Йенте Постюма

ЛЮДИ БЕЗ ВНУТРЕННЕГО СИЯНИЯ

Пироман и его лабрадор

Мой отец зачерпнул большую ложку йогурта с мюсли и отправил ее в широко разинутый рот. Мюсли захрустели у него на зубах. Рот открывался и закрывался, производя чавкающие звуки. Проглатывание сопровождалось четко слышимыми сокращениями мышц гортани, затем следовал глухой щелчок и вздох.

Светило солнце. Жара еще не началась, было слишком рано. Днем обещали значительное потепление. Я заранее надела под платье купальник. Притворяясь, что поправляю волосы, я закрывала руками уши. Через некоторое время я уже не притворялась, а просто их терла. И смотрела на отца. Тот в ответ поглядывал на меня и продолжал есть. Он зачерпывал так много, что содержимое ложки частично падало обратно в тарелку, не успев добраться до его рта. Иногда он замечал это и пытался поймать йогурт языком.

Я отправилась к бассейну за нашим садом и уселась на бортик, свесив ноги в холодную воду. С пластикового возвышения в бассейн падала струя воды. Я закрывала глаза и представляла, что сижу в лесу, а рядом журчит ручей. В этот момент из-за живой изгороди высунулась голова соседки.

— Чудесненько, да? — крикнула соседка. Она работала педагогом.

Я поднялась и вернулась в дом. Отец все еще сидел за столом, на этот раз во рту у него была зубочистка.

— Ты можешь выгулять собаку, — прошепелявил он так, что было не разобрать, и изобразил улыбку.

— Должна, а не можешь, — сказала я.

На улице соседский мальчишка колотил железной лопатой по старому телевизору. Он разбирал старые телевизоры на детали, пытался собрать из них что-то новое, а если у него ничего не получалось, он их разбивал. Он был очень сильным. «У него много энергии», — говорила его мама. Иногда мы с ним дрались у нас на пороге. Я пинала его по лодыжкам, пока он не заваливал меня на землю. Делал он это запросто, хотя ему было всего одиннадцать, он был на два года старше меня.

Пес помчался и сунул нос ему сзади между ног.

— Нельзя! — крикнула я собаке и помахала соседу, который мгновенно подскочил и закрыл руками задницу.

Наша улица ответвлялась от длинной аллеи. Она заканчивалась тупиком, на ней стояло четыре одинаковых дома, а за ними полянка, на которой собаке нравилось какать. Пока пес делал свои дела, я подтягивалась на турнике. Чуть дальше по аллее в дорогой вилле жил пироман. Как-то вечером, когда его родители куда-то ушли, он поджег дом. Все соседи повыскакивали на улицу; сюжет показывали в новостях.

— Тобиас заметил пожар первым, — рассказывал пироман корреспонденту. Тобиас был его черным лабрадором. Он поднял лай, когда из-под кухонной двери полез дым. — Мне повезло, а то бы я, может, и не выжил.

— Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что он сам все это устроил, — сразу сказал мой отец и оказался прав.

Фантастика. Именно тогда я поняла, почему мой отец был директором психиатрической клиники. Он видел людей насквозь. Он не читал чужие мысли, как считали некоторые из его пациентов, но был чрезвычайно наблюдательным. Он мог бы, к примеру, запросто разоблачить любого фокусника, потому что не стал бы смотреть на руку, которую ему показывали, а внимательно следил бы за другой рукой. На то, что происходило прямо перед носом, мой отец никогда не обращал особого внимания.

Пес сделал свои дела, но что-то вынюхивал на полянке. Я представила, что было бы, если бы сейчас мимо прошел пироман со своим лабрадором. Раньше он запросто звонил ко мне в дверь и звал покурить. Мы привязывали собак к турнику, а сами в кустах выкуривали одну сигарету на двоих, всегда одной и той же марки, которую курила его мать, «Рокси Дуал» экстралегкие.

«Эта сука» — так он часто ее называл, и меня это смешило. Меня он называл глупым гусенком. Я никогда не видела, чтобы он поджигал что-то еще, кроме сигарет, за исключением того раза, когда он поднес свою «зиппо» к заднице и пукнул. Из-за вспыхнувшего пламени загорелись сухие листья, но тот пожар мы быстро потушили. В другой раз он вдруг наклонил ко мне голову и попытался поцеловать. От испуга я резко отвернулась и подставила ему ухо.

— Что ты сказал? — спросила я. Щетина у него на щеке царапнула щеку. Он сглотнул прямо у моего уха. Мне было отлично слышно, как слюна вдавилась в пищевод. Только намного позже после того пожара оказалось, что он макал в бензин мышей и поджигал их живьем. Теперь он жил в закрытом учреждении. Не в клинике моего отца, а в другой, для молодых пациентов с проблемным поведением.

Я решила сделать большой круг, пройти через парк, мимо торгового центра и вернуться домой. В торговом центре была только одна закусочная. По воскресеньям мы заказывали там картошку фри для меня и фрикандели с соусом карри для папы. Он их очень любил. А маме они не нравились, но мама все равно уже умерла.

Она была невероятно стройной, моя мама. В некоторые дни она ела только сухой хлеб, а иногда лишь крошечные пудинги. И у нее всегда были загорелые ноги, даже зимой. Она не пропускала ни единого солнечного лучика и сразу укладывалась загорать в саду, выставив ноги. Если стояла жуткая жара, у нее по щиколоткам стекали струйки пота. В такие дни я обычно лежала в тени и пряталась от насекомых, укрывшись с головой полотенцем. «Вылезай уже оттуда, — часто говорила мама. — Ложись рядом со мной на солнышке. Ты такая бледная». Тогда я ложилась рядом с ней, и у меня по щиколоткам тоже бежал пот, но я все равно лежала, даже когда становилось нечем дышать от жары. Спустя некоторое время я все-таки не выдерживала и шла на кухню за мороженым, а перед глазами плавали красные круги. Я съедала его, спрятавшись в гараже, чтобы мама меня не видела. Она умела смотреть с жутким презрением на людей с мороженым, картошкой фри или чипсами. Когда она заболела, ее всю раздуло и она пожелтела от лекарств. «Ты все равно очень красивая!» — крикнула я, когда обнаружила ее однажды одну совсем без сил в холле на скамейке перед большим зеркалом.

От слез она распухла еще больше. Она разрешила мне выбрать одежду, в которой ее похоронят. Она доверяла моему вкусу, потому что он был безупречен, как и у нее. Я выбрала итальянское синее платье с нежным цветочным рисунком. Когда моя мама умерла, я попыталась натянуть это платье на нее, и мне пришлось разрезать его по спинке и рукавам, иначе оно не налезало.

Я подумала, не купить ли картошку и фрикандели прямо сейчас, но до обеда было еще очень далеко. А картошку фри не разогреешь. Мой папа о таком не думал, он совал в микроволновку все подряд. После маминой смерти он чаще всего покупал в супермаркете готовые блины, разогревал их в микроволновке один за другим, и пока следующий блин грелся, съедал предыдущий, стоя у столешницы.

Когда я вернулась, отец смотрел телевизор; передавали прямую трансляцию «Формулы-1» из Монако. Визг гоночных машин было слышно с улицы. Я запустила собаку в комнату, а сама отправилась прямиком в сад. Там я сняла платье и соскользнула с бортика в бассейн. Вода уже немного согрелась. Я нырнула, вынырнула, снова нырнула и попыталась пробыть под водой как можно дольше. Там было слышно только насос. Он тихонько булькал, но это бульканье не было похоже на тот звук, который вырвался из моей мамы перед тем, как она умерла. Тот звук больше напоминал клекот.

Люди без внутреннего сияния

Мне как раз исполнилось восемь, и мне разрешили пойти в городской театр на «Фауста» Гёте. Моя мама там играла. Она была одной из шлюх, которых Мефистофель, дьявол, подарил профессору Фаусту в обмен на его душу.

— Ты только не пугайся, ладно? — сказала моя мать, потому что мне предстояло увидеть ее голые груди, которые будет трогать другой мужчина, не папа. Мой папа остался дома присмотреть за собакой. Мы только что взяли щенка, и он пока совсем не мог находиться один, от стресса он какал на ковер.

Но я и не собиралась пугаться, потому что часто видела маму голой. Дома и в кемпинге на юге Франции. Там вообще все ходили голыми, а мне с некоторого времени больше нравилось носить диско-костюм: блестящие розовые шорты и розовую футболку, на которой розовыми буквами было написано «диско».

На спектакль я надела свое лучшее платье: красное, длиной почти до самого пола.

— Ты как с карти-и-и-инки! — сказала моя мама так, как могла сказать только актриса, но ее мысли при этом явно были где-то не здесь.

Мы стояли с ней рядом перед зеркалом. В точности как моя мать, я повернулась вполоборота и посмотрела через плечо, как выглядит моя задница. Я осталась довольна. Моя мама расправила свое платье и спросила меня, идет ли оно ей. Я одобрила и ее задницу.

— Честно? — спросила она. Теперь она действительно обратила на меня внимание. Я кивнула и широко улыбнулась ей в зеркале.

— Ты роскошная шлюха, — сказал мой отец. Он ухватил маму за бедра, но она его оттолкнула.

— Такси! — закричала она. Специально ради меня моя мама заказала такси.

По дороге она рассказывала, кого я увижу в театре, и велела мне не забыть пожать руки двум знаменитым исполнителям главных ролей. Я должна была посмотреть на них и сказать: «Приятно с вами познакомиться». И больше ничего, чтобы не помешать им концентрироваться. С другими актерами можно было разговаривать как обычно, объяснила мама, только не рассказывать про школьные задания, потому что артистам это не интересно. «Твои оценки ни о чем мне не говорят, — всегда повторяла моя мама. — Главное — как ты проявишь себя в этом мире». «Покажи себя!» — восклицала она и распахивала объятия. Еще она часто говорила об обаянии, о внутреннем сиянии и особенно о людях, у которых его нет. Это ужасные люди. Они еще ужаснее, чем некрасивые люди. Каждый день, когда моя мама забирала меня из школы, я видела из окна нашего класса, как она стоит у ворот в своих высоких сапогах и шубе из секонд-хенда, и тут же начинала прилагать все усилия, чтобы засиять как можно ярче. Я напрягала все мышцы и так сжимала челюсти, что в голове начинало звенеть. А потом старалась максимально экспрессивно выйти на улицу.

В прошлом году, после первой в моей жизни экскурсии, когда автобус подъезжал к школе, все дети, хихикая, спрятались под сиденья.

— Давай же, прячься! Скорее! — кричали они мне, но я единственная осталась сидеть. Я хотела, чтобы моя мама увидела меня издалека, чтобы мое сияние появилось из-за поворота раньше меня самой.

В гримерке театра стояла ваза с мини-шоколадками «Марс». Мне разрешили взять, сколько захочу.

«Не стесняйся, милая», — повторяли все то и дело.

Еще там была кола, и ее мне тоже разрешили пить сколько влезет, хотя места во мне после ужина было не так уж много. Но я все-таки выпила целый стакан, а потом меня позвала мама, потому что настало время пожать руку исполнителям главных ролей. Они громко засмеялись, когда я сказала: «Приятно с вами познакомиться». Даже загоготали.

— На самом деле это мама велела мне так сказать, — пояснила я.

И моя мама тоже загоготала.

— Да мы же тобой восхищаемся! — крикнула она мне вслед, когда я уходила сложив на груди руки и опустив голову.

Я вышла из гримерки и, не оглядываясь, пошла куда-то, пока не оказалась в узком коридорчике между темными шторами. В конце коридора на складном стульчике за складным столом сидел пожарный. Он пил кофе из пластикового стаканчика.

— Юная леди, что это вы тут делаете? — строго спросил он. Я испугалась.

— Я пришла посмотреть на маму, — сказала я, развернулась и побежала назад по коридору.

— Эй-эй! — крикнул он. — И где же твоя мама?

Этого я не знала. Я свернула за угол и оказалась в каком-то захламленном помещении. Рядом с горой составленных друг на друга деревянных стульев стояли черные коробки, а на коробках стояли три тролля. Это были ненастоящие тролли, но я все равно не решилась пройти мимо них, а возвращаться назад к пожарному мне тоже не хотелось. Так что я осталась на месте. Из темноты на меня таращились тролли со зловещими ухмылками, и я тихонько заплакала. Так я простояла до тех пор, пока меня из-за единственной двери в помещении вдруг не позвала мама. Она ворвалась ко мне в ярко-синем халате, с ярко накрашенными красными губами и глазами, густо подведенными черным.

— Вот ты где! — сказала она. — С чего ты вздумала прятаться? Пойдем скорее, мы уже начинаем!

Мне выделили место в первом ряду. Мягкое красное бархатное кресло было таким роскошным, что я решила не садиться на подушку, которую дала мне мама, а положила ее на колени и обняла обеими руками, как плюшевую игрушку.

Огни в зале погасли, занавес открылся, спектакль начался. У одного из актеров, которому я пожимала руку, лицо было в черном гриме, а уши — с длинными острыми кончиками. Это был Мефистофель. Другой, менее известный актер играл Бога. Он был в блестящем костюме, чем-то похожем на мой диско-наряд, только он был не в шортах, а в брюках, и не розовых, а белых. Мефистофель рычал и кудахтал. Тут появился профессор Фауст, другой известный актер, который так гоготал надо мной. На сцене он в основном орал. Время от времени к ним выходила какая-то женщина, которая визжала так громко и пронзительно, что приходилось закрывать уши руками и от стыда прятать лицо в подушку. Фауст с восторгом смотрел на визжащую женщину. Дьяволу она тоже нравилась. Я этого не понимала, потому что моя мама была намного красивее. Но она должна была выйти позже. Я не знала точно, когда именно. В программке ее имя стояло в списке имен после слова «шлюхи». Моя мама ужасно радовалась этой роли, это была ее первая роль после моего рождения. До того, как я появилась на свет, она сыграла в нескольких пьесах и телесериалах, и тогда ее даже узнавали на улице. Но теперь уже нет.

«Я должна постараться, — повторяла она все время. — Если я сейчас не смогу обратить на себя внимание, этого уже никогда не случится. Тогда мне лучше умереть». Вообще-то она довольно часто это говорила — что хочет умереть. Накануне премьеры она бродила по дому как привидение. Я никогда еще не видела ее настолько не сияющей.

Чтобы ее порадовать, я все время повторяла, что она красивей всех на свете. Мой отец пытался ее успокоить, уверяя, что все будет хорошо, что она будет на сцене совсем недолго и что текста у нее всего пара строчек, но это ее только злило. Один раз я спросила, чего она так боится. И тогда она улыбнулась. «Я никогда не боюсь», — сказала она.

А я тем временем стала волноваться. Когда же наконец появятся шлюхи? Того, что мне ужасно хочется писать, я старалась не замечать. Может быть, мне удастся незаметно пробраться через весь зал в туалет в фойе. Где-то с краю позади меня тускло горела надпись «выход». Но выйти сейчас я не могла. Если бы я пропустила выступление моей мамы, она была бы страшно разочарована. Она же не просто так взяла меня с собой, да и такси было дорогое. Я покачивала крепко сжатыми ногами.

«Подумай про каникулы», — говорил мой отец, когда я плохо себя чувствовала. Сейчас я тоже попыталась это сделать. Я стала думать о божьих коровках, о том, как блестит на солнце мой диско-костюм, о большой стеклянной банке с карамельками в магазинчике во французском кемпинге, о длинной очереди голых людей в кассу. Одетыми там были только кассирша и я.

Но все эти мысли не помогли, писать хотелось ужасно. Я напрягла все мышцы так сильно, что меня затрясло. На сцене запел ангельский хор. Голоса звучали так высоко, легко и чарующе, что я расслабилась. Ощущение было странное, как будто я сплю. Сиденье сначала потеплело, но очень быстро стало холодным и мокрым. Я подумала, что никто, возможно, ничего не заметит, если не шевелиться, так что я просто уставилась на сцену, вцепившись в подушку.

А что, если моя мама выйдет именно сейчас, вдруг подумала я, и увидит, что я описалась прямо в первом ряду. Что, если она испугается и собьется? Тогда все будет испорчено. Тогда она захочет умереть.

— Пожалуйста, Боженька, — прошептала я. — Сделай меня невидимой.

Может, он спрячет меня в одной из черных коробок и посадит сверху тролля? Визги на сцене становились все громче, а я все сильнее прижимала лицо к подушке. Даже резкий запах мочи как будто стал не таким резким.

Меня напугало странное ржание, и я только успела увидеть, как моя мама умчалась в кулисы. Мефистофель прогремел что-то непонятное и сделал в ее сторону пару хватательных движений. Бог в белом диско-костюме наблюдал за происходящим на расстоянии. «Почему он ничего не делает?» — подумала я, прежде чем встала и начала в темноте пробираться к выходу.

— Тебе понравилось? — спросила меня мама в фойе, когда все закончилось. Она отпила большой глоток вина и беспокойно посмотрела по сторонам.

Мое красное платье успело высохнуть, но пахло до сих пор странно, а ноги были липкими. Я судорожно отодвинулась от мамы, раздумывая над ответом.

— Да, — сказала я наконец.

Моя мама тем временем уже повернулась ко мне спиной и не сводила глаз с двери, из которой только что появились исполнители главных ролей. Она замахала им и крикнула:

— Ребята, сюда!

Они помахали ей в ответ и направились к бару, к актрисе, которая так визжала на сцене. Она была ужасно веселой. А когда говорила, все время клала свою руку на руку Мефистофеля, который уселся рядом с ней.

— Эта женщина слишком много пьет, — сказала моя мама. — А потом творит не пойми что.

Я представила себе, как эта актриса скоро описается на барном стуле прямо в нарядном брючном костюме, и почувствовала огромное облегчение, как только моя мама предложила поехать домой.

Рождественская история

Вечером накануне Рождества моя мама всегда убегала в гараж махать руками перед лицом. Так она сдерживала слезы. Каждый год она покупала цесарку и набивала ее смесью из телячьего фарша, густого трюфельного соуса собственного приготовления и лисичек, за которыми она ездила на фермерский рынок в соседнюю деревню на велосипеде, потому что машину днем забирал папа. И каждый год, доставая птицу из духовки, она кричала, что та не удалась. Это меня злило. Потому что она готовила божественную цесарку. Иногда я поддакивала ей, да, она и в самом деле не удалась, но ничего страшного. Я делала это, просто чтобы посмотреть на мамину реакцию.

В первый раз, когда я действительно сильно рассердилась, я схватила полбуханки хлеба, упаковку вареной колбасы и кусок сыра, засунула все это в котомку и отправилась на все четыре стороны. Мне тогда было лет девять. Котомку я смастерила сама из старого платья, резинки для волос и палки, точь-в-точь как дети из моей любимой книжки. В ней две сестры и двое братьев скитались с котомкой по Нью-Джерси после того, как мать бросила их на парковке. У них было немного денег, и они старались покупать только самое необходимое. Автор регулярно и очень подробно перечислял все их приобретения: чаще всего большую банку арахисовой пасты, хлеб и четыре яблока. Мне было интересно знать, сколько хлеба у них оставалось каждый день и на сколько им хватало банки арахисовой пасты. Чтобы согреться, они покупали сосиски или равиоли в банке, потому что стоили те недорого и их можно было разогреть над костром. И если ужин не удавался, один спокойно мог сказать об этом другому, не испортив настроения. По крайней мере, они никогда не говорили, что еда не удалась, только ради того, чтобы заработать комплименты.

В тот рождественский вечер, когда я с котомкой оказалась на улице, мир был укрыт одеялом из снега. Тусклый свет уличного фонаря бросал на турник и какательную полянку романтичные тени. Я рассчитала, что на половине буханки, упаковке колбасы и куске сыра смогу продержаться три дня, если буду пропускать обед. А если растопить в ладошках снег, у меня будет вода. В соседском доме маленький мальчик стоял на табуретке у кухонной столешницы, пока его мама готовила рождественский ужин, и колотил кулачками по большому комку теста. Я встала под фонарь и начала ждать, пока он на меня посмотрит, но он не обернулся. Мне пора, догадалась я. И тут на улицу вышел мой отец.

— Пойдем прогуляемся? — предложил он.

После ужина мы три раза сыграли в «Не злись, приятель», и мне разрешили не спать допоздна.

Моя мать совершенно не выносила, когда я называла ее лгуньей. Так у нее как будто выбивали почву из-под ног, говорила она. Поэтому я решила верить в ее ложь. Только в Рождество у меня это не получалось, особенно если у нас были гости.

За несколько дней она начинала нервничать и ворчала на моего отца, если он ковырял в носу или надевал короткие носки. Она все время вздыхала, что у нее куча дел и ей совершенно не до гостей, хотя именно она позвала этих людей к нам. А еще она очень плохо спала. С каждым утром круги под глазами было все труднее замазывать, мать стонала, стоя перед зеркалом, и говорила, что она к тому же слишком толстая. Если бы я принимала все ее слова за правду, получилось бы, что все в моей маме было не так.

Ей очень хотелось, чтобы я была особенной, вундеркиндом вроде Моцарта или даже Иисуса. И она прилагала все усилия, чтобы убедить в этом окружающих. Но если ты сама не очень-то удалась, то и твой ребенок родится не совсем удачным. Тут ничего не поделаешь.

Мой папа был тоже не так чтобы сильно удавшимся. Мама говорила, что могла бы заполучить огромное количество мужчин гораздо лучше него, в том числе одного симпатичного коренного американца из Висконсина, который владел шикарными отелями на разных континентах. Но она все равно выбрала моего отца, долговязого нидерландского студента-медика в очках в толстой оправе. Они познакомились в кафе, куда она часто ходила девчонкой. Он подрабатывал там за барной стойкой. Он не был барменом-красавчиком, он не был даже обаятельным. Это она подчеркивала особенно часто. Он был неприметным барменом, который тщательно наводил порядок у себя за стойкой и успевал вовремя наполнить ее стакан, пока за ней ухаживали другие мужчины. Коренной американец позвал ее жить с ним в Нью-Йорке. Он планировал приобрести отель «Челси». А еще он был лично знаком с Бобом Диланом, даже говорил с ним несколько раз.

— И ты не решилась? — спросила я маму несколько лет спустя.

— Конечно, решилась! — сказала она.

Мой папа часто включал в кафе Боба Дилана и тихонько подпевал ему в тот вечер, когда коренной американец исчез навсегда. Мой папа знал наизусть все тексты и, чтобы произвести впечатление на мою маму, пропевал каждую фразу чуть раньше самого Дилана, как будто суфлировал ему. Это сработало. Именно в тот вечер моя мама посмотрела на моего отца и увидела его. Спустя два года она поселилась с ним в кирпичном доме на задворках, у какательной полянки с турником. Ради того, чтобы родить ребенка. Потому что я была уже в пути.

Когда на Рождество к нам приходили гости, вранье моей матери приобретало феноменальный размах. Она смеялась по любому поводу, хотя явно скверно себя чувствовала, особенно из-за того, что цесарка в очередной раз не удалась.

— Обычно она вкуснее, — всегда говорила она.

— Но она ведь каждый раз не получается! — всегда удивлялась я.

Тогда она снова смеялась и щипала меня под столом за руку так сильно, что у меня выступали слезы.

Приняв все комплименты в адрес своего блистательного блюда, она обычно переводила разговор на меня и мой новый невероятно прекрасный рассказ, который я только что написала. Она обожала рассказы.

— Ну давай же, почитай нам, — говорила она.

На самом деле она повторяла это как минимум раз в месяц, когда у нас были гости. Если я отказывалась, она начинала настаивать.

— Ну пожалуйста, — повторяла она снова и снова, — сделай это ради меня.

Гости, которые до этого сидели вальяжно откинувшись на спинки стульев, начинали нервно ерзать, и, чтобы не уронить лицо моей матери, я соглашалась, вставала и, сжав за спиной кулак, читала рассказ о кончине золотой рыбки, или о бедной сиротке с четырьмя с половиной гульденами в кармане, или о нацистах и холокосте. Но в тот рождественский вечер, когда мы сидели за столом с серебряными приборами, разноцветными свечами и бумажными ангелочками, я не выдержала.

— Сама и читай! — закричала я. — Возьми и сама напиши свой дурацкий рассказ!

После этого моя мать убежала в гараж махать перед лицом руками.

Пару лет спустя я выяснила, что моя мать вовсе не была неудавшейся. Я увидела на старых фотографиях, что она не была толстой. А в платяном шкафу под стопками ее белья я нашла исписанную тетрадку в клеточку. Она писала потрясающие рассказы. «Лгунья!» — закричала я, но она меня не услышала. Она лежала в постели внизу, в гостиной, и была уже тяжело больна. Мой отец отправил меня наверх принести ей чистые трусы, потому что ее пора было подмыть.

В одном из рассказов она описывала, как нарочно давала своей матери, моей бабушке, читать некрологи молодых людей, только чтобы посмотреть, как та начнет плакать. Потому что бабушка легко плакала, даже над некрологами детей сатаны, которые не верили в Истину. Моя мать и ее родители в нее верили. Они втроем ходили по домам, чтобы нести людям учение Иеговы. «Пошли вон», — говорили им люди, и моя мама считала это совершенно нормальным. Позже она вела за столом со своими родителями жаркие дискуссии о вере, которую считала лицемерной и нелепой. Однажды она так разошлась, что швырнула в стену селедкой. На обоях потом надолго осталось жирное пятно.

Только самых старательных свидетелей Иеговы ожидала вечная жизнь в раю.

— Чушь, конечно, — сказала как-то раз моя мама, — но я не удивлюсь, если это и в самом деле окажется так. Конечно, если этот рай где-то есть.

Когда она случайно забеременела, вход в рай для нее окончательно закрылся. Она стала ребенком сатаны, согрешившим, предавшись разврату. И хотя ее родителям воспрещалось теперь с ней контактировать, в первые несколько лет они все-таки продолжали впускать ее в дом. Если вдруг в это время в дверь к ним звонил кто-то из сестер или братьев по Вере, моя мать вместе со мной быстро убегала через заднюю дверь. Я всего этого уже не помню. Единственное, что я могу припомнить, это фокусы дедушки с исчезающей монеткой и то, как он говорил мне: «Дерни меня за палец». Когда мне было лет пять, бабушка с дедушкой еще строже ударились в Учение и прервали с нами любые контакты. За пару дней до маминой смерти они снова появились у нас на пороге.

— Это все еще возможно, — сказала бабушка, всхлипывая.

Если бы моя мама произнесла фразу «Прости меня, Иегова», ее могли бы все-таки впустить в рай. Мама отвернулась от них. Папа пшикнул на нее брызгалкой для цветов.

— Она не может попросить прощения, — сказала я. — Потому что тогда ей придется соврать.

Я увидела, что мамины руки беспокойно забегали, и укрыла ее до самых плеч. Я подумала, ей холодно, но руки тут же вылезли из-под одеяла. Они что-то искали. И перестали искать, как только я к ним прикоснулась.

Я не знала людей

Мой вечер вручения аттестатов мало что собой представлял. Мой отец надел новые ботинки, люди пили кофе из пластиковых стаканчиков, а завуч называл в микрофон фамилии выпускников. Когда прозвучала моя фамилия, я пожала руки директору и завучу и получила диплом. Мой папа сделал фотографию, на которой я изобразила вычурную позу из-за того, что слишком стеснялась.

После церемонии вручения меня поздравил преподаватель французского. Он спросил о моих планах на будущее, не переставая энергично помешивать палочкой кофе в пластиковом стаканчике. В старших классах несколько моих одноклассниц жаловались на него завучу, потому что им казалось, что он слишком близко наклоняется к ним, когда исправляет слова в тетрадке. «Он просто неловкий», — хотелось мне объяснить этим девочкам.

Я сообщила, что уезжаю в Париж писать книгу. Я знала, что ему это понравится. Когда он перестал размешивать кофе, чтобы рассказать мне о своих любимых французских писателях, я перестала его слушать, но запомнила, что говорил он с большим воодушевлением.

Я была знакома с настоящим писателем. Он носил свитера из овечьей шерсти и использовал слова вроде «церебральный» и «поступь». Каждую среду днем он приходил в кофейню, где я работала.

— Могу ли я получить здесь чашечку хорошенечко провернутого «Ямайка голд»? — спрашивал он хозяина.

— Ну, получи, — говорил тот.

— Когда я захожу к вам, ты смотришь мне прямо в глаза, — сказал писатель, когда мы с ним впервые оказались в постели. — Это вершина моей среды.

Со временем вершина его среды переместилась с полудня на вечер, когда мы занимались сексом у него на диване или на кровати. Мы пили вино и разговаривали до тех пор, пока у меня не начинали слипаться глаза.

Он очень много знал о философии. Иногда я даже за ним записывала.

«Душа происходит от „моего“, — было написано у меня в записной книжке кривым пьяным почерком. — Когда говорят „моя жизнь“, „моя любовь“, „моя депрессия“, это значит, что говорит душа. Желание происходит от „я“. Это разум. Можно сказать „я хочу быть счастливым“, но не быть им. Душа определяет. Желанием ты только решаешь, для чего открыть душу, а от чего закрыть».

О тех вечерах по средам я помню только обрывки: как он смотрел на меня, если я рассказывала что-то смешное; как он целовался; как он старался не сиять от гордости после того, как исполнял свой любимый фокус. Он умел трясти одной рукой с таким звуком, будто хлопает в ладоши. Этому его научил знакомый сантехник.

Писатель жил на последнем этаже самого высокого здания в городе, за торговым центром. Ему никогда не нужно было закрывать шторы. Между двумя книжными шкафами у него в комнате стоял странный шкаф с маленькими полочками и дверками. Однажды он достал из одного ящичка анальную пробку. «Не волнуйся, я ее вымыл», — сказал он. В другой раз он сунул руку за одну из дверок и вытащил конверт с кокаином. В тот вечер он сказал, что любит меня, а я от этого покрылась мурашками, и у меня защипало в глазах, потому что я знала, что он не врет.

Его гражданская жена с их дочерью жила на другом конце города. Он отправлялся туда каждые выходные. Писатель сказал, что не хочет выбирать между ней и мной. Он привел мнения древних и современных философов о том, что означает свобода индивидуума, личная независимость и искусство жить, а еще сказал, что никто не должен позволять поработить себя возлюбленному, члену семьи или начальнику.

Все, что он рассказывал о своей жене, я воспринимала как зацепку и надежно откладывала в памяти, чтобы потом собрать все зацепки и попытаться реконструировать их совместную жизнь. Они ездили на старой светло-зеленой «симке». Жена всегда сидела за рулем, он рядом. Она была младшим ребенком в большой крестьянской семье с девятью детьми, где двое старших были от другого отца. Она любила сухую колбасу и белое вино. И терпеть не могла стоять в очереди, она уходила, даже если это была очередь на красную дорожку Бала литераторов. У нее была большая грудь и смешливый характер.

Над столом писателя висела фотография жены и дочки. У жены были маленькие ярко-синие глаза, настолько глубоко посаженные, что казалось, у нее косоглазие. У дочери глаза были такие же.

После занятий я иногда проезжала мимо дома его жены в надежде, что мы с ней увидимся. Но я никогда ее не встречала. Однажды я видела их «симку». Заднее сиденье было засыпано фантиками от конфет, а на пассажирском месте валялся вчерашний выпуск литературного приложения с пометками его почерком. «Ну вот, — подумала я, — видишь, они встречаются и среди недели». Потом он объяснил мне, что они просто ездили в «Икею» за новой детской кроватью.

— Прости, у меня ребенок, — сказал он.

Когда я закончила учебу, решила тоже стать свободной и независимой.

— Я уезжаю в Париж, — сказала я. — Писать книгу.

Где-то в глубине души я надеялась, что он станет уговаривать меня остаться. Он помолчал. На крыше торгового центра два голубя по очереди клевали обертку от шоколадки.

— Очень хорошо, — сказал он. — Поезжай в Париж писать книгу.

Моя новая квартира когда-то была комнатой прислуги на верхнем этаже шикарного дома в Седьмом округе. Я снимала ее у старушки, которая жила на втором этаже. Комната была маленькой и скучной, но зато там была довольно большая терраса на крыше с видом на внутренний дворик. С террасы была видна Эйфелева башня, которая находилась в ста метрах отсюда и днем отбрасывала на дом тень.

Был август, и стояла жара. Целыми днями я бесцельно шаталась по городу, пока ноги не начинали гудеть, а спину не заливал пот. Мой отец постоянно звонил. Вначале мы обсуждали в основном практические вопросы, например, повесила ли я уже крючки для полотенец, которые он дал мне с собой.

— Если ты сама не можешь этого сделать, наверняка знаешь людей, которые смогут тебе помочь? — спросил он.

Я ответила, что не знаю вообще никаких людей. Когда я начинала что-то ему рассказывать, он всегда перебивал, и после каждой повисшей паузы мы вздыхали: «Ну ладно».

Пока моя мама была еще жива, папа предпочитал вообще ни во что не вмешиваться. Только если у меня возникали настоящие проблемы, он говорил со мной примерно так же, как со своими пациентами в закрытой клинике: терпеливо и с пониманием. Например, пару лет назад, когда я отказывалась есть. Каждый вечер я незаметно спихивала как можно больше еды со своей тарелки на кусок фольги, которую заранее клала под столом себе на коленки. Потом сворачивала ее и выбрасывала в мусорный контейнер за домом. Мне удалось продержаться пару недель, пока моя мама не спросила, что это я делаю, с таким ужасом в голосе, что я разрыдалась и умчалась к себе в комнату. Чуть позже ко мне пришел папа и мы поговорили о медленно растущих опухолях моей матери и ее лысой голове, которая до сих пор пугала меня, если она вечером в сумерках ложилась отдохнуть на диване. Она напоминала мне Носферату из старого черно-белого фильма, который нам показывали в школе, только без остроконечных ушей.

— Иногда я хочу, чтобы она умерла, — сказала я. — Лишь бы все это закончилось.

Я внимательно посмотрела на отца. Он кивнул. Я снова заплакала. Отец протянул мне пачку бумажных платочков, которые, видимо, предусмотрительно взял с собой.

— Я плачу в основном по ночам, — сказал он.

Мы еще поговорили о еде, спрятанной в алюминиевой фольге, и он посоветовал мне каждый день ставить себе несколько маленьких целей, например вовремя проснуться, заправить постель, сделать домашнее задание за определенное время: каждый раз, достигая цели, я буду чувствовать, что снова могу контролировать свою жизнь.

В месяцы после смерти моей матери мы с отцом обменивались только самыми необходимыми репликами. Я жила в гостевой части дома с собственной ванной и туалетом. По утрам мы здоровались на кухне. По вечерам он оставлял для меня тарелку с едой. Сам он почти всегда сидел в гостиной, смотрел телевизор и раскладывал пасьянс на компьютере, который специально для этого перетащил из своего кабинета.

Перед моей поездкой в Париж он уладил для меня все практические вопросы: комнату с телефоном, карманные деньги, словари и крючки для полотенец с держателем на специальном клее, чтобы они не отвалились, даже если повесить на них большое полотенце. Он настаивал на том, чтобы отвезти меня на машине, но я отказалась. Я хотела быть независимой. Ему нужно было только оплатить мне билет на поезд.

— Это твой папочка, — говорил он мне, когда был в хорошем настроении.

Чаще всего он звонил мне около десяти вечера, пропустив пару рюмок коньяку. Спустя несколько телефонных разговоров он привык и начал обсуждать и личные вопросы, а потом и вовсе разболтался. Даже не спрашивая, удобно ли мне, он начинал рассказывать. Иногда ему было тяжело без мамы, говорил он, особенно по вечерам, когда он возвращался домой и некому было пожаловаться на пациентов. Один из них каждую неделю придумывал новые методы самоубийства. Последним проектом этого пациента стал персонифицированный автомат, который реагировал только на его голос. Когда он произносил кодовое слово, автомат должен был привести в движение специальный рычаг, который сдвигал поддон, запускающий по рельсам игрушечный поезд, а тот в свою очередь должен был разорвать нитку, на которой удерживалось пластиковое ведро, закрепленное над его кроватью, после чего ведро опрокидывалось, а содержимое оказывалось в кровати. В ведро он планировал положить ядовитых скорпионов.

— Что за глупость! — сказал ему мой отец. — Это же абсолютно неэффективно! Потому что этих скорпионов надо кормить, а когда они попадут в кровать, то совершенно непонятно, станут ли они вас жалить и если станут, то когда.

Папа посоветовал ему распределить все его занятия по временным квадратикам, чтобы лучше контролировать свою жизнь и повысить самооценку.

Со скамейки в парке я часто наблюдала за туристами, которые взбирались на Эйфелеву башню. Я задумалась, а легко ли с нее спрыгнуть. Старушка, у которой я снимала комнату, считала, что проще простого. Нужно как следует захотеть, вот и все, добавила она. Она трижды видела подобное. А потом перестала смотреть, сказала она, потому что это ведь и способ привлечения к себе внимания. После отравлений и повешения прыжки с Эйфелевой башни были самым популярным способом самоубийства у французов, сообщила она. Были и такие, что не прыгали с башни, а вешались на ней. Такое тоже возможно. Больше она ничего мне не рассказала, потому что спешила.

Каждую неделю я стучалась к ней, чтобы отдать квартплату, и ей каждый раз нужно было уходить. Только при нашем знакомстве она впустила меня в дом. Она жила в квартире с паркетом «рыбья кость», мебелью в стиле Людовика XVI и бархатными шторами, подхваченными золотистыми шнурами. По телевизору показывали бывшего президента Жискара д’Эстена. Он был ее другом.

— Я хочу посмотреть, — сказала она и показала на диван, чтобы я села рядом с ней.

Бывший президент вышел из черного автомобиля и направился вверх по лестнице ко входу в большое правительственное здание. Старушка была в красных домашних тапочках и телесных колготках, я увидела проткнувший их изнутри темный волосок. Я разгладила на коленках джинсы и подумала о гамбургерах. По дороге от станции метро до дома я видела «Бургер Кинг». Документальный фильм все продолжался, а старушка как будто забыла, что я тоже тут. Я занервничала и стала думать о сексе и о писателе, а потом о моем преподавателе французского.

После нескольких недель прогулок по Парижу я до смерти устала, а от постоянного пребывания в одиночестве у меня начался стресс. Я цеплялась к каждому совершаемому мной движению и строго его оценивала. Мои туфли были недостаточно элегантными, я слишком сильно наступала на пятки, отчего у меня разболелась спина. В кафе я слишком долго не решалась заказать кофе, во всех социальных ситуациях слишком смущалась, так что предпочитала не вступать в разговоры с людьми, кроме мужчин, которые охотились на молоденьких девушек и отставали только после того, как на них наорать, чтобы проваливали. Кроме того, я слишком долго валялась в кровати, моя голова была чересчур маленькой относительно туловища, и я во все подряд добавляла слишком много майонеза. И из-за всего этого мне было совершенно некогда писать.

— To be or not to be? — спросил меня как-то раз писатель. — Что ты выбираешь?

Я засомневалась.

— Ну давай же, — сказал он. — Ты наверняка знаешь.

— To be, — сказала я наконец.

— Нет, дурочка, not to be.

Почему лучше было не быть, я не помнила, и хоть я и решила не звонить писателю из Парижа, все равно позвонила ему, чтобы спросить. Голос у него был удивленным. Когда я спросила, как у него дела, он рассказал, что ездил на неделю в Нормандию, где останавливался в отеле настолько старом и захолустном, что тот даже напомнил ему отель «Сияние», только без крови в лифте.

— Ты был с ней? — спросила я.

— Конечно, я был с ней.

Я вдруг услышала, как спрашиваю, брал ли он с собой анальную пробку и понравилось ли ей. После этого я сказала, что он, конечно же, не делал с ней ничего подобного, потому что она ведь носила его ребенка и для него это было бы чересчур. Я выкрикнула, что он всегда будет выбирать ее, ведь у нее есть еще и водительские права, и что он может сколько угодно рассказывать мне о свободе, независимости и искусстве жить, но при этом он просто тупой мудак.

После этого я позвонила отцу. Тот спросил, почему я чувствую себя такой потерянной, и посоветовал составить план моих дел и занятий.

— Это даст тебе ощущение, что все достижимо, — сказал он.

Слово «достижимо» он использовал достаточно часто. И слово «функционировать» тоже. Люди, которые приходили к нему на прием, больше не функционировали, и он должен был помочь им снова сделать жизнь достижимой. Еще он сказал, что считает очень смелым мой поступок — уехать одной в Париж в восемнадцать лет.

— Не так уж это далеко от дома, — сказала я. — И не такая уж я и храбрая.

Я последовала совету моего отца. По утрам я должна была по три часа писать книгу с десятиминутными перерывами каждый час. В перерывах я могла, например, накрасить ногти или сходить в туалет, на свое усмотрение. Днем я планировала совершать прогулки с записной книжкой в сумке, каждый день по новому округу, в порядке возрастания. По выходным я была свободна.

В первые дни все шло хорошо. И то, что я не так много записывала на бумаге, было не страшно. Я гуляла от Тюильри до старого рынка, бродила по пассажам во Втором округе, обходила импозантное здание Национальной библиотеки, при этом строго следя за тем, как ставлю ноги, чтобы избежать боли в спине. Усаживаясь отдохнуть на скамейку, я делала пометки. Спустя некоторое время ко мне подсаживались мужчины. Один из них напрямую интересовался, случалось ли мне брать в рот французский член, но большинство предлагали выпить кофе и спрашивали, не могла бы я быть повежливей.

По вечерам я с чувством удовлетворения валялась на кровати. Мой отец был прав. Когда он позвонил, я хотела сказать ему об этом, но он как раз установил на свой компьютер новую операционную систему, после чего там все отрубилось и все его пасьянсы исчезли. В панике он перечислял все кнопки, на которые нажимал.

Как-то раз, когда я плохо спала ночью, вследствие чего не смогла вовремя встать утром и взялась за работу позже, чем обычно, что означало более поздний обед и другие отвлекающие факторы, потому что есть мне все равно захотелось, — действие отцовского лекарства закончилось. После обеда я заснула, и мне приснилось, что я опоздала на самолет: у меня было слишком много багажа, и я не могла выбрать, что из одежды оставить дома. Неизвестно ведь, в каких ситуациях можно оказаться за границей. В панике я выбросила из чемодана самое красивое платье, только что купленное. По дороге я сообразила, что натворила, и решила купить в аэропорту Схипхол новое платье. В нарастающей панике я носилась от магазина к магазину. На каждом порожке колеса моего чемодана застревали.

«Если ты в какой-то день вдруг случайно отклонишься от плана, не нужно пытаться наверстать потерянное время, — сказал мне отец, — просто начни следующий день с того, на чем остановилась. Иначе вообще все испортишь». Но я в тот вечер все-таки постаралась хоть что-то написать. Своим последним продуктивным днем я была вполне довольна. С утра я написала целый абзац, а днем купила на рю-да-Ренн платье, после чего посмотрела в «Одеоне» фильм про серийного убийцу с большим количеством сцен особой жестокости: там психопат ел людей, а будучи ребенком, сталкивал других малышей в бассейн и наблюдал, как они тонули. Перед началом фильма я сделала на скамейке несколько заметок. Я открыла записную книжку. «Она утонула в беззвучном созерцании», — было написано под несколькими наспех сделанными портретами женщины с сонным лицом.

Я решила пока отложить написание книги, сначала мне нужно было увидеть мир. Мне нужно было обойти еще несколько округов.

По ночам я думала о писателе в том затрапезном отеле в Нормандии, как он идет со своей женой и дочерью по длинным пустым коридорам в монументальный зал ресторации с хрустальными люстрами и панорамным видом на море. Он смеялся над каждой шуткой своей жены. Я подозревала, что он воспринимал расстояние между ее крошечными глазами не таким уж маленьким. При мысли о смятых простынях на их отельной кровати и ванне, вероятно слишком тесной для двоих, я разозлилась, в том числе и потому, что постоянно думала о таких вещах, а он ведь ни минуты не думал обо мне. Чтобы хоть как-то успокоиться, я попробовала вспомнить имена всех жертв психопата из фильма. Раньше, когда я не могла заснуть, я слушала кассеты моего отца с записями его терапевтических сессий. Он отдал их мне, чтобы я записала на них музыку. Там было какое-то успокаивающее бормотание, но время от времени я вдруг вникала в обрывки фраз. Например, когда мой отец говорил: «Как вы думаете, от чего именно вам так тяжело?» А однажды вечером я задремала и вдруг очнулась, потому что незнакомый мужчина всхлипывал и повторял, что он так ужасно устал от всего. Так устал.

С тех пор, как мой план развалился, я добирала ночной сон по утрам. Иногда и днем или вечером после еды. А в перерывах пыталась увидеть мир.

Свесившись через перила моста в Двенадцатом округе, я бросала кусочки багета на железнодорожные рельсы Лионского вокзала и смотрела, как птицы, которые пытались их схватить, разлетались перед приходящим поездом в самый последний момент. В Шестнадцатом округе у меня треснул ноготь на ноге, когда я зацепилась сланцем за выступающую плитку на широком чисто вымытом тротуаре. Дождливым днем в Восемнадцатом округе какой-то парень швырнул с лестницы Сакре-Кёр транзисторный радиоприемник. Музыка прекратила играть где-то на середине лестницы.

В Двадцатом округе на рынке Бельвиль я купила кобальтово-синий шарф у старика с ржаво-коричневыми зубами. А потом свернула в переулок. На задворках шумного восточного рынка было тихо. По длинным серым улицам ходили в основном молодые арабские мужчины. Некоторые призывно цокали в мою сторону. Я прикрыла голые плечи новым шарфом. Когда я спустя некоторое время увидела тех же самых мужчин, то поняла, что хожу кругами.

— Милая, куда торопишься? Иди к нам! — кричали они мне вслед. И смеялись над моим суровым лицом.

Когда я свернула за очередной угол, мне показалось, что впереди уже станция метро. Я только хотела ускорить шаг (давно перестав обращать внимание на то, как ставлю ноги), как вдруг ко мне бросился мальчишка лет десяти.

— Мадам, — сказал он. — Откуда вы?

С недовольством, возможно вызванным словом «мадам», я остановилась.

— Из Нидерландов, — ответила я.

Мальчишка рассказал про витрину ювелирного магазина своего дяди, на которой они выкладывали ценники на разных языках.

— Для туристов, — пояснил он.

Я обернулась на телефонный магазин у себя за спиной.

— Туристы на рынке, — сказал он. — Тут, за углом.

Он показал в ту сторону, откуда я только что пришла, и спросил, не смогу ли я помочь его дяде написать несколько коротеньких фраз по-нидерландски.

— Ну пожалуйста, — попросил он. — Это рядом.

Я решила пойти за мальчишкой. Через несколько минут снова послышался шум рынка, и я успокоилась. Мальчик свернул в переулок, который вывел нас на бульвар, где торговцы старались перекричать друг друга, пытаясь привлечь внимание покупателей — в основном женщин в платках. Витрина магазина в переулке была украшена рождественскими лампочками. Рядом с выставленными украшениями красовались надписи на английском. «Beautifull necklace, real stones nature!», — было написано возле ожерелья с подвесками из камней. А у одного кольца стояла табличка: «Very old ring from Tunesie».

Внутри за прилавком на табуретке сидел полный мужчина, явно откуда-то из Северной Африки, с седеющими волосами.

— Хэлло! — Он придвинул к себе еще одну табуретку и жестом пригласил меня присесть.

Мальчишка растворился за дверью подсобки. Я улыбнулась и нерешительно остановилась у полки с браслетами.

— Садись, — сказал он, и я села.

Вернулся мальчик с чайником и двумя маленькими стаканами.

— Нет-нет, — сказала я. — Мне нужно идти.

Но мне налили полный стакан.

— Я Мурад, — представился мужчина и спросил, как меня зовут и что я делаю в Париже.

Пока я отвечала, он кивал. Когда я призналась, что пишу роман, он захлопал в ладоши.

— Писательница! А о чем твоя книга?

Я объяснила, что история должна еще созреть и развиться, но она будет об одной девушке, которая уезжает в Париж, чтобы написать роман, но в основном занимается самоедством, спит и страдает от боли в спине.

— Вообще-то там ничего не происходит, — пожала плечами я. — Она не пишет книгу и ни с кем не встречается.

Мы еще поболтали о Париже и болях в спине, и поскольку Мурад так внимательно слушал, я рассказала ему еще и о писателе в Нидерландах, который не хотел выбирать, но на самом деле давно уже выбрал.

— Хотя жена у него косоглазая, — добавила я.

И поскольку он спрашивал дальше, я рассказала о моей матери, которая умерла, и о моем отце, который раскладывал пасьянсы, когда по вечерам возвращался домой из дурдома. Я попыталась объяснить что-то про машину для самоубийств, которую изобрел депрессивный пациент отца, но не смогла подобрать нужные слова.

— Не важно, — сказала я и подумала, не будет ли невежливым встать и уйти.

— Ты одинокая, — сказал Мурад, отчего я вдруг ужасно расплакалась.

У меня тряслись плечи, и я громко всхлипывала, пока пыталась себя успокоить.

— Расслабься, — сказал он, когда я попыталась подняться. — Позволь тебе помочь.

Он рассказал, что умеет чувствовать, насколько сильно люди расстроены. После всхлипываний и рыданий голова у меня стала легкой и закружилась, как будто я только что выкурила косяк. Мурад встал сзади меня и положил руки мне на плечи.

— Ты вся зажатая, — сказал он.

Оказалось, что он к тому же профессиональный массажист. Его диплом висел тут же на стене. Он стал ловко массировать мне плечи, руки и спину, пока не дошел до бедер.

— Окей, спасибо за все, — сказала я. — Но мне нужно идти.

— Я тебе ничего не сделаю, слушай. За кого ты меня держишь? Это моя профессия, я хочу помочь, чтобы спина не болела. Ты помогаешь мне, а я тебе.

Он старался изо всех сил, мял мои бедра и прошелся своими длинными пальцами у меня под футболкой вдоль позвоночника. Потом предложил подняться наверх, чтобы я могла лечь.

— Тогда я буду сделать тебе ноги.

На верхнем этаже в мезонине лежал замызганный матрас. Мурад начал со ступней и стал массировать мне ноги, продвигаясь снизу вверх. У меня разболелась голова. Его большие пальцы добрались до паха, до края белья и время от времени пытались пробраться под него.

— Окей, спасибо, — сказала я и натянула юбку на колени.

Внизу мальчишка уже порезал на кусочки картонную коробку. Я написала на них: «Прекрасное колье с настоящими природными камнями» и «Античное кольцо из Туниса».

По дороге домой я купила в «Бургер Кинге» два воппера и большую картошку фри.

— Я закончила, — сказала я в тот вечер, когда мой папа спросил, как дела. — Я посмотрела все округа.

Лучшие годы моей задницы

Мой отец сказал: «Вчера было чудесно». Как будто с удивлением. Вчера мы с ним ужинали в дорогом ресторане. Выбирала я, платил отец.

Сейчас мы ехали по площади Свободы, мимо мчались машины.

— Пока, Париж, — сказала я.

Мой отец просигналил и подрезал кого-то.

— Пока, Париж! — крикнул он.

Возможно, он до сих пор не протрезвел. Вчера он четыре раза повторил, что у меня впереди еще целая жизнь. В первый раз, когда я завела речь о романе, который должна была написать в Париже и к которому даже не притронулась. Во второй раз — и это было немного неловко, — когда я сообщила про писателя, в которого была влюблена в Нидерландах и который выбрал не меня. В третий раз, когда я заказала жирную утку без овощей на гарнир, — тогда он вообще-то сказал: «Ты еще целую жизнь можешь есть здоровую еду». А в четвертый — уже в конце вечера, когда я напилась и опять завела про писателя.

Моему папе нужно было на работу только через неделю. Он захотел вернуться на север медленно, проехав по побережью. Он уже зарезервировал отели и рестораны по дороге.

— Ты же не собирался торопиться? — уточнила я, когда мы понеслись по шоссе.

Мы отправились в путь позже, чем планировали, а он уже заказал ланч в нашем первом отеле.

Движение было оживленное. Папа жал на газ. Каждый раз, когда перед нами появлялась машина, которая ехала чуть медленнее, он судорожно тормозил. Мы не успели выбраться из Парижа, а меня уже укачало.

Как раз к обеду мы прибыли в отель, здание с деревянными балконами напротив гавани Довиля. Мы ели рыбу. Мой отец засунул в рот рыбий хвост почти целиком. В бороде застряли кусочки белого мяса.

В тот вечер мы отправились в казино на набережной. Папа разменял триста франков и отдал мне половину фишками.

— Не проигрывай все сразу, — сказал он.

Я пошла к рулеточному столу, поставила пятнадцать франков на красное и выиграла. Тогда я поставила на красное все и проиграла. Мой отец чуть дальше дергал за ручку игральный автомат. Со спины его живот не был виден, и его запросто можно было принять за любого из парней в кафе, где я работала, правда, там никто не носил вельвет.

Я отправилась в покерный зал. За столами сидели толстые мужчины в слишком обтягивающих свитерах. Я подошла к столу, у которого стояло больше всего зевак. Игроки сосредоточенно смотрели в свои карты. Некоторые ужасно потели. Рядом с мужчиной с самой большой горой фишек сидела ярко накрашенная женщина в платье с декольте до пупка. Она хмуро смотрела перед собой. Ей бы стоило съесть немного своей косметики, подумала я, чтобы изнутри тоже стать красивее. Я слышала эту фразу по телевизору от одной американки с силиконовой грудью в адрес другой американки с силиконовой грудью. Грудь женщины за покерным столом изрядно обвисла. Больше ничего особенно не происходило. Я перешла к столу, у которого не было зрителей. Несколько игроков посмотрели на меня, когда я встала рядом.

— Простите, — пробормотала я.

— Что вы сказали? — громко спросил крупье. — Шептаться тут запрещено.

— Ой, простите, — сказала я на этот раз громче.

Мой отец появился в зале и стал показывать мне что-то жестами. Вид у него был разгоряченный. Когда он начал складывать из пальцев буквы, к нему устремился охранник и вывел его из зала.

— Я выиграл, — сказал отец, когда мы дошли до игральных автоматов. — Три тысячи девятьсот франков, тысячу триста гульденов.

Он бросил туда всего семьсот пятьдесят франков, в точности ту сумму, которую снял в банкомате, чтобы расплатиться за отель. Когда мы вернулись в номер, то решили отпраздновать и выпили каждый по три бутылочки из мини-бара.

На следующий день, когда мы приехали в Дьеп, меня тошнило. Некоторые светофоры висели криво или были наполовину спрятаны за указателями, и каждый раз, когда мой папа их вдруг замечал, я едва не врезалась головой в приборную панель.

— Дьеп знаменит своими гребешками и высадкой войск союзников, которая прошла не слишком удачно, — сказал мой папа, который всегда отлично готовился к отпускам.

Он снова зарезервировал отель в гавани.

— В половине восьмого мы будем ужинать гребешками в ресторане на променаде, — сообщил он, когда отдавал мне ключ от моего номера.

— И как они тебе? — спросил он голосом, полным предвкушения.

— Нормальные, — сказала я.

— Это же лучшие моллюски Франции!

Подобные категоричные заявления мой отец позволял себе исключительно в тех случаях, когда совершенно не разбирался в предмете. Предметы, в которых он прекрасно разбирался, он мог анализировать так долго, что от них не оставалось совсем ничего. Я иногда задумывалась, был ли он таким же занудным со своими пациентами. На кассетах с записями приемов я с трудом могла разобрать его голос, так тихо он говорил. Психотерапевт не должен говорить много, считала я, но и не должен говорить тихо, хотя в этом я была не совсем уверена. Я не могла похвастаться большим опытом в роли пациента. Когда-то давно, когда моя мама все время злилась, а у папы была депрессия, мы втроем ходили на семейную терапию. На альтернативную терапию, потому что мама не хотела, чтобы у папы как у психиатра была перед нами фора.

Мы должны были изображать нашу семью при помощи кукол. Чтобы в результате суметь выплеснуть сдерживаемые эмоции. Поначалу мы с папой с трудом преодолевали волнение, но потом почувствовали себя свободнее. Уже на втором сеансе мне удалось пробить дыру в животе куклы-женщины и расколотить голову куклы-мужчины о стену. Что делал на своем сеансе папа, я не знаю, но психолог сказал, что у нас случился более активный выброс агрессии, чем он ожидал. После нескольких встреч он предложил закончить терапию.

— Дьеп, кстати, был важным городом и для бананов, — сказал мой отец и сунул за щеку целый гребешок. — Их импортировали сюда для всей Франции.

После ужина я собирала на пляже камни и швыряла их в море.

— Отличная задница, — сказал человек с обветренным лицом, который искал пустые бутылки.

Я часто такое слышала. У моей мамы раньше тоже была отличная задница: большая и круглая. Потом она превратилась в блин. Колония чаек взмыла в воздух одним плавным движением, когда я к ним приблизилась. Это ведь лучшие годы моей задницы, подумала я с грустью, а я совершенно этим не пользуюсь.

Следующей остановкой была деревенька Сен-Валери-сюр-Сомм, выбранная моим отцом из-за морских котиков. Они жили в бухте недалеко от этой деревни.

— Завтра мы проедем мимо них на паровозике! — воскликнул он. — Правда ведь здорово?

Сен-Валери-сюр-Сомм оказалась деревенькой, битком набитой пожилыми туристами. Все они были в ветровках и с палками для ходьбы. В ресторане нашего отеля они перемалывали искусственными челюстями белое рыбье филе. Папе захотелось стейка. Жирные краешки застряли у него в зубах, и когда ему не удалось вытащить их оттуда при помощи языка, он засунул в рот руку почти целиком. Он ухватился за кончик жирной жилки и начал лихорадочно ее тащить.

Он слишком много времени бывает один, подумала я. Ему нужна новая жена, может какая-нибудь милая соцработница из их дурдома. Там работали, как правило, позитивные практичные женщины, которые ни за что не стали бы ругать его последними словами за разбитую чашку, даже если это была уникальная чашка из старинного шкафа в гостиной.

— Пап, пожалуйста, — сказала я. — Ты прямо как сумасшедший из вашего заведения.

На следующий день паровозик был наполовину заполнен седыми головами. Мы с папой сидели в первом вагоне у окна. У отца под мышками были огромные мокрые пятна. Мы не сразу нашли, откуда отправляется экскурсионный паровозик, но в конце концов даже первыми зашли в вагон, потому что мой папа втиснулся мимо пожилой пары с палками. Я наорала на него, и теперь мне было стыдно.

— Смотри, у них тут меню. — Я пыталась напустить на себя веселый вид, показывая ему заламинированную бумагу у нас на столике.

— Угу, — ответил мой отец с усталым видом. Когда он чувствовал себя несчастным, у него был усталый вид.

На улице пожилой мужчина подсаживал свою пожилую жену на ступеньку поезда. Я представила, как он взбирался на супругу в постели. Потом я снова вспомнила писателя. А потом подумала про семидесятилетнего дедулю, которого видела по телевизору: он мог мастурбировать часами, если жены не было дома, больше всего ему нравилось заниматься этим в саду. В интервью он сказал, что всегда старался задерживать оргазмы, иногда на целую неделю, это делало их особенно яркими. Тут я быстро подумала про моего отца, дома без мамы, и тут же быстро стала думать о морских котиках, которых нам предстояло увидеть.

Тем временем поезд тронулся. Мой папа показал на белых птиц в бухте.

— Колпицы, — сказал он.

Я кивнула и тоже посмотрела в окно.

— Лошадь, — сказал он чуть позже, и я посмотрела на лошадь.

Так мы ехали некоторое время, встретили по пути овцу и еще одну лошадь, пока не добрались до морских котиков. Там все пенсионеры встали, чтобы сделать фотографии. Мой папа тоже. Он вышел в проход, чтобы я уместилась на снимке.

— Ну улыбнись же, — сказал он.

На шоссе в сторону Дюнкерка мотор начал издавать странные звуки. Папа свернул на выделенную полосу. Там он простоял некоторое время, согнувшись над открытым капотом. Когда он снова сел за руль, машина не завелась.

— Нам нужно в сервис, — сказал он устало.

Нас забрал эвакуатор. Водитель, вялый мужик с холодными буравящими глазами, погрузил нашу машину и велел нам тоже забираться в нее. Рядом с ним в эвакуаторе места не было. Пассажирское кресло сняли.

— Зачем? — спросила я.

Оказалось, надо было сменить обивку. Когда он произносил это, то долго смотрел на меня не отрываясь. Если убрать нос и лоб, он будет похож на Джона Уэйна Гейси, американского предпринимателя, который в свободное время устраивал представления, переодевшись в клоуна. Я только что дочитала книгу про то, как в семидесятых он изнасиловал, пытал и убил тридцать три человека. Обычно он начинал с фокуса с наручниками — рассказывал мальчикам, что может открыть наручники без ключа, а заканчивать очень любил фокусом с веревкой, который заключался в том, что он завязывал веревку на шее своей жертвы и затягивал узел до тех пор, пока несчастный не задыхался.

— Зачем могло понадобиться менять обивку на сиденье? — спросила я папу, когда мы сидели в машине высоко на эвакуаторе. Я протянула ему мятные конфетки.

— Может, он пролил на него кофе, — сказал папа. Он перекатывал конфетку за щеками языком туда-сюда.

— Таких типов кофейные пятна не волнуют, — сказала я. — Ты видел его глаза? Он же чистый психопат.

Мой отец вздохнул.

— Тут все не так просто, — начал он. — В психопатии различают несколько форм. Внутри каждого подтипа существует большая вариативность, и даже при этом разовьются ли у человека психопатические черты или нет, зависит от внешних факторов, например от окружения.

— Почему ты просто не разжуешь конфету и не проглотишь ее? — крикнула я.

Он вытащил конфету изо рта и выбросил в окошко.

— Ты всегда так остро реагируешь.

— Знаешь, кто на самом деле остро реагировал? — сказала я. — Мама.

— Твоя мать была экспрессивной.

— Нет, она вечно злилась, а ты этого даже не замечал. А еще она завидовала. Если кто-то делал тебе комплимент, она начинала унижать тебя в присутствии других. Ты что, забыл?

— Ну… — сказал он. — Ничего страшного в этом не было. А кроме того, я сейчас говорил о тебе.

— Нет, — сказала я. — Мы говорим о тебе. Ты ничего не видишь дальше собственного носа и водишь как ненормальный. Поэтому мотор и сломался.

Эвакуатор съехал с шоссе и круто развернулся. Я вцепилась в сиденье, чтобы не завалиться на отца, и смотрела в другую сторону. Он с потерянным видом прижался щекой к стеклу, пальцы судорожно сжимали ручку дверцы.

Два дня нам пришлось ждать, пока починят машину, в деревне без гавани, пляжа и кулинарных изысков. Водитель эвакуатора, который оказался владельцем местного автосервиса, привез нас в отель на городской площади, развалину с баром и игровым автоматом на первом этаже. За автоматом сидел парень в застиранной футболке с надписью «Металлика». Бармен, он же хозяин отеля, выдал нам ключи. Он был такой же заторможенный, как и владелец автосервиса, но только глаза у него были сонные. Он вяло махнул нам на дверь, за которой находился проход к террасе и лестница к нашим номерам.

— Мерси вам! — крикнул мой отец. Когда он говорил по-французски, его голос всегда звучал весело.

В номере не было мини-бара. Я открыла окно, легла на кровать, от которой пахло чем-то затхлым, и закрыла глаза. Писатель как-то рассказывал мне, что любит лежать в гостиничных номерах с открытыми окнами. Больше ему ничего не надо, чтобы узнать другую страну. На улице завизжала сигнализация на чьем-то мопеде. В соседнем номере за стеной мой отец говорил по телефону с хозяином автосервиса. Я задумалась, есть ли у того жена и семья и беспокоится ли его жена по поводу психопатских глаз мужа или закрывает на них свои собственные. «В определенном возрасте женщинам больше всего на свете хочется завести семью, — сказал однажды писатель. — Тогда они перестают смотреть на все так уж критично». Ему самому семья была не очень-то нужна, поэтому всю неделю он жил в отдельной квартире на верхнем этаже совершенно один, с открытыми окнами и книжкой на коленях.

Мой отец хотел семью, но когда я появилась, у него случился нервный срыв от перенапряжения. Как-то вечером он выпил бутылку йеневера, доплелся до гаража, вывел машину и уехал. Моя мама считала, что он хотел умереть, но сам он до сих пор это отрицает. Он просто хотел уехать, сбежать от этого мира. Еде-то сразу за городом он на повороте вылетел с дороги и въехал на луг, протаранив колючую проволоку. Тск-тск. Звук проволоки по крыше он помнит до сих пор. «Если бы его еще раз так накрыло, — сказала моя мама, — я бы села на землю перед дверью гаража, чтобы он не смог выехать». Она просидела там несколько вечеров подряд, но он больше не хотел никуда уезжать.

— Пойдем поужинаем? — позвал мой отец.

Меня разбудил стук обручального кольца по двери. В отельном ресторане была терраса прямо во дворе: четыре пластиковых стола с садовыми складными стульями под навесом. Кроме нас, посетителей не было. Лампа от насекомых на стене светилась голубым. Мы ели колбаски с жареной картошкой, мой отец пил много вина и все время подливал мне тоже. На завтра у нас не было планов.

— Из-за этой машины мы отстанем от схемы на два дня, — сказал он. — Так что послезавтра придется ехать прямо домой.

Он подробно рассказал, по какому маршруту мы должны были ехать, а потом про прокладку блока цилиндров в автомобильном двигателе и о том, что будет, если она сгорит. Лампа трещала каждый раз, как в нее попадала муха. Еще две ночи, подумала я.

После десерта вялый бармен принес нам бутылку о-де-ви.

— Послушай, — сказал отец, пару раз приложившись к рюмке. — Я считаю, ты отлично справляешься.

— С чем я справляюсь?

— Со всем.

Мне показалось, что глаза у него стали водянистыми, но, может, я просто плохо видела из-за голубой лампы.

— А эта интрижка с женатым…

— Он не был женат, — быстро выпалила я. — Они даже не жили вместе. И не расписывались. И это была не интрижка, а настоящая любовь, вот так.

— Ну хорошо, но у него была сожительница и ребенок, — сказал мой отец. — То есть он был связан.

И пока он пытался объяснить мне, что я ни в чем не виновата, что он сам на несколько лет после смерти мамы совершенно замкнулся в себе, да и до этого, вообще-то, тоже, зато теперь он будет лучше за мной приглядывать, слово «связан» висело у меня в голове. Писатель не был свободен, он был связан. Он не выбирал, он просто напрочь застрял. «Ты меня волнуешь», — сказал он однажды. На самом деле я знала его только пьяным, обкуренным или обдолбанным кокаином. Я вспомнила его старый велосипед и представила, с каким удовольствием проколола бы ему шины.

— А ты тоже почувствовал, что застрял, когда в тот раз вылетел с дороги через колючую проволоку?

— Ах, — сказал мой отец. — На самом деле нет ничего страшного в том, чтобы быть привязанным к кому-то. Но при этом нужно функционировать.

— Да, — кивнула я. — Ты не функционировал.

Он снова подлил мне в стакан.

— Знаешь, в свободе нет ничего прекрасного. В конце концов все заканчивается тем, что ты сидишь дома совершенно один.

В соседнем номере храпел мой папа. На улице лаяла собака. Я оделась в темноте и спустилась по лестнице в бар. Там еще выпивали постоянные клиенты. Парень в футболке с «Металликой» стоял у игрового автомата. Я заказала бокал вина и села за столик у окна. Парень не обернулся, не поднял головы. У него были растрепанные кудрявые волосы и большой нос, как у Боба Дилана, но симпатичнее. Если у тебя большой нос, лучше выбирать максимально открытую прическу, считала моя парикмахерша. Я, например, камуфлировала свой нос при помощи выщипанных полумесяцем бровей, потому что парикмахерша сказала, что они удерживают мое лицо в балансе. Брови этого парня были скрыты под копной густых волос. Он дергал рычаг автомата так же, как мой отец — рычаг коробки передач: яростно, на грани отчаяния. Интересно, он проторчал тут целый день, подумала я, или уходил домой поужинать?

Он уходил домой поужинать, сказал он, когда я стояла у бара, а он подошел разменять деньги. Его мама приготовила рагу с картошкой. Он неловко посмотрел мне через плечо на игровой автомат. Нет, сегодня он еще ничего не выиграл, но на прошлой неделе вытряс из этого шкафа триста пятьдесят франков, так что ему было на что играть. В глазах под кудрявой челкой проблескивали искры интеллекта.

Его звали Жан-Мари. Он дергал ручку автомата и коротко отвечал на мои вопросы. Он любит «Металлику», но никогда не видел их живьем. В Париже он был только один раз, со своим дядей.

— For business, — сказал он.

Ему пришлось повторить несколько раз, потому что я никак не могла разобрать, что он говорит. Он не поднимался на Эйфелеву башню, но попросил дядю проехать мимо нее по дороге на автомобильное кладбище. В Париже самое большое кладбище автомобилей в стране, недалеко от Венсенского леса. Я знала, что там много проституток, в том числе и мужского пола, они стоят вдоль дороги, вывалив причиндалы из штанов.

Он на минуту поднял взгляд.

— Я такого не знал, — сказал он.

— Ну, будешь знать в следующий раз, — сказала я.

Жан-Мари хотел стать инженером, но пока работал у своего дяди в автосервисе.

— Так это твой дядя! — воскликнула я.

Я спросила его о пассажирском сиденье в эвакуаторе, но Жан-Мари не знал, что с ним произошло.

— Странно, — сказала я.

У его дяди была жена и двое детей, и, насколько было известно Жану-Мари, он не был патологическим лжецом, но вообще-то они с ним говорили в основном про машины. И нет, в нехватке эмпатии его тоже нельзя было упрекнуть, потому что он совсем недавно сказал, что ему жалко бедолагу бармена, потому что у того такая страшная баба. Жан-Мари засмеялся. Он был довольно милый. Я назвала еще несколько признаков психопатии, но Жан-Мари выругался и пнул автомат. Тот сожрал его последние франки, а джек-пот так и не выпал.

— Пойдем, — сказала я.

На лавочке на деревенской площади Жан-Мари засунул мне в рот язык и потрогал меня за грудь. Я провела рукой по эрекции у него в штанах.

— Пойдем, — сказал Жан-Мари через некоторое время.

В кустах на клумбе он кончил мне на живот, а потом вытер меня своей футболкой с «Металликой».

— Ты окей, — сказал он.

Я кивнула. Точно, подумала я. Теперь я избавилась от писателя.

— Сегодня у нас по плану ничего нет, — сказал мой отец на следующее утро, после чего оторвал зубами половину круассана. — Я сегодня схожу в автосервис, а до этого мы могли бы осмотреть церквушку.

Церквушка на площади оказалась закрыта. Мы осмотрели ее снаружи, а потом прошли по единственной магазинной улице до края деревни, где за высокой изгородью обнаружилась заброшенная теннисная площадка. В изгороди зияли здоровенные дыры, на бетонной площадке валялись ветки и пустые пивные банки. Отец пролез туда, собрал банки и выбросил их в мусорный контейнер. На контейнере было металлическое кольцо, за которое его подцепляли мусорщики, чтобы вытряхнуть содержимое в мусоровоз. Он сунул в него руку.

— Ну-ка, примерим, — сказал он.

Это была фраза одного пациента из его закрытого учреждения, который постоянно совал руки во все возможные дыры, например в открытые форточки или в унитазы, или в рот кому-нибудь, кто зевал с ним рядом. Размер металлического кольца подошел идеально. Мы с папой уставились на его запястье. Потом он посмотрел на часы.

— Нам нужно возвращаться, — сказал он. — Я должен зайти в сервис. — Он дернул руку, но она застряла. Он попробовал еще раз и еще, сильнее и сильнее.

— Сядь на корточки, — посоветовала я. — Тогда рука будет выше головы, и от нее отольет кровь.

Мой папа сел на корточки. Он на минуту напомнил мне нашего пса, который под конец настолько ослаб, что, когда какал, падал в собственные кучки. Когда пес умер, папа плакал. Это был второй раз, когда я видела его плачущим. В первый раз это было, когда умерла моя мама. И у собаки, и у мамы был рак, и в конце концов они мирно заснули. Мы с папой вместе поехали к ветеринару, он держал собаку на коленях. Ему непременно надо было его держать. Пес лежал на груди у моего отца, замотанный в одеяло, положив голову ему на плечо. По дороге нам встретились три светофора и один медленный водитель. Каждый раз, когда мой отец давил на тормоз, пес жалобно скулил, а папа шептал ему на ухо, чтобы успокоить: «Тихо, тихо, дорогой», как когда-то моей маме.

На обратном пути без собаки мы на каждом светофоре с размаху валились вперед.

Тем временем мой отец уже яростно дергал металлическое кольцо во все стороны. Говорят, некоторые попадали в такие ловушки, что им приходилось ломать руки или ноги, чтобы выбраться. О таких людях снимают фильмы. Я задумалась, как сломать папе кость большого пальца. Например, очень сильно потянуть. Я почувствовала, что сейчас заплачу. Только бы мне хватило храбрости.

— Отправляйся в отель, — велел папа. — И пусть позвонят пожарным. Им придется меня выпиливать.

Сонный владелец отеля пожал плечами.

— Пожарные у нас в двадцати километрах отсюда.

— Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь? — спросила я.

— А зачем вообще было совать туда руку? — спросил он, но все равно повернулся к телефону. — Хозяин автосервиса сейчас туда съездит.

Хозяин автосервиса оказался местным мастером на все руки. На его эвакуаторе стояли две машины, а пассажирское сиденье вернулось на место. Рядом с ним сидел Жан-Мари, на этот раз в серой футболке с черными разводами. На огромном носу под растрепанными волосами сиял ярко-алый юношеский прыщ.

Хозяин автосервиса посмотрел сначала на меня, потом на моего отца, который пытался беззаботно облокотиться на мусорный бак другой рукой.

— Кольцо-то я запросто перережу, — сказал он через некоторое время. — Но рука отрежется вместе с ним.

— Может, у нас получится сломать ему палец? — предложила я. — И тогда мы вытащим руку.

Теперь они оба уставились на меня.

— Идея хорошая, — сказал хозяин сервиса и склонился над папиной рукой. — А можем вообще переломать ему все кости и протащить целиком через это гребаное кольцо.

Когда он, рассмеявшись, прищурил глаза, то стал похож на Гитлера, только был толще. Он принес из эвакуатора жестянку со смазочным маслом.

— Должно сработать, — сказал он.

Жан-Мари уселся ждать за рулем эвакуатора. Я села рядом с ним. Мы смотрели сквозь замызганное лобовое стекло, как мой отец крутит рукой, пытаясь высвободиться. Хозяин автосервиса время от времени подливал масла. Это надолго, подумала я и открыла бардачок.

— Что ты делаешь? — спросил Жан-Мари.

— Не обращай на меня внимания, — сказала я.

В бардачке лежали бумаги на машину, открытая упаковка латексных перчаток и смятый бумажный пакет из «Макдоналдса». Я проверила коробку с перчатками на наличие следов крови, но их там не оказалось. Тем временем мой отец уже повис на кольце, а хозяин гаража что-то делал с его пальцами. А потом раздался крик. Мой отец завалился на спину и держал одной рукой другую.

— Да вашу ж мать! — проорал он. — Мой палец!

— Господи! — закричала я, помчалась к нему и плюхнулась на колени. — Папа!

Хозяин автосервиса уже забирался в свой эвакуатор.

— Давайте-ка, — показал он на одну из машин. — Садитесь.

Мой отец попытался подняться. Лицо у него перекосилось от боли, и я заметила на переднем зубе крошку от утреннего круассана.

— Все нормально, милая, — стойко сказал он.

Но ничего не было нормально. Уже очень долгое время все было совсем ненормально, и я понятия не имела, как все будет дальше.

Вечеринка

— Нам пора прощаться, — сказала моя мать. — Потому что я умираю.

Она сидела в кровати, в лифчике персикового цвета с бантиками на бретельках. Грудь у нее была навыкате почти до подбородка, а щеки — в черных разводах от растекшейся туши. Я сидела на коленях у кровати. Из-под простыни виднелись резинка от чулка и ямочки на мамином бедре.

— Ты правда умираешь? — спросила я, рыдая.

Она кивнула. Я посмотрела на няню. Та тоже кивнула. Мой отец спустился открыть дверь доктору. В последний раз я видела его таким перепуганным в тот день, когда потерялась. Тогда я гуляла с собакой и встретила незнакомого мужчину, который захотел показать мне фонтан.

— Это очень старый фонтан, — сказал он и спросил, сколько мне лет.

— Мне восемь, — сказала я. — Я тоже старая.

У него в саду был мраморный фонтан с толстым улыбающимся Буддой. Из сложенных ладоней Будды в похожий на раковину бассейн лилась струйка воды. Мужчина рассказал, что этот фонтан раньше стоял во дворце в Индии. Принцы и принцессы сидели у него на краю и опускали в воду руки. Я тоже присела на мраморный край и стала смотреть, как мой пес опустил в воду язык и начал лакать.

— Не надо, — сказал мужчина и отодвинул собаку ногой. — Знаешь, что приносит счастье? — спросил он у меня. — Нужно погладить Будду по животу.

Я наклонилась и пару раз провела рукой по блестящему животу. Мужчина тоже нагнулся и погладил меня по голове и по спине, отчего мне стало немного неприятно. Может, у него нет своих детей, подумала я и подождала, пока он перестанет.

Когда мой пес снова полез лакать из фонтана, мужчина сказал, что мне сейчас лучше пойти домой, а потом вернуться к нему без собаки. Дома мой папа с огромными мокрыми пятнами под мышками говорил с кем-то по телефону. Он увидел меня и очень крепко прижал к себе.

В тот вечер мои родители ходили к кому-то на вечеринку, а мы с няней заплетали друг другу волосы. У нее были густые каштановые волосы, которые мне все время хотелось потрогать, такие они были гладкие. Губы у нее были красные и очень красивые, а на щеках — блестки из тюбика. Она разрешила мне тоже немножко накраситься. Когда она красила мне губы, мне стало немного неловко. Если я волновалась или оказывалась с другими людьми в ситуации, когда невозможно просто взять и уйти, я оглушительно пукала. Стоило мне это осознать, все тут же случалось.

— Как такой маленький ребенок может настолько чудовищно вонять? — часто спрашивала моя мать.

Но этого никто не знал. Иногда мне удавалось сдержаться, если я успевала сжать ягодицы. Но в этот раз не получилось. Я в ужасе быстро опустила голову, из-за чего няня промахнулась и пошла за бумажным полотенцем, чтобы стереть красную полосу с моего лба. Я зажимала ей нос, пока она меня вытирала.

Позднее тем же вечером я проснулась оттого, что хлопнула входная дверь. А потом моя мама что-то громко сказала. «Там что-то есть», — повторяла она.

Когда я спустилась, мой папа пытался отобрать у мамы большой кухонный нож. Рядом виляла хвостом собака, а няня смотрела на них, опустив плечи.

— Что случилось? — спросила я.

— У меня что-то в голове, — сказала моя мама. — Нужно достать его оттуда. — Она решительно кивнула: — Может, штопором получится.

Папа загородил от нее ящик со столовыми приборами.

— Папа, что с ней такое? — испуганно спросила я.

Он наверняка знал.

— Я не знаю, — сказал он и принялся осторожно подталкивать маму к лестнице, в спальню, где она плюхнулась на кровать и осталась неподвижно лежать.

— Поговори же с ней, папа, — сказала я, потому что знала — таким образом он лечит людей. Причем настоящих психов, таких, которые втыкали себе в шею картофелечистку и убегали или дергали себя за письку, когда видели маленьких девочек. Об этом папа иногда рассказывал за ужином. Но сейчас мне показалось, что папа не может сосредоточиться и спокойно подумать.

— Останься с ней, — велел он няне. — Я позвоню доктору. — И быстро побежал вниз.

Значит, мне придется это сделать, решила я, потому что няня сидела как мешок в кресле. Я встала на колени у маминой кровати.

— Можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь? — спросила я.

— Да, — ответила она. — У тебя звездочки на щеках. — И нарисовала пальцем кружок у меня на щеке.

— Это блестки, — объяснила я, но она уже не слушала.

Она удивленно рассматривала свои руки, держа их перед лицом.

— Это не мои руки, — сказала она. — Это же руки моей тети Иды. Откуда у меня взялись старые руки? — Она резко выставила руки вперед, чуть не стукнув меня по лицу.

«Надо с ней разговаривать», — подумала я. На улице начался дождик.

— О, мой бог, — сказала моя мама. — Тетя Ида ведь умирает, вот почему у меня теперь ее руки. Я точно это знаю. Сходи за своим отцом.

По настоянию мамы папе пришлось звонить тете Иде и спрашивать, как у нее дела. Но если не считать легкого варикоза и тазобедренного сустава, который начинал ныть при влажной погоде, она чувствовала себя отлично и вовсе не планировала умирать.

— Значит, это мои руки, — заключила мама, когда папа закончил разговор.

Она выпуталась из платья и забралась под простыню.

— Милые мои, — сказала она. — Я умираю. — И по ее щекам покатились черные от туши слезы.

Я тоже расплакалась.

— Ох, моя дорогая, — произнесла моя мама. — Я бы так хотела увидеть, какой ты вырастешь.

Я стала тереть глаза, пока их не защипало. Сквозь пелену из слез и блесток я видела маму в подушках.

— Не умирай! — закричала я и бросилась на кровать.

Няня уселась в ногах и стала гладить меня по спине. У меня в голове на минуту возник мужик с фонтаном и Будда, который не принес мне ни капли счастья.

Тем временем мама сложила на животе руки и уставилась в потолок.

— Нам лучше попрощаться сейчас, — снова сказала она. Ее голос уже сильно ослаб.

Когда мой отец вернулся с доктором, я лежала вся в слезах и соплях, уткнувшись в мамины колени. За моей спиной тихонько всхлипывала няня. Блестки теперь были везде, даже на маминых черных щеках и декольте.

— Как у нас тут дела? — бодро спросил доктор, нагнулся и внимательно посмотрел на мою маму. — Что вы употребляли, мадам?

— Ничего, — ответила моя мама, — только чуточку хереса.

А еще она ела торт и печеночный паштет. Торт был темно-коричневый, и когда доктор стал о нем расспрашивать, она вспомнила, что вкус у него на самом деле был не очень шоколадный.

— И не черничный, — добавила моя мама, которая хорошо разбиралась в тортах.

— У вас отходняк, — сказал доктор. Последнее слово он произнес очень тихо, но очень разборчиво. — Вам нужно пить побольше воды и как следует выспаться.

— А потом? — спросила я взволнованно.

— А потом больше никогда не есть коричневых тортов, — сказал он. И засмеялся над собственной шуткой.

Мой отец и няня засмеялись вместе с ним. Я сжала ягодицы.

Маленькая голова

Мой лучший друг Томас заставил меня сунуть голову в гильотину. После этого в корзинку должна была свалиться резиновая голова. Томас был ассистентом человека, который занимался спецэффектами для кино и сериалов. Сейчас они работали над фильмом о Французской революции.

Пару лет назад я встретила Томаса на съемочной площадке триллера, в котором была задействована в роли трупа.

«Ой!» — воскликнула я, когда он подал мне руку.

Мне на минуту показалось, что он сунул мне в ладонь вялый пенис в презервативе. Но когда я опустила взгляд, то увидела, что пожимаю резиновую перчатку с опарышами. Он завязал ее узлом и держал у себя в рукаве. Опарышей он купил в магазине для рыболовов. Они предназначались для найденного в роскошном жилом комплексе трупа на поздней стадии разложения. Чуть позже неподалеку буду обнаружена я в виде свежего трупа с крупными зияющими ранами. У Томаса был целый фотоальбом с убитыми людьми, который он использовал для воссоздания ран, — я листала его, пока ждала своей сцены, в основном с целью посмотреть, какое выражение лица должно быть у трупа. У некоторых были широко открыты рты, другие криво улыбались, но в основном вид у трупов был пресыщенный.

Я жила в кладовке. Хозяин дома впихнул туда кухонный уголок и ванну, после чего кладовка стала пригодной для проживания. Мой отец сказал, что это роскошный вариант для студента. Он считал, что студенты должны терпеть лишения, чтобы набраться жизненного опыта. Он часто рассказывал о своих студенческих годах, особенно о том вечере, когда старшеклассники из студенческого братства измазали его смолой, облепили перьями и заставили вместе с другими первокурсниками маршировать по городу с разбитым сырым яйцом в трусах. Некоторые падали по дороге в обморок от холода и усталости, и тогда за ними приезжали родители. Но папа был не из таких.

— В подобные моменты главное — заставить себя ни о чем не думать, — говорил он.

Ночами по подвесному потолку кто-то бегал. Сначала я думала, что это мыши, но там так гремело, что я начала подозревать, что это крысы. Как-то ночью одна из них с грохотом провалилась в крошечное пространство за гипсовой перегородкой прямо у моей кровати. Крыса стала пытаться вскарабкаться обратно, но все время падала. С тех пор мне казалось, что она пытается прогрызть в стене дыру, каждую ночь снова и снова.

В «Раскрашенной птице» Ежи Косински главный герой видел, как голодные крысы прогрызали себе путь сквозь чье-то тело. Моя мама читала эту книгу, когда была беременна мной. Я читала ее, когда она умирала. А в те моменты, когда я не могла заснуть из-за того, что слишком переживала по самым разным поводам, я ее перечитывала. Особенно тот эпизод, где казаки выбили одному крестьянину глаз и заставили его съесть, — он помогал мне быстрее заснуть, но через пару часов я опять вскакивала, и мои мысли снова начинали носиться как бешеные, при этом на заднем плане крыса грызла стену.

Томас жил через пару улиц от меня и тоже в кладовке. У него в туалете в аптечке стоял полный пузырек снотворного, к которому он не притрагивался. Я постоянно думала о том, как бы сунуть пузырек в карман моих широких брюк. После того как выпьешь таблетки, надо надеть на голову пластиковый пакет, рассказала как-то раз моя мама. Одна ее подруга именно так и сделала. Домработница нашла ее с широко разинутым ртом, примерно как у трупов в альбоме Томаса. За несколько месяцев до этого несчастная женщина потеряла мужа, у которого была мышечная дистрофия. Ему разрешили эвтаназию. Самоубийство с сопровождением, так звучит лучше. Фантазировать об эвтаназии мне нравилось больше, чем о самоубийстве.

Я очень старалась жить. Томас посоветовал мне одного целителя, восьмидесятилетнего бывшего агента ЦРУ. Дождливым утром в четверг он появился у меня на пороге. Он был похож на гнома. Он сел на диван и тут же завалился назад, а его ноги взлетели в воздух. Чуть позже он пояснил, что никогда не работал на ЦРУ, мой друг неправильно его понял. И ему было вовсе не восемьдесят, а пятьдесят семь. Он сделал глоток чая и внимательно посмотрел на меня. А потом пару раз что-то схватил в воздухе, как будто ловил муху.

— Как ты теперь себя чувствуешь? — спросил он.

Я не поняла, начал ли он уже меня исцелять, или я еще могу принести печенье, которое купила специально для него.

Гном считал, что в прошлой жизни я была эльфом.

— Или нимфой, — добавил он. — Или китом.

Потом он заговорил о моем отце. Он увидел, что мы с отцом были знакомы в прошлых жизнях, когда были японцами. Мы даже были влюблены друг в друга, но из-за того, что я была благородного происхождения, меня вынудили выйти замуж за другого. Мой отец нашел себе другую жену, и наши пути разошлись.

— Он всегда чувствовал, что недостаточно хорош для тебя. А у тебя в голове осталась мысль о том, что он тебя позабыл.

— Мой отец ненавидит японцев, — сказала я. — Из-за японской оккупации.

Мать Томаса прошла курс рэйки и сказала, что я должна заземлиться. Она слегка присела и начала тихонько трястись. Так это следовало было делать. Мы с Томасом стали за ней повторять.

— Тебе это не нужно, — сказала ему его мать. — Ты и так заземлен.

Томас в прошлой жизни был в концлагере. Он ничего такого не помнил, но, когда гном сказал ему об этом, не так уж и удивился. Иначе с чего бы он посмотрел весь фильм «Шоа», когда его бросила девушка?

— Может, я тоже была в концлагере, — призналась я и рассказала ему сон, который приснился мне в четыре года. Я стояла на каком-то страшном поле в толпе людей и должна была показать на кого-то. Я плакала, но сделала, что мне велели, и этого человека расстреляли.

— Это мог быть я, — предположил Томас.

Я не исключала такой возможности.

Мой папа считал, что я слишком легко позволяла втянуть себя в чужие бредни. И я была с ним согласна. Я просто очень многое могла себе представить. Мой отец сказал, что тоже мог представить себе очень много всего, но это не означало, что он верил во все подряд.

— Тебе нужно больше доверять своему разуму и чувствам, — сказал он по телефону. Мне показалось, он торопился.

— Тебе что, скучно со мной? — спросила я. — Ты мне почти не звонишь.

— Я же купил пробный абонемент в спортклуб, дорогая. Помнишь, я тебе говорил?

«Все серое», — постоянно думала я. Балконная решетка моего соседа была изгажена голубями. Он натянул между изгородью и крышей сетку и сидел под ней каждый день на пластиковом садовом стуле. Иногда жарил на мангале колбаски. Я закрывала от дыма окно, и тогда мы встречались взглядами, но никогда не здоровались.

С тех пор как Томаса бросила девушка, ему тоже все казалось серым. За двадцать четыре года жизни он никогда еще не был так влюблен. В первый раз, когда она позвала его к себе домой, он должен был принести бутылку винтажного односолодового виски. «„Балблэр“, и ничего другого», — сказала она. Когда бутылка наполовину опустела, она вцепилась ему в лицо и укусила за губу. Он сиял, когда рассказывал мне об этом, проводя языком по маленькой ранке на нижней губе. В следующие пару месяцев мы с ним виделись, только когда у нее не было на него времени. Под глазами у него появились синяки, и он вдруг начал носить жакеты. А еще говорил фразочки вроде: «Большой город — разлучающая декорация» или «Можно мне воду с ломтиком лимона?».

Так продолжалось до тех пор, пока она вдруг не решила, что не знает, чего хочет. Чтобы выяснить это, она переспала с другим, что только сильнее ее запутало. Может, мне стоит некоторое время побыть одной, сказала она. И сейчас она была одна уже некоторое время, за исключением моментов, когда неожиданно навещала Томаса. На следующий день она снова впадала в смятение и непременно звонила, чтобы сообщить об этом. Тогда он часами разговаривал с ней, а потом столько же со мной, чтобы проанализировать разговор.

Но иногда мне тоже хотелось что-то ему рассказать — например, как обстоят дела с моей дипломной работой. Потому что дела с ней обстояли из рук вон плохо. Я писала ее уже целый год и не продвинулась дальше половины. Стоило об этом подумать, как сводило горло, а сердце колотилось так, будто мне прямо сейчас грозила страшная опасность.

На круглом столе посреди моей комнаты большим серым прыщом возвышался компьютер. Каждое утро я выкуривала сигарету, смотрела шоу Опры, съедала киви, тут же выташнивала его и начинала ходить кругами вокруг стола: от дивана к кухонной стойке, от кухонной стойки к туалету, от туалета к кровати, а от кровати снова к дивану. Если мне удавалось усадить себя за компьютер и что-то написать, я тут же все стирала и начинала сначала. Один из гостей Опры как-то сказал, что люди, которые ходят кругами и хотят что-то в этом изменить, должны представить себе жизнь, которой хотели бы жить, и начать вести себя так, будто она у них уже есть. Этот человек написал о своем методе несколько успешных книг. Я представила себе, что закончила учебу и танцую в купальнике на террасе пляжного кафе, точно так же, как люди, которых часто показывали по MTV. Но я не чувствовала ничего такого. А должна была прочувствовать, так сказал успешный писатель в гостях у Опры.

Томас сказал, что в роли трупа я выступила весьма успешно, потому что у меня хорошо получалось неподвижно лежать. Но на заработки трупа было не прожить. Мой отец оплачивал жилье, пока я была студенткой. А потом мне надо было найти нормальную работу и вернуть ему все долги.

Когда мне было восемь, я по просьбе учительницы написала, кем хочу быть. Я хотела стать тем кто сочиняет новости для программы «Время», или работать на подпевках у Тины Тёрнер. Мой отец сказал, что у меня вполне реальные амбиции. Моя мать нахмурила брови, когда я прочла это ей вслух.

— А почему не солисткой? — спросила она.

Я испугалась.

— Я не очень хорошо подумала, — сказала я.

В тот же вечер я унесла тетрадку к себе в комнату и вычеркнула слово «подпевка».

Причина, по которой не удалась карьера моей матери, крылась, по ее мнению, в появлении на свет меня, а также в моем отце, который из-за своей работы слишком мало бывал дома. Позже во всем была виновата ее болезнь. Один из преподавателей в театральной академии назвал ее самой талантливой во всем выпуске. «Так что дело точно не в моем таланте», — любила повторять она.

К моему таланту тоже сложно было придраться, считала мама.

«Напиши книгу», — говорила она, когда я приходила к ней со школьным сочинением.

За год до моего рождения она сыграла главную роль в сериале, который закрыли после первого сезона из-за слишком низких рейтингов. Когда она заболела, мы часто вместе пересматривали его на видеокассетах. В кадре она говорила не так, как я привыкла, слишком чопорно. Но выглядела потрясающе, особенно на крупных планах, когда она вглядывалась в даль из-под густой челки. Над этой челкой я очень смеялась.

— Лучше уж быть лысой, — сказала я как-то раз, и мама тоже рассмеялась. Потому что мы обе знали, что лысая голова мне не пойдет. Мне нужно было много волос для маскировки, чтобы никто не догадался, что моя голова слишком маленькая относительно туловища, поэтому я собирала волосы в хвост и старательно его начесывала. У мамы, к счастью, была большая голова, поэтому лысина ей шла.

— Для гильотины маленькая голова как раз очень удобна, — сказал Томас.

Мы сидели у него в кладовке. Он надел мне на голову резиновую плавательную шапочку и размазывал по ней от макушки к лицу и ушам специальную пасту. На нее он нанес тонкий слой гипса, который надо было подержать полчаса. Чтобы я могла дышать, он вставил мне в нос трубочки для коктейлей. Он нервничал и постукивал мне по щекам и по лбу:

— Не пойму, застывает или нет?

Если бы у него в этот раз все получилось, его шеф чаще давал бы ему серьезные задания. Томас вздохнул и включил телевизор. Виджей на MTV громко комментировала какое-то музыкальное мероприятие. Я узнала голос этой девицы, у нее были платиновые волосы, ярко-красные пухлые губы и довольно большая голова.

— Она не отвечает, когда я ей звоню, — сказал Томас.

Он случайно наткнулся на свою бывшую с каким-то мужиком в кафе-мороженом. Рука мужика лежала у нее на бедре. У нее на бедре, повторил Томас. Виджей пронзительно провизжала что-то про ультракороткую юбку одной из певиц. А потом решила обсудить, надела ли та нижнее белье.

Может, оно и к лучшему, подумала я, что он увидел ее с кем-то другим. Ему давно пора было ее забыть. Однажды после ужина моя мать рассказала, что у нее был поклонник, молодой человек, которого она встретила в поезде. Она назначила ему свидание в городе. Он гладил ее руки. Больше ничего не было, сказала она. Мой отец как раз ушел в кухню, и когда вернулся с пакетом пудинга, она захихикала.

— Конечно, мы больше не состоим в отношениях, — сказал Томас.

Я медленно покачала головой. Мне показалось, что гипс уже застыл. Томас поднялся и достал что-то из холодильника.

— Я до сих пор храню ее браслет, — сказал он, а потом его понесло в рассуждения о ее прекрасном вкусе, о властном характере — иногда она запрещала ему говорить и даже дышать в ее сторону — и о ее импульсивном поведении, которое его интриговало. В одиночку он ни за что бы не угнал ту лодку.

Я втянула носом воздух и потрогала трубочки. У меня в одиночку совсем ничего не получалось. Пока другие люди моего возраста танцевали на столах в пляжных кафе, я каждый вечер пялилась в подвесной потолок. И не было ни одной причины надеяться, что через двадцать лет я не буду лежать на том же месте, а у других уже будут почти взрослые дети, блистательные карьеры и апартаменты на каналах, в домах с правильно падающим светом и сделанными на заказ широкими паркетными вставками.

«Ты все создаешь сам», — сказал в гостях у Опры успешный писатель.

«Если бы я хоть что-нибудь создала», — подумала я.

Любой человек может обратиться в психиатрическую службу за помощью, если задумается о самоубийстве. Когда мне в очередной раз не спалось, я позвонила на горячую линию с целью получить там нужную информацию.

— Какая именно помощь вам требуется? — спросила женщина на том конце линии.

— Помощь при самоубийстве, — повторила я. — То есть мне нужен совет по выбору правильных медикаментов. Я не собираюсь вас сильно утруждать и приму их самостоятельно; главное, чтобы кто-то мог проконтролировать, что я все делаю как нужно.

— А почему вы этого хотите?

— Потому что у меня ничего не получается.

— Почему вы так решили? Может, вам стоит поговорить с психологом?

Она задавала слишком много вопросов. У меня был всего один вопрос, и я не могла получить на него ответа.

Нос у меня зачесался. Я почесала его чисто автоматически, от чего трубочки выпали и я вдохнула гипс. Я стала пытаться выковырять его из носа, но ничего не выходило.

— Да, она была сложной, — сказал Томас. — Вечно то одно, то другое; но ведь именно это мне нравилось. Потому что если нет вообще ничего, то нет и никакой жизни.

Я хлопнула в ладоши, чтобы привлечь его внимание, но он как раз открыл скрипучую дверку шкафчика.

— А теперь все снова серое, — сказал он с набитым ртом.

Я быстро поползла на четвереньках в сторону кухни и по дороге изо всех сил врезалась в ножку стола. Гипс треснул, я ухватилась за него и тут почувствовала с обеих сторон головы теплые руки Томаса. Он осторожно сунул пальцы под края маски и снял ее с моего лица.

— Она же не была закреплена, — сказал он.

В тот вечер я лежала в кровати и смотрела на потолок. «Я не существую, — подумала я. — Я чья-то выдумка». Я постучала по стене, и крыса на минуту перестала грызть.

Почти не травматично

На кухне моей бабушки было маленькое окошко, чтобы передавать через него угощения сразу в гостиную. Еще через него можно было бросать мяч, но при этом существовал риск попасть по деревянным статуэткам на комоде и запросто сломать их изящные тонкие ноги. Это были дорогие резные фигурки из Индонезии.

— Осторожней, ладно? — говорила моя мама, стоило мне на них хотя бы взглянуть.

Бабушка собирала пластиковые коробочки из-под масла. Она ставила их одну в одну в кухонном шкафчике. Мои родители объяснили, что она делала так из-за войны. Мой отец собирал всякие провода и кабели, тоже из-за войны. В гараже у него набралось несколько полных коробок. Мою маму война совершенно не беспокоила. Время от времени она выкидывала пару мотков.

Говорила она немного, моя бабушка, но когда моя мама спрашивала у нее про войну и прошлое, рассказывала так, будто это была детская сказка: как прятались от японцев, и как те наказывали непослушных, как некоторые японцы заставляли пленных смотреть на телесные наказания, и как она стояла на жаре с моим отцом, зажав ему голову, чтобы он не отворачивался, но при этом пыталась отвлекать его веселыми историями. Как только бабушка начинала предаваться подобным воспоминаниям, мой папа, как правило, уходил ставить кофе. Я слушала, но при этом не сводила глаз с дверки на окошке в кухню. Стоило отцу открыть ее, как я подскакивала, чтобы схватить конфеты. Самые вкусные сразу немного сжимала пальцами, чтобы никому не захотелось их взять.

Любимым цветом бабушки был красный. На бабушкину кремацию я надела ее красные серьги. Это были клипсы, так что я могла их надеть, несмотря на непроколотые уши. Через несколько часов уши сильно разболелись, но я решила терпеть боль ради бабушки. Ей приходилось терпеть и не такое.

Когда через пару лет мы кремировали маму, уши у меня уже были проколоты, так что я могла надеть серьги. Но на этот раз боль причиняли мамины туфли: босоножки на высоких каблуках, которые были мне немного великоваты, из-за чего при ходьбе ноги ездили в них туда-сюда, и на каждой пятке образовался огромный волдырь. Когда стали произносить прощальные речи, я сняла босоножки.

Некоторые из выступавших говорили о мамином детстве, но все эти истории я уже слышала. Я косилась в сторону, на моего отца. Он все время смотрел строго перед собой. Живот свешивался над выходными брюками. Бабушка как-то рассказывала, что ребенком его однажды раздуло от голода.

— А как ты пережил войну? — спросила я его в тот вечер.

Он пожал плечами. Единственным, что он помнил, был высокий забор и ворота.

Бабушка сказала, что я должна больше его расспрашивать. К тому времени она уже лет пятнадцать как умерла. Я только что закончила учебу, в тот день я забрала свой диплом и валялась на кровати с пакетом чипсов. Когда пакет опустел, я положила его на диплом, который лежал на тумбочке, и хорошенько разгладила, как делала всегда моя бабушка. Она покупала чипсы, только когда я приходила к ней в гости, и ей было трудно заставить себя выбросить пустые пакеты. Я подумала, что до сих пор очень мало знаю о военных годах моего отца, что все воспоминания сгорели вместе с бабушкой и мамой.

«Задавай ему побольше вопросов, — сказала тогда бабушка. — Ему будет полезно». Эта внезапная мысль пронеслась у меня в голове и явно не была моей собственной.

Я позвонила отцу, но он не ответил. Я знала, что он не верил в говорящих мертвецов. «Люди могут всякого напридумывать, — часто говорил он. — И иногда уж слишком увлекаются».

Через неделю он уходил на пенсию. На празднике в честь этого события он хотел спеть песню «I Did It Му Way» в версии Фрэнка Синатры. Я должна была аккомпанировать на пианино и за несколько дней до мероприятия прийти к нему репетировать, потому что его подруга Маргарет была не очень музыкальной.

Много лет назад Маргарет приехала из Англии в Нидерланды писать диссертацию в Техническом университете. Теперь она там преподавала. Дурдом моего отца находился недалеко от университетского кампуса, их разделяла только спортшкола. Именно там, на тренажерах, имитирующих греблю, они и встретились в первый раз. Вечер за вечером они молча гребли рядом, пока мой отец наконец не собрал все свое мужество, чтобы сделать комплимент ее мускулистым щиколоткам.

С тех пор, когда я звонила, он вел себя странно.

— Пап!

— Да, дорогая!

— Не кричи так. Ты что, не один?

— Я с Маргарет. Мы собрались за сыром и яйцами в фермерский магазинчик. У тебя что-то важное?

У нее было широкое лицо, рыжеватые волосы, светлая кожа в веснушках, добрые синие глаза и короткие ноги с крепкими щиколотками. Мой отец считал ее очень умной. И она никогда на него не ругалась, кроме тех случаев, когда у нее была мигрень, а папа совершал свой обычный обход дома с портативным пылесосом. На выходных они отправлялись на длительные пешие прогулки. Мой отец купил для этого специальные ботинки.

У нее детей не было, и она изо всех сил старалась не притворяться моей матерью, когда я оставалась у них погостить. Только однажды она вступилась за моего отца, когда я рявкнула на него за ужином за то, что он чавкал. «Он не чавкает, — сказала она. — Он использует слюну для проглатывания и переваривания пищи. Ты хоть представляешь, как это звучало бы, если бы он ее не использовал?» Мне было ужасно любопытно это выяснить, но даже она, будучи физиком, не могла знать это с абсолютной точностью. Она была теоретиком, а практику не любила.

В самом начале их отношений меня раздражал ее тихий голос, бледная, почти прозрачная кожа и седеющие волосы. У нее была внешность, которую моя мать с пренебрежением называла природно-естественной. Но чем чаще я ее видела, тем красивее она мне казалась. Вот только ноги оставались по-прежнему короткими.

Маргарет помогала мне дописывать диплом. Это было литературоведческое исследование, тема, в которой она совсем не разбиралась, что ей, впрочем, не мешало. Она смогла свести количество неконтролируемых вариаций к вполне управляемому числу. «Некоторые факты лучше проигнорировать», — сказала она.

Она смеялась, когда ей было смешно, и ни в каких других ситуациях, а когда мне надо было обсудить что-то важное, чаще всего молчала, даже если это напрямую касалось ее самой, например стопки моего отца. У стены между креслом и диваном их возвышалось целых три: газеты за два месяца, рекламные проспекты, которые он еще планировал просмотреть, и рекламные проспекты, которые он хотел сохранить, потому что в них были интересные предложения. На кухне он складировал не только посуду, он составил друг на друга стиральную машину, морозильную камеру и микроволновку. Чтобы воспользоваться ею, Маргарет приходилось вставать на лесенку. Она просила его вовремя отправлять пододеяльник в стирку, а не выворачивать его, чтобы использовать еще раз, но по вечерам никогда не готовила для него одежду на завтра, потому что ей было все равно, в чем он пойдет, даже если мой отец с головы до ног одевался в один и тот же цвет. И в гараж она почти не заходила.

Был вторник, до проводов папы на пенсию оставалось три дня. На вокзале папа встретил меня в зеленом свитере, чуть более темных зеленых брюках, темно-зеленых носках и серо-зеленых ботинках. Он не расстраивался из-за того, что уходит на пенсию, рассказал он мне по дороге, но особо и не радовался. У него пока не было плана действий, и это его немного тревожило.

— Может, наведешь порядок в гараже, — сказала я, когда мы въехали на нашу улицу.

— Но там же и так порядок.

Коробки с кабелями и проводами мой отец тоже аккуратно ставил друг на друга.

Маргарет стояла на кухне у большой кастрюли овощного супа.

— Hi dear, — сказала она. — Обед будет через десять минут.

В бульоне плавали здоровенные куски морковки и порея. В ее супах никогда не было фрикаделек. Моему отцу все было по вкусу, лишь бы еды хватало. Пока она накрывала на стол, он вставил в проигрыватель диск. Проходя мимо, папа шлепнул Маргарет по попе, и она по-британски сдержанно взвизгнула. Я подумала, в курсе ли она, что у нее из-под джинсов видны трусы. Некоторые люди никогда не осматривают собственную задницу в зеркале.

— Ты действительно хочешь петь эту песню Синатры? — спросила я за обедом.

— Да, — сказал мой отец. — Это будет забавно.

Маргарет изучала свои ногти.

На праздник должно было прийти много его друзей, коллеги и даже некоторые пациенты из клиники. Вероятно, и Бетси, женщина, которую он лечил уже лет двадцать. Я часто видела ее, когда ходила с отцом на работу. Иногда она вела себя вполне нормально, но, если ей что-то не нравилось, начинала бесноваться. Тогда она шипела: «Чтоб тебе заболеть!», как будто произносила проклятие. Мой отец посоветовал говорить ей: «Боже мой, ты серьезно, Бетси?», если она уж очень лезла со своим мнением, и сам именно так и поступал. Если он оказывался поблизости, Бетси хихикала. Она говорила, что он посылает ей в голову хорошие мысли.

Когда я была маленькой, думала, что это Бетси наслала на мою маму болезнь в тот день, когда она пришла забрать меня из дурдома. Были каникулы, маме назначили прослушивание, и она отвела меня к отцу, который усадил меня со стопкой комиксов в кафе на территории клиники. За мной приглядывала буфетчица, а папа обещал забегать между приемами. Бетси сидела за барной стойкой и ковырялась толстыми пальцами в плошке с арахисом. Она смотрела телевизор, висевший в углу под потолком. Там показывали документальный фильм про насекомых. Иногда она что-то выкрикивала в сторону экрана. В моих комиксах толстяк с косичками только что столкнул лбами двух тощих парней в юбках. Я представила себе, что могла бы толкнуть Бетси изо всех сил, чтобы она грохнулась с табуретки, и пинать ее жирные телеса до тех пор, пока она с визгом не выбежала бы отсюда. Может, тогда и мой отец вышел бы из своего кабинета.

Когда фильм про насекомых закончился, Бетси сползла с табуретки и подошла ко мне. Я как можно ниже склонилась над комиксом, но ее розовые лодыжки так и остались возле моего стола. По телевизору началась викторина. Бетси уселась рядом со мной. Участникам нужно было составить из разных букв слова как можно длиннее. Сначала они по очереди выбирали гласные или согласные.

— Еще одну гласную, — сказала Бетси, но участник попросил согласную. — Гласную! — заорала она.

— Гласную, — попросил другой участник в телевизоре, пожилой мужчина в костюме.

Бетси сказала, что состоит с ним в телепатической связи. Вместе с участниками мы начали составлять слова.

— Шар, — сказала Бетси.

— Шарфик, — сказала я.

— Ну да, — повернулась ко мне Бетси. — Я так и сказала.

Участник в костюме сказал «напка». Я сказала, что такого слова нет, но Бетси считала иначе. Она начала не на шутку сердиться, и тут в кафе вошла моя мама.

— Твой папа приходил? — спросила она у меня.

Нет, его не было. Мама вздохнула.

— А вот я его видела сегодня утром, — сказала Бетси. — В коридоре. — Она выпрямила спину и посмотрела на мою маму: — Вот и сиди теперь вся такая со своей красной помадой.

— Хорошо, — сказала мама. — Посижу.

Мы стали обсуждать, что купить к ужину.

— Может, заткнешь свою говорилку? — вдруг закричала Бетси. — Ничего не слышно, — и показала на телевизор.

— Так возьми и сядь поближе, — сказала ей моя мама.

Это стало для Бетси последней каплей. Она покраснела и стала орать, желать моей маме заболеть, а потом отвернулась к телевизору. Когда я позже вспоминала тот день, мне явно слышалось слово «рак», которое она произнесла несколько раз.

Через пару лет моя мать заболела, мне тогда только исполнилось одиннадцать. Лишь после операции и первой химиотерапии, когда мой отец рявкнул: «Да чтоб тебе! Вот холера!», когда разбил мамину антикварную стеклянную вазочку, я вдруг вспомнила Бетси — какой одержимой она иногда казалась, как Кэрри у Стивена Кинга, только намного толще. Я задумалась, как нейтрализовать ее проклятие. Моя мама пыталась делать это, уверяя свое отражение в зеркале, что она не умирает, а по ночам представляя себе крошечных солдатиков, которые убивали у нее в организме раковые клетки. Но ведь все это не понадобилось бы, если бы я в тот день не заговорила с Бетси. Я надеялась отменить ее проклятие, став лучше: старалась чаще выгуливать собаку, меньше есть, а самое главное, старалась не допускать плохих мыслей. И сначала это действительно неплохо помогало, потому что мама по-прежнему болела, но не умирала. А потом ничего уже не помогло. Бетси победила. И после этого мысли у меня в голове долгое время были очень злыми.

В последние дни жизни бабушка говорила только о ногтях своего старшего сына, которые японцы сложили для нее в конверт. Честно говоря, теперь я уже почти ничего не помнила про тот конверт, а мой отец толком ничего не мог рассказать. Он помнил старшего брата только по фотографиям на комоде, так он мне ответил. Мы отрепетировали его прощальную песню и сидели на диване.

— Подожди, — сказал он, сходил на кухню и вернулся с мисочкой арахиса и двумя стаканами для лимонада, в которых до половины был налит йеневер. Папа где-то прочитал, что горстка арахиса в день способна предотвратить деменцию.

— Ты до сих пор его ешь? — спросила я.

— Конечно, — кивнул он. — Хуже не будет. У бабушки деменция началась где-то в шестьдесят.

Когда я спрашивала бабушку, как дела, она всегда отвечала: «Потихоньку». Но при этом совершенно не помнила, что в этот день ездила на автобусную экскурсию по цветущим луковичным полям и я сидела рядом с ней. Всю дорогу она восхищалась белыми линиями на шоссе, до чего же ровно их нарисовали, и какие молодцы водители, что едут точно между ними. Мой папа подключил ей телефон, телевизор и радиобудильник. После этого она повыдергивала все провода, аккуратно их смотала и перевязала клейкой лентой. В ночь, когда она умерла, мой папа сидел у ее кровати. Он провел рукой по ее лицу, чтобы закрыть глаза, но она опять их открыла, и ему пришлось проделать это еще раз.

— О чем ты боишься забыть? — спросила я папу.

— Я не боюсь, — сказал он. — Но мне бы не хотелось забыть, что ты приезжала ко мне в гости, или о том, что мы с Маргарет были на чудесной прогулке, или кто такая Маргарет — этого мне тоже не хотелось бы забыть.

— Или кем была мама?

— Этого я не забуду. Далекое прошлое не забывают.

— Ты можешь, — сказала я.

Он засмеялся.

Все, что он помнил о своем детстве, — летучие рыбы в Красном море по пути из Сингапура в Нидерланды и британские военные, которые подвезли их на джипе. Чтобы порадовать моего папу, они поехали быстро-быстро. Ветер трепал его волосы, и все смеялись.

— Но ведь это все было уже после войны, — сказала я.

— Да, — кивнул он. — Я могу забрать стакан? — Он хотел отнести на кухню мой стакан, в котором еще оставалось на четверть йеневера.

— Пока нет, — сказала я.

Он откинулся на спинку дивана и уставился перед собой.

— Так-так, — кивнул он и рассказал мне о групповой терапии, которую проходил, пока учился на психиатра. На одном из занятий ему показалось, что он приблизился к чему-то похожему на травмирующее воспоминание. Из-за этого почти травмирующего воспоминания он тогда расплакался. Но не от жалости к себе, пояснил он. Ему вспомнилась поверхность воды. Из глубины поднимался какой-то шар, но он таял, не успев появиться над водной гладью.

— Этот шар оставался под водой, — сказал он. — И я до сих пор не знаю, переживать мне сейчас из-за этого или нет.

— А что было бы, если бы он всплыл? — спросила я.

— Возможно, он бы взорвался, — ответил мой отец. — Я не знаю. — Он забрал мой стакан и понес на кухню.

Я пошла за ним.

— Значит, военное время тебя мало интересует? — спросила я.

Мой стакан стоял на столешнице, я допила йеневер и поставила стакан обратно.

— Это не так, — сказал папа. — Когда ты была маленькой, бабушка предложила мне съездить в Индонезию, но я предпочел поехать с тобой и твоей матерью во Францию. Нет, я, конечно, хотел увидеть Индонезию, но я хотел увидеть и Австралию или Перу. — Он взял полотенце и вытер с холодильника жирные отпечатки пальцев. — Я хочу, чтобы прошлое было бесцветным.

На празднике в честь выхода на пенсию он нарядился во все оттенки синего. Маргарет надела лиловую блузку и строгие черные брюки. Каблуки она не носила. Ей пошли бы каблуки. Из-за рояля в актовом зале я наблюдала, как она разговаривает с коллегой моего отца. Бетси с тарелкой в руках стояла в очереди к шведскому столу. Она хмуро разглядывала салаты и выпечку с мясом. Она оказалась более щуплой и ниже ростом, чем в моих воспоминаниях, но щеки по-прежнему были пунцовые. В растрепанных волосах красовался яркий ободок.

Я начала играть, и мой отец запел. Как настоящий артист, он расхаживал с микрофоном туда-сюда. Все старательно улыбались, но он оставался непоколебимо серьезным. Он продуманно выстроил свое выступление и не сразу начал петь в полный голос, так, как мы с ним репетировали.

— When I bit off more than I could chew, — спел он во время первой кульминации в песне. К счастью, петь он умел.

— А-а-а-а-а-а, — подпела я.

Перед самой последней кульминацией, высшей точкой песни, он склонился над микрофоном и рванул по полной:

— For what is a man, what has he got? If not himself then he has naught. To say the things he truly feels. And not the words of one who knees. — Он резко выпрямился и пригладил волосы назад, отчего сразу стал похож на автомеханика.

Я вдруг испугалась. А если у него сорвется голос?

— The record shows I took the blows. And did it my way!

Все захлопали, кто-то даже кричал и свистел, Маргарет широко улыбалась, Бетси сияла, мой отец стучал микрофоном, пытаясь запихнуть его в зажим на стойке, я подошла, вставила микрофон, отец разжал ладонь, я взяла его за руку, и мы вдвоем низко поклонились.

Не умирай

Я сидела в стеклянной кабинке музейной кассы. У двери выстроилась длинная очередь туристов, которым не терпелось войти и начать фотографировать битком набитые вагоны и сложенные штабелями скелеты. Дверь открылась, и очередь медленно пришла в движение.

Большинство посетителей молча опускали деньги в предназначенное для этого металлическое блюдце. Они смотрели на деньги и ждали. «Посмотрите на меня», — думала я. Из своей клетки я наблюдала их пустые глаза, дожидаясь появления в них паники. Она всегда появлялась. Кто-то настойчиво пихал деньги в окошко, стуча пальцами. Кто-то поворачивался и пытался найти поддержку у людей, которые стояли за ним. И все через некоторое время растерянно смотрели на меня. Именно в этот момент я нажимала кнопку микрофона. «Доброе утро, — говорила я. — Слушаю вас».

Музей был маленький, и иногда приходилось закрывать дверь, чтобы внутри не скапливалось слишком много народа. Тогда я наклеивала на стекло кассы записку и доставала из сумки книгу. Сегодня это был сборник рассказов Лидии Дэвис. Я открыла его на первой попавшейся странице и начала читать. Рассказ назывался «Двойное отрицание». «В определенный момент жизни она понимает, что не столько хочет иметь ребенка, как не хочет не иметь ребенка или не хочет не хотеть ребенка». Рассказ оказался очень коротким, я перечитала его еще раз. «Подожди заводить детей, пока не добьешься чего-то в жизни», — часто говорила моя мать. Мне тогда было десять, и я решила пождать до двадцати шести. Сейчас мне было тридцать три, и ко мне в стекло постучалась туристка. «Долго еще?» — спросила она.

Когда мне было двадцать шесть, я встречалась с мужчиной, которому было тридцать восемь. Вместе мы снисходительно смотрели на его ровесниц, которые могли думать только о том, как бы завести детей. Это были люди низшего сорта. «Как будто у них вдруг отказали мозги», — сказал он и погладил мою подтянутую задницу.

Его бывшая была как раз из таких женщин. Я точно знала, что никогда не стану такой.

Примерно к тридцати трем я тоже стала такой женщиной и решила быть честной. Некоторые женщины моего возраста подавляли в себе желание стать матерью и старались прыгнуть через голову в попытках произвести впечатление на мужчин своим умом и страстью к независимости. Но я заметила, что хотеть ребенка можно и сохраняя при этом умственные способности.

«Тебе непременно надо обо всем говорить, — слышала я от мужчин, в которых была влюблена. — Все должно происходить само собой». У одного из них не было телефона. Другой не отвечал на звонки. Они сами собой исчезали из моей жизни. Когда я опять оставалась одна, я замыкалась в себе и смотрела телевизор.

«Нужно оставаться на виду», — сказала одна бывшая телеведущая, которую вместе с девятью другими знаменитыми нидерландцами закрыли в доме, где день и ночь снимали камеры. «Надо об этом помнить, — подумала я, — о том, что нужно быть заметной». Та ведущая собрала всех своих соседей, объявила, что после душа всегда достает из слива волосы, и призвала остальных поступать точно так же.

У меня за спиной был довольно длительный период просмотра телевизора, когда я встретила Филипа. После второй совместно проведенной ночи он оставил у меня в ванной жидкость для контактных линз. «Чтобы не таскать ее каждый раз с собой», — объяснил он.

Он называл меня своей девушкой даже в присутствии друзей. Мы вместе ходили на вечеринки и барбекю. После них он часто жаловался, что кто-то сказал что-то, что попало ему не в то горло. Люди постоянно говорили что-то, что попадало ему не в то горло. Все наши разговоры были о его работе, его холодной матери или проблемных ногах. У него было какое-то заболевание, из-за которого ноги у него жутко потели. Он считал, что я недостаточно его поддерживаю.

Он дал мне ключи от своей квартиры и вскоре уже перестал даже отрываться от компьютера, когда я заходила в комнату. Иногда он говорил, что уже не знает, влюблен в меня или нет.

Однажды мы отправились в отпуск на остров в Средиземном море с его друзьями. Это была парочка с ребенком лет шести, который каждое утро носился голышом с игрушечным световым мечом из «Звездных войн» по саду нашего домика. Я научила его мухлевать в карточных играх и прыгала с ним на кроватях, пока не выблевывала весь выпитый за день «Бейлис». Он спал со своими родителями в соседней комнате, из-за чего нам с Филипом приходилось ругаться по ночам шепотом. Через неделю мы шепотом закончили наши отношения.

Через два дня после этого у меня был день рождения. Мы с Филипом сидели с коктейлями под зонтиком на пляже, уставшие от нервного напряжения, но при этом довольные. Я призналась, что боюсь не жить, а ждать на запасном пути. «С недавнего времени я поняла, — сказала я, — что не столько хочу иметь ребенка, как не хочу не иметь ребенка или не хочу не хотеть ребенка». Он сказал, что я однажды наорала на сынишку его друзей и он с тех пор сомневается, смогу ли я быть хорошей матерью.

Когда мы вернулись из отпуска, у меня появились усы. Я полезла гуглить и выяснила, что у беременных над верхней губой могут появиться пигментные пятна. Но еще такие усы бывают от стресса.

Два года спустя я ехала на велосипеде против движения и чуть не врезалась в женщину.

— Сука! — заорала она.

— Не обязательно сразу оскорблять, — сказала я.

— Обязательно, — рявкнула она, — когда у тебя на багажнике ребенок!

У нее за спиной на пластиковом троне восседала маленькая белокурая девочка и злобно смотрела в мою сторону.

Люди с детьми считают, что им все позволительно, думала я по дороге в кафе. Начался дождь. Я вспомнила, как мамин плащ раздувался прямо перед моим лицом, когда она везла меня на багажнике. Больше я никогда об этом не думала. Я часто старалась вспомнить хоть какие-то детали. Самым ужасным было то, что я забыла ее голос.

Было людно. В глубине кафе я увидела Томаса. Пока он жил у меня за углом, мы часто смотрели вместе телевизор, но потом у него начались серьезные отношения с ревнивой женщиной, и мы потеряли друг друга из вида.

Я пробралась к нему сквозь запах пота мимо мокрых курток, он был удивлен, когда меня увидел. У них с ревнивой женой было уже две дочки, и на работе тоже все шло хорошо, сказал он. Он готовился к большому международному прорыву.

— Как здорово, — сказала я. — Две дочки.

Он спросил, работаю ли я по-прежнему в музее. Он видел меня там пару лет назад.

— Я жутко торопился, иначе непременно остановился бы, — сказал он.

Я вспомнила, что тоже как-то раз видела, как он проезжает мимо с детьми на велосипеде, и быстро сделала вид, будто что-то подбираю с пола.

— Нет, я теперь пишу для газеты, — сказала я. — Интервью.

Он кивнул. Я тоже кивнула. Мы оба посмотрели в свои стаканы с пивом. Потом я рассказала, что тоже хочу ребенка, но все мои отношения заканчивались слишком быстро.

— А мне скоро тридцать шесть, — сказала я, и в глазах у меня защипало.

— Господи, — сказал он. — У тебя по-прежнему все серое?

Дома я посмотрела шоу, где врач рассказывал о женщинах, которые так и остались бездетными. «Это можно сравнить с хроническим заболеванием, — сказал он, — которое очень сильно влияет на вашу жизнь и никогда не излечивается».

Я позвонила одной подруге, которая была старше меня, и у нее тоже не было детей. «Мне уже поздно, — сказала она. — Но если тебе хочется завести ребенка, все возможно. Только ты должна сфокусироваться». У нее самой был СДВГ, и она не могла как следует фокусироваться. Если мне требовалось что-то ей рассказать, я должна была говорить очень быстро, чтобы она не успела отвлечься.

Первое, на что я обратила внимание, когда встретила Артура, была глубокая морщина у него на лбу и копна волос.

— Я Артур, — сказал он.

Голос у него оказался выше, чем я ожидала. Когда он улыбался, морщина исчезала.

Он был создателем кровавой компьютерной игры, ставшей хитом во всем мире. Я брала у него интервью для газеты. Редактор сказал, что оно должно быть о смерти и том, каково это — каждый день придумывать новые способы убийства людей.

— Мне просто нравится, — сказал Артур. — Искусство в том, чтобы сделать это как можно красивее и реалистичнее.

Ребенком он так боялся монстров, что почти не спал. И чтобы вылечиться от этого страха, смотрел фильмы ужасов. Теперь его не пугали даже самые страшные сцены. Его завораживало мастерство, с которым эти сцены сделаны. Когда я спросила его, верующий ли он человек, он скорчил гримасу.

— Я не боюсь смерти, — сказал он. — Так что мне не нужна религия.

Погребальные ритуалы его тоже не интересовали. Поэтому ему было плевать, пусть бы его после смерти даже подвесили вверх ногами на колокольне. Я сказала, что тоже не боюсь смерти и сожалею об этом. Люди с ярко выраженным страхом смерти считаются наиболее продуктивными. Ими движет желание оставить что-то после себя. Я в основном лежала дома на диване.

— Это уже как будто я почти умерла, — сказала я.

Артур сказал, что он продуктивный, но смерти при этом не боится. Это меня немного успокоило.

Он прислал мейл о том, что в третьем абзаце у меня опечатка, но в остальном это одно из лучших его интервью за последние десять лет. Я задумалась, какие интервью нравились ему одиннадцать лет назад. После этого мы стали переписываться по электронной почте. Однажды утром, спустя три недели после интервью я вышла на улицу и обнаружила его у своей двери. Он как раз собирался бросить в мой почтовый ящик какой-то конверт.

— Не думай, я тебя не преследую, — сказал он и смущенно сунул конверт мне в руки.

В переписке мы обсуждали сериал про итальянскую мафию, который ему очень понравился. Он записал мне на диск все сезоны. В тот же день мы посмотрели первые серии, устроившись рядом у меня на диване.

У Артура дома был огромный плоский экран. На нем я в первый раз сыграла в его игру.

— Почему мой человечек ничего не делает? — спросила я. — Не надо мне никаких сцен с бесконечными объяснениями.

И я стала жать на все кнопки подряд, пока человечек не начал снова мне подчиняться.

— Это не человечки, — сказал Артур. — Это персонажи. И у них есть сценарий.

Игра была про народ, изгнанный давным-давно на планету с ядовитыми газами, из-за чего у людей сформировались носы как у муравьедов и шершавая кожа. У них был страшноватый, но харизматичный вождь, который призывал своих последователей силой отобрать у людей земной рай.

— Правда красиво? — спросил Артур, когда я отстрелила кому-то полголовы и жертва, женщина, медленно повалилась на колени и рухнула прямо мне под ноги, предоставив прекрасный обзор наполовину отстреленной головы.

— Он такой милый мальчик, — сказала мама Артура.

Мы сидели в итальянском ресторане. Артур с отцом вышел на улицу, чтобы помочь ему разобраться с парковочным автоматом. У его отца была такая же буйная шевелюра, как у Артура, но уже слегка поредевшая. У матери были его глаза, но морщина на лбу отсутствовала.

— Он очень заботливый, — сказала она.

Я кивнула и вспомнила японскую фарфоровую пиалу, в которую он после еды выкладывал шоколадные конфеты на десерт. Он всегда покупал несколько конфет из белого шоколада, потому что я любила их больше всего. «И его кофе, — подумала я, — надо не забыть похвалить его кофе». На его крошечной кухне стояла здоровенная кофемашина.

— Он делает отличный кофе, — сказала я и посмотрела на его сестру, которая сидела напротив меня и пялилась в телефон. Потом я стала изучать салфетку.

— Я тебя погуглила, — сказала его мать. — У тебя получаются забавные интервью. — Она наклонилась ко мне ближе: — Артур сказал, что у вас с ним может получиться.

Она говорила все, что думала, совершенно не стесняясь, и мне от этого стало комфортно. Его сестра оторвалась от телефона.

— Не слушай мою мать, — сказала она. — Она чокнутая.

Брови у отца Артура были такие длинные, что нависали над глазами. За ужином он рассказал, что окончил школу гостиничного менеджмента и до самой пенсии работал в пятизвездочном отеле сначала официантом, а потом менеджером. Он сожалел, что его сын не захотел связать себя с гостиничным бизнесом.

— У него к этому чутье, — сказал он и поднял брови.

Он напуган, подумала я, когда увидела его глаза. И задумалась, были ли у него такие же брови, когда он руководил отелем, или он отрастил их уже после того, как вышел на пенсию.

— Только когда мне исполнилось двадцать шесть, — сказала мама Артура, — и я повстречала людей, которые осознанно решили не заводить детей, я поняла, что у меня тоже была такая возможность, но к тому моменту их было уже двое.

Мы сидели в саду их загородного дома, переделанного из старой фермы. Артур помогал отцу чинить насос в пруду. Вначале было тяжело, рассказала она, потому что отец Артура все время пропадал в отеле. Кроме того, ей было сложно справиться с самой собой. Артур как-то говорил, что его мать часто забиралась в шкаф, чтобы поплакать между платьев и разноцветных шарфиков, которые шила сама.

Артур с отцом подсели к нам. Отец вспотел, капли пота стекали по лбу прямо в брови.

— Насос починили, — сказал он. — Но надо еще отремонтировать крышу и загородку у осликов; даже не знаю, когда до всего дойдут руки. — Голос у него становился все громче и выше.

— Может, лучше избавиться от ослов? — сказал Артур.

— Ты с ума сошел? — сказал его отец. — Онно и Джек останутся! — Он встал и ушел в дом.

— По-моему, он опять переутомился, — сказала мать Артура.

По дороге в кинотеатр, где проходила презентация фильма про зомби, Артур спросил, хочу ли я детей.

— Да, — сказала я. — А ты?

Мы слезли с велосипедов и шли с ними к площади. Мимо на бешеной скорости промчался мопед. Артур что-то крикнул вслед парню, а тот показал ему средний палец. Я уставилась на велосипедный руль.

— Я не хочу, — сказал Артур. — Больше не хочу.

У кинотеатра мы стали искать, где оставить велосипеды.

— Сюда, — позвал Артур. — Поставь свой здесь. А я пристрою мой перед ним.

Он показал на свободный кусок стены. Мне показалось, меня сейчас стошнит. Когда я подняла голову от велосипеда, то увидела, как в кинотеатр заходит парочка зомби. Артур сказал, что раньше хотел детей, но теперь считает себя слишком старым для этого. Кроме того, он был уверен, что дети полностью забирают твою жизнь. Все отцы, которых он знал, выглядели так, будто уже отжили свое. Больше я о том вечере не помню ничего, кроме веселящихся в фойе зомби и их стоптанных кроссовок, волочащихся по ковру.

Артур освободил в своем шкафу полку и купил мне белый банный халат из вафельной ткани.

— Не умирай, ладно? — говорил он мне каждый раз, когда я выходила из дома.

По ночам в постели мы говорили о детях, когда нам не было видно друг друга. Он всегда в такие моменты грустил, а я обычно плакала. Однажды он тоже расплакался, когда рассказывал о своем отце, матери, бывшей девушке и всех остальных, ради кого из кожи лез, чтобы сделать их жизнь лучше.

— Я не смогу заботиться еще о ком-то, — сказал он.

С бывшей девушкой они прожили десять лет. Он говорил о ней короткими предложениями. У нее была сложная юность. Где-то в глубине души она была хорошим человеком. Ребенка не получилось.

Я решила оставить эту тему. Надеялась, что со временем пойму, что делать. А пока решила брать уроки вождения.

Руди, хозяину «Автошколы Руди» было лет пятьдесят, он жил в квартире в пригороде Амстердама, Димене. Его мать жила в нескольких улицах от него. Когда он болел, она приносила ему суп. По выходным он напяливал кожаные брюки и отправлялся по барам. Он сказал, что не смог бы завести со мной отношения, потому что я слишком часто говорила «ах, да». Если ему нужно было пописать, он просил остановить машину, а сам пристраивался у какой-нибудь стены или изгороди. Иногда я просила его забрать меня утром от Артура. Тогда он спрашивал, трахались мы ночью или нет.

Первые уроки вождения прошли как в тумане. Руди все время повторял: «Тормози, тормози, тормози». Он настаивал, чтобы я тренировалась рулить и переключать передачи дома на диване с тарелкой и огурцом. Через пару месяцев мы выехали на шоссе.

— Знание — сила, в том числе и на полосе разгона, — сказал Руди.

Если мимо проходила симпатичная мордашка, он говорил: «Смотри, какая вкусняшка». «Ну ты даешь», — говорила я в таких случаях, а он тогда отвечал: «Уж и посмотреть нельзя!»

Он считал, что самой большой моей проблемой в вождении была невнимательность. «Да как это возможно!» — орал он каждый раз, когда я в очередной раз делала одну и ту же ошибку. Я заверила его, что он тут совсем ни при чем, просто творческие люди — плохой рабочий материал.

Артуру нужно было полететь в Марокко фотографировать места, которые разработчики собирались использовать в качестве декораций новой игры. Я отправилась с ним как ассистент и переводчик. От восхода до заката наш гид таскал нас по стране. Артур сгибался пополам, прыгал на корточках, протискивался в щели и забирался в немыслимые дыры, чтобы как можно тщательнее запечатлеть все детали. Я бродила за ним с чехлом от фотокамеры. Иногда отдыхала где-нибудь на лавочке. Наш гид болтал с прохожими или смотрел в одну точку. Каждый вечер он ужинал вместе с нами. Если я о чем-то у него спрашивала, он не обращал на меня внимания или бормотал что-то на совершенно непонятном французском.

В лобби отеля «Хайят» в Касабланке мы с Артуром в первый раз сели выпить вина вдвоем. Официант принес нам бокалы, и когда он спросил меня, хотим ли мы орешков или оливок, я не смогла решить и жутко покраснела. Артур сказал, что еще никогда не видел меня настолько смущенной. Он обратил внимание, что я всю неделю была странно тихой. Я сказала, что это все из-за нашего гида и из-за всех маленьких людей в этой стране. Маленькие люди заставляли меня чувствовать себя неловко.

— Расслабься, — сказал он. И беспокойно посмотрел по сторонам. Может, ему уже захотелось в постель.

В постели мы поссорились из-за отеля, который я хотела забронировать пару дней назад, когда мы направлялись на север. Это был старинный дворец в медине Феса, который отреставрировала датская семейная пара. Культурное приложение моей газеты посвятило ему целую статью. Наш гид сказал, что ничего про него не знает. Но когда мы остановились у придорожного кафе и я пошла в туалет, он убедил Артура в том, что нам лучше забронировать что-нибудь другое. У его друзей был отель в Фесе.

— Хорошо, забронируй, — сказал ему Артур.

Когда я вернулась из туалета, все уже было готово.

— Я просто устал, — объяснял мне Артур сейчас. — У меня голова была забита. Ты же могла взять и отменить этот его отель.

Я сказала, что мне не хотелось разбирательств, и что я и так всю поездку лезу из кожи вон, чтобы притвориться невидимой и не нервировать его лишний раз, и что я должна была заниматься отелями, но этот гид пресекал любую мою инициативу, а в ответ Артур заорал, что ему на это насрать и что он как раз был бы рад любой моей инициативе, что ему, например, очень пригодилась бы телефонная карточка, а в ответ я заорала, что мне не нравится его тон. Так мы продолжали до тех пор, пока Артур не повернулся ко мне и не сказал:

— Я не хочу, чтобы ты притворялась невидимой, я гораздо сильнее хочу, чтобы ты тут была. Ты такая классная, когда ты есть.

Когда он заснул, я на цыпочках прошла в ванную, приняла ванну и наконец-то расслабилась. На следующий день я купила три телефонные карточки по цене двух, в общей сложности на восемьсот минут международных разговоров.

Когда мы вернулись из Марокко, у меня воспалились мочки ушей. Руби сказал, что это выглядит отвратительно. Погода была хорошая, и мы поехали к морю, в Зандфоорт. На набережной мы вышли из машины и примерно минуту смотрели на волны.

— Ну что, поехали? — спросил Руби.

На обратном пути я задавила куропатку.

— От тебя ничего не зависело, — сказал Руби. — Тут уж или ты, или она.

Дома Артур готовил баклажаны пармиджано. Я пристроила на столе среди баклажанов и помидоров футляр с контактными линзами. За рулем у меня всегда начинали слезиться глаза. Артур резал на куски баклажан, и я рассказала про куропатку. Тогда он рассказал мне про умирающую собаку, которую он когда-то давно увидел в Таиланде. Она несколько дней мучилась на куче мусора недалеко от пляжа. Он взял кусок полена и шарахнул собаку по голове.

— Я должен был это сделать, — сказал он. — Никто же ничего не предпринимал.

Я подумала, что он был бы хорошим отцом.

Родители Артура уехали в отпуск, а мы приглядывали за осликами. Те разрешали Артуру гладить себе носы и брали яблоки у него с ладони. Если я хотела их покормить, они поворачивались ко мне задницей. Рядом с фермой тянулась полоска леса, по которой в вечерних лучах скакали галопом карликовые пони. По ночам я слушала, как в листве шелестит ветер, и думала о людях с детьми, которые говорили «добро пожаловать в клуб» тем, у кого только что родился ребенок, или родителям, которые жаловались, что иметь детей не так уж здорово. Чаще всего такие родители после первого малыша заводили еще парочку. Эти же люди считали, что детей не заводят, их дает судьба.

Дождливым днем мы сидели рядом на диване в гостиной бывшей фермы с ноутбуками на коленках. Я изучала сайт про отбеливание зубов, а Артур искал на «Авито» слайсер, но вдруг перестал листать объявления и посмотрел на меня.

— Я хочу, — сказал он. — Ребенка. Давай просто попробуем?

Я посмотрела на него.

— Ты серьезно?

Он кивнул.

— Но если у нас не получится, я надеюсь, что ты сможешь быть счастливой и просто со мной.

В тот момент я внезапно поняла, что, безусловно, смогу.

Я попыталась тронуться с третьей передачи и припарковалась совсем не безупречно, но экзамен по вождению все-таки сдала. Инспектора звали Щурд. По дороге он рассказал, что у него четверо детей и после рождения четвертого он «завязал там узелок».

— Поздравляю, — сказал Руди, когда все закончилось. — Пролезла сквозь игольное ушко.

Когда мы въехали на нашу улицу, там как раз появился Артур на велосипеде. Я спросила Руди, рад ли он, что я не испортила ему статистику.

— Чуть-чуть, — сказал он. — Но ты теперь пробьешь дыру в моих доходах.

Он внимательно смотрел, как Артур склонился над велосипедом, чтобы закрыть замок.

Я сказала Руди, что знаю еще много таких же, как я, и всех буду посылать к нему в автошколу.

— Буду рад, — сказал он и вытащил из своих узких брюк визитку.

Дома Артур достал бутылку шампанского и два бумажных праздничных колпачка на резинке. Когда бутылка опустела, он снял свой колпак.

— Пойдем, — сказал он. — А то у нас никогда не будет ребенка.

Кашель Артура

Когда мне было пятнадцать, я пару месяцев ходила на волейбол, и перед началом каждой игры мы кричали: «Здоровый дух, здоровый дух, вперед, вперед, ух-ух-ух!» Об этом я подумала, когда проснулась. Малыш пинался, я положила руку на живот. Совсем еще недавно меня раздражали беременные женщины, которые все время клали руки себе на живот. В беременных женщинах меня раздражало почти все.

«Ты уж очень сурово относишься к своей беременности, — сказала моя подруга с СДВГ. — Как будто тебе не нравится». Я удивилась. А потом вспомнила, что она сказала после того, как я встретила Артура: «Как будто ты боишься улыбнуться».

Вчера мы ходили на УЗИ, обязательное на двадцатой неделе. С тех пор, как забеременела, я представляла себе нашу дочь с темными прямыми волосами и длинной челкой. Я видела, как она стоит на школьной площади, слегка опустив голову и сложив на груди руки, точь-в-точь как я на старой фотографии. Это был мой первый школьный день, за мной стояла моя мама в желтом летнем платье. Она смотрела в сторону на чью-то мамашу, и вид у нее был отсутствующий. А что, если у меня родится ребенок и он умрет, подумала я. Что, если моя дочь утонет в пруду, пока я буду смотреть в другую сторону. Даже если не хочется, нужно всегда контролировать ситуацию.

— Это мальчик, — сказала доктор, которая делала УЗИ.

В субботу утром он родился. Он застрял. Я все время орала, а в перерывах думала об окне в спальне, которое было открыто. Ровно в одиннадцать раздался звонок в дверь, и ребенок наконец вывалился. Кто приходил к нам в то утро, мы так никогда и не узнали.

Сначала я подумала, что на деревянном полу лежит теленок. Ребенок был огромный и слегка синий. Над ним склонилась акушерка.

— Можно мне его подержать? — спросила я.

Она подняла голову.

— Нет, — сказала она, перерезала пуповину и куда-то с ним ушла.

— Иди за ней, — велела я Артуру.

Помощница акушерки как раз засунула плаценту в пластиковый пакет, когда мы услышали детский плач. Он продлился несколько секунд, а потом все снова стихло. Мне разрешили потихоньку дойти до гостиной, где на столе лежал ребенок. Акушерка стояла, прижав к уху телефон. На ней были пластиковые перчатки, перемазанные какашками. Второй рукой она прижимала к лицу младенца кислородную маску. Кожа у него тем временем порозовела. Помощница помогла мне добраться до дивана. Стоило улечься, как между мной и ребенком образовались пятеро фельдшеров скорой помощи. Один из них что-то делал с прозрачным катетером, а потом уложил ребенка на маленькие носилки. Артуру разрешили поехать с ним. Мне нужно было дождаться второй скорой.

— Можешь идти? — спросил медбрат из моей скорой. — А то мы живенько отбуксируем тебя вниз.

Я медленно сползла с третьего этажа в кафтане, который купила в Марокко. Артур называл его платьем для дискотеки «Аль-Каиды». Полоски на кафтане светились в темноте примерно так же, как флуоресцентные полосы на форме медбратьев.

В больнице мы никак не могли найти нужное отделение. Парень из скорой возил меня по разным коридорам, и мы два раза прокатились на лифте, прежде чем нашли младенца. К нему были приделаны разные трубки, а на грудь приклеены пластыри. Медсестра положила его мне в руки, и тут я почувствовала, будто ненадолго проснулась.

В палате со мной была женщина, которая все время шмыгала носом, когда плакала. Ее ребенок тоже лежал в инкубаторе. Он тоже застрял. Каждый день она звонила разным людям, чтобы рассказать, насколько травмирующими были роды и что акушерка не желала слушать, когда она говорила ей, что она балерина, ведь всем же известно, как обстоят дела у балерин с мышцами тазового дна: они слишком сильные, чтобы выпустить наружу ребенка. По ночам во сне она причмокивала. Наши кровати были отгорожены шторками, которые медсестра отдергивала каждое утро, потому что считала, что нам нужен свет. Но мне совершенно не нужен был свет. Несколько раз в день по дороге в отделение новорожденных я проходила мимо доски с указателями, на которой было и название дурдома. Мне казалось, что с момента, когда я в последний раз была в дурдоме, прошло уже сто лет. На самом деле прошло всего шесть недель.

Все стойки и стены в дурдоме были обшиты деревянным шпоном, а я была в новом шерстяном пальто, из-за чего мне казалось, что я прибыла на какой-то горнолыжный курорт. Я зарегистрировалась на стойке патологических страхов и тревожных расстройств. Чуть позже за мной пришел мужчина в белом халате. Он сказал, что он психолог-исследователь в процессе обучения. Я сказала, что я пациент в процессе беременности. Он посмотрел на мой живот и нервно засмеялся. Мы молча отправились по длинному коридору. Мне было сложно за ним угнаться. На нем были стремные кроссовки из гладкой кожи. Боты, так называл Артур приличные мужские кроссовки. Я подумала про Артура, про то, как он по вечерам на диване рядом со мной пытался бесшумно есть печенье.

— Данная терапия еще находится на стадии клинических исследований, — сказал психолог-исследователь, находящийся в процессе обучения, когда мы дошли до его кабинета. — Но для начала нам нужно определить, подходите ли вы для этой терапии. — Он положил передо мной лист с опросником. — Вопрос номер один, — сказал он. — Как часто в течение дня вам досаждают неприятные звуки?

— Ответ «б», — сказала я.

Психолог-исследователь кивнул.

— Вопрос номер два. От каких пяти звуков вы испытываете наибольший дискомфорт?

— От чавканья, — сказала я. — А еще от звуков глотания, покашливания, шмыганья носом и кусания ногтей.

Все эти звуки были у него в опроснике, он аккуратно отметил их галочками.

Когда опросник был заполнен, меня отправили в коридор ждать психиатра. Я испугалась, когда тот вышел из кабинета. Он был похож на кинозвезду.

— Я Джон, — представился он. Заполненный опросник лежал у него на столе. — Вы хорошо спите? — Глаза у него были ужасно синие.

— Не очень, но это из-за беременности. У меня синдром беспокойных ног. — Я быстро спрятала ноги под стул. Лодыжки отекли.

— А до этого? — спросил он.

— До этого я тоже плохо спала, но потому что слишком долгое время была одна, а потом оказалось, что мой молодой человек дышит в другом темпе.

Он записал что-то на полях опросника. Мы с ним еще поговорили о звуках, которые меня мучают, и о том, что занимает мои мысли, когда я не могу заснуть. Потом Джон сказал:

— Я вижу, что у вас слишком повышена тревожность. Так что, думаю, вы вполне подходите для этой терапии.

Я почувствовала, как у меня покраснели щеки.

— Ладно, — сказала я. — Хорошо.

Малыша звали Бобом. Через три дня его разрешили забрать из инкубатора, и мы отправились домой. Наша спальня выглядела как отлично отмытое место преступления, и я положила крошку Боба на идеально заправленную постель.

— Ты тоже ложись поспи, — сказал Артур. — Скоро придет патронажная сестра.

Малыш Бобби зевнул, похныкал и почмокал, а я поцеловала его и вспомнила, как моя мама когда-то оглушительно целовала меня в уши.

Патронажная сестра сообщила, что Бобби самый большой младенец из всех, что она видела, кроме разве что ребенка Алана Кларка.

Артур покашлял.

— Лучше кашляни как следует один раз, чем все время вот так кхекать, — сказала я.

— Но у меня нет кашля, — сказал Артур. — У меня першило в горле, мне нужно было чуть-чуть прокашляться.

Еще он сказал, что у нас закончился кофе, и схватил свою куртку как раз в тот момент, когда зазвонил телефон. Это была сотрудница дурдома.

— Вас записали в декабрьскую группу, — сказала она. — Мы начинаем через две недели. Я отправлю вам расписание по электронной почте.

Это была групповая терапия. Об этом меня не предупредили.

Вечером я погуглила, кто такой Алан Кларк. Потом погуглила всех врачей, которые стояли у нас в расписании. У всех у них нашлись странички в соцсетях. Один из них на фотографии сидел с потным лицом и тарелкой вьетнамских лумпий. Другой стоял в шортах на горе и махал мне белым флагом.

— Если темп нашего дыхания слишком разный, я плохо сплю, — сказала я психотерапевту.

Мы сидели за большим столом в маленькой аудитории дурдома: Брайан, Кейс, Йона, Марлейн и я. Психотерапевт стояла у белой доски и громко дышала носом. Она попросила каждого из нас немного рассказать о себе.

Девушка Брайана производила во время еды щелкающие звуки. У них уже долгое время не было секса. Он повернул голову и посмотрел на меня.

— До чего же невероятно тихо ты умеешь сидеть, — сказал он.

Йона сказала, что испытывает приступы агрессии, если кто-то поблизости чавкает, сморкается, щелкает ручкой, стучит каблуками по твердому напольному покрытию, шуршит пластиковым пакетом, а еще если мужчины слишком громко дышат. Поэтому она почти все время сидела дома со своим котом.

Марлейн еще ребенком считала странным, что людям нужно спать в одной кровати, если они состоят в отношениях. Но такова была реальность. До конца своих дней нужно ложиться с кем-то в одну постель.

— Вам трудно находиться в постели с вашим мужем? — спросила психолог.

— Я могу это выдержать, — сказала Марлейн. — Но он не должен ко мне прижиматься, иначе я сойду с ума.

Брайан рядом со мной энергично закивал:

— Я бы хотел, чтобы у меня не начинались приступы паники, когда моя девушка приближается своим ртом к моему уху. — И он показал на рекламный проспект на столе. Там на фотографии молодая женщина с улыбкой наклонялась к мужчине через его плечо. — Вот так вот мы не можем, — сказал он.

Все замолчали. Потом психолог спросила, надеется ли он, что когда-нибудь с этим справится.

— Надеюсь, да, — сказал Брайан. — Иначе я бы тут не сидел.

— Прекрасно, — улыбнулась психолог. Ей явно хотелось закончить.

У выхода из дурдома я купила слоеный яблочный пирожок у женщины в рождественском колпаке.

Из всех невыносимых звуков самыми невыносимыми были те, в которых не было необходимости. В том, чтобы есть с открытым ртом, нет никакой необходимости. Откусывать огромные куски и быстро жевать тоже ни к чему или, например, тихонько вздыхать после того, как что-то проглотил. Мой отец откусывал огромные куски, заталкивал еду за щеку и после этого начинал разговаривать. Когда я раньше делала замечания по этому поводу, он говорил, что ему вовсе не нужно соблюдать правила приличия в компании жены и дочери. А я считала, что как раз очень нужно. Ведь нелогично показывать свою самую отвратительную сторону самым любимым людям. Моя мать придерживалась того же мнения. Она вела себя крайне прилично, пока могла.

Артур откусывал куски нормального размера, жевал с закрытым ртом и чаще всего говорил что-то только после того, как все проглотит. Но иногда у него в зубах что-то застревало. Тогда он прижимал к зубу язык и высасывал прилипшую крошку. Поэтому во время еды мы включали музыку.

До знакомства с ним я некоторое время встречалась с парнем, который грыз ногти. Откушенные ногти он бросал на пол или выкидывал в мусорное ведро. У него в машине для этого была предназначена пустая банка из-под колы. Я иногда просила его закрывать дверь туалета после того, как он его посетил, или убирать в холодильник сливочное масло, но на самом деле мне ужасно хотелось сказать ему, чтобы он прекратил шмыгать носом, откусывать сразу половину бутерброда и грызть ногти. Когда я все-таки решилась на разговор о ногтях, он заорал, что я слишком громко печатаю на ноутбуке, а он из-за этого целое утро не может сконцентрироваться.

Пару лет спустя я встретила его в хлебном отделе супермаркета. Он рассказал, что счастлив с одной прекрасной женщиной. Я рассказала ему про Артура и про то, что тоже счастлива. Так мы и стояли друг против друга, оба счастливые. Когда я подошла к кассе, он уже расплачивался. Я быстро перебежала в другую очередь. Пока я складывала покупки в пакет, он сделал вид, что не заметил меня, и быстро прошмыгнул к выходу у меня за спиной.

Мы с Артуром жили в маленькой студии. Где бы я ни находилась, он мог меня видеть, за исключением тех моментов, когда я сидела на унитазе или уходила за ширму, за которой сейчас стояла кроватка Боба. Когда Артур менял подгузники или укладывал его спать, я слышала странные клокочущие звуки. Он учил Боба языку зомби.

— Младенцы этого не боятся, — говорил он.

Сам Артур впервые столкнулся с зомби, когда ему было лет шесть, — посмотрел «Ночь живых мертвецов». После этого каждую ночь он прятался под одеялом, а дышать мог только в щель между стеной и кроватью. Теперь он пересмотрел почти все фильмы про зомби.

— Только если достаточно долго заставлять себя делать то, чего не переносишь, получишь иммунитет, — сказал он.

— Со мной это не работает, — сказала я. — Я чокнусь.

По вечерам мы с Артуром сидели на диване с компьютерами. Он часто залезал на сайты, куда люди сливали смешные картинки. Чтобы посмотреть на эти картинки, нужно было перелистать множество гораздо менее смешных картинок: фотографии трупов или лысых мужчин, которые совали голову в вагину. Артур сказал, что это особое направление японского порно. Он сам не был его поклонником, но ему приходилось сталкиваться с подобным, чтобы добраться до нужных картинок. Если он находил действительно смешную картинку, то тихонько хихикал. Тогда я смотрела на него до тех пор, пока он не переставал. Иногда, правда, я смотрела и на картинку, но мне гораздо больше нравилось смотреть на него.

Перед сном мы с ним играли в вопросы из серии «что ты выберешь?»: кто тебе больше нравится, Скарлетт Йохансон или Софи Лорен; что ты выберешь — картошку фри или шаурму; кого ты больше любишь — себя или меня? Он заставлял меня выбирать между Адольфом Гитлером и Джудом Лоу, им самим и нашим младенцем, честностью или юмором. После этого я проводила рукой воображаемую линию посередине нашей кровати. Ее он не должен был пересекать, иначе я не могла заснуть. Когда мы просыпались, он жестом стирал эту линию между нами и прижимался ко мне. От него приятно пахло. Иногда мне казалось, что я задохнусь.

Каждую неделю наш психолог начинала занятие с вопроса, сталкивались ли мы со сложными для нас звуками и как мы с ними справились.

— Замечательно, — говорила она после каждого выступления.

Когда мы заговорили об отпусках, я рассказала о неделе в Барселоне, проведенной с мужчиной, который грыз ногти. Спустя четыре дня, полных нарастающего раздражения, ночью на улице меня огрел по голове местный карманник, отчего я на некоторое время потеряла сознание и, падая, разбила голову.

— И вот тогда я наконец смогла расслабиться, — сказала я.

— Вот как, — сказала психолог и хихикнула. — Забавная история, но к чему вы ее рассказали?

И тут я чуть не расплакалась. Наверное, из-за того, что уже несколько месяцев слишком мало спала. По ночам мне нужно было все время вставать кормить Боба. Как только я прикладывала его к груди, он засыпал. Стоило положить его в кроватку, он начинал плакать.

Чмоканье Боба меня умиляло, но все звуки, производимые Артуром, нервировали. Пыль под столом и крошки на кухонном столе тоже беспокоили. Еще Артур частенько забывал вымыть разделочную доску. На крышке мусорного ведра собиралась грязь, от которой можно было подцепить вредные микробы, а не мыть руки я считала крайне негигиеничным. Артур жаловался, что у меня огрубела кожа оттого, что я все время что-то скребла и драила. Я сказала, что это только кончики пальцев, все остальное у меня осталось таким же нежным, как и тогда, когда мы только что встретились. Тогда он говорил, что ни у кого на свете нет такой нежной кожи, как у меня. Теперь самая нежная кожа была у Боба. Когда нам нечего было делать, мы брали его ножки и гладили их.

Я попросила Артура почавкать в микрофон моего телефона. Психологиня велела нам преобразовать эти звуки при помощи компьютерной программы во что-нибудь успокаивающее, например в журчание ручейка.

— Замечательно, — сказала она, когда я дала ей прослушать запись.

Кейс тоже выбрал журчание воды. Он ходил с телефоном к речушке в лесу за домом, чтобы записать его.

— Только там на заднем плане слышно, как шумит шоссе, — сказал он. — И это меня ужасно раздражает.

Психолог объяснила нам новое домашнее задание: мы должны сделать маленькое видео, в котором нужно наложить невыносимые для нас звуки на позитивную картинку. Она показала пример такого видео с маленькой девочкой, которая в купальнике летела на парашюте над пляжем, держа за руку Микки Мауса из Диснейленда. Кадры сопровождались ритмичным хрустом поедания чипсов.

Артур простудился. Я сдерживалась. Его кашель был то злым, то грустным, отчаянным или разочарованным. Он сказал, что я слишком много интерпретирую.

— Ты превратилась в женщину, которая все время ноет, — сказал он к тому же.

Я как раз достала из микроволновки подогретую подушку с зернышками для Боба, он спал у меня на руках. Я швырнула подушку Артуру в лицо, он стукнул меня в ответ, Боб расплакался.

— Что на тебя нашло? — заорал Артур.

Я видела его таким только один раз, когда была на последнем месяце беременности, а какой-то мужик в автобусе отказался уступать мне место.

— Ты не справляешься с материнством, — сказал он теперь.

Я заорала, чтобы он заткнулся, вцепилась ему в рот и сжала пальцами губы. Он оторвал от себя мою руку, развернулся и вышел на улицу. Через полчаса вернулся.

— Прости, — сказал он.

— Прости, — сказала я тоже.

Он поцеловал мое лицо, шею и тут случайно попал мне прямо в ухо.

— Представь, что ты больше не можешь держать себя в руках, — попросила я Артура. — Во что бы тогда ударился?

— В каком смысле?

— Ну, может, ты тогда стал бы все время смотреть смешные картинки, — сказала я. — Или постоянно скандалил бы с людьми в интернете.

— Ага, — сказал Артур.

Он стоял на коленках, склонившись над модемом. Тот барахлил уже некоторое время, а с медленным интернетом он не мог слушать свои лекции по теории аргументации. Один американский университет выложил их бесплатно онлайн. Еженедельные задания Артур обсуждал на специальном студенческом форуме. И там не всегда все шло гладко. Он не выносил людей, которые не могли мыслить самостоятельно и бездумно цеплялись за квазинаучные теории других. Мысль о том, что все евреи хорошие, а нацисты плохие, была для него камнем преткновения, еще когда он был ребенком. До такой степени, что он в то время даже вступался за нацистов. Но больше всего его бесили люди, которые обожествляли природу. «СПИД — это тоже природа», — говорил он.

Когда мы только познакомились, иногда спорили по поводу моего иглотерапевта. Я ходила к нему раз в месяц, чтобы снять напряжение. «Ни разу и никем до сих пор не было доказано, что подобные методы помогают» — так чаще всего начинал Артур. На что я говорила, что лично знаю людей, которые избавились от своих недугов благодаря акупунктуре. «Это анекдотическое доказательство», — говорил он, в ответ на что я кричала, что не всегда стоит опираться только на факты, иногда можно доверять и собственным ощущениям. «Чувства лгут!» — орал он тогда.

Мы должны были есть закуски, которые принесла наш психотерапевт, и при этом обсуждать письменную домашнюю работу. Кейсу было тяжело писать о своей юности и об отце, который постоянно наказывал его во время еды, ставил в угол лицом к стене. В это время его родители и братья жевали и глотали так громко, будто от этого зависела их жизнь. После того как погиб его младший брат, за столом почти не разговаривали. Мальчик попал под грузовик, когда они с Кейсом шли в школу. Марлейн сказала, что написала о сексуальном насилии, которое случилось с ней, когда она была совсем молодой, но она не хотела сейчас об этом говорить.

Я взяла морковку, откусила и сказала:

— Мне кажется, я неправильно выполнила задание. — Голос у меня задрожал, сердце стучало. Я быстро проглотила морковку. — Оно совсем не показалось мне сложным.

Я подробно описала различные техники поедания пищи, используемые моим отцом, и то, как на него смотрела моя мать, когда он ел, — тогда ее голос становился злым. Она говорила, что вовсе не злится, но ее голос почти всегда был таким. Со временем мы все чаще стали говорить о моем злом голосе, а на ее голос почти не обращали внимания.

Психолог кивнула и спросила Йону, что написала она.

— Пока ничего, — сказала она. — У меня не было времени.

На прошлой неделе она употребила расширяющий сознание наркотик, после чего ее жутко рвало, но она стала гораздо более проницательной.

— Замечательно, — сказала психолог. — Хочешь поговорить об этом подробнее?

Брайан на удивление хорошо справился с семейным ужином, на который категорически не хотел идти, во многом благодаря тому, что сознательно не стал садиться рядом со своей сестрой, которая производила те же щелкающие звуки, что и его жена.

Я рассказала, что стала намного лучше справляться с раздражающими звуками во время еды, но Артур иногда причмокивал, даже когда не ел. Звучало это одинаково. Иногда я пыталась повторить это за ним, чтобы понять, что именно он делает: мне было сложно оценить, насколько необходимо ему издавать эти звуки.

На прощание наш терапевт выписала на белой доске в столбик все техники, которые мы выучили. Мы сделали фотографии на телефоны, чтобы никогда не забыть.

Я выругалась, когда не получилось пристегнуть в машине детскую переноску. Мы с Бобом ехали с ночевкой в гости к моему отцу. В последний раз мы с ним виделись на следующий день после рождения Боба. В больнице он плакал, стоя у инкубатора, и все время гладил Боба по щеке пальцем, пока часы посещения не закончились. Когда я спросила, почему Маргарет не приехала с ним, он сказал, что они в последнее время стали реже видеться.

— У Боба губы как у твоей матери. Точно такие же, — бормотал он снова и снова.

— Не умирайте, ладно? — сказал Артур, провожая нас.

По дороге Боб расплакался, и я остановилась на заправке его покормить. К счастью, ел он отлично. Время от времени он отрывался от груди и смотрел на меня очень серьезно. Пока мы смотрели друг на друга, кто-то на улице хлопнул дверцей автомобиля, и я увидела, как страх возник в глазах Боба и медленно исчез. Он пока ничего не скрывает, подумала я и разгладила морщинку у него на лбу.

Когда я въехала на улицу, мой отец вышел из дома. Яростно размахивая руками, он стал показывать мне, как припарковаться на дорожке у дома. Дома он с гордостью продемонстрировал, какой чудесный детский утолок оборудовал в моей старой комнате, с манежем, целым ящиком лего и горой плюшевых игрушек. В гостиной на подставке стоял проектор, а над камином висел экран. Мой отец запланировал вечер просмотра семейных видео: «Ведь ты теперь стала мамой».

— Так-так, наденем очки, — сказал он, усаживая Боба к себе на коленки.

Он говорил с ним на сюсюкающем языке, который придумал когда-то для нашего пса. Тот всегда вытягивался у него на груди, когда папа по вечерам сидел в кресле у телевизора. А пес был довольно крупным. По словам моей матери, отец сидел так и со мной, пока я не выросла. «Пока ты не начала огрызаться», — часто повторяла она, хотя прекрасно знала, что огрызаться я начала гораздо позже.

— Давай-ка ложись спатуси-пуси-куси, — сказал мой отец Бобу, когда укладывал его в кроватку.

За ужином я пыталась сконцентрироваться на звуках с улицы, на тикающих часах, на собственном дыхании — всем этим техникам нас научили в дурдоме.

Папа рассказал мне про Маргарет.

— Она предоставляла мне слишком много свободы, — сказал он. — Из-за этого я только сильнее скучал по твоей матери.

По всему дому по-прежнему были вещи моей матери. Коробки с ее коллекцией старинных рюмок загораживали вход в кладовку. Мне показалось, что папа уже не помнил, что именно там находится, потому что каждый раз шарахал по коробкам дверью. От Маргарет не осталось ни следа.

После ужина мы смотрели на мою мать на пляже. Она махала рукой и показывала книжку, которую читала: «Путешествие на край ночи» Селина. Я вспомнила недели незадолго до ее смерти, когда она сама уже не могла дойти до туалета и мой отец мыл ей попу. Я не знала, была ли я способна на такое, если бы Артур стал настолько беспомощным, но когда у него в прошлом году обнаружилась язва желудка, я носилась по всему городу в поисках единственных пастилок, которые снимали ему боль. Артур запросто мог бы подтереть мне задницу, даже не поморщившись. Все неприятные ощущения он проглатывал. Иногда я даже слышала, как он это делает. Если я начинала говорить на какую-то неприятную тему, он замолкал, делал глубокий вдох, сглатывал и заводил разговор о чем-то другом.

Потом мы увидели мою маму со мной и собакой в лесу. Мама принимала красивые позы, я пряталась за деревом. «Иди сюда», — звала она меня жестами. В другом видео я сурово смотрела в камеру, а мама сидела рядом со мной на корточках. Мы были у нас в гараже. Она говорила мне что-то, а я упрямо мотала головой. Она открыла дверь гаража, и я опять покачала головой. Наверное, она сказала: «Сделай это для меня».

Когда моя мать отправляла меня на улицу поиграть с соседскими девочками, я тайком пряталась в гараже и собирала пазл, который вообще-то был для меня слишком сложным, но если набраться терпения и начать с уголков, то постепенно он начинал складываться. Что делать с соседскими девочками, я не знала. Иногда они были милыми, а иногда только шептались друг с другом или исчезали на целый день, когда мы играли в прятки. «У тебя нет панциря, — говорила моя мама. — Ты должна нарастить панцирь».

Пока она была жива, верила в то, что из меня может что-то получиться. Поэтому в последние годы я особенно сильно старалась. Когда я перешла в среднюю школу, она отправила меня в театральную студию, но там я не знала, куда девать руки. «Да и пусть себе болтаются, — сказала моя мать. — Расслабься хоть раз».

В попытке ее успокоить я рассказала ей об одном моменте, который до сих пор четко стоял у меня перед глазами. Мне тогда было лет шесть, я остановилась у нашего порога перед кустом лаванды. На мне было мое любимое платье. «То, голубое в цветочек», — сказала я. Светило солнце, я вдыхала лавандовый запах. «Сейчас я счастлива, — подумала я. — Этот момент мне нужно запомнить». «Вот именно, — сказала моя мать. — Именно это и происходит, когда расслабишься».

В последнем видео, который показал мне мой отец, я только что родилась, и мы с ним смотрели, как моя мама лежит со мной в постели. Я подумала, что без косметики она была еще красивее.

— Ей тут всего лишь двадцать пять, — сказал мой отец. — На тринадцать лет меньше, чем тебе сейчас.

Я вдруг поняла, что моей маме было почти столько же, сколько мне, когда она умерла.

Несколько минут мы смотрели на дрожащие кадры с разных планов, на которых мы с мамой не отрывали друг от друга глаз. Потом мой папа выключил проектор.

На следующее утро я рассказала моему отцу про дурдом. Он спросил, досаждало ли мне чавканье только Артура.

— И других людей тоже, — сказала я.

Он рассказал мне о своей бывшей пациентке, которая боялась курлыканья голубей. Это произошло из-за того, что ее отец всегда сыпал птичий корм в коляску, когда гулял с ней маленькой.

— Ему это казалось забавным, — сказал он.

Я сказала, что нанести ребенку травму настолько просто, что порой приходится бороться с искушением. Мы вместе посмотрели на малыша Бобби.

После обеда я позвонила Артуру сказать, что мы выезжаем.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Когда я спросила, почему он это сказал, он ответил, что для этого не нужно никакой причины. А потом рассказал, что съел четыре бублика с творожным сыром, а потом сунул себе в горло два пальца.

— Тебе совершенно незачем переживать по этому поводу, — сказал он. — Когда я жил один, часто так делал.

Когда жила одна, я каждый день таскалась в супермаркет, чтобы там растерянно разглядывать витрину с нарезанными овощами. По ночам я мучилась вопросом, что со мной не так, почему люди не хотят быть со мной — может, мне нужно громче разговаривать или активнее использовать мимику. Но как только я пыталась это делать, на глазах выступали слезы, даже если я при этом чему-то радовалась. Тогда мне приходилось опускать взгляд и ждать, когда слезы высохнут.

Сейчас я почти никогда не оставалась одна, но, когда такое случалось, хватала тряпку и протирала столешницу и крышку мусорного ведра, а потом ложилась на диван ждать. Чаще всего печаль накатывала сама по себе. Но теперь она была у меня не в горле, теперь она улеглась где-то в груди.

«Если бы ты дала себе волю, ты бы, наверное, жутко разозлилась», — как-то раз сказал мне Артур. Но сама я думала, что стала бы плакать. Из-за всего. Из-за Артуровой коллекции миниатюрных скелетов, из-за того, как он сказал однажды «мы с тобой единое целое» и глупо улыбнулся, из-за пяти бутылок виски, которые он купил, потому что их уценили, после чего сел на велосипед и сразу разбил две из них. Из-за того, как он подпевал Дэвиду Боуи, если думал, что его никто не видит. Из-за того, что он, в отличие от большинства людей, не был похож на грызуна, и из-за того, что он всегда высовывал голову в окно, если слышал сигнализацию чьего-то мопеда. И из-за его гордого взгляда, когда он увидел, как Боб в первый раз зевнул. Из-за моего отца, который готовил сладкий омлет каждый раз, когда я приезжала к нему в гости, вытирал все, что можно, одним и тем же носовым платком, а еще каждый вечер в восемь часов смотрел дурацкий голландский сериал и поставил на своем письменном столе рядом с маминой фотографией фотографию Боба. Из-за того, как старательно Боб спал у меня на руках, из-за его серьезных глаз, из-за того, как он хихикал, если я считала для него вслух, и если я считала до ста, то он хихикал раз двести. А еще я бы плакала по моей маме.

— Но ты и так довольно часто плачешь, — сказал Артур. — Тут Боб пошел в тебя.

Пока я укладывала Боба в младенческую переноску, мой отец спросил, получается ли у меня справляться.

— Что за странный вопрос, — сказала я.

— Да, — сказал он устало. — Я странный старик.

Я стала дергать ремень безопасности.

— Пока, моя картошечка, — сказал он Бобу. — Мой сладкий крошечка-картошечка. Береги свою мамочку.

Не врать

С моего балкона открывался вид на сад во внутреннем дворе. Там кричали дети, кто-то устроил барбекю, в доме напротив кто-то нервно смеялся, а этажом ниже какая-то женщина громко говорила о чем-то, что было не ее проблемой.

Когда мне было девять, я мечтала выиграть приз, который заключался в том, чтобы иметь возможность зайти в любой дом. Я могла бы просто позвонить в дверь, и люди, которые открыли бы мне, должны были бы немедленно отступить назад и сказать: «А, это же победительница, заходите скорее». Я бы сразу отправилась искать их семейные фотографии. Чаще всего они висят на стене в коридоре или стоят в гостиной на комоде или подоконнике. Я бы закрыла рукой улыбки всех людей на снимке и внимательно посмотрела бы им в глаза.

После этого я некоторое время хотела стать следователем. Клиенты приходили бы ко мне в контору в надежде получить объяснение странному поведению их возлюбленных. Сначала я проверяла бы, насколько обоснованны их подозрения. Действительно ли имело место подозрительное поведение? Я стала бы изучать свежие фотографии подозреваемых на предмет улик. Другие улики я искала бы в ответах на мои вопросы. Как часто улыбался подозреваемый? Какие подарки он дарил вам на день рождения? Как он реагировал, если что-то ронял? Часто ли он кричал, что его коронное блюдо не удалось? Я бы носила длинный плащ и красные резиновые сапоги. «То, о чем ты говоришь, называется „частный детектив“», — сказал мой отец. Он считал, что никогда нельзя подавать вида, если ты кого-то раскусил. «Иногда люди сами не знают, что носят маску», — объяснял он.

Свои вопросы он чаще всего начинал со слов «возможно ли такое». «И если это не так, ты всегда сможешь пойти на попятную». С его пациентами это всегда срабатывало. Моей матери он иногда говорил: «Я заметил, что ты раздраженно реагируешь. Возможно ли такое, что ты из-за чего-то злишься?» — «Нет! — орала в ответ моя мать. — Такое невозможно!»

Завтра ей исполнилось бы шестьдесят пять. Мой отец позвонил мне и спросил, приеду ли я погостить к нему с Артуром и Бобом.

— Артур работает, — сказала я, — но я приеду с Бобби и привезу торт.

С тех пор как моя мать умерла, мой отец каждый год покупал на ее день рождения творожный торт с лесными ягодами, но вкус всегда отличался от того торта, который она готовила сама. Он перепробовал все кондитерские в округе. В этом году я испекла торт сама.

Торт стоял в коробке на заднем сиденье машины, зажатый между чемоданом и сложенной детской коляской, чтобы никуда не съехал по дороге. Я осторожно припарковалась у папиной двери и занесла торт в дом. Тем временем папа высвобождал Боба из автокресла. Антикварная подставка для торта в стиле ар-деко уже стояла на столе. Мне удалось переложить на нее торт, ничего не испачкав. Тогда я сняла пальто и села за стол. Мой отец занял место с другой стороны, терпеливо дождался, пока Боб устроится на стуле рядом с ним, и разрезал торт на куски. Он откусил большой кусок, а потом еще один.

— Многовато сахара, — сказал он с набитым ртом.

Я тоже попробовала.

— Ты прав, — сказала я. — Он не удался.

Боб сунул пальчик в ягодное желе и облизал его. А потом наклонился над тарелкой и запустил в торт зубы.

— Только посмотри на него, — сказал мой отец.

После торта я спросила моего отца, могу ли я взять запонки, которые он надевал на свою свадьбу. Я хотела подарить их Артуру. Папа сказал, что не помнит никаких запонок, но если они существуют, я могу их забрать. А еще он рассказал, что ему пришлось перерыть почти все коробки в гараже, но он все-таки нашел свою старую кинокамеру. Ради моей свадьбы, сказал он. Теперь он сможет все заснять.

— Я не хочу, чтобы ты снимал, — сказала я. — Я же пятьдесят раз тебе об этом говорила.

Запонки нашлись в его ящике с галстуками, куда он никогда не заглядывал. Там же я нашла миниатюрную бронзовую статуэтку «Поцелуя» Родена, которую мои родители купили в Париже во время свадебного путешествия. Она была некрасиво склеена.

Годами эта статуэтка стояла на шкафчике в прихожей. Когда я смотрела на нее, меня охватывало чувство, будто есть что-то, что меня не касается, чего я не понимаю. Как той ночью, когда мне исполнилось четыре года и от радости и возбуждения я никак не могла заснуть. По дороге в туалет я услышала, что в гостиной включен телевизор, и свернула туда. Там на ковре перед диваном лежал шевелящийся кусок мяса. Из него вдруг высунулась голова моего отца. Никогда он не смотрел на меня с таким осуждением. Потом кусок распался, и я увидела мою маму. Она лежала под моим отцом, задрав ноги кверху. Из телевизора раздались аплодисменты.

Но статуэтка мне нравилась, в ней была какая-то тайна. Когда проходила мимо, я всегда незаметно гладила ее, пока однажды не зазевалась и не смахнула рюкзаком со шкафчика. Раздался громкий стук, а потом наступила полная тишина. «Поцелуй» развалился у меня под ногами на две части. Мой отец тоже был в прихожей, и мы с ним удивленно уставились друг на друга.

Прежде чем поняла, что надо внимательно смотреть людям в глаза, я думала, что правду можно прочесть на чужом лбу и что именно поэтому моя мама всегда носила густую челку.

«Когда ты врешь, у тебя на лбу появляется точка», — говорила она мне всегда. По вечерам она садилась на край моей кровати, и я задавала ей вопросы.

— Почему у папы так пахнет изо рта?

— Потому что он слишком много пьет.

— Что ты выберешь: чтобы тебя задавили машиной или порубили на кусочки?

— Чтобы задавили.

— Что произойдет, если в носу совсем не будет соплей?

— Тогда ты никогда не будешь простужаться.

Довольно долго после этого я постоянно ковырялась в носу. Но когда поняла, что все равно простужаюсь, сдалась. Это было примерно в то время, когда мама изменила отцу.

Кларк, вот так его звали, как Супермена, когда он не был в волшебном статусе. Кларк приехал из Суринама и был на восемь лет младше моей матери. Она улыбалась, когда рассказывала мне про него за пару недель до смерти. «Я до сих пор точно помню, как мы с ним встретились», — сказала она. Он сидел напротив нее в поезде. «Твои глаза», — повторял он все время. Ему непременно хотелось увидеться с ней снова. За пять месяцев они виделись пятнадцать раз, когда я была в школе, а мой отец у себя в закрытом учреждении. Их последняя встреча выпала на воскресенье, когда мы с папой и собакой отправились на прогулку в лес. В пять часов она отвезла его на вокзал. Там у входа они некоторое время просидели в машине. Мы с моим отцом в это время, вероятно, сидели у киоска, заказав картошку фри и две фрикандели. Кларк ударил кулаком по приборной панели. «Не поступай так, — сказал он моей матери. — Поехали со мной». Моя мама теребила пуговицу на куртке, пока та не оторвалась и не укатилась под сиденье. Когда Кларк ушел, она еще долго ее искала.

Мы с Артуром поженились в четверг. Мой отец споткнулся на ступеньках ратуши и уронил видеокамеру.

— Я могу снимать, — сказал отец Артура. — У меня айфон.

После торжественной церемонии мы всей семьей ужинали в отеле, где отец Артура работал до самой пенсии. В качестве свадебного сюрприза он забронировал для нас с Артуром номер.

— Суперлюкс улучшенной планировки с прекрасным видом! — сказал он, как будто все еще работал тут менеджером, и протянул нам ключ.

Мой папа сказал, что переночует у нас дома с Бобом.

— Вам не о чем беспокоиться, — сказал он. — Я взял с собой одеяло.

Когда подали закуски, отец Артура встал, достал бумажку и поднес ее почти к самому носу.

— Уважаемые присутствующие, — прочел он.

Сестра Артура вздохнула.

Сначала мы прослушали краткий обзор карьеры Артура, начиная с того, как он никак не мог окончить школу, потому что вел лежачий образ жизни, валяясь дома на диване или даже, если за ним никто не следил, на полу, а потом не захотел идти по стопам своего отца и все-таки худо-бедно встал на ноги.

— Но сегодня речь не о твоей работе, — закончил отец Артура. — Сегодня мы празднуем любовь. — Он поднял свои лохматые брови и посмотрел на нас. — Можешь себя поздравить, Артур, с такой прекрасной женой. За твою прекрасную жену! — сказал он и поднял свой бокал.

Потом встал мой отец. Он покашлял.

— Жаль, что твоя мать сейчас не может быть здесь, — сказал он. Некоторое время он молча смотрел на фирменный крокет местного шеф-повара у себя на тарелке, а потом снова сел. — Я продолжу попозже, — сказал он. — Еда остынет.

Боб уже успел умять почти весь крокет.

После того как закуски были съедены, мой отец снова поднялся и начал подробный рассказ о том дне, когда узнал, что я беременна. Я позвонила ему сообщить новость, он налил себе виски.

— Это был самый прекрасный подарок, который ты могла нам сделать, — сказал он тогда и тут же поправил себя: — То есть мне, конечно, я хотел сказать, мне. — Он залпом выпил виски и тут же наполнил стакан снова. — К концу того телефонного разговора я был мертвецки пьян, — сказал он. — И очень счастлив. И мне было ужасно грустно. — Он поднял глаза.

— Еще! — завопил Боб. — Еще крокет!

— Твоя мать была бы так рада стать бабушкой, — добавил мой отец. — Хотя она и не любила это слово. Когда я в первый раз увидел ее, я еще работал за барной стойкой в том студенческом кафе.

Как только у моего отца появлялся шанс, он непременно рассказывал эту историю. О том, как протирал стойку и на минуту поднял взгляд, а она стояла прямо перед ним. И эти ее глаза, даже не синие, а бирюзовые. И как он тер и тер стойку, так что ей пришлось окликнуть его несколько раз, чтобы сделать заказ. И что она произнесла «вино» так изысканно, как уже почти никто не говорит, и потом немного растерянно посмотрела по сторонам. И ему в тот момент больше всего захотелось погладить ее по модной прическе и сказать, что все будет хорошо.

— Мне пришлось ждать, пока она даст мне шанс, — сказал мой отец. — И прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как ее нет с нами, но на самом деле с того самого вечера я всегда был только с ней. — Этого же он пожелал и нам, но только без того, что кто-то из нас умрет молодым. — Но с другой стороны, вы уже не так и молоды, — добавил он. — Так что все нормально.

За это мы подняли тост. Когда принесли основное блюдо, мама Артура сказала, что отель никогда раньше не казался ей таким уютным. И за это мы тоже выпили, а еще за дождь на улице, и за свечи на столе, и за красное платье мамы Артура в японском стиле, которое чудом не загорелось. После десерта и коньяка мой отец и мама Артура запели песню активистов шестидесятых годов, которую надо было исполнять быстро и отрывисто, а заканчивалась она длинной протяжной нотой, которая закончилась только после того, как отец Артура опрокинул бокал моего отца.

— Вот зараза, — сказала мама Артура.

— Ему пора в постель, — сказала я.

— Еще одну песенку! — потребовал мой отец.

На тумбочке в номере стояла бутылка шампанского в ведерке.

— Я больше не могу, — сказал Артур и плюхнулся на кровать увеличенного размера.

Я пошла в ванную снять линзы, а когда вернулась, он так и лежал, упав лицом прямо в сердце из розовых лепестков. Лепестки были разбросаны по всей кровати и по полу.

— Просыпайся, — сказала я. — Мы поженились.

Тут тихонько зазвонил телефон. Администратор хотел узнать, не мой ли муж забыл в ресторане часы.

— Нет, — сказала я. — Мой муж не носит часов. Мой муж никогда не желает знать, который час.

Была половина двенадцатого. «Это мой муж, — подумала я. — Он спит». Я открыла бутылку шампанского. Артур проснулся.

— Будешь? — спросила я.

— Нет. — Он повернулся на спину. — Хотя давай.

— Ты злишься?

Он покачал головой.

— Не врать, — сказала я.

Он засмеялся.

— Почему ты всегда так говоришь?

Я поставила бокалы на тумбочку и плюхнулась рядом с Артуром. Вместе мы закачались туда-сюда.

— Водяной матрас, — сказала я.

— Мой отец закупил эти кровати, — сказал Артур, — когда еще тут работал. Он помешан на этих водяных матрасах.

— А, точно. У твоих родителей такой же.

— Отец говорит, они расслабляют.

В пять утра я проснулась, потому что кровать заколыхалась оттого, что кто-то лег рядом со мной.

— Артур? — прошептала я. Недавно я смотрела фильм ужасов про жуткого младенца, который жил в подвале и по ночам забирался к людям в постель.

— Да. — Это был Артур.

— Как там, интересно, наш Боб? — спросила я. — Мой отец так напился.

— Я думаю, все нормально, — сказал Артур, подполз и крепко в меня вцепился.

Когда чуть позже я попыталась снова заснуть, в голове все время вертелась одна и та же песенка. Она была там уже лет десять. Вначале я слышала ее каждый день, а в последние годы только время от времени, когда мой отец рассказывал о своей армейской службе на юге Франции, а еще один раз, когда я мыла посуду и плакала, потому что мы с Артуром поссорились. Это был припев из песни Саймона и Гарфункеля. «Лай-лай-лай, — пелось там. — Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай. Лай-лай-лай. Лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-лай-ла-ла-ла-ла». Когда я домыла посуду, мы с Артуром помирились. Сейчас он тихонько похрапывал, а я сыпала на него розовые лепестки.

Дома Боб сидел на полу перед шкафом и складывал книжки в стопку. Мой отец с закрытыми глазами лежал на диване.

— Ты спишь? — спросила я.

— Нет, — ответил он и с трудом поднялся. — Я всю ночь не сомкнул глаз. — Он сказал это в точности как моя мать, она никогда не спала. Она все время жаловалась на бессонницу, но не хотела идти к врачу. «Тогда я не хочу ничего об этом слышать», — часто говорила я ей.

Боб ему не мешал, сказал мой отец. Просто в голове было слишком много мыслей.

— Так бывает, — сказал он. — В последнее время все чаще.

— Значит, тебе нужно заняться медитацией, — сказала я. — Ты же сам знаешь.

С тех пор как прошла десятидневный курс медитации в тишине, я постоянно говорила это моему отцу. В центре медитации мне пришлось делить комнату с другой женщиной. Каждую ночь мне снился кто-то, на кого я была жутко зла. В последний вечер я никак не могла заснуть, потому что кровать моей соседки тихонько скрипела. Я подозреваю, что соседка мастурбировала.

Это было задолго до того, как я познакомилась с Артуром, и до появления Боба.

— Он ударил меня по лицу, когда я доставал его из кроватки сегодня утром, — сказал мой отец. — А в остальном был чрезвычайно милым ребенком.

Боб оторвался от своих книг и кивнул.

— Вот и прошел самый лучший день твоей жизни, — сказал мой отец на прощание.

Одним из лучших дней моей жизни был день, когда я стояла на школьном дворе в огромном голубом пуховике, который выбрала для меня моя мама. Старший брат парня, в которого я тайно была влюблена, проехал мимо на велосипеде.

— Вон та дылда в голубом одеяле! — крикнул он своему другу. — Мой братишка хочет с ней встречаться.

Несколько месяцев спустя мы с классом отправились в поход с ночевкой в деревянном доме в лесу. Рядом с тем домом был сарайчик, где парень, который хотел со мной встречаться, проводил время с моей лучшей подружкой. Когда я заходила туда, они прятались на корточках за коробками. «Просто я недостаточно классная», — сказала я маме, когда вернулась из похода домой. Мама пыталась расчесать мои колтуны и стукнула меня щеткой по макушке. «Ты классная! — сказала она. — И не смей так больше говорить».

Когда моя мать рассказывала о дне своей свадьбы, у нее на глазах были слезы. Она не должна была бросать театральную школу. И то, что она забеременела и вышла замуж за неверующего, стало огромным разочарованием для ее родителей. Но на свадьбу они все-таки пришли. «Хороший родитель всегда выберет своего ребенка», — сказал мой отец, когда через пару лет ее родители все-таки выбрали Иегову и исчезли из нашей жизни. «Хорошая жена всегда выберет своего мужа», — подумала я, когда моя мама рассказала про Кларка. Мой отец считал, что она выдумала эту историю. Он специально поднялся ко мне в комнату сказать об этом. Я учила французские слова, и когда он зашел, мой палец застыл на tremblement de terre. Отец остановился посреди комнаты, чуть отставив ногу, и сунул руку в карман. «Когда человек находится при смерти, галлюцинации совершенно нормальны, — сказал он. — А фантазии — это примерно то же самое. Твоя мать всегда была большой выдумщицей, ты же знаешь, правда?»

В театральной школе ей говорили, что она похожа на Роми Шнайдер. Дома она курила «Голуаз» и с таинственным видом вглядывалась в даль, как будто ее снимали крупным планом. Камера следила за ней повсюду, так же как взгляд Иеговы следил за ее родителями, а за мной следил Синтерклаас. Мы как раз ели шницели в ресторане, когда родители рассказали мне, что Синтерклааса не существует. «Я и так это знала», — промямлила я. Сердце у меня колотилось. Это была не настоящая белая борода, это был костюм. Как я могла этого не видеть? Даже мой папа однажды нарядился в него, когда отмечали праздник у них в учреждении. Тогда я тихонько сидела у него на коленках и старательно отвечала на вопросы. «Ты его испугалась, — сказала моя мать. — Это было так мило!»

— А я когда-то выиграл национальный юношеский конкурс по чечетке, — сказал Артур. — В категории от семи до четырнадцати.

Мы смотрели на Боба, который пританцовывал на ковре перед телевизором.

— Ты серьезно? — спросила я.

— Ну конечно, нет. Ты всегда всему веришь.

— Я прекрасная жена, — объявила я. — Так сказал твой отец.

— Когда это? — спросил Артур.

— Когда произносил тост, вчера.

— А, — сказал Артур. — Ты про это.

— За твою прекрасную жену, — сказала я и подняла воображаемый бокал.

— За мою жену, — сказал он. — Самую прекрасную.

Он встал рядом с Бобом и начал ритмично выстукивать что-то кроссовками по полу.

День

Мы перенесли ее в гостиную, чтобы она могла смотреть в окно на сад. Сегодня лежал снег. «Не забудь шарф», — сказала она, когда я собралась на улицу. Она сама лежала в шапке под теплым одеялом.

На снегу было много разных следов. Я пошла за знакомыми отпечатками. Большинство отцов в такую погоду носили резиновые сапоги или надевали калоши, но мой отец ходил в классических сапогах из коричневой кожи, которые моя мама купила ему в одной итальянской деревне в горах, когда мы ездили на каникулы. За пару дней до этого родители помирились после жуткой ссоры, и у нас у всех слегка кружилась голова от радости и перепада давления.

В конце подъездной дорожки папины следы были затоптаны другими следами. Какая-то машина медленно подъехала и остановилась возле меня. Сосед открыл окно.

— Ты больше не ходишь в школу? — спросил он.

— Сегодня уже ходила, но у меня перерыв.

— Твой отец дома?

— Нет, он пошел в супермаркет. Дома сейчас сиделка.

Он сказал, что его жена зайдет к нам попрощаться около шести, когда он вернется с работы. Он работал в муниципалитете и каждый день приезжал домой обедать, потому что, как считала моя мама, его жена плохо переносила одиночество. Она была довольно нервной женщиной. А такой худой она была, потому что ее постоянно мучила диарея, сказала моя мама.

У заднего крыльца школы моя подружка болтала с девочкой постарше, которая жила в социальной квартире для подростков. У нее была бритая голова, черные тени на веках и платок-арафатка. Моя мама симпатизировала палестинской борьбе за освобождение и поэтому считала, что нельзя носить такие платки просто так, но мне все равно его хотелось. Я видела очень красивый фиолетовый и собиралась купить его, как только мама умрет. Моя подружка спросила, где я была. На носу у нее висела капля.

В половине шестого к нам зашли соседи. У соседки в руках был букетик тюльпанов, которым она прикрыла причинное место, когда наша собака захотела ее поприветствовать.

— Да-да, — сказала она. — Понюхай лучше вот это.

Моей маме она сказала, что сад зимой выглядит голым и безутешным. Потом быстро переключилась на наш лавандовый куст и пообещала подстричь его, когда наступит весна. Мой отец извинился и сказал, что ему надо сходить за супом к одной подруге. Кроме него моя мама ничего больше не ела. С завтрашнего дня она решила вообще перестать есть. Соседка выговорилась на тему сада и посмотрела на меня.

— Если тебе что-нибудь понадобится, — сказала она, — всегда можешь постучаться к нам.

Сосед посмотрел очень серьезно, а мама добавила:

— Если тебе захочется чего-нибудь другого, кроме омлета.

Я оторвала от свитера пушинку. Может, мама забыла, что именно она всегда говорила о полуфабрикатах, которыми питались наши соседи. Когда мой отец вернулся, они одновременно поднялись.

— Да, — сказала соседка.

— Пока, — сказала моя мама.

— Пока, — сказал сосед.

И они пожали друг другу руки.

Я не услышала будильник.

— Почему ты меня не разбудил? — спросила я моего отца.

— А зачем?

Моя мама лежала с закрытыми глазами. Я не знала, прилично ли есть рядом с ней. Мой отец сидел в кресле с книжкой головоломок в левой руке, а правой зачерпывал кашу из тарелки у себя на коленках.

— Забрать твою тарелку? — спросила я, когда встала, чтобы пойти на кухню.

— Можешь не шептать, — сказал он бодрым голосом.

Я посмотрела на маму. Она лежала все так же.

Через заднюю дверь в дом зашла сиделка. От мамы я слышала, что она живет с подругой. Подругу я тоже однажды видела, когда она проезжала мимо на машине.

Ее звали Сис, нашу сиделку. У нее с собой была маленькая брызгалка для растений, чтобы увлажнять маме губы. Мой отец забрал у нее брызгалку и пошел к маме, но Сис его остановила. «Не слишком часто», — сказала она.

Сис называла брызгалку ручным распылителем. Она попросила нас купить себе собственную, потому что эту в конце дня заберет. «Ладненько», — сказал мой отец.

На улице еще лежал снег, так что в торговый центр я пошла пешком. Дорога проходила мимо моей начальной школы. В прошлом году я еще играла на этом дворе. У турников я увидела учителя с группой учеников, он стоял выгнув спину и положив на поясницу руки. Я вспомнила, что как-то раз пожаловалась ему на мальчика, который отобрал у меня стеклянные шарики. «Какой мальчик?» — спросил он тогда. «Вон тот турок», — показала я, но учитель сказал, что его нужно называть турецким мальчиком. Хотя мой отец позже заверил меня, что турков можно называть просто турками. «Это просто национальность», — сказал он. «Вполне себе неплохая национальность», — сказала моя мама, которая свято верила в то, что нельзя судить человека по его происхождению — только по поступкам. Тот турок — который, вероятно был и турком, и голландцем, о чем мама тоже сказала, но я ее не особо слушала, — тогда отобрал у меня шарики, но потом вернул их мне обратно.

Школа находилась на другой стороне широкой дороги. Примерно половина моих одноклассников жила в многоэтажных домах поблизости, а другая половина — на нашей стороне дороги, где стояли виллы врачей, ученых и чиновников. За нами начинался лес.

В галантерейном магазине было полно самых разных брызгалок для растений.

— Тебе для большого или для маленького цветка? — спросила продавщица.

— Мне для мамы, — сказала я.

Женщина похлопала глазами и вежливо улыбнулась. Мы с мамой дома всегда ее передразнивали.

— Может, тогда выберем побольше? — спросила она и протянула мне коричневую брызгалку размером с половину моей руки.

— Давайте вот эту, — сказала я и взяла самую маленькую.

— Пока-пока, — сказала продавщица, когда я расплатилась.

— Пока-пока, — сказала я.

Я спросила у мамы, хочет ли она есть. «Нет, дорогая», — тихо сказала она. Может, чувствовала удовлетворение от того, что ее организм больше не получал ни единой калории. Она всю жизнь их считала, и у нее никогда не получалось съесть меньше тысячи, кроме тех дней, когда у нее был грипп, или во время разгрузочных соковых диет. Она расстроилась из-за того, что не похудела во время химиотерапии.

«Хочешь, я тебе почитаю?» — спросила я и взяла последнюю книгу, которую она начала. Она остановилась на двенадцатой главе. Главный герой как раз выпил все вино в доме и стал искать еще. В отчаянии он проверил все свои тайники и стоял перед кухонным шкафчиком, когда его вдруг накрыло жуткой волной жалости к себе. Его мать умерла, и никто на свете его не любил. Кроме его девушки, это, конечно, было утешением. Но вполне могло оказаться, что у нее был тайный любовник, с которым она встречалась, когда говорила, что идет на лекции. Ему хотелось посмотреть на этого парня. Ему хватило бы даже измятой паспортной фотографии. «Эти мысли преисполнили Трегера жадным, в своей невоздержанности почти вопиющим сумасшествием», — было написано в книге. Его звали Трегер. А его подругу звали Белкой. Моей маме нравились такие имена. Трегер подумал, что этому любовнику, возможно, когда-нибудь надоест его девушка. «Он принесет Белке много печали, просто так, из спортивного интереса, — думал Трегер. — Этой грязной шлюхе, которая дает во все дырки». Я быстро глянула на мою маму, но она еще слушала. В кухонном шкафчике за бутылкой салатного масла Трегер обнаружил бутылку красного вина. Вероятно, Белка купила ее и спрятала от него там. Он задумался, хватится ли она ее. «Да ладно, мне ведь тоже иногда что-нибудь можно? — задумался Трегер. — Что у меня, собственно, есть? У меня же ничего нет, совсем ничего. И это факт».

Когда моя мама заснула, я тихо вышла на кухню, где Сис листала журнал. «Займись чем-нибудь, отвлекись, — сказала она. — Я за ней послежу».

Мой отец дремал после бессонной ночи. Я пошла к себе в комнату и позвонила подружке, которая рассказала, что в школьном театральном кружке будут ставить «Ромео и Джульетту» и ей дали роль Джульетты. Она спросила, сможет ли моя мама что-то ей посоветовать. «Самое главное — спокойно дышать животом, — сказала я. — Так она всегда говорила мне. И чувствовать свою величину. Как будто у тебя не просто большое тело, но и очень много энергии». Моя подружка старалась не смеяться. Она спросила, играла ли моя мама когда-нибудь Джульетту. Я не знала. «Она играла главную роль в сериале про полицейских, — сказала я. — Но я тогда еще не родилась».

Когда моя мама проснулась, я рассказала ей про «Ромео и Джульетту» и мою подругу. Джульетту она никогда не играла, сказала мама, но зато играла в полицейском сериале. «Главную роль, между прочим», — сказала она.

Мой отец сидел в ногах на моей кровати и плакал. Я погладила его по спине и подумала о том, как мы в прошлый раз сидели вот так на моей кровати. Мне тогда было шесть, и мне приснился кошмар про гигантскую змею, которая выползла из центра города и поползла по шоссе в нашу сторону, доползла до нашего дома и улеглась на подъездной дорожке. Мой отец сидел в саду у бассейна и читал газету, когда она его проглотила. Я проснулась в слезах, а папа сел ко мне на кровать и гладил меня по спине, как я сейчас гладила его. Его рубашка на ощупь была влажной. Он вздрогнул и попытался что-то сказать. «Тише-тише, — прошептала я. — Я все понимаю». Когда он успокоился, мы пошли в гостиную и достали из шкафа старые фотоальбомы.

— Посмотри, мам, — сказала я. — Тут у тебя такой смешной купальник! — И показала ей фотографию.

— Она видит все хуже, — сказал мой отец. — Расскажи ей, кто на этой фотографии.

— Дай посмотреть, — сказала моя мать почти так же сердито, как раньше.

Я еще раз показала фотографию, на этот раз поднесла ближе к ее лицу.

— А, да, — прошептала она и закрыла глаза.

Я радовалась, что моя мать теперь говорила не так много. Пару недель назад она ни с того ни с сего начала рассказывать о какой-то своей тайной любви и так же резко вдруг перестала. Мой отец тоже не знал, почему она снова стала вести себя нормально. В своих старых учебниках он ничего не смог найти на эту тему.

Пришла Сис, мой отец пошел поспать, а я повела собаку на улицу. Я была в кроссовках, и мы побежали через какательную полянку за домом в сторону леса. Там я, запыхавшись, остановилась. Посмотрела вокруг, нет ли кого-нибудь рядом, и заорала что было сил. Из горла выдавился только какой-то хрип. Пес чуть поодаль обнюхивал дерево. Почувствуй свои ноги, подумала я, опустись на колени и понюхай свою задницу. Я закричала еще раз, и теперь у меня получилось.

Дома у маминой постели сидели Фредди и Лея. Фредди десять лет назад пришел работать в папино учреждение психотерапевтом. У него были большие усы. Лея носила длинные широкие платья, как у хиппи, для чего, по мнению моей мамы, была уже слишком старой. Летом они часто приезжали к нам во Францию, в кемпинг натуристов на берегу реки. Они были евреями, и их дочка была чуть младше меня. В наше первое лето, когда мы карабкались по камням из реки на берег, я все время старалась пропускать ее вперед, чтобы заглянуть ей между ног. Мне хотелось посмотреть, как там все выглядит после обрезания.

Фредди и Лея принесли большой букет из осенних веток. Сейчас ветки стояли на подоконнике рядом с уже поникшими соседскими тюльпанами. Лея держала маму за руку, Фредди рассказывал что-то об их дочери. После предварительных экзаменов педсовет выдал заключение, что она вряд ли пройдет по баллам в гимназию. Они оба наклонились к моей матери, чтобы расслышать ее слова о том, что я запросто могла бы пойти в гимназию, но не захотела, потому что почти все мои подружки пошли в обычную школу, и это ужасно обидно, особенно после того, как мы узнали, что остальных девочек все равно определили в другой класс. Лея воскликнула, что это на самом деле ужасно обидно, а Фредди сказал, что их дочь, возможно, все-таки поступит в гимназию.

— Может, она сделает выбор, — сказал он.

Когда я в прошлый раз видела их дочь, ее вырвало мне на туфли — мы с ней тогда выпили вина на вечеринке у ее родителей.

После прощания с Фредди и Леей моя мама стала бледно-серой. Кроме носа, который, как розовый клюв, торчал на осунувшемся лице. Я спросила, не холодно ли ей.

— Помнишь, как раньше ты все время это у меня спрашивала? — сказала она. — Ты хотела, чтобы я ответила: «Да, очень холодно», чтобы ты могла прижаться ко мне и согреть.

— Хочешь, я тебя согрею?

— Да, — сказала она. — Принеси мне еще одно одеяло.

Мы с моим отцом только поставили елку, когда раздался дверной звонок.

— Вот и мы, — сказал какой-то старик, когда я открыла дверь. Он был в костюме. Рядом с ним стояла старушка в шляпке. — Как ты выросла, — сказал он. — В последний раз, когда я тебя видел, ты была вот такая. — И он показал рукой примерно метр от земли.

— Мы же видели ее на кремации Иды, — быстро сказала женщина. — Пять лет назад.

И тут я поняла, кто это. Мой отец вышел в коридор.

— Ого, — сказал он. — Что, случилось новое просветление?

Моя бабушка посмотрела на пол, а дедушка почесал в затылке.

— Мы пришли отдать ей последние почести, — сказал он. — Это позволительно. — Он вдруг заговорил очень витиевато.

Моя мать когда-то рассказывала, что свидетели Иеговы регулярно получают просветление Истины напрямую от Иеговы, после чего им не разрешается праздновать День королевы или общаться с неверующими. Через пару лет эти контакты могут разрешить, а потом снова запретить. Но в период скорби моральным долгом у свидетелей Иеговы считается поддерживать своих близких, в том числе и неверующих. Это неизменно.

Мой отец впустил их в дом.

— Подождите пока здесь, — сказал он. — Я спрошу, разрешит ли она.

Моя бабушка сняла шляпку и поправила белые волосы. В коридоре висело зеркало, но она смотрела строго перед собой. Мой дедушка спросил, как у меня дела в школе. Он все время улыбался и теребил галстук. Раньше он плел со мной корзинки, рассказывала мне мама. Я смотрела в пол, пока мой отец не вернулся. Он приоткрыл дверь в гостиную.

Моя бабушка испугалась, когда увидела маму. Она села на кровать и быстро смахнула слезы.

— Ах, деточка, — тихо сказал дедушка.

В последний раз они сидели в этой гостиной, когда пришли сказать, что больше не смогут с нами видеться. Моя мама помнила до деталей, как это было. Они поговорили о скверном дорожном покрытии между их городком и нашим, о росте количества турков в нашем регионе, а также высказали свое восхищение пепельницей, которую я слепила из глины. А потом выдали:

— Мы пришли не просто так.

Оказалось, у них был повод.

Моя мама шевельнула сухими губами вместо приветствия. Мой отец рассказал о последних изменениях в течении ее болезни.

— Вероятно, еще несколько дней, — пожал он плечами. — Потом ее сердце не выдержит.

— Да, — сказал мой дедушка. — Да-да.

Некоторое время все молчали.

— Это все еще возможно, — сказала потом моя бабушка. — Ты еще можешь попасть в рай.

Моя мама смотрела в окно.

— Я думаю, вам не стоит ждать никаких извинений, — сказал мой отец.

Как только моя мама издавала хоть какой-то звук, папа хватал брызгалку для растений. Она стояла на полу рядом с его креслом. Сис считала, что ему нужно нормально поспать хотя бы одну ночь. Я должна была посидеть с мамой.

Сегодня ее сознание было более ясным — может, визит родителей ее взбодрил.

— Когда злишься, организм вырабатывает адреналин, — сказал мой отец.

Большинство друзей уже попрощались с ней. Только мой дядя до сих пор не приезжал. Он занимался импортом раритетных автомобилей из Флориды и сегодня должен был вернуться из Майами.

Я лежала рядом с мамой в папином кресле, откинув спинку. Я смотрела на ее лицо в отблесках рождественской гирлянды.

— Ты боишься? — спросила я.

Она покачала головой.

— Сейчас нет, — сказала она.

Часа через два я проснулась оттого, что гавкнул пес, пробравшийся из коридора. Я плохо прикрыла дверь. Он понюхал мои ноги и улегся на ковре рядом. Мама тихонько застонала.

— Что такое? — спросила я.

Она сказала, что ей неудобно. Левой рукой я переложила подушки у нее под головой, поддерживая ее при этом правой.

— Оп-ля, — сказала я, плюхнув ее обратно в подушки.

Она спросила, как у меня дела в переходном классе, чем я занимаюсь на переменах, какие мальчики мне нравятся.

— Мне никто не нравится, — вздохнула я, а потом рассказала, что многие девочки у нас в классе красятся в блонд и дразнят меня, потому что я говорю по-городскому. А мои сандалии они называют турецкими «найками». И дружить они хотят с моей лучшей подружкой, которая встречается с самым крутым парнем в классе. А он однажды, проходя мимо, схватил меня за грудь, хотя у меня и груди-то нет. То, что моя подружка тоже говорит по-городскому, никого не смущает. Иногда после школы она даже уходит куда-то с этими блондинками, и там у них происходит что-то, над чем они потом еще несколько дней хихикают. Моя мама спросила, мучает ли эту подружку до сих пор астма и по-прежнему ли родители так часто оставляют ее одну. Моя лучшая подружка хотела стать бизнесвумен, как и ее мать, и потом поехать работать в представительство «Шелл» в Китае. Она даже знала, куда пойдет учиться после школы. «Был бы у меня такой уравновешенный ребенок», — сказала однажды моя мать. Всем остальным она говорила: «Моя дочь не может сделать выбор, потому что она хороша во всем».

— Ты ведь будешь продолжать заниматься театром? — спросила она. — На следующий год тебе непременно надо получить роль в школьном спектакле, если, конечно, твой отец не соберется умирать.

Когда я помедлила с ответом, она сказала:

— Дорогая, ну пожалуйста, сделай это ради меня.

Мой отец побрызгал водой мамины губы и посмотрел на часы. Сис до сих пор не пришла, а уже десять. Мою мать нужно было помыть.

— Она придет, — сказала я. — Не нервничай.

— Я сейчас подстригу тебе ногти, — сказал мой отец маме. — Пока не приехал твой брат. — И он снова посмотрел на часы.

Когда Сис наконец появилась, моя мать висела у меня на плече, пока мой отец тер махровой варежкой ей спину.

— Не так сильно, — сказала я.

Моя мать тяжело дышала. Я надеялась, что ее не раздражает, как я пахну. Сегодня утром нам пришлось убрать цветы и переставить елку, потому что она больше не могла выносить их запах. Когда позвонили в дверь, Сис взяла у меня мою маму.

Практически нос к носу с нашей «тойотой» стоял черный «шевроле» моего дяди — специально переоборудованная машина, которой можно управлять одной левой рукой. Правую руку дядя потерял по дороге в школу, когда мост через канал был открыт, а он оперся на механизм шлагбаума и тот неожиданно пришел в движение. Моя мама тогда стояла рядом с ним и с близкого расстояния наблюдала, как выворачивалась его рука. Шлагбаум поднимался довольно долго.

— Привет, гусеничка, — сказал он и сунул мне пакет из дьюти-фри. — Это тебе.

В коробке с бантиком лежал флакончик духов.

— Мне сказали, это запах унисекс, так что, если твой папаня начнет вонять, можешь и его сбрызнуть.

Это прозвучало как-то гадко. Моему отцу он отдал пакет с бутылкой виски. Потом вернулся к машине, достал оттуда огромный букет красных роз и пошел с ними в гостиную. Моя мать полусидела в кровати.

— Какие красивые, — сказала она.

Мой дядя замялся с букетом возле мамы. Папа забрал у него цветы и поставил их в ведро на кухне.

— Этого она сейчас вообще не выдержит, — тихо сказал он мне.

Когда я вернулась в комнату, мой дядя плакал себе в ладонь. Мама гладила его рукав.

— Ну что ты, — говорила она.

Когда дядя выплакался, мой папа рассказал о визите бабушки и дедушки и о рае, в который моя мама по-прежнему не попадала.

— А представьте, что он все-таки есть, этот рай, — сказала моя мама.

— Тогда, может, тебе на всякий случай стоит попросить прощения? — предложил мой дядя и стал вспоминать, как в детстве он в шутку боролся с отцом, а потом у него на щеке остался отпечаток кокосового придверного коврика.

— Он был странным, милым, смешным, упрямым, ранимым, умным дураком.

— Да, — улыбнулась мама. — Он еще жив.

— А скажи, я был веселым ребенком? — Дядя объяснил, что его психолог просил об этом узнать.

— До четырех лет точно, — сказала мама. — Пока не пошел в школу. Когда ты возвращался из школы, то пинал дверь до тех пор, пока мама тебе не открывала, и тогда ты начинал пинать ее по ногам.

Мой дядя задумался.

Она была похожа на оголодавшего ребенка: маленькая, с тоненькими ручками и ножками, огромным круглым животом и морщинистым лицом. Когда я случайно уронила ее, она разбилась на множество осколков, которые медленно растворились. Осталась только голова. Она смотрела на меня огромными глазами.

Я вылезла из кровати и пошла в гостиную.

— Как же долго это длится, — сказала она шепотом, когда я до подбородка укрывала ее одеялом. Глаза у нее были закрыты.

В трех домах от нас стоял олень. Он забежал в сад архитектора, который как раз туда переехал. Олень стоял в снегу на краю пустого бассейна. Когда он увидел меня, то поскользнулся от испуга и свалился в бассейн. Я побежала к нему. В панике он кидался на стены. Я легла на живот и протянула руку, но он меня не понял. Он все время соскальзывал и носился кругами. Но вдруг резко подскочил так высоко, что его голова оказалась прямо у меня перед лицом, и я почувствовала его дыхание. И тут он снова поскользнулся и стал еще сильнее кидаться на стену, но теперь на другой стороне бассейна. Там была металлическая лесенка, а бассейн был не таким глубоким. Наконец ему удалось выбраться, и он грациозно поскакал от меня в сторону леса.

Я помчалась домой.

— Мам! — закричала я.

Мне вдруг показалось, что она сейчас сидит на диване, как раньше, и болтает по телефону. Мой отец склонился над ее кроватью и недовольно посмотрел на меня. Он прижал к губам палец.

— Ты же знаешь, что нельзя так кричать, — сказал он.

Со вчерашнего дня моя мама больше не открывала глаза. Я рассказала отцу про оленя.

— Разве не странно? — спросила я шепотом.

— Да, — ответил он. — Мне нужно пойти на кухню. Почему бы тебе не рассказать об этом своей матери?

Я лежала на диване, у меня в ногах лежал пес. Папа сидел в кресле у кровати.

— Я думаю, это случилось, — сказал он.

Я села с другой стороны кровати и погладила мамины короткие волосы. Перед началом последнего курса химиотерапии я побрила ей голову. Играла музыка, какой-то госпел-хор. И пока я выбривала у нее на голове дорожки, моя мать подпевала. Ее голос казался высоким и хрупким на фоне глубоких и сильных голосов темнокожих певиц.

— Она умерла? — спросила я.

Мой отец поднес ей ко рту зеркальце, чтобы посмотреть, запотеет ли оно. Оно запотело.

— Скажи что-нибудь, — сказал мой отец. — Может, она еще слышит.

— Привет, — сказала я, прыснула от смеха и расплакалась из-за этого.

Мамина тетя Ида, которая скончалась после очень долгой болезни, в последние дни каждый вечер думала: «Сегодня я уйду» — и каждое утро говорила: «Да вашу ж мать, я еще тут». Я не хотела об этом думать. И вдруг моя мама вздохнула.

— Подожди, — сказала я моему отцу, который схватил брызгалку.

Мы подождали. Мой отец положил ногу на ногу, покачал одной ногой, взял маму за руку и погладил ее синяки от уколов. Я положила руку ей на голову, чтобы ей не было холодно. И так мы сидели еще долгое время.

Content

Йенте Постюма
ЛЮДИ БЕЗ ВНУТРЕННЕГО СИЯНИЯ

Пироман и его лабрадор

Люди без внутреннего сияния

Рождественская история

Я не знала людей

Лучшие годы моей задницы

Вечеринка

Маленькая голова

Почти не травматично

Не умирай

Кашель Артура

Не врать

День