каждого свой талант, – рассудительно промолвила Адьулек. – Ты не больше способна убрать из речи звуки родного языка, чем я стереть со своей кожи полученные в молодости шрамы. Но важно иное: помни, что ты прибыла к нам как чужестранка и изгнала нашу скорбь. Да, ты не можешь рассказать о своих деяниях так, как это сделает дитя степей, ну и что с того? Зато ты носишь шлем из гаринафиньего черепа и держишь сигнальное копье из рога гаринафина, ты поименована в духовном портрете Таквала. И все мы, кто сражались и стояли рядом с тобой, присоединим свои голоса к твоему. Я была там, я видела миг, когда кровь и дыхание Таквала слились с твоим дыханием и кровью.

Когда сердце Тэры забилось наконец ровно, она протянула руки к старой шаманке:

– Спасибо тебе. – А потом, после паузы, продолжила: – Ты говоришь, что добавишь свой голос к моему. Означает ли это, что… – Она не закончила.

– Когда ты рассказала мне о своем видении, я много раз обращалась к Пра-Матери с мольбой о наставлении.

– И она попросила поддержать меня? – Сердце Тэры готово было разорваться от волнения.

Адьулек отрицательно мотнула головой, и Тэра сникла.

– Пра-Матерь не дала мне никакого ответа, – сказала шаманка. – Дорога, по которой ты хочешь вести агонов, новая и неизвестная. Нечто подобное было в окутанном туманом начале Шестой эпохи. Боги хранят молчание, когда людям следует найти ответы самим.

Тэра ждала, надеясь вопреки всему.

– Я боюсь богов и почитаю их, вотан, но иногда этого мало, – продолжала Адьулек. – Я верю, что, несмотря на чужеземный выговор, ты сумеешь повести агонов в новую эпоху, в точности как храбрые Афир и Кикисаво.

– Я… – От полноты чувств Тэра не смогла закончить фразу.

Пэкьу и шаманка обнялись. Наверняка точно так же обнялись Афир и Кикисаво, прежде чем отправиться в путешествие, чтобы найти тропинку там, где ее не было.

Остаток ночи Тэра провела, бродя среди танто-льу-наро и расспрашивая об их странствиях. Она занималась этим долго, черпая удовольствие в их захватывающих рассказах. Огорчало лишь одно: никто не видел двух мальчиков, подходящих под описание ее сыновей. А Тэра так надеялась, что эти странники сообщат хоть что-нибудь утешительное.

Наконец пришло время уходить. Но прежде, чем отправиться спать, Тэра пожелала навестить гробницу Торьо в одном из укромных каньонов под сенью высокого утеса.

– Мне бы хотелось сказать Торьо, что ее слова не остались неуслышанными, – объяснила Тэра.

Адьулек не пошла вместе с пэкьу. Обычай закапывать мертвых в землю, вместо того чтобы предавать их пэдиато савага, до сих пор казался ей отвратительным.

– Только не изнуряй себя, – проговорила шаманка. – Тебе следует хорошенько выспаться этой ночью.

Тэра кивнула. Поутру ее ждал грандиозный политический спектакль.

– Ты уже идешь спать? – спросила она.

– Побуду еще немного среди танто-льу-наро, – отозвалась Адьулек. – Они знают много легенд о богах и героях древности, каких мне прежде не доводилось слышать, а я никогда не устаю слушать новые истории про Афир и Кикисаво.

Тэра улыбнулась:

– Хотела бы я оставаться такой же любознательной, когда доживу до твоих лет.

Адьулек улыбнулась в ответ:

– Это единственный способ жить интересно.

Тэра предложила оставить ей для охраны Типо То и нескольких наро, но Адьулек отказалась. Было весьма сомнительно, что спустя месяцы после разгрома остатки льуку рискнут напасть на Татен. И уж тем более не стоило ожидать, что миролюбивые бродяги танто-льу-наро обидят старую шаманку.

– Доброй ночи, вотан.

– Доброй ночи, Голос Пра-Матери.

Ни одна из женщин не обратила внимания на пару злобных глаз, наблюдающих за ними из тени возле костра.

– Я родилась не в Гондэ, но приехала сюда, чтобы стать агонянкой…

Тэра начала пир с долгого перевспоминания о восстании. О том, как Таквал рискнул всем, чтобы попасть в экспедицию, отправляющуюся к берегам Дара. Как он предстал перед Двором Одуванчика, требуя скрепить союз двух народов династическим браком, женившись на ней. О том, как они вместе на борту «Прогоняющей скорбь» провели флот через Стену Бурь, как избежали погони города-корабля льуку и прибыли затем в Гондэ. Как основали тайный лагерь в долине Кири, где агоны и их союзники-дара копили силы, пока не произошло подлое нападение льуку…

Тэра заставляла себя говорить медленно, четко и без ошибок, стараясь, чтобы ее слова были насколько возможно избавлены от влияния родного языка. Она намеренно не спешила, чтобы дать и слушателям, и себе больше времени.

Постепенно таны перестали обращать внимание на ее иноземный выговор, полностью погрузившись в историю. Сердца их сжимались во время рассказа об отчаянном бегстве Таквала и Тэры на гаринафинах из охваченной огнем долины Кири; дух их воспарял, когда они слушали, как ледовые племена примкнули к беглецам, чтобы дать бой на побережье холодного моря. Они смеялись, когда Тэра вспоминала, как в первый раз поднялась в небо верхом на гаринафине; плакали вместе с ней при горькой повести о последних минутах жизни ее мужа. Они стучали по земле оружием, подражая топоту могучих колес-ног арукуро токуа, выли и улюлюкали, воссоздавая тот захватывающий дух миг, когда облако диких гаринафинов закрыло небо, чтобы сражаться на стороне повстанцев…

Признаться, Тэра ненадолго испытала искушение окутать некоторые события – использование тела Таквала для убийства Кудьу и изготовление арукуро токуа, вооруженных «Божественным гласом», – покровом тайны и мистики. Как-никак суеверия и магия были полезными инструментами для отправления власти у многих королей в Дара и пэкьу в Укьу-Гондэ, а убедить агонов следовать за ней по новой дороге окажется намного легче, если люди будут слепо повиноваться, движимые благоговением и страхом перед колдовством.

Но Тэра отринула эту мысль. Ей предстоит стать пэкьу, которая ведет за собой народ, прибегая к силе убеждения, а не тираном, навязывающим свою волю посредством обмана как народа, так и богов.

Поэтому она честно поведала о сомнениях, которые испытывала поначалу, о том переломном мгновении, когда впервые ощутила, как сила богов Гондэ снисходит на нее, о постепенном принятии жизненного уклада агонов, о голосах предков своих новых соплеменников. Не претендуя на обладание некоей магией из Дара, Тэра открыла всем, что могучее и устрашающее оружие, победившее льуку, было создано отважными и умелыми бойцами из обеих разделенных океаном земель, а вдохновлялось оно как инженерным опытом дара, так и мастерством агонов в изготовлении арукуро токуа. Да, это воистину чудесное оружие, но оно является плодом знания, не волшебства.

– Давным-давно Афир и Кикисаво шагнули на неизведанные просторы в поисках знания, – сказала она. – Именно это – познание самих себя, наших союзников и врагов, гаринафинов, своей страны – привело нас к победе и свободе. И продолжит вести нас в будущее.

На этом Тэра закончила свою речь.

Тен дьудьу купэруна? Агон кьо! Тен дьудьу купэруна? Гондэ кьо!

Дрожащий воздух, в котором клубился дым, наполнился ликующими криками, способными, казалось, поколебать основы усеянного звездами свода небес. У всех присутствующих лились из глаз слезы. Воистину они любимцы богов – дух агонов доказал свою несокрушимость. Таны смотрели на женщину, которая привела их сюда, сумев хитростью и силой победить ненавистных льуку, с обожанием еще более пылким, чем пламя большого костра, освещавшего просторный круг циновок, где сидели гости.

Тэра, в свою очередь, оглядывалась вокруг, испытывая некоторое беспокойство. Адьулек почему-то до сих пор так и не появилась.

Но затягивать было нельзя. Когда шум постепенно стих, Тэра заговорила вновь:

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, а теперь я прошу вас почтить память тех, кто отдал жизнь в борьбе с льуку.

Держа спину прямо, как в корсаже из китового уса, чтобы при наклоне случайно не свалился гаринафиний шлем, великоватый для ее головы, она подняла чашу из черепа, до краев наполненную ароматным кьоффиром. По настоянию Тэры вплоть до этого момента на пиру не подавали кьоффир и тольусу: молва утверждала, что новая пэкьу желает, чтобы присутствующие были совершенно трезвыми, потому как ей предстоит сделать важное сообщение. Строилось много догадок, что это будет: детальный план по истреблению побежденных льуку; новая схема распределения податей и титулов, укрепляющая ее власть; предложение пойти войной на ледовые племена; сбор войск для создания новой армии гаринафинов. Но все это были лишь домыслы, доподлинно никто ничего не знал.

Вожди и таны взяли свои чаши и тоже встали. Как только пэкьу выпьет кьоффир, празднество начнется по-настоящему.

Но вместо того, чтобы поднести чашу к губам, Тэра вдруг наклонилась и медленно и аккуратно вылила ее содержимое на землю.

Сотни агонских вождей и танов, собравшихся вокруг ревущего костра, переглядывались между собой в смятении и недоумении:

– Зачем растрачивать понапрасну добрый кьоффир?

– Боги прогневаются!

– Я слыхал, что она и тольусу не употребляет…

О новой пэкьу ходило множество всевозможных слухов, хотя мало кто из вождей и танов лично встречался с ней. Разумеется, их смутил этот странный поступок, однако они до сих пор находились под впечатлением от ее истории, да к тому же не слишком доверяли друг другу, а потому не осмелились бросить Тэре вызов.

После минутного колебания некоторые из вождей последовали примеру пэкьу, тоже вылив кьоффир на землю. Вскоре также стали поступать и прочие.

Тэра затаила дыхание. Она рискнула и не прогадала: слушатели сделали первый и самый важный шаг – пошли наперекор традиции. И то, что шаг этот совсем крошечный, не имеет значения. Ничего, она постепенно закрепит достигнутое. Лиха беда начало.

– Но сегодня нам предстоит поговорить о будущем, – произнесла Тэра, переходя на новую тему. – Долгими были дни и ночи, когда мы страдали во тьме и холоде, когда не могли посулить нашим детям утешение или надежду, когда, снимаясь со стоянки, вынуждены были оставлять стариков и больных, потому как еды на всех не хватало.

Собравшиеся предводители агонов закивали, у многих навернулись на глаза слезы при воспоминании о близких, не доживших до этого дня всеобщего ликования и веселья.

– Льуку вытеснили нас из сердца Гондэ. Они плодились, жирели, их семьи и стада становились все многочисленнее, благодаря тому что они порабощали и морили нас голодом. Знаю, что многие из вас жаждут мести, чтобы заставить их страдать, как страдали мы.

Вожди и таны снова застучали оружием по земле и разразились криками:

– Тен дьудьу купэруна? Агон кьо!

Тэра вскинула руки, призывая присутствующих к спокойствию.

– Но у льуку тоже есть старики, уже потерявшие зубы, и младенцы, еще не обретшие их, – продолжила она. – У них есть родители, желающие добра своим детям; есть дети, которые хотят заботиться о родителях, когда те состарятся. Льуку тоже должны есть, когда голодны, и пить, когда испытывают жажду; они тоже должны укрываться от бурь и поддерживать огонь, чтобы не замерзнуть. Агоны и льуку происходят от пары великих героев и друзей – от Афир и Кикисаво. Мы понимаем язык друг друга, наши обычаи сходны. Мы почитаем тех же богов и рассказываем одни легенды.

А еще мы связаны узами родства и крови. Не забывайте, что в жилах моего мужа текла также и кровь льуку, ибо его мать, мудрая и сострадательная Соулийян, была дочерью Нобо Арагоза и невольницы-льуку. Если покопаться в родословной, то у многих из вас обнаружатся подобные союзы, так же как у многих танов и воинов-льуку. Все мы жертвы, и все мы гонители. Эти перевспоминания – не отметины позора, но напоминания о том, как мы обесчестили себя, когда забыли о боли и страданиях наших предков, настаивая, что есть мы и есть они, попирая правду о том, что судьбы обоих народов тесно переплетены между собой.

Пришло время провозгласить и перевспомнить самое важное из всех знаний – знание о мире. Агоны и льуку, нам следует научиться снова жить вместе.

По мере того как Тэра говорила, из круга слушателей стали доноситься крики несогласия и даже ярости:

– Но льуку совсем не такие, как мы!

– Как можешь ты пятнать нашу кровь! Позор! Позор!

– Они заслужили все, что мы с ними сделали и еще сделаем!

– Где была ты, когда они не выказывали жалости к нам?

И далее в том же духе…

Крики усиливались, превратившись в какофонию, подобную летней грозе, и голос Тэры утонул в шуме.

Но тут могучая и торжественная мелодия, похожая на рев сотни гаринафинов, послышалась за кругом людей у костра. Неподалеку от места собрания Годзофин, главный оживитель «Семиглавого гаринафина», установил набор труб Пэа. И теперь Сами Фитадапу использовала их, чтобы навязать присутствующим волю Тэры. Небольшие факелы у каждой из циновок затрепетали, грозя погаснуть, тогда как центральный костер разгорелся еще сильнее, взметнув к звездам вызов в виде снопа искр.

Громогласная музыка подавила на время недовольный ропот, и, воспользовавшись наступившей тишиной, Тэра заговорила вновь:

– Если сострадание не находит в вас отклика, то, может быть, подействует страх? Сердца льуку, подобно вашим, тоже жаждут мести. Когда пэкьу Нобо Арагоз разбил льуку, он не предвидел возвышения Тенрьо Роатана. Когда пэкьу Тенрьо угнетал агонов, он не предвидел возвышения Таквала Арагоза. Кто из вас поручится, что лет через двадцать льуку не восстанут, чтобы отплатить вам за зло, причиненное их народу? Кто из вас сможет тогда отрицать справедливость их обвинений?

Снова послышались недовольные возгласы:

– Именно поэтому мы не должны знать жалости и истребить льуку раз и навсегда!

– Мы обязаны свершить месть! Отказавшись от нее, мы проявим слабость…

– Дух агонов не сломить, нас не удастся запугать!

В очередной раз торжественный и оглушительный рев труб Пэа усмирил бурную толпу. Сама земля как будто вздрогнула, огни закачались и заплясали неровно, а вожди и таны заткнули уши, не в силах вынести столь мощной атаки пэкьу на их слух.

– Я знаю, что немногие из вас сражались на моей стороне или знакомы со мной, – продолжила Тэра голосом спокойным, но холодным как камень. – Так что позвольте напомнить вам о том, через что мне довелось пройти. Я видела, как мои ближайшие соратники в долине Кири гибли в устроенном льуку аду. Я лишилась свекрови и детей в отчаянном бегстве ради сохранения надежды на возрождение агонов. Я прошла по горам Края Света и Пастбищу Нальуфин, чтобы заслужить доверие богов и наших союзников из ледового племени. Я держала на руках тело мужа, который провалился под лед во время нашего бегства от льуку, а потом умер. Я смешала свою кровь с кровью Таквала, чтобы стать пэкьу. Я придумала, как напасть на Татен, убить Кудьу и освободить его гаринафинов. Я привела своих воинов к победе в сражении с десятикратно превосходящим нас войском льуку, призвав воплотившийся в арукуро токуа глас богов, заслужила помощь тысяч свободных гаринафинов и воплотила в жизнь мечту агонского народа. Так что не стоит считать меня слабой.

Иные из танов и вождей агонов потупили взгляды, со стыдом вспоминая о собственной трусости, о колебаниях, которые они испытывали в тот момент, когда Тэра больше всего нуждалась в их поддержке; другие же смотрели на нее с вызовом и презрением. Не приняв личного участия в сражении на Кладбище Костей, они считали большинство легенд о Тэре преувеличением, полагая, что женщина эта приукрашивает собственные заслуги с целью возвысить себя. Новая пэкьу не выглядела могучей воительницей, не претендовала на обладание магической силой да к тому же призывала агонов ступить на тропу трусливого соглашательства с льуку! Нет, такое терпеть нельзя!

Гул разноголосых выкриков стоял в воздухе: требования правосудия смешивались с клятвами мести и с оправданиями своего права карать…

Тэра схватила одно из сигнальных копий и сунула наконечник в пламя факела, воткнутого в землю рядом с ее циновкой. Острие копья явно было смазано маслом, потому как почти мгновенно вспыхнуло ярким огнем. Тэра взмахнула копьем над головой: один раз, второй, третий.

Из темноты за пределами ярко освещенного круга пирующих грянул тысячеголосый хор:

– Тен дьудьу купэруна? Тэра кьо!

Это пели воины Тэры: кочевники из ледовых племен, мятежники-агоны и уцелевшие дара – те, кто дерзнули надеяться на победу над льуку и пришли минувшей зимой на Кладбище Костей, чтобы сражаться.

Собравшиеся таны и вожди со страхом переглянулись. Они наконец поняли, с кем имеют дело.

Тэра вздохнула про себя. Ей так хотелось убедить гордых предводителей агонов, обращаясь к доводам рассудка, но Адьулек, Годзофин, Типо и Сами в один голос заявляли, что ей следует подготовить план, включающий демонстрацию силы.

– Я прошу вашего содействия, – сказала она. – Но не истолкуйте ошибочно мое стремление к доброй воле как малодушие. Довольно уже страданий. Все акты возмездия против льуку должны немедленно прекратиться, так же как и личное соперничество между вами. Я, опираясь на вашу помощь и поддержку, найду способ беспристрастно поделить Укьу-Гондэ между детьми Афир и Кикисаво. Позвольте напомнить, что я – ваша пэкьу, и моя воля – закон.

Тэре ненавистна была идея навязывать мир путем устрашения и силы, но, похоже, у нее попросту не оставалось выбора.

Многие таны и вожди приняли вид недовольный и обиженный, но некоторых ее слова вроде как успокоили. Тэра порадовалась, что вопреки отсутствию Адьулек сумела достичь на пиру своей цели. По крайней мере, все предводители агонов готовы были признать ее власть.

Все, кроме одного.

– Прежде чем следовать приказам пэкьу, не помешало бы сначала установить, кто этим пэкьу является!

Внезапно раздавшийся голос был холодным, твердым и полным ненависти. При одних лишь его звуках у многих вождей агонов волосы встали дыбом. Когда все повернулись в том направлении, откуда он исходил, с циновки поднялся какой-то пожилой мужчина и вышел из тени на свет.

– Вольу! – воскликнула крайне изумленная Тэра.

Стерев с лица земли лагерь мятежников в долине Кири, пэкьу Кудьу вернул Вольу Арагоза, своего осведомителя из числа агонов, в Слиюса-Ки заточенным в клетку презренным пленником. Кудьу понимал, что Вольу предал племянника не из верности льуку, а потому что боялся потерять власть в качестве марионетки льуку среди агонов, если восстание Таквала увенчается успехом. Пэкьу был не настолько глуп, чтобы совершить ошибку, доверившись подобному негодяю.

Когда стража льуку ушла, совет старейшин Слиюса-Ки оставил Вольу сидеть в клетке и велел убрать его с глаз долой, пока они решают, как поступить. То, что отпрыск великого Нобо Арагоза мог проявить себя таким трусом и предать дух агонов, было несмываемым позором. Но это также говорило и не в пользу старейшин и шаманов Слиюса-Ки, оказавших этому человеку доверие и столь долго поддерживавших его. Посему совет проголосовал за то, чтобы сохранить в тайне предательство, совершенное Вольу по отношению к Таквалу и Тэре.

О том, чтобы Вольу и дальше оставался пэ-Афир-тектен, не было и речи, но угли уважения к имени Арагозов еще тлели достаточно ярко, а потому у старейшин не поднялась рука предать его казни. Тогда было принято решение под предлогом недобросовестного исполнения обязанностей (формулировка, надо признать, весьма расплывчатая) отстранить Вольу Арагоза от власти и изгнать из поселения, снабдив всего лишь трехдневным запасом пищи и воды, предоставив тем самым его судьбу на волю богов.

На седьмой день после изгнания, когда Вольу уже лежал при смерти на безлюдных просторах пустыни Луродия Танта, его подобрали проходившие мимо танто-льу-наро. Вот так сын Нобо Арагоза, некогда самопровозглашенный вождь всех детей Афир, сделался странником-пацифистом.

Но огонь ненависти по-прежнему пылал у него в груди, и Вольу был уверен, что боги непременно дадут ему еще один шанс.

Таны, занимавшие циновки по обеим сторонам от Вольу Арагоза, недоуменно уставились на него. Каждый из них думал, что этот ничем не примечательный старикан входит в свиту одного из соседей. Они и представить не могли, каким образом младший сын Нобо Арагоза, убитый, по слухам, Кудьу в приступе гнева, мог вдруг оказаться среди них.

Глаза всех участников пиршества обратились к Вольу.

Лицо Тэры медленно наливалось кровью. Воспоминания об ужасах в долине Кири, которые она силилась забыть, нахлынули вновь с сокрушительной силой. Больше всего на свете ей хотелось прыгнуть на этого подлеца и сдавливать ему пальцами шею до тех пор, пока он не перестанет дышать.

Но пэкьу сдержалась. Она взывала к милосердию, а не к мести и сама должна была жить по правилам, которые прививала своему народу. К тому же открытие всей черноты предательства Вольу навлечет позор на имя Арагозов – а ведь именно на принадлежности к этой семье Тэра основывала законность своих притязаний на титул предводителя агонов.

Почувствовав ее колебания, Вольу ухмыльнулся и заговорил снова:

– Меня зовут Вольу Арагоз, я сын Нобо Арагоза, сына Акиги Арагоза, некогда именуемого Гордостью Степей. Ныне я служу моему народу как пэ-Афир-тектен, и титул пэкьу агонов принадлежит мне по праву.

Ярость и недоумение боролись в сердце Тэры. Претензия Вольу выглядела настолько абсурдной, что ей не удалось удержаться от смеха. Это было равносильно тому, как если бы муха слисли вдруг объявила себя вожаком волчьей стаи.

– Ты осмеливаешься претендовать на титул пэкьу? После того, что сделал в долине Кири…

– Очень хорошо, что ты вспомнила про долину Кири, – заявил Вольу. – Каждый день я проклинаю себя за то, что не раскрыл твой коварный умысел раньше, ведьма из Дара!

– Да что ты такое городишь…

– Вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, эта женщина предала нас…

– Молчи, изменник! – Кровь ударила Тэре в голову, зашумев в ушах, и шлем из черепа гаринафина покачнулся, грозя свалиться. Она сделала глубокий вдох и попыталась подчинить трясущиеся губы и онемевший язык своей воле. – Д-да ты… т-ты… л-лжец…

Но собравшиеся вожди и таны, такие покорные еще минуту назад, вдруг вскочили на ноги, поддерживая бросившего ей вызов Вольу:

– Пусть говорит!

– Мы хотим знать то, что знает он!

Тэра обвела взглядом осклабившиеся физиономии пирующих и поняла, что здесь у нее союзников нет. Она приняла осознанное решение не приводить на пир никого из своих старших танов или советников, за исключением Адьулек, намереваясь таким образом подчеркнуть законность притязаний, проявить свою веру в богов Гондэ, а кроме того, выказать уверенность в собственной власти. Но это означало также, что тут не присутствует никто из уцелевших в долине Кири, чтобы поддержать ее обвинения против дяди Таквала.

Вольу вышел на середину круга. Подобно шаману, исполняющему повествовательный танец, он расхаживал вокруг костра и метался туда-сюда, излагая свою версию восстания.

Тэра прошептала что-то на ухо стоявшей рядом с ней юной стражнице-наро, и та растворилась в темноте. Когда внимание Тэры вернулось к происходящему на совете, Вольу уже вдохновенно вещал:

– …Поначалу она пыталась соблазнить меня, воспользоваться своей красотой с целью убедить пренебречь интересами нашего народа, обратив агонов в простое орудие в руках чужестранцев из Дара. Но я, памятуя о наставлениях своего благородного родителя и боясь богов, отверг ее приставания. Лишь тогда переключилась она на Таквала, неопытного юнца, очарованного ее экзотической внешностью…

– Сно-ова ложь! Как… как… ты м-можешь…

Тэра качалась на ногах, перед глазами у нее плыли темные пятна. Но собравшиеся вожди и таны кричали на нее, заставляя замолчать:

– Дай Вольу договорить!

– Сядь!

– Почему ты так боишься позволить ему рассказать свою историю?

Тэра умолкла, поняв, что упустила инициативу. Чем упорнее будет она сейчас возражать, тем больше людям покажется, будто ей и впрямь есть что скрывать.

«Пусть мерзавец врет покуда, – сказала она себе, горько улыбнувшись. – Правда выйдет наружу, как только придут Адьулек и остальные».

Но холодный росток тревоги уже проклюнулся в ее сердце и начал расти.

По мере того как Вольу продолжал свою историю, голос его становился все тверже, а движения все увереннее:

– …Вопреки дурным предчувствиям, я позволил им обоим покинуть Слиюса-Ки в сопровождении некоторых лучших моих воинов, в надежде, что со временем Таквал опомнится и разглядит то зло, что гнездится в сердце его молодой жены. Несколько лет потом снабжал я долину Кири припасами, предпринимая полные тягот путешествия через пустыню Луродия Танта…

Тэра не могла не удивиться той наглости, с которой он лгал, равно как и искусности замысла. Мешая три части правды с семью частями выдумки, Вольу создавал альтернативную реальность, такую же прихотливую, как арукуро токуа.

– …Наконец мне выпал шанс, которого я ждал так долго, подвернулся случай осуществить план, который я вынашивал многие годы, и изменить к лучшему судьбу нашего народа. Кудьу и его таны собирались близ Чаши Алуро, и теперь достаточно было одного смертоносного удара, чтобы дети Афир обрели свободу! Но вы как думаете, о вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса, что произошло, когда я изложил свой замысел Таквалу и этой вот женщине из Дара? Она наотрез отказалась его осуществлять! Разве это не правда, принцесса Тэра?

– Правда, но… – проронила Тэра застигнутая врасплох таким вопросом.

– Ага! – Вольу возвысил голос. – А знаете, почему она была против? Потому что хотела напасть на Кудьу в Татене, чтобы уничтожить города-корабли. Да, вы верно все расслышали: эта женщина с самого начала планировала, что воины агонов будут проливать кровь и умирать ради интересов Дара. Она – принцесса Дара, а вовсе не наша са-тааса.

Тэра открыла было рот, чтобы ответить, но слова застряли у нее в горле. Она ведь и в самом деле отвергла план Вольу, потому что хотела вывести из строя города-корабли. Искусная ложь всегда строится вокруг зерна правды. Когда собрание обратило взоры на Тэру, лицо ее вспыхнуло от смущения и сознания вины.

Вольу указывал на нее, тыча пальцем, словно копьем:

– Это из-за тебя, из-за твоих настоятельных требований не нападать, пока Кудьу не вернется в Татен, погибли наши храбрые воины в долине Кири. Это ты предательница агонов! Ты – совсем даже не одна из нас!

Тэра отпрянула, как если бы обвиняющий перст Вольу действительно мог вонзиться в нее.

– Это не… Не прав… не правда! – Язык отказывался ей повиноваться и произносить те слова, какие она хотела. – Я пу-гаюсь… то есть я б-боюсь богов…

Вольу издевательски расхохотался:

– Только послушай себя! Да ты даже толком говорить на нашем языке не умеешь. Как, интересно, ты надеялась общаться с богами? Ты называешь себя агонянкой? Тогда позволь задать вопрос. Пока вы жили в долине Кири, разве не пыталась ты заставить наших воинов отречься от свободы пасти скот ради рабского копания в грязи с целью добывания пищи? Не старалась ли ты убедить агонских детей отринуть мудрость наших предков ради поклонения идолам в виде твоих слов-шрамов? Не учила ли отпрысков Таквала языку своей родины, чужеземной речи?

При каждом новом обвинении лица собравшихся танов и вождей становились все более суровыми.

Подвергшись столь яростной словесной атаке, Тэра только и могла, что отрицательно мотать головой. Чем сильнее чувствовала она гнев, обиду и отчаяние, тем в большей степени ускользало от нее владение языком степняков. Происходило именно то, чего она больше всего опасалась, и у нее не было сил это остановить.

– Ты намереваешься отвратить нас от голоса наших предков, от даров, которые с боем вырвали у богов Афир и Кикисаво, от обычаев и уклада, сделавших агонов великими. Твоя сущность дара никогда не позволит тебе понять нашей любви к свободе!

– Нет, это не так. Ты ска… скажаешь…

– Ты хочешь поработить нас, в точности как адмирал Крита пытался поработить льуку. Собираешься развратить нас чужеземным укладом своей родины и превратить в ваших невольников. Ты не агонянка, а дара! Женщина из Дара не в силах изменить свою природу, а потому никак не может быть нашей пэкьу!

Таны и вожди агонов смотрели, как претендентка на титул пэкьу сжимается под громогласными обвинениями Вольу, и лица их становились все более непреклонными.

Но даже еще больше, чем слова, их убеждал голос Вольу. Он вещал на наречии племени, обитающего на берегу моря Слез, с благородным выговором Первой семьи. Старейшие из присутствующих здесь танов и воинов еще со времен своей юности хранили смутные воспоминания о речах пэкьу Нобо Арагоза, и звучали они точь-в-точь так, как говорил сейчас Вольу. Сложно было представить более разительный контраст с чужеземным акцентом и неуместными интонациями Тэры.

Приступ яростной тоски пронзил Тэру, когда она услышала отголоски говора Таквала в выступлении его дяди. Однако усилием воли она заставила себя сосредоточиться на настоящем: сейчас не время предаваться ностальгии.

– Я агонянка! – решительно воскликнула Тэра. – Я рисковала всем ради этого народа…

– Если ты и в самом деле агонянка, – проговорил Вольу голосом вкрадчивым, словно извивающаяся степная змея, – то почему тогда не пьешь кьоффир, как это делают агоны? – Он подошел к циновке, на которой сидела Тэра, и наполнил из меха с кьоффиром стоящую перед ней чашу-череп.

Бедная женщина смотрела на него с ненавистью и отчаянием. Противник воспользовался ее неспособностью потреблять кьоффир, но ответить ей было нечем. Отказ выпить излюбленный напиток степняков поддержит его обвинение, но, если она сделает хоть один глоток кьоффира, ее, скорее всего, стошнит до конца пира, и это еще сильнее подорвет ее авторитет. Тэра решила не лукавить.

– Да, это правда, что тело мое не принимает кьоффир, – произнесла она сдавленным голосом. – Но моя принадлежность к агонам определяется не тем, что я ем или пью…

– Нет, вы только послушайте! Послушайте ее, мои братья и сестры, дети Афир! – с торжеством провозгласил Вольу. – Принцесса из Дара сама признает свою слабость! Вот почему она проливает драгоценный кьоффир на землю – это часть замысла, как одурачить вас. Ее тело отторгает сей божественный дар!

Присутствующие разразились возмущенными возгласами. То, что пэкьу агонов не может – а не исключено, что и просто не хочет, – пить кьоффир, представлялось всем невероятным кощунством.

Тэра не могла понять, утратила ли она влияние полностью, или же положение еще можно исправить. Неужели все совершенные подвиги и все жертвы, принесенные ею, Таквалом и теми, кто рисковал жизнью, пойдя за ними, окажутся напрасными? Неужели, победив льуку, она проиграет этому предателю со змеиным жалом только потому, что говорит с акцентом и не способна пить кьоффир? Сама мысль об этом казалась невыносимой.

Тэра вскочила, не обращая внимания на то, что из-за резкого движения неплотно сидящий шлем из черепа гаринафина свалился у нее с головы. Вольу, застигнутый врасплох столь решительным порывом, слегка попятился.

– Я – законная наследница, которую назначил на смертном одре мой муж Таквал, – заявила Тэра.

В одной руке она сжимала толстый свиток из оболочки гаринафиньего желудка, а в другой – покрытый кровью костяной кинжал.

Тэра развернула свиток, открыв его серовато-черную поверхность с идущей по ней единственной извивающейся линией, похожей на след путника в лишенной дорог пустыне.

– Это духовный портрет, в котором Таквал нарек меня пэкьу агонов! Вот кинжал, на котором его кровь смешалась с моей, сделав меня причастной к родословной Афир!

Недовольный гул стих.

Тэра обводила глазами собравшихся у костра, и на лице ее постепенно проступала маска властного безразличия. Но в душе у бедной женщины бушевал шторм, в котором печаль смешивалась с глубоким разочарованием.

«Все мои деяния значат для них меньше, чем кровавое пятно. Все, что я говорю, весит меньше, чем слова моего покойного супруга. Как мне принести мир в степь? Как?»

Вольу между тем взял себя в руки и снова приблизился. В глазах у него горел хищный огонь.

– Я не принимаю это в качестве доказательства.

Тэра изумленно воззрилась на дядю Таквала. Холодок страха пробежал у нее по спине.

– Ты ставишь под сомнение кровный обычай агонов, голос наших предков? – спросила она строго.

– Предметы, которые ты предъявляешь, немы, а следовательно, могут быть подделкой, – промолвил Вольу медленно и отчетливо. Толпа, пораженная таким обвинением, снова притихла, внимая его словам. – Пэкьу Таквал умер при весьма подозрительных обстоятельствах. Кто присутствовал при этом? Кто видел тот миг, когда кровь Таквала смешалась с твоей?

Ужас разрастался внутри Тэры. Вопросы Вольу звучали так знакомо…

– Адьулек, Голос Пра-Матери, была моим проводником и свидетелем, – сказала Тэра. Она старалась говорить ровно, произносить звуки четко и правильно, но язык и губы ее дрожали, как зимой на морозе. – Адьулек снимала духовный портрет Таквала, она подсказывала мне, что надо говорить и что делать, и может подтвердить правдивость моих притязаний.

– И где же Адьулек? – осведомился Вольу. Голос его звучал холодно, но в глазах горел огонь возбуждения, как у волка, вонзившего наконец клыки в горло жертвы. – Почему ее нет рядом с тобой сейчас? Почему она не подтверждает твои слова?

«Где ты, Адьулек?» – Тэра зажмурилась в безнадежной тоске.

– Я тоже там была, – произнес вдруг новый голос. – И являюсь очевидицей того события, о котором говорит пэкьу.

Тэра открыла глаза.

– Сами! – воскликнула она с облегчением.

Ученая из Дара самовольно оставила свой пост у труб Пэа. Но Тэра была слишком рада видеть ее, чтобы выговаривать за нарушение дисциплины.

– Вы нашли Адьулек? – нетерпеливо прошептала она на ухо Сами.

Та едва заметна покачала головой, вид у нее был озабоченный.

– Типо То возглавляет поиски. Очевидно, Адьулек так и не вернулась в свой шатер вчера ночью. Ее ученики решили, что она просит наставления у Пра-Матери, а потому не стали поднимать тревогу.

Агоны перешептывались между собой, обсуждая новый поворот событий.

– Ты тоже присутствовала при этом? – недоверчиво обратился Вольу к Сами.

– Да, присутствовала, – ответила женщина. – Я помогала Голосу Пра-Матери в ее деле. Я видела, как Тэра вонзает кинжал в сердце Таквала и принимает последнее дыхание его легких. Она – законная пэкьу агонов.

Потрясение и страх, отразившиеся было на лице Вольу, достаточно быстро снова сменились уверенностью.

– Скажи мне, заокеанская идолопоклонница слов-шрамов, веришь ли ты нашим богам и боишься ли их?

Сами оцепенела. Она знала, какого ответа от нее ждут и даже требуют. Но Сами Фитадапу, подобно многим ученым из Дара, придерживалась теории о познаваемости вселенной и не склонилась перед лицом угрозы.

– Нет. Все боги – не более чем сверх…

– Вы слышали ее, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса? Свидетельницей со стороны принцессы Тэры выступает ее соотечественница-чужестранка, которая не боится наших богов и не верит им! С какой стати нам принимать в расчет показания этой, с позволения сказать, свидетельницы? Воистину я надеюсь, что эта женщина лжет, потому как присутствие подобной варварки при священном обряде агонов – настоящее кощунство! Если сие и впрямь так, то Голос Пра-Матери совершила серьезный проступок!

Тэре хотелось в бессильной ярости воззвать к богам. Необычные обстоятельства, при которых она стала пэкьу, стали причиной нынешних затруднений. Будучи неверующей, Сами не могла подтвердить подлинность претензий Тэры. Торьо, безупречно говорившая на языке агонов, в данной ситуации могла бы оказаться до некоторой степени полезной, но она, увы, мертва. Единственным человеком, способным убедить сомневающихся агонских вождей и танов, была отсутствующая в данный момент Адьулек. Куда же она запропастилась?

А Вольу между тем не унимался:

– Раскройте глаза, дети Афир! Дела говорят громче слов. Принцесса Тэра утверждает, что якобы сражалась за нашу свободу, но единственной ее целью было уничтожение городов-кораблей, угрожающих ее собственной стране. Она притворяется, будто боится наших богов и верит им, но при этом проливает священный кьоффир на землю. Она якобы чтит голоса наших предков, однако учит своих детей ценить варварские слова-шрамы. Она заявляет о преданности народу агонов, но не способна говорить на нашем языке, не запятнав его родным наречием. Она утверждает, что любила Таквала, однако убила его и поместила тело супруга в богомерзкий ящик, спрятав от Ока Кудьуфин. Вывод очевиден: принцесса из Дара всегда использовала нас, чтобы обеспечить безопасность своего народа, а вовсе не нашего.

Вольу с торжествующим видом развернулся, поочередно вглядываясь в глаза всех танов и вождей. Он знал, что заручился их поддержкой.

– Знаете, что, по моему мнению, на самом деле случилось во льдах на Пастбище Нальуфин? Я думаю, что мой бедный обманутый племянник наконец прозрел и попытался разрушить коварные замыслы жены, направленные против нас. Тогда бессердечная ведьма убила его и узурпировала титул пэкьу!

– Как можешь ты столь бессовестно лгать! – вскричала Сами. – Когда Таквал умирал, я была там, вместе с Торьо!

– Торьо уже мертва. К тому же вы обе из Дара, а потому заодно с Тэрой. Меня ничуть не удивляет, что искусная колдунья вроде тебя помогла принцессе подделать доказательства.

Но Сами отказалась заглотить наживку.

– Адьулек, Голос Пра-Матери, тоже присутствовала там.

– Тогда пусть она придет и присоединит свой голос к твоему!

– Так ты готов принять свидетельство Адьулек? – спросила Сами.

– Готов, – подтвердил Вольу. – Всем, кто здесь присутствует, известны сила и храбрость великой шаманки. Она непременно скажет правду!

Тэра ничего не ответила. Ее мысли пребывали в смятении. Она пыталась молиться богам Гондэ, но не ощущала покоя, присутствия высших сил, увлекающих ее в поток истории, в танец богов и героев по степи. Сейчас она испытывала лишь гнетущее предчувствие беды.

Внезапно в темноте за освещенным кругом пирующих началось какое-то движение. Все повернулись в ту сторону. Четыре молодые шаманки, ученицы Адьулек, вошли в круг, таща носилки из костей и кожи. На них лежало тело старой женщины. Глаза ее были открыты, на лице застыло выражение удивления и боли.

Годзофин, который шел рядом с носилками, опустился на одно колено.

– Мы нашли Голос Пра-Матери на северной границе Татена, – рыдая, объявил он собранию. – Адьулек убили прошлой ночью ударом в затылок. Потом ее труп погребли под слоем песка, вот почему нам удалось обнаружить его только сейчас.

Тэра подбежала к носилкам и упала на бездыханное тело, заливаясь слезами. Адьулек последней из всех агонов в долине Кири перешла на ее сторону, однако стала затем самой преданной сторонницей. Они вместе прошли тысячи миль, пережили множество опасностей со стороны природных стихий и льуку, общими усилиями одержали невероятную победу. И погибнуть сейчас от руки ничтожного предателя, нанесшего удар исподтишка, было просто нечестно.

Тэра повернулась и посмотрела на Вольу. В ее взгляде не читалось ни удивления, ни сомнений. Чем дольше говорил дядя Таквала, тем сильнее становилось беспокойство Тэры. Теперь уверенность, выказанная им ранее, обрела исчерпывающее объяснение. Он знал, что Адьулек не сможет поддержать Тэру, присоединить свой голос к ее голосу.

Тэра покачнулась и ухватилась за сигнальное копье. Ничего, сейчас она укажет на Вольу и отомстит презренному негодяю, на совести которого гибель ее друзей и свекрови в долине Кири; он сполна ответит за бесследное исчезновение ее сыновей и прочих детей, за хладнокровное убийство мудрейшей из…

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! – вскричал Вольу с перекошенным от злобы лицом. – Так вот почему колдунья из Дара не боялась разоблачения со стороны нашей возлюбленной Адьулек! Она убила благороднейшую шаманку, как убила до этого и моего драгоценного племянника, бедного наивного Таквала! О боги! Боги!

– Неправда! Это ты убийца! – рявкнула Тэра и указала на Вольу сигнальным копьем. – Я призываю всех агонов схватить этого подлого предателя и свершить справедливый суд!

Однако, к ее ужасу, никто из собравшихся танов и вождей не сдвинулся с места. На их лицах читались презрение, подозрительность и даже ненависть.

– Ты упорно стоишь на своем? Продолжаешь лгать до самого конца? – Вольу осклабился. – Как сказала некогда Афир, раскрыв предательство Кикисаво: «Кто громче всех кричит „Держи вора!“ – тот, скорее всего, и есть вор». Любой настоящий агон знает, что закопать труп в землю, спрятав его от Ока Кудьуфин, лишить пэдиато савага, является страшным кощунством, которое не допускается даже по отношению к злейшему врагу. Только варвары из Дара способны сотворить такое со своей жертвой!

Тэра воззрилась на Вольу. От степени коварства этого человека и того, насколько хитроумно он сплел свой замысел, у нее перехватило дух.

– Но зачем? – спросила она с тоской. Разъяренные таны и вожди кричали, чтобы самозванку схватили, и из-за шума слышать Тэру могли только Вольу и ее собственная стража. – Зачем ты это сделал? Ты же не рассчитываешь всерьез, что тебя изберут новым пэкьу?

Дядюшка Таквала встретился с ней взглядом, и уголки его губ приподнялись в презрительной улыбке. Он даже не счел нужным удостоить ее ответа.

Однако Тэра продолжала гнуть свое, пустив в ход последнее средство убеждения:

– У тебя же все равно нет своих воинов, самое большее, на что ты можешь рассчитывать, – это стать марионеткой в руках какого-нибудь честолюбивого тана, бутафорской фигурой вроде тех, что украшают нос корабля. И я не завидую тебе, потому как правду о том, что ты сделал в долине Кири, не получится скрывать вечно: выжившие льуку непременно расскажут о твоем предательстве.

Вольу рассмеялся, смех его походил на завывания волка.

– Подорвав мой авторитет сегодня, ты не просто приговоришь выживших льуку, – с отчаянием произнесла Тэра. – Ты обречешь собственный народ на междоусобную войну, в которой вожди будут сражаться за право стать новой Гордостью Степей. Пожалуйста, дядя, не делай этого.

Вольу перестал хохотать.

– Какое мне дело до того, что я не стану пэкьу? Какое мне дело до того, что будет с остальными агонами? – прошипел он так же тихо, как до этого говорила она сама. – Если ты проиграешь, этого довольно, чтобы насытить мою месть.

Он уклонился от яростного взмаха дубинки Годзофина и во весь голос заорал:

– Помогите! Кровожадная иноземная ведьма хочет поквитаться со мной за то, что я раскрыл ее злой умысел против Таквала! – И кинулся прочь.

Годзофин бросился было за убегающим Вольу, но Тэра остановила его:

– Не надо! Чем сильнее мы будем стараться причинить этому мерзавцу вред, тем больший вес придадим его лжи!

Годзофин неохотно подчинился.

– Увы, ложь Вольу уже считают правдой! – заметила Сами, в отчаянии всплеснув руками. – Как могут эти люди быть настолько наивными, чтобы поверить ему? После всего, что вы для них сделали!

Подобно молнии, пронизывающей пелену дождя, слова Сами рассеяли тьму в сердце Тэры. Все присутствующие здесь вожди агонов пережили завоевание льуку, но при этом сохранили власть над своими племенами. Они определенно не дураки. Скорее всего, лишь немногие из них действительно поверили в ложь Вольу. Большая часть в глубине души наверняка понимала, что Тэра говорит правду. Но эти люди с радостью примкнули к толпе, прикидываясь глупцами, потому что, делая вид, будто верят Вольу, они получали благовидный предлог сохранить существующее положение вещей.

Если не мстить льуку, то откуда возьмут они рабов и скот, чтобы вознаграждать сторонников и укреплять свою власть? Если не вести непрекращающуюся войну, то как смогут вожди оправдать себя самих, на протяжении десятилетий трусливо прятавшихся, но при этом сохранявших свои привилегии? Только избавившись от Тэры, прежде чем та утвердит власть и соберет под своим началом разрозненные племена, они смогут, ценой нынешних страданий и будущего кровопролития, возвыситься сами.

«Дух агонов» стал прикрытием для их циничных расчетов. У Тэры просто-напросто нет шансов убедить вождей в своей правоте. Ей нечего предложить им, кроме идеалов, а идеалы редко увлекают тех, кто уже стоит у власти.

Ее мать, императрица Джиа, наверняка выговорила бы Тэре за такую грубую политическую ошибку. Человеческая природа неизменна, будь то в Дара или в Укьу-Гондэ.

Пока сердце Тэры буквально обращалось в прах при осознании горькой правды, вожди и таны агонов подались вперед, обступив ее беспорядочной толпой. За спинами у них надрывался Вольу:

– Хватайте ее! Не бойтесь! Ведьма из Дара ничего вам не сделает: она сама призналась, что не владеет колдовством, но всем обязана знаниям и умениям наших же воинов, находившихся в арукуро токуа! Убийца Таквала и Адьулек не должна стать пэкьу! Чужестранка-соблазнительница, которая пытается учить нас милосердию, отвратить нас от возмездия и правосудия, заставляет отречься от голосов предков, подрывает дух агонов, ни в коем случае не должна быть пэкьу! Агон кьо!

Толпа, теперь уже целиком воспламененная ложью Вольу вкупе со своими собственными эгоистичными устремлениями, подхватила его истерические крики:

– Агон кьо! Отомстим за пэкьу Таквала!

– Чужеземная ведьма не должна стать пэкьу!

– Вырвать ей язык! Она пыталась обмануть нас!

Сами, Годзофин и охранники Тэры, набранные из числа мятежников, сражавшихся бок о бок с ней против Кудьу Роатана и Тово Тасарику, образовали вокруг нее живое кольцо. Они готовы были биться до последнего вздоха, но не позволить причинить Тэре вред.

Тэра впала в уныние, ибо не видела способа переломить ситуацию. Годзофин и Сами советовали привести на пир больше верных ей воинов, но она сочла такую демонстрацию собственной силы неуместной для праздника, на котором собиралась продвигать идею мира. В очередной раз стремление проявить милосердие, не проливать понапрасну кровь подвергло опасности ее друзей.

«Боги Гондэ, почему вы так зло шутите над нами?»

Внезапно сверху послышался душераздирающий визг, пламя костра дико заплясало под внезапными порывами ветра. Толпа вождей и защитники Тэры замерли, остолбенело глядя наверх, клубящийся дым разъедал им глаза.

Пять гаринафинов с экипажами из преданных Тэре воинов опустились внутри кольца пирующих. Исполинские собаки по команде Китоса, уважаемого вождя ледовых племен, спрыгнули со спин скакунов и оскалили пасти, заставляя агонских танов попятиться. Тооф, наездник Га-ала, приказал старому самцу угрожающе поводить из стороны в сторону длинной шеей. Сзади от Тоофа, привязав за спиной маленького сынишку, сидела Типо То.

Сердце Тэры сжалось от боли. Прежде Типо оставила бы Крукру на попечение Адьулек, но теперь…

– Бросьте оружие и отойдите назад! – крикнул Тооф, наклонившись. – Живо!

Тэра почувствовала облегчение. Положение еще можно спасти. Если только ей удастся навести порядок и, призвав на помощь разум, снимать со лжи Вольу слой за слоем, пока правда не выйдет наружу, то тогда даже слепец не сможет ее отрицать…

Однако на лице Вольу не отразилось ни малейшего страха. Он выпрямился во весь рост и заговорил раскатистым голосом, с аристократическим выговором Первой семьи, так напомнившим Тэре ее любимого Таквала:

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса, только прислушайтесь к этому мерзкому акценту льуку! Посмотрите на тех, кто сражается на стороне ведьмы из Дара: рабы льуку, ледяные блохи, идолопоклонники-дара, предатели-агоны. Тэра зовет их на помощь, чтобы беспардонно присвоить титул пэкьу агонов! Теперь мы наконец-то понимаем, зачем ей понадобилось потчевать нас пораженческими идеями танто-льу-наро: эта мерзавка хочет продать нас врагам. Она не одна из нас. И никогда не была одной из нас…

Тооф угрожающе пошевелился.

– Нет! – воскликнула Тэра.

Но было уже поздно. Га-ал опустил шею, щелкнул челюстями и метнул в оратора сверкающее огненное копье. В мгновение ока Вольу и те, кто стояли рядом с ним, обратились в пылающие столбы.

Раздались вопли, послышались проклятия. Таны и вожди бросились врассыпную, спешно седлая своих гаринафинов.

– Вотан, нужно бежать отсюда! – крикнула Типо То.

Тэра, растерявшись, покорно позволила поднять себя на спину Га-ала.

Она не одна из нас. И никогда не была одной из нас.

Захлопали крылья, изогнулись шеи, гаринафины поднялись в воздух и направились на восток, оставляя позади охваченный паникой Татен и обратившиеся в руины мечты Тэры.

Глава 34

Пишущая цитра

На-Тион, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Она устало шла по узким улочкам древней столицы Тиро, вымощенным плашками из сандалового дерева, которые были уложены на гладко отполированные пластины вулканической лавы. Взглянув на чумазое лицо и поношенную заплатанную одежду, любой прохожий принял бы эту молодую женщину за нищенку. Но ее манера держаться, твердый взгляд, прямая осанка и походка, легкая, как дуновение ветерка, но при этом стремительная, словно падающий метеорит, говорили о внутренней силе и незаурядном чувстве собственного достоинства, о благородстве характера, столь же очевидном, как блеск жемчужины.

И потому воры не трогали ее, гордые ученые с мечами молча уступали дорогу, а толпа расступалась при приближении этой молодой дамы, хотя заинтригованные зеваки долго еще потом провожали ее глазами.

Женщина остановилась перед усыпальницей короля Джидзу у самых городских стен. Ее возвели в том месте, где этот благородный правитель добровольно сжег себя, спасая свой народ.

Усыпальница была построена в форме простой рыбачьей хижины, большой пузырящийся фонтан перед ней питался из природного источника. Паломники тянулись сюда неиссякаемым потоком, чтобы помолиться духу доброго государя и оставить крохотную фигурку из глины, вылепленную по подобию короля. Эти примитивные статуэтки выстроились по краю фонтана подобно целой армии миниатюрных Джидзу, ожидающих, когда придет их время шагнуть в море вечности.

Считалось, что фигурки повторяют мольбы и просьбы паломников, умножая тем самым их звучание в ушах богов. В отличие от золотых и нефритовых изваяний богов, которые изготавливали мастера-скульпторы в больших храмах, эти скромные дары были делом рук безыскусных крестьян и рыбаков и продавались на базарчиках возле святилища за пару медяков. Даже безродные и убогие могли, прибегнув к их помощи, поведать о своих надеждах и страхах королю Джидзу, любившему своих подданных и бывшему некогда таким же бедняком, как и они сами. Добрый правитель замолвит за них словечко перед далекими богами. Он, не в пример великим властителям Дара, никогда не бывает глух к чаяниям простого люда.

Женщина смотрела на паломников, на глиняные статуэтки, на журчащий фонтан и надеялась увидеть какой-нибудь знак свыше, получить наставление, уловить намек, куда ей следует идти.

«Он любил историю, любил рассказы о героях. Ты тоже герой, – обратилась она к Джидзу. – Ведомо ли тебе, где он сейчас? – Нет ответа. – Так где же он, где?»

Все было точно так же, как перед тем у храма Фитовэо, возле нависающей над ней громадной статуи бога с лицом, почти неразличимым в густом облаке курений. Повелитель Фитовэо был слеп, но мог видеть, и она ожидала встретить в нем лучшего проводника, чем большинство прочих богов. Но увы, ни Фитовэо, ни король Джидзу не дали ей никакой подсказки.

Она никогда не была особенно религиозной, и тишина во время молитв казалась ей гнетущей, удушающей. Так или иначе, в последнее время все ее мольбы, похоже, попадали в глухие уши. Боги как будто покинули Дара, бросив людей на произвол судьбы.

Женщина устало вслушивалась в гомон разговоров вокруг.

– Точу ножи! Паяю чайники и кастрюли! Умею все!

– Предскажу будущее! Расшифрую судьбу по логограммам вашего имени…

– Вы слыхали? Император одержал великую победу в битве возле острова Полумесяца. Льуку сдадутся со дня на день!

– Так быстро? А я-то надеялся, что война будет тянуться несколько лет… Почему? Да просто я вложил в дело три сотни серебряных монет, рассчитывая разбогатеть на подрядах на железную руду и сухожилия…

– Следуйте по тропе Руфидзо! В полдень монахи будут возле Восточных ворот, чтобы собирать подаяния. Приходите заранее, дабы первыми получить их благословение…

– Я же советовал тебе подождать, разве нет? Чего уж теперь говорить! Лучше смирись с потерями и вложи деньги в сорго. Говорят, на Руи и на Дасу голод. Бьюсь об заклад, что как только эти острова освободят, премьер-министр начнет большие закупки зерна…

Молодая женщина нахмурилась, но выговаривать болтунам не стала. Она достаточно часто покидала дом и видела мир, чтобы стать снисходительной к человеческим слабостям. Всегда найдутся те, кто будет наживаться на смерти и несчастье, и грехи корыстных торговцев еще не самые страшные. Подобно ей, эти люди не в силах изменить ход войны и могут только преследовать ту цель, которую считают достойной. Так же, как и она сама.

«По крайней мере, с Фиро вроде бы все в хорошо, и это немного утешает. Он знает, кто он такой. А вот знаю ли это я?»

Одинокий дикий гусь пролетел над головой, направляясь на юго-запад. Послышалось печальное гоготание, едва донесшееся до женщины, прежде чем птица исчезла.

Словно бы уловив что-то в воздухе, она повернулась в ту сторону, куда полетел гусь, и вышла из святилища.

Пока в море к северу от Большого острова бушевала война, а обитатели Руи и Дасу оказались ввергнуты в пучину новых бедствий, остальной Дара в основном жил так же, как и прежде. Купцы и чиновники закатывали пышные банкеты в «Великолепной вазе»; пиратские корабли, нагруженные загадочными товарами со складов клана Хуто, бороздили темные волны; в театрах и домах индиго ставились пьесы; сказители развлекали благодарных слушателей в чайных домах; монахи и монахини стучались в двери богачей, прося подаяния; ученые стремились расшифровать заветы древних мудрецов ано и тайны вселенной.

Справедливо это было или нет? Следовало ли считать признаком золотого века или же, напротив, свидетельством упадка то обстоятельство, что нация может по-прежнему жить в достатке и процветании, что, пока иные сыновья и дочери Дара погибают в сражениях у дальних берегов, остальные граждане преспокойно наслаждаются роскошью, говорят о любви, сочиняют стихи, придумывают хитроумные схемы и строят планы, как разбогатеть, играя свои роли в великом представлении, которое называется цивилизацией?

На этот вопрос не было ответа даже у мудрецов ано и богов.

Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

За час до рассвета брат Тасэ-Теки встал вместе с остальными послушниками.

Дел было много. Послушникам полагалось подмести двор, стереть пыль с реликвий, статуй и инструментов, применявшихся во время молитвы, отполировать изваяние Руфидзо Исцелителя, натаскать воды из источника, наполнив бочки, и приготовить завтрак для старшей братии.

Сегодня Тасэ-Теки исполнял обязанности по кухне. В меню значились жареные «Овечьи хвосты». Пока другой послушник готовил соус из растений, срезанных в храмовом саду и выдержанных в настое из ферментированных бобов, Тасэ-Теки, закатав рукава рясы, месил и раскатывал тесто. Чтобы накормить сотни монахов и монахинь, теста требовалось много, и вскоре лицо и тело юноши покрылись тонкой пленкой пота. Работа приносила Тасэ-Теки удовольствие, успокаивала его.

Когда тесто было готово, два молодых монаха стали делать из него толстые колбаски, которые они нарезали на овальные ломтики и раскатывали в плоские лепешки, а затем окунали в емкость с семенами кунжута и хлопьями из сушеных обезьяньих ягод, стараясь равномерно обвалять их в смеси с обеих сторон.

На плите стояла наготове большая кастрюля с кипящим маслом. Монахи погружали туда выпечку бережно, как если бы отпускали в пруд белорыбицу. Вскоре золотисто-коричневые лепешки уже лениво плавали в масле в обрамлении аппетитных хрустящих плавничков. Большими палочками для еды Тасэ-Теки и его товарищ выуживали готовое угощение, теперь пышное и нежное, как те самые овечьи хвостики, в честь которых и было названо блюдо, и выкладывали его на полку для просушки.

Вся пища в храме готовилась без использования продуктов, подразумевающих убийство или пролитие крови. Кое-кто из старших монахов и монахинь даже исключал из рациона яйца – из опасения, что яйцо может оказаться оплодотворенным. Но следование заветам Руфидзо Исцелителя вовсе не означало, что еда должна быть пресной, – напротив, Тасэ-Теки полагал, что прежде ему нечасто приходилось вкушать столь аппетитные блюда.

Однако юношу радовал не столько вкус приготовляемой еды, сколько сама работа на кухне: это напоминало ему про «Великолепную вазу», и иногда он напевал песенку, которую выучил в бытность там помощником, гадая, чем сейчас занимаются Мати, Лодан и госпожа-хозяйка Васу.

И еще он постоянно думал о Фаре.

Лишь после завтрака и уборки его день начинался по-настоящему. Сначала Тасэ-Теки отправлялся в зал для наставлений, где он и другие послушники часами молились и медитировали под руководством старшей монахини, которая рассказывала о деяниях Руфидзо Исцелителя и истолковывала их духовный смысл.

Некоторые из историй и таинств казались знакомыми. Молодой человек припоминал схожие сюжеты и метафоры из другой жизни, когда сам он был еще ребенком в темном чреве города-корабля, а его няньки-кулеки, вместо того чтобы петь воспитаннику колыбельные, рассказывали ему на ночь запретные легенды про Торьояну Миролюбивого.

Если хорошенько подумать, то в этом не было ничего удивительного. В конечном счете они с матерью, будучи всего лишь смертными, пересекли океан по пути в новую землю, так почему боги не могли проделывать тот же путь в незапамятные времена? Стремление к миру является всеобщим, думалось юноше, и присуще богам не меньше, чем людям.

Наконец-то он обрел место, которое мог называть своим домом, хотя и вошел в него не под своими прежними именами.

По окончании утренних занятий пришла пора отправляться в «Снежное перо». Тасэ-Теки уселся за рабочий стол и издал радостный возглас, рассмотрев лежащий перед ним древний манускрипт.

После месяцев учебы под руководством других братьев и сестер из «Снежного пера» ему наконец-то доверили настоящую большую работу – отреставрировать книгу, включающую сборник эпиграмм Ра Оджи и истории о нем.

Будучи уже в преклонном возрасте, Юшин Пидаджи, биограф и ученик Ра Оджи, вернулся в горы Римы, чтобы готовить там чай из росы, беседовать с обезьянами и волками, а также писать великий труд – сводить воедино коллекцию эпиграмм своего учителя и историй о нем. Получившаяся в результате книга стала впоследствии основой для целой философской школы.

Рукопись Пидаджи была написана уникальным стилем, выдававшим его неординарный характер. Новаторские логограммы, изобретенные для выражения новых идей, можно было расшифровать только благодаря контексту, а сложные традиционные логограммы заместили простые, избранные автором за их фонетическую ценность (по сути, это было своего рода письмо посредством уплотнения). Кроме того, здесь присутствовали необычные стихотворные формы, не следующие ни одному из известных канонов, а также семантические корни и модификаторы мотива, абстрагированные до сокращений, которые можно вырезать в несколько движений. Ну и вдобавок Юшин Пидаджи избегал привычных острых углов и ровных краев, стремясь адаптировать движения ножа к естественному поведению затвердевающего воска.

Создавалось впечатление, что мысли великого философа текут слишком быстро для размягчающей жаровни и писчего ножа, а письмо его подобно току весеннего ветра или бегу воды после летнего ливня. Витиеватый, общепринятый канцелярский шрифт, столь превозносимый моралистами, не сочетался с его непокорным, мятежным умом, свысока взиравшим на любую иерархию и внешние приличия, а потому Юшин Пидаджи изобрел свой собственный, так называемый ливневый шрифт.

Некоторые полагают, что в ливневом шрифте угадываются корни букв алфавита зиндари, изобретенного позже, чтобы перелагать на письмо современный язык.

После смерти автора книга Юшина Пидаджи, скопированная или пересказываемая по памяти его учениками, распространилась по Дара вместе с философской школой поточников. Сохранение трудов Пидаджи, учитывая незнакомый большинству учеников шрифт, представляло по сравнению с трудами других классиков ано даже еще большую сложность. Уцелевшие отрывки из его работ были короче, с них делали меньше копий.

Огорченно вздохнув, Тасэ-Теки соскреб остатки воска: его последняя попытка сымитировать почерк древнего писца оказалась столь же неудачной, как и все предыдущие.

Каллиграфия всегда была его слабым местом. Не то чтобы он изучал ее недостаточно прилежно, не понимая всей важности этого искусства: мастер Надзу Тей поведала ученику множество историй о том, как о писателях судят по их почерку, так же как об актерах – по их внешности. Больше того, для человека, истинно культурного и эрудированного, каллиграфия представляет способ объединить форму и содержание, смысл и послание – читатель познает дух автора по пропорциям логограмм в рукописи, по остроте углов, прямоте краев и гладкости изгибов. Царящая в голове суматоха порождает неуверенную руку.

Но юный Кинри – теперь это имя уже казалось брату Тасэ-Теки таким же странным, как если бы летняя трава пыталась припомнить свое существование в форме зимнего червя, – никак не мог запастись достаточным терпением, чтобы в точности воспроизвести вырезанные наставницей модели логограмм. Какой смысл практиковаться в каллиграфии, если мастер Тей и так поймет (не без труда, правда), что именно он хотел выразить? Куда сильнее Кинри привлекали истории про удивительную силу Маты Цзинду и величественные города королей Тиро, с их блеском, одновременно манившим и пугавшим его: он обожал слушать про танцоров с мечами, про ведущих беседы поэтов и философов, про ветряные мельницы, похожие на гигантов с руками-крыльями.

По сравнению со всем этим упражнения в каллиграфии казались занятием скучным, однообразным и механическим. Дабы писать как нужно, каждую логограмму следовало вырезать ножом при помощи строгой последовательности взмахов. К примеру, чтобы сформировать логограмму «король», писец должен был накапать блок из воска и придать ему кубическую форму с пятью надрезами, воплощавшими представления моралистов: спереди, сзади, слева, справа и наверху («во-первых, следует поклониться сидящему перед тобой суверену; во-вторых, выразить почтение предкам, стоящим у тебя за спиной; в-третьих, воздать дань уважения твоей семье, что стоит слева и всегда готова утешить тебя и прийти на помощь; в-четвертых, почтить друзей, сражающихся по правую руку от тебя; и, наконец, вознести хвалу небесам, дабы боги благословили твои праведные деяния»). Далее предписывалось разрезать обращенную к читателю сторону воскового куба на четыре параллельных слоя, соответствующих стихиям огня, воды, земли и воздуха, но заднюю сторону оставить нетронутой. Выполнялась эта операция тремя длинными секущими взмахами, по направлению от нижней части блока к верхней. Наконец, писцу полагалось скосить углы семью быстрыми ударами, вновь двигаясь снизу вверх, после чего добавить модуляционные глифы. Впрочем, в художественной каллиграфии последние часто опускались.

Соблюдая правильный порядок движений, было гораздо проще писать красиво и экономично, логограммы при этом получались классических, стандартных пропорций. По причинам как эстетического, так и исторического характера разные школы каллиграфии вырабатывали различные порядки начертания логограмм, да еще и в отдельных регионах Дара тоже встречались свои вариации.

Тасэ-Теки никак не удавалось запомнить порядок нанесения штрихов. Хотя он понимал, что необходимо следовать установленному шаблону, сам этот шаблон казался юноше непонятным и связывающим руки. Ум его всегда спешил вперед, к следующей идее, к следующей части загадки, и писал он так, как если бы обтесывал топором деревянную чурку: рубануть здесь, пару раз махнуть там, после чего предпринять несколько отчаянных попыток подправить допущенные ошибки… В результате его логограммы напоминали кости, обглоданные стаей собак, или хижины, возведенные нерадивыми строителями: неровные столбы, покосившаяся крыша, кривые стены, окна и двери не там, где надо.

– Ты мальчик умный, – вздыхала, бывало, мастер Надзу Тей. – Но боюсь, только мне по силам прочесть, как ты излагаешь свои мысли.

Ему оставалось лишь признать правоту наставницы. Когда Тасэ-Теки доводилось читать одно из своих ранее написанных сочинений, даже он сам с трудом мог распознать исковерканные логограммы, ставившие его в тупик, словно то был некий тайный шифр.

Хотя теперь Тасэ-Теки работал в «Снежном пере», однако почерк его не слишком улучшился. Сколько бы юноша ни медитировал и сколько бы он ни совершал под руководством наставников упражнений на терпение, шрифт, выходивший из-под его руки, оставался едва читаемым. Вместо деликатной работы по реставрации древних рукописей послушнику по большей части поручали просто копировать уже спасенные книги. Но даже в этом случае старшие братья и сестры зачастую засиживались допоздна, переделывая его работу. Тасэ-Теки было ужасно неудобно, что он доставляет окружающим проблемы.

Однако настоятель Сломанный Топор не спешил ставить на нем крест.

– Сестра по имени Отринувшая Желания говорит, что ты нетерпелив, как жеребенок, и перебегаешь к следующему стожку травы, толком не доев предыдущий, – промолвил он задумчиво. – Эту необузданность твоего характера следует не сдерживать, а направить в нужное русло… Как я понимаю, ливневый шрифт Пидаджи с трудом дается многим братьям и сестрам. Но быть может, неудержимый ток мыслей наставника поточников требует столь же неуемного книжного лекаря? Ну что, попробуешь?

Тасэ-Теки согласился, однако не по той причине, которую озвучил настоятель. Его не интересовал Юшин Пидаджи, но ливневый шрифт был излюбленным каллиграфическим стилем Фары, стремившейся в своем искусстве скорее к выразительности, нежели к строгости формы.

«Писать как Фара, – размышлял молодой человек, – означает отчасти уподобиться ей».

Но пока что эксперимент протекал не особенно удачно. Воспроизводить свободно льющийся почерк мудреца-поточника (и юной принцессы Дара) оказалось ничуть не проще, если даже не сложнее, чем писать строгим официальным шрифтом, более подходящим для классиков ано.

Минули недели с того момента, когда Тасэ-Теки издал восторженный возглас, впервые увидев на своем столе в «Снежном пере» книгу Юшина Пидаджи. Все рабочее время он честно посвящал реставрации единственной рукописи, которую извлекли из усыпальницы одного герцога из Кокру, умершего шесть веков назад. Иногда на воссоздание всего одной только колонки логограмм у него уходил целый день, а результат все равно не радовал: шрифт выглядел мертвым и неуклюжим, лишенным живости автора оригинала.

Счистив в очередной раз остатки воска, юноша положил нож, откинулся назад и тяжело вздохнул. Уже почти наступило время обеда.

На кухне готовилось некое блюдо, которого Тасэ-Теки не доводилось пробовать прежде, и от соблазнительного аромата у него аж слюнки потекли. Он принюхался: возможно, сегодня подадут пюре из почек розового куста с обезьяньими ягодами. А еще пахло чем-то более насыщенным. Что бы это могло быть: жареные сосновые орешки, сдобренные морской солью? Сладкие перцы-фонарики с Фасы, фаршированные грибами каменное ушко и кокосовыми хлопьями? В животе у юноши заурчало в предвкушении обеда. Летний ветер доносил до Тасэ-Теки также и другие запахи, порождавшие в его воображении живые картины: лепешки-кармашки, начиненные пастой из таро, корня лотоса и сушеными ягодами; слегка обжаренные дикорастущие овощи; вкуснейший суп из восьми сортов тыкв с четырьмя приправами…

Как бы ни огорчали юношу неудачи в работе, он не мог не радоваться, что получит удовольствие от хорошей еды.

Тасэ-Теки сглотнул и зажмурил глаза, наслаждаясь названиями блюд: «Да внемлют верные», «В ожидании учителя», «Пастушеский рог изобилия», «Странствуя по божественному саду», «Восемь удовольствий и четыре заповеди»…

Эти названия отсылали к деяниям Руфидзо Исцелителя и его учению. Поначалу они ставили юношу в тупик, ибо совершенно не раскрывали ни состава кушанья, ни метода его приготовления.

В высокой кухне считается, что блюдо должно пробуждать все пять чувств. А лучшие блюда взывают также и к шестому чувству, часто называемому «наслаждением разума».

Как же права была Фара, когда это говорила. Теперь он оценил скрывающиеся за блюдами истории: простое перечисление их названий было сродни медитативным размышлениям о божественной мудрости, удовольствием, выходившим за пределы чисто физических ощущений.

Тасэ-Теки улыбнулся, вспомнив свою жизнь в «Великолепной вазе»: в его обязанности входило колоть дрова и таскать поутру воду, бегать на рынок за какой-нибудь мелочью, понадобившейся Мати в последнюю минуту, и мыть посуду, а иногда и помогать подавальщикам Лодан, когда клиентов было слишком много. А еще Фара учила его играть на цитре, и они все вместе принимали участие в кулинарном поединке с «Сокровищницей». Столько всего там было… Юноша вздохнул.

Внезапно ему кое-что пришло в голову.

«Так, минуточку», – сказал он себе.

Перед его мысленным взором возникли машины Рати Йеры, выполнявшие на кухне «Великолепной вазы» самые различные операции: они умели резать, рубить, измельчать, шинковать, перемешивать, жарить и переворачивать…

Следуя одному из рецептов, полагалось обжарить выдержанные в маринаде кубики зимней дыни, предварительно обваляв их в муке. Было важно, чтобы кусочки дыни одновременно доходили до готовности, а потому им всем надлежало быть одного, стандартного размера. Мати опасалась, что механические помощники Цветочной банды не смогут выполнить эту работу с требуемой точностью.

«Всему, что делаешь ты сама, можно обучить и мои машины, – с гордостью ответила тогда поварихе Рати. – Фокус в том, чтобы разложить твои движения на исходные базовые компоненты».

В тот вечер, когда состоялся второй кулинарный поединок, кубики зимней дыни получились просто идеально одинаковыми, – пожалуй, такие не смогла бы нарезать и сама Мати.

Тасэ-Теки призадумался.

Мастер Надзу Тей объяснила ему, из чего складываются логограммы ано; мастер Рати Йера познакомила его с механическими приспособлениями. Возможно ли соединить обе эти ветви знания воедино, дабы воспроизвести красоту почерка Фары?

Глаза юноши пытливо раскрылись; «наслаждение разума», которое он испытал при мысли об обеде, было забыто, ибо его вытеснил поток новых идей.

– Ты не показываешься в «Снежном пере» вот уже три недели, – сказал настоятель Сломанный Топор.

Он обнаружил пропавшего послушника в плотницкой мастерской. Подобно членам других сообществ, живущих вдали от шумных больших городов, братья и сестры из храма Спокойных и журчащих вод вынуждены были изготавливать все необходимое своими руками, для чего требовались хорошо оснащенные мастерские.

Настоятель огляделся. Все вокруг было усеяно опилками. По полу, свидетельствуя о приступе яростной созидательной деятельности, были разбросаны рабочие инструменты: стамески, пила, рубанок, долото, гвозди, молотки, угольники, мелки, отвесы, уровни, линейки. Тут и там валялись обрезки досок разной величины. На верстаке посреди всего этого беспорядка красовалось некое устройство, размером и формой схожее с девятиструнной цитрой. Рядом стоял на коленях Тасэ-Теки, шлифуя неровную поверхность.

– Прошу прощения, – произнес он с виноватой улыбкой на залитом потом лице. – Я был занят.

Вместо того чтобы устроить нерадивому послушнику выволочку, Сломанный Топор сгреб в сторону разбросанные инструменты, расчистив себе местечко, и сел на пол в позе геюпа:

– Излагай.

– Ну, – начал юноша робко, – у меня возникли проблемы с письмом ливневым шрифтом…

Тасэ-Теки сравнивал свой ум с весенней ласточкой: он был прекрасно приспособлен к стремительным ныркам и поворотам, но не способен к долгому напряженному полету. От монотонной работы, требующей аккуратности и усидчивости, ему быстро становилось скучно. Ему куда больше нравилось создавать новое, чем улучшать старое.

От этих свойств ума проистекали его проблемы с письмом, но они же, в свой черед, и помогли их решить.

Копирующая человеческие движения машина Рати Йеры позволяла Мати нарезать сразу двадцать зимних дынь при помощи механических «рук», в точности повторяющих движения рук самой поварихи. При помощи изобретенных Рати обучаемых тележек малочисленный персонал «Великолепной вазы» сумел без труда обслужить всех клиентов, хотя ресторан был полон. Вроде бы книги и кухня никак между собой не связаны. Однако Тасэ-Теки задался вопросом: а не способны ли эти удивительные устройства мастера Рати Йеры прийти на помощь ее ученику? А вдруг он сумеет обучить машину писать прекрасным ливневым шрифтом, если уж сам так неуклюже орудует писчим ножом?

Не будучи, мягко говоря, мастером каллиграфии, Тасэ-Теки в избытке располагал образцами почерков, гораздо лучших, чем у него самого (вспомним хотя бы стихотворение, которое он хранил в шкатулке у сердца). Юноша начал изучать их с точки зрения определенной последовательности фиксированных движений.

Каждая логограмма представляет собой составной механизм из сублогограмм, субсублогограмм и так далее. Процесс письма можно разложить на составные части, пока не будут достигнуты базовые семантические корни, модификаторы мотива, фонетические адаптеры и модуляционные глифы. Те, в свою очередь, можно разложить на отдельные взмахи ножа: вертикальный рубящий, горизонтальный срез, два типа диагональных сечений, поворот для проделывания отверстия, поворот для образования выступа, скребущее движение для разглаживания поверхности, взмах для закругления краев и еще около дюжины дополнительных росчерков для всевозможных продольных и поперечных надрезов, вырезов, зарубок, придания шероховатости и так далее.

В точности как каждый взмах кухонным ножом приближает повара к завершению блюда, так и каждое движение писчего ножа приближает писца к созданию полной логограммы. Тасэ-Теки рассудил, что, сумев повторить индивидуальные движения писца, получит базовый компонент для длинных цепей последовательностей, необходимых для создания логограмм, предложений, абзацев, книг. И тогда он решил провести эксперимент. Консультируясь у монахов и монахинь из «Серебряного руна», юноша изучал анатомию ладони и предплечья человека, а также принципы работы суставов и степень их подвижности. А затем воспроизводил действия при помощи механических связей: пружин, шестерен, веревок, шелковых шнурков, сплетенных жил. Несколько опытных образцов оказались неудачными, однако в конце концов Тасэ-Теки все-таки получил механическую «руку», способную, если правильно дернуть веревку или повернуть нужный рычаг, повторить движение работающего ножом писца.

Теперь пришел черед задуматься об управлении процессом. Шестерни и анкеры ограничивали движения «руки» до точно отмеренных составляющих, скрученные сухожилия и сжатые пружины обеспечивали ее энергией в определенном, скрупулезно рассчитанном количестве. При помощи управляющего устройства, последовательно координирующего напряжение и ослабление, механическая «рука» осуществляла различные преднамеренные жесты: медленное возвратно-поступательное движение для широкого горизонтального разреза в кубике воска; сильный направленный вниз удар для вертикальной обрубки; плавный медленный поворот, создающий идеально круглое углубление.

Обучив машину этому языку механических движений, Тасэ-Теки, так сказать, получил возможность передать волю человека, не имеющего ножа, руке, не обладающей разумом.

– Ты пытаешься создать писца из дерева и шелка? – недоверчиво уточнил настоятель, прерывая взволнованный рассказ послушника. – Но зачем? У тебя ведь есть собственные руки!

– Потому что механическая «рука» способна писать намного лучше, – ответил Тасэ-Теки гордо и смущенно одновременно. – Вот смотри, я сейчас тебе покажу.

Сдерживая так и рвущееся наружу возбуждение, юноша поместил чистый шелковый свиток на наклонную платформу в одном конце машины и накапал на ткань немного расплавленного воска, после чего повернул пишущую «руку», скрепленную вместо мышц деревянными шпонками и связками веревок, расположив ее над воском.

Затем Тасэ-Теки обогнул машину и сел перед устройством, напоминающим цитру, вот только струн, вместо обычных девяти, тут было намного больше. Улыбнувшись настоятелю, молодой человек начал щипать струны.

Защелкали и захрустели шестеренки, скрученные сухожилия затрещали и застонали, шелковые шнурки натягивались и ослабевали – и в результате механическая «рука» задвигалась в воздухе, орудуя ножом над блоком затвердевшего воска.

В точности как мастера боевых искусств вырабатывают у учеников умение сочетать базовые удары руками и ногами, соединяя их в определенную последовательность движений и стоек, так и наставники, обучающие каллиграфии, прививают своим подопечным умение применять базовые комбинации взмахов ножом. Например, таким образом получаются форма «коробочки» (четыре вертикальных рубленых и один горизонтальный срез сверху), форма «лесенки» (два вертикальных рубленых и два, три или четыре горизонтальных), форма «креста» (диагональный разрез справа налево, а за ним другой, слева направо) и так далее.

Тасэ-Теки заметил, что упомянутые последовательности схожи с аккордами, состоящими из основных нот, и эта музыкальная метафора вдохновила его на то, чтобы использовать обычную девятиструнную цитру в новом качестве. Струны цитры, прикрепленные шелковыми шнурами к механической «руке», перекладывали ноты на движения писца: сильный рывок первой струны порождал резкий рубящий удар; если же отвести струны до середины, то удар получался вполсилы; тренькнув восьмой струной, можно было повернуть нож вправо, а девятой – влево. Расположив пальцы нужным образом на первой, восьмой и девятой струнах и взяв аккорд, музыкант-писец получал последовательность в форме «коробки», придавая рождающейся в результате восковой логограмме форму идеального куба.

Пока настоятель с открытым от изумления ртом наблюдал за действиями Тасэ-Теки, тот исполнил на цитре мелодию припева популярной среди прядильщиц шелка и ткачих песенки:

Коконы бери, трепли и кипяти, А потом пряди, колесо крути! Крути же колесо, сестра, скорей крути!

Стрекоча, клацая, стоная и поскрипывая, «рука» с ножом танцевала в воздухе, формируя на свитке идеальную логограмму «шелк», написанную ливневым шрифтом.

Настоятель осторожно подошел ближе. Даже не будучи человеком ученым, Сломанный Топор видел, что линии получаются гладкие и безупречные, с грациозными волнистыми краями, и нет никаких рубцов и царапин, какие даже самые лучше писцы оставляют иногда на логограмме.

– Сомневаюсь, что кто-то мог писать ливневым шрифтом с таким совершенством, даже сам Юшин Пидаджи, – заявил Тасэ-Теки не без гордости.

Он намеренно избегал слова «красота». Бытовало поверье, что великий каллиграф вкладывает в нож свой дух, поэтому часть его души заключена в воске. Посему выдающиеся образчики каллиграфии ценились не только за соответствие эстетическим стандартам, но и за несовершенство и видимые «изъяны». Полученная благодаря машине логограмма казалась воистину совершенной, но именно в силу этого своего совершенства, выходящего за рамки человеческого понимания, выглядела какой-то неестественной.

Тасэ-Теки положил руку на сердце, поверх шкатулки.

«Эти механические логограммы, такие ровные, аккуратные и без помарок, лучше любых, какие мне под силу начертать собственноручно. Но только твой почерк, Фара, можно назвать действительно прекрасным».

– Музыка всегда сочетается с тем, что ты пишешь? – поинтересовался настоятель, когда несколько оправился от потрясения.

– К сожалению, нет, – ответил Тасэ-Теки, стряхнув задумчивость. – Это всего лишь маленькая шутка, которую я приготовил для демонстрации своего изобретения. «Мелодия», которую необходимо проигрывать для написания большинства логограмм, совсем не музыкальна; по крайней мере, если придерживаться стандартного порядка создания черт. Но если задаться целью переложить черты на ноты, то почти все логограммы возможно превратить в нечто благозвучное для уха.

– Благозвучное для уха?! Но вообще-то, письмо подразумевает собой молчаливую деятельность…

– Увы, процесс сей такой скучный, что я придумал способ немного развлечься.

(Тут следует заметить, что Сломанный Топор, не являясь урожденным дара, не понимал, что только тот, кто не был погружен в логограммы с момента вступления в сознательный возраст, способен относиться к стандартному порядку написания черт с таким пренебрежением. Это было все равно как произносить в произвольной последовательности звуки в слоге или читать буквы зиндари в квадратике-слове, начиная с последней и двигаясь к первой: новаторски, необычно, интересно, но… Так развлекаются дети, не более того. Вряд ли кто-то продолжает делать это, повзрослев. Пишущая машина, такая же уникальная, как Тасэ-Теки, впитала в себя дух своего изобретателя.)

Настоятель покачал головой, озадаченный и заинтригованный одновременно, но не успел высказать очередное возражение, поскольку Тасэ-Теки опередил его, заметив:

– Эта машина не только создает хорошо оформленные логограммы и развлекает писца – она еще и работает очень быстро!

Молодой человек снова подошел к наклонной платформе и повернул вторую висящую «руку», на конце которой помещался конической формы резервуар. Он аккуратно переместил ее таким образом, чтобы конец конуса оказался как раз над шелковым свитком, на небольшом расстоянии от писчего ножа. А потом вернулся к цитре с другой стороны и снова начал играть.

Руки его порхали, как пара ласточек весной, ныряли и кружили над вибрирующими струнами. Мелодия стремительно меняла настроение и темп: она то ускорялась, то замедлялась, была печальной и мрачной в один миг, но уже в следующий становилась веселой и радостной.

По мере игры платформа двигалась туда-сюда по расположенным под нею полозьям, рывком перемещаясь на расстояние приблизительно в один дюйм. Из конуса на шелк капал воск, застывая в последовательности блоков на продувающем мастерскую сквозняке. Следом двигался писчий нож, крутясь, обрезая, обрубая и создавая одну логограмму за другой.

Когда пишущая «рука» достигла нижнего края свитка, внутри машины что-то щелкнуло. Обе «руки» – как пишущая, так и накапывающая воск – остановились, а тем временем вращающиеся оси передвинули свиток на одну колонку вправо по наклонной поверхности, а площадка переместилась в первоначальную позицию, так что нож и конус оказались на самом верху следующей колонки.

На свитке, начертанные безупречным ливневым шрифтом, появлялись широко известные изречения поточников:

О шелкопряд! Посмотри, сколь тщетны твои усилия! Всю жизнь напролет без отдыха трудишься ты, лишь ради того, чтобы очередная невеста ненадолго блеснула в роскоши кокона твоего.

Настоящий моралист научит, как надо вести себя, любого, кроме себя самого.

Проще на гору Киджи подняться, чем проникнуть в ум государя. И значительно безопаснее к тому же.

Тасэ-Теки отнял пальцы от струн цитры, и заключительные ноты эхом заметались по мастерской. Свиток покрывали аккуратные колонки логограмм, исполненных ливневым шрифтом, – даже самый опытный писец потратил бы на такую работу целый день.

– Изобретение подобной машины наверняка требует много труда, – проговорил настоятель, задумчиво глядя на юношу. – Как я понимаю, ты пропускал приемы пищи и ложился спать намного позже других. Ты мог бы с пользой потратить время, практикуясь в обращении с ножом, и в конце концов наверняка стал бы приличным каллиграфом, способным выполнять свои обязанности.

– Но это более… интересно, – возразил Тасэ-Теки.

– Уклоняться от порученной работы – это своего рода проявление лени. Ты согласен со мной?

Молодой послушник пристыженно потупил взгляд:

– Да, но…

– Вот если бы все были такими же лентяями, как ты! – вдруг заявил настоятель. Тасэ-Теки удивленно посмотрел на него и увидел, что Сломанный Топор смеется. – Твоя пишущая цитра не поможет в реставрации старых книг, но зато пригодится, чтобы создавать с них копии. С ее помощью мы сумеем изготовить новый экземпляр за одну двадцатую того времени, что требовалось ранее, и, вполне вероятно, нам удастся наделать столько копий с каждой книги, что можно будет уже не опасаться, что они погибнут в результате войны, от зубов крыс или еще по каким-либо причинам. Да и прочитать эти новые копии будет гораздо легче, чем те, которые выполнены людьми.

Тасэ-Теки улыбнулся в ответ. И смущенно заметил:

– Я боялся, что ты сочтешь мое поведение легкомысленным.

– Потому что тебе было весело? – Настоятель взмахнул рукой, рассеивая сомнения послушника. – Но кто сказал, что работа по исцелению мира не может быть интересной и увлекательной?

Глава 35

Бегство

Укьу-Гондэ, девятый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара

Лето уже перешло в осень, а отряд Тэры все еще продолжал бесцельные перелеты над степью.

После обернувшегося бедой пира в новом Татене агоны раскололись на множество партий, борющихся между собой за верховенство. Некоторые из самопровозглашенных пэкьу старались сплотить соратников обещанием жестокой расправы над льуку, другие намеревались возродить империю Нобо Арагоза. Были и такие – в распоряжении этих претендентов имелось меньше воинов и гаринафинов, – кто обещал помилование побежденным льуку, при условии, что они станут сражаться на стороне новых господ. Повсюду на землях Укьу-Гондэ, где только паслись стада и стояли шатры, вынашивались планы, возникали союзы и замышлялись предательства.

В чем все противоборствующие партии агонов были едины, так это в неприятии Тэры, колдуньи-чужестранки, пытавшейся растлить дух агонов и убившей Таквала, своего мужа, ради захвата власти и продвижения интересов Дара. Эта бессердечная женщина даже убила дядю мужа, когда тот раскрыл ее коварные умыслы.

Поэтому, где бы ни приземлялся отряд Тэры, там сразу же появлялись преследователи из числа агонов. Нетрудно было догадаться, что пленение (а также последующие пытки и казнь) Тэры, этой мужеубийцы, узурпаторши, гнусной предательницы, ведьмы-чужеземки, заклятого врага агонов, значительно повысят престиж любого тана и сделают его притязания на пост пэкьу более весомыми.

Тэра неизменно давала приказ отступать, даже когда было очевидно, что пять ее гаринафинов вполне способны дать отпор преследователям. Годзофин и Типо То, негодующие на отказ Тэры взять оружие и сражаться, вместе пришли к ней, чтобы переубедить.

– Эти неблагодарные изменники опозорили дух агонов, – заявил Годзофин, скрежеща зубами. – Надо заставить их заплатить за это!

– Наша сдержанность не внушает врагам чувства стыда или милосердия, – сказала Типо То. – Она лишь создает у них ощущение нашей слабости.

– Единственное, что они понимают, – это сила, – добавил Годзофин. – Мы не можем убегать до конца дней. Давайте нападем на пару племен, покажем грызущимся танам, что у нас есть зубы и когти, и тогда, быть может, нам удастся договориться о…

– А еще лучше неожиданно напасть на одного из тех, кто хочет стать пэкьу! Давайте разработаем план, – предложила Типо То. – Захватив побольше воинов и гаринафинов, мы можем создать тайный лагерь, откуда…

– Вы говорите о планах мести, о замысле воссоздания империи Укьу-Гондэ, – перебила их Тэра. – Но мне не нужны ни месть, ни империя. Я хочу, чтобы степные народы жили в мире.

– Только бесспорный повелитель степи может потребовать мира, – возразил Годзофин.

– Чтобы установить мир, сначала нужна война, – заметила Типо То.

– Сколько людей уже погибло? – задала вопрос Тэра. – А сколько еще должно умереть? Мне не дают покоя слова моей покойной свекрови Соулийян. «Что есть справедливость? – однажды сказала она. – Мой отец убивал людей тысячами, чтобы льуку не смели и носа высунуть из-под крыльев его гаринафина, а Тенрьо убил в десять раз больше, дабы сделать наоборот. Моя мать была льуку, но когда льуку победили племя, в котором она жила, то убили ее за то, что она родила ребенка от агона. У меня не было ни умения, ни желания возвращать отцовскую славу, лишив ради этого жизни еще в десять раз больше людей». Вот так-то!

Годзофин и Типо принялись наперебой возражать ей:

– Но ты же обещала следовать…

– Ты поклялась вдохнуть новую жизнь…

– Я пообещала Таквалу освободить наш народ, – ответила Тэра. – Я обещала Торьо положить конец круговороту убийств. Я поклялась Адьулек, что поведу агонов по новой тропе. Как смогу я сдержать свое слово, если стану полагаться на ваши советы? Захватив власть посредством убийств, мы должны быть готовы убивать снова, чтобы удержать ее. Сердце мое полно усталости. Может, таны правы, и я действительно не одна из них.

– Я простой солдат, – не уступала Типо То. – А всякие там сожаления и философские рассуждения о морали – это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кто победил и выжил.

– Роскошь это или нет, но моральные соображения не стоит сбрасывать со счетов, – сказала Тэра. – И уж тем более нельзя прикрываться рассуждениями о целесообразности, если речь идет о человеческих жизнях.

Единственным человеком, кто не убеждал Тэру сражаться, была Сами Фитадапу, ученая из Дара, которая не боялась богов и не верила им.

Дни становились короче, ночи холоднее. Приближалась зима, и требовалось составить план дальнейших действий.

Они отдыхали после очередного перелета. Зажмурившись, Тэра молилась степным богам под звездным небом, когда Сами подошла к ней и села рядом.

– Вы когда-нибудь сожалели о том, что сделали? – спросила она, подтянув к себе колени на манер агонов.

Удивившись, Тэра открыла глаза. Со времени бегства из Татена боги не давали ей знака: ни в форме видений, ни посредством ощущения присутствия чего-то вышнего. Но, молясь, Тэра чувствовала себя лучше, а потому регулярно продолжала это делать.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы собраться с мыслями.

– Что ты имеешь в виду, Сами? О чем именно я должна жалеть?

– Если бы тогда, в Слиюса-Ки, вы не помиловали Вольу, то ничего бы этого не случилось.

Тэра мысленно вернулась в тот далекий день. Давно это было: еще до того, как огонь пожрал долину Кири и в последней схватке погиб муж Типо То, до гибели ее свекрови Соулийян Арагоз и до пленения ее детей, до долгого перехода через горы Края Света и отчаянного бегства по льду, до того, как кровь Таквала запятнала ее клинок, глаза Торьо увидели последний восход, до того, как легкие Адьулек в последний раз вдохнули воздух, до того, как множество драгоценных жертв оказалось принесено впустую.

– Не стану отрицать справедливость твоего обвинения, – устало промолвила Тэра. – По моей вине Вольу остался жить и предал нас, причем не единожды. Мое милосердие было оплачено дорогой ценой. Причем цену эту пришлось заплатить многим.

– Ваш отец поступил бы иначе, – заявила Сами. – Император Рагин мог пощадить Гегемона на берегах Лиру, но вместо этого предал его. Он любил своего названого брата, однако убил его и тем самым спас Дара от десятилетий междоусобной войны.

Нельзя сказать, чтобы удар этот был совсем уж неожиданным, но тем не менее он подкосил Тэру. Сами, всегда предпочитавшая правду доводам чувств, вонзила ей в сердце самый острый из кинжалов. Все правильно, признала Тэра. Столь многие уже погибли из-за ее доброты, которую зачастую не отличить от слабости. Отказываясь сражаться сейчас, не проявляет ли она слабость снова? Быть может, ей просто-напросто не хватает храбрости, чтобы пойти на убийства сравнительно небольшого количества человек ради спасения множества жизней?

– Не предложи я тогда помиловать Вольу, я не стала бы той, кем была и кем остаюсь до сих пор. – Тэре пришлось напрячь все свои силы, чтобы заговорить. – Нет смысла сравнивать меня с отцом. Вольу был прав: я не могу изменить свою природу. Мне очень горько, но нет, я не сожалею.

– Вам не о чем сожалеть, ренга. – Голос Сами, по-прежнему лишенный сентиментальности, теперь был полон страсти. – Мы – все мы, выжившие и погибшие, – решили последовать за вами из-за вашей сострадательной натуры, величия духа, пробуждающего нечто столь же великое в наших сердцах.

Тэра разрыдалась, и Сами обняла ее.

– Столько людей погибло. О боги, так много…

– Мы вводим себя в заблуждение, когда полагаем, что ход истории предопределен, что будущее – это продукт деятельности некоей хорошо отлаженной машины, – сказала Сами. – Не думаю, что даже боги, если они существуют, могут без тени сомнений утверждать, что Мата Цзинду повел бы войну, если бы ваш отец его не предал, или что мы победили бы льуку раньше, не отпусти вы Вольу. Тысячи тысяч решений, принятых тысячами тысяч мужчин и женщин, – вот что образует причинно-следственную связь, а не одни только ваши поступки. Я говорю это не для того, чтобы оправдать вас или снять с ваших плеч груз ответственности, но желая укрепить в уверенности, что жить, следуя своей природе и принимая ее неизбежные последствия, – это, на мой взгляд, все, что требуется от нас.

Долго еще сидели две женщины под звездами, вслушиваясь в завывания степного ветра.

– Я знаю, вас терзает множество сомнений, – произнесла пэкьу Тэра.

Вокруг собрались все оставшиеся ее сторонники: Китос, Тооф, Годзофин, Типо То, Сами Фитадапу и прочие… В общей сложности меньше двух сотен человек, до сих пор не утративших веру в нее.

– У нас нет друзей и союзников, равно как и надежного убежища. Льуку видят во мне причину своих бед, агоны относятся ко мне как к предательнице. Всем им одинаково хочется видеть меня и моих соратников мертвыми. У меня нет плана, как одержать победу в самый последний миг, или хитроумного замысла, позволяющего вырвать успех из челюстей поражения. Если вы захотите покинуть меня сейчас, я пойму. Можете взять одного из пяти наших гаринафинов. Я благодарна всем, кто прошел вместе со мной столь долгий путь, и обещаю, что не буду никого преследовать.

Тэра сделала паузу, ожидая, что они скажут. Однако все молчали. Она терпеливо ждала. А что еще ей оставалось делать?

– Но если вы хотите идти за мной дальше, – продолжила наконец Тэра, – то вам следует знать: с этого момента мы больше не дара, не льуку, не агоны, не ледовые племена севера. Мы – новый народ без имени. Я намерена повести вас новым курсом, по дороге, ведущей не к славе или триумфу, не к господству или мести, не к империи или власти. Я могу предложить только трудности, сомнения и – в далекой перспективе – надежду на жизнь в согласии с вашей собственной природой.

Почти до самого утра в отряде не стихали разговоры и шли горячие споры. Куда можно пойти новому народу без имени в степи, где каждый бугорок, холм, оазис, пастбище, речка или озеро уже оспариваются множеством претендентов? Где найти приют на зиму, не боясь погони? Куда бежать им, готовым думать о том, что прежде казалось немыслимым, тем, кто уже нарушил столько табу и запретов, кто возродил чудовищ из тумана легенд, кто обратил священную технику арукуро токуа на нужды войны, кто сделал союзников из врагов и не желал нового кровопролития?

Поутру пять гаринафинов поднялись в воздух и полетели в запретный край Татен-рио-алвово – в Город Призраков.

Глава 36

Зимний червь, летняя трава

Храм Спокойных и журчащих вод в горах Римы, девятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Сегодня многие звуки в «Снежном пере» были совсем иными.

Прежде здесь слышалось только тихое шуршание писчих ножей да негромкое шипение углей в жаровнях, где размягчался воск. Теперь же к этой смеси звуков добавилась причудливая музыка цитр, треньканье струн которых приглушалось пуховыми подушками.

Некоторые монахи и монахини старшего поколения, гордившиеся своим почерком, избегали пользоваться новшеством, которое являли собой пишущие цитры Тасэ-Теки. Зато другие писцы, особенно молодые, пришли в восторг от идеальных пропорций логограмм и значительно возросшей скорости письма, которые обеспечивало хитроумное устройство, и быстро его освоили. Теперь старые оригинальные рукописи можно было оставить мирно доживать свой век, подобно древним величественным развалинам, и начать создавать новые манускрипты, в которых все собранные отрывки и противоречивые версии той или иной книги сводились в один объемистый том.

Становясь послушником и принимая храмовое имя, каждый монах или монахиня давали следующий обет:

«Я оставляю позади мир, полный борьбы и боли, чтобы помочь исцелить его. Хотя я и не отвращаю лицо свое от страданий, однако впредь не буду преумножать их».

Дабы успешно лечить, врач обязан абстрагироваться от пациента, не утрачивая при этом сочувственного внимания к нему. Вот и исцелисты должны были отдалиться от мира, продолжая при этом держать руку на его пульсе.

Между тем раздоры все более поражали мир за пределами храма. От купцов и коробейников, заглядывавших в обитель, чтобы продать товары, которые братья и сестры не могли изготовить сами, до них дошли вести о неудачной войне императора Монадэту против Укьу-Тааса и последующем позорном мире с льуку.

Некоторые монахи и монахини из «Серебряного руна» покинули храм, чтобы позаботиться о раненых солдатах, возвращающихся домой после поражения. Они передавали остальным слухи, которые циркулировали повсюду. Люди говорили, что после окончания войны молодой император якобы бесследно пропал: вероятно, был похищен пиратами или же сам подался к разбойникам от обиды на свою государыню-тетушку, регентшу Джиа. Трудно сказать, насколько правдивыми были эти истории.

Настоятель Сломанный Топор, брат Тасэ-Теки, а также другие монахи и монахини из числа льуку облегченно выдохнули, узнав, что вторжение императора Монадэту не привело к массовой резне.

Но что будет дальше? Поскольку они не имели никакой возможности прямо повлиять на действия амбициозных танов и высокомерных владык, им оставалось лишь молиться, медитировать, соединять каждую сломанную кость, склеивать каждую разорванную страницу в надежде на то, что разрушенный мир восстановится, став более сильным и плодородным.

Покидая обитель, купцы и коробейники уносили с собой новые книги и лекарства, созданные орденом Руфидзо Исцелителя. Поток торговли разносил эти товары из конца в конец Дара, ну прямо как ветер семена одуванчика.

Каждый из писцов с заботливостью сиделки у постели больного сосредоточивался на лежащем перед ним манускрипте. Первоначальный образец пишущей цитры издавал слишком много шума, чтобы можно было использовать его в открытом скриптории, и Тасэ-Теки создал другую модель, приглушив звук, так что музыка письма была слышна по преимуществу только тому, кто ее создавал. Ну а поскольку каждый монах или монахиня выработали свой особый стиль передавать логограмму нотами, их письма-песни различались, отражая склад ума писавшего.

На наклонной поверхности стола рядом с Тасэ-Теки лежало несколько неразвернутых свитков: то были свидетельства учеников Юшина Пидаджи, запечатлевшие слова и дела великого философа.

Сегодня задачей молодого человека было выявить противоречащие друг другу версии одной из этих историй – довольно известной среди поточников, – свести все воедино и записать в новый манускрипт объединенную версию, дополненную комментариями и толкованиями ученых, живших в более поздние времена.

РАССКАЗ О ТРЕХ МЕЧАХ

Пусть падает враг через каждые Десять шагов, что проходишь. Тысячу миль одолеть тебе нужно, Прежде чем новую сможешь тропу проторить.

Наследный принц Мэташи был одержим боевыми искусствами и нанимал к себе на службу самых умелых бойцов на мечах. Собрав в своем замке тысячи мечников, он приказывал им танцевать и сражаться ради своего удовольствия. Каждый день в схватках гибли или получали увечья дюжины воинов, победителей же принц осыпал золотом и драгоценными каменьями. В народе шептались, что, едва вступив на престол, наследник наверняка развяжет войну против других государств Тиро.

Юшин Пидаджи отправился в замок наследного принца и попросил об аудиенции.

– Зачем ты явился ко мне? – осведомился принц, изумленный тем, что бродячий ученый даже не поклонился ему.

– Я слышал, что тебе нравится встречаться с героями, – сказал Юшин Пидаджи.

– Так ты умелый фехтовальщик? – Принц обвел посетителя скептическим взглядом. Перед ним стоял мужчина среднего роста и не слишком широкий в плечах, совсем не походивший на могучего меченосца.

– Через каждые десять сделанных мною шагов падает человек, и я могу пройти тысячу миль, но никто меня не остановит. Я не поклонился тебе, потому что мой меч слишком жаждет крови: боюсь, стоит лишь мне наклониться, как он выпадет из ножен и потребует живой пищи.

Впечатленный, принц сразу же пригласил Пидаджи отобедать с ним.

Пока они опустошали тарелки с нарезанной рыбой и осушали кувшины рисового вина, принц попросил гостя более подробно описать свою боевую технику.

– У меня есть три меча, – ответил Юшин Пидаджи. – Отвага Дикарей, Амбиции Знати и Милость Королей.

– Расскажи мне про Отвагу Дикарей, – потребовал принц, в глазах которого загорелся огонь любопытства.

– Этот меч отлит из бронзы, выкован молотом, заточен камнем. Чтобы махать им, нужны мощные мускулы и жажда крови. Его можно использовать, чтобы срубить противнику голову или выпустить кишки. Тот, кто сражается при помощи этого оружия, стоит не выше дикого зверя, скалящего клыки и размахивающего когтями. Следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Отвагой Дикарей, остаются лишь дюжины трупов и понапрасну растраченные возможности.

Принц посерьезнел:

– Так. А теперь расскажи мне про Амбиции Знати.

– Этот меч отлит из решимости, выкован хитростью, заточен гордыней. Чтобы сражаться им, нужно располагать поддержкой умных стратегов и запастись должным смирением, позволяющим прислушаться к их советам. Этим мечом можно завоевывать обширные территории и уничтожать соперников. Обладание им уподобляет человека великанам, ходившим по земле в каждую из прежних эпох. Следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Амбициями Знати, остаются сироты и вдовы; повсюду льются слезы горя, и одна месть порождает другую.

Лицо принца омрачилось еще сильнее.

– Понятно… Теперь расскажи мне про Милость Королей.

– Этот меч отлит из надежды, выкован опытом, заточен мудростью. Чтобы сражаться им, нужно обладать сердцем, способным понять как самого захудалого крестьянина, так и самого гордого аристократа, питать сострадание как к самому верному своему другу, так и к самому непримиримому врагу. Помимо этого нужно уметь взбираться достаточно высоко и ходить достаточно далеко, чтобы видеть дальше того, что есть здесь и сейчас, не позволять чувствам застить глаза и не принимать желаемое за правду. Милостью Королей можно пользоваться, чтобы побеждать врагов, вовсе не вступая с ними в бой, и воплощать в жизнь золотые грезы древних мудрецов.

У принца загорелись глаза.

– А тяжело ли научиться сражаться таким мечом?

– Очень тяжело. У него единственного среди всех клинков мира нет ни эфеса, ни перекрестья, ни рукояти. Чтобы взять его, мечник должен сначала пролить свою собственную кровь. Чтобы выявить его мощь, следует сперва причинить боль тем, кого любишь, и пойти на компромисс с теми, кого ненавидишь; вполне возможно, что придется склониться перед завоевателем и принести в жертву невиновного ради высшего блага. Когда ты возьмешь в руки Милость Королей, с каждым твоим шагом будет падать человек, но тебе придется пройти тысячу миль, не останавливаясь, чтобы их оплакать.

Принц содрогнулся:

– Тогда… наверное, если ты сражаешься этим мечом, имя твое будет прославлено в веках? А следом за тем, кто совершает свой путь, размахивая Милостью Королей, остаются праздники и веселье, танцы, стихи и песни, восторг детей и уважение старших? Так?

– Нет, не так, – возразил Юшин Пидаджи, решительно мотнув головой.

– Нет? – Принц смутился.

– Нет, – подтвердил Пидаджи. – Разве возможно предугадать, какую тень ты отбросишь на будущее, если будущее есть новая река, прорезывающая русло прямо по ходу своего течения? Пока Милость Королей перекраивает мир, нельзя предсказать, каковы окажутся последствия этого. Пуская в ход Милость Королей, ты можешь оставить после себя золотой век, который десять поколений спустя обратится в пучину горя, что затопит целый свет. А может, ты оставишь разрушение и пустыню, на месте которой после десяти суровых зим на десятую весну вырастет новый цветущий сад. Того, кто владеет Милостью Королей, могут запомнить как самодура или мудреца, как жестокого деспота или великого законодателя – причем не исключено, что как всех их одновременно.

– Но почему так происходит?

– Да потому, что мы, смертные, несовершенны. Потому как ни один владеющий мечом человек не способен стоять достаточно прочно, чтобы вынести на себе все страдания мира, или видеть достаточно далеко, чтобы узреть поток лет за горизонтом. Потому что единственное, что постоянно сопровождает нас на кратком пути от Завесы Воплощения до Реки-по-которой-ничто-не-плавает, – это сомнения. Любой поступок, совершенный с самыми благими намерениями, может привести к злу даже худшему, чем то, которое он призван был предотвратить. Но колебания, даже самого благородного свойства, способны породить преумножение ужасов худших, чем представлялось поначалу. То, что является сегодня добродетелью, завтра может рассматриваться как грех; то, что правильно сегодня, завтра может обернуться ошибкой. Было бы заблуждением судить о правильности действий по их последствиям, потому как последствия сии сами влекут за собой новые последствия и никто не способен прозреть до конца времен и взвесить все души.

– Я думал, ты пришел сюда, дабы убедить меня, что мой порыв к военной славе направлен не туда и мне следует учиться сражаться не Отвагой Дикарей и не Амбициями Знати, – сказал принц. – Но послушать тебя, так и Милость Королей ничуть не лучше. Пожалуй, я предпочел бы вовсе не иметь дела с этим мечом.

– Милость Королей наделена большей силой, чем любой другой меч, будь то к добру или к худу, – ответил Пидаджи. – Мой учитель Ра Оджи говаривал, что было бы лучше бросить Милость Королей в океан и оставить сей меч лежать на дне, чтобы руки смертных не касались его снова.

– Я начинаю склоняться к мысли, что Ра Оджи был прав, – пробормотал принц.

– Но мы не можем жить в мире притчей и сказок, – промолвил Пидаджи твердо, но доброжелательно. – Покуда существуют Отвага Дикарей и Амбиции Знати, Милость Королей всегда станут отливать, а обладать им будут как достойные, так и недостойные.

– Я не знаю, как мне быть! – воскликнул опечаленный принц.

– Следует признать необходимость сомнений, – изрек Пидаджи. – Но также надобно понимать, что нужно уметь покончить с ними прежде, чем они покончат с тобой.

С этими словами он поклонился – ножны у него на поясе, как оказалось, были пусты – и ушел.

Впоследствии принц распустил всех нанятых на службу меченосцев и выселил их из дворца.

ИЗБРАННЫЕ КОММЕНТАРИИ

Сэти Фаса из Мэташи, королевский наставник

По восшествии на престол Мэташи наследный принц из этой истории, более известный нам как король Масо Совестливый, посвятил себя изучению искусства управления государством и стал одним из самых восхваляемых правителей Тиро всех времен.

Он окружил себя философами-моралистами и смиренно внимал их мудрым советам. Он избегал войн, предпочитая воздействовать на врагов силой собственного примера, и совершал правильные поступки, строго следуя по пути добродетели, дабы пристыдить таким образом недостойных. От восхода до заката Масо Совестливый трудился над воплощением идеальной концепции мироздания Кона Фиджи, где каждый знает свое место в цепи бытия и все живут в соответствии с подобающими обычаями. К несчастью, монарх сей работал так напряженно и усердно, что скончался от переутомления в возрасте сорока лет.

В короле Масо Совестливом мы видим пример того, что истинный моралист на троне обладает воистину безграничными возможностями.

Суйе из Гана

Хотя король Масо умер много веков назад, он до сих пор остается фигурой весьма неоднозначной и до некоторой степени противоречивой.

Одни восхваляют Масо за спасшее много жизней милосердие, которое он проявил по отношению к участникам нескольких крестьянских восстаний, случившихся в его правление. Другие утверждают, что в поисках компромисса монарх этот посеял среди знати реформистские настроения, что вызвало еще большие перекосы в системе землевладения и привело после смерти короля к еще более мощному восстанию. Некоторые хвалят его за снижение налогов и поощрение частного предпринимательства. Наряду с этим существует также мнение, что якобы, опустошив казну и ослабив армию, Масо способствовал тому, что десятилетие спустя после его смерти Мэташи было завоевано и поделено на части другими государствами Тиро.

Как рассудит его история? Выводы историков меняются в зависимости от перспективы, в точности как аргументы платного оратора, выступающего перед магистратом, зависят от того, кто оплачивает счет за его работу. Ну а поскольку мне в данном случае никто не платит, то я, пожалуй, оставлю при себе свое мнение относительно вышеупомянутого правителя.

Зато скажу, совершенно бесплатно, несколько слов о самом «Рассказе о трех мечах». Многие ученые утверждают, что история сия, повествующая о предполагаемой беседе между Юшином Пидаджи и будущим королем Масо, является фальшивкой, состряпанной десятки лет спустя после смерти обоих ее участников. В подтверждение своей точки зрения они указывают на стилистические особенности произведения, на несвойственную классическому ано грамматику (свидетельствующую о так называемом новофасском влиянии) и на анахроничное использование логограмм с укороченными срезами.

Не будучи филологом, я не берусь судить о весомости этих доказательств (замечу лишь ненароком, что подобные аргументы можно выдвинуть, дабы оспорить подлинность многих историй про Кона Фиджи, Единственного Истинного Мудреца, столь любимого повсюду в нашей стране, и что многие сомнительные пункты можно легко истолковать как естественный результат наслоений на оригинал, накопившихся за века копирования от писца к писцу). Лично меня гораздо больше интересует, в чем же смысл данной истории, даже если она скорее плод фантазии, нежели исторический факт.

Неудивительно, что самыми стойкими ее разоблачителями выступают моралисты. Принято считать, что суть «Рассказа о трех мечах» заключается в высмеивании приверженности моралистов древним обычаям и классическим моделям мышления. Юшин Пидаджи утверждает, что Милость Королей может быть применена, чтобы «воплощать в жизнь золотые грезы древних мудрецов», – предельно сжатое определение политической концепции моралистов. Правда, несколько строк спустя он опровергает это утверждение, указывая на непредсказуемые последствия даже самых идеальных реформ. На протяжении веков моралисты старались противодействовать этому пункту пропаганды поточников за счет возвеличивания короля Масо как идеального государя-моралиста. Они всячески выпячивали положительные последствия его правления и старательно затушевывали отрицательные, тем самым заменяя один исторический вымысел на другой.

Я полагаю, что видеть в этом рассказе всего лишь притчу поточников будет ошибкой. Действительно, хотя в нем высказано немало скепсиса по отношению к концентрации государственной власти в руках одного человека – мне думается, в этом и кроется смысл метафоры «Милость Королей», – Юшин Пидаджи не считает уничтожение меча практическим решением проблемы (бросить его на дно моря, разумеется, вполне отвечает политическим воззрениям поточников, полагающих, в полном согласии с Потоком, что мудрее правит тот, кто правит меньше). Напротив, Пидаджи утверждает, что Милость Королей необходима и максимум, на что можно рассчитывать, – это то, что владеющий ею предастся сомнениям, прежде чем начать действовать, но отринет сомнения, как только пустит ее в ход.

Это уже не философия моралистов или поточников, но доводы практического ума, основанные на знании человеческой природы.

Эпоха Юшина Пидаджи и короля Масо характеризуется как время великого насилия и постоянных войн. Легко представить, что даже самый завзятый идеалист-философ, столкнувшись с порочностью животного, называющегося человеком, утратит надежду и скатится в утешение прагматизмом. На мой взгляд, при всех грамматических изъянах и анахронизме логограмм, слова Юшина Пидаджи озарены внутренним светом аутентичности.

Платных ораторов часто обвиняют в циничном отношении к правде, и я полагаю, что отсутствие у меня интереса к тому, действительно ли состоялся тот разговор между Юшином Пидаджи и будущим королем Масо, только подтверждает справедливость данного обвинения. Но моих услуг ждут клиенты, а потому на сегодня с меня, пожалуй, довольно: не хочу более потакать привычке комментировать классиков, ибо занятие сие абсолютно бесполезно.

Люго Крупо, ученик Ги Анджи и премьер-министр Ксаны

Суйе из Гана, один из знаменитейших платных ораторов своего поколения, в последующие эпохи подвергался всеобщим насмешкам за то, что считал «Рассказ о трех мечах» «истинным» (или, как он изложил своим неподражаемым слогом, «озарен(ным) внутренним светом аутентичности»).

Главным выдвинутым против Суйе обвинением были изъяны рассказа. Он как-то обмолвился, что эта история сия истинна, потому что это «хорошая история», но его критики заявляют: у этой истории нет внятного сюжета, а персонажи прописаны плохо.

Означенные критики слишком суровы и вырывают цитату из контекста, – поступают ли они так по невежеству или из недоброжелательства, судить не берусь. Внимательно все изучив, я нигде не нашел у Суйе призыва признать «Рассказ о трех мечах» историческим фактом. Он говорит лишь о том, что аргументы вполне в духе Юшина Пидаджи: скорее всего, он сам рассуждал бы приблизительно так же. Кроме того, Суйе отмечает, что доктрины различных философских школ, окостеневшие за сотни лет эволюции, вполне могут быть более ограниченными и выхолощенными по сравнению с мышлением великих учителей, основавших некогда эти школы. И многих способно привести в смятение то, что Юшину Пидаджи (вероятно, второй по значимости фигуре среди поточников) могла прийти в голову мысль, несоответствующая, строго говоря (по мнению более поздних адептов), канонам данной философской школы.

(Следует отметить, однако, что прагматизм Юшина Пидаджи, видевшего в Милости Королей (или концентрации политической власти в одних руках) неизбежную уступку человеческой природе, наводит нас на мысль о зародыше современного воспламенизма. Таким образом, можно объявить Пидаджи предтечей данного философского направления, или протовоспламенистом, – любопытная тема, к которой я намерен обратиться в другое время.)

Но, перечитывая Суйе, я был поражен иной перспективой. Что, если мы примем его оговорку в буквальном смысле? И будем на самом деле рассматривать «Рассказ о трех мечах» как реальный исторический факт, а вовсе не притчу?

Нам известно, что правление короля Масо Совестливого характеризуется сдержанностью и полнейшим отсутствием агрессивности – редкость по тем временам! Знаем мы также и то, что в молодые годы, являясь еще лишь наследником престола, он вел себя куда более воинственно (к примеру, Зал тысячи черепов или Поле призрачных танцоров с мечами – это не выдумки, а действительно существовавшие локации в его феодальном замке в то время, когда он был юным принцем). Так что давайте отречемся от стремления насладиться хорошей историей и допустим, всего лишь на миг, что все это было на самом деле. Итак, напомню основные моменты: принц Мэташи одержим войной и боями на мечах; Юшин Пидаджи пытается убедить принца в ошибочности избранного им пути; в итоге бродячий поточник добивается-таки успеха. Ну а впоследствии история сия была записана (хотя и изрядно приукрашена).

Вопреки непредсказуемой переменчивости существования, каждый из нас не в силах удержаться от стремления соединить произвольные события жизни в связное повествование. Автобиографии отдельных персон, жизнеописания великих деятелей и национальные мифы суть проявления этого самого порыва.

При всем при том позвольте заметить: если означенная история вдруг кажется нам слишком гладкой, это еще не значит, что она не правдива.

Какую мораль можно извлечь из всего вышеизложенного? На примере интерпретации «Рассказа о трех мечах» можно научиться тому, как важно стремиться к хорошей истории, уразуметь, сколь велика ее сила. Короли и герцоги черпают вдохновение совершать великие поступки в желании оставить после себя легенды. Юшин Пидаджи (быть может, и сам того не сознавая) воспламенил сердце будущего короля Масо к миру своим обещанием рассказать про него трогательную историю.

Тан Феюджи, ученик Ги Анджи и премьер-министр Хаана

Чем больше читаешь комментариев к классикам, тем сильнее испытываешь желание, чтобы все они исчезли.

Всякий раз, дергая струны цитры, Тасэ-Теки чувствовал покалывание в пальцах и тепло, наполняющее грудь. В мире хаоса и неуверенности писать было роскошью, занятие сие одновременно было бегством и служило убежищем.

Каллиграфические стили обычно подразделялись на большие группы: канцелярский шрифт, ливневый, печатный, зеркальный… и так далее. Но каждый человек неизбежно прибавлял к избранному стилю какие-то свои уникальные детали и особенности, вот почему работы двух разных писцов никогда не выглядели одинаково. Благодаря этому даже тысячи лет спустя удавалось установить личность того или иного переписчика.

Тасэ-Теки всякий раз настраивал пишущую цитру так, чтобы воспроизводить почерк определенного писца, пусть даже и в более элегантной и чистой версии. Исключением была его личная машина. Вместо своей руки он настроил ее на другую.

Идя от обратного, юноша постепенно восстановил тот способ, каким держит нож она, когда вырезает очередной выступающий росчерк, нависающий край, скошенную поверхность, вертикальную линию логограммы. Одним словом, Тасэ-Теки полностью настроил машину на воспроизведение движений возлюбленной, а потому, когда писал, чувствовал, что видит ее руку.

Внезапно кто-то мягко похлопал его по плечу. Он поднял голову: это был настоятель Сломанный Топор.

– Брат Тасэ-Теки, мир пришел сюда в поисках тебя.

Посреди обширного пустого зала для посетителей, накинув на плечи желтый платок, слишком тонкий для такого холодного вечера, стояла молодая дама. Она смотрела в противоположную от него сторону и дрожала вопреки теплу, исходившему от жаровни у ее ног. В лучах заходящего солнца посетительница храма казалась ярким одуванчиком, а быть может, хризантемой, дерзко расцветающей с первым зимним ветром.

Юноша сделал шаг вперед, сердце его бешено колотилось, в ушах шумела кровь.

Девушка повернулась на звук шагов, и он увидел лицо, о котором грезил каждую ночь: немного бледное, слегка исхудавшее, со следами миль тяжкого пути и месяцев сердечной скорби.

– Фара, – прохрипел он, проглотив комок в горле.

Она смотрела на него и некоторое время не двигалась. А потом побежала навстречу и приникла к нему, однако затем отстранилась и стала бить кулачками ему по груди, заливаясь слезами.

Он молча стоял, позволяя ее ярости и печали беспрепятственно излиться. И при этом чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Долгие месяцы странствовала она по Дара, негодуя на богов и проклиная мир.

Фара чувствовала себя совсем одинокой. После провалившегося вторжения в Неосвобожденный Дара пропал брат, и в народе упорно циркулировали слухи, что ее тетя-мать ради сохранения трона пошла на сговор с льуку и превратилась в настоящего тирана. Погиб в сражении адмирал Тан Каруконо, всегда любивший Фару как родную племянницу. Дзоми Кидосу, заменившая ей сестру, загадочным образом куда-то исчезла и более не появлялась на публике. Тайные попытки выйти на связь с госпожой Сото, ставшей для нее второй матерью, закончились неудачей. Из опасения привлечь внимание «предусмотрительных» Фара не рисковала обращаться к Айе Мадзоти, своей подруге и названой сестре.

Политическая буря, о которой она предупреждала Айю, захлестнула всех, кто был ей дорог, и унесла ее саму, бросив на произвол судьбы. Вне наполнявших дворец подковерных интриг Фара чувствовала себя еще более одинокой и растерянной. Почему императрица Джиа отозвала армию Фиро, когда тот уже стоял на пороге победы? Где ее брат и Дзоми? Что на самом деле происходит в Пане? Страшные подозрения терзали девушку, побуждая во всем разобраться, но она не знала, как это сделать.

Пока народ Неосвобожденного Дара продолжал томиться под ярмом, имперские корабли, груженные данью в виде зерна и мяса, плыли на острова Руи и Дасу, знаменуя позор Дара. Ходили слухи о бунтах и переворотах, при этом часто упоминалось имя императора Монадэту. У городских ворот стояли удвоенные патрули, солдаты с мечами наголо тщательно проверяли документы у проходящих караванов и пеших путников. Общества ветеранов стали очагами недовольства правлением Джиа, и многие старые солдаты открыто осуждали прекращение войны и унизительный мир. В ответ правительственные чиновники начали откровенно притеснять сообщества: многочисленные инспекторы сплошь и рядом закрывали их за различные мелкие нарушения законов и иные провинности. Впервые за долгие годы в небе над Паном реяли имперские воздушные корабли, как бы в напоминание, что императрица за всем наблюдает и все видит.

Так или иначе, у Фары не было возможности влиять на политику. Она не могла спасти мир, а потому ей оставалось только сосредоточиться на решении своей собственной задачи.

И Фара продолжила заниматься поисками возлюбленного, которые начала еще в Пане. Она побывала в рыбачьих деревушках на Волчьей Лапе и на фермах в предгорьях Фасы, расспрашивая про молодого человека, который путешествует в одиночку и любит смотреть на ветряные мельницы. Посетила далекие святилища Аму и уединенные островки у побережья Кокру, следуя за слухами о путнике, говорящем с акцентом Дасу. Девушка взбиралась на горы и пересекала потоки, прогуливалась по широким проспектам и блуждала в лабиринтах улочек, полагая, что пытается найти Саво.

Но нет, госпожа Сото была права. Саво – это только предлог. На самом деле она искала саму себя.

Золотой символ одуванчика сопровождал Фару от рождения: неумолкающие наставники, фрейлины, кузен Гимото – каждый считал своим долгом напомнить ей, как следует вести себя принцессе из династии Одуванчика. Само имя Гару, все эти интриги, подвиги, предательство, самопожертвование, которое оно подразумевает, – буквально все говорило ей о том, кем должна она стать. Фара так долго жила под грузом этих ожиданий, что не заметила, как они связали ее по рукам и ногам.

Она искала убежища в пьесах и песнях о любви, в романтической поэзии. Любовь стала для нее чем-то таким, что принадлежит только ей: не Фиро, не Тэре, не госпоже Сото или императрице Джиа, не памяти о ее отце, которого Фара едва знала, не мутагэ и не интересам «народа Дара» – всем тем идеям, которые вбивали ей в голову с пеленок. Но исключительно ей одной.

Счастливейшей порой ее жизни, как теперь поняла девушка, было то время, когда она жила в «Великолепной вазе» в Гинпене, где ее видели, в самом деле видели, друзья, которых она любила, и юноша, который любил ее. Саво любил ее не из-за громкого имени, а ради нее самой, такую, какая она есть.

А какая она есть на самом деле? Это было неведомо даже ей самой.

Именно ощущение, что ее видят, что ее в самом деле понимают, пробудило в сердце Фары глубокую привязанность к Саво. Наверное, то же самое произошло с Гегемоном – человеком, которому с рождения твердили о том, по какой тропе ему следует идти. Госпожа Мира стала первой женщиной, увидевшей его по-настоящему, и только в ее обществе Мата Цзинду чувствовал себя свободным от груза имени и истории.

Но привязанность и любовь – это не одно и то же, во всяком случае не вполне.

Только когда Фара потеряла Саво, когда гнет истории разлучил их, она осознала разницу. Она стала зависима от него в своем ощущении свободы, в возможности быть Одуванчиком, а не Фарой Гару, имперской принцессой.

Пришло время отринуть детские заблуждения и праздные забавы. Покинув помпезный и пронизанный интригами двор в Пане и странствуя по Дара в одиночку, без спутников, ей предстоит научиться видеть себя, любить себя.

Фара не обладала выдающимися способностями к наукам, равно как и не была особо талантливой художницей; у нее не имелось амбиций, чтобы затевать государственный переворот и управлять империей; она была не в силах повести к победе армию; ее не радовали заговоры и интриги; она не стремилась к великим свершениям и меньше всего хотела, чтобы имя ее вошло в историю.

Но Фара разбиралась в литературе и понимала, какие стихи достойны того, чтобы их запоминать, а какие нет; любила музыку и живопись; черпала наслаждение в собственной работе; проявила себя как верный друг, хорошая сестра и дочь. Она была обычным человеком средних способностей и заслуживала счастья как любой другой.

В памяти у нее всплыла встреча с таинственной дамой на берегу озера Тутутика в тот далекий-далекий день, когда она была еще маленькой девочкой. Ее собеседница заметила тогда, что в нашей жизни есть четыре великих удовольствия.

«А что это за четыре великих удовольствия?» – спросила Фара, в которой тут же пробудилось любопытство.

«Сидеть у уютного огня зимой, когда за окном падает снег. Взбираться на высокое место после весеннего дождя, чтобы полюбоваться возрожденным миром. Поедать крабов, запивая их свежезаваренным чаем, в часы отлива. И погрузить ноги в покрытое лотосами озеро в разгар лета…»

«Вы не упомянули про любовь прекрасного мужчины! – воскликнула Фара. – Это ведь самая важная вещь на свете».

Незнакомка хмыкнула. И лишь добавила:

«Каждое из перечисленных мною удовольствий станет полнее, если разделить его с другом. Истинный друг – это зеркало, отражение в котором показывает нам правду».

Загадочная дама была права, но и Фара тоже. Нет ничего плохого в том, чтобы вести себя заурядно – любить и быть любимым. Это, так сказать, квинтэссенция незаурядности.

Только в разлуке с любимым она наконец-то полюбила себя; только научившись любить себя, она начала любить по-настоящему.

«Я – Гегемон, – прошептала девушка. – А ты моя Мира».

То было весьма смелое и необычное заявление, но это еще не означало, что оно не может быть верным.

В небольшой фактории в горах древней Римы Фара наткнулась на караван купцов, которые решили дать роздых своим лошадям. Завязался разговор. Узнав про любовь девушки к литературе, купцы показали ей свежее приобретение – рукопись, которую они рассчитывали продать за хорошую цену в Гинпене. Это оказался сборник рассказов и эпиграмм поточников – само по себе не такая уж редкость, но текст книги был воспроизведен без единой помарки и с таким совершенством, что любой мастер каллиграфии пришел бы в восхищение.

Фара посмотрела на ливневый шрифт свитка и обомлела. Это был… ее собственный почерк. Да, логограммы выглядели слишком чистыми и четкими, почти неестественными в своем совершенстве – рукопись казалась идеальной версией ее собственного письма, этаким с любовью выполненным зеркальным отражением.

В ответ на расспросы девушки торговцы указали на тропу, что вела глубоко в горы, к спрятавшейся от мира монашеской обители.

Таким образом Фара стала гостьей храма Спокойных и журчащих вод и провела там несколько дней. Она учила Саво новой технике игры на цитре, а он, в свою очередь, знакомил ее с основами своей новой веры, рассказывал о деяниях Руфидзо Исцелителя и Торьояны Миролюбивого. Обсуждать будущее они избегали: им вполне хватало настоящего.

Как-то вечером, после того как они целый день собирали в горах ягоды, молодые люди сидели рядышком перед храмом. Облака на востоке, перистые и прозрачные, окрасились золотом и багрянцем, как хвостовой плавник пави Тутутики.

– Посмотри, богиня любви машет нам.

– Мне Тутутика всегда казалась мудрейшей среди богов и богинь, пусть она и самая младшая.

Поблизости никого не было, поэтому двое влюбленных слились в долгом, жадном поцелуе.

– Мне нравится, как ты влияешь на меня, – сказала Фара. – Рядом с тобой я становлюсь лучше.

– Я тоже.

Они сидели, обнявшись, словно сплетенные друг с другом одуванчик и тасэ-теки, наблюдая, как с каждой проходящей секундой меркнет свет солнца. Внезапно тень накрыла лицо Саво.

Время не останавливается даже для влюбленных, чьи сердца бьются в унисон.

– История не заканчивается ради любви, – промолвил он, с трудом произнося слова, ранящие его сердце. Но в любви нет места для лжи. – Я остаюсь льуку, и наши народы – народы, которые мы любим, – продолжают воевать.

Фара отстранилась от него:

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет! – вскричал Саво. – Как могу я потерять тебя снова, когда ты наконец нашла меня? Но… Просто в этой обители я обрел душевный покой. Никто здесь не желает умножать число страданий в мире. – Он сглотнул и заставил себя продолжить: – Ты бы осталась здесь со мной навсегда?

– Хочешь, чтобы я стала монахиней?

– Нет! Нет! – Саво затряс головой, как болванчик. – Я… я вовсе не это имел в виду. Но возможно, мы могли бы жить здесь с остальными братьями и сестрами, спрятавшись от расколотого мира?

– Я не могу так поступить, – мягко возразила Фара. – И ты тоже. Неужели ты в самом деле согласишься никогда больше не увидеться с матерью и сестрой? Или потребуешь от меня никогда не встречаться с братом и Айей? Это равносильно тому, чтобы потребовать от нас расстаться с частичкой самих себя. Без этих людей мы не были бы теми, кто мы есть.

– Мы не можем отводить глаза от страданий мира, – пробормотал Саво.

Кто-то предупредительно кашлянул. У храмовой калитки стоял настоятель Сломанный Топор.

Пара торопливо расцепила объятья. Безбрачие было одним из обетов исцелистов.

– Не смущайтесь, все хорошо, – заверил молодых людей настоятель. – Возлюбленные, восстанавливающие и укрепляющие свои узы, наверняка угодны Руфидзо Исцелителю.

Покраснев, Саво и Фара заулыбались.

– Пришло тебе время уйти отсюда, Саво, – сказал настоятель, впервые за долгое время назвав послушника его настоящим, а не храмовым именем.

– Нет! – взмолился тот. – Пожалуйста, не отсылай меня прочь. Я по-прежнему брат Тасэ-Теки, и наверняка существует какой-то способ остаться…

Сломанный Топор покачал головой:

– Зимнему червю предназначено стать летней травой. Ты обрел приют у Руфидзо Исцелителя, когда нуждался в нем, но тропа жизни ведет тебя дальше. Ты остаешься соединенным с миром болью и борьбой. Не пытайся силой переломить судьбу.

– Но я хочу исцелять мир…

– Существует много способов исцелять мир, – произнес настоятель. – И вовсе не обязательно удаляться от мира, чтобы лечить его. Некоторые из тех, кто следуют за Руфидзо Исцелителем, служат здесь, в «Серебряном руне», «Накидке из плюща» и «Снежном пере», но многие другие обязаны трудиться в большом мире. Обретаться при храме, используя это как предлог сбежать от своих обязанностей, уклониться от предназначенной тебе ответственности, – это тоже означает отводить взгляд от страданий мира.

Саво и Фара призадумались.

– Я не могу выбрать между дара и льуку, – проговорил Саво сдавленным голосом.

– Так и не выбирай, – ответил Сломанный Топор. – Если тебе кажется, что выбирать приходится между двумя возможностями, которые в равной степени неприемлемы, то следует найти третий путь.

– И он-то наверняка и будет самым интересным, – вставила Фара.

И хотя последний луч солнца уже скрылся за горизонтом, весь мир вокруг словно бы озарился ее улыбкой. Саво понял: какие бы трудности ни ждали его впереди, у него хватит сил справиться с ними.

– Ты знаешь, куда хотел бы пойти? – спросила девушка.

– Я пойду, куда ты захочешь, – ответил он. – Лишь бы только ты была со мной.

Уединенная вилла на берегу Луто, девятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Не было ничего удивительного в том, что Фара и Саво предпочли вернуться в «Великолепную вазу», в то место, о котором у них сохранились самые светлые и счастливые воспоминания.

Удивительным оказалось другое – то, как приняла их вдова Васу. Пожилая женщина, можно сказать, даже не пустила их на порог своего заведения. Фара и Саво и глазом моргнуть не успели, как очутились в потайном отделении повозки контрабандистов, чтобы покинуть город посреди ночи и оказаться на следующее утро в уединенном имении на морском берегу.

– К счастью, никто не знает, что я хозяйка этого поместья, – сказала вдова Васу, которой пришлось предпринять это путешествие вместе с юной парой. Как ни пытались они вытрясти из нее больше, старуха отказывалась объяснить, что происходит. – Ага, а вот и он.

Фара и Саво посмотрели на появившуюся из дома фигуру. Это был высокий крепкий мужчина, лицо которого при виде гостей озарилось улыбкой, широкой и уверенной.

– Хадо-тика! – радостно вскричала Фара.

Часть четвертая

Плоды познания

Глава 37

Жажда

Пан, десятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

– Госпожа, дело сделано.

– Вы полностью в этом уверены? – уточнила Джиа.

В комнате не было никакого света, за исключением тусклого мерцания звезд.

– Мы пробыли на горе Рапа три дня после пожара и убедились, что ничего не уцелело. Все поле уничтожено.

– Хорошо. А мастерская, где проводилась обжарка товара перед отгрузкой?

– Промыв все с кислотой, чтобы полностью ликвидировать следы, мы продали оборудование сушильщику чая, а здание спалили дотла.

– Отличная работа.

– Как быть с Тифаном Хуто?

Последовала пауза.

– Не трогайте его.

– Но на самом деле мы не посеяли в его желудке никаких волшебных грибов…

– О, не сомневаюсь, что он украл и опробовал на себе образцы товара, – сказала Джиа. – Вскоре этот тип получит по заслугам.

Поскольку больше ничего императрица не добавила, Ви и Шидо поклонились и растворились в темноте.

Джиа сидела, погрузившись в раздумья. Уснуть снова было нереально: она боялась, что во сне к ней придет Тиму. Правда, этого еще не случалось. Пока не случалось.

«Новый мирный договор распалит аппетиты льуку…

Судя по отчетам о доставке Тифана Хуто, я наконец-то выждала достаточно долго. Сработает ли мой замысел? Или Неосвобожденный Дара будет по-прежнему стенать и страдать под гнетом льуку?

Поле уничтожено, но несколько образцов еще хранится в аптекарском сарайчике в Дворцовом саду. Даже не знаю, зачем я их сохранила… Навряд ли это еще понадобится. Нужно все очистить.

Я сделала все, что могла. Далее следует положиться на судьбу: будь что будет.

Хотя нет, не совсем так. Есть еще одна проблема, которую следует решить: Фиро – глупый, горячий Фиро».

Тоадза, несколько недель спустя

Тифану Хуто очень хотелось пить. Никогда еще в жизни не испытывал он столь сильной жажды.

То была не та жажда, какую можно утолить водой, пивом или сладким соком обезьяньих ягод. Горло у него горело, а вся кожа была словно бы объята огнем.

Хотя стояла осень и по ночам было прохладно, Тифан не мог вынести на себе ни клочка одежды. Абсолютно голый лежал он на полу в своей комнате, обложенный глыбами льда, купленного за баснословные деньги. И все равно чувствовал себя так, будто внутри у него полыхает пламя.

В животе заурчало. Тифан наклонился над тазом, ожидая, что его сейчас вырвет. Он хватал ртом воздух, как выброшенная на каменистый берег рыба, но из него ничего не выходило. Желудок он опустошил уже много часов назад, в течение последних полутора недель ему ничего не удавалось удержать внутри.

К Тифану привозили докторов аж с самого Большого острова. Врачи испробовали все средства: дорогие лекарства, шелкокрапинные разряды, ледяные ванны, кровопускание, пиявок, сонные травы; жрицы из храма Тацзу исполнили обряд по изгнанию злых духов; в горло ему запихивали трубки, чтобы заставить есть, пить и принимать снадобья.

Однако ничего не помогало. К этому моменту члены семьи уже сдались и больше не заходили в комнату к больному, страшась заразы.

– Неблагодарные скоты! – прохрипел Тифан. – Как думаете, без меня вы имели бы столько золота?

Закутанные с головы до пят в толстую ткань слуги вошли в спальню, по-быстрому внесли лед и поменяли судно.

– Идиоты! Тут нечего бояться! Погодите!

Но слуги бросились к двери, не смея приближаться к хозяину.

Тифан знал, разумеется, что с ним приключилось.

Во всем виноваты эти проклятые королевы разбойников!

Каждый месяц, в полном соответствии с их тайным договором, они вручали ему ящики с загадочным товаром, а также средство, чтобы сдерживать рост грибов-кровопийц, поселившихся внутри его. Тифан честно выполнял свою часть сделки: передавал товары пиратам, чтобы те контрабандой перевозили их в Неосвобожденный Дара в обмен на золотые слитки, которые он затем делил с королевами разбойников. Он их даже никогда не обсчитывал… ну разве что так, самую малость.

Любопытство пересилило, и как-то раз Тифан открыл один из загадочных ящиков, чтобы поглядеть, что же там внутри такого ценного. В ящике оказались красные ягоды и сушеные листья какого-то растения, пахнущего дымом. Он не смог удержаться и попробовал немного – совсем чуть-чуть, соблюдая осторожность.

О, в какой полет отправили его эти волшебные ягоды! Им не было равных. Поев ягод или покурив листьев, Тифан воображал, что он великан двадцати футов росту, живое воплощение Маты Цзинду. Он мог голыми руками крушить горы и заключать торговые сделки с богами. Мог полететь на Луну и нырнуть на дно океана. Мог ездить верхом на крубенах и жарить на ужин гаринафинов. Он становился непобедимым.

Неудивительно, что льуку готовы щедро платить за это растение. Тифан взял себе побольше.

Он продал все полученные от королев разбойников ящики и запросил еще. Партнерши, соответственно, увеличили поставки, но велели ему быть предельно осторожным – как будто он нуждался в советах, как вести дела!

Торговля контрабандой снова сделала клан Хуто богатым. Тифан опять стал уважаемым членом семейства, старшие спрашивали у него совета, как реставрировать древнее имение и обустроить новый особняк, куда вложить сокровища клана…

«Вот так-то! Тифан Хуто возвысился вновь!»

А потом, две недели тому назад, королевы разбойников не появились в назначенное время в назначенном месте. Они не забрали свою долю золота, не доставили новую партию волшебных ягод и листьев, а самое главное – не передали ему лекарство, держащее в узде грибы-кровопийцы.

Вот тогда-то он и стал испытывать жажду.

Поначалу появилось странное ощущение постоянного упадка сил. Сколько бы Тифан ни спал, он никогда не чувствовал бодрости. Считая это следствием нарушенного баланса гуморов, Хуто заказывал обильную пищу с экзотическими ингредиентами – тестикулами дикого вепря, желчным пузырем акулы, стрекающими щупальцами медузы – в расчете на то, что они оживят и укрепят его. Но ничего подобного: вместо этого еда лишь обостряла внутреннюю тягу – тягу к напитку, названия которого он не знал.

Тифан не сомневался, что всему виной гриб-кровопийца, чьи споры заставили его проглотить королевы разбойников. Понятно, что все дело в нем, в чем же еще!

Перепугавшись, Тифан признался во всем близким, и те пришли в ужас. Когда он приносил клану Хуто богатство и возвышение, родственники всячески прославляли его как гения коммерции, однако теперь они презрительно отворачивались и называли Тифана мерзавцем, навлекшим гибель на все их семейство. Торговать с пиратами – это надо же было до такого докатиться! Разве он не понимал, что содеянное ставит его почти на одну ступень с изменниками?

И родные заточили Тифана в комнате. Хотя старейшины клана готовы были оплачивать услуги лекарей, они наотрез отказались разыскивать королев разбойников и выпрашивать у них единственное лекарство, способное ему помочь.

Хуже всего, что при нем не осталось даже магических ягод, способных даровать утешение. Стоило, конечно, припасти немного на всякий случай, когда была возможность, но Тифан был жаден до золота, да к тому же полагал, что переживать не о чем, ведь королевы разбойников отличались пунктуальностью и всегда вовремя поставляли товар.

«О боги! Прекратите уже эту пытку!»

Сил терпеть больше не осталось. Ему предстоит умереть от жажды. Тифан кричал, стучал руками и ногами по полу, бился головой о куски льда, катался по комнате, но легче не становилось. Он словно бы воочию видел, как зловредные грибы пожирают его внутренности, пьют кровь, осушая ее капля за каплей.

«Так, минуточку. А это что такое? Ну-ка, ну-ка!»

В своих метаниях Тифан сдвинул вешалку в углу комнаты и обнаружил несколько засохших красных ягод. Они, должно быть, закатились сюда, когда он тайком пробовал товар.

«Ах, блаженное избавление! Даже если я умру сейчас, то умру на облаках!»

Странное дело: хотя ему не удавалось удержать в желудке ничего из съеденного больше четверти часа, однако ягодами его не вырвало. Страшная горячка, испепелявшая его тело, словно бы слегка отступила, и даже неутолимая жажда чуть-чуть ослабла.

Тифан чувствовал, как его ум постепенно проясняется. Он снова стал непобедимым.

Королевы разбойников говорили, что нет никакой возможности избавиться от ядовитого гриба, разве что вырезать желудок вместе с ним.

«Ха, ну это мы еще посмотрим! Я сам себе стану целителем!»

Тифана душил смех. Да, он сам спасет себя, а потом поквитается с королевами разбойников. Пустив в ход золото, он наймет лучших фехтовальщиков и мастеров боевых искусств во всем Дара и выследит этих бессердечных женщин. Под пытками заставит сказать, откуда им поставляют магические ягоды, и продолжит торговлю.

«Погодите, Тифан Хуто еще возвысится снова!»

После поспешных похорон, на которых не присутствовал никто из посторонних (тело даже не оставили лежать в погребальном зале на целую неделю, как того требовал обычай), родственники объявили, что Тифан скончался от неустановленной хвори.

Годы спустя, после того как клан Хуто пришел в упадок и совсем захирел, гробовщик из Тоадзы, к услугам которого прибегли в свое время родные Тифана, поведал в пивнушке любопытную историю. Соблазнившись парой серебряных монет и дармовой выпивкой, старик пренебрег профессиональной этикой и рассказал посетителям заведения про самый ужасный труп из всех, какие ему только доводилось готовить к похоронам.

По словам гробовщика, от глотки и шеи Тифана Хуто не осталось ничего, только кровавое месиво. Пришлось навертеть много-много слоев шелка, чтобы прикрепить голову покойного к туловищу.

– Может быть, в особняк Тифана Хуто проник жутковолк? – испуганным шепотом спросил один из посетителей.

– Или на него напал демон? – предположил другой, глотнув для храбрости рисового пива.

– Нет-нет! – возразил гробовщик, обведя слушателей лукавым взглядом. – Дело не в этом. Вы ни за что не догадаетесь, что произошло.

После того как перед ним поставили еще одну полную до краев кружку рисового пива, он облизнул губы и продолжил:

– Знаете, кто сие сотворил? Он сам! Да-да, Тифан сделал это собственными пальцами: он царапал и рвал себе глотку, пока не выдрал ее с большей частью шеи! Это до какой же степени надо спятить? Просто вообразить не могу! Должно быть, сам Тацзу поселился у него в голове.

Глава 38

Ничему верить нельзя

Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Дождь начался на закате и становился все сильнее по мере того, как сгущались сумерки. К тому времени, когда колокола на храме Близнецов пробили вторую стражу, пошел настоящий ливень, и с каждой крыши в Пане водопадами низвергалась вода. Все, от купцов до министров, от ученых до судомоек, сидели по домам. В такое ненастье даже ночные сторожа пренебрегали своими обязанностями, а шайки воров отказывались выходить на промысел.

Но имперские солдаты, которые несли караул на городских стенах Пана, продолжали смотреть в оба. Безупречный город был полон несогласия, и даже простые пехотинцы ощущали, сколь напряженная атмосфера царит в столице.

В дозорной башне над воротами Тойемотики, самыми западными воротами столицы, двое солдат жались к печке, спасаясь от холода поздней осени горячим чаем, таким слабым, что его сложно было отличить от воды.

– Как ты думаешь, принц… э-э-э… император Монадэту еще жив? – спросил у своего напарника Асулу, парень лет восемнадцати, происходивший из сельской местности на острове Арулуги.

Эги, сорокалетний профессиональный вояка с архипелага Туноа, хмыкнул в ответ:

– Ну конечно жив.

– Откуда ты знаешь? – осведомился Асулу с живым интересом. – Слышал что-то от своих приятелей с флота?

Все доступные боевые корабли, исключая те, что были необходимы для сопровождения флота с данью на Руи, отрядили на охоту за пиратами в надежде найти пропавшего императора.

– Нет, – покачал головой Эги. – Но я сомневаюсь, что исчезновение его как-то связано с пиратами. Ты что, в самом деле считаешь, будто по пути с острова Руи император решил вдруг порыбачить на лодочке вдали от флота и был похищен корсарами? Только дети и дураки поверят в такую байку.

Асулу залился краской.

– Но ведь премьер-министр Кого Йелу издал указ: всем рыбачьим шаландам на северном побережье Большого острова и на Арулуги велено оставаться в гаванях, чтобы военные корабли не приняли их по ошибке за пиратов. Мне из родной деревни прислали письмо. Двоюродный брат пишет, что они там все очень обеспокоены вынужденным простоем. Каждый лишний день, проведенный на берегу, означает, что они не заработают еще горстку медяков, а ведь жить на что-то надо.

– Так ты у нас, стало быть, грамотный? Ха! Я тебя недооценил.

– Я только буквы зиндари знаю, но вполне достаточно, чтобы переписываться с родными, не тратясь на наемного писца. Нам с братом довелось учиться в одной из первых зимних школ, когда секретарь Кидосу еще только начала их строить.

Эги достал из-под доспехов крохотную фляжку и плеснул из нее в кружки себе и Асулу:

– Вот, приятель, тебе нужно кое-что покрепче против холода. Не хочу сказать, что моряки бьют баклуши, но лично я не верю, что они пытаются изловить пиратов или отыскать императора.

Асулу отпил глоток и поморщился: дешевая водка из сорго, пусть и разбавленная, обожгла горло.

– Но если император Монадэту жив, чем же он тогда, по-твоему, занимается?

– Помнишь, как летом, сразу после того, как императрица отозвала флот вторжения и подписала новый мирный договор, повсюду начались протесты? – задал встречный вопрос Эги. – Ну, люди еще выступали против отправки кораблей с данью для льуку?

Асулу кивнул:

– Как же, помню. Я был тогда в отпуске в Гинпене. И видел, как какие-то ученые захватили отбитые у льуку города-корабли, приковали себя к мачтам и объявили голодовку, требуя от Джиа завершить начатое императором.

– Да, точно, было дело. Вроде бы госпоже Раги в конце концов пришлось одурманить участников голодовки наркотиком, чтобы накормить их? А другая группа ученых собрала деньги и наняла целую флотилию рыбачьих лодок, чтобы помешать доставке дани на Руи по морю.

– Про это я тоже слышал, – сказал Асулу. – Те нанятые учеными лодки встали на пути податного флота и отказались уходить даже после того, как военные корабли эскорта сделали предупредительные выстрелы из камнеметов. Когда морские пехотинцы высадились наконец на шаланды и захватили их, некоторые ученые попрыгали в море и утонули, выказывая решимость стоять до конца. Этим мужчинам и женщинам не откажешь в отваге!

Эги глотнул чаю:

– Эй, приятель, поосторожнее! Послушать тебя, так ты чуть ли не восхищаешься бунтовщиками.

Асулу не хотелось противоречить старшему напарнику, но и сдерживаться он тоже не мог.

– Не стану скрывать, я и в самом деле думаю, что они герои. Мне раньше приходилось видеть книжных червей, которые несут всякую чушь в чайных да лапают своими тонкими, как лапша, ручонками девиц в дорогих домах индиго. А вот эти токо давиджи совсем другие: они не испугались смерти и попытались заступиться за простой народ, радея о его интересах.

Эги фыркнул:

– Да неужели? И каким же образом, позволь тебя спросить, они радели об интересах простого народа? Дань ведь идет на пропитание жителям Руи и Дасу, чтобы те не перемерли с голоду.

– Но податной флот везет также золото и шелк для этих волков льуку! Ученые говорили, что мы должны продолжить начатую императором войну с захватчиками и освободить наших соплеменников, а не задабривать врага, как машущие хвостом собачки, чтобы он в результате требовал все больше…

– Ты в самом деле хочешь масштабной войны? – спросил Эги. – В ту пору, когда Гегемон и император Рагин сражались за право владеть всем Дара, я был мальчишкой. И вот что я скажу тебе, приятель: ох и настрадались тогда простые люди! Императрица абсолютно правильно поступила, положив конец авантюре императора. Лучше быть мелкой рыбешкой в мирное время, чем крубеном на войне.

– А как же бедные жители Руи и Дасу?

– Я не говорю, что мне нет до них дела, – сказал Эги. – Но так уж вышло: не повезло беднягам родиться там, а не здесь. Да, приятель, я в первую очередь думаю о себе и не стыжусь в этом признаться. Как говорится, своя рубашка ближе к телу. Ну и что в этом плохого, а? Пока не пробьет мой смертный час, я хочу просыпаться каждый день в тепле и уюте рядом со своей Амо. У меня, между прочим, четыре дочки, и я хочу увидеть, как они вырастут счастливыми и обзаведутся собственными семьями.

Асулу не был согласен со старшим товарищем, но полагал, что сердить его не стоит. А потому лишь спросил:

– Ну и какое отношение имеет все это к флоту и пиратам?

– А тебе известно, кто возглавлял тех мятежных ученых? Рэдза Мюи, настоящая фироа! Когда ее вместе с другими арестованными привезли в Пан, она отказалась признать свою вину и извиниться. Меня еще удивило, что императрица не велела немедленно казнить ее как изменницу, а вместо этого посадила в тюрьму и через месяц выпустила. Короче, императрица и министры наверняка озабочены тем, как бы подобные беспорядки не повторились: ты ведь знаешь, как книжные черви обожают театральные жесты «во имя добра, родины и мутагэ», а уж если мятежников возглавляет тот, кто имеет высокий ранг фироа, они готовы увидеть в этом символ и сделать такого человека образцом для подражания. Вот настоящая причина того, почему рыбакам запретили выходить в море, а флот очищает воды для прохода везущих дань кораблей.

– Но… если императора не похитили пираты, то что же тогда с ним случилось, как ты считаешь?

Эги обвел взглядом дозорную башню, убедившись, что они одни. Но все равно понизил голос, когда продолжил с лукавым блеском в глазах:

– Надо думать головой, парень! Ты поменьше слушай, о чем говорят во дворце, но следи за тем, что происходит. «Предусмотрительные» роем вьются над ветеранскими обществами, в больших городах введен комендантский час. Прежде в Пане никогда не прибегали к таким мерам безопасности. Так почему сейчас они вдруг понадобились, а?

– Мне кажется, таким образом выслеживают шпионов льуку и бандитов, – проговорил сбитый с толку Асулу. – Чтобы… чтобы защитить императрицу и министров.

– Ну и с какой стати льуку вдруг захотят причинять вред императрице? Она ведь их главная союзница и защитница. А что касается бандитов… Да с какого вообще перепугу подаваться в разбойники сейчас, когда урожаи богатые, налоги низкие и можно честным путем заработать кучу денег? Но есть один человек, который – если он жив – может плести заговор против императрицы.

В голове у Асулу как будто вспыхнула шелкокрапинная лампа.

– Погоди… ты хочешь сказать, что императрица принимает меры по защите… защите от мятежа императора?

– Чш-ш-ш! – зашикал на него Эги. – Не все можно говорить, что в голову пришло! Догадался и помалкивай! Ну да, император долгие годы негодовал, ходя под железным ярмом Джиа. Почему тебя так удивляет, что он способен поднять против нее армию?

– Но разве можно взбунтоваться против собственной тети-матери? Она же растила его, когда умерла его родная мать…

– Да ты никак воображаешь, что в императорской семье все устроено как у простых людей? – Эги презрительно сплюнул в очаг. – Ха! Все эти великие принцы и императорские консорты думают только о власти, родственные чувства ничего для них не значат. Помнишь, что сталось с детьми Мапидэрэ после его смерти? Вот это была кровавая семейная драма. В любом случае, императрица Джиа держится за власть так долго, что становится ясно: она не собирается уступать ее принцу. Обрати внимание, ни ты, ни я не воспринимаем его как настоящего императора.

– Но ради чего императрица так упорно цепляется за власть? Она ведь не собирается жить вечно.

– Не берусь утверждать, что способен понять ход мыслей этой женщины. Но насколько я могу сообразить, она до сих пор надеется передать престол своему сыну – принцу Тиму.

– Марионеточному императору с острова Руи?

– Она всегда строила такие планы, даже когда император Рагин еще был жив. И когда Рагин объявил наследницей принцессу Тэру, которая, как говорят в народе, была ближе к отцу, чем к матери, та в скором времени погибла в море… Готов побиться об заклад на десять серебряных монет: Джиа каким-то образом приложила к этому руку.

– Но великая принцесса Тэра отплыла со своим агонским супругом, чтобы помочь нам за Стеной Бурь…

– Ага. И если ты веришь в эту историю, то наверняка готов поверить, что Луан Цзиаджи летал на Луну на воздушном шаре и привез оттуда секрет шелкокрапинной мельницы. Да брось ты! На самом деле ничего этого не было: ни агонского принца, ни союза с живущими за морем варварами, ни безумного плана проплыть сквозь Стену Бурь, – все это сказки! Самый настоящий блеф, состряпанный императрицей и ее присными после того, как они избавились от Тэры – вероятно, потому, что принцесса отказалась быть покорной марионеткой в руках у матери.

Откровения сыпались на молодого солдата так стремительно, что голова у него пошла кругом.

– Уф… Но если не было никакого союза с агонами, то откуда же тогда взялись гаринафиньи яйца?

– Ну, это просто! Учитывая, какую щедрую дань императрица платила льуку, они, полагаю, с удовольствием выделили бы Джиа тайком несколько гаринафиньих яиц, чтобы укрепить ее власть. Тебе такая мысль в голову не приходила?

– Думаешь, наши гаринафины взялись от льуку? От наших заклятых врагов?

– А что тебя удивляет? Помни, на Туноа вороны такие же черные, как и на Дасу; все власти предержащие мыслят одинаково. Нам, простолюдинам, трудно поверить льуку по причине того, что они творили и продолжают творить с нашими соотечественниками. Однако такого сорта истории нимало не смущают амбициозных личностей вроде императрицы Джиа.

– Просто все оказалось так неожиданно… И слишком уж запутанно…

– Мы с тобой люди простые: съедим что-нибудь, а на следующий день испражнимся этим. А вот у властей предержащих кишки свернуты в восемьдесят одно кольцо, поэтому пока дерьмо через них пройдет, то успеет забродить и наружу появляется уже в виде коварного плана. И не забывай, приятель, что Танванаки доводится Джиа снохой и они, надо полагать, души друг в дружке не чают. Если пэкьу льуку решит, что передача Джиа пары гаринафинов окажется на руку им обеим, то с чего ей вдруг колебаться?

– Но это бессмыслица какая-то! Ведь наши гаринафины сражались с ее гаринафинами!

Эги вздохнул:

– Какой же ты наивный. Допускаю, что когда Танванаки еще только отдавала гаринафинов императрице Джиа, то все держали в тайне. Но со временем Фиро узнал про гаринафинов и забрал их, вот почему он и заставил императрицу отпустить его на войну. А может, свекровь с невесткой разругались, и Джиа задумала отправить Фиро на войну, чтобы тот показал Танванаки, что у нас тоже есть зубы. Короче, смысл такой: ничему из того, что говорят нам правители и министры, верить нельзя. У них за каждым поступком непременно таится какой-нибудь хитрый умысел, и раскрыть его можно, только будучи человеком опытным, внимательным и наблюдательным.

Асулу потребовалось какое-то время, чтобы переварить услышанное.

– Если я правильно понял, получается так: императрица всегда стремилась усадить на Трон Одуванчика принца Тиму. Вот почему она подстроила гибель великой принцессы Тэры, поддерживала мир с льуку и отказывалась сложить с себя полномочия регента и уступить престол молодому императору Монадэту. Мирный договор с льуку – это всего лишь дымовая завеса, ибо императрица Джиа и Танванаки действуют заодно и тайно помогают друг другу сохранять власть. Гаринафины – часть сделки. А неудавшееся вторжение императора – всего лишь проявление внутрисемейной борьбы.

Эги улыбнулся и одобрительно кивнул:

– Вот молодец, парень, теперь ты начал соображать. Ну пораскинь сам мозгами. Ставлю пятьдесят серебряных монет на то, что, едва добравшись до берегов Руи и оказавшись подальше от глаз Джиа, император вознамерился поднять против нее армию и пойти на Пан. Но императрица, будучи более опытной интриганкой, в последний момент лишила его полномочий командовать войском. Вот почему Монадэту теперь прячется, стараясь собрать против нее новую армию.

От такого совершенно нового взгляда на политическую ситуацию в стране по спине у Асулу побежали мурашки.

– Но это… это же означает, что императрица прекратила войну вовсе не потому, что заботится о народе!

– Да и император тоже собирался вторгнуться в Неосвобожденный Дара не ради интересов простых людей, – добавил Эги. – Они оба дрались – и продолжают драться – между собой за власть.

– Ну и ну! Верится с трудом! Не может же все быть так плохо!

– Это политика, парень. Слушай побольше историй, которые плетут сказители в чайных домах. Император, герцог, министр, генерал – пусть они твердят о мутагэ и благе народа Дара, но все, что их по-настоящему интересует, – это власть.

Асулу поплотнее запахнул плащ. Ему совсем не нравился этот новый взгляд на мир. Увидев, как тут на самом деле все устроено, молодой человек невольно пожалел, что не остался дома с родителями, а записался добровольцем в армию…

Внезапно в голову ему пришла новая мысль.

– Но если ты прав, то нам предстоит война против самого императора! А это будет…

– Измена? – Эги посмотрел на напарника и хмыкнул. – Уверен, не одного тебя смущает эта мысль. Вот почему императрица не говорит открыто, что император восстал против нее. Разбойники и шпионы льуку – удобный предлог.

– Как ты можешь так спокойно рассуждать об этом? Если ты прав, то выходит, что мы сражаемся за узурпатора! Кон Фиджи всегда говорил…

– Да я козьего шарика не дам за то, что там говорил Кон Фиджи. Императрица Джиа – регент, и, пока она держит печать Дара, я без колебаний буду сражаться за нее против кого угодно.

– Но ведь император Монадэту – законный наследник престола…

– Мне до этой болтовни про законность дела нет, – отрезал Эги. Он немного помедлил, давая себе успокоиться. – Послушай, я понимаю, что ты никак не возьмешь в толк, с какой стати я стану сражаться за императрицу, если считаю ее бессердечной и помешанной на власти интриганкой, да?

– Ага, честно говоря, хотелось бы знать, чем ты руководствуешься.

– Все мудрецы ано, которых любят цитировать книжные черви, твердят про служение народу Дара, верно? Ну, так я прямо скажу: мне все равно, кто сидит на Троне Одуванчика, лишь бы этот правитель не затевал войн, не повышал налоги, очищал дороги от разбойников и давал мне и моим близким честно зарабатывать на чашку риса. Вот что на самом деле означает служить народу Дара, а все остальное – пустой треп.

– Но это все равно что утверждать, будто младенец должен звать матерью любую женщину, которая даст ему молоко. Жизнь ведь не сводится к тому, чтобы просто набить брюхо. Что ни говори, а я по-прежнему верю, что император боролся за свободу коренного населения Руи и Дасу, а это благородное дело стоит того, чтобы за него сражаться.

Эги вздохнул и с жалостью поглядел на Асулу:

– Освобождение жителей Руи и Дасу… Ты хоть отдаешь себе отчет, какую цену придется за это заплатить?

– Льуку не так уж непобедимы, как некоторым кажется…

– Я говорю не про собственно боевые потери, хотя погибших в бою их семьям никто не вернет. Я веду речь о чем-то менее возвышенном, но поддающемся измерению. Допустим, император одержит победу и льуку сдадутся. Ты хоть представляешь, во что обойдется восстановление Руи и Дасу после того, что льуку там натворили? Простое содержание беженцев из Неосвобожденного Дара уже стоит недешево, а ведь в этом случае затраты возрастут в сто, даже в тысячу раз! Да со всех островов Дара придется слать туда провизию, одежду, лекарства, строительные материалы… Это будет намного больше той дани, которую мы платим сейчас льуку, и ставлю сто серебряных монет, что налоги резко вырастут, буквально взлетят до небес! Каждому из нас придется раскошелиться, чтобы вычистить тамошний навоз.

Асулу был поражен. Признаться честно, он никогда не заглядывал так далеко и не задумывался, что будет после войны. Ему просто казалось, что спасти обитателей Руи и Дасу – это правильно. Теперь же, размышляя над речами старшего товарища, он ощутил… стыд.

– Поверь мне, – продолжил Эги, как бы прочитав его мысли. – Большинство людей, особенно малоимущих, думают так же, как и я. Даже прошлым летом, когда ученые и отставные солдаты словно с цепи сорвались, яростно поддерживая вторжение императора, остальные, на мой взгляд, по-прежнему были против войны. Просто многие благоразумно помалкивали, боясь, что их начнут стыдить. Но я человек бессовестный и прямо говорю, что думаю.

Не зная, что сказать, Асулу отхлебнул чаю, в который было добавлено спиртное.

– Ты еще молод и глуп, – промолвил Эги. – Вот когда станешь старше и мудрее, не будешь так презрительно относиться к мирному договору, который находишь… э-э-э… небесспорным.

Асулу тяжело вздохнул и ничего не ответил. Неуютное молчание повисло между собеседниками. Наконец молодой солдат попытался переменить тему:

– Ты… считаешь, что императрица – достойная правительница?

Эги кивнул:

– При всех ее изъянах и склонности к интригам, регент Джиа сделала для нас много хорошего. Стада тучны, закрома полны, в семьях рождается много детей, рынки ломятся от товаров со всех концов страны, мастерские и мельницы процветают, рабочим повсюду предлагают хорошее жалованье, в ресторанах и домах индиго нет отбоя от клиентов. Я запросто могу поспорить с констеблем или магистратом и не испытываю при этом страха. Если вдруг кто-то облыжно обвинит меня, я найму платного адвоката, который защитит меня в суде. Говорят, что книжным червям в Императорских академиях велено изобретать разные полезные штуки, вместо того чтобы заниматься пустой философией. Одним словом, Дара процветает. Даже я, простой солдат, получаю достаточно, чтобы нанять своим дочкам учителя, который познакомит их с классиками ано, – а ведь я вырос в бедной крестьянской семье на каменистом островке в архипелаге Туноа, где даже перелетный дикий гусь не остановится, чтобы испражниться!

– Какой прок дочерям солдата изучать классиков ано? Ты вроде как сказал, что и козьего шарика не дашь за…

– Я-то могу считать, что Кон Фиджи блеял чаще, чем говорил что-то дельное, но тот, кто хочет преуспеть в этом мире, просто обязан знать его труды. А моя старшая дочка такая умненькая! Хвала Близнецам, она даже меня научила паре логограмм – видел, как лихо я расписался в ведомости у казначея на прошлой неделе? Наставник уверяет, что у нее настоящий талант в освоении книжной премудрости. Если будет усердно учиться, я заплачу, чтобы она попала в академию и сдала экзамены. Представляешь: я – отец токо давиджи? – На лице Эги расплылась широкая улыбка, как будто он уже видел перед собой это славное будущее.

– Пусть твоя дочь будет как тот золотой карп из легенды! – провозгласил тост Асулу и поднял кружку с чаем.

– За это я выпью. Но ты задай себе серьезный вопрос: разве любой из твоих знакомых не живет сейчас лучше, чем десять лет назад?

– Это верно, – признал молодой солдат. – Мои родители продали свою рыбачью лодку, переехали в Мюнинг и открыли там лавку – торгуют морепродуктами. Место они выбрали удачное и получают неплохую прибыль благодаря всем этим торговцам и ученым, заглядывающим к ним по пути к гробнице принцессы Кикоми.

– Ну вот видишь. Так что и у тебя есть причина поддерживать императрицу.

– Сомневаюсь, что всем этим я обязан ей, – возразил Асулу. – Не так уж много она и делает, правда? Я только и слышу, как Джиа развлекается, выискивая смазливых молодых парней и собирая их в Дворцовом саду…

– Эй, приятель, не завидуй. Кто знает, может, однажды ее карета будет проезжать через ворота Тойемотики. Только представь: императрица поднимает взгляд, а там стоишь ты, весь из себя такой красивый – в начищенных доспехах и блестящем шлеме, в воинственной позе Фитовэо…

– Да заткнись ты! Это надо же такое придумать!

Когда оба солдата вдоволь насмеялись, Эги продолжил:

– Кстати, нельзя забывать о заслугах премьер-министра Кого Йелу и секретаря предусмотрительности Дзоми Кидосу. Все знают, что они навели порядок среди бюрократии и заставили чиновников работать на народ, а не выжимать из него соки. Так что, если кто-то развяжет против императрицы войну и захочет устроить тут бардак, я буду сражаться против таких людей, даже если они будут выступать под стягом императора.

– Может, ты кругом циник, Эги, но сдается мне, ты почти восхищаешься императрицей…

Внезапно снаружи раздался страшный грохот. Раскат грома? Да нет, вроде непохоже.

– Во имя Близнецов, ты только посмотри, что там творится!

Выглянув из дозорной башни, оба караульных были удивлены зрелищем взрыва, озарившего небо на западе. Вспышка была яркой, золотой, сполохи ее не гасли вопреки дождю – этакий исполинский распустившийся цветок одуванчика.

За первым взрывом последовал второй, а потом и третий. В огненных сполохах на западном горизонте, в той стороне, где находилось озеро Тутутика, высветились большие тени. Воздушные корабли, что ли? Ну да, наверняка воздушные корабли!

– Он действительно сделал это, – пробормотал Асулу. – Император Монадэту и в самом деле идет на Пан.

Эги поспешно напяливал на голову шлем:

– Не стой столбом, парень! Бей тревогу!

Вскоре яркие сигнальные огни вспыхнули на всех дозорных башнях на западной стене Пана, и над городом разнесся тревожный колокольный звон.

Глава 39

Безумие

Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Гозтан взобралась на вершину холма и окинула взглядом поле, покрытое обломками и бурьяном, – все, что осталось от древнего города Крифи.

Тут и там среди развалин виднелись грибовидные крыши, но выглядели шатры грязными, неухоженными, прохудившимися. Однообразие ландшафта не нарушали ни дым от костров, ни скачущие всадники; в гнетущей тишине не слышалось песен молодых пастухов. Отощавшие стада давно уже отступили в предгорья, оспаривая друг у друга жалкие остатки растительности, уцелевшей поблизости от некогда густонаселенной столицы Укьу-Тааса.

Гозтан слышала только слабый хор отчаянных стонов и горячечный бред страждущих, мольбы сотен воинов-льуку облегчить их жажду и утолить голод, остудить бегущую по венам огненную лаву – дать спасительную амброзию, которой у них больше не имелось.

Как подобное могло случиться? Что пошло не так?

Молодой наро-вотан подбежал к Гозтан и устало доложил:

– Вотан, возле старого рынка произошла очередная драка. Когда мы подоспели, шестеро кулеков были ранены. Двое из них едва ли выживут.

Судорога исказила ее лицо.

– Как это случилось?

Жертвами безумия тольусы пало столько танов, что ради поддержания порядка Кутанрово пришлось призвать своих опальных политических соперников, даже старого врага вроде Гозтан.

– Одна из кулеков заметила, как ее товарищ выскользнул из лагеря, и заподозрила, что он прячет тольусу. Она пошла за ним, а когда увидела, что приятель нырнул в расщелину в стене и не возвращается, решила, будто тот тайком ест ягоды. Она собрала в лагере целую ватагу кулеков, и они напали на него.

– Но как получилось, что драка закончилась убийством? – спросила Гозтан. – Я ведь приказала изъять все оружие в отрядах, где потребление тольусы было широко распространено.

Видно было, что наро-вотану неприятно рассказывать, но он заставил себя продолжить:

– Та женщина укусила беднягу за шею в надежде высосать хоть немного сока тольусы из его крови…

Гозтан скривилась и знаком велела ему замолчать.

Прошло всего три недели с того дня, как Кутанрово запретила выдавать тольусу в Крифи всем, кроме шаманов для религиозных церемоний. Подобное решение выглядело странно, ибо именно она поощряла щедрое использование ягод во время праздников, повествовательных танцев и всевозможных собраний для «поддержания духа льуку», во время которых кьоффир лился рекой, а тольусу раздавали направо и налево – по крайней мере, тем, кто провозглашал себя сторонником непреклонных.

Поначалу последствия принятого Кутанрово решения были почти незаметны. Некоторые воины сделались раздражительными, участились случаи драк и раздоров. Считая это свидетельством избалованности наро, которым отказали в привычной роскоши, таны сурово выговаривали виновным и ужесточили наказания для тех, кто затевал поединки и нарушал военную дисциплину.

Среди степных племен встречались случаи, когда воины впадали в своего рода безумие по причине тяги к кьоффиру и тольусе. Но такие примеры были редкими и рассматривались обычно как проявление слабости. Повинных в этом изгоняли и не давали им желаемого до тех пор, пока они снова не становились самими собой, а если пострадавший был лицом влиятельным, ему просто скармливали необходимый минимум ягод. Безумие тольусы никогда не было серьезной проблемой.

Никто и представить не мог, во что выльются эти первые драки и споры: неделю спустя разразился небывалый кризис. Тяжелейшему приступу безумия тольусы подверглось такое количество воинов и даже танов, что жизнь в Крифи оказалась практически парализована. Большую часть времени больные проводили в состоянии тупой апатии, полностью лишившись сил и аппетита: они просто катались по земле и просили дать им тольусы, абсолютно не способные подняться и заняться чем-нибудь полезным. Но время от времени, словно одержимые некоей демонической силой, больные вдруг начинали дико метаться, и их приходилось держать, пока они снова не впадут в привычный ступор.

Хуже всего было то, что страдали дети. Некоторые, совсем крошки, уже родились с безумием в крови. Теперь они плакали и сучили кулачками, не понимая, что происходит, и требуя дать им нечто, чего даже не могли назвать. Эти крики и рыдания сводили с ума нянек, осознававших, что они бессильны помочь несчастным младенцам.

Порядок держался только на кулеках и наро низкого ранга, получавшим по службе регулярный паек из тольусы.

Не замечать проблему стало попросту невозможно. Кутанрово пришлось наконец раскрыть причины внезапного отказа от повсеместного употребления священных ягод.

Оказывается, она вела торговлю с пиратами – Кутанрово не преминула указать, что прецедент тут создала пэкьу, – и среди прочих товаров получала партии дикой тольусы, растущей за пределами Укьу-Тааса.

Танванаки прокляла Кутанрово, а потом прокляла себя. Она не препятствовала тану-гаринафину, позволяя той щедро раздавать тольусу, ибо видела последствия: боевой дух креп, военные танцы были такими зажигательными, а песни такими громкими, что у Танванаки создавалось ощущение, будто воины любят ее больше, чем любили в свое время ее покойного отца. Учитывая, как много проектов сделать Укьу-Тааса более похожим на Укьу провалилось и с какими трудностями Танванаки постоянно сталкивалась, она не могла добровольно отказаться от этих духоподъемных сборищ, которые были одними из редких светлых моментов в ее жизни, становившейся все более неуютной. Она и сама несколько раз принимала тольусу для участия в празднике, а потом возвращалась на ложе, ведя за собой целую вереницу мужчин-танов, тоже одурманенных тольусой и готовых ее ублажить. (Вечно недовольный Тиму не только не поддерживал жену, но и словно бы намеренно выводил ее из себя, постоянно задавая дурацкие вопросы, вроде того, можно ли доверять официальным отчетам про увеличение поголовья скота или хороший урожай. В результате Танванаки напрочь отлучила его от своего тела.)

Ей следовало предвидеть, что добром это все не закончится! Жалкие плантации тольусы на лавовых отложениях на островах Руи и Дасу давали так мало ягод, что их едва хватало на нужды гаринафинов и на священные ритуалы, а потому неуместная щедрость Кутанрово выглядела подозрительно. Однако Танванаки предпочитала ни о чем не спрашивать тана, так как боялась, что ответ ей не понравится, а лишаться последнего из доступных удовольствий она не желала.

– Вот уже примерно месяца два, – неохотно продолжила Кутанрово, – как пираты стали отказываться продавать тольусу, сколько бы золота я им ни предлагала.

Танванаки поежилась. С того момента, как стало известно, что у Дара есть свои собственные боевые гаринафины, она задавалась вопросом, как удавалось Джиа и Фиро обеспечивать воспроизводство поголовья крылатых скакунов, не имея тольусы – десять лет назад Танванаки уничтожила единственную плантацию на острове Полумесяца, предварительно вывезя все ягоды в Укьу-Тааса. Теперь, когда стало очевидно, что в самом Дара тольусу не только выращивают, но и ввозят контрабандой в Укьу-Тааса, пэкьу смущало другое. Джиа и ее министры наверняка понимают, сколь велико военное значение этого растения, и приняли меры по строгому контролю за ним. Откуда же тогда у пиратов появилась возможность добывать так много дикой тольусы?

– В ожидании возобновления поставок я ввела ограничения на раздачу тольусы, – оправдывалась Кутанрово. – Однако наши успехи в отражении вторжения дара-рааки и новый мирный договор, предусматривавший увеличение дани, требовали больше празднеств. Я боюсь богов и верю им, а потому распорядилась устраивать больше…

– Хватит уже оправдываться! – рявкнула Танванаки, заскрежетав зубами. И распорядилась: – Раздать всю тольусу из военных запасов, чтобы заглушить эту вспышку безумия! Она скоро пройдет, а мы всегда сможем решить трудности с размножением гаринафинов в следующем году.

– Дело в том, что тут… – Кутанрово замялась, – тут есть… э-э-э… еще одна проблема.

И она поведала пэкьу, что как раз перед тем, как флотилии пиратов перестали поставлять дикорастущую ягоду, некая загадочная напасть поразила плантации тольусы на острове Руи. Все растения оказались покрыты каким-то белым налетом, похожим на иней. Листья стали скручиваться, цветы опадать, ягоды сморщиваться, и в считаные дни все плантации похожих на языки лавы растений погибли. На данный момент на всем Руи не осталось ни одного живого куста тольусы.

– Почему ты мне своевременно обо всем не доложила? – потребовала ответа Танванаки, испытывая нехорошее предчувствие.

В памяти у нее всплыл коварный план, который пытался воплотить в жизнь Луан Цзиа десять с лишним лет тому назад. Неужели кошмар стал явью? Без тольусы льуку обречены на гибель.

– Я думала, мы сможем пополнить запасы, посеяв семена дикой тольусы, ввезенной из Дара, – сказала Кутанрово. – Но… но они, к сожалению, не взошли.

Танванаки вскочила с места столь резко, что едва не упала, когда кровь прилила к голове.

– Как такое возможно?

– Семена не дают ростков, – промолвила Кутанрово уныло. – Я… я не знаю почему. Кое-кто из туземных рабов говорит, что плоды, наверное, специально обжарили или еще каким-то образом обработали, чтобы убить в них жизнь. Но лично я в это не верю. Что грязноногие невольники смыслят в наших священных ягодах?

«Может, это воля богов, решивших покончить с нами? – размышляла Танванаки в отчаянии. – Или это… заговор? Нет, невозможно!»

В конце концов угроза вымирания, нависшая над боевыми гаринафинами, вынудила Танванаки совершить немыслимый прежде поступок. Она обратилась к старой подруге Гозтан Рьото. Со времени поражения в битве возле острова Полумесяца тан-гаринафин находилась в опале, но в вопросах, касающихся гаринафинов или тольусы, пэкьу не могла довериться никому, кроме нее. Поэтому Гозтан вернули прежнее высокое положение, и даже Кутанрово не осмелилась против этого возражать.

Когда Гозтан ввели в курс дела, она обнадежила Танванаки:

– Еще не все потеряно. У нас ведь остались плантации тольусы на Дасу. Их немного, поскольку открытые выходы лавы на поверхность на этом острове встречаются редко, но они есть. Если мы сумеем спасти эти растения от болезни, то сможем использовать собранные ягоды, чтобы помочь страдающим от безумия воинам и преумножить поголовье гаринафинов.

Пэкьу велела Гозтан немедленно этим заняться, и тан отбыла выполнять поручение.

Дабы помешать переносу заразы на Дасу, Танванаки запретила любое сообщение между островами: по воздуху, по воде или через туннель. Намереваясь попасть на Дасу, Гозтан и ее люди искупались в обжигающе горячей воде, после чего голышом взошли на борт корабля. На середине пролива их встретило судно с Дасу, и прежде, чем перейти на него, они снова приняли ванну, чтобы не пронести на себе ни единой пылинки с острова Руи.

К счастью, плантации тольусы на Дасу избежали загадочной хвори. Вскоре Гозтан и ее команда вернулись, везя с собой все ягоды, какие удалось собрать. Но во время краткой встречи с Кутанрово всплыли новые невеселые подробности. За время отсутствия Гозтан ситуация в Крифи катастрофически ухудшилась. Столица льуку напоминала теперь скорее госпиталь, чем сердце Укьу-Тааса. Подобную картину тан наблюдала также и в других поселениях по пути через Руи.

Повсюду таны и воины дремали в шатрах в тени полуразрушенных стен, грезя о тольусе. Время от времени всеобщая летаргия прерывалась отдельными вспышками насилия. Внезапно кто-нибудь накидывался на окружающих, требуя отдать ему драгоценные ягоды. С налитыми кровью глазами, пуская пену изо рта, больные сбивались в одержимые безумием толпы и набрасывались на отряды танов и воинов, пытающихся поддерживать порядок.

– Где пэкьу? – спросила Гозтан.

Кутанрово отвела взгляд и ничего не сказала.

Гозтан вздохнула. Ей было известно, что триумф над Фиро не обрадовал Танванаки. Ведь это была не честная победа, добытая оружием, но результат угрозы жестокой расправы над беззащитными туземцами, что уничтожило последние основания верить, будто льуку пришли сюда как «освободители». Более того, Танванаки и Гозтан обе подозревали, что Джиа отозвала Фиро, ибо боялась молодого императора сильнее, чем льуку. Более позорный способ «победить» сложно было придумать.

Неудивительно, что Танванаки отказывалась смотреть в лицо реальности, признавать, насколько провальными были все ее попытки воплотить в жизнь мечту отца и достичь тех целей, которые она ставила перед собой. Укьу-Тааса нуждалось в успокаивающем ощущении присутствия власти, и пустоту, которую не смогла заполнить Танванаки, заполнили другие. Кутанрово, которой удавалось избежать безумия благодаря имеющемуся у нее как у верховной шаманки доступу к скудному запасу тольусы для религиозных нужд, объявила повальную болезнь карой богов за то, что дух льуку пришел в упадок. С целью умилостивить богов она распорядилась принести еще больше человеческих жертв. Тысяча туземных рабов были преданы смерти в ходе торжественного многодневного ритуала.

Однако это не помогло. Не наблюдалось никаких признаков того, что болезнь готова покинуть тела хворающих: они по-прежнему тяжело дышали, стонали и сгорали в лихорадке. Трупы принесенных в жертву дара свалили в кучу на месте бывшего дворца, образовав мрачное подобие срытой уже к тому времени Мингенской башни. Над разлагающимися телами кружили падальщики, смрад поднимался в небо. Повсюду тучами роились и жужжали мухи.

После ритуала жертвоприношений все стало лишь еще хуже. Пока самые вменяемые в Крифи льуку собрались, чтобы быть очевидцами убийства и отпраздновать его, случился пожар в кладовых и погребах близ плавучих пристаней, где хранились зерно и мясо, полученные в качестве дани из Дара. Был ли то умышленный поджог, или же просто какой-нибудь беспечный наро уронил факел? Этого сказать никто не мог. Когда пожар потушили, большая часть дани сгорела. Гозтан надеялась, что боги, те из них, кто присматривает за этой проклятой страной, удовлетворены сполна и на этом несчастья льуку закончатся.

До сих пор специально созданным патрулям из низших кулеков под командованием наро и танов из стана соглашателей удавалось держать запуганное местное население в состоянии покорности. (Не будучи в фаворе у Кутанрово, эти наро и таны получали меньше тольусы, чем ее сторонники, а потому оказались по большей части не подвержены безумию.) Никаких организованных восстаний рабов пока, к счастью, не было.

Но Гозтан боялась даже представить, какими окажутся последствия, стоит лишь туземцам понять, что правящая раса Укьу-Тааса находится в критическом состоянии.

– Начинайте распределять тольусу, – распорядилась Гозтан. – Пришло время очистить головы льуку от безумия и восстановить хоть какое-то подобие военного порядка.

Затем она посмотрела в сторону впечатляющего силуэта Большого шатра. Прошло много дней с тех пор, как Танванаки в последний раз выходила из своего добровольного заточения.

Тиму жался в углу маленького шатра, служившего ныне его жилищем. Он руками прикрывал от удара лицо, на котором остался бледный отпечаток ладони Танванаки.

Дьана заслонила отца собой:

– Мама, мамочка! Пожалуйста, не бей его! Что бы папа ни натворил, он сильно раскаивается!

Но Танванаки не обратила на дочь никакого внимания. Она стояла и презрительно смотрела на свернувшегося калачиком мужа. Какое жалкое зрелище! Ее левая рука, сжимающая свиток, дрожала.

– Кутанрово обнаружила это у одного из твоих стражников, когда он тайком пытался пробраться на рыбачью шаланду на побережье. Это твой почерк?

Тиму медленно отвел руки от лица и посмотрел на жену. Потом сглотнул.

– Да, – прохрипел он.

Танванаки разорвала шелковый свиток пополам с такой силой, что восковые логограммы поломались и посыпались на пол, а потом отбросила его в сторону. После чего сделала два шага вперед, оторвала кричащую Дьану от Тиму и несколько раз пнула мужа в ребра и в живот.

– Как смеешь ты плести заговоры против меня! – бушевала пэкьу. – Ты говорил, что попытаешься построить Дара, где будет место для льуку, а сам у меня за спиной приглашаешь армию своей матери прийти и перебить мой народ!

Тиму стонал и крякал, получая удары, но сопротивляться не пытался, только прикрывал лицо и голову.

– Я не строил злых умыслов против нашего народа. Это была всего лишь просьба прислать еще один груз продовольствия и одежды для Укьу-Тааса… Ой! – вскрикнул он, когда жена сломала ему ребро.

– Мама! Нет! Пожалуйста… – Дьана вырвалась из хватки Танванаки и упала на отца, защищая его своим телом. – Ты же делаешь ему больно!

– Это тайный шифр! – заорала Танванаки, взирая сверху вниз на свернувшегося в клубок Тиму. – Я знаю, как устроен твой вероломный ум. Сплошные аллюзии, игра слов и жонглирование потайными смыслами – ничто не является тем, чем кажется. На самом деле ты пытался сообщить Джиа, что мы слабы, побудить ее к вторжению!

– Но мы действительно слабы…

– Папа, не говори ничего! Перестань оправдываться…

– Вранье, все вранье! – Танванаки наклонилась и теперь кричала Тиму в лицо. – Пусть зерно и мясо уничтожены огнем, но я не получала никаких донесений о нехватке продовольствия! Мы пустили-таки корни в Укьу-Тааса. Как только Гозтан восстановит домашние посевы тольусы, все мигом наладится. Как смеешь ты ставить под сомнение нашу несравненную силу, наш несокрушимый дух…

– Вадьу, – прохрипел Тиму голосом, срывающимся от боли. – Ну что ты несешь? Только послушай сама себя… Ты хоть способна видеть настоящий мир за пределами Большого шатра? День расплаты близится, хочешь ты того или нет.

Кутанрово Ага и Гозтан Рьото пришли к пэкьу на совет. Больше в шатре никого не было.

– Ты знала? – прорычала Танванаки.

Выслушав доклад Гозтан, она почувствовала себя так, словно бы ее изо всей силы ударили под дых. Кутанрово, напротив, выглядела скучающей.

– Ну же, отвечай!

Кутанрово с вызовом наклонила голову:

– До меня давно уже доходили отрывочные сведения о том, что тольуса с лавовых плантаций, составляющая наш стратегический запас, уступает по силе действия дикорастущей тольусе, получаемой от пиратов.

Вернувшись, Гозтан немедленно распределила драгоценную тольусу с Дасу среди больных. Хотя поначалу ягоды вроде как оживили их, однако положительный эффект быстро иссяк. Напротив, они как будто обострили жажду, и, выйдя из ступора, больные становились еще более буйными, чем прежде. Теперь они с такой дикой силой набрасывались на друзей и близких, что их приходилось запирать.

– Почему ты ничего не предпринимала, получив эти сведения? – сурово осведомилась Танванаки.

– Неправда, я принимала меры! – возразила Кутанрово. – Прятала рапорты куда подальше и наказывала тех, кто осмеливался говорить о разнице между нашей и привозной тольусой.

Танванаки, не веря своим ушам, воззрилась на нее:

– Ты замалчивала донесения и скрывала от меня правду? И о чем, интересно, ты только думала?

– Вотан, давайте не будем пороть горячку и попытаемся взглянуть на все беспристрастно, – начала Кутанрово. Она не вела себя так, будто была в чем-то виновата. Наоборот, начала самоуверенно расхаживать по Большому шатру, сопровождая поток слов красноречивыми жестами. – Тольуса – это сердце духовности льуку. Пусть сама я верила, что более сильное действие дикой тольусы из собственно Дара по сравнению с ягодами, выращенными на Руи и Дасу, есть знак божественного обещания нашего расселения по всем островам, однако далеко не каждый обладает таким твердым духом и ясным умом, как я. Мне подумалось, что слухи о превосходстве тольусы из Дара над нашей способны подорвать боевой дух воинов-льуку и породить пораженческие настроения: дескать, боги благоволят местным, а потому осыпают их дарами.

Бросив короткий взгляд на Гозтан, Кутанрово продолжила:

– Подкорректировать факты было необходимо, чтобы бороться с определенной… э-э-э… предвзятостью в отношении нашего неизбежного господства над всем Дара, особенно среди танов и воинов, подвергшихся разложению под туземным влиянием. С учетом того, что вскоре мы будем полностью владеть Дара, я почла за лучшее скрыть от всех, из какого источника получаю тольусу, обладающую более мощным действием.

– Подкорректировать факты, – повторила Танванаки насмешливо. – Ну и ну! Да ты, как я погляжу, не менее ловко обращаешься со словами, чем столь презираемые тобою туземные книжники.

Прежде чем Кутанрово успела ответить, вмешалась Гозтан:

– Сдается мне, что боги не имеют ни малейшего отношения к силе тольусы с центральных островов Дара.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Танванаки.

– Тольуса, которую туземцы называют ягодами дзоми, не была известна в Дара до прибытия в эти земли пэкьу-вотана Тенрьо, – пояснила Гозтан. – Отсюда напрашивается предположение, что дикорастущая тольуса в Дара может происходить только от семян, принесенных нами из Укьу. Учитывая, как мало времени прошло, мне кажется сомнительным, чтобы на разных островах могли возникнуть различные виды растений. В конечном счете даже наша тольуса в Укьу-Тааса была получена от диких ягод, собранных на острове Полумесяца.

Лицо Танванаки посуровело. Она уже догадалась, к чему клонит Гозтан.

– Продолжай.

– Туземцы сведущи в улучшении сельскохозяйственных культур, – сказала Гозтан. – Нам же это искусство неведомо. Культивирование и селекция способны менять природу растений, о чем свидетельствуют различные сорта сорго и риса, которые выращивают местные: в каждом из сортов развито то свойство, которое требуется земледельцу. Я сравнила жалкие остатки полученной от пиратов тольусы с местными ягодами с острова Дасу. И не верю, что ввезенная тольуса вообще является дикорастущей. Она выведена человеком, причем выведена с расчетом усилить ее одурманивающее действие.

– Чепуха! – воскликнула Кутанрово. – Тольуса – это само воплощение нашего свободного духа. Как смеешь ты утверждать, что его сила могла быть укрощена, поддавшись манипуляциям дара-рааки? Это святотатство! Это чистой воды пораженчество…

– Есть и другие подтверждения того, что имело место вмешательство извне, – спокойно заявила Гозтан. – Я проследила за тем, как развивалась эпидемия загадочной болезни, поразившей плантации на Руи. Впервые недуг проявился у плавучих пристаней в Крифи, где причаливают корабли податного флота, а уже оттуда он распространился повсюду. Я допускаю, что хворь сия была завезена вместе с чужеземной тольусой, причем не случайно, а с намерением сделать нас полностью зависимыми от поставок, которые ныне прекращены.

– Скажите пожалуйста: «культивирование сельскохозяйственных культур», «селекция»! Ты говоришь прямо как туземцы, с их вечной болтовней про «возделывание почвы» и «покорение природы»! Тебе, должно быть, заняться было нечем, коли ты нашла время вникать во все эти глупости…

– Сознание человека затуманивается, и он деградирует, будучи погружен в навеянный тольусой бред и забавы ради предаваясь убийствам рабов.

– Снова святотатство! Снова пораженчество…

– Довольно! – рявкнула Танванаки.

Гозтан озвучила самый сильный из таившихся в ее сердце страхов – то, что она, не осмеливаясь признать, упорно пыталась отрицать.

«Неужели меня переиграли? Может, мне больше следовало опасаться не строптивого императора Фиро с его боевыми гаринафинами, а притворной покорности Джиа?»

– Подозрения Гозтан… резонны, – проговорила пэкьу задумчиво. – Пираты ведь не представили тебе доказательств того, что тольуса, которой они торговали, была найдена в дикой природе? И почему семена этих ягод не взошли? Чем еще, кроме человеческого вмешательства, можно объяснить столь странное обстоятельство?

Кутанрово смутилась, но на один лишь миг.

– Если – я подчеркиваю, если – выдвинутая таном Гозтан возмутительная теория заговора истинна, то тем больше у нас причин держать в тайне настоящий источник поставок тольусы. Можете себе представить, что станется с обычным наро или кулеком, когда он узнает, что приближающие его к богам священные ягоды суть продукт туземного искусства? Такое знание способно еще сильнее подорвать дух льуку и настроить воинов против наших славных традиций, привить им мысль, что обработка и порабощение земли являются приемлемыми даже для нашего гордого народа…

– «Дух льуку», «славные традиции», «гордый народ» – все это пустые слова! Взгляни уже в лицо реальности, дура! – Мир закружился перед глазами у Танванаки, кровь стучала у нее в висках.

Пэкьу должна уметь отличать правдивые истории от ложных.

– Взывать к так называемой «реальности» – это самый хитрый трюк соглашателей! – яростно возразила Кутанрово. – Это мы творим реальность, а вовсе не наоборот. Если бы великий Тенрьо Роатан придерживался столь пораженческих настроений, мы никогда не разбили бы адмирала Криту и не завоевали Укьу-Тааса. Дара-рааки превосходили нас вооружением и числом, но пэкьу-вотан твердо стоял на своем, поэтому мы…

– Хватит уже рассказывать мне про моего отца! – оборвала ее Танванаки. – Чтобы победить туземцев, он тщательно изучил их, узнав все, что только мог. Мы же отказываемся учиться у них даже ради того, чтобы выжить!

«Вообще-то, я и сама ничуть не лучше Кутанрово. Ее, по крайней мере, ослепило презрение к местным, а какое оправдание есть у меня? Я допустила, чтобы Укьу-Тааса стало зависимым от врагов: они регулярно поставляли нам продовольствие, а это неизбежно повлияло на дух льуку и на наше самоуважение. Мы жаждем того, что они нам дают.

Как смогу я посмотреть в глаза отцу, оказавшись среди облачных гаринафинов?»

Танванаки сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сейчас не время стенать и искать виновных, надо действовать.

– Твоя так называемая «корректировка фактов» едва не погубила нас. К счастью, у нас есть еще тольуса с острова Дасу, чтобы поддержать гаринафинов. Не спускайте глаз с больных, чтобы они сами себе не причиняли вреда. Давайте им больше воды, но никаких ягод. Только когда последние остатки «улучшенной» тольусы покинут их тела и они станут смирными, начинайте скармливать им понемногу чистые ягоды, если будет необходимо. Нам известно, как лечить подобное безумие, хотя в таких масштабах мы никогда еще с ним не сталкивались.

«Джиа, ты, может, и воображаешь, что покалечила нас. Но мы пустили в Дара корни, и тебе не удастся выкорчевать нас, как сорняки из своего сада».

– Теперь, когда полученное в виде дани зерно и мясо уничтожены, надо как-то пережить осень и протянуть до следующей поставки дани. Придется ввести в Укьу-Тааса систему строгого распределения продуктов. Вот вы обе этим и займетесь. И ни в коем случае нельзя потерять урожай. Мы еще можем пережить этот шторм.

– Это все пустяки и временные трудности, – беспечно заявила Кутанрово. – Вотан, не позволяй слабакам обмануть тебя…

– Продолжайте кормить местных. – Танванаки строго посмотрела на нее. – Когда столь многие наши воины слегли с безумием, нельзя допустить никаких восстаний. Это вам понятно?

Кутанрово и Гозтан одновременно кивнули.

Глава 40

Битва за Пан

Часть I

Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Премьер-министр Кого Йелу и принцесса Айя Мадзоти стремительно шли по дворцу, направляясь прямиком в личные покои императорской семьи. Во избежание задержек оба держали в руках символы своих должностей: Кого нес компас из голубого нефрита, а Айя – церемониальный бамбуковый меч, чтобы их могли узнавать издалека.

В столь поздний час большинство придворных и фрейлин спали, и караульные без слов расступались перед спешащей парой.

Но когда эти двое уже собирались миновать ворота в Стене Спокойствия, перед ними вдруг скрестилась пара мечей, лезвия которых буквально на дюйм разминулись с носом Кого Йелу.

Тот попытался остановиться, но Айя врезалась в него. Клинки последовали за повалившимся наземь министром и рассекли его мантию. Проступила кровь.

Кого Йелу неуклюже поднялся на колени. Закрывая одной рукой глаза от ярких лучей шелкокрапинных ламп, которые держали «плавники дирана», он вскинул другую, демонстрируя компас из голубого нефрита:

– У нас важное дело, требующее неотложного внимания императрицы.

Две женщины-караульные, не обращая внимания на сильный дождь, бесстрастно посмотрели на него.

– Императрицу нельзя беспокоить.

С момента исчезновения Фиро Джиа усилила меры безопасности во дворце и стала затворницей. Не только официальные собрания двора были отложены на неопределенное время, она отныне не созывала даже Тайный совет. Дворцовая стража поступила в подчинение «плавников дирана», и Ви с Шидо изменили протокол, запретив пускать кого-либо в императорские покои ночью.

Невероятная подозрительность регента стала темой для сплетен при дворе и подпитывала еще более нелепые фантазии сказителей в чайных домах.

Кого Йелу указал на затянутый тучами горизонт:

– Вы что, не слышите набат? На Пан совершено нападение!

«Плавники дирана» переглянулись, одна из женщин ткнула пальцем в Айю и заявила:

– Она вооружена.

– Это бамбуковый меч! – вскричала Айя. – Вот поглядите сами, им нельзя рубить!

Она протянула меч, чтобы «плавники дирана» могли его осмотреть.

Со времен императора Рагина дворцовый протокол запрещал кому-либо, помимо стражников, появляться внутри дворца с оружием. Единственное исключение составляла мать Айи, маршал Гин Мадзоти, которой было даровано это почетное право.

Когда маркиз Пума Йему по возвращении в Пан был помещен под домашний арест, Айю Мадзоти как старшего из военачальников, сохранивших доверие государыни, поставили во главе столичного гарнизона. Вот почему ее бумажный жезл был заменен на бамбуковый меч.

– Не имеет значения, – ответила одна из «плавников дирана». – Императрица не разрешает кому-либо входить в ее опочивальню в такое время, за исключением нас. Если у вас есть для нее сообщение, я его передам.

– Мы, вообще-то, не кто попало! – возмутилась Айя Мадзоти. – Перед вами премьер-министр Дара и генерал, обороняющий Пан! Мы пришли, чтобы переговорить с императрицей, немедленно!

Однако «плавник дирана» нисколько не смягчилась:

– Любой может оказаться убийцей.

Кого Йелу, все еще отряхивающий грязь с мантии, выглядел задумчивым.

– А как… как насчет тех юнцов, что согревают по ночам ложе императрицы? – осведомился он.

– Они раздеваются здесь и входят к ней голыми, – пояснила «плавник дирана».

– Дабы показать, что не прячут оружия, – проговорил Кого.

Женщина кивнула.

Айя старалась не смотреть на трех молодых людей, поспешно удалившихся в сопровождении «плавников дирана». Мысль о собственной наготе отвлекала и порядком смущала ее. Подобно двум младенцам, они с Кого Йелу под эскортом четырех «плавников дирана» в чем мать родила пробежали под проливным дождем через Дворцовый сад. Под ноги стекала вода, волосы прилипли к спине. Принцесса поежилась – не столько от холода, сколько от унижения.

«Можно ведь найти какой-то способ, чтобы позволить посетителям чувствовать себя более комфортно, раз уж императрица настаивает на таком… обращении. Допустим, установить вокруг каждого гостя ширмы, чтобы торчала одна голова, как у выглядывающих из норы кроликов…»

Говорил по большей части Кого Йелу, Айя была слишком смущена, чтобы брать слово.

Императрица Джиа сидела на постели. Без макияжа и соответствующих регалий, завернутая в простой шелковый халат, с задумчиво склоненной головой, она выглядела хрупкой и ранимой. В этот миг она была отнюдь не самой могущественной персоной в Дара, но обычной пожилой женщиной, одинокой и очень даже смертной.

Но это длилось недолго.

Джиа подняла взгляд, и ее глаза цвета выдержанного сливового вина встретились с глазами Айи. В этом стальном взоре не было ни слабости, ни милосердия, и девушка опять поежилась.

– Какие меры вы предприняли на данный момент? – спросила Джиа невозмутимым тоном.

Ответом ей была тишина.

Кого Йелу повернулся к Айе. Вид у него был ничуть не более презентабельным, чем у нее, но он, похоже, воспринимал свое жалкое состояние с большим достоинством. Премьер-министр многозначительно кашлянул.

– Э-э-э… Ох! – Айя не знала, куда деть руки, поэтому исполнила поклон джири, – это хотя бы позволило ей отвести взгляд от немигающих глаз императрицы. – Я отрядила к озеру Тутутика три эскадры имперских воздушных кораблей.

– Вот как? – Голос Джиа звучал по-прежнему невозмутимо. – Целых три эскадры? А тебе не кажется, что это перебор?

У Айи упало сердце.

– Маршал Мадзоти писала: «Когда численный перевес на твоей стороне, навязывай войну противнику, а когда ты слабее, то пусть противник…»

– Не надо цитировать мне Гин, – оборвала ее Джиа. – Я хочу, чтобы ты думала, а не вела войну на бумаге. Тебе не приходило в голову, что появление этих теней-кораблей так далеко от города может быть отвлекающим маневром?

– Ваше императорское величество, – вклинился Кого Йелу. – Лично мне стратегия Айи кажется верной. Сражение близ Пана вызовет панику и более крупные разрушения в столице, тогда как, встретив… э-э-э… мятежников на подступах к городу, мы значительно снизим потери. Маловероятно, что это отвлекающий маневр, ибо нам доподлинно известно, что император не располагает значительной армией…

– Доподлинно известно? – Джиа перевела ледяной взгляд с Айи на премьер-министра. – Мы теперь знаем, что Дзоми многие годы состояла в заговоре с Фиро с целью втянуть Дара в войну. Вы с Гори приняли руководство над «предусмотрительными» всего несколько месяцев назад. Вы уверены, что они рассказали вам всю правду?

– Фиро не хочет втягивать Дара в полномасштабную гражданскую войну…

– Так вы строите весь расчет на доброй воле моего сына, – сына, который теперь поднял мятеж?

– Он вполне мог взбунтоваться у берегов Руи и повести армию маршем на Пан, – сказал Кого Йелу. – Но предпочел удалиться в изгнание в одиночестве. Даже сейчас император не восстал открыто, и большинство людей считает, что он просто исчез, может быть, даже попал в плен к разбойникам…

– Думаю, ты преувеличиваешь: число людей, верящих в эту историю, не столь уж велико, – заметила Джиа.

– Тем не менее Фиро не обратился к верным ему генералам с призывом примкнуть к нему. Он зол на вас за то, что вы заключили мирный договор с льуку, но я не верю, что он хочет разрушить мир и процветание, царящие под сенью Дома Одуванчика. Его целью, похоже, являетесь только вы.

– Только я… – Голос изменил Джиа. Потом она холодно посмотрела на Кого. – Поскольку ты так хорошо знаешь мысли Фиро, то, может быть, находишься с ним в более тесной связи, чем я полагала? Хочешь устроить государственный переворот и отвести меня к нему в цепях?

Премьер-министр бухнулся на колени:

– Ваше императорское величество, я всегда честно служил народу Дара. Незаконно вырвав печать Дара из ваших рук, то есть из рук регента, назначенного императором Рагином, молодой император создаст ужасный прецедент. Это подтолкнет к бесконечным попыткам заявлять претензии на власть в будущем и разрушит наследие Куни. Клянусь памятью моего почившего старого друга, что я не поддерживаю необдуманные действия Фиро.

– Ты по-прежнему считаешь, что мир с льуку был правильным решением?

– Я верю в это всей душой, – сказал Кого.

Джиа вздохнула.

– А ты? – обратилась она к Айе.

Та тоже упала на колени:

– Мой долг – защищать Пан от врагов, как чужеземных, так и внутренних, и я готова исполнять его до последнего вздоха.

Айя Мадзоти больше всех прочих была потрясена известием, что Фиро исчез после неудавшегося вторжения на Руи и Дасу. Ей, стороннице освободительной войны, сложно было выбирать между инстинктивным желанием повиноваться Джиа, большую часть ее жизни бывшей хранительницей печати Дара, и восхищением перед человеком, который всегда был ей как родной брат.

Но пока Джиа держит в своих руках печать Дара, она остается регентом – единственным законным правителем. Мать Айи закончила свою жизнь, так и не избавившись от клейма изменницы, потому что поддерживала право Фиро наследовать престол вперед Тиму и пыталась присвоить себе полномочия, которыми не обладала. Айя не повторит ее ошибки, даже если сердце разрывается от сочувствия к несправедливо обиженному Фиро.

«Мама, я не позволю, чтобы имя Мадзоти снова олицетворяли с предательством».

Джиа вздохнула и продолжила невозмутимым тоном:

– Ты прав: Фиро нужна только моя голова. Он не захочет развязать в Дара гражданскую войну и дать льуку шанс воспользоваться воцарившимся хаосом. А еще молодому императору присуще романтическое стремление решать вопросы в прямом поединке, как предпочитал делать Гегемон… Посему он, скорее всего, предпримет стремительную, мощную атаку на Пан с небольшим, но отборным войском, с целью добраться до меня как можно скорее.

– Это означает, что ему нужно некое быстроходное и способное преодолевать преграды средство, – сказала Айя. – Иными словами, воздушные корабли.

Джиа кивнула, но было неясно, убеждена ли она в правоте собеседницы.

– Айя выслала навстречу Фиро превосходящие воздушные силы, – вступил в разговор Кого Йелу. – Вполне вероятно, что мы сумеем быстро разгромить его и взять в плен, не понеся при этом больших потерь. Император необдуманно прибег к силе в стремлении отобрать у вас трон, чего, впрочем, стоило ожидать при его воинственном характере. Я уповаю на то, что, будучи схвачен, Фиро впоследствии оценит мудрость вашего решения заключить мир с льуку и сберечь множество жизней.

– Оценит впоследствии мою мудрость… – пробормотала Джиа. А потом с горечью рассмеялась.

На пороге спальни появилась «плавник дирана»:

– Госпожа, у Стены Спокойствия собралась целая группа министров и генералов, они хотят видеть вас. Если попросить их всех раздеться, то это затянется надолго…

– Мы поступим иначе, – промолвила Джиа, вставая с кровати. – Оденьте меня. Я соберу весь двор. Если мой сын хочет прямой конфронтации, он ее получит.

Никогда еще прежде, если верить придворным историкам, официальное собрание двора в Большом зале для приемов не проводилось в столь поздний час.

Впрочем, определение «официальное» было в данном случае не совсем точным. В свете шелкокрапинных ламп – которыми принцесса Айя, дабы снизить риск возникновения пожаров, распорядилась недавно заменить в Большом зале все факелы – открывалась не слишком презентабельная картина. Министры и генералы одевались в спешке, а потому многие предстали без подобающих придворных регалий: один забыл взять символ своей должности, у другого отсутствовала часть церемониального доспеха… Некоторые спросонья даже надели мантии наизнанку.

Когда императрица Джиа заняла свое место на помосте, возвышающемся над занавешенным Троном Одуванчика, к ней потянулись с докладами две колонны растрепанных чиновников и военных.

– Воздушные корабли у берега озера Тутутика стоят на своих позициях, – отрапортовал один «предусмотрительный».

– Другие воздушные корабли замечены к северу от Пана на расстоянии десяти миль, – сообщил второй.

– Еще корабли? – выпалила Айя. – Но как такое возможно?

На этот вопрос у «предусмотрительного» ответа не было. Он лишь сказал:

– Командор Дюн из Четвертой воздушной эскадры запрашивает разрешения на атаку.

– Нет! – отрезала Айя, вспомнив о предупреждении императрицы. – Наша задача – прикрывать столицу с воздуха.

– К югу от Пана замечены многочисленные огни фейерверков, – подал голос третий «предусмотрительный». – Точное место запуска неизвестно, но, похоже, это происходит не в каком-либо городе или деревне. Командор Муту, чьи люди несут дозор у ворот Каны, запрашивает разрешения направить разведывательную партию в составе пяти их отрядов, возглавляемых сотниками.

– В разрешении отказано, – заявила Айя. Кровь отлила у нее от лица. – Нам неизвестно, не отвлекающий ли это маневр… Передайте трем направляющимся к озеру Тутутика эскадрам приказ немедленно возвращаться! Что еще?

– Беспорядки у ворот Тацзу. Там собралась толпа, люди бьют в барабаны и цимбалы, играют на кокосовых лютнях и распевают куплеты из «Женщин Дзуди».

– В такую непогоду? – усомнилась Айя.

Молодой стражник, который принес донесение, кивнул:

– А еще они кричат… кричат, что… – Стражник испуганно покосился на императрицу.

– Называют меня узурпатором, тираном и шавкой льуку, а может, и еще как-нибудь похуже, – пришла ему на помощь Джиа. – Все в порядке, не тушуйся. Ты просто посыльный.

Молодой воин с облегчением сглотнул. И добавил:

– Командир гарнизона отправил к башне отряд с приказом арестовать зачинщиков, но солдаты… э-э-э… замешкались, и толпа успела рассеяться и скрыться.

– Почему же солдаты замешкались? – спросила Айя, подчеркнув последнее слово.

– Собравшиеся использовали какой-то фокус: наполнили воздух дымом, и в нем ярко проступила гигантская фигура императора Рагина. Некоторые из солдат попадали на колени и стали молиться императору, а остальные отказались разгонять толпу. Командир гарнизона велел высечь их.

– Рисана была бы довольна своим сыном, – проговорила Джиа тихим голосом. Судя по тону, новость эта словно бы ее позабавила.

Некоторое время все молчали.

– Что еще? – осведомилась императрица.

– Густой дым и неприятный запах распространяются из нескольких складов на Рыночной площади…

– Докладывают о появлении призраков императора Рагина и императрицы Рисаны в аудиториях Императорской академии…

– Солдаты у ворот Фитовэо забаррикадировались в дозорной башне. Они утверждают, что железные поручни заряжены шелкокрапинной силой и кусаются. Командир гарнизона затребовал инженеров…

– Многочисленные члены Коллегии адвокатов стоят на коленях перед дворцом, требуя сообщить, где находится секретарь предусмотрительности Кидосу…

И так далее в том же духе…

– Ну вот, а ты говорил, что Фиро не располагает значительной армией. – Джиа с горькой усмешкой посмотрела на Кого Йелу.

Тот поклонился:

– Император весьма предприимчив.

Айя почувствовала, как когти паники скребут ее горло. Прежде доклады «предусмотрительных» никак не указывали на то, что у Фиро имеются достаточные человеческие или материальные ресурсы, чтобы напасть на Пан с разных сторон, или что столица полна протестующих. На деле все оказалось не так, как она думала. Ее план обороны рухнул.

– Со стороны Фиро очень умно призвать на помощь призрак своего отца, – проговорила Джиа почти с восхищением. – Куни всегда умел расположить к себе сердца солдат.

Кого Йелу снова поклонился:

– Военные наблюдатели на всех уровнях сохраняют преданность вам. Хотя многие молодые солдаты находятся под впечатлением боевой доблести императора, старшим командирам можно доверять. Всеобщего мятежа не будет.

– А Фиро и не нужен всеобщий мятеж. Ему вполне достаточно, чтобы солдаты замешкались, когда он покажется.

– Ренга! – Айя обрела наконец дар речи. – Немыслимо, чтобы император повел нападение на Пан со всех сторон одновременно. Это наверняка провокация. На самом деле он концентрирует силы для настоящей атаки только с одного направления.

– Допустим, – не стала спорить Джиа. – Но мы не можем высылать отряды солдат и воздушных кораблей при каждой призрачной угрозе, чтобы убедиться, насколько все серьезно. Вполне вероятно, что у Фиро действительно имеется лишь немногочисленный корпус из преданных соратников, но, окружив нас привидениями, он свел на нет наше численное преимущество. Мы не способны определить, где находятся его настоящие силы.

– Неправда, – заявила Айя, – мы можем это сделать.

«Я – дочь Луана Цзиаджи и Гин Мадзоти. Меня не переиграть».

Кого Йелу и Джиа переглянулись.

– Император тщательно изучал тактику моей матери, – пояснила Айя. – Будучи непревзойденным мастером ложных маневров и неожиданных действий, маршал Мадзоти всегда говорила, что для запутывания противника следует казаться слабым там, где ты силен, и сильным там, где ты слаб.

– Продолжай, – кивнул премьер-министр.

– На западе воздушные корабли появились раньше всего, и они продолжают держаться в отдалении. – По мере того как принцесса излагала свои доводы, голос ее становился все более уверенным. – Кроме того, дозорные сообщают, что они вообще не двигаются. Напрашивается вывод, что эти корабли представляют собой наименьшую угрозу.

– Это, без сомнения, наживка, как я и предполагала с самого начала, – заметила императрица. – Фиро намеревается таким образом выманить наши воздушные силы из Пана.

– Император хочет, чтобы именно так мы и думали, – сказала Айя. – В силу того что нападение с запада выглядит отвлекающим маневром, это и должно быть единственное истинное направление атаки.

Джиа и Кого Йелу в неуверенности переглянулись.

– Помните, как говорил император Рагин? «Изучив все расклады, все равно придется бросить кости и положиться на удачу», – заявила Айя. – Я убеждена, что Фиро находится на западе и что мы быстро покончим с ним, если сосредоточим свои силы именно там.

После коротких дебатов, в которых принимали участие остальные генералы, собрание согласилось с Айей. (Сказать по правде, никто просто не решился спорить с дочерью легендарного маршала Мадзоти, особенно после того, как она сперва процитировала свою мать, а затем и императора Рагина.)

– Я отменяю свой приказ отозвать адмирала Темурури. Отправить ей в поддержку две оставшиеся эскадры воздушных кораблей! Держаться скрытно, но действовать без промедления! – распорядилась Айя. – Мы, в свою очередь, тоже приготовим императору сюрприз!

– Проследите, чтобы Фиро не причинили вреда, – добавила императрица.

Позже той же ночью, близ озера Тутутика, к западу от Пана

Адмирал Темурури тридцать лет прослужила в воздушных силах, однако не могла припомнить битвы более странной и запутанной, не говоря уже о том, что сердце женщины терзали самые противоречивые чувства.

Непрекращающийся дождь хлестал по корпусу ее флагмана «Рана-Кида», отчего тот гудел как боевой барабан. Стоя на мостике под защищающим от ветра козырьком, адмирал напряженно вглядывалась в даль, стараясь увидеть тени неприятельских кораблей. Позади и ниже ее следовали в тесном строю все воздушные силы Пана.

В эту непогожую ночь они пролетели всего лишь несколько миль, но Темурури размышляла над тем, какой долгий путь пришлось ей проделать, чтобы оказаться здесь сейчас в качестве главнокомандующей воздушным флотом.

Она была внебрачной дочерью купеческого сына из Гана и горничной. Их с матерью вышвырнули на улицу спустя неделю после ее рождения. Главным конкурентом того купца был клан Темурури, так что имя, которое мать дала девочке, стало своеобразной местью всему семейству, на большее у бедной женщины просто духу не хватило.

Мать и дочь бродили по Гэджире, перебираясь из города в город. Они брались за все: стирали белье, мыли посуду и помогали служанкам на кухне, подряжались на сбор фруктов и поденную работу в полях, иногда просили подаяние. Когда совсем уж ничего не подворачивалось, мать собирала коренья, чтобы пожевать их и хоть как-то перебить голод. Девочка научилась ловко лазать по деревьям, пугая маму прыжками с ветки на ветку на манер обезьянки, и таскала яйца из птичьих гнезд.

Власть имущие определяют жизнь бедных. Так уж устроен мир. Они даже не мечтали об иной жизни.

– Мы приближаемся к тому месту, где был замечен вражеский флот, – шепотом доложила штурман.

– Всем стоп! – так же вполголоса распорядилась адмирал.

Действуя в скрытном режиме, воздушные корабли соблюдали светомаскировку и старались не производить шума. Не горели шелкокрапинные лампы или факелы, запрещалось даже использование сигнальных колоколов и трещоток. Приказы по кораблю передавались шепотом по цепочке. Сообщение с другими судами было бы невозможным, если бы не изобретение Темурури: между летящими в тесном строю кораблями были протянуты сигнальные линии, концы которых крепились к прикрытым кожухами трещоткам.

– Смотреть в оба! – отдала приказ адмирал. Потом, понимая, какой вопрос крутится в голове у каждого из стоящих на мостике, добавила: – Мне известно не больше вашего.

«Как вообще можно разглядеть хоть что-то в такой дождь?»

Ночные воздушные битвы в Дара случались редко. Воздушные корабли, полупрозрачные корпуса которых светились изнутри, плыли, как медузы, по чернильно-синему небу, освещенному только звездами, и превращались в легкие мишени. Поэтому, если судам приходилось выполнять боевую задачу ночью, они действовали в скрытном режиме, подобно механическому крубену под водой. Сражения сводились, как правило, к мелким стычкам, один корабль против другого. Противники кружили в темноте, действуя почти вслепую и на ощупь, на малом ходу, больше напоминая глубинных созданий, чем обитателей неба.

Большие флотилии избегали перелетов вслепую, поскольку велик был риск столкновений и поражения дружественным огнем. Но принцесса Айя Мадзоти приказала флоту из пяти эскадр скрытно выдвинуться против врага.

Ночью.

В самый разгар бури.

Странный приказ. Похоже, принцесса не понимала принципа применения воздушных кораблей, но сейчас был неподходящий момент для того, чтобы выдвинуть свои возражения.

– Вы это слышали? – шепотом спросила штурман.

– Что это такое? – осведомилась Темурури.

– Какое-то жужжание… или, скорее, стрекотание.

Офицеры на мостике затаили дыхание и прислушались. Невозможно было сказать, действительно ли они слышат что-то, кроме стука дождевых капель по оболочке из лакированного шелка, или же это им просто кажется.

– Чего вы ждете? – поинтересовалась военный наблюдатель. – Мы видели фейерверки всего полчаса назад. Враг должен быть прямо перед нами. Пора уже нарушить затемнение и залить округу светом!

– Вас ничуть не смущает, что мятежники не придают никакого значения скрытности и запускают фейерверки каждые десять минут? – Темурури старалась, чтобы в голосе ее не прозвучало презрения, но получалось не очень хорошо. – Вы не допускаете, просто как возможность, что они хотят, чтобы мы устремились вперед, словно мотыльки на огонь?

– Но… но приказ принцессы Айи…

– Как было бы хорошо, если бы императрица полагалась на настоящих, опытных военачальников, – проворчала Темурури.

Остальные офицеры на мостике согласно закивали. Подозрительность Джиа по отношению к военным вошла в пословицу. Пума Йему, вопреки всему, что он сделал на службе Дому Одуванчика, и победе, одержанной в битве возле острова Полумесяца, находился в данный момент под домашним арестом. И это был лишь недавний пример, маркиз оказался последним в длинном перечне генералов и аристократов, кого лишили власти за последние два десятка лет.

Но какой прок биться головой об стенку? К тому же если адмиралу и позволено высказывать свои мысли перед военным наблюдателем, то всех прочих офицеров за подобное могут обвинить в измене.

– Так что вы собираетесь предпринять? – спросила военный наблюдатель, побагровев. – Вы еле-еле тащитесь, спотыкаясь всю дорогу. Уважаете вы принцессу или нет, приказ есть приказ, и его следует выполнять.

– Прекратите зудеть. Дайте подумать.

Темурури закрыла глаза и вознесла молитву повелительницам Кане и Рапе.

Чтобы ее корабли не сталкивались в темноте друг с другом, Темурури выстроила их так плотно, что впередсмотрящие могли видеть соседнее судно. Подобная формация также содействовала скрытности, поскольку флотилия становилась более компактной. Но в таком строю воздушные корабли могли лететь лишь очень медленно, а это, как только что попеняла военный наблюдатель, противоречило указанию Айи «действовать со всей поспешностью». Не важно. Темурури не станет рисковать жизнями экипажей ради слепого выполнения нелепых приказов принцессы.

Приведший их сюда золотой фейерверк регулярно расцветал в небе одуванчиками, но полчаса назад вдруг прекратился: возможно, причиной был усилившийся дождь. С того времени флот летел по счислению.

«Разве можно разглядеть хоть что-то в такой ливень?»

Глаза адмирала открылись.

Сейчас от кораблей императора их отделяет, наверное, несколько сотен футов. В такой драке вслепую тот, кого застигнут врасплох, будет отдан на милость сопернику.

– Первая эскадра, подняться на двести футов. Вторая эскадра, снизиться на двести футов…

План Темурури состоял в том, чтобы расположить корабли на разных высотах и медленно двигаться вперед, словно сеть, которую набрасывают на стайку рыбок. В сполохах фейерверка было видно, что воздушных судов у противника мало. Если тут нет подвоха, то численное превосходство флота Темурури должно оказаться решающим.

Адмирал вглядывалась в темноту, и сердце ее отчаянно колотилось.

Когда завоевательные войны Мапидэрэ и последовавшие за его смертью мятежи превратили Дара в ад на земле, всем безродным и безземельным стало еще сложнее найти работу. Мародеры из числа солдат и разбойники представляли постоянную угрозу, а потому землевладельцы и арендаторы поглядывали на бродяг с подозрением. Не желая продавать себя в дом индиго, мать и дочь не нашли иного выхода, кроме как заняться воровством. Темурури была смышленой и скорой на ногу, и ей не раз доводилось, удрав от собак или рассерженных продавцов, принести теплую булочку или жареную куриную ножку матери, прячущейся в развалинах какого-нибудь храма.

Когда Гегемон разделил страну между королями карликовых государств Тиро, непрестанно враждовавшими друг с другом и из месяца в месяц повышавшими подати, для простого люда совсем не осталось надежды. За все время своей юности Темурури не могла припомнить ни одной ночи, когда ей удалось бы спокойно проспать до утра. Она здорово поднаторела в воровстве, научилась виртуозно взбираться на высокие стены и бегать по крышам, ныряя, прыгая, кружась, кувыркаясь и переворачиваясь в воздухе, и всегда возвращалась с добычей – сияющими драгоценностями, украденными из хорошо охраняемых особняков.

– Я очень беспокоюсь за тебя, – вздыхала мать. – Это слишком опасно. Когда-нибудь тебя достанет стрела или меч стражника.

– Ничуть не опаснее, чем таскать из гнезд птичьи яйца, – беспечно отмахивалась девушка, в глубине души зная, что мать права. Но что еще им оставалось делать? Много ли возможностей у простых, как трава, людей в мире, где колоссы сражаются за власть и славу?

А потом Куни Гару, король Дасу, призвал всех талантливых мужчин и женщин поступать к нему на службу. На острове Дасу была удивительная страна, где выросшая в доме индиго женщина стала маршалом и где за необычную и полезную идею, вроде использования пара от раскаленных камней для вращения гребного колеса, можно было получить сотни золотых. Даже если это были раздутые слухи, возвеличивающие очередного тщеславного и глупого короля Тиро, что им было терять? Темурури и ее мама договорились с контрабандистами и приплыли на Дасу.

Здесь мать стала прачкой во вспомогательном корпусе маршала Гин Мадзоти, а Темурури поступила в состоящие из одних лишь женщин воздушные силы. Она научилась жить и сражаться на гигантских машинах, сложных и хрупких одновременно. Ей пришлось довольствоваться армейским рационом (по крайней мере, он был питательным) и постоянно упражняться, чтобы поддерживать физическую форму и требуемый вес. Темурури брила голову наголо, чтобы не зацепиться волосами за канаты и снасти. Она привыкла работать веслом по нескольку часов кряду так, что спина, казалось, вот-вот разломится пополам, латать пропускающий газ мешок в ненастную погоду на высоте в тысячи футов над бушующим морем, перекрывать вентили и протягивать шланги под огнем, запускать боевых змеев и сбрасывать горящие масляные бомбы, не обращая внимания на творящуюся вокруг суматоху. Девушка научилась читать показания приборов и перемещать балласт, ремонтировать покрытый лаком корпус и шелковый такелаж, совершать опасные прыжки на тонкие причальные мачты, чтобы заякорить корабль и обрезать швартовы при экстренном взлете. Она забиралась на стойки, висела на лонжеронах, бегала по шатким переходным мосткам, пока судно стонало, дергалось и вертелось на ветру.

Темурури исполняла эти обязанности с радостью, потому как благодаря акробатическим навыкам, сформировавшимся в те годы, когда она промышляла воровством, превратилась в полезного члена экипажа, своей новой семьи. Вахтенные офицеры и командиры просили девушку продемонстрировать прыжки и перевороты, а товарищи восхищались ею. Капитан судна поручила Темурури обучать остальных, чтобы вся команда умела так же ловко и быстро перемещаться по кораблю, как она сама. Впервые в жизни ее умение владеть телом и двигаться в пространстве стало не отметиной стыда, но причиной гордости.

Темурури нашла свой род и свое племя.

Паутина молний расколола темноту, как если бы «Рана-Кида» вдруг оказалась внутри громадной банки Огэ. На несколько секунд все озарилось светом в резком контрасте белого и черного.

– Многочисленные неизвестные суда на северо-северо-западе! – напряженным шепотом доложила впередсмотрящая.

Темурури и сама уже успела разглядеть чужие корабли, и от этого зрелища у нее перехватило дух. То были просто невероятные штуковины: гладкие, лоснящиеся, каждая раз в десять больше «Рана-Киды».

Но адмирала не столько поразили их размеры, сколько то, как они двигались.

За время краткого проблеска света Темурури словно бы перенеслась в другой мир. Она была уже не на швыряемом бурей воздушном корабле, но где-то глубоко под водой.

Исполинские силуэты извивались над ней, покрытые серебряными чешуйками, блестящими, как зеркала. То были не машины, но живое воплощение силы и грации повелителя Тацзу. Казалось, что массивные корабли – а подходящее ли это в данном случае слово? – вовсе не имели определенной формы. Буквально на глазах они из похожих на луковицу дисков превращались в удлиненные веретена и обратно, выпускали плавники, хвосты, крылья и гребни, а потом снова втягивали их. Они извивались, выгибались, поднимались и опускались, легко скользя сквозь пространство. На миг адмиралу померещилось, что она видит перед собой крубенов, скинувших оковы смертной оболочки.

У Темурури даже сомнений не возникло, что эти корабли способны к эволюциям, немыслимым для ее собственных судов. То были не знающие соперников властелины воздушной стихии. Вообразить, что с ними можно сражаться, было безумием.

Гром рокотал в ночи, и в нем слышался хохот богов и демонов.

Такое благоговение при виде летящих кораблей она в последний раз испытывала больше десяти лет назад.

За время службы в воздушных силах Дасу Темурури неоднократно вызывалась добровольцем на самые опасные задания и никогда не пасовала перед трудностями. Но дело было вовсе не в ее бесшабашности или стремлении выслужиться. Она оберегала свой экипаж как семью.

За проявленную храбрость и самоотверженное поведение Темурури регулярно получала повышения и успешно продвигалась по служебной лестнице: командир отделения, вахтенный старшина, начальник палубной команды, помощник капитана. На исходе войны Хризантемы и Одуванчика она уже командовала судном.

В день вступления Темурури в должность король Куни лично поднес ей короткий ритуальный меч из бронзы, который носили все капитаны воздушных кораблей как символ своего ранга. Она смотрела на лицо этого человека, которое впервые видела так близко, хотя и хорошо знала его по выступлениям перед армией, и не представляла, что сказать.

Внезапно Куни поклонился ей.

Потрясенная, Темурури неуклюже изобразила джири, непривычная к церемониальным доспехам, которые никогда не носили в воздухе, и не зная, куда деть руки.

– Гин говорит, что ты отважный и талантливый командир, – промолвил король Куни. – А Рисана заметила, что ты с бо`льшим изяществом передвигаешься по раскачивающимся элементам воздушного корабля, чем она по сцене. Для меня честь, что ты сражаешься на моей стороне.

Донельзя смутившись, женщина пробормотала нечто нечленораздельное, чего и сама не поняла.

– О чем ты сильнее всего мечтаешь? – спросил король.

Темурури терялась в догадках, какого ответа от нее ждут. Что следует сказать в такой ситуации? Что она грезит о том, чтобы служить ему до последнего вздоха? Хочет стать адмиралом флота, командовать дюжинами кораблей под знаменем Дасу, на котором иссиня-черный крубен выныривает на поверхность красного моря? Желает получить однажды титул герцогини или маркизы, а вместе с ним еще и поместье, которое передаст детям и внукам, обеспечив грядущим поколениям потомков богатство и почет?

– О том, чтобы не сражаться вовсе, – выпалила Темурури. – Видеть служащих со мной сестер целыми и невредимыми, живущими в достатке и безвестности. Видеть, как мои дети зарабатывают себе на хлеб честным трудом, вспахивая землю плугом или вырезая писчим ножом логограммы ано, а не целятся стрелой в другое бьющееся сердце и не лазают по стенам и крышам, чтобы украсть еду и набить пустой желудок.

Темурури сомневалась, что подобный ответ могла бы дать маршал Мадзоти, и, разумеется, король едва ли ожидал услышать от нее такие слова. Но она не маршал, да и кривить душой не хотелось.

– Это, быть может, самая труднодостижимая, но и самая благородная мечта из всех, – промолвил Куни.

Подобное заявление до глубины души поразило Темурури, и она вдруг почувствовала, что в глазах защипало, хотя никакого повода плакать вроде бы не было.

– Я не великий воин и не искусный полководец, – продолжил король. – Но накануне церемонии внимательно изучил твой послужной список. Много раз ты щедро делилась наградой за успех с товарищами, а вину за неудачи всегда брала на себя. Ты никогда не уклонялась от схватки, но и не стремилась увенчать себя ярким плащом воителя, заляпанным кровью тех, кто следует за ним. Ты сражалась не ради личной славы, но из любви к своим товарищам. Я склоняюсь сейчас перед тобой не для того, чтобы польстить твоим немалым талантам, но в признание величия твоего духа. Никогда не забывай о своей мечте. В равной степени важно знать, как ради чего, так и во избежание чего мы сражаемся.

Прежде, издали наблюдая за королем, Темурури смотрела на него с восхищением, но едва ли с любовью. Благодаря этому человеку ее мать, ее товарищи и она сама получили средства для жизни и возможность отличиться. Но в тот миг, когда один из величайших государей Дара воздал ей почести, о которых она и не помышляла, Темурури поняла, что Куни предоставил ей и ее соратникам нечто гораздо большее – шанс ощутить себя частью нового народа и заново обустроить Острова, сражаться за собственное будущее, встать в полный рост и заставить важных господ слышать их голоса, а не лежать покорно, как трава, попираемая безжалостной стопой.

После гибели Гегемона и наступления мира, воцарившегося с основанием династии Одуванчика, многие воевавшие за Куни Гару мужчины и женщины оставили службу. Темурури с матерью вернулись в Гэджиру, во владения королевы Гин Мадзоти. Там они на пожалованную Темурури пенсию купили большую ферму. Она вышла замуж за мужчину, принявшего ее имя и обращавшегося с ее матерью как со своей. У них появились дети, и ее радовало, что они растут, окруженные любовью и заботой. Темурури была бы рада провести отпущенные ей годы в покое и безвестности, потому что навидалась столько смертей и проявлений насилия, что этого хватило бы не на одну жизнь.

Но с приходом льуку все снова изменилось. Объятая ужасом империя Дара готовилась к войне. Маршал Мадзоти, которую освободили из тюрьмы, так однако и не сняв с нее клеймо предательницы – Темурури не переставала сожалеть, что имя Гин оказалось запятнанным по причине ее чрезмерных амбиций, – обратилась к ветеранам войны Хризантемы и Одуванчика с призывом снова взяться за оружие и выступить против кажущегося непобедимым врага. Темурури с мужем долго спорили, но в конце концов она решила, что не может оставить детей. Война – удел молодых и глупых, тех, кому нечего терять.

Но потом мать пришла к ней и сказала, что она должна сражаться.

– А как же ты? Как Фи, Наги-тика и Луна-тика?

– С нами все будет хорошо, – заверила мать. Давненько уже Темурури не слышала в ее голосе такой твердости. – Однажды император Рагин поклонился тебе. Ты помнишь об этом?

Она пристыженно опустила голову. Разве можно такое забыть?

– Но у нас нет подъемного газа, нет способа одолеть огнедышащих чудовищ и…

– Император Рагин мог спастись, – перебила ее мать. – Но он добровольно сошел с воздушного корабля, чтобы разделить судьбу своих подданных. Сейчас он томится в плену у льуку, а те изо всех сил стараются разрушить все им созданное. Я простая женщина и не притворяюсь, будто знаю толк в трудах моралистов. Но я помню, как маршал Мадзоти цитировала Кона Фиджи, который говорил, что подданные должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту.

«Дело не в таланте, – мысленно возразила ей Темурури. – Куни заглянул в мое сердце, увидев там то, о чем я только мечтала. А потом попросил меня никогда не забывать эту мечту».

И она оставила мать, детей и мужа и записалась добровольцем к маршалу Гин Мадзоти, в ее армию обреченных.

Темурури испытала потрясение, увидев новые имперские воздушные корабли. Лишенные подъемного газа с горы Киджи, они наполнялись новым газом, получаемым от перегнивающего навоза. И оснащались новейшим шелкокрапинным оружием: сложным, хрупким и смертоносным – как человеческое сердце. Суда эти обладали способностью трансформироваться, сцепляться друг с другом, образуя летающие крепости, которые смогут сдержать напор льуку и сохранить красоту Дара.

Но дело было не только в машинах: глаза у Темурури защипало при виде управлявших ими людей. Столь многие из ее товарищей, старых и новых, решили сражаться не потому, что искали славы: просто для них невыносимо было оставаться в стороне и не внести свою лепту в общее дело.

Во время битвы в заливе Затин она командовала имперским воздушным кораблем «Сила Близнецов». Темурури и ее команда сражались храбро, сбив немало гаринафинов. А когда в результате предательства Ноды Ми их корабль превратился в пылающие обломки, Темурури до самого конца оставалась на посту, отказавшись покинуть судно после того, как приказала экипажу сделать это.

Горящий остов врезался в город-корабль льуку, и ей каким-то чудом удалось не разбиться. Темурури спасли, хотя левую руку, обгоревшую и покалеченную, пришлось ампутировать.

Она сожалела только о том, что не сумела принести больше пользы.

– Прожекторы! – выкрикнула Темурури. – Всем занять боевые посты! Приготовиться к маневру уклонения!

Теперь они находились почти над флотом противника, и таиться дальше не имело смысла.

Из переговорных труб доносились отрывистые приказы, сигнальные колокола и трещотки добавляли шума. Команды разбегались по балкам и переходам. Ожили шелкокрапинные факелы, их сфокусированный зеркалами свет острыми лучами пронизывал ненастную тьму. У бойниц, пригнувшись, стояли лучники, готовые к бою. Расчеты арбалетов заняли места у станин, готовые налечь на лебедку и натянуть тугую тетиву.

Яркие лучи нашли цель и сомкнулись на поблескивающих волнистых силуэтах кораблей мятежного императора, чужеродная красота которых очень гармонировала с бушующей вокруг бурей.

Смятение, с самого начала охватившее сердце Темурури, до сих пор не развеялось.

За время своего регентства Джиа успела обидеть многих из тех, кто служил в вооруженных силах Дара. Жалованье не увеличивали, а порой и урезали; введение института наблюдателей, ясно свидетельствующее о недоверии императрицы к кадровым военным, вызывало всеобщее негодование. Поняв, что сражений против льуку не предвидится, ветераны, по крайней мере те из них, кто служил не только ради денег, в массовом порядке подавали в отставку.

Темурури осталась в армии из чувства долга. Она была уверена, что льуку нападут снова, и ей ненавистна была мысль, что молодые солдаты пойдут в бой против этих кровожадных волков с севера, не опираясь на опыт ветеранов, купленный ценой крови и увечий. Темурури не сдавалась, из года в год она обучала экипажи, навещая детей и мужа только во время праздников и отпусков.

Когда Фиро заставил наконец Джиа вступить в войну, сердце Темурури возликовало. Многие воздухоплаватели из числа тех, кого она обучала, пошли к нему добровольцами. Молодой император в очень многих отношениях был точной копией своего покойного отца. Понимающий, харизматичный правитель, он посвятил свою жизнь борьбе с льуку и освобождению островов Руи и Дасу. Почти лишенный материальных и человеческих ресурсов, он все-таки сумел сколотить армию вторжения, одержавшую невероятную победу близ острова Полумесяца.

Ах, как же сокрушалась потом Темурури: она не просто скорбела по всем не вернувшимся домой воздухоплавателям, по всем отважным патриотам, чьи тела никогда не обретут последний приют в своих родных деревнях. Мечта молодого императора, бывшая также и ее мечтой, оказалась разбита вдребезги, когда до конечной цели уже оставалось рукой подать. И сделал это не враг, но сама императрица-регент.

– Но они не… не атакуют, – пролепетала, запинаясь, военный наблюдатель. – А просто… просто летят.

Да, это была правда. И как они летели! Темурури завороженно наблюдала за тем, как лучи прожекторов силились не выпустить из перекрестья стремительно перемещающиеся вражеские корабли. Их чешуйчатые корпуса казались сделанными из жидкого металла, неизвестного в подлунном мире. Суда эти не столько летели, сколько текли. В один миг корабли мятежников представляли собой неровные сферы, нависающие над имперским флотом, подобно съежившимся лунам, а уже в следующий превращались в длинных змей, уносящихся прочь, словно скакуны мифического племени бессмертных. Темурури не могла различить ни одной конструкции, напоминавшей гондолы, казематы с бойницами или оружейные площадки. Она не видела ничего похожего на весла, паруса, лопасти, струи пламени или потоки газа. Эти суда не использовали ни один из известных ей принципов инженерного устройства.

Первое ее впечатление подтвердилось. То были крубены из другого мира, собравшиеся перед стайкой пучеглазых морских окуней. Темурури радовалась возможности узреть столь невероятные машины, но одновременно и огорчалась, поскольку это произошло при столь печальных обстоятельствах.

«Что же мне предпринять?»

При всем настойчиво выказываемом императрицей Джиа недоверии к боевым офицерам, Темурури искренне восхищалась ею. Джиа была весьма толковой правительницей, сумевшей восстановить экономику Дара после испытаний в войне с льуку. Она бережно относилась к наследию императора Рагина. Ее настойчивое стремление к миру, вызывавшее много критики и насмешек, находило понимание у Темурури, чьей заветной мечтой было не сражаться вовсе.

Что ни говори, но любая война – это путь к смерти и страданиям. Адмирал негодовала на моралистов, протестующих против реформ императрицы, благодаря которым ответственные должности теперь занимали те, кто сумел сдать имперские экзамены, вне зависимости от связей и родословной. Эти реформы превратили бюрократию из сборища держателей мелких поместий, руководствующихся некими не слишком внятными традициями, привилегиями и круговой порукой, в хорошо отлаженную и смазанную машину, работающую в рамках четко сформулированного закона при помощи тщательно сбалансированной системы поощрений. Темурури не было дела до слухов о склонности Джиа к интригам или о ее многочисленных любовниках: насколько она могла судить, императрица никогда не позволяла своим личным слабостям влиять на политическую жизнь. И Темурури искренне верила в то, что ее долг – сражаться за эту сжимающую печать Дара твердую руку, против любого восстания и мятежа, против всех, кто захочет ввергнуть Острова во мрак беззакония.

Но разве дело императора Монадэту не было таким же справедливым, а его намерения – столь же похвальными? Он был любимым сыном императора Рагина, лишенным законного права на престол по вине тетушки-матери. Отомстить за гибель его отца, разбить ненавистных льуку и освободить народ северных островов от жестоких поработителей означало исполнить наказ правителя, которого Темурури ставила превыше всех на свете. Несправедливость заключенного императрицей Джиа унизительного мира с льуку ранила ее до глубины души. Мысль о том, чтобы сражаться против человека, желающего избавить страждущих под ярмом, была ей ненавистна.

Как же сделать правильный выбор? Кто из этих двоих более верен наследию Куни Гару, который однажды поклонился Темурури, призывая, чтобы она помнила, ради чего и во избежание чего стоит сражаться?

– Адмирал, какие будут приказания? – спросила военный наблюдатель, выводя ее из задумчивости. – Команда в тревоге и замешательстве. Нам следует исполнять свой долг.

Темурури тяжело вздохнула. Нервы у всех членов экипажа «Рана-Киды» были слишком натянуты, чтобы она могла предаваться мукам выбора. С каждой секундой вероятность несчастного случая возрастала, пусть даже пока корабли императора просто летели, не нападая.

Ей следует определиться, как действовать.

– Ничего не предпринимать! Полная остановка. Передайте команде: пусть все просто остаются на своих местах. Не стрелять и не пытаться брать вражеские суда на абордаж.

– Адмирал, вынуждена вам напомнить, что наша задача – найти мятежников, напасть на них и стремительно разгромить, – проговорила военный наблюдатель с ноткой предупреждения в голосе. – Трон Одуванчика не потерпит колебаний в преданности.

– Я прекрасно это осознаю, – ответила ей Темурури. – Однако позвольте и мне, в свою очередь, напомнить, что полученный нами приказ включает также запрет причинять какой-либо вред императору, на которого мятежники могли воздействовать обманом или силой.

– Но не можем же мы вообще ничего не делать!

– Я этого не говорила. Мы все будем… петь.

– Петь?! – Военный наблюдатель и все офицеры на мостике удивленно уставились на Темурури.

– Мы все будем петь, – решительно повторила адмирал. И первая затянула:

– Неужели я вижу падающий в долине снег? Или это дождь умывает лица детей? О моя скорбь, как сильна моя скорбь!

Один за другим офицеры присоединялись к хору. По мере того как приказ передавался по переговорным трубам экипажу корабля, а при помощи световых сигналов и всему флоту, пение становилось громче и громче.

Военный наблюдатель обвела товарищей взглядом, помедлила и наконец тоже запела вместе с ними:

– Нет, не снег покрывает долину. Нет, не дождь умывает лица детей. О моя скорбь, как сильна моя скорбь! Это воины, павшие, точно осыпающиеся лепестки хризантем. Мой сын, о мой сын, он не вернется домой после сражения…[5]

Все в Дара знали, что в свое время эта древняя народная песня Кокру, исполненная женщинами из вспомогательных войск Куни Гару, поколебала решимость армии Маты Цзинду сражаться на последнем рубеже обороны под Рана-Кидой.

Но вряд хоть кто-то догадывался, что эта самая песня, затянутая одиноким моряком на флагмане императора Монадэту, напомнила Фиро Гару о мудрости его матери и удержала молодого императора от того, чтобы начать вторжение, которое унесло бы жизни сотен и тысяч обитателей Неосвобожденного Дара.

Поющие голоса авиаторов имперского флота пробивались через ненастную ночь, атакуя движущиеся туда-сюда, извивающиеся, меняющие форму воздушные корабли мятежников.

Темурури уповала на то, что эта песня снова поможет спасти жизни людей. Мятежники императора и имперские солдаты – это братья и сестры. Как может сын поднять оружие против своей тетушки-матери? Разве регент способна пойти войной на молодого суверена, которого она обязана обучать и защищать? Это одинаково неправильно с точки зрения Кона Фиджи и неграмотного крестьянина. Ведь сие противоестественное деяние лишь порадует врагов Дара и огорчит дух почивших императора Рагина и маршала Мадзоти.

Но корабли мятежников продолжали маневрировать в воздухе, как если бы их команды не состояли из сыновей и дочерей Дара, как если бы император Монадэту, в отличие от Гегемона, залепил воском уши повстанцев, последовавших за ним.

Темурури захлестнуло разочарование. Тьма в душе была чернее, чем небо в беззвездную ночь. Выходит, им все-таки предстоит напрасное кровопролитие, как во времена бессмысленных войн между королями Тиро.

Внезапно Темурури услышала жужжание… Хотя нет, скорее, это походило на стрекотание.

«Должно быть, именно этот звук и уловила штурман прежде».

И тут пришло осознание, одновременно пугающее и таящее в себе надежду.

– Носовые стрелки, дать залп по ближайшему вражескому кораблю! – скомандовала адмирал.

Колокола и трещотки передали приказ на боевые площадки. Напряженно наклонившись вперед, Темурури смотрела, как огненные полосы пересекают пространство между «Рана-Кидой» и странной, бурлящей и мерцающей массой по левому борту. Она сжала кулак, не зная, что именно надеется увидеть: как стрелы бессильно отскакивают от обшивки или как корпус поглощает пламя.

Летящие звезды погрузились в жидкий металл и мгновенно исчезли, словно бы их и не существовало вовсе.

– Носовые арбалетные остановки, пли! – рявкнула адмирал.

Четыре арбалетных расчета на нижней палубе гондолы уже натянули до предела тетивы. Длинные болты с толстыми бамбуковыми древками и наконечниками из тысячекратно выкованной стали легли на пусковые ложа, после чего с громким теньканьем, исходившим от тетивы, устремились к странным кораблям.

Серебристая кожа воздушных судов поглотила болты без всяких видимых повреждений. Не было ни шипения газа из разорванных мешков, ни ослепительной вспышки заряда, приведенного в действие шелкокрапинным взрывателем. Болты просто исчезли, как если бы упали в воду.

Корабли мятежников продолжали парить в небе и менять форму, абсолютно равнодушные к укусам противника.

На мостике «Рана-Киды» стало как-то зябко. На лице у каждого из членов экипажа явственно проступил испуг. Уж не облачены ли корабли императора в доспехи самого Фитовэо, непроницаемые для оружия смертных?

Однако адмирал никакого страха не выказала. На лице ее застыло загадочное выражение – нечто среднее между безумием и верой.

– Задействовать все весла! – распорядилась Темурури. – Курс на столкновение!

Похоже, военный наблюдатель хотела что-то возразить, но потом поджала губы и кивнула. Вахтенный офицер выкрикнула команду в переговорную трубу. Штурман и гребцы подтвердили получение приказа. Медленно набирая скорость, «Рана-Кида» двинулась к неприятелю.

– Приготовиться к столкновению! – завопила военный наблюдатель, и все на мостике ухватились за поручни или подвешенные ременные петли.

Все, кроме Темурури. Она стояла, расставив ноги, единственная рука уперта в бок, на лице застыло какое-то сверхъестественное спокойствие.

«Рана-Кида» врезалась в громадный корабль мятежников, по-прежнему извивающийся и вращающийся, словно живой смерч. Как спокойная поверхность пруда расступается перед волнорезом гоночной лодки, так и светящаяся кожа разошлась перед тупым носом имперского воздушного судна.

Что-то громко защелкало, ударяясь о корпус «Рана-Киды», словно судно плыло через облако с градинами или как если бы жемчуг сыпался на сандаловый поднос.

Темурури напряженно вглядывалась через ветровое стекло. Дюжины, сотни крошечных серебристых крылышек бились о него, закрывая обзор.

Адмирал испытала облегчение, а потом и радость. Теперь ей все стало ясно.

– Это… это не корабль! – вскричала военный наблюдатель.

Темурури рассмеялась. Ее догадка оказалась верной.

Трещинки паутинкой побежали по ветровому стеклу.

– Ложись! – крикнула Темурури и сама упала на пол.

Стекло раскололось, и серебристые тени, каждая величиной с птицу, впорхнули внутрь. Они ринулись на мостик, как летучие мыши в пещеру, и офицеры бросились от них врассыпную. Военный наблюдатель, оправившись первой, осторожно поднялась на колени и поймала одну из «летучих мышей», после чего передала ее Темурури.

То была крохотная машина из бамбука и шелка, покрытая серебристой краской, с привязанными к хвосту шелковыми лентами и гибкими тростинками. У нее не имелось ни острого как бритва клюва, ни брызжущей кислотой груши, ни начиненной порохом бомбы. Механическая птица оказалась совершенно безоружной.

Офицеры на мостике стали поднимать вышедшие из строя орнитоптеры и с восхищением разглядывать их, а миниатюрные крылышки продолжали между тем без устали махать.

– Запустить сигнальные ракеты! – скомандовала Темурури. Она вскинула перед собой руку, не только затем, чтобы прикрыть лицо от мечущихся по мостику механических птиц, но и с целью спрятать широкую улыбку. – Императора тут нет.

Тиро-Козо, больше года тому назад

– Какой смысл обучать орнитоптеров летать стаей, будто птицы? – раздраженно осведомился Фиро.

Облако из орнитоптеров роилось над двором в центре комплекса мастерских. Перемещаясь из одного конца открытого пространства в другой и обратно, рой менял форму: он походил то на размытый плоский диск, то на плотный шар, а иногда на длинный изгибающийся пояс. Это напоминало Фиро стайку скворцов, порхающих в сумерках.

– Ренга, неужели вам даже чуточку не интересно, как это устроено? – спросила Рати, загадочно улыбаясь. – Что, если я скажу, что не обучала все эти орнитоптеры лететь по одному и тому же маршруту? На самом деле пробковые цилиндры с инструкцией внутри каждого из них пытаются только удержать искусственных птиц на лету, по большей части сохраняя одно и то же положение.

Фиро смягчился:

– Что ж, ты и впрямь заинтриговала меня. Ладно, объясняй.

– Мне всегда были интересны птичьи стаи и та смышленость, какую пернатые при этом выказывают. Как способны тысячи отдельных созданий, собравшись вместе, координировать свой полет так, будто это единый организм? Можете вообразить сотни воздушных кораблей, сбившихся в кучу плотно, как птицы в стае?

Фиро поморщился, представив, сколько столкновений наверняка случилось бы, попытайся люди выполнить подобный маневр.

– А вот птицы, куда как уступая умом капитанам воздушных судов, проделывают это без труда, – продолжила Рати.

– Так в чем же их секрет? – спросил Фиро.

– Я не знаю точно, как птицы делают это, но подозреваю, что они подобны солдатам, марширующим в строю. Каждый отдельный солдат в ряду не задумывается об общей картине, о действиях всей формации в целом. От него требуется лишь равнять шаг по идущему впереди, двигаться не слишком быстро и не слишком медленно и не врезаться в тех, кто идет слева и справа. Все, что нужно каждому солдату или птице, – это ориентироваться на соседей.

– Допустим. И что это тебе дает?

– Очень многое. Я снабдила механических птиц усиками из тростника и соединила между собой короткими шнурками. Затем записала для них инструкцию оставаться в воздухе и держаться на месте. Если птица врезается в соседку или если шнурок натягивается, гироскопический стабилизатор сам выравнивает ее положение. Таким образом, хотя движение каждой механической птицы, по существу, хаотично, в стае они действуют так, как будто управляются коллективной волей.

– Но как мы можем применить сие на практике? – задал очередной вопрос Фиро. – Выглядит впечатляюще, но усики и ленточки ограничивают вооружение, которое птицы способны нести. Подобная связанная стая окажется вовсе не такой полезной против льуку, как орнитоптеры, каждый из которых обучен вести атаку на цель. Согласен, это забавно, но не более того.

Рати Йера пожала плечами:

– Не все обязательно должно быть полезно, ренга. Иногда достаточно что-то построить только потому, что это весело.

Долгое время после этого они вдвоем глазели на стаю у них над головами: та меняла направление полета и форму строя, перемещалась в лучах яркого солнца, как некое блестящее, постоянно преображающееся существо.

– Акула!

– Медуза!

– Слон!

– Воздушный корабль!

Глава 41

Воссоединение

Татен-рио-алвово, одиннадцатый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

Последний зеленый ячмень был сжат, промолот и провеян. Зерновым предстояло обратиться как в пиво, так и в муку. Мука, обжаренная и смешанная с густым супом из молока небольшого стада муфлонов, станет полезной и питательной пищей на продолжении долгой зимы. С учетом изрядного запаса сушеного и вяленого мяса дичи, поселение на краю Курганов хорошо подготовилось к зимовке.

Позаботились даже о гаринафинах. Стебли ячменя служили огнедышащим зверям не только пищей, но и подстилкой. Обеспеченные сеном, накошенным в пышных лугах в долинах между курганами, сушеными ягодами и фруктами, ячменным зерном и дикой тольусой с окраин солончаков, новые крылатые члены безымянного племени должны были перенести холода не хуже людей.

– Иногда я никак не могу поверить, что это не сон, – промолвила Тэра, утерев пот со лба и опершись на костяной пестик почти с нее ростом, которым она размалывала ячменные зерна в муку.

Все вокруг – льуку, агоны, дара, ледовые племена – давно уже стали земледельцами и нисколько не сетовали на свою участь.

– Я так горжусь вами, – обратилась она к сыновьям, работающим рядом. К гордости в ее голосе примешивалась нотка печали: трагедия поселения в долине Кири никогда не забудется. – Вам удалось то, чего не смогла сделать я.

Танто уловил противоречивые чувства, скрытые за этой простой фразой.

– Родители начинают мечтать детей, мама, – сказал он. – А со временем дети мечтают своих родителей.

Это прозвучало довольно странно, поскольку Танто недостаточно хорошо владел языком дара, но мальчик искренне стремился порадовать мать, пытаясь процитировать старинную пословицу. В те дни он старался как можно чаще говорить на ее родном языке. Стоящий рядом Рокири, знавший дара еще хуже, поднял один из висевших у него на шее амулетов, выказывая молчаливую поддержку словам брата.

Амулет представлял собой логограмму «мутагэ», которая была сложена из костяных фрагментов, скрепленных клеем из охры. Танто и Рокири носили несколько подобных талисманов, как и все дети в поселке. Маленькие пэкьу-тааса стали изготавливать их ради утешения, когда скучали по матери, точно так же как во время приступов грусти по отцу шли упражняться на маленьких боевых палицах. Но со временем игра обрела самостоятельную значимость, превратившись в искусство, посредством которого мальчики выражали свои страхи и надежды. Истощив запас известных им логограмм, они стали изобретать новые. Так, «сердце» и «дыра» означали «я скучаю по тебе»; «крубен», заключенный с двух сторон в «ветер» и «огонь», – «гаринафина»; четыре сублогограммы «волосы», подпирающие «собаку», – «жутковолка»; а «кости», чередующиеся с символами «воздух» и «рот», – «арукуро токуа», живое, дышащее создание из костей.

Хотя новые костяные логограммы были созданы по принципам, позаимствованным из классического ано, они принадлежали новому языку, родному для степи и созвучному ее ритмам. Другие дети, перенявшие это искусство у Танто и Рокири, дали костяным логограммам название арукуро сана, то есть «говорящие кости».

Тэра опустилась на колени и пылко, с горечью в сердце, прижала детей к себе, не обращая внимания на то, что острые края арукуро сана впиваются ей в лицо.

Какие слова способны выразить в полной мере радость встречи давно не видевшихся друзей или разлученных судьбой родственников? Какой стихотворный размер может передать смех Тэры, обнявшей сыновей, или плач Кунило-тики и Джиана-тики, поцеловавших вновь обретенную мать и узнавших о смерти отца? Какая песня сумеет вместить чувства Сатаари, оплакивающей Адьулек, Голос Пра-Матери, которую она также любила как родную бабушку? Какой танец воздаст справедливость крепости объятий, в которые заключили друг друга Годзофин и Налу, отказываясь разжимать их? Какие слова-шрамы могут запечатлеть бессвязные звуки, вырывавшиеся из горла людей, и бурные эмоции, переполнявшие их сердца, когда Радзутана, Тооф, Сами, Типо и другие пораженно воззрились друг на друга?

Не будучи в силах описать все это, мы лучше проплывем по потоку времени вперед, к тому моменту, когда страсти улеглись и к нашим героям вернулся здравый рассудок.

На смену возгласам радостного недоверия и благодарственным молитвам пришли рассказы.

Много вечеров потребовалось Тэре, чтобы поведать о подвигах погибших, о жертвах и победах, ошибках и предательствах, открытиях и загадках.

– Я это знал! – воскликнул Танто. – Мама, ты вернула оружие конца Пятой эпохи! Я искал его!

– Ты воистину мой сын, – промолвила Тэра с улыбкой и достала чертежи ходячих арукуро токуа, чтобы показать их своему мальчику.

Немало дней понадобилось Сатаари и Радзутане, чтобы познакомить новичков с бытом и укладом их поселения.

После вылазки Танто в самое сердце Курганов Радзутана экспериментировал с найденными там семенами и отобрал несколько разновидностей растений, подходящих для культивирования. Он давал им названия по аналогии с растениями Дара. Например, каменное таро: твердый клубень, съедобный только после долгого вымачивания и термической обработки. Или зеленый ячмень: зерновая культура, очень похожая на обычный ячмень, но только с синевато-зеленой оболочкой. Был также овощ, который Радзутана назвал латук Рапы: листья сворачивались в плотный кокон и бесконечно хранили свежесть, если держать его в холоде. Сатаари, в свою очередь, давала растениям агонские имена, сожалея, что не знает, как окрестили их Кикисаво и Афир.

Убедившись благодаря росписям в гробнице в том, что легендарные герои степняков тоже не гнушались земледелия, она теперь всячески помогала Радзутане, поддерживая его в стремлении расширить поля вокруг поселка. Ну а ребятишки, в которых предубеждение к крестьянскому труду еще не укоренилось, как в их предках, увлеченно занялись сельским хозяйством.

– Поля и раньше давали нам вполне достаточно пищи, чтобы прокормить подрастающих детей. Особенно если учесть, что охота и собирательство служили для нас хорошим подспорьем, – с явным удовлетворением заявил Радзутана собравшемуся у пылающего костра отряду. – Ну а в этом году урожай так хорош, что мы способны обеспечить едой всех вас, без нужды урезать рационы.

Со времени первого похода в Курганы Сатаари и Радзутана еще не раз наведывались туда, чтобы собирать семена и изучать древний сельскохозяйственный инвентарь. С каждой новой вылазкой сила наложенного на это место запрета слабела для Сатаари, к тому же ее влекло сюда острое любопытство узнать, как жили некогда обитавшие здесь люди.

– Если Кикисаво, Афир и их народ были земледельцами, то как и почему они превратились потом в агонов и льуку, обитателей степи? – спросила Сатаари. И обескураженно покачала головой. – Я много раз разглядывала рисунки, но так и не нашла ответа. Вот если бы голоса наших предков могли заговорить вновь!

Оставив до поры столь неразрешимые загадки, отряд Тэры укладывался спать на теплую землю вокруг костра. Здесь, на запретной территории, они были в безопасности как от стихии, так и от преследователей. Желание Соулийян исполнилось. Враждующие племена льуку и агонов были очень далеко, их жестокая одержимость не могла проникнуть в этот пузырь безмятежного спокойствия, расположенный вроде бы и в степи, но в то же время вне оной.

По настоянию Тэры из поселка стали выходить небольшие отряды воинов, отправлявшиеся на окраины обширных солончаковых равнин. Их задачей было не устраивать набеги, но собирать группы беглецов, приходивших в солончаки умирать.

В условиях бушевавшей повсюду вражды между агонами и льуку те, кто не желали воевать, иногда почитали за лучшее сгинуть в бесприютной степи, чем дожидаться, пока их обратят в рабство или убьют. И не важно, принадлежали эти беглецы к льуку, агонам или танто-льу-наро: Тэра всем без исключения обещала защиту и кров на время суровой зимы.

Правда, многие ее соратники возражали против этого.

– Да, мы сами пока что отлично справляемся, – говорил Годзофин. – Но наши кладовые не безразмерны. С какой стати нам беспокоиться об этих людях, которые нам не родичи и не друзья и которые никогда не станут воевать за нас?

– Как мы вообще можем доверять этим бродягам? – возмущался Тооф. – Стоит им отъестся, и они могут выдать нас льуку или агонам, чтобы получить титул танов-тигров.

– Или же, поддавшись амбициям и ненависти, они захотят повелевать земледельцами, как льуку, явившиеся в Дара. Не нужны нам эти беглецы, – твердила Типо То.

– Но я не могу бросить людей на произвол судьбы. Такова моя природа, – неизменно возражала Тэра, как будто этим все объяснялось.

Остальные тяжело вздыхали, но не перечили ей.

Постепенно поселок на краю Города Призраков разрастался. Хотя Тэра упорно повторяла, что не желает силой отстаивать свой титул пэкьу агонов, ее последователи не были готовы так просто сдаться.

– Курганы могут стать для нас новой базой, совсем как долина Кири, – заявила Типо То. – В этом месте можно разместить мощный отряд из воинов-единомышленников и заявить права на трон пэкьу – если Тэра решит бороться снова.

– Раз уж мы собираем у себя всех этих лишних людей, – буркнул Годзофин, – лучше им быть готовыми сражаться за пэкьу.

– Если нам удастся доказать истинность последней воли пэкьу Таквала, назначившего Тэру своей наследницей, ее права станут гораздо более весомыми, – заметила Сатаари.

Она с благоговением смотрела на духовный портрет Таквала. К несчастью, после гибели Адьулек не было способа подтвердить его подлинность перед лицом противоборствующих агонов.

Остальные промолчали. Они уже знали, что ответит Тэра.

– Дыхание ушло вместе с жизнью, его создавшей, – сказала она. – Чего бы я только не отдала, чтобы вновь услышать голос своего возлюбленного супруга! Но увы, Таквал уже пребывает среди облачных гаринафинов и больше никогда не заговорит с нами вновь.

«Чего бы я только не отдала, чтобы вновь услышать голос своего возлюбленного супруга!» – эти печальные слова Тэры эхом звучали в голове Сами, отказываясь уходить.

Совсем не склонная к мистицизму, ученая видела в навязчивых идеях не знак богов, но своего рода настоятельный призыв со стороны мозга, о деятельности которого людям еще так мало известно. То была задача, требующая решения; фигурально выражаясь, рыба, настойчиво добивающаяся того, чтобы ее взвесили. Будучи одержим той или иной интересной проблемой, ум Сами начинал работать в некоем пространстве грез, даже в те моменты, когда она вроде бы думала совсем о другом.

Прожив десять с лишним лет среди степных народов, Сами научилась ценить силу голоса гораздо выше, чем в Дара, где доминировала письменная речь. Писатель обращается к воображаемой аудитории, отделенный от нее пространством и временем, он в одиночестве формирует и оттачивает логограммы. А вот оратор, в отличие от него, обращается к живым слушателям, собравшимся здесь и сейчас, его сердце бьется в унисон с их сердцами, его дыхание смешивается с их дыханием. Говорящий – это солирующая птица в кружащей, парящей, спускающейся стае, голос магии, преображающий Множество в Одно.

Живое слово многого требует от оратора. У него нет иного выбора, кроме как вкладывать в каждое дыхание всю душу. Говорить означает преодолеть апатию и инерцию толпы, бросить вызов божественной тишине и безмолвию самой вселенной.

Иначе выражаясь, ораторство сродни борьбе, а посему это удел людей воинственного склада.

Долгими холодными вечерами Сатаари исполняла повествовательные танцы. Барабаны, изготовленные из доступных в здешнем краю костей, были маленькими и примитивными. Добытым из подручных материалов краскам не хватало яркости и сочности цветов из настоящего арсенала шаманов. Но Сатаари сознавала, как важно приобщать подвиги новых героев – Соулийян, Нмэджи, Таквала, Адьулек, Радии, Торьо и многих-многих других – к воспоминаниям и голосовым картинам. Каждая легенда начинается с первого танца, не важно, насколько простенького и неказистого; каждое перевспоминание строится на первой памяти, пусть даже отрывочной и неполной.

Наряду с детьми послушать и посмотреть представления Сатаари собирались также и взрослые.

Как-то вечером, когда краска на барабанах вибрировала в такт ударам палочки Сатаари, а младшие шаманы запоминали все ее прыжки и повороты, Сами как завороженная наблюдала за происходящим.

Логограмма ано «письмо», по преданию, брала начало от следа, оставляемого на пруду пролетающим диким гусем. Распространенная метафора гласила, что «письмо – это овеществленная речь».

Звуки суть вибрация, следы во времени и пространстве. Так нельзя ли читать голос так же, как читают письмена?

Сами поделилась этой идеей с Сатаари.

– Раз Адьулек разрешила тебе помогать в таинстве снятия духовного портрета пэьку Таквала, значит Пра-Матерь благословила тебя, – рассудила молодая шаманка. – А стало быть, то, что ты предлагаешь, – это и ее воля тоже.

Вместе они построили уменьшенную копию машины арукуро токуа, используемой для снятия духовного портрета. Правда, в связи с отсутствием качественного исходного материала пришлось пойти на некоторые упрощения: вместо уха гаринафина использовали законсервированное ухо мунтжака; вместо оболочки гаринафиньего желудка – требуху муфлона; вместо костяной иглы из кончика гаринафиньего крыла – рыбью косточку. Но поскольку им предстояло записывать сильные, живые голоса вместо слабого шепота умирающего воина, женщины надеялись, что подобного рода замены не сыграют решающей роли.

Пока Сатаари перекручивала покрытую копотью пленку из требухи, Сами выкрикивала в ухо мунтжака слова и целые фразы. Затем они вдвоем вглядывались в оставленные на копоти следы в надежде сопоставить волнистые линии с отдельными словами или слогами.

Поначалу им казалось, что прогресс есть, и Сами тщательно фиксировала все их успехи. Но ученая знала, что для исследователя нет ничего опаснее, чем видеть то, что ему хочется увидеть. Она попросила Сатаари снять свой собственный портрет, но так, чтобы Сами не слышала использованные ею фразы. И когда Сами попыталась потом расшифровывать сказанное, то, по существу, все сводилось лишь к случайным догадкам.

Распознавание следа на пленке оказалось очень похоже на чтение по губам – то было скорее искусство, чем наука. Слыша выкрикиваемые в ухо мунтжака слова, Сами почти убедила себя, что читает звуки по оставленным ими следам. Но без этой подпорки она была совершенно беспомощной.

Глядя на волнистый рисунок на ленте, Сами задремала. Ей снилось, будто бы она снова в море, плывет на «Прогоняющей скорбь», а под волнами киты поют ей песню.

Пользуясь последними теплыми денечками перед приходом зимы, обитатели поселка решили в очередной раз пополнить свои запасы. Хотя еды было заготовлено немало, Тэре хотелось как-то разнообразить рацион. Нельзя постоянно питаться каменным таро и зеленым ячменем, – это не идет на пользу здоровью.

Поселенцы разделились на небольшие отряды: одни отправились на охоту, другие – на рыбалку и так далее. Танто и Сатаари взяли с собой Сами собирать поздние дикорастущие ягоды. А та и рада была на время отвлечься от тщетных поисков разгадать секрет духовных портретов.

Они отправились в Курганы. Теперь это место, где природа отвоевала обратно некогда измененный людьми ландшафт, уже не казалось больше таким загадочным. Поскольку поселенцы постоянно совершали сюда вылазки, здесь даже образовались тропки.

– Смотрите под ноги, – предостерегла остальных Сатаари, когда они вышли к коварному заболоченному участку почвы. Под грязью и травой скрывались многочисленные омуты, готовые поглотить беспечного путника. – Наступайте в точности в мой след.

Танто и Сами, следуя гуськом за молодой шаманкой, покорно смотрели, куда опускается нога Сатаари, и следовали ее примеру.

Прогулка была приятной. Механически ставя раз за разом ногу в отпечаток, оставленный Сатаари и Танто, Сами думала о своем. Она внимала хору птиц, лягушек и насекомых. Трель одной птицы подхватывала другая, повторяя те же несколько нот, а потом третья. На кваканье одной лягушки отзывалась вторая, потом к ним примыкала и третья. Интересно, они враги или друзья? Соглашаются с предыдущими или, напротив, возражают им? Сами представила себе, сколько всего любопытного можно было бы узнать, если бы ей удалось расшифровать их речь.

– Берегитесь! – воскликнула вдруг Сатаари.

Один из служивших опорой камней, казавшийся раньше таким надежным, покачнулся, и шаманка, пытаясь не упасть, по колено ушла в грязную жижу.

– Осторожно!

Танто, державшийся вплотную за ней, наступил на тот же шаткий камень. Уже хлюпая по грязи, он ухитрялся попадать в те же самые воронки, которые оставили ноги Сатаари. Размахивая руками, мальчик врезался в шаманку, сумевшую наконец остановиться и теперь отчаянно старавшуюся сохранить равновесие. В результате оба свалились в грязь.

Сами, рассеянно ступавшая за Танто, тоже не избежала предательского камня.

– Держись!

Шлепая по грязи, ученая инстинктивно ставила ноги в проделанные до нее отверстия и в конце концов тоже повалилась на две барахтающиеся перепачканные фигуры.

Сатаари оторвала лицо от липкой грязи и сплюнула попавшую в рот мутную жижу. Лягушонок, радуясь, что не был раздавлен внезапно попадавшими на него гигантами, спрыгнул с ее подбородка и весело квакнул. Лягушки по всему болоту тут же заквакали в ответ.

– Я вовсе не имела в виду, что вам следует тупо повторять все, что я делаю, – буркнула Сатаари, утирая лицо.

А вот Танто ничуть не огорчился: он так смеялся, что никак не мог встать.

– Слишком легко слепо идти по стопам тех, кто прошел перед нами… – Сами смолкла, не договорив.

– Эй, что стряслось? – спросил Танто. – Сами, тебе нужно подняться, чтобы я тоже смог встать.

У нее округлились глаза. Не говоря ни слова, она вскочила на ноги и, даже не пытаясь стряхнуть облепившую ее грязь, кинулась бежать.

– Эй, Сами, вернись! Ты куда? Ягодная поляна в другой стороне! Ты разве не хочешь…

Но Сами не слушала. Она спешила обратно в лагерь, где ее ждала машина арукуро токуа, способная создавать живые духовные портреты.

Глава 42

Битва за Пан

Часть II

Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

– Донесение от адмирала Темурури, – доложил гонец. – Нападение с запада – всего лишь отвлекающий маневр!

Пол Большого зала для приемов словно бы ушел из-под ног Айи Мадзоти. Лишь с огромным трудом девушке удалось не упасть.

Ее карта оказалась бита. Она попыталась идти по стопам прославленной матери, но молодой император переиграл ее.

– Что ж, это вполне ожидаемо, – заметил Кого Йелу. – Откуда мог Фиро добыть средства, чтобы втайне построить целую флотилию воздушных кораблей? Если мы просто укрепим ворота…

Он не закончил, так как в зал ворвался «предусмотрительный», оставляя на плитах пола мокрые следы.

– Ренга, срочное послание из Тиро-Козо! – вскричал он, упав на одно колено. – Все наши гаринафины пропали!

При этой новости Джиа утратила невозмутимость.

– Как пропали? – спросила она, побледнев.

– Сегодня после полудня мятежники предприняли внезапное нападение на лагерь. Они освободили Офлуро и госпожу Соку и забрали всех гаринафинов. А уходя, уничтожили в Тиро-Козо посыльные воздушные корабли и почтовых голубей, – вот почему новости достигли Пана так поздно.

Айя Мадзоти бессильно рухнула на пол, от потрясения у нее перехватило дыхание. Как только Фиро исчез, Джиа поместила всех, кто состоял в Тиро-Козо при гаринафинах, – и тех, кто обучал огнедышащих скакунов, и обслуживающий персонал – под стражу, не веря в лояльность этих людей. А теперь вон как все обернулось: гаринафины полностью оказались в руках мятежного императора, а в Пане не имелось ни единого воздушного корабля для обороны столицы.

Джиа сурово посмотрела на Кого Йелу:

– Фиро определенно не было нужды создавать свои воздушные силы. Вполне достаточно было украсть наши.

– Ренга, нам следует незамедлительно отозвать корабли адмирала Темурури! – Айя наконец снова обрела дар речи.

Джиа печально рассмеялась:

– Даже будь у нас достаточно времени, это бесполезно. Как, по-твоему, смогут они противостоять гаринафинам?

У Айи отлила от лица кровь. Императрица права: обычный воздушный корабль не имел шансов против гаринафина. Так было десятилетие назад, когда пэкьу Тенрьо вторгся в Дара; так оставалось и поныне.

Теперь ужас закрался даже в голос Кого Йелу.

– Честно говоря, я не допускал мысли, что император решится осуществить столь отчаянный, просто кошмарный план. Обрушить ярость гаринафинов на обитателей Пана! Даже кровожадные льуку…

Усилием воли Айя стряхнула с себя оцепенение. Она – дочь Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи. Ее поставили во главе обороны столицы. Она просто обязана сделать что-нибудь.

– Даже я просчиталась, – призналась Джиа. – Я и представить себе не могла… Когда ты играешь с огнем…

«Когда ты играешь с огнем…» – Айя повторила про себя слова императрицы.

Взгляд ее скользил по шелкокрапинным лампам, установленным в скобы по всему периметру Большого зала. Эти предназначенные для факелов держатели были изваяны в форме богов: те, что располагались на восточной стене, за спиной у гражданских министров, имели лик Луто, бога прорицателей и ученых; а на западной, за спинами у военных, – лик Фитовэо, бога войны и интуиции…

– Ренга! – выпалила Айя. – Еще не все потеряно! Пусть гаринафины страшны, но они не могут действовать вслепую, им необходимо видеть!

И она изложила свой план.

Джиа и Кого Йелу переглянулись. Мгновение спустя императрица одобрительно кивнула.

– Немедленно ввести в Пане комендантский час! – Айя развила бурную деятельность, рассылая гонцов. – Потушить все огни! Мы окутаем город тьмой, чтобы гаринафины не видели, куда им лететь!

Все, что сейчас требовалось, – это пережить ночь. Айя знала, что усталые гаринафины не способны оставаться в небе. Как только поутру они приземлятся, она снарядит воздушные корабли шелкокрапинными копьями и пошлет их в бой. А до той поры она еще что-нибудь придумает…

Джиа обратилась к остальным министрам и генералам:

– Отправляйтесь по домам и забаррикадируйте двери своих особняков. Ждите, когда неразбериха закончится. Я тоже укроюсь в потайном месте во дворце. Да помогут боги Дара в эту ненастную ночь.

Городские ворота были закрыты. Даже решетки над сточными канавами, выходящими в ров, были заперты на три замка. Дозорные вглядывались во мглу со сторожевых башен. Никто не мог попасть сегодня в столицу – ну, если только какой-нибудь силач проломит себе путь через укрепления.

По всему Пану бежали под проливным дождем солдаты, оглашая полученный из дворца приказ: все огни выключить, все факелы затушить, а очаги погасить.

Вскоре город полностью погрузился в чернильную тьму.

Но в этой темноте группа мужчин и женщин в черном тайком пробиралась по лабиринту улочек к академическому кварталу.

Группа эта состояла из обедневших отставных солдат, воров, девиц из домов индиго, расхитителей гробниц, адюанских бандитов и других обитателей теневой стороны Пана. Всех их объединяла вера в императора Монадэту, отважного законного наследника пустующего Трона Одуванчика. Фиро не желал, чтобы месть женщине, убившей его мать, вылилась в гражданскую войну и повлекла за собой множество невинных жертв, но не мог отказаться от помощи своих дорогих друзей: членов Цветочной банды, вдовы Васу и в первую очередь Дзен-Кары. Все они не меньше его самого были разъярены вероломством Джиа.

Рекрутов для императорской вендетты вербовала Цветочная банда. Мстители эти не принадлежали к ученым-моралистам, которые стали бы приводить доводы, что общепринятые нормы морали не распространяются на великих властителей. Не были они и чиновниками-воспламенистами, способными оправдать убийство во имя высшей цели. Они просто знали, что сын обязан отомстить за мать, и к тому же все как один были из той породы людей, которые не задумываясь воткнут себе нож под ребра, если это поможет другу в беде. Прямо скажем, не какой-нибудь мудреный этический кодекс, но это лишний раз доказывало, что заумное и сложное вовсе не обязательно должно быть лучше простого и бесхитростного.

Ранее мстители просочились через пустынные улицы и взбухшие от дождя сточные канавы, чтобы посеять хаос во всех городских кварталах: они устраивали пожары, прикидывались призраками, разыгрывали спектакли при помощи дыма, зеркал и гонгов.

Теперь, когда столица погрузилась во тьму, наступило время для реализации очередного этапа плана. Подобно тому как сбегающие по крыше струи дождя собираются в конечном итоге в водосточной трубе, так и заговорщики стеклись к безлюдной площади перед Экзаменационным залом.

Хотя каждые пять лет лучшие ученые Дара вели тут жестокий бой за право попасть в высший эшелон машины управления государством, само здание не имело никакого стратегического значения. Тут не было гарнизона солдат, не стояли на часах караульные.

Зато здесь поджидал заговорщиков Мота Кифи. Увидев их, он решительно махнул рукой.

Половина мятежников начала строить вокруг цилиндрической формы здания баррикады. Выворачивая булыжники из мостовой, ломая близлежащие магазины и лавки, они возводили по всему периметру оборонительные сооружения, готовясь выдержать долгую осаду.

Другая половина, во главе с Мотой, взломав толстые дубовые двери Экзаменационного зала, стала взбираться вверх по переходам вдоль внутренней стены. Ведущая на крышу дверь оказалась заперта, но ее без труда выбили. Затем, не обращая внимания на проливной дождь, заговорщики атаковали черепичную кровлю и доски обрешетки, проделав в крыше зияющую дыру. Внутрь помещения, открытого теперь стихиям, водопадом хлынул поток дождевой воды.

Отдыхать было некогда. Мятежники под руководством Моты отвинчивали установленные по периметру потолка лампы на китовом жиру и кривые зеркала и водружали их на центральной платформе, где обычно располагались наблюдающие за ходом экзаменов чиновники. Затем лампы заправили ворванью и зажгли.

В обычных условиях эти яркие лампы использовались во время трехдневного экзамена, чтобы хорошенько освещать зал, мешая соискателям жульничать. Но теперь Мота и его повстанцы развернули зеркала так, чтобы собранный в единый луч свет поднимался через дыру в крыше и пронизывал дождливую тьму.

И вот уже посреди затемненного Пана этот единственный горящий «глаз» устремил в небо свой пылающий взор.

– Смотрите! Ага, вот оно! – вскричала Айя Мадзоти, указывая на возникший словно бы из ниоткуда столб яркого света.

Она стояла у Восточных ворот дворца, возле огромного арбалета на поворотной площадке, подобного тем, которые Гин применяла против нашествия льуку десятилетием раньше. Рядом с арбалетом лежало с полдюжины шелкокрапинных болтов с алмазными наконечниками, поднятых со дна залива Затин и заботливо отреставрированных имперскими ремесленниками, чтобы стать реликвиями одной из самых важных битв за время правления императора Рагина.

Точно такие же арбалетные установки располагались со всех сторон дворца. Айя Мадзоти готова была пустить в ход оружие матери, чтобы защитить город от нового нашествия гаринафинов.

Однако положение осложняло еще одно обстоятельство. Странные беспорядки, происходившие повсюду в столице этим вечером, убедили Айю в том, что в Пане у повстанцев есть сообщники. Если Фиро намерен проникнуть в город на гаринафине, то почти наверняка его лазутчикам предстоит выступить в качестве проводников и наводчиков – глаз и ушей мятежного императора. Приказ погасить все огни в городе, помимо стремления сделать столицу невидимой для гаринафинов, был призван решить еще одну задачу – вынудить диверсантов обнаружить себя. И похоже, ее план сработал.

– Вперед! – скомандовала Айя Мадзоти, взмахнув рукой, и вскочила на коня.

Отряд дворцовой стражи, состоявший из отборных солдат империи, последовал за ней. Они скакали к академическому кварталу города с намерением схватить предателей и оставить гаринафинов Фиро слепыми.

– Нельзя так просто взять и силой завладеть печатью Дара, – чуть слышно прошептала Айя, мчась сквозь дождь. – Нет, Хадо-тика, это не мутагэ. Это неправильно.

Вскоре после того, как затянутое дождевыми тучами небо над Паном рассек яркий луч, с самого высокого пика в горах к востоку от города взмыл во мглу темный снаряд.

Он был запущен «дланью Фитовэо». Построенная по образцу машин, впервые продемонстрировавших свою силу, когда Пума Йему применил их против флота льуку в водах к югу от Руи, эта «длань Фитовэо» была гораздо крупнее и без труда подбросила свою ношу на тысячу ярдов в воздух.

Удивительная конструкция, представлявшая собой связку прочных и легких бамбуковых стволов длиной с корабельную мачту, достигла высшей точки траектории и начала снижаться. Только сейчас самая мощная из всех построенных Рати Йерой шелкокрапинных мельниц, заряженная от бушевавшей этим вечером грозы, пробудилась к жизни в чреве снаряда. Приводимый в действие пропеллером в хвосте, он устремился вперед на своей собственной тяге, как проснувшийся гигантский диран.

Безлунное и беззвездное небо было темным, словно бездна. Снаряд вилял вправо и влево, его единственный выпуклый «глаз» всматривался во тьму. Затем, вздрогнув, он зафиксировался на яркой колонне света посреди Пана, служившей для него путеводной звездой. Вращающиеся лопасти винта закрутились быстрее, толкая аппарат так, что он способен был перегнать любой воздушный корабль, любого сокола-мингена или гаринафина. Ни один человек в мире прежде не летал с такой скоростью.

– Что, испугалась? – крикнул Фиро своей попутчице.

Привязанный ремнями на уровне талии и груди, он жался к борту снаряда, как пушистый медвежонок, обнимающий уходящий ввысь бамбуковый побег.

Рядом с ним находилась Арона Тарэ. Она была так прибинтована к аппарату широкими полосами шелка, что напоминала шелкопряда в коконе; на поверхности торчала только ее голова.

– Д-до у-жа-са! – с трудом проговорила молодая женщина, стуча зубами.

Глаза ее за толстыми стеклами защитных очков были крепко зажмурены.

Здесь, среди птиц и облачных замков, было очень холодно. Все никак не унимающийся дождь добирался до каждого дюйма открытой кожи, каждая капля его жалила, словно игла морского ежа.

Фиро, чьи намокшие волосы развевались на ветру и хлестали его по лицу, весело рассмеялся:

– Отлично! Это поразгонит кровь и не даст нам заскучать, пока мы не доберемся до императрицы!

Громадный шелкокрапинный диран описывал в воздухе дугу; его похожий на подсолнух «глаз» из окулиума неотрывно следил за световым столбом в сердце Пана. Снаряд мчался все быстрее и быстрее, держа курс на ярко полыхавший в ночи маяк.

Стрелы прочерчивали дождливое небо.

То была в высшей степени странная схватка. Зажечь свет означало превратиться в мишень, а издать звук было равносильно тому, чтобы обнаружить свое местонахождение во тьме. Обороняющиеся прятались за самодельными укреплениями, терпеливо снося град из стрел, как до этого сносили струи дождя.

Не было никакого света, за исключением искр, высекаемых наконечниками стрел о железные щиты; не было барабанов, чтобы подбадривать воинов. Слышались только негромкое кряхтение от предпринимаемых сражающимися усилий да стоны и крики умирающих.

Айя Мадзоти теряла терпение. Лазутчики мятежников оказались гораздо более умелыми, чем она ожидала, и ее солдатам никак не удавалось прорваться в Экзаменационный зал. Совсем близко, буквально рукой подать, горел, уходя в высоту, импровизированный маяк. С каждой минутой возрастала вероятность того, что на сцене появятся гаринафины Фиро.

Что ж, решила Айя, если повстанцы направят гаринафинов именно сюда, то здесь-то она и устроит на них охоту.

Отрядили гонцов, и менее чем через четверть часа от ближайших дворцовых ворот на площадь перед Экзаменационным залом доставили один из больших турельных арбалетов и партию шелкокрапинных болтов.

И очень вовремя. Где-то высоко в небе с восточной стороны послышался пронзительный свист, похожий на крик некоего животного. Свист был пронзительный, угрожающий, он заставлял вспомнить все кошмарные сны о мощном огненном дыхании, одним ударом накрывающем целые городские кварталы.

– Летит! – крикнула Айя.

Пока часть дворцовой стражи продолжала атаковать импровизированный маяк, в который превратился Экзаменационный зал, остальные бросились заряжать и поворачивать арбалет, нацеливая длинную стрелу в небо.

Пронзительный свист становился все громче. Вырывающийся из крыши круглого здания немигающий луч, пересекаемый струями дождя, высветил наконец источник этой загробной музыки: то был узкий цилиндр с короткими плавниками, покачивающийся при полете. Цилиндр сей напоминал выпрыгивающую из воды серебристую рыбу, а за его вращающимся хвостом тянулась длинная дорожка пара.

Айя ожидала атаки гаринафинов, но вместо них увидела некое безумное подобие радужнохвостого дирана.

Выходит, Фиро не намеревается попасть в Пан, по крайней мере лично. Вместо этого он станет издалека сеять в столице смерть, используя оружие, предназначавшееся против льуку.

Пораженные новым оборотом событий, мятежники и дворцовые стражники прекратили сражаться. Мгновение спустя повстанцы поспешили укрыться за баррикадами. Небось, не ожидали, что император бросит их на произвол судьбы?

– Наводи! – крикнула Айя, в сердце у которой ярость боролась со страхом. «Ах, Фиро, как бы разочаровалась в тебе моя мать, если бы дожила до этого!» – Мы обязаны исполнить свой долг!

Ее отчаянная решимость предотвратила панику среди дворцовых стражей. Часть из них сцепила щиты, образовав защитную стену вокруг вращающейся арбалетной платформы. Солдаты, стоявшие на этой платформе, силились навести гигантский шелкокрапинный болт на быстро движущуюся и постоянно виляющую туда-сюда цель.

– Не стрелять! – скомандовала Айя, стараясь унять бешено колотящееся сердце. – Подпустите поближе!

Механический диран, имевший диаметр значительно меньший, чем гаринафинья туша, представлял собой более сложную мишень.

«Вот, должно быть, что чувствовала мама во время битвы в заливе Затин, когда приказывала солдатам оттягивать выстрел до тех пор, пока они не различат собственное отражение в холодных, лишенных зрачков глазах гаринафинов».

Диран повернул и наклонил голову, нацелив «глаз» на маяк на крыше Экзаменационного зала. И начал спускаться, прибавляя ход.

– Не стрелять…

В памяти всплыла сцена из далекого прошлого, когда Айя была еще совсем девочкой и вместе со своей подружкой Фарой играла в Дворцовом саду.

Вот Фиро, высокий, широкоплечий, с суровым выражением лица, отчитывает ее за то, что она играет, вместо того чтобы штудировать руководство матери по военной стратегии.

«Мутагэ – это все, Айя. Ты обязана оправдать груз ожиданий, который ляжет на твои плечи. Так будет правильно для Дара».

Она тряхнула головой, отгоняя прошлое.

Поле зрения сузилось. Сейчас во всем мире существовал лишь один-единственный блестящий снаряд, что летел на нее под беспрестанным дождем. Вот и настал тот миг, который впишет ее имя в книги по истории. Судьбоносный момент, когда имя Мадзоти будет очищено от клейма предательства. Айя Мадзоти станет твердо следовать провозглашенным Фиро принципам – тем самым, которые сам он предал, – и докажет свою верность Трону Одуванчика, если даже придется выступить против человека, который был ей словно родной брат и учил, как важно хранить верность.

– Не стрелять…

Великое множество прочитанных и зазубренных книг, сложных упражнений с мечом и луком, партий в кюпу и дзамаки, сыгранных в летний зной и в зимнюю стужу, – буквально все вело ее к этой минуте. Нельзя позволить Дара сползти в хаос, нельзя допустить, чтобы молодой император силой захватил пустующий трон. Айя крепко стиснула свой церемониальный меч и вскинула его. В сердце девушки не было сомнений в том, что она поступает правильно.

– Пли! – Она опустила меч.

Гигантский шелкокрапинный болт сорвался с ложа, вибрируя на пути к приближающемуся снаряду. Это напомнило Айе сцену из старого кукольного спектакля. В детстве они с Фарой иногда тайком выбирались из дворца, чтобы посмотреть представления. Не оцененные по достоинству мрачные меченосцы бродят по свету, пытаясь восстановить справедливость; два опытных соперника сходятся друг с другом, расчищая мечами путь; вот наконец клинки их встречаются, высекая сноп искр, – теперь в живых останется только один.

Айя Мадзоти зажмурила глаза от прорезавшей ночь ослепительной вспышки, за которой мгновение спустя последовал оглушительный взрыв.

Арона испуганно вскрикнула, когда от далекого взрыва содрогнулся, казалось, весь воздух ночи, сквозь который они неслись.

Фиро прижал ее к груди:

– Все хорошо. Мы в безопасности.

Он дернул за веревку, и после громкого «хлоп!» их стремительное падение замедлилось.

Защищенная от дождя шелковым шаром над головой, пара смельчаков спускалась в своей упряжи, медленно и плавно, как два листочка, упавшие с дерева осенью. Шар был выкрашен в черный цвет, чтобы сливаться с тьмой.

Фиро оттягивал момент выпуска шелкового шара как можно дольше, чтобы они не попали в луч света, вырывающегося из Экзаменационного зала. Дворец располагался к востоку от академического квартала, и маршрут полета был построен именно так, чтобы он проходил прямо над дворцом.

Адюанские воины Дзен-Кары, способные находить путь в самом густом лесу, не нуждались в воздушных кораблях, чтобы попасть в Тиро-Козо. Они с ходу одолели растерявшийся местный гарнизон и освободили пленников. Хотя Офлуро и госпожа Сока никогда прежде не встречали Дзен-Кару, однако, увидев у нее На-ароэнну, оба убедились в том, что она работает на императора Дара. Теперь гаринафины находились в надежном убежище в горах Висоти и отдыхали после напряженного бегства.

В планы Фиро не входило опустошать Пан или причинять вред его жителям. Это не мутагэ, это будет неправильно. Он лишь хотел убедить хитрую, но трусливую Джиа в том, что именно так и поступит. Поскольку им удалось выманить ее воздушный флот, склонная к паранойе императрица наверняка забьется в тайное укрытие, погрузит город во тьму и позволит Моте Кифи создать световой маяк, который послужит ориентиром для настоящего воздушного скакуна императора.

При помощи строп, соединяющих упряжь с шаром, Фиро направлял их спуск к темной громаде дворца, различимого лишь в тусклых отблесках света от горящих обломков одноглазого механического дирана, доставившего их сюда.

Однажды Мата Цзинду ворвался в Дзуди точно на таком же шаре, чтобы захватить Джиа и удерживать ее в плену. Теперь Фиро летел в Пан, дабы отомстить за мать и потребовать от коварной узурпаторши, отнявшей у него трон, расплатиться по счетам.

По всему Пану люди попрятались в домах, забаррикадировав двери и окна, и напряженно слушали, припав ухом к стене.

Что-то пугающее происходило в городе. Призрачная армия вторглась в столицу, и впервые за долгие десятилетия война пришла на улицы Пана.

Взрыв в академическом квартале, близ Экзаменационного зала, привлек внимание всех патрулей в окрестностях дворца. Стянувшись к этому месту, они пополнили отряд Айи Мадзоти и повели осаду здания.

Хотя главная цель была достигнута, Мота Кифи продолжал поддерживать горение маяка, служившего ориентиром для Фиро, и побуждал защитников удерживать импровизированную крепость. Теперь их задачей было отвлечь на себя внимание охранников Джиа, дав Фиро и Ароне время выполнить свою работу. Пока командир гарнизона думает, что на свет луча могут прилететь другие снаряды или гаринафины, он бросит все силы против диверсантов Моты.

Воины Айи продолжали штурмовать Экзаменационный зал, а сама она тем временем осмотрела обломки громадного шелкокрапинного дирана.

– Мы не обнаружили никаких признаков того, что снаряд нес заряд пороха или вооружение, – доложил один из «предусмотрительных», инженер. – Взрыв стал исключительно результатом детонации пороха в перехватившем аппарат шелкокрапинном болте. Снаряд императора абсолютно безвреден.

Айя сдвинула брови. Что-то здесь явно было не так.

– Продолжайте штурм! – приказала она солдатам, осаждающим Экзаменационный зал. – Погасите маяк и постарайтесь взять живыми как можно больше мятежников. А мне нужно повидаться с премьер-министром.

Фиро пристально смотрел на портрет матери.

В красном свечении курильницы с благовониями – ее свет не был виден снаружи усыпальницы, а они с Ароной, замерзнув во время перелета, очень нуждались в тепле – простые, абстрактные линии, которые использовала Фара, чтобы передать скорее образ Рисаны, чем точные черты ее лица, текли и разбегались, танцуя в пелене дыма.

Он снова был маленьким мальчиком, а его мать, такая же нежная, как избранный ею в посредники дым, с любовью улыбалась ему.

«Я не забыл тебя, мама. Я все-таки выяснил правду о том, что сделала та женщина. Сегодня прольется ее кровь, и ты наконец обретешь покой».

После приземления в опустевшем Дворцовом саду Фиро и Арона сложили шелковый шар и спрятали его внутри затемненной комнаты, где Фара рисовала свои картины. Потом они пробрались в святилище Ясного Кокона – самую высокую точку во дворце. Это было удобное место, чтобы обозреть весь комплекс зданий, а еще Фиро хотелось заручиться благословением духа почившей матери.

Портрет тоже смотрел на Фиро. Выражение на лице Рисаны было серьезным и непроницаемым.

В слабом мерцании света курильницы Фиро и Арона наскоро обсушили друг друга, использовав циновки для сидения на полу.

– Вы готовы к следующему шагу, ренга? – спросила Арона.

– Почему бы тебе не приготовиться первой? – отозвался император. – А я пока пойду осмотрюсь.

Женщина кивнула и начала стягивать с себя мокрую одежду. Чтобы обеспечить ей некоторое уединение, Фиро вышел из святилища, спустился на один пролет по винтовой лестнице, поднял тоненькую занавеску на окне и выглянул наружу.

Вдалеке виднелась западная стена дворца, темная и покинутая. За стеной горел яркий маяк Экзаменационного зала. Фиро представил себе, какой ожесточенный бой кипит вокруг осажденного здания. Император отдал Моте приказ запереться внутри и обороняться как можно дольше, чтобы сохранить иллюзию дальнейшей угрозы с воздуха.

Немного ранее, когда они с Ароной приземлились, весь дворец выглядел темным и покинутым. Но теперь это было не так.

Приказ о затемнении Пана явно был отменен, по крайней мере в пределах императорской резиденции. В то время как крепостные сооружения оставались погруженными во тьму, по ярко освещенной факелами территории дворца маршировали колонны солдат. На первый взгляд в их перемещениях не прослеживалось какого-то плана.

Поразмыслив минуту, Фиро восхищенно кивнул.

«Ловкий трюк».

Айя была неопытным военачальником, слишком привязанным к теории: честно говоря, его план полностью строился на ее предполагаемой реакции – и покуда работал. Но его названая сестра отнюдь не глупа. Прибегая к хитрости, он не сможет обманывать Айю вечно, тем более если ей помогает старый лис Кого Йелу.

Фиро не сомневался, что на темных стенах прячется за зубцами множество солдат с луками и арбалетами на изготовку. Айя и Кого наверняка заподозрили, что взорвавшийся механический диран мог везти пассажиров, вот и придумали такой способ выследить проникших во дворец чужаков. Перемещающиеся с факелами патрули являются наживкой, призванной побудить Фиро и его отряд решиться на отчаянный шаг. Движутся они вроде бы хаотично, но между ними остаются слепые зоны, которые выглядят слишком заманчиво. Стоит лишь мятежникам попробовать воспользоваться ими, как их тут же встретят тысячи стрел.

Фиро не винил Кого и Айю за то, что оба они были на стороне императрицы. В их глазах он не более чем амбициозный принц, которому надоело ждать, когда его сочтут достойным править. Этакий узурпатор, пытающийся разрушить тщательно отрегулированную государственную машину Дара.

Им ведь неизвестно, что сделала Джиа с Рисаной, они и не подозревают, что он пришел сюда как сын, которому надлежит исполнить свой долг и отомстить за мать.

Вдруг Фиро заметил, что несколько освещенных факелами колонн сходятся у святилища Ясного Кокона. Сердце его отчаянно забилось, он опустил занавеску и присел пониже.

«Как нас обнаружили? Как?!»

Снизу донеслись голоса. Женские, решительные, с выговором уроженцев Боамы:

– Ну что, нашли что-нибудь?

– Ничего. А вы?

– Мы тоже.

– Может, они ошиблись?

– Лучше лишний раз перепроверить, чем потом жалеть.

– Комэ, возьми Текэ и идите ко Второму «плавнику». Ей нужна помощь в Экзаменационном зале.

– Но кто же тогда будет следить за Большим залом для приемов?

– Не берите в голову. Предоставьте это дворцовой страже.

– Раинг, ступай к Восточным воротам. Я не доверяю тамошнему командиру. В детстве они с Фиро были слишком близкими друзьями.

– Фиа, Ви говорит, что нам нужно следить за площадью Четырех морей. Возьми два отделения, но идите без факелов…

Фиро оценил ситуацию. Некоторые из голосов звучали хрипло – то ли от усталости, то ли от простуды. Должно быть, императрица не жалеет своих телохранительниц. Теперь, охваченная паранойей, она отправляет «плавников дирана» исполнять обязанности по обороне дворца. Вот так неожиданный поворот: надо же, как удачно все сложилось.

Он отклонил предложение Моты и Види прямо напасть на дворец, охраняемый опытными, закаленными в боях солдатами в тяжелых доспехах. Фиро хотел избежать ненужных потерь, а кроме того, и это было главным, подобное грубое вторжение не соотносилось с его представлением о мести. Джиа убила его мать собственными руками, вот и он теперь обязан поступить точно так же. Ему не хотелось привлекать армию, – это выглядело неправильно.

Молодому императору удалось убедить соратников (а заодно и себя самого) в том, что его план сводит к минимуму не только потери, но и шансы быть обнаруженным. Однако в душе Фиро понимал, что в стремлении проникнуть во дворец издалека одиноким убийцей (если не считать Ароны, без чьей помощи никак нельзя было обойтись) он в основном руководствовался романтическим порывом, желанием соблюсти правила честного поединка.

Он должен полагаться лишь на себя и все сделать сам. Он должен вырвать императрицу из паутины лжи и обмана голыми руками. Для него это единственный способ исполнить свое предназначение.

Голоса за пределами святилища Ясного Кокона стихли.

Фиро осторожно приподнял занавеску и выглянул наружу.

По затемненной территории дворца продолжали маршировать колонны солдат, похожих на светящихся червей в подводном лабиринте. Фиро чувствовал себя зрителем, который наблюдает за гигантской доской для дзамаки, где опытный игрок выстраивает фигуры, прикрывая все уязвимые места и защищая короля в замке от свалившегося с неба убийцы.

Где же прячется императрица? Он сосредоточился на колоннах солдат… Создавалось впечатление, что они с особым усердием группируются у Западных ворот.

Это имело смысл. Западные ворота выходили на поле для боевых воздушных кораблей, там обычно размещалась одна их эскадра. Если корабли адмирала Темурури возвращаются, они могут приземлиться здесь и вывезти императрицу в безопасное место. В данный момент Джиа, скорее всего, прячется где-то внутри надвратной башни и ждет спасения. Даже если позвать на помощь Арону, немыслимо, чтобы они вдвоем смогли пробиться через всех этих солдат. К тому же Арона скорее танцор с мечом, чем боец.

Фиро с досадой замотал головой. Нет. Он рассуждает неправильно. Джиа никогда не доверит свою жизнь военным. Это не в ее характере.

Весь ход его размышлений был неверен. Кого Йелу – искусный игрок в кюпу, но не в дзамаки. Эти игры различаются не только масштабом, но и направленностью. В то время как дзамаки – игра, основанная на мелких стычках, где главное – сохранять силу армии, беречь фигуры, то кюпа строится вокруг обширных территорий, пространств, империй. Умелый игрок в кюпу сосредоточивает внимание не на камнях, а на пустых пространствах на доске.

Фиро прищурился и постарался взглянуть на действия солдат более отстраненно. Вместо того чтобы смотреть, где они есть, он попытался увидеть, в каких местах их нет.

Ага, вот оно! Хотя казалось, что светящиеся колонны пересекают каждый дюйм территории дворца, их совсем не было близ Зала десяти тысяч вкусов, где дворцовые повара готовили еду для императорской семьи. Патрули обходили это здание стороной, как если бы считали его слишком незначительным, чтобы им могли заинтересоваться убийцы или мятежники.

Существовала легенда: якобы в самом начале войны между Хризантемой и Одуванчиком будущий премьер-министр Дара распознал стратегический талант Гин Мадзоти, играя с ней в кюпу. Кого Йелу расставил тогда камни на доске по знаменитой схеме, когда одна сторона имеет перед другой неоспоримое превосходство: то был финал партии между двумя знаменитыми игроками в кюпу. Вместо того чтобы стараться сберечь обреченную армию, Гин намеренно пожертвовала множеством собственных камешков в стремлении расчистить территорию для новой схватки и в конце концов все-таки одержала победу.

Именно там, рассудил Фиро, в этом пустом пространстве, и кроются опасность и возможность, искушение и расплата.

– Я уже полностью подготовилась, ренга, – шепотом сообщила ему Арона из святилища наверху. – Теперь ваш черед.

Император улыбнулся про себя и поднялся по лестнице.

Глава 43

Падение Укьу-Тааса

Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Ни свет, ни ветер не проникали в сырую подземную камеру, где в спертом воздухе стоял густой смрад испражнений и гнили. Чтобы не касаться покрывавшей пол липкой жижи, узник сидел на корточках на сплетенном из костей импровизированном плоту. Часть костей принадлежала погибшим детенышам гаринафинов: их держали здесь в заложниках, чтобы обеспечить повиновение родителей, – для этого изначально и предназначалась темница. Другие кости, более тонкие и хрупкие, остались от людей, угодивших в заточение в первые дни кампании Кутанрово по очищению Укьу-Тааса от туземного влияния, когда быстрые казни не вошли еще в повседневный обиход.

Тело пленника покрывали язвы. Прошло немало времени с тех пор, как ему в последний раз давали воду и пищу. Он пытался заглушать голод и жажду, выкапывая из грязи червей и личинок, но даже они, видимо осознав опасность его соседства, куда-то попрятались.

Он был всего лишь простым членом рабочей бригады, но все равно не смог ускользнуть от внимания Кутанрово. Кто-то донес, что он пытался вырезать из грязи логограмму, и вот он оказался здесь, лишенный возможности лицезреть Око Кудьуфин и черпать утешение в дыхании повелителя Киджи, забытый всеми и оставленный гнить.

Темнота не мешала пленнику. Набирая пригоршни грязи, он выстраивал их кучками по краю грубой стены, а потом на ощупь формировал из них логограммы:

Бредет среди развалин отощавший скот, Нет соков новых, дабы возродиться, у земли.

Уж никогда не выйдет в море ветхий флот, Стоят, приткнувшись к берегу, большие корабли.

Не теплится давно в домах очаг, И некому кормить гаринафинов. В заброшенных полях посев зачах, Покуда рыщут по стране юнцы с дубиной.

Рекою льется в ритуалах кровь, А наро-вотаны и таны только бредят, В навеянных тольусой сладких снах О временах былых и славных грезят.

Средь призраков гор, островов и рек, В краю, едва живом от угнетенья, За гроздью ягод тянет человек Трясущуюся руку в жажде облегченья.

В плаще из черепов и с дикими очами Шаманка верещит, зовя войну вести. Туземка ищет ракушки на берегу ночами В надежде что-нибудь съедобное найти.

Орел, птах древний и бесчеловечный, Парит в своей гордыне в высоте. Он видит, как растет курган костей извечный, Но не снисходит к нашей суете.

Чрез мир и океан, за бурей, что стеной встает, Плывут киты в пучине беспросветной. Им дела нет до наших бед, рыдает кто иль жнет, Как и до нашей формы переменной.

Он закончил лепить последнюю логограмму и дрожащими пальцами провел по тексту стихотворения. Пусть и написанное логограммами ано, оно не следовало классическим традициям Дара и не могло быть изваяно туземным поэтом. Было бы очень любопытно узнать, что скажут о его произведении ученые с Большого острова. Ему страшно хотелось поболтать с поэтами из Мюнинга и Сарузы, посидеть рядом, потягивая ароматный чай и разгадывая шарады, разделить с ними любовь к древней форме, преображающейся с каждым новым поколением…

Но этому, увы, не суждено случиться. Вместе со своими соплеменниками он пересек океан в надежде исполнить давнюю мечту льуку, но где-то посреди пути эта мечта трансформировалась для него в нечто иное. Он полюбил эту страну, ее народ, ее культуру и искусство. Вместо того чтобы завоевывать, он возжелал… принадлежать к ней.

Вот почему его и заточили в темницу. И теперь казалось, что этой его новой мечте, равно как и мечте пэкьу Тенрьо Роатана о создании за океаном великой империи, не суждено воплотиться в жизнь. Сердце пленника ныло от боли, острой и тупой одновременно.

Ему оставалось лишь гадать, почему с недавних пор о нем забыли – было ли то случайностью или же намеренным решением. Поначалу он кричал и стучал в дверь камеры, стараясь привлечь внимание тюремщиков. Но теперь у него не хватало сил даже подняться по скользкому склону до двери, а из пересохшей глотки не вырывалось ни звука.

За дерзость хранить память этой страны, за стремление стать частью живого ее сердца, а не всего лишь шрамом на ее теле, за попытку писать стихи Кутанрово заклеймила его как предателя.

И вот теперь это последнее стихотворение окажется всем, что останется после него.

Проведя в последний раз рукой по логограммам, чтобы запомнить их красоту, Воку Фирна смежил веки и попытался снова погрузиться в грезы.

У Танванаки возникло ощущение, что в последнее время она только и делала, что кричала.

За минувшие недели безумие тольусы приняло еще более тяжкую форму. Вместо того чтобы постепенно выйти из-под действия дурмана, больные становились все более буйными. Некоторые рвали себе глотку или бились о стену, раскалывая череп, другие набрасывались на охрану, и успокоить их мог только смертельный удар. У Гозтан не осталось иного выбора, кроме как сковывать и связывать остальных ради их же безопасности. В этом состоянии несчастные отказывались есть и пить и требовали лишь тольусы. В конце концов, чтобы они не умерли от изнеможения, Гозтан приходилось давать им тольусу с острова Дасу. Та в достаточной степени успокаивала несчастных, чтобы они начинали принимать пищу, но ягоды, лишенные мощного действия улучшенной тольусы, вновь обостряли в больных желание и утягивали их еще глубже в пучину безумия.

Даже гаринафины выказывали признаки тяги к измененной тольусе. Нескольких животных, взбесившихся, когда им отказали в наркотике, пришлось убить. Другие сделались более строптивыми и нервными. Становилось ясно, что рано или поздно сердце военной машины льуку полностью перестанет биться, – это лишь вопрос времени.

А теперь еще в довершение ко всему новая напасть, как будто этого мало. От последнего сообщения Кутанрово кровь закипела у Танванаки в жилах.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что у нас на исходе продовольствие?

– Это вина туземных чиновников, – заявила Кутанрово. – Докладывая мне о размерах собранного урожая и состоянии скота, они напропалую врали.

– Вряд ли стоит винить в этом их, – ядовито заметила Гозтан. – Они знали, что ты хочешь услышать, а потому просто следовали твоему примеру и, как ты выражаешься, «корректировали факты». Да скажи эти люди правду, их бы высекли или даже казнили.

– И вдобавок мы потеряли все полученное в качестве дани зерно… – Танванаки выругалась. – Как такое могло случиться? А что насчет той земли, которую ты отвоевала у моря? Хотя бы скот мы прокормить сможем?

Кутанрово отрицательно покачала головой:

– Нет, погода в этом году не задалась. Да к тому же на отвоеванной у моря земле выросла трава, от которой коровы и овцы болеют…

– Да любой местный крестьянин объяснил бы тебе, что такие соленые почвы не способны родить зерновые или траву, пригодную для скота, – перебила ее Гозтан. – Но поскольку ты казнила всех, кто осмеливался перечить…

– Те, кто возражали, были вредителями из числа дара-рааки, – обиженно возразила Кутанрово. – Нам пришлось забить больше обычного животных из стад, чтобы накормить воинов, а когда и этого не хватило, мы пошарили в кладовых, где туземцы хранят зерно. Только благодаря тому, что я продолжаю проводить торжественные церемонии, хотя теперь, без тольусы, они уже не такие успешные, удается подпитывать дух льуку, поддерживать воинов вопреки скудным рационам…

– А как же туземцы? – громогласно спросила Танванаки. – Если наши воины съели все зимние запасы селян, то чем же будут питаться они сами?

– Туземцы – это не наша забота, – произнесла Кутанрово с выражением упрямства на лице.

– Я, вообще-то, сделала их твоей заботой. И приказала тебе продолжать кормить местное население!

– Естественно, им придется отступить на второй план перед нуждами наших людей, – неохотно процедила Кутанрово. – По причине неверия туземцев в дух льуку произошли некоторые досадные события…

У Гозтан не хватило сил сдерживаться далее.

– По причине голода стали вспыхивать многочисленные бунты, – без обиняков заявила она. – А то, как ты на это отреагировала, только подлило масла в огонь.

Танванаки нахмурилась.

– За жалобами местных на лишения почти всегда кроются лень и недостаток воображения, а не настоящая нужда, – упорно гнула свое Кутанрово, нимало не смущенная обвинениями Гозтан. – Урожай в этом году был хуже обычного по вине грязноногих, которые проявили нерасторопность…

– Сложно ухаживать за посевами, когда крестьян в разгар сельскохозяйственного сезона вдруг сгоняют засыпать море нарубленным в горах камнем, – заметила Гозтан.

Но Кутанрово на нее даже не посмотрела. Она по-прежнему обращалась лишь к Танванаки:

– Но, памятуя, вотан, о твоем наказе поддерживать в этих никчемных созданиях жизнь, я отдала распоряжение: если жители какой-нибудь деревни и вправду не могут сами прокормиться, они получат еду от нас. Позволь тебе напомнить, что на меня была также возложена сложная и… весьма деликатная миссия заботиться о пораженных безумием тольусы и поддерживать дух льуку. Однако я выкраивала время и тратила силы на то, чтобы изыскать хитрые способы не дать туземным свиньям сдохнуть. Например, местные могли пойти добровольцами в рабочие отряды. И в уплату за свой труд получать еду.

– Почему бы не рассказать пэкьу, какую именно работу приходилось выполнять членам этих отрядов, чтобы получить свой паек? – накинулась на нее Гозтан, чье лицо пылало от гнева.

Танванаки ждала.

Кутанрово пожала плечами.

– Я велела Ноде Ми и Вире Пину организовать рабочие отряды для изготовления утесных машин…

– Убойных клеток, ты имеешь в виду? – У Танванаки округлились глаза. – Но одна из уступок, на которые мы пошли, заключая мирный договор, касалась…

Однако Кутанрово лишь беспечно отмахнулась:

– Кого волнует, что мы там пообещали дара-рааки? Одного намека на эти клетки хватило, чтобы Джиа запросила мира; они и на будущее охладят пыл дара-рааки. Такие штуки нам просто необходимы.

Танванаки трясло от демонстративной наглости Кутанрово, посмевшей нарушить не только мирный договор, но и личный приказ пэкьу. Вернув опальную Гозтан к власти, Танванаки пообещала своей верной соратнице, что эти машины убийства не будут построены.

– Даже… даже если создание машин казалось тебе хорошей идеей, все следовало делать втайне! Стоит лишь туземцам узнать про них, как тут же вспыхнет восстание! Как надеялась ты удержать это в секрете, если сгоняла для их изготовления рабочие отряды со всего Укьу-Тааса?

– Рабам сообщили, что это клетки для ловли китов, – заявила Кутанрово и хихикнула. – К тому же они слишком глупы, чтобы понять, что вообще строят. Теперь по поводу еды. Не имея возможности давать им говядину, баранину или зерно, я провернула еще один хитроумный трюк.

Танванаки посмотрела на самодовольно ухмыляющуюся Кутанрово, и сердце ее словно бы сдавили ледяные пальцы.

– Выкладывай.

– Начала я с тел ритуальных жертв. Они хоть малость и подпортились, но, если поварить их подольше, мясо становится вполне съедобным, а запах легко отбить при помощи перца и кокоса. Когда трупы закончились, я ввела систему дневной выработки. Любой, кто не выполнял установленную норму, подлежал казни и шел на ужин остальным…

Хотя Кутанрово рассказывала это самым будничным тоном, на Танванаки нахлынула волна ужаса. Она отвернулась, и ее вырвало. Когда пэкьу наконец оправилась, лицо ее было серым.

– Как… что… почему ты решила, что это приемлемый выход?

Кутанрово растерялась:

– Вотан, но ты ведь сама настаивала, что местных нужно кормить! Как по мне, так пусть бы эти свиньи сдохли с голоду или набивали себе брюхо грязью и навозом, – в любом случае, это не сильно отличается от обычной их еды. Но раз уж ты решила быть милосердной, я подумала, зачем же пропадать хорошему мясу…

– Даже ты не можешь отрицать, что не понимала, насколько отвратителен твой поступок, – перебила ее Гозтан срывающимся от гнева голосом. – Заставлять подневольных людей строить машину, которая предназначена для их же массового убийства… Да ты… ты просто чудовище…

– Если это тебя утешит, то ни одну из машин мы так и не закончили, – буркнула Кутанрово, и в голосе ее прозвучало сожаление. – То ли чертежи Ноды Ми оказались никуда не годными, то ли рабочие что-то напортачили. Но первая клетка развалилась еще до того, как ее успели закончить…

– Как тебе сошла с рук кормежка рабочих человеческим мясом? – вмешалась Танванаки.

– А, пустяки. Ты переоцениваешь способность рабов различать вкусы…

Гозтан была сыта по горло наглостью и бахвальством соперницы. А потому решила внести ясность:

– Чтобы замаскировать происхождение пищи, тан Кутанрово велела надсмотрщикам дробить трупы до состояния месива. Поначалу туземцы выполняли работу, и ели мясо, и даже благодарили льуку, не зная, что именно они строят и что едят. Но потом один из поваров проявил беспечность, и в жарко`м нашлась целиковая детская ручка. Тогда рабочие все поняли и взбунтовались. Они захватили охранников, которые признались в истинном предназначении машин…

– У меня не оставалось иного выбора, кроме как подавить беспорядки в зародыше, – заявила Кутанрово. – Однако, поскольку многие из моих воинов слегли с безумием тольусы, мне пришлось полагаться на бойцов из числа соглашателей. От них оказалось намного меньше проку, нежели я рассчитывала, и, между прочим, это тан Гозтан в ответе за то, что некоторым рабочим удалось сбежать.

– Даже трезвые воины ослабли от скудных рационов, – произнесла Гозтан холодно и жестко. – К тому же разве можно ожидать, что менее сотни солдат сумеют сдержать напор четырех тысяч рабочих, которым нечего терять?

Танванаки сокрушенно посмотрела на Кутанрово:

– Я просила тебя сохранять порядок, ты же достигла совершенно противоположного результата. Когда слухи о твоих деяниях разлетятся среди местных…

– Мне двуногие свиньи не страшны! – воскликнула Кутанрово. – Вотан, ты ведешь себя так, будто покормить туземцев их же собственным мясом – просто ужас какое преступление, тогда как пэкьу-вотан предлагал некогда то же самое…

– Хватит уже ставить мне в пример отца…

– Ты размякла из-за своего туземного наложника, и мой долг – постоянно напоминать про великого Тенрьо Роатана, чтобы наполнить тебя его духом…

Не выдержав, Танванаки прыгнула на Кутанрово и повалила ту на землю. Придавив ее своим телом, она сомкнула пальцы на шее противницы. Пока тан-гаринафин хватала ртом воздух, а руки ее пытались разжать железную хватку пэкьу, Танванаки наклонилась к самому лицу Кутанрово.

– Ты продолжаешь терзать меня именем отца, но не понимаешь разницы между его миром и нашим, – прорычала она. – Отец пугал туземцев каннибализмом, когда имел под рукой тысячи воинов и дюжины гаринафинов, готовых подкрепить его волю, а туземцы тогда еще верили, что покорность способна обеспечить им толику милосердия, а может, даже и мирное сосуществование.

У Кутанрово глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла, а язык вывалился наружу. Но поскольку пэкьу не разжимала рук, все ее попытки сопротивляться постепенно слабели.

– Сколько есть у нас воинов, еще способных сражаться, не пребывающих в мо`роке тольусы? Сколько гаринафинов пережили бойню у острова Полумесяца? Ты можешь тешиться собственными фантазиями о превращении туземцев в армию безвольных отбросов в результате кампании запугивания, но даже смирные овцы начинают кусаться, если загнать их в угол. А всеобщее восстание нас прикончит, неужели ты этого не понимаешь? Ты и правда такая дура?

Наконец, когда движения Кутанрово сделались вялыми, а руки безвольно упали на землю, Гозтан подошла к Танванаки и мягко коснулась ее плеча:

– Отпусти ее, вотан. И так уже слишком многие умерли.

Какое-то время казалось, что Танванаки не внемлет Гозтан. Но потом она вдруг разжала хватку и встала. Кутанрово захрипела и закашлялась, когда воздух, так надолго перекрытый, снова хлынул ей в легкие.

– Ты дура самой опасной породы, – сказала Танванаки, отступая в сторону. – Из тех, кто верит в собственную ложь. Ты полагала, будто действуешь во благо льуку и Укьу-Тааса, и только по этой причине я тебя пощажу…

Она остановилась, охваченная приступом ненависти к самой себе.

Ты хоть способна видеть настоящий мир за пределами Большого шатра?

Слова Тиму жгли, как пощечина. Это она дура самой опасной породы; это она считала, что действует во благо льуку; это она поверила в собственную ложь. Пока Кутанрово приближала катастрофу, она, пэкьу Танванаки, сидела сложа руки, словно бы парализованная страхом и надеждой, вместо того чтобы совершить единственный правильный шаг – посмотреть в лицо реальности.

Кутанрово отдувалась, лежа на земле, и понемногу приходила в себя.

– Если вспыхнет всеобщее восстание, сколько мы протянем? – обратилась Танванаки к Гозтан.

– Формально по причине безумия тольусы мы лишились половины своих сил, – ответила Гозтан. – Но на деле все обстоит гораздо хуже, потому как среди больных – большинство танов и наро-вотанов, а в сердцах здоровых воинов поселился страх, что боги гневаются на нас.

– А что туземные гарнизоны?

– Местное население ненавидит их почти так же сильно, как и нас, поэтому пока они сохраняют покорность. Но я подозреваю, что, как только наши планы насчет убийственных машин станут известны и вспыхнет всеобщий бунт, многие из туземных солдат в стремлении сохранить собственную шкуру примкнут к повстанцам.

– Мы должны дать местным надежду – хоть как-то ослабить напряжение, – раздумчиво проговорила Танванаки, ходя вокруг шатра.

Теперь, когда она приняла наконец несокрушимую действительность, в ее члены словно бы влились новые силы. Она по-прежнему пэкьу, ее долг – заботиться о благе Укьу-Тааса.

«Думай! Чего хотят туземцы?»

– Сожгите убийственные машины и разломайте их в присутствии как можно большего числа очевидцев. Нам нужен козел отпущения… Возложите всю вину за машины и за кормление людей трупами на Виру Пина и Ноду Ми. Снимите с этих двоих заживо кожу и пронесите ее по островам, чтобы утолить народный гнев.

Гозтан кивнула.

– Пошлите Тиму в поездку по островам Руи и Дасу, чтобы еще больше успокоить народ, – продолжила Танванаки. – Дайте людям знать: мне очень жаль, что я позволила Ноде, Вире и Кутанрово ввести меня в заблуждение…

– Вотан, нет! – Кутанрово с трудом села. – Ты не можешь проявлять такую слабость…

– Молчать! – бросила Танванаки. – Единственная причина, по которой я прямо сейчас не бросаю тебя в темницу, кроется в том, что слишком много воинов слегли с безумием тольусы и каждый боеспособный льуку у нас на счету.

Кутанрово с ненавистью воззрилась на Гозтан:

– Это ложные советы малодушных советников вроде тебя сбили пэкьу с прямого пути…

Танванаки подошла поближе и угрожающе нависла над ней. Кутанрово вздрогнула.

– Не будь ты льуку, это тебя ободрали бы заживо и твою кожу пронесли по Укьу-Тааса. И проку от этого, честное слово, было бы больше, – процедила Танванаки. Потом она снова обратилась к Гозтан: – Забить оставшийся скот и распределить мясо по туземным деревням. Остается лишь надеяться, что нам удастся отсрочить восстание на достаточный срок, чтобы мы успели попросить Джиа о новой помощи.

– Попросить? – Даже Гозтан удивилась. – Но ты же сама сказала, что Джиа не проявит милости, стоит лишь ей узнать о нашем истинном положении.

– Попросить? Нет, вотан, – прохрипела Кутанрово, в которой отчаяние пересилило страх перед Танванаки. – Ты, видно, оговорилась. Надо не просить, а требовать и угрожать…

– Я имела в виду именно то, что сказала, – спокойно промолвила Танванаки и с горькой улыбкой посмотрела на Кутанрово и Гозтан. – Неужели вы не поняли? Думаете, для Джиа это станет сюрпризом? Ничего подобного, таков изначально был ее план. Мы попали в зависимость от ее дани, а потом и от ее тольусы. Наши угрозы никогда не пугали императрицу, она просто не хотела, чтобы дара умирали напрасно. Все, что ей требовалось, – это собрать урожай усовершенствованной тольусы, и тогда, как она знала, Укьу-Тааса не станет через месяц. Нам нечем угрожать Джиа: даже позорное убийство заложников на сей раз ее не впечатлит. Какой прок от всех этих угроз, если наши воины валяются в навеянных тольусой грезах! Не запустив ни единого воздушного корабля или гаринафина, она ловко прижала нас к ногтю. Джиа куда более блестящий стратег, чем ее покойный муж или Фиро. – Взгляд Танванаки был устремлен вдаль, на лице застыло выражение искреннего восхищения. – У нас нет иного выхода, кроме… кроме как молить Джиа о пощаде, даже если это против ее природы. Когда все возможные пути перекрыты, остается одна-единственная тропа – через невозможное.

Услышав подобное заявление, обе соратницы Танванаки, одна из которых сидела на земле, а другая стояла, долгое время ошеломленно молчали.

Наконец Гозтан спросила:

– А кого ты отправишь в качестве посла?

– Самая подходящая кандидатура, разумеется, это Тиму, – ответила Танванаки. – Если конечно, я не разбила ему сердце. Мы пошлем вместе с ним Воку Фирну: он меньше остальных настроен против туземцев и лучше всех нас знает язык дара.

– Воку мертв, – сказала Гозтан, а потом выразительно посмотрела на Кутанрово, но добавлять ничего не стала.

– Мертв? – После короткой горестной паузы Танванаки продолжила: – Что ж, тогда придется пощадить Ноду Ми, чтобы он выступил помощником императора. Тиму слишком наивен, ему при дворе понадобится кто-то вроде Ноды. Я немедленно начну составлять письмо свекрови.

Она не произнесла этого вслух, но Кутанрово с Гозтан и так поняли, что письмо это, скорее всего, станет первым шагом к окончательной капитуляции льуку и падению Укьу-Тааса. На лице Кутанрово отражалась крайняя степень отчаяния, зато в глазах Гозтан впервые за долгое время блеснул лучик надежды.

А Танванаки развернулась и пошла прочь, понурив плечи под невидимым, но неимоверно тяжким бременем.

Кутанрово металась по своему шатру, как запертый в клетке зверь.

Боль и унижение, которые она претерпела от Танванаки, растворились в очередной дозе всемогущей дикой тольусы (драгоценный запас этой ягоды стремительно иссякал), – нет, она решительно отвергала утверждение Танванаки, что благодатный дар богов Укьу является на самом деле частью злого умысла дара-рааки. Принять эту теорию означало признать свою ошибку, а это все равно что расписаться в собственной слабости, уподобиться тем, кто страдает безумием тольусы.

Но она-то, Кутанрово Ага, отнюдь не слабая и никогда такой не была.

И тем не менее… она проиграла. Все, ради чего пэкьу-вотан и отважные воины-льуку сражались, проливали кровь и погибали на протяжении десяти с лишним лет, – все это теперь пропало втуне. А почему? Да потому, что слабой и молодой пэкьу, обманутой отступниками-соглашателями, не хватило храбрости исполнить свой долг.

Нет никаких сомнений: будь Танванаки более дальновидной, такой, как ее отец, она бы осознала правоту Кутанрово. Пока дух льуку не сломлен, победа достижима. Чем безнадежнее положение, тем большая твердость требуется от пэкьу.

Кутанрово никак не могла примириться с тем, что Танванаки, ловко одураченная Джиа, готова признать свое поражение. К дара-рааки нельзя относиться иначе как с полным презрением; так называемую «реальность» необходимо пропускать через сито веры, через мерило несокрушимой истины о превосходстве льуку. Все остальное – ложь.

Кутанрово не сомневалась, что если отправить Ноду Ми в Пан с очередной угрозой истребить туземное население Укьу-Тааса (а еще лучше – подвергнуть медленной и болезненной пытке Тиму, жаль только, что Танванаки не согласится зайти так далеко), то в Крифи незамедлительно придет новый податной флот. Мало того, через Ноду можно потребовать от Джиа обыскать все остальные острова и доставить в Укьу-Тааса еще больше драгоценной дикорастущей тольусы.

И даже если у Джиа вдруг неожиданно появился хребет, она поверит, что льуку без труда перенесут зиму: в их распоряжении достаточно двуногих свиней, чтобы набить животы.

Что же до пугающего пэкьу призрака восстания местных гарнизонов и деревень, то его риск явно преувеличен. Туземцы трусливы, малодушны и разобщены – ну какую они могут представлять угрозу? Даже если местные вдруг и попытаются взяться за оружие, один волк стоит сотни овец, и непобедимые льуку одолеют мятежников почти без потерь. Если, конечно, размягчившиеся сердцем соглашатели не станут мешать делу.

Тан с такой силой сжала кулаки, что ногти до крови впились в ладони.

«Если бы только мне удалось убедить пэкьу увидеть… если бы я могла заставить ее почувствовать… вынудить ее поверить… Если бы я могла приставить свою голову к ее телу и пробудить в нем кровь пэкьу-вотана…»

Ожерелье из костей, подвешенное у внешнего полога шатра, застучало, объявляя о приходе посетителя. Когда пришелец откинул внутренний полог, Кутанрово резко подняла красные от дурмана тольусы глаза, но… никого перед собой не увидела.

Она медленно опустила взгляд и поняла, что гость ползет на четвереньках, уткнувшись носом в землю.

Ее губы растянулись в широкой ухмылке. Это был Нода Ми, Преданный Пес Льуку.

– О Сиятельнейшая, Милостивейшая, Величественнейшая и Мудрейшая пэкьу! Беда! Катастрофа! Какой ужас! Какая печаль! Нельзя терять времени, вам следует немедленно отправляться в Киго-Йезу!

Танванаки смотрела на простертую на земле фигуру Ноды Ми, стараясь стереть с лица выражение брезгливости и недоверия. Чудом избежавший ужасной судьбы Виры Пина, Нода стал еще более подобострастным и жалким в своем поведении, а речь его превратилась в неудобоваримую смесь из высокопарного псевдоофициального льуку и плохо переводимых титулований на дара. Если прежде он изображал из себя верного пса, то теперь стал больше похож на опарыша. Сделался карикатурой на самого себя.

– Как могли схватить Кутанрово? – осведомилась Танванаки. – Она всегда проявляла такую осторожность.

Нода Ми принялся с новой силой стучать головой о землю, не обращая внимания на торчащие из почвы мелкие острые камушки.

– Тан Кутанрово была обманута… введена в заблуждение… нет, ловушкозаманена презренными, коварными рабами дара-рааки! Ох, сердце мое обливается кровью и горестно рыдает, разрывается от сожалений и возмущения…

– Кутанрово лучше всех прочих должно было быть известно, как ненавидят ее туземцы.

– Каждое слово Несравненнейшей, Наипрекраснейшей, Устрашающей и Осмотрельнейшей пэкьу подобно капле чистейшей истины, проливающейся в глотку наипреданнейшего из ее подданных…

– Переходи уже к делу! – Танванаки с трудом сдерживалась, чтобы не пнуть Ноду. – Как это произошло?

– Конечно-конечно! Тан пошла… направилась… нет, двоестопновопосшествовала на собрание в Киго-Йезу, чтобы похвалить туземных старейшин нескольких окрестных деревень за то, что они добровольно принесли пятерых детей в жертву богам Укьу и тем самым уменьшили число ртов, которые местному гарнизону требовалось кормить. Поскольку рабы дара-рааки были так покорны, а поблизости находился гарнизон, тан решила не брать с собой отряд воинов для охраны. Она взяла лишь меня, на случай если вдруг потребуется переводчик, чтобы невольники могли оценить весь блеск и красоту благородных жемчужин ее мудрости. Но как оказалось, то была лишь грязная уловка. Какое презренное коварство, какая неожиданность! На самом деле старейшины не убивали никаких детей, но изготовили подобие трупов из кусков говядины, которые раздавали им солдаты гарнизона! Когда тан предложила старейшинам испить по глотку кьоффира в знак награды за их подчинение превосходству льуку, шайка мятежников появилась… ворвалась… нет, взрывоизрыгнулась из засады и схватила ее. Меня же отпустили, чтобы доставить вам весть…

– Что за преступная беспечность! – негодовала Танванаки. – Просто удивительная безалаберность! Да еще в такое время, когда следует быть бдительным вдвойне!

Нода Ми распростерся еще ниже, кровь с рассеченного лба капала на гальку.

– Это все моя вина, Всемогущественная и Всеведущая пэкьу, Проницательнейшая и Всецеломудрейшая защитница Дара…

Почти инстинктивно Танванаки попятилась, не желая, чтобы этот идиот перепачкал ей ноги своей кровью.

Она старалась разобраться в смятении мыслей – как сложно было думать под бесконечную трескотню Ноды! Очаг мятежа, подобного этому, только начало. Если не загасить его должным образом, он разгорится, превратившись во всеобъемлющее пламя, которое пожрет тот хрупкий мир, который ей удается поддерживать.

При всей ее ненависти к Кутанрово, ни в коем случае нельзя позволить мятежникам убить эту женщину, долгое время бывшую самым могущественным таном всего Укьу-Тааса, ибо это послужит для туземцев знаком, что льуку похожи на готовую упасть стрелу, и тогда начнется всеобщее восстание. Но и жестоко покарать мятежников тоже невозможно: это не только сведет на нет все то, чего ей удалось добиться в результате публичной казни Виры Пина, раздачи еды голодным и поездки Тиму по островам, но и станет прологом к бунту.

Нет сомнений, что необходимо спасти Кутанрово: она ведь, в конце концов, льуку. Но действовать нужно предельно осторожно, дабы лишний раз не спровоцировать туземцев. Следует сохранить мир до тех пор, когда Тиму отправится на Большой остров и договорится с Джиа и Фиро.

Так рассуждала Танванаки. А Нода Ми тем временем ни на секунду не переставал молоть языком:

– …Тан Кутанрово подобна грот-мачте, что приводит в движение государственный корабль Укьу-Тааса… Ой, нет-нет! Простите меня. На самом деле, конечно же, Несравненнейший и Сиятельнейший Алмаз Небес, Бесценный и Подлиннейший Нефрит Земли, Самодержица из Самодержиц, Королева из Королев, Правительница из Правительниц, пэкьу Вадьу – вот та самая грот-мачта. Тогда как тан Кутанрово, скорее, подобна бизань-мачте, которая тоже очень важна…

Танванаки в нерешительности терла лоб. Приказывать ему перестать нести эту чушь было бесполезно. Нода Ми заткнется самое большее на несколько секунд, а потом снова начнет бубнить. Она презирала этого типа, хотя одновременно, пожалуй, и жалела: он ведет себя так только потому, что является паразитом и само его существование зависит от того, насколько он угодит хозяевам-льуку. Танванаки усилием воли пыталась заставить себя быть доброй к нему.

– Нода, я вполне осознаю, какое место Кутанрово занимает в сердцах моих людей. Быть может, Гозтан сумеет спасти ее, предприняв внезапную атаку с отрядом из нескольких наро на гаринафине…

– О нет! Пэкьу, так ничего не получится! Тан Гозтан сейчас далеко, она везет новую партию тольусы с острова Дасу. А эти черные сердцем мятежники очень хитрые, ловкие и предприимчивые! Они разослали во все стороны дозорных, и стоит им лишь заметить приближающегося гаринафина, как мерзавцы сразу казнят бедную, преданную, великодушную тана Кутанрово.

Танванаки закусила нижнюю губу. Ее злило, что она, по сути, оказалась в безвыходном положении. Ну и как прикажете поступить?

Нода выждал мгновение перед тем, как продолжить, и на этот раз в его голос вкралась нотка надежды:

– Мятежники заявили, что вы и император Такэ должны лично приехать в Киго-Йезу, выслушать их жалобы и даровать им полное помилование. Тогда они отпустят тана Кутанрово целой и невредимой. Не стоит ли попытаться, вотан?

– Только ребенок попался бы в такую ловушку. – Танванаки фыркнула. – Они явно намерены схватить меня и Тиму и обратить нас в заложников.

Нода снова застучал лбом о землю:

– Ах, как близок я был к тому, чтобы во второй раз поверить в их злокозненный план! От беды меня спасла лишь неизмеримо острая проницательность Величайшей и Многосердечной пэкьу…

Танванаки с отвращением отвернулась. До того как попасть в опалу, Нода был самым циничным и хитроумным ее советником. Недавнее близкое знакомство со смертью, видимо, распрямило у него кишки и парализовало способность думать.

– …Ну конечно же, это ловушка, – не унимался он. – Как мог я быть так глуп? Вот же тупица! Никогда нельзя ставить пэкьу в положение, где существует хоть малейший риск… Вы абсолютно правы, что тщательно избегаете любых опасностей…

Лицо Танванаки вспыхнуло. Болтовня Ноды задевала ее сильнее, чем она готова была признать. «Вы абсолютно правы, что тщательно избегаете любых опасностей…» Вот так заявление!

Пэкьу призадумалась. Действительно, в каком свете видят ее он и ее таны? Трусиха, не осмелившаяся пойти на риск ради спасения соотечественницы? Тогда чем она лучше туземных тиранов, которых льуку так презирают?

При всех изъянах Кутанрово, она предана делу Тенрьо Роатана. Она, в конце концов, льуку, и ее нужно спасать.

– Может, нам с Тиму и впрямь следует встретиться с мятежниками, – как бы размышляя вслух, сказала пэкьу. – Иначе люди и в самом деле решат, будто я боюсь кучки каких-то селян.

– Кто бы осмелился допустить подобное! – возмущенно вскричал Нода Ми. – Кто? Покажите мне такого человека! Да я загрызу любого, кто дерзнет усомниться…

– Не тебе щадить мои чувства! – рявкнула Танванаки. – Мне известно, что среди воинов бродят сомнения и высказываются опасения по поводу будущего Укьу-Тааса. Наро и кулеки, особенно из числа сторонников Кутанрово, перешептываются: дескать, я больше не твердый сердцем боец, как прежде. Поговаривают, будто я утратила милость богов, что во мне иссяк дух льуку. Видимо, настало время напомнить всем, что я по-прежнему Вспышка Гаринафина.

Танванаки сделала глубокий вдох, чувствуя, как по жилам заструилась новая энергия. Как же ей, оказывается, не хватало того упоительного ощущения, когда идешь в бой с оружием в руках, сам управляешь своей судьбой. Пусть только попробуют поймать ее и взять в заложники! Она покажет им, что с ней шутки плохи.

– …Эти грязноногие крестьяне не устоят перед вашей силой, перед вашей могучей боевой палицей! Они так слабы, что едва на ногах держатся! Они трепещут перед вами…

Танванаки тщеславно улыбнулась. Неужели вот так все и закончится? Пэкьу Укьу-Тааса падет в бою с шайкой истощенных селян, которые просто задавят ее числом?

Но почему она не чувствует ни страха, ни сожаления?

Ей следует перестать рассуждать подобно Кутанрово, которая рассматривает каждый шаг местных как ловкий план по уничтожению льуку. Необходимо возродить в своем сердце давно утраченное доверие к людям, открыться им.

Почему мятежники хотят говорить не только с ней, но и с Тиму? Потому что они по-прежнему видят в нем символ, до сих пор считают его императором. Они отчаялись настолько, что взбунтовались, но в сердцах их еще теплится надежда.

Им можно… доверять.

– Никакая это не ловушка, – объявила Танванаки, и сама удивилась своей уверенности. – Мятежники просто хотят, чтобы их услышали и увидели. Не будет больше резни, не будет новых побоищ.

Нода Ми воззрился на нее, в удивлении разинув рот.

А Танванаки уже представляла картину: она берет с собой Тиму и без охраны отправляется к бунтовщикам, чтобы выслушать их жалобы. Пораженные тем, что пэкьу и в самом деле пришла, мятежники исполняют свое обещание освободить Кутанрово.

Потом они, разумеется, начнут высказывать обиды и обвинять Кутанрово и других льуку, а Танванаки будет слушать, быть может, в последний раз как их правительница. Шансы того, что поездка Тиму на Большой остров увенчается успехом, ничтожно малы. Не исключено, что Джиа вообще не оставит сноху в живых.

Но она все равно будет смотреть людям в глаза и выслушает их. Это ее долг.

– …Столь несравненное мужество! Такая невиданная любовь к своему народу! Благословенно Укьу-Тааса, имеющее такую пэкьу! Тен дьудьу купэруна? Укьу-Тааса кьо!..

Танванаки понимала, что вместо свободы принесла народу Дара лишь бесконечные страдания. Делая шаг за шагом, совершая одну ошибку за другой, она превратила Укьу-Тааса в ад на земле.

Слишком много печальной истории разделило два народа, слишком много дурной крови. Превосходство льуку было краеугольным камнем завоевания Укьу-Тааса, и ни Тиму, ни Гозтан не удалось найти способ соединить две нации в одну. Как могли льуку, столь уступающие местному населению числом, так отличающиеся от дара языком и культурой, рассчитывать на сохранение своей власти, не прибегая к самым жестоким методам принуждения? Стоит ли удивляться тому, что завоевание превратилось в сущий кошмар: с того самого момента, когда Танванаки согласилась взвалить на свои плечи исполнение отцовской мечты, другого пути просто не было.

– …В анналах Дара не сыскать примера государя более милосердного и отважного! Мне неизвестен правитель, обладающий рукой более заботливой!..

Можно проклинать непоколебимое пристрастие Кутанрово к традициям (по крайней мере, в таком виде, как эта фанатичка их понимает), можно проклинать эгоистичных советников вроде Ноды Ми и Виры Пина. Но в конечном итоге пэкьу – она, Танванаки Роатан, и именно она в ответе за все. В своем безудержном стремлении защитить и сохранить льуку она, считай, приговорила их, своих соплеменников; что уж говорить про бесчисленные жертвы, которые понесли дара.

До сих пор Танванаки пряталась от правды, боясь, что в сердце ее зародится сочувствие к судьбе порабощенных – напоминание о страданиях самих льуку во времена пэкьу агонов Нобо Арагоза и адмирала Криты из Дара. Она отгородилась от происходящего, чтобы присущее ей от природы сострадание не было воспринято как слабость и не повело к гибели ее собственного народа. Но время прятаться прошло. Теперь она ищет уже не победы, а почетной капитуляции. Это самое большее, на что могут надеяться льуку.

– …Нет советника более мудрого, чем император… нет души более чистой…

И Тиму тоже будет рядом с женой, чтобы поддержать ее и придать силы, когда мятежники начнут выдвигать обвинения против Танванаки и чувство вины переполнит ее сердце. Она благодарна ему за это. Связующая их нить натянулась до предела, но пока еще не порвалась – в большей степени благодаря его усилиям, чем ее.

Меньшее, что Танванаки может сейчас сделать, – это посмотреть правде в лицо, встать перед людьми, которых поработила и истязала, выслушать их и безмолвно попросить о прощении – милости, которую льуку не заслужили, но в которой нуждаются, позволить Кутанрово уйти, позволить уйти ей самой и Тиму, сохранить мир до того момента, когда Джиа свершит свое правосудие.

– Немедленно призови сюда императора, – велела пэкьу Ноде. – И приготовь самых быстрых лошадей.

Кутанрово сидела посреди пустыря, в который со временем превратилась деревня Киго-Йезу. Ноги ее были связаны, руки стянуты за спиной и привязаны к вбитому в землю столбу, а рот заткнут кляпом из пеньковой веревки.

Она огляделась вокруг. Некогда ухоженные крестьянские поля заросли кустарником и бурьяном. Летняя засуха иссушила пастбища, а теперь, с приходом холодных ветров поздней осени, все было сухим, сморщенным и черным. Остатки сожженных хижин проглядывали сквозь слой гниющих листьев, как скелеты.

Разрушение этой деревни знаменовало начало ее кампании по смещению Гозтан Рьото с поста самого доверенного советника Танванаки. Кутанрово сомневалась, что Нода Ми руководствовался именно этими соображениями, но тем не менее сочла его выбор добрым предзнаменованием: место, где она впервые одержала триумф, теперь послужит ареной для самой рискованной в ее жизни игры.

Управлять туземцами так просто. Они считают себя умными, но ум у них, как у гаринафинов, эгоистичный и близорукий: всеми их помыслами руководят жажда безопасности и страх перед болью. Простого обещания принять Ноду Ми в свой клан, женить на тане льуку и дать ему имя на льуку – невиданная ни для одного раба честь – оказалось достаточно, чтобы заручиться преданностью этого сопливого идиота. Но как может Нода Ми стать льуку? В нем нет духа льуку, несравненных гордости и отваги – качеств, которые природа никогда не растрачивала на туземцев.

Впрочем, это все пустяки. Когда дело будет сделано, от перебежчика не составит труда избавиться.

Из-за дюн донесся топот копыт. Кутанрово внимательно прислушалась. Хотя она тяготела к традиционному степному образу жизни, однако за те десять с лишним лет, что провела в Укьу-Тааса, научилась разбираться в прирученных туземцами полезных животных. Она различила топот двух лошадей, одна из них была тяжело нагружена и везла, вероятно, сразу двух всадников.

Тан улыбнулась про себя. План Ноды сработал идеально. Она приготовилась к грядущему представлению.

Первым на вершине дюны появился Нода Ми:

– Пэкьу приехала! И император прибыл вместе с ней! Не причиняйте вреда тану Кутанрово!

Испуг в его голосе звучал так убедительно, что Кутанрово даже представила, как по щекам у Ноды от переживаний бегут слезы.

Она вполне понимала истинный источник его тревоги. Хотя Танванаки даровала этому типу пощаду, чтобы он мог выступить языком льуку при Дворе Одуванчика, Нода Ми сразу сообразил, что Танванаки он нужен только как разменная монета. Было нетрудно догадаться, что едва лишь делегация во главе с Тиму прибудет в Пан, его свяжут и выдадут Джиа в знак доброй воли льуку. Предателей вроде него народ Дара ненавидел еще сильнее, чем самих льуку.

«Как ему удалось обмануть Танванаки и Тиму? – удивлялась Кутанрово. – Ох и ловок мерзавец. Особенно сейчас, когда боится за свою шкуру».

Она хмыкнула про себя, представив, как виляет хвостом Нода, стараясь избежать печальной участи. Неудивительно, что этот паршивый пес готов на все, лишь бы сорвать планы пэкьу.

На вершине дюны показалась еще одна лошадь. Поводья, как всегда, держала Танванаки. Муж сидел за ней, колыхаясь всем телом.

«Ну и слабак! – Лицо Кутанрово скривилось в ухмылке. – Однако и от него тоже есть определенная польза».

Как только ее обман увенчается успехом, она поплывет прямиком на Большой остров вместе с Тиму, голым и посаженным в клетку, как грязное животное, и потребует от Джиа мяса, зерна и тольусы. А если императрица заупрямится, Кутанрово лично будет отгрызать у Тиму по пальцу, пока этот слюнтяй не сдохнет или его мать не пойдет на уступки. Она добьется того, чего не смогла Танванаки.

Кони остановились на краю пустыря, всадники спешились.

– Где же мятежники? – спросила Танванаки, недоуменно оглядываясь.

– Они… должны быть где-то здесь, – ответил Нода Ми.

Кутанрово задергалась в путах, издавая горлом сердитые звуки.

– Нам нужно сперва освободить тана Кутанрово, – сказал Нода Ми, но остался на месте, рядом с лошадьми.

– Эй, вы где? Император Такэ и я приехали одни, без охраны, как вы и требовали! – крикнула Танванаки, обшаривая глазами пустошь.

– Мы с пэкьу Вадьу пришли, чтобы выслушать ваши жалобы! – провозгласил Тиму.

Он держал Танванаки за руку, и выражение лица у него при этом было довольное. Наконец-то исполнилась его давняя мечта: бок о бок с возлюбленной Вадьу они стараются найти путь, по которому народы дара и льуку смогут мирно идти вместе. Понадобилось много времени, чтобы Танванаки поняла его правоту, но это все-таки произошло.

Танванаки с жалостью посмотрела на супруга. Ей не хватало духу рассказать ему о реальном положении дел.

«Пусть пока предается грезам, – подумала она. – Пусть в душе его воцарится мир, хоть даже совсем ненадолго».

Всегда бдительная, пэкьу мигом сообразила: что-то здесь не так. Поросшие кустарником поля не пересекали тропинки, не было ни признаков лагеря мятежников, ни следов праздничного пира, на который, по словам Ноды Ми, заманили сюда Кутанрово.

Рука Танванаки крепче сжала ладонь Тиму. Внутри у нее все так и кричало: «Это ловушка! Где те мятежники, с которыми нам якобы предстояло встретиться?»

Кутанрово вновь замычала через кляп. Тело ее напряглось в путах, как если бы ей было больно. В глазах женщины читалась мольба.

– Эти мерзавцы, должно быть, отравили тана Кутанрово! – воскликнул Нода Ми. – Ах, черные сердцем трусы!

– Давайте сначала отвяжем ее, – предложил Тиму. – Возможно, мятежники просто немного отступили и сейчас находятся где-то неподалеку.

Не говоря ни слова, Танванаки выпустила руку мужа и взяла с лошади боевую палицу.

– Что ты делаешь? – вскинулся Тиму. – Ты же обещала, что мы не будем сражаться!

– Вы с Нодой садитесь на коней и возвращайтесь на вершину дюны, – велела Танванаки.

– Я тебя одну не оставлю, – заупрямился Тиму. – Пойми, Вадьу, нельзя сражаться с ними. Это просто селяне, которые хотят встретиться с нами и рассказать о своих нуждах.

Танванаки заколебалась. Она чувствовала, что надо немедленно уходить, что это засада.

Булькающие звуки донеслись из горла Кутанрово, глаза женщины выкатились из орбит. Тело ее изогнулось, как натянутый лук, каждый мускул напрягся.

– Нужно немедленно освободить тана, – настаивал Нода Ми. – Она же умирает!

– Оставайся у лошадей вместе с императором, – бросила Танванаки, приняв наконец решение. – Головой за него отвечаешь.

Взяв палицу на изготовку, она медленно двинулась к связанной пленнице, постоянно оглядываясь, словно бы ожидала, что в любой миг из-за кустов выпрыгнут враги. Прежде чем сделать следующий шаг, Танванаки ощупывала землю перед собой носком ноги.

Наконец пэкьу добралась до Кутанрово. Держа боевую палицу в правой руке, она заглянула в расширенные от ужаса глаза тана, осторожно протянула левую руку и вытащила кляп…

Внезапно правая нога Кутанрово взметнулась вверх – веревки вокруг ее ног не были стянуты узлом – и ударила Танванаки под колени. Издав крик удивления и боли, пэкьу упала.

В одно мгновение тан освободилась – веревки на руках тоже были только для вида – и выдернула из земли кол. Обрушив один его конец, увенчанный камнем на манер топора, на ноги пэкьу, она перебила той лодыжки. Танванаки вскрикнула, а Кутанрово, перевернув кол другим концом, который был обернут тряпкой, нанесла ей несколько ударов по затылку. Оглушенная Танванаки неподвижно замерла.

Все произошло так быстро, что Тиму даже не успел ничего предпринять, только встревоженно крикнул. Оставив распростертую фигуру пэкьу, Кутанрово направилась к нему, шагая не слишком твердо, потому как ноги у нее затекли из-за долгой неподвижности.

– Давай сюда свой писчий кинжал! – потребовала она.

Как бы очнувшись ото сна, Тиму обогнул ее и упал на тело Танванаки:

– Вадьу-тика! Вадьу-тика! – Он гладил жену по щекам, склонившись в надежде почувствовать ее дыхание.

Кутанрово подошла и дернула его за шкирку, как сокол хватает цыпленка. Сорвав у него с пояса миниатюрный писчий нож, она отшвырнула императора в сторону.

Танванаки застонала и попыталась поднять голову.

– Лежать! – бросила Кутанрово и вальяжно поставила ногу ей на спину.

Танванаки замычала, бессильно раскинув руки и ноги.

Тиму закричал, вскочил на четвереньки, сбросил ногу Кутанрово и закрыл жену своим телом. Наконец он вспомнил про Ноду Ми.

– Останови ее! – крикнул он перебежчику, который до сих пор так и стоял возле лошадей.

Тот в ответ покачал головой и усмехнулся:

– Ренга, это последнее, что я намерен делать прямо сейчас.

Тиму посмотрел на Кутанрово, потом на Ноду Ми, и до него начало наконец доходить.

– Не было тут никаких мятежников.

– Это государственный переворот, – объявила Кутанрово. – Пэкьу Танванаки Роатан не способна больше править Укьу-Тааса.

– Да ты из ума выжила! – срывающимся от отчаяния голосом заявил Тиму. – Это все тольуса, да? Ты тоже страдаешь от хвори. Послушай…

– Никогда еще в жизни я не мыслила более трезво! – рявкнула Кутанрово.

Снова оторвав Тиму от жены, она легко, как куклу, отшвырнула его в сторону:

– Танванаки надумала сдаться на милость твоей матери, грязной свиньи дара-рааки, жрущей то, что вырастает из ее собственных испражнений! Ты совратил пэкьу, сбил ее с пути истинного, заставив забыть, что она дочь Тенрьо Роатана, величайшего из когда-либо живших правителей!

– Но, убив мою жену, ты приговоришь всех льуку, – рассудительно ответил Тиму. – Укьу-Тааса висит сейчас на тончайшей из ниточек. Как можете вы рассчитывать подавить восстание, если деретесь между собой? И что ты станешь делать, когда мой брат вернется во главе армии вторжения? Учитывая, сколько твоих воинов слегло с безумием тольусы, ты даже не сможешь исполнить мерзкую угрозу массового убийства – а ведь это был единственный довод, заставивший мою мать отозвать войско Фиро в прошлый раз. У нас с Танванаки есть последний шанс выторговать приемлемые условия капитуляции, спасти жизни льуку. Не тронь ее!

– Выторговать? – Кутанрово расхохоталась. – Льуку не торгуются – льуку завоевывают.

Наклонившись, она поставила колено на поясницу Танванаки. И, ухватив пэкьу за длинные волосы, дернула ее голову на себя, обнажив шею. Танванаки захрипела, бессильно дергая руками, слишком оглушенная побоями, чтобы сопротивляться.

– Перестань! О боги, перестань, тебе говорят! – вскричал Тиму, снова пытаясь добраться до жены.

Но тут подошел Нода Ми и оттащил императора в сторону.

– Тебе никогда нас не понять, – сказала ему Кутанрово таким тоном, как будто читала нотацию ребенку. – То, о чем ты толкуешь: безумие тольусы, всеобщее восстание грязноногих туземцев в Укьу-Тааса, новое вторжение твоего брата, не важно, какое еще там колдовское оружие он пустит в ход, – это все ерунда, это все совершенно не важно. Дух льуку – вот единственное, что имеет значение.

– Да ты сошла с ума… совершенно спятила…

– Но следует признать, что ты все-таки имеешь для нас определенную ценность, мой грязноногий император. Может, нам и не под силу построить убийственные машины, зато мы можем нанести Джиа действительно болезненный удар. О, не беспокойся, я сохраню тебе жизнь, вот только она тебя не слишком порадует. Я буду отрезать от тебя каждый день по кусочку и посылать их твоей матери, пока она не даст мне мясо и тольусу, которые так нужны льуку.

Тиму перестал вырываться из хватки Ноды.

– Ты совершенно не понимаешь моей матери. Она отдала маршалу Мадзоти приказ убить моего отца в битве в заливе Затин, чтобы его не могли использовать в качестве заложника. – Отчаяние наполняло взгляд Тиму по мере того, как он тщетно силился заставить Кутанрово понять. – Неужели ты допускаешь, что ради меня она откажется от выстроенного ею плана сокрушить льуку? Да бросив на другую чашу весов интересы всего народа Дара, императрица не моргнув глазом пожертвует мною. Зубы на доску. Ты не заставишь ее отступить при помощи этой угрозы, даже не надейся.

– Тогда мы умрем как воины, как то свойственно нашей природе, – заявила Кутанрово не только гордо, но и с радостью. – Лучше уж так, чем просить пощады у людей, пригодных лишь на то, чтобы быть рабами. Волки никогда не станут собаками.

Тиму заговорил мягче, стараясь достучаться до оставшейся еще разумной части затуманенного рассудка Кутанрово:

– У тебя нет законных оснований провозгласить себя пэкьу, и другие таны тебя не поддержат. Если ты убьешь Танванаки с целью захватить власть силой, то остальные захотят точно так же поступить с тобой. Ну подумай сама, и как ты им помешаешь?

– С какой стати таны решат, будто это я убила пэкьу? – спросила Кутанрово насмешливо.

Тиму недоуменно посмотрел на нее.

– Да ты и в самом деле тупой. – Она вскинула правую руку, и в ней блеснуло на солнце что-то металлическое.

– Не-е-ет! – вскричал Тиму.

Кутанрово наклонилась и вонзила принадлежавший ему маленький писчий нож глубоко в горло Танванаки. Мгновение спустя тан вытащила его, и кровь мощными струями полилась из раны, тут же забрызгав ей торс и лицо.

Пока Тиму кричал и трепыхался в железной хватке Ноды Ми, Танванаки хрипела и билась под весом Кутанрово, как вытащенная на берег рыба. Кровь заливала пэкьу нос и рот. Кутанрово вонзала клинок ей в шею снова и снова, и кровь фонтаном била в такт стихающим ударам сердца Танванаки.

– Когда тело убитой пэкьу предъявят остальным танам, – произнесла Кутанрово спокойным, наставительным тоном, – они увидят, что раны причинены не оружием храброго воина-льуку, но игрушечным ножичком ее коварного наложника, злоупотребившего доверием пэкьу, чтобы совершить самое подлое из преступлений против своей жены и повелительницы.

Судороги, пробегающие по телу Танванаки, становились все более редкими и слабыми. Вздрогнув в последний раз, Танванаки Роатан, Вспышка Гаринафина, пэкьу Укьу-Тааса, Защитница Дара, замерла навеки.

– О боги! – Тиму осел в руках Ноды. – О боги, что же ты натворила!

Кутанрово медленно слезла с трупа Танванаки и отшвырнула писчий нож. Ее лицо, плечи, грудь и руки, включая ладони, были покрыты кровью.

– А теперь твой черед, – произнесла тан, и ее залитое кровью лицо растянулось в хищном оскале. – Я собиралась сохранить тебе жизнь, чтобы заключить сделку с твоей матерью. Но раз уж ты так уверен в собственной бесполезности, я, пожалуй, отправлю тебя вслед за твоей драгоценной усопшей женой. Я размозжу тебе череп и предъявлю его как доказательство того, что отомстила за пэкьу. И в благодарность таны провозгласят меня ее преемницей…

Тиму взвыл от ужаса и отчаяния. Боги слепы и не знают правосудия. Он отвернулся от этой безумной фанатички и посмотрел на распростертое тело своей жены, матери его детей, женщины, которую он любил всем сердцем, хотя порой и сожалел о том, что любит ее.

– …Я стану величайшей пэкьу народа льуку, – продолжала между тем Кутанрово. Она слегка шаталась, ибо потратила слишком много сил на убийство Танванаки. Потом тан медленно наклонилась, чтобы поднять боевую палицу Танванаки, и заключила: – Я исполню истинный завет пэкьу-вотана…

Тиму почувствовал, как руки Ноды, только что крепко обхватывавшие его туловище, вдруг ослабли. Лишившись поддержки, он начал заваливаться на бок, и время словно бы потекло медленнее перед его смятенным взором.

Вот мимо него мелькает неясная тень…

Кутанрово, все еще склонившаяся, смыкает пальцы на рукояти палицы…

Неясная тень останавливается рядом с таном и обретает очертания Ноды Ми. Он выхватывает меч и делает выпад…

Кутанрово резко поворачивает голову и недоуменно смотрит на него, а меч Ноды Ми входит в ее тело…

Тиму почувствовал, как голова его ударяется о твердую землю. Время продолжало течь мучительно медленно, перед глазами у него все прыгало и дрожало. Тиму не понимал смысла того, что видит, думать никак не получалось.

Вот Нода Ми отпрыгивает назад, и меч ломается: рукоять остается у него в руке, а клинок – в теле Кутанрово…

Кутанрово издает рев и замахивается палицей на пятящегося Ноду Ми…

Тот уклоняется, но недостаточно проворно: тяжелый набалдашник из кости врезается ему в плечо, он падает…

Кутанрово спотыкаясь бредет вперед, хрипит и захлебывается кровью из пробитых легких, пытаясь настичь противника…

Нода ползет прочь от нее и перекатывается по земле…

Кутанрово обхватывает руками обломок клинка, на дюйм торчащий из ее груди. Ей не за что уцепиться, она режет пальцы об острые грани, скользит в крови, хлещущей из ран…

Нода вскакивает и приседает, готовясь к защите.

А потом время вдруг словно бы по щелчку пальцев вернулось к естественному ходу. Тиму охнул и набрал полные легкие воздуха.

– Но почему? – воскликнул он горестно, обращаясь к Ноде. – Почему ты не остановил ее раньше?

Не дожидаясь ответа, Тиму подполз к телу Танванаки и попытался пристроить голову жены себе на колени.

Кутанрово открыла было рот, но вместо слов из него полилась кровь. Собрав в кулак остаток сил, женщина поджала губы и встретилась глазами с Нодой Ми. В ее сверлящем взгляде читался немой вопрос.

– Волки никогда не станут собаками, – тяжело дыша, сказал Нода Ми, отвечая обоим одновременно.

Кутанрово выпрямилась, обломок клинка нелепо торчал у нее из груди, как зубочистка в канапе. Она попыталась рассмеяться, и изо рта у нее брызнула кровавая струя. Тан закашлялась, судорожно хватая воздух. Колени у нее подкосились. Она упала на землю, не в силах сделать новый вдох, ноги ее судорожно подергивались.

Нода Ми подобрал ранившую его палицу и стал осторожно подходить к умирающей воительнице с намерением прикончить ее.

Но едва лишь он занес палицу, чтобы размозжить Кутанрово череп, как женщина вдруг резко подскочила, всем телом врезалась врагу в ноги и повалила его. Пока Нода верещал и барахтался, тан заползла на него и придавила к земле. Открыв окровавленный рот, она укусила врага за щеку.

Нода заголосил, как ведомый на бойню ягненок, и замолотил кулаками по щекам Кутанрово. Однако та впилась в него зубами и только сильнее сжимала челюсти. Нода вертелся, извивался и сумел наконец поджать колени так, что они оказались между ним и таном. Поднатужившись, он с жутким воплем сбросил ее с себя.

Кутанрово покатилась по земле, остановилась совсем рядом с оторопевшим Тиму и затихла. Нода Ми кое-как сел и теперь, поскуливая, смотрел на бездыханную противницу. Из лица у него был выдран кусок мяса, обнажая кость.

Долгое время Тиму и Нода просто сидели друг напротив друга, пока тела двух мертвых женщин льуку истекали кровью и остывали.

Наконец Нода с трудом поднялся, дохромал до Кутанрово и обрушил боевую палицу ей на голову.

Чвак! Когда Тиму окатило кровью и мозгами, он скривился и оторвал взгляд от покойной жены, чтобы посмотреть на Ноду.

– Ренга, все хорошо, – прохрипел тот. Лицо его было залито кровью, отчасти той, что отхаркнула Кутанрово, пока умирала, лежа на нем, но по большей части той, что хлестала из сквозной раны в щеке Ноды. Через алое месиво белела кость, воздух шипел, при каждом вдохе и выдохе проходя через отверстие. – Теперь вы в безопасности.

Однако Тиму смотрел на него растерянно и бессмысленно.

Нода со стоном сел, отодрал от штанов полосу ткани и принялся бинтовать рану, чтобы остановить кровотечение.

– Забавно, как легко обмануть этих варваров, да? Все, что от меня потребовалось, – это принести пару клятв да убить нескольких крестьян, выкрикивая слова на их корявом языке, и льуку решили, будто я их преданный пес. И в качестве награды пообещали мне в жены варварку – даже думать противно! Кутанрово вообразила, будто может использовать меня, но как бы не так: это Нода Ми использует других для своих целей.

Тиму молчал.

– Две варварские шлюхи решили, будто им удастся отобрать жизнь у меня… – проговорил Нода и поморщился, стягивая повязку. Он сплюнул на труп Кутанрово. – Сражаться против императрицы Джиа, когда бо`льшая часть воинов-льуку охвачена мороком тольусы? Да это все равно что пытаться разбить скалу яйцом. Как хорошо, что сам я никогда не пробовал эту гадость.

– Но Танванаки вовсе не собиралась вести безнадежную войну, – возразил Тиму голосом, не выдававшим никаких эмоций. – Она лишь хотела договориться с моей матерью о мире. У нее был шанс сохранить жизни льуку.

– Это все просто замечательно. Для льуку, – заявил Нода Ми. – Но вот как насчет меня? После моего маленького трюка в заливе Затин эти министры-моралисты из Пана – которые вечно талдычат про «преданность», «честь» и «мутагэ», – должно быть, спят и видят, как бы выпить из меня кровь и сожрать мою плоть. Нет уж, дудки, я этого не допущу. Лучше пусть подохнут все льуку. Мне надо думать о себе.

– Понятно, – сказал Тиму. Когда он сфокусировал взгляд на Ноде, уголки его губ дрогнули. – И что будет дальше?

– Мы спрячемся на пару дней на берегу, – ответил Нода. – Когда остальные таны хватятся, что пэкьу и Кутанрово пропали, поднимется страшный переполох. Пока они будут драться между собой, выясняя, кто теперь главный, мы двое найдем лодку и сбежим в настоящий Дара, где нас встретят как героев.

– Как героев?! – изумился Тиму. – Но почему?

Нода Ми расхохотался:

– Вы, верно, слишком потрясены, ренга, чтобы трезво мыслить. Мы же убили вождей варваров, Танванаки и Кутанрово, и отомстили за смерть императора Рагина! Можете представить, какое ликование начнется в Пане, когда мы явимся туда? У вас мигом появится достаточный политический капитал, чтобы бросить младшему брату вызов в борьбе за трон. Про ваш позорный брак с полуграмотной дикаркой позабудут… или и того лучше – станут рассматривать его как часть дальновидного тайного плана обезглавить льуку! Про вас напишут пьесы и оперы, в вашу честь возведут статуи…

– Бросить вызов брату? – Тиму, казалось, никак не мог взять в толк, о чем ему толкуют.

Нода Ми с трудом сдержал досаду. Ничего удивительного, что наивный книжный червь вроде Тиму не способен разобраться в хитросплетении взаимных предательств и коварных интриг и уяснить их политическое значение. Чем больше книг читают такие люди, как Тиму, тем глупее они становятся.

За все то время, пока Нода Ми прикидывался верным псом льуку, он не переставал выстраивать отношения с посланцами императрицы Джиа, прибывающими с податным флотом. Острожный кролик всегда следит за тем, чтобы из его норы было по меньшей мере три выхода, а умный краснохвостый дятел никогда не пасется на одном дереве. А он куда мудрее и того и другого.

Покуда Нода был уверен, что служба льуку приносит ему больше выгод, он делал все необходимое, чтобы сохранить их у власти. Но когда дерево льуку сгнило, он решил, что, не колеблясь, ударит клювом, дабы оно скорее рухнуло, а сам перепорхнет на более выгодный насест.

Госпожа Раги не раз намекала Ноде, что его щедро вознаградят, если он в решающий миг нанесет льуку последний удар. Но Тиму-то об этом не знал. Придется шаг за шагом объяснять растерявшемуся императору все ходы этой хитроумной партии в дзамаки.

– Ну да, я ведь только что вручил вам ключ к тому, чтобы отобрать у вашего брата Трон Одуванчика! Желаю удачи, ренга. Естественно, я не только ради вас хлопочу. Когда я предъявлю императрице Джиа головы Танванаки и Кутанрово, а заодно ее любимого сына, живого и невредимого, у нее не останется иного выбора, кроме как провозгласить меня спасителем Дара.

– Ты и правда на это надеешься?

– Ха! Ну подумайте сами, ренга. Заветной целью Джиа всегда было посадить вас на трон – вот почему она упорно отказывала Фиро все эти годы. Но вы так долго находились вдалеке от Пана, что министры и генералы наверняка стали предпочитать в качестве наследника Фиро. Джиа требуется укрепить ваши позиции, подчеркнув ваши героические усилия по подрыву позиций льуку изнутри, а это сделает меня неотъемлемой частью вашей истории и верным сторонником вашей партии. Мы с вами как два сверчка на одной веревочке. Чем больше я получу власти, тем успешнее мне удастся противостоять министрам и генералам, которые преданы вашему брату. – Голос Ноды креп по мере того, как в его воображении разворачивалась радужная картина будущего. – Ваша мать, скорее всего, сразу же пожалует мне титул герцога… А может, даже и больше. Сделал же император Рагин Гин Мадзоти королевой Гэджиры! Мои подвиги будут навечно прославлены в песнях и хрониках Дара. «Нода Ми, Крубен Трона Одуванчика» – недурно звучит, как по-вашему?

– А как же Дьу-тика и Заза-тика? – пролепетал Тиму все так же растерянно. – Они станут спрашивать про маму…

– Да забудьте вы про них! – выпалил Нода Ми, теряя терпение. «И откуда только берутся такие идиоты?» – Кому нужны при Дворе Одуванчика эти отродья льуку? Став настоящим императором Дара, вы обзаведетесь несколькими супругами, которые нарожают вам кучу детей. Я уж не говорю о наложницах. У нас на родине столько прекрасных женщин! Уж я-то точно своего не упущу. Уверен, вам тоже захочется вознаградить себя после того, как вы годы напролет спали с этой мразью… – Он пнул труп Танванаки.

Этот поступок вывел наконец Тиму из состояния ступора.

– Не смей говорить так о моей жене и детях!

Нода с любопытством посмотрел на него:

– Да вы, верно, шутите. Неужели вы готовы поставить под удар свое будущее ради пары грязных полукровок?

– Это мои дети! И есть еще десятки тысяч таких же детей! Что станется с народом Укьу-Тааса, когда мы с тобой сбежим на Большой остров? Лишившись пэкьу, льуку не смогут поддерживать мир. Сколько людей погибнет в ходе всеобщего восстания?

– Да какая вам разница? Чем больше погибнет, тем более славной покажется наша победа и тем более невероятным – чудесное спасение…

– Как можешь ты с таким безразличием говорить о смерти и страданиях человеческих…

– Люди подобны траве. Чем больше срежешь, тем гуще вырастет лет через двадцать.

– Но это люди! – Лицо Тиму исказилось от ярости. – Живые люди, а не трава, не фишки в чьей-то игре! Они заслуживают лучшей участи, чем быть орудием твоего холодного расчета с целью получить личную выгоду.

Заговорив снова, Нода Ми на сей раз цедил слова медленно и отчетливо:

– Ренга, мир делится на тех, кто ведет свою игру, и тех, кто служит только фигурой на доске. Не думаю, что вы это поймете, так как родились принцем. Но мне всю свою жизнь приходилось бороться и интриговать, чтобы не стать фишкой в чужой игре. Не вам говорить мне, что заслужено, а что нет. Заслужил ли народ Дара тиранию Мапидэрэ, сковавшую его, словно лед реку суровой зимой? Или ярость пэкьу Тенрьо, обрушившуюся на Острова, подобно извержению вулкана? Мир – это полная ужасных змей яма, и каждому из нас приходится кусаться, царапаться и топтать соседей, чтобы избежать судьбы, ожидающей всех нас на дне. Изречения мудрецов ано и призывы к богам одинаково бесполезны и бессмысленны. Есть только одна бесспорная истина: любой, кто стоит у меня на пути, – мой враг.

Тиму в отчаянии отвел взгляд. Ему не под силу было понять, как устроен ум людей вроде Ноды Ми. Между ними двумя лежала пропасть шириной с море, отделяющее Укьу-Тааса от его родины.

«Ты обязан поступать правильно, – пробормотал он про себя. – Даже если это ранит тебя».

Слова Кона Фиджи казались ему спасением, лучом надежды в беспроглядной тьме той картины, что нарисовал ему Нода Ми.

– Вы хоть понимаете, что я вас спас? – спросил тот, и в голос его закралась нотка угрозы. – Надеюсь, одержимость классиками ано не ослепила вас, ренга? Грязная свинья, делившая с вами ложе, никогда не рассматривала вас иначе как полезный камушек кюпа в своей игре. Разве вы не догадались, что Танванаки решила использовать мужа в качестве разменной монеты, чтобы выторговать выгодные условия для себя и своего народа? Ха, да не ополчись она против меня, я бы посоветовал ей отвернуться от Джиа и пойти к Фиро! Продав жизнь супруга вашему честолюбивому братцу и устранив тем самым главного его соперника на трон, она могла затем пообещать ему помощь в перевороте против Джиа. При содействии льуку Фиро в мгновение ока мог бы стать императором не только формально, но и на деле…

Но Тиму больше не слушал его. На свой лад Нода Ми был не менее опасным идиотом, чем Кутанрово. Оба они считали, что у всех остальных мозги работают точно так же, как и у них самих, что для людей нет ничего святого, что окружающих не волнует ничего, кроме неприкрытой жажды господства, неуемного стремления к превосходству, к власти…

Но может, это он сам был еще большим глупцом, осмеливаясь полагать, что в мире существуют и иные стремления, основанные на вере в мудрость ано и волю богов, на серьезном отношении к таким понятиям, как «добро», «справедливость», «мутагэ»? Ведь в конечном счете победу празднует Нода Ми, а он бессилен ему помешать.

Ну а насчет сказанного Нодой про Танванаки – Тиму посмотрел на лежавшую у него на коленях голову мертвой жены, – так ли он уверен, что Нода не прав? Что касается самого Тиму, тут все предельно просто: он всегда беззаветно любил Танваники, просто так, без всякой на то причины и вопреки любой логике, без оглядки на ее обращение с ним. А вот ее чувства к нему, пожалуй, носили более сложный характер. В них смешивались нежность, приязнь, долг и, может быть, даже любовь. Но с того самого момента, когда Танванаки завладела его сердцем, первой и неизменной ее любовью всегда оставалась мечта о завоевании, которое пэкьу Тенрьо Роатан завещал дочери довершить после его смерти. Танванаки всегда делала то, что считала лучшим для льуку, отрезанных от своих соотечественников Стеной Бурь, затерявшихся среди островов Дара. Жена Тиму непоколебимо исполняла свой долг, и никто не мог встать у нее на пути: ни она сама, ни он, ни, наверное, даже их дети.

Тиму пытался убедить супругу, что для льуку существует также и иной путь, помимо завоеваний и убийств, но не был уверен, вплоть до самого конца, что Танванаки ему верит. Да и можно ли винить ее за это? Как, впрочем, и его самого. Когда в мире торжествуют люди, подобные Кутанрово Аге и Ноде Ми, откуда взять уверенность, чтобы настаивать на осуществимости другого пути?

– Итак, ренга, вы сделаете то, о чем я говорю? – спросил Нода Ми. – Или мне придется убеждать вас менее приятными методами?

Тиму вздрогнул – не от страха перед болью и не от пронизывающего осеннего ветра, но от усталости, охватившей его до глубины души.

Он не из тех, кому ведомо, как сражаться. На самом деле он всегда хотел подражать доброму королю Джидзу из Римы, который погиб, верный идеалам моралистов о короле-философе: добровольно сжег себя, превратившись в маяк надежды и сострадания в мире насилия и тьмы.

Но, погибнув сейчас, Тиму ничем не поможет народам Укьу-Тааса: ни льуку, ни дара. Быть может, настало выбрать другой ориентир, иной образец для подражания – принцессу Кикоми, скрывшую истинные свои намерения под маской хрупкости и подобравшуюся к Фину Цзинду, дяде Гегемона, чтобы нанести тому решительный удар с целью спасти свой народ.

– Ты изложил все очень убедительно, – сказал Тиму, проглатывая отвращение и ненавидя каждое свое слово. – Я… я очень благодарен тебе за помощь. Когда я стану императором Дара, твои заслуги будут вознаграждены по достоинству.

Он представил, как вонзит писчий нож в пульсирующую на шее Ноды Ми сонную артерию. После чего вернется в Крифи и поведает танам правду о предательстве Кутанрово Аги и Ноды Ми. Ну а потом доведет до конца начатую женой работу по обеспечению будущего народа льуку наряду с местным населением.

– Вот и отлично, – буркнул Нода Ми. – Рад видеть, что ваш ум не до конца растлен книжками.

Тиму бережно поднял голову Танванаки с колен и положил на землю. Этот жест причинил ему больше боли, чем если бы он вырезал из груди свое собственное сердце.

– Мы вернемся сюда… позже, – проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно.

Он подобрал писчий нож и платком стер с него кровь Танванаки. Потом аккуратно сложил платок и убрал его вместе с ножом. После чего вскарабкался на коня, на котором приехала Танванаки. Когда Тиму впервые взял поводья – прежде, когда они ездили вместе, всегда правила жена, – его руки дрожали.

Тут только Тиму осознал, что Нода Ми не сел на свою лошадь.

Он повернулся и встретился взглядом с предателем. Тот стоял между двумя трупами и пристально смотрел на Тиму.

Тиму занервничал. Ему не под силу было понять, что происходит в голове у этого расчетливого, изобретательного мерзавца.

Он постарался добавить в голос толику властности:

– В чем дело? Нам следует незамедлительно уезжать, пока сюда не нагрянули с поисками.

На лице Ноды Ми появилась лукавая ухмылка.

– У нас осталось еще одно неоконченное дельце.

– Ты о чем это? – спросил Тиму, и голос его дрогнул.

Нода опустился на колени рядом с трупом Кутанрово, обернул торчащий из ее груди клинок куском ткани и, крякнув, вытащил его из раны. Обвязав обломок тканью в качестве самодельной рукояти, он сунул его в ножны.

– Не стоит оставлять на месте слишком много улик, способных указать на нас, не правда ли?

Затем Нода Ми взял дубинку из кола, которой воспользовалась Кутанрово, и стал методично обрушивать ее на тело женщины.

– Надо создать видимость, что она сражалась против других льуку. Из этого получится хорошая история.

– Но таны все равно заподозрят нас, когда обнаружат только два тела и поймут, что мы скрылись, – возразил Тиму.

– Это верно, – согласился Нода Ми, бросил дубину и подошел к Тиму. – Ренга, дайте ваш нож, пожалуйста.

– Зачем?

Нода Ми продолжал улыбаться, ничего не говоря. Тиму отдал ему нож.

Нода вернулся к телу Кутанрово и принялся полосовать им место, где была рана. Вскоре след от единственного удара мечом исчез, сменившись кровавым месивом, возникшим после разрезов тупым ножом.

У Тиму упало сердце. Было во всем этом что-то очень и очень неправильное. Ему потребовалось усилие, чтобы сохранить спокойствие в голосе, когда он произнес:

– Перестань суетиться. – Он пытался понять ход мыслей человека вроде Ноды Ми. – Мы… можем выкопать из братской могилы пару крестьянских трупов и обрядить их в наши одежды. Если… если мы раздробим им лица, чтобы нельзя было узнать, может, таны решат, что мы с тобой тоже погибли в схватке между Кутанрово и Танванаки.

Нода Ми залился искренним смехом:

– Ого, так вы тоже способны строить коварные планы? Похвально! Но начинать стоило раньше. Много раньше.

Удовлетворившись проделанной грязной работой, он сунул нож за пояс. Потом вытащил меч и, снова крякнув от натуги, отсек Кутанрово голову. Опять хлынула кровь, и на этот раз ноги у него оказались так же перепачканы, как и остальные части тела.

– Ты что это творишь? – воскликнул Тиму в тревоге.

– Императрице Джиа понадобятся доказательства того, что я убил вождей льуку, – пояснил Нода Ми и направился к трупу Танванаки, занеся меч.

Мысль, что над телом его жены вот так же надругаются, была невыносима. Возмущенно вскрикнув, Тиму сполз с коня и упал на труп Танванаки.

– Что и требовалось доказать, – произнес Нода Ми одновременно с удивлением и удовлетворением. – В конечном счете вы все-таки не со мной, ренга.

Тиму повернулся к нему лицом, не утруждаясь более скрывать ненависть:

– Без меня ты не продвинешься далеко в переговорах с моей матерью, даже если принесешь ей голову Танванаки.

– Это верно. – Нода Ми снисходительно посмотрел на него. – Но раз уж мне не удалось заручиться содействием вашего ума, я заручусь содействием вашего тела.

Тиму с вызовом посмотрел на него:

– Я не боюсь смерти.

– Ах, ну конечно, не боитесь. В точности как Кутанрово была накачана духом льуку, так и вы под завязку набиты изречениями мудрецов ано, – насмешливо заметил Нода Ми. – Я же, напротив, самый обычный человек из плоти и крови, поэтому для меня главная ценность – выжить. Однако должен поблагодарить вас за напоминание, что есть и другой путь получить то, чего я хочу.

– Что тебе надо от меня?

– Мне нужны ваши дети! Вместе с головой Танванаки я принесу Джиа и вашу голову тоже. После вашей смерти эти двое сопливых выродков-льуку останутся последними вашими наследниками по крови. Это товар, который можно предложить Джиа и Фиро. Один из них непременно вознаградит меня по заслугам, раз уж вы оказались таким несговорчивым.

– Но тогда тебе придется снова вернуться к… – Тиму не договорил, поняв наконец.

Нода Ми убрал меч обратно в ножны, достал писчий нож и начал очень аккуратно, методично резать себя: лоб, предплечья, бедра… Кровь текла из ран, и уже нельзя было отличить, кому она принадлежит: ему самому или его жертвам.

Тиму невольно поежился. Ему следовало знать, что он не чета Ноде Ми, когда дело касается хитроумных замыслов и коварных планов. Вместо того чтобы получить шанс отомстить за Танванаки, он добился лишь того, что подверг опасности собственных детей. Никакой он не Джидзу и не Кикоми, а всего лишь болван и неудачник. Он не смог защитить ни Дара, ни Укьу-Тааса, не сумел спасти даже свою собственную семью. Все, что ему известно, – это бесполезные слова, бесполезные идеалы, бесполезные книги, не стоящие даже воска, при помощи которого они написаны.

Когда Нода Ми подошел к нему, Тиму в отчаянии зажмурил глаза.

– Мне нужно от вас кое-что еще, – сказал Нода, голосом таким же холодным, как и блеск его клинка. – Напишите записку детям, чтобы они без сопротивления последовали за мной. Это единственное, что вы можете предпринять, если не хотите, чтобы очень скоро они переправились вслед за вами на другой берег Реки-по-которой-ничто-не-плавает.

Глава 44

Битва за Пан

Часть III

Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Премьер-министр Кого Йелу в сопровождении единственного «плавника дирана» спешил по извилистым темным проходам. Хорошо еще, что он знал дворец как свои пять пальцев: все шелкокрапинные лампы и фонари на китовом жире были погашены, чтобы затруднить продвижение злоумышленников.

Тяжелые двери императорской кухни беззвучно распахнулись на смазанных петлях. Кого Йелу и «плавник дирана» вошли внутрь и обнаружили, что в огромном помещении пусто и тихо. Даже шум непрестанно идущего снаружи дождя приглушали толстые стены, сложенные из камня, чтобы уменьшить риск пожара.

У них за спиной, на расстоянии половины полета стрелы от кухни, промаршировала колонна солдат. Слабый свет от их факелов проник в двери, выхватив смутные тени выстроившихся вдоль двух длинных стен печей, очагов и жаровен, с горшками, кастрюлями, сковородками, бамбуковыми пароварками, вертелами и всякого рода кухонной утварью, развешенной над ними. Продолговатый островок в середине комнаты, где овощи мыли и очищали от кожуры, где снимали чешую с рыбы, отделяли мясо от костей и нарезали его на кусочки, темнел, как надвигающийся корабль.

Премьер-министр закрыл дверь за собой и «плавником дирана».

Помещение моментально преобразилось. Ожили, зажужжав и загудев, шелкокрапинные лампы, вспыхнули факелы на китовом жире, пылавшие, как миниатюрные солнца. Кого Йелу, на миг ослепший от столь яркого света, прикрыл глаза длинными рукавами.

Дюжины бойцов в обтягивающих брюках и сшитых по фигуре доспехах из стеганого шелка, попрыгали с потолка и вынырнули из потайных ям, словно бы материализовавшись из воздуха. Все они были женщинами. Мечи и арбалеты нацелились на гостя, острия их холодно блестели.

Ви, лицо которой закрывала черная шелковая маска так, что видны были только лишенные выражения глаза, подошла и встала перед премьер-министром.

– Вообще-то, предполагалось, что до тех пор, пока все мятежники не будут пойманы, сюда никто не войдет, – произнесла она.

Кого Йелу опустил рукава и растерянно заморгал. Он попытался было заговорить, но после сумасшедшего забега под дождем, предпринятого, чтобы попасть сюда, старика одолела одышка, и вместо слов изо рта у него вырывались лишь хрипы и кашель. Он согнулся, беспомощно размахивая руками.

Сопровождавшая премьер-министра женщина сделала шаг вперед и встала рядом с ним. Она была одета так же, как и другие «плавники дирана» в императорской кухне, вот только не имела оружия. Большая часть лица ниже глаз скрывалась под черной тканью. Промокший платок был низко надвинут на лоб, из-под него торчали мокрые волосы, облепившие тот небольшой участок кожи, что оставался видимым. Глаза ее горели так же свирепо, как и у Ви.

– Я вернулась от Второго «плавника», – произнесла она хриплым голосом. – Премьер-министру необходимо безотлагательно видеть императрицу.

Когда «плавники дирана» облачались в ночные боевые доспехи, различить их было сложно, но по приметному родимому пятну в виде сливы у правого глаза Ви узнала в этой женщине Текэ. Голос Текэ звучал так болезненно, что сердце Первого «плавника» сжалось от сочувствия. Многие сестры, ночь за ночью напряженно патрулировавшие территорию на таком холоде, простужались, а госпожа была слишком занята, чтобы готовить целебные отвары. У Джиа сейчас просто не было иного выбора, кроме как продолжать посылать их на службу.

– Первый «плавник», дело срочное. Безопасность госпожи под угрозой. – Подобно всем «плавникам дирана», выросшим под крылом императрицы Джиа, уроженки Фасы, Текэ говорила на боамском наречии, не принятом во дворце, где все старались подражать говору Центрального Кокру, родины императора Рагина и его старой свиты.

Ви призадумалась. Начни сейчас премьер-министр настаивать на аудиенции, упирая на интересы империи, она бы даже с места не сдвинулась. Но просьба одной из сестер, абсолютно преданной императрице, – совсем другое дело. Такое отклонение от предварительно согласованного плана может быть оправданно.

– Пойдемте со мной, – сказала она, повернувшись.

Кого Йелу поспешил за ней. Еще четыре «плавника дирана» последовали за ним и Текэ, а остальные вновь исчезли в своих тайных укрытиях.

Ви остановилась у одной из больших плит в задней части кухни. Эта плита старого типа, работавшая на угле, уже явно не использовалась какое-то время. Ви сняла со стены поварешку и ударила ею по дну стоявшей на плите кастрюли: два коротких удара, пауза; три коротких удара, пауза; потом еще два коротких удара. С глухим рокотом под полом заработала некая машина; плита сдвинулась, открыв проход в подземный туннель.

Хотя лицо Кого Йелу по-прежнему оставалось невозмутимым, Ви уловила тень удивления в его глазах и не могла не позлорадствовать:

– Полагаю, даже премьер-министру не все известно о дворце.

Он лишь молча склонил голову в знак согласия, все так же не выражая никаких эмоций.

Ви спустилась в туннель, за ней шли Кого Йелу и пять стражниц из «плавников дирана». Как только последняя из них скрылась в подземелье, тяжелая плита вернулась на место.

Фонари и шелкокрапинные лампы погасли, и в Зале десяти тысяч вкусов снова воцарились темнота и тишина.

Штурм Экзаменационного зала продвигался не слишком успешно.

Шидо с раздражением слушала, как начальник дворцовой стражи объясняет причины своих неудач.

Распоряжение Айи Мадзоти брать мятежников по возможности живыми оказалось серьезной помехой – это было все равно как если бы солдатам велели сражаться одной рукой, привязав другую за спиной. Честно говоря, бунтовщики тоже дрались вполсилы: они прятались за баррикадами до тех пор, пока дворцовые стражники не подходили слишком близко, после чего поражали их залпом стрел, большая часть которых пролетала мимо цели, – скорее всего, потому, что повстанцы представляли собой пестрое сборище не обученных военному ремеслу бандитов…

– У меня складывается впечатление, что твои люди просто делают вид, что атакуют, не особенно при этом усердствуя, – перебила его Шидо.

Пока Ви охраняла императрицу в ее тайном убежище, Шидо было велено наблюдать за обороной вне дворцовых стен. Они обе не верили, что кто-либо, помимо «плавников дирана», способен добросовестно исполнять свою работу.

Шидо с прищуром посмотрела на начальника стражи:

– Это потому, что никто из вас не хочет противостоять Фиро, хотя он и открыто взбунтовался, да?

– Э-э-э… тут… нет… хм… – Ее собеседник нервно сглатывал и утирал лицо. Ходила молва, что «плавники дирана» жалости не ведают. – Госпожа Шидо, ну как вы не понимаете: многие в дворцовой страже служат династии Одуванчика еще со времен императора Рагина. Император Монадэту, можно сказать, вырос у меня на глазах. Этот мятеж… в общем, наверное, это какое-то недоразумение…

– Императрица является регентом Дара и твоим единственным законным государем, – сурово заявила Шидо. – Или ты забыл свой долг?

По правде говоря, Шидо не особо беспокоилась о законности. Джиа была для нее не только госпожой, но и также самым близким человеком на свете, почти матерью. Для нее не было вещи важнее, чем безопасность и благополучие императрицы. Даже в бытность девочками Шидо и Ви любому глотку бы перегрызли за Джиа, без колебаний бросившись на защиту своей госпожи, если бы сам Куни выразил недовольство ее связью с Ото Крином. Раз Джиа опасается, что Фиро намерен убить ее, то это означает лишь одно: он должен умереть.

Правда, госпожа, всегда такая добросердечная, сказала, что Фиро нельзя причинять вред. Однако наряду с этим Шидо прекрасно знала, что есть приказы, которые их повелительница никогда не озвучивает, но которые верные «плавники дирана» все равно обязаны исполнять.

– На самом деле мне не кажется, что эти так называемые мятежники представляют собой серьезную угрозу, – вкрадчиво продолжил начальник стражи. – Я думаю, все делается напоказ: маяк, песни, крики – это лишь часть представления. Надо бы поговорить с ними. Быть может, посредством убеждения мы сумеем добиться большего…

– Если ты не годишься для того, чтобы защищать императрицу, я найду на твое место кого-нибудь другого. – Шидо достала маленькую металлическую табличку, на которой было отчеканено стилизованное изображение дирана, символа императрицы. – Пока принцесса Айя совещается с премьер-министром, я лично беру на себя командование атакой от имени императрицы. Мятежников необходимо разгромить. Если дворцовая стража не в состоянии всерьез с ними сражаться, позовите на помощь городской гарнизон.

– Будет исполнено. – Начальник стражи покорно склонился, немало обрадованный тем, что дальнейшее нападение предстоит вести уже не ему.

Подземные туннели, по которым они шли, ярко освещались большими крутящимися и жужжащими шелкокрапинными лампами. Никто, кроме императрицы и ее доверенных «плавников дирана», не знал о существовании этой части дворца: туннели копали приговоренные к смерти преступники, которых казнили, как только работа была окончена.

Наконец процессия прибыла в небольшую переднюю перед тяжелыми дубовыми дверями.

– Раздевайтесь, – приказала Ви.

Кого Йелу посмотрел на нее. Хотя лицо его оставалось спокойным, поза выражала усталость и с трудом подавляемый гнев. После всего, через что ему пришлось пройти за эту напряженную, полную смятения ночь, последнее оскорбление явно показалось старику чрезмерным. Премьер-министр напоминал сейчас вулкан, слишком долго не извергавший лаву, глаза его блестели, он готов был взорваться.

Но прежде, чем он успел заговорить, вмешалась Текэ:

– Старшая сестра, есть основания полагать, что мятежники уже прорвали оборону дворца. У премьер-министра имеются важнейшие сведения, которые императрица должна узнать немедленно. У нас нет времени на соблюдение формальностей.

Ви медлила. Скажи ей это кто-нибудь другой, она продолжила бы упорно стоять на своем, но ведь за Кого Йелу поручилась ее сестра, да и вдобавок ему прежде уже пришлось раздеваться перед опочивальней императрицы. Это заставило Первого «плавника» колебаться.

– Ну ладно, – сказала она наконец и знаком велела остальным «плавникам дирана» отворить тяжелые двери в дальней стене.

Толстые панели со скрипом распахнулись, открыв проход в узкий темный туннель. С противоположного его конца струился теплый свет.

Положив одну руку на эфес меча, Ви взмахнула другой рукой, сделав приглашающий жест.

Премьер-министр кивком поблагодарил ее и двинулся вперед. Текэ попыталась было пройти за ним, но Ви остановила ее.

– Эй, ты куда? – Текэ недоуменно посмотрела на нее, и Ви пояснила: – Ты же в доспехах.

– Извини. – Текэ смущенно поклонилась. – Просто ночь выдалась слишком длинной, и я уже плохо соображаю. Я только хотела убедиться, что императрица в безопасности.

Ви сочувственно посмотрела на нее:

– Ничего, скоро наступит утро, и всех мятежников переловят. Им не уйти, госпожа просчитала все варианты.

Кого Йелу между тем торопливо шел по туннелю, не обращая внимания на обмен репликами у него за спиной. Следя за премьер-министром взглядом, Ви наклонила голову и напряженно прислушивалась.

Стены узкого туннеля были сделаны из материала, обладающего мощными магнитными свойствами, а потому никакое железное оружие нельзя было пронести сквозь него: оно бы сразу прилипло к стене. Даже «плавники дирана» с их легкими доспехами и тонкими стальными клинками не могли войти туда.

Пока Кого Йелу шел через туннель, заканчивающийся занавесом из коралловых горошин и жемчужин, ничто не звякнуло и не лязгнуло. Задержавшись на миг перед занавесом, премьер-министр осторожно раздвинул его нити и вошел внутрь.

Удовлетворенная тем, что механическое устройство императрицы развеяло ее опасения и посетитель оказался безоружным, Ви приказала закрыть тяжелые двери.

Просторная подземная комната за занавесом ярко освещалась четырьмя лампами на китовом жире. За исключением этой уступки привычной дворцовой роскоши, вся прочая обстановка здесь была простой и незатейливой: грубые холщовые циновки для сидения, низкий плетеный бамбуковый столик, нелакированные дощатые сундуки, голые каменные стены, не завешенные дорогими гобеленами.

Потайная комната императрицы напоминала скорее гостиную в доме купца средней руки, чем святую святых дворца. Тут явно работала некая скрытая система вентиляции, нагнетающая свежий воздух, потому что запаха сырости или плесени не ощущалось.

Джиа полулежала на кушетке, просматривая старые письма из шкатулки. Она вопросительно посмотрела на вошедшего Кого Йелу.

Премьер-министр обернулся, дабы убедиться, что тяжелые двери в дальнем конце туннеля заперты. А потом положил руки себе за уши и резко потянул.

Морщинистая кожа сжалась, черты пожилого лица исказились, жиденькая седая шевелюра уступила место густым темным локонам. Лицо Кого Йелу исчезло, словно маска, а вместо него появилась решительная физиономия Фиро, молодого императора Монадэту. Джиа села в мипа рари, не выказав даже намека на удивление. Складывалось впечатление, что она ждала его.

– Твоя охрана все равно не успеет сюда вовремя, – сказал Фиро, устремив на императрицу полный ненависти взгляд. – Так что даже не пытайся ее вызвать.

– Я и не собиралась, – ответила Джиа. – Пришло время нам с тобой поговорить, с глазу на глаз.

Поза Фиро оставалась по-прежнему напряженной, но это был явно не тот ответ, какого он ожидал. Джиа смерила незваного гостя взглядом.

– Ловко, – признала она наконец. – Мне стоило догадаться, что трюк Кого создать суету вокруг пустого гнезда тебя не одурачит… Сегодня ты реализуешь один блестящий план за другим. Сам до этого додумался или тебе кто-нибудь помог?

– У меня нет империи, – промолвил Фиро, – но зато есть верные друзья.

Теперь, оказавшись один на один с убийцей матери, молодой император испытывал глубокую признательность по отношению к своим соратникам: вдове Васу, которая пошла на огромный риск, оказав Фиро материальную поддержку только ради старой дружбы с его отцом; Дзен-Каре, которая вместо того, чтобы вернуться на Тан-Адю, возглавила отчаянный набег на Тиро-Козо с целью освободить Офлуро, госпожу Соку и гаринафинов; Рати Йере, которая изготовила целый рой орнитоптеров и построила скоростной шелкокрапинный диран; Види Тукру, затуманившему «предусмотрительным» мозги посредством противоречивых и ложных слухов; Моте Кифи, собравшему в Пане бандитов и отставных вояк, чтобы посеять в столице смятение и зажечь в ночи импровизированный маяк; ну и, конечно, Ароне Тарэ, которая сумела довести маскировку до такого совершенства, что даже самые доверенные стражи императрицы были введены в заблуждение и проводили его прямо к Джиа.

Фиро не держал обиды на Фару и Саво: хотя эти двое и отказались содействовать ему в свершении мести, однако вполне возможно, что в будущем они станут самыми ценными его союзниками.

– Отец гордился бы тобой, – сказала Джиа. – Ты в этом отношении очень похож на него: он тоже умел привлекать людей и удерживать их преданность. Куни построил империю на узах дружбы, на цепи доверия. – Пальцы ее любовно пробежали по старым письмам в шкатулке. – Ты знал, что он всегда, при любых обстоятельствах, находил время писать мне, пока я была пленницей у Гегемона?

– Прекрати! – прорычал Фиро. – Не смей приплетать сюда отца, надеясь растопить таким образом мою решимость. Думай лучше о моей матери. Никогда не пойму, как отец мог жениться на женщине вроде тебя, с сердцем, более ядовитым, чем жало скорпиона, и умом более изворотливым, чем змея.

– Однако будь объективным, ибо мне следует воздать должное, – возразила Джиа. – Этот самый ум и это самое сердце сберегли твоих брата и сестру от гнева Гегемона; отвратили от трона опасность, исходившую от честолюбивых генералов и аристократов, которых твой отец возвысил, но не решался подчинить; удерживали Дара от риска погрузиться в пучину мести, войны и смерти…

– Ложь! Снова ложь! – Глаза Фиро метали искры. – Я не намерен опять вести с тобой эти давно уже надоевшие споры. Ты всегда оборачивала свои поступки в шелуху из благозвучных доводов, но на самом деле хотела только власти – для себя и для Тиму. Я привык считать, что твой выбор основан на ви`дении лучшего будущего для Дара, пусть даже сам я с этим ви`дением и не согласен. Но тетушка Сото рассказала мне правду.

– Власти для Тиму? – переспросила Джиа, и уголки ее губ конвульсивно приподнялись в усмешке, кривой и горькой. Потом она встретилась с Фиро взглядом и возвысила голос: – Да не вмешайся вовремя Сото, ты послал бы на Руи и Дасу гаринафинов и земля на этих островах сделалась бы алой от крови беззащитных жертв. Никто не мог остановить тебя, за исключением Сото с вестью, которая направит твою месть в другое русло.

Впервые за все время в сердце Фиро закралось сомнение.

– Так это ты… подослала Сото?

Улыбка Джиа стала призрачной.

– Ну, «подослала» – слишком сильно сказано. В характере Сото поступать так, как она сама считает правильным. Я просто воспользовалась знанием ее природы ради достижения высшего блага, как прежде поступала с Тиму и… даже с тобой.

Ну что ж, Джиа верна себе: она всегда ловко манипулировала людьми, чтобы управлять ситуацией. Это было просто невыносимо.

– Хоть раз в жизни скажи мне правду! – взревел Фиро, не беспокоясь о том, что его могут услышать за стенами тайного логова императрицы. – Ты и впрямь убила мою мать?

– Да, – кивнула Джиа.

Сама простота признания ошеломила его. Не было ни хитроумных уверток, ни попыток переложить вину на кого-то другого или устроить дымовую завесу, нагромождая один сомнительный довод на другой.

– Тогда все правильно: я здесь, чтобы отомстить за нее, – объявил Фиро.

Молодой человек извлек из складок мантии костяной кинжал в стиле льуку. Фиро хранил оружие возле сердца, и оно согрелось от жара его ярости.

– Что ж, имеешь полное право.

И снова простота ответа потрясла его. Со стороны Джиа не было просьб подождать или дать ей шанс объясниться.

Сомнение – ненавистное, нежеланное сомнение – крепло в его уме.

Императрица между тем стала собирать письма, аккуратно складывая их обратно в шкатулку:

– Позволь, я уберу письма твоего отца. Не хочу, чтобы они перепачкались моей кровью. Быть может, когда-нибудь ты захочешь прочесть их – если пожелаешь понять, как жизнь Куни, моя и Рисаны переплелись в общем видении будущего Дара…

– Не смей произносить имя моей матери! – Слезы боли и гнева брызнули из глаз у Фиро. Но он не сдвинулся с места, когда Джиа закрыла шкатулку, медленно встала и аккуратно поставила ее на небольшую этажерку у изголовья кушетки. – Зачем ты убила ее? Мама была доброй и безобидной, как кролик, напрочь лишенной честолюбия, она уступала тебе во всем. Зачем ты это сделала? Зачем?!

Шкатулка надавила своим весом на крошечный выступ в этажерке, и раздался едва слышный щелчок.

В передней зазвонил колокольчик.

Звук был таким тихим, что не стоило винить человека, который счел бы этот потусторонний звон иллюзией или результатом сквозняка.

Однако Ви и другие «плавники дирана» мгновенно встрепенулись, сорвали с себя доспехи и побросали пояса с мечами.

Все, за исключением Текэ-Ароны, которая и привела сюда Кого Йелу. Она приросла к месту, не зная, что делать.

Вплоть до этого мгновения план Фиро работал просто идеально. Следуя описаниям императора, она приготовила костюмы и реквизит, оттачивала боамский акцент и движения танцоров с мечом из Кокру до тех пор, пока не обрела способность, не вызывая подозрений, ходить среди «плавников дирана». Они привели их с Фиро к тайному убежищу Джиа.

Согласно плану, Арона должна была ретироваться, как только Фиро войдет в логово императрицы. Ей полагалось вернуться в Дворцовый сад, найти укромное место и при помощи фейерверка дать Моте Кифи и остальным знак, что заговор увенчался успехом. После этого Мота и его люди, сумевшие выполнить свою задачу (отвлечь на себя гарнизон и дать императору возможность проникнуть в сердце дворца), должны были сдаться. Ароне же предстояло скрываться во дворце до тех пор, пока Фиро отомстит за мать, утвердит за собой трон и восстановит порядок во дворце и в столице.

Но сейчас она не ушла в сад, а осталась ждать в передней. Каким-то образом этот темный туннель за тяжелыми дверями порождал в ее сердце беспокойство. Что, если Фиро потребуется помощь? Ведь императрица чрезвычайно хитра и находчива.

Арона прекрасно понимала, что идет на риск. Ах, как хотелось ей выбраться наружу и запустить фейерверк, который скажет дорогому Моте, что пора складывать оружие и перестать подвергать свою жизнь опасности! Но Мота наверняка хотел бы, чтобы она рискнула. Остаться, чтобы помочь друзьям, – какой поступок может быть более правильным?

Ви заметила ее замешательство и, сделав три размашистых шага, мгновенно оказалась рядом. Она сорвала маску, открыв незнакомое лицо, и воскликнула:

– Так ты не Текэ! Ты вообще не одна из нас!

Арона отпрыгнула в сторону, подхватила один из брошенных охранницами мечей и встала перед тяжелыми дверями, ведущими в магнитный туннель, преградив путь «плавникам дирана». Она приплясывала перед дверями, выписывая клинком холодный и смертоносный цветок хризантемы.

– Ренга, поторопитесь! Надо сделать это немедленно! – крикнула она.

– Толкай! – орал Эги. – Навались, ребята!

Верная своему слову, Шидо отозвала с темных улиц Пана солдат городского гарнизона, чтобы подавить восстание. Побуждаемые непреклонным командиром «плавников дирана», воины наскоро построили примитивную осадную башню, разгромив лавки и магазины, окружающие цилиндрическое здание Экзаменационного зала, этого неприступного оплота мятежников.

Сотня солдат, навалившись плечами на подножие осадной башни, начала дружно толкать ее. Тяжелая конструкция, поставленная на катки из бревен и усиленная мешками с песком, медленно двинулась в направлении Экзаменационного зала. Расположившиеся на ее вершине стрелки, пользуясь преимуществом высоты, расстреливали мятежников, прятавшихся за баррикадой.

– Но ведь это неправильно, – прошептал Асулу. Они с Эги занимали места на нижнем этаже башни, их задачей было орудовать через бойницы длинными копьями, мешая бунтовщикам подойти слишком близко и запалить башню. – Мы сражаемся против своего же народа, когда на самом деле должны воевать с льуку!

– Не задавайся лишними вопросами, – посоветовал Эги, стоявший рядом с молодым солдатом. – Мы просто делаем то, что положено, и чем скорее мы подавим этот мятеж, тем скорее все вернется к нормальной жизни. – Он обернулся и крикнул солдатам, располагавшимся позади башни: – Толкайте же, ленивые салаги! Пошевеливайтесь!

Башня безостановочно двигалась вперед, круша баррикады мятежников, как мощное судно ломает льды в северных портах зимой. Стрелы мятежников бессильно отскакивали от укрепления, и по мере приближения осадной машины повстанцы разбегались, отступая собственно в здание Экзаменационного зала.

– Вперед! Вперед! – кричала Шидо. – Убить их всех!

Как только осадная башня сомкнется с Экзаменационным залом, солдаты вломятся в окна и передавят мятежников, словно загнанных в угол крыс.

– Ты спрашиваешь, зачем я это сделала? Что ж, отвечу: я убила твою мать, чтобы не допустить тебя до власти.

Не столько даже сам смысл этой фразы, сколько деловитый тон, которым Джиа ее произнесла, заставил кровь в жилах Фиро вскипеть.

– Пусть Рисана и была напрочь лишена тщеславия, – продолжила между тем императрица, – но как мать наследника престола она невольно стала бы своего рода символом, этаким флагом, под которым начали бы собираться все недовольные моей политикой. Будь Рисана жива, она неизбежно сделалась бы центром соперничающей партии. Мне же требовалось, чтобы ты, тогда совсем еще ребенок, полностью зависел от меня. Ее смерть дала мне время укрепить государственную машину, набрать достаточно сил, чтобы держать тебя вдали от трона столько, сколько понадобится.

Стук сердца Фиро эхом отдавался у него в ушах, и тихий голос словно бы долетал до него откуда-то издалека, через занавес, через темный узкий туннель, сквозь толстые дубовые двери и лабиринт переходов еще дальше. Не дух ли покойной матери взывает к нему о мести: «Надо сделать это немедленно!»

Он шагнул вперед и занес костяной кинжал. Но потом остановился.

Мать всегда учила его, что гнев опасен. Подобен дыму, которым Рисана управляла, дабы смазать реальность. Чтобы отомстить за нее как следует, он обязан вытянуть из убийцы полное признание, вскрыть всю паутину темного заговора, стоившего маме жизни. Ему необходимо все понять и взвесить рыбу.

– Ради какой цели тебе требовалось не допустить меня к власти? Чтобы передать трон Тиму или Гимото?

Джиа покачала головой:

– Гимото – это всего лишь ширма, способ заставить тебя учиться и… благодаря придворным интригам выявлять яд в беспокойных сердцах повелителей Дара. Что же касается Тиму… Я очень люблю сына, но из него никогда не вышел бы достойный император. Ты – единственный настоящий наследник своего отца и Тэры, и так было всегда.

Фиро испытал еще одно потрясение. Заявление императрицы выглядело искренним, вряд ли это была очередная уловка.

– Но тогда… тогда зачем ты упорно отказывалась передать мне печать Дара? Чего ты ждала?

– Я хотела, чтобы ты был готов взять в руки Милость Королей, осознал необходимость жестокости на службе высшему благу, принял мир таким, какой он есть, а не каким должен быть. Пока ты веришь, что решение проблем Дара лежит в войне и завоевании, пока ты внемлешь сладкой песне оружия в деле освобождения островов Руи и Дасу, ты не должен быть императором. Народ Дара – весь его народ – заслуживает большего.

Фиро рассмеялся, но хохот этот больше напоминал вой отчаяния.

– Ты думаешь, что видишь все, но не способна заглянуть в мое сердце. Я согласился с необходимостью заключить мир с Укьу-Тааса, заплатить льуку дань, чтобы сберечь жизни. Знала ли ты, что еще до приезда Сото я уже решил отозвать войска? И сделал это, следуя совету духа моей покойной матери, той самой женщины, которую ты убила.

Сквозь жгучие слезы Фиро увидел картину, которую никогда не ожидал узреть: на лице Джиа впервые отразились сомнения и смущение.

«Возможно ли такое? – думала Джиа. – Неужели Фиро уже стал тем самым хорошим императором, каким я надеялась увидеть его в один прекрасный день? Он не так ослеплен картинами чести и славы, чтобы относиться к жизням людей, словно к траве под ногами. Он не настолько влюблен в сказания о победах и подвигах, чтобы отринуть реальность, требующую компромиссов, покорности и жертв».

Как долго мечтала она о наступлении дня, когда сможет снять с себя тяжкое бремя ответственности! Если Фиро воистину осознал ужасы войны, невозможность победить только силой оружия, понял всю тщетность стремления к свободе через верную смерть, тогда… Что ж, вполне вероятно, что тогда она наконец-то позволит ему узнать правду.

Она сможет поведать Фиро, как годами вела хитроумную игру, раздувая в льуку чувство самодовольства, рассказать ему про тайные плантации нового сорта ягод дзоми в горах, объяснить все свои манипуляции и планы, маневры и контрманевры.

Но достаточно ли крепок Фиро для того, что произойдет дальше? Просто понять цену войны недостаточно – необходимо еще знать, когда следует уплатить эту цену. В хаосе, который наступит вслед за крушением Неосвобожденного Дара, не подпадет ли он под действие представлений о порядочности и справедливости, милосердии и чести, позабыв о необходимости быть жестоким?

Ей необходимо довериться Фиро. Но может ли она это сделать?

– Хадо-тика, – произнесла Джиа дрожащим голосом, – позволь мне задать тебе один вопрос.

Мота то и дело поглядывал на небо над дворцом.

Он слышал приказы и тревожные крики, видел неровное зарево факелов в руках у невидимых солдат, марширующих колоннами. Не было лишь того, чего Мота сильнее всего хотел сейчас узреть – сполоха фейерверка Ароны, сообщающего о том, что она наконец-то в безопасности.

Осадная башня, плюясь стрелами и ощетинившись копьями, надвигалась на здание Экзаменационного зала подобно чудищу из сказки. Мятежники метали в нее зажигательные стрелы и факелы, но мешки с мокрым песком гасили огонь.

– Мота, что нам делать?

– Сколько еще мы должны продержаться?

– Они убили мою сестру! Когда уже император подаст сигнал?

Мота всматривался в окружающие его встревоженные лица: отставные военные, бандиты-адюане, райе… мужчины и женщины, принявшие сторону императора, верившие, что им отводится задача отвлечь на себя силы врага, а не принять последний бой.

– Отступайте в Экзаменационный зал! – крикнул он. – Мы не знаем, сопутствовал ли императору успех, а потому должны отвлекать внимание врага столько, сколько сможем!

А потом он побежал к надвигающемуся чудовищу, не обращая внимания на доносившиеся сзади призывы вернуться.

Стрелы падали вокруг него дождем, от факелов наверху башни было светло как днем. Одна из стрел врезалась ему в плечо. Мота покачнулся, вырвал ее, отшвырнул в сторону и побежал дальше.

А фейерверка над дворцом все не было. Что-то явно пошло не так, их план дал осечку.

Из бойниц высунулось с полдесятка копий, угрожая ему. Мота лишь небрежно отмахнулся от них, как буйвол отгоняет хвостом надоедливых мух. Он добрался до подножия башни, уперся ногами в землю, наклонился и толкнул ее назад.

Башня остановилась. Мота в одиночку противостоял усилиям ста человек.

Солдаты на верхней площадке разразились изумленными криками. На Моту сыпались камни, стрелы впивались в грунт в считаных дюймах от его ног.

Он посмотрел в сторону дворца, отчаянно молясь богам и надеясь на чудо.

В памяти возникла сцена из далекого прошлого, когда он плыл в небе над волнующимся заливом Затин.

«Как вы думаете, капитан, станут ли жители Дара вспоминать нас в будущем, как Гегемона?»

«Может, люди и не станут нас вспоминать. Большинство погибших солдат быстро забывают. Но мы сражаемся не ради того, чтобы оставить память о себе. Мы бьемся за правое дело».

Стрела ударила ему в спину. Боль была такой острой, что у него подкосились колени. Мота взвыл, как волк, и усилием воли загнал боль на задворки сознания, заставив себя налечь еще сильнее.

Башня снова остановилась. Нужно выстоять. Пока он, Мота, удерживает все внимание солдат прикованным к себе, у Фиро еще есть шанс.

Правда, признаться честно, в этот момент он думал совсем не об императоре. Лицо, заполнявшее его мысленный взор, принадлежало Ароне, и он вспоминал их последнюю встречу несколько дней назад.

«Тебе страшно?» – спросила Арона.

«Нет, я никогда не боюсь, – солгал он. – А тебе?»

«А мне страшно… Но я боюсь не за себя. У меня такое чувство, что я могу никогда уже не увидеть… Не хочу произносить это вслух».

«Вот и не произноси. Никогда не стоит говорить о неудаче, поднимаясь в воздух».

«Я не суеверный воздухоплаватель вроде тебя».

Мота посмотрел Ароне в глаза и принял решение:

«Слушай, у меня есть предложение: я обещаю, что после этого раза мы больше никогда не станем сражаться. Мы с тобой купим ферму таро под Гинпеном и будем каждый месяц ездить в город, чтобы посмотреть новые пьесы».

«Правда? – У нее засветились глаза. – Но как насчет… твоей миссии? Разве ты не стремился всегда к тому, чтобы очистить имя маршала? Разве ты не хочешь и дальше помогать молодому императору?»

«Как только император Монадэту вступит на трон, с Дара все будет хорошо, – ответил он. – „Подданные должны быть готовы умереть за правителя, знающего цену их таланту?“ Что ж, может, оно и так. Но лично я, Арона, предпочитаю жить с женщиной, затронувшей мою душу».

Еще одна стрела вонзилась ему в спину. Потом другая. Мота видел, как под ногами образуется кровавая лужа, и чувствовал, что силы покидают его.

Он снова взвыл, вглядываясь в небо над дворцом и желая, чтобы у Ароны все было хорошо.

«Плавники дирана» подступили к Ароне. Она сурово зыркнула на них и быстрее завращала мечом.

Арона ждала, что с минуты на минуту Фиро появится из туннеля с радостной вестью, что отомстил за императрицу Рисану, а покрытый вуалью трон обрел законного владельца. Когда «плавники дирана» преклонят перед ним колени, она будет стоять рядом, гордо улыбаясь. Из всех, кто был рядом с Фиро на этом долгом тяжелом пути, именно она сопровождала его почти до самого конца. И тогда они с Мотой смогут обрести желанную жизнь на мирной земле, и все будет так, как и должно быть.

– Назад! – прорычала она. – Император Монадэту вернулся!

Все, что ей нужно, – это сдерживать их еще немного. Конечный исход не вызывал сомнений.

Плохо было другое. Все боевые навыки, которыми обладала Арона, она получала и использовала только для спектаклей. На сцене все это выглядело впечатляюще, однако в реальной жизни едва ли могло помочь противостоять бойцам, натренированным убивать.

Ви быстро и ловко разоружила Арону. Не успел выбитый у нее из рук меч коснуться земли, как остальные «плавники дирана» уже вонзили клинки ей в грудь, в живот и в бок.

Арона упала, слабо дернулась пару раз, а потом замерла. «Плавники дирана», не удостоив ее безжизненное тело даже взгляда, побросали мечи. Без доспехов, облаченные только в черный шелк, они отворили тяжелую дверь и стали бесшумно пробираться по магнитному туннелю к занавеси из бус на другом его конце.

– Почему после сражения возле острова Полумесяца ты не перебил сдавшихся тебе льуку?

Это был последний в мире вопрос, который ожидал услышать Фиро.

– Потому что… Потому что Гозтан была нужна мне как посланница, способная убедить льуку сложить оружие перед лицом превосходящих сил.

– Действительно ли причина в этом? То есть ты сохранил им жизнь исключительно из соображений целесообразности? А если бы ты не видел от льуку никакой пользы, то убил бы их?

– Нет! – Кровь бросилась Фиро в лицо. – Нет, конечно! Гозтан сражалась со мной честно. Она и ее армия сдались, потому что она проиграла дуэль, без всяких условий. Перебить Гозтан и ее воинов было бы достойным презрения поступком, отвратительным в глазах богов и смертных. Честь Дара нельзя так замарать.

– Но ведь Гозтан могла попросту обманывать тебя. Допустим, она с самого начала задумала проиграть дуэль, чтобы сохранить свои силы и сразиться в другой день?

Фиро покачал головой:

– Я бился с ней рука против руки, крыло против крыла. Такое коварство не в ее характере.

Джиа вздохнула. Ничего не попишешь: Фиро не понял природы льуку. Есть враги, не заслуживающие милосердия. Он по-прежнему еще ребенок, который делит мир на черное и белое, оперирует понятиями честь и бесчестье. Он не готов смириться с суровой истиной, что каждый суверен должен быть готов ради защиты своего народа порвать иногда мирный договор, перебить пленников, проявить жестокость. Увы, она не может доверить этому человеку завершение начатого ею дела.

И все-таки Джиа чувствовала, что должна попытаться, в самый последний раз.

– Позволь мне объяснить, Хадо-тика…

– Нет! – взревел Фиро, утирая слезы. – Довольно ты уже объяснила. Как бы ни были велики идеи, ничто не может оправдать хладнокровного убийства. Есть преступления, не имеющие прощения. Когда я отомщу за мать и напою ее призрак твоей кровью, то стану тем самым добрым правителем, которым хотели видеть меня отец и мать.

Он снова занес костяной кинжал.

Ну что же. Стало быть, мальчик решил проявить твердость, не внимая никаким аргументам. Она не способна доверять ему, а он ей.

Джиа пристально посмотрела Фиро в глаза, желая, чтобы он понял.

«Ты можешь стать добрым правителем, как того хотели Куни и Рисана, но этого мало. Чтобы противостоять льуку, Дара в данный момент нуждается скорее в злой императрице, нежели в добром императоре».

– Не делай этого, – просительно промолвила Джиа, подаваясь назад. – Заколов меня сейчас, ты подтвердишь, что способен управляться только с Отвагой Дикарей. А тебе нужно еще научиться держать в руках Милость Королей. Неужели ты не способен понять истинный смысл мутагэ?

Кажется, придется пойти на крайние меры. Императрица представила себе ловушку, приготовленную на такой случай, – в конечном итоге она предусмотрела все. Яд на остриях бамбуковых штырей не смертелен, но почти моментально парализует Фиро. Ей нужно, очень нужно выгадать время, чтобы осуществить последнюю часть своего плана, прежде чем передать ему печать Дара.

За спиной у Фиро едва заметно шевельнулась бисерная занавеска.

Слушая бессмысленную болтовню императрицы, Фиро испытывал желание заткнуть уши.

Джиа казалась совсем заурядной старухой: согбенная спина, сморщенная кожа, трясущиеся, вопреки всем ее стараниям, руки. Она выглядела беспомощной и как-никак была его тетей-матерью. Правильно ли будет хладнокровно убить ее?

Но с другой стороны, что может быть правильнее справедливой мести? Расплаты за ужасное злодеяние, которое совершила эта женщина против его несчастной возлюбленной матери?

Как же Фиро хотелось, чтобы в этот миг у него в руках была На-ароэнна, чтобы он мог разом покончить со всеми сомнениями, терзающими его сердце.

Неожиданно Джиа отпрыгнула так, что он не мог дотянуться до нее, забилась в угол за кушеткой и выставила перед собой подушку, словно щит.

Фиро ощутил за спиной какое-то шевеление. И обругал себя. Джиа просто тянула время, отвлекала его, а сама между тем каким-то образом известила охрану.

Не оглядываясь, молодой император прыгнул и приземлился прямо на кушетку. Еще один шаг, и он сможет вонзить кинжал ей в сердце.

Но циновка у него под ногами вдруг поехала и сморщилась. Молодой император попытался подпрыгнуть, но пальцы не находили опоры в пустом пространстве – и вот он уже летит, падая в яму.

Негодование наполнило сердце Фиро. Снова его переиграли, одурачили, заманили в ловушку. Он все еще беспомощный ребенок, неспособный тягаться с могущественной тетей-матерью, преграждающей ему путь к исполнению своей миссии достойного воина, послушного сына, доброго правителя.

Он почувствовал, как ноги его касаются дна и в них вонзается что-то острое. Мгновение спустя резкие уколы боли пронзили мозг.

«Плавники дирана» ворвались в комнату и устремились к яме, в которую рухнул Фиро…

Наверху, над краем ямы, нависли тени. Преодолевая боль, Фиро сунул руку под складки мантии…

– Не трогайте его! – услышал он крик Джиа. – Он теперь безвреден!

Пальцы Фиро сомкнулись на глиняном горшке размером с человеческую голову, начиненном порохом для фейерверков и осколками стекла. В маскарадном обличье Кого Йелу горшок этот имитировал округлое брюшко пожилого премьер-министра. В середине сосуда находилась крошечная банка Огэ, где шелкокрапинная сила скрывалась в двух слоях серебра – металла, который не могут обнаружить магнитные детекторы.

Рати Йера не хотела изготавливать это устройство, но Фиро настоял.

«Нужно всегда планировать, как выжить, а не как умереть. Это более разумно», – сказала изобретательница.

«Иногда благоразумие не является достоинством, – возразил Фиро. – Отец всегда учил: если идешь на риск, не оглядывайся».

Сознание затягивало туманом.

«Арона мертва. Мота, скорее всего, тоже. Я подвел своих соратников, дорогих друзей, отдавших мне все, видевших меня таким, какой я есть, каким я хотел быть. Люди должны быть готовы умереть, чтобы жить в тех историях, какие им хочется, чтобы о них сложили».

Медленно, словно бы преодолевая сопротивление некоей жидкости, Фиро высвободил ноги с пронзивших их длинных бамбуковых штырей…

– Госпожа! – вскричала Ви. – Ложитесь!

Из последних сил Фиро подпрыгнул, прижимая горшок к бьющемуся сердцу, и вогнал взрыватель внутрь, когда достиг края ямы…

«Плавники дирана» прыгнули на поднимающегося императора…

В глубине горшка хрустнула банка Огэ, искры брызнули на плотно упакованный порох. Яркая вспышка и мощный взрыв ознаменовали для Фиро конец старого мира и переход в новый.

Глава 45

Следы туда, следы обратно

Татен-рио-алвово, одиннадцатый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

На демонстрацию своего изобретения Сами пригласила всех вождей поселения.

Много дней подряд Сами, Сатаари и Годзофин вели дебаты, создавали опытные модели и проводили эксперименты. Получившийся в результате аппарат, плод их совместных усилий, имел совершенно новую конструкцию, но был соединен с ритуальным устройством арукуро токуа, при помощи которого шаманка снимала духовные портреты. Ухо мунтжака, дополненное барабанной перепонкой и приводом из косточек, помещалось в хитрой раме из сочлененных костей, заканчивающейся тонкой иглой из кончика крыла гаринафина.

Вот только под иглой вместо чистого свитка из оболочки гаринафиньего желудка, как это традиционно было у агонов, лежал сейчас духовный портрет Таквала.

– Что это такое? – спросила Тэра, когда все уселись вокруг огня.

Сами и Сатаари обменялись многозначительными взглядами. Шаманка кивнула и начала отбивать ровный ритм на барабане, тихонько напевая про себя. Тэра узнала мелодию – та самая, которую исполняла Адьулек, снимая духовный портрет Таквала.

В такт пению Сатаари ученая стала вращать костяные ролики, благодаря чему тонкая пленка свитка начала перематываться с одной оси на другую.

Сами опустила острую иглу так, чтобы та коснулась движущейся ленты.

– Нет… – ахнула Тэра.

Тонкая прозрачная пленка казалась такой хрупкой, а кончик иглы – таким острым. Мысль о том, что последний след, оставленный ее мужем, этот духовный портрет его незабываемого голоса, может пострадать, наполняла ее ужасом.

– Вотан, все хорошо, – заверил Годзофин, положив руку ей на локоть. – Портрет выдержит. Он прочный.

Немигающим взглядом Тэра наблюдала за машиной.

Игла вдавилась в затвердевший слой из смешанной с клеем сажи на пленке, кончик ее оказался внутри змеевидного желобка, что шел посередине. По мере перематывания ленты игла повторяла путь, намеченный последними словами Таквала.

Сатаари прервала пение.

– Сами сообразила, – пояснила она, – что вместо попытки прочитать духовный портрет усопших, как читают слова-шрамы, нам следует слушать их голоса, возвращаясь по следам их голосового танца. Ухо слышит вибрации в согласии с горлом, которое их издает.

Шаманка продолжила петь, а Сами вращать ролики.

Игла в желобке вибрировала, колебания эти усиливались, пока проделывали путь по цепочке костей; гаринафинья барабанная перепонка на другом конце вздрогнула.

Все затаили дыхание.

Слабое жужжание донеслось из раструба ушной раковины.

– Что?.. – Тэра не закончила вопрос, потому что Сами замахала, призывая к тишине, и знаком предложила пэкьу приблизиться.

Затаив дыхание и желая, чтобы сердце ее стучало не так быстро, Тэра наклонилась и сунула голову в разверстую полость ушной раковины гаринафина.

Потрескивание костра, людской гомон, шорох ветра в траве – все померкло, оставив ее наедине с голосом, звучавшим в гаринафиньем ухе.

Лицо женщины застыло, собравшиеся придвинулись ближе.

Спокойный, уверенный голос – голос, который она никогда более уже не ожидала услышать, – наполнил воздух вокруг, как если бы звучал внутри ее головы.

– О боги! – Слезы сбегали по щекам Тэры, но она не обращала на них никакого внимания.

«…сын Соулийян Арагоз, дочери Нобо Арагоза. Я служу народу агонов как пэкьу. Слыша зов облачного гаринафина, я ныне оглашаю духовную волю свою, дабы она была начертана…»

Этот хорошо узнаваемый голос, это дыхание мысли, наполнявшее голову слушателя и порождавшее веру в его сердце, нельзя было спутать ни с чем.

– Вотан, – взял слово Годзофин, – с помощью говорящих костей мы получили доказательство, необходимое для подтверждения законности ваших притязаний. Теперь вы получите поддержку всех агонских воинов. Готовы ли вы пойти на войну?

– Ренга, – сказала Типо То, баюкая спящего Крукру. – Мне ведомо, что вы не желаете видеть смерть и разрушение, но таков закон степи: победитель диктует волю побежденным. Боги дали нам шанс одержать победу. Готовы ли вы пойти на войну?

Тэра вытащила голову из гаринафиньего уха и обвела взглядом полные ожидания лица людей своего племени.

– Нет, не готова, – заявила она решительно. – Прежде нам необходимо совершить нечто куда более важное – пройти назад по стопам наших предков.

Глава 46

Гаринафины Дара

В глубине гор Висоти, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

С восходом солнца холодный туман рассеялся и обнажил стоящую на вершине горы одинокую фигуру.

Молодая женщина неизменно забиралась сюда каждое утро и смотрела на запад, пока заходящее светило не вынуждало ее сойти вниз. Она вела себя так, словно глаза способны говорить, словно можно было усилием воли докричаться до человека, которого ей хотелось увидеть.

Ниже, укрытые в густом лесу под сенью горы, беспокойно мычали гаринафины, животы их распирало от подъемного газа. Прошло немало дней с тех пор, как им в последний раз разрешали летать. Вынужденное пребывание на земле противоречило природе этих животных.

– Его по-прежнему нет.

Дзен-Кара резко обернулась. Это была госпожа Сока.

– Мы не можем ждать вечно, – продолжила Сока. – Ясно, что император потерпел неудачу.

Адюанка ничего не ответила. Внезапный порыв холодного ветра заставил ее задрожать, как одинокий осенний листок. Пока она отказывается признать что-либо, это не может быть правдой.

– Фиро или попал в плен… или погиб.

Дзен-Кара застонала и сжала ладони в кулаки.

Однако Сока не дрогнула.

– Это ведь его ребенок? – Она бросила взгляд на раздувшийся живот Дзен-Кары.

Немного помедлив, молодая женщина кивнула. Ребенок был зачат во время последней их с Фиро встречи на острове Полумесяца.

– Тогда ты знаешь, что должна делать, – заключила Сока. – Ты носишь под сердцем законного наследника Трона Одуванчика.

Слезы заструились по щекам Дзен-Кары, капли влаги блестели, прочерчивая следы по синим татуировкам. Когда Сока обняла адюанку, та прижалась к ней и, более не в силах сдерживаться, безутешно разрыдалась.

Час спустя гаринафины поднялись в воздух и полетели на запад, к Пану, Безупречному городу.

Пан, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

На протяжении последней недели Тайный совет заседал ежедневно. Вот и сегодня он собрался снова.

– Как чувствует себя императрица? – осведомился Доман Готу, глава Коллегии адвокатов. – Скоро ли она будет готова вернуться к исполнению своих обязанностей?

Гори Рути, которого временно назначили на пост секретаря предусмотрительности, покачал головой:

– Ее ранения весьма обширны. Ви говорит, что, хотя императрица в сознании, ее приходится постоянно поддерживать в наркотической дреме, дабы притупить боль. Регента сейчас нельзя утруждать государственными делами.

– Есть ли успехи в поимке убийц?

Лицо Гори Рути тут же залилось краской.

– Допросы выживших из числа мятежников, напавших на дворец, продолжаются. Однако они наотрез отказываются выдавать сообщников.

– Может, стоит применить более действенные техники допроса?

– Позвольте вам напомнить, что именно Тайный совет запретил использование пыток, с одобрения как императора, так и императрицы, – сказал Гори. – Я не намерен отступать от правил и создавать прецедент.

– Но ведь всем известно, что случай с императрицей из ряда вон вы…

– Довольно!

Воцарилась тишина. Члены Совета переглянулись, никто не решался озвучить то, что было на уме у каждого.

Во время кратких прояснений сознания императрица упорно твердила, что якобы получила ранения в результате несчастного случая и что никто из злоумышленников не сумел прорваться через охрану дворца. Хотя все подозревали, что за ночным нападением стоял Фиро, доказательств этого не имелось.

– Что будем делать? – задал вопрос Ми Рофа, глава интендантской службы. – Возмутительные слухи множатся, народ волнуется. Дара не может существовать без суверена.

В условиях, когда император исчез, а императрица не могла править, делами управлял Тайный совет, принимая решения большинством голосов. Но все опасались возможных кризисов: вторжения льуку, нового мятежа, стихийного бедствия.

Совету даже не удавалось договориться, кто из членов Дома Одуванчика должен временно выступить в качестве регента. Принцесса Фара всегда проявляла мало интереса к политике и не была в ней искусна. Кроме того, никто не знал, куда она подевалась. Идея обратиться к принцу Гимото, известному своей надменностью, трусостью и невежеством, никого особо не вдохновляла.

– Не стоит сгущать краски, – подал голос премьер-министр Кого Йелу. – На самом деле вполне можно обойтись и без суверена.

– Это как же? – вытаращил глаза Гори Рути.

– Императрица всегда говорила, что благополучие Дара не может зависеть от кого-то одного, – произнес Кого. Глаза его были полуприкрыты, а голос лился медленно и ровно. – Она хоть и держала печать Дара, но всегда делегировала полномочия и прислушивалась к другим. Когда члены Тайного совета проявляли единодушие, а сама императрица оказывалась в меньшинстве, она отступала. Принимая предложенный нами проект указа, она точно исполняла его положения. Мне кажется, регент заблаговременно готовила нас к такому дню, как этот, когда нам придется исполнять функции главы государства вплоть до ее возвращения. Имперская бюрократия – это сложная и хорошо отлаженная машина. Она строится на мыслях мудрецов ано, на опыте добрых советников, на духе суверенитета и способна удовлетворять потребности народа. Так давайте же выступим в роли умелых механиков и будем делать порученную нам работу при помощи этого самого механизма.

Некоторым из собравшихся министров подобное заявление Кого Йелу поначалу показалось граничащим с государственной изменой. Империя Дара без монарха? Обезличенный трон, встроенный в государственную машину? Тем не менее, хорошенько взвесив его слова в свете поступков императрицы Джиа, они не могли не признать, что первые вполне сочетаются со вторыми.

Скрепя сердце министры согласно закивали.

– Мне хотелось бы вынести на обсуждение еще один вопрос, – произнес Гори Рути. – Внедренные в среду пиратов «предусмотрительные» доносят, что среди льуку вспыхнула междоусобная рознь. Подробности скудны, но…

Внезапно в зал, где заседал Тайный совет, ворвался дворцовый стражник и заорал во всю мочь:

– Тревога! На Пан напали гаринафины!

В храмах загудели колокола. Над дозорными башнями поднялись дымовые сигналы.

Встревоженная толпа бежала по улицам, ища убежища в глубоких подвалах, складах с каменными стенами, храмах, где статуи богов взирали на мир невидящими глазами. Однажды Пан уже спалило дотла войско Гегемона, так не предстоит ли ему еще раз превратиться в море огня?

Айя Мадзоти, поспешно облачившаяся в доспехи и непричесанная, пыталась провести коня через бурный людской поток. Поскольку Пуму Йему по-прежнему держали под домашним арестом, она оставалась старшим военачальником в Пане и должна была организовать сопротивление.

Городской гарнизон, занимавшийся в последние дни охотой на уцелевших участников «пиратского набега» на столицу, оказался совершенно не готов к нападению с воздуха. Но вопреки отсутствию четких приказов сверху, дисциплина не рухнула. Солдаты толкали тяжелые платформы с арбалетами на поворотных станинах, устанавливая их на рыночных площадях, широких перекрестках и во дворах храмов. Шелкокрапинные болты накладывали на туго взводимые тетивы. Разжигали костры, подсыпая в них специально подобранные растения и специи: эти составы были разработаны Императорской академией, чтобы производить густые клубы оказывающего снотворное действие дыма, при помощи которых планировалось приманить и обездвижить гаринафинов.

Гаринафины кружили в небе над разными районами столицы. Участники битвы возле острова Полумесяца, ведомые всадниками, которые делили с Фиро тяготы и славу, явились сюда, чтобы подкрепить претензии на власть своего господина, единственного истинного императора Дара.

– Что, боишься? – с ухмылкой спросил Эги у Асулу.

Молодой солдат судорожно переводил дух, руки и ноги у него болели от усилий после вращения арбалетной лебедки. Не отрывая взгляда от скользящего в высоте гаринафина, он кивнул и огрызнулся:

– А ты, можно подумать, нет?

– Все мы когда-нибудь умрем, – философски отозвался Эги. – Таков наш удел.

– Только не говори, что с радостью погибнешь за императрицу.

Эги рассмеялся и сплюнул:

– Я вовсе не за императрицу отдаю свою жизнь. Но если мне удастся сбить одну из этих тварей прежде, чем я умру, будет одним гаринафином меньше, чтобы причинить вред моей жене и дочерям. Выгодная сделка.

Асулу посмотрел в ту сторону, где отряды солдат готовили и поднимали неуклюжие, похожие на мачты, шелкокрапинные копья, на случай если гаринафины снизятся и нападут. Вдалеке виднелись пузатые силуэты имперских воздушных кораблей, напоминающих коконы шелкопряда. Они набирали высоту и сосредоточивались вне стен города.

– Так много людей погибнет сегодня, – пробормотал Асулу. – Напрасная трата жизней.

– А мне казалось, что ты восхищаешься императором, – заметил Эги. – Помнится, ты выказывал большую симпатию к мятежникам.

Асулу мысленно вернулся в ту жуткую ночь, когда в первый раз убил человека. От подобного воспоминания по коже у него побежали мурашки.

– Неправильно убивать такую кучу народа просто ради того, чтобы взойти на трон. Император, императрица, ты, я – мы все народ Дара. Мы не должны воевать друг против друга.

– Хотел бы я, чтобы большие господа услышали твои речи. Честное слово, очень хотел бы.

Гаринафин развернулся и устремился на их позицию.

– Пли! – вскричал командир. – Перезаряжай и целься!

И Эги с Асулу приступили к исполнению своих обязанностей.

С каждым взмахом крыльев Гинки, молодая самка гаринафина, спускалась ниже и ниже.

Дзен-Кара вглядывалась в строения дворца, становившиеся перед ее глазами все крупнее: гладкая черепица, изогнутые крыши; изваяния, отгоняющих злых духов, по краям. Она мчалась на могучем копье, нацеленном в самое сердце Дара.

Офлуро, летевший с ней в качестве наездника, повернулся в седле.

– Мы в подходящей позиции для атаки, – сказал он. – Какие будут приказания, высокочтимая госпожа Дзен-Кара?

Столь непривычное обращение ошеломило ее.

«Предполагается, что я теперь консорт императора Дара».

– Я… я не знаю.

Несведущая в делах войны, Дзен-Кара мало чем могла помочь в организации осады. Это Офлуро и Сока разработали план, согласно которому гаринафины одновременно зашли на Пан с разных сторон, чтобы запутать обороняющихся, позволив таким образом Гинки, самой проворной из боевых зверей, прорваться прямо к дворцу.

Офлуро вовсе не хотел подвергать Дзен-Кару риску, но та отказалась оставаться в стороне. Она чувствовала, что должна быть здесь, должна лично отомстить за Фиро.

– Решайте, госпожа! Если дать гарнизону достаточно времени, чтобы подтянуть к дворцу машины для уничтожения гаринафинов, нам не удастся… – Он не договорил.

Раздалось громкое «чвак», как если бы кто-то щелкнул громадным кнутом. Сияющая стрела взмыла с платформы в середине широкой площади перед дворцом и устремилась прямо к Гинки.

Офлуро дернул поводьями и сильно ударил Гинки пятками по плечам. Та взмахнула крыльями, принимая в сторону, а потом сложила их вдоль тела и камнем полетела вниз.

Болт просвистел в том самом месте, где Гинки находилась буквально долю секунды назад.

Дзен-Кара почувствовала, как все внутренности ее поднялись, грозя вырваться из горла, а небо и земля закружились, стремительно меняясь местами. Она порадовалась, что крепко привязана к этому бешено вращающемуся, словно катящаяся под гору бочка, зверю. Дзен-Каре однажды уже довелось пережить столь сумасшедший полет, правда тогда Гинки управлял ее возлюбленный.

Когда гаринафиниха вышла из маневра уклонения, Офлуро направил ее в петлю со снижением, и она обдала поворотную платформу с арбалетом языком пламени. Солдаты бросились врассыпную за миг до того, как огненное дыхание зверя подожгло массивное орудие.

Небо и земля вернулись на привычные места. Мир продолжал существовать по-прежнему, и даже гаринафин, на котором они летели, был тем же самым, что и в прошлый раз. Вот только Фиро не было, и эта пустота в душе Дзен-Кары никогда не заполнится.

Приглушенный взрыв прогремел позади, где-то в отдалении. Разминувшийся с ними на считаные дюймы шелкокрапинный болт описал длинную дугу и упал, отчего пришел в действие запал из банки Огэ. Дзен-Каре оставалось лишь уповать на то, чтобы в месте падения снаряда оказалось как можно меньше людей.

Офлуро ввел Гинки в очередной размашистый разворот над площадью, внимательно наблюдая за обстановкой. Он указал на колонны густого черного дыма, который поднимался в разных частях города, прилегающих к дворцу.

– Они прогнали толпы с улиц и организовывают оборону. Мы и так уже лишились трех гаринафинов. Решайте незамедлительно, госпожа: мы атакуем дворец или нет?

Дзен-Кара стиснула зубы. Внизу догорали обломки того, что было некогда турельной платформой для арбалета. Пламя ревело, как голодное чудище, клубами поднимался едкий черный дым. То было наглядное свидетельство разрушительной мощи гаринафиньих сил, которые сумел создать молодой император.

Она представила себе дворец, залитый реками огня. Джиа умрет, но вместе с нею также лишатся жизни многие, кто не причастен к гибели Фиро.

«Как удается тебе быть таким… – Дзен-Кара замялась, силясь подобрать верное слово, – открытым?»

«Чтобы противостоять злу, человек должен открыться всему доброму в мире», – ответил он. Это было известное клише моралистов, но никогда еще ей не доводилось слышать, чтобы его произносили с такой убежденностью, как Фиро сейчас.

Жажда мести покинула Дзен-Кару.

– Не атакуем! – прокричала она в ухо Офлуро. – Садимся перед дворцом! Я попробую вступить в переговоры.

Площадь Четырех морей, где разрешалось только пешеходное движение, являлась главной ареной для политических представлений Дара с участием простого народа. Она была достаточно просторной, чтобы служить местом посадки воздушных кораблей, с трех сторон ее обрамляли широкие улицы, а с четвертой – возвышался дворец. На этой площади императрица Джиа (и император Монадэту, если он считал нужным в этом участвовать) возносили общие молитвы в дни солнцестояний и равноденствий, а также других праздников. Тут выстраивались в ровные колонны чиновники, аристократы и генералы, чтобы проследовать через дворцовые ворота на официальные заседания Совета. Здесь собирались по большим праздникам десятки тысяч горожан, чтобы полюбоваться фейерверками, восхититься шарадами на фонарях, насладиться представлениями и хоть одним глазком увидеть императорское семейство.

Но сегодня площадь была пуста, если не считать догорающих обломков турельного арбалета для шелкокрапинных стрел. Широкие улицы вокруг были заполнены облаченными в доспехи солдатами, которые обслуживали гигантские арбалеты, шелкокрапинные копья, «длани Фитовэо» с грузом зажигательных бомб и другими приспособлениями для уничтожения гаринафинов и ведения осадной войны.

Огнедышащие скакуны один за другим садились на площадь: так стая диких гусей опускается на спокойное озеро, чтобы отдохнуть во время ежегодного перелета.

Из дворцовых ворот выступила одинокая фигура и направилась к передовому гаринафину:

– Я Кого Йелу, премьер-министр Дара.

Гинки аккуратно опустила голову, и Дзен-Кара сошла на землю.

– Мне нужно поговорить с императором Монадэту, – объявила она.

Кого Йелу покачал головой:

– Печать Дара держит императрица Джиа, законно назначенный регент Трона Одуванчика.

– Я здесь, дабы устранить ее и спасти Дара!

– Ты выбрала неподходящий способ для спасения.

– Неужели ты хочешь умереть, защищая кровавого узурпатора, старик? Тебе ведь известна вся правда про Джиа. Народ Дара заслуживает доброго правителя!

– Я стою здесь, защищая не отдельную личность, а систему, – возразил Кого Йелу. Его голос, хриплый, но громкий, эхом разносился над мостовой. – Гегемон и враждующие между собой короли Тиро все как один считали себя добрыми правителями. Они полагали, что для победы в споре следует убить соперника и что ликвидировать врага означает ниспровергнуть его идею. Но опыт и изречения мудрецов ано учат нас, что даже справедливое дело можно изрядно замарать, если навязывать свою волю острием меча со спины гаринафина.

Дзен-Кара вздрогнула. В уме невольно всплыли цитаты из столь почитаемых ею наставников-моралистов.

– Что… что случилось с Фиро?

– На этот вопрос у меня нет ответа, – сказал Кого Йелу и горестно вздохнул. – Зато я твердо знаю, что Фиро любит народ Дара и никогда не пожелал бы, чтобы Пан объяло пламя междоусобной войны. Льуку остаются в Неосвобожденном Дара, и их лазутчики наверняка наблюдают за нами прямо сейчас. Неужели ты и впрямь веришь, что Фиро желает дать повод ликовать врагам Дара и рыдать тем, кто любит эту землю?

Дзен-Кара закрыла глаза. Фиро настоял на том, что отправится вершить расправу над Джиа как одинокий мститель, опирающийся на помощь кучки преданных соратников, а не как император Дара во главе армии. Он полагался на хитрость и ловкость, чтобы свести к минимуму потери и предотвратить риск развязывания гражданской войны. Так что против слов этого старика ей было нечего возразить.

– Куни Гару взбунтовался против тирана и отдал свою жизнь на милость льуку в стремлении к миру: он всегда пытался избежать кровопролития и бойни среди народа Дара, будь то по причине чужеземного нашествия или внутренних раздоров, – продолжил премьер-министр. – Император Рагин желал, чтобы государственная машина учитывала желания недовольных, давала им возможность решать проблемы мирным путем. Будучи наследником своего великого отца, Фиро прекрасно понимает, что его поступки станут основополагающими для грядущих правителей, обретут силу прецедента. Какой пример подаст он тем, кто придет вслед за ним? Если император Монадэту возьмет власть силой, устроив резню и пожар в Безупречном городе, то победа его в конечном счете обернется поражением. Имя его будет проклято на многие поколения.

Слова Кого Йелу неприятно поразили Дзен-Кару. Хотя она и родилась не в Дара, однако выросла здесь. Аргументы, приводимые премьер-министром: легитимность, суд истории, возникновение прецедентов вследствие действий одного политика, – быть может, и не впечатляли ее так же сильно, как тех, кто с колыбели впитывал ценности Дара, но сердце молодой женщины билось в унисон с чаяниями ее любимого Фиро, человека, в котором боролись желающий отомстить за мать сын и наследник Трона Одуванчика, обязанный укреплять и поддерживать систему справедливой власти.

Дзен-Кара посмотрела на стоящего у нее на пути старика, такого хрупкого и беззащитного, однако не выказывающего и тени страха; посмотрела на солдат, застывших у боевых машин по периметру площади, встревоженных, но дисциплинированных; подумала о тысячах тысяч людей, которые прячутся сейчас по всему городу: на просторных проспектах и узких улочках, в жалких лачугах и роскошных особняках… Слуги, чиновники, нищие, ученые, дети, старики – у каждого из них есть свои заветные мечты и тайные страхи.

Это народ Дара – тот народ, который любил Фиро и который любил его самого.

Дзен-Кара вздохнула. Фиро был зеркалом ее души, а она – его. Любовь побуждает человека совершать странные, прекрасные и ужасные поступки.

Она повернулась и махнула рукой Офлуро. Тот осторожно отстегнулся, шагнул на голову Гинки и позволил спустить его на землю. Руку он при этом положил на рога гаринафинихи, на случай если вдруг придется спешно возвращаться в седло.

– Фиро обучал гаринафинов, чтобы защищаться от врагов, а вовсе не затем, дабы удовлетворить свое стремление к власти, – шепнула Дзен-Кара, глядя ему в глаза. – Как думаешь, как бы он сам пожелал поступить в данном случае?

Офлуро некоторое время молчал. Потом тяжело вздохнул:

– Хотя я льуку, но сердце мое, как и сердца этих гаринафинов, приняло новый дом. Я подчинюсь печати Дара, даже если она и не в руке императора Монадэту.

Дзен-Кара кивнула, и слезы облегчения и печали потекли по ее лицу.

Вот погоди: победим льуку, я приеду на Тан-Адю с целым флотом кораблей, нагруженных дарами, и попрошу у родителей твоей руки. Тогда у нас будет сколько угодно времени, чтобы кататься на волнах и путешествовать по Островам на крубенах. Ты скажешь мне «да»?

«Ну разумеется, я скажу „да“, – ответила она этому призраку в своем сознании. – Но тебе не довелось стать настоящим императором Дара, да и мне не судьба обрести здесь свой дом… Политика не мой удел, и она не должна стать уделом нашего ребенка. Хватит мне уже во все это вмешиваться».

Дзен-Кара снова повернулась к Кого Йелу:

– Позвольте мне вернуться к своему народу, и обещаю: ноги моей не будет в Дара до тех пор, пока я жива. Сегодня на улицах Безупречного города не прольется больше крови. Мы сдаемся.

Глава 47

Загадка

Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

О том, что что-то стряслось, таны стали догадываться, когда старая верная Корва, скакун Танванаки, начала метаться в загоне и мычать, словно от боли. Не понимая, что ее беспокоит, конюхи пытались приблизиться к гаринафинихе, но та лишь шипела и не давала подойти.

Найти Танванаки нигде не удавалось. Охрана доложила, что пэкьу уехала сегодня утром вместе с императором и Нодой Ми, причем в такой спешке, что даже не сообщила, куда именно направляется.

Было принято решение скормить Корве некоторое количество бесценной тольусы с острова Дасу. Может, она захворала и нуждается в утешении? Красные ягоды и впрямь словно бы вернули к жизни престарелую боевую гаринафиниху. Полчаса спустя после их приема она расправила кожистые крылья и взлетела сама по себе.

Все были потрясены. Корва была такой старой и слабой, что не летала неделями. Ее до сих пор не отправили на бойню лишь потому, что Танванаки была очень к ней привязана. Похоже, тольуса вызвала у зверя последний прилив сил.

Гаринафиниха поднялась над обломками Крифи, она кружила и парила в небе, словно бы высматривая хозяйку. Конюхи видели, что самка постепенно слабеет, взмахи ее крыльев делались все более натужными. Они попытались приманить ее, стуча в барабаны и дудя в трубы, но Корва не обращала на них внимания.

Через час бедняжка совершенно выбилась из сил и теряла высоту с каждым взмахом слабеющих крыльев. Но вместо того, чтобы лететь к загону, она повернула на восток, а потом на север и заскользила над океаном, как если бы направлялась к Стене Бурь в намерении найти за ней Танванаки.

Наконец, издав последний, вызывающий клич, Корва сложила вокруг себя крылья наподобие савана и рухнула вниз. Она врезалась в океан, и далекий всплеск казался издали могучим, как фонтан крубена. Волны сомкнулись над местом падения, и больше гаринафиниха на поверхности воды не показалась.

Это было в высшей степени дурное знамение.

Ближе к вечеру, весь в крови, покрытый жуткого вида ранами, вернулся Нода Ми. Он доставил в Крифи двух лошадей и три тела, а затем надлежащим образом изложил перед собранием танов и наро-вотанов удивительную, просто невероятную историю.

Этим утром пэкьу неожиданно вызвала его и дала очень необычное поручение – сопровождать ее, тана Кутанрово и императора во время тайной миссии, содержания которой Танванаки ему не раскрыла. Разумеется, всегда готовый служить пэкьу Преданный Пес Льуку не ставил под вопрос приказы своей госпожи, а лишь беспрекословно ей подчинялся.

Пэкьу повела группу из четырех всадников к Киго-Йезу, деревушке, стертой с лица земли за мятеж годы тому назад.

Как только они оказались на пустоши посреди разрушенной деревни, шайка туземцев вкупе с предателями из числа воинов-льуку напала на них из засады. Перепугавшись поначалу до беспамятства, Нода затем успокоился под влиянием вдохновляющего присутствия пэкьу. Укрепленный излучаемым ею духом льуку, Нода издал боевой клич и отважно бросился вперед, защищая пэкьу и ее супруга. Но воины-льуку запустили в него камнем из пращи, в результате чего он свалился с коня и потерял сознание.

(Тут Нода Ми, заливавшийся по ходу рассказа слезами и соплями, стянул одежду и продемонстрировал синяк на плече в том месте, куда попал камень.)

Падение, надо думать, спасло ему жизнь. С яростью напав на остальных членов отряда, предатели и бунтовщики не обращали более внимания на его недвижное тело. Однако по мере того, как бушевала схватка, ему время от времени доставался шальной удар мечом или дубиной.

(Тут Нода Ми предъявил покрывающие его лицо и тело разнообразные раны. Если таковы были последствия случайных попаданий, то легко было представить себе общий накал боя.)

Когда он наконец очнулся, битва уже закончилась. Нападавших нигде не было видно, но они оставили после себя усеянное трупами поле. Потрясенный Нода Ми ползал по месту бойни, ропща на слепоту и несправедливость богов, и ухитрился разыскать тела Кутанрово, Танванаки и Тиму. Проклятые мятежники отрезали всем троим головы – наверняка сей возмутительный поступок был продиктован местным суеверием: считалось, что безголовый призрак не может досаждать своему убийце.

При этом открытии верный Нода Ми зарыдал так, как не рыдал никогда прежде. Милостивейший, прекраснейший, мудрейший, самый неустрашимый, ужасный и почитаемый суверен в истории подлунного мира, пэкьу Вадьу Роатан, Защитница Дара, а также ее достойнейший супруг император Такэ, сей наипреданнейший, наитрудолюбивейший, самый дальновидный и сведущий ее советник, погибли, равно как и непоколебимая Кутанрово Ага, проводник истинного духа льуку и носитель лурона-рьо-луротан. О наша дорогая, любимая вотан! Ах, как несправедлива судьба! О проклятие богов! О, какое бедствие для всех нас, сколь страшная и невосполнимая утрата…

(Тут некоторые из собравшихся танов и наро-вотанов нетерпеливо затрясли головами. Они с нескрываемым презрением взирали на Ноду Ми, который, с перемазанным слезами и соплями лицом, беспомощно барабанил кулаками по земле. Этот жалкий нытик кого угодно доведет до белого каления.)

Но преданный Нода Ми никоим образом не забыл про свой долг! Нет, он тщательно обыскал все поле в поисках улик, способных установить личности напавших исподтишка коварных убийц. И наконец, в крепко сжатом кулаке императора Такэ он обнаружил клочок шелка, покрытый написанными кровью буквами зиндари. По догадке Ноды, не будучи бойцом, император, оказавшись посреди кровавой битвы, решил посвятить последние мгновения жизни составлению письма к детям.

И Нода Ми вслух зачитал послание собравшимся:

– Мне неведомо, кто наши враги. Знаю только, что их так много и они столь свирепы, что нам уже не суждено выйти из этой схватки живыми.

Но что за отважный человек этот Нода Ми! С несравненной храбростью бросился он на защиту своей пэкьу! Однако, увы, оказался сбит с ног одним лишь ударом. Ах, бедный, верный Нода. Только в мгновения суровых испытаний способны мы узреть правду, что таится глубоко в сердце у человека. Так луч лунного света озаряет призрачные пушинки, тонущие в спокойной воде на дне колодца и плачущие безмолвно.

Дьу-тика и Заза-тика, знайте, что я люблю вас больше собственной жизни. Мне так много хотелось бы вам сказать, но боюсь, что такая возможность уже не представится.

А потому, если вы читаете эти строки, то запомните мой родительский совет: правитель должен править народом безупречно, как заботливый пастух, отринувший свой посох добрый ради слова убеждения. Несите наследие своего отца и надейтесь, что оно просияет в ваших руках, словно ледяная тольуса. Отныне весь народ Укьу-Тааса на вашем попечении, а потому никогда не забывайте, что следует поступать правильно.

Дьана выхватила кусок ткани из рук Ноды Ми и прочла кровавые буквы своими глазами. Узнав почерк отца, она не выдержала и безутешно разрыдалась. Трудно было вообразить, какой ужас пришлось пережить ее родителям в последние минуты жизни.

Тодьу тем временем мужественно стоял рядом с сестрой. Хотя он всегда презирал слабака-отца, мальчика впечатлило, что тому на пороге смерти хватило мужества написать письмо детям кровавыми буквами. В его воображении мать перебила столько туземных рабов и предателей, сколько звезд на небе, и, если бы не коварные предатели, ее никому и никогда не удалось бы одолеть.

Нода опустился перед детьми на колени и обнял двух осиротевших пэкьу-тааса, желая их утешить.

Немедленно разразилась буря: собравшиеся таны и наро-вотаны принялись взаимно обвинять друг друга.

– Это определенно заговор, который Кутанрово Ага устроила против пэкьу! – выкрикнула одна из танов. Она принадлежала к числу сторонников мирного сосуществования, которые вернулись к власти вследствие разразившейся под влиянием тольусы эпидемии безумия. – Нам известно, что Кутанрово была недовольна властью пэкьу, и, без сомнения, она в союзе с туземными мятежниками состряпала план, как заманить Танванаки в засаду. Пэкьу, скорее всего, лично убила ее.

– Какие доказательства способна ты привести в пользу столь возмутительного обвинения? – требовательно вопросил один из непреклонных.

Безумие тольусы здорово проредило их ряды, но этот тан, будучи одним из ближайших соратников Кутанрово, тоже имел потайной запас улучшенной тольусы, которая и поддерживала его во вменяемом состоянии.

– Тан Кутанрово отдала жизнь, защищая пэкьу! Признаться, мне кажется, что, скорее уж, имел место заговор с вашей стороны. Это как раз в духе соглашателей – сюсюкать с туземцами, пытаясь договориться с ними по-хорошему.

– То, что Кутанрово не упомянута в предсмертной записке императора, само по себе достаточно красноречиво, – огрызнулась примирительница. – Он целый абзац посвятил похвале Ноды, а про Кутанрово даже и словом не обмолвился. Почему? Да потому, что подозревал о ее роли в засаде.

– Несусветная чепуха, – парировал непреклонный. – Нам всем прекрасно известно, что слабак Тиму не любил тана Кутанрово. Между прочим, в письме и про пэкьу тоже не упомянуто. Следуя твоей логике, мы должны рассматривать это как доказательство того, что Танванаки сама и организовала это кровавое нападение, так, что ли?

– Но ты же видел, что Кутанрово погибла от множественных ударов боевой палицей. Кто, кроме пэкьу, обладал достаточным умением, чтобы одолеть могучую тан-гаринафин в поединке? Наверняка Кутанрово взбунтовалась!

– Помимо ран от палицы, на ее теле много следов, оставленных туземным оружием. Если тан Кутанрово спелась с местными – обвинение настолько нелепое, что на него даже отвечать не стоит, – то почему они напали на нее?

И так далее и так далее…

Даже несмотря на то, что в Киго-Йезу для проведения расследования был отправлен специальный отряд, ясности не прибавилось: на месте схватки не нашли ни одного трупа нападавших. Нода Ми божился, что их было множество, но, вероятно, негодяи позже вернулись и уничтожили улики, указывающие на их предательство. Не обнаружила поисковая партия и признаков их бегства. Впрочем, если среди презренных мятежников имелись опытные охотники из числа льуку, они вполне могли замести следы. Догадок высказывалось немало, однако засада в Киго-Йезу по-прежнему представляла собой неразрешимую загадку.

Нода Ми лишь посмеивался про себя. Его план запутать всех удался на славу. Он особенно гордился тем, что заставил Тиму написать записку. Этот сентиментальный идиот оказался верен себе даже в предсмертном послании: оно было наполнено ненужными цветистыми фразами и избитыми цитатами из классиков ано, пусть и было написано буквами зиндари, а не логограммами. Нода не стал диктовать императору текст, лишь обозначил основные моменты (единственное, что его на самом деле волновало, – это абзац, полностью обеляющий его самого), предоставив перепуганному Тиму возможность самому выражать свои мысли, – так письмо получилось более убедительным.

Пока вожди льуку выдвигали противоречащие друг другу теории и старались извлечь из трагедии свои политические выгоды, Нода Ми еще крепче прижал к себе сироток.

– Боги свидетели, – поклялся он, – пока я дышу, вы будете со мной в безопасности.

Три месяца спустя

Дул холодный ветер, небо затянули плотные облака.

Крифи, город шатров, был объят тьмой и тишиной. Нода Ми решил, что настала самая подходящая ночь для осуществления его замыслов.

Большинство танов из партии непреклонных отсутствовало. Они взяли гаринафинов и воинов, по крайней мере тех, кого еще не затянуло в трясину навеянных тольусой кошмаров, и отправились совершать набеги по всему Укьу-Тааса. Врываясь, подобно стае голодных волков, в города и деревни, они выламывали двери, вытряхивали содержимое корзин и коробок, обыскивали шкафы и сундуки, вспарывали матрасы и подушки для сидения. Все это делалось в стремлении найти доказательства заговора против льуку и отомстить за Танванаки и Кутанрово.

Выстроив перепуганных туземцев в шеренгу, каратели сперва спрашивали, принимал ли кто-то из них участие в мятеже. Не получив, разумеется, удовлетворительного ответа, они выбирали жертв произвольно и вымещали на них злобу: заваливали седовласых старцев камнями, пока те не задохнутся; разбивали младенцам черепа на глазах у родителей; совершали ритуальные изнасилования, кастрации, расчленения, заживо снимали с несчастных кожу.

После этого признания из уст уцелевших местных жителей лились рекой, и у непреклонных создавалось впечатление, что все население Руи и Дасу поголовно состоит из заговорщиков или шпионов. Чем больше происходило убийств, тем больше выдвигалось обвинений, результатом чего становились новые бойни. Жажда крови – страшное дело: это чудовище становится только все более голодным по мере того, как его кормят.

Соглашатели, в свою очередь, занимались поддержанием порядка. Они посещали туземные гарнизоны и подкупали командиров деньгами и посулами предоставить им больше власти. Они старались излучать силу и уверенность, понимая, что обеспечить преданность солдат из числа перебежчиков – это единственный шанс не дать Укьу-Тааса перейти последнюю грань.

Нода Ми пробирался через Крифи, не обращая внимания на стоны и мычание, доносившиеся из шатров, мимо которых он проходил. В Крифи, считай, царило безвластие. Воины-льуку валялись дни и ночи напролет в горячечном бреду, а в лагерях за пределами палаточной столицы волновались туземные рабочие, которым нечего стало делать; беженцы, как местные, так и льуку, стекались в Крифи со всего Укьу-Тааса в надежде найти там порядок или раздобыть тольусу. Военная дисциплина давно уже рухнула, ночью караулы не выставлялись.

Нода добрался до небольшого шатра, где спали пэкьу-тааса. Оглядевшись с целью убедиться, что его никто не видит, он приподнял полог и нырнул внутрь.

– Гозтан? – спросил Тодьу сонным голосом.

Поскольку мальчик спал ближе к выходу, холодный воздух, ворвавшийся в шатер вместе с Нодой, сразу разбудил его. Так как Дьана просыпалась по нескольку раз за ночь, крича от приснившихся кошмаров, Тодьу старался оградить хрупкий сон сестры, закрывая ее от сквозняка собственным телом.

После гибели Танванаки и Кутанрово Гозтан, как единственная оставшаяся тан-гаринафин, должна была встать у власти. Однако наиболее радикально настроенные непреклонные наотрез отказывались ей подчиняться, и тан-гаринафин исчезла из Крифи. Ходили слухи, что во главе отряда преданных ей воинов Гозтан отправилась в Киго-Йезу в надежде все-таки отыскать истину, скрывающуюся за убийством пэкьу.

– Чш-ш, – прошипел Нода, приложив палец к губам Тодьу. – Это я. Тебе придется разбудить Заза-тику. Нам нужно немедленно уезжать.

– Как? Почему? Куда мы едем?

– Против тебя и твоей сестры составлен заговор, – пояснил Нода Ми. – Тан Гозтан, убийца ваших родителей, намерена заставить тебя отказаться от законного права стать новым пэкьу и императором Дара. Вместо этого она хочет посадить на трон Заза-тику и управлять ею, как послушной марионеткой. Мне необходимо спрятать вас ради вашей же собственной безопасности.

Сон у Тодьу сразу как рукой сняло, он вскочил и впился глазами в Ноду:

– Гозтан убила мою мать? А почему ты молчал?

– Я только что узнал об этом, – ответил Нода нетерпеливо. – Нет времени объяснять. Надо быстрее уходить отсюда. Разбуди Заза-тику и пошли!

Но Тодьу отказывался сдвинуться с места.

– Мы с Заза-тикой не такие, как наш трусливый отец. Если Гозтан хочет стать пэкьу, пусть придет и сразится со мной. Я не посрамлю память матери бегством. Я отстою свое законное право в честном бою.

Нода Ми мысленно обругал себя: надо было предвидеть, что глупый мальчишка в ответ на угрозу поведет себя именно так. Однако изворотливый ум Ноды вскоре подсказал ему решение.

– Важнейшее качество истинного пэкьу – это терпение. Даже великий пэкьу-вотан Тенрьо Роатан, твой знаменитый дедушка, и тот выжидал своего часа, пока был среди агонов, и нанес удар, только когда получил преимущество. Нет никакого позора в… э-э-э… в стратегическом отступлении перед трусливой Гозтан! Как только мы найдем безопасное убежище, мы вернемся и отомстим за пэкьу.

У Тодьу загорелись глаза.

– Так ты говоришь, это будет как в тот день, когда мой дедушка вырвался из хватки Нобо Арагоза верхом на своем верном скакуне Кидии?

– Да-да, конечно! – с облегчением подхватил Нода. – Представь, что я твоя Кидия. Ну же, взбирайся на меня!

Успокоившись, что его поступок не будет выглядеть постыдным в глазах легендарного деда, Тодьу разбудил Дьану и велел ей готовиться к отъезду. Когда девочка стала спросонья что-то возражать, он грубо толкнул и обругал сестренку: именно так, по его представлениям, поступила бы их мать в отношении отца.

Когда Нода Ми на миг отвернулся, Тодьу нашарил под своим тюфяком маленький кожаный кошель и сунул во внутренний карман мехового жилета. Со времени смерти Кутанрово кошель этот пугающе быстро пустел, и мальчик не знал способа его пополнить.

Наконец дети оделись, и Нода Ми вывел их из шатра.

Останавливаясь время от времени, чтобы спрятаться от наро, которые выходили из палаток, дабы отлить или подраться, троица незамеченной выбралась из скопления шатров вокруг ставки пэкьу. Оказавшись среди руин старого Крифи, они пошли быстрее. Хотя единственным источником света служили звезды, Нода без труда находил дорогу, направляясь к ведущей на побережье извилистой тропе.

– Как ты видишь, куда идти? – спросил Тодьу, спотыкаясь в стремлении не отстать.

– Умный краснохвостый дятел никогда не кормится на одном только дереве, – пробормотал Нода.

Ответ показался юному пэкьу-тааса бессмысленным, и он хотел было попросить объяснений, однако Нода зашикал на него, побуждая детей идти еще быстрее.

За предыдущие три дня Нода Ми хорошенько разведал дорогу к берегу, тщательно просчитав различные варианты развития событий. Вследствие общего недостатка в Крифи способных нести службу воинов окрестности порта не патрулировались, а на песке теснилось множество рыбачьих шаланд, брошенных обитателями местных деревень, которых насильно забрали в рабочие отряды.

Большинство лодок было сломано, чтобы помешать перебежчикам воспользоваться ими, но Нода Ми спрятал среди обломков неповрежденное суденышко. Оно идеально подходило для них троих, да к тому же на борту имелся запас провизии, достаточный, чтобы добраться на Большой остров.

Прежде чем пересечь развалины городских стен, Нода снова остановился и потребовал, чтобы дети отдали ему все украшения и личные вещи: заколки из кости гаринафина, нефритовый кулон, который Дьана носила на кожаном ремешке на шее, и маленькую боевую палицу, с которой не расставался Тодьу.

Нода бросил все это на землю рядом с колодцем.

– Зачем ты это делаешь? – удивился мальчик. – Мне понадобится оружие, чтобы сражаться…

– Я буду твоим оружием, – успокоил его Нода. – Я ведь твоя Кидия, помнишь? Нам нужно оставить улики, чтобы сбить со следа Гозтан, когда поутру она бросится искать вас. Ну же, идемте!

Накануне побега Нода скинул в колодец два обезглавленных трупа, принадлежавших детям примерно одного возраста с Тодьу и Дьаной. Для пущего эффекта предатель добавил туда безголовое тело мужчины-дара сходного с ним самим телосложения. Он ухмыльнулся, представляя, какой начнется переполох, когда льуку обнаружат трупы. Даже если со временем варвары поймут, что это была инсценировка, и отправят в погоню гаринафинов, он вместе с заложниками окажется уже вне пределов досягаемости.

При виде побережья Нода возликовал в душе.

Он решил, что нет нужды без конца врать. Как только они выйдут в море, он сообщит детям, что везет их в качестве разменной монеты к бабушке, с которой они никогда не встречались раньше, – императрице Джиа. Если у детишек есть мозги, они поймут, что выбора у них нет, согласятся с планом и станут фигурами на доске его великой игры в дзамаки. Ну а если эти щенки заупрямятся, он прибегнет к более суровым мерам убеждения. Коли понадобится, он кинет строптивого Тодьу за борт и оставит одну лишь Дьану, которая до сих пор вела себя более покорно, чем брат, и не ставила действия Ноды под сомнение.

Его лодка показалась впереди, она мирно стояла, приткнувшись к берегу. Повсюду вокруг не было ни единого человека.

«Боги на моей стороне!»

– Живее! – подгонял детей Нода Ми. – Забирайтесь в лодку, а я ее оттолкну.

– Не понимаю, зачем нам лодка, – недовольно произнес Тодьу. Как и большинство льуку, он не особенно любил плавать. – Я думал, мы полетим на гаринафине, прямо как мой дедушка.

– Нам предстоит присоединиться к пиратам, – ответил Нода.

Он сбил колья, защищавшие лодку от плавучих бревен, уперся ногами в скалистое дно и, отдуваясь, стал толкать ее. Лодка медленно выбралась на чистую воду.

– Неужели к пиратам?

– Вот именно, вотан. – Нода хищно улыбнулся. – Они станут ядром твоей армии, во главе которой ты победно вернешься, чтобы забрать у Гозтан то, что принадлежит тебе по праву.

– Это будет так же славно, как когда мой дедушка перебил всех своих сестер и братьев, чтобы стать величайшим пэкьу народа льуку, – заявил Тодьу, явно воодушевленный подобной перспективой.

– Даже еще лучше, чем ты можешь представить, – хмыкнул Нода. – А теперь залезайте быстрее!

Тодьу юркнул в лодку и повернулся помочь Дьане. Но девочка, вместо того чтобы принять руку брата, вдруг обратилась к Ноде Ми с вопросом:

– Дядя Нода, а папа долго плакал после того, как мама умерла?

– Еще бы, – не думая, брякнул Нода, окрыленный успехом бегства. – Рыдал как ребенок.

Вопрос Дьаны вызвал в его памяти образ Тиму, безутешно оплакивающего эту варварку.

«Как трогательно!» Нода не удержался от презрительной ухмылки.

– И он завещал тебе заботиться о нас?

– Да, конечно! Ну же, залезай скорее!

Дьана кивнула, как если бы последний кусочек головоломки встал на место. Из-за облаков выглянула луна, и в ее свете на волнах четко отразились очертания шаланды.

Едва начав забираться в лодку, девочка вдруг остановилась. Глаза у нее округлись, и она указала на груду камней неподалеку:

– Ой, а кто это?

Нода стремительно повернулся и посмотрел в ту сторону. Из-за камней выглядывала какая-то женщина – судя по потрепанной одежде, из местных.

Нода выругался. Последнее, что ему сейчас требовалось, – это свидетели.

– Будь здесь, – бросил он Дьане, после чего устремился к женщине, выхватывая на бегу меч.

Женщина юркнула за камни.

Нода поднажал. Полуголодной крестьянке от него не уйти. Он запрыгнул на груду камней, воздев меч, и… замер. На другой стороне его поджидали десять воинов-льуку, выстроившихся полукругом.

Он резко развернулся. Другие воины, взявшиеся словно бы из ниоткуда, стояли между ним и лодкой. Его окружили со всех сторон.

Несколько льуку, хлюпая по воде, забрались в лодку и вытащили оттуда брыкающегося Тодьу. Дьаны в шаланде не было.

Девочка шла к нему, держа за руку шагающую рядом женщину.

Гозтан Рьото.

– Нода, – в ее голосе звучала скорее усталость, чем торжество, – твоим бесконечным предательствам пришел конец.

– Это она стоит за убийством пэкьу и тана Кутанрово! – закричал Нода, обращаясь к обступившим его воинам-льуку. – Отважные и мудрые господа, послушайте меня! Гозтан – честолюбивая предательница, желающая стать пэкьу! Она намерена устроить для себя вольготную жизнь, наслаждаясь туземной роскошью, и готова поступиться ради этого будущим вашего народа! Я только что раскрыл ее заговор и как раз искал вас, чтобы сообщить…

Гозтан вздохнула.

– Связать его, – спокойно распорядилась она.

У Ноды без труда выбили меч. Льуку схватили беглеца и, связав ему за спиной руки, поставили на колени перед Гозтан и Дьаной.

Нода прекратил сопротивляться. Он заметил, что среди воинов есть преданные сторонники Кутанрово, в том числе пара танов, которые во время стычки не выказали особого рвения.

«Шанс еще есть».

– Ты обвиняешься в государственной измене Укьу-Тааса, – объявила Гозтан. – А также в убийстве пэкьу Вадьу и тана-гаринафина Кутанрово. Что ты на это скажешь?

– Какие у тебя есть доказательства? – с вызовом осведомился Нода. – Я первый гаринафиний конюх пэкьу Вадьу, Преданный Пес Льуку. Я не виновен!

– Как смеешь ты осквернять память матери, упоминая ее имя? – спросила Дьана дрожащим голосом. – Мой отец был очевидцем твоего преступления и обвинил тебя в своем предсмертном письме.

– Ты о чем это толкуешь? – вскинулся Нода.

Голова у него гудела, как растревоженный улей.

«Чушь какая-то!»

Он не только пристально наблюдал за Тиму, пока тот выводил каждую букву, но и в общих чертах сочинил текст послания. Он заставил Тиму писать буквами зиндари, а не логограммами ано, потому что нелепо было бы представить себе императора, плавящего воск и вырезающего на нем символы в разгар битвы. Однако причина заключалась не только в этом: Нода также опасался какой-нибудь пакости со стороны Тиму при использовании логограмм – заложить некий тайный смысл в буквы зиндари было гораздо труднее.

– Мне следует похвалить юную пэкьу-тааса за то, что она оказалась такой смышленой, – сказала Гозтан.

Тан достала написанное кровью послание Тиму и передала клочок ткани Дьане.

Девочка подошла к связанному Ноде Ми, сунула ему под нос письмо и указала на нужную строчку:

– Прочти сам, что пишет мой отец.

– «Правитель должен править народом безупречно, как заботливый пастух, отринувший свой посох добрый ради слова убеждения», – прочел Нода Ми. – Ну и что с того? Обычный пример банальности, к которым так тяготел покойный император. Каким образом это меня уличает?

– Мой отец очень гордился мастерством в обращении с языком. Он никогда не допустил бы, чтобы фраза прозвучала некрасиво или бессмысленно, если бы не хотел таким образом скрыть между строк некое послание. Почему вдруг «посох добрый»?

Нода Ми, напрочь лишенный литературного вкуса, только непонимающе таращился на нее.

– Имя моего отца ведь означает «Добрый правитель», верно?

– Да, – подтвердил Нода. Хотя он не блистал ученостью, но аллюзия на стихотворение Кона Фиджи, из которого было взято имя Тиму, было одним из нескольких фактов, которые Вира Пин вбил ему в голову перед поездкой на переговоры с Джиа.

– Во фразе, которую ты прочитал, слово «добрый» намеренно отделено от «правитель», в точности как ты отделил от тела голову моего отца и унес ее, лишив его покоя даже после смерти, – проговорила Дьана с распухшими от слез глазами.

– Ха-ха-ха! – Деланый смех Ноды не убедил никого, даже его самого. Тем не менее он облизнул губы и продолжил говорить. Если ему удастся посеять тень сомнения среди воинов, преданных Кутанрово, он еще сумеет выкрутиться. – Возмутительно! Если такой образчик детской логики станет приниматься за доказательство, то никто не будет свободен от подозрений. Ты ядовитая змея, жалящая достойного человека ядом своего отравленного воображения.

Но Дьана не обратила на него внимания.

– Мой отец был эрудированным человеком и прекрасно владел писчим ножом… – Девочка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, но решительно продолжила: – Мы с ним развлекались шарадами из логограмм. Не имея возможности написать это письмо логограммами, папа использовал технику фонетического шрифта, которая применяется иногда в шарадах для детей. Только посмотри, какое словосочетание заключено между словами «правитель» и «добрый»: «заботливый пастух, отринувший свой посох». Но какой в этом смысл? Что за пастух без посоха?

– Понятия не имею, что ты несешь, – заявил Нода Ми, однако лицо его побелело.

– Логограмма «пастух» пишется вот так. – Дьана опустилась на колени и слепила из ила логограмму. – Ее образуют три семантических корня: «посох с крюком» – справа, «погонщик» и «руно» – слева. Если мы удалим «посох», – она стерла рукой правую часть логограммы, – то получится «погонщик руна», а эта метафора применялась в древних сагах по отношению к пастушеским псам. И тем самым отец указывает на тебя, Преданного Пса Льуку, как на своего убийцу.

У Ноды аж голова пошла кругом. Он выругал себя за беспечность. Выходит, что Тиму, который непрерывно трясся и рыдал, сочиняя письмо, все это время обманывал его! Нода и представить себе не мог, чтобы император ухитрился вставить шараду с логограммами в записку, торопливо написанную буквами зиндари. Не происходя сам из ученой семьи, Нода Ми даже не допускал, что такое возможно.

Выражение презрения и ненависти на лицах верных Кутанрово воинов подсказали предателю, что замешательство его оказалось фатальным.

– Прошу тебя, мудрая тан-гаринафин, ты должна понять, что это всего лишь досадная ошибка! Юная пэкьу-тааса слишком многое пытается вычитать в последних словах императора. Как мог я быть убийцей, если лишился сознания почти сразу после того, как мы приехали в Киго-Йезу?

– Но ты же только что сказал мне, что отец оплакивал мать, – возразила Дьана. – И завещал тебе заботиться о нас. Ложь, нагроможденная на ложь, непременно рассыплется. Я проверяла тебя.

Нода почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. В отчаянии он уткнулся лбом в землю.

– Каюсь, я соврал из страха, – пролепетал он, отплевывая песок. – На самом деле Кутанрово составила заговор против пэкьу и императора! Я пытался остановить ее, но не смог. Клянусь, я стремился спасти пэкьу и императора…

– А почему ты раскрыл роль Кутанрово в заговоре только сейчас? – холодно осведомилась Гозтан.

– Да потому… потому что был перепуган. – Нода бросил взгляд на сердитые физиономии окружавших его воинов-льуку. – Боялся, что преданные злой Кутанрово люди убьют меня за то, что я обличил их вождя!

Он извивался, словно червяк, норовя как можно чаще стукаться лбом о землю у ног Гозтан.

– Ты прав: Кутанрово и впрямь устроила заговор против пэкьу и императора, – ответила Гозтан. – Но ты тоже был среди заговорщиков.

Дьана в очередной раз взяла письмо отца и прочитала:

– «Только в мгновения суровых испытаний способны мы узреть правду, что таится глубоко в сердце у человека». А помнишь, как там дальше? «Так луч лунного света озаряет призрачные пушинки, тонущие в спокойной воде на дне колодца и плачущие безмолвно». Известно ли тебе, что имел в виду мой отец и кого из классиков он цитировал?

Нода Ми растерянно замотал головой.

– На самом деле мудрецы ано тут ни при чем, – пояснила Гозтан. – Это перефразированная строчка из стихотворения Воку Фирны, моего покойного друга и доверенного лица императора. Воку нравилось сочинять стихи на классическом ано, но он наполнял их образами и мифами льуку. Среди нашего народа луна известна как рот богини Нальуфин Жестокосердной. Воку Фирна иногда использовал образ освещаемого луной колодца с мертвецами как аллегорию для Кутанрово, потому что она была таном Стаи Нальуфин. Какая ирония, что Преданный Пес Льуку так плохо знаком с нашими традициями.

Нода Ми не ответил. Ему всегда недосуг было вникать во все эти мифы и легенды льуку, и в результате Тиму воспользовался его невежеством.

– Император поместил твое имя в том же самом абзаце, где подразумевается Кутанрово, – произнесла Гозтан голосом ровным, но непреклонным. – Именно там, где он описывает, как враги напали на него и на пэкьу. Таким образом император указывает, что заговорщиками были вы с Кутанрово.

– Нет! Нет, пожалуйста…

– Когда Заза-тика пришла со своими подозрениями ко мне, – продолжила тан, – я, честно говоря, поначалу не слишком ей поверила. Было весьма сомнительно, что обвинения через шарады сумеют убедить других танов. Поэтому мне пришлось создать впечатление, что никто за тобой не наблюдает, и посмотреть, как ты поступишь. Пэкьу-тааса проявила недюжинную храбрость, согласившись послужить приманкой. Как в случае с волком, притворяющимся собакой, тебе следовало только дать время, чтобы ты обнаружил истинную свою личину.

В этот миг несколько воинов-льуку, обыскивавших шаланду, издали крики ужаса и ярости. Вскоре они вернулись к остальным и с трепетом предъявили свои находки.

Три человеческие головы, законсервированные при помощи извести, покоились рядком на песке. Лица Танванаки и Кутанрово были искажены, а глаза их широко открыты, словно бы все еще пылая ненавистью к врагам. Лицо Тиму, напротив, представляло собой маску безмятежности. Разрыдавшись, Дьана подскочила к головам родителей и прижала их к груди.

Никто из наблюдавших эту душераздирающую сцену не произнес ни слова.

Наконец Гозтан нарушила молчание:

– Ты замышлял вместе с Кутанрово убийство пэкьу, но, как я подозреваю, по своему обыкновению, предал сообщницу во имя неких личных выгод. План твой мне до конца не ясен, однако это не важно. Главное, что вина доказана…

– Я могу оказаться тебе полезным! – вскричал Нода Ми. – Могу помочь тебе умиротворить местных и стать пэкьу! Послушай, у меня есть множество плодотворных идей, как при помощи этих детей вынудить императрицу Джиа принять твои условия. Если ты сделаешь меня своим советником, Укьу-Тааса снова станет великим, даже не сомневайся! Клянусь всеми богами, что отныне я буду хранить верность…

– Не стоит клясться понапрасну: предательство у тебя в крови, – заявила Гозтан.

После чего она без всякого предупреждения взмахнула своей секирой, именуемой Гаслира-сата, и навеки прекратила вопли Ноды Ми, размозжив тому череп. Кровь, осколки костей и ошметки мозга окатили Гозтан и коленопреклоненную Дьану, которая все так же плакала, прижимая к себе останки родителей. Ни девочка, ни тан даже не пошевелились, чтобы стереть кровавые следы.

На рассвете таны и воины, как здоровые, так и страдающие от безумия тольусы, собрались на морском берегу, чтобы выслушать рассказ Гозтан о предательстве Ноды Ми в Киго-Йезу.

По островам Руи и Дасу были разосланы гонцы, дабы отозвать бесчинствующие там банды воинов. Отрубленные головы Кутанрово, Танванаки и Тиму воссоединили с туловищами и возложили на сделанные из веток погребальные курганы. По окончании должного периода траура тела погибших были перенесены в глухие места, чтобы началось их пэдиато савага.

– У тебя тяжело на душе, – заметила Гозтан.

Дьана в ответ издала что-то среднее между смешком и всхлипом. И пояснила:

– Еще бы. От мысли, что злодейка, убившая моих родителей, удостоена равных с ними почестей, у меня все внутри аж переворачивается.

– Положение тана Кутанрово обязывает…

– Не надо объяснений. – Дьана тяжело вздохнула. – Я дочь своей матери. И все прекрасно понимаю.

Накануне вечером, после того как Нода Ми во всем признался и был казнен, те из танов льуку, кто поддерживали Кутанрово, заключили с Гозтан соглашение. Правде о покушении Кутанрово на Танванаки предстояло остаться сокрытой, по крайней мере до поры до времени, и Гозтан обещала не производить дальнейших попыток выявить других участников заговора. В обмен на это таны из числа непреклонных обещали убедить своих сторонников поддержать Гозтан, провозгласив ту первым таном среди равных и назначив ее опекуншей юных пэкьу-тааса.

Подобного рода компромисс, пусть и весьма зыбкий, был самым действенным способом избежать междоусобной розни среди льуку в Укьу-Тааса.

– Живые нуждаются в мире больше, чем мертвые в справедливости, – пробормотала Дьана. – Но мне нужно время для скорби.

– Мое сердце бьется в такт с твоим, вотан, – промолвила Гозтан голосом ласковым, но твердым. – Однако скорбь – это роскошь, которую пэкьу Укьу-Тааса не вправе позволить себе сейчас.

– Пэкьу?! – Дьана в изумлении посмотрела на нее. – Ты хочешь сказать, что…

– Согласись, что твоему брату нельзя передать сигнальное копье народа Укьу-Тааса.

Дьана неохотно кивнула. Ум Тодьу, и без того подточенный жаждой тольусы – даже родные не подозревали, что он пристрастился к «улучшенной» тольусе, поставляемой Кутанрово, – окончательно помутился под грузом открытий минувшей ночи. Еще бы, ведь столько всего вдруг выяснилось: Кутанрово, отважная воительница, в которой он видел воплощение всех доблестей льуку, злоумышляла против его матери; Тиму, кровного родства с которым он всегда стыдился, сумел отомстить за жену, написав письмо собственной кровью; Нода Ми, единственный из всех туземцев, кому Тодьу доверял, пытался использовать их с сестрой как охотничьи трофеи… Несчастный мальчик впал в буйство, бросался на караульных и орал, что отомстит за мать, убив всех, кто подвернется под руку. У Гозтан не осталось иного выбора, кроме как велеть связать Тодьу и заткнуть ему рот кляпом.

– Зиму нам не пережить, – сказала Гозтан. – Хранилища зерна и мяса пусты, наши воины и гаринафины больны. Перед лицом угрозы голодной смерти местное население наверняка поднимет восстание. Все льуку в Дара погибнут, и многие из туземцев тоже умрут. Тебе предстоит проложить новый курс для Укьу-Тааса.

– Неужели мне? – Дьана бросила взгляд на стоявшую рядом могучую женщину, и глаза ее задержались на ужасном боевом топоре в руке Гозтан: то была знаменитая секира Гаслира-сата, Укус Мира.

Уловив в голосе девочки страх, тан вздохнула. После всего случившегося сложно было винить бедняжку за подозрительность.

– Тебе нет нужды бояться меня. Я не вынашиваю честолюбивых планов. Я верно служила твоей матери, а до этого ее отцу, твоему дедушке. А теперь буду служить и давать советы тебе.

– Потому что я маленькая и мною легко манипулировать?

– Вовсе нет. – Гозтан помолчала, приводя мысли в порядок. – Знаешь, мы с твоей мамой познакомились, когда она была примерно одного с тобой возраста. И даже тогда я разглядела в ней два качества, сказавших мне, что из нее получится достойная пэкьу. Ты одной с ней природы.

– И какие же это два качества? Ага, знаю: искусство гаринафиньего наездника и харизма полководца? К несчастью, я не обладаю ни тем ни другим.

– А вот и не угадала. Во-первых, Танванаки умела отличать истинные истории от ложных. Во-вторых, она обладала состраданием, способностью видеть мир глазами других людей, чувствовать то, что чувствуют они.

Дьана невесело рассмеялась:

– И тем не менее мама не смогла распознать ложь Кутанрово, а также почувствовать, как чувствовал это папа, что Укьу-Тааса катится в пропасть.

– Не смогла, потому что ей не хватало еще более важного качества, которым в достатке был наделен твой отец. – Дьана вопросительно посмотрела на Гозтан, и та пояснила: – Мужества быть верным собственной природе.

Девочка тяжело вздохнула и отвела взгляд.

– Твоя мать жила в тени своего великого отца, веря, что исполняет его мечту о превосходстве льуку, – продолжила Гозтан. – Боясь показаться слабой, она очерствела сердцем, не обращая внимания на страдания местного населения, и добровольно закрыла глаза на последствия своих поступков.

– Я дочь своей матери, – сказала Дьана.

– Но также и своего отца.

Вокруг крупнейшего из погребальных курганов, на котором возлежала Танванаки, расставили кактусовые барабаны. Шаманы танцевали вокруг покойницы, воспевая подвиги пэкьу и стуча в барабаны. Поскольку Танванаки не оставила духовного портрета, эти голосовые картины призваны были подвести итог ее жизни. Голос Вспышки Гаринафина, слившийся теперь с ветром, отныне смолк навсегда.

– И в какую же сторону направлены тогда твои амбиции, если не к власти? – вдруг спросила Дьана.

– Ну, я бы не назвала это амбициями. Неподходящее слово. Скорее уж, устремления, – ответила Гозтан.

Она вернулась мыслями к жизни в Укьу, к тем дням, когда сражалась сначала за освобождение своего клана из-под ига надменных агонских танов, а потом во имя избавления от притеснений адмирала Криты. Гозтан помнила тот судьбоносный момент, когда пэкьу Тенрьо впервые обрисовал мечту о новой родине льуку в богатом плодородном Дара. На память ей пришла та ночь, когда она рассталась с единственным сыном, которого воспитала наполовину льуку, наполовину дара, и отправила его в большой мир на поиски дома.

Гозтан вспомнилась и другая ночь, когда на палубе города-корабля капитана Датамы она вела разговор с чужаком из Дара, чьи истории и чаяния были столь схожими с ее собственными, а вовсе не такими, каких следует ожидать от непреклонного врага.

Если нам не суждено вернуться домой, то следует научиться жить вместе, мирно. Не знаю, существует ли на самом деле рай, но мы можем попытаться вместе его построить.

Гозтан не могла поручиться, что в точности запомнила слова Оги Кидосу. Как-никак все это было очень давно. Время имеет свойство изменять воспоминания, подобно тому как изменяет берег неуемное море, делая гладким то, что прежде было шершавым.

Ладонь ее крепче стиснула рукоять Гаслира-саты, пальцы гладили твердые грани.

– Я хочу… – Гозтан замялась, подыскивая правильные слова, – чтобы льуку, живущие в Дара, и коренное население стали единым народом Укьу-Тааса. Кутанрово видела в этом предательство нашего племени, но мне кажется, что это единственное видение будущего, которое достойно духа льуку.

Дьана кивнула:

– Я понимаю. Ты говоришь о необходимости понять друг друга, преодолев старую вражду, и создать на новых принципах государство, где всем будет хорошо. У народа моего отца есть очень подходящее для твоих устремлений слово – «мутагэ».

– Мутагэ? Любопытно. Воку Фирна не так объяснял мне его значение… Но я вижу, что оно вполне подходит.

– Мой папа, как в свою очередь и его отец, император Рагин, мой дедушка, был склонен к новому прочтению классики… Ты поклялась верно служить мне. Но откуда ты знаешь, что я поддержу твои устремления относительно будущего народа Укьу-Тааса?

– Такова твоя природа, – сказала Гозтан.

– Ну что ж. – Дьана улыбнулась. – В этом отношении мы с тобой и впрямь мыслим одинаково.

Гозтан повернулась к Дьане лицом, подняла обе руки и скрестила их в запястьях. Девочка приняла салют со спокойным достоинством, так, как это и полагается новой пэкьу.

– Отец перед смертью дал нам совет, как следует поступить дальше, – вдруг проговорила Дьана.

В ответ на удивленный взгляд тана юная пэкьу достала написанное кровью письмо Тиму и прочитала:

– «Несите наследие своего отца и надейтесь, что оно просияет в ваших руках, как ледяная тольуса».

Гозтан недоуменно покачала головой:

– Что-то я не возьму в толк, о чем речь.

– На местном языке тольуса именуется «дзоми», – так назвал растение великий ученый Луан Цзиаджи. На классическом ано это слово означает «жемчужина огня». Но если лед устранит огонь, в наших руках останется только жемчужина.

Гозтан в волнении смотрела на пэкьу, по-прежнему не понимая, к чему та клонит.

– Имя моего дяди Фиро, императора Дара, означает «Жемчужина-На-Ладони». Отец всегда говорил, что, в отличие от моей непреклонной бабушки, его брат щедро наделен милосердием, к которому можно воззвать. Обратиться следует к моему дяде, а вовсе не к бабушке – это единственный наш шанс сдаться, не потеряв все.

Гозтан почувствовала, как по телу у нее разливается волна облегчения.

– Представляю, какой шум поднимется, – заметила она. – Много голосов раздастся против этого предложения, со стороны как льуку, так и туземцев. Последователям Кутанрово капитуляция перед Троном Одуванчика кажется хуже смерти, а перебежчики из числа местных, предавшие соплеменников, едва ли захотят держать ответ за свои поступки.

– Исправлять допущенные родителями ошибки всегда нелегко, – заявила Дьана, и в ее юном голосе прозвучали стальные нотки. – Так ты со мной?

– Ну конечно, можешь всегда на меня рассчитывать.

– «Отныне весь народ Укьу-Тааса на вашем попечении, а потому никогда не забывайте, что следует поступать правильно», – прочитала Дьана заключительную фразу из предсмертного послания Тиму на клочке шелка. – И тут не содержится никакой загадки.

Глава 48

Книги

Уединенная вилла на берегу Луто, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Ожидание затягивалось.

Вестники медленно пробирались из столицы в отдаленное поместье, затерянное в черных песках берега Луто. По большей части это были уцелевшие в бойне во время штурма Экзаменационного зала. Они рассказывали об удивительном полете сквозь ненастную ночь механического дирана, державшего курс на яркий маяк надежды; о долгом противостоянии с дворцовой стражей, когда боевой дух повстанцев горел так же пылко, как лампы из китового жира у них за спиной; о тревоге, растущей по мере того, как обещанного сигнала в виде фейерверка все не было; о неожиданном нападении солдат в передвижной осадной башне; о последнем бое Моты Кифи; о смятении и ужасе, последовавшими за его гибелью.

В последующие дни и недели новости продолжали поступать от лазутчиков Види Тукру в Пане. По улицам столицы рыскали военные патрули, выборочно останавливая пешеходов и повозки, которые казались им подозрительными. Замаскированные под простых горожан «предусмотрительные» подслушивали разговоры в чайных домах и на рынках. Ответственность за беспорядки, которые сотрясли город в ту дождливую ночь, возложили на бандитов и вражеских лазутчиков. Глашатаи объявляли, что благодаря мудрому руководству императрицы смутьянов удалось разогнать прежде, чем они успели натворить больших бед. Даже пропавших гаринафинов удалось вернуть после небольшого переполоха.

Во дворце объявили, что некоторое время официальных собраний не будет, так как императрице Джиа нездоровится.

Об императоре Монадэту не было сказано ни слова.

Саво пришел к Фаре:

– Боюсь, произошло самое худшее.

Девушка кивнула, в душе соглашаясь с его догадкой, но не желая произносить ничего вслух.

Хотя им двоим не удалось убедить Фиро сойти с тропы мести, они уговорили молодого императора разработать кое-какие резервные планы на случай, если он вдруг не вернется.

Фара вырезала имя Фиро на воске поверх деревянной таблички и устроила временную усыпальницу в обнесенном стеной саду. Располагалась она на поросшей травой лужайке, где с приходом лета должны будут расцвести одуванчики. Склонившись перед усыпальницей, Фара горько заплакала. Госпожа Сото опустилась рядом с девушкой на колени и сочувственно обняла ее.

Оставив их обеих скорбеть, Саво направился в голубятню и стал прикреплять к воркующим обитателям клеток бамбуковые трубочки с сообщениями. Одного за другим запускал он пернатых посланцев, провожая их взглядом, пока они не скрывались в низко плывущих облаках.

По всему Дара почтовые голуби приземлялись на крышах зданий, где проводились собрания ветеранских обществ.

Послания в бамбуковых трубочках носили довольно загадочный характер, но, поскольку они были скреплены печатью пропавшего императора Монадэту, соратники свято выполняли все содержавшиеся там распоряжения.

Под покровом тьмы татуированные адюанские бандиты проникли в портовые склады в гавани Гинпена, изъяли из темных углов не имеющие этикеток ящики и погрузили их на корабли, отплывающие во всех направлениях…

Повсюду, от Тоадзы до Мюнинга, от Боамы до Сарузы, сторонники молодого императора перекладывали эти ящики на возы, целые караваны из которых направлялись к городам в глубине островов…

Отставные военные, состоявшие в частной охране и общественных городских патрулях, получили ящики от караванных возниц и распаковали их посреди ночи…

А затем они передали содержимое своим сыновьям и дочерям, многие из которых были клерками или слугами у сильных мира сего: городских магистратов, губернаторов провинций, имперских министров, окружных интендантов, военных наблюдателей, крупных ученых и исследователей…

И когда на следующее утро эти повелители Дара, отдельные звенья охватывающей всю страну государственной системы, рычаги и шестеренки идеально отрегулированной машины, каковой являлась имперская бюрократия, пришли поутру на работу, то обнаружили на своих столах кипы книг.

Тем временем в Дзуди

Наро Хун, мэр Дзуди и образцовое воплощение хорошего чиновника в созданной Джиа бюрократической системе, смотрел на груду книг, возвышающуюся посреди его стола, на котором ничего более не было.

«Неужели в Пане разразился такой шторм, что даже креветкам на далеком рифе не суждено его избежать?»

Будучи вдовцом Мюна Сакри, командующего пехотой и одного из самых старых и обласканных соратников императора Рагина, Наро Хун после гибели супруга на перевале Надза во время злополучной экспедиции на Руи мог жить в неге и роскоши, ни в чем не нуждаясь. Однако вместо этого он записался добровольцем в армию Гин Мадзоти, судьба которой казалась безнадежной в свете нашествия могучего флота льуку. Отнюдь не силач и не мастак в обращении с оружием, Наро тем не менее не был лишен храбрости, хотя и служил в частях снабжения.

После битвы в заливе Затин премьер-министр Кого Йелу спросил, чего бы хотел Наро Хун. Мюн Сакри, имевший титул маркиза, оставил большое наследство, а пользуясь связями друзей покойного супруга при дворе, Наро мог стать очень богатым человеком.

– Дайте мне настоящую работу, соответствующую моим способностям, чтобы на честно заработанное жалованье я мог содержать себя и Какайю-тику, – попросил Наро. – Что же до наследства Мюна, то пусть оно отойдет трону. Да и на титул я тоже претендовать не стану.

Кого Йелу воззрился на него, изумленно вскинув брови.

– Ни к чему моему сыну быть маркизом, – пояснил Наро. – Вожак, ведущий птичью стаю, первым попадается на глаза соколу; листок на верхушке ветки первым страдает от зимней стужи.

Премьер-министр понимающе кивнул. Императрица Джиа давно питала подозрения по отношению к генералам и аристократам из свиты Куни. Нетрудно догадаться, что после назначения ее регентом ситуация лишь усугубится. Со стороны Наро было мудро вовремя распознать направление политического течения и слиться с толпой прежде, чем мстительный взгляд императрицы упадет на него и на его юного сына. Прежде Кого знал Наро лишь как красавца, пленившего сердце его друга, и не ожидал обнаружить в нем такое благоразумие. Он почти угадывал в этом человеке родственную душу.

Премьер-министр помог Наро составить официальное заявление об отказе от наследственного титула Мюна Сакри и передаче его имущества в Имперское казначейство. А затем назначил Наро библиотекарем в Дзуди, его родном городе. Предполагалось, что это будет синекура, не предусматривающая особой ответственности, но тут Кого Йелу просчитался.

Дзуди, хотя и был провинциальным захолустьем по сравнению с крупными городами, имел в Дара особый статус как родина императора Рагина. Тайный совет и губернатор Кокру следили, чтобы Дзуди управляли самым лучшим образом, ведь в противном случае этот политический символ окажется темным пятном на семье императора. Поэтому город пользовался различными налоговыми послаблениями, получал щедрые вливания на развитие не только из столицы провинции Сарузы, но также из Пана, и зачастую его управленческий аппарат формировался из числа тех, кто особо отличился на Великой экзаменации, удостоившись высокого ранга фироа, а иногда даже и пана мэджи. В другие города размеров Дзуди такие таланты попадали редко.

Впрочем, этим честолюбивым и неопытным мужчинам и женщинам, окрыленным успехами на имперских экзаменах или службой в Коллегии адвокатов и еще не утратившим энтузиазма, назначение в сонный Дзуди, а не на какой-нибудь более значимый пост казалось чем-то сродни оскорблению. (Подумать только, здесь глава города даже не именовался магистратом, а носил титул мэра: пережиток эпохи государств Тиро.) В стремлении как можно лучше проявить себя в Дзуди – и тем самым получить повышение – новые назначенцы, располагая солидными финансами, напрягали ум, изобретая всяческие новомодные системы управления городом. Их энергичный посыл к переменам также передавался подчиненным и приводил к волнам реформ и контрреформ.

Так, к примеру, один из мэров замыслил превратить Дзуди в рай по представлениям моралистов, введя там всеобщее образование и заставив детей посещать государственные школы, невзирая на то что многие обитатели города едва сводили концы с концами и не имели возможности отпустить ребятишек учиться. Вскоре обиженные родители засыпали петициями окружного интенданта, и мэра без церемоний услали прочь.

Его преемница, благочестивая фироа, решила, что способ умиротворить бедноту и вернуть Дзуди былое величие лежит через введение налога на имущество для богачей. Полученные от этого доходы предстояло пустить на реставрацию всех городских храмов, чтобы прославлять богов (и поощрять еще больше жертвовать в пользу различного духовенства). Однако, заботясь о репутации города (а заодно и о своей собственной), мэр явно перестаралась, приказав закрыть на время реставрации все питейные заведения и дома индиго. Местная знать завалила Коллегию адвокатов жалобами. Не прошло и месяца, как незадачливого мэра услали далеко на Туноа, «повысив» до должности хранителя усыпальницы Гегемона.

Сменившая ее последовательница школы Потока подвергла обоих предшественников критике за чрезмерное вмешательство в жизнь народа и уволила всех городских чиновников, воплотив тем самым начертанную Юшином Пидаджи модель идеальной административной системы – Нулевое государство. Мелкие клерки и чиновники низшего звена мигом подняли вой, протестуя против подобных реформ… И вам не понадобится помощь сказителя из чайного дома, дабы вообразить, что произошло дальше.

Нельзя сказать, что враждебность поточницы по отношению к унаследованному ею штату чиновников возникла на ровном месте. Всякий раз, когда назначенный из Пана «гениальный» мэр разворачивал обширную кампанию по проведению новых реформ, он натыкался на неизбежное сопротивление со стороны местной бюрократии, состоящей из потомственных государственных служащих, имеющих корни в этом городе. Стремясь достичь своих целей, очередной глава Дзуди вынужден был прибегать к стратегии «разделяй и властвуй», заручаясь поддержкой части городской элиты в обмен на обещание оной содействия в реализации тех или иных проектов. Чиновники, поддерживаемые могущественными покровителями при дворе, заключали альянсы и делились на фракции, так что вскоре политическая жизнь, кипевшая в Дзуди, могла посоперничать по своему накалу и изощренности со столичной.

Справедливости ради заметим, что напряжение, царившее между нацеленными на реформы императорскими назначенцами и консервативной местной бюрократией, являлось неотъемлемой чертой любого города в Дара. Этот, в общем-то, весьма полезный конфликт, интуитивно нащупанный Куни Гару, был позднее возведен в ранг системы императрицей Джиа и Тайным советом. Помимо поддержания баланса между тенденциями к централизации и стремлением сохранить местный колорит в рамках пестрой империи Дара, перетягивание каната между представителями столицы и региональных элит имело и другие положительные последствия: это снижало коррупцию, укрепляло стабильность и препятствовало застою. Но особый статус Дзуди и чрезмерное внимание к нему Двора Одуванчика нарушило нормальное действие означенной системы, – так получающее слишком много пищи тело неизбежно обращается против самого себя.

Наро Хун, пусть и не имеющий ученого ранга, выказал в равной мере как способности к управлению, так и политическое чутье – качества превосходного бюрократа. Он был добр к подчиненным и уважителен с начальниками, никогда не бравировал статусом вдовца одного из прославленнейших полководцев Дара. Он кружился и вертелся, приседал и подпрыгивал, тщательно избегая впутываться во все более изощренные интриги коллег. Невероятно, но в тот период, пока Дзуди сотрясали чередующиеся периоды бурной деятельности или паралича, в зависимости от характера чиновников, отданная на попечение Наро библиотечная система неизменно оставалась островком стабильности.

С течением времени поток жалоб на местное управление, поступавших от городских старейшин, глав гильдий, достопочтенного духовенства и наследственной знати, вынудил Тайный совет в Пане и губернатора Сарузы пересмотреть подход к назначению градоначальников. Стало ясно, что набравшие на имперских экзаменах наибольшее количество баллов новоиспеченные фироа и пана мэджи, чье честолюбие и интеллект пока еще не были отшлифованы опытом, оказались не лучшим выбором для маленького, но коварного в политическом отношении городка вроде Дзуди. Было гораздо разумнее найти на пост мэра какого-нибудь местного уроженца, человека, желательно не слишком амбициозного, – и пусть себе управляется с этим горячим клубнем таро. Такое решение противоречило идее препятствовать сращиванию имперских назначенцев с местной элитой, но разве компромисс не есть основа, на которой зиждется хорошая бюрократия?

Вот так Наро Хун, простой библиотекарь, надолго стал мэром Дзуди.

В выигрыше от этого оказались все: и жители города, и сам Наро, чья юношеская красота со временем померкла, уступив место солидности и зрелости, что, впрочем, не мешало ему по-прежнему привлекать восхищенные взгляды. Всегда готовый выслушать совет от подчиненных и местных старейшин, он управлял Дзуди осторожно, избегая резких, сокрушительных перемен, отдавая предпочтение маленьким шажкам, позволяющим медленно, но верно продвигаться вперед, и, как правило, склонялся к компромиссам. Общественные школы в городе существовали, но обучение в них не было обязательным, а выходцы из бедных семей получали финансовую поддержку. Храмы содержались в прекрасном состоянии, однако наряду с этим процветали также питейные заведения и дома индиго. Штат чиновников был небольшой, но жалованье они получали достаточно высокое, чтобы избежать соблазна брать взятки. Одним словом, город всячески процветал и рос, Дзуди зачастую приводили в пример как образец хорошего управления.

За время долгой карьеры мэра Наро перенес бесчисленное множество политических бурь. И при этом он всегда – не важно, о чем шла речь: о борьбе между Дзоми Кидосу и Кого Йелу, интригах вокруг императрицы Джиа и ее противостоянии с императором Монадэту или о бурных дебатах о войне и мире с льуку – настойчиво старался держаться в стороне от дворцовых веяний, сосредоточившись исключительно на Дзуди и его жителях.

Но эта последняя из загадок оказалась не похожа ни на одно из прежних испытаний.

Прежде всего, книг на его столе было сейчас не меньше, чем в одной из публичных библиотек Дзуди. Такая коллекция стоит целое состояние.

«Кто принес их сюда и зачем?»

Наро поднял крышку одной из простых деревянных шкатулок. Шелковые свитки были плотно покрыты аккуратными столбцами логограмм ано, выполненными солидным канцелярским шрифтом. Шрифт этот открыл его опытному взгляду еще одну странность.

Являясь плодом ручной работы, каждая книга должна быть уникальной. Даже две копии одного произведения, выполненные одним и тем же писцом, при ближайшем рассмотрении являют тысячи отличий. Книжные собрания (если только все тома не были лично написаны их владельцем) представляли собой обширную коллекцию различий: это касалось материала, формата, а самое главное – особенностей каллиграфии писца.

Но абсолютно все эти загадочные книги, что лежали сейчас на столе у мэра, были написаны на идентичных полосах свежего шелка, обрезаны и свернуты совершенно одинаково. Логограммы выдавали одну и ту же руку: аккуратную, сдержанную, уверенную. Слабый аромат свежего воска и цветных чернил наводил на мысль, что книги эти совсем новые, изготовлены от силы пару месяцев назад. Все указывало на то, что работа выполнена одним переписчиком в течение указанного периода времени. Но такое было категорически невозможно. Трудись один писец хоть всю жизнь без отдыха, день и ночь напролет, ему и то не переписать такое количество книг.

«Ну и как сие объяснить?»

Руки Наро легли на одну из шкатулок, отличающуюся от прочих. Сделанный из сандалового дерева ящичек не был простым, его украшало искусное резное изображение хризантем. Наро открыл шкатулку и ахнул, увидев шелк с вплетенной в него золотой нитью – это был самый редкий и дорогой из всех материалов, использовавшихся для создания книг.

В отличие от почерка в остальных книгах, где строгость довлела над личностью, логограммы ано в этом свитке выдавали умелого каллиграфа, обучавшегося у мастеров старого Кокру. Не получив сам формального образования, Наро за время службы в библиотеке изрядно поднаторел в тайнах филологии. В некоторых логограммах свитка он распознал вариации, запрещенные императором Мапидэрэ. Непокорный дух писца проглядывал также в несглаженных краях и резких углах: только тот, кто абсолютно уверен в том, что прочно занимает свое место в этом мире, способен пользоваться подобными приемами в официальном письме.

Наро кивнул своим мыслям. За время жизни в Пане вместе с Мюном ему довелось повидать образцы почерка многих знатных дам и господ. Лежавший перед ним свиток был выполнен госпожой Сото, близкой подругой императрицы.

Множество вопросов теснилось в голове Наро Хуна. Наконец, преисполнившись сердечного трепета, он приступил к чтению.

Как и сотни подобных ему чиновников по всему Дара.

– Отец, почему ты это делаешь? – спросил Какайя Сакри.

Подросток старательно помогал Наро собирать их личные вещи, для которых хватило всего двух сундуков. В данный момент они вместе опечатывали шкафы и ящики в резиденции мэра – Наро настоял, что не возьмет ничего из того, что куплено не на их собственные деньги: ни церемониальные мантии, ни дорогой чай из Пана, ни даже листка бумаги, предназначавшейся для служебных надобностей.

– Разве ты не говорил всегда, что мы должны держаться в стороне от придворных течений, – продолжил мальчик, – что долг чиновников низшего эшелона – служить простым людям вне зависимости от бурь, волнующих Пан, довольствоваться судьбой обитающей на рифе креветки, а не стремиться прицепиться к бороздящему океаны киту или крубену? Ты был так благоразумен, что даже не пытался сохранить за мной титул, который я мог бы унаследовать от своего второго отца. Что вдруг заставило тебя позабыть об осторожности и рискнуть всем?

Наро с нежностью посмотрел на сына. Паренек рос трудолюбивым и добросердечным, но не выказывал склонности к книгам или политике. Понимая, что на ученом поприще Какайя-тика не добьется успехов, Наро отдал его в ученики мяснику, полагая, что покойный супруг одобрил бы этот выбор.

– Ты прав, дитя мое, – кивнул Наро. – По большей части гораздо разумнее смотреть на землю у себя под ногами, чем воображать роскошные дворцы в облаках, вмешиваться в дела великих мира сего. Но нынче все обстоит иначе. Ты упомянул про отказ от титула, что по праву принадлежал тебе. Но если титул служит на благо одной семьи, то нынче настал важнейший момент, когда решается судьба всей нации. Помимо долга чиновника, у каждого из нас есть иной долг, который мы обязаны уплатить истине, справедливости и величию духа каждого человека.

– Ты сейчас говоришь о мутагэ, – заметил Какайя.

– Да, похоже, что так, – произнес Наро, несколько изумленный подобным проявлением эрудиции со стороны отпрыска. Он указал на кучу новых книг на столе. – Теперь, когда я знаю правду, будет предательством мутагэ жить как прежде, делая вид, что ничего не произошло.

– Но бросить вызов трону и регенту… – промолвил Какайя, и голос его дрогнул. – Откуда ты знаешь, что победишь? А вдруг «предусмотрительные» арестуют тебя за государственную измену? Вдруг завершение регентства принесет лишь еще больше страданий? Разве императрица не сделала для народа Дара много хорошего?

«Дети всегда взрослеют быстрее, чем хотелось бы верить их родителям», – подумал Наро, обрадованный, но одновременно и несколько опечаленный.

– Добрые дела императрицы не перечеркивают ее преступлений, – ответил он. – Бросаясь на пышущие огнем пасти гаринафинов, твой второй отец знал, что у него нет шанса убить пэкьу Тенрьо. Но он поступил так, потому что верил в идеал лучшего Дара и ради этого стоило пожертвовать всем, даже возможностью снова увидеться с тобой. Как могу я отойти в сторону и запятнать доброе имя Мюна Сакри? Мы поступаем правильно не потому, что уверены в успехе; мы делаем это вне зависимости от того, какие нас ждут последствия, дурные или благие.

– Я понял, – сказал Какайя. А потом, помолчав, добавил: – Я не боюсь.

В дружеском молчании эти двое продолжили собирать вещи и опечатывать шкафы и ящики. Когда на закате они покидали резиденцию, Наро повесил печать мэра на перекладину над парадными воротами.

Он добровольно отказался от должности мэра Дзуди и сейчас уходил, чтобы принять участие в революции.

Глава 49

Книжное зеркало

Уединенная вилла на берегу Луто, тремя месяцами ранее

Усадьба – принадлежащая клану Васу летняя вилла – служила теперь убежищем для Фиро в то время, когда он не ездил по Дара, организуя заговор против Джиа. Здесь также укрывались Сото, Саво и Фара.

– Живите, сколько нужно, – сказала девушке вдова Васу. – В свое время Куни Гару практически жил на вольных хлебах в моем заведении. Уж если мне удавалось наполнить бездонную яму, которую представлял его пивной животик, я уж точно сумею прокормить тебя и твоего молодого человека.

– Спасибо, бабушка, – ответила Фара, покраснев.

– А как насчет меня? – спросила Сото. – Я ведь беглянка, спасающаяся от гнева императрицы. Дать мне приют равносильно государственной измене.

Вдова Васу только рукой махнула:

– Да бросьте вы! Насколько я понимаю, дело было так. Жила-была большая богатая семья с несколькими детьми, которых все любили. Однако потом первая жена надумала лишить наследства сына от второй жены и зашла так далеко, что убила его мать. Вот вам и вся история. При чем тут государственная измена? Разве не правильно будет помочь обиженному сыну и защитить его верную старую няньку?

Сото не знала, смеяться ей или плакать. Вдова Васу низвела судьбу Дара до сюжета народной оперы. Такой взгляд на мир имел хотя бы то преимущество, что был незамысловат.

– Просто живите и делайте, что вам угодно. Если Джиа вздумает чинить мне проблемы, у меня заготовлена отличная речь с цитатами из Кона Фиджи о том, как должна вести себя первая жена и тетушка-мать!

Саво тем временем старался лишний раз не попадаться на глаза Фиро. Хотя молодой император вел себя по отношению к избраннику сестры вполне дружелюбно и открыто, Саво, зная о роли Фиро в развязывании войны Дара против льуку, не мог ответить воинственному государю взаимностью. Ему претило стремление Фиро вершить правосудие путем насилия: сначала по отношению к льуку, затем в отместку за мать. Однако юноша прекрасно понимал, что его собственное миролюбие – это роскошь, ставшая возможной благодаря политике императрицы Джиа, а также тому, что вдова Васу великодушно предоставила ему приют. Так с какой стати ему, тану-тааса льуку, учить народ Дара, навязывая свои понятия о справедливости? Какое право имеет он советовать императору Монадэту отказаться от мести?

А вот Фара, в отличие от него, снова и снова пыталась переубедить брата:

– Пойми, Хадо-тика, Дара требуется исцелить, а не рвать на части.

– Я уже слишком далеко зашел на своем пути, чтобы остановиться, – возражал Фиро. – Я рад, что Саво, а теперь и ты тоже, обнаружили мудрость в учении Руфидзо Исцелителя, но в реальном мире долг крови уплачивается только кровью. Как могу я оставить неотмщенной смерть моей матери?

Никакая философия не в силах пересилить прочувствованную сердцем истину, и в результате между братом и сестрой образовалась пропасть, через которую невозможно было построить мост из слов.

Фиро уехал, но предупредил, что сюда периодически могут наведываться члены Цветочной банды.

Большую часть прожитого на вилле времени Сото проводила в уединении, перелагая на воск все, что знала о махинациях и преступлениях Джиа. Страшась, что императрица найдет ее и заставит замолчать навеки, она хотела оставить после себя письменное свидетельство.

И вот сейчас Саво и Фара, сгорая от беспокойства, зашли к Сото поговорить.

– То, что сделала тетушка-мать, – неправильно, – сокрушалась Фара, ломая руки. – Но ее следует судить и должным образом покарать, а не убивать по законам кровной мести, что наверняка погрузит Дара в хаос.

– И как, по-твоему, притянуть императрицу к суду? – спросила Сото, качая головой. – Ведь суверен стоит выше своих же собственных законов.

– Что, если мы просто расскажем правду? – предложила Фара. – Ты можешь найти выход на премьер-министра и членов Тайного совета?

– Едва ли от этого будет толк, – сказала Сото. – Кого Йелу человек хороший, но… он порождение системы, как и все высокопоставленные чиновники. Даже поверив в правдивость моих слов, они не захотят подвергать опасности устои Дара. Напротив, вполне могут помочь Джиа заткнуть мне рот.

– А что, если мы расскажем правду вообще всем? Фиро заставил императрицу начать войну с льуку, изменив мнение народа, не так ли? Вот и мы поступим точно так же.

От подобной наивности Сото хмыкнула:

– Когда-то я думала так же, как и ты. Но у Джиа в руках «предусмотрительные», армия, вся имперская бюрократия. Железную хватку, которой она держит власть, не разжать при помощи всего лишь какой-то там истории. Слухи о коварстве Джиа по отношению к Рину Коде, Гин Мадзоти и другим циркулируют долгие годы, никак не ослабив при этом ее позиции. Все дело в том, что слишком многие облагодетельствованы ее правлением.

Однако Фара отказывалась сдаваться:

– Но это всего лишь слухи, без доказательств. Все будет иначе, стоит тебе открыть правду о том, как Джиа обошлась с императрицей Рисаной. Ты как-никак родная тетя Гегемона и один из самых доверенных советников моего отца, твои свидетельские показания вот так просто со счетов не сбросишь.

– Возможно, – согласилась Сото. – Но подумай сама: как могу я обратиться ко всем в Дара? Да стоит мне лишь высунуться, как «предусмотрительные» моментально выследят меня и заставят навеки умолкнуть. А когда я исчезну, моя история превратится в очередной беспочвенный слух. Голос умирает вместе с говорящим.

– Так вот почему ты все записываешь, – начала понимать Фара. – Логограммы, вырезанные тобой собственноручно, наделенные твоим неподражаемым стилем и неповторимой индивидуальностью, говорят сами за себя.

Сото горько улыбнулась ей и кивнула в знак согласия, заметив:

– Однако доводы мои звучали бы куда весомее, будь у меня документальные свидетельства: протокол суда над Гин Мадзоти, признание Дзоми Кидосу, предсмертная записка Рина Коды и так далее… Ладно, к чему жалеть о несбыточном? Но в любом случае, даже если бы вдруг и удалось собрать все эти документы, я способна написать только одну книгу, которую легко уничтожить. Сколько умов способен переубедить один-единственный шелковый свиток? Даже если твой план и сработает, его осуществление займет очень много времени, а времени у нас нет.

– Хотелось бы мне предложить идею получше. Но увы, я разбираюсь лишь в поэзии, живописи и музыке, – пожаловалась Фара. – Абсолютно бесполезные знания.

– Ничего подобного, вовсе даже не бесполезные, – возразила Сото. – Красота и искусство находят путь к сердцу, даже когда блестящие речи ученых философов не в силах убедить ум.

Фара заставила себя улыбнуться, понимая, что Сото пытается подбодрить ее. Однако настроение у принцессы было хуже некуда. Между ее братом и тетушкой-матерью назревало столкновение, которое, как она знала, неизбежно закончится катастрофой, но у нее не было сил отвратить беду.

Во время этого разговора Саво сидел в сторонке и внимательно слушал, но ничего не говорил. Ему хотелось помочь Фаре воссоединить рассыпавшуюся семью и предотвратить распад империи, но он не знал, что тут можно сделать.

Впрочем, кое-что из сказанного Сото засело у него в памяти: «Я способна написать только одну книгу».

Виллу на морском берегу посетила новая гостья – Рати Йера.

После короткого военного совета Фиро распределил Цветочную банду и остальных членов своей малочисленной команды мятежников по разным частям Дара, чтобы готовиться к нападению на Пан. Но Рати Йера, узнав, что Саво и Фара прячутся у вдовы Васу, пожелала сперва навестить своих любимых учеников. Как ни крути, а старая изобретательница ввязалась в авантюру, равносильную государственной измене, и они могли никогда уже больше не увидеться.

Хотя со времени их последней встречи прошло два года, Рати и Саво вновь моментально нашли общий язык. Юноша с гордостью продемонстрировал наставнице пишущую цитру, которую захватил с собой из храма Спокойных и журчащих вод.

– Что за чудо! – воскликнула Рати. Не умея читать вырезанные машиной восковые логограммы, она восхищалась ее вращающимися шестеренками, качающимися кулачками, прыгающими рычагами и вибрирующими струнами. – Твое изобретение наверняка поразило бы самого На Моджи, вернись он к жизни.

Саво просиял, обрадованный тем, что Рати оценила по достоинству его талант инженера.

– Если я и смог высоко подняться в небо сегодня, так это потому, что в свое время великий учитель запустил меня, подобно воздушному змею, по ветру.

Рати рассмеялась, но ее глаза увлажнились.

– Синюю краску делают из растения, именуемого индигоферой, но цвет ее куда более насыщенный, чем у первозданного цветка. Самый счастливый из учителей тот, чей ученик сумел его превзойти.

Польщенный, Саво покраснел.

– Пишущая цитра – хороший инструмент, который способен принести много пользы, но его недостаточно, – сказал он.

– Как это?

Тогда Саво поведал Рати о проблеме, которую он вот уже не один день пытался решить, но пока так и не достиг успеха. Он рассказал наставнице, что госпожа Сото хочет написать книгу, раскрывающую всему миру манипуляции императрицы Джиа, но, располагая всего лишь одним экземпляром книги, многого не достичь. К тому же у нее нет возможности подкрепить свои обвинения документальными свидетельствами.

– О, тут я, возможно, сумею тебе помочь, – ответила Рати с улыбкой.

Она сообщила, что, когда Цветочная банда покидала Последний Укус, чтобы присоединиться к Дзоми Кидосу, Мота, Арона и Види припрятали самые важные документы из касающихся суда над Гин Мадзоти в коляске Рати и умыкнули их из архива.

– Что?! – Саво ушам своим не поверил. Ему смутно припомнилось, что в тот день, когда они уезжали из Последнего Укуса, коляска Рати Йеры и впрямь была особенно тяжелой и неповоротливой.

Пожилая женщина хмыкнула:

– Мы ведь, как ни крути, воровская шайка. И, даже дав согласие работать заодно с императором Монадэту и секретарем Кидосу, мы не забыли о мечте Моты подтвердить в один прекрасный день невиновность маршала Мадзоти.

– Вот здорово! – воскликнул Саво. – Госпожа Сото будет вне себя от радости. Документы подкрепят ее аргументы и заполнят пробелы в ее знаниях. Боги воистину на нашей стороне.

– Ну вот, вечно все заслуги приписывают богам, – слегка обиженно заявила Рати.

Молодой человек опять сдвинул брови:

– Но даже эти документы существуют всего лишь в одном экземпляре… Нам по-прежнему не по силам полностью охватить Дара. Я могу настроить пишущую цитру так, чтобы она повторяла почерк госпожи Сото, и научу ее пользоваться этим инструментом. Но даже если мне удастся привлечь Фару и госпожу Сото к работе с машиной – и если мы втроем будем работать без передышки, – нам все равно не удастся изготовить достаточно копий книги и документов, чтобы хоть как-то повлиять на события.

У Рати загорелись глаза. Ничто не возбуждало ее сильнее, чем требующая решения хитроумная инженерная задача.

– Во время войны с льуку, – проговорила она задумчиво, не заметив, как переменилось при этом лицо Саво, – мне довелось найти способ заложить инструкцию в тысячи орнитоптеров одновременно. Механизировать процесс копирования комбинаций, записанных языком просверленных в пробковых цилиндрах отверстий, конечно же, проще, чем растиражировать композиции из логограмм на множестве свитков, но с технической точки зрения это одна и та же задача: принцип тут одинаковый. Вот смотри, давай я сделаю для тебя чертеж…

Когда Рати погрузилась в подробности своего изобретения, первым порывом Саво было остановить ее. Молодой человек не желал слушать о машинах, созданных для войны и убийства. А еще Саво не хотелось, чтобы, вопреки всему пережитому им в Дара, Фиро заподозрил его в шпионаже на льуку. Однако на память ему пришел афоризм Луана Цзиа, который мастер Надзу Тей крепко-накрепко вбила в голову своему ученику: «Ни острый нож, ни хитроумный замысел сами по себе не являются злом. Все зависит от того, чему они служат».

Так почему бы не взять за основу созданное для военных нужд изобретение и не использовать его в мирных целях?

– К сожалению, мое решение нельзя напрямую применить к твоей проблеме, – посетовала Рати Йера. – Для прописи полетных планов мне потребовалось всего несколько дюжин псевдологограмм – даже определение пути через свободу небес есть лишь крошечный, ограниченный отрезок в сравнении с бескрайним простором всего человеческого опыта, этой не имеющей пределов области, описать которую можно лишь при помощи сотен тысяч логограмм. Моя машина для копирования пробковых цилиндров слишком примитивна.

Осмысливая слова Рати Йеры, Саво лениво перебирал пальцами струны пишущей цитры.

«Копия, копия, копия».

По мере того как жужжащие лезвия цитры вырезали раз за разом одну и ту же логограмму, одна и та же музыкальная фраза разносилась по комнате.

– Ты не мог бы сыграть что-нибудь более мелодичное? – спросила Фара, войдя в комнату с подносом, на котором стояли чайник с чашками и лежали закуски. – Ты проигрываешь снова и снова одно и то же, так что тебя можно по ошибке принять за куклу из механического оркестра На Моджи. Как-никак я ведь учила тебя музыке, а потому в ответе за твою игру. – Глядя на обиженное лицо юноши, она рассмеялась.

– Прости. – Саво вскочил, чтобы принять поднос у нее из рук. – Просто я был слишком поглощен…

– Постойте! – воскликнула Рати Йера. – Одуванчик… ой, вернее, принцесса… ваше высочество! Что вы только что сказали? Повторите, пожалуйста!

– Но я просто подшучивала над Саво…

– Нет-нет, перед этим. Что-то про механический оркестр?

– А, это старая история из эпохи государств Тиро. Говорят, будто На Моджи изготовил для короля Ксаны целый отряд деревянных кукол, способных играть на моафье. Очевидцы утверждают, что механический оркестр играл просто великолепно, но лично я в этом сомневаюсь: полагаю, восторги объяснялись, скорее, тем, что эту идею вообще удалось осуществить.

– Фара рассказывала про это еще в «Великолепной вазе», – добавил Саво. – Это помогло мне осознать принцип ваших обучаемых тележек.

– Механический оркестр, – пробормотала Рати Йера, знаком призывая молодых людей помолчать, а сама зажмурила глаза, сосредоточившись. – Другой уровень абстракции… Да, это абсолютно иной способ учить и учиться…

Наконец веки Рати Йеры резко поднялись, она удовлетворенно выдохнула:

– Ответ – автоматы. Или, как это определяет секретарь Дзоми Кидосу, «стократное умножение работы одного специалиста посредством использования машин».

– Автоматы? – переспросила Фара растерянно. – Вы имеете в виду… что-то вроде тех кухонных автоматов в «Великолепной вазе»? Хотите сказать, что Саво нужно построить оркестр из механических писцов, работающих на пишущих цитрах?

Рати рассмеялась:

– Нет, не в буквальном смысле механический оркестр, хотя писец, использующий машину Саво, тоже исполняет музыку.

Юноша пристально посмотрел на нее:

– Мастер, боюсь, вы парите слишком высоко, чтобы я смог следовать за вашей мыслью.

– Детали мне пока еще и самой не ясны, но я вот о чем подумала. Сейчас расскажу…

Рати пояснила, что весь опыт ее работы по созданию автоматических машин свидетельствует о том, что большинство препятствий возможно преодолеть, применяя два полезных принципа.

Первым был принцип высшей абстракции. Примитивная система индивидуальных поворотов колеса, определяющая возможности обучаемой тележки, грозила запутать оператора, пока не была абстрагирована в систему составных узлов, которые можно представить совместно в виде карты. Примитивный язык просверленных отверстий, определяющих каждый конкретный взмах крыла орнитоптера, был непригоден для записи плана всего полета, пока не был абстрагирован в более высокий язык псевдологограмм, включающий числа, направления и градусы.

Вторым принципом являлось насыщение машин разумом. Будь то самоподстраивающаяся мельница под управлением «уравновешенного архонта» или человеческий интеллект, закодированный в узелковой карте и ведущем пробковом цилиндре, создание чудесных автоматов стало возможным благодаря переводу овеществленного разума, проверенного опыта и отработанной рутины в точные инструкции, которые машина могла выполнять уверенно и быстро.

Рати кивнула Саво и указала на пишущую цитру.

– Если я правильно поняла, ассоциированная с конкретной логограммой музыкальная фраза представляет собой всего лишь мнемонический элемент, – начала она свои пояснения. – Но музыку тоже можно интерпретировать как последовательность точных манипуляций со струнами цитры. А значит, партитуру можно использовать для управления пишущим ножом и дозатором воска, в точности как язык просверленных отверстий дает указания крыльям и плавникам орнитоптера. При наличии партитуры нам нет нужды играть музыку – нужно лишь как можно быстрее пропустить ее через пишущую машину.

Саво постарался представить себе такую картину: он переводит каждую логограмму в музыкальную фразу и превращает рукопись госпожи Сото в партитуру; механические пальцы касаются струн цитры, извлекая музыку; ремни и рычаги, соединенные со струнами цитры, приводят в действие писчий нож и восковой дозатор, которые выстраивают новую последовательность логограмм…

Саво начал осваивать «партитурный» формат. Опираясь на опыт Рати Йеры с орнитоптерами, он использовал просверленные отверстия, чтобы создать инструкцию на понятном для машины языке. Однако вместо маленьких пробковых цилиндров ему пришлось использовать в качестве посредника для передачи гораздо более сложных логограмм укрепленную лаком шелковую ткань. Для начала молодой человек перевел карту индивидуальных действий для писчего ножа и воскового дозатора в определенный шаблон отверстий. Поскольку каждая отдельная логограмма состояла из этих шаблонов, то получалась такая вот «песня» из слов. Он составил длинные таблицы переложения большинства самых употребляемых логограмм на ноты. Более редкие логограммы предстояло добавлять по мере необходимости.

Затем Саво переделал пишущую машину так, чтобы она могла читать партитуру и воспроизводить логограммы. Переводить комбинации отверстий в нажатия рычагов, обороты шестерней, сдвиги полозьев и повороты механических рук было относительно простой в техническом отношении задачей. Используя похожий на гребень валик с шипами, которые входили в отверстия по мере того, как намотанное на катушку полотно протягивали под валиком, Саво создал простой считыватель, способный управлять пишущей воском цитрой вместо щиплющих струны пальцев писца. А вот когда дело дошло до воспроизведения особенностей начертания каждой логограммы рукой Сото, молодой механик столкнулся с немалыми затруднениями.

Саво не был искусным каллиграфом, у него имелось лишь отдаленное представление о том, как штрихи писца постепенно превращаются в красивую законченную логограмму. Когда он изобретал пишущую цитру для собратьев-исцелителей в храме Спокойных и журчащих вод, его задача упрощалась относительно строгими стандартами официального шрифта и весьма вольной формой ливневого шрифта – довольно просто писать аккуратными линиями или размашистыми мазками. Его имитация почерка Фары, с другой стороны, оказалась далеко не такой убедительной, хотя и вполне устраивала влюбленного юношу, всячески превозносящего свой идеал. Однако сейчас дело обстояло куда сложнее: поскольку важнейшим условием установления подлинности рукописи являлось точное соответствие почерку госпожи Сото, от машины требовалось доподлинно передать все мельчайшие детали.

И тут на выручку Саво пришла Фара. Умелый каллиграф и художник, она с блеском разложила почерк Сото на составные штрихи. С ее помощью Саво удалось наконец настроить пишущую машину таким образом, чтобы та воспроизводила руку автора с почти идеальной достоверностью.

– Как только мы переведем вашу книгу в свиток с отверстиями вместо восковых логограмм на ткани, у нас появится возможность создавать новый ее экземпляр, просто пропуская свиток через пишущую машину, – пояснил Саво госпоже Сото.

– Но как нам перевести мою книгу в этот свиток с дырками? – поинтересовалась та, глядя на клацающую машину со смущением и подозрением. – И речь ведь идет не только о моей книге – нужно еще изготовить точные копии других документов.

Молодой изобретатель приуныл. Таблицы для перевода отдельных логограмм в шаблоны с отверстиями были длинными и запутанными. Даже он, составитель, не мог запомнить их все. Создание свитка с отверстиями от руки, по одной логограмме зараз, было задачей устрашающей.

– Ты можешь построить пишущую цитру, которая пробивает дырки в ткани, а не режет воск? – спросила Фара. По сути, она предложила Саво создать кодировщик.

– Но кому-то все равно придется прочесть каждую книгу и переписать ее при помощи цитры, – сказал он и сделал быстрые расчеты. – Работать придется медленно, не допуская ошибок, поскольку исправить шаблон гораздо сложнее, чем символы из воска. Всем нам придется много поработать…

– Я слишком стара, чтобы изучать новую систему письма, – заупрямилась Сото.

– Это еще не все, – добавил Саво. – Каждый час в течение нескольких месяцев нам предстоит копировать книги, проверять и перепроверять их на предмет ошибок. Это будет… довольно нудно…

– С какой стати мы должны писать для машин, вместо того чтобы научить машины читать подобно людям? – перебила его в этот миг Рати.

Они переглянулись и разразились хохотом, распознав друг в друге родственную душу изобретательного лентяя.

– Тогда как найти более интересное решение? – осведомилась Фара. – Как нам заставить автоматы превращать рукопись в шаблон из пробитых отверстий?

– Нужно научить машину читать, – ответила Рати.

Сото и Фара посмотрели на нее так, словно бы старая изобретательница сошла с ума. Даже Саво не видел способа сделать это.

Но Рати продолжила, бормоча себе под нос:

– Вот если бы глаз из окулиума мог видеть больше, чем простой луч света…

Чтобы скоротать время в уединенной усадьбе на берегу Луто, Фара занялась садоводством.

Обрезая куст приморских роз, она заметила, как тяжелый шмель ползает по цветку одуванчика у нее под ногами. Насекомое было таким крупным, что тонкий стебель растения не мог его удержать и опасно сгибался, когда шмель переползал с одной стороны на другую, отчаянно хватаясь лапками за цветок, – так пьяный матрос держится за мачту или тиран цепляется за трон.

Фару эта картина рассмешила. Она решила использовать этот образ как рисунок для шали, которую вязала. Вечерами становилось прохладно, и ей требовалось что-нибудь теплое. К тому же вязание отвлекало ее от переживаний за Фиро. Забавная картинка будет кстати, рассудила принцесса. Пока она работала в саду над эскизом, из дома появились Рати и Саво, оба с красными от недосыпа глазами. Они проработали над пишущей машиной всю ночь и теперь собирались позавтракать в саду.

Взяв тарелку горячей каши, сдобренной дикорастущими овощами и маринованными гусеницами, Саво подошел к Фаре.

– Над чем работаешь? – спросил он.

Девушка показала ему. Она начала с наброска со шмелем-переростком на одуванчике. Затем нанесла на лист тонкой прозрачной бумаги решетку с миниатюрными ячейками и наложила ее поверх эскиза, чтобы преобразовать рисунок в мозаику из черно-белых квадратиков.

– Зачем ты это делаешь? – спросил озадаченный Саво. – Первоначальный эскиз был намного красивее.

– Так может говорить только тот, кто никогда не вязал, – возразила ему Фара. – Мне нужен шаблон для вязания.

Она пояснила, что каждый квадратик обозначает стежок, узелок или петлю и что, работая вот так, делая по квадрату зараз, она переводит картинку на язык перемещения нити.

– Какой забавный способ видеть мир, – промолвил Саво.

Он опустился на колени, чтобы рассмотреть решетку, и восхитился тем, как ловко Фара отображает толщину, изгибы и тени при помощи черно-белых квадратов.

– Мне кажется, все художники стремятся найти новые способы видеть мир, – заметила девушка. – Госпожа Мира видела Гегемона в абстрактных геометрических фигурах и смогла передать суть его духа через смелые стежки своей вышивки. Художники-математики из государств Тиро открыли мир, наблюдаемый через глазок затемненной комнаты, именуемой камера-обскура, и таким образом изобрели метод создавать иллюзию глубины на плоской странице. Мужчины и женщины былых поколений научились визуализировать мир в виде решетки цветных узелков, и в результате мы обрели красивые свитеры, шали и орнамент древней Ксаны.

Рати, покончив с кашей, присоединилась к молодой паре. Заинтригованные механики стали наблюдать за тем, как Фара при помощи кусочка угля медленно заполняет решетку. Когда она добралась до глаз шмеля, возникла небольшая заминка.

– Забавно, – сказала принцесса. – Мне иногда кажется, что шмель видит мир как вышивальщик. У него такие странные глаза: они словно бы состоят из множества долек.

– Если верить зоологам из Императорской академии, каждая такая долька, по сути, есть маленький глаз, – заметила Рати. Ей смутно припомнилось, как Кисли Пэро рассказывала что-то про «составные глаза» пчел.

Фара кивнула:

– Если так, то каждый миниатюрный глаз видит, наверное, мир как точки света и цвета, а потом это все сливается с точками из всех остальных глаз, чтобы получилась полная картина.

– Какое любопытное наблюдение! – воскликнула Рати. – Хотя мне кажется, что каждый из этих маленьких глаз похож на отверстие в… – Не договорив, она вдруг пристально воззрилась на рисунок, возникающий под угольком Фары.

– Что стряслось? – спросил обеспокоенный Саво.

Рати вскинула руку, давая молодым людям понять, что ей нужно подумать. На лице ее отображалось нечто среднее между смятением и восторгом. Потом она рассмеялась и издала победный клич.

– С вами… все хорошо? – осведомилась Фара. И обратилась к Саво: – Ты в самом деле думаешь, что можно позволять мастеру Рати работать допоздна?

– Нет-нет, со мной все прекрасно! И даже еще лучше – просто восхитительно! – вскричала Рати. – Ах, принцесса Фара, мы еще сделаем из вас отличного инженера!

Ветер вращал большую мельницу.

Подобная конструкция, издавна использовавшаяся в Гане, была усовершенствована имперскими учеными: крылья мельницы автоматически разворачивались к ветру и вращались с ровной скоростью, вне зависимости от силы воздушного потока.

Рати с подчеркнутой торжественностью переключила рычаг у подножия мельницы. Червячная передача переместилась, задействовав простаивавшую до того группу шестерней, после чего с низким гудением, наводящим на мысль о рое пчел, ожил массивный шелкокрапинный генератор, рассылая по проводам во все стороны незримую силу, и до отказа забитый машинами двор пробудился к действию.

Саво и Рати были наконец готовы продемонстрировать Сото и Фаре свое изобретение.

В восточном конце двора начала наматываться на катушку длинная узкая полоса лакированного шелка. Тщательно нанесенная на ткань комбинация отверстий, считываемая гребнем с выступающими шипами, давала указания десяти отдельным пишущим машинам, которые зажужжали и защелкали параллельно, приводимые в действие шелкокрапинной силой.

Большой резервуар с воском располагался над писчими ножами и немного впереди них. Рати обратила внимание зрителей на блестящие изогнутые зеркала. Они были расставлены по кругу, собирая солнечные лучи и направляя их на резервуар, чтобы растопить воск.

– Вероятно, это лучшее блюдо, выходившее когда-либо из вашей солнечной печи, – сострила Фара. – По крайней мере, если говорить о трапезе для ума.

По мере того как резервуар перемещался туда-сюда, расплавленный воск стекал через десять краников в виде густых тестообразных капель на десять размотанных свитков шелка. Помещенные под ткань кубики льда и приводимые в действие шелкокрапинной силой вентиляторы, расставленные по бокам, мгновенно превращали воск в твердые блоки, пригодные для того, чтобы их резать.

– Воск следует охлаждать быстро, потому что пишущие машины намного проворнее людей, даже работающих на пишущих цитрах, – пояснила Рати.

Десять наборов писчих ножей, действуя как миниатюрная копия танцоров с мечами из Кокру, рассекали воздух и кромсали застывшие восковые блоки. Они резали, рубили, закругляли края, разглаживали поверхность, сверлили и строгали – и под ними возникали аккуратные колонки логограмм ано, в точности воспроизводя неповторимый почерк госпожи Сото Цзинду.

– Самое странное в мире чувство, – пробормотала Сото, – видеть, как начертанные словно бы тобой символы выходят из-под ножа призрачного писца. Нет, вы только посмотрите на них: при таком темпе работы машина закончит книгу уже к полудню!

Фара, Саво и даже Рати Йера были в равной степени заворожены движением пишущих машин, оказывающих на зрителей просто гипнотическое действие.

– А помнишь, как одновременно работали несколько кулинарных автоматов на кухне «Великолепной вазы» в тот вечер, когда весь персонал разбежался, а нам пришлось обслуживать множество гостей? – прошептала Фара.

Саво сжал ее руку.

– Хотел бы я, чтобы мастер Надзу Тей это видела, – проговорил он. – Моя наставница всегда мечтала, чтобы я осознал ценность каллиграфии. Думаю, она бы немало повеселилась, указывая, что эти машины пишут красивее меня.

– Жаль, что здесь нет Дзоми, – печально промолвила Фара. Тут ей в голову пришла новая мысль, и она взволнованно обратилась к Саво. – Скажи, ты ведь можешь настроить машину так, чтобы она писала стандартным канцелярским шрифтом, лишенным признаков личности?

Молодой человек кивнул:

– Да, могу. Но зачем тебе это нужно?

– Если ты сделаешь сотни пишущих цитр, настроишь их все на один почерк и научишь всех участников Великой экзаменации пользоваться ими…

– Да, ты права, – подхватила госпожа Сото. – Дзоми такая идея наверняка бы очень понравилась.

Дзоми Кидосу всегда стремилась к тому, чтобы работы участников имперских экзаменов оценивались объективно. Однако соискатели, которым благодаря деньгам или везению (как и самой Дзоми) посчастливилось учиться у лучших мастеров каллиграфии, получали естественное преимущество. Но при использовании пишущих цитр, настроенных на один, стандартизированный почерк, участники испытания смогут выдвинуться только за счет идей, – это стало бы очередным шагом к честным экзаменам, к которым так стремилась секретарь предусмотрительности.

Поскольку разговор ушел в сторону, Рати Йера сочла нужным вмешаться.

– Ну а теперь, когда вы достаточно налюбовались на пишущую часть изобретения, – гордо возвестила она, – давайте уделим внимание части читающей.

Катясь на коляске, Рати повела зрителей на западный край двора. По контрасту с бурной механической деятельностью, наполнявшей другую его половину, здесь, в самой середине, одиноко стоял единственный аппарат.

При помощи пары роликов рукопись Сото медленно перематывалась через наклонную поверхность пюпитра. Кубической формы ящик висел над колонками логограмм. Ящик этот ездил взад и вперед на полозьях, и, когда под ним оказывалась очередная логограмма, он на миг застывал над ней, опускался, скрывая логограмму, а потом рывком поднимался, готовый к следующей.

– Что это за штуковина? – спросила Фара. – Она похожа на пчелу, останавливающуюся, чтобы попробовать пыльцу на очередном цветке.

– А ведь так оно и есть! – со смехом ответила Рати. – Я назвала этот аппарат «Шмель», с вашей легкой руки, моя дорогая принцесса-вязальщица.

– Лучше объясни, как он работает.

Рати дала Саво знак повернуть переключатель у подножия ветряной мельницы, отсоединив шелкокрапинный генератор и тем самым временно положив конец работе устройств. Потом она сняла «Шмеля» с полозьев, чтобы все могли рассмотреть его поближе.

«Шмель» представлял собой коробку, у которой было не шесть, а пять стенок, поскольку дно отсутствовало. Все стенки была аккуратно расчерчены решетками из шестидесяти четырех ячеек.

– Что находится в каждой из ячеек? – поинтересовалась Фара.

– Окулиумный «глаз», – ответила Рати. – В точности как тот, что направлял механического дирана Фиро.

Рати бережно приподняла рукопись Сото и показала светящуюся кристаллическую сферу, встроенную в поверхность пюпитра.

– Эта небольшая шелкокрапинная лампа обеспечивает интенсивное свечение, а зеркала расположены таким образом, чтобы направлять как можно больше света вверх. Когда «Шмель» опускается, покрывая очередную логограмму, яркий свет подсвечивает логограмму снизу, отбрасывая тени на все пять стенок. Каждый окулиумный «глаз» способен увидеть лишь небольшую часть картинки, – продолжила объяснять Рати. – Если слой воска между шелкокрапинной лампой и глазом очень толстый, то попадающий в «глаз» свет будет совсем слабым. Если же, напротив, воска мало, свет будет очень ярким. Количество попадающего в «глаз» света измеряется силой шелкокрапинного тока, бегущего по проволоке позади. Каждый «глаз» способен увидеть лишь крошечную часть логограммы и сообщить, яркая эта часть или темная. А объединенные сведения со всех «глаз»…

– Дают вам полное представление о логограмме! – закончила за нее Фара, ахнув от восторга: наконец-то она все поняла. – Точно таким же образом я получаю шаблон для вязания, разделяя тени в решетке…

– Именно, – согласилась Рати. – Я никак не могла понять, как научить окулиум видеть, пока вы не показали мне.

Рати объяснила, как сотни подведенных к окулиумным ячейкам проволочек затем собираются в слои, где шелкокрапинные токи дополняют и усиливают друг друга, формируя определенный макет. Каждый макет (или набор макетов, в зависимости от того насколько аккуратен и стандартизирован почерк писца) сопоставляется с определенной логограммой, которую затем можно перевести в узор из отверстий, наносимых при помощи изобретения Саво на свиток из ткани.

Много бессонных ночей ушло на калибровку и подстройку, но в итоге все сошлось воедино. Знающая всего дюжину логограмм женщина и беглец из Неосвобожденного Дара создали механического писца, способного за один день переписать больше книг, чем большинство его коллег-людей успеют за всю свою жизнь.

– Ты научила машину читать и писать, – восхитилась Фара.

– Ну, в техническом смысле я бы, скорее, назвала это оптическим распознаванием логограмм, – ответила Рати, немало польщенная. – Машина не способна ничего понять, зато она кодирует мудрость при помощи таблиц Саво.

Молодой человек снова повернул рычаг и включил машины. Зрители наблюдали, как «Шмель» опускается к каждой логограмме, разглядывает и считывает ее при помощи сотен окулиумных ячеек внутри ящика, преображает распознанную логограмму в последовательность отверстий, пробиваемых на полосе ткани, которая затем перематывается на восточную половину двора, где гребень-считываватель расшифровывает ее, а десять пишущих машин в точности воспроизводят символы рукописи со скоростью, о какой ни один живой писец не может даже и мечтать.

– Я назвала свое изобретение книжным зеркалом, – заявила Рати. – Неосязаемый писец, изготавливающий идеальные копии.

– Подходящее название для диковинной машины, – сказала Фара. – Вы с Саво нашли способ визуализировать картину целого через едва заметные световые точки; создали скрипторий, где трудятся шелкокрапинные призраки; сконструировали механическое чудо, которое читает и пишет. Есть ли на свете хоть что-нибудь, чего не способен достичь гений инженера, работающего с шелкокрапинной силой?

Рати залилась краской и смущенно улыбнулась. Принцесса умела подобрать нужные слова.

Саво обвил Фару руками и притянул к себе.

– Никакое механическое чудо никогда не заменит радость общения человека с зеркальным отражением его души, – прошептал он ей на ухо.

Глава 50

Правосудие

Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Джиа бесстрастно свернула последний свиток и, поместив аккуратную связку в шкатулку в форме рыбы («Ловкая маленькая шпилька со стороны Дзоми, – подумалось ей, – пусть и слегка вычурная»), задвинула ее на свое место в ряду других. Императрица поморщилась, так как движение побеспокоило ее рану под повязкой, напомнив о нападении Фиро.

По всей стране множились протесты. Ветераны и ученые собирались перед зданиями министерств и магистратур, призывая императора Монадэту прервать затворничество и выйти поговорить с ними. Они блокировали подходы к воздушным и морским портам, размахивали транспарантами с перечислением грехов императрицы. В Пане Рэдза Мюи, вечная возмутительница спокойствия, организовала голодовку ученых на площади Четырех морей. В Гинпене Лолотика, гордость и краса «Птичника», поставила новую пьесу «Невиновная», якобы основанную на протоколах суда над Гин Мадзоти.

Петиции из Коллегии адвокатов лавиной сыпались в придворную канцелярию. Их авторы требовали, чтобы императрица Джиа отреклась от титула регента и добровольно отдала печать Дара. «Даже если императрица совершенно невиновна, ей следует избегать уподобления тирану, уступить власть преемнику и учинить полномасштабное расследование…» – говорилось там.

Далеко не один магистрат и губернатор, следуя примеру обретшего популярность Наро Хуна, распустил свой штат и закрыл резиденцию, чтобы присоединиться к протестующим. Чиновники заявляли, что не станут повиноваться приказам из Пана до тех пор, пока Джиа не ответит на касающиеся императрицы Рисаны и маршала Гин Мадзоти обвинения, которые Сото Цзинду выдвинула в своей книге, подкрепив их секретными документами из Имперского архива.

Тело Фиро, забальзамированное и обложенное кусками льда, хранилось в специальной камере под императорской кухней. Однако эту тайну знали только сама Джиа и «плавники дирана». Согласно официальной версии, вину за нападение на дворец возложили на бандитов и вражеских лазутчиков – даже если в эту ложь никто не верил, она была удобна. И в любом случае протестующим не суждено было достичь своей цели: добрый император, которого они так жаждут, умер.

Иные из малодушных чиновников, страшась гнева Джиа, переслали ей найденные в своих резиденциях кипы книг. В слезливых сопроводительных записках они особенно напирали на то, что не взламывали печати на ящиках, а следовательно, не ознакомились с их содержимым.

«Какую бы ложь ни распространяли враги империи, – подобострастно заверяли ее эти чиновники, – она попадет в глухие уши. Ренга, вы суверен Дара, и ваше слово закон».

Джиа составила список этих подхалимов с намерением передать его Кого Йелу, когда все закончится. Термитам нельзя позволять гнездиться на фасаде непогрешимого здания, которое представляет собой государственная машина Дара.

«Ах, Фиро, Фиро! – сокрушалась она. – Ну почему все так закончилось? Ты был таким умным и храбрым, таким великодушным… И тем не менее тебе не хватало мудрости, ты не был готов взять в руки Милость Королей. Ты не дал мне достаточно времени, чтобы я могла тебе доверять.

Этот новый мятеж из могилы – неужели это идея одной лишь Сото? Или ты тоже имеешь к нему какое-то отношение? Сумеет ли Трон Одуванчика выдержать подобное нападение? Для мира и процветания в стране необходимо, чтобы суверен носил маску, а трон был под покровом. Раскрыть тайну дворцовых интриг и политических махинаций, которые поддерживают стабильность системы, означает нанести удар, подрывающий самые основы государства. Ты же наверняка был достаточно умен, чтобы понять это?»

Странно было читать о себе в третьем лице, как если бы описанные в книге деяния совершал кто-то другой, а не она сама. Чего здесь только не было: бесстрастные разоблачения со стороны Сото; полные стыда и самобичевания мемуары Дзоми Кидосу и Рина Коды; холодная ярость Гин Мадзоти, ощутимая даже в скупых логограммах официальных протоколов. Джиа не узнавала ту странную женщину, которая представала на страницах этих документов: жадную до власти, лживую, склонную к манипуляциям, прячущую тщеславные амбиции в отношении себя и своих детей под личиной всеобщего блага и заботы о народе Дара.

А быть может, именно такая она и есть? По прошествии стольких лет уже сложно определить, где заканчивается маска и начинается твое собственное лицо.

Джиа устала, очень устала. Годы постоянного притворства, когда она, подобно актрисе, была вынуждена играть определенную роль, давали о себе знать, и даже молодые наложники не приносили прежнего наслаждения. Так тяжело было следовать по тропе в одиночку, утаивая свои мысли от всех, и упорно стремиться к осуществлению грандиозной идеи, не отваживаясь открыть свой замысел даже самым доверенным лицам, обращаться с теми, кого она любила больше всего, как с камешками на доске для игры в кюпу, которые можно принести в жертву ради выигрыша.

«Надо выдержать еще немного, осталось уже совсем чуть-чуть».

А теперь еще вдобавок ко всему, как будто ей и без того было мало забот, в Пан прибыли послы льуку, запросившие аудиенцию у императора Дара.

Да-да, делегация особо настаивала именно на этом пункте. Послы категорически не желали разговаривать с регентом.

Ничего, скоро все закончится. Она непременно добьется своего. Должно быть так. Уничтожение плантаций дзоми и прекращение поставок ягод на Руи и Дасу наверняка принесли наконец свои плоды. Никто не говорил, чего именно хотят льуку, но Джиа подозревала, что они приехали умолять о пощаде. Может быть, Тиму даже… Джиа отогнала эту мысль прочь. Пустые надежды ведут лишь к горьким разочарованиям. Она не вправе позволить себе надежду, она обязана действовать.

Однако тщательно продуманный замысел вдруг начал рассыпаться в самый критический момент. Успешный план пошел прахом. Государственный корабль наскочил на мель, которую она никак не могла предвидеть, и сейчас на улицах зрел шторм. Такое ощущение, что боги Дара играли с ней.

Джиа сжала кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь.

А потом заставила себя расслабиться. Она не в силах изменить прошлое. Единственное, что сейчас возможно, – это реагировать на изменение ситуации, строить планы на будущее и придумывать новые хитроумные комбинации.

Нет ли способа извлечь выгоду из этого кризиса, превратить его в краеугольный камень ее великого плана, в стратегию, так сказать, с дальним прицелом, даже еще более долговременную, чем умысел против льуку, сделать его подспорьем для ее давней мечты, впервые зародившейся в домике близ Сарузы, где она была пленницей неугомонного Маты Цзинду?

«Люди всегда связывают свои надежды с добрым государем. Но этого мало. Даже самый лучший из королей рано или поздно умрет».

Джиа допила чай и прилегла на кушетку. Нужно чуть-чуть вздремнуть. У нее еще так много дел.

Джиа шла по Дворцовому саду.

Она не могла припомнить, куда именно и зачем идет. Это было так не похоже на нее: Джиа всегда знала, чего хочет. Она выбрала первую попавшуюся тропу и зашагала по ней.

Впереди маячил круглый сад камней, наполненный разными скальными породами: консорт Фина предпочитала камни цветам, потому как они напоминали ей о родной гористой Фасе. Джиа, в свою очередь, чувствовала себя в Дара дома везде и нигде, – такова судьба того, кто всю жизнь выкорчевывает корни и сам лишен корней.

Из-за искусственных скал доносились голоса двух мальчиков.

Она прокралась через сад камней, спряталась в укромном месте за валуном, как можно ближе к говорившим, и прислушалась.

– Хадо-тика, нельзя же играть весь день! Когда ты уже сядешь писать эссе, которое задал нам мастер Рути?

– Кто это тут играет? Я отрабатываю боевые движения, которым меня научил дядя Тэка. А позже мне предстоит схватка с Дафом.

Джиа улыбнулась про себя. Дети были такими маленькими, полными возможностей, их характеры еще не полностью сформировались.

Как хорошо, что ей приснился добрый сон вместо очередного кошмара. От ранений, причиненных бомбой Фиро, ей стало еще сложнее уснуть. Теперь приходилось принимать вдвое большую дозу снотворного, чтобы хоть немного отдохнуть.

– Фехтование и стрельба из лука – недостойные занятия для принца Дома Одуванчика! Тебе следует читать книги и вникать в мысли мудрецов ано.

– Ну ты и сказал! И как, интересно, цитирование Кона Фиджи поможет папе защитить империю? Попомни мои слова, старший братец: однажды придет день, когда ты пожалеешь, что изучал искусство управляться с костяным писчим ножом, а не с холодной сталью.

– И ты попомни мои слова, младший братишка: однажды наступит день, когда ты поймешь: чтобы быть хорошим императором, нужно уметь не только выигрывать сражения!

– Ха! Так ты согласен, что я должен стать императором, когда мы вырастем? Может, пойдем и скажем об этом папе?

– Неправда, ни с чем таким я не согласен! Я говорил… чисто гипотетически. Ты хоть понимаешь, каково значение этого слова?

– Я тебе покажу гипо… гипотетически! Смотри, как я зарублю этого упрямого мятежника! Хи-и-и-йя!

Вжик! Нежный побег с листьями и лепестками упал на землю.

– Видел, как ловко я срубил тот куст? Неплохо, да?

– Консорт Рисана только что пересадила сюда эту песчаную розу из оранжереи! Ну теперь тебе точно достанется. И даже не думай упрашивать меня, чтобы я солгал твоей матери…

– Подумаешь, всего-навсего какая-то ветка. Да мама ни за что не догадается… О нет!

Меч со звоном упал на землю. Послышался стук деревянных подошв по брусчатке, потом шарканье ног по траве.

Джиа выглянула из-за валуна. Мальчики склонялись над срубленным побегом песчаной розы. Тиму осторожно сложил ковшиком ладони вокруг чего-то в траве.

– С ней все хорошо? Я ее не увидел! – Фиро был в отчаянии, чуть не плакал. – Прости меня, маленькая птичка.

Старший брат держался гораздо спокойнее.

– Не думаю, что ты попал в нее. Насколько могу судить, ты просто испугал бедную пташку, и она упала. Может, крылышко сломано.

– Как нам теперь быть, Тото-тика?

– Дай мне свой пояс, – велел старший из мальчиков.

Фиро развязал шелковый кушак и передал Тиму. Тот обернул его вокруг крохотного тельца, прижав крылышки к телу, позаботившись о том, чтобы не затягивать петлю слишком туго.

– Думаю, нужно отнести ее к моей маме. Она умеет лечить всякие болезни.

– Да, отличная идея. – Фиро энергично закивал. – Тетушка-мать всегда знает, что делать.

Тиму встал, держа раненую пташку в ладонях:

– Не хочешь ее понести?

– Нет уж, неси лучше ты, – отказался Фиро, тоже поднимаясь. – У тебя более ласковые руки. А я такой неуклюжий.

– Не то чтобы неуклюжий, – возразил Тиму. – Просто ты немного… порывистый. – Он помедлил, а потом поспешил добавить: – Это вовсе не обязательно плохо. Кон Фиджи говорит, что хороший правитель действует даже тогда, когда у него нет достойного выбора. Иногда я не знаю, что ответить на вопрос, у которого нет правильного ответа. Мастер Рути видит в этом изъян.

– Да много он понимает, этот мастер Рути! – воскликнул Фиро, спеша оправдать брата. – Он всего лишь жалкий неудачник. Во время войны тетушка Гин отделала его, как кот мышь.

– Хадо-тика, опять ты за свое. Нельзя так говорить о старших… – Тиму покачал головой и вздохнул.

Все еще прячась, Джиа подавила смешок. Но потом сердце ее объял ужас, а лицо окаменело.

«Почему мальчики снятся мне теперь?»

Хотя она всеми фибрами души скучала по Тото-тике, он никогда не навещал ее в неспокойных снах, этой вотчине призраков ее совести.

Мальчики стали удаляться. Тиму шел впереди, бережно неся раненую птичку. Фиро следовал за ним по пятам, с тревогой поглядывая на старшего брата.

– Если ты станешь императором, обещай назначить меня своим маршалом, – сказал он.

– Конечно. – Тут в голосе Тиму вдруг прорезалась нотка боли. – Только едва ли это случится. Папа больше любит тебя.

Фиро не стал возражать. Он был достаточно большим, чтобы понять справедливость слов брата, но недостаточно взрослым, чтобы притвориться, будто не понимает этого.

– А может, мы будем императорами по очереди?

Тиму рассмеялся:

– Нет… Так не получится.

– Почему нет? Дай мне подержать птичку на время.

– Ты же сам сказал, что неуклюжий! Не надо ее пугать.

– Но ведь по очереди – это более честно! Кстати, а почему ты, я, Тэра и Фара не можем по очереди править Дара?

– Теперь ты вообще чепуху несешь.

– Ну ладно, пусть не Фара. Она еще совсем маленькая. Знаешь что? Когда я стану императором, то назначу тебя премьер-министром.

– Ну спасибо, утешил.

Голоса мальчиков стихли.

Прячась за скалой, Джиа словно бы приросла к месту, по лицу ее катились слезы. Она догадалась, почему ей сегодня вдруг приснился старший сын.

«Тиму, должно быть, мертв, как и Фиро».

Вообще-то, Джиа стоило этого ожидать. Поставки нового сорта дзоми прекратились, а ее болезнетворные споры уничтожили местную разновидность ягод, и теперь Неосвобожденный Дара наверняка погрузился в полный хаос и междоусобную войну. Она ведь заранее все планировала и принимала меры, чтобы срубить дерево зла, – так разве можно было надеяться, что лежащее на его ветвях хрупкое яйцо не расколется? С того самого мига, как она побудила Тиму следовать его природе, это был единственный возможный исход.

Зубы на доску.

Но это никак не облегчало боль утраты.

«До чего же боги любят играть с нами! – сердилась Джиа. – Как им нравится издеваться над бессилием смертных!»

И тут, как будто в ответ на ее безмолвные обвинения, земля затряслась и задрожала, а скальные композиции вокруг стали расти и увеличиваться. Они гнулись, изгибались, распрямлялись, раздавались вширь – и вскоре превратились в громадные живые статуи.

Боги Дара.

Джиа поворачивалась на месте, оглядывая обступившие ее божественные фигуры: темноволосая Кана, с глазами горящими, как вулканические кратеры; Рапа, с серебряной кожей и инеем на волосах; вооруженный длинным копьем Фитовэо с немигающими обсидиановыми очами; девятипалый Киджи с соколом-мингеном на одном плече и гаринафином на другом; увитый плющом Руфидзо с раскинутыми в мольбе руками; беспокойный Тацзу с оскалом зубастой акулы; несравненная красавица Тутутика с прядями светлых волос, прозрачных, как плавники карпа.

Джиа затрепетала от ужаса. Существует поверье, что совет богов Дара собирается, дабы судить умирающего суверена.

– Нет! – вскричала она. – Вы не можете так поступить! Со мной еще не покончено!

Боги смотрели на нее сверху вниз, на лицах их молниеносно менялась тысяча выражений. Они воздели оружие, подозвали своих пави. Они указывали на Джиа и, казалось, держали между собой безмолвный совет: ум с умом, воля с волей. Но с ней боги не разговаривали.

– Прошу вас! – Джиа упала на колени. – Пожалуйста, дайте мне отсрочку! Знаю, все просят об этом, но я так близка к достижению своей цели! Льуку уже на пороге гибели. Во имя народа Дара, подарите мне еще немного времени, чтобы я проследила за этим. Умоляю вас!

Боги прекратили свой молчаливый совет. Все колоссы одновременно повернулись и воззрились на нее.

– Знаю, я грешна. – Джиа разрыдалась. – Мои жертвы… они преследуют меня в ночных кошмарах, никогда не дают мне отдыха.

Лицо Каны расплылось и приняло подобие лица Рина Коды, висящего в петле, не способного закрыть глаза, полные стыда и ненависти к себе самому.

– Я предавала тех, кто доверял мне, – сказала Джиа надтреснутым голосом.

Рапа приняла облик Ото Крина, глядящего на нее с беззаветной любовью.

– Я использовала любовь как шоры и поводок.

Тацзу преобразовался в Тифана Хуто, с разорванным собственными руками горлом.

– Я преступала свои же законы, убивая без жалости.

Следующим был Фитовэо, превратившийся в Гин Мадзоти, томящуюся в сырой темнице.

– Я была готова устранить всех, кто стоял у меня на пути, вне зависимости от их вклада в общее дело.

Тутутика стала Рисаной: после удара о землю шея консорта была вывернута под неестественным углом.

– Я причиняла вред тем, кто не сделал мне ничего плохого, если они представляли угрозу моей концепции будущего.

Киджи обернулся Фиро, но лицо его, изуродованное осколками, было едва узнаваемо.

– Я не допускала к трону законного наследника, ибо не верила, что его рука окажется такой же твердой, как и моя.

Наконец Руфидзо явился кротким Тиму, изо рта которого, полного сломанных зубов, сочилась кровь.

– Я не заботилась о безопасности собственной плоти и крови, пока служила высшей цели, – взвыла Джиа.

Джиа казалось, что при каждом очередном самообличении ее словно бы ударяют плетью. Она качалась, стоя на коленях, едва не падая.

– Но поймите же: только я способна довести свой план до завершения. Я собиралась передать Фиро печать Дара, когда он будет готов, но… Мне непременно нужно закончить начатое! Я обязана сделать то, что правильно для Дара, невзирая на последствия. Народ Дара не должен страдать, как страдал прежде: ни от кровавого воителя вроде Маты Цзинду, ни от варварских захватчиков вроде льуку, а в особенности – от «доброго императора» наподобие Фиро, не понимающего ни того, что необходимо убрать меч в ножны, когда ты слаб, ни того, что следует добить врага, с которым нельзя примириться!

Боги ничего не ответили Джиа. Они продолжали смотреть на нее, и меняющиеся выражения их лиц по-прежнему оставались непроницаемыми.

Постепенно Джиа перестала плакать. Какой-то незримый источник силы словно бы вдруг оживил ее, озарив светом реальности. Распрямив спину, она с трудом поднялась на ноги. Никогда боги своими наставлениями не оказывали ей помощи, пока она прокладывала путь через темную бурю, называемую жизнью.

Она обвела богов взглядом, одного за другим.

– Какое вы имеете право судить меня? – проговорила Джиа негромко. – Когда Мата Цзинду во имя мести и собственных амбиций залил всю страну кровью, разве вы притупили его меч или размягчили его палицу? Когда распадались семьи, брат шел на брата, а сироты заполонили улицы, разве откликнулись вы на мольбы несчастных о помощи? Когда льуку массово убивали, насиловали и жестоко пытали дара, обращая наших людей в рабство, вмешались ли вы, чтобы остановить этих варваров? Когда они вырывали младенцев из рук матерей и швыряли в колодец, отомстили ли вы за невинные жертвы? Когда льуку захватили два острова, чтобы превратить их в ад на земле, отказались ли вы принимать приносимые злобными дикарями жертвы?

Так что у вас нет права судить меня. Вы бессмертные, и вы избавлены от страданий и ужаса. Как можете вы понять наши муки?

В моих руках Милость Королей. Я подчинюсь суду истории, но не вашему суду.

Боги перестали двигаться, лица их застыли, словно бы вырезанные из камня.

Джиа с вызовом двинулась на них, она держалась так же гордо, как в тот далекий день, когда во время битвы в заливе Затин смотрела на Танванаки.

Она наклонилась, чтобы разглядеть ноги колоссов. Камень был весь покрыт сколами, трещинами, пятнами. То были следы порушенной веры, надломленного тщеславия.

Джиа расхохоталась: это был смех торжества и отчаяния одновременно.

– Вы бесполезные идолы, всего лишь картинки из моего воображения. Я не боюсь вас! Вы меня слышите? Я не боюсь вас!

Статуи по-прежнему ничего не отвечали Джиа, только ее голос эхом метался между ними.

Она лежала, судорожно хватая ртом воздух; сердце в груди билось, как раненая птица.

Джиа понимала, что уснуть ей больше не удастся, быть может, вообще никогда.

«Я создала Дара, где власть направлена в единое русло и регулируется, как в канале, по которому отводят весной воду, чтобы оросить рисовые поля, где власть сдерживается, подобно шелкокрапинной силе молнии, бегущей по серебряным проводам и накапливающейся в банке Огэ.

Окружные интенданты следят, чтобы чиновники не злоупотребляли властью; военные наблюдатели умеряют честолюбие полководцев; платные адвокаты при помощи закона защищают простых неграмотных людей от знатных и привилегированных; «предусмотрительные» выслеживают мятежников и взяточников; Коллегия адвокатов критикует и держит под контролем Тайный совет. Государственные институты взаимосвязаны и переплетены между собой, образуя хитроумную паутину, в которой никто не запутается и которую никто не обратит в орудие подавления.

Народ Дара никогда более не должен страдать, как страдал прежде.

Ни от рук великих господ, владеющих Амбициями Знати, ни от лап варваров, сжимающих Отвагу Дикарей.

Но как быть с тираном, который угрожает самой системе ограничения власти, ибо стоит вне ее, сосредоточив в своих руках смертоносную силу, основанную исключительно на личной преданности? Как поступить с тем, кто сжимает Милость Королей и не желает с нею расставаться?

Как быть со мной?»

Императрица редко посещала официальные пиры в честь «плавников дирана». Нет, даже не редко. Пожалуй, ни одна из этих женщин, состоявших у нее на службе, не могла припомнить ни единого случая, когда бы подобное событие имело место.

Еще девочками госпожа вырвала будущих «плавников дирана» из среды беспризорников и нищих и воспитала их как отпрысков знати. Они любили ее, как дети любят мать, как подданные любят добрую королеву, как фанатики любят богиню. Находиться близ Джиа и верно служить ей было высшей целью их существования, большего счастья эти женщины и представить себе не могли.

И вот теперь, в личных покоях императорской семьи, хозяйка устроила для них роскошный пир, где подавали изысканные блюда и редчайшие напитки. Здесь были шарики из соевого творога, замаринованные в соках семи различных видов диких овощей; семена лотоса, горькую сердцевину которых заменили на восемь сладких и пряных начинок; суп из тысячелетних грибов-гомункулов; медовуха из меда обитающих далеко в горах Висоти гигантских пчел с прозрачными брюшками…

На торжество созвали всех «плавников дирана»: телохранительниц из дворца, шпионок, следивших за Гимото и министрами Тайного совета, и тех, кого отрядили на гору Рапа, дабы полностью уничтожить плантации ягод дзоми.

Женщины ели с золотых тарелок и пили из нефритовых кубков. Им прислуживали, как принцессам и великим министрам. Еще не сделав ни одного глотка, они уже опьянели от счастья и благодарности.

С нефритовым кувшином в руках императрица Джиа по очереди обходила всех «плавников дирана», наполняя каждый кубок рисовым пивом, в которое для аромата был добавлен османтус, – пряным и таким хмельным.

Ее грудь и плечи все еще были плотно забинтованы. На лице остался жуткий шрам – напоминание об ужасах, пережитых в прошлом месяце.

Поморщившись, императрица вернулась на место хозяйки пира и села в позе геюпа, остальные женщины последовали ее примеру. Джиа постучала серебряной ложечкой по кубку и заговорила:

– Сегодня я хочу высказать присутствующим здесь свою благодарность за все, что сделали. Сыновние чувства с трудом произрастают на скалистой почве императорского двора, поэтому иногда сыновья поднимают руку на матерей, и родителям порой приходится прибегать к уловкам с целью не допустить нетвердые руки детей к рычагам власти. Хотя мы с вами и не родные по крови, вы во многих смыслах ближе мне, чем мои собственные дети.

Слезы выступили на глазах у «плавников дирана». Их возлюбленная госпожа произнесла вслух то, что было на сердце у каждой из них. Джиа была им дороже, чем наполовину забытые родители.

– Жалею я лишь о том, что не созвала вас раньше. Пустые места упрекают меня за это.

Среди прочих в зале имелись четыре незанятых места, угощение возле которых стояло нетронутым. Женщины, которые должны были сидеть на них, погибли в подземном убежище в ту роковую ночь. Собственными телами закрыли они Джиа от последнего отчаянного удара Фиро, этого ослепленного жаждой власти неблагодарного сына, пытавшегося убить свою тетушку-мать.

– Давайте же осушим кубки и отпразднуем наш в высшей степени удивительный союз. Может, я и диран в океане, но я не могла бы лететь по морю и по воздуху, не будь вас.

«Для направления потока власти империя, безусловно, нуждается в существовании определенных систем и правил, – думала Джиа. – И тем не менее в деле защиты народа Дара я всегда полагалась на вас, существующих вне всяких систем и правил, которые сама так усердно прививаю. Я надеялась разрешить со временем это противоречие, но, увы, я всего лишь смертная. Время мое истекает».

Императрица воздела кубок, и «плавники дирана» поддержали ее тост, подняв обеими руками свои кубки. Они щедро отхлебнули крепкого рисового пива. Сварено оно было из зерна, которое вырастили на небольшой ферме близ Пана, специально отведенной для императорской семьи, из семян, собранных с рисовой делянки, размещавшейся некогда в Дворцовом саду: ее в свое время обрабатывал лично император Рагин. То был напиток, отведать который дозволялось только членам императорской семьи и ближайшим к трону доверенным лицам. Разумеется, тем самым «плавникам дирана» была оказана высочайшая честь, и честь эта, как думали, хотя и не решались произнести вслух многие из них, была вполне заслужена.

Опьяненные таким почетом, женщины даже не заметили, что кубок Джиа был пуст еще до того, как она поднесла его к губам.

Они допили пиво.

– А теперь перейдем к новой теме, – продолжила императрица, и тон ее стал серьезным.

«Плавники дирана» отставили кубки и подались вперед, ловя каждое слово госпожи.

– Даже самый долгий пир когда-то заканчивается, и даже самая прочная связь может быть оборвана роком, – промолвила Джиа с печалью. – Никому не суждено достичь всего, что он желает; каждый успех приближает также и день окончательной расплаты. Тем, кто строит далекоидущие грандиозные планы, предопределено судьбой оставаться непонятыми в торопливом настоящем.

Некоторые из «плавников дирана» нахмурились – не из-за туманных слов императрицы, но по причине странного ощущения в желудке. Это было некое онемение, распространявшееся все дальше. Неужели какие-то яства на этом пиршестве вступили в противоречие с их телами? Не считая допустимым бежать в уборную, когда императрица произносит речь, они сжали животы руками и придали лицам внимательное выражение.

Обеспокоенная грустью в голосе Джиа, Ви, бессменный Первый «плавник», поспешила приободрить ее:

– Госпожа, вас тревожат протесты на улицах? Не обращайте на них внимания. Это всего лишь запутавшиеся глупцы, не понимающие собственного счастья. Премьер-министр вскоре обязательно восстановит порядок.

– А если он не справится, справимся мы, – добавила Шидо, как и полагалось Второму «плавнику».

– Что бы ни случилось, – продолжила Ви, – мы никогда не признаем другого хозяина Дара, кроме вас.

– Мы будем сражаться против любого, кто посмеет бросить вам вызов, – поддержала ее Шидо, – будь то император, герцог, министр или генерал. Вы можете на нас положиться.

– Знаю, – произнесла Джиа с горькой улыбкой на лице. А потом, опустив голову, добавила слышным только ей шепотом: – Мне так жаль.

Настроение на пиру омрачилось. Никто из «плавников дирана» не понимал, почему императрица так печальна. Между тем онемение в животах росло, перекидываясь на грудь, плечи, бедра. Это было странное тупое чувство, полное отсутствие любых ощущений. Женщины не испытывали боли, а стало быть, и причин для беспокойства у них не имелось. Джиа заставила себя поднять голову и по очереди заглянула в глаза каждой из «плавников дирана».

– Я хочу сказать вам нечто такое, о чем вы, скорее всего, даже и не догадываетесь. – Императрица возвысила голос, так что ее было слышно во всех углах зала. – Вы посвятили свою жизнь не просто моей защите, но служению мечте, воплощению идеала будущего, который мало кто способен понять или оценить. Все вами сделанное было направлено на благо народа Дара, пусть даже люди и не знают и, быть может, никогда не узнают, сколь многое принесли вы в жертву ради них и ради грядущих поколений. Вы – само олицетворение мутагэ.

«Плавники дирана» никак не могли сообразить, к чему клонит госпожа. Хочет похвалить их за преданность? Но они только воздают ей должное.

– Ох! – воскликнула вдруг одна из женщин. Она попыталась встать, но рухнула обратно на сиденье. – Я… я не могу пошевелиться!

– И я тоже!

– И я!

По всему залу послышались подобные восклицания.

Все «плавники дирана» чувствовали это: онемение дошло до их лиц, пальцев на руках и ногах. Вымуштрованные за годы боевых тренировок мышцы отказывались повиноваться разуму. Пальцы не желали держать палочки для еды, ноги не хотели сгибаться, руки словно бы принадлежали другому телу или превратились в мертвые протезы. Даже дышать стало трудно.

Падали на пол тарелки, разбивались кубки.

Нескольким женщинам все-таки удалось встать с мест, но ноги их были непослушными, как ходули, и после пары неловких шагов они попадали на пол, жадно хватая ртом воздух.

Ви попыталась было заговорить, но изо рта ее вырывалось только слабое шипение, да где-то глубоко в глотке заклокотало. На губах выступила пена. Глядя на Джиа глазами, полными смятения и ужаса, она упала.

– Госпожа, позовите, пожалуйста, лекарей! – крикнула Шидо. Она последняя выпила напиток, стараясь насладиться моментом, растянуть удовольствие как можно дольше. Но теперь и она тоже ощущала онемение, лишавшее ее всех сил, пожиравшее энергию жизни. – Что-то… кто-то… убийцы…

Джиа взирала на нее с сочувствием, лицо императрицы дергалось.

– Мне так жаль, Шидо-тика. Мне правда очень жаль.

Шидо упала. Конечности не повиновались больше ее воле. Онемение достигло щек, губ, век.

Ее обволокло… ничто. Не было пронизывающей, как нож, боли в животе, не было яростного жжения в глотке или тысячи уколов, истязающих нервы. Это было так ужасно, что она, пожалуй, предпочла бы все вышеперечисленные муки этому параличу чувств, полному отсутствию ощущений.

– Это лучшее, что я могла сделать, – пробормотала Джиа.

Не в силах встретиться с Шидо взглядом, она отвела глаза.

Шидо хрипела и силилась вдохнуть воздух, грудь ее сдавливал незримый вес пустоты. Она чувствовала, как изо рта стекает слюна. Страх придал ей последнюю вспышку сил; женщина забилась на боку, словно пойманная рыба. С губ летела слюна. Натужно кашляя, она обвела взглядом остальной зал.

Большинство «плавников дирана», включая и Ви, уже перестали шевелиться. На губах у женщин выступила пена. Глаза на окаменевших лицах были широко открыты, придавая им вид зловещий и пугающий. Остальные дергались в судорогах на полу, неподалеку от сестер.

Наконец Шидо осенило.

– За что? – прохрипела она, с каждым словом теряя последние силы. Ее бегающий взгляд остановился на Джиа. – Госпожа, за что?

Вся дрожа, Джиа встала со своего места и подошла к ней. Она положила голову Шидо себе на колени и расплакалась:

– Прости меня. Я обречена предавать тех, кто верит мне и любит меня сильнее всего. Все можно принести в жертву во имя осуществления великого плана, даже если это моя жизнь, даже если это твоя жизнь… Зубы на доску. Мне… так жаль.

Сознание Шидо померкло.

Она снова была маленькой девочкой в доме в окрестностях Сарузы, добрая хозяйка которого остановила ей кровь и готовилась вправить кости сломанной лодыжки.

«Госпожа, почему вы плачете?»

«Потому что знаю, как тебе больно, Шидо-тика».

«Но поранилась-то я, а не вы».

«Когда больно ребенку, в сердце матери тоже открывается невидимая рана».

«Госпожа, мне уже не больно. Правда».

Шидо посмотрела на склонившуюся над ней пожилую женщину. Она посвятила Джиа всю свою жизнь и никогда не ставила под сомнение ее действия и желания.

– Госпожа, мне уже не больно. Правда, – прохрипела Шидо.

Свет померк в ее глазах, которые так и остались открытыми.

В мертвой тишине пиршественного зала Джиа горько разрыдалась. И долго еще после того, как погас свет закатного солнца, она сидела там одна и выла, оплакивая своих мертвых дочерей.

Гром, молния, зимняя буря.

Протестующие на улицах отступили перед ледяным ветром, рассеялись по домам. Завтра они вернутся и продолжат. Императрице придется дать им ответ.

– Джиа всегда была моей любимицей среди смертных. Она действует медленно и неприметно, как ледник, потихоньку прочерчивающий долину. Не стоит спешить, если хочешь построить что-то долговечное.

– Рапа, дражайшая моя сестра, ты явно ее переоцениваешь. Отрезок жизни смертного не длиннее, чем мгновение ока.

– Тем не менее Джиа так хитра, что даже я не разгадала ее умысел против льуку… И даже сейчас я не могу распознать ее план. Кто-нибудь из вас знает, что она предпримет дальше?

– Бьюсь об заклад, что Луто раскусил бы ее. Он всегда хорошо понимал смертных.

– А как насчет меня? Осмелюсь сказать, я тоже весьма проницателен.

– Ты?! Да что ты можешь знать о сердцах смертных, особенно Джиа, которая подобна дирану среди простых рыб. Тацзу, твоя проницательность сводится к сортирным крысам вроде Виры Пина и Ноды Ми.

– Рисана была мастерицей по части дыма и иллюзий, а Джиа всегда казалась мне скучной. Однако она работает с посредником еще даже более мощным и лукавым, чем дым: Джиа – мастерица власти.

– Это, должно быть, самая щедрая похвала смертному, какую мне доводилось от тебя слышать. Однако целью Джиа всегда было укротить власть, убрать Милость Королей в ножны, усмирить бурные волны при помощи дамб и крепких кораблей. Словом, она работает против тебя.

– Не важно. Джиа – достойный противник, и разве не в обычае смертных восхищаться врагом, который выводит состязание на новый уровень? Любопытная Черепаха аплодировал бы ее дальновидному расчету и тщательно продуманным планам, тогда как я впечатлен тем, сколь безжалостно движется она к осуществлению своей мечты о будущем Дара. Пусть даже я и не в силах разглядеть берег, к какому стремится Джиа.

– Мы все в одной лодке, братья и сестры. Давайте же будем оставаться в тени, продолжим наблюдать и, быть может, узнаем что-то от тех, кого поставлены защищать.

– Ты говоришь так, словно бы смертные – это выросшие дети.

– А разве это не так?

В непосредственной близости от северного побережья Большого острова, неподалеку от Гинпена, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Корабль «Величие королей», сопровождаемый целой эскадрой бдительных воздушных судов Дара, держал курс на Гинпен. Под ним реял белый флаг мирного посольства.

– Они хотят, чтобы сначала мы приземлились в Гинпене, – пояснила Гозтан. – Получив разрешение из дворца, мы полетим дальше в Пан.

Дьана кивнула, не в силах оторвать глаз от пейзажа, раскинувшегося под ней и впереди.

Рыбачьи шаланды, многочисленные, как рисовые зернышки, усеивали море. Между ними прокладывали путь купеческие суда, везя товары со всего Дара. Они направлялись к гавани в десять раз большей, чем в Крифи. За портом виднелись крепостные стены Гинпена, а позади них высились блестящие черепичные крыши и высокие башни огромного города, где домов было не меньше, чем деревьев в тропическом лесу. А еще дальше терялись за горизонтом квадратики рисовых полей, стоящих под паром по случаю зимы и утыканных стогами сена.

– Я и представить себе не могла… – Дьана сглотнула, потом продолжила голосом, полным благоговения: – Дара такой большой, в нем так много людей… Наверное, в одном только Гинпене их столько, сколько во всем Укьу-Тааса.

– Теперь ты понимаешь, почему твой дедушка хотел завоевать империю Дара, – сказала Гозтан. А немного помолчав, добавила: – И почему твоя мать боялась этого.

Дьана тяжело вздохнула. Льуку предстояло вступить на неизведанную тропу, ведущую в Дара.

Глава 51

Голоса предков

Татен-рио-алвово, двенадцатый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

Тэра выдвинула предложение организовать экспедицию в сердце Города Призраков, чтобы добраться до того, что, по ее предположению, являлось духовными портретами и голосовыми картинами предков степных народов.

Тэра предложила это робко, ибо побаивалась. В конечном счете она ведь не местная уроженка. Так последует ли за ней ее новое племя изгоев в нарушение табу в Курганы? Удастся ли их убедить? Или они до сих пор видят в Тэре чужестранку, которая с ними, но не одна из них? Сейчас ей как никогда не хватало авторитетного голоса Адьулек.

На помощь Тэре пришел голос более молодой, но не менее сильный.

– Дабы понять, куда нам следует идти дальше, – сказала Сатаари, – нужно сначала услышать историю, рассказывающую о том, откуда мы пришли. Я была в самом сердце Курганов, и боги не разгневались.

Танто предстояло вернуться туда, где он уже побывал прежде, но на этот раз не в одиночестве. Мальчик ехал на спине гаринафина, которым управляла его мать, и вел ее к месту, где едва не погиб и где обрел новую жизнь.

Курганы, укутанные снегом и льдом, простирались под крылом огнедышащего скакуна, подобно отаре спящих исполинских овец. То были безмолвные свидетели этой воистину необычной экспедиции.

Они вернулись обратно со свитками из оболочки гаринафиньего желудка, извлеченными из погребальной камеры внутри Великого кургана, где покоились останки Кикисаво и Афир.

Опасаясь, что ветхие духовные портреты не выдержат давления считывающей иглы, Сами предложила изготовить копии. Когда ученая объяснила, каким образом и зачем это нужно сделать, Сатаари согласилась.

С превеликими предосторожностями Сами под присмотром молодой шаманки благоговейно сняла с прорезанной в закопченной поверхности дорожки, хрупкой от времени, восковой отпечаток, который приложила затем к новому свитку, покрытому окрашенным углем салом.

Загрузив новый свиток в костяной говоритель, Сами аккуратно наложила иглу на дорожку. Когда она начала перематывать ролики, Сатаари припала к гаринафиньему уху.

Голос, шершавый, словно пески пустыни Луродия Танта, сухой, как скелеты на Кладбище Костей, и слабый, как свет звезд в долгих сумерках на Пастбище Нальуфин, с перебоями полился из машины.

Все затаили дыхание, наблюдая за лицом Сатаари, которая сосредоточилась, закрыв глаза.

Наконец она вскинула руку, давая Сами знак остановиться.

На лице шаманки читались смятение и страх.

– Я… я не могу разобрать слов.

– Речь меняется от поколения к поколению, – пояснил Радзутана. – Мы убедились в этом, изучая тексты на классическом ано. Хотя многие в Дара верят, будто древний язык застыл в неизменном состоянии, на самом деле это не так. К примеру, фонетические компоненты многих логограмм серьезно отличаются от современных стандартов их прочтения, что наводит на мысль о том, что произношение постепенно трансформировалось. Сравнивая ритмические схемы древних саг эпохи войн Диаспоры с трудами Кона Фиджи и его учеников, а затем и с произведениями писателей-неоклассиков вроде Сузарэ и Накипо, мы получаем возможность реконструировать, до определенной степени, процесс развития классического ано. Изменения эти таковы, что более поздние поколения едва ли могли понять речь своих предков. Язык – живой организм. И не важно, будет ли он эволюционировать достаточно быстро, со скоростью бегущего через долину родника, или же меняться медленно, подобно тому как незаметно накапливается ил в дельте реки, ибо результат в любом случае окажется одинаковым: по прошествии сотен лет речь давно умерших и речь ныне живущих можно будет охарактеризовать как два разных языка.

Сатаари кивнула. Шаманы, хранящие древние истории живыми в памяти, прекрасно понимали: чтобы выучить старые легенды, им, по сути, приходилось осваивать другой язык. Но даже костяк деяний Кикисаво и Афир исказился и переплавился в горниле устной традиции: как Сатаари ни старалась, ей не удавалось извлечь смысл из того, о чем повествовал воспроизведенный говорящими костями голос. Да, можно было разобрать то тут то там отдельные слова, выражения или даже целые фразы, но общее понимание ускользало от нее, как отражение солнца в бурлящем потоке.

Однако Тэра отказывалась сдаваться.

– Помнится, Дзоми Кидосу рассказывала мне нечто любопытное. В юности она странствовала по Дара вместе с Луаном Цзиаджи. Когда они путешествовали по острову Полумесяца, Луан заметил, что язык тамошних обитателей, хотя и является ответвлением диалекта Аму, сохранил старинное произношение и лексику, утраченные на Арулуги. Не может ли знание этого как-то помочь нам?

– Вы говорите о феномене, хорошо известном филологам, – кивнула Сами. – Я не специалист в этой области, но, насколько понимаю, когда носители одного языка оказываются разделенными на изолированные друг от друга группы, их речь начинает развиваться в разных направлениях. То, что сохраняется в одной группе, может быть утрачено в другой, и кое-где различные аспекты древнего наречия закостеневают. Таким образом ученые сделали вывод, что все современные диалекты Дара происходят от общего предка, а в конечном счете, вероятно, ведут к языку ано.

– Наречия агонов и льуку, что живут на бескрайних просторах Укьу-Гондэ, также сильно разнятся. Носители некоторых из них даже не способны понимать соседей, – промолвила Тэра, вспоминая о том, как рассеянные племена агонов собрались на короткое время после победы на Кладбище Костей. – Но если каждый диалект сохраняет неизменными какие-то черты исходного языка, то, значит, носители разных диалектов сумеют понять отдельные фразы из древнего духовного портрета. Может, если мы соберем достаточно много слушателей, то сумеем соединить отдельные части, дабы получить целое.

– Произвести такой эксперимент труда не составит, – сказал Годзофин. – Среди нас есть представители льуку и агонов из самых отдаленных уголков Укьу-Гондэ. Даже ледовые племена и танто-льу-наро могут быть хранителями фрагментов древнего языка. Благодаря вашей политике привечать беглецов отовсюду, в этом маленьком поселении собралась такая коллекция языков и наречий, какой не найти больше нигде в степи.

– Вы предполагаете использовать много ушей в пространстве, чтобы воссоздать ухо, способное слышать во времени, – промолвила Сатаари, и глаза у нее загорелись воодушевлением. – Какая захватывающая дух идея!

– Иногда, чтобы уловить зов, который нельзя услышать, требуется ухо, не погруженное в гомон привычного, ухо человека, рожденного не в этой стране, – заключила Тэра.

Носителей диалектов из разных уголков Укьу-Гондэ по двое и по трое приводили послушать копии духовных портретов. Раз за разом говорящие кости хрипло нашептывали свое повествование в новые уши. Слушатели старались выхватить понятные для них фрагменты и повторяли услышанное Сатаари. Радзутана, выступая в качестве писца, фиксировал эти фрагменты так, чтобы их можно было сравнить и соотнести между собой, выявить определенные закономерности и создать некие модели, – и постепенно кусочки собирались в единое целое, как головоломка.

– Слова-шрамы все-таки хоть на что-то годятся, – ворчливо признала Сатаари.

Радзутана улыбнулся и ничего не ответил.

После многих дней напряженной работы Сатаари известила Тэру, что готова.

И вот вечером в день Праздника зимы, когда воздух был наполнен снежинками, похожими на частички блистающих звезд, весь поселок собрался вокруг пылающего костра, чтобы попировать, почтить богов и послушать, как Сатаари рассказывает удивительную историю, древнюю и новую одновременно.

«Меня зовут Афир, я известна своему народу как Молниеносный Шаг, Шестипалый Муфлон. Ныне я расскажу о гневе богов и смерти матери-моря…»

Вот что узнали слушатели Сатаари.

Очень-очень давно земли Укьу и Гондэ представляли собой заросшие сочной травой луга, где имелось также множество рек и озер. Море Слез было тогда огромным пресноводным озером, во много раз больше нынешних своих размеров. Кочевые племена осели на его берегах и основали там великую цивилизацию.

Люди научились выращивать съедобные дикие растения, которые улучшали до тех пор, пока морщинистые горькие клубни не стали большими и сладкими. Они обрабатывали поля зерновых, где вырастало множество тяжелых колосьев, которые люди превращали в муку и крупу. В озере в изобилии водились рыбы и моллюски, а на зеленых лугах по его берегам паслись стада тучного скота.

Великие пэкьу надзирали за возведением монументальных насыпей, с которых звездочеты изучали пути небесных тел и предсказывали погоду и виды на урожай. По распоряжению правителей создавались гигантские картины из сотен тысяч камней, которые были видны только с высоты. Это был способ возблагодарить богов за щедрость.

Население росло, города из насыпных холмов разрастались, подобно чревам беременных женщин; хитроумные арукуро токуа множились, словно грибы после летнего ливня или как в навеянном тольусой наркотическом сне.

Но потом мир начал меняться. Сначала медленно, а затем очень быстро.

Год за годом мать-море усыхало, отступающая вода оставляла растрескавшиеся солончаки. Полноводные реки мельчали и слабели, все меньше рыбы плескалось на отмелях. Дожди стали редкими, по плоским равнинам прокатывались пожары, ярость которых раздували сухие ветра. Травяное море блекло, сменяясь островками жесткого кустарника и бурьяна.

Насаждения и стада гибли от засухи и болезней, еды перестало хватать на всех.

Поначалу пэкьу сочли это гневом богов. Отряды рабочих трудились, возводя еще более высокие курганы, чтобы следить за движением звезд, и складывали на солончаках еще более внушительные картины из камней, прославляющие подвиги богов и полубогов. Люди рыли больше оросительных каналов, старательно культивировали растения, изобретали новые способы завладеть богатствами умирающего озера.

Однако ничего не помогало.

Поскольку население вымирало от голода и болезней, пэкьу не видели иного выхода, кроме как обратиться к богам. Они требовали увеличивать число жертвоприношений, строить больше громадных курганов, создавать еще более величественные каменные картины. Когда платить рабочим стало нечем, властители прибегли к порабощению, подкрепленному дыханием гаринафинов.

Это приводило к ссорам и разногласиям, повсюду стали вспыхивать мятежи – порождение гнева и отчаяния. Кровь питала поля, рыбачьи лодки стояли заброшенными. Гаринафины сжигали храмы в честь богов, ямы с провизией отравлялись гниющими трупами. Кости мертвецов стали материалом для новой зловещей разновидности арукуро токуа – из них делали машины войны и истребления, изобретая новые способы убийства.

И тогда из пепла сжигающего все хаоса поднялись два героя: Афир и Кикисаво. Близкие, как язык и губы, как голос и дыхание, они увеличивали силу друг друга и уравновешивали присущие каждому из них слабости. Эти двое сражались с упорством медведей-звездорылов и силой диких быков, с проворством винторогих муфлонов, коварством саблезубых тигров и яростью жутковолков. Действуя сообща, они сумели наконец низложить старого пэкьу и восстановить мир в изрядно сократившемся городе курганов.

И тогда возник вопрос: что дальше?

– Мы не можем теперь жить как прежде, – сказал Кикисаво. – Мир изменился, и нам следует привыкать к новому укладу.

– Но мы не можем отречься от путей наших предков, – возразила Афир. – Неужели ты так самоуверен, что думаешь, будто в нас больше мудрости, чем они успели скопить за тысячи поколений?

– Людям вовсе не обязательно жить на берегу матери-моря, – ответил Кикисаво. – Ничто не длится вечно.

Семь дней и семь ночей спорили они, и никто не желал уступить. Жестокая рознь разделила двух друзей, разделив заодно и их последователей.

Кикисаво и его сторонники ушли из Курганов. Они не взяли с собой ничего, что напоминало бы о прежнем образе жизни, об укладе, который принес столько бед: ни семян, ни арукуро токуа, они также не позвали с собой ни шаманов, ни тех, кто умел читать по звездам и рассказывать истории из прошлого. Они намеревались жить, полагаясь на природное чутье кочующих стад длинношерстного скота. Степь представляла собой неизвестную землю, бескрайнее пространство, на котором им предстояло начертить создаваемую заново историю.

Тем временем Афир и ее единомышленники остались на прежнем месте. Они пытались возродить жизнь среди руин. Они рыли длинные каналы, чтобы провести воду через солончаки и оросить усеянные костями поля, но море делалось все более соленым. Они пытались восстановить и поддерживать курганы и каменные картины, но, поскольку зима становилась все более холодной, а лето – жарким, земля осыпалась и камни растрескивались, словно бы насмехаясь над усилиями людей. Они старались придерживаться старых способов существования, но с каждым годом смерть все туже затягивала петлю у них на горле.

Каждый из двух вождей считал, что другой предал его. Воспоминания, процеженные через обиду, стали горькими, как вода в море Слез.

Годы спустя, когда остатки народа Афир отчаянно боролись против неизбежного, произошло удивительное событие: необычная процессия появилась у входа в Курганы. Хотя пришельцы привели с собой множество скота и гаринафинов, это не были захватчики. Во главе процессии находились погребальные носилки, на которых возлежало тело Кикисаво.

Вот каковы были последние слова Кикисаво, пересказанные Афир его последователями:

«Дорогая Афир, моя са-вотан! Мой народ научился выживать в бескрайней степи, следуя капризам стад длинношерстного скота, без жалости избавляясь от больных и слабых, не собирая ничего, что нельзя унести на спинах гаринафинов. Это нелегкая жизнь, и нас никогда не будет так много, как наших предков в раю минувшего. Но это новый жизненный уклад, отвечающий переменам в мире. Я был прав.

И однако, на сердце у меня неспокойно. Я сердился на богов за то, что они покинули нас, но сейчас снова хочу быть с ними. Я злился на груз бесполезных заветов наших древних героев, но теперь мне не хватает их утешения, мудрых слов и рассказов об отваге. Как бы я ни пытался, мне не удается избавиться от наших общих воспоминаний. Недостаточно просто выживать. Люди не могут быть людьми, если не знают, откуда они пришли, если не боятся богов своих предков и не верят им, если они оторваны от историй о своем прошлом. А потому я возвращаюсь к тебе посрамленным, ибо тоже был не прав».

Афир разрыдалась. Она попросила всех – как своих последователей, так и сторонников Кикисаво – поработать вместе в последний раз и соорудить огромный курган для погребения ее ближайшего соратника и величайшего соперника.

– Мы не камни, обреченные лежать на том месте, где их оставили. Мы не звери, лишенные дыхания мысли и вынужденные бездумно идти по тропам, проложенным прародителями. Боги капризны, но мы умеем приспосабливаться. Неправильно отрекаться от мудрости предков, подобно змее, сбрасывающей кожу; но неправильно также и оказаться заточенными в своем панцире, уподобляясь перевернутой на спину черепахе. О мой ру-тааса, как я жалею теперь, что мы не прислушались друг к другу более внимательно!

Затем Афир призвала своих людей покинуть Курганы вместе с соратниками Кикисаво, чтобы научиться от Детей Кикисаво, как выживать в степи. Народ Кикисаво, в свою очередь, вновь познакомился через Детей Афир со знанием, от которого прежде отрекся.

Они сохранили все то, что оказалось полезным и нашло применение в бескрайней степи: молитвы богам, повествовательные танцы о древних героях, техники изготовления арукуро токуа, съедобные и лекарственные растения, которые можно найти и в дикой природе. А вот знания, не востребованные в новой жизни, – выращивание зерновых культур, не переносящих засухи, оседлое скотоводство, способы строительства, подходящие только для постоянных поселений, – были запечатаны в курганах и забыты, но не навеки, а с таким расчетом, чтобы потомки вновь обрели их, когда земля опять переменится и они станут нужны.

Афир завещала, чтобы ее саму после смерти вернули в Курганы и погребли вместе с Кикисаво. Ее уход знаменовал конец Пятой эпохи человечества.

– А что было дальше? – хором спросили Танто и Рокири, в глазах у которых светился живой интерес.

– На этом история заканчивается, – ответила Сатаари. – Говорящие кости не знают всего, к тому же я и так заполнила многие пробелы лишь догадками.

Но Радзутана, не испытывавший особого благоговения перед богами и перевспоминаниями степных народов, не был скован строгими рамками, а потому дал волю фантазии. Вернее, не совсем фантазии. Теории, которые ученый развивал перед юными пэкьу-тааса, строились на тех сведениях, что он почерпнул на страницах книги природы: Радзутана принимал в расчет чередование широких и узких колец на стволах деревьев в долине Кири, аграрные технологии предков нынешних льуку и агонов, слои ила на берегах моря Слез и прочее.

Духовные портреты Афир и других древних пэкьу рисовали картину катастрофического изменения климата, что привело к уничтожению от засухи пастбищ, обмелению моря Слез и, как следствие, к полной гибели цивилизации Курганов.

После того как обитатели древнего поселения покинули его и приспособились к кочевой жизни, они расселились по степи, и со временем Город Призраков превратился в запретное место из полузабытых легенд, предупреждавших потомков Афир и Кикисаво о том, что никогда больше не следует переходить к оседлости и заниматься сельским хозяйством.

Отчуждение между теми, кто изначально ушел с Кикисаво, и теми, кто предпочел остаться с Афир, со временем не сгладилось, а лишь обострилось. Каждое племя считало себя истинным наследником величия Курганов. Небольшие различия постепенно наслаивались друг на друга, пока не превратились в непримиримые противоречия.

С течением веков погодные условия в очередной раз переменились. Количество осадков на востоке Уукьу-Гондэ вновь увеличилось, благодаря чему климат в долинах у подножия гор Края Света и на равнинах вдоль восточного побережья моря Слез опять стал благоприятным и умеренным; теперь пресноводных водоемов и болот здесь имелось в изобилии.

Однако, хотя территория древних Курганов вновь стала пригодной для земледелия, степные народы не вернулись сюда, считая само это поселение запретным. Сохраняя по традиции отрывки из историй предков, они забыли их истинное значение.

– Верно ли, что природа нашего народа требует либо повелевать, либо подчиняться, быть либо господином, либо рабом и нет способа вырваться из порочного круга расплаты и возмездия?

В свете полыхающего костра Тэра по очереди посмотрела в глаза всем своим преданным советникам: дара, льуку, агонам, ледовому племени, танто-льу-наро… Позади них около тысячи беглецов ждали, затаив дыхание; сердца их бились в унисон с ее сердцем.

– Нет, это неправда! – продолжила Тэра. – Наши предки осмелились приспособиться к переменам на окружающей их земле. Они ушли из умирающего города в бесконечную бурю, бушующую над степью. Они отважились забыть одно и запомнить другое, что-то оставить позади, а что-то взять с собой. Когда один жизненный уклад перестал быть возможным, они создали для себя новый. Вотан-са-тааса, так неужели мы сами обладаем меньшим мужеством, чем они?

Глава 52

Золотая буря

Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Впервые за несколько месяцев императрица Джиа объявила о созыве официального собрания двора.

Настроение в Пане царило довольно мрачное. Хмурое небо патрулировали воздушные корабли; иногда, в качестве демонстрации силы, появлялся кружащий гаринафин. Протесты в столице удалось подавить, и на каждом перекрестке стояли патрули из солдат гарнизона, усиленные «предусмотрительными», которые следили за движением и задерживали всех подозрительных на вид прохожих. Казалось, даже животные улавливали висевшее в воздухе напряжение. Собаки не лаяли, лошади не ржали, а кошки не охотились на птичек, беспечно клевавших крошки на улицах.

Тем не менее люди перешептывались. Шла молва о каких-то подброшенных высокопоставленным чиновникам и генералам таинственных книгах, где императрица Джиа якобы обвинялась в тяжких преступлениях и гнусной измене. Поговаривали, что секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, давно уже не появлявшаяся на публике и загадочным образом исчезнувшая, безвинно заключена в тюрьму, а Коллегия адвокатов лихорадочно старается вызволить ее оттуда. Ходили слухи о тайных приказаниях, отданных императором Монадэту всем имеющим ранг ученым, государственным чиновникам, а также мужчинам и женщинам, служащим в вооруженных силах Дара. Шушукались о некоем политическом кризисе в Неосвобожденном Дара, где дитя-пэкьу заняла место Танванаки и плененного принца Тиму.

И вот, этим зимним утром, когда ледяной ветер кружил снежинки по улицам, когда золотые хризантемы цвели назло зиме в оранжереях и наполняли притихшие дома благоуханием, когда обитатели Безупречного города собирались в чайных домах и на рынках, с опаской поглядывая в направлении обнесенного стеной дворца, повелители Дара наполнили Большой зал для приемов.

Сюда прибыли губернаторы всех провинций, вся феодальная знать (хотя теперь ее представителей можно было перечесть по пальцам), все военачальники, министры, имперские ученые и титулованные господа, имевшие право появляться при дворе. Давненько уже здесь не собиралось столько народу. Все испытывали смутное предчувствие, что вот-вот произойдет некое судьбоносное событие.

Глашатай нараспев объявил о том, что собрание начинается, и трубы сыграли ритуальное вступление. Затем все тот же глашатай спросил, не желает ли кто-нибудь вынести на официальное рассмотрение Двора Одуванчика тот или иной вопрос.

Вопреки расставленным по залу бронзовым жаровням – нововведению Айи Мадзоти, которая приняла меры против зимнего холода, – воздух словно бы застыл. Никто не вышел вперед.

Джиа разглядывала собравшихся – эти рычаги и шестерни государственной машины, управлявшей Дара. Она знала, что все присутствующие здесь прочитали книгу госпожи Сото. Интересно, изменится ли после этого что-нибудь?

Мятеж Фиро провалился.

Государственный корабль проплыл через сильнейший тайфун и остался целым и невредимым; механизм, направляющий и регулирующий власть в Дара, выдержал беспрецедентную нагрузку; система институтов, созданных регентом для поддержания стабильности, не рассыпалась под давлением извне.

Не произошло ни кровавого переворота, ни смены власти в результате гражданской войны. Кого Йелу и представляемая им бюрократия остались преданы императрице, выступив против того, в ком многие видели более законного претендента на трон.

Милость Королей по-прежнему находится в ее руках.

Но в сердце Джиа совсем не было радости, одна лишь только усталость. Теперь императрица уже не была больше уверена, управляет ли она властью, или же, напротив, это власть управляет ею. Несмотря на ловкость и мастерство Джиа, на весь ее незаурядный опыт, власть стихийна и очень опасна, а потому воля отдельно взятого человека, даже такая сильная, как у нее самой, не может бесконечно сдерживать натиск власти.

Единственное, чего Джиа хотела, – это завершить начатое дело, целиком выполнить долговременный сложный план, довести до конца уничтожение льуку.

– Как нам быть, повелители Дара? – провозгласила императрица. – Гнусные слухи и сплетни заполонили улицы, бросая тень на мое доброе имя. Льуку приехали на переговоры, но они отказываются вести их со мной. Мы имеем дело с внутренним брожением и внешним конфликтом. Ну и каково ваше мнение? Что нам следует предпринять в такой ситуации?

Она подождала.

Пока Джиа обводила глазами зал, все присутствующие избегали встречаться с ней взглядом.

– Желаете ли вы, повелители Дара, чтобы с льуку говорила я? – произнесла она тоном настолько просительным, что это прозвучало странным даже для ее собственного уха.

Место, которое должен был занимать принц Гимото, оставалось пустым. Джиа подавила улыбку. Как ни глуп был молодой принц, однако он все-таки сообразил, что нынешнее заседание Двора Одуванчика превратится в поле боя, и, трусливый, как всегда, сказался больным.

«Его отсутствие существенно все облегчает. Присутствуй здесь Гимото, он уже кричал бы: „Ренга! Ренга!“»

Бегающий взгляд Джиа остановился на Кого Йелу. Престарелый премьер-министр, начинавший еще как соратник Куни, этот прожженный политик и известный бюрократ, стоял, сложив спрятанные под объемными рукавами руки. Выражение лица его было спокойным, а веки наполовину опущены. Он напомнил Джиа дремлющую черепаху.

Придется заставить его действовать, сыграть свою роль.

– Кого, не желаешь ли ты сказать что-нибудь?

Она видела, как под скорлупой безразличия старика терзают самые противоречивые чувства: преданность Дому Одуванчика; забота о личном благополучии; инстинктивное желание сберечь то, что работает, пусть и неидеально; стремление не запятнать свою совесть.

«Ты всегда старался избегать конфликтов, искать компромиссы и сохранять мир. Но иногда гармония – это не то, что нужно Дара. Тебе придется сделать выбор».

– Кого, так что ты посоветуешь?

Сонные глаза премьер-министра широко распахнулись, встретившись со взглядом Джиа, и из них хлынул холодный свет. Старик тяжело вздохнул, выступил вперед, повернулся к императрице и поклонился.

Собравшиеся министры и генералы смотрели на него затаив дыхание. Сам вопрос, поставленный Джиа, звучал почти абсурдно. Кто еще может вести переговоры от имени Дара, как не его суверен? Она пережила попытку переворота и теперь повелевала гаринафинами, ее власть находилась в зените, как полуденное солнце, а удерживающая двор хватка регента была по-прежнему тверда и непоколебима, как гора Киджи.

Ну а что касается книги госпожи Сото… Да разве могло это хоть что-нибудь изменить?

Требование льуку не допускать к переговорам регента и вести их только с императором Монадэту, где бы тот ни был, следует отклонить, не так ли?

Ничего не говоря, Кого Йелу распрямился. Потом повернулся, шаркающей походкой подошел к пустому Трону Одуванчика у подножия помоста и опустился перед ним на колени, спиной к императрице.

Лицо Джиа оставалось бесстрастным.

– Как это следует понимать, премьер-министр?

По-прежнему храня молчание, Кого Йелу коснулся лбом пола перед троном.

– На скрытом под покровом троне никого нет, – произнесла императрица Джиа. – Я регент. Я держу в своих руках печать Дара. И говорю от имени народа Дара.

Кого Йелу встал, прямой, как древко стрелы. Все еще держась спиной к императрице, он осмотрел Большой зал для приемов, поочередно скользнув взглядом по изумленным министрам, генералам, губернаторам и аристократам.

– Отвечай же, премьер-министр, – потребовала Джиа. – Ты все еще служишь мне?

Кого Йелу снял церемониальную придворную мантию, аккуратно свернул ее и положил на пол перед собой. Затем благоговейно опустил рядом с ней компас из голубого нефрита, этот символ своей должности. Теперь, избавившись от богатого официального наряда, одетый в простую тунику, он выглядел обычным стариком с копной белых как снег волос, что придавало ему сходство с трепещущим на ветру шариком одуванчика, этим заурядным членом сословия Ста цветов. Кого снова поклонился, коснувшись лбом пола перед пустым, занавешенным троном.

Джиа замерла. Работая бок о бок с Кого все эти годы, она тем не менее не могла заглянуть в его сердце: в отличие от Рисаны, она не обладала подобным даром. Сильная волна эмоций, смесь восторга и ужаса, поднялась вдруг из глубины души, подобная водовороту Тацзу, грозящему затопить ее ум.

– Это твой последний шанс, Кого, – предупредила Джиа, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Если ты продолжишь упорствовать, я объявлю твое поведение актом государственной измены.

– Трон Одуванчика – это воздушный змей, реющий на особом ветру, который называется волей народа, – провозгласил наконец Кого Йелу, обращаясь к собравшимся членам Двора.

– Что за вздор несет этот идиот?! – воскликнула Джиа. – Айя Мадзоти, арестовать его!

Кого Йелу посмотрел на смущенную Айю, у которой аж рот открылся от изумления. И спокойно продолжил:

– Воля народа способна вознести этого змея на немыслимые высоты, если он правильно сконструирован и будет следовать правилам баланса. А может и разорвать на куски, если он неверно построен или прогнил изнутри. Народ Дара способен говорить сам за себя. Я никогда не служил вам лично – я служил народу Дара.

– Арестовать предателя! – выкрикнула Джиа.

Слово «предатель» вывело Айю из ступора. Она шагнула вперед, воздела церемониальный бамбуковый меч и посмотрела на дворцовую стражу.

– Вы не какие-нибудь там актеры, играющие строго прописанные роли, – возвысил голос Кого Йелу. Хотя смотрел он на Айю, однако обращался как будто ко всем собравшимся в Большом зале для приемов. – Так снимите же костюмы, отбросьте реквизит, забудьте зазубренные реплики. Нас нельзя заставить служить суверену, утверждающему власть через убийство, и мы не можем дальше повиноваться деспоту, утратившему доверие народа.

Айя колебалась. Подобно всем присутствующим, она прочитала книгу госпожи Сото и узнала из документов правду о том, что случилось с ее матерью. Гин Мадзоти не была предательницей, и теперь ее дочь всем сердцем ненавидела коварную Джиа. И все-таки Джиа была законным регентом, которого перед смертью назначил император Рагин. Не подчинившись регенту, Айя на самом деле совершит измену. Бамбуковый меч задрожал в воздухе, она силилась проглотить ком в горле. Слова отказывались выходить из глотки, застряв там, как ржавый клинок в ножнах.

– Ну же, не вынуждай меня приглашать «плавников дирана», – сказала Джиа. – Я жду, что ты исполнишь свой долг.

Айя постаралась представить, как поступили бы в подобной ситуации ее родители, но не могла припомнить описания подходящей стратегии из книги Гин или найти подсказку в историях о Луане Цзиаджи. Она была совсем одна, испуганное дитя, маленькая девочка, не знающая, как себя вести, чтобы не ошибиться.

– Под всеми этими внешними атрибутами власти и величия, – вновь заговорил Кого, на сей раз громче, – таятся голоса, которые нельзя заставить замолчать. Они принадлежат каждому из вас, от самого бедного крестьянина до великого ученого, от богатого купца до служанки в доме индиго, от нищего до министра. Эти ваши голоса, слитые воедино, выражают волю народа Дара. Вы обязаны поступать правильно.

Затем Кого Йелу указал на стилизованное изображение золотого одуванчика над троном и на множество уменьшенных версий этого символа, запечатленных на стенах и колоннах Большого зала для приемов, как если бы множество глаз соединялись вместе, глядя на Дара, и начал петь:

– Холодный ветер гуляет по улицам Пана, Широким и величественным: Золотая буря, сияющий прилив. Мой великолепный аромат наполняет небеса, Ярко-желтые доспехи окружают каждый глаз. С надменной гордостью вращаются десять тысяч мечей Ради милости королей и чтобы изгнать грехи. Живет благородное братство, истинное и верное. Невозможно бояться зимы, облачившись в такой цвет[6].

Гори Рути, исполняющий обязанности секретаря предусмотрительности, был первым, кто выступил из длинных рядов гражданских и военных чиновников, опустился на колени рядом с Кого Йелу и подхватил песню.

Джиа в удивлении смотрела на него. Гори всегда был так предан ей, не подвергал сомнению никакие ее действия, даже когда она приказала ему вести переговоры об унизительном перемирии с льуку.

Пума Йему – которого выпустили из-под домашнего ареста, чтобы присутствовать на собрании Двора, хотя ему было велено молчать под страхом смертной казни, – стал следующим. Горланя легендарную песню во всю мочь, престарелый полководец с вызовом смотрел Джиа в глаза.

Императрица старалась сохранить спокойствие. Вполне ожидаемо, что Пума взбунтовался: она изначально знала, что так и будет. Лучше уж пусть бунтует в правильный час и во имя благого дела.

Следом за ним потянулись министры Тайного совета, затем губернаторы Кокру и Хаана, двух крупнейших провинций. Когда бунт достиг критической массы, плотина прорвалась, и министры, губернаторы, генералы и знать потоком устремились к Кого Йелу. Они срывали официальные мантии и складывали аккуратные свертки перед пустым занавешенным троном, а поверх клали церемониальные символы власти. Мятежники кольцом обступили трон, опустившись на колени.

– Схватить их! Схватить! – кричала Джиа.

Некая часть ее ума, холодная и бесстрастная, как будто откуда-то сверху наблюдала за этим представлением и восхищалась ее истеричными воплями. Как долго ожидала она этого мига? Может быть, с того самого дня, когда столкнула Рисану с башни Любования Луной? Или же она даже еще раньше предвидела подобный исход?

«Машина власти должна быть способна следить за своим механиком. Политическое тело обязано быть достаточно здоровым, чтобы сопротивляться яду изнутри. Никто не может быть свободен от ограничений и противовесов, которые я встроила в механизм власти, даже я сама».

Холодная, расчетливая часть сознания Джиа отмечала тех немногих из чиновников, кто робко оставался на отведенных им местах, трепеща как осенний листок. Надо запомнить имена трусов, не понявших, что система имеет гораздо больший вес, чем стоящая во главе нее персона, что она гораздо важнее понятий о личной преданности.

– Дворцовая стража! – вскричала Джиа срывающимся голосом, хотя и неясно было, что тому причиной: возбуждение или страх. – Арестуйте всех этих предателей! Ну же! Поторопитесь, пока вы сами не совершили непоправимую ошибку!

Бамбуковый меч в руке Айи перестал дрожать.

– Дворцовая стража! – вскричала молодая женщина, которая всю жизнь росла и жила под гнетом своего имени. – Построиться в линию вокруг повелителей Дара! Никто, в том числе и «плавники дирана», не должен причинить им вред!

(Впоследствии Пума Йему рассказывал всем, как сильно имперская принцесса была похожа в тот миг на свою мать – бесподобную Гин Мадзоти.)

Дворцовые стражники переглянулись. После краткого колебания они устремились вперед. Министры зажмурились, ожидая, что их сейчас грубо схватят и растащат.

Но солдаты образовали стену из блестящей стали вокруг коленопреклоненных чиновников. Обнажив мечи, воины решительно приняли боевую стойку, готовые встретить натиск легендарных «плавников дирана».

– Служим народу Дара! – выкрикнули они, глядя на императрицу.

Текли секунды. Наводящие страх «плавники дирана» так и не появились.

Джиа встала.

Все напряглись, ожидая мести регента Дара – у императрицы ведь всегда есть запасной план, не так ли?

Джиа сошла с помоста и приблизилась к живой стене. Когда дворцовая стража отказалась расступиться, регент просто властно посмотрела на двух солдат. Хотя императрица выглядела такой маленькой, старой и хрупкой, они дрогнули под ее непреклонным взглядом и сделали шаг в сторону.

Джиа подошла к стоящему на коленях Кого Йелу, почтительно опустила печать Дара на пол рядом с ним и прошептала ему на ухо:

– Благодарю тебя, старый друг.

«Ни один план не совершенен, и мне не суждено увидеть, как угроза со стороны льуку будет устранена. Зато моя система справилась с самой серьезной из угроз – со мной.

Ох, как же я устала».

Императрица подняла взгляд к потолку, украшенному картинами с изображением богов.

– Я не боюсь вас, – прошептала она.

Не веря собственным глазам, присутствующие смотрели, как Джиа уходит.

Она немного помедлила на пороге длинного коридора, ведущего в частные покои дворца.

– Фиро мертв. Вы найдете его забальзамированное тело под императорской кухней. – В ее голосе слышались лишь бесконечная печаль и усталость.

Стоны, плач, проклятия – правда, даже если все о ней подозревают, всегда ранит, когда ее произносят вслух.

Джиа пошла дальше; все слышали ее удаляющиеся по коридору шаги, а потом какой-то странный звук – нечто среднее между смехом и рыданием.

– Очистить личные покои дворца, – приказала Айя дворцовой страже. – Всех, кто окажет сопротивление, арестовать. «Плавники дирана» – искусные бойцы, поэтому принесите арбалеты.

Стражники ушли. В Большом зале для приемов, где всего лишь минуту тому назад стоял гомон, воцарилась какая-то неестественная тишина.

– Но что… что нам делать с печатью Дара? – нарушил молчание Пума Йему, вид у которого был растерянный. Регентство закончилось, но покрытый вуалью трон по-прежнему оставался пустым.

– Следует немедленно послать за принцем Гимото, – заявил Гори Рути. – Император Монадэту не оставил наследников, а принц Тиму до сих пор в плену в Неосвобожденном Дара. Единственной сохранившейся ветвью Дома Одуванчика…

– Нет! – Голос Кого Йелу звучал твердо. – Принц Гимото нам точно не нужен.

– Но императрица всегда просила принца Гимото присутствовать при дворе… – Гори Рути не договорил. Конечно, правила престолонаследия следует соблюдать, однако сам он не испытывал к Гимото ни малейшей симпатии. К тому же после того, что только что случилось, мнение Джиа едва ли могло считаться весомым.

– У нас уже есть законный наследник.

Собравшиеся повелители Дара в недоумении уставились на премьер-министра.

– Прежде всего нужно освободить секретаря Дзоми Кидосу, дабы мы могли положиться на ее мудрый совет. – В голос Кого Йелу вернулась привычная безмятежность. – И она подтвердит и удостоверит: император Рагин уже создал прецедент, причем достаточно весомый.

Постепенно понимание разглаживало лбы озадаченных повелителей Дара: один за другим они начали смекать, к чему клонит премьер-министр. Император Рагин нарек своей преемницей великую принцессу Тэру, а у Тэры ведь были не только братья.

– Я немедля отряжу «предусмотрительных» на поиски принцессы Фары, – сказал Гори Рути. А потом добавил вполголоса: – Посольству льуку придется обождать еще какое-то время.

Наполнившие Большой зал для приемов возгласы звучали приглушенно, напряженно и робко. Империя Дара превратилась в опасное море, и на него только что опустился густой туман.

Глава 53

Уговоры

Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Госпожа Сото проводила Дзоми в Зал просвещенных умов, служивший также траурным залом.

Здесь они нашли пребывающую в одиночестве Фару.

Стены и пол помещения были покрыты белым шелком; посреди зала находился помост, на котором покоилось забальзамированное тело императора Монадэту. Так как На-ароэнну, меч, которым он сражался во время военных кампаний, разыскать не удалось, рядом с трупом лежала изготовленная из картона копия оружия.

По другую сторону от клинка была расстелена шелковая мантия, расшитая изображениями выпрыгивающих из моря крубенов. Поскольку тело Тиму было подвергнуто пэдиато савага на Руи, не оставалось иного выбора, кроме как заменить его мантией, которую он носил еще в юности, в бытность свою принцем Дара.

Вокруг двух императоров были разложены охапки золотых хризантем и одуванчиков, срезанных в оранжереях в Дворцовом саду.

Фара, вся в белом, стояла на коленях перед погребальным ложем братьев. Поднимающиеся из курильниц благовония окутывали ее, словно туман.

Дзоми задержалась на пороге и оперлась рукой на лакированный косяк двери, радуясь, что нашла опору. Она еще не вполне оправилась физически от последствий пребывания в темнице. И подозревала, что процесс морального восстановления окажется еще более длительным. Не способная до конца понять все хитросплетения замыслов и интриг императрицы, Дзоми не могла пока разобраться в противоречивых чувствах, которые испытывала по отношению к Джиа.

Для нее Джиа была в равной степени наставницей и противницей; она одновременно питала к императрице как дочернюю привязанность, так и ненависть. Секретарь предусмотрительности решила позже заглянуть к Кого Йелу, чтобы поделиться с премьер-министром своими сомнениями и попробовать помочь ему разрешить загадки.

Но с этим можно обождать. На первом месте Фара.

Внезапно Дзоми ощутила какую-то неровность на гладкой с виду поверхности дверного косяка. Она убрала пальцы и присмотрелась.

На деревянной раме обнаружился женский портрет, явно вырезанный писчим ножом, которым орудовала детская рука. Под портретом шла надпись аккуратными буквами зиндари в словах-квадратиках, с дерзким наклоном, подобно клонящимся под ветром стеблям риса в поле: «На Кикоми возвели напраслину».

Дзоми изумленно воззрилась на неожиданную находку. В памяти у нее всплыло лицо Тэры, воодушевленно объясняющей ей, почему поведение принцессы Аму было истолковано неправильно.

– Здесь мастер Дзато Рути учил детей императора, – вполголоса пояснила госпожа Сото. – Фаре хотелось найти место, где… души ее братьев обретут более счастливые воспоминания.

Дзоми кивнула. Груз истории тяжелым бременем ложился на императорскую семью, обреченную на постоянное непонимание.

Она сделала несколько шагов по направлению к центру зала, а потом, сообразив, что госпожа Сото не следует за ней, обернулась и вопросительно посмотрела на пожилую женщину.

– Нет смысла вваливаться туда толпой, – прошептала Сото. – Кроме того, мне нужно еще кое с кем повидаться. Она склонилась в джири и ушла.

Дзоми снова развернулась. Принцесса, в молчании стоявшая на коленях, ничем не показала, что слышала ее шаги. Дзоми тихонько подошла к погребальному помосту и опустилась на колени рядом с Фарой. Она зажгла несколько ароматических палочек и вознесла молитву за умерших императоров.

А потом обратилась к Фаре.

– Я ждала тебя, – сказала Джиа.

Сидя за низеньким столиком, она смотрела в окно, повернувшись спиной ко входу в опочивальню.

Сото взглянула на свои сшитые из мягкой ткани туфли. В них ее шаги по каменным плитам пола были неслышными. Караульные, стоявшие в дальнем конце ведущего в опочивальню извилистого коридора, тоже никак не объявили о ее приходе, после того как проверили табличку с разрешением от Кого Йелу.

Перестав таиться, Сото быстро пересекла комнату, шурша широкими рукавами и шаркая туфлями по полу из полированного дерева.

Джиа даже не обернулась.

Взгляд Сото упал на вазу в углу. Там стояли искусственные желтые цветы разных видов: хризантемы, одуванчики, подсолнухи, пионы, ромашки… Джиа всегда любила сложные цветочные композиции, но это не были обычные цветы – их лепестки тихонько вращались.

Рати Йера, обследовавшая апартаменты императрицы на предмет скрытых туннелей и потайных камер, была права: Джиа установила систему из окулиумных «глаз», чтобы те, наблюдая за тенями в коридоре, предупреждали ее о появлении гостей. Великого инженера такое устройство привело в восторг. Даже тот, кто изобрел хитроумный механизм, не в силах предвидеть все возможности его применения.

– Неужели ты доверяешь только машинам, Джиа? – спросила Сото.

– Не надо ничего говорить, – хрипло выдавила молодая принцесса. – Я понимаю, зачем ты здесь. Мой ответ: нет.

– Знаю, – ответила Дзоми спокойно. – Я пришла не убеждать, но скорбеть вместе с вами.

– Спасибо, – сказала Фара после недолгой паузы. – Моих братьев еще даже не погребли, а все при дворе уже стараются поскорее забыть их и двигаться дальше.

Секретарь предусмотрительности выждала мгновение. Принцесса стояла на коленях с той стороны помоста, где лежало тело императора Монадэту.

– Вы с Фиро были близки, – забросила удочку Дзоми.

Слабая улыбка появилась на залитом слезами лице Фары.

– Когда я была маленькой, Тиму и Тэра были слишком заняты своими делами и затеями, чтобы играть со мной. Именно Хадо-тика выступал в роли слушателя, когда я испытывала потребность поделиться с кем-то своей выдуманной историей. Как-то мне захотелось создать книгу с моими рассказами. Я тогда едва имя свое могла написать при помощи логограмм. Хадо-тика сказал, что я могу сделать книгу в виде рисунков, и стащил для меня у тети Рисаны краски для макияжа, чтобы было чем рисовать. Он уверял, что я хорошая художница.

С болью в сердце Дзоми поняла, что никогда полностью не понимала крепости уз, связывавших брата и сестру. Среди императорских отпрысков Фиро по возрасту был ближе всех к Фаре. После того как десять с лишним лет назад Тиму и Тэра покинули Большой остров, Фиро остался единственным братом подрастающей принцессы.

– А что за истории вы сочиняли?

– Ну, по большей части сказки про мудрого дирана, обширный и бурный океан, больших злых акул и отважную принцессу, мечтавшую сбежать из дворца и побывать в далеких землях. Иногда Фиро помогал мне озвучивать персонажей.

– Он был хороший актер?

– Нет, просто ужасный. Вечно хотел быть мудрым дираном, хотя я всегда говорила ему, что мудрые дираны – это женщины.

Дзоми хмыкнула:

– Ему нравилось спорить с вашей сестрой о том, кому достанутся лучшие роли. Помните тот случай – ах, вам, думается, было тогда года четыре – во время Дворцовой экзаменации, когда кто-то из ученых устроил представление с чудищами вроде крубена-волка, сокола-карпа…

В таком ключе две женщины делились воспоминаниями о Фиро Гару. Он вновь представал перед ними как живой: проказливый школьник, восхищающийся старшей сестрой и вечно соперничающий со старшим братом; импульсивный и шумный юный принц, грезящий о подвигах и воинской славе; отлученный от трона молодой император, которого подмяла под себя тетушка-мать; блестящий полководец, ошеломивший льуку не только силой, но и военными хитростями; и, наконец, явившийся к Джиа мститель, которому в буквальном смысле одного шага не хватило до того, чтобы его дерзкий план увенчался успехом.

Горе Фары было таким сильным и всепоглощающим, что Дзоми уже отчаялась в успехе своей миссии. И тем не менее следовало продолжать. А потому она сказала:

– Фиро был именно тем императором, которого Дара заслуживал, но, к сожалению, не получил.

Благовония в курильнице почти догорели, и она разожгла новую связку ароматических палочек.

– Я думаю, ты ошибаешься, – ответила Фара, помедлив. – Из Фиро не получился бы хороший император.

Дзоми бросила на нее взгляд.

«Возможно, еще есть надежда».

– Фиро всегда стремился к воплощению идеала, – продолжила принцесса. – Он мечтал сравняться с Гегемоном в доблести и быть неумолимым в свершении мести. Хотел быть таким же блестящим военачальником, как маршал Мадзоти, победно шествующим по Островам и не оставляющим на своем пути непобежденных противников. Фиро грезил о том, чтобы не уступать отцу в великодушии, привлекающем к нему на службу самых талантливых мужчин и женщин страны. Но он так и не смог принять того, что его герои – это персонажи из историй, а реальные люди из плоти и крови совсем не похожи на нарисованные поэтами величественные портреты.

– Вы думаете, что стремиться стать лучше, чем мы есть, – это плохо?

– Ты не поняла меня. – Фара покачала головой. – Мои интересы лежат в области искусства, а неотъемлемой частью мастерства рассказчика, даже стремящегося быть правдивым, является умение сводить реальность к эскизу. Ну, все равно как сводить логограммы к простым буквам алфавита зиндари. Доблесть Гегемона неотделима от его жестокости. Военный гений тетушки Гин был близнецом ее неутолимой гордыни. Прежде чем восхвалять прагматизм моего отца, следует признать, что он привел его к предательству: сначала Гегемона, его названого брата, а потом и многих из генералов, стоявших у основания Трона Одуванчика. Мой брат стремился к свету в этих портретах, отказываясь признавать, что наряду с ним там есть еще и тени.

– К себе самому Фиро был таким же требовательным, как и к своим соратникам, – заметила Дзоми.

Однако Фара снова покачала головой, не согласившись.

– Его недостаток заключался не в лицемерии, а в нежелании… принять несовершенство, оттенки серого, человеческую хрупкость. Мир для него состоял из черного и белого, как в моих схемах для вязания. Фиро любил пылко, а ненавидел страстно, и середины быть не могло.

– Но возможно, именно таким и должен быть император Дара, – возразила Дзоми. – Как доверять суверену, который всегда показывается перед народом в маске?

– Это качества, которые мы ищем в хорошем брате, преданном сыне, верном друге, пылком возлюбленном и харизматичном вожде. Но подходят ли они для того, в ком народ хочет видеть справедливого государя? Всех тех, кто не был готов взяться за оружие ради свободы, Фиро считал предателями, добровольно выбравшими рабство. Тех, кто не был всей душой предан его делу, он отбрасывал как людей бесполезных. Поначалу он был готов пойти на гибель девяти десятых обитателей Руи и Дасу ради того, чтобы освободить завоеванные острова. А потом – даровать помилование всем льуку, если они согласятся на почетную сдачу. Ну а в конце концов Фиро рискнул всем, включая свою жизнь и стабильность Дара, лишь бы только собственноручно отомстить за смерть императрицы Рисаны.

– Однако Фиро также рос и менялся, – сказала Дзоми. – Я узнала от Пумы Йему, что в последний момент он сам принял решение отказаться от вторжения в Неосвобожденный Дара, беспокоясь о людях, которые могут пострадать. Это было еще до того, как госпожа Сото приехала к нему и поведала правду о смерти императрицы Рисаны. Не думаю, что сумела бы вложить в ножны меч праведной ярости, будь я на его месте. Разве это не мудрость?

Фара горестно разрыдалась.

– В этом-то и заключается самая большая трагедия. Фиро мог бы стать, стал бы, обязан был стать – но, увы, так и не стал. Нам никогда не узнать, как бы развивался его характер и вызревала его мудрость. Как бы сильно я ни любила брата… я тем не менее рада, что ему так и не довелось держать в своих руках печать Дара. Сердце мое разорвалось бы на части, окажись вдруг, что Фиро в конечном итоге прожил не ту жизнь, какую хотел и которой заслуживал, но свел бы все к карикатуре на месть и к всепоглощающей ненависти. Ах, Дзоми, мой брат жил так, чтобы о нем рассказывали ту историю, какую он сам хотел о себе услышать, вместо истории, созвучной его душе.

«А ведь мы все недооценивали тебя, Фара, – удивленно подумала Дзоми. – Даже я».

– Машины предсказуемы, – сказала Джиа. – Намного более предсказуемы, чем человеческое сердце.

Сото оторвала взгляд от вазы с вращающимися шелковыми цветами, чтобы наконец уже посмотреть на регента Дара.

– Так вот как ты узнала о моем приближении, когда я надеялась застать тебя врасплох, в день моего бегства из дворца.

Джиа жестом предложила гостье сесть за стол.

Спина ее была прямой, как колонна в Большом зале для приемов; седые волосы собраны в идеальный пучок, из которого не выбивалась ни одна прядка; выражение лица царственное, спокойное, властное. Она совсем не напоминала пленницу, а по-прежнему выглядела как императрица Дара.

Сото заняла место напротив нее и огляделась.

Из комнаты убрали все длинные ленты, писчие ножи, острые заколки – любые инструменты, которые можно использовать для самоубийства. Однако госпожа Раги, вызвавшаяся заботиться о пленнице, из кожи вон лезла, чтобы в камере Джиа, в пределах дозволенных ограничений, было уютно, как дома. Подушки для сидения здесь были тонкими, но удобными, а отсутствие угольных жаровен едва ощущалось, поскольку стены подогревались печами с внешней стороны. В углу располагалась небольшая молельня с табличкой, на которой было выгравировано имя Тиму. Луч бледного зимнего солнца падал на морщинистое лицо Джиа, напомнившее Сото статую повелительницы Рапы в обличье старухи.

На столе стояли чайник и две бамбуковые чашки. Сото непроизвольно вздрогнула. Если Джиа в самом деле решит убить себя, ее никто не остановит.

Но пока что она была жива. Значит, еще есть надежда.

– В тот день ты просто-напросто разыграла представление. Ты хотела заставить меня думать, будто собираешься дать мне яд. Ты специально подстроила так, чтобы я сбежала к Фиро и открыла ему правду про Рисану. Но зачем?

Джиа разлила чай по чашкам и отпила из своей.

– Зачем вспоминать о прошлом? Что сделано, то сделано. Фиро мертв.

– Да затем, что намерения и мотивы имеют значение! Чиновники соревнуются друг с другом, обвиняя тебя, призывая к кровной мести за убийство императора. Сказители в чайных домах называют тебя коварной узурпаторшей, ослепленным амбициями эгоистичным тираном. Почему ты не хочешь защищаться?

– Защищаться? – переспросила Джиа невозмутимым тоном. – Но как? Что, если они правы?

– Я не верю, что ты убила Фиро! Хотя ты утверждаешь, что больше доверяешь машинам, чем людям, твои интриги всегда строились вокруг изъянов человеческого сердца. Едва поняв, что ты используешь меня, я сгорала от желания проникнуть в твой умысел. Мне кажется… вопреки сотканной тобою паутине обмана ты оставалась достойной императрицей Дара, тобой всегда руководила забота о людях, особенно бедных и лишенных влияния. В тот день ты наверняка боялась, что Фиро сумеет обойти созданный тобой хитроумный институт военных наблюдателей, обратившись напрямую к патриотизму простых солдат и к возмездию. Если бы Фиро, обретший новую уверенность в себе благодаря победе в битве возле острова Полумесяца, решился двинуть армию на Руи и Дасу, то сотни тысяч человек – перебежчиков, пленников, невольников, крестьян и рыбаков – умерли бы в соответствии с безумным планом льуку скорее перебить все гражданское население Неосвобожденного Дара, чем сдаться. Побудив меня открыть Фиро правду о смерти его матери, ты использовала единственный шанс отвратить его порывистое сердце от завоевания и перенаправить гнев на тебя. И, зная, что он намерен взбунтоваться сам, не вовлекая в это народ, ты должна была принять все меры, чтобы заманить его в ловушку, поймать и лишить возможности действовать – но не убивать!

– Увлекательная история, – промолвила Джиа, легонько дуя на чашку. – Ничего не скажешь, складно ты придумала.

– Так расскажи мне свою версию событий. Поведай мне правду!

– Правду? – Это слово как будто озадачило Джиа. – Но что такое правда? И кому она нужна?

– Мечта Фиро об избавлении Неосвобожденного Дара от гнета льуку все еще может осуществиться, – сказала Дзоми. – Они прислали в Пан посольство, чтобы просить о мире.

– Вот как? И что же изменилось?

– Долгие годы неразумного правления принесли свои плоды. Обитатели Руи и Дасу не переживут эту зиму без серьезной помощи с нашей стороны.

– Мне казалось, льуку нет до них дела.

– Непреклонным – возможно, – ответила Дзоми. – Но похоже, те, кто пришли на смену Танванаки, отличаются большим сочувствием. К тому же льуку страдают от мора, унесшего часть их воинов и сделавших многих небоеспособными.

– Эпидемия какой-то болезни?

– Не совсем. Это, скорее, похоже на отравление, но в подробности льуку вдаваться не желают. Они возлагают вину на императрицу. И поэтому хотят разговаривать только с Фиро. Они верят, что ваш брат, будучи человеком чести, проявит великодушие к побежденному врагу, искренне готовому капитулировать, и даст им противоядие.

– Льуку полагают, что тетя-мать, сидя здесь, в Пане, смогла отравить их, находящихся далеко за морем? – Фара недоверчиво покачала головой. – Какая нелепая теория. Что же до их веры в великодушие моего брата… Полагаю, они верно оценили его характер. Но теперь это все в прошлом. Фиро мертв, и у нас нет волшебного противоядия от хвори, которой страдают льуку.

– Вне зависимости от того, насколько разумна их вера в противоядие, перспективу воссоединения Дара и капитуляции льуку не стоит отбрасывать. Пока Трон Одуванчика остается пустым, Тайный совет назначил главным переговорщиком Гори Рути. За время предварительных бесед он утвердился во мнении, что даже самые дикие слухи о зверствах непреклонных в завоеванном Дара были приуменьшены и не соответствовали реальности. Голод, порабощение, массовые убийства, систематические изнасилования и кастрация, уничтожение культуры и стирание истории – льуку стремились полностью ликвидировать народ Дара и заменить его собственным семенем.

Фара содрогнулась от отвращения:

– Зло… Как нам от него исцелиться?.. Что мы… что намерен предпринять Тайный совет?

– Мнения на сей счет разошлись. Часть членов Совета, адепты воспламенизма, предлагают солгать льуку насчет противоядия, принять капитуляцию, а затем перебить их всех в отместку за страшные злодеяния. Другие, цитируя моралистов, призывают сказать правду, но при этом постараться выработать условия нового мирного договора. Третьи, моделисты по складу ума, намерены исследовать яд – хотя льуку не горят желанием сообщать подробности – и посмотреть, не сумеем ли мы придумать лекарство. Наконец, есть и такие, кто считает правильным всячески затягивать переговоры, выторговывая для нас максимальные выгоды. Одним словом, сколько людей, столько и мнений, голоса разделились, и вряд ли удастся достичь консенсуса.

– А все потому, что нет руки, держащей печать Дара… – пробормотала Фара. – Нет крышки, способной удержать в ведре расплескавшуюся воду…

– А что бы вы посоветовали, Ада-тика? – спросила Дзоми. Она намеренно назвала принцессу детским именем, как если бы они были двумя подругами, болтающими на какую-то отвлеченную тему, а не обсуждали судьбу миллионов людей.

– А при чем тут я? Мое дело сторона.

– Не верю, что вы и правда так думаете. Вы не из тех, кто отворачивает лицо от зла, и не из тех, кто избегает бремени, возложенного на их плечи согласно закону и обычаю.

Лицо Фары раскраснелось от волнения.

– Согласно закону и обычаю? Но я никогда не желала подобного бремени! Я не Тиму, воспитанный на учениях мудрецов ано. Я не Тэра, обладающая редкой храбростью, позволившей ей оставить всех, кого она любила, и отправиться в путешествие навстречу неизвестности. Я не Фиро, наделенный харизмой и талантом полководца, чтобы мечтать об избавлении Островов своими силами. Я не тетя-мать, настолько изощренная в планах и интригах, что даже враги трепещут при ее имени. Я напрочь лишена стремления к власти, жажды славы, желания восседать на Троне Одуванчика и вершить судьбы народа. В сердце моем нет ничего, кроме сомнений!

– В таком случае я в вас не ошиблась, – заключила Дзоми.

Фара пристально посмотрела на собеседницу. Постепенно понимание смягчило черты ее лица.

– Ага, так это была проверка, – промолвила она.

– Ты говоришь, что подчинишься вердикту истории, – сказала Сото. – Но какой от этого прок, если не знать правды?

Горькая улыбка появилась на лице Джиа. Вместо ответа она сама задала вопрос:

– Помнишь те годы, которые мы провели вместе, будучи пленницами Гегемона?

Сото кивнула. В ту пору ее дружба с Джиа еще только-только пускала корни, тогда она впервые решила связать свою судьбу с Домом Одуванчика.

– Как же сильно я ненавидела его тогда! – воскликнула императрица. – Но если бы Мата умер сразу после разграбления Пана, его бы вспоминали с нежностью, он вошел бы в историю как великий полководец, как герой, а не тиран, возглавивший эпоху хаоса и беспрестанных войн, какой стал Принципат. Погибни Хуно Крима и Дзапа Шигин в первые дни своего восстания, их запомнили бы как защитников народа от кровожадного Мапидэрэ, а не трусливых бандитов, возомнивших себя королями. Скончайся Гин Мадзоти в тюремной камере до своей победы в заливе Затин, рвались бы сейчас столь многие обелить ее имя? Если бы Куни сбили вместе с воздушным кораблем в тот момент, когда он оставлял меня и детей в Дзуди, стали бы моралисты приводить его в пример как идеального государя? Природа этих мужчин и женщин не изменилась, но суд истории в их отношении случаен, оторван от правды.

– Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой, – упорствовала Сото. – Только имея все факты, мы можем вынести здравое суждение. Моя книга низвергла тебя с трона, но в ней изложена не вся история. Дополни ее – и доверься суду народа.

– Не бывает полных историй, есть только отрывки, наиболее походящие для той или иной цели в данный момент, – возразила Джиа и покачала головой. – Я устала от испытаний и судов. Главное, что я сама знаю, что сделала, как и зачем. Этого довольно. Мне безразлично, как оценят мои поступки люди или боги.

– Да, это была проверка, – подтвердила Дзоми. – Но не только для вас.

Впервые во взгляде Фары промелькнуло удивление.

– Вы говорили о зле, – пояснила секретарь предусмотрительности. – В течение десяти с лишним лет мы сталкивались со злом, потрясавшим сами основы веры нашего народа. Умиротворение льуку и поддержание мира означали неизбежное принесение в жертву жителей Неосвобожденного Дара. Выступить против льуку было равносильно тому, чтобы встать на путь войны и ввергнуть всю империю в пучину хаоса. Боги не отвечали на наши молитвы, мудрецы ано не предлагали никакого утешения. Императрица Джиа выбрала одну дорогу, а Фиро – другую. Оба они ошиблись.

– И тем не менее ни один из них не питал сомнений в правильности своего выбора, – вставила Фара. – Вот что обязан делать государь – твердо следовать избранному курсу и отринуть все сомнения.

Дзоми покачала головой:

– Никто не владеет печатью Дара в одиночку, даже императрица Джиа. Я и другие министры Тайного совета представляют собой множественные глаза государя, дополнительные уши, тысячи рук и разделенный на сотни частей мозг. Вследствие этого суверен может только направлять, а не гнать, убеждать, но не вынуждать. Именно потому, что сердце ваше полно сомнений, я верю: вы станете тем лоцманом, который увидит берег во время шторма, тем следопытом, который найдет тропу в запутанном лабиринте.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – промолвила принцесса, мотая головой. – Это звучит… безумно!

– Фара, мы стоим на перепутье, – пояснила Дзоми. – Льуку на пороге капитуляции, но мы парализованы нерешительностью.

– Разве возвращение Руи и Дасу – это не то, чего мы так ждали все эти годы?

– Да, но на каких условиях? Льуку требуют предоставить им противоядие, прежде чем они разрешат поставлять помощь на завоеванные острова. Станем ли мы растрачивать свои ресурсы, чтобы спасать мучителей, поработителей, убийц? Или откажемся и будем смотреть, как Неосвобожденный Дара умирает с голоду?

– Не спрашивай меня. Я не… я не могу…

– Капитуляция льуку – только первый из множества вопросов, что встают сейчас перед нами. Как быть с освобожденными островами? Избавленные от неволи жители Руи и Дасу потребуют возмездия. Куда направить их праведный гнев? Некоторые из льуку повинны в пытках и убийстве десятков тысяч людей, другие же изо всех сил старались не допустить таких жертв. Кто-то из льуку образовал семьи с островитянами, пусть даже иные из этих союзов начинались с насилия и убийства. Рожденные в них дети со смешанной кровью имеют право жить на этих берегах. Как быть с теми дара, кто сотрудничал с льуку? Одни, вроде Ноды Ми, обогащались и укрепляли власть на костях своих соотечественников, тогда как другие просто не видели иного способа выжить. Как отделить первых от вторых и учесть все нюансы, лежащие между этими двумя крайностями? Следует ли нам даровать сдавшимся льуку полное помилование и тем самым оставить без воздаяния души убитых, заставив дух живых томиться неудовлетворенной жаждой мести? Или же надо покарать их всех и залить Руи и Дасу кровью льуку? Как…

– Я не знаю! Не знаю! Перестань уже спрашивать меня! – вскричала Фара.

– Это проверка не только для вас, но для всего Дара! – неумолимо продолжала Дзоми. – Какими людьми нам суждено стать? Как рассудит нас история?

Потрясенная до глубины души, Фара лишь качала головой.

– Никто не знает ответа на эти вопросы, – сказала Дзоми. – В прошлом нет подсказок для будущего, и Двор Одуванчика не находит согласия. Каждый голос в отдельности уверен, что говорит правду; каждый глаз убежден, что только он видит реальность. Но чем помогут в неизведанной земле карты, срисованные со знакомых берегов? Император Рагин и императрица Джиа оставили нам крепкий корабль, мощную государственную систему, способную выдержать любой шторм. Но ни одна система, какой бы совершенной она ни была, не может долго поддерживать себя без живительного духа основополагающей истории, воспринимаемой как истина. Самый важный выбор в жизни опирается не на логику и тщательный подсчет всех за и против, не на измерение и взвешивание, не на присвоение названий или составление карт, а на уступку вечным устремлениям сердца и на возобновление основополагающего мифа о нашем смертном естестве. Это верно по отношению как к отдельным людям, так и к целым народам.

В чем сейчас действительно нуждается Дара? Нет, не в Конце Сомнений, но в пустоте, способной их вместить. Если извлечь из семечка лотоса горькую сердцевину, оно будет открыто для любого на свете вкуса. Когда море смыло прежние слова со страниц «Гитрэ юту», на освободившемся месте стало возможно писать новые истории. Когда сердце вычищено сомнением, любая надежда превращается в возможность.

Сомнение ведет к смирению, а смирение – к сочувствию. Именно сочувствие, как ничто иное, потребно нам сейчас в том человеке, у кого в руках будет печать Дара. Оно послужит той крышкой, что не позволит воде выплеснуться из ведра, станет настоящим избавлением после разгула железа и крови, семечком, из которого после зимних морозов взойдет цветок одуванчика.

Быть может, родиться в Доме Одуванчика в большей мере проклятие, чем благословение. Ваши братья отдали жизнь за эту землю, а сестра затерялась за Стеной Бурь. Вы – законная наследница трона. Но мы не вправе заставлять вас принять эту ношу. Вы должны сделать это добровольно.

Фара не отрывала глаз от погребального помоста. Если она откажется, Тайный совет вынужден будет обратиться к Гимото, представителю боковой ветви Дома Одуванчика. От одной лишь мысли, что этот надутый болван воссядет на трон, ей становилось страшно.

Она никогда не думала, что придет этот день. Никто не готовил ее к жизни политика, не учил править и принимать решения, сидя на престоле. Ей хотелось жить в мире искусства, среди историй, веселья и любви.

Фара вспомнила о времени, проведенном в «Великолепной вазе». Какой свободной была она тогда: не принцессой Дара, не дочерью Куни Гару, но просто Одуванчиком, внештатным членом Цветочной банды. Ее обожала бабушка Васу, баловали Мати и Лодан, любил Тасэ-Теки. Она была обычной молоденькой девушкой, весело живущей в большом городе, и ее жизнь была полна приключений и радостей для ума, немыслимых во дворце.

Как же она любила этих людей! Любила и до сих пор продолжает любить. Любовь, рожденная опытом, – это боль, тоска, желание, которые делают мир более живым, прекрасным, реальным.

В уме эхом прозвучал голос Фиро: Я знаю, что ты желаешь мне добра, но не стоит навязывать другим историю, которую они не считают правильной.

«Но какая история будет правильной для меня самой?»

Она подумала о милом сердцу Саво, оставшемся на уединенной вилле клана Васу ждать ее возвращения.

Мы не персонажи романтической легенды. Ты любишь своих братьев, сестру, тетушку, родителей. Я люблю свою мать, сестру, друзей детства, наро, учивших меня бороться и ездить верхом. Но твои брат и сестра хотят утопить народ моей матери – и мой народ тоже – в море, наслаждаясь горестными криками врагов. Мы связаны узами любви и ненависти; эта паутина сверкает в свете истории, украшенная кровавым жемчугом и костями. Как мы сможем видеть друг друга такими, какими того заслуживаем, не признавая правды?

Цветочной банды больше не существует. Арона, ставшая для Фары старшей сестрой и научившая ее играть каждую роль так, словно бы проживаешь новую жизнь, погибла. Мота, молчаливый сильный друг, от одного лишь присутствия которого рядом чувствуешь себя спокойнее, чем в окружении всей дворцовой стражи, тоже погиб. Равно как и Фиро, ее упрямый, отважный, наивный брат, который вечно подшучивал над младшей сестренкой, но в то же время готов был защищать ее от кого угодно, хоть от всего мира.

Они умерли, веря, что сражаются ради того, чтобы на свете стало больше той любви, которой Фара никак не могла насытиться, отдали свои жизни за любовь, которая возвеличивает душу, делает мир реальным.

Словосочетание «народ Дара» перестало быть для нее абстрактным, а слово мутагэ – неким неопределенным понятием.

Она – дочь Дома Одуванчика. У нее нет права отвращать лицо от ужасов мира.

В чем сейчас действительно нуждается Дара? Нет, не в Конце Сомнений, но в пустоте, способной вместить их. Когда сердце вычищено сомнением, любая надежда превращается в возможность.

«Я хочу рассказать историю, которую люди не ожидают услышать. Историю милосердия, обнимающего весь мир».

Фара кивнула, почти неуловимо, и не заметила, как Дзоми попятилась на коленях. Затем секретарь предусмотрительности поклонилась, коснувшись лбом пола, и почтительно произнесла:

– Ренга.

Сото упрашивала, грозила, кричала, приводила все новые аргументы. Тыкала в табличку с именем Тиму, взывала к памяти Куни Гару. Она говорила до тех пор, пока в чайнике не закончился чай; в горле у нее пересохло, а голос охрип.

Однако, несмотря ни на что, Джиа оставалась тверда как железо. Она не станет защищаться, раскрывать свои замыслы, объясняться и оправдывать свои поступки.

– Именно ты уговорила меня в свое время заняться политикой, помнишь? – сказала Джиа. – А политика – это искусство, в котором высоко ценится умение молчать. Пусть будущие поколения рассказывают обо мне те истории, какие захотят, – это мой им подарок.

– Твой ум всегда был слишком тонок для меня, – проговорила Сото с оттенком грусти в голосе. – Но я верю, что ты старалась поступать так, как было лучше для Дара. Я никогда не теряла веры в тебя.

– А вот и неправда: теряла, да еще как, – с улыбкой возразила Джиа. – Я всегда знала, что это случится. И даже рассчитывала на это.

Ответить Сото было нечего.

– Ну же, старая подруга, давай лучше поговорим о более приятных вещах, – предложила императрица.

Чайник был наполнен снова, а Джиа и Сото еще долго предавались воспоминаниям о давних днях в доме на окраинах Сарузы, где родились Тото-тика и Рата-тика, где воздыхал по своей госпоже Ото Крин, где обрели приют Ви и Шидо, где им двоим удалось создать безмятежную заводь среди войны и всеобщей разрухи.

Глава 54

Правда

Пан, первый месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь

В самом дальнем северо-западном углу Пана размещался район под названием Солнечное Пятно – то была наименее застроенная и самая удаленная от дворца часть города. Когда Куни Гару после пожарища Гегемона отстраивал Пан из руин, Кого Йелу отвел этот округ под земледелие и лесное хозяйство, чтобы он служил стратегическим резервом внутри городских стен на случай, если столица вдруг подвергнется долгой осаде.

Здесь не было шумных рынков, дорогих ресторанов или домов индиго, как не было и посвященных богам храмов, полных курящихся благовоний и распевающих монахов, богатых особняков знати или чиновников. Городской гарнизон держал пашню под паром, а лесные участки в первозданном состоянии, используя их иногда для учений. Весной и летом сюда приходили дети, чтобы запускать воздушных змеев или играть в солдат и мятежников, тогда как горожане постарше собирались группами по утрам и вечерам, дабы насладиться пением диких птиц, свивших тут свои гнезда.

Имелось, однако, посреди района Солнечное Пятно большое пространство, обнесенное стенами. По парапетам день и ночь ходили патрули, а примыкающая к стенам полоса шириной приблизительно в сто шагов была полностью очищена от покрывающей ее растительности. Сюда вела из центра столицы единственная дорога, охранявшаяся во многих узловых точках. Этот миниатюрный тайный город внутри города был местом, где Двор Одуванчика размещал определенную категорию важных гостей: высокопоставленную феодальную знать с дружинами, вождей и послов с архипелага Тан-Адю, главарей пиратов или мятежников, сдавшихся в обмен на помилование и титулы, а также дипломатические миссии с оккупированных льуку Руи и Дасу.

В годы правления императора Рагина подобных визитеров селили в кварталах прямо у стен дворца, но императрица Джиа в самом начале регентства выстроила новую, обнесенную стенами резиденцию. Она полагала, что удаление таких гостей от центра города способствует возвышению достоинства трона и укрепляет безопасность столицы. От уверенности на грани надменности до подозрительности на грани паранойи – столь разительная перемена позиции, как ничто иное, высвечивала разницу в стиле управления и поведения между Куни и его первой женой. В данный момент единственными обитателями обнесенной стенами резиденции были члены делегации льуку. Хотя с того дня, как они приехали в Пан, прошло немало недель, а дара уже успели встретить Новый год, Трон Одуванчика до сих пор так и не давал ответа на требование послов встретиться с императором Монадэту. Гори Рути, назначенный для связи с льуку, под разными благовидными предлогами неизменно отклонял их все более настойчивые просьбы. Хотя Рути утверждал, что льуку не являются пленниками, он вежливо отказывал им в разрешении посмотреть собственно Пан, а вместо этого обещал привезти все, что им нужно.

Пэкьу Дьана и Гозтан Рьото догадывались, что от них что-то скрывают, – вероятно, имело место яростное противостояние между императрицей Джиа и императором Монадэту. Но при всем их беспокойстве насчет неминуемого краха Укьу-Тааса парламентарии понимали, что у них нет иного выбора, кроме как ждать, копошась, словно крабы в котле, где вода с каждой минутой становится все горячее.

Звуки бьющегося фарфора, удивленные крики, треск ломаемой мебели…

Дьана помчалась по длинному коридору к спальне Тодьу, откуда доносился весь этот шум.

…Торопливые шаги, сердитые возгласы, яростный рев, вырывающийся из горла мальчишки…

Дьана перешла на бег.

Поначалу состояние Тодьу улучшилось. Откликнувшись на просьбу Дьаны, Гори Рути и госпожа Раги вызвали лучших врачей Пана, чтобы исцелить Тодьу от жажды тольусы. Маститые лекари, впервые столкнувшиеся с подобным недомоганием, перепробовали все известные им самим и рекомендованные коллегами средства, помогающие против различных форм зависимостей: дорогие отвары из редких трав; тайные рецепты, передающиеся из поколения в поколение; особые разновидности табака и сонных трав; шелкокрапинные встряски…

…Возня, звуки борьбы, крики боли…

Некоторые сочетания этих методов вроде как помогали. Тодьу сумел разорвать порочный круг перемежающихся периодов наркотического сна и вспышек безрассудного буйства и вернуть себе разум. У Дьаны полегчало на сердце: значит, есть еще надежда для страдающих от жажды льуку!

Но стоило лишь Тодьу начать нормально питаться, набраться сил и сообразить, где они находятся, как он немедленно принялся обвинять сестру.

– Ты предательница! – кричал он. – Презренная дара-рааки! Если бы мать увидела тебя, то размозжила бы тебе череп! Никогда тебе не летать на облачном гаринафине!

Он нападал на лекарей, царапался, пинался, сучил кулаками, орал, что не примет никаких лекарств от грязноногих. Не оставалось иного выхода, кроме как применить силу. Мальчика связали и продолжили давать ему снадобья через трубки, вставленные в нос и в горло.

Но лечение не помогало. Первоначальное улучшение и исчезновение симптомов оказалось временным, и жажда тольусы вернулась в еще более выраженной форме. Периоды забытья теперь длились дольше, а приступы бешенства во время кратких пробуждений становились все более ожесточенными.

…Очередной душераздирающий вопль: «Предатели! Предатели! Дьана, я тебя убью…»

Как будто нож провернули в сердце Дьаны: дыхание перехватило, в глазах померкло, и она покачнулась.

Пара крепких рук подхватила ее, остановив падение. Это была Гозтан.

– Не надо, вотан, – промолвила тан. – Ты ничего не в силах поделать.

Она продолжала удерживать девочку, пока та вырывалась, отбиваясь руками и ногами, бессильно рыдая по брату, которого знала всю жизнь, но теперь больше не узнавала.

Наконец Дьана стала брыкаться менее отчаянно, а потом и вовсе прекратила сопротивляться. Гозтан выпустила ее.

– Позовите Гори Рути, – ледяным тоном произнесла юная пэкьу. – Мы достаточно долго ждали нашего дядю, но более медлить нельзя. Давайте выясним, из плоти или из камня сердце у нашей бабушки.

Бледный свет не греющего зимнего солнца лился в окно, покрытое морозным узором так, что через него ничего нельзя было разглядеть. На фоне этой молочного цвета ширмы виднелись два силуэта: один – со спиной прямой, как гордая сосна, а другой – склоненный в позе просителя.

– Мы с Гори оба видели мальчика, – сказала госпожа Раги. – Это не обман и не уловка со стороны льуку. Он и впрямь уже стоит на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает. Неужели вы даже не посмотрите на него, ренга?

– Не называй меня так, – ответила Джиа шепотом. – Нельзя, чтобы слышали, как ты обращаешься ко мне подобным образом.

– Но он же сын принца Тиму, ваша плоть и кровь, – продолжила Раги, как будто ничего не слышала. – Ну просто вылитый Тото-тика в детстве. Мне помнится…

Джиа дрогнула было на краткий миг, но сразу же взяла себя в руки:

– Что проку, если я его увижу? Я понятия не имею, чем болеет это дитя. Льуку страдают от посланного богами мора – никакие смертные руки не в силах его отвратить.

Раги заколебалась.

Императрица видела, что молодая женщина, которую она воспитала как родную дочь и которая никогда прежде не испытывала по отношению к ней сомнений, борется с этим новым для себя чувством.

Лучик радости согрел сердце Джиа, словно капли весеннего дождя напитали иссохшие корни.

«Я правильно поступила, отослав ее в свое время прочь. И хорошо, что я не заставила ее разделить судьбу „плавников дирана“. Раги свободна от меня. Она может и должна сомневаться во мне, но, подобно льуку, никогда не должна получить подтверждения, будто это я ответственна за жажду тольусы».

Раги попыталась было заговорить, но Джиа вскинула руку.

– Я устала, – объявила она, не покривив при этом душой. – И хочу побыть одна.

Госпожа Раги низко поклонилась, после чего ушла.

Джиа выждала, когда шелковые лепестки перестанут вращаться, подтверждая, что ведущий к ее опочивальне длинный извилистый коридор пуст. Лишь тогда она позволила своему лицу исказиться, а спине сгорбиться, в один миг состарившись на десять лет.

Джиа молча смотрела на табличку с именем Тиму в углу. Она крепко сжала веки, но все ее усилия оказались тщетными: крупные жгучие слезы катились из-под ресниц.

«Нами бессознательно управляют образы наших личных страхов, жалость, пробуждаемая сочувствием. Даже перекошенное лицо Скелета-Хохотуна до сих пор преследует меня во снах.

Но я должна думать о другом – о страданиях тысяч и миллионов подданных Дара. Разве можно забывать о стариках, которым льуку размозжили черепа, о родителях, которых принудили поедать плоть своих детей, о женах, которых заставили кастрировать собственных мужей? Безымянные и безликие души не обрели покоя под землей, их смерть по-прежнему остается неотмщенной.

Я должна отвратить свое лицо от моего внука, чтобы не поддаться слабости кровной связи, не предать память всех остальных жертв».

Эта ночь выдалась неимоверно холодной и темной. Внезапно поваливший снег застил луну и звезды. Вода в колодцах и цистернах замерзла. Стражники, которым полагалось обходить стены, жались в своих коморках в дозорных башнях, пытаясь согреться дешевой водкой из сорго, обжигающей горло…

Эта ночь выдалась на редкость хлопотной. Все в столице готовились к коронации принцессы Фары, по улицам шли тяжело нагруженные товарами караваны, рабочие убирали снег в местах предстоящих пиршеств, представлений, огненных потех, процессий…

Эта ночь выдалась невероятно утомительной. После еще одного дня напряженных переговоров с Гори Рути и беспокойства за ухудшающееся состояние брата Дьана уснула, как только голова ее коснулась подушки. Гозтан и другие таны тоже пошли спать, и даже наро, надзирающие за связанным Тодьу, задремали…

Трудно судить, стали ли последующие события результатом божественного вмешательства, простым совпадением или же непредсказуемым капризом, свойственным природе вселенной.

Определенно известно было лишь одно: когда пожар в гостевых апартаментах обнаружили, тушить его было уже поздно.

Кашляющую, кричащую, брыкающуюся спросонья юную пэкьу протащили по задымленным коридорам, пока она не оказалась на пустом дворе, бессильно наблюдая за тем, как языки пламени на объятых огнем строениях устремляются к небу, полному кружащихся снежинок, подобно орде сражающихся гаринафинов.

– Дьу-тика! Дьу-тика!

Гозтан с трудом удерживала готовую броситься обратно в пламя девочку. Должно быть, Тодьу сумел каким-то образом освободиться и устроил пожар. Взять воду для тушения огня в замерзших колодцах не получалось. Посланцы, которых отправили за городскими пожарными командами, застряли на запруженных народом улицах. К тому времени, когда прибыли повозки с водой из центральных цистерн столицы, которым специальные печи не давали замерзнуть, тушить было уже нечего.

– Это она сделала, – едва слышно проговорила Дьана. Глаза девочки горели ненавистью. – Это все она подстроила.

– Я не ожидала тебя увидеть, – сказала Джиа. Солнце едва поднялось, и опочивальня была залита золотистым сонным светом. – Разве сегодня не день коронации Фары?

– Императрица Шидзона настояла на проведении быстрой и простой церемонии. – Кого Йелу скользнул на место напротив хозяйки. Он был не в официальном придворном одеянии, но в простой мантии, придающей ему сходство с преподавателем одной из частных академий.

– Что ж, ей виднее, – заметила Джиа. – Хотя помпезные ритуалы соблюдаются не ради государя, но ради народа. Фара никогда не сумеет внушить подданным необходимое благоговение, если… Ладно, забудь, не мне теперь судить о таких вещах. Разве ты не обязан присутствовать на торжествах после коронации?

– Императрица Шидзона отменила все торжества. Она еще не оплакала своих братьев, как новая беда обрушилась на нас, подобно вчерашнему снегопаду. Тодьу, сын Тиму, погиб от жажды тольусы.

Джиа напряглась. Спустя несколько секунд она прекратила бороться с собой и горестно сгорбилась.

– Пэкьу Дьана, ваша внучка, проложила себе путь во дворец во главе делегации льуку, неся труп своего брата.

Тень гнева промелькнула на лице Джиа.

– А куда смотрела дворцовая стража?

– Императрица Шидзона приказала не причинять им вреда, – пояснил Кого. – Дьана требует, чтобы вы предоставили противоядие от жажды тольусы.

Джиа вздохнула.

«Фара всегда была слишком мягкосердечной. Но это не важно. Главное, что я сама отличаюсь твердостью. И я сделала так, что теперь не важно, кто сядет на пустующий трон».

– Льуку могут упорствовать в своем заблуждении, будто божественное наказание имеет земное происхождение, – ответила она. – Но в моих руках нет больше печати Дара. Какой смысл обсуждать со мной государственные дела?

– Да, это верно. – Кого Йелу склонил голову, тщательно обдумывая свои слова. – Здесь не зал заседаний Тайного совета. Я пришел просто навестить старого друга. – Он устроился в неформальной позе геюпа, как если бы снова оказался в Дзуди еще до того, как стал премьер-министром, а Джиа императрицей, – целую жизнь тому назад.

«Опять он за свое: никогда прямо не говорит того, о чем на самом деле думает».

– Последний визит перед тем, как меня казнят или сошлют на Тан-Адю? – спросила Джиа.

Невесть откуда взявшиеся силы вдруг наполнили ее, она выпрямила спину и села, приняв официальную позу мипа рари. На лице ее появилась безмятежная улыбка. Она шла в бой, быть может, в последний раз.

Кого Йелу внимательно посмотрел на сидевшую перед ним женщину. По сравнению с ним императрица была одета в яркие придворные одежды, хотя благодаря ее манере держаться и вести себя этот наряд казался готовыми к сражению доспехами. Впрочем, Джиа понимала, что ее суровый и неприступный внешний вид опровергается предметами, окружающими ее на полу: связка старых писем, с наполовину расплавленными логограммами, как если бы их держали на огне, с заполнявшими пробелы темными корявыми буквами зиндари; два детских одеяльца, красное и зеленое, с вышитыми на них толстыми нитками именами «Тото-тика» и «Рата-тика»; игрушечный деревянный меч, который часто видели в руках у маленького Фиро; маленький свиток с детскими рисунками, выполненными яркими красками, что используются для макияжа: красная губная помада, коричневая тушь, румяна для щек…

– Список выдвинутых против вас обвинений длинен, – сказал Кого Йелу. – Злоупотребление полномочиями регента, предательство по отношению к знати и полководцам императора Рагина, соглашательство с льуку, узурпация Трона Одуванчика, истребление «плавников дирана», когда те отказались поддерживать вашу неправедную власть. И самые тяжкие: коварное устранение консорта Рисаны и убийство императора Монадэту.

– Мне прекрасно известны выдвинутые против меня обвинения, – отозвалась Джиа и, помолчав немного, добавила: – Все они справедливы.

– Вы не желаете изложить на суде свою собственную версию событий?

– Свою собственную версию? – Она холодно улыбнулась. – История пренебрежительно смотрит на тех, кто старается оправдаться. Пусть сказители в чайных домах изображают меня как тирана, эгоистичную женщину, опьяненную властью, пытавшуюся украсть печать Дара у своих детей.

– Эгоистичную? – Вид у Кого стал задумчивый. – Меня, помнится, тоже однажды упрекнули в эгоизме, потому что я хотел построить себе большой особняк на деньги, позаимствованные из Имперского казначейства. Все мы носим маски.

У Джиа заколотилось сердце. Премьер-министр коснулся инцидента из давнего прошлого, когда он намеренно очернил собственное имя, чтобы усыпить подозрения Куни насчет питаемых им политических амбиций.

«К чему Кого вдруг это вспомнил? Неужели он в самом деле знает правду?»

– Иногда под маской ничего нет, – возразила она. И в душе выругала себя за дрогнувший голос.

«Ну почему я до сих пор жажду понимания, хотя моя цель – ввести всех в заблуждение?»

– В ту ночь, когда я принял у вас печать Дара, меня посетило видение, – промолвил Кого Йелу. – Мне явились боги Дара, исполинские фигуры из камня, но более живые, чем любая статуя, изваянная рукой смертного скульптора. Они настаивали, чтобы я непременно выяснил правду.

Джиа удавалось сохранять безмятежное выражение лица, хотя кровь шумела у нее в ушах.

– Ты никогда особо не прислушивался к предсказаниям оракулов, – заметила она. – Сны о богах суть прихоть праздного воображения, слишком эфемерная, чтобы ее взвесить.

– Возможно. Однако я полагаю, что не стоит пренебрегать полученным от богов сообщением. Вы ведь настаиваете, что это боги поразили наших врагов жаждой тольусы и обеспечили нам невероятнейшую из побед. А кроме того, утверждаете, подобно Гегемону, что были отстранены от власти не в результате собственных промахов, но потому, что боги против вас. Победить льуку, не отправив ни единого корабля, и удалить ваше величество от власти, не пролив при этом ни капли крови… Каждое из означенных событий само по себе уже удивительно; если же рассматривать их в совокупности, то невольно напрашивается сравнение с чудом.

– Не могу причислить себя к самым благочестивым персонам на свете, – хмыкнула Джиа, – но думаю, что лучше не вникать слишком внимательно в чудеса, иначе мы сочтем, что попросту не заслуживаем их.

Желая скрыть волнение, императрица принялась заваривать чай. Но когда она ставила котелок на жаровню, руки ее тряслись так сильно, что вода с шипением пролилась на рдеющие угли. Комната наполнилась паром и ароматным дымом, смягчив жесткий свет зимнего солнца и вызывая в памяти образ Рисаны, ловкой фокусницы, с легкостью умевшей представить правду в виде вымысла.

– Пути богов загадочны, – проговорила Джиа, сглотнув, чтобы смочить пересохшее горло.

– Зато пути смертных следуют вполне понятным шаблонам, – отозвался Кого Йелу тоном безмятежным, как поверхность озера Тутутика в безветренный летний день. – Пробудившись ото сна, я решил повнимательнее присмотреться к этому «чуду». И увидел много всего интересного, что заставило меня усомниться в справедливости выдвинутых против вас обвинений.

«Кого, не делай этого. Не надо».

– Ты никак собрался выступить в роли моего адвоката? – саркастически осведомилась Джиа, вскинув бровь. – У меня нет желания оттягивать неизбежное. Дни моих интриг миновали.

– Увы, моя дорогая старая подруга, когда дело доходит до хитроумных планов и маневров, мне не хватает ловкости, – промолвил Кого, слегка склонив голову. – Среди былых приближенных Куни я, без сомнения, был наименее талантливым из всех. Я не обладал способностью Гин читать поле боя, как доску кюпа, и вдохновлять солдат личным примером беззаветной отваги. Я был лишен способности Луана придумывать гениальные стратегические схемы и изобретать диковинные машины. Чем я был наделен, так это скромным даром к рутинной работе: умел внимательно просматривать гроссбухи от первой строчки до последней, проверять судовые реестры, процеживать сетью море повседневности в поиске ускользающих улик, восстанавливать историю, зашифрованную языком цифр, а не слов. Опыт закоренелого бюрократа имеет свои преимущества.

Джиа вздохнула. Рука ее перестала дрожать, как если бы она сумела усилием воли унять бурю, бушующую у нее в сердце.

– И какую же фантастическую повесть ты сумел прочитать таким образом?

– Полагаю, лучше всего будет озвучить факты, положить рыбу на весы, – проговорил Кого прежним тоном, размеренным и невыразительным. – Для воздушного замка, который я собираюсь построить, требуется надежный фундамент.

Джиа аккуратно засыпала заварку в две чашки и сделала ему знак продолжать.

– Я начал с конца – с тех слов признательности, которые вы прошептали мне, передавая печать Дара.

У Джиа сдавило сердце. Она пожалела о своем импульсивном поступке в Большом зале для приемов, – это было все равно как добавить ноги к изображению змеи на рисунке. Но теперь уже слишком поздно раскаиваться.

– Я была благодарна тебе за то, что ты не приказал дворцовым стражникам убить меня на месте.

Кого Йелу покачал головой:

– Мы оба слишком давно знаем друг друга, Джиа, чтобы прибегать к такой неумелой лжи.

Она молча приняла упрек.

– Так за что вы меня благодарили? Этот вопрос не давал мне покоя. Бескровный переворот был не тем, чем казался на самом деле. Я велел тщательно обследовать трупы «плавников дирана»…

– Тут нет никакой загадки, – сказала Джиа. – Я отравила их. Я воспитала этих девочек так, чтобы они сражались против любого, кто собирается причинить мне вред. Но «плавники дирана» отвернулись от меня в ту самую минуту, когда я в них больше всего нуждалась, – отказались убивать тебя и других министров-бунтовщиков, не захотели выполнять мой приказ. Расплата за столь непростительное предательство – смерть.

Кого Йелу невозмутимо выслушал эти объяснения, после чего продолжил:

– Вскрытие подтвердило, что «плавники дирана» были отравлены, но всплыла любопытная подробность: судя по окоченению тел, все эти женщины умерли задолго до начала официального заседания двора – за день, а то и два до него. К тому времени, когда вы грозились вызвать их, они давно уже пересекли Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Джиа ничего не ответила.

– «Плавники дирана» были беззаветно преданы вам, – продолжил премьер-министр. – Они бы сделали для вас все что угодно, в том числе срубили бы с плеч мою глупую голову, стоило лишь только попросить. Более того, даже если бы вы отдали им приказ сложить оружие, они бились бы за вас до последнего человека, полагая, что вас вынудили это сделать. Я полностью исключаю предположение, что они могли предать вас.

Джиа уткнулась взглядом в чашки с чаем.

– Напротив, создается впечатление, что некто, ожидавший бунта министров, заблаговременно устранил «плавников дирана», создав тем самым условия, чтобы переворот свершился с минимальным сопротивлением и без кровопролития.

– Ты не справедлив к ним, – заявила Джиа, и в голосе ее прозвучали металлические нотки. – Они были хорошими девочками и заслуживают, чтобы их запомнили как героинь революции… – Она осеклась, но было уже поздно.

Премьер-министр кивнул:

– На свой лад вы были настолько же преданы им, насколько и они вам. Да, «плавникам дирана» суждено было умереть, но вы хотели, чтобы их запомнили как героев, восставших против тирании, а не как пешек, принесенных в жертву тайному замыслу, не как изменниц Трону Одуванчика. Вам хотелось, чтобы их таблички находились в Зале мутагэ – ведь тогда всем этим женщинам, пусть даже у них не было детей, каждый год на Праздник ухода за гробницами благодарные потомки станут приносить памятные подношения.

Вода закипела. Джиа попыталась взяться за ручку чайника, чтобы наполнить чашки, но пальцы отказывались гнуться, стали вдруг неловкими и непокорными. Их никак не получалось сжать вокруг ручки. Императрица оставила попытки.

– С какой стати мне вдруг убивать единственных людей, при помощи которых я могла сохранить власть? – поинтересовалась она.

– Вопрос следует ставить иначе: действительно ли вашей целью было остаться у власти? – сказал Кого.

Пар скрыл лицо Джиа от его взгляда. Тем не менее премьер-министр продолжил:

– А еще гибель «плавников дирана» навсегда заткнула им рты. Эти женщины не подчинялись никому из генералов или министров. Они приходили и уходили, когда хотели, повинуясь лишь вам одной. Так какую же тайну они унесли с собой в могилу? Естественно, я начал с изучения тех мест на территории дворца, которые были доступны только для них и для вас. И первым делом заглянул в аптекарский сарайчик в Дворцовом саду, где вы разводили лекарственные травы.

– Это не более чем забава… – пробормотала Джиа.

– Несколько ящичков в сарае были слегка приоткрыты, и на дне одного из котлов обнаружился осадок. Я проконсультировался с Коллегией императорских врачевателей, и мне сообщили, что ингредиенты именно из этих ящичков входят в состав яда, при помощи которого лишили жизни «плавников дирана», а на дне котла – остатки того же состава.

– Ну да, я ведь уже призналась, что отравила их, – кивнула Джиа.

Она вроде как успокоилась. Взявшись за бамбуковую ручку, сумела, не расплескав кипяток, наполнить две чашки.

Ее собеседник покачал головой:

– Пол сарайчика был безукоризненно чистым; стремянка для доступа к верхним полкам висела на скобах; скамеечка для работы на коленях оказалась задвинута под стол; записные книжки аккуратно сложены в стопки, а стебли лекарственных растений в ящичках – уложены параллельными связками, ровными, как расчесанные волосы; даже пестики в ступках все указывали в одну сторону, словно тени солнечных часов в один час.

Джиа почувствовала себя как загнанный в угол кролик. Она внутренне заметалась, стараясь уклониться, ускользнуть, спрятаться.

– Мои учителя всегда подчеркивали, как важно оставлять за собой убранное рабочее пространство. Чистота на рабочем месте ведет к чистоте ума.

Но Кого Йелу был непреклонен:

– Как мог человек, столь одержимый чистотой, оставить открытыми те ящики и не помыть котел?

– Минутная беспечность.

– Вы никогда не были беспечной, Джиа. Если письмо из нескольких логограмм написано на слишком просторном для них свитке, то следует обратить внимание на пустые места: именно там и содержится настоящее послание. Когда сарайчик травницы идеально убран, за исключением нескольких случайно оставленных предметов, именно они и призваны сбить со следа. Отсутствие улик во всем остальном сарайчике – вот истинная улика.

Джиа закрыла глаза.

«Я либо перемудрила, либо, напротив, оказалась недостаточно умна. Но так или иначе, теперь уже исправить ничего не получится».

– Над чем бы ни работали вы в том сарайчике, вы полагали, что «плавники дирана» полностью удалили все с территории дворца, – произнес Кого тоном невозмутимым, как если бы описывал очередное усовершенствование бюрократической системы. – «Плавники дирана», естественно, не докладывали о своих перемещениях дворцовой страже. Тем не менее в документах, касающихся императорской кухни, имеется одна любопытная запись.

Джиа недоуменно посмотрела на него.

– Ви и Шидо росли сиротами и в детстве голодали, а потому так и не избавились от привычки экономить и очень внимательно относились к любым мерам, связанным с провизией. Направляя заказ на императорскую кухню, они никогда не просили больше порций, чем было в тот день «плавников дирана» во дворце. Сверяясь с книгой заказов, легко установить, сколько «плавников дирана» находилось на месте в тот или иной день, и выяснить даты, когда кто-либо из них отправлялся прочь, дабы выполнить некую миссию.

Джиа бессильно хмыкнула.

«Ну кому еще могло прийти в голову проверять записи с кухни?.. Недаром Куни так высоко ценил Кого».

– Выяснив сие, я разослал по лавкам Пана циркуляр с требованием предоставить мне книги учета. Сопоставив размеры и продолжительность экспедиций с закупками снаряжения и припасов на соответствующие даты, можно сделать вполне обоснованное предположение об их назначении. Например, меховые одежды и шипы для обуви необходимы в случае подъема на заснеженные пики вроде горы Рапа. Догадки эти можно проверить, расспросив обитающих у подножия горы жителей, не видели ли они там в означенные дни чужаков, подходящих под описание «плавников дирана». Поездка на Волчью Лапу, напротив, требует нанять корабль…

Пока Кого Йелу продолжал перечислять факты, Джиа прихлебывала чай. Послушать его, так все было просто, но она прекрасно представляла, каких усилий стоило ему брести с неводом по морю ничего не значащих сведений, следуя за проблеском хвоста дирана. Только настоящий гений бюрократии, способный вычленить один подозрительный взгляд среди тысяч отчаянных пар глаз, способен осуществить такую работу.

– …Вас не удивит, полагаю, что Тифан Хуто вел подробные записи своих сделок с пиратами. Старейшины клана Хуто были только рады предоставить их мне, когда поняли, обвинение в сообщничестве с кем может быть против них выдвинуто. Хотя Хуто шифровал записи в гроссбухах, употребляя термины «красный рис» и «золотой рис», этот код не составило труда взломать, стоило только допросить его управляющих и главарей пиратского флота, которые предпочли сдаться, когда контрабандная торговля с льуку закончилась, а моря стали патрулировать более энергично…

Столько улик уничтожить Джиа попросту не могла, ибо тогда само их уничтожение превратилось бы в улику. Как бы ни хотелось ей контролировать все и всегда, неизменно происходило что-нибудь неожиданное: обращение Фиро к народу, появление скрытых талантов, найденных Дзоми вне рамок имперских экзаменов, неутолимое стремление Кого выяснить правду… Должно быть, это боги ополчились против нее.

– В конце концов разведка с гаринафинов и воздушных кораблей обнаружила близ вершины горы Рапа выжженное поле, – продолжил Кого. – Я отправился туда, чтобы исследовать остатки, которые оказались весьма интригующими. Например, я нашел обломки того, что могло быть гигантскими зонтиками от солнца, вроде тех, которые используют продавцы сливового цвета, чтобы сымитировать зимний свет летом. Еще пример: имперские ботаники разыскали в пепле со сгоревшего поля ягоды дзоми, которые они определили как некий новый сорт, причем не дикорастущий, но явно выведенный искусственным путем, что наводит на мысль об опытном селекционере…

– Довольно, – прервала его Джиа. – Ты премьер-министр, а рассуждаешь, как какой-нибудь сказитель из чайного дома, считающий любую незначительную деталь доказательством великого заговора. Ты громоздишь домыслы на допущения, а догадки на намеки, и в результате получается невообразимая мешанина. Все это пустопорожняя болтовня. У тебя нет доказательств.

– Теории заговора имеют одно неприятное свойство, – промолвил Кого, встретившись с ней взглядом, – иногда они оказываются верными.

– Аудиенция окончена, – объявила Джиа. На миг ее устами снова заговорила императрица Дара. – Можешь идти.

– Я еще не рассказал вам свою историю – ту историю, которой я заполнил пустые места.

– Мне это порядком надоело, – отрезала Джиа. – Уходи!

«Я не могу этого вынести. Не могу».

– Некоторым историям нужен особый рассказчик, но этой требуется особая аудитория. Я никогда ничего у вас не требовал, мой дорогой старый друг. Но сейчас я прошу вас выслушать мою историю. Неужели вы не удовлетворите мою просьбу?

Джиа долго смотрела на него. Потом плечи у нее опустились, а спина согнулась. Признав поражение, она кивнула.

Кого Йелу отхлебнул из чашки. И, не отрывая взгляда от императрицы, начал говорить.

– Боги наделяют каждого из нас разными дарами, и долг смертных употребить их с наибольшей пользой. Мы описываем эти дарования как нашу природу.

Жила-была некогда женщина по имени Джиа Матиза. Родилась она в Фасе, полюбила в Кокру и вошла в возраст, когда границы между старыми государствами Тиро исчезли. Она была одаренной травницей, умевшей выводить новые сорта растений. Но вот только Джиа была не из тех, кто ползает на коленях, уткнувшись носом в землю. Ей требовалось парить высоко, выше любого воздушного змея, выше сокола-мингена, выше воздушного корабля – так, чтобы она могла обозревать все вокруг и возделывать великий сад, называемый Дара.

За время полных хаоса лет восстания против империи Ксана и последовавшей за ними войны Хризантемы и Одуванчика на душе ее остались незаживающие шрамы от убийств и страданий, нанесенные как Амбициями Знати, так и Отвагой Дикарей. А потому когда после образования новой империи Джиа стала императрицей, то решила превратить Дара в мирную страну, избавившись от тех мужчин и женщин, которые используют насилие ради достижения своих личных целей.

«Сто цветов заслуживают лучшей доли, – сказала она себе. – Мой долг – воплотить мечту в жизнь».

Но тут из-за Стены Бурь вдруг появился чужеземный флот, и на берегах Дара высадились захватчики-льуку, не знающие пощады и не следующие честным правилам ведения войны. И тогда Джиа, против ожиданий, пришлось извлечь из ножен Милость Королей и, как это ей ни претило, все-таки прибегнуть к крови и железу, ведь в противном случае ее прекрасный сад был бы разрушен ненасытной жадностью и безграничной жестокостью льуку.

Подобно многим другим дара, она пережила в ту пору боль и утраты. Ее муж погиб на войне, как и ее самый отважный полководец. Старший сын попал в плен, а дочь покинула Дара в погоне за весьма призрачной возможностью нанести удар в самое сердце врага. Джиа поставила на кон собственную жизнь и жизни близких, считая это своим долгом.

В итоге было достигнуто хрупкое равновесие, и Острова разделились. Одна часть стала вотчиной захватчиков, стремившихся ни много ни мало к истреблению всего коренного населения. Ради достижения этой цели льуку были готовы на все: они не собирались останавливаться ни перед какой жестокостью, не гнушались никаких зверств.

Джиа, со своей стороны, осталась во главе обугленных руин другой части империи, разрываемой на части противоречиями. Некоторые дара призывали к войне, к спасению тех своих соплеменников, кого убивали за морем. Казалось бы, разве можно отклонить их справедливые требования? Но Джиа знала также, что борьба с льуку означает неминуемую смерть покоренного населения. У войны своя собственная логика, и вовлеченные в нее народы все более уподобляются своему врагу. Этот путь ведет к опасному безумию, гибели миллионов людей и в конечном итоге – к террору тирании, оправданной жаждой завоевания.

Как спасти Неосвобожденный Дара, не превратив его в поле, усеянное костями? Как победить льуку, не окрасив море кровью? Как пожать урожай справедливой победы, не истребив семена сострадания, не отравив солью почву надежды, не растоптав нежные стебельки грез о лучшем Дара? Как одолеть врага, угрожающего истреблением всего народа Дара, при этом не погубив и не развратив душу самого Дара?

Джиа требовалось придумать план неприметный, как движение ледников госпожи Рапы, безжалостный, словно воля Гегемона, но при этом такой хитроумный, чтобы обнаружить его было бы так же сложно, как укус Шипа Крубена, клинка госпожи Миры. В этом заключался ее долг.

И тогда Джиа раздвоилась. Одна ее половина стала убежденной моделисткой, покровительницей открытий и изобретений; идеальным сувереном моралистов, воплощавшим достоинства через ритуалы; мудрой наставницей-поточницей, управлявшей по принципу «чем меньше вмешиваешься, тем лучше»; но превыше всего – законодательницей-воспламенисткой, реформировавшей законы и саму государственную систему так, чтобы поощрять рост хорошего, вовремя вскрывать гнойники и препятствовать разложению.

Тем временем вторая ее половина трудилась под покровом тьмы, строя хитроумные замыслы и придумывая сложные схемы, устраивая заговоры и сбивая окружающих со следа, обманывая и уклоняясь, совершая такие поступки, что моралисты в ужасе отшатнулись бы, сочтя их злодействами. Она вела долгую игру, истинные цели которой были сокрыты как от друзей, так и от врагов.

И как всегда, Джиа обратилась к искусству культивирования растений.

Она избавилась от консорта Рисаны, чтобы молодой император не смог бросить вызов ее власти регента. Она пошла на поклон к завоевателям, попросив мира и тем самым посеяв в их уме семя гордыни, веру в то, что она эгоистична и труслива, убедив врагов во мнении, что народ Дара слаб и боится войны. Со временем это семя разрослось до непоколебимой уверенности, неоспоримой догмы, стало краеугольным камнем Укьу-Тааса.

Пока свободный Дара под эгидой мирного регентства становился все сильнее, захватчики в завоеванных землях все глубже погрязали в последствиях своего неумелого и неразумного правления. Джиа отвечала тем, что посылала им все больше дани и распространяла слухи о скором прибытии подкрепления из-за Стены Бурь. Дань и слухи удобряли и орошали почву, способствуя росту среди льуку самых пагубных тенденций. Варвары стали зависимы от плодов кажущейся покорности Дара, не замечая своей собственной слабости.

Аппетит, если его неустанно поощрять, перерастает в зависимость, превращается в болезнь, которая ведет к самообману, саморазрушению, самоуничтожению. Именно на это и сделала ставку Джиа.

Льуку традиционно наслаждались галлюциногенным эффектом тольусы, которую мы называем ягодами дзоми. Искушенная травница, Джиа знала, как усилить естественное действие семян путем селекции. «Плавники дирана» организовали контрабандные поставки этого снадобья в Неосвобожденный Дара при помощи пиратов и нечистых на руку торговцев, которые были готовы продать родину ради барыша, не сознавая, что они являются лишь камушками на доске в великой партии императрицы в кюпу.

Со временем захватчики стали полностью зависеть от Джиа: дань была нужна им для поддержания тела, а новый сорт ягод дзоми – для поддержания духа; льуку все глубже проваливались в грезы, в которых казались себе несокрушимыми, возлюбленными детьми богов.

Джиа приходилось хранить свой план в тайне, не доверяясь никому. Танванаки была отнюдь не глупа, а в Дара хватало предателей, готовых продать пэкьу то, что она хотела купить: сведения, технологии, даже похищенных инженеров и механиков. Однако наряду с этим имелась и еще одна, более важная причина для соблюдения секретности: план Джиа предусматривал действия, которые народ не согласился бы предпринять, цена была столь высока, что народ не готов был ее платить.

Чтобы добиться нужного эффекта привыкания к ягодам дзоми, императрица ставила эксперименты на заключенных. Дабы обеспечить личный контроль за исполнением своего плана, Джиа приходилось избегать передачи власти законному наследнику трона. Стремясь подтолкнуть льуку к падению, она вынуждена была поощрить своего сына, марионеточного императора-пленника, борющегося за улучшение положения местного населения, к чрезмерному рвению в воплощении идеалов моралистов, даже если это означало напрямую подвергнуть опасности его жизнь. Джиа действовала без ведома и без согласия Тиму, используя его вслепую.

Ужаснее всего было то, что ради успеха своего предприятия ей требовалось не дать льуку смешаться с коренным населением Островов, не позволить им привиться на ветку народа Дара. Следовало воспрепятствовать построению эффективной государственной машины, способной неуклонно заставлять порабощенные туземные таланты, знания и умения служить льуку, возвышая Укьу-Тааса. Это означало, что Джиа необходимо постоянно подрывать позиции сторонников мирного сосуществования и усиливать непреклонных, обрекая население завоеванных островов на невыразимые страдания.

Джиа видела в этом свой долг. Зубы на доску.

И когда император Монадэту потеснил ее и начал кампанию по освобождению захваченных островов, Джиа пришлось заставить его армию отступить и отказаться от плодов принесенных жертв, во избежание жертв еще больших. Сие привело к смерти молодого императора, хотя Джиа ничего такого не хотела и все бы отдала, лишь бы этого не случилось, – жаль, что она не могла доверять никому, кроме себя самой.

Она нарушила все принципы морализма, все нормы этики. И прекрасно понимала, что, если правда о ее поступках откроется, ее наверняка остановят собственные министры и генералы, а в особенности Фиро, этот наивный ребенок, видевший в Милости Королей легендарный клинок, а не ужасное лезвие без рукояти, которое причиняет сражающемуся им столько же вреда, сколько и врагу.

Чтобы помешать кому-либо заподозрить ее истинные намерения, Джиа отвлекала наблюдателей, черня собственное имя. Она изображала из себя узурпатора, сделала фаворитом принца Гимото, которого вовсе даже не собиралась возвышать над истинным наследником, окружила себя красивыми юношами, давая повод думать, что не знает границ в удовлетворении собственных аппетитов, репрессировала генералов и принижала ветеранов, всячески усиливая впечатление, что ее цель заключается исключительно в умиротворении льуку.

Джиа выжидала, когда льуку не только сделаются полностью зависимыми от улучшенных ягод дзоми, но также станут жертвами самообмана. А уж когда плоды ее плана наконец созреют, придет время действовать без жалости. Подобно всем великим отравительницам, Джиа работала ловко и неприметно. Тольуса была наркотиком, доступным лишь льуку и перебежчикам высокого ранга, и не затрагивала простое население. А отравляющий эффект складывался из двух компонентов: потребления улучшенной тольусы и последующего воздержания.

Но императрица не была удовлетворена. Наделенная умением заглядывать за горизонт, она видела опасность в результате собственных действий.

Ее мечтой всегда было создать Дара, в котором совершенно не важно, кто сидит на троне. Даже самый лучший король рано или поздно умрет, только хорошая государственная система способна обеспечить счастье народа на длительный период, за пределами жизни одного смертного. Но план Джиа предусматривал применение тайных инструментов, не подвластных закону, содержание военной силы, не подконтрольной гражданской власти, концентрацию власти, не знающую ограничений легитимности, консенсуса, регулирующих и сдерживающих инструментов.

Чтобы разбить льуку, не развязывая при этом войны, ей следовало превратиться в тирана. Чтобы спасти людей, избавив Дара от разложения, ей приходилось разложиться самой. Этот парадокс создавал проблему, которая требовала разрешения.

Поступки основателей империи служат конституционными актами для следующих поколений и имеют силу прецедента. Джиа не могла допустить, чтобы ее пример проторил дорогу для новых тиранов: будущих Гегемонов, Гин Мадзоти, Фиро и даже – это особенно важно – для другой Джиа.

И тогда императрица стала параллельно реализовывать второй план: создавать, формировать, тренировать и усовершенствовать живую машину государства. Собрав способных советников и разбив их на соперничающие друг с другом команды, она воплотила идею воспламенистов, считавших, что людьми движут скорее стремление побеждать и нежелание проигрывать, чем высокие идеалы моралистов, направленные на достижение великой мечты, а не на удовлетворение насущных потребностей. Отступив в сторону и передав власть постепенно разраставшейся и очищавшей свои ряды бюрократии, Джиа подтвердила уверенность моделистов в том, что из отдельных элементов, каждый из которых предназначен для решения своей задачи, можно собрать огромную машину, направленную на достижение одной цели. А еще это отвечало архетипу поточников о гармоничном потоке, возникающем из первоначального хаоса.

Накрыв вуалью Трон Одуванчика, чтобы изолировать его от законного наследника, она также поместила пальцы многих на рукоять меча под названием Милость Королей. У народа всегда есть право восстать с оружием против тирана, но Джиа хотелось найти другой путь – такой, который в случае необходимости позволит саду отстранить сбившегося с пути садовника, не принеся в жертву жизни миллионов. Она готовила собственное падение, создавая прецедент мирного восстания, системного переворота, бескровного акта государственной измены.

Миг настал. Плантации ягод дзоми на горе Рапа были сожжены дотла. Тифан Хуто сам разодрал себе горло. Льуку погрузились в пучину жажды тольусы, и буквально за одну ночь несокрушимая империя, построенная на жестокости и обожествлении смерти, рухнула.

И почти в тот же миг семена, вброшенные Джиа в совесть госпожи Сото, дали всходы и расцвели. Сото обнародовала правду – по крайней мере, ту часть правды, которую Джиа хотела открыть, – о том, как императрица предавала и убивала.

Джиа добилась успеха, но при этом была внутренне опустошена. Мучительные годы реализации плана против неумолимого врага подтачивали ее сердце; вина за жестокие поступки в отношении безвинных жертв отягощала совесть. Она была рада, что саморегулирующаяся, самокорректирующаяся государственная машина, построить которую ей стоило стольких трудов, оказалась в итоге достаточно мощной, чтобы преодолеть власть суверена, и готова бросить вызов ей самой.

Подобно шелкопряду, довершившему последнюю петлю перед тем, как запечатать себя в кокон и отправиться в этом саване в кипящий котел, она убила самых преданных своих защитниц – женщин, которых любила, как родных дочерей, – и запустила революцию, направленную против ее власти. Императрица намеревалась унести тайну с собой в могилу. Она хотела стать последней одинокой жертвой, необходимой для запуска нового режима, – режима, при котором империя Дара не станет больше полагаться на мудрого правителя, но будет мудрой сама по себе.

Умело исполненный план не отличим от чуда, особенно если его творец способен проявлять по отношению к себе жестокость неменьшую, чем к своим врагам.

Кого Йелу умолк.

По лицу Джиа струились слезы.

Ее поняли, ее увидели. Хотя она старалась заковать свое сердце в лед и смириться с непониманием, однако стремление обрести родственную душу, почувствовать, как твое сердце бьется в такт с другим, не умирает никогда.

– Ты сплел чудесную историю, – заметила Джиа, утерев следы слез и предприняв последнюю отчаянную попытку дать бой. – Но это всего лишь история.

– Не могу в одиночку претендовать на лавры автора, – промолвил Кого. – Дзоми тоже разделяла мои подозрения. Мы слили воедино наши знания и латали дыры в конструкциях друг друга, пока не убедились, что рыба взвешена достаточно точно. Нет историй более чудесных, чем истории правдивые.

– Неординарные догадки требуют неопровержимых доказательств, – возразила Джиа: она скорее прохрипела, чем проговорила эти слова.

Взгляд Кого лучился сочувствием. Он увидел на ее лице все необходимые доказательства.

– Вы были одновременно режиссером и ведущей актрисой представления в Большом зале для приемов, – заключил премьер-министр. – То была кульминация обмана длиною в жизнь, затеянного ради блага народа Дара, ради воплощения мутагэ. То была грандиозная работа, достойная императрицы Дара. – Кого преклонил колени в мипа рари, после чего с трудом распрямил спину. Груз лет и бремя ответственности не щадят никого. – Но и в финале это было постановочное действо, – продолжил он более суровым тоном. – Бескровная революция – это ложь.

– Любой шаг государя и повелителей Дара – это спектакль, – парировала Джиа. – Такова природа политики. Но даже постановочное действо, если зрители в него верят, способно войти в анналы истории и стать моделью, способной сдерживать и вдохновлять грядущие поколения. Эти постановки не ложь, как ты выразился, но прочное основание для лучшей жизни народа Дара.

– Я решил покинуть пост премьер-министра и уже объявил о своей отставке, – сказал Кого Йелу.

– Почему? – спросила Джиа в крайнем изумлении.

– Потому что я знал, что дело против Гин Мадзоти было сфабриковано, но все равно поддержал вас; потому что подозревал, что это вы убили Рисану, однако не дал своим подозрениям хода; потому что смотрел сквозь пальцы на ваши интриги, пока не погиб Фиро. Я являлся вашим сообщником, даже если сам не знал об этом.

– Но Фиро покончил с собой! – Джиа сжала кулаки. – Я хотела остановить его, я пыталась. Но он оказался слишком упрямым, видел все только в черных и белых красках… – Она осеклась. Было слишком поздно для объяснений. – Я обманывала тебя исключительно потому, что надеялась…

– Я понимаю, – кивнул Кого Йелу. – Я знаю, что вы хотели избавить меня и других членов Тайного совета от необходимости платить цену за такую победу над льуку – за убийства, предательства, страдания народа под гнетом поощряемых вами непреклонных. Вы намеревались расплатиться за все сами, сыграть роль негодяйки, избавив нас от бремени ответственности. Но мы все вовлечены в это. Ни один из нас не остался незапятнанным.

– Ах, Кого, Кого! Когда-то ты прекрасно понимал необходимость обмана и исполнения ролей, знал цену представлений. Что же случилось с тобой?

– Я постарел и стал менее циничным, – ответил он. – Более справедливое будущее нельзя построить на фундаменте лжи.

– Хочешь знать правду? – Голос Джиа звучал надтреснуто. Она встала, уставив дрожащий палец на собеседника. – Как, по-твоему, поведут себя моя внучка и ее таны, убедившись в справедливости своих подозрений, что это я отравила их тела, дабы сломить волю и способность к борьбе? Что скажут жители Неосвобожденного Дара, узнав, что я отчасти в ответе за их страдания, ибо поощряла перегибы со стороны льуку? Ведь зверства, совершенные непреклонными, превзошли даже самые темные мои фантазии… О боги, боги! Как, по-твоему, отреагирует простой народ, узнав, что выдвинутые Сото обвинения – это лишь верхушка айсберга, что я совершала ради Дара куда более жуткие преступления?

И Джиа непроизвольно принялась скрести ладони, как бы в намерении стереть с них невидимое пятно.

– Вы сделали то, что сделали, ради того, чтобы уберечь миллионы подданных от худшей судьбы, – произнес Кого Йелу. – Ваши поступки рассудит не закон, а сердца людей и долгий опыт. Вы всегда говорили, что подчинитесь суду истории, – история начинается в настоящем.

– Ты возлагаешь слишком большие надежды на простых людей, – заметила Джиа. – Узнав правду, они перестанут верить Трону Одуванчика и Тайному совету. Они близоруки, эгоистичны и находятся во власти сиюминутных страстей…

– А вы слишком низкого мнения о них, – возразил Кого. – Вы хотите создать систему тесно связанных друг с другом государственных институтов, которые будут служить народу Дара долгое время после вашего ухода, но система – ничто, если она не воссоздается, акт за актом, поколение за поколением, свободным народом, делающим выбор на основе полного знания фактов. Вы думаете, что способны к прозрению, но при всей своей мудрости вы не можете заглянуть так далеко, как глаза множества наших детей и их детей; не в ваших силах предсказать будущее. Народу Дара следует дать право видеть самому и самостоятельно прокладывать курс, рассказывая собственную историю.

«Ну ладно, – подумала она. – Я сделала, что могла. По крайней мере, мне удалось утаить самый главный секрет».

– Что ж, пусть люди получат свою правду, но потом не обижаются, – произнесла Джиа с безмерной усталостью. Не будучи больше императрицей Дара, она не смогла-таки удержаться от вопроса из области политики. – А что насчет льуку? Как Фара намерена поступить с ними?

– Ах да, есть еще кое-что, – спохватился Кого. – Императрица Шидзона обсуждает условия сдачи льуку напрямую с пэкьу Дьаной. Прежде чем начать переговоры, льуку выдвинули одно требование: они хотят получить противоядие от жажды тольусы.

– Нет у них права выдвигать требования! – Кровь прилила к лицу Джиа. – К тому же они больше не получат никаких улучшенных ягод дзоми: я позаботилась о том, чтобы все растения были уничтожены.

Кого Йелу покачал головой:

– Они просят дать им противоядие, а не еще больше яда.

– Никакого противоядия не существует.

Кого ничего не сказал, лишь выразительно посмотрел ей в глаза, и она поняла, что упорствовать бесполезно.

«Но это невозможно. – В голове у Джиа бился безмолвный крик. – Даже „плавники дирана“ не знали правду. Как он мог узнать?»

– Жажда тольусы поразила худших из худших, – сказала она. – Танов из числа непреклонных, высокого ранга перебежчиков, соглашателей, веривших в необходимость истребления своего народа. Пусть они умирают.

– Жажда тольусы обрушилась также и на танов, поддержавших Кутанрово Агу скорее ради личных выгод, чем из рвения, на соглашателей, пытавшихся снискать милость льуку ради спасения своих соотечественников, а также на мальцов вроде Тодьу, вашего внука, слишком юных, чтобы понять, во что они ввязываются, – возразил Кого.

– Это все отговорки, – ледяным тоном процедила Джиа. – А как же их жертвы? Почему ты за них не просишь? Почему не говоришь о справедливости?

– Сдавшиеся льуку тоже станут народом Дара, – ответил Кого. – Противоядие – акт доброй воли, весомый прецедент.

– Идиот! Льуку никогда не станут народом Дара! – Это было именно то, чего она опасалась со стороны Фиро. – Умоляю, не ломай сделанного мною! Льуку нельзя умиротворить, невозможно урезонить. Позволив им и их потомкам жить среди нас как равным, вы получите целые поколения, пропитанные ненавистью и бесконечным стремлением к мести, одержимые неусыпной мечтой о возврате господства. Только заставив льуку полностью и окончательно подчиниться, только изгнав захватчиков за море…

– Вы рассуждаете как Кутанрово и Тенрьо, – заметил Кого.

Джиа показалось, что ее наотмашь ударили по лицу. Она лишилась дара речи: челюсть двигалась, но слова не шли.

– Как можно одним лишь росчерком пера упразднить целый народ? – спросил Кого. – Да, народ дара состоит из выдающихся личностей вроде Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи, Тиму и Тэры, героев, выложивших зубы на доску, пошедших на все ради счастья людей. Но он состоит также и из мерзких типов вроде Виры Пина и Ноды Ми, убийц и трусов, жирующих за счет своих жертв. То же самое и среди льуку. На каждую жестокую Кутанрово Агу найдется Офлуро, обучавший гаринафинов для защиты Трона Одуванчика, на каждого безжалостного Тенрьо Роатана есть Воку Фирна, не пощадивший себя, чтобы спасти нескольких туземных ученых. Фара ставит милосердие выше правосудия. Воля императрицы Шидзоны и ее нового Тайного совета гласит, что вы обязаны отдать льуку противоядие против жажды тольусы. Она хочет, чтобы ее племянник Тодьу стал последней жертвой этой страшной хвори, а не одной из множества первых.

Джиа зажмурила глаза. Перед ее мысленным взором маячило истерзанное болезнью тело Тодьу. Поскольку она никогда не видела внука, то естественным образом заменила его лицо лицом Тиму, когда тот был мальчишкой. Ее плоть и кровь, сын ее сына, был убит ее собственной рукой, а она отказалась даже повидаться с ним до того, как мальчик пересек Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Лицо Джиа исказилось. Не важно, как сильно старалась она отрешиться от человеческих чувств, она была всего лишь смертной женщиной.

– Мне пришлось взобраться достаточно высоко, чтобы увидеть картину целиком; расширить сердце, чтобы вместить судьбы миллионов; ожесточить душу, дабы сжимать острые грани Милости Королей, – проговорила Джиа, и из глаз у нее брызнули слезы. – Но, поднимаясь наверх, я замечала, что постепенно превращаюсь из одуванчика в корабельную сосну, из креветки – в крубена, из воробья – в сокола-мингена. Мне не под силу больше рассматривать жизни людей как отдельных личностей, будь то дара или льуку. Они стали строчками в гроссбухе, цифрами в оценке военной силы, безымянными камнями на доске кюпа, чей удел зависит от того, за кого они играют – за белых или за черных. Ах, Тиму, сын мой, как же я подвела тебя!

Кого Йелу сидел в сочувственном молчании. Его глаза тоже увлажнились.

Наконец, когда рыдания Джиа стихли, он заговорил снова:

– Имея в качестве оружия только растение, вы одержали над льуку сокрушительную победу, способную встать в один ряд с величайшими кампаниями Гин Мадзоти. Имея в качестве наставника только опыт, вы сконструировали способную к принятию коллективных решений саморегулирующуюся, самоуправляющуюся и самообучающуюся государственную машину, не уступающую любому изобретению Луана Цзиаджи. В этом мире, полном воистину страшных путей, вы нашли тропу, позволяющую претерпеть минимум страданий. Вы сберегли душу Дара среди ужасов всеобщей войны.

Но его слова не утешили Джиа.

– Я не могу спать, мой верный друг, – посетовала она. – Не могу смежить веки без того, чтобы не увидеть лица всех тех, кому причинила зло.

– Знаю, дорогая подруга, – ответил Кого. – Мы с вами оба стары и оба страдаем от мук совести. Для нас пришло время отойти в сторону и уступить дорогу молодому поколению.

Как бы мы ни старались, однако не способны заглянуть в будущее, ну, если только совсем чуть-чуть: таков уж удел смертных. Дети должны прокладывать свой собственный путь, независимый от тропы, по которой шли их предки, – это одновременно проклятие и благословение.

Сажающий желудь не доживет до той поры, когда можно будет укрыться в тени раскидистого дуба; человек, строящий город-корабль, не поведет его через неведомый шторм. Я прошу вас отложить в сторону Милость Королей и поверить, что Мудрость Народа будет в надежных руках народа Дара, защищать который вы почитали своим долгом. Живая машина государства наделена своим собственным умом и умением прозревать будущее.

Избавьтесь от гордыни, нашептывающей вам, что вы способны увидеть конец истории, разработать совершенную систему, довести замысел до идеального завершения. Примите смирение сомнений. Вы – всего лишь одна пара рук среди множества, одна пара глаз среди миллионов. Вы больше не императрица, но одна из народа Дара. Только тогда затеянная вами революция увенчается настоящим успехом. Лишь в этом случае вы сумеете собственным своим поступком воплотить в жизнь мутагэ.

Так говорил Кого Йелу.

Его очертания, как и всего в комнате, расплывались перед глазами Джиа, но она не делала попыток утереть слезы.

Длинные колонны фигур, как живые, проходили мимо нее. Ей снова захотелось закричать на них, но она поняла, что это вовсе не боги Дара.

Друзья, враги, возлюбленные, пересекшие Реку-по-которой-ничто-не-плавает: Куни и Рисана, Ото Крин, Гин Мадзоти, Тиму и Фиро, Ви и Шидо, Скелет-Хохотун, Надзу Тей, Тодьу, Тифан Хуто…

Джиа не бралась определить, прощение или ненависть выражают их лица, симпатию или вражду. Как бы она ни пыталась разглядеть детали, лица отказывались становиться более четкими. Все эти люди только кивали, предлагая ей увидеть в себе всего лишь смертную женщину, часть народа Дара.

Одна за другой фигуры таяли на пестром ковре Островов Дара, среди кишащей массы людей, в этой огромной живой машине, которая не нуждалась больше в ее руке, а быть может, и вообще никогда в ней не нуждалась.

– Только один вопрос, – сказала она. – Кого, как ты узнал, что у меня есть противоядие?

– Вы же травница, Джиа. Целительница. Вы никогда не стали бы изобретать яд, не создав к нему противоядия, ибо сие противоречит вашей природе.

Боги наделяют каждого из нас разными дарами, и долг смертных употребить их с наибольшей пользой.

Она кивнула и встала:

– Сообщи императрице Шидзоне, что я к ее услугам. Я подчиняюсь суду настоящего.

Глава 55

Капитуляция

Пан, первый месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь

По традиции первый указ каждого императора знаменовал начало нового правления и объявлял его название, которое призвано было задать тон политике государя. Но императрица Шидзона отказалась так поступить. Вместо этого первым ее официальным действием на посту главы государства стало издание книги.

За созданием множества книг-зеркал надзирали таинственный безымянный молодой механик и его наставница – мастер Рати Йера. Машины, подключенные к шелкокрапинным мельницам Императорской академии, работали день и ночь. Тысячи экземпляров новой книги были созданы и доставлены воздушными кораблями во все уголки островов Дара.

Произведение под незамысловатым названием «Признания» состояло из двух частей. Первую вырезала Джиа Матиза, подробно рассказав о своем занявшем десять с лишним лет замысле обойти официальные институты власти и законы имперской бюрократии, чтобы вести тайную войну против льуку. Вторую часть надиктовала Гозтан Рьото, а затем ее рассказ перевели на классический ано: то было подробное последовательное повествование о кровавых репрессиях, осуществленных против местного населения правителями Укьу-Тааса.

На широких проспектах Пана возчики наемных экипажей горячо спорили с пассажирами; в подвесных чайных домах Мюнинга посетители оживленно обсуждали книгу за закусками и травяными настоями; на просторной Храмовой площади Гинпена ораторы поочередно взбирались на импровизированные трибуны из ящиков с товаром, чтобы произнести пламенные речи – как за, так и против. Даже на шумных рынках прагматичной Тоадзы продавцы и покупатели не могли удержаться, чтобы не обменяться суждениями о политике, покуда вели ожесточенный торг о цене дневного улова…

Казалось, буквально у каждого в Дара есть свое мнение о бывшем регенте Джиа Матизе и о договоре, который предстояло в ближайшее время подписать с льуку.

Пока пэкьу Дьана и императрица Шидзона вели напряженные переговоры, обсуждая окончательные условия капитуляции льуку, в качестве предварительного шага было заключено перемирие, – это позволяло начать незамедлительно оказывать помощь и без того уже много претерпевшим жителям Руи и Дасу. Дара предстояло ввести свою армию в Укьу-Тааса, но с гарантией, что до ратификации мирного договора никто никому не причинит вреда.

Груз продовольствия и медикаментов прибыл как раз вовремя. Рассредоточиваясь по островам, команды лекарей и солдат обнаруживали несчастных, переживших последнюю страшную зиму (как льуку, так и туземцев), исхудавших почти до состояния скелетов. Не единичными были доклады о случаях людоедства.

У многих туземцев имелись жестокие травмы. Годы непосильной работы, пыток и стихийного насилия со стороны надсмотрщиков-льуку не прошли бесследно. Тысячи и тысячи людей были ослеплены, изувечены, кастрированы… Врачи занимались этими больными, но были бессильны исцелить глубокие невидимые раны, причиненные психике.

Специально обученные Джиа травники выдавали льуку и перебежчикам высокого ранга, страдающим от жажды тольусы, специальный напиток. Его основным ингредиентом являлась особая разновидность грибных спор – тот самый белый порошок, который уничтожил тольусу, которую льуку посеяли собственноручно.

«Как странно, что яд и противоядие растут вместе», – удивился Кого Йелу.

«Один из главных принципов науки о лекарственных растениях состоит в том, что таких пар очень много, – пояснила Джиа. Ей вспомнилась подобная лекция, которую она читала в юности Куни. – Ужасно ядовитая семишаговая змея, обитающая в Фасе, предпочитает тенистые заводи, где произрастает гриб „плачущий мальчик“, который выделяет антидот. Трава „огненная саламандра“, превосходная острая специя, лучше всего уживается с подснежниками, прекрасным средством от лихорадки. Природа пытается примирить смертельных врагов».

Напиток принес страдающим от болезни немедленное облегчение и отрезвление, но им предстояло всю оставшуюся жизнь мучиться от последствий тяжкого недуга. А еще им необходимо было постоянно остерегаться опасности вновь заболеть жаждой тольусы: даже употребление обычных ягод было чревато для них бедой. Как следствие, им навсегда была закрыта дорога к традиционным духовным практикам льуку.

Гаринафины тоже страдали вследствие изъятия из их рациона улучшенной тольусы, и лечение животных представляло особую сложность. К счастью, наездники и конюхи льуку, исцелившиеся от безумия, могли успокаивать громадных зверей, пока травники вливали целые котлы настоя в их пасти.

Прибывшие с Большого острова дара также обнаружили в Крифи неожиданное богатство. Один старик, служивший некогда у тана Воку Фирны, привел их к развалинам бывшей усадьбы хозяина. Следуя его указаниям, рабочие сделали глубокий раскоп на месте уборной и нашли там несколько запечатанных сундуков. В них оказались ритуальные сосуды, свитки рукописей, статуэтки богов, кружевные гобелены, церемониальное оружие – все это было взято из королевской коллекции древней Ксаны и храма Пэа-Киджи. После разорения, учиненного шайками карателей Кутанрово, эти реликвии были практически единственными остатками литературного и культурного наследия островов Руи и Дасу, воплощением их духа. Когда в свое время имевшие меньшую ценность предметы искусства были найдены у Воку Фирны, что и привело к его падению, мужественный тан даже под пытками и угрозой смерти не выдал существования более тщательно спрятанного тайника. При виде подобной находки рабочие и собравшиеся местные жители попадали на колени, плача от горя и от радости.

Стирание истории народа – важнейший шаг в уничтожении этого народа, тогда как сохранение и восстановление истории – первый шаг на долгом пути к его возрождению.

Когда коренных жителей Руи и Дасу наконец-то освободили, они поначалу возликовали, но вскоре были потрясены, увидев, что сложившие оружие ненавистные льуку не понесли никакой кары. Врачи с центральных островов лечили сдавшихся варваров наравне с дара, да и еда тоже распределялась поровну. Фактически льуку были отселены от туземцев и помещены под защиту солдат. В ответ на все расспросы командиры отрядов, присланных для оказания помощи, сообщали, что получили свыше приказ обеспечить льуку лечение, пропитание и охрану от возмездия со стороны местных жителей.

Мужчины и женщины падали на колени, оплакивая погибших и пропавших без вести. Они отказывались понять, почему Трон Одуванчика бросил их на столь долгий срок, а теперь, наконец-то освободив, не желает наказать захватчиков по заслугам.

Чиновники из отрядов помощи старались объяснить недоумевающим селянам смысл высокой политики императрицы Джиа и императрицы Шидзоны, сначала оставивших их на растерзание льуку, а теперь не позволявших порвать варваров на части. Хотя умом крестьяне и понимали, что подобная политика сводит к минимуму число новых жертв и страданий, однако им от этого было не легче.

Некоторые из сопровождавших отряды помощи ученых решили расспросить выживших и записать их воспоминания. Эти рассказы, первый набросок истории, стали распространяться по центральным островам, в полном объеме раскрывая все те ужасы, каким подвергся народ Неосвобожденного Дара за время оккупации.

Возмущенные толпы заполонили улицы всех больших и маленьких городов Дара: ветеранские сообщества, гильдии мастеровых, рабочие лиги, ученые, торговцы, грузчики, служанки, музыканты из домов индиго…

Все они требовали, чтобы их голоса были услышаны.

Некоторые призывали казнить Джиа самым изуверским способом, другие – немедленно освободить ее и провозгласить национальной героиней. Противоборствующие демонстранты схлестывались друг с другом на улицах, и подчас приходилось вызывать войска, чтобы восстановить порядок.

Кое-кто сочинял опусы, побуждающие императорскую армию перебить всех сдавшихся льуку и перебежчиков, раз и навсегда избавив освобожденные острова от влияния захватчиков. Другие же, напротив, напирали на то, что следует придерживаться принципов морализма, а потому путеводной звездой для достижения грядущего мира должно стать снисхождение.

Петиции Коллегии адвокатов ворохами ложились на стол императрицы Шидзоны, очертания бумажных кип напоминали миниатюрную модель Островов.

Всего лишь несколько дней спустя после погребения на Императорском кладбище близ Пана куклы Тиму и тела Фиро Зал просвещенных умов вновь оделся в белое.

На сей раз место на погребальном помосте заняло обгоревшее тело мальчика. По настоянию Дьаны труп облачили, как это было принято у льуку: завернули в кожу годовалого теленка таким образом, чтобы только голова была открыта взору Кудьуфин, и положили рядом копию излюбленного оружия Тодьу – миниатюрную боевую палицу из рога гаринафина.

Фара и Дьана вместе стояли у помоста на коленях. Фара зажгла связку ароматических палочек и возносила молитвы, Дьана же протянула дрожащие пальцы, чтобы раскрасить глиной обгоревшее лицо брата. Обе они двигались неуклюже, осознавая присутствие друг друга, но отказываясь его признавать.

Переговоры развивались не слишком успешно, и даже в этот скорбный миг, когда тетя и племянница должны были выступать в качестве членов одной семьи, а не вождей противоборствующих народов, напряжение ощущалось довольно остро.

– Ты не передумала? – спросила Фара.

Дьана решительно помотала головой.

Перед ее мысленным взором вновь предстала картина последних мгновений жизни брата.

– Воин-льуку никогда не сдается! – выкрикнул Тодьу.

Он стоял на крыше гостевого дворца. Вокруг него вился густой дым и летали горящие угли, смешиваясь с разносимыми ветром снежинками.

Чиновники и солдаты Дара бессильно метались по двору. Не один раз предпринимались попытки спасти мальчишку при помощи приставленных к крыше лестниц или подогнанных туда возов с сеном. Но Тодьу бил по лестницам палицей и кидался горящими деревяшками, вынуждая спасателей отступить. Над головой у мальчика кружил воздушный корабль, с которого спустили длинный веревочный трап, но Тодьу перебежал на ту часть крыши, где пожар был сильнее, как будто пламя обещало ему защиту, а не смерть.

– Дьу-тика! – крикнула Дьана. – Не делай этого!

– Предательница! – бросил он Дьане и плюнул в ее сторону. Глаза у Тодьу горели ненавистью. – Трусиха! Единственное, о чем я жалею, – это что ты спаслась из огня! Матери следовало утопить тебя, когда ты родилась!

Эти слова больно ранили сердце девочки. Ведь это говорил ее родной брат, единственный на свете, кто делил с нею воспоминания и должен был быть самым близким для нее человеком.

В ночи появилось второе воздушное судно, летевшее медленно. В его гондолу была залита ледяная вода из центральных цистерн Пана. Воздушный корабль двигался прямо на мальчика на крыше с намерением облить его самого и горящую кровлю, готовую вот-вот обрушиться.

– Я Тодьу Роатан! – выкрикнул Тодьу из густой завесы дыма голосом хриплым и диким. – Сын Вадьу Роатан, дочери Тенрьо Роатана, пэкьу Укьу-Тааса! И я не посрамлю великих предков! Я очищу свою грязную кровь огнем! Я умру как льуку, а не как дара-рааки!

Он нырнул в море пламени и исчез.

– Мой брат должен быть похоронен по обычаю льуку, – сказала Дьана, подавив рыдание. – Его тело следует оставить на открытом месте в глуши, дабы оно стало пищей для клыков и когтей, зубов и клювов. Пэдиато савага – единственный способ позволить его духу обрести покой.

– Не согласишься ли ты на компромисс? – осведомилась Фара. – В конечном итоге Тодьу ведь настолько же дитя Дара, насколько и Укьу-Тааса. Что, если его тело будет помещено на открытом поле в огражденном пространстве и накрыто сетью на три дня, прежде чем…

– Нет! – отрезала Дьана и помолчала немного, чтобы вернуть голосу спокойствие. – Тодьу не может быть похоронен в императорской усыпальнице. Мой брат ненавидел все, что связано с… Дара. Я не могу предать его после смерти.

Слезы брызнули у нее из глаз, а плечи поникли под новой волной горя.

Фара вздохнула. Вести с Дьаной переговоры было необычайно сложно. Внимательная, серьезная, с абсолютно непроницаемым, скрывающим любые эмоции лицом, она сражалась за каждый пункт, каждый абзац, каждую логограмму в твердом намерении выторговать для льуку все возможные уступки. Вопреки любви к культуре Дара и прекрасному знакомству с ней – без сомнений, то был результат уроков Тиму – она подчас вела себя так, будто ее совершенно ничего не связывает с народом отца.

Иногда императрица забывала, что Дьана еще ребенок и доводится ей племянницей.

Сейчас она подавила порыв обнять плачущую девочку. Интересы и опыт обеих были столь различны, что их разделяла зияющая пропасть, перекинуть мост через которую оказалось совсем не просто.

– Похороны в значительной степени послужат сближению между льуку и местными. – Фара предприняла еще одну попытку осторожно уговорить Дьану. – Погребальные обряды гораздо важнее для живых, чем для мертвых. Если представить Тодьу членом императорской семьи, это станет важным символом как для льуку, так и для народа Дара.

– Он не символ, – процедила Дьана сквозь зубы. Перед глазами у нее стояло, отказываясь уходить, лицо Тодьу, перекошенное злобой и отчаянием. Сколько бы ни убеждала она себя, что капитуляция – единственный оставшийся для льуку выход, отогнать страшное видение, проигнорировать обвинения брата никак не удавалось: «Предательница! Трусиха!» Вина жгла ей горло подобно желчи. – Он мой брат и вовсе не член вашей семьи.

Фара нахмурилась:

– Думай, что говоришь.

Она задышала глубже, чтобы успокоиться. Нужно попробовать урезонить юную пэкьу.

– Переговоры и без того уже тянутся слишком долго, и ты должна видеть, что общественное мнение поворачивается против нас обеих. Двор Одуванчика находится под страшным давлением народа, требующего встать на позиции возмездия по отношению к льуку. Тем временем на Дасу и Руи уцелевшие таны из числа непреклонных, поняв, что непосредственная угроза гибели от жажды тольусы миновала, снова раздувают пламя превосходства льуку. Не далее как сегодня протестующие в Гинпене почти сорвали отправление воздушного флота, требуя перестать лечить льуку. А только что я получила известие, что группа танов льуку на Дасу перебила охрану и сбежала в джунгли, призывая к общему восстанию.

– Можно ли винить их в этом? – Дьана с вызовом посмотрела на тетю. – Джиа превратила священную тольусу в инструмент уничтожения нашего народа. Способна ли ты представить, сколько льуку умерли самым позорным образом: не на поле боя, но сражаясь друг против друга в мороке страшного недуга?

Она отвела глаза, и взгляд ее опять коснулся обгоревшего лица Тодьу. Девочка вздрогнула и снова неприязненно посмотрела на Фару:

– Представляешь ли ты, какую боль мы вытерпели, глядя, как гордые воины превращаются в ходячих мертвецов и жалобно скулят, умоляя выдать им еще отравленных ягод? Представляешь ли ты…

– Довольно! – отрезала Фара. – Они сами виноваты. – Голос ее звучал резко и язвительно.

Императрица постаралась унять дрожь. Она была снисходительна к Дьане, но любому терпению есть предел: разыгрывая жертву, юная пэкьу довела ее до крайней точки.

Раз за разом Фара напоминала себе, что Дьана росла в окружении непреклонных льуку, которые постоянно внушали ей искаженные представления об истории и реальности. Даже если она знала о зверствах льуку по отношению к туземцам, то эти события казались девочке далекими и абстрактными. Зато жажда тольусы ударила по тем, кто был ей близок: по верным матери танам и уважаемым шаманам, по ее брату. Какие ужасы довелось пережить Дьане, когда почва в Укьу-Тааса начала уходить из-под ног? Осознание того, что она льуку только наполовину, естественным образом толкает девочку к излишнему рвению в отстаивании их интересов. Как иначе ей, всего лишь ребенку, обеспечить поддержку танов матери, пока она ведет торг о будущем своего народа?

И еще… Фара не могла не замечать тени Тиму в непоколебимой уверенности Дьаны в своей правоте, в упрямой защите льуку. Дьана была воистину дочерью ее брата, и сердце разрывалось при виде того, как она попадает в ту же ловушку, что и Тиму.

Что ж, если договориться по-хорошему не получилось, нужно попробовать другой подход.

– Вообще-то, ты тоже виновата, – добавила Фара голосом холодным как лед.

Ушам своим не веря, Дьана несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот.

– Что? – выдавила она наконец. – И в чем же, интересно?

– Ты виновата в том, что ведешь себя как глупый ребенок, ослепленный горем, а не как вождь своего народа и принцесса Дара.

– Никакая я не принцесса…

– А вот представь себе – принцесса! Не забывай, чья кровь течет в твоих жилах! Принадлежность одновременно к Тенрьо Роатану и Дому Одуванчика может ощущаться как проклятие. Поверь мне, я прекрасно это знаю. Но так предначертали для тебя боги. Ты уже не маленькая и должна понимать, что такое ответственность, долг, груз истории. Нравится это тебе или нет, но ты и Тодьу – оба символы, и тебе придется выбирать, как использовать сие: во зло или во благо.

– Прекрасно! Я предпочитаю выступить против тебя, как и мой брат…

– В таком случае ты выбираешь Отвагу Дикарей, – сказала Фара. – И обрекаешь остальных льуку на страшную судьбу. Если перемирие будет нарушено, их всех ждет только смерть.

– Ты такая же плохая, как эта ведьма Джиа! – вскричала девочка. – Ты злая!

Фара с силой отвесила ей пощечину, и резкое эхо удара заметалось по траурному залу. Оцепенев на миг, Дьана, словно раненый зверь, прыгнула на императрицу Дара рыча, кусаясь и царапаясь. Полностью перейдя на язык льуку, она осыпала тетю самыми отборными проклятиями, какие только знала.

Стоявшие у входа дворцовые стражники кинулись было внутрь зала, но Фара крикнула, чтобы они не вмешивались. Потребовалось некоторое время, чтобы усмирить племянницу: она завела ей руки за спину и коленями прижала к полу брыкающиеся ноги девочки.

Фара тяжело дышала. Ее траурное белое платье было разодрано, а волосы пришли в беспорядок.

Дьана с презрением посмотрела на тетю, а потом плюнула в нее.

Фара не снизошла до того, чтобы утираться.

– Ты расписываешь мне, как страдали таны льуку от жажды тольусы. Однако при этом ни словом не обмолвилась о горах трупов близ Крифи, о жертвах голода, непосильной работы, жестокой резни. Как насчет безутешных родителей, которые бросались в море, узнав, что они ели плоть своих детей? Что до судорожных рыданий внуков, копающих могилы для дедушек и бабушек, чтобы их и самих затем заживо погребли вместе со стариками? Ты никак забыла про изнасилования, пытки, увечья, убийства, совершавшиеся с благословения Кутанрово, твоей матери Танванаки, твоего деда Тенрьо Роатана?

Жгучая злоба в глазах Дьаны померкла, сменившись все углубляющимся страданием.

– Не так многие мучились бы от голода, продолжи вы посылать провизию вместо яда. Я обвиняю Джиа…

– Не смей! – прошипела Фара. – У тебя нет такого права! Ты очень умная девочка, Дьана, но постарайся не использовать свой разум для того, чтобы избежать ответственности, чтобы выработать ложные моральные устои, чтобы найти приют в беспринципности. Цепляться за ложь, повествуя о страданиях несчастных льуку, – это недостойный тебя трусливый поступок! Императрица Джиа поощряла худшие тенденции, уже существовавшие среди танов и воинов твоей матери, дабы ускорить падение обреченной империи. Она умножила страдания народа Неосвобожденного Дара с целью избежать гибели миллионов в масштабной всеобщей войне. Но целью Кутанрово, в отличие от Джиа, было порабощение, подчинение, полное искоренение дара. Она желала очистить землю от любых следов уже обитавшего на ней народа. Если ты делаешь вид, что не замечаешь разницы между этими двумя женщинами, тогда ты – позорное пятно на репутации своего народа и не достойна своего отца.

Напряжение постепенно ушло из членов Дьаны, она перестала брыкаться и расплакалась. Фара отпустила ее, и девочка безвольно повалилась на пол.

Мгновение спустя Фара заключила ее в крепкие объятия.

– Мой отец, – рыдала Дьана. – О, бедный мой папочка. Он думал, что существует другой путь.

– Твой отец был по натуре мягким человеком и пытался оправдать свое стремление к невозможному. Он старался сделать жизнь порабощенного населения Дара более сносной посредством еще более смиренного подчинения. Но веришь ли ты, что если бы партия сторонников мирного сосуществования взяла верх, то коренное население Неосвобожденного Дара стало бы на самом деле жить свободно? Нет, милая. Превосходство льуку – основополагающий принцип Укьу-Тааса, а менее суровое и жестокое рабство все равно остается рабством.

Дьана хотела возразить, но не могла. В душе она понимала, что тетя права.

– Тиму не мог принять того, что зло нельзя умиротворить. Когда он осознал, какую роль сыграл, помогая и содействуя злу, то было уже слишком поздно, – заключила Фара.

– Моя мать была хорошим человеком, – рыдая, проговорила Дьана. – Она стремилась сохранить завоевания моего деда, дать своему народу лучшую жизнь.

– Величайшее зло часто прикрывается стремлением к благу, – заметила ее собеседница.

– Что же тогда ты скажешь про… мою бабушку?

Фара помедлила.

– Не знаю, имею ли я право судить ее. Сплошь и рядом власти предержащие жертвуют жизнями простых людей ради своих близких. А вот императрица Джиа, напротив, пожертвовала всеми, кто был ей дорог, не пощадив также и себя саму, чтобы жизнь простых людей стала лучше. В своем маниакальном стремлении освободить жителей Руи и Дасу и создать империю, где царит долговременный мир, она совершала ужасные поступки.

– Я не могу простить ее.

– Понять – не то же самое, что простить, – сказала Фара. – Я понимаю, почему пэкьу Тенрьо и Танванаки поступали так, как они поступали, но это не означает, что я готова простить их. Твои дед и мать грезили о лучшей доле для своего народа, однако пытались достичь цели, убивая и порабощая других, и это нельзя одобрить. Тем не менее ты все еще можешь реализовать их мечту, пойдя другим путем.

Дьана вырвалась из объятий императрицы и села. Вид у нее был смущенный. Похоже, тетя и племянница, сами того не желая, вновь возобновили переговоры, которые вели накануне.

– Льуку обязаны стать частью народа Дара, – промолвила Фара. Это был главный камень преткновения. Дьана и ее таны, боясь лишиться права льуку на самоопределение, настаивали на определенной автономии для сдающихся, предпочтительно в виде обособленной территории. Но идея создания государства в государстве была неприемлемой для Тайного совета.

– Если льуку преобразуются в часть народа Дара, то они просто-напросто перестанут существовать, – заявила Дьана.

– Выслушай меня, – попросила Фара. – Пути степняков не совпадают с путями островитян. Ты сама видишь, сколь пагубными оказались последствия попыток навязать этой земле способ жизни, не совместимый с ее условиями: разорение ферм ради пастбищ, гибель почвы и растительности под копытами стад, разрушение и голод. Укьу-Тааса не может существовать.

– Ты хочешь, чтобы льуку жили как туземцы. Но это невозможно, – не сдавалась Дьана. – Наша культура, сама наша природа…

– Ты напрасно считаешь человеческую природу неизменной величиной, – возразила Фара. – Как смогут льуку стать частью народа Дара, если будут настойчиво держаться особняком? Если ты стремишься к лучшей жизни для них в следующих поколениях, если не хочешь, чтобы порочный круг возмездия и расплаты сохранился на века, если намерена остановить насилие, совершаемое ради чистоты крови и языка, то льуку должны измениться.

– Ты требуешь от народа моей матери покориться, перестать быть самим собой, – проворчала Дьана.

– Нет, – покачала головой Фара. – Я прошу, чтобы льуку набрались мужества и стали в большей степени льуку, чем прежде.

Девочка непонимающе посмотрела на нее.

– Знаю, тебе не дают покоя последние слова брата, который обвинил тебя в предательстве, – продолжила Фара. – Однако, устраивая той ночью пожар, Тодьу не просто пытался покончить с собой, но хотел убить всех вас. Он предпочел бы увидеть всех дорогих ему людей мертвыми, нежели начинающими новую жизнь в Дара. Предпочел бы обречь на гибель Укьу-Тааса, вместо того чтобы дать его обитателям надежду. Вот это и есть настоящее предательство народа льуку.

Дьана сникла. Фара озвучила терзающее ее сердце сомнение, – сомнение, против которого девочке не хватало сил выступить.

– Как может такой культ смерти быть духом льуку, путем в будущее? – спросила Фара. – Степные народы – настоящие мастера выживания. Мне известны легенды про Афир и Кикисаво, не уступивших даже богам в своем стремлении изучить новый способ существования. Пэкьу Тенрьо некогда вопреки всему поднял льуку на восстание против агонов и сумел объединить рассеянные племена в одну могучую, монолитную силу. Танванаки освоила наш язык, научилась почитать наших богов, взлетать на спине гаринафина с раскачивающейся палубы города-корабля. Мой суженый сумел стать механиком, не уступающим талантом никому на Островах. Льуку никогда не боялись перемен, голоса надежды, новых повествовательных танцев.

У Дьаны отчаянно заколотилось сердце. В словах тети была правда: Гозтан говорила ей то же самое, но в других выражениях.

– Но как же требования чести… заветы моего деда…

– Честь, гордость, заветы предков – все это не есть неизменные законы природы, которым мы вынуждены подчиняться. История похожа на бечеву воздушного змея: она привязывает нас к земле, но она же и позволяет нам летать. Хочешь попробовать сделать так, чтобы народ твоей матери воспарил к счастью? Или ты намерена подтолкнуть сородичей к губительному прыжку в забвение?

– Но как… как можешь ты быть настолько уверена, что твое видение будущего верно?

– Я в этом вовсе не уверена, – ответила Фара. – Многие в Дара выступают за проведение жесткой политики в отношении льуку, призывают поступить с ними так, как они поступали с нами. Эти люди утверждают, что льуку никогда не станут частью народа Дара. Способна ли я предсказать будущее и заявить, что они ошибаются? Разумеется, нет. Но я не стану уподобляться Джиа: мы не можем позволить себе превратиться в чудовище, которое так стремились победить, пусть даже мне и не под силу увидеть далекий берег.

– Так, значит, твое сердце тоже… полно сомнений?

Фара кивнула. И изрекла:

– Где заканчиваются сомнения, там начинается зло.

Дьана призадумалась. Отказаться от создания обособленного анклава для льуку… оставить мечту о крошечной версии Укьу-Тааса, где степной народ сможет жить сам по себе, сохраняя чистоту крови… Стала бы ее мать рассматривать такую возможность? Смирился бы с этим ее дед? Как найти правильное решение?

– Я должна… поговорить со своими танами, – произнесла Дьана. – Но тем временем отправлю тана Гозтан усмирить восставших на Дасу льуку.

Фара кивнула, и обе они продолжили бдение у тела Тодьу. Напряжение между тетей и племянницей вроде бы немного рассеялось, как в воздухе после грозы.

На следующий день официальные переговоры возобновились.

– Давайте начнем с погребения Тодьу, – предложила императрица.

Дьана упрямо мотнула головой. У Фары упало сердце.

– Мой брат сделал свой выбор, – заявила девочка. – И мы не вправе оспаривать его решение, лгать его костям. Но пусть у мертвых нет выбора, живые должны продолжать жить.

Надежда снова затеплилась в душе Фары.

– Я не отрицаю важности символизма, – сказала Дьана. – Я стану принцессой Дара, если тебе угодно будет даровать мне этот титул. Я дочь Дома Одуванчика, дитя этих Островов. Мечта моего отца имеет такой же вес, как и мечта моей матери.

– Я немедленно составлю декларацию…

– Есть одно условие, – прервала тетю Дьана. – У меня останется также титул пэкьу Укьу-Тааса.

– Что? – переспросила ошарашенная Фара. – Но ведь Укьу-Тааса больше нет…

– Льуку опасаются, что их расселят малыми группами по разным краям Дара, где они окажутся брошены на милость туземцев, что их дети забудут о существовании страны предков, забудут свой язык и обычаи, богов и традиции. Они боятся быть стертыми с лица земли.

Дьана выждала. Полная ассимиляция льуку действительно была одной из любимых идей Тайного совета.

– Поэтому разреши Укьу-Тааса остаться автономной провинцией со мной в качестве пэкьу. У меня не будет армии, но в остальном следует наделить меня полномочиями наравне с вашими губернаторами. Дай мне шанс сделать то, чего не сумел сделать мой отец. Позволь мне найти способ убедить льуку жить с дара как с добрыми соседями, оставаясь при этом самими собой, объединенными в свою общину…

Не успела Дьана договорить, как Фара уже замотала головой:

– Нет, об этом и речи быть не может! Льуку обязаны стать частью народа Дара. Позволить им жить обособленно означает открыть дорогу конфликтам, ненависти и взаимным подозрениям, что со временем неизбежно приведет к краху. Наша нация не может быть разделена на два народа.

– Откуда вдруг такая уверенность? Или ты богиня, способная видеть сквозь годы, десятилетия, века? С чего ты взяла, что права, а я нет?

Фара не знала, что на это возразить.

– Тебе так же не удастся заставить людей под угрозой меча называть себя именем своего врага, как ты не смогла заставить моего брата называться отпрыском Дома Одуванчика, – проговорила Дьана. – Но сердце живого существа растет и учится, и со временем немыслимое становится реальным. Свирепая буря не оставит ни единого следа на каменных плитах этого дворца, однако на Островах есть множество долин, которые проточили за века сбегающие с гор потоки. Отец рассказывал мне, что было время, когда купцы с Волчьей Лапы отказывались торговать с купцами из Ксаны, когда обитатели Хаана приходили в бешенство при одной лишь мысли о том, что они принадлежат к той же нации, что и жители Кокру. Как знать, быть может, потомки тех, кто живет сейчас на Дасу и Руи – и туземцы, и льуку, – однажды назовут себя народом Дара, как вырезая логограммы из воска, так и нанося рисунок на панцири черепах? Если ты веришь в жизнь в свободном Дара, то не принуждай льуку стать дара, но дай им право выбирать.

Фара закрыла глаза. Мечта Дьаны была красивой, но…

– С чего ты решила, что сумеешь воплотить мечту, если этого не смогли достичь твои родители?

– Я связана их историей, однако вовсе не обязана идти по их тропе. Я родилась на этой земле, но в моих жилах течет кровь двух народов. Я дитя Укьу-Тааса в Дара, представительница первого поколения, которое вольно выбирать. Я не боюсь позволить своему сердцу объять оба этих мира.

– Но путь, который ты предпочитаешь, полон препятствий и ловушек, ужасов и страхов, а быть может, даже железа и крови. Ты уверена, что сделала правильный выбор?

– Разумеется, нет, я полна… сомнений. Просто идти этой тропой намного интереснее.

Фара улыбнулась. Она встала, прямая и царственная; ярко-красная императорская мантия струилась вокруг нее подобно водопаду огня, по которому устремлялись вверх, к неопределенному будущему, золотые крубены и дираны.

– Время пришло, – изрекла императрица Шидзона.

Дьана встала перед сувереном вновь объединенных островов Дара и скрестила в запястьях поднятые руки, приветствуя государыню на манер льуку. А потом опустилась на одно колено и положила обе ладони на другое. Она подняла взгляд на императрицу, впервые заметила сходство между тетей и отцом, и сердце у нее снова вздрогнуло.

«Мое сердце принимает эту женщину».

Сместившись в полную позу мипа рари, Дьана склонилась в джири, скрестив на груди руки и потупив взгляд. Движения давались ей с трудом. Совсем еще маленькой девочкой она отрабатывала этот жест с Тиму, но сегодня впервые совершала его на людях.

– Ренга, – прошептала она. – Я, Дьана Роатан, дочь Вадьу Роатан, дочери Тенрьо Роатана, служащая льуку как пэкьу Укьу-Тааса, покоряюсь тебе.

Императрица Шидзона возложила руку ей на голову, и девочка ощутила тепло ладони, твердой и спокойной, – то была длань правительницы, видящей путь через бушующий шторм.

– Встань, Дьана Роатан Гару, – провозгласила Шидзона. – Отныне ты будешь известна как принцесса Дьана, новейший из цветов Дома Одуванчика.

Дрожь пробежала по телу девочки. Она сделала глубокий вдох и не сдвинулась с места. Не убирая ладони с ее головы, императрица Шидзона продолжила:

– А также как дочь Тиму и Вадьу, потомок Куни Гару и Тенрьо Роатана. Служи своему народу как пэкьу-губернатор провинции Укьу-Тааса. Твой народ станет моим народом, а мой дом – твоим домом. Добро пожаловать домой, Заза-тика!

Прежде чем приложить к свитку печать Дара, условия капитуляции, обговоренные между императрицей Шидзоной и пэкьу Дьаной, предстояло обсудить на официальном собрании двора. Дебаты продолжались целых три дня.

Министры, генералы, знать, губернаторы – словом, повелители Дара в полном составе заслушали документ. С островов Дасу и Руи воздушными кораблями доставили жертв, чтобы они могли рассказать о страданиях, которые претерпели под властью льуку; «предусмотрительные», вернувшиеся из инспекционных поездок, сделали объективные доклады о состоянии Укьу-Тааса и отношениях между местными и племенами льуку; армейские офицеры отрапортовали о зарождающихся восстаниях и о том, что остатки непреклонных занялись разбоем и пиратством; сдавшиеся таны льуку поведали об ужасах жажды тольусы. Ну а многие, очень многие ученые, философы, чиновники и юристы представили планы, касающиеся выхода из различных аспектов кризиса.

После долгих жарких обсуждений на открытом заседании и перешептываний в кулуарах основные положения договора были одобрены, хотя и с многочисленными поправками.

Провинцию Укьу-Тааса, состоящую из островов Руи и Дасу, предстояло разделить на множество округов, каждый из которых будет управляться магистратом, назначенным пэкьу Дьаной по согласованию с Тайным советом. В каждом округе для поддержания мира и порядка расквартировывался гарнизон имперской армии, командиры и военные наблюдатели подчинялись непосредственно Пану, куда и направляли свои доклады. Гражданскому населению Укьу-Тааса категорически запрещалось иметь любое оружие, как металлические клинки, так и костяные палицы.

Сдавшимся племенам выделялась во владения земля на обоих островах: как правило, то были территории деревень, обезлюдевших после карательных экспедиций льуку. Поселения должны были быть достаточно большими, дабы поддерживать дух общинности, но не настолько крупными, чтобы возникало ощущение самодостаточности. В большинстве округов население по преимуществу составляли местные уроженцы, но в некоторых, сосредоточенных вокруг Крифи, который предстояло отстроить на средства, выделенные Имперским казначейством, должны были селиться в основном льуку. Однако исключительно принадлежащих льуку округов не было: их деревням предписывалось располагаться рядом с деревнями коренных жителей.

Предложение передать земли загубленных жертв сдавшимся захватчикам вызвало ожесточенные споры, и сообщества ветеранов вместе с преобладающей частью Коллегии адвокатов энергично выступали против. Они считали это предательством памяти погибших.

Императрица Шидзона возражала: льуку и их потомкам необходимо где-то селиться, а предложенное решение меньше всего обременит нынешнее население островов. Но оппозиция отказывалась внимать этим аргументам. Несколько адвокатов поклялись вывести народ Дара на улицы и устроить волну протестов, если императрица не одумается.

В конечном итоге решающим стал голос Дзоми Кидосу, оба родителя которой пали от рук льуку. Секретарь предусмотрительности заявила, что не требует возвращения земли, принадлежавшей на Дасу ее предкам, но передает ее для поселения какой-нибудь из семей льуку.

– Это не акт забвения, поскольку я не имею ни права, ни желания забывать совершенные захватчиками зверства, – пояснила она. – Но мертвецам земля не нужна – она нужна живым. Пусть те, кто станут жить на земле, где я родилась, заново вдохнут в нее любовь и надежду.

В результате спорный пункт был все-таки одобрен, хотя и с условием, что переселенные льуку обязаны восстановить в опустевших деревнях порушенные захоронения и заботиться о могилах своих жертв, особенно если был вырезан весь род подчистую.

Фара в частном порядке заглянула к Дзоми, чтобы поблагодарить ее за поддержку.

– Вы очень вовремя, – сказала Дзоми. – Я как раз собиралась сообщить, что ухожу в отставку с поста секретаря предусмотрительности.

Фара потрясенно смотрела на поданный ей свиток.

– Ну вот, а я думала, ты согласна мне помогать. Не бросай меня, Дзоми! Если учесть, что дядя Кого также подал в отставку, я нуждаюсь в тебе, как никогда прежде!

– Гори Рути прекрасно проявил себя, исполняя обязанности секретаря предусмотрительности. По правде говоря, он гораздо больше подходит на роль главы шпионов, нежели я. Да и вообще, мы с Кого слишком ассоциируемся у всех с императрицей Джиа. Новому правлению нужны новые голоса, вам требуются министры, разделяющие ваше видение, государственные деятели, принадлежащие скорее будущему, чем прошлому.

Фара понимала, что Дзоми права, но не могла отделаться от ощущения, что ее предали.

Ее собеседница хмыкнула:

– Как и мой учитель, Луан Цзиаджи, я так и не сумела полностью освоиться в подводных течениях власти. Я посвятила полжизни Двору Одуванчика и хочу потратить оставшееся время на себя саму.

– Мне казалось, ты собиралась реформировать систему имперских экзаменов…

Дзоми вскинула руку:

– Позвольте, я покажу вам кое-что.

Она сходила к себе в спальню и вернулась с сундучком, какие используют ученые во время поездок. Держала она его бережно, как если бы там хранились сокровища невероятной ценности.

Открыв сундучок, Дзоми стала один за другим извлекать предметы: толстый том с испачканными и покоробленными страницами, банку с маринованными гусеницами, баночки с засахаренными семенами лотоса, несколько черепашьих панцирей с вытравленными на них странными рисунками.

– Ваша сестра редко пишет, как по причине того, что сообщения сложно переправить через Стену Бурь, так и потому, что главное донесение – об успехе ее миссии в остановке подкреплений льуку – и так уже доставлено на родину: я имею в виду само отсутствие пришельцев с той стороны. Тем не менее несколько раз за эти годы она присылала мне весточки. – Дзоми указала на панцири.

Фара внимательно рассматривала изображенные на них рисунки: трехногий куникин, цветущий лотос над спокойным прудом.

– Я не понимаю, – призналась она.

– Не зная о ходе войны против льуку, Тэра не могла писать открыто: вдруг письма перехватят. Поэтому использовала шифр, прибегая к языку, понять который способна только я.

И Дзоми принялась объяснять, как расписанные куникинами панцири помогли Джиа обмануть Танванаки. Куникин, служивший напоминанием о харчевне «Трехногий кувшин» (месте, где Дзоми и Тэра провели последнюю ночь вместе), выступал в данном случае символом любви, тогда как льуку истолковали изображение с точностью до наоборот, увидев в этом знаке обещание прислать больше гаринафинов из Укьу-Гондэ.

– А затем, всего несколько дней назад, пришло последнее письмо – изображение цветущего лотоса.

Фара поглаживала безмолвно разговаривающие с ней черепашьи панцири, представляя жизнь старшей сестры, которая сама уже стала легендой.

– Тэра пустила корни в Укьу-Гондэ. Она – семя лотоса, начавшее новую жизнь на далеких берегах.

Фара искала на лице собеседницы следы печали, намек на разочарование. Однако ничего подобного не обнаружила.

– Она говорит, чтобы я прожила оставшийся отрезок отведенного мне времени полной жизнью, – пояснила Дзоми. Глаза ее увлажнились, но на губах играла улыбка. – «Не забывает ветка, как ласков ветер был, и помнят еще волны морского танца пыл»[7]. Знаешь, что сказала мне Тэра на прощание? «Мы дираны, проплывающие друг мимо друга в толще вод, но общая для обеих вспышка молнии будет озарять нам путь до тех пор, пока мы не окажемся в объятиях вечной бури».

Фара была потрясена тем, сколь глубокая любовь прозвучала в голосе Дзоми. Она аккуратно положила панцири и осведомилась:

– Но чем… чем же намерена ты заняться?

– Когда будет заключен мир с льуку, я надеюсь провести какое-то время с Саво: я плохо знаю своего брата, а он единственный мне родной человек. Потом поеду на Дасу, дабы перезахоронить останки родителей: пусть они обретут покой на кладбище в родной деревне. Ну а затем я собираюсь открыть академию, учеба в которой будет бесплатной для всех. Луан Цзиаджи был выдающимся учителем, однако имел мало учеников. У меня нет детей, но я хочу передать его мудрость и свои собственные озарения многим другим людям.

– Подозреваю, что рьяные родители завалят подношениями твой порог, – со смехом заметила Фара. – Учиться у бывшего главного организатора имперских экзаменов мечтает каждый школяр.

Дзоми покачала головой:

– Заведений, готовящих соискателей к экзаменам, и так хватает. В мои планы вовсе не входит преподавать классиков ано. Мне хотелось бы сосредоточиться на вещах более интересных. Императрица Джиа победила льуку при помощи растения; император Монадэту полагался на помощь соратников, бросивших вызов системе. Для талантливых мужчин и женщин Дара должен иметься более чем один путь к счастью, даже если путь этот намечен Единственным Истинным Мудрецом.

– Ты не веришь, что имперские экзамены можно усовершенствовать до идеала?

Вид у Дзоми стал задумчивый.

– Могла ли Великая экзаменация возвысить Рати Йеру и ее товарищей? В силах ли мы создать теоретическую модель, способную учесть все мельчайшие нюансы реальности и упорядочить дарования и таланты? Способна ли вообще хоть какая-то схема искусственного тестирования заместить те знания, которые добываются ценой страданий и опыта? Сколько бы ни реформировали мы экзамены с целью сделать их более беспристрастными, честными, приближенными к практике, они всегда неизбежно будут служить системе. А бюрократическая система, созданная смертными, как и любая другая машина, не может быть совершенной. Со временем она становится все более сложной, запутанной, многослойной, ее органы и полномочия разрастаются, а институты и идеи закостеневают. Пусть система и ограничивает власть, не позволяя, благодаря взаимосвязанным механизмам, появиться новым деспотам, она также ограждает правителей от последствий своих решений, делает их неподотчетными. Конкретный человек может выложить зубы на доску, бюрократия же – никогда. Всеобъемлющая система неизбежно стремится к тирании, поэтому необходимо сохранить некое неподвластное ей пространство, область свободы. За оградой сада тоже должны расти цветы, ибо одомашнить всю дикую природу равносильно смерти. Ра Оджи был прав: «Гота ко мало ко пируфа, луфи-га са дюсэн ко крусодэю ки оту ро юа рэн нэ, дотродо ракрулу микру га тэтутефинэло» – «Семя лотоса, из которого извлечено ядро, должно цениться выше прочих, ибо в этой пустоте скрываются бесконечные возможности».

Фара поразмыслила над этой цитатой, а потом улыбнулась:

– А ведь из тебя получился гораздо лучший секретарь предусмотрительности, чем ты сама готова признать.

Дзоми улыбнулась в ответ, они сели рядышком и долго еще потом, чуть ли не всю ночь, обсуждали планы на будущее.

Дебаты по ратификации мирного договора продолжились на официальном собрании двора.

Согласно плану переселения, племена льуку могли использовать предоставленные им земли по своему усмотрению. Если они хотят по-прежнему пасти на них длинношерстный скот, это их право. Но поскольку прилегающие к каждой деревне территории были недостаточно обширными, чтобы прокормить многочисленные стада, льуку предстояло договариваться с соседями о праве на выпас, покупать недостающую провизию или самим обращаться к земледелию.

– Многие льуку опасаются, что перестанут быть льуку, если их заставят возделывать почву, – пожаловалась императрице принцесса Дьана, когда они беседовали с глазу на глаз.

– Многие коренные жители опасаются, что Дара перестанет быть Дара, если детям захватчиков даруют равные с местными права, – парировала Фара. – Некоторым страхам лучше противостоять, нежели пытаться их сгладить. Скотоводство не способно обеспечить столько продуктов, сколько земледелие, а льуку не могут зависеть от подачек. Все мы обязаны меняться.

– Тогда необходимо поддержать льуку в переходе к земледелию, – сказала Дьана. – Им нужны семена, инструменты, опытные фермеры, чтобы передать опыт, а также специалисты из числа возделывателей, дабы помочь с восстановлением дикорастущей тольусы.

– Эти вопросы находятся в твоем ведении как губернатора провинции и пэкьу, – ответила Фара. – Однако не выделяй льуку в особую категорию населения. Подобная помощь необходима всем гражданам Укьу-Тааса, включая и тех, чьи фермы захвачены льуку.

Дьана кивнула:

– Кстати, о власти… Будет ли мне дозволено назначать льуку на руководящие должности?

– Разумеется, – кивнула императрица, слегка ошарашенная подобным вопросом. – Это не только возможно, но, наверное, даже необходимо: магистраты и чиновники из числа льуку понадобятся для поддержания беспристрастности. Справедливое Укьу-Тааса, открытое для всех, не может управляться представителями какого-то одного народа.

Дьана с облегчением выдохнула. Ее таны боялись, что Пан навяжет сдавшимся льуку различные ограничения, подобные древним репрессиям, осуществлявшимся в былые времена в отношении райе, военнопленных и их потомков.

– Но все чиновники из числа льуку обязаны отвечать стандартам остального Дара, – добавила Фара. – Особые милости и заниженные требования только укрепят чувство обособленности, подорвут сами основы мира.

– Это означает, что им предстоит сдавать имперские экзамены и стать токо давиджи, – проговорила Дьана. – А то и кашима, для назначения на более высокие посты, да?

– Верно.

– Им придется выучить язык дара и адаптироваться к образу мышления, заложенному классиками ано. Некоторые родители льуку никогда не разрешат своим детям ходить в школу, чтобы изучать логограммы.

– Это тоже их право, – отозвалась Фара. – Но классики ано и карьера чиновника – не единственный путь к успеху. – Она подумала о планах Дзоми Кидосу. – Дара меняется, и талантливые люди непременно найдут дорогу к вершине.

– Многие льуку будут рассматривать это как попытку надавить на них с целью сделать более похожими на туземцев.

Наконец-то за чередой вопросов юной пэкьу забрезжил смысл.

– Различные части Дара не сходны между собой, и еще император Рагин создал прецедент терпимости по отношению к местным особенностям, – осторожно ответила императрица. – Да будет тебе известно, что и до сего дня многие в Кокру продолжают использовать на письме отмененные Мапидэрэ древние логограммы, а на Туноа без помех процветает культ Гегемона. Наша политика в Укьу-Тааса ни в коем случае не должна стать зеркальным отражением политики льуку. Не будет запретов языка льуку или их религиозных практик, равно как и законодательно закрепленных различий между местными уроженцами или выходцами из семей льуку. Такие понятия, как «тогатен» или «аноджити», не получат официального применения. Однако на все Острова должен распространяться единый стандарт, способный связать разные народы, и, если льуку увидят для себя преимущества в поступлении на государственную службу, они станут овладевать классиками ано и другими областями знания.

– Хорошо сказано, ренга. – Дьана поклонилась. – В таком случае вы, без сомнения, будете рады удовлетворить мою просьбу о налоговых послаблениях и государственной помощи в деле строительства школ по всему Укьу-Тааса.

Фара воззрилась на озаренное широкой улыбкой лицо племянницы.

– Мы определенно… можем обсудить это. – Она поняла, что ее перехитрили. Принцесса Дьана быстро училась использовать бюрократические маневры на пользу жителей Укьу-Тааса.

Никогда еще Фара не обсуждала вопрос о налогах с таким удовольствием.

– Но предупреждаю, – промолвила она. – Как губернатор ты станешь подчиняться надзору окружных интендантов и других должностных лиц. Никаких особых привилегий не жди.

Самый трудный пункт из всех был оставлен на третий день обсуждения.

За исключением дюжины танов из числа главарей непреклонных и главных перебежчиков, которых казнили по обвинению в совершенных в Укьу-Тааса зверствах, остальные участники вторжения льуку в Дара получали полное и безоговорочное помилование.

Это означало, что воинов-льуку не будут судить за убийство и порабощение жителей Руи и Дасу, что перебежчики из местных, спасавшие собственную шкуру, сотрудничая с захватчиками, не ответят за свои поступки, а Джиа Матиза, убившая множество человек и организовавшая падение режима Танванаки, тоже избежит наказания.

– А как насчет репараций?

– Как насчет возмездия?

– Как насчет справедливости?

Императрица Шидзона обратилась к собравшимся из-под свисающей с короны вуали из ракушек:

– Повелители Дара, вы слышали свидетельства очевидцев из Укьу-Тааса. А теперь скажите: способны ли вы найти в Дара хоть одного льуку, включая детей от шести лет, кто не принимал участия в действиях хотя бы в одной из карательных шаек Кутанрово? Можете вы указать на кого-либо из местных, кто не сообщал врагам сведения, не совершал святотатств, не предавал сородичей или каким-то иным образом не старался помочь или угодить завоевателям? Да, многие перебежчики и сторонники мирного сосуществования из числа льуку прилагали усилия, чтобы спасти людей, пусть даже они и выполняли указания пэкьу и проводили политику превосходства льуку. Как определить, что в данном случае перевешивает: заслуги или грехи? Должны ли мы приговорить их всех к смерти?

Многие семьи в Укьу-Тааса стали результатом насилия или вынужденного сожительства. Что уж скрывать, в их числе была даже императорская семья. Но в этих союзах рождались дети. Семьи похищенных взывают к мести, однако многие из пострадавших, а также их дети просят теперь помиловать своих похитителей из луьку. Каждая семья являет собой пример насилия и сопротивления, преступления и прощения – ужасных противоречий Укьу-Тааса. Как по-вашему, существует ли из этого лабиринта такой выход, который устроил бы моралистов?

Да и мы, жители центральных островов, не можем заявлять о полной своей невиновности. Разбогатевшие купцы, добившиеся успеха на экзаменах ученые, ставшие видными людьми совладельцы домов индиго, фермеры и торговцы, наслаждавшиеся плодами мира, – пусть мы и не торговали лично с льуку через пиратов, однако каждому из нас достался кусочек пирога, купленного ценой страданий народа Укьу-Тааса. Мой брат, покойный император Монадэту, никогда не забывавший о печальной участи коренного населения островов Руи и Дасу, был скорее исключением, чем правилом. Многие ли из нас поддержали его, принося жертву деньгами и кровью ради свободы? Подобное бездействие не в меньшей мере, чем поступки, указывает на нашу вину.

Сумеете ли вы, повелители Дара, отомстить за всех погубленных, не окрасив при этом море кровью и не усеяв землю костями?

Голос императрицы метался между стен Большого зала для приемов, но в остальном там царила тишина.

– Показательные суды не помогут соблюсти правосудие, когда столь многие умерли и столь многое потеряно, – продолжила Шидзона. – Гегемон отомстил за гибель солдат Кокру, утопив в море пленников из Ксаны, но это лишь привело к новым смертям и вызвало ответное насилие. Нода Ми и Дору Солофи подняли мятеж против императора Рагина, упирая на обиды тех, кто сражался прежде за Гегемона, и результатом стало только приумножение несправедливости. Пролить больше крови – неподходящий способ исцелить рану. Мы не должны вновь оказаться в ловушке истории.

– Жертвы не должны быть забыты, – вставил Пума Йему.

– Ни в коем случае, – подтвердила Фара, и голос ее дрогнул. – Отказ от судебного преследования не означает, что мы предаем прошлое забвению, и не должен рассматриваться как жест всепрощения. Имперское казначейство выделит средства на увековечение памяти погибших.

Свидетельства жертв и мучителей из Укьу-Тааса будут записаны, и книгозеркальные копии этих документов разошлют по всем Островам, сделав их доступными для всех жителей империи Дара, дабы эти ужасы никогда не были забыты.

Попытка стоять на страже закона, определяя вину каждого конкретного человека и меру возмездия для него, будет обречена на провал перед лицом ужаса, размах которого превосходит любое человеческое понимание. Но это не означает отказ от суда нравственного. Пусть дебаты о наследии Тенрьо, Танванаки, императрицы Джиа и императора Монадэту продолжатся на страницах исторических хроник.

Да благоволят боги к Дара, и пусть потомки наши судят нас милостиво и взвешенно.

Никто из присутствующих не обрадовался такому уклончивому вердикту императрицы Шидзоны, но все признали его необходимость.

Фара смотрела на стоявшую перед ней молодую женщину, и сердце у нее обливалось кровью. В некотором смысле то, что сейчас предстояло сделать императрице, было самой сложной задачей за весь короткий период ее правления. Наказывать друзей всегда тяжело, тем более что в данном случае провинившаяся приходилась ей не только подругой, но почти сестрой.

Насколько непросто было убедить Двор Одуванчика принять условия капитуляции Укьу-Тааса, настолько же и сами льуку были недовольны подписанным пэкьу Дьаной документом.

Вспыхивали восстания. Некоторые фанатики из числа непреклонных норовили возродить безумные фантазии Кутанрово Аги, других вдохновлял пример пэкьу-тааса Тодьу – для них смерть была предпочтительнее позора.

На подавление мятежей отрядили Айю Мадзоти и Гозтан Рьото. Доклады военных наблюдателей о действиях принцессы Айи были уничтожающими: она постоянно колебалась, медлила, избегала столкновений с повстанцами. Не прояви Гозтан решительность и не прими она командование на себя, было бы потеряно гораздо больше жизней – как льуку, так и туземцев.

– Я сняла тебя с должности, – сказала императрица. – Ты также лишена воинского звания и на три года отстранена от службы. – Но худшее было еще впереди. – Кроме того, Тайный совет постановил исключить тебя из Коллегии стратегов, а значит, впредь ты не сможешь занимать командные посты.

Айя ссутулилась.

У Фары сжалось сердце. Айя, дочь великой Гин Мадзоти, с колыбели готовилась к военной карьере. Теперь этот путь был навсегда закрыт для нее. Что она будет делать?

Однако, как ни странно, когда Айя подняла глаза, императрица заметила в них не отчаяние или обиду, а одну лишь только благодарность.

– Спасибо тебе, Ада-тика, – прошептала она. – Ты даже не представляешь, как долго я ждала этого дня.

– Что? – изумилась Фара.

– Всю жизнь я провела в тени матери. Дзоми и Фиро ждали, что я стану вторым маршалом Мадзоти. И, не желая разочаровывать их, я заставила себя поверить, что тоже этого хочу. Но когда меня в первый раз послали в настоящую битву, я поняла, какая это ошибка. Я ненавижу военную стратегию и тактику, ненавижу ездить верхом и стрелять. Я ненавижу убивать.

Фара кивнула.

«Не стоит навязывать другим историю, которую они не считают правильной».

– Чем займешься, сестренка?

– Не знаю. – Айя выглядела растерянной, но не потерянной. – Но имя моей матери наконец-то очищено от клейма предательства. Я чувствую, что могу закрыть эту страницу.

Фара подошла и обняла подругу. Они долго еще стояли рядышком и болтали о разных пустяках.

Процедура окончательного утверждения договора о капитуляции льуку и воссоединении островов Руи и Дасу с остальной империей Дара состоялась в день бракосочетания императрицы Шидзоны. Императрица выбрала в качестве консорта сына самого видного из танов, сдавшихся льуку.

Сказители в чайных домах и титулованные ученые многозначительно кивали и бормотали под нос, что удовлетворены мудрым стратегическим ходом императрицы. В столь неспокойное время брак, заключенный по политическим соображениям, определенно должен был помочь успокоить недовольные племена льуку. Поговаривали, что будущий консорт – это вполне достойный молодой человек, расположенный к культуре Дара, вроде бы даже адепт секты исцелистов. Это подбадривало скептиков на городских улицах.

Никто не спрашивал, любит ли императрица своего будущего супруга: какое отношение имеют чувства к намеченному политическому спектаклю? К тому же Шидзона наверняка заведет в будущем других консортов и любовников, стоит лишь ситуации в Укьу-Тааса стабилизироваться. Так уж испокон века принято среди больших господ, – это в порядке вещей.

Ну а прямо сейчас вышеупомянутый молодой человек намеревался поговорить с матерью и испросить у нее родительского благословения.

Гозтан поведала ему о последних ужасах в Укьу-Тааса: рассказала про наро-вотанов, которые отказались принимать противоядие от безумия тольусы и перебили посланцев; про танов, убивших своих детей, а потом покончивших с собой; про мятежников, которые предпочли попрыгать в море и утонуть, вместо того чтобы сдаться и заглянуть в будущее, кажущееся им позорным.

Саво молча слушал рассказ о боли и страданиях, не стараясь отвернуться от картин, представавших перед его мысленным взором. То был реальный, а не мифический мир, в котором бог в одиночку способен исцелить весь свет ценой собственных мучений.

А еще мать говорила о проблесках надежды: о бродячих монахах-исцелистах, лечивших любого встречного, вне зависимости от его родного языка; о наро и кулеках, которые, пусть даже и оставшись без оружия, старались защищать крестьян от набегов мятежников; о селянах из числа туземцев, дававших приют сиротам льуку и прятавших ребятишек от банд погромщиков.

По-прежнему молча, не отводя взгляд от воображаемых картин, молодой человек слушал: это тоже был реальный мир, где мы все давно уже утонули бы в безбрежном море страданий, если бы не лодка под названием «Вера» – вера в то, что исцеление возможно.

Гозтан также сообщила сыну о своем участии в подавлении мятежей, за что Тайный совет пожаловал ей звание генерала. Ей предстояло командовать эскадрой гаринафинов, полученных от сдавшихся льуку, – то был жест огромного доверия.

– Генерал Гозотан Рито. – Саво перешел на дара и использовал форму имени, адаптированную для этого языка. Жителям Дара сложно было произнести «Гозтан Рьото», а у льуку не было понятия, аналогичного «генерал». – Хорошо звучит.

– Да, но только к этому нужно привыкнуть, – ответила она тоже на дара. – Спасибо, что подобрал логограммы для моего имени.

Молодой человек набрал в грудь побольше воздуха и опустился на одно колено, положив обе ладони на другое. Соблюдение необходимой формальности отчасти успокаивало его.

Саво рассказал матери о своих планах.

– Я никогда не забуду о том, кто я есть, – добавил он. А потом повторил это снова, на сей раз на льуку, как если бы утверждения на одном языке было недостаточно.

Гозтан удивленно посмотрела на сына. Его просьба могла показаться предательством, отречением от нее. Быть может, такой исход был неизбежен с той минуты, когда она сама той темной ночью отправила его в изгнание из Укьу-Тааса. Или может, все началось даже еще раньше, когда она упросила ученую из Дара научить ее мальчика мудрости этой новой земли.

Гозтан вернулась мыслями в ту давнюю бессонную ночь, когда ее саму звали иначе и когда она на палубе города-корабля делилась историями с крестьянином Огой Кидосу. Когда оба они совсем близко подошли к тому, чтобы понять друг друга, но в то же время остались так далеки.

Сколько же всего изменилось с тех пор в ее жизни: теперь она зовется не Покорность, а Гозотан Рито и капитулировала перед Фиро Гару, вместо того чтобы сражаться против адмирала Криты. Но принять новую версию своего имени по доброй воле совсем не то же самое, что носить имя, навязанное тебе чужеземцами. Одно дело – измениться ради лучшего будущего, чтобы открыться для нового опыта, и совсем другое – действовать под влиянием страха, а не надежды. Она подумала, что есть вещи, где разница не просто лежит на поверхности, но заложена в самой их сути.

– Я все понимаю, сынок, – сказала Гозтан. – И даю тебе свое благословение. А затем она снова повторила эти слова, на сей раз на языке дара.

– Ты уверен?

– Уверен. Императорский консорт тоже символ, и нам следует создать весомый прецедент.

Фара взяла жениха за руку, тронутая до глубины души. Ее суженый решил официально стать Кинри Рито, принять имя дара, прежде чем вступить в брак с ней. Подобно принятию Дьаной титула принцессы Дара этот жест консорта был призван убедить всех в искренности желания льуку стать частью народа Дара.

Имена ничего не значат и одновременно значат очень много.

– Моя наставница, мастер Надзу Тей, дала мне это имя, означающее «знак свыше». Только теперь я понял, в чем его смысл.

Хотя Саво уверял, что пришел к этому решению добровольно, Фара никак не могла избавиться от чувства вины.

– Знаю, что это не тот путь, который ты предвидел для нас обоих…

Он приложил палец к ее губам:

– Я не забыл преподанных тобой уроков поэзии и понимаю, что означает твое императорское имя.

Логограмма, обозначающая на классическом ано новое имя Фары, обычно переводилась как «наблюдатель». Но те, кто были знаком с историей древней Ксаны и вариантом местного прочтения логограммы, понимали, что «шидзона» – это звукоподражание, передающее шорох поясных бубенчиков, которые носили танцоры при дворе в Крифи.

Обманут слова, но не руки, В музыку ноты сплетая. Волной на меня нахлынет Океан, озаренный луной[8].

Много веков тому назад поэтесса-вообразительница Сузарэ написала эти строки о своей возлюбленной – госпоже Джито Белые Рукава. Не составляло труда представить тихий шепот поясных колокольчиков, когда воспетая в легендах красавица кружилась, скользила и прыгала по плитам пола в Большом зале для приемов, очаровывая короля, министров, генералов и восхищенную поэтессу.

При выборе императорского имени Фара продолжила традиционную для своей семьи музыкальную тему, но зашифровала в него кое-что, увековечив тот миг, когда они с Кинри полюбили друг друга. Мечта о жизни, свободной от обязательств перед подданными, от долга политика, груза истории и перевспоминаний, была не забыта, а лишь отодвинута на некоторое время.

– Под какими бы именами мы ни были известны другим, я всегда останусь твоим Тасэ-Теки, а ты моим Одуванчиком. Ты зеркало моей души, моя бдительная слабость.

Фара наклонила голову Саво и прильнула к его губам в долгом, жарком поцелуе.

Пан, третий месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Впервые со дня своей свадьбы императрица Шидзона пришла повидать Джиа Матизу. Кинри был занят проводами Дзоми, к тому же Фара подозревала, что он отнюдь не рвется познакомиться со своей новой родственницей по линии жены.

Джиа, при помощи госпожи Раги, тоже собирала свой скарб, готовясь к отъезду. Вещей у нее было мало, хватило одного сундука. В простой холщовой мантии и деревянных башмаках бывшая императрица выглядела как рядовая травница из окутанной туманами Фасы. Лишенная всех титулов и рангов, она теперь фигурировала в официальной придворной хронике как «Джиа Матиза, первая жена императора Рагина, простолюдинка».

– Ренга, – произнесла Джиа, склоняясь в джири.

– Тетушка-мать, – ответила Фара, возвращая ей поклон.

Помиловав Джиа, Фара предложила той провести остаток жизни в уединении во дворце. Бывшая императрица была фигурой настолько противоречивой и неоднозначной, что трудно было представить ее покидающей эти стены. И тем не менее Джиа обратилась к Шидзане с прошением разрешить ей отъезд в Укьу-Тааса, где она сможет изучать последствия безумия тольусы, а также различные недуги жертв пыток и каторжной работы на льуку, чтобы разрабатывать новые методы лечения. Она также вызвалась помочь в восстановлении плантаций дикорастущей тольусы, уничтоженных ее изобретательным умом.

«Народу Дасу и Руи нужны целители».

Фара дала свое соизволение на отъезд. Однако отметила, что Джиа упорно избегает называть острова Руи и Дасу провинцией Укьу-Тааса в составе империи Дара. Джиа приняла политику императрицы в отношении льуку, но это еще не означало, что она согласилась с ней.

– Императорская академия оказала нам большую помощь, – сказала Джиа. – Мы с Раги получили все необходимое оборудование и растения, в которых нуждались. Полагаю, что сегодня к вечеру мы будем готовы к отъезду в Гинпен.

Фара кивнула. Ей хотелось сказать Джиа тысячу фраз, но ни одна из них не казалась уместной. Тетя-мать уезжала жить среди тех самых людей, которым причинила невероятно серьезный урон. Было ли сие проявлением храбрости или раскаяния? Вызовом или попыткой искупления? Она подозревала, что Джиа и сама этого не знает. Сердце – штука сложная.

– Полагаю, что мы никогда больше не увидимся, – промолвила Джиа. – Прежде чем расстаться, мне хотелось бы сказать тебе несколько слов, иначе они застрянут у меня в горле, как рыбьи кости. Могу я быть откровенной?

Фара кивнула.

– Твое решение породит в веках бесконечные ссоры и страдания, – начала Джиа. – Разрешив жить среди нас народу, полному презрения к нашим традициям, позволив виновным в убийствах передавать из поколения в поколение свой язык и жажду превосходства, предоставив им возможность сохранять собственную идентичность и обособленность, ты таким образом посеяла семена будущего бунта, страшного несчастья, которое повлечет за собой гибель тысяч людей.

Даже если бы только этим все и ограничивалось, уже было бы достаточно скверно. Но ты сделала еще хуже. Ты предпочла увековечить память жертв льуку, вместо того чтобы предать их забвению, и тем самым устроила так, что эта рана в нашей истории никогда не затянется и будет гноиться вечно. Нет ничего сильнее постоянных напоминаний о прошлом, что заставляет потомков обиженных требовать правосудия, а потомков обидчиков – чувствовать себя жертвами. Ты ввела Дара в порочный круг взаимной ненависти и жажды мести.

Куни Гару понимал, что есть враги, с которыми нельзя ужиться, а потому преследовал Гегемона до страшного конца. Твой сегодняшний акт милосердия может спустя десятилетия обернуться актами жестокости. Это поступок того самого идиота-моралиста, который вздумал выказывать сочувствие волкам. Речь идет о Дзато Рути.

Лицо Фары окаменело. Джиа озвучила самые темные ее страхи. Молодую императрицу преследовали сомнения, что она проявила излишнюю мягкость, что ей не хватило жесткости, необходимой хорошему правителю, что милосердие на самом деле решает далеко не все.

Страх наполнил сердце Фары. Перспектива гибели бессчетного количества людей, которым предстоит расплачиваться за ее слабость и сочувствие своими жизнями, обернулась в ее воображении ужасной картиной: она видела перед собой кровавое море, охваченное могильным штормом. Она чувствовала себя оказавшейся за бортом несчастной пловчихой, которой грозит вот-вот утонуть, воздушным змеем, оборвавшим бечеву.

В голове у императрицы вихрем кружились голоса Фиро и Кинри.

Пусть мир несправедлив, но мы должны стремиться его исправить.

Мир – мрачное место, но нам следует постараться, чтобы сделать его хоть чуточку светлее.

Подобно сострадательным черепахам, пави повелителя Луто, они помогали ей удерживаться на плаву; подобно переплетенным шелковым нитям, удерживали ее привязанной к земле.

– Ты говоришь о вероятностях, тенденциях и возможностях, а вовсе не о том, что заранее предрешено, – возразила Фара. – Не в твоих силах видеть будущее. Ты можешь ошибаться. – По мере того как она говорила, голос ее становился тверже. – Ты так опасалась угрозы войны, что всеми силами ослабляла армию, мешая Фиро вступить в борьбу. Тем не менее он убедил народ Дара пойти за ним и возобновить войну, вопреки всем чинимым тобою преградам. И когда на кону оказалась жизнь миллионов, он сам, без всяких манипуляций с твоей стороны, остановил свою руку.

Известно ли тебе, что Фиро, одержавший честную победу над льуку, пользуется среди них большим уважением? Именно благодаря завоеванному им среди льуку доверию те решили после катастрофы в Укьу-Тааса направить послов в Пан просить мира, а не продолжать войну, что спасло сотни тысяч человек от бессмысленной гибели.

Ты никогда не могла представить, каким человеком стал бы мой брат. Тебе оказалось не под силу вообразить, что даже после смерти Фиро сыграет свою роль в защите и сохранении жизней людей Дара. Нельзя прочесть то, что пока еще не написано.

Джиа стояла неподвижно, с бесстрастным видом. Была ли она удивлена? Или все, о чем говорила сейчас Фара, включая прерванную кампанию Фиро и уважение, которое тот снискал среди льуку, были частью ее плана?

– Но и ты тоже не способна видеть будущее, – сказала наконец Джиа.

– Да, это верно, – согласилась Фара. – Я не знаю, расценит ли суд истории мои решения как правильные или нет.

Но нельзя исходить только из гарантий выживания достойнейших, ибо это означает рассуждать как Кутанрово. Поверив, что цену имеют лишь те наши поступки, которые ведут к победе и завоеванию, означает уподобиться Тенрьо Роатану.

Сострадание и сочувствие – дороги не безопасные и не простые, и на протяжении многих поколений они потребуют от всего народа Дара, как коренного населения, так и льуку, огромных усилий. Но таков удел смертных. Даже самый дальновидный и мудрый правитель не смеет рассчитывать навсегда определить судьбу своих потомков.

Поэтому отойди в сторону, тетя-мать. Я стану разрешать кризис в Дара своими способами, без оглядки на тебя.

Долго-долго Джиа не отвечала совсем ничего.

– Это одновременно проклятие и проявление благодати, – наконец прошептала она сама себе, глядя куда-то вдаль.

Постепенно лицо ее разгладилось. Она глубоко поклонилась молодой императрице.

– Ты говоришь в точности как твоя сестра. – Помолчав немного, Джиа добавила: – Некогда я придерживалась мнения, что для блага Дара следует создать такую государственную систему, когда не важно, кто именно восседает на троне. Но я рада, что именно твоя рука держит печать Дара.

Фара с трудом перевела дыхание. Так это была проверка? Прошла ли она ее? Она сомневалась, что способна понять Джиа, этого самого хитроумного и ужасного политика Дара.

Слабый удар грома раздался высоко в небе, как если бы боги захотели разрядить напряжение.

Настало время перейти к делу, ради которого Фара и пришла сюда.

– Я хочу… предложить тебе попутчицу до Укьу-Тааса.

Она повернулась и позвала через дверь будущую пэкьу-губернатора.

– Бабушка, – произнесла, входя, Дьана.

Череда эмоций сменилась на лице Джиа.

– Ты очень похожа на моего Тото-тику.

– Папа часто рассказывал о тебе, – промолвила Дьана. – Он всегда сожалел, что не сумел должным образом исполнить свой сыновний долг.

Джиа проглотила слезы:

– Как тебя зовут?

– Дьана.

– Это имя льуку, – пробормотала Джиа.

– Да, – подтвердила принцесса. – Потому что я и дитя льуку тоже. Но отец дал мне и детское имя дара – Заза-тика.

«Надо же. Как Матиза».

– Посиди со мной, Заза-тика. Я… очень рада познакомиться с тобой.

Фара незаметно выскользнула из комнаты. Наросший за зиму лед не растопить за один весенний день, а если полжизни бередить рану, то ее не исцелить за одну встречу. Но по крайней мере, начало положено.

«Мне кажется, я только что нашла подходящее название для своего правления».

Глава 56

Говорящие кости

Укьу-Гондэ, третий месяц двенадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

Наступила весна.

В степь вернулась жизнь, а вместе с ней и войны. Остатки льуку и разбросанные повсюду племена агонов сражались и боролись, убивали друг друга и умирали.

Вожди и таны бились за воспоминания и мечты погибших пэкьу, за обиды, затерянные в тумане мифологических повествовательных танцев, за титулы, почести и драгоценные реликвии давно сгинувших армий и флотилий. Другими словами, они вели войну ради великих, эпических историй.

Зато наро и кулеки, чуждые столь высоких идеалов, сражались за вещи гораздо более простые, но не менее важные. Степь была местом суровым и не прощающим ошибок, здесь всегда было слишком много людей и слишком мало еды. Победители получали гаринафинов, коров, овец, сушеное мясо, навозные лепешки для костров. Победителям не было нужды прогонять стариков в бурю вечности, завоевателям не требовалось оставлять младенцев, отправляясь дальше в путь по травянистому зеленому морю.

Здесь искони было так, а значит, это истинная история, правда ведь?

Слух разнесся по степи на крыльях гаринафинов и на устах бродячих танто-льу-наро. Что-то происходило в Татен-рио-алвово, в Городе Призраков, на этой земле запретных холмов на берегу солончаковых равнин.

Когда весенние ветры задули над солончаками, гоняя столбы белого дыма, из пелены возникли шагающие звери, сделанные из ослепительно-белых костей.

Сравнимые по размерам со взрослыми гаринафинами, эти ходячие арукуро токуа были составлены из костей туров, муфлонов и погибших воинов. Обличьем своим они напоминали не столько смертоносных чудовищ, положивших конец Пятой эпохе человечества, сколько фантастических животных, преисполненных грации, легкости и игривости: небесных китов с плавниками-крыльями, ковыляющих мунтжаков с похожими на ходули ногами, мудрых черепах с глазами, смотрящими одновременно в шести направлениях… и многих созданий, вовсе не имевших земных аналогов. Вместо сердец в пустых грудных клетках зверей висели большие раскачивающиеся амулеты. Сделанные из соединенных шарнирами костей, которые щелкали и трещали при каждом шаге, амулеты эти представляли собой увеличенные версии говорящих костей, которые изобрели сыновья Тэры: «огонь» и «движение» обозначали «повествовательный танец»; «рот», расположенный сверху и снизу от «воздуха», – «перевспоминания»; «поднятая пустая рука», обнимающая «сердце», – «надежду». Движимые сильным ветром, наполнявшим перепончатые паруса на их спинах, эти не имеющие наездников арукуро токуа решительно выходили из солончаков и двигались во всех направлениях. Через каждые несколько сот шагов, когда костяные шестерни внутри совершали определенное количество вращений, звери останавливались и начинали петь.

Поющий механизм был переделан из «Божественного гласа» – могучего оружия, некогда сокрушившего орду льуку. Внутри каждого зверя игла из кончика крыла гаринафина бежала по бороздке в перематывающемся свитке; извлекаемый при этом тихий дрожащий голос передавался через синхронно колеблющиеся мембраны труб бури. Мощные скрученные сухожилия сжимали затем накачиваемый парусами воздушный мешок, выдавливая воздух через гаринафиньи кости, отчего начинали вибрировать голосовые связки: в результате зверь обретал тысячекратно усиленный голос, и над степью громоподобно звучал духовный портрет.

Свитки, оживляющие костяных зверей, изготовили Сами и Сатаари.

Проигрывая и записывая духовные портреты, они, сматывая и перематывая свитки оригинала, наделали множество копий. Разумеется, копии эти не были идеальными – точность воспроизведения искажалась, прибавлялись внешние звуки, теперь неразличимо накладывалось на уже, образуя цельное всегда. Увы, такова судьба всех историй, передаваемых из уст в уши, будь эти органы из плоти или из кости. Но главным было другое: несмотря на шипение, на все пропуски и помехи, правда, изрекаемая этими голосами, оставалась нетронутой и неизменной.

Запись включала многие голоса, которые срослись друг с другом и переплелись между собой; то был целый хор перевспоминаний льуку и агонов, речи предков и нынешнее дыхание мысли: древние герои Пятой эпохи, Афир, Таквал, Тэра, беглецы из Города Призраков…

Голоса эти говорили о прошлом, о красоте, существовавшей прежде, и о красоте, существующей до сих пор. О славе, озарявшей некогда оживленный город курганов на берегу моря Слез, о полях зеленого ячменя и каменного таро. Они рассказывали, как гибли реки и сжималось озеро, как на эти земли пришли голод и раздор, что привело ко всеобщему упадку.

Они повествовали о восхождении Тэры, о любви, побудившей Таквала отдать жене свое последнее дыхание. Тело пэкьу сгинуло, но дыхание его до сих пор продолжало жить.

«Приспосабливайтесь к новым условиям, – пели голоса. – Забудьте старых врагов. Идти вперед означает не бояться перемен. Испокон веку мы менялись, меняемся и всегда будем меняться, чтобы остаться теми, кто мы есть. Лучший способ почтить нашу природу – это перевспоминание будущего. Приходите к Курганам. Собирайтесь на ожившем берегу моря Слез. Шрамы засухи затянулись, и вода жизни течет снова. Здесь вы научитесь новому образу жизни, тому, который некогда вели Афир и Кикисаво. Тут вы присоединитесь к новому народу, – народу, взращивающему надежду на огромных стоящих под паром полях, вдыхающему жизнь в безмолвные кости, обратившему Город Призраков в Собрание Жизни. Для нас победа не означает, что другие должны проиграть».

По мере того как поющие костяные звери расхаживали по степи, проезжающие мимо пастухи, льуку и агоны, а также танто-льу-наро останавливались послушать. Длинношерстный скот мычал, гаринафины стонали, собаки выли. Сердца людей открывались, привлеченные духовным портретом народной души.

Воинственные вожди и таны, обеспокоенные поющими зверями, приказывали своим людям яростно нападать на них. Но на защиту вставали свободные гаринафины, которых отпустила Тэра. Те, кому посчастливилось выжить после их яростной атаки, уверяли, что поющие арукуро токуа находятся под защитой богов. Разрастались легенды, множились мифы.

Со временем некоторые из костяных зверей запутались в травяном море и сломались, а других разрушили дожди и бури. Были и такие, что стали жертвой огневого скота или дыхания гаринафинов, направляемых рукой честолюбивых танов и гордых вождей.

Но если история о Собрании Жизни единожды рассказана, ее уже нельзя забрать назад. Тираны могут сжигать книги и закапывать в ямы ученых, убивать танцоров, исполняющих повествовательные танцы, и уничтожать духовные портреты. Однако песня, передаваемая из уст в уши, из сердца в разум, никогда не перестанет звучать.

Глава 57

Правление Длящейся Весны

В море между Руи и Большим островом, четвертый месяц четвертого года правления Длящейся Весны

Виноцветное море было покрыто кораблями.

Некогда воды к северу от Большого острова были любимыми охотничьими угодьями пиратов. Но теперь путешествовать по морю стало безопасно: торговые пути патрулировали боевые группы из городов-кораблей; размещенные на них отряды гаринафинов были готовы в любой момент подняться в воздух и прогнать любых злоумышленников. Одного лишь взгляда на штандарт генерала Гозотан Рито – стилизованного изображения легендарной секиры Гаслира-сата, Укуса Мира, – было достаточно, чтобы каждый из уцелевших главарей пиратов скрылся за горизонтом.

Четыре года назад, сразу после капитуляции льуку, большинство кораблей шли в Укьу-Тааса, глубоко оседая в воде от тяжелых грузов, а возвращались порожними. На разоренные острова Руи и Дасу везли припасы: рис, сорго и кувшины с маринованными овощами – чтобы накормить голодающих; отрезы материи и кипы одеял – чтобы одеть и согреть замерзающих. Кроме того, туда отправляли семена и сельскохозяйственные орудия для опустевших полей, инструменты и строительные материалы для восстановления Крифи, а также великое множество опытных рабочих и ремесленников, чтобы пустить все это в ход. Программа Имперского казначейства по возрождению Укьу-Тааса напоминала богатый пир, на котором каждый мечтал занять место за столом, и купцы всех гильдий буквально из кожи вон лезли, дабы получить выгодные правительственные контракты.

Однако постепенно поток товаров стал двусторонним. Из Дара в Укьу-Тааса по-прежнему везли белый шелк, изделия из красного дерева, металлические инструменты, бамбуковую мебель, фарфор и прочее, но теперь и обратно суда уже не отправлялись пустыми: жителям Укьу-Тааса было что выставить на продажу. Так, например, первосортное мясо длинношерстного скота стало для многих дара излюбленным деликатесом, после того как госпожа Гина Кофи, основательница клуба кулинарных критиков Гинпена, расхвалила в своем блестящем эссе подаваемую в «Великолепной вазе» грудинку по оригинальному рецепту льуку. Блюдо это представляло собой говяжью вырезку из мяса длинношерстных коров, приготовленную в солнечной печи (или, как выразилась госпожа Кофи, «под испепеляющим взглядом Ока Кудьуфин»), приправленную «традиционными специями с Дасу», и услаждало глаз в неменьшей степени, чем способствовало выделению слюны. Для пущего эффекта известная гурманка предлагала в дополнение к обжигающему язык жаркому заказать ледяной сливочный десерт «Пир госпожи Рапы».

(Циники говорили, что госпожа Кофи старалась не просто так, а исключительно в надежде снискать милость при дворе. Вскоре после свадьбы императрица Шидзона и консорт Кинри нанесли высочайший визит в Гинпен, где изволили откушать в «Великолепной вазе». Угощение – по всем сведениям, самая обычная домашняя еда – так впечатлила императрицу, что она пожаловала Лодан То и Мати Фи, управляющей и главному повару «Великолепной вазы», собственноручно начертанный логографический знак «Первые в Дара». Также императрица особым указом присвоила вдове Васу, хозяйке ресторана, почетный титул Госпожи Первого Ранга за «чрезвычайные достижения в области гостеприимства». Никто не мог взять в толк, чем же эта простая женщина заслужила столь беспрецедентные почести. На сей счет ходило множество слухов: дескать, вдова Васу подарила Шидзоне тысячелетний гриб-гомункул, обеспечивающий бессмертие; что она на самом деле ее давно потерянная бабушка; что императрица и консорт некогда работали в «Великолепной вазе» в качестве подавальщицы и мальчика на побегушках, – однако все объяснения выглядели столь нелепыми, что никто в них не верил.)

Так или иначе, приготовивший вышеупомянутое блюдо повар, бывший кулек, разжалованный за пьянство из наездников гаринафинов, сделался в одночасье самым желанным гостем в богатых домах Дара. А всех шеф-поваров в империи внезапно обуяло безумное стремление создавать оригинальные творения, соединяя ингредиенты из кухни льуку и дара.

(Справедливости ради стоит отметить, что не все блюда льуку снискали популярность в Дара. «Муфлонья губка», к примеру, вызывала отвращение у большинства попробовавших ее как в холодном, так и в горячем виде, и некоторые чиновники, из числа тех, что отвечают за общественное здоровье, сочиняли петиции с требованием полностью запретить сие кушанье.)

Еще одним популярным товаром, поставляемым из Укьу-Тааса, стала пряжа из шерсти скота льуку: мягкая и теплая, она, кроме того, обладала уникальным оттенком и красиво отливала на свету, отчего высоко ценилась среди модников. (Здесь также следует отдать должное ученым из новой Императорской лаборатории в Дайе, которые провели всестороннее исследование и установили, сочетание каких именно местных трав идеально подходит для корма длинношерстного скота льуку.) Одним словом, корабельщики доставляли в порты по всей стране живой скот наряду с мясом и шерстью, а поставщики из Укьу-Тааса, как пастухи-льуку, так и купцы-дара, делали на этом состояния и совместно скупали еще больше земель под пастбища.

Даже кьоффир стал теперь пользоваться немалым спросом. Хотя желудки большей части коренного населения Дара по-прежнему отторгали этот напиток, Джиа Матиза изобрела особый травяной препарат. Будучи принят незадолго до употребления кьоффира, он позволял наслаждаться его хмельным эффектом, не испытывая при этом отрицательных последствий. Небольшие заводы по изготовлению кьоффира, принадлежавшие как льуку, так и коренным жителям островов, росли по всему Дара, как бамбуковые побеги после весеннего ливня, и дипломированные ученые соревновались друг с другом, придумывая забавные названия для разных сортов напитка, чтобы усилить умственное наслаждение его ценителей. Напиток сей быстро вошел в моду, и признаком хорошего тона стало устраивать кьоффирные вечеринки.

Над плывущими по воде кораблями сновали воздушные суда, доставляя скоропортящиеся товары и пассажиров, не выносящих долгих морских путешествий. Некоторые из воздушных кораблей по-прежнему полагались на продукт ферментации навоза, тогда как другие заправлялись чистым подъемным газом с озера Дако. Многие коммерческие суда продолжали использовать мускульную силу гребцов, налегающих на пернатые весла, чтобы доставлять спешащих пассажиров в Укьу-Тааса, но иные из самых дерзких перевозчиков – эпитет этот был вполне уместен, с учетом используемых авантюрных инженерных решений и заоблачных цен, которые они заламывали, – оснащали суда шелкокрапинными мельницами и вращающимися плавниками дирана. В результате их корабли с рокотом неслись по небу, вынуждая качающихся на оставляемых ими воздушных волнах капитанов других судов с завистью глядеть им вслед.

Одним из таких скоростных воздушных кораблей был «Парящий куникин», принадлежащий клану Васу.

На корме гондолы, вдали от расположенного на носу шумного и людного салона, сидели за столиком кафетерия мать и сын. Перед ними стояли две чашки чая и блюдечко с засахаренными семенами лотоса.

– Скушай семечко, – настаивала мать. – Они и правда очень вкусные. Ты ничего не ел с тех пор, как мы поднялись на корабль. Ты хорошо себя чувствуешь, милый?

Мальчик, лет семи от роду, послушно взял угощение и съел его. Но лакомство, похоже, показалось ему совсем не вкусным: брови у ребенка так и хмурились в серьезной не по годам гримасе.

– Нормально, – сказал он наконец. Голос у мальчика был такой слабый и хриплый, что можно было подумать, будто у него болит горло.

Мать нежно погладила сынишку по голове, приладив на место выбившийся хохолок. Она уже привыкла к его немногословности. В конечном итоге именно это и заставило их обоих провести минувший год на Большом острове.

– Больно, – прохрипел вдруг мальчуган, указывая на желудок.

– Что случилось? – Мать вскочила и опустилась рядом на колени, поглаживая ему живот. – Может, всему виной фальшивая утка, которую мы отведали в монастырской трапезной? Давно болит?

Мальчик покачал головой. Он указал на переднюю часть гондолы, потом обхватил себя руками и стал раскачиваться взад и вперед.

Мать догадалась, что он имеет в виду.

– Ты боишься снова увидеть их, потому что мы летим домой.

Сынишка кивнул.

Он родился в рыбацкой деревушке на Дасу, был очень смышленым ребенком, рано выучился говорить и стал большим утешением в жизни родителей. Когда ему исполнилось три года, в деревню в поисках развлечений нагрянула шайка кулеков льуку. Отец спрятал малыша в ивовую вершу и велел сидеть тихо, что бы ни случилось. Льуку кастрировали и выпотрошили его отца, а мать изнасиловали, и все это несчастный мальчик видел из своего тайного укрытия. С того дня он перестал говорить.

После освобождения Укьу-Тааса мать упрашивала целителей с центральных островов дать ей лекарство от немоты.

– Поврежден ум, а не язык, – сказала ей монахиня-исцелистка. – Моего искусства недостаточно. Но ты можешь пойти в храм Спокойных и журчащих вод: быть может, тамошние братья и сестры сумеют помочь.

Мать экономила каждый грош и копила деньги, выпрашивала медяки у рабочих, присланных с центральных островов для восстановления Укьу-Тааса. В итоге ей удалось собрать достаточно, чтобы отвезти сына на Большой остров и посетить легендарный храм.

Братья и сестры перепробовали все средства в попытках вылечить мальчугана. Они обеспечивали ему тишину и уединение, купали его в водах теплых источников, массировали шелкокрапинными прутиками, погружали в среду детей такого же возраста, чтобы он мог с ними общаться, рассказывали истории про Руфидзо Исцелителя и Торьояну Миролюбивого, играли на моафье, пока он прикладывал ладошки к вибрирующим бронзовым пластинам. Самое главное, они старались внушить ребенку ощущение безопасности, избавления от ужаса, затуманившего его мозг и запечатавшего глотку.

Да и матери тоже требовался отдых, чтобы исцелиться самой.

После целого года лечения мальчик стал говорить по одному слову зараз. Настоятель, с горечью и сочувствием в голосе, объявил матери, что не надеется на дальнейшее улучшение. Он высказал предположение, что им двоим стоит поселиться в крупном городе на Большом острове, где у них будет больше возможностей.

– Нет, – ответила женщина. – Мы хотим поехать домой.

Тогда настоятель купил им билеты на «Парящий куникин», считавшийся самым быстрым и комфортабельным воздушным судном.

– Их, – подтвердил мальчик и еще крепче обхватил себя руками.

У матери заныло сердце. Его страх трансформировался в физические страдания. Трудно было даже представить, каких усилий стоило несчастному ребенку заговорить после пережитого ужаса, после всепоглощающей, не находящей выхода боли. Она и сама чувствовала ее.

– Они не смогут снова причинить тебе вред, малыш, – сказала женщина, крепче обняв сына. – Им не разрешат больше сделать то, что они делали раньше.

Утешение прозвучало слабо, неубедительно. Ей не удалось даже заставить себя выговорить слово «льуку». К тому же как может она обещать, что эти люди снова не причинят им вред? Насколько известно, учинившие бойню в деревне кулеки были живы и остались на свободе. Императрица Шидзона пожаловала им безоговорочное помилование, а принцесса Дьана, дочь Танванаки Кровавой, стала теперь пэкьу-губернатором Укьу-Тааса.

– Почему?

Мать не поняла, о чем именно он спрашивает. Почему льуку сделали то, что сделали? Почему люди, убившие его отца и изнасиловавшие мать, остались безнаказанными? Почему мир такой, какой он есть?

Впрочем, на все эти вопросы у нее был один лишь ответ:

– Я не знаю, дитя. Я не знаю.

Большие господа с важным видом расхаживают туда-сюда по сцене жизни и восседают на своих подмостках, заявляя, будто говорят от лица тех, чей голос слишком слаб. Они объявляют войну или заключают мир, дают право на месть или жалуют помилование. Им кажется, будто их поступки правильны. Но кто дал им право решать?

Не ошибается ли она, возвращая мальчика на Дасу – в то место, где он стал свидетелем всех этих ужасов?

– Они хотели уничтожить меня и твоего отца, – яростно прошептала мать сыну в ухо. – Но как бы не так. У Ста цветов вроде нас мало что есть, но никто не сотрет нас с лица земли.

– Дом, – промолвил мальчик.

– Да, дом! – Она прижалась к нему лицом, и их слезы смешались. – Монахи говорили, что бывший премьер-министр учредил благотворительный фонд для переживших террор, и, когда мы получим свою выплату, нам хватит, чтобы купить новую шаланду, одну из тех, с шелкокрапинной лебедкой. Я научу тебя ловить рыбу, как научила меня когда-то моя мама. Мы с тобой сможем жить – жить в достатке. И, глядя на нас, твой отец будет улыбаться с другого берега Реки-по-которой-ничто-не-плавает.

– Любовь, – сказал мальчуган. Он расцепил руки, которыми обхватывал себя, и обнял мать за шею.

Потребуется время, возможно вся жизнь, чтобы мальчик сполна обрел голос. Но они уже добились больших успехов и никогда не сдадутся.

Слезы бежали у женщины по щекам, когда она запела сыну старинную детскую песенку:

– Когда Дара падает в пропасть, люди надеются. Когда он поднимается к вершинам, люди надеются. Когда Дара сильный, люди надеются. Когда он слабый, люди надеются… Мы – Сто цветов, и мы выживаем. О да, мы всегда выживаем.

А тем временем на наблюдательной площадке в передней части гондолы пассажиры наслаждались видами из широких и высоких, от пола до потолка, окон. Время от времени мимо проплывали облачка. Далеко внизу расстилалось бескрайнее море, похожее на сморщенный отрез голубого муара.

– Каков род ваших занятий, господин и госпожа? – спросил дородный детина в домотканой одежде и белых штанах рабочего.

Было весьма удивительно, что такой человек мог избрать столь дорогой способ передвижения. Почетная табличка за поясом указывала на то, что он служил в имперской армии, но теперь вышел в отставку. На выступающей части таблички можно было разобрать его имя: «Эги».

Эги обращался к пожилой женщине в коляске и стоявшему позади нее средних лет мужчине с волосами, собранными в двойной пучок-свиток токо давиджи. Мужчина этот был облачен в пышную, хорошего кроя мантию, покрытую несуразными заплатками самых разных цветов, форм и материй.

– Я работаю с машинами, – ответила Рати Йера.

– Думаю, то же самое можно сказать и обо мне, – добавил Види Тукру. – Просто мы имеем дело с разного рода механизмами.

Эти двое обменялись многозначительными улыбками. После периода траура по Ароне и Моте уцелевшие члены Цветочной банды решили продолжить общее дело. Императрица Шидзона предлагала им обоим важные посты в имперской администрации, но они отказались.

«Некоторые цветы лучше растут за оградой сада», – заметил Види.

«Мы предпочитаем быть друзьями Одуванчика, а не слугами Шидзоны», – заявила Рати.

«Ну что ж, стало быть, так тому и быть, – заключила императрица. – Мы с Кинри навсегда останемся внештатными членами Цветочной банды».

Втроем они просидели всю ночь, обсуждая, как видит Фара будущее Дара и Укьу-Тааса. Рати и Види согласились помогать ей, как прежде помогали Фиро, используя свои таланты ради перемен к лучшему. Однако оба наотрез отказались от жалованья, не приняли официальных титулов, не пожелали иметь касательства ни к какому имперскому статусу. Они путешествовали и работали инкогнито, не используя преимущества своей связи с Троном Одуванчика.

Мало того, эти двое даже перелет на «Парящем куникине» оплатили из своих денег, хотя Васу предоставили им скидку как друзьям клана.

– А, так вы механики! Это хорошее ремесло, – произнесла женщина с тройным пучком кашима. – У меня есть подруга, которая работает в Императорской лаборатории в Гинпене. Она рассказывает, что ее буквально упрашивают оставить государственную службу и перейти в мастерские, потому как знающих инженеров не хватает. Но она отказывается, поскольку слишком любит свою работу, хотя в частной мастерской получала бы гораздо больше. Вы, может, слыхали о Кисли Пэро? Она была коллегой моей подруги, а потом ушла из лаборатории и стала главным дизайнером в «Аксессуарах принцессы». Ходят слухи, что она сейчас получает больше премьер-министра, и все благодаря изобретению самоподогревающейся ванны!

– Только не покупайте ничего в «Аксессуарах принцессы», – вмешался Эги. – У них там по заоблачным ценам продаются предметы роскоши и всякие безделушки, от которых толку мало. Ну скажите, кому нужен вентилятор, приводимый в действие шелкокрапинной силой? У людей что, рук нет? – Он покачал головой, выражая откровенное презрение к тем, кто тратит деньги на подобную ерунду.

Кашима, явная почитательница продукции «Аксессуаров принцессы», была раздосадована.

– А вот лично мне кажется, – возразила она, – что подобные устройства продуманы, практичны и, что немаловажно, приятны для глаза. К примеру, переключатели для шелкокрапинных ламп обернуты светящимся шелком, поэтому их не придется нашаривать в темноте. Имперская принцесса Айя привлекла к себе на работу множество способных людей. За такие товары не грех и малость переплатить…

– Да бросьте вы! – не унимался Эги. – Если хотите знать мое мнение, так они просто грамотно раскрутили свою торговую марку. Ну и вдобавок их главный акционер, этот хитрый старый лис Кого Йелу, убедил Айю нанять для продвижения товаров Лолотику и выставить образцы своих устройств в «Птичнике». Подобный рекламный ход наверняка заставит тщеславных болванов расстаться с кровно нажитым серебром.

Кашима, не желая препираться дальше, снова обратилась к Рати и Види:

– Вы едете в Укьу-Тааса, чтобы строить шелкокрапинные мельницы? Я слышала, что пэкьу Дьана установила для них налоговые льготы.

– Гммм… не совсем, – ответила Рати. И дабы отвлечь внимание от себя и Види, задала Эги и кашима вопрос: – А как насчет вас двоих?

– Я работала заместителем главного казначея в Тоадзе. – Женщина улыбнулась, слыша восхищенные восклицания спутников. – Но подала в отставку. Теперь направляюсь в Дасу, чтобы заниматься преподаванием.

– В самом деле? – На лице Види отразился живой интерес. – Простите, если покажусь вам бестактным, но мне кажется, что любой ученый с вашим багажом предпочел бы остаться на имперской службе.

– Я устала от необходимости взбираться по бюрократической лестнице, – улыбнулась кашима. – Моя любовь – это поэзия и философия, и, признаться, мне не сильно интересны отчетные ведомости и интриги чиновников. Ученики в Укьу-Тааса изголодались по знаниям, а таны льуку, по слухам, с большим уважением относятся к титулованным учителям. Жалованье, которое предложил тан-волк, пригласивший меня учить его детей, во много раз больше, чем на моей прежней работе, и к тому же у меня будет достаточно свободного времени, чтобы сочинять стихи.

– Вот и я еду в Дасу за тем же, – заявил Эги.

– Чтобы писать стихи? – уточнил Види, скептически окинув взглядом простую одежду и лишенную пучков-свитков шевелюру нового знакомого.

– Нет-нет! – Эги расхохотался так, что глаза у него превратились в узкие, как серп луны, щелочки. – Какие там стихи! Я и читать-то едва умею. Единственный по-настоящему образованный человек в нашей семье – это старшая дочь. Я хотел сказать, что еду на Дасу, чтобы сколотить состояние!

Взгляд Рати упал на почетную табличку спутника:

– Вы состояли в армии? Спасибо вам за службу.

Эги смущенно кивнул:

– Я просто выполнял свой долг, госпожа. Был воином столичного гарнизона.

Види потемнел лицом. Если этот человек служил в столичном гарнизоне, то, скорее всего, он сражался против соратников Фиро в ночь внезапного нападения на Пан, а то и сыграл определенную роль в гибели Ароны и Моты.

Рати положила руку на плечо Види. Когда он посмотрел на нее, пожилая женщина едва заметно помотала головой.

«Оставь. Не этого бы хотели Мота и Арона».

Адвокат вздохнул. Даже когда обстоятельства гибели Фиро стали общественным достоянием, по-прежнему оставалось неясным, кто прав, а кто виноват. Все только… исполняли свой долг.

– И какой же торговлей вы намерены заняться на Дасу? – спросила Рати у Эги, желая разрядить становившееся гнетущим молчание.

– Ну… у меня есть пара идей, но ничего, так сказать, высеченного в камне: планы могут измениться. Как вам уже известно, я родом из Пана и всю свою жизнь прослужил в армии. Однако в прошлом году императрица Шидзона и Тайный совет объявили, что раз нет войны, то такая большая армия Дара больше не нужна, и предложили ветеранам досрочно уйти на покой. Я не возражал. Мы с женой обсудили, чем лучше заняться. Я предложил обосноваться в Укьу-Тааса, поскольку ни у одного из нас нет престарелых родителей, привязывающих нас к Пану, а пэкьу Дьана платит неплохие подъемные тем, кто переезжает туда с центральных островов.

Рати задумчиво кивнула. Фара не разделяла презрения Джиа к военным и, движимая отчасти памятью о Фиро, проявляла несколько даже чрезмерную заботу о благосостоянии солдат, в том числе и тех, кто вышел в отставку.

«Пусть я склонна идти по тропе Руфидзо Исцелителя и Торьояны Миролюбивого, – сказала императрица Рати, когда они беседовали с глазу на глаз, – но я не Дзато Рути. И прекрасно понимаю, что Отвага Дикарей и Амбиции Знати никуда не делись, а потому людям требуются меч и защита».

– Сдается мне, за вашим решением стоит нечто большее, чем небольшое вспомоществование от пэкьу, – промолвила кашима с усмешкой. – Вы упомянули, что ваша дочь ученая? Тем, кто сдает имперские экзамены в Укьу-Тааса, начисляются дополнительные баллы.

– Ха, вы же знаете, сколь честолюбивы родители: вечно хотят, чтобы их дети стали золотым карпом, который перепрыгнет через водопады Руфидзо. – Эги хмыкнул и поскреб затылок. – Поскольку я не принимал участия в военных кампаниях против льуку, то и дети мои ничего не выиграли от новой политики императрицы, обеспечивающей преимущества имеющим награды ветеранам войн с льуку и их потомкам. Это сделало переезд в Укьу-Тааса еще более привлекательным… Однако дело тут не просто в дополнительных баллах. Я хочу, чтобы моя дочь стала как можно более образованным человеком. Говорят, Дзоми Кидосу, бывший секретарь предусмотрительности, открыла на Дасу академию…

Кашима покачала головой:

– Секретарь Кидосу в высшей степени ученая личность, но боюсь, что я не могу одобрить ее методы преподавания. Она не заставляет студентов изучать классиков ано и поощряет их писать не только на современном языке, но даже – только вообразите себе! – на языке льуку, используя буквы алфавита зиндари. Ну и как, скажите на милость, бедным ученикам освоить логограммы, когда их внимание так рассеянно?..

Рати не стала возражать кашима, хотя и сочла ту излишне близорукой. Да, императрица Шидзона в преддверии следующей сессии имперских экзаменов поставила во главе комитета по их реформированию Рэдзу Мюи, убежденную сторонницу использования на Великой экзаменации исключительно классического ано. По ее мнению, только так можно обеспечить стандартизацию и единый подход для соискателей из различных слоев общества. Все это верно, но, с другой стороны, Рэдза Мюи известна своей склонностью к радикальным поступкам. И кто знает, что она выкинет теперь, когда императрица Шидзона продвигает реформы в разных областях?

– Мало того, я даже слышала, что Дзоми Кидосу время от времени устраивает путешествия на воздушном шаре: вдруг ни с того ни с сего отправляется вместе с учениками в отдаленные места вроде острова Полумесяца или Экофи и забивает им головы бесполезными сведениями про животных и растения, – продолжила кашима. – Нет-нет, без изучения наследия Единственного Истинного Мудреца никак не обойтись: это то, к чему действительно должен стремиться любой достойный студент, обладающий амбициями. Если хотите, чтобы ваша дочь действительно хорошо сдала экзамены, я могу порекомендовать вам академию кого-нибудь из моих друзей.

– Буду весьма признателен, – ответил Эги, явно не слишком впечатленный подобным предложением. – Как я уже сказал, когда мы переберемся на Дасу, я постараюсь сколотить состояние. Все знают, что в Укьу-Тааса полно пустующих земель… Ой… – Он прикусил язык, поняв, что невольно затронул больную тему.

Все молчали. Брошенные наделы на Дасу и Руи, так же как и заинтересованность Дьаны в привлечении переселенцев, были непосредственно связаны с массовыми захоронениями, испещрявшими просторы Укьу-Тааса. Рубцов на этой земле осталось не меньше, чем в душах людей.

Отбросив смущение, Эги продолжил:

– Подъемные и все свои сбережения я потрачу на то, чтобы купить большой кусок земли. Собираюсь устроить там ферму по разведению длинношерстного скота. Это сейчас самое перспективное занятие.

– Этот бизнес не из легких, – заметил Види тоном сухим и несколько холодным. – Длинношерстный скот сильно отличается от скота из Фасы. Вам понадобится найти кого-нибудь, кто знает толк в этом деле.

– Согласен, – кивнул Эги. – В идеале надо бы взять в компаньоны какого-нибудь наро-вотана из льуку. С меня деньги, с него навыки. Я слышал, что льуку нравится работать с ветеранами, – исходя из знакомства с императором Монадэту, они считают их более честными и заслуживающими доверия, чем гражданских. Но одной лишь фермой я не ограничусь, у меня припасены и другие предпринимательские идеи.

– Например? – осведомился Види.

– Вы в курсе, что таны льуку любят собирать всякие древние раритеты и каллиграфические свитки, чтобы выглядеть более образованными? А нашим господам, я это еще в Пане подметил, нравится иметь кости и панцири с вытравленными кислотой рисунками, чтобы казаться более… Как это называется? Ага, космополитичными. Ручаюсь, уж я найду способ убедить льуку продавать свои ремесленные изделия на центральные острова за чистое золото. Еще я видел очень хитрые игрушки, которые льуку делают для своих детей из сочлененных кусков кости… Ладно, не буду выдавать все свои секреты. Готовясь к осуществлению этих планов, я начал учить язык льуку, хотя это сложно делать в одиночку, ведь надо с кем-то общаться, дабы закреплять навыки.

– Я могу упражняться с вами, – предложила кашима.

– Вы тоже осваиваете язык льуку? – Хотя до того Эги не слишком жаловал кашима, теперь она пробудила в нем интерес. – Но вы же вроде как собирались учить детей классикам ано?

– Ну и как я смогу объяснить всю сложность классиков ано своим ученикам, не зная их языка? – спросила женщина. – Еще я поняла, что попытка перевести классиков ано на льуку открывает новые возможности. К тому же мне интересно собирать фольклор льуку. Между прочим, собрание их мифов, опубликованное императрицей Шидзоной и консортом Кинри, пользуется большой популярностью.

– Дочь читала мне некоторые из этих историй!

– Правда? И какая же понравилась вам больше всего?

– Пожалуй, та, где говорится про Милосердного Торьояну Целительные Руки…

Рати улыбнулась про себя. Хотя она так и не освоила толком логограммы, однако по праву гордилась их совместным с Кинри изобретением. Книгозеркальные машины заполонили рынок дешевыми высококачественными изданиями. Теперь любой ученый мог получить в личное распоряжение полное собрание эпиграмм Ра Оджи и трактатов Кона Фиджи, не отдав за это запредельную сумму. То была роскошь, о которой предыдущие поколения могли только мечтать.

– Вы так и не сказали, над какого типа машинами вы двое работаете, – проговорила кашима, глядя на Види и Рати.

Фара пожаловалась Види, что принцесса Дьана столкнулась в Укьу-Тааса с серьезной проблемой: что касается собственности на землю на островах Руи и Дасу, то тут все запуталось дальше некуда. После катастрофических изменений, вызванных сперва завоеванием льуку, а затем, уже после освобождения захваченных ими территорий, политикой массовых переселений, почти каждый надел, пустой или занятый, стал объектом ожесточенных споров. Кто только не предъявлял претензий на землю: прежние собственники, перемещенные льуку и коренные жители, дальние родственники погибших, перебежчики, самопровозглашенные новые владельцы, спекулянты и даже непосредственно правительство. Сколь бы тщательными ни были предпринимаемые чиновниками расследования и как бы ни старались магистраты сохранять объективность, нельзя было прийти к решению, устраивавшему всех. Судебные тяжбы тянулись годами, и верх в них, как правило, одерживала та сторона, позиция которой больше совпадала с государственной политикой поддержания стабильности.

Помимо этой проблемы, на горизонте маячили также и другие. Во имя прочного мира императрица помиловала всех льуку, не лишив многих танов и наро-вотанов, а также их подручных из числа дара богатств и власти. В обозримом будущем представлялось маловероятным, что требования репараций со стороны жертв и потерпевших найдут вескую поддержку со стороны трона или у пэкьу-губернатора. Становилось ясно, что это наследие обид и боли полностью изжить не удастся и призывы к правосудию не умолкнут никогда.

Види Тукру ехал в Укьу-Тааса, чтобы заняться подготовкой частных адвокатов, особенно таких, кто готов был браться за дела бесправных, бессильных, неуслышанных. Разумеется, стабильность очень важна, тем более после всех тех ужасов, через которые довелось пройти народу Укьу-Тааса. Без нее не будет ничего: ни реформ, ни улучшений, ни прогресса. Но сама по себе стабильность – это не панацея. Мало того, она может привести к застою: без динамики, необходимой для достижения нового равновесия, не обойтись. Иногда лучший способ снабдить органы коллективного управления необходимой для принятия решений информацией – это возмутить общественное спокойствие, вызвать дестабилизацию, дать тем, кто лишен голоса и оружия, возможность бороться за свои права.

Но Види Тукру не хотелось выносить свои мысли о работе государственной машины на открытое обсуждение, и он обратил взгляд с просьбой о помощи на Рати Йеру.

– Ну, я работаю над тем, как облегчить жизнь фермеров, – произнесла та тоном профессионального лектора. – Как вам известно, значительная часть земель на островах Руи и Дасу стала бесплодной по причине эрозии и истощения, и, чтобы снова сделать ее продуктивной, необходимо строительство защитных стен, проведение ирригационных каналов, удобрение почвы и прочее… Одним словом, работы непочатый край. А рабочих рук в Укьу-Тааса не хватает. Вот я и изобретаю механизмы, способные взять часть операций на себя…

– Вы умеете работать с обучаемыми машинами? – спросила кашима, и глаза у нее округлились. Такого рода машины являлись самой передовой формой инженерии, их развитие курировал лично консорт Кинри Рито. Далеко не каждый обладал знаниями, необходимыми для подобного рода деятельности. – Так вы, должно быть, знаменитость!

– Э-э-э… – Рати сообразила, что, пожалуй, перестаралась. – Ну что вы, вовсе нет… Я… На самом деле я всего лишь новичок в этой области. О, вы только посмотрите! Это, должно быть, один из тех новых кораблей, движимых паром? Как чудесно! Мне повезло разузнать немного о принципах их устройства…

Пока вращающиеся плавники механического дирана несли «Парящий куникин» на север – к земле не только страшных воспоминаний и изувеченных тел, но также и давно лелеемых надежд и безграничных возможностей, – завороженные пассажиры слушали Рати, которая рисовала перед ними образы фантастических машин и хитроумных изобретений, не менее чудесных и волшебных, чем то, о чем говорилось в сказаниях странствующих сказителей.

Часть пятая

Опадающая листва

Глава 58

Собрание Жизни

Татен-рио-руна, Собрание Жизни (бывший Татен-рио-алвово, Город Призраков), много-много зим спустя

Наездники гаринафинов в черепах-шлемах цвета зеленого ячменя прибыли во все края Укьу-Гондэ. Каждый из посланцев доставил тугой свиток из оболочки гаринафиньего желудка.

Вот свиток вставили в специальное приспособление для исполнения песен внутри арукуро токуа и намотали его на ось, а затем шаман аккуратно опустил иглу из кончика крыла на бороздку в закопченной поверхности. Пока он отмерял время по ударам сердца и вдохам легких, его помощник завертел рукоятку.

Оттененный печалью голос пэкьу Рокири, уже не молодой, но сильный и властный, донесся из полированного раструба распустившегося костяного цветка:

– Пэкьу-вотан Тэра Гару Арагоз, Дыхание Степи, Толмач Умерших, Перевспоминательница Будущего, тяжело больна.

Люди стекались буквально отовсюду.

Они пришли с севера, где охотники гоняются по ледовым полям за ковыляющими гагарками, а воины доказывают свою доблесть в поединках с медведями-звездорылами. Запряженные собаками сани скользили на юг по Пастбищу Нальуфин, груженные ферментированным мясом ледяной акулы, маринованной медвежьей печенью, двухжелтковыми яйцами гагарки – самыми лучшими и действенными лекарственными средствами северных племен.

Они пришли с далекого западного побережья, где рыбаки, вооружившись острогой, били с кораклей серебряных гальперов, где обитатели деревень каждую весну при помощи кранов арукуро токуа вытаскивали из воды айсберги, чтобы оросить поля с зеленым ячменем и грядки с каменным таро. Бредущие на восток упряжки буйволов везли лепешки из сушеных водорослей, черепашьи панцири с вытравленным на них рисунком, арукуро сана, сделанные как из кости, так и из кораллов и жемчужин… То были лучшие, самые благочестивые подношения богам.

Они пришли с востока, где поселения льуку и агонов россыпью гнездились в туманных долинах у подножия гор Края Света. Там племена решили возделывать землю, используя как растения, одомашненные еще в эпоху Афир и Кикисаво, так и новые семена из Дара. Поселения эти слали на запад сладкие коренья, хлеб из смеси ячменя и сорго, ягоды тольусы разных сортов, способные вызывать сны, посвященные тем или иным богам… То были лучшие, самые дорогие плоды возрожденной земли.

Они пришли с юга, где оазисы бескрайней Луродия Танта перестали быть уделом изгнанных, побежденных племен и заселялись общинами первопроходцев, которые решили исследовать новый способ жизни, подходящий для пустыни. Эти храбрые люди выращивали засухоустойчивые сорта фиников и сорго, старались разводить поля жгучего кактуса и отправлялись на гаринафинах на юг в поисках новых оазисов. Медленно, но верно потомки Афир и Кикисаво осваивали земли, неведомые их предкам. Теперь гаринафины несли на север выбеленные солнцем черепа животных, которые не водились в степи, кактусовые пряности, чушки из небесного металла… То были самые лучшие и ценные открытия новых окраин.

Люди приходили также из всех уголков степи, где племена льуку и агонов продолжали жить по заповедям предков: кочевали и пасли скот, наступая и отступая в такт сезонным приливам травяного моря. Иногда племена совершали набеги друг на друга, особенно когда времена выдавались тяжелые, но гораздо чаще они вели торговлю с теми, кто осел на земле. Семья скотоводов могла временно присоединиться к одному из поселений, а семья пахарей – снова сняться с места и отправиться пасти стада. Укьу-Гондэ было достаточно велико, чтобы поддерживать там различные уклады жизни, когда каждый приспосабливался сам по себе. Хотя обходилось без кровавых завоеваний, младенцев теперь больше не приходилось бросать, если трава выгорала летом слишком быстро, и стариков не нужно было просить уйти в вечную бурю в особенно суровую зиму. Кочевые племена слали в Курганы мехи с кьоффиром, отполированные кости для арукуро токуа, чистое белое сало, овец с рогами, закрученными в тройной спиральный пучок… То были лучшие и настоящие дары степи.

Пришли даже странствующие танто-льу-наро. Они не принесли с собой никаких даров, если не считать повествовательных танцев и песен о богах и героях.

Хотя пэкьу Рокири не взимал дани, не требовал изъявлений покорности и не вел завоеваний, люди стекались в Татен-рио-руна, Собрание Жизни, где они складывали свои подарки, образуя холмы, не уступающие величавым строениям конца Пятой эпохи.

Здесь пресная вода снова бежала по ирригационным каналам, заброшенные века назад поля и сады опять зеленели и обрабатывались, а туннели и пещеры в давно покинутых курганах ожили, наполнившись смехом и песнями. Исполинские арукуро токуа наклонялись и распрямлялись, раскачивались, копали и рыли, поддерживая старые курганы и возводя новые. По ночам шаманы собирались на площадках наверху холмов, чтобы наблюдать за звездами и вести записи, отмечая их положение в голосовых картинах.

Здесь перевспоминатели обсуждали и толковали смысл древних историй и слагали новые. Свитки из оболочки гаринафиньих желудков нарезались и склеивались заново, образуя живые хроники дебатов, где были запечатлены все подробности выступлений, предложений и компромиссов. Во время Праздника зимы и в другие священные даты свитки воспроизводились по целым дням, дабы все помнили, что прошлое, настоящее и будущее – это не длинный монолог амбиций и власти, но живой спор множества голосов, передаваемая из поколения в поколение какофония дыхания мысли.

Эпос про Афир и Кикисаво еще не закончен. Пока есть на земле живые существа, будут появляться новые истории о схватках с богами и заключаться договоры с природой. Льуку-агоны будут меняться и сопротивляться переменам, такие же упрямые и такие же легко приспосабливающиеся, как дети.

Степняки стекались в Татен-рио-руна, дабы помолиться о выздоровлении пэкьу-вотана Тэры, женщины, объединившей племена степи пусть и не в единую империю, но в одну общую историю.

Тэра, лежа на боку, слушала доносящиеся издалека молитвы своего народа.

Стояла поздняя осень. Листья лопаточного дерева осыпались с ветвей, обрамлявших вход в шатер. Они устилали землю густым ковром: ярко-красным, багровым, рубиновым, алым. Упавшие листья сгниют и подпитают корни дерева, чтобы следующей весной новые почки были еще зеленее.

Рокири и пэкьу-тааса (его собственные дети и дети брата) ушли, чтобы поблагодарить посланцев племен. Тэре тоже хотелось быть там, с ними, но тело, после десятилетий постепенного увядания, не подчинялось больше ее воле.

Взгляд старой женщины упал на груду костей и глиняных кубиков в углу шатра, с которыми иногда играли ее правнуки. Тэре нравилось наблюдать, как малыши экспериментируют с арукуро сана и со старинными кубиками логограмм ано. Им никогда не узнать эти глиняные кубики так, как знала их она сама: для Тэры это была поэзия, связанная с ностальгией по детству; вместилище мудрости целого народа; машины, определяющие весь механизм работы мысли. Для них же кубики не более чем забавные реликвии, не до конца понятные следы чужой экзотической страны.

«Не стоит огорчаться, все хорошо, – подумала Тэра. – Таков удел всех смертных. Жизнь родителей, какой бы славной и бурной ни была она в лучшие годы, должна померкнуть, раствориться, исчезнуть в памяти их детей. Мне следует записать для потомков некоторые истории Дара».

Делать это ей предстояло на языке агонов – единственном, какой знали дети, да и сама Тэра теперь говорила на нем более уверенно, чем на дара.

Задача сия окажется непростой: есть еще так много понятий, для которых идеальное слово существует только в языке дара: манера ученика кланяться учителю; определение того, как дочь должна смотреть на отца; поза полководца, готового начать бой. Ей придется использовать громоздкий пересказ, неточный перевод, бледные тени живых красок своих собственных воспоминаний из другой земли.

Даже если эти истории неинтересны детям сейчас, быть может, однажды им любопытно будет прочитать перевспоминания о войне между Домом Хризантемы и Домом Одуванчика, узнать об изворотливом Куни Гару и неустрашимом Мате Цзинду, почерпнуть пример в отваге Гин Мадзоти, твердости Кого Йелу, гениальности Луана Цзиаджи, посмеяться над глупыми выходками и затеями их прабабушки в детстве, проследить за ее приключениями в обществе Тиму, Фиро и Фары…

«Сатаари… Ее нет больше. А Лекса, их с Радзутаной дочь, уже совсем взрослая. Лекса скоро придет, чтобы взять мой духовный портрет. – Сердце Тэры замерло при мысли о паутине имен, любовей, сожалений и надежд, составившей ее существование. – Что ж, я прожила хорошую жизнь».

Одно особенно дорогое имя всплыло в памяти Тэры, подобно выныривающему из моря крубену, взмывающему в небо дирану, пикирующему на землю гаринафину. Имя, до сих пор пробуждавшее в ней столько же печали и душевной муки, как и имя мужа, улетевшего на облачном гаринафине. Одно из них было ее дыханием, а другое – ударом сердца.

Тэра сосредоточила взгляд на голых ветвях лопаточного дерева в открытом пространстве шатра: все листья с них облетели.

Не забывает ветка, как ласков ветер был, И помнят еще волны морского танца пыл.

Зрение Тэры затуманилось. Рокот молитв ее народа все усиливался, пока не превратился в звук, похожий на завывание ветра над просторами Укьу-Гондэ, этой бескрайней земли под еще более бескрайним небом.

Падающие по спирали листья обращались в шторм, бушующий над правдивой, как жизнь, сценой, рассказывая в танце легенды о богах и героях.

Воздух вдруг стал густым, как вода, сполохи молний пересекали небо – Тэра плыла в море божественной сущности.

Она заставила себя открыть ум, чтобы принимать происходящее, чтобы почитать богов и верить им.

«Нет, я не знаю, устоит ли мир после моей смерти. Не исключено, что в будущем появится новый Тенрьо Роатан, который возродит культ завоеваний и смерти. Народ, объединенный историей о переменах, одновременно сильнее и слабее империи, скрепленной кровью и костями.

Я могу лишь надеяться и дать людям выбор идти, куда они пожелают. Я посвятила всю свою жизнь этой земле, моему народу. У меня осталась лишь одна, самая последняя просьба.

Прошу вас.

Очень прошу.

Падающий лист стремится вернуться к корням породившего его дерева».

Вихри танцевали и вращались, сливались и разделялись. Гром гремел над землей-сценой – величественный, возвышенный, великодушный.

«Спасибо вам», – мысленно поблагодарила богов Тэра.

Она села, по ее престарелым членам струилась новая сила.

Глава 59

Возвращение домой

Дара, два года спустя

Сокол вышел из гнезда, которое свил на новой каменной башне в самом сердце восстановленного дворца в Крифи.

Эта башня, ставшая вместилищем реликвий и книг из знаменитой коллекции Воку Фирны, представляла собой не часть административного ансамбля дворца, но открытый для посещения музей. Помимо драгоценных манускриптов, посвященных истории древней Ксаны, там хранились и выставлялись голосовые картины, оружие, ритуальные арукуро токуа, подаренные льуку из поколения завоевателей, а также кандалы, самодельные памятные таблички и прочие реликвии, принесенные их жертвами. Потребуется немало поколений, чтобы рассказать и понять всю историю Укьу-Тааса: это было только начало пути.

Строители приложили все усилия, чтобы новая башня стала такой же величественной и внушительной, как и старая. Однако для сокола это значения не имело: он знал только эту башню.

Склонный по натуре к приключениям, сокол камнем полетел вниз, сложив крылья, и расправил их лишь у самой земли, взмыв в последнюю секунду. Его путь лежал к заболоченной местности за пределами города, где водились сочные гольцы и жирные лещи.

Сокол и не подозревал, что эти затопленные равнины стали такими хорошими охотничьими угодьями, потому что на них создали заповедник Пэа-Киджи, на территории которого запрещалась любая человеческая деятельность, а природа сохранялась в первозданном состоянии. Именно здесь герцогиня Гозотан Рито (она же тан-гаринафин Гозтан Рьото) много лет назад приняла пэдиато савага, отправившись на облачном гаринафине в мир, что находится за Рекой-по-которой-ничто-не-плавает.

Ветром, поднявшимся от ударов соколиных крыльев, сдуло белые шапочки с одуванчиков, что росли на полянке у подножия башни, и зонтики их запорхали в воздухе, словно бы вдруг началась цветочная вьюга.

Одно из семян одуванчика на своем крохотном парашютике поймало поток восходящего ветра и взмыло в небо.

Другие же тихо плыли над рыночной площадью: над торговцами, предлагающими кьоффирный чай и листья тольусы для курения, шампуры с жареным мясом длинношерстных коров, приправленным специями с Дасу, шелк из Тоадзы, чай из Мюнинга, древности из Гинпена, черепашьи панцири из Дайе с вытравленными на них кислотой изображениями…

Зал расчетов и размышлений в Крифи был местом, где здешние чиновники изучали предложения по улучшению политики, проводимой пэкьу-губернатором, и готовили для него рекомендации. То был своего рода провинциальный аналог имперской Коллегии адвокатов в Пане.

Доносившаяся из окна третьего этажа нестройная музыка стала еще более хаотичной, а потом прекратилась. Молодая чиновница сняла пальцы со струн шелкокрапинной пишущей цитры и потерла усталые глаза.

В свои двадцать пять Тенра Ага считалась восходящей звездой на политическом небосклоне Укьу-Тааса. Сегодня поверх голубой муаровой мантии на ней был легкий меховой жилет для защиты от утренней прохлады. Волосы, собранные в тройной пучок-свиток кашима, удерживались заколкой из зуба гаринафина. Молодая женщина посмотрела в окно: перед ее рассеянным взглядом танцевали порхающие птицы, дрожали на ветру сережки деревьев, проплывали семена одуванчика.

Нынче официальное заседание двора не состоится, так как пэкьу-губернатор уехал на Большой остров по важному делу. Но работа провинциальной бюрократии не останавливается никогда.

По правде говоря, Тенра Ага была даже рада отсутствию пэкьу-губернатора. Это означало, что у нее появится больше времени, дабы завершить трудную работу – проанализировать два довольно запутанных политических проекта, поступивших в правительственную канцелярию. Безукоризненное академическое образование – Тенра училась у мастера Пэи Ту, одного из самых знаменитых выпускников академии, основанной в Дайе Дзоми Кидосу, – не слишком помогало в поисках дороги через эту дремучую чащу.

Во-первых, Тенре предстояло иметь дело с проектом об отмене долгосрочной налоговой льготы, известной в народе как «гармоничная субсидия». Учрежденная много лет назад великой принцессой Дьаной, первым пэкьу-губернатором Укьу-Тааса, она освобождала от налогов любое домохозяйство, имевшее как минимум трех соседей-льуку и трех соседей из числа местных уроженцев. Таким образом правительство пыталось помешать формированию моноэтнических анклавов.

Но с течением десятилетий, характеризовавшихся неуклонным ростом смешанных браков, подобная политика перестала себя оправдывать. Живущие по соседству семьи, дабы получить льготы, зачастую договаривались между собой о том, какие данные подать в комиссию, занимающуюся ежегодной переписью населения. Попробуй разберись, как там все обстоит на самом деле. Сплошь и рядом семья заявляет о своей принадлежности к льуку, хотя из льуку у них там только дедушка или бабушка, и наоборот: люди всегда пытаются отыскать лазейку и извлечь для себя выгоды. Любые попытки правительства навести порядок в этом хаосе и предотвратить уклонение от уплаты налогов еще только сильнее все запутывали: циркуляры множились, а толку не было.

«Взгляд государства наделен особой силой, – подумала Тенра Ага. – Любой предмет, на который он направлен, каменеет».

При создании провинции Укьу-Тааса с самого начала подчеркивалось, что понятия вроде «тогатен» и «аноджити» не получат здесь официального признания. Однако, как ни парадоксально, сам процесс борьбы против дискриминации в определенной степени способствовал ее сохранению. Классификация подданных, пусть даже некогда и предпринятая с благими целями, ныне противоречила настроениям народа. Пришла пора отказаться от этого, как отказались некогда от дополнительных баллов, начисляемых на имперских экзаменах выходцам из Укьу-Тааса.

Но Тенра Ага понимала, что не стоит принимать скоропалительных решений. Способна ли она предвидеть все последствия отмены гармоничной субсидии?

В Крифи и Дайе отношения между семьями, считающими себя льуку и относящими себя к дара, вполне дружелюбные, но насколько достоверно известно, как обстоят дела в сельской местности? Способно ли стремление принадлежать к воображаемому сообществу, в основе которого лежат общие мифы и кровное родство, возобладать над реальным опытом совместного проживания? Не появятся ли в результате реформы те самые моноэтнические анклавы искусственно восстановленной «чистоты», возникновения которых так опасались императрица Шидзона и великая принцесса Дьана?

Второй вопрос, которым следовало заняться Тенре Аге, был не менее сложным. Он касался серий портретов, посвященных жизни и деяниям пэкьу Тенрьо и Танванаки, изготовленных десятилетия назад, в скором времени после капитуляции. Эти увеличенных размеров портреты (к ним относились как голосовые картины повествовательных танцев шаманов, так и традиционные картины кисти наемных художников, выполненные в манере Дара, а также тотемные столбы, вырезанные из китовой кости или нефрита) хранились в больших шатрах первых обитателей деревень льуку. Для представителей поколения завоевателей они были общинными символами, которые увековечивали память героев льуку и могущественных вождей, отважно сражавшихся за выживание льуку во враждебной стране. Великая принцесса Дьана смотрела на это явление сквозь пальцы: в конечном счете это ведь были портреты ее матери и деда. Дошло до того, что, когда дара, пережившие террор льуку, попытались уничтожить означенные святыни, на защиту были посланы войска; тем самым портретам был придан псевдоофициальный статус.

С уходом поколения завоевателей значение портретов изменилось. Книгозеркальные записи о зверствах, совершенных под началом Тенрьо и Танванаки, стали доступными для всех, и потомки притеснителей и жертв стали видеть в портретах всего лишь реликты минувшей эпохи, памятники преданного забвению прошлого. Смысл их стал еще более зловещим, когда во время нескольких мятежей и восстаний под руководством недовольных танов, которые мечтали о возрождении Укьу-Тааса, принадлежащего исключительно льуку, эти портреты использовались бунтовщиками как знамя. Так называемые «восстания танов пэкьу Тодьу» были быстро подавлены, но вопрос о портретах по-прежнему оставался в фокусе напряженных политических дебатов.

Перед Тенрой Агой лежала докладная записка, сочиненная дюжиной молодых членов Зала расчетов и размышлений. Они предлагали запретить и уничтожить портреты: «Мудрецы ано и поучения Кикисаво одинаково говорят, что свершение великих дел не должно само по себе вести к возвеличиванию. Тех, кто причинил нашему народу столько страданий, нельзя вспоминать как героев, пусть даже это и были наши предки». Авторы подписались в манере льуку, указав всех своих предков вплоть до поколения завоевателей.

В противовес этому документу старейшины нескольких деревень, где имелись подобные портреты, составили свою собственную петицию: они напирали на необходимость сохранения их как исторических реликвий и лишенных политического подтекста символов наследия льуку.

Тенра Ага прикидывала возможные последствия. Учитывая, какую фамилию носила молодая женщина, ее едва ли можно было считать незаинтересованным лицом в этом вопросе. Всю жизнь она жила в тени своего печально знаменитого предка и не единожды подумывала принять фамилию Дара и навсегда избавиться от наследия Кутанрово Аги, этого злого гения худших лет Укьу-Тааса. Но в конце концов Тенра все-таки решила оставить все как есть, вняв афоризму, приписываемому великой принцессе Дьане: «Мы не должны надеяться очиститься от перевспоминаний посредством забвения. Прошлое никогда не проходит: оно подобно канату, который привязывает нас к настоящему и дает нам силу воспарить в будущее».

Уничтожение портретов определенно разожжет страсти и разбередит старые раны, однако и сохранение их тоже не сулит ничего хорошего. Вполне вероятно, что зерна этой проблемы посеяла великая принцесса Дьана, когда пошла навстречу поколению завоевателей, разрешив им устраивать святилища в деревнях льуку. Но принцесса правила в другое время, полное иных страхов и надежд, угроз и обещаний. Тенре ли судить, насколько верными были принятые ею решения? Сомнение, мать скромности, советовало Тенре сочувственно относиться как к прошлому, так и к будущему.

И к тому же следовало признать, что эти общеизвестные почитаемые портреты были лишь верхушкой айсберга. На самом деле противоречий существовало гораздо больше. Как, например, быть с маленькими, личными портретами вождей льуку (включая Кутанрово Агу), которые кое-кто считал талисманами и носил на удачу? Можно ли игнорировать все растущее недовольство потомков жертв кровавого режима льуку, требующих репараций от наследников перебежчиков и танов льуку, многие из которых процветали в Укьу-Тааса (отчасти потому, что их предки сохранили видное положение после капитуляции)? Не поведет ли уничтожение публичных портретов к еще большей розни и ссорам?

Дерзкая мысль пришла на ум Тенре. А правильно ли вообще сохранять должность пэкьу-губернатора Укьу-Тааса, один из последних наследственных титулов знати, подкрепленный значительной реальной властью? Укьу-Тааса стояла особняком от всех прочих провинций Дара, и этому способствовала система, закрепившая положение о том, что ею всегда должен править потомок Тенрьо Роатана. Ранее подобный компромисс был необходим, чтобы успокоить сдавшихся льуку… или, по крайней мере, тогда так считалось. Но теперь это стало пережитком, недостатки которого очевидны, хотя многие до сих пор предпочитают их не замечать. Так, может, пришло время поставить Укьу-Тааса в равное с остальными провинциями положение?

«Дух льуку – это мутагэ». Таков был девиз Тенры. Но как воплотить его в жизнь?

Можно ли вечно откладывать окончательный расчет с наследием ужасов завоевания и порабощения? Да и возможен ли вообще этот окончательный расчет?

Мастер Дзоми Кидосу была права: история – это предмет, который труднее всего поддается взвешиванию.

Чувствуя, что ее вот-вот поглотит отчаяние, Тенра усилием воли отогнала тяжелые мысли, чтобы ухватиться за надежду и сосредоточиться на здесь и сейчас.

Подул северный ветер, очистив воздух от сережек деревьев и зонтиков одуванчика. Последнее одинокое семечко скрылось из поля зрения, оставив вид из окна пустым, словно лежащий на столе чистый свиток.

«Каждое поколение обязано само определять свою судьбу. Нельзя уклоняться от исполнения долга. Зубы на доску».

Молодая женщина вздохнула и снова решительно положила пальцы на гудящие струны пишущей цитры. Ноты, робкие поначалу, становились все более уверенными и звучными по мере того, как Тенра Ага исполняла свою страстную песнь из логограмм.

Семечко одуванчика летело на юг над островом Руи.

Оно проплывало над полями сорго и делянками с рисом. Часть полей поднималась по склону гор террасами, такими крутыми и узкими, что они казались скорее творением богов, чем делом рук смертных. Были видны фигурки людей, ухаживающих за посевами: они походили на муравьев, ползающих по многослойному пирогу. Но разве их не слишком мало для обработки столь обширных угодий?

Ответ представал в виде упряжек быков, твердым шагом марширующих через поля, слева направо. Сделанные из железа и дерева, они приводились в действие громыхающими механизмами, расположенными в их чревах. Щелкали и скрежетали шестерни, громыхали и качались поршни, из ноздрей валил пар. Этих быков, усовершенствованных потомков прототипов, созданных великой Рати Йераджи, можно было научить не только пахать землю, но также копать и орошать ее, собирать урожай… Теперь с помощью упряжки механических волов одна семья могла выполнить работу, для которой прежде требовалось пятьдесят человек.

Семечко одуванчика плыло над широкими полосами земли, поросшей сочной, но жесткой травой и кустарником – то была уникальная смесь флоры, специально выращенной на корм стадам длинношерстного скота и отарам шишкорогих овец. Стада охраняли верховые пастухи, многие из которых для защиты от солнца носили шлемы из черепов.

Теперь куда более многочисленные стада встречались на острове Экофи, где предприимчивые скотоводы кочевали с тысячами голов скота по зеленому морю, пася животных со спин гаринафинов или слонов. Но молва уверяла, что самая лучшая баранина и говядина все-таки в Укьу-Тааса, где традиционные методы степняков обрели новую жизнь.

Семечко одуванчика плыло над равниной у подножия горы Киджи. Долина эта лежала в отдалении от главной дороги, ведущей вверх по горе к храму Пэа-Киджи, и паломники редко посещали ее. Но иногда пилигримы-исцелисты, посвятившие себя искусству врачевания, выкраивали лишние полдня, чтобы побывать здесь. Их привлекало не святилище лесного духа или озерного божества, но расположенная в самом конце долины могила.

Гробница была простая, даже примитивная – насыпной холмик, обложенный в основании кругом из камней. На могильном камне, высотой всего лишь по пояс, были вырезаны скупые строки логограмм:

Джиа Матиза Гару, травница. Возлюбленная жена Куни, заботливая мать Тиму и Тэры, тетя-мать Фиро, почтенная тетушка-мать Фары, бабушка Тодьу, уважаемая бабушка Дьаны, заслуженная наставница Раги, Ви, Шидо, Дзоми и прочих, дорогой друг Сото. Одна из народа Дара. Любовь заставляет нас совершать ужасные вещи.

Здесь не было ни ожерелья изысканных, экстравагантных, ломающих язык посмертных титулов, ни впечатляющего мавзолея, полного изваяний оберегающих духов и демонов, ни леса каменных табличек с подробно запечатленными на них каллиграфическим почерком победами и достижениями покойной. Эта могила совсем не походила на гробницу правительницы.

Таково было желание самой Джиа, запретившей хоронить себя на императорском кладбище. Некоторые сочли, что совесть не позволяет ей лежать рядом с императором Рагином и императрицей Рисаной. Эпитафия, в свой черед, была сочинена Дзоми Кидосу: бывшая секретарь предусмотрительности долго ломала голову и в конце концов сочла уместным сосредоточиться не на противоречивых деяниях Джиа, которые надолго переживут ее, но на паутине ее человеческих привязанностей.

По правде говоря, репутация Джиа Матизы несколько обелилась за последние годы, особенно после написанной госпожой Раги биографии бывшего регента под названием «Шелкопряд». Раги, сопровождавшая Джиа в работе и в путешествиях после Бескровной революции, посвятила много глав так называемому «третьему акту» ее жизни: изысканиям, приведшим к открытию компонента, нейтрализующего действие кьоффира; улучшению протезов для искалеченных; устранению побочных эффектов от жажды тольусы; разработке рациона питания для детей, чье развитие остановилось в результате устроенного льуку голода; выращиванию сонных трав, которые помогали перенесшим оккупацию избавиться от бесконечных ночных кошмаров; тесной связи, возникшей между нею и внучкой, великой принцессой Дьаной. Наконец, в книге описывались последние годы Джиа в качестве монахини-исцелистки: именно тогда она на основе историй о Торьояне Миролюбивом сочинила трактат для медитации – «Искупление».

Хотя многие продолжали, хотя бы отчасти, возлагать на Джиа вину за страдания народа Укьу-Тааса во время оккупации льуку, а солдаты, в том числе и отставные, презирали ее за отношение к военным и за то, как она обошлась с Гин Мадзоти и Фиро Гару, постепенно среди хронистов и сказителей в чайных домах укоренился взгляд на Джиа как на вполне достойную, даже самоотверженную государыню.

Но было еще слишком рано провозглашать вердикт истории. Семечко одуванчика миновало гробницу Джиа и заскользило над близлежащей деревней.

Маленькие дети сидели рядком в школе и, следуя за учителем, произносили нараспев на классическом ано:

– Чрез мир и океан, за бурей, что стеной встает, Плывут киты в пучине беспросветной. Им дела нет до наших бед, рыдает кто иль жнет, Как и до нашей формы переменной.

Дома кто-то из этих ребятишек говорил на дара (по большей части на местном его диалекте, хотя некоторые – на диалекте центральных островов), кто-то – на льуку, а иные – на смеси двух языков. Они были одним народом, братьями и сестрами, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса. Никто не знал, что таит будущее, но, по крайней мере, пока голоса их звучали в гармонии.

Как будто удовлетворившись этой картиной, семечко одуванчика закружилось, поймало более сильный ветер и повернуло в другой конец Дара – к архипелагу Тан-Адю.

Пироги качались на волнах. Гребцы отдыхали, переводя дух после игры на китовых трубах. Дзен-Кара, с волосами такими белыми, что они напоминали снежную шапку на горе Рапа, сидела на носу самой большой лодки и озадаченно хмурилась.

В последнее время близ Тан-Адю замечали просто невероятное количество крубенов, направляющихся на север. Опасаясь, что это может предвещать некое бедствие, Дзен-Кара, вопреки яростным возражениям своего сына, вождя Ра-Гару, настояла на том, чтобы выйти в открытое море и поговорить с китами.

Всплывающие крубены не пели ни одной из известных адюанам песен опасности, да и встревоженными тоже не выглядели. На взволнованные расспросы Дзен-Кары они отвечали весельем. Двигаясь свободно и легко, радостно выбрасывая фонтаны, они напомнили Дзен-Каре толпу зрителей перед театром в ожидании начала спектакля. Ей доводилось видеть такое в Гинпене в дни своей молодости.

Что ожидают узреть чешуйчатые киты, направляясь на север?

Неожиданное воспоминание о юности, вызванное видом крубенов, взволновало ее. Очень много времени прошло с тех пор, как она в последний раз покидала Тан-Адю или воскрешала в памяти похожие на сон странствия своей юности.

Как Дзен-Кара провела минувшие годы? Ну, поначалу она посвятила себя созданию логографическо-фонетической письменности для адюан, а затем занялась переложением на нее устных поэтических произведений, входящих в свод мифологии ее народа. То был первый и важнейший шаг по превращению адюанского в графолект – язык, основанный на письменной речи и усиленный ею. Она постепенно прекратила отправлять адюанских детей на Большой остров для учебы, уверенная, что им необходимо сначала обрести фундаментальное понимание того, кто они есть. Но Дзен-Кара не рассказала всю историю своего народа. Да и как такое возможно? Существовала еще одна глава, – глава, значение которой она могла лишь смутно разглядеть в тумане времен. Ее соплеменники, как и она сама, многое приобрели и немало потеряли в общении с Дара. Они принадлежали к Островам и в то же время находились как бы вне их. Не пришло ли время воссоединиться?

Дзен-Кара заметила что-то краем глаза и подняла взгляд. Над ней парило семечко одуванчика, белая пушинка, позолоченная солнцем. Красота, отвага, великодушие.

«Фиро».

– Мы возвращаемся, – бросила она гребцам хриплым от старости и волнения голосом.

Она знает, что ей нужно сделать. Она вернет На-ароэнну. Найдет Ра-Гару и без утайки поведает сыну историю его происхождения. Расскажет о человеке и о народе, давших ему половину его существа, и предоставит самому решать, что делать с этим знанием.

Дзен-Кара понятия не имела, что случится дальше, и почувствовала себя безгранично свободной.

А семечко одуванчика продолжало свое путешествие.

Оно миновало острова Туноа, где описало широкую дугу над замком Цзинду, мавзолеем Гегемона, этим воплощением воинского духа. То было излюбленное место поклонения солдат, моряков, воздухоплавателей. Они приходили сюда, чтобы возжечь благовония и помолиться, послушать рассказы ветеранов о подвигах Гегемона, купить амулеты в виде золотой хризантемы, которые, как считалось, оберегают в бою.

Поодаль от главной мемориальной башни располагалась небольшая усыпальница, где посетители могли увидеть портреты, вышитые госпожой Мирой, консортом Маты Цзинду, и прочесть написанную госпожой Сото, родной тетей героя, его биографию, озаглавленную «В пору цветения». На основе этой книги создавался иной образ Гегемона, нежели тот, что складывался из рассказов в главной мемориальной башне. Некоторых паломников он трогал, других возмущал до глубины души, и большинство умов лишал покоя. Какая же характеристика этого незаурядного человека была ближе к правде? Трудно сказать.

Все дальше и дальше летело по ветру семечко одуванчика; миновав пролив Туноа, оно достигло Большого острова. А близ Сарузы зависло в воздухе над громадным деревом-пагодой, которое одиноко стояло посреди прямоугольной площадки, засыпанной камнем. Ожерелья нежных белых цветов свисали с веток, нижние сучья были такими толстыми, что легко могли выдержать целый взвод солдат, не говоря уж про каких-то пять или шесть девочек, скакавших по ним сейчас. Судя по одежде, добротной и чистой, но простой, все они происходили из семей зажиточных фермеров, которых было немало в округе.

– Вы это пробовали? Так вкусно!

– Ой! Тьфу!

– Я же говорила, не срывай те, которые с зеленцой.

– Только все спелые не съедайте! Нам еще надо отнести цветы маме, чтобы она сварила сладкий суп.

– Эй, посмотрите только, что я нашла! – Одна из девочек соскочила с дерева и присела на корточки перед наполовину спрятанным в траве угловатым камнем. – Тут какие-то рисунки.

Подружки тоже спустились с дерева и окружили ее. Выложенный камнем прямоугольник некогда представлял собой скромных размеров жилище. Заброшенный и неухоженный дом обрушился и сгнил, после него остались только фрагменты каменного фундамента и глиняной черепицы. Разломанный камень, на который указывала девочка, некогда служил верхним углом фундамента. Его покрывали детские рисунки, которые явно выполнили пудрой для макияжа, смоченной соком.

Заинтригованные девочки расчистили заросли травы вокруг камня и обнаружили еще один кусок фундамента и новые рисунки.

– Поглядите на это! Целая семья: две дочери и мать.

– Не думаю, что это их мать. Видите, у нее вокруг головы нимб? Наверное, это богиня.

– Богиня? Какая? Госпожа Кана или госпожа Рапа?

– Не знаю… Наверное, ни та ни другая… Смотрите, у нее рыжие волосы!

– Может, это и не богиня вовсе. Просто знатная дама.

Девочки трещали как сороки, пытаясь разгадать смысл картинок. Судя по тому, что рука художника становилась все более твердой, рисунки наносились на камень в течение долгого периода времени. Они изображали различные сцены с участием двух девочек – сестер, как решили наши проказницы, – и какой-то важной госпожи. Вот сестры шьют, пока дама рассказывает им историю; вот они все втроем вместе готовят; вот сестры взбираются на дерево-пагоду, унизанное цветами, а дама смотрит на них…

Теперь стало ясно, что это дневник. Каждый рисунок – запись. Под каждым изображением располагался прямоугольник, заполненный густыми колонками крохотных рисунков. Художник явно не знал грамоты (ни стилизованных плоских логограмм ано, ни букв зиндари) и создал из упрощенных пиктограмм свой собственный алфавит – шифр, понятный для тех, кто уже знал историю.

– А что это за овальная штука с язычком? Кошель?

– Мне показалось, что это утка.

– Утка?!

– Ну да, жареная, со свернутой шеей.

– А вот это что такое? Облако? С каплями дождя?

– Нет! Ха-ха-ха! Я думаю, это слюна изо рта капает!

Девочки радостно хихикали, втянувшись в игру.

– Ну-ка, помогите мне отгадать! Посмотрите на эти кружки – здесь нарисованы монеты?

– Нет. Это наверняка виноград.

– Погоди, а почему «наверняка»?

– Ты разве не заметила? Создавший этот дневник художник прямо-таки одержим едой.

– Ты права! Похоже, бедняжкам пришлось изрядно поголодать…

Сами девочки никогда не знали недостатка в пище, и слово «голод», звучавшее из уст школьного учителя, было для них абстрактным понятием, неким чудищем неопределенной формы. Однако они были завсегдатаями кукольных спектаклей, регулярно устраиваемых местным обществом ветеранов. В прошлом месяце на представлении звучала песня, описывающая ужасы Принципата, когда Гегемон рыскал по всему Дара, отсекая по сто голов одним ударом, а люди тысячами мерли с голоду. То, как кукольники постепенно поворачивали плоских марионеток перпендикулярно к зрительному залу, показывая, как они становятся все тоньше, пока не исчезают совсем, произвело на девочек большое впечатление.

– Сестры варят суп для важной госпожи!

– Эй, посмотри на здоровенный пузырь, который вылезает у дамы изо рта. Думаю, она говорит что-то.

– А что, интересно?

– Улыбающееся лицо… перевернутые остроконечные холмы… капающая слюна.

– Ты что, думаешь, у других глаз нет? Мы и без тебя видим, что тут нарисовано. Но вот как все это истолковать?

– Ну, улыбающееся лицо должно означать «хороший, довольный, добрый», так ведь?

– А эти перевернутые холмы очень похожи на корону.

– Ага! А капающая изо рта слюна означает «голодный».

– Или «я хочу еще».

– Или «недостаточно».

– Так оно и есть! Я знаю, что тут написано! «Быть добрым правителем недостаточно».

Девочки притихли, пораженные странным посланием.

– Думаете, они жили в правление Гегемона?

– Может быть… или в другое время, когда люди часто голодали.

– Эта знатная дама кормила их.

Мысль о том, что тем двум девочкам из далекого прошлого приходилось недоедать, была невыносимой. Подружки забрались на дерево-пагоду и сорвали с него почти все цветы. Потом сложили урожай перед разбитым фундаментом. Получилась целая гора из деликатесов.

Мимолетный ветер донес голос со стороны деревни:

– Эй, Пэпэ-тика, Цзиа-тика! Вы где? Пора обедать! Возвращайтесь, пока ваш брат не прикончил все пирожки со свининой!

Девочки посмотрели на кучу цветов. Домой они придут с пустыми руками, но это ничего.

– Думаю, мне тоже пора возвращаться.

– И мне. До встречи завтра!

По одной или парами, они побежали туда, где поднимался в небо дымок от горящих на кухне очагов, к теплому свету и безграничной любви, к дому.

Быть добрым правителем недостаточно… Быть добрым правителем недостаточно…

Семечко одуванчика согласно кивнуло и нырнуло в воздухе, а потом полетело прочь, подгоняемое ветром.

Семечко одуванчика промчалось над Димуши, столицей магии.

«Позолоченная клетка», самый большой на Островах театр, вмещавший пятьдесят тысяч зрителей, был забит до отказа. Звездой вечера была седовласая Лолотика, совершавшая свой пятнадцатый тур по Дара, по тому же самому маршруту, которому следовал некогда император Мапидэрэ. Десять лет прошло со времени ее последнего тура, приуроченного к обновленной постановке «Женщин Дзуди».

На сей раз несравненная Лоло обещала всем своим поклонникам, новым и старым, невиданное прежде представление.

Подсвечивающие сцену искривленные зеркала меркли одно за другим, словно умирающие звезды; шелкокрапинные лампы над головами зрителей с шипением погасли, как если бы облако заслонило луну. Полная темнота воцарилась в «Позолоченной клетке». Все затаили дыхание, уставившись на невидимую сцену.

И вот во мраке начали, похоже, вырисовываться некие очертания. Зрители терли глаза.

Фосфоресцирующие призраки – зеленые, голубые, синие – копошились во мгле, подобно фантастическим тварям в пучине вод или первым богам льуку. Даже осознание того, что Лолотика, скорее всего, использует сделанные из светящегося шелка костюмы, не отвлекало от творившейся на сцене магии.

Послышался шум выходящего воздуха, шипение, тяжелое дыхание: сначала звуки были слабыми, но потом становились сильнее и сильнее, пока весь театр не завибрировал в такт с дыханием некоего гигантского всеобщего легкого. Сами не отдавая себе в этом отчета, зрители задышали синхронно с отбивающим ритм метрономом.

Яркая вспышка, красно-оранжево-желто-белая, пронзила тьму, как падающая звезда, летящая сквозь космос. Собравшиеся дружно охнули, словно бы ощущая жар небесного огня, исходящий от их кресел в амфитеатре.

Светлая полоса не гасла, она становилась шире, превращаясь в завитой язык пламени. В ее все более сильном свечении из темноты проступили очертания женщины, которая размахивала горящим хлыстом. Лолотика, хотя уже и пожилая, но по-прежнему гибкая и проворная, с торжествующей улыбкой на устах, соперничала с самим солнцем. Дав зрителям лишь краткую возможность встретить ее аплодисментами, Лоло подпрыгнула в воздух, кружась в ритме громоподобного дыхания механического легкого.

Извивающийся язык огня, шагов двадцати или тридцати в длину, стал продолжением актрисы, пока та прыгала, вертелась, парила в воздухе и падала. Подчас он опоясывал ее, как знаменитые длинные рукава императрицы Рисаны, а подчас устремлялся прочь, словно копье повелителя Фитовэо; временами ревел и щелкал, подобно дыханию гаринафина, а порой сникал и угасал, как миниатюрная зажигалка в руках повара, готовящего «Пир госпожи Каны».

Просто уму непостижимо, что вытворяла Лолотика. И как только ей удавалось так ловко подпрыгивать и зависать в воздухе, пока вокруг ее ног распространялось слабое свечение? Как ухитрялась она играть огненным языком, подобно странствующему герою, который умело балансирует мечом? Мелькали и кружились искры, напоминая светлячков в темном лесу. Язык пламени раз за разом описывал зигзаг, словно молния среди грозовых туч. Зрители сидели как завороженные, наблюдая за тем, как на сцене разворачивается великий роман между этой невероятной парой: танцовщицей и ее возлюбленным, огнем.

Механическое дыхание прекратилось, огненный язык иссяк. Лолотика стояла неподвижно посреди неосвещенной сцены – богиня перед восходом солнца, Хаос накануне Творения.

А когда потом вспыхнули ослепительно-яркие шелкокрапинные лампы, у зрителей снова вырвался дружный вздох восхищения. Над сценой господствовал громадный ледяной куб, полный многочисленных отверстий, желобков, туннелей, каналов, ям, уступов, – это и была конструкция, по которой Лолотика кружилась, прыгала, скатывалась, скользила… На протяжении всего танца она орудовала языком пламени, словно писчим ножом, а лед служил ей воском.

Лоло поклонилась, купаясь в оглушительных овациях.

Цветные огни пылали вокруг по контуру сцены, озаряя поверхность ледяной глыбы с разных сторон и открывая жидкие логограммы, преобразующиеся друг в друга и шевелящиеся, словно живые существа: «боль», «любовь», «дом», «искупление», «радость», «печаль», «достижение», «гордость», «мутагэ»…

Семечко одуванчика скользило над Паном, столицей империи Дара.

Весь город кишел гудящими шелкокрапинными экипажами и спешащими пешеходами. Актеры устраивали представления в храмах и на рыночных площадях, соревнуясь за внимание избалованной столичной публики. Дипломированные ученые обсуждали возвышенные философские темы в уединенных кабинетах на верхних этажах чайных домов, тогда как внизу, за столиками в шумных открытых залах, амбициозные юноши, решившие попытать счастья не только на имперских экзаменах, демонстрировали свои изобретения потенциальным инвесторам.

За городскими стенами ждала на взлетном поле торжественная процессия. «Величие королей», новый имперский воздушный корабль, легонько покачивался у центральной причальной башни, как отдыхающий на волнах крубен. Судно это было в десять раз больше своего предшественника и приводилось в движение девятью комплектами вращающихся шелкокрапинных плавников дирана. Вокруг располагались корабли поменьше, тоже пришвартованные к мачтам, – этакая стая китов, готовых бороздить воздушный океан.

Сотни членов экипажей карабкались по канатам и бегали по трапам, занятые последними приготовлениями к взлету.

На краю поля собрались повелители Дара, ожидая своей очереди подняться на борт. Со всех концов империи сюда были вызваны губернаторы и аристократы; министры и генералы отвлеклись на один день от исполнения официальных обязанностей. Возбуждение витало в воздухе.

Толпа зашевелилась, как щупальца актинии: шелкокрапинный телеграф из Гинпена подтвердил известия.

«Они здесь».

Семечко одуванчика скользило над колосящимися нивами, зелеными рисовыми полями, изобилующими рыбой озерами и поросшими лотосом прудами. Оно скользило над каретами, влекомыми воздушными змеями, и над караванами самодвижущихся возов, над полными книг библиотеками и уставленными книгозеркальными машинами издательскими домами, над деловито гудящими станциями, где целые отряды ветряных мельниц вырабатывали необходимую шелкокрапинную силу, и над одинокими монахами и монахинями из ордена исцелистов, твердым шагом идущими по извилистым сельским дорогам с намерением вести бесконечную работу по исцелению мира.

Семечко одуванчика прилетело в Гинпен, эту столицу ума, где ученость и научные изыскания не ограничивались более стенами Императорских академий и лабораторий. Теперь они были повсюду: на шумных фабриках, выпускающих новейшие шелкокрапинные устройства для дома; в частных научных сообществах, распространяющих великие идеи через свои книги-зеркала; в так называемых изобретательских театрах, где инженеры представляли на суд инвесторов самые причудливые опытные образцы, а публика поддерживала своих любимцев, как во время спортивного состязания. «Банка Огэ» – такое прозвище закрепилось за этим городом, где искры бежали не только по проводам, но рождались от скопления блестящих умов.

Боевая группа судов, основу которой составлял огромный город-корабль, выходила из гавани Гинпена.

Этот знаменитый город-корабль был построен почти сто лет тому назад, дабы добраться до Страны бессмертных, и изначально назывался «Великая Ксана». Он прошел сквозь Стену Бурь, достиг по великому опоясывающему течению Укьу-Гондэ и вернулся в Дара уже как «Гордость Укьу», судно, принадлежавшее завоевателям. Теперь, получив новое имя «Гин Мадзоти», он выполнял задачи по обороне Островов.

За долгую жизнь города-корабля доски палубы, его обшивка, мачты и реи прогнили и менялись бессчетное количество раз. Сомнительно, что в нем остался хотя бы один оригинальный кусочек дерева. Философы наверняка задались бы вопросом: можно ли считать его тем же самым кораблем, который давным-давно построил император Мапидэрэ?

А мог ли Мапидэрэ считать Дара той же самой империей, какую он некогда создал? Мог ли так сказать Куни? Или Джиа?

Боевая группа города-корабля – одно из самых впечатляющих зрелищ при демонстрации военной силы. Механические крубены, избавленные благодаря резервуарам шелкокрапинной силы от нужды полагаться на подводные вулканы, скрытно несли дозор перед флотилией. Благодаря воздушным кораблям и впередсмотрящим на парящих в высоте змеях можно было даже не сомневаться, что на капитанском мостике «Гин Мадзоти» станет заблаговременно известно о появлении любого судна, мели, кита или даже косяка рыбы. Корабли с имеющими короткую дистанцию боя «дланями Фитовэо» и дальнобойными управляемыми шелкокрапинными диранами сопровождали город-корабль, обеспечивая безопасность взлетной площадки главного оружия боевой группы: огнедышащих гаринафинов и их фироитов – этих отлично обученных наездников, составляющих экипажи живых военных машин.

Боевая группа шла на север. Куда именно? Что привлекло ее интерес?

Семечко одуванчика, поколебавшись мгновение, ринулось вперед, обгоняя флот.

Пожалуй, подобная задача едва ли была ему по силам, но… Вы ведь не думаете, что это было самое обычное семечко одуванчика, правда же?

Семечко одуванчика парило над вздымающимися волнами. Впереди открывался вид на немыслимо величественное природное явление, называемое Стеной Бурь: то была живая громада из ветра и воды, вздымающаяся от моря до неба.

Но море внизу бурлило вовсе не из-за свирепого шторма.

Здесь собрались сотни крубенов. Они выныривали на поверхность, пускали фонтаны, нетерпеливо ждали чего-то и явно нервничали. А между ними плескались и порхали тысячи радужных диранов, чьи длинные грациозные хвосты прочерчивали следы, пересекающиеся, как линии судьбы.

Зрители собрались, но где же обещанное зрелище? Море за крубенами по-прежнему оставалось тихим и ровным, как зеркало.

Семечко одуванчика тоже поднималось и опускалось в ожидании.

И вот наконец море вскипело.

«Прогоняющая скорбь» мягко качалась на волнах, как безмятежный айсберг. Солнечные лучи искрились на выбеленной солью и покрытой каплями поверхности.

Собранный из сотен тысяч элементов из кости, раковин и рога корабль-скелет был величайшим из когда-либо созданных арукуро токуа: гибкий, хорошо обтекаемый, ну просто само совершенство.

В нем воплощались десятилетия развития искусства арукуро токуа под влиянием инженеров из Дара. Шарнирный тройной киль, собранный из позвонков гаринафинов, позволял кораблю изгибаться вместе с волнами, что обеспечивало ему плавный ход даже в неспокойном море. Благодаря обшивке из кожи акулы и шкуры гаринафина водонепроницаемый корпус почти без сопротивления рассекал воду. Помимо забирающих ветер прямых парусов, как это принято в Дара, «Прогоняющая скорбь» располагала также еще и «водными крыльями» – плавниками с костяной рамой. Они поднимались и опускались на волнах, и при помощи костяных шестерней и рычагов эта энергия превращалась в поступательное движение.

Кроме грузовых трюмов и отсеков для команды, внутри скелета имелась также обширная и почти пустая грудная клетка, где находились только воздушные мешки – легкие корабля. Сжатый воздух из этих мешков подавался в устройство под названием «Божественный глас», посредством которого команда могла разговаривать с китообразными существами. А еще, и это было самым главным, мешки давали «Прогоняющей скорбь» способность погружаться при необходимости под воду, например с целью укрыться от шторма или проплыть под Стеной Бурь.

Тэра стояла на мостике, жадно насыщая легкие свежим морским воздухом.

– Бабушка, с тобой все хорошо? – Вопрос задала ее внучка, пэкьу-тааса Лурофир.

– Да, – ответила Тэра хрипло. Можно ли объяснить чувства, теснящиеся сейчас в ее сердце? В последний раз она дышала этим воздухом, когда была моложе Лулу-тики.

За спиной осталась Стена Бурь, испещренная разрядами молний и рокочущая далекими раскатами грома.

– Смотри! – Лурофир вытянула руку.

Сотни крубенов, неведомых в Укьу-Гондэ чешуйчатых китов, устроили настоящее представление: они выпрыгивали над волнами, всякий раз оборачиваясь на юг, и при этом тела их, каждое величиной с «Прогоняющую скорбь», переливались всеми цветами радуги. Крубены двигались проворно, как стайка диранов.

– Мне кажется, киты предлагают нам следовать за ними, – сказал Крукру, капитан судна. И обратился к Тэре: – Пэкьу-вотан, какие будут распоряжения?

Тэра кивнула:

– Следуем за ними на юг.

Крукру повернулся и отдал приказания команде. Тэра улыбнулась. Глядя на солидного капитана, она вспоминала, как его родители, Нмэджи и Типо, любили спорить, обсуждая преимущества и недостатки подводных лодок и воздушных кораблей. А вот теперь Крукру, летавший на гаринафинах и пронырнувший под Стеной Бурь, совместил и то и другое.

Немного помедлив, Тэра прошептала печально:

– Ну вот мы и дома.

Она имела в виду не только себя, но и кости, что перевозили в одном из грузовых отсеков. Многие из соотечественников, давным-давно отправившихся с ней в экспедицию, решили пустить корни в Укьу-Гондэ: например Радзутана Пон, Нмэджи Гон, Типо То. Но были и такие, кто никогда не верили в богов лукьу и агонов и не почитали их: адмирал Миту Росо, Сами Фитадапу, Торьо…

«Падающий лист стремится вернуться к корням породившего его дерева, найти покой в отчей земле».

Неправильно было бы бросить останки этих гостей из Дара в чужой земле. И вот, пока строилась «Прогоняющая скорбь», Тэра разослала людей искать по всей степи могилы и гробницы дара: захоронения в долине Кири, участок на Кладбище Костей, рассеянные места упокоения тех, кто находился в рабстве у пэкьу Тенрьо и пэкьу Кудьу…

Помимо костей «Прогоняющая скорбь» везла также духовные портреты, замороженные голоса многих членов ее старой команды. Эти записи, перевспоминания о великой жизни в великой стране, станут самым чудесным подарком для дорогих и близких им людей и займут почетное место рядом с овеянными благовониями мемориальными табличками.

Тэра вспомнила, как, умирая, Миту Росо, шепнул ей: «Вы копия своего отца, и для меня было великой честью служить вам обоим. Хуголу фа гира ки. Ренга, если получится, отвезите мой прах в Дара».

Что ж, она исполнила данное адмиралу обещание. Тэра вернула их всех домой, и теперь они смогут перейти через Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Никто не заметил, как один из скелетов в грузовом трюме потихоньку исчез.

Семечко одуванчика почти дерзко описывало в воздухе круги. Вдруг оно остановилось и задрожало на месте, гудя от возбуждения.

– Уж не обманывают ли меня глаза? Неужели воистину за Стеной Бурь живут бессмертные? Это и в самом деле ты, мой брат Луто?

Словно бы сам воздух вдруг сделался плотнее и весомее. Сквозь него проступили смутные очертания морской черепахи.

– …

– Ого! Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента! Мы ведь побились об заклад, представляешь? Я был единственным, кто никогда не сомневался в том, что ты вернешься… Ну, был еще Руфидзо, но он ведь всегда надеется на лучшее, так что с ним держать пари не интересно.

– …

– Да ты никак дара речи лишился, братец? Неужто теперь мне предстоит стать единственным богом мудрости? Все ученые будут отныне почитать меня? Каково…

– Тацзу, перестань трещать хотя бы на секунду, пожалуйста.

– Прежде за тобой вроде бы никогда не водилось склонности уходить от спора.

– Не в этом дело… Ты не понимаешь… Просто дай мне время и пространство, чтобы собраться с мыслями. Как-никак я только что совершил полный цикл жизни и смерти, пока был человеком.

– Каково это – быть смертным? Все оказалось именно так, как ты и ожидал?

– Да! Вернее… и да и нет. Будучи смертным, я не помнил ничего о своей жизни как бога. Но сейчас, когда я вернулся, прожитый отрезок смертной жизни кажется мне вечностью. Пройдет какое-то время, прежде чем я сумею рассказать тебе, что чувствую. Пока же могу только поведать историю о том, через что мне довелось пройти. То будет повесть о великой милости и возвышенной любви…

– Прибереги поэзию для пирушки. У нас тоже есть что рассказать тебе о случившемся за время твоего отсутствия, и бьюсь об заклад, у нас тут было побольше вашего плотских утех и предательств – тех самых изюминок, что слаще всего для умственных удовольствий.

– Наблюдать за смертными со стороны – отнюдь не то же самое, что быть одним из них… Ничто не заменит опыт… Ладно, не бери в голову, брат мой, так оно будет лучше. Мне кажется, ты совсем не переменился.

– О чем ты говоришь? Смертные полностью перекроили наш облик: достаточно посмотреть на Руфидзо, ха-ха! Ты его теперь не узнаешь, с этими узловатыми корешками вместо рук.

– Смертные могут многому научить нас.

– Едва ли. Скажем так: я рад, что они хотя бы не навязали нам свою проклятую бюрократию. Пойдем, Тутутика и Руфидзо приготовили настоящий пир в горах Даму. Сестренка послала меня за тобой и просила не задерживаться.

– Вот как? Наша младшая сестренка теперь за главного?

– О да, я всячески потакаю ей, раз уж, по ее словам, сейчас наступила эра любви и исцеления… Не переживай: если тебе наскучит, у меня есть пара задумок, как заварить славную кашу со смертными, а ты можешь интриговать против меня…

– Я полностью уверен, что те дни, когда я занимался интригами в пользу или против смертных, остались позади. Они, словно выросшие дети, нуждаются в нас далеко не так сильно, как мы сами думаем.

– Полагаю, смертным драма наверняка нужна не меньше, чем нам: она делает жизнь интересной. Ну же, братец, поддержи меня: интриговать в одиночку так скучно. Наконец-то ты вернулся.

– Не знай я тебя лучше, поверил бы, что ты и впрямь по мне тосковал. Вот я по тебе точно соскучился.

– Ах как трогательно. Надеюсь, это не станет новой нормой наших отношений…

«Прогоняющая скорбь» приткнулась к черным пескам берега Луто.

Позади, бросив якорь поодаль от суши, стоял город-корабль «Гин Мадзоти», чьи гаринафины с восседающими на них фироитами кружили в воздухе в качестве почетного эскорта. Боевая группа города-корабля выходила в море вовсе не из-за возникновения какой-либо угрозы.

Годом ранее сотни черепах пробрались через Стену Бурь, на их панцирях было вытравлено краткое послание: «Возвращаюсь домой».

Повелители Дара, все в самых пышных придворных облачениях, плотными рядами выстроились на черном песке. Величественно звучала бронзовая моафья в сопровождении длиннозубых труб Пэа.

При помощи Лурофир Тэра сошла с корабля-скелета. Она сделала первый робкий шаг, пошатнулась и едва не упала. Силы, словно бы заново наполнявшие ее тело минувшие два года, вдруг как-то разом покинули старую женщину. Она снова ступила на отчую землю, вдохнула воздух своего детства. Сердце у нее колотилось так сильно, что, казалось, могло поломать ребра.

Взгляд Тэры растерянно блуждал, по вине угасающего зрения все вокруг виделось словно бы в мерцающей дымке: раздутая громада похожего на гору «Величия королей» напоминала выброшенного на берег кита; гаринафины в позолоченных доспехах кружили над головой, на черепе-шлеме каждого наездника горело золотом стилизованное изображение одуванчика; батареи копий по пятьдесят ярдов в длину устремлялись в небо – видимо, то был праздничный фейерверк или какой-то неизвестный вид оружия…

Все здесь было знакомым и одновременно чужим.

Из толпы встречающих Тэру повелителей Дара выступил молодой мужчина и направился к ней. На нем была корона со свисающими нитками ракушек и жемчужин, скрывающими лицо.

У Тэры участилось дыхание.

Молодой человек остановился перед ней, снял корону с вуалью и, почтительно держа ее перед собой, поклонился:

– Ренга.

Изумленной Тэре потребовалось какое-то время, чтобы до нее дошел смысл происходящего. Покидая страну в ту давнюю-давнюю пору, она формально не отреклась от престола. И теперь, вернувшись на родные берега, снова стала законной государыней, императрицей Дара.

Корону она приняла, но не надела.

– Как… – Тэра так долго не говорила на языке своей юности, что голос звучал странно даже для ее собственных ушей. Она старалась нащупать старый ритм, знакомо-незнакомые слоги, полузабытые слова. – Как тебя зовут, дитя?

– Кото-тика, великая тетя-бабушка, – ответил юноша и улыбнулся, подняв на нее взгляд. После небольшой паузы тон его сделался формальным. – Меня зовут Данху, я сын Сафиди, дочери Дьаны, дочери Тиму. Во время вашего отсутствия я служил народу Дара как император Дарокин.

Тэра внимательно вгляделась в черты молодого человека. В них виделся намек на ее братьев и сестер и сходство с родителями, прослеживались их черты, но только озаренные природной силой молодости и надежды. В говоре Данху ей слышались застенчивый смех Тиму, уверенный клич Фиро, задорное хихиканье Фары, веселый хохоток Куни, сухой смешок Джиа, а также какая-то совершенно новая бодрая энергия.

Искушение властью колыхнулось на краткий миг в груди Тэры, но тут же рассеялось. Было время, когда она обладала властью, но власть не обладала ею никогда.

– Опусти голову, Кото-тика, – прошептала она. Молодой человек был слишком высоким.

Данху склонился. Дрожащими руками Тэра вернула корону на чело внучатого племянника, позаботившись о том, чтобы она сидела ровно и крепко. Потом, преодолевая сопротивление дряхлых членов, глубоко склонилась в джири:

– Ренга.

Император Дарокин распрямился, лицо его вновь скрылось под танцующей вуалью. Тэра заметила крохотные черепа птиц и полевок, висящие на нескольких снизках кораллов и жемчужин.

Прямой и царственный, император изрек торжественным тоном:

– Добро пожаловать домой, Тэра, великая принцесса Дара!

Когда с формальностями было покончено, Тэра ощутила еще более сильную усталость. В ней боролись противоречивые эмоции: так хотелось вернуться домой, но дома, который она знала, более не существовало.

Тэра и не заметила, как император отошел назад, уступая дорогу шелкокрапинной коляске, с гудением проехавшей по черному песку и остановившейся перед ней.

– Я принесла это для тебя, – произнес голос дрожащий и хриплый, но такой знакомый. В протянутой руке была тарелка с семенами лотоса.

Взгляд Тэры сфокусировался на лице женщины, сидящей в коляске. Кожа ее была покрыта морщинами, а волосы поредели и стали совсем седыми, но улыбка осталась в точности такой, какой она ее запомнила.

– Дзоми! – Тэра упала на колени и обняла свою бдительную слабость, зеркало своей души.

Пока гремела музыка и взлетали фейерверки, пока рекой лились кьоффир и сливовое вино, пока стучали палочки для еды и скрежетали ножи, пока «муфлонью губку» подавали вместе с компотом из диких обезьяньих ягод и ледяной дыней, пэкьу-тааса Лурофир и император Дарокин совершали первые робкие шаги к началу новой главы в единой истории народов островов Дара и Укьу-Гондэ. Им предстояло наладить взаимовыгодную торговлю при помощи кораблей-скелетов из арукуро токуа и механических крубенов с шелкокрапинными двигателями, организовать обмен товарами и идеями, духовными портретами, книгами и легендами, установить круговорот людей и языков.

А вдали от берега между тем резвились в свете звезд крубены – то было самое благоприятное из всех возможных предзнаменований.

Две фигуры – одна в коляске, а другая идущая рядом с ней – удалились от многолюдья, найдя спокойный уголок на пляже под звездами.

Они рассказывали друг другу истории о времени, проведенном в разлуке. Но пока только в самых общих чертах – у них будет еще много ночей, чтобы восполнить пробелы. Они строили планы: сперва посетить могилы Куни и Джиа, Тиму и Фиро, Луана и Гин, Аки и Оги, а затем пожить вместе с Фарой и ее семьей в далеком горном имении ее дорогой подруги Модзо Му, прапраправнучки Суды Му, легендарного повара-отшельника эпохи государств Тиро.

– Фара отреклась от престола в пользу Дьаны, как только почувствовала, что ситуация достаточно стабильна, – сказала Дзоми, скармливая Тэре очередное семечко лотоса. Горькую зеленую сердцевину в нем заменили на сладкую начинку из меда, маринованных обезьяньих ягод и засахаренного имбиря. – Они с Кинри взяли детей и отправились путешествовать по Островам инкогнито, отклоняя все приглашения посетить столицу. Вот почему Фара не поехала со мной сегодня: заявила, что хочет лишь повидать сестру, а не играть роль в очередном политическом спектакле.

Тэра рассмеялась:

– Фару никогда не привлекала политика. Представляю, как она мучилась, когда была вынуждена исполнять обязанности императрицы.

– Но надо признать: она была хороша в этой роли. Хотя правление Фары оказалось коротким, созданные ею прецеденты укоренились в конституции Дара.

– Не могу представить, чтобы она оставалась праздной после отречения от престола, – заметила Тэра. – Фара всегда была беспокойной и деятельной натурой, романтиком до глубины души.

Она угостила Дзоми семечком лотоса, на этот раз с начинкой из соленой сливы. Дзоми улыбнулась ей. Словно бы сам воздух вибрировал в такт их радости.

– Ты хорошо знаешь младшую сестру, – ответила Дзоми. – Между прочим, существует гипотеза, что анонимным автором самого популярного сборника любовной лирики, а также пьесы «Хризантема и Одуванчик», этого знаменитого спектакля, который побил все рекорды и вот уже долгое время не сходит со сцены в «Птичнике», является не кто иной, как наша Фара. Я спрашивала, но она так и не признала за собой эти заслуги.

– Я просто рада, что Фара жила и продолжает жить той жизнью, о какой мечтала, – промолвила Тэра с ноткой грусти в голосе. – Нам следует заставить ее приготовить нам роскошное угощение – в знак извинения за то, что не приехала встретить меня.

Дзоми порывисто взяла ее за руку:

– Иногда мне кажется, что нам стоило в свое время поступить так, как поступила она.

Тэра услышала в этих словах невысказанную печаль по жизни, какую они могли провести вместе.

Она любила ту жизнь, которую прожила, и Дзоми тоже. Но удел смертных – постоянно испытывать сожаления и никогда не быть свободными от сомнений.

– Мы расширили свои души, поместив в них разные любови и посвятив себя многим служениям, вместо того чтобы раствориться в одном большом романе. На лицах у нас сейчас больше морщин, чем осталось сделать вздохов нашим легким. – Тэра положила ладонь на лицо Дзоми, нежно гладя пальцами ее не утратившие с возрастом красоты щеки, орошенные слезами. – Пусть мы стоим на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, но мы не согласимся поменяться местами с бессмертными богами.

Они поцеловались, обнялись и слились воедино, растворившись в вечном несмолкающем хоре милосердных приливов.

Словарь

Дара

Аноджити – неологизм, составленный из корней классического ано и означающий народ Дара. Создан в ответ на вторжение льуку.

Геюпа – неформальная сидячая поза, когда ноги скрещены и находятся под телом, причем стопа каждой располагается под бедром другой.

Джири – поклон со скрещенными на груди руками, который женщины совершают в знак уважения.

Дзамаки – настольная военная игра, в которой участники управляют армиями из фигур, таких как король (генерал), консорт (супруга), корабль, советник, наемный убийца, конь, воздушный змей и т. д.

Диран – летучая рыба, символ женственности и знак удачи. Диран покрыт радужными чешуйками и снабжен острым клювом.

Кашима – ученый, прошедший второй уровень имперских экзаменов. В переводе с классического ано это слово означает «практикующий». Кашима, будь то мужчина или женщина, разрешается заплетать волосы в тройной пучок-свиток и носить меч. Они также служат чиновниками при магистратах и мэрах.

Крубен – чешуйчатый кит с бивнем, выступающим из головы; символ императорской власти.

Куникин – большой кубок на трех ножках.

Кюпа – игра, в которую играют черными и белыми камешками на решетчатой доске.

Минген – вид сокола особо крупных размеров, водится на острове Руи.

Мипа рари – официальная коленопреклоненная поза, когда спину держат прямо, а вес тела распределяется между коленями и носками ног.

Моафья – музыкальный инструмент древних ано, принадлежащий к семейству металлических инструментов. Состоит из прямоугольных бронзовых пластин разной толщины, подвешенных к раме. Ударяя по ним молоточком, извлекают звуки различной высоты.

Мутагэ – согласно древним ано, одна из величайших добродетелей. Переводится как «вера-милосердие» или «верность-благодеяние». Отражает стремление к благосостоянию народа в целом, ставится превыше личных интересов, а также забот семьи или клана.

Огэ – капли пота. По легенде, острова Огэ появились из капель пота, пролитых богом Руфидзо.

Пави – тотемные животные богов Дара.

Пана мэджи – ученый, особенно отличившийся во время Великой экзаменации и получивший возможность участвовать в Дворцовой экзаменации, где император лично оценивает качества соискателей и определяет их ранг. На классическом ано это словосочетание означает «находящийся в списке».

Райе – потомки военнопленных, низшая социальная каста в эпоху государств Тиро.

Ренга – почтительное обращение к императору.

Такридо – чрезвычайно неформальная сидячая поза, когда человек вытягивает перед собой ноги; используется только при общении с близкими или с низшими по статусу.

Тасэ-теки (буквально «зимний червь, летняя трава») – гибридный организм, состоящий из гриба и заражаемой им разновидности подземной гусеницы. Мицелий пронизывает тело гусеницы, медленно убивая ее, после чего прорастает из земли наподобие травы.

– тика – уменьшительно-ласкательный суффикс, применяемый к членам семьи.

Токо давиджи – ученый, прошедший первую ступень имперских экзаменов. В переводе с классического ано означает «возвышенный». Токо давиджи разрешается носить волосы собранными в двойной пучок-свиток.

Туноа – виноградная гроздь.

Фироа – этого ранга удостаиваются кашима, занявшие первые сто мест во время Великой экзаменации. На классическом ано это слово означает «(хорошо) подходящий». В соответствии с имеющимися талантами фироа либо получают должности в имперской администрации, либо направляются для работы при наделенных фьефами аристократах, либо продолжают обучение или занимаются научными исследованиями в Императорской академии.

Льуку/агоны

Арукуро сана (буквально «говорящие кости») – логограммы, сооруженные из частей животных по принципам арукуро токуа и классического ано.

Арукуро токуа (буквально «живые кости») – подвижные конструкции из костей, жил, рогов и прочих частей животных.

Вотан-ру-тааса – «старший и младший», братья.

Вотан-са-тааса – «старшая и младшая», сестры.

Гаринафин – летающий огнедышащий зверь, являющийся ядром культуры льуку. Имеет тело величиной примерно с трех слонов, длинный хвост, две когтистые лапы, пару больших кожистых крыльев и тонкую, змееподобную шею, увенчанную рогатой головой, похожей на оленью.

Кьоффир – алкогольный напиток, приготовляемый из перебродившего молока гаринафинов.

Пэдиато савага (буквально «путешествие живота») – традиционная для степных народов практика вместо захоронения тела оставлять его стихии и падальщикам.

Пэкьу – титул верховного вождя льуку или агонов.

Пэкьу-тааса – титул детей пэкьу; может переводиться как «принц» или «принцесса».

Танто-льу-наро – кочевые жители Укьу-Гондэ, не принадлежащие ни к одному из племен, не соблюдающие традиций ни льуку, ни агонов и давшие обет не участвовать в войнах. Дословно «воины, не ведущие войн».

Тогатен – буквально «недомерок»; ругательство, используемое в отношении потомков смешанных союзов льуку и дара.

Тольуса – растение, обладающее галлюциногенными свойствами. Его ягоды необходимы для успешного деторождения гаринафинов.

Перечень избранных артефактов и ездовых животных

Гаслира-сата (буквально «Укус Мира») – секира Гозтан Рьото, изготовленная из клыка саблезубого тигра и четырех ребер годовалого гаринафина, связанных жилами косматого волка.

«Гитрэ юту» – в переводе с классического ано «Познай себя». По легенде Луан Цзиаджи получил эту книгу в дар от богов. Она якобы содержит божественные откровения, но позволяет прочесть лишь те, которые ее владелец уже осознал сам. Луан увез «Гитрэ юту» с собой за Стену Бурь, а вернувшись впоследствии на родину, передал ее своей ученице – Дзоми Кидосу.

Зуб – дубинка с шипами, полученная Дафиро Миро от Хулуэна с островов Тан-Адю.

Кровавая Пасть – дубинка из железного дерева, навершие которой для устрашения врагов утыкано зубами. Парное оружие На-ароэнны, принадлежавшее Мате Цзинду.

Лангиабото – боевой топор из ребра и когтя гаринафина, многие поколения принадлежавший клану Арагоз. На языке степных народов его имя означает «уверенность в себе». Позднее был захвачен Тенрьо Роатаном и стал символом власти льуку.

На-ароэнна (буквально «Конец Сомнений) – невероятно тяжелый меч, выкованный мастером-кузнецом Сумой Джи для Дадзу Цзинду, маршала Кокру. Состоит из бронзового сердечника, обернутого тысячекратно выкованной сталью, закаленной кровью волка. Впоследствии этим мечом владели Мата Цзинду, Гин Мадзоти и Фиро Гару соответственно.

Простота – бывший меч Мокри Дзати, героя Гана. Когда Мата Цзинду одолел Мокри, он подарил этот меч своему телохранителю Рато Миро.

Рефироа (буквально «Совершенный») – боевой конь Маты Цзинду.

Шип Крубена – кинжал из зуба крубена, невидимый для магнитных искателей. Излюбленное оружие наемных убийц. Впервые применен повстанцем из Гана при покушении на Реона, короля Ксаны. Затем принцесса Кикоми при помощи этого кинжала убила Фина Цзинду, а консорт Мира свела счеты с жизнью, заколов им себя.

Примечания

Романы «Пустующий трон» и «Говорящие кости» составляют единое повествование, и читать их следует именно таким образом.

А сейчас несколько специфических замечаний, касающихся данной книги.

На создание стихотворения, которое Фара сочинила для Кинри, меня вдохновило произведение Ли Чжии, китайского поэта династии Сун, «Я на Чанцзян живу, в ее истоке…»[9]

Стихотворение Ро Тасы из Римы, где рассказывается об игроке на лютне, отчасти основано на стихотворении Бо Цзюйи, китайского поэта династии Тан, «Песня лютни» («Ночною порою на сонном Сюньяне…»)[10].

Песня, которую поет мать, пережившая оккупацию льуку на Дасу, навеяна стихотворением Чжан Янхао, китайского поэта династии Юань, «Овцы на склоне холма. Размышления о прошлом на перевале Тун».

Теперь что касается «длани Фитовэо» – камнемета, который Фиро использовал во время битвы возле острова Полумесяца. Его конструкцию я в основном позаимствовал у противовесного требушета – усовершенствованной версии тягового требушета, который применялся в Древнем Китае еще в IV веке до нашей эры. Тяговые требушеты описываются в текстах моистов[11], но, вероятно, были изобретены ранее.

Трубы Пэа (и различные основанные на них устройства арукуро токуа, такие как «Божественный глас») вдохновлены оксетофоном – духовым усилителем, изобретенным Хорасом Шортом и сэром Чарльзом Алджерноном Парсонсом. Ну а прототипом механизма для снятия духовных портретов послужил фоноавтограф, который придумал Эдуар-Леон Скотт де Мартенвиль. Следует также отметить, что Александр Грейам Белл создал свою версию этого прибора, использовав ухо мертвеца.

Благодарности

Я безмерно благодарен за помощь в издании этой книги следующим людям: моему блестящему редактору Джо Монти; самому лучшему литературному агенту Расселу Галену; агентам по работе с иностранными издательствами Дэнни Барору и Хезер Барор-Шапиро; агенту по работе со СМИ Анджеле Чен Каплан; ведущим художникам Джону Вейро и Лизе Литвак; Тони Мауро, который оформил обложку; Роберту Лазаретти, который создал карту; корректорам Валери Ши и Александру Су; рекламным агентам Лорен Трусковски и Кэйли Уэбб; помощнице по работе с рукописью Мэдисон Пенико; а также Кэролайн Палотте, Кейтлин Сноуден, Кэтрин Кенни-Петерсон и Алексису Алемао из редакционной и выпускающей группы.

Кроме того, хочу поблагодарить всех тех, кто помогал мне в процессе написания романа: вычитывал черновики, подавал интересные идеи, осуществлял поиск информации и просто поддерживал морально. Это Анатолий Белиловски, Дарио Кириелло, Элодт Коэльо, Элиас Комбарро, Кейт Эллиот, Натан Фэрис, Барбара Хендрик, Кристал Хафф, Эмили Чжин, Эллисон Кинг, Летисия Лара, Анэи Лэй, Фелисия Лоу-Хименес, Джон П. Мёрфи, Эрика Наоне, Точи Онибучи, Эмма Осборн, Бриджет Пупильо, Ачала Упендран, Алекс Шварцман, Кармен Йлинг Ян, Кристи Янт, Флорина Йезрил, Кэролайн Йоахим и Ханна Чжао.

Особая признательность членам моей семьи, без которых я бы точно не справился. Лиза, Эстер и Миранда, я люблю вас!

И наконец, огромное спасибо вам, мои дорогие читатели, предпринявшие это путешествие вместе со мной. Я давно уже придерживаюсь убеждения, что художественная литература – это совместное творчество писателя и читателя. Пока автор обставляет сцену и развивает сюжет, выводит героев и очерчивает основные линии, именно воображение читателя вдыхает в них жизнь. В точности как писатель привносит частичку самого себя в создаваемый им мир, так и читатель должен совершить решительный шаг, чтобы полностью погрузиться в выдумку, жить отделенной от реальности жизнью.

Империя Дара начиналась как совместное творение, мое и моей жены Лизы. Нам с ней очень хотелось создать свой особый мир, воздав должное произведениям в жанре уся́[12], которые сыграли столь важную роль в нашем детстве. Позднее я расширил Дара и добавил туда историю династии Одуванчика. Эта масштабная сага была задумана лет десять тому назад, и заключительная сцена была на самом деле первой, что пришла мне в голову. Огромное счастье для творца обрести свою собственную вселенную, которая поглотит его настолько, чтобы провести значительную часть жизни, работая там.

Да, все это так. Но без вас, дорогие читатели, история Дара осталась бы всего лишь отпечатанными на странице словами, такими же немыми, как и кубики застывшего воска, тронутого неуклюжей рукой.

Желаю каждому из вас найти в этом фантастическом мире место, где вы сможете проявить всеобъемлющую эмпатию и в конце выложить зубы на доску, довольные тем, что служили мутагэ.

Примечания

1

Здесь и далее песня в переводе Веры Браун.

2

Кучевые, слоистые, перистые, кучево-дождевые (лат.).

3

Перевод Владимира Гольдича.

4

Перевод Веры Браун.

5

Перевод Владимира Гольдича.

6

Перевод Владимира Гольдича.

7

Перевод Веры Браун.

8

Перевод Веры Браун.

9

Перевод Михаила Басманова.

10

Перевод Юлиана Щуцкого.

11

Моисты – последователи древнекитайской философской школы (V–III вв. до н. э.), основанной Мо-цзы. Основной идеей школы было совершенствование общества через знания.

12

Уся́ – приключенческий жанр китайского фэнтези, в котором важнейшую роль играют восточные единоборства.

Content

Кен Лю
Династия Одуванчика. Книга 4: Говорящие кости

Правила произношения, транслитерации и перевода

Список главных персонажей

Часть первая Цветы, побитые градом

Глава 1 Возвращение в Поток

Глава 2 Город Призраков

Глава 3 Королевы разбойников

Глава 4 Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой

Глава 5 Танто отправляется в Курганы

Глава 6 То, что нельзя услышать

Глава 7 Раскрашенные стены

Глава 8 Ловушка

Глава 9 Тайна Танванаки

Глава 10 Ледяные цветы

Глава 11 Пастбище Нальуфин

Часть вторая Лес, разбуженный громом

Глава 12 Льуку кьо! Укьу кьо!

Глава 13 Тан-волк

Глава 14 Погребальные ящики

Глава 15 Духовный портрет

Глава 16 «Услышь мой голос…»

Глава 17 Надеяться следует исключительно на себя

Глава 18 Заговорщики

Глава 19 Мятеж в рамках закона

Глава 20 Первые залпы

Глава 21 Необычное зеркало

Глава 22 Битва возле острова Полумесяца Часть I

Глава 23 Орнитоптеры

Глава 24 Битва возле острова Полумесяца Часть II

Глава 25 Окулиум

Глава 26 Битва возле острова Полумесяца Часть III

Глава 27 Какова цена победы?

Глава 28 Какова цена поражения?

Часть третья Корни, искривленные камнем

Глава 29 Кладбище Костей

Глава 30 Храм Спокойных и журчащих вод

Глава 31 Облачные гаринафины

Глава 32 Исцеление

Глава 33 Не одна из нас

Глава 34 Пишущая цитра

Глава 35 Бегство

Глава 36 Зимний червь, летняя трава

Часть четвертая Плоды познания

Глава 37 Жажда

Глава 38 Ничему верить нельзя

Глава 39 Безумие

Глава 40 Битва за Пан Часть I

Глава 41 Воссоединение

Глава 42 Битва за Пан Часть II

Глава 43 Падение Укьу-Тааса

Глава 44 Битва за Пан Часть III

Глава 45 Следы туда, следы обратно

Глава 46 Гаринафины Дара

Глава 47 Загадка

Глава 48 Книги

Глава 49 Книжное зеркало

Глава 50 Правосудие

Глава 51 Голоса предков

Глава 52 Золотая буря

Глава 53 Уговоры

Глава 54 Правда

Глава 55 Капитуляция

Глава 56 Говорящие кости

Глава 57 Правление Длящейся Весны

Часть пятая Опадающая листва

Глава 58 Собрание Жизни

Глава 59 Возвращение домой

Словарь

Перечень избранных артефактов и ездовых животных

Примечания

Благодарности

Примечания