Карен Дюкесс

Убийство в подарок

Посвящается Линде и Лоре

Что за тайная притягательность скрыта в английской деревне? Почему она настолько пленяет нас?

Доди Смит. Я захватываю замок

Karen Dukess WELCOME TO MURDER WEEK

Copyright © Karen Dukess, 2025

All rights reserved

© Е. Ю. Рыбакова, перевод, 2025

© Серийное оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Часть I

Путевка

Глава первая

Февраль

Длинноногие розы на столе вообще‐то красивы, даже я это признаю. Но выглядят все же несуразно, особенно в кухне с покоробленным линолеумом и древним холодильником цвета шпаклевки. Я опираюсь о раковину и пристально смотрю на букет, пытаясь воспламенить его взглядом. Порыв ветра сдувает снег с крыши гаража. В вентиляции шебуршат птицы.

Отставляю кружку с кофе и беру в руки стеклянную вазу. Как есть, в пижаме и пушистых тапочках, я несу цветы по хрустящей от наста дорожке от своего дома к соседнему коттеджу. Еще только четверть девятого, но мистер Гроуберг открывает дверь полностью одетый, в тщательно застегнутой рубашке и вязаной кофте.

Я протягиваю ему цветы:

– Вам.

– Это от красавчика с пикапом и собакой?

– От него самого.

Я топаю за мистером Гроубергом в кухню. Он ставит вазу на стол рядом с шоколадной плетенкой, которую дочь присылает ему из Бруклина.

– Что стряслось? – интересуется он.

– Он слишком размечтался. – Нет лучшего способа загубить идеальные свободные отношения, чем удариться в романтику.

Мистер Гроуберг взирает на меня со знакомой благодушной досадой. Он берет хлебный нож и заносит его над плетенкой.

– Значит, ты ему нравишься, у него хороший вкус и это преступление, что он хочет более серьезных отношений? – Он отрезает кусок булки, кладет его на салфетку и пододвигает ко мне. – Послушай, Кэт, рано или поздно тебе придется…

Я выставляю вперед руку, чтобы остановить соседа, напомнить о нашем негласном договоре: я не поднимаю ему арендную плату и раз в неделю готовлю наваристый суп; он платит вовремя и не вмешивается в мою личную жизнь.

Я не считаю себя сиротой – на дворе, слава богу, не XIX век, и вообще я не дитя, мне тридцать четыре года, – но мистер Гроуберг мне почти как родственник. Открытая им в 1972‐м фирма «Оптика Роберта Л. Гроуберга», где я начала работать в шестнадцать лет после уроков и по выходным, теперь принадлежит мне. Он не передал ее мне, но позволил погасить беспроцентный кредит за счет зарплаты. Три года назад, когда моя бабушка умерла и я осталась одна в старом викторианском доме, где она вырастила меня, мистер Гроуберг, к тому времени вышедший на пенсию, рассудил, что его дом в восточной части Буффало слишком велик для него. В тот день, когда он перебрался в мой коттедж, я так радовалась, словно выиграла в лотерею, и вовсе не из-за чудом свалившейся на меня ежемесячной арендной платы.

Я отковыриваю липкий кусок плетенки, кладу его в рот и делаю вид, будто теряю сознание от блаженства.

– Если вам вдруг случится разговаривать с дочерью, поблагодарите ее от моего имени, – прошу я, будто не знаю, что дочь обожает отца и звонит ему каждый вечер.

– Надеюсь, что сегодня ты займешься каким‐нибудь чертовски увлекательным делом, – говорит мистер Гроуберг. – Я хочу сказать, не погрязай в рутине.

Я стираю с губ шоколад.

– Ни за что. Сегодня же воскресенье. У меня куча дел.

Купить каменную соль, поменять батарейки в пожарной сигнализации, разложить носки по парам, сварить суп. А еще выбросить из передней засохшее растение, которое я забывала поливать.

– В такой чудесный день лучше бы вышла на прогулку, – ворчит мистер Гроуберг.

В окно видно бездонное голубое небо студеного зимнего дня. Весьма обнадеживает, что времена года сменяются как положено, а хрустальная золотая осень уступает место снегопадам. Не люблю зимние оттепели, так же как не выношу неожиданных гостей на пороге собственного дома. Разнообразие приятно, пока оно предсказуемо.

– Сегодня я разбираю коробки.

– Понятно. – Мистер Гроуберг милосердно умалчивает об очевидном: я клялась заняться этим на прошлой неделе и на позапрошлой. – На это уйдет меньше времени, чем ты думаешь, а как закончишь, сразу груз свалится с плеч.

Почему меня так пугают три картонные коробки? Они стоят закрытые в коридоре у черного хода с тех пор, как месяц назад приехали из Гейнсвилла, примерно через две недели после моего полета во Флориду на «празднование жизни» матери – абсурдную церемонию с исполнением песен, дурных стихов и хоралов под старым дубом, обильно поросшим пушистыми бородами испанского мха. В тот день я накрасила ресницы, вызвав смятение у маминых подруг, из которых почти никого не знала. Они цокали языками, досадуя на мою «оплошность по неопытности», и на всякий случай совали мне в руки салфетки. Не пригодилось.

– Возьми с собой, – советует мистер Гроуберг, заворачивая другой кусок плетенки в салфетку. – Подкрепишься.

По пути назад к дому, держа в ладони угощение, я замечаю толстые сосульки, свисающие с карнизов. Нужно прилежнее чистить водосточные желоба. Я напоминаю себе, что содержимое коробок будет вполне прозаическим, без сюрпризов. Нет повода ни для надежды, ни для страха разочарования.

Однажды, когда мне было десять лет, мать неожиданно появилась в бабушкином доме. Она привезла мне подарок. По детской неискушенности я загорелась любопытством из-за солидного размера коробки и, хихикая, разорвала оберточную бумагу и разрезала упаковочную ленту, радуясь тому, как мать наблюдает за мной с дивана, наклонившись вперед и улыбаясь. В коробке были принадлежности для бадминтона: сетка, четыре ракетки и воланы. Мне хотелось сразу же натянуть сетку и сыграть вместе с мамой, но двор был запружен многодневным дождем. «Завтра», – пообещала мать.

На следующее утро я сбежала по лестнице, энергично размахивая ракеткой. Бабушка пила за кухонным столом кофе с молоком. «Где мама?» – спросила я, уже ощущая тишину из-за ее отсутствия. «Уехала», – ответила бабушка. Как оказалось, поспешила на встречу с новым бойфрендом на ипподроме в Саратога-Спрингс. Потом я привыкла к таким же внезапным появлениям и исчезновениям матери.

Я открываю заднюю дверь и останавливаюсь возле коробок, слегка пнув одну из них. Что бы там ни было, это даже предназначено не мне; тут собраны вещи, оставшиеся после того, как мамины подруги разобрали и раздали ее одежду, мебель и книги. Мистер Гроуберг прав: скорее покончить с этим – и гора с плеч. Возможно, тогда останется позади и нелепая неспособность отпраздновать жизнь матери или оплакать ее смерть. Я откладываю кусок плетенки на потом и тащу первую коробку на кухню, чтобы приступить к делу.

Глава вторая

Щелканье кухонного радиатора подгоняет меня. Я разбираю вторую коробку, за долю секунды принимая решение, что оставить, а от чего избавиться. Неоплаченные счета, невскрытые банковские выписки и просроченные напоминания из библиотеки. Стопки каталогов с засаленными страницами, где обозначены предметы роскоши, которые мать мечтала купить, но не могла себе позволить: кожаный пуф со стяжкой, кашемировый палантин цвета морской пены, мультиварка. Толстая папка посланий от бывших бойфрендов, некоторые написаны от руки, но бо́льшая часть распечатана из электронной почты. Есть даже копии любовных писем, которые отправляла мать. Я просматриваю испещренные торопливым петлистым почерком листы, и отдельные фразы бросаются в глаза: «твой мужественный мускусный запах», «моя родная душа и родное тело». Стопка на утилизацию растет.

Это нечто противоположное ностальгии: здесь нет ничего, что побудило бы меня помедлить и предаться тоске о прошлом. Вместо этого я смотрю на очередной бумажный лист и кидаю его в кучу, смотрю и кидаю. Фотография матери вместе с мужчиной, ради которого она переехала в Санта-Фе, тем, что всегда говорил: «Привет, маленькая леди», когда она заставляла его поговорить со мной по телефону. Газетная вырезка из «Ведомостей долины Напа» об открытии ее чайной, которую мать меньше чем через год закрыла, решив, что в Нью-Мексико ей будет лучше. Папка, озаглавленная «Романтичное», включающая в основном изображения всякой пошлятины (рассветы, розы с длинными стеблями, шелковое белье) наряду с несколькими странными картинками (зефир, ураганы с градом, хлорофитумы).

Синяя папка такая тонкая, что я принимаю ее за пустую. Поскольку она выглядит новой, я швыряю ее в кучу полезных вещей. Но оттуда выскальзывает лист бумаги с заголовком жирным шрифтом: «Ваш уникальный отпуск в английской деревне!»

Еще одна материнская голубая мечта. Ложась в раннем детстве спать, я переворачивалась на живот, а мама щекотала мне спину и рассказывала о путешествиях, в которые собиралась отправиться: на Манхэттен полакомиться замороженным горячим шоколадом в кафе, которое она видела в кино, или в Аризону спуститься на муле ко дну Большого каньона. Даже оставив меня, мать звонила, чтобы поделиться идеями, куда нам надо поехать и чем заняться. «Хочешь посмотреть на диких лошадей в Чинкотиге?» Конечно же, я хотела, но больше всего жаждала, чтобы она продолжала говорить, не вешала трубку, вернулась домой.

Наклоняясь над коробкой, чтобы взять следующую партию бумаг, я замечаю на выпавшем листке слова: «Оплачено полностью». Я беру листок в руки и с нарастающим недоумением изучаю эту фразу. Как мать умудрилась оплатить недельную путевку на двоих в английской деревне с проживанием в отдельном коттедже? У нее всегда было туго с деньгами, она не умела долго работать на одном месте. В последние несколько лет она утверждала, будто ей не на что приехать на Север. Как же ей удалось осилить оплату каникул в Англии? Ерунда какая‐то, но вот же, черным по белому: Скай Сэндерс Литтл забронировала коттедж с двумя спальнями в деревне под названием Уиллоутроп, на окраине некой территории, известной как Пик-Дистрикт.

Я гуглю Пик-Дистрикт и обнаруживаю, что это «возвышенная местность в южной части Пеннинских гор», расположенная примерно в двухстах сорока километрах к северу от Лондона. Пеннины, читаю я, горная цепь, но не в американском понимании. В среднем самые высокие «пики» достигают лишь половины высоты Адирондака или Катскильских гор. Первый из национальных парков Англии и Уэльса, Пик-Дистрикт, как сообщается, включает в себя в основном необитаемые вересковые пустоши на плато из грубого песчаника с абсурдно зловещим названием Дарк-Пик, Мрачный утес, и обрывистые известняковые долины, ущелья и волнистые холмы Белого утеса – Уайт-Пик. Это сказка или реальность? По сведениям поисковика, посетителей привлекают туда походы по красивым местам и / или несколько самобытных исторических деревень.

Следующая фраза изумляет меня еще больше. В дополнение к аренде коттеджа на неделю мать заплатила 1600 долларов за двух участников «подлинного инсценированного английского детектива с убийством в деревне». Не веря своим глазам, я продолжаю читать. Сценарий детектива будет написан «одним из именитых писателей, работающих в этом жанре», и разыгран актерами и местными жителями, которые исполнят роли «жертвы, подозреваемых, уводящих следствие с верного пути, невинных сторонних наблюдателей и главного злоумышленника». Мероприятие включает ужин в первый вечер в деревенской гостинице (на выбор пирог с говядиной и почками, рыба с картошкой фри или курица тикка-масала), осмотр «фактического условного места преступления» и допрос подозреваемых. В конце недели победитель (или организатор, если удачливых сыщиков не обнаружится) в стиле Агаты Кристи раскроет собравшимся тайну преступления, после чего будут поданы финиковый пудинг с карамельным соусом и херес (по одному бокалу на участника с возможностью дальнейших возлияний за дополнительную плату). Наградой за успешное расследование преступления станет возможность выступить «дублером уже почившей в прямом эфире жертвы» в будущем телевизионном детективе. Полагаю, это значит, что счастливцу придется встать или, более вероятно, лечь на место всамделишного актера, исполняющего роль мертвого тела, если тот паче чаяния прихворнет или случайно застрянет в туалете. Остается неясным, покроют ли организаторы расходы на обратную поездку.

Я в диком замешательстве. Правда, что ли, мать намеревалась ехать в Англию ради квеста? Читаю дальше. Участвуя в этом своеобразном мероприятии, мать окажет помощь деревне Уиллоутроп, поскольку все вырученные деньги будут направлены на ремонт горячо любимого местными жителями общественного бассейна. И внизу документа – примечание, что стоимость «убийственной недели» не подлежит возврату ни при каких обстоятельствах, под которым красуется подпись матери.

Полный бред. Впервые со дня смерти матери меня захлестывает сожаление из-за ее утраты – не потому, что хочется провести вместе больше времени, а потому, что так и тянет схватить ее за плечи и спросить, какую дрянь она курила, когда заказывала это путешествие. Вместо этого я звоню маминой лучшей подруге, астрологу.

– Какая жалость! – восклицает Девора. – Скай так радовалась. Даже нашла в комиссионке резиновые сапоги.

– Она в последнее время принимала участие в инсценировках расследований?

– Да нет.

– Как можно быть такой безответственной? – Я рассматриваю неоплаченные счета, которые теперь стали моей заботой.

– Напротив, она попросила меня проверить расположение планет: желала убедиться, что период благоприятный.

– А он, очевидно, таковым не был. – Мне нет нужды произносить слово «инсульт», чтобы донести свою мысль.

– Я астролог, Кэт, а не ясновидящая.

– Мать была в долгах как в шелках.

Девора вздыхает.

– Деньги – такое бремя.

– И с кем она собиралась ехать? – спрашиваю я Девору. – Она познакомилась с англичанином? Или с англофилом?

Я давно бросила попытки вести учет материнским романам. Мне было всего два года, когда моего отца насмерть сбил пьяный водитель и мы переехали к бабушке с папиной стороны. Полагаю, мать выдержала надлежащий период скорби и воздержания, но я этого не помню: по моим ощущениям, она постоянно расписывала мне свои похождения, не скупясь на подробности. Только учась в колледже, я начала понимать, что это ненормально – знать, каким образом твоя мать лучше всего достигает оргазма и с кем. В один прекрасный день я предложила ей относиться к своим связям, как к новой беременности, и держать их в тайне до двенадцати недель – рубеж, которого мамины романы редко достигали. К счастью, мать не стремилась заполнить образовавшуюся в наших разговорах пустоту проявлением интереса к моей личной жизни, что меня очень устраивало, поскольку рассказать было особо нечего. После колледжа у меня случилось несколько довольно длительных романов, в основном с парнями, которые, как и я, хотели легких отношений. В промежутках я довольно неплохо чувствовала себя наедине с собой. Лучше остаться одной, чем гоняться за любовью, как делала мать.

Мне приходится попросить Девору повторить ответ на мой вопрос.

– Я говорю, она собиралась взять тебя, – произносит мамина подруга.

– Не может быть.

В последний раз мы с матерью путешествовали вместе из Буффало в Вермонт в осенние выходные, когда мне было девять лет. Держась за руки, гуляли по ущелью, посетили музей игрушек и переночевали в старом отеле, где спали вдвоем на кровати с пологом. На следующий день мы переехали в ашрам. Мама дала мне старую книгу о школе-интернате для девочек, и, пока она занималась горячей йогой, я читала. В конце долгого уик-энда мы отправились в Рочестер, где мама посадила меня на автобус до Буффало, нацарапав бабушкин адрес и номер телефона на листке бумаги для записей, который сунула мне в карман куртки. Неделями она обещала, что скоро вернется домой, но к Рождеству съехалась с массажистом, с которым познакомилась на сеансе безмолвной медитации. С тех пор она наведывалась в Буффало время от времени и оставалась всего на несколько дней.

– Почему мать решила, что я соглашусь? – спрашиваю я Девору.

– Повторяю: я астролог, а не телепат.

– Но почему именно я? С чего вдруг маме взбрела в голову нелепая идея поездки в Англию на пару со мной?

– Понятия не имею, – говорит Девора. – Видимо, это еще одна загадка, которую тебе предстоит разгадать.

Глава третья

Дорогая мисс Литтл!

Соболезную Вашей утрате. Мне посчастливилось долгое время переписываться с Вашей матерью, и я глубоко сожалею, что безвременная кончина помешала ей осуществить, как она говорила, свою мечту – посетить Англию со своим единственным ребенком.

Отвечая на Ваш вопрос: нет, мы не изверги. Посему мы любезно вернем половину уплаченной Вашей матерью суммы. Вторую половину, которую она с восторгом уплатила за Вас (как я завидую, что у Вас такая щедрая мама; моя была скупа и умерла еще до того, как я стала подростком), возврату не подлежит, поскольку Вы, к сожалению, не покойница.

Тем не менее Вы можете возместить небольшую часть уплаченной суммы, поселившись вместо коттеджа с двумя спальнями, выбранного Вашей матерью, в одном из наших уютных многоместных домов, коттедже «Глициния», вместе с двумя другими участниками, каждый из которых путешествует в одиночестве. Подробности в прикрепленном бланке возврата.

Надеюсь, такой вариант Вам подойдет, и мы с нетерпением ждем встречи с Вами 21 мая, когда начнется игра!

Искренне Ваша,

Жермен Постлетуэйт,

владелица компании «Книжка и мормышка»,

деревня Уиллоутроп,

Дербишир, Англия

* * *

Сейчас 9:50 утра, десять минут до открытия оптики, и я перечитала электронное письмо три раза. Кто эта Жермен с непроизносимой фамилией? И почему она полагает, что я хочу лететь в Британию расследовать фальшивое преступление? Ничего не имею против английских деревенских детективов; я часами поглощаю их на канале «Бритбокс» вместе с мистером Гроубергом. Мы устраиваем просмотр только по вечерам или в дождливые дни, всегда с чаем и имбирным печеньем, хотя обычно я не пью чай. Чаще всего мистер Гроуберг вычисляет преступника задолго до того, как у меня появляется хоть малейшее подозрение, кто это. Мать обычно поднимала меня на смех: охота смотреть, как «зачуханные людишки расследуют преступления в плохую погоду, даже не отвлекаясь на секс», – не понимая, что мне нравятся не столько сами детективы, сколько возможность провести время с мистером Гроубергом. Неужели она и правда думала, будто меня увлечет такое путешествие?

Я кладу голову на стол и не поднимаю ее, даже когда над дверью бренчат старинные колокольчики и внутрь врывается порыв морозного воздуха. По запаху пачулей я понимаю, что это Ким. Из ее беспроводных наушников доносится жестяной дребезг электронной танцевальной музыки.

– Все хорошо? – кричит Ким.

Я поднимаю голову.

– Ради бога, Ким, не надо так орать. – Я киваю на экран компьютера: – Мне прислали ответ.

Ким выдергивает из ушей наушники и снимает вязаную шапочку, лавина длинных светлых локонов падает ей на спину. Раскручивая шарф, подруга через мое плечо читает письмо.

– Коттедж «Глициния» звучит мило, – говорит она.

– Разве глициния – не сорняк?

Я подхожу к двери, поднимаю жалюзи, переворачиваю табличку надписью «Мы открыты» наружу. На улице все еще идет снег, пухлые снежинки, медленно кувыркаясь в воздухе, падают на землю. Снегоуборщик уже проехал, но дорога снова побелела. Витрины лавок на противоположной стороне выглядят теплыми и приветливыми. Это мои любимые дни: холодные, приглушенные, чистые дни в городе, где я живу с рождения и откуда мать сбежала без оглядки.

«Почему ты все еще торчишь там?» – с недоумением спросила она меня, когда мы разговаривали в последний раз, примерно за месяц до ее смерти.

Она и не собиралась оседать в Буффало. В двадцать лет она покинула дом в Индиане и отправилась искать приключений в большом городе. Буффало должен был стать перевалочным пунктом, где она собиралась переночевать у подруги в университетском общежитии. Но дальше по коридору в том самом общежитии обитал Бен Литтл, бородатый учтивый староста этажа. Он учился на последнем курсе, специализировался по лингвистике, писал стихи без знаков препинания и играл на классической гитаре на лестнице, где была хорошая акустика. В течение нескольких дней моя мать обосновалась в одиночной комнате Бена. Когда через месяц он выпустился, молодая пара переехала в жилой гараж. Мама начала работать в кофейне, а Бен готовился преподавать английский язык в старших классах. Меньше чем через год мать забеременела мной.

Может, для нее Буффало и был сплошным бедствием, но для меня он стал источником всевозможных благ. Здесь правили любовь и стабильность. Здесь жила моя обожаемая бабушка с папиной стороны Райя, взявшая меня на воспитание, когда мать уехала. Бабушка каждую неделю водила меня в публичную библиотеку, посещала родительские собрания в школе, вычесывала колтуны из моих безнадежно густых волос, перенесла мое короткое увлечение игрой на гобое. Научила меня печь халу, мастерить солнечные часы, клеить обои, ловить и отпускать большеротых окуней. Она рассказывала мне об отце, который раньше читал мне каждые утро и вечер ту же книгу, что она читала ему в детстве.

– Неделя вдали от дома – может, именно это тебе и нужно, – говорит Ким, когда я возвращаюсь за свой стол.

– Кто сказал, будто мне что‐то нужно? – ворчу я.

Вопрос очевидно риторический. После возвращения из Флориды я сорвалась с катушек. На прошлой неделе одна клиентка пришла с очаровательным маленьким шнуделем, представителем одной из новомодных гипоаллергенных пород, а я рявкнула «никаких собак» и прогнала их, хотя животных люблю и держу упаковку собачьих галет в ящике стола. Вчера я убедила чрезвычайно милую даму выбрать оправу для очков, из-за которой глаза у нее стали как бусины, а нос как у Граучо Маркса. К счастью, я одумалась еще до того, как был оформлен заказ, и предложила покупательнице другую оправу, которая больше ей шла.

По мнению Ким, я прохожу через некое «скорбное чистилище», потому что так называемые похороны матери не принесли должного облегчения. Она не понимает, что у меня нет необходимости скорбеть. Я уже привыкла к тому, что мать все время покидает меня.

– Ты уже год не была в отпуске, – замечает Ким. – Длинные выходные с присмотром за кошками в Лейк-Джордже не в счет. К тому же поездка оплачена.

Звякают колокольчики, и входит покупатель, весьма вовремя прерывая наш разговор. Но целый день, подбирая очки, подгоняя оправы и обтачивая линзы, я невольно думаю о том, что мама заплатила этой Жермен как-ее-там. Не получить то, за что заплатил, – все равно что выбросить деньги на ветер, отчего у меня по коже ползут мурашки. Но поездка в английскую деревню? Ей явно не место в моем списке обязательных впечатлений. После колледжа я ездила с подругой в Грецию. Все там было упоительно: погода, бирюзовое море, оливки и фета, студент-медик по имени Грегори на каникулах. Британская сельская глубинка кажется полной противоположностью. Если Греция ассоциируется с парео, сексуальным узлом завязанным на талии, то Англия – с прочными ботинками на резиновом ходу. Нет ничего соблазнительного в том, чтобы сидеть перед огнем в компании старых кумушек, вышивать крестиком и спорить, кто убийца – полковник с битой на поле для крикета или викарий с подсвечником в трапезной.

После работы я приношу мистеру Гроубергу нутовую похлебку и рассказываю про письмо и частичный возврат денег. Сосед так очарован идеей поездки, что я предлагаю ему прокатиться вместо меня.

– А когда раскроете преступление, мы разделим славу.

– Обещано вознаграждение? – уточняет он.

Я сообщаю ему о возможности стать запасной жертвой в детективе, и он отвечает:

– А какой второй приз? Придется изображать два трупа? – Он наливает часть похлебки в миску и ставит в микроволновку. Пока суп разогревается, старик говорит мне, что его путешествия остались в прошлом. Потом качает головой и произносит: – При всех ее грехах, твоя мама умела получать joie de vivre [1].

Его замечание меня уязвляет. Мистер Гроуберг познакомился с матерью, когда та неожиданно завалилась в оптику посреди рабочего дня. Я даже не знала о ее приезде. Мне было стыдно за слишком долгие объятия, и я извинилась перед мистером Гроубергом за вторжение. Прежде чем он успел ответить, мать воскликнула: «Глупости! Я твоя мама, и мне не терпелось тебя увидеть». Но потом она около часа болтала с мистером Гроубергом, задавая ему всевозможные вопросы о его жизни, бизнесе, даже о детстве. Я тогда работала на него почти год, но раньше и понятия не имела, что ребенком он перенес полиомиелит и когда‐то мечтал стать знаменитым чревовещателем. Чем дольше они разговаривали, тем сильнее я злилась, хотя до сих пор не понимаю, что послужило причиной: то ли ревность из-за того, что мистер Гроуберг отвлек на себя все внимание матери, то ли зависть к легкости, с которой мама вызвала его на откровенность. Однако еще больше меня беспокоило, что позже мать упоминала мистера Гроуберга только в связи с вопросом, когда я найду себе более увлекательную работу.

Старик вынимает миску из микроволновки и погружает в похлебку ложку, чтобы попробовать.

– Вот что я могу тебе сказать, – говорит он мне. – Первое: приятный привкус зиры. Второе: тебе надо поехать в Англию. – Он садится за стол и заправляет салфетку за воротник рубашки. – Путешествие всегда к месту. Даже если оно не принесет сногсшибательных впечатлений, то позволит увидеть перспективу. Так действует расстояние. Разве вас не учили этому на уроках рисования в школе? Если хочешь знать, как выглядит твой рисунок со стороны, отступи от мольберта. Внезапно видишь, что пропорции искажены, и находишь способы исправить дело.

В эту ночь я снова не могу заснуть. Думаю о том, что сказал мистер Гроуберг о перспективе. Может, поездка и покажет мне ее, но нужен ли мне свежий взгляд? Хочу ли я этого? В моем повседневном распорядке нет ничего плохого. Он надежен и привычен, хотя не могу не признать, что в последнее время дела идут вкривь и вкось. После возвращения из Флориды я толком не спала ни одной ночи.

Может быть, Ким права и я действительно полностью не отпустила мать, а эта поездка поможет попрощаться с ней навсегда?

Я перекатываюсь на живот и взбиваю подушку кулаком. Электронные часы отсвечивают пронзительно синим. Четыре часа утра. Знамо дело, завтра настроение не улучшится. Переворачиваюсь на спину и заправляю одеяло под ноги. Я жажду сна так же отчаянно, как путник в пустыне воды. Думаю о том, как пересеку океан. Приземлюсь в Хитроу, сяду в поезд, следующий на север к довольно низкой «возвышенности». Может, позвонить Деворе, притвориться, будто верю в астрологию, и спросить совета у звезд? Хотя бы ради матери. Или ради себя? Четверть пятого. Проходит миллиард лет, а на часах только четыре двадцать пять. К четырем сорока пяти я торгуюсь с богами за дремоту: если я соглашусь на эту шнягу с путешествием, позволят мне поспать до утра?

На следующий день Ким напоминает мне, что я оплачиваю кредитной картой расходы салона и, вероятно, накопила много баллов.

– Наверняка сможешь полететь бизнес-классом, – говорит она.

– Очень смешно, – отвечаю я. Она прекрасно знает: меня будет физически мучить мысль, что я отвалила кучу денег за место в носовой части самолета, который доставит меня в пункт назначения ровно в то же время, что и людей в хвосте. Но идея оплатить поездку баллами радует: все равно что задаром.

– А как же салон? – возражаю я. Не помню, когда в последний раз оставляла работу дольше чем на неделю. – Весной от клиентов отбою нет.

– Я тут справлюсь, – обещает Ким. – Да и что ты теряешь? Возможность пообщаться с очередной теткой, которая переберет тридцать разных оправ, поинтересуется твоим мнением о каждой, а в итоге выберет первую из предложенных?

Она права. Дело поставлено на поток. Ким легко справится.

– Я и за домом твоим присмотрю, – добавляет она. – Цветочки полью.

– У меня нет цветов.

– Принесу свои.

Я открываю настольный календарь и перелистываю страницы до 21 мая.

– На той неделе нам привезут новые витрины.

– И я точно знаю, куда их установить, – парирует Ким.

– А как же мистер Гроуберг? Он рассчитывает на мои наваристые супчики.

Подруга складывает руки на груди и кивает.

– Знаю-знаю: больше всего он любит чечевичную похлебку.

– Но без лука. От него старика пучит.

– Принято.

– И еще ему надо напоминать покормить рыбок. А то он иногда забывает.

– Рыбки тоже будут сыты. – Теперь Ким улыбается, потирая ладони. – Браво. Я знала, что ты решишься!

Часть II

Убийственная неделя

Глава четвертая

Три месяца спустя, конец мая, суббота

Мне не удается заснуть ни в самолете, ни в поезде из Лондона, но, усевшись в такси, которое обещает мне первый вид на Пик, я невольно клюю носом. Когда шофер произносит: «Приехали, милочка», я, очнувшись от дремотной одури, оторопело озираюсь. По пути я не разглядела ровным счетом ничего ни вдоль дороги, ни в деревне, где мне предстоит провести следующую неделю. Машина стоит на крутой, мощенной булыжником улице перед коваными воротами, ведущими не к отдельному коттеджу с соломенной крышей, как я представляла, а к ряду примыкающих друг к другу двухэтажных каменных домиков с небольшим садом перед каждым. Знак возле первого гласит «Коттедж “Глициния”», хотя тут и в помине нет длинных кистей густого лавандового цвета, которые, как я воображала, должна окутывать дом с таким названием. Только островки лиловых ирисов на клумбах. Я расплачиваюсь и выхожу из машины.

Когда я отпираю ворота, надеясь, что прибыла первой, голос сверху произносит:

– Доброго утречка, красотка.

Высунувшийся в створчатое окно мужчина притрагивается к воображаемой шляпе. Я не ожидала, что соседом будет англичанин. Только бы он не оказался актером, уже в образе. Я еще даже душ не приняла и кофе не выпила. Мозгу, который все еще находится где‐то над Атлантикой, пытаясь осмыслить эту авантюру, нужно догнать тело здесь, в зазеркалье.

– Впрочем, я ошибся, – говорит незнакомец, выставив палец, словно проверяет, есть ли ветер. – Утро уступило место полуденному солнцу, а мы знаем, кому оно подходит: бешеным собакам и англичанам!

Или бешеным англичанам. Я интересуюсь, отперта ли дверь, хотя входить мне не больно‐то охота. Такси, однако, уже уехало.

– Подожди, сейчас спущусь, – говорит мужчина, теперь со стопроцентным американским акцентом.

Я направляюсь к дому; колесики чемодана прыгают по мощенной камнем дорожке. Дверь распахивается. У мужчины из окна, которому на вид лет сорок, по-мальчишески яркие рыжие волосы, а щеки усыпаны веснушками. Он невероятно высокий и нескладный.

– Я Уайетт Грин. – Он пожимает мне руку и переносит чемодан через порог, постоянно украдкой заглядывая мне за спину, словно осматривает периметр в поисках угрозы. – Входи, но будь начеку, – шепчет он. – Среди нас убийца.

– Разве игра начинается не завтра?

Уайетт пожимает плечами.

– Чтоб я знал. – Он потирает глаза. – Извини. Я с ног валюсь после смены часовых поясов, а от усталости у меня происходит сдвиг по фазе. Обожаю своего друга, но это был самый бредовый подарок от него. Даже не верится, что я согласился.

– Тогда нас уже двое таких. – Я представляюсь и вхожу в гостиную, чтобы слегка отдалиться от будущего соседа, напоминающего ходячую жердь. При росте метр семьдесят восемь мне нечасто приходится смотреть на людей снизу вверх.

Уайетт обещает показать мне дом.

Общая гостиная выглядит сдержанно, без салфеточек и вышивки в рамках на стенах, чего я опасалась. Вокруг дровяной печи кожаные диваны и плюшевое кресло. Жилое пространство открывается в солнечную кухню с лимонно-желтыми шкафами и открытыми стеллажами для посуды. На подоконнике над раковиной – ваза с подсолнухами размером с блин.

– Все необходимое здесь, – говорит Уайетт. – Френч-пресс и вроде как неплохой кофе, в холодильнике бутылка шампанского, хорошее оливковое масло. В этом шкафу прячутся стиральная машина и сушилка, и то и другое размером для гардероба Барби.

– Маленькая страна, маленькие бытовые приборы?

– Пожалуй. Хорошо хоть, ванна не меньше американской. Пойдем, покажу.

Я поднимаюсь следом за ним по лестнице. Ванная комната ослепительна, вся в белоснежной плитке и со сверкающими аксессуарами. Сама ванна даже слишком длинная и глубокая. Надеюсь, горячей воды хватит, чтобы ее наполнить. В каждой из трех спален стоит кровать королевского размера, хотя здесь, вероятно, их так не называют. Уайетт занял самую маленькую комнату, выходящую во двор. Это благородно, учитывая, что он прибыл первым. Я ступаю в одну из передних комнат, чистую и белую, со скромной обстановкой, толстым одеялом и четырьмя пухлыми подушками. Помимо кровати, здесь только небольшой комод и туалетный столик с зеркалом. Я подхожу к створчатым окнам, которые открываются наружу и смотрят на деревню: с этого холма видны шиферные крыши и узкие, мощенные камнем улочки. Над домами возвышается шпиль церкви, через каменные ограды перевешиваются грозди сирени, а бархатно-зеленые холмы в отдалении усеяны, как я догадываюсь, овцами. Зрелище очаровательное, тихое и успокаивающее. Безмятежность нарушается только дробным перестуком, напоминающим цоканье лошадей. И действительно, две женщины, вероятно мать и дочь, движутся по улице верхом на лоснящихся гнедых лошадях, помахивающих хвостами. Наездницы следуют прямо мимо коттеджа – спины прямые, локти прижаты к бокам, – щебеча по пути, словно заняты самым обычным делом на свете.

Опершись о косяк, Уайетт признается, что рад оказаться не единственным одиночкой, который подписался на участие в игре.

– Ну, то есть я не то чтобы одинок, но и не то чтобы осуждаю холостяков. Просто сюда я приехал один. Как я уже говорил, эта поездка была гениальной идеей моего друга.

– Потому что ты любишь детективы? – интересуюсь я.

– Наверно. Ну, то есть я действительно люблю детективы. В последний год смотрел их маниакально, прямо‐таки подсел на них. Долгая история. Мы с Бернардом – это мой друг – живем и работаем вместе: он владеет магазином для любителей птиц, лучшим в Нью-Джерси, называется «Привет, пташки!». Знаю, не особо смешно, даже не забавно, но таков уж Бернард. Короче, не знаю, с чего он вдруг решил, что мне тут понравится, но попытка не пытка. Надеюсь, будет прикольно. Хотя я бы не отказался и от путешествия на Арубу [2].

Уайетт выглядит немного застенчивым, то и дело сгибает и выпрямляет руки. Но его возбужденная болтовня меня трогает, и я расслабляюсь. Он кивает на светильник на прикроватном столике. Складчатый абажур из коричневой клетчатой фланели украшен красноватым пером, торчащим под углом.

– Как думаешь, предполагается, что нужно включать шляпу или носить лампу? – спрашивает он, и я смеюсь от облегчения, поскольку опасалась совсем других соседей.

Глава пятая

– Э-эй! Есть кто‐нибудь?

В саду топчется седая дама в двубортном плаще с поясом.

– Гляди-ка, – говорит Уайетт, стоящий рядом со мной у окна, – женщина-детектив. – Он перевешивается через подоконник в той же манере, как встречал меня, но на этот раз произносит: – Аиньки, дорогуша! – И потом мне: – Пойдем знакомиться с соседкой?

В прихожей вновь прибывшая представляется как Эмити Кларк из Калифорнии. У нее доброе миловидное лицо, и вблизи она выглядит моложе, чем сверху. Ей, вероятно, слегка за пятьдесят: примерно ровесница моей матери, хотя без разноцветных перышек в волосах и браслетов на запястьях. Эмити напоминает некоторых моих состоятельных клиенток: та же скромная, обманчиво простая, но несомненно дорогая одежда. Густые волосы до плеч подстрижены у искусного мастера.

Эмити без промедления обходит коттедж.

– Стойка для зонтиков! Восторг. Дровяная печь! Надеюсь, ночи будут прохладными. – Она гладит плед, лежащий в корзине. – Кашемир. Как мило. – Проводит пальцем по книгам на стеллажах и вынимает один том: – Привет, моя прелесть. – Открывает книгу, подносит к лицу и вдыхает запах страниц. – Вы знаете, что мистер Дарси жил в Дербишире? – Она с игривой улыбкой смотрит на меня. – Вы молодая и симпатичная. Не замужем?

– К счастью, нет, – говорю я.

Она с прищуром глядит на меня.

– Значит, не ищете холостяка с огромным состоянием, выходящего из пруда в мокрой рубашке?

– Мать честная! – выдыхает Уайетт.

Эмити хихикает.

– Извините, профдеформация. Я пишу любовные романы. – Она идет в кухню, где заглядывает в холодильник и поочередно открывает шкафы. Вынимает пачку овсяного печенья. – Бисквитики! – Поворачивает банку с джемом. – Как думаете, здесь есть «Мармайт» [3]? До смерти хочется попробовать. – Оглядывается вокруг, уперев руки в бока. – Точь-в‐точь как я и представляла. Уютно и миленько. Очень по-английски. – Берет чайник. – Опрокинем по кружечке?

Уайетт с готовностью соглашается, а я отказываюсь: не люблю чай. Говорю соседям, что сварю себе кофе, и прошу налить в чайник воды и на меня. Эмити открывает ярко-красную жестяную чайницу.

– Ну вот, пакетики. Какое разочарование. Ну все равно заварим как полагается. – Она берет с полки керамический чайник, снимает крышку и бросает туда два пакетика.

Уайетт сидит за кухонным столом, вытянув длинные ноги на середину кухни. Эмити улыбается каждому из нас по очереди: вероятно, соседи по дому очаровали ее не меньше, чем сам коттедж.

– Поразительно, что все мы приехали в одиночку! А я думала, буду единственной без пары. Это, знаете ли, мне в новинку. Я с недавних пор в разводе. Не правда ли, «разведенка» звучит даже элегантно? Куда лучше, чем «брошенка». – Не похоже, чтобы она сильно сокрушалась насчет расставания с мужем.

Вода закипает, и Эмити несет заварочный чайник на стол вместе с двумя кружками. Я тем временем наливаю кипяток во френч-пресс, жду, когда молотые зерна кофе всплывут, и нажимаю на поршень. Уайетт и Эмити оба очень открытые и разговорчивые; надеюсь, они не ждут того же от меня. Как объяснить, почему я здесь, если сама еще не поняла? Я переливаю кофе в кружку и сажусь вместе с ними за стол. Эмити поднимает крышку чайника, говорит: «Пока не готово» – и кладет ее на место.

– Вы собираетесь поработать над новой книгой? – любопытствует Уайетт.

– О нет, я тут чисто для удовольствия. Всегда хотела навестить английскую деревню, а расследование убийства – это так интересно. Теперь‐то я одна и вот приехала развеяться. Совершенно необходимо отвлечься от серых будней. Впервые в жизни у меня случился творческий кризис.

Эмити рассказывает, что у нее вышло четыре книги и все пользуются достаточным спросом, чтобы издатель заказал новый роман. Но в последний год ей не пишется.

– Мне по-прежнему хорошо удаются первая встреча, взаимное влечение, даже жаркий секс и создание препятствий, разделяющих влюбленных. – Отставив мизинец, она наполняет кружки. – Но я никак не могу придумать правдоподобные способы вновь свести героев вместе. Все мои истории заканчиваются плачевно.

Даже странно. Эмми ничуть не похожа на пессимистку.

Она дует на чай и ставит кружку на стол, так и не сделав глоток.

– Мой последний роман рассказывает о любви фермера, выращивающего устриц, и певицы меццо-сопрано, которые познакомились на благотворительном вечере на Кейп-Коде. Он чистил устриц, пока она исполняла «Хабанеру», и стук раковин, падающих в ведерко, сбил ее с такта.

– Суперская первая встреча, – хвалит Уайетт, насыпая в чай две ложки сахара с горкой.

– А что дальше? – осведомляюсь я.

– Они влюбляются друг в друга, – говорит Эмити, – все идет как по маслу, но тут ее просят заменить оперную диву, у которой случился перитонит в начале длительных гастролей по Восточной Европе. Героине больно оставлять свою новую любовь, но от такого предложения она отказаться не может, поэтому порывает с устричным фермером и отправляется в Ригу, где обнаруживает, чего именно недоставало ее голосу, чтобы петь не просто хорошо, а великолепно.

Уайетт наклоняется вперед:

– И чего же недоставало?

– Разбитого сердца, – отвечает Эмити. – После каждого выступления ей аплодируют стоя. И теперь бедняжка застряла, оказавшись перед сложным выбором: предпочесть блестящую карьеру, славу и личное несчастье или вернуться домой ради настоящей любви и заурядной жизни. А я застряла, не зная, что писать дальше.

– А что, хороший финал, – говорю я. – Как в жизни. Мне нравится.

– Моим собратьям-писателям тоже нравится, – кивает Эмити. – Но я не хочу так заканчивать сюжет. Несмотря ни на что – я имею в виду предсказуемость, с которой у моего мужа, который теперь стал бывшим, снесло крышу после пятидесяти, – я верю в любовь. Ничего не могу с собой поделать. И мечтаю написать такую историю, от которой у читателей побегут мурашки по телу, настолько увлекательную, чтобы их потянуло снова открыть первую страницу и пережить все события еще раз. Для меня напряжение в книге допустимо только в том случае, если оно ведет навстречу радости.

Писательница отхлебывает чай. На кисти у нее несколько веснушек. Моя мать тоже все время стремилась к счастливому концу. Но почему‐то стремления Эмити не выглядят истерическими. Образы, теснящиеся у нее в голове, кажутся безобидными, даже приятными, совсем не опасными.

– Ну а ты? – спрашивает Эмити Уайетта. – Как ты оказался здесь один?

– Вопрос на миллион долларов, – говорит он. – Это будто бы подарок от моего друга.

– Почему будто бы? – Миссис Кларк доливает ему чаю.

– Потому что неизвестно, кто больше от этого выиграл, – говорит Уайетт, на сей раз кладя в кружку три чайные ложки сахара. – Я начинаю подозревать, что от меня хотели отдохнуть.

– И сплавили тебя подальше через океан? – догадывается Эмити. – Да не может быть.

Я опасаюсь, что Уайетт обидится, но он только смеется и говорит:

– Будем надеяться, что так, – хотя и не выглядит убежденным в этом. – Бернарда интересуют только птицы.

– Он орнитолог? – уточняет писательница.

Уайетт отрицательно качает головой.

– Орнифил, если можно так выразиться.

– Любитель птиц, да? – догадываюсь я.

Уайетт вздыхает.

– Даже не знаю правильного названия.

– А я не очень понимаю прелесть наблюдения за птицами. – Эмити снова отхлебывает чай. – В медовый месяц мы с мужем ездили на сафари в Кению, и однажды к нам присоединилась английская чета, приехавшая смотреть на птиц. Мы видели, как лев набрасывается на газель или как маленький жираф качается на длинных ножках, а женщину это совершенно не занимало. Она пялилась в бинокль на небо и восторгалась: «Ах, Найджел, гляди, ей-богу, это каштановая овсянка!»

Уайетт снова вздыхает.

– Спасибо за поддержку. – Он делает большой глоток чаю. – Бернард бредит птицами, а я бы хотел, чтобы так бредили мной. Ревную к птицам. Жалкая история, да?

Эмити протягивает руку через стол и похлопывает парня по руке.

– Ни капельки.

Через несколько мгновений молчания у меня появляется ужасное подозрение, что настает моя очередь.

Разумеется, писательница тут же спрашивает:

– А тебя что сюда привело?

Я ломаю голову, как бы получше изложить свои обстоятельства, чтобы избежать чрезмерного сочувствия, которого не хочу и не заслуживаю, но при этом не показаться черствой. В конце концов я выпаливаю:

– Мама без моего ведома купила для нас путевку, а потом умерла, и вот я здесь.

– Бедняжка, – качает головой Эмити, – ты еще слишком молода, чтобы терять мать.

Знала бы она…

– Соболезную, – произносит Уайетт.

– Ничего, – отвечаю я, – мы не были близки.

Теперь миссис Кларк ласково похлопывает по руке уже меня, но это почему‐то не раздражает.

– Мама, наверно, очень тебя любила, раз приготовила такой сюрприз, – говорит она. – Это очень милый подарок.

Ясное дело, Эмити любит сюрпризы. Как все оптимисты.

У меня нет желания продолжать разговор, поэтому я отодвигаю стул, встаю и, извинившись, иду разбирать вещи, пока разница во времени не подкосила меня.

Глава шестая

Две свободные спальни практически одинаковы, поэтому я закатываю чемодан в комнату с забавной лампой-шляпой и ставлю его на складной стул для багажа.

Когда мама велела мне собрать вещи для поездки в Вермонт с одной ночевкой, я не смогла толком заполнить дорожную сумку. Две смены одежды и нижнего белья, пижама-комбинезон, резинки для волос, расческа и зубная щетка – вот и всё. Но мама битком набила большой виниловый чемодан, тот самый, с которым прибыла из Индианы много лет назад. Она взяла изрядную кучу теплых джемперов, шерстяных юбок и хлопковых водолазок, джинсы, вельветовый костюм, тренировочные штаны, одежду для йоги, фланелевую ночнушку, халат, тапочки и гору носков и нижнего белья, чтобы пару недель продержаться без стирки. Еще она упаковала мохеровый плед, которым любила закутывать ноги, когда смотрела телевизор на диване, свою свадебную фотографию в рамке, кофейную чашку с надписью «Будь эспрессивной» и резную деревянную шкатулку с бисерными ожерельями и сережками. Чтобы застегнуть на чемодане молнию, нам обеим пришлось на него сесть. После того как я вернулась в Буффало и прошел месяц, а мать так и не появилась, я вспомнила про ее чемодан и решила, что она, видимо, изначально планировала ехать дальше без меня. Возможно, так оно и было. Но со временем я обнаружила, что тот самый старый чемодан всегда трещит по швам, даже когда мать приезжает к нам всего лишь на выходные. Путешествия налегке, как‐то сказала мне она, сильно переоценивают.

Для нынешней поездки я бы собрала побольше вещей, но меня сдерживал лимит на размер ручной клади. Поэтому пришлось ограничиться самым необходимым. Я встряхиваю дождевик и вешаю его в стенной шкаф вместе с двумя платьями и парой блузок. Забрасываю туда же босоножки и ботинки, а остальную одежду складываю в комод. Ночную рубашку сую под подушку, включаю зарядку от телефона в розетку у тумбочки и ставлю косметичку со средствами гигиены на столик под зеркалом, где держать их кажется тактичнее, чем в общей ванной. Закрываю пустой чемодан и прячу его в угол.

Странно иметь так мало имущества. Обычно меня окружает уйма предметов. Мои пожитки, бабушкины, вещи, принадлежавшие дедушке, которого я почти не помню, и отцу, которого не помню совсем. Бабушкин дом – а я все еще считаю дом ее собственностью, хотя владею им одна уже три года, – переполнен картинами, книгами и всяческим барахлом, включая старые школьные пеналы и жестяные коробки от конфет, которые собирал мой отец. Есть корзины с пряжей – бабушка вязала шерстяные платки, – старые экземпляры журналов «Поле и ручей» и «Нью-йоркер», удочки и рыболовные катушки. В кухонных шкафах припасены полуфабрикаты, в столовой стоит бабушкин свадебный сервиз, полки в кладовке завалены подсвечниками, скатертями и старыми сборниками комментариев к Торе. В бельевом шкафу в коридоре на втором этаже лежат не только простыни, которые я купила на распродаже в прошлом месяце, но также детское одеяльце моего отца, бледно-зеленое, обшитое белой тесьмой, и старые хлопчатобумажные спальные мешки, которые бабушка приберегала для пикников. Дом проникнут теплом и уютом семейной истории, воспоминаниями о родных, и я люблю его.

Но в этой скромной комнате с практически пустыми шкафом и комодом меня вдруг охватывает радостное возбуждение. Словно я перестроила свою жизнь по советам Мариэ Кондо [4], но, вместо того чтобы оставить самые памятные вещи, вцепилась в предметы без истории, никогда не принадлежавшие никому, кроме меня. Здесь только самое необходимое: одежда, принадлежности для ванной, для сна и ничего больше. Это дает ощущение, будто все возможно.

Глава седьмая

До центра деревни несколько минут пешком по крутой, мощенной булыжником улочке, а затем несколько кварталов вдоль двухполосной дороги с таким узким тротуаром, что идти приходится гуськом. Уайетт, самый высокий из нас, шагает впереди, следом за ним я. Эмити, уткнувшись в путеводитель, отстает. По ее расчетам, до церемонии открытия мы успеем обойти всю деревню.

Наш путь ведет прямо к центральной лужайке, украшенной расположенными крест-накрест цветниками с красными и оранжевыми тюльпанами и обрамленной скамейками. За лужайкой находится гостиница «Король Георг», представительное каменное здание с гладкими белыми колоннами и высокими узкими окнами. На противоположной стороне находятся лавки и пабы, над каждым деревянная вывеска с выведенными краской буквами.

– Аутентичненько, – изрекает Уайетт, делая снимки на телефон.

– Восхитительно, – соглашается Эмити. – Только подумайте, какие дьявольски жестокие поступки, какие тайные злодейства совершаются год за годом в таких местах.

– Что-что? – не понимаю я.

– Так говорит Шерлок Холмс в «Медных буках», – объясняет писательница. – Ведь за этим мы сюда и приехали. Увидеть симпатичную деревню и раскрыть гнусное преступление.

Уиллоутроп определенно выглядит безобидно. Мы проходим мимо «Домашних сыров» и «Винного погребка», мимо приятной лавочки, предлагающей сувенирные шоколадки в форме фигур покойной королевы Елизаветы (малоаппетитные) и короля Карла (совсем неаппетитные), мимо чайной и букинистического магазина. Я не отдаю себе отчета, насколько проголодалась, пока мы не оказываемся перед витриной гастронома, хвастающейся широким ассортиментом пирожков. Внутри нас встречает молодая женщина. Кожа у нее такая гладкая и сияющая, что кажется нереальной. Эмити шепчет:

– Английская роза. – Потом оттаскивает меня назад и спрашивает: – Думаешь, она актриса?

Я оторопело хлопаю глазами и потом вспоминаю об инсценировке расследования. Но даже если красотка за прилавком играет роль, я умираю с голоду и мне не до нее. Целая батарея аппетитных пирогов завлекает умопомрачительными начинками: из говяжьей грудинки и рокфора; бифштекса и бекона с элем; говядины с картошкой; грюйера, мускатной тыквы и свиных сосисок; есть и нечто под названием «двадцать четыре курицы и окорок», что оказывается послойно уложенными орехами, фруктами, курицей и хамоном – по предположению Эмити, это вид ветчины.

Мы выбираем последний из-за названия, а также пироги с беконом, говядиной и картошкой, поскольку это звучит обнадеживающе просто, и съедаем их холодными на скамье возле гастронома.

– Муж и дети не одобрили бы такой ланч: пирожки на скамейке, – вздыхает Эмити. – Они бы предпочли, как люди, посидеть в кафе. И, вероятно, нашли бы весь этот мнимый детектив и чудесную деревню довольно глупыми.

– Они не смотрят «Бритбокс»? – спрашивает Уайетт.

– Господи, нет, – говорит писательница. – Мальчики уже выросли, но когда жили дома, без конца потешались над моими любимыми сериалами: «Ждите следующей недели, когда леди Эсмеральда уронит чашку, а лорд Кроптоптон шокирует графство отрыжкой!» – посмеивается она.

– Веселые ребята, – замечаю я.

– Не то слово. Сыновья у меня очень умные. Но книг совсем не читают. По крайней мере, художественную литературу. Как и мой муж Дуглас. Такая жалость. Если честно, мне от этого немного одиноко. Вот почему я так счастлива провести здесь с вами две недели!

Мы расправляемся с пирогами; они оказываются неплохими, но слегка разочаровывают: начинка напоминает остатки продуктов, которые доедаешь наутро после праздника. Возможно, теплыми пирожки были бы вкуснее.

Мы покидаем центр деревни, минуем еще одну чайную, булочную, паб и магазин для любителей птиц; Уайетт заявляет, что туда мы ни за что, ни при каких обстоятельствах заходить не будем, но вытягивает шею, пытаясь разглядеть ассортимент.

– Раньше мы с Бернардом с таким удовольствием работали вместе, – говорит он. – В первый год пандемии мы были в магазине только вдвоем, собирали заказы и оставляли их у дверей, давали советы толпам новых наблюдателей за птицами – ну, вернее, я советов не давал, просто стоял рядом и любовался своим умным и красивым другом. Мне нравилось проводить время с Бернардом, чем бы мы ни занимались. Но когда магазин снова открылся, идиллия постепенно разрушилась. Не для Бернарда, который готов говорить о птицах круглыми сутками, а для меня. Я достаточно поднаторел, чтобы разбираться в кормушках, поилках и птичьих домиках, и развлекался тем, что пытался ошарашить постоянных посетителей странными фактами из жизни птиц.

– Например? – спрашиваю я.

– Вы знали, что колибри летают задом наперед? А фламинго могут есть только вниз головой. Я могу продолжить, но лучше пощажу вас.

Поскольку с минуты на минуту должно начаться расследование, мы обсуждаем, что в этой деревне настоящее, а что является декорацией, затеяв игру, которую Уайетт окрестил «Липа или реальность». Студия пилатеса? Слишком заурядно, наверняка реальность. Галантерея? Необходимое заведение, так что тоже подлинное. А тот человек с причудливо завитыми усами, метущий тротуар возле галантереи и зыркающий на нас? Скорее всего, липа. Симпатичная девушка, которая продала нам холодные пироги? Мы решаем, что она настоящая: греет мысль, что такая красавица занимается столь будничной работой.

Вернувшись в центр деревни, мы садимся на скамью в тени. Вокруг царят безмятежное спокойствие и благочинность, и я представляю, что все действия тут закольцованы и в конце концов я увижу, как они в точности повторятся снова. Сначала толпа детей вырывается из школы с привычным возбуждением отпущенных с уроков учеников, семенящая за ними женщина изможденного вида в юбке и удобной обуви призывает их не торопиться. Затем подъезжает двухъярусный автобус, веселый водитель машет почтальону и тормозит сразу за гостиницей «Король Георг», поблизости от того места, где дама, выгуливающая терьера, делает пять шагов, останавливается и отворачивается, когда собака присаживается, чтобы облегчиться.

Теперь слева на сцену выходит седовласая женщина в красном пиджаке, бриджах для верховой езды и сапогах. В одной руке она держит стек, в другой – садовые ножницы такой же длины.

– Приближается липа, – предупреждаю я писательницу, которая сидит рядом со мной, расстелив на коленях вполне реальную бумажную карту.

Уайетт ушел поискать холодные напитки.

– Слушайте, вы не видели охотников? – спрашивает женщина, почти не глядя на нас. – Мне нужно было подрезать розы, флорибунда была совершенно запущена, а теперь я не могу найти свою лошадь. – Она чертовски успешно изображает крайнюю растерянность.

Эмити откладывает карту и встает.

– Какой кошмар, – говорит она женщине с манерным английским акцентом, который в Буффало можно услышать разве что на театральных представлениях. – Охотники давно проехали. Увлекательное зрелище: сущий вихрь из собак и рожков. – Она подмигивает мне, достает из сумки ручку и блокнот и интересуется, как зовут женщину.

– Меня? – Та прикладывает ладонь к груди будто бы в ужасе. – Вы меня не знаете? – Она оглядывается через плечо. – Мне кажется, за мной следят. Боюсь, меня…

– Убьют? – подхватываю я с неожиданным увлечением.

Женщина ахает.

– Мне грозит опасность?

Когда она пятится, подбегает молодой человек и обнимает ее рукой.

– Ладно, теперь все хорошо, пойдем, – говорит он. Даже не взглянув на нас, он пытается увести женщину.

– Подождите, – говорю я. – Можно мы зададим еще несколько вопросов?

Парень останавливается и оборачивается. Даже с сердитой миной он очень привлекателен: немного выше меня, густые темные волосы, смуглая кожа, длинный прямой нос и красивая шея.

– Зачем это? – спрашивает он. Поверх футболки и джинсов у него повязан длинный белый фартук, как у официанта или повара.

Эмити машет блокнотом.

– Нам нужны зацепки. Мы проводим расследование.

– Какое еще рассле… – Он проводит рукой по волосам, убирая челку со лба. – А, понятно, – с раздражением бросает он. – Но это не то, о чем вы подумали.

– Перестаньте, – говорю я, стараясь выглядеть игриво, как будто все мы шутим. – Перчатки для верховой езды. Брошь с британским флагом на лацкане. Ну ей-богу!

Парень выступает вперед, вставая между нами и женщиной, и шепотом сообщает:

– У нее деменция. – Он выглядит искренне озабоченным: не только писаный красавчик, но еще и превосходный актер.

– Да неужели? – ухмыляюсь я. За кого нас принимают эти местные? За доверчивых кретинов, что ли? – А вы, конечно, совершенно случайно встряли в разговор, пока она не проболталась о чем‐нибудь.

Эмити дотрагивается до моей руки, но я отмахиваюсь.

– Я совершенно случайно встрял, потому что это моя мать, – объясняет молодой человек.

Женщина смотрит на него снизу вверх водянистыми голубыми глазами. Я снова перевожу взгляд на парня и теперь улавливаю родственное сходство, хотя женщина белокожая, а он нет.

– В Арканзасе не бывает смешанных браков? – прищуривается молодой человек.

Когда он поворачивается и уходит, я невольно замечаю вполголоса:

– Я из Буффало, – внезапно осознав, что происшествие вовсе не было липой, тогда как я реальная засранка.

Глава восьмая

На сцене стучит по микрофону женщина в блузке навыпуск с прикрепленной к ней белой бутоньеркой и в длинной, почти до ярко-зеленых кроксов, джинсовой юбке. Ее костюм поражает меня: такой скорее подошел бы хиппующей директрисе школы, чем английской сельчанке, но деревенский клуб тоже не блещет старинным колоритом. Ряды складных стульев и маленькая сцена, окаймленная выцветшим бордовым занавесом, скорее вызывают в памяти актовый зал, где проводятся конкурсы на знание орфографии.

– Может быть, мы вообще всё неправильно поняли, – шепчу я Уайетту. – Вдруг то, что кажется липой, на самом деле реальность, и наоборот?

Я все еще смущена недавней промашкой с дуэтом матери и сына и надеюсь поскорее понять, кто участвует в игре, а кто нет. Как ни странно, несмотря на склонность не доверять незнакомцам, с Уайеттом и Эмити я чувствую себя свободно. По пути в сельский клуб я рассказала им побольше о своей матери и о загадочных обстоятельствах поездки в Англию, и оба, похоже, заинтересовались. О том, что мне будет здесь одиноко, я изначально не волновалась, но уверена, что без соседей чувствовала бы себя неприкаянной.

Мы с Уайеттом отговариваем Эмити садиться в первом ряду и располагаемся в третьем, позади двух женщин, по совпадению тоже обутых в кроксы. Одна из дам, представившихся сестрами-пенсионерками из Питтсбурга, поворачивается к нам и сообщает, что они корпели над подготовкой к поездке месяцами, глядя по телевизору сериалы «Гранчестер» и «Отец Браун» и разбирая уютные детективы М. С. Битон.

– Разве «Агата Рэйзин и киш смерти» не вкуснятина?

Я понятия не имею, о чем она говорит.

– Восхитительная книга! – восклицает Эмити.

– Я не ем киш, – машет рукой Уайетт. – У меня непереносимость лактозы.

Микрофон верещит. Училка наклоняется к нему.

– Здравствуйте, добро пожаловать! Надеюсь, вы все прекрасно устроились в своих коттеджах. Мы счастливы приветствовать вас в Уиллоутропе и не сомневаемся, что вы полны предвкушения и поистине околдованы тем, что великий романист девятнадцатого века Уилки Коллинз называл детективной лихорадкой. Видите ли, наш местный констебль милый парень, но он… – тут она переходит на шепот, будто упомянутый констебль не стоит прямо позади нее, – звезд с неба не хватает. Так что в расследовании убийства мы будем полагаться на вас.

Рябь аплодисментов в зале. Говорящая представляется, и я снова ошарашена. Это и есть Жермен Постлетуэйт? Та, что прислала мне чванное письмо и вела обширную переписку с моей матерью. Не знаю, чего я ожидала: может, больше твида и меньше небрежности в одежде? Как минимум больше внушительности. Нужно было упорнее напирать на возврат денег.

– Прежде чем мы начнем, – продолжает Жермен, – я бы хотела по настоянию приходского совета заявить, что Уиллоутроп всецело и совершенно безопасен. Здесь не случалось подозрительных смертей с две тысячи двенадцатого года, когда неожиданно испустил дух местный ортодонт.

– Теперь ясно, откуда кривые зубы, – шепчет Уайетт.

Эмити шикает на него.

– Проводилось дознание… – продолжает Жермен.

– Ого, дознание! Прямо как в «Ребекке», – восхищается одна из питтсбургских сестер.

Жермен в ответ подмигивает ей.

– Так вот, проводилось дознание, и было установлено, что ортодонт скончался по естественным причинам. Недиагностированная болезнь сердца. Стало быть, никакого убийства.

Разочарованный ропот в зале.

Жермен переходит к правилам игры. Завтра в девять утра мы встречаемся на центральной лужайке, где нам сообщат, что произошло убийство. Затем нас отведут на место преступления.

Гул возбужденных голосов. Жермен поднимает руку и с профессиональным терпением воспитательницы детского сада ждет тишины. Зал умолкает. Она продолжает свои наставления. Мы будем опрашивать подозреваемых, часть из которых играют роли, а другие изображают самих себя, но с незначительными поправками, чтобы вписаться в сюжет. Мы сами должны решить, кто реальный человек, а кто персонаж и какие из предоставленных ими сведений имеют отношение к раскрытию преступления.

– В конце недели каждая команда представит нам свой вариант развития событий. Вы должны отгадать не только личность преступника, но также причину и способ убийства. Команда, которая ближе всех подойдет к правде, удостоится чести изложить свою версию на заключительном вечере. Если вы сочтете, что нашли ответы раньше назначенного срока, пожалуйста, держите выводы при себе, чтобы мы вместе могли насладиться кульминацией.

Жермен бросает взгляды на кулисы справа и слева.

– А сейчас я хочу представить вам нашего особого гостя, который был довольно изобретателен в сочинении сюжета. – Она откашливается, словно съела какую‐то гадость. – Леди и джентльмены, прошу приветствовать жителя Уиллоутропа мистера Роланда Уингфорда, автора «Убийства на ходу», первого произведения в серии из одиннадцати детективов, посвященных Кадди Клэптропу, ковалю, расследующему преступления.

Тишина, нарушаемая лишь хлопками Жермен.

– Королю? Как интересно, – шепчет Уайетт.

– Ковалю, – поправляет Эмити. – Это тот, кто ставит лошадям подковы. Кузнец.

– Вот вам и Агата Кристи, – ворчит мужчина, сидящий позади нас. – Сири, кто такой Роланд Уингфорд?

Виртуальный помощник Сири зависает в поисках информации.

Седовласый человек, весь одетый в твид – пиджак, жилет, брюки, – выходит вперед и занимает место у микрофона рядом с Жермен.

– Добрый вечер. – Роланда Уингфорда еле слышно. Он наклоняется чуть ближе к микрофону, тот визжит, отчего писатель, словно ужаленный, отскакивает на шаг назад. Потом предпринимает еще одну попытку: – М-м, добрый вечер.

Стоящая рядом Жермен роняет:

– Ну, говорите же.

– Я писатель Роланд Уингфорд. – Он делает паузу, вероятно в ожидании аплодисментов. Не дождавшись, продолжает: – Я горячий почитатель золотого века детектива, классических романов, написанных между двумя мировыми войнами. Полагаю, что вскоре меня изберут членом прославленного английского Детективного клуба.

Название «Детективный клуб» вызывает в памяти героев детской серии о приключениях Нэнси Дрю, но Роланд Уингфорд заверяет нас, что это престижное «тайное» общество, основанное в 1930 году группой легендарных британских мастеров остросюжетного жанра (не авторов триллеров, а исключительно детективщиков), включая Агату Кристи, Дороти Сэйерс и Г. К. Честертона. Клуб под девизом «Играй по-честному» существует по сей день, но вступить туда можно только по приглашению. Посвящение в его члены, рассказывает нам Роланд Уингфорд, предполагает шествие при свечах в темноте, после которого вновь избранный кладет руку на череп, известный как Эрик, чьи глазницы освещены изнутри красной лампочкой.

– Ну не липа ли? – шепчу я соседке.

– Вовсе нет, я об этом читала. Хотя, как говорят, анализ ДНК достоверно показал, что Эрик – череп женщины.

– Святые угодники! – бормочет Уайетт.

Эмити хихикает.

Пока Роланд Уингфорд выступает, Жермен, похоже, пристально изучает зрителей, а потом губы у нее дергаются и взгляд останавливается на мне. Или, по крайней мере, мне так кажется. Я оглядываюсь через плечо: вдруг она смотрит на кого‐то другого, например на парня позади меня, который разговаривал с Сири и теперь еще раз обидел нашу ведущую, опять вытащив свой телефон. Когда я снова поворачиваю голову к сцене, Жермен все еще глядит на меня. Помахать ей? Я слегка подвигаюсь на стуле, чтобы выпасть из ее поля зрения.

– Ну вот, – говорит мужчина позади своей спутнице. – Тут написано, что Роланд Уингфорд выпустил свою первую книгу в девяносто пятом году… Лондонская «Таймс» опубликовала на нее рецензию, это уже кое-что. Ох. Там назвали книгу «небезнадежной», а остальные десять романов были выпущены на средства автора.

– При вступлении в Детективный клуб, – вещает Роланд Уингфорд, – будущие участники приносят клятву, которую я соблюдаю и сам: мы обещаем, что сыщики в наших произведениях будут раскрывать преступления, я цитирую, «не прибегая к или не полагаясь на Господне откровение, женскую интуицию, колдовство, шаманские штучки, совпадения или Божий промысел».

Я украдкой кошусь на Жермен, которая смотрит на часы.

– А что плохого в женской интуиции? – шепотом спрашивает Эмити. – И как они узнают, если мы к ней прислушаемся?

– Благодарю вас, Роланд, – говорит Жермен, подходя, чтобы забрать у писателя микрофон. – Спасибо, что просветили.

Уингфорд и ухом не ведет, чуть ли не присосавшись к микрофону.

– Чтобы раскрыть преступление, которое я сочинил, вы должны использовать изобретательность и прибегать к искусству наблюдения и дедукции. В соответствии с правилами детективного жанра, установленными американским автором детективов С. С. Ван Дайном в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, я не использовал любительских штампов, а именно: злоумышленника нельзя идентифицировать сравнением окурка, оставленного на месте преступления, с маркой сигарет, которые курит подозреваемый; убийца не окажется случайно обнаруженным близнецом подозреваемого, а не залаявшая собака не будет указывать на близкое знакомство убийцы с жертвой. Вдобавок мотив преступления личный, а не политический. Сюжету детективного романа по канонам золотого века, как и расследованию в английской деревне, если уж на то пошло, полагается быть gemütlich.

Жермен морщится.

– Что, разумеется, по-немецки значит «уютным». – Роланд отступает от микрофона.

– Уютное убийство действительно лучше всего подходит, – замечает одна из питтсбургских сестер.

– Ага, ну теперь все ясно, – изрекает Уайетт. – Мы должны разгадать преступление в стиле gemütlich, которое не предполагает сигарет, близнецов и собак.

– Раз плюнуть, – киваю я, хотя совершенно уверена, что все окажется вовсе не просто.

Ведущая приглашает нас проследовать на ужин, который состоится не в гостинице «Король Георг», как я думала, а в другом заведении, «Одинокий паук», в соседнем квартале. Когда мы поднимаемся с мест, Жермен снова ловит мой взгляд и энергично машет мне. Ее интерес меня нервирует – вдруг с меня потребуют доплату или еще чего, – поэтому, даже не думая подходить к ней, я кивком подзываю Уайетта и Эмити и предлагаю рвануть к «Одинокому пауку», чтобы первыми занять очередь в бар.

Глава девятая

Нас усаживают за один стол с питтсбургскими сестрами Наоми и Деборой. У обеих румяные щеки, карие глаза и кудрявые седые волосы, но старшая, Наоми, полная, а Дебора, всего на год младше, худенькая, отчего они выглядят как одна и та же женщина «до» и «после» в рекламе средств для похудения. Они закидывают нас вопросами, желая знать, как каждый из нас вписался в такое приключение в одиночку. Эмити они заверяют, что их тоже привлекли в Англию Джейн Остин, сестры Бронте и «Бритбокс», и, кажется, совершенно искренне огорчаются, что Уайетт не привез с собой своего интересного друга, поскольку они заядлые наблюдательницы за птицами. А меня, услышав об умершей матери, старушки буквально окатывают состраданием и лаской, заставляя испытать легкое чувство вины за то, что я не настолько сломлена маминой смертью, как они себе представляют. Но, к моему удивлению, сочувствие греет душу. Наоми гладит меня по плечу, Дебора похлопывает по спине. Обычно от прикосновений незнакомцев я съеживаюсь, но сейчас мне внезапно очень хочется, чтобы сестры заключили меня в объятия и крепко прижали к себе. От их участия я начинаю скучать по бабушке.

– Нам знакомы утраты, – говорит Наоми, когда мы садимся. По ее словам, четыре года назад она овдовела, а через год муж Деборы скоропостижно скончался от сердечного приступа. С тех пор сестры живут вместе. Наоми любопытствует, давно ли мы с мамой задумали это путешествие. Она, кажется, потрясена, когда я отвечаю, что мать купила путевку в подарок, в качестве сюрприза и я не имею представления, какие идеи ею двигали.

– Она не проявляла интереса к поездке в английскую деревню? – уточняет Наоми.

– Никогда.

– Но читала много детективов? – осведомляется Дебора. – Воображала себя ищейкой-любительницей, верно?

– Ни в коей мере. Она предпочитала женские романы и Джейн Остин.

– Может, она была англофилкой и следила за сериалом «Шедевр» [5]? – предполагает Эмити.

– Скорее за конкурсом «Лучший британский кондитер», – говорю я. – Ей нравилось пробовать разные рецепты, в основном с забавными названиями вроде «Клевый пузанчик» или «Пятнистый болт».

– Ужас какой! – ахает Уайетт.

– Мама была очень импульсивной, – объясняю я. Сама она называла это спонтанностью, но меня не покидало чувство, будто она от чего‐то убегает.

– Ну не просто же так она хотела сюда приехать, – говорит Эмити.

– Согласен, – кивает Уайетт. – И мы должны докопаться до истины.

– Не стоит беспокоиться, – мотаю я головой. – Мама была эксцентричной и непредсказуемой, сплошной порыв и полное отсутствие логики. Если идти по ее следу, упрешься в досадный тупик. Поверьте мне, я‐то знаю.

– Как скажешь, – отвечает Эмити, но бросает быстрый взгляд на Уайетта, который выразительно поднимает брови и опускает глаза.

У меня есть подозрение, что соседи не оставят этот вопрос. Как копы в телесериале, которых официально отстраняют от расследования, но они все равно продолжают копать.

– Какая заманчивая головоломка, – произносит Наоми.

– Кто‐то сказал «головоломка»? – Это тот мужчина, что в зале разговаривал у меня за спиной с Сири. – Бикс Грэнби, венчурный инвестор. Моя жена Селина.

Оба супруга в обтягивающих майках, загорелые и подтянутые. Плечи накачанные, как у спортсменов. Выдвинув стул для Селины, Бикс говорит:

– Мы любим головоломки. Решаем все подряд.

– Кроме, разумеется, мозаичных пазлов, – добавляет Селина, разворачивая салфетку. – Мы предпочитаем ребусы, которые требуют гибкости ума, богатого словарного запаса и обширных знаний о… в общем‐то, обо всем. – Она закусывает губу, словно от неловкости за собственную высоколобость.

– А я обожаю воскресные кроссворды. Решаю их каждую неделю, – признается Эмити.

– В какое время вам они удаются лучше всего? – интересуется Бикс.

– Не знаю, наверно, обычно ближе к вечеру. После ужина.

– Воскресные мы обычно щелкаем от силы за восемнадцать минут, – заявляет Селина.

– Впечатляюще, – прищуривается Наоми. – А убийство вы тоже раскроете за рекордное время?

Сестра кладет ладонь ей на руку, будто прося успокоиться.

– Вряд ли будет очень сложно, – отвечает Селина, когда официант начинает спрашивать, кому рыбу, а кому курицу.

Говядину и почки никто не выбирает. Бикс и Селина заказывают жареные овощи.

– В любом случае для нас это просто разминка, – продолжает Селина. – Amuse bouche [6]. На следующей неделе мы отправляемся на велосипедах в Восточные Альпы.

За столом остался пустой стул, и официант спрашивает, ожидаем ли мы кого‐то еще. Организаторы забыли, что моей матери не будет и я приехала одна? Официант уносит лишний прибор, но стул остается, словно призрак Скай Литтл сидит вместе с нами. Интересно, как она расценила бы собравшихся. Не исключено, стала бы жаловаться, какие все старые, забывая о том, что она, собственно, в той же возрастной категории. Но потом очаровала бы всех подряд, засы́пала бы их вопросами, и ее живой интерес заставил бы каждого выложить свои секреты и мечты. Я терпеть не могла, когда мать липла к людям, и не понимала, почему собеседников редко смущает ее навязчивость. «Ты слишком любопытна», – сказала я ей однажды. «Я любознательна», – возразила она. Но мне казалось, что она попросту коллекционирует новых знакомых, чтобы потом их бросить.

– Нам предстоит особенно сложный маршрут на велосипедах, – говорит Бикс. – Мы надеемся забраться по очень крутому склону быстрее, чем в прошлый раз.

– Ну, – хмыкает Уайетт, бросая на него ироничный взгляд, – надеюсь, вы не всё делаете быстро.

Бикс выглядит сконфуженным и вертит в руках столовые приборы. Уайетт подмигивает мне. Я молча благодарю случай за то, что меня поселили с Эмити и Уайеттом. Безо всяких очевидных причин мы с ними отлично совпали. Люди обычно думают, что, имея много общего, понравятся друг другу, но нередко эти надежды не оправдываются. Вот почему, даже если бы я искала любви (а я не ищу), я бы избегала приложений для знакомства, которые сводят тебя с человеком только потому, что вы оба любите фильмы в стиле нуар, ненавидите пляжи и никогда не едите имбирь, подаваемый к суши.

Эмити пробует свою рыбу с картошкой и, как и ожидалось, в очередной раз восторгается:

– Бесподобно! – Металлическую миску она поднимает с такой торжественностью, словно это золотой кубок. – Гороховое пюре!

Я уверена, что ее энтузиазм передастся и мне и что моя курица тикка-масала из-за этого станет вкуснее. Селина, улыбаясь, клюет свои овощи, но могу поклясться, что она краем глаза завистливо наблюдает, как я отрываю и ем кусок лепешки наан.

Глава десятая

Разговор за столом о детективных романах и телесериалах – невнятная мешанина имен, из которых мне известны лишь немногие. Упоминаются старший следователь полиции Фойл, любимец мистера Гроуберга, и две женщины, Анника и Вера, которые, видимо, не нуждаются в фамилиях. Еще фигурирует некто по имени Джозефина Тэй, как ни странно, одновременно признанный автор детективов и сыщица в серии романов, а также Флавия де Люс, чье имя напоминает название коктейля, но оказывается, что это героиня книги, одиннадцатилетняя любительница химии, которая распутывает преступления в английской деревне.

Эмити спрашивает у присутствующих за столом, что за человек, по их мнению, будет нашим злоумышленником, и, прежде чем кто‐либо успевает выдвинуть идею, Дебора сообщает, что в эссе, написанном Джорджем Оруэллом в 1946 году, высказано мнение, будто бы наиболее удовлетворяющий британскую публику тип убийцы в реальных преступлениях, притягивающих всеобщее внимание, является представителем среднего класса; он стоматолог или стряпчий, – дальше она изображает воздушные кавычки, – «тихий и уважаемый маленький человек», который совершает преступление, часто посредством яда, движимый страстью или страхом публичного скандала.

– А как же жадность? – спрашивает Бик. – Я сталкивался с откровенно убийственным денежным соблазном. Моя бывшая жена… – Тут он подпрыгивает, будто его пнули под столом ногой.

– Бик, пожалуйста, – цедит Селина.

– В «Нэнси Дрю» виноватым обычно оказываются нищеброды из неблагополучных районов, – говорю я.

– Нищеброды? – переспрашивает Дебора. – И что, по-вашему, это означает, юная леди? Книги о Нэнси Дрю менялись с годами, но самые ранние дышали классикой, расизмом и антисемитизмом. Та еще триада, а? «Преступники» всегда были бедны и невежественны и часто описывались как парни с темной кожей или с еврейской внешностью.

– Понятия не имею, какие издания я читала, но точно старые, у бабушки в доме, и, уж простите, мне они очень нравились, – говорю я. – Больше всех я любила подругу Нэнси Джорджи, наверно, потому, что она высокая, как я, и ничего не боится.

– Не извиняйтесь, мне эти книги тоже нравились. – Наоми прижимает руку к сердцу. – Джорджи Фейн была моей первой любовью.

Селина замирает, не донеся вилку до рта.

– В Нэнси Дрю ничего такого нет.

– Это как посмотреть, дорогая, – возражает Наоми, дотрагиваясь до руки Селины, которую та тут же отдергивает.

За столом повисает молчание.

– Пора сходить за пивом, – говорю я, поднимаясь. – Кому‐нибудь повторить напитки?

– Я возьму еще один бокал белого вина, – решает Эмити. – И пусть нальют побольше.

Глава одиннадцатая

Несколько минут я жду бармена, затем оглядываюсь в поисках официанта. Никого не видно. На прилавке стоят винные бокалы и несколько открытых бутылок белого, так что я наливаю немного вина Эмити. С пивом более проблематично. Осмелюсь ли я обслужить себя сама? И как это сделать: обойти барную стойку, что будет нахальством, или дотянуться и попробовать нажать на кран с того места, где я стою, что будет и нахальством, и потехой для наблюдателя? В итоге я протягиваю руку, чтобы посмотреть, далеко ли могу достать, как вдруг слышу мужской голос:

– Ничего не выйдет.

Это парень из деревни, красавчик с больной матерью, которую я приняла за подставную актрису. Он уже не смотрит на меня волком, что утешает, заходит за стойку и берет стакан.

– Позволите?

– Конечно. Я буду лагер. – Мне хочется извиниться перед ним, но я не знаю как. Когда он передает мне пиво, я говорю: – Вы хороший сын.

Мгновение он разглядывает меня и оттаивает.

– Она хорошая мама.

Он говорит так запросто, будто можно иметь нормальные отношения с матерью. Будто его растили с любовью, заботой и терпением и теперь он платит маме тем же.

Парень берет тряпку и вытирает барную стойку, потом затыкает тряпку за пояс брюк.

– Сочувствую насчет вашей мамы, – негромко говорит он.

– Простите?

– Вы ведь Кэтрин, да?

– Кэт. – Никто не звал меня Кэтрин и даже Кэти с тех пор, как в старшей школе я прочла «Грозовой Перевал» и отреклась от своей тезки. Кэтрин Эрншо, может, и красавица, но при этом вздорная паршивка, вляпавшаяся в самую идиотскую, граничащую с одержимостью любовную связь. До сих пор не понимаю, как мать могла назвать меня в честь нее.

– Извините. Кэт. Я слышал о ваших обстоятельствах. – Глаза у него темные и серьезные, но излучают тепло.

– Каких обстоятельствах?

– Что ваша мать скончалась после того, как купила вам путевку сюда.

– Не знала, что каждая собака в Уиллоутропе в курсе «моих обстоятельств», – ворчу я.

– Жермен – старый друг нашей семьи.

– А еще главная деревенская сплетница?

Молодой человек чуть улыбается и трясет головой.

– Вряд ли она повсюду болтает о вашей истории. Я помогал ей с закупками, и это пришлось к слову. Она ничего плохого не имела в виду.

– Значит, вы все‐таки участвуете в мероприятии?

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. – Он оглядывается вокруг, словно желая убедиться, что никто не подслушивает, и шепотом говорит: – Но днем вы действительно видели мою мать.

– Простите еще раз.

– Ничего. Я не собирался реагировать так резко. Просто в этих краях ко мне относятся с предубеждением.

– В смысле?

– Меня часто спрашивают, откуда я, и, когда я отвечаю, что из Лондона, обязательно уточняют: «А на самом деле»? Как будто у смуглого парня не может быть матери родом из Уиллоутропа. – Молчание. – Мой отец мальчишкой приехал из Дели и вырос в Западном Лондоне.

– Я так понимаю, вы участвуете в игре.

– Может быть. – Он многозначительно выгибает брови. – Да нет, просто прикалываюсь. Я помогаю организаторам. У меня в городе бар, и я открыл небольшой винокуренный заводик. Выпускаю крафтовый джин.

– Правда?

Если честно, я не знаю, верить ли ему, но его манера подтрунивать очень привлекает.

Лицо его озаряется.

– Чистая правда. Маленькие партии с разными ароматизаторами.

– А я думала, джин делают из можжевельника. – Сама себе удивляюсь, что знаю это.

– Можжевельник – основной ингредиент. Но потом добавляются специи: вербена, кардамон, лимон, лавровый лист. Я пытаюсь закупать их у местных, когда возможно. У меня есть партия с добавкой ревеня из нашего сада. – Теперь он говорит по-другому, быстрее и с заметным желанием поделиться.

– Джин ведь часто экспортируют из Англии? – спрашиваю я.

– Да, он пользуется большим спросом.

– Значит, здесь наверняка сотни винокуренных заводов.

Он улыбается:

– Но мой джин по-настоящему хорош.

Его переполняет нечто похожее на оптимизм или воодушевление – ни того ни другого я не испытывала уже давным-давно. Выглядит соблазнительно: от былой суровости не осталось и следа, темные глаза сияют, а губы изгибаются в милой улыбке. Прежнюю обиду мне, кажется, простили. Парень берет салфетку и царапает на ней адрес.

– Здесь мой бар. Загляните как‐нибудь вечерком, и я проведу для вас дегустацию.

– Это правда ваш бар, не бутафория?

– Приходите и посмотрите сами, – говорит он с не поддающейся расшифровке широкой улыбкой.

– Это не ответ, – возражаю я.

– Разве? – Он протягивает мне салфетку. – Меня зовут Дев, между прочим. Дев Шарма.

– Настоящее имя?

– А похоже на поддельное?

Он наслаждается флиртом, я тоже.

– Спасибо, – благодарю я, забирая салфетку. – Постараюсь заглянуть.

У него размашистый наклонный почерк. Мною овладевает странное побуждение медленно провести пальцами по буквам. Никогда особенно не любила джин, но, может быть, настало время его распробовать.

Глава двенадцатая

Воскресенье

– Какое убийственно туманное утро! – Уайетт запрокидывает голову и вдыхает влажный воздух.

Мы стоим на центральной лужайке, вместе с другими участниками ожидая известия о том, кого укокошили ночью. Трава мерцает в саване тумана. Воздух сырой, слегка даже моросит, но мы, американцы, готовы даже к потопу: на всех пончо, дождевики и резиновые сапоги, а некоторые раскрыли над головами черные зонты. Такое впечатление, будто мы собрались на похороны, хотя пока даже не знаем, кто умер.

На помост поднимается человек в полицейской форме, его объемистый живот обтянут кителем с разномастными пуговицами. Он представляется как констебль Бакет, хотя непонятно, исполняет ли он роль служителя закона или является настоящим констеблем, участвующим в сценарии. По бокам от него стоят Жермен Постлетуэйт и молодая женщина в туго затянутом ремнем черном плаще и с планшетом в руках.

– Доброе утро, дамы и господа, – приветствует всех констебль. Бумага у него в руках дрожит. Вероятно, у бедолаги страх сцены, хотя как знать: вдруг ему боязно изображать представителя власти, что можно расценить как преступление, даже если ты таковым являешься на самом деле. – С сожалением сообщаю, что сегодня в восемь тридцать утра обнаружено тело миссис Трейси Пенни, мертвое тело, в парикмахерском салоне «Прически на загляденье». – Он указывает рукой на трехэтажное здание у себя за спиной, перед которым натянута сигнальная лента. – Миссис Пенни, сорока лет, была владелицей заведения. Прибыв на работу в обычное время, ее помощница Динда Руст нашла миссис Пенни на полу с явной травмой головы. По оценкам коронера, смерть наступила накануне вечером между восемью и десятью часами. Точную причину установит вскрытие, результаты которого доведут до каждого из вас в надлежащее время. Тело миссис Пенни и место преступления будут доступны для осмотра и фотографирования в первой половине дня. Каждая группа получит на изучение пятнадцать минут. Вдобавок в течение недели вам всем будет предоставлена возможность ненадолго посетить с целью поиска улик место жительства миссис Пенни, которое располагается над салоном.

Констебль вынимает носовой платок и вытирает лоб, а потом оглашает порядок, в котором каждой группе предписано изучать место преступления. Селина и Бикс первые. Они радостно хлопают друг друга по ладоням и спортивной ходьбой направляются к салону. Следующими назначены пять членов детективного книжного клуба из Тампы, Флорида, которые прыгают и обнимаются от радости. Нам с Эмити и Уайеттом предписано идти за ними. Мы садимся на скамью на краю лужайки и ждем своей очереди.

– Не ожидала, что жертвой будет парикмахерша, – признаюсь я.

– Я однажды тоже хотела убить свою, – улыбается Эмити.

– Как думаете, миссис Пенни ходила в церковь? – размышляет Уайетт. – Я люблю беседовать с викариями.

– А здесь есть викарий? – удивляюсь я.

– Они всюду есть, – отвечает Уайетт.

– Говорят, здешний просто загляденье, – замечает писательница.

– Соблазнительный викарий? – лукаво улыбается Уайетт. – Вот так подгон!

Я вынимаю из сумки блокнот и на первой странице записываю: «Викарий». Меня посещает приятное чувство, будто мне снова одиннадцать и я играю в «Шпионку Хэрриет»[7]. В детстве я бродила по нашему району, записывая перемещения жителей. Ничего незаконного я ни разу не заметила и не наткнулась на тайны, требующие разгадки, но иногда мне на глаза попадалось то, что должно было остаться в секрете, например когда Сисси Лампкин, жеманная предводительница Молодежной лиги, стояла у раковины на кухне и ковыряла в носу. Бабушка неодобрительно заохала, услышав об этом, однако я ничуть не удивилась. К тому времени я уже знала, что люди не всегда такие, какими кажутся. Бабушка называла меня циничной не по годам, что я, несмотря на ее ворчание, воспринимала как комплимент.

Я начинаю примиряться с тем, что, как ни удивительно, нахожусь в Англии с целью расследовать мнимое преступление и что процесс может оказаться увлекательным, особенно с учетом соблазнительной перспективы вечерних коктейлей с крафтовым джином.

Селина и Бикс после отведенных им пятнадцати минут выходят из салона, раздраженно глядя друг на друга. Проходит еще четверть часа, и из дверей со смехом вываливаются дамы из книжного клуба Тампы. Подозреваю, что место преступления в достаточной степени gemütlich.

Глава тринадцатая

Мы входим в салон и практически спотыкаемся о Трейси Пенни, лежащую ничком на полу в шелковистом банном халате с узором из зеленых ветвей и ярко-красных маков. У жертвы длинные волнистые волосы, роскошные для сорокалетней женщины, хотя удивляться нечему: у парикмахеров всегда прекрасные волосы, так же как у дерматологов нежная, точно попка младенца, кожа.

Когда мы обходим Трейси, я стараюсь не обращать внимания на легкие колебания ее торса. Делаю несколько снимков на телефон, запечатлевая не только тело покойной, но и багровую жидкость на полу. А вдруг подсказка? По крайней мере, в одном старом детективном сериале, который я смотрела вместе с мистером Гроубергом, так и вышло: «Если присмотреться повнимательнее, можно заметить, что кровь брызнула под углом сорок пять градусов точно к северо-западу, а это неопровержимо свидетельствует, что злоумышленник был левшой. Констебль, немедленно арестуйте лорда Дастардли!»

Я с трудом сдерживаю смех, но Уайетт с исключительно серьезным видом открывает и закрывает входную дверь.

– Никаких следов взлома.

Констебль уведомляет нас, что, когда прибыла помощница, дверь была прикрыта, но не заперта. Наблюдающая за нами Жермен коротко и одобрительно кивает.

– Так, значит, убийца знал миссис Пенни? – делает вывод Эмити.

– Или имел ключ, – предполагает Уайетт.

– И ушел в спешке, не позаботившись запереть замок, – добавляет писательница.

В салоне солнечно и чисто. Перед зеркальной стеной выстроились в ряд кресла для клиентов, на спинку одного из них накинут парикмахерский пеньюар. Вдоль зеркал тянется полка. На ней две стеклянные банки с синим дезинфицирующим средством, в которых стоят расчески, в маленькой миске хромовый бритвенный прибор: станок с деревянной ручкой и помазок для бритья, рядом лежит пара жемчужных сережек.

– Это серьги Трейси? – интересуюсь я.

– Без понятия, – отвечает констебль.

Я беру в руки помазок, влажный и липкий, и собираюсь спросить у Уайетта, натуральная ли это щетина, но констебль гавкает: «Не трогать!», и я бросаю кисточку. В глубине салона расположены раковины для мытья головы, а в углу притулился стол с электрическим чайником. Задняя дверь открывается в вестибюль, где находится лестница, ведущая в квартиру наверху, и еще одна дверь, выходящая на парковку и запертая изнутри на засов.

– Вы говорили, что Трейси жила над салоном, – обращаюсь я к констеблю. – Одна?

– Еще полгода назад она проживала с мужем, Гордоном Пенни, но теперь они в разводе, – отвечает он и протягивает мне визитку заведения под названием «Ча-ча-ча у Гордона».

– Гордон Пенни держит стрип-клуб? – уточняю я.

– В Уиллоутропе? – отзывается констебль с той же интонацией, что и дворецкий в «Аббатстве Даунтон», когда его просят, чтобы стол к ужину накрывал только один лакей.

– У нас же уютный детектив, – укоряюще шепчет Эмити.

– «Ча-ча-ча у Гордона» – это танцевальная студия, – объясняет Жермен.

Я сую карточку в карман и переключаю внимание на висящие на стенах гигантские фотографии. На всех – Трейси Пенни, снятая с разными прическами при превосходном освещении. Вот она в походной одежде на берегу изумрудно-зеленого горного озера (волосы заплетены в косы). Вот на залитой солнцем террасе (гладкое короткое каре) поднимает бокал с «Маргаритой» размером с ее голову. Вот большая свадебная фотография (эффектная высокая прическа, голова склонена к букету белых калл). Есть и несколько старых снимков: юная Трейси в профиль сидит в каноэ, хвостик волос продет через бейсболку; Трейси с жутким перманентом стоит посреди загона рядом с пятнистым пони, на котором сидит с серьезным видом ребенок лет двух с непослушной рыжей шевелюрой. Я интересуюсь у констебля, есть ли у Трейси дети. Он поворачивается к Жермен, та мотает головой.

На отдельной полке стоят средства для ухода за волосами, похоже домашнего изготовления. Я беру одну баночку и нюхаю содержимое.

– Если пахнет миндалем, это может быть цианид, – подсказывает Эмити.

– Нет, скорее фруктовыми хлопьями.

– Только из натуральных ингредиентов, милочка, – внезапно раздается голос с пола. На меня взирает Трейси. – Если желаете приобрести, заскочите в конце недели, после того как я воскресну.

Стоящая неподалеку Жермен шикает на нее и закатывает глаза. Трудно сдержать смех.

Слышно, как смывают воду в унитазе, и появляется молодая женщина в белом халате. Она прижимает к лицу махровую салфетку, утирая глаза, на вид красные от слез. Констебль представляет нам Динду Руст, помощницу парикмахерши. Уайетт спрашивает у нее, не заметила ли она что‐то необычное, когда утром пришла в салон.

– Не считая того, что хозяйка валялась на полу мертвее мертвой?

– Ответь, пожалуйста, на вопрос, – велит ей Жермен.

– Ну, дверь была не заперта, что странно. Салон‐то я всегда сама открываю в полдевятого. Трейси спускается без четверти. Она живет, ну то есть жила, выше этажом.

– У нее был мужчина? – осведомляюсь я.

– Дак хоть бы и был, разве ж она мне сказала бы? Мы с ней не подружки. – Динда рассматривает собственные ногти.

– Вы не знаете, кто мог затаить зло против Трейси? – спрашивает Уайетт.

Динда поджимает губи и неопределенно дергает плечами.

– Давно вы тут работаете? – любопытствую я.

– Да почитай скоро год, – с гордостью отвечает она, как будто это крупное достижение.

– Трейси была хорошей начальницей? – в свою очередь спрашивает Эмити.

– Не люблю плохо говорить о покойниках.

Уайетт заходит за стойку администратора и изучает журнал записи посетителей.

– А кто этот Л. М. Блэндерс, который приходил на укладку вчера в пять часов? – спрашивает он.

– Это леди Магнолия Блэндерс, – отвечает Динда.

– Леди? – Эмити, заинтересовавшись, повышает голос. – Ваша постоянная клиентка?

Девица фыркает.

– Да вы что! Не смешите меня. У Трейси глаза на лоб полезли, когда леди Блэндерс записалась к нам. Такие важные господа в нашем заведении не бывают. Трейси засуетилась, заставила меня просмотреть статьи в газетах о леди Блэндерс: какой чай она пьет, о чем любит поговорить, о политике или об эстраде, кто ее любимые дизайнеры. Меня не больно‐то впечатлило то, что я накопала. Слишком уж она вся из себя, как по мне. Возглавляет благотворительный фонд и вечно твердит об ужасах интернатов, ну, тех, где дети с отклонениями, которым нужен круглосуточный уход. Моя двоюродная сестра отдала своего милого сынишку в такое заведение, но чисто из любви, как по мне: так лучше для них обоих. Иногда интернаты и правда бывают ужасные, но не все же. Но эти лорды и леди вечно считают, что они самые умные, верно?

– И как вам леди Блэндерс при встрече? – спрашивает Уайетт. – Такая же противная, какой вы ее представляли?

– Понятия не имею. Трейси отослала меня домой пораньше. Сказала, я буду мешать: леди, мол, лишних зевак не любят. Даже волосы ей вымыла сама. Хозяйке и в голову не пришло, что щедрые чаевые мне не помешают.

Констебль прочищает горло и говорит:

– Насколько нам известно, леди Блэндерс – последняя, кто видел Трейси Пенни живой. Что делает ее первой подозреваемой. – Он вручает нам бумагу с адресом Хэдли-холла, усадьбы леди Блэндерс, расписанием бесед для групп (наша будет завтра в половине двенадцатого утра) и указанием, как добраться туда пешком и на машине.

Я делаю снимки страниц журнала: запись клиентов на прошедший месяц и на следующий. Салон пользуется большим спросом; со вторника до субботы без перерыва принимает клиентов на стрижку и покраску, а на следующую пятницу назначено судебное заседание. На понедельник записи нет, кроме постоянного заказа на укладку в три часа каждую неделю. Я спрашиваю, кто это может быть.

Динда через мое плечо заглядывает в журнал.

– Не в курсе. По понедельникам мы закрыты.

Констебль смотрит на часы.

Чихание. Снова с пола.

– Gezunteit [8], – произносит Эмити.

– Не передадите салфетку, милочка? – просит Трейси.

Писательница вынимает из сумки бумажный платочек.

– Можно? – спрашивает она у Жермен.

Та вздыхает и кивает. Трейси берет платок и подмигивает.

Дверь открывается, и Наоми, старшая из питтсбургских сестер, толстушка, просовывает голову в салон.

– Кажется, пришла наша очередь.

За спиной у нее суетится Дебора:

– Там страшно? Я не выношу вида крови.

Глава четырнадцатая

Когда мы выходим на улицу, Уайетт ведет нас по тесному переулку к задней части дома. Там расположена парковка на пять мест: четыре отведены для здешних жителей, одно для гостей. Выстроились в ряд контейнеры для утилизации и для мусора, помеченные большими печатными буквами. От парковки через кусты бежит узкая тропа. Мы шагаем по ней и доходим до развилки: пешеходная дорожка продолжается позади лавок, другое ответвление поворачивает к большому пастбищу. Мы делаем несколько снимков и возвращаемся на тротуар перед салоном. Уайетт предлагает обсудить место преступления, пока оно еще свежо в памяти.

– Грустно, правда? – говорит Эмити. – Трейси Пенни жила полной жизнью. Вспомните снимки на стенах… Темпераментная женщина.

– Будет вам, Эмити, не переживайте. – Уайетт похлопывает ее по руке. – Думаю, до конца недели она оправится.

– Я знаю, что все это выдумка, – оправдывается наша соседка, – просто пытаюсь представить, что мы ощущали бы в реальности. Если понять, каким человеком была жертва, и преисполниться негодованием по отношению к убийце, лишившему ее жизни, будет легче распутать дело. Нужно рассуждать как сыщики, а значит, как психологи. Не зря же Зигмунд Фрейд любил детективные рассказы. Надо погрузиться в личность персонажа. Трейси Пенни, может, и плод воображения, но мы должны проанализировать ее как реальную женщину. И по этому поводу я бы сказала, что она была самовлюбленной.

– С чего это? – спрашиваю я.

– С того, что на всех снимках в салоне только Трейси Пенни. Видели большой портрет в подвенечном платье? Есть лишь одна причина, зачем женщина выставляет напоказ свадебную фотографию после того, как выгнала мужа: она знает, что выглядит сногсшибательно. Стремится воскресить собственные воспоминания, а не распавшийся брак.

Солнце пробивается между туч, и воздух нагревается. Я снимаю дождевик и перекидываю его через руку. Мы еще раз разбираем детали с места преступления и соглашаемся, что там царит удивительный порядок. Никаких следов борьбы, жирных отпечатков пальцев или кровавых следов на полу. Такое впечатление, что кто‐то вошел в парикмахерскую – открыв дверь ключом или по приглашению Трейси, – дождался, пока она повернется спиной, хрястнул ее по голове и удалился, закрыв, но не заперев за собой дверь.

– Это не убийство в состоянии аффекта, – заключает Эмити.

– И не спонтанное. – Уайетт тоже расстегивает дождевик.

– То есть умышленное, – медленно произношу я.

Эмити и Уайетт снисходительно косятся на меня, и я понимаю: роль Ватсона в нашей троице отведена мне.

Уайетт спрашивает, заметили ли мы парикмахерский пеньюар на спинке кресла – простую черную накидку, какой прикрывают клиента ниже шеи, когда стригут или красят.

– Он был очень большого размера, – отмечает Уайетт. – И помазок все еще в мыле и лежит на полке напротив кресла, а не висит в держателе.

– А в остальном в салоне все чисто, – добавляет Эмити.

– Трейси настаивала, чтобы Динда ушла раньше, – присовокупляю я. – Думаю, у помощницы не было времени прибраться.

– Но, учитывая, как Трейси рвалась заполучить в клиентки леди Блэндерс, она наверняка сама убрала салон перед ее приходом, – предполагает Уайетт. – А значит, вовсе не леди Блэндерс последней видела парикмахершу живой. Кто‐то побывал там после нее.

– Причем мужчина! – восклицаю я.

– Или кто‐то хочет, чтобы мы так думали, – выдвигает версию мой коллега.

– А ты хорош, – одобряю я.

– Настоящий пес-следопыт, – улыбается Эмити.

– Так меня еще не называли, – говорит Уайетт.

– Термин используется не кем иным, как А. А. Милном в романе «Тайна Красного дома», – объясняет писательница.

– Это вроде «Дома на Пу́ховой опушке» [9]? – спрашиваю я.

– Совершенно в другом стиле. Милн, понимаешь ли, любил менять жанр. Сначала он был юмористом в «Панче», а когда сообщил своему агенту и издателю, что собирается выпустить детективный роман, ему сказали: от писателя-юмориста страна ждет юмора. Потом, после успеха «Тайны Красного дома», когда Милн заявил о намерении писать детские стихи, от него потребовали новых детективных историй. Но он твердо верил, что единственная причина писать – собственное желание. Говорил, что гордился бы и телефонным справочником, написанным с любовью, но по чужому заказу постыдился бы создавать даже величественную трагедию белым стихом.

– Дельный совет, – одобряет Уайетт.

– А вы к нему прислушались? – спрашиваю я Эмити. – Не хотите попробовать что‐то новое?

– Бросить любовные романы? – удивляется она. – Вряд ли у меня получится.

Глава пятнадцатая

Эмити вынимает карту.

– Следующая остановка – «Ча-ча-ча у Гордона».

– Из-за названия мне совсем туда не хочется, – признаюсь я.

Уайетт смотрит в свой телефон.

– Это в ту сторону: три квартала до реки, потом перейти мост и пересечь парковку.

Прежде чем мы отправляемся в заведение Гордона, подходит Жермен и изъявляет желание перемолвиться словом.

– Со мной? – уточняю я.

Жермен одного со мной роста, но рядом с ней я чувствую себя маленькой.

– Мы лично так и не познакомились, – начинает она, – но я знаю, кто вы, и наоборот. Вас все устраивает? Коттедж «Глициния» вам подошел?

– Очень уютный.

– Соседи дружелюбные?

Сами соседи стоят тут же.

– Лучше не бывает.

Я представляю ей Уайетта и Эмити. Жермен тепло приветствует их, но интересуется, похоже, только мной. Я приглаживаю волосы, которые совсем ошалели от влажности.

– Я хотела сказать кое-что о вашей матери, – говорит Жермен.

– Ничего. Прошло уже несколько месяцев. Я привыкла.

– Речь не о соболезнованиях, дорогая. Кажется, я уже выразила их в письме. Надеюсь, вас не очень смущает, что вы здесь без нее.

Как мне объяснить Жермен, что путешествие вместе с матерью смущало бы меня еще больше? Интересно, прилети мама сюда вместе со мной, все равно нашла бы способ смыться пораньше? Я решаю обойтись уклончивым ответом:

– Немного странно, что я здесь оказалась, вот и все.

– Конечно, – кивает Жермен. – Но я умираю от любопытства: вы собираетесь продолжать поиски?

– Какие поиски?

– Которые вела ваша мать, разумеется.

Заявление заметно настораживает Уайетта и Эмити: оба придвигаются на шаг поближе к нам. Я отвечаю Жермен, что не имею представления, о чем она толкует.

– Правда? Как любопытно. Многочисленные электронные послания вашей матери, кстати совершенно прелестные, натолкнули меня на мысль, что она пыталась кого‐то найти здесь. В Дербишире, а то и в самом Уиллоутропе. Она писала уклончиво, но явно была взбудоражена, будто предвкушала нечто чудесное. Я очень сожалею о ее смерти: думаю, мы бы с ней крепко подружились.

Еще один человек, которого очаровала Скай Литтл.

Я складываю руки на груди, осознавая, что этот жест демонстрирует желание защититься, но мне все равно. Таким способом я даю знать Жермене, что она напрасно тратит время.

– Моя мать легко увлекалась, но часто ее заносило, – объясняю я. – Вполне возможно, что она убедила себя, будто у нее есть предки в Англии и, если немного покопать, можно отследить ее родословную до каких‐нибудь джентри. Или, как у Сары Крю в «Маленькой принцессе», у нее обнаружится богатый родственник, давно потерявший ее из виду.

Мать подарила мне «Маленькую принцессу» в далеком детстве. Я не меньше нее полюбила эту книгу, но, в отличие от матери, понимала, что чудеса, подобные описанным Фрэнсис Бёрнетт, не случаются в реальной жизни.

– Вряд ли, – качает головой Жермен. – Похоже, на уме у нее было нечто конкретное, а не просто гадание на кофейной гуще.

Позади нас открывается дверь салона, констебль высовывает голову и кричит Жермен, что срочно требуется ее присутствие.

– Ах, я еще столько всего хочу вам сказать! Можете зайти ко мне сегодня или завтра? Я сижу в магазине «Книжка и мормышка» на Крейн-стрит. Не пропу́стите. В любое время после двух. Покажу вам письма вашей матери. – И она спешит вернуться в салон.

– Вот видишь! – торжествует Эмити. – Что‐то тут есть. Я так и знала.

– Не обольщайтесь, – бурчу я.

– По крайней мере, пойди поговори с ней, ладно? – просит Уайетт.

Я хочу ответить, что не пойду, делать мне больше нечего, но снова ощущаю крошечную искорку надежды, которая никогда не забывает вспыхнуть, сколько бы раз мать ни подводила меня. Даже необратимость ее смерти не способна погасить эту надежду.

– Что ты теряешь? – мягко произносит Эмити, словно понимает, как тяжело мне принять решение. – Сама посуди: ты попала сюда случайно и вряд ли вернешься. Может, это и правда ерунда, но вдруг ты узнаешь что‐нибудь важное?

– Ты совершенно исключаешь хорошие новости? – встревает Уайетт.

– И ты туда же? – фыркаю я.

Он пожимает плечами.

– Был бы я здесь, если бы мог сопротивляться пристрастию к хорошим детективам?

Новые друзья смотрят на меня в ожидании. Да, я здесь не с матерью, но и не одна. Не исключено, что розыски информации вместе с Эмити и Уайеттом станут скорее потехой, чем источником тревоги. Если мы ничего не обнаружим, я смогу убедиться, что знаю свою мать как облупленную. Если найдем что‐нибудь забавное, будет повод посмеяться над эксцентричностью моей родительницы, выпить за ее причуды и покончить с этим. А если материнские поиски стоили того, чтобы их затевать? Над этим вариантом я даже раздумывать не хочу.

Глава шестнадцатая

Прежде чем мы выдвигаемся в сторону танцевальной студии Гордона Пенни, Уайетт выставляет вперед ладонь.

– Подождите, – говорит он. – Взгляните на то окно.

Обычное окно на первом этаже узкого каменного здания. С внутренней стороны кружевная занавеска, с наружной ящик с геранью.

– И что мы должны увидеть? – спрашиваю я.

– Смотрите-смотрите.

Занавеска отодвигается, и появляется женское лицо. Рассмотреть его трудно, но потом оно как будто прижимается к стеклу, так сильно, что нос и губы расплющиваются и лицо напоминает жутковатую маску клоуна. Я по-прежнему ничего не понимаю, пока Уайетт не объясняет:

– Это, я полагаю, любопытная соседушка.

– О да, – соглашается Эмити. – Такая всегда имеется.

– Только одна? – усмехаюсь я. Разве не все мы любопытные соседи, неспособные сопротивляться искушению разнюхать, что происходит за закрытыми дверьми? По какой еще причине Жермен, Уайетт и Эмити интересуются поисками, которые, предположительно, проводила моя мать? И чего ради горстка американцев заплатила немалые деньги, чтобы притвориться ищейками в деревне, напичканной фальшивыми тайнами?

Мы пересекаем улицу, и Уайетт звонит в звонок. Дверь открывается, и на пороге появляется пышная седовласая женщина с очками для чтения, висящими на металлической цепочке на шее.

– Наконец‐то! – восклицает она. – Я все утро дергаю занавеску. Думала, меня уж никогда не заметят. Слишком тонкий знак, я так Жермен и сказала: слишком тонкий. Но она настаивала, убеждая меня, что роль хорошая и весьма существенная.

Женщина представляется Эдвиной Флэшер и провожает нас в гостиную, оформленную в стиле ранней Джейн Марпл: ворсистый ковер, обтянутые рубчатым вельветом диван и мягкое кресло, кружевные салфетки на простой деревянной мебели. На маленьком столике – черный телефон с диском, несомненно добавленный в качестве реквизита. Эдвина энергично пожимает руки моим соседям, но замирает, повернувшись ко мне.

– Приятно познакомиться, – произношу я. – Меня зовут Кэт.

– Вы американка?

– Мы все из Америки.

– Да, конечно. – Она выглядит озадаченной. – Простите. Я уже старая и все путаю. Садитесь, пожалуйста.

Мы с Эмити и Уайеттом втискиваемся на диван. Эдвина присаживается на краешек глубокого кресла, берет с приставного столика театральный бинокль и подносит его к глазам.

– Если бы вы не заметили мою шевелящуюся занавеску, я бы прибегла к запасному плану, а именно встала бы на тротуаре с этой штукой в руках. Дополнительный план предполагал установить телескоп. Спасибо, что избавили меня от такого унижения. – Эдвина оглаживает юбку, выставляет вперед свой пышный бюст, выпрямляет спину. – Так вы говорили, что хотите задать мне вопросы по поводу преступления?

Мы ничего подобного не говорили, но, поскольку она сейчас в образе, я решаю подыграть.

– Как вы, без сомнения, знаете, – произношу я как можно более официальным тоном, – прошлой ночью в парикмахерском салоне напротив вашего дома была убита Трейси Пенни. Поэтому мы хотели спросить: может быть, вы видели что‐то подозрительное? Особенно между восемью и десятью часами вечера.

– Дайте подумать. – Эдвина Флэшер хмурит брови и прикладывает палец к поджатым губам, изображая глубокое раздумье. – Я легла спать как обычно, в девять часов, но не могла уснуть, поэтому встала, чтобы погреть себе молока. Я сидела там, – она указывает на стул у окна, видимо привычный наблюдательный пункт, – и ворочала в голове свои скучные сонные мысли про узор для вязания и крем-суп из грибов, как вдруг заметила, что в салоне зажегся свет.

– Вы не разглядели, кто туда вошел? – спрашивает Эмити.

– Боюсь, что нет.

– И что вы увидели через окно? – интересуюсь я.

– Жалюзи были опущены, так что лишь в щелках мелькали какие‐то тени. Внутри ходили двое, потом только один, затем свет выключился, входная дверь открылась, и тут же перед ней раскрылся зонт. Понимаете, выходивший, прежде чем переступить через порог, раскрыл зонт, и тот полностью загородил лицо человека. Незнакомец был высокого роста и ушел в вот ту сторону, налево от салона, где пропал из виду.

– У вас есть предположения, кто это был? – продолжает допрос Эмити.

Эдвина отрицательно качает головой.

– Но, знаете ли, Трейси Пенни часто принимала поздних посетителей, если вы понимаете, о чем я. С тех пор как развелась, конечно. Порой я волновалась: а ну как Гордон, бывший муж Трейси, наткнется однажды на ее пассию, когда придет за алиментами.

– Алиментами? – переспрашиваю я.

– Пассию? – вторит Эмити.

– Да и еще раз да. – Эдвина выглядит довольной собой, и не зря: она превосходно читает роль. – Гордон приходил каждую неделю и всегда выглядел довольно подавленным и до, и после визита. Для него это, видимо, было ужасно унизительно. К счастью, он редко появлялся по понедельникам, когда салон закрыт. Тогда Трейси прихорашивалась на выход: садилась в одно из больших кресел и делала себе прическу и макияж. Потом исчезала, а возвращалась всегда с растрепанными волосами. – Эдвина поджимает губы, словно сказала что‐то неподобающее. – Порой после окончания рабочего дня она принимала гостя: высокого широкоплечего мужчину с дивными темными волосами, что, я полагаю, было важно для нее, поскольку она парикмахер, ну и вообще. Каждый раз, когда он приходил, Трейси опускала жалюзи.

– Они поднимались в ее квартиру? – осведомляется Уайетт.

– Иногда да, а иногда нет.

В ее голосе слышится оттенок сладострастия: к традиционному соседскому любопытству примешивается вуайеризм.

– Что‐нибудь еще необычное было? Есть у вас соображения, кто мог бы желать смерти Трейси Пенни? – спрашиваю я.

Эдвина наклоняется вперед.

– Ее не очень‐то любили. Бедная Динда Руст, полагаю, быстро догадалась, что к чему. А поначалу девушка так радовалась, что ее взяли на работу в салон помощницей, ведь это было ее последнее прибежище. Где она только не работала у нас в городе: горничной в «Короле Георге» и в жилых домах, в двух местных пабах, в пекарне, в чайной. Динда даже не думала, что ей понравится в парикмахерском салоне, но оказалось, что прически – ее призвание. Вскоре после того, как устроилась в салон, Динда сказала моей подруге Велме, у которой еще убирала раз в неделю, что ей по душе эта работа. Но, похоже, радость продлилась недолго. Вчера я совершала утренний моцион и проходила мимо «Причесок на загляденье». По случаю погожего дня окна и дверь были открыты нараспашку, и я невольно услышала, как Трейси и Динда ссорятся. Всего лишь обрывок разговора на повышенных тонах.

– И о чем шла речь? – интересуюсь я.

– Динда настаивала, чтобы ей платили справедливо. А Трейси визгливым от злости голосом ответила: «А с чего ты решила, что это не так?» Тогда Динда обвинила хозяйку в жестокости и эгоизме и пригрозила, что ей это аукнется. А Трейси назвала помощницу совершенно безответственной родительницей. Больше я ничего не разобрала: не хотелось подслушивать. Но вообще фраза очень странная: Велма ни разу не упоминала, что у Динды есть дети.

Эдвина вскакивает и, снова подойдя к окну, отодвигает занавеску, выглядывает наружу и опять занавешивает окно. Она считает себе под нос до пяти и еще раз повторяет то же действие. Через дорогу питтсбургские сестры смотрят в свои записи, не замечая подаваемых Эдвиной Флэшер сигналов.

Уайетт интересуется адресом Динды, чтобы позже мы могли опросить ее дополнительно. Эдвина отвечает, что бедная девушка сильно нуждается и живет в квартире над гаражом на краю деревни.

– Остерегайтесь ее собаки, – предупреждает нас миссис Флэшер. – И пусть вас не обманет имя Петуния: эта псина – сущий дьявол.

Глава семнадцатая

Придерживаясь своего плана посетить Гордона, мы спускаемся по мощенной булыжником улочке к реке и переходим через каменный мост. Эмити останавливается, чтобы сфотографировать двух лебедей, скользящих по воде под нами.

– Какое царственное изящество, – восхищается она.

– Они принадлежат британской королевской семье, – вспоминаю я.

– Именно эти два лебедя? – с сомнением спрашивает Уайетт.

– Все лебеди в Англии. Елизавета Первая хотела заполучить несколько лебедей, но ей сказали, что владельцы могут заупрямиться и не отдать их. Тогда она вынесла вопрос на суд, который передал ей права на всех лебедей, живущих в открытых водах.

– То есть она национализировала птиц? – уточняет Уайетт.

– Откуда ты вообще это взяла? – удивляется Эмити.

– Не знаю, – пожимаю я плечами. – Может, об этом упоминалось в истории о маленькой деревне, которую мать мне часто рассказывала.

Писательница водит пальцем по экрану телефона.

– Это не выдумка. Такой суд действительно состоялся в шестнадцатом веке, и с тех пор королевская семья каждое лето проводит на Темзе торжественную перепись местных лебедей, которых взвешивают и осматривают на наличие травм. Жаль, что церемония будет только в конце июля. Вот бы посмотреть. Только представьте: инвентаризация лебедей.

Студия Гордона располагается на первом этаже здания, примыкающего к общественному бассейну, на фасаде которого висит объявление «Закрыто на неопределенный срок». В студии две пары пожилых женщин танцуют румбу. Человек в типовом костюме хореографа – черная футболка с рукавами и V-образным вырезом, черные трико и мягкие черные балетки, – который ничуть не льстит его слегка пузатой фигуре, кружится вокруг учениц, нараспев повторяя:

– И назад, в сторону, вместе. И вперед, в сторону, вместе. – Заметив нас, он скользит к нам, крича через плечо: – Бедра! Двигаем бедрами, дамы! – Руководитель студии останавливается перед нами, развернув ступни в первую позицию, и спрашивает: – Интересуетесь уроками танцев?

Уайетт с изяществом Хамфри Богарта в «Мальтийском соколе» раскрывает блокнот.

– Вы Гордон Пенни, бывший муж Трейси Пенни?

Гримаса разочарования на лице хореографа говорит о том, что он забыл о фиктивном расследовании. Он проводит рукой по голове, словно убирает волосы назад, но это, видимо, прежняя привычка, поскольку он почти лыс, лишь несколько одиноких прядей перекрещиваются на голом черепе.

Гордон вздыхает.

– Первый и единственный, – подтверждает он.

– Если не возражаете, мы зададим несколько вопросов, – говорит Уайетт.

– Минуту. – Гордон поворачивается к ученицам и хлопает в ладоши: – Итак, дамы, отлично потрудились сегодня. Боюсь, придется закруглиться пораньше.

Гордон выключает музыку. Раздаются приглушенные охи и ахи – вероятно, ученицы тоже вспоминают, что происходит в деревне на этой неделе. Дебелая женщина с волосами фиолетового оттенка шлепает Гордона по бедру.

– Надеюсь, ты никого не убил, прохиндей!

– Тебе не нужно алиби? – спрашивает другая. – Я могу сказать, что ты всю ночь был со мной и я знаю это абсолютно точно, поскольку глаз не сомкнула!

Женщины смеются.

Потом они забирают свои вещи и выходят из студии. Гордон приглашает нас сесть на складные стулья, выстроившиеся вдоль стены. Выдвинув один из них, он устраивается напротив нас. Эмити тянет руку и похлопывает его по колену.

– Наши глубочайшие соболезнования, – говорит она. – Какой ужас – потерять близкого человека при таких чудовищных обстоятельствах.

– Да-да, – кивает Гордон. – Сейчас разрыдаюсь.

– Как долго вы были женаты? – спрашивает Эмити.

Мнимый вдовец дает нам краткий отчет. Они с Трейси прожили в браке пятнадцать лет. Семь лет назад они переехали из Манчестера, намереваясь вместе руководить танцевальной студией.

– Я думал, она наконец нашла свое дело после того, как перебирала одно увлечение за другим. Сначала плавание с аквалангом и все эти «давай переедем на Багамы и откроем школу дайвинга». Потом лошади: говорила, что никогда не была так счастлива, как во время работы лошадиным психологом в Уитби.

– Помогала беспокойным лошадям? – удивляется Уайетт.

– Да нет, детям с помощью лошадей. Ну, знаете, проблемным детям. То есть не проблемным, а с мозговыми нарушениями. Пациенты жили в интернате рядом с конюшней и приходили кататься каждую неделю.

– Дети с особенностями развития? – иначе формулирует Эмити. – Вы, наверно, имеете в виду иппотерапию. Я слышала об этом. Занятия с лошадьми, общение с ними очень успокаивает и помогает сохранять самообладание.

– Вам виднее, – бурчит Гордон. – Ну так вот, наконец Трейс остановилась на танцевальной студии, но потом бросила и ее. Увлеклась парикмахерским делом, окончила курсы, и на́ тебе: пять лет назад открыла салон. И бизнес процветал. Хорошо, конечно, но студия осталась на мне. Будто это была моя мечта, а не ее.

Трудно представить, что о таком можно мечтать. Танцевальная студия выглядит плачевно. Стулья старые, с рваными виниловыми сиденьями. Пианино в углу стоит без дела, магнитофон устарел. Гордон кажется искренним, и я подозреваю, что Роланд Уингфорд написал его роль приближенной к реальной ситуации, чтобы упростить дело. Возможно, Гордон и Трейси на самом деле были женаты и он оказался втянутым в спектакль, как только она согласилась изображать жертву.

– У Трейси были враги? – спрашиваю я.

– Вроде недовольных клиентов? Я таких не знаю. Правда, владелец здания вставлял ей палки в колеса, жаловался, что она нерадиво относится к помещению. Ей казалось, что он хочет ее выставить. Но проблема вроде бы уже решилась.

Я записываю: «Владелец здания» – и спрашиваю, где его можно найти. Гордон сообщает, что его зовут Берт Лотт и у него канцелярский магазин в деревне.

– А где вы были вчера вечером? – задает принятый в таких случаях вопрос Уайетт.

– Работал здесь примерно до пяти, потом пошел в бар выпить пива. Затем вернулся в студию и смотрел телик. Никуда не отлучался. Разве что ненадолго. Ну, вы понимаете, в уединенный кабинет.

– Что смотрели? – уточняет Уайетт.

– Скачки. Я сделал несколько ставок и ждал результатов.

Он говорит непринужденным тоном, но показная небрежность в голосе наводит на мысль, что он пытается оправдать свою страсть к азартным играм или преуменьшить ее, будто не принимает это занятие всерьез и не особенно увлекается им. Один из бойфрендов матери обычно именно так и рассказывал о ставках на скачках: мол, глупая забава, чтобы отвлечься, и он не придает ей большого значения и не тратит на нее слишком много времени и денег, хотя на самом деле он каждое лето неделями торчал на ипподроме в Саратоге и имел аккаунт на интернет‐тотализаторе. Именно его одержимость игрой стала для мамы камнем преткновения, и она порвала с ним из-за его пагубной привычки. А он, насколько я помню, был приятным человеком, уравновешенным и по-хорошему забавным. Вот насколько мать ненавидела азартные игры.

Уайетт все еще разговаривает с Гордоном о скачках.

– И как, подфартило вам? – спрашивает он.

– В первом забеге я поставил пять фунтов на Безнадежного Романтика. И проиграл.

Эмити смеется, и Гордон сердито зыркает на нее. Он относится к своей роли ужасно серьезно.

– А потом? – интересуется мой коллега.

– Во втором я возлагал надежды на Пасмурный День, а он не попал даже в тройку лидеров. В третьем пытался угадать трех финалистов, тоже безуспешно. Потом, в последнем забеге, я поставил на Илистую Низину и Виноградную Весну, и на мой счет упали тридцать фунтов. То есть под конец мне все‐таки повезло.

– Виноградная Весна, говорите? – переспрашивает мой друг.

Гордон кивает, и Уайетт очень старательно записывает кличку, словно через мгновение собирается поднять глаза и объявить: «Э-э, дружище, Виноградная Весна не могла выиграть. Ее сняли со старта непосредственно перед забегом. Констебль, немедленно арестуйте этого человека!»

Хореограф начинает елозить.

– Это всё? – Он встает и пытается нас выпроводить. – У меня сейчас частный урок.

Мы уже почти выходим, когда Уайетт осведомляется, остался ли у Гордона ключ от салона и квартиры Трейси.

– Конечно, и что с того? – отвечает тот. – Думаете, я убил бывшую жену? Но зачем? Она меня уже бросила. Убив Трейс, я бы ее не вернул, правда?

Глава восемнадцатая

Из «Ча-ча-ча у Гордона» мы идем прямо в ближайший клуб, где заказываем ланч. Из овощей тут только красный лук в моем гамбургере и пюре из зеленого горошка, поданное к картофельно-мясной запеканке для Эмити и ромштексу для Уайетта. К тому моменту, когда мы заканчиваем, я одуреваю от смены часовых поясов, пищевого похмелья и передозировки информацией, которая включает «факты» о мнимом преступлении, веер зацепок, которые могут быть существенными, а могут и не быть, а также подробности жизни людей, либо примеряющих на себя вымышленную личность, либо адаптирующих собственную жизнь к сюжету, оплаченный нами как подлинный. Я уж не говорю про вопросы о мотивах моей матери. Мне нужно вздремнуть.

Уайетт тоже страдает от разницы во времени и возвращается вместе со мной в коттедж, чтобы переодеться и выйти на пробежку, которая, как он думает, его оживит. Эмити, хоть она и самая старшая из нас, отправляется на автобусе в соседнюю деревню, где, как считается, останавливалась Джейн Остин.

Пока мы с Уайеттом пересекаем центральную лужайку, я думаю о нашем разговоре за ланчем. Я поинтересовалась у Эмити, писала ли она когда‐нибудь о женатых парах, и она ответила: никогда, поскольку ее привлекают, как она выразилась, «три “у”: увертюра, увлечение и услада», иначе известные как флирт, влюбленность и долгая счастливая жизнь.

– Никто не захочет читать о том, как люди набирают вес после женитьбы, или проводят вечера каждый за своим кроссвордом на телефоне, или радуются, когда муж уезжает в командировку и можно есть на ужин хлопья и просыпаться по утрам на почти не смятых простынях: просто потянешь за уголок, и кровать заправлена. Настоящий экстаз.

Мы с Уайеттом приближаемся к салону «Прическа на загляденье», окна которого закрывают жалюзи. Трейси, видимо, взяла антракт. Я интересуюсь у спутника, что он думает о «трех “у”» Эмити. Он фыркает.

– Она писатель-романист, этим все сказано.

– У вас с Бернардом и правда все так плохо? – Мне просто необходимо поговорить с реальным человеком о реальных отношениях.

– Наша дружба грозит исчезнуть вместе с перелетными птицами, – отвечает он.

– Это в буквальном или в метафорическом смысле?

– Вероятно, в обоих.

Мы переходим через улицу. Эдвина стоит на посту у окна, отодвигая и отпуская занавеску. Я машу рукой, а Уайетт коротко отдает миссис Флэшер честь.

По дороге я спрашиваю, где они с Бернардом познакомились.

– На вечере по сбору средств Одюбоновского общества. Я недавно бросил юридический факультет – изначально нелепая идея моих родителей-адвокатов, – и работал у сестры, фирма которой и обслуживала благотворительный раут. Мы с Бернардом разговорились за коктейлями. Ему понравились мои такос с хрустящей свининой и салатом из хикамы, а мне понравились его скулы.

– Прекрасная «увертюра».

– Когда Бернард рассказал, что держит магазин для любителей птиц, я расхохотался. Это звучало так олдскульно и по-взрослому, и в то же время на удивление забавно. Он оказался старше меня на десять лет. И знал кучу всего: о размахе крыльев, типах миграции и прочие детали о наших милых пернатых друзьях. А я не знал вообще ничего. Бернард спросил мой номер и позвонил на следующий день. Я не оговорился: не написал сообщение, а позвонил по телефону.

– Очаровательно.

– В итоге он пригласил меня на ранний ужин в таверне в одном из соседних городков. Сказал, что хочет показать мне ласточек до темноты, и я подумал, что «Ласточки» – это название модного бара. Но после ужина мы поехали к реке, и Бернард подвел меня к воде. Мы просто стояли, и я понятия не имел, что мы там делаем, поэтому начал слегка дергаться. А потом увидел их – крошечные точки вдалеке. Сначала похожие на размытое облачко, потом более отчетливые крапинки, и наконец рой трепещущих черных пятен заполонил небо.

– Это и были?..

– Да, ласточки. Сотни птиц, пикирующих и кружащихся в небе, словно в постановочном танце. Они напоминали сигнальный дым, или гимнастический номер с лентами, или, я не знаю, водяной смерч. Распадались на фигуры и создавали новые, как в игре «Волшебный экран». Бернард называл это мурмурацией. Я даже не знал, что есть такое слово. Так ласточки защищают друг друга: сила в количестве. В общем, было красиво. Словно я, сам не зная, искал нечто, а теперь оно предстало передо мной в великолепном полете. Я видел, как птицы свивались в смерч, сужающийся книзу, словно ввинчивались в землю. И вдруг небо опустело. Бернард сказал: «Ласточки устроились на ночь». – Уайетт улыбается, как будто снова переживает тот момент. – Через месяц я стал работать в магазине «Привет, пташки!».

Я останавливаю его, положив ладонь ему на руку.

– Ты просто вот так изменил всю свою жизнь? Удивительно импульсивный поступок.

Если не сказать – безумно импульсивный.

Мы минуем сырную лавку, а возле канцелярского магазина слышим музыку. Это джазовое фортепиано, и доносится оно из заведения на углу – узкого зальчика с деревянным полом из неструганых досок и несколькими столами с разномастными старыми стульями. Внутри человек подметает пол. Едва я понимаю, что это Дев, он поворачивается к двери и вытряхивает наружу кучу пыли. Мы с Уайеттом закашливаемся.

– Простите великодушно. Я не видел… ой, Кэт, привет. – У Дева закатаны рукава. Лоб блестит от пота.

– Да ничего страшного, – говорю я и представляю ему Уайетта.

Мужчины жмут друг другу руки.

Вывеска над баром очень короткая: «Мох».

– Интересное название, – отмечает мой спутник. – Было написано «Мохито», но часть букв отвалилась?

– Что? – не понимает Дев. Вид у него растерянный. – Да нет, это просто мох. Зелень такая. Люблю его с детства. Приезжал сюда в гости к бабушке, гулял по лесу, ложился на мшистую подстилку и наслаждался. – Он смеется, потупив взгляд.

– Какой милый образ. – Я представляю, как растягиваюсь рядом с Девом на бархатной мшистой постели, и картинка получается скорее пикантная, чем милая.

Уайетт заглядывает в бар.

– На вид уютное местечко.

– То ли еще будет. – Дев качает рукоятку метлы туда-сюда, будто собирается вальсировать с ней. – Мы открываемся в восемь, если вдруг захотите зайти. – Но смотрит он только на меня. Это что‐то значит?

– Буду знать, – киваю я. – Постараюсь заглянуть вечерком.

От его улыбки у меня перехватывает дыхание. Мы с Уайеттом шагаем дальше, и он спрашивает, не хочу ли я поделиться своими мыслями.

– Нет. – Кончики пальцев у меня зудят.

– Будем добавлять симпатичного бармена в список подозреваемых? – интересуется мой спутник.

– Думаю, он просто на подхвате.

И тут я понимаю, что не могу быть в этом уверена: я ведь так и не определила, когда Дев шутил, а когда нет. Наверно, стоит принять его приглашение, хотя бы с целью расспросить поподробнее.

Когда мы возвращаемся в коттедж, разница во времени окончательно валит меня с ног. Я заползаю под одеяло и засыпаю как убитая. Проснувшись, с удивлением обнаруживаю, что отрубилась почти на три часа. Наполняю ванну и долго лежу в горячей воде с пузырящейся пеной. Цитрусовый запах щекочет нос и дарит одновременно расслабление и бодрость. Погружаюсь в воду, волосы вихрятся вокруг головы. Я выпрямляю ноги, шевелю пальцами. У меня отпуск, никаких обязанностей. Представляю себя на карте, на острове, расположенном через океан от дома, к северу от Лондона, в сердце Пик-Дистрикт, в деревне, в коттедже, в ванной. Вытягиваюсь чуть ли не во весь рост и мысленно благодарю обстоятельства за очень длинную ванну.

Одевшись, я ощущаю зверский голод. Возвращается Уайетт, и я предлагаю ему пойти куда‐нибудь поужинать.

– Разве ты не собираешься сразу бежать за коктейлями? В то уютное местечко, которое открывается в восемь.

Не могу притворяться, будто такая мысль не приходила мне в голову.

– Сначала надо поесть, – говорю я.

Однако Уайетт отвергает мое предложение, поэтому я иду в центр деревни и покупаю слоеные пирожки с мясом, которые, как я слышала, популярны в Англии. После первого же укуса меня разбирает невольный смех. Еще бы не популярны: это же просто колбасный фарш в тесте. Почему, черт возьми, у нас в забегаловках таких не готовят? Блюдо вкусное, жирное и соленое, и вскоре меня обуревает неуемная жажда. Заглядываю в окошко бара «Мох»: народу вроде немного. Возможно, я и пропущу стаканчик.

Глава девятнадцатая

– Все‐таки пришла.

Дев кладет ладонь на барную стойку передо мной. Он выглядит веселее, чем накануне вечером, что объясняется не столько моим присутствием, сколько тем, что он находится в собственном баре, а не помогает обслуживать туристов за ужином.

– Решила попробовать крафтовый джин, – отвечаю я.

– И не пожалеешь. – Мне кажется, он надо мной посмеивается, но, любуясь его улыбкой, я не возражаю. Дев указывает на бутылки у себя за спиной и спрашивает: – Что выбираешь?

– Джин с тоником.

– Через мой труп.

Он вручает мне небольшое меню в форме бутылки. Я проглядываю список коктейлей, указываю на нечто под названием «Куманика» и говорю:

– Мне нравится вот этот, хотя я понятия не имею, что значит Crème de Mûre в его составе.

– Французский ликер из ежевики.

– Моя любимая ягода. – Я вспоминаю, как собирала дикую ежевику, росшую позади бабушкиного дома, и на пальцах оставались черные пятна. Нужно было лучше ухаживать за этими кустами.

– Одна «Куманика», сию минуту.

Дев наполняет шейкер льдом, пробегает пальцами по ряду пузатых приземистых бутылок с синей этикеткой – видимо, его джин – и берет одну. С сосредоточенным воодушевлением художника перед чистым холстом он наливает джин, добавляет сироп, выжимает в емкость лимонный сок. Некоторое время трясет шейкер, поглядывая, как я наблюдаю за его действиями, и затем процеживает содержимое в стакан с дробленым льдом. Берет бутылку с длинным тонким горлышком и демонстрирует ее мне, как сомелье марочное вино:

– Voilà [10], le Crème de Mûre.

Я наклоняюсь вперед, изучаю этикетку и заявляю:

– В самую масть.

У него теплый смех. Мне очень хочется верить, что Дев не исполняет роль в фальшивом детективе. Но как он там выразился накануне? Сказал, что помогает организаторам, обслуживая бар на ужине в честь начала расследования. И еще что‐то насчет помощи Жермен с закупками. Впрочем, все это может быть правдой, даже если он играет по сценарию. Надо повнимательнее присмотреться к этому красавчику. Он тем временем медленно добавляет ликер в коктейль, который приобретает красивый лилово-розовый цвет, и украшает напиток долькой лимона и двумя ягодами ежевики, после чего ставит стакан на салфетку передо мной. Не отрывая взгляд от бармена, я делаю глоток. Превосходное сладко-пряное сочетание.

– Неплохо.

В другом конце зала сидят три женщины, члены детективного книжного клуба из Тампы. Они посматривают в мою сторону, но не подают виду, что узнали меня, или им непривычно видеть меня без Уайетта и Эмити. Дев подходит и смешит посетительниц каким‐то замечанием. Одна из дамочек заправляет за ухо выбившийся завиток, другая заходится смехом. Я вспоминаю, что бармен по роду деятельности обязан быть общительным и заботиться о том, чтобы клиентам, в особенности женщинам, было комфортно и они чувствовали себя желанными гостями.

Мой стакан пустеет быстро и незаметно, словно в нем был лимонад. Дев сейчас занят приготовлением напитков для дам из Тампы, которые совсем расшумелись, подавшись вперед ближе к нему. Когда он смотрит в мою сторону, я поднимаю стакан и артикулирую губами: «Еще». Он кивает, проворно снимает с полок бутылки, доливает джин и трясет шейкер, изящно украшая коктейли для троицы из Тампы веточками трав и дольками лимона. Принеся мне вторую порцию, Дев говорит «на здоровье» и поворачивается, чтобы вытереть барную стойку. Появляются еще несколько посетителей. Когда Дев снова подходит ко мне, я уже навеселе.

– А ты точно не актер? Никогда не выступал на сцене? – спрашиваю я.

– Если уж так хочешь знать, – он оглядывается вокруг, словно проверяет, не подслушивает ли кто, – в школе я играл в мюзикле «Ты хороший человек, Чарли Браун».

– И кого?

– Лайнуса.

– С американским акцентом?

– Боже упаси. Но критики писали, что я сосал палец с большой самоотдачей.

Я смотрю на него слишком пристально, но не могу сдержаться.

– Почему ты вообще здесь живешь? Пытаешься единолично снизить средний возраст деревенского населения?

Он смеется.

– После развода родителей мама перебралась сюда. Я приехал к ней из Лондона два года назад, когда у нее начались проблемы с головой.

– Ты живешь с мамой?

Если Дев ответит «да», он точно не в роли: даже Роланд Уингфорд не наделил бы такой чертой персонажа, задуманного как местный сердцеед.

– Я живу в коттедже у нее во дворе. Один.

– Ага. – Я слегка медлю и добавляю: – Я тоже живу одна. – Потом беру коктейльную карту и делаю вид, будто изучаю ее, но буквы разбегаются у меня перед глазами. Не слишком ли откровенный получился намек? Но когда я поднимаю взгляд, Дев наклоняется ближе, отчего темные волосы падают ему на лоб, и тычет пальцем в строчку меню. Его рекомендация – коктейль «Шуры-муры», и я сглатываю с большим трудом.

– Джин, сладкий вермут и фернет-бранка, – объясняет бармен.

Я понятия не имею, что это значит.

– Это итальянская марка травяного бальзама, вид биттера, – поясняет Дев, оборачивается и берет с полки бутылку.

Я интересуюсь, что входит в состав.

– Его держат в секрете с момента создания бальзама в тысяча восемьсот сорок пятом году, но попробую угадать по запаху. – Он открывает бутылку и втягивает запах настойки. – Вероятно, там есть горечавка, видимо ромашка, может быть ревень, определенно мята, шафран и мирра.

– Да ну тебя. Прямо мирра и фимиам, как в Библии? Они что, существуют?

Лицо парня снова оживляется.

– Это смолы, получаемые из деревьев. Мирра и в самом деле обладает чудодейственными свойствами. Итальянские химики обнаружили в ней молекулы, которые воздействуют на опиоидные рецепторы в мозгу и оказывают анальгетический эффект.

– Тогда сделай мне двойной.

Он сияет. Смешивает ингредиенты, процеживает коктейль в стакан со льдом, украшает спиралью из цедры апельсина. Напиток соблазнительного красного цвета.

– А вкусно.

– И для здоровья полезно, – кивает Дев. – Биттеры препятствуют развитию рака.

– Вещаешь прямо как ученый.

– Когда‐то собирался им стать. Но химия привела меня к производству джина, что намного интереснее. – Он складывает руки на груди и облокачивается о барную стойку. – А чем ты занимаешься, когда не расследуешь фиктивные убийства?

Трудно думать, когда он придвинулся так близко.

– Помогаю людям видеть ясно, – отвечаю я.

– Ты гадалка?

Мотаю головой.

– Психотерапевт?

Я смеюсь.

– Вот еще! Как‐то в колледже я пробовала ходить на терапию – полный отстой.

Единственная тайна, которую я узнала на сеансах, состояла в том, что я не склонна разговаривать о себе.

– Преподаватель истории искусств?

– Да я даже музеев не люблю, – бормочу я.

Он внимательно изучает меня, словно может по лицу определить род занятий. Обычно я не в восторге, когда меня допрашивают, но сейчас очень хочу, чтобы он гадал дальше и продолжал смотреть на меня. Но Дев пожимает плечами и признается, что зашел в тупик. Мне неохота говорить ему, чем я занимаюсь. Я вовсе не стыжусь своей работы, но горжусь скорее тем, что мне удается держать местный бизнес на плаву, чем сутью своего занятия. Такая уж у меня судьба: жить в том же доме, где выросла, и работать в одном и том же месте со времен старшей школы.

– Я оптик.

– А, понятно.

– Тебе мои услуги наверняка не требуются?

Я тут же жалею, что вопрос получился слишком игривым, но Дев говорит:

– Наоборот. Целую вечность не проверял зрение.

Наклоняюсь ближе.

– По-моему, у тебя прекрасные глаза. И это профессиональное мнение.

– Сколько я должен за диагностику?

– Тебе бесплатно. – Я объясняю, что на самом деле не проверяю зрение, только подбираю очки. Попутно представляю Дева в черной оправе, которая подчеркнет его густые брови, темные глаза, красиво изогнутые губы.

– Ты выглядел бы сексуально в очках ботаника, – замечаю я.

– Или ботаником в сексуальных очках.

У меня не то чтобы кружится голова, но «Шуры-муры» явно подействовали. Мои ладони лежат на барной стойке, мучительно близко от рук Дева. Рук, которые привыкли копаться в земле, выращивая всякие растения. Ревень. Какое смешное слово. Я шепотом произношу его: ревень.

Дев осведомляется, хорошо ли я себя чувствую. Я зажмуриваюсь и снова открываю глаза.

– Только не говори, что пьешь на пустой желудок, – хмурится он. Фамильярность замечания выдает скорее искреннюю озабоченность, чем высокомерие.

– Пирожки с мясом считаются? – спрашиваю я.

Дев идет в конец бара и возвращается с пакетиком кешью и чем‐то вроде чипсов с надписью «Креветки» на упаковке.

– Странная закуска для изысканных коктейлей, – замечаю я.

Отталкиваю чипсы и говорю, что орехов вполне достаточно. Дев качает головой и уходит принять чей‐то заказ. Я грызу кешью, наблюдая за ним. Орехи пробуждают аппетит, и я меняю мнение насчет чипсов, которые, в соответствии с надписью на желтой упаковке, оказываются «хрустящими хлопьями со вкусом креветок и лимона». Я открываю пакетик и вынимаю несколько хлопьев. Ничего себе, похоже на сухой завтрак с корицей. Бросаю один квадратик в рот. Божественный масляно-лимонно-беконно-рыбный вкус. Тяну «м-м-м» и съедаю еще немного. Почему у нас в Буффало такого нет? Я уминаю всю пачку, а потом запрокидываю голову и вытряхиваю крошки со дна в рот. Снова опустив голову, я оказываюсь нос к носу с Девом. Он смотрит на меня так, словно я сделала что‐то смешное. Я икаю и прикрываю рот рукой. Улыбаясь, Дев удаляется, чтобы обслужить пару, которая только что села у стойки. Я решаю поскорее уйти, пока совсем не развезло, но не успеваю отодвинуть табурет, как Дев возвращается. Он снимает с пояса полотенце, и на мгновение мне представляется, что он собирается раздеться. Да уж, на сегодня явно пора закругляться. Бармен спрашивает разрешения проводить меня до коттеджа, но я отвечаю, что прекрасно доберусь сама. Дев складывает полотенце и кладет его на барную стойку, потом окликает официанта и предупреждает, что выйдет на десять минут.

На улице прохладно и сыро. В деревне тихо до жути. Шорох промчавшейся мимо машины. Шаги в отдалении. Напоминает декорации детектива, хотя, по сути, так и есть. Каменные дома расположены близко к улице. Через кружевные занавески я вижу мерцание телевизоров. Женщина тянется к выключателю. Тротуар узковат для двоих, поэтому Дев идет рядом со мной по проезжей части. Даже не глядя, я чувствую, что он смотрит на меня.

– Ты часто провожаешь домой подвыпивших клиентов? – спрашиваю я.

– Нет, я бы не сказал, – качает головой Дев. – Это первый раз. – Еще несколько шагов. – А ты часто так набираешься, что не можешь сама дойти домой?

– Нет, я бы не сказала. – Хотелось бы повторить и «это первый раз», но год после смерти бабушки выдался тяжелым.

Мы сворачиваем с главной дороги и поднимаемся по переулку. Мой провожатый останавливается у ворот коттеджа «Глициния». Я удивлена, что он знает, где я поселилась, но потом вспоминаю о его дружбе с Жермен. Дев открывает ворота и ждет, пока я пройду в сад.

– Мне нужно вернуться, – говорит он.

– Точно. – Я поворачиваюсь к нему.

– Спокойной ночи, – говорит он.

Мы не двигаемся с места. Потом оба тянемся к воротам, и наши руки соприкасаются. Он ведь не думает, что я нарочно? Поскорее хватаю его руку и крепко, по-деловому, пожимаю, добавляя:

– Спасибо за безопасную доставку.

– Спасибо, что оказалась таким ценным клиентом. – Он с веселым видом продолжает держать меня за руку.

– Доброй ночи, – опять прощаюсь я.

– Доброй ночи, Кэт. – Мое имя он произносит шепотом, и это волнует не меньше поцелуя.

Глава двадцатая

В доме я закрываю глаза и опираюсь затылком о дверь, как героиня старого фильма после волнующего свидания.

– Интересный вечер? – осведомляется Уайетт.

Мои соседи сидят на диванах напротив друг друга, Эмити в цветастой ночной рубашке и таком же халате, а Уайетт во фланелевой пижаме. Оба крутят в руках бокалы с вином, на кофейном столике стоит почти пустая бутылка красного. Писательница выглядит подавленной.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

– Эмити чувствует себя облапошенной, – объясняет Уайетт.

Я прошу их подождать минуту и поднимаюсь в ванную, где брызжу себе в лицо холодной водой. Принимаю две таблетки парацетамола и снова спускаюсь в гостиную. Когда я усаживаюсь в кресло, Эмити рассказывает мне, как прошел ее день. Днем она отправилась в Бейквелл, где планировала посетить отель «Ратленд-Армс», в котором, если верить нескольким путеводителям и веб-сайтам, жила Джейн Остин, когда писала «Гордость и предубеждение». Там Эмити выпила чудесного чаю с сэндвичами с водяным крессом на белом хлебе без корочки и сладкими булочками с топлеными сливками. Перед отъездом она купила буклет об истории отеля и, прочитав его в тот же вечер, сделала неприятное открытие, что все это выдумка, состряпанная как маркетинговая приманка больше ста лет назад: нога Джейн Остин никогда не ступала ни в Бейквелл, ни вообще в Дербишир.

– Меня поймали на удочку! – восклицает наша подруга. – Ну не подлость ли – разрушать фактами хорошую легенду? – Она наливает себе еще вина и несколько минут придирчиво разглядывает меня. – Ладно, хватит обо мне. Расскажи лучше, почему ты так сияешь.

Уайетт мгновенно разворачивается ко мне:

– Ты была с этим красавчиком, барменом! Он настоящий?

Я утопаю в мягком кресле.

– Может быть.

– Да какая разница, – возражает Эмити. – Ролевые игры могут быть невероятно сексуальными. В моем последнем романе первая встреча героев состоялась в классе импровизации.

– Близость опасности тоже очень возбуждает, – поддакивает Уайетт. – Вдруг ты спишь с убийцей.

– Ни с кем я не спала. – При этой мысли сердце болезненно екает.

Но друзья не так уж и неправы: именно элемент тайны делает флирт с Девом таким захватывающим. Я не искала любовных приключений в этом путешествии, но почему бы нет? Мы здесь на неделю. Что бы ни случилось, срок строго ограничен, для всех событий изначально установлен дедлайн, который и придает летним романам свободу и раскованность. Очень легко отдаться им полностью, ведь когда время истечет – прости-прощай, красавчик, было классно.

– В любом случае не позволяй похоти ослепить тебя, не то упустишь важные улики, – наставляет меня Уайетт. – В данный момент нашим преступником может быть кто угодно: твой бармен, Жермен, даже констебль Бакет.

– Разве так бывает, чтобы злоумышленником назначили одного из устроителей мероприятия? – сомневаюсь я. – Уж слишком подленько и вряд ли соответствует девизу Детективного клуба: «Играй по-честному».

Эмити небрежно машет рукой:

– Агата Кристи нарушала правила на каждом шагу. В одном из ее самых известных детективов, «Убийство Роджера Экройда», картину преступления подробно излагает как раз тот, кто его совершил.

– Он умудрился описать убийство, не выдав себя? – удивляюсь я.

– Совершенно верно. Кристи чуть не выкинули из Детективного клуба, поскольку она сделала злоумышленника рассказчиком, но в конце концов Дороти Сэйерс проголосовала за то, чтобы ее оставили.

– Хорошее маркетинговое решение, – одобряет Уайетт.

– Даже не нарушая правил, Кристи блестяще умеет поставить читателя в тупик, – подтверждает писательница. – Лучший пример – «Зеркало треснуло».

Она рассказывает нам, что в этом романе интрига опирается на ложное предположение, сделанное персонажами ранее. По сюжету, знаменитая американская актриса устраивает вечеринку в своем доме в английской глубинке во время деревенского праздника. Некая женщина, давняя поклонница кинодивы, признается ей, что никогда не забудет, как впервые увидела ее много лет назад, поскольку болела тогда краснухой и специально вылезла из постели, чтобы лицезреть своего кумира. Вскоре после этого разговора женщину отравили. Но когда выясняется, что ее коктейль случайно поменяли с напитком хозяйки дома, все решают, будто убить намеревались актрису: это логично, ведь ее поклонница ничего собой не представляет.

– Расследование, да и бо́льшая часть всего романа строится на том, как мисс Марпл пытается выяснить, зачем кому‐то лишать жизни актрису, – продолжает Эмити, встает и относит пустые бокалы в кухню. – Есть несколько весьма вероятных подозреваемых. Но оказывается, что целью убийцы была все‐таки поклонница кинозвезды. Дело в том, что актриса когда‐то пережила трагедию: у нее родился ребенок с ужасными мозговыми нарушениями. И когда фанатка рассказала ей о том, как пришла на встречу с ней, несмотря на опасную болезнь, актриса поняла, что родила ущербного ребенка, заразившись от нее краснухой. Поэтому она в отместку убивает свою поклонницу.

– Интересно, – замечает Уайетт. Он тоже встает и складывает на диване одеяло.

Эмити выравнивает стопку книг на кофейном столике.

– Прекрасный сюжет, но жутко устаревший, – вздыхает она. – Актриса называет свое дитя идиотом и слабоумным. Она ни разу не упоминает имени ребенка и даже не говорит, мальчик это или девочка. Предполагается само собой разумеющимся, что она немедленно сплавила несчастного малыша в заведение для детей с отклонениями в развитии. И вообще все преподносится так, словно это ее трагедия, а не ребенка.

– Сегодня Агате Кристи объявили бы за это бойкот, – замечаю я.

Мы направляемся к лестнице и поднимаемся, обсуждая, какой тип детектива написал Роланд Уингфорд с командой: старомодный, по канонам золотого века, или нечто более современное. Мы все ожидаем последнего.

В своей комнате я падаю на кровать, не раздеваясь. Лежу неподвижно, но в голове крутятся образы. Актриса из романа Агаты Кристи, которая жалуется на несчастье, связанное с рождением «слабоумного ребенка». Отравленные коктейли, которые переставляют, как шахматные пешки. Выдуманные Эмити любовники в классе импровизации, заканчивающие каждую сценку страстными объятиями. Я мотаю головой на подушке, чтобы прояснить мысли. Закрываю глаза и вызываю в воображении минуту, которую желала бы повторить: рука Дева в моей, в меру большая, в меру тяжелая и очень теплая. До чего же не хотелось ее отпускать. Я продолжаю вспоминать, пока наконец не засыпаю.

Глава двадцать первая

Понедельник

Это англичане так нечленораздельно указывают направление или у нас, американцев, мозги набекрень и мы неспособны следовать курсу? Потому что мы совсем потерялись. Наша троица выходит из густого сырого леса и стоит на краю поля, пытаясь определить разницу между «держите направо», «держите слегка правее» и «держите направо, но постепенно удаляйтесь». Даже не будь у меня похмелья, я бы растерялась.

– Здесь говорится, что нам нужно двигаться в сторону лесосеки, – говорит Эмити, глядя в инструкции, полученные от констебля Бакета.

Уайетт указывает на ряд худосочных деревьев в конце поля:

– Это и есть перелесок?

– А не лесосека? – сомневается Эмити. – Перелесок – это скорее небольшая роща.

– Пожалуйста, давайте отдохнем, – прошу я.

Я сажусь на поваленный ствол и опорожняю бутылку с водой. Если живописный маршрут, которым мы идем, верен, до Хэдли-холла, усадьбы леди Магнолии Блэндерс, еще больше полутора километров. В голове у меня стучат молотки.

– Мы должны найти перелесок, пересечь луговину, перебраться через перелаз, пойти по стежке, которая не тропа, и пройти через дубраву, – напоминает Эмити.

– Все, коктейлей больше не пью, – обещаю я. – Никогда.

Бар Дева открывается в восемь. Не слишком рано для второго визита?

– Я тебя умоляю, – фыркает Уайетт. – Со всяким бывает: с тобой, со мной и с богемским свиристелем.

Я приставляю ко лбу руку, чтобы защитить глаза от солнца, и вопросительно смотрю на него снизу вверх.

– Это такая прикольная птичка, которая склонна злоупотреблять, – объясняет мне коллега. – Когда она съедает слишком много забродивших ягод, то пьянеет и врезается в стены зданий и заборы.

Прямо над нами раздается пронзительное писклявое чириканье. И сразу после этого тонкая барабанная дробь, которая впивается мне в голову, как гвоздомет.

– Пожалуйста, заставь его замолчать, – умоляю я.

– Большой пестрый дятел, – определяет Уайетт.

Захочет ли Дев меня видеть? Не опозорилась ли я вчера вечером?

Эмити упирает руки в бока.

– Вперед. Леди Магнолия ждет. – Она указывает на купу деревьев вдалеке: – Думаю, нам туда.

Мы пресекаем луг и входим в лес, который Эмити объявила дубравой, где нам открывается изумительная картина. Насколько хватает глаз, яркие пурпурно-синие цветы высотой нам почти по колено покрывают землю ковром и окружают деревья. Дует ветерок, и растения наклоняются все вместе, плавно, как водоросли в мелкой воде.

– Как красиво, – говорю я.

Эмити прочищает горло и цитирует:

Колокольчик – нежнейший цветок,

Что колышется в мареве летнем.

Его синяя зыбь, как надежды росток,

Успокоит души смятенье.

– Кто это? – спрашивает Уайетт.

– Эмили Бронте, – отвечает Эмити.

– Создательница Хитклифа? – Я поражена. – Значит, к тому времени, когда она сочинила это стихотворение, тоска отступила?

– Ну нет, – качает головой Эмити. – Стало только хуже.

Я схожу с тропинки, погружая ноги в океан цвета. Долгие годы мама рассказывала мне на ночь одну и ту же сказку: действие происходило в деревне среди холмов, поросших колокольчиками, которые ненадолго расцветали каждую весну. Деревенские дети бегали смотреть на цветы, пока они не увянут и не умрут, и пели песенку, которая для меня звучала тарабарщиной: «Колокольчики, ракушки, повилика и лягушки».

– Что с тобой? – спрашивает Эмити.

– Цветы напомнили мне о матери.

Я рассказываю друзьям о маминой сказке, о том, что я даже не ожидала увидеть те самые колокольчики в реальной жизни.

– Может, именно поэтому мать и хотела, чтобы ты приехала сюда, – предполагает Уайетт.

– Мама, конечно, была легкомысленной, но она не стала бы тратить несколько тысяч долларов, чтобы показать мне какие‐то цветы, пусть и настолько красивые.

Мы выходим из леса и идем по тропе через другой луг, на сей раз фермерское пастбище. Коровы не обращают на нас внимания, но после мирного пейзажа с колокольчиками их присутствие тревожит. Я не привыкла бродить по чужим владениям. Так и жду, что из-за дерева выскочит фермер с ружьем и рявкнет, чтобы мы убирались на хрен с его земли. Но мы не в Америке; это Британия, здесь, по словам Эмити, около ста пятидесяти тысяч километров пешеходных дорог, которые часто проходят по частным территориям, где любой может совершенно законным образом гулять и наслаждаться видами. Имеются и тропы для верховой езды, где можно скакать на лошади или ездить на велосипеде. Дороги были проложены в глубокой древности, вероятно, чтобы народ мог добраться до рынка или церкви; героини романов совершали на них моцион и прибывали на место назначения с заляпанным грязью подолом и румяными щеками.

Мы пересекаем еще одно поле, испещренное скучающими на вид овцами одной породы. Головная боль начинает стихать. Приятно вот так прогуливаться по сельской местности, не только любуясь пейзажем, но и сливаясь с ним. Пока мы тащимся через поля, я ощущаю прилив сил и спокойствия. Где‐то я читала, что лекарство от всех хворей – соль: пот, слезы или море; может, это вранье, но пешая прогулка возвращает мне бодрость духа. Трудно поверить, что я здесь всего три дня. В компании Уайетта и Эмити я чувствую такую свободу, которая дома обычно несвойственна мне в общении с людьми. И картины природы невероятно умиротворяют, хотя раньше я в таких местах не бывала. Среди этих холмов и равнин приятно затеряться. Наверно, для того люди и путешествуют. В траве рассыпаны крошечные желтые цветочки. Воздух пахнет сладко. Ветерок мягкий, даже щекочущий. Вдалеке над деревьями возносится высокий шпиль церкви.

– В деревне из сказки моей матери есть церковь с изогнутым шпилем, – говорю я. – Было несколько легенд о том, как он покривился. Одна гласила, что дьявол его пнул или что‐то в таком роде.

– Кажется, тут поблизости есть такая церковь, – припоминает Эмити. – Я читала об этом в путеводителе.

– В старину строители были не слишком искусны, – отмахиваюсь я. – Думаю, у многих церквей кривые шпили.

Эмити вынимает телефон. Читает что‐то, потом поворачивает экран ко мне:

– Взгляни.

На фото старый храм со скособоченным шпилем, закрученным, как мягкое мороженое.

– Это церковь Святой Марии и Всех Святых в Честерфилде, недалеко отсюда, – говорит она. – Иначе называемая церковью с кривым шпилем. Посмотрим. Изгиб может объясняться физическими явлениями, так-так-так, свинец и дерево, солнце нагревает свинцовое покрытие с одной стороны, так, так. Но есть и ненаучные обоснования.

Эмити перечисляет различные легенды – дьявол чихнул, цепляясь за шпиль; дьявол обернул свой хвост вокруг шпиля и попытался взлететь; дьявол по злобе пнул шпиль, – а я думаю только о том, кто мог рассказать эту сказку матери.

– Уже третий факт, – многозначительно произносит Уайетт. О чем это он? – Королевские лебеди, колокольчики и церковь с изогнутым шпилем. Все, о чем рассказывала тебе мать, имеется в здешних краях. Тебе не кажется это странным?

– Вовсе нет. Простое совпадение, – отвечаю я.

– Вряд ли, – возражает Уайетт. – Думаю, твоя мать как‐то связана с этими местами, может быть, даже с Уиллоутропом, потому она и хотела сюда приехать. Тебе нужно составить список: брать на заметку все здешние реалии, которые упоминала твоя мать.

Я любила слушать материнские рассказы перед сном, потому что они были не только затейливыми, но и долгими. Она никогда не уходила, не закончив сказку, и, пока мама говорила, я знала, что она никуда не денется. Я задавала множество вопросов, чтобы она углублялась в подробности и рисовала новые причудливые образы. Больше всего мне нравился волшебный мост с пятью арками. Мост был перекинут через реку, и, если встать на берегу в определенное время и как можно выше поднять руку, арки перенесут тебя в удивительные места: в волшебную деревню, или заколдованную пекарню, или на ферму с белыми пони и округлыми, как перила кресла-качалки, воротами. А еще эти арки могут защитить детей от опасности, помочь им сбежать от злого волшебника или лесного пожара, который бушует в лесах, заставляя искать спасения далеко-далеко, даже за океаном.

Эмити осматривает лежащий перед нами склон пастбища и рощу вдали.

– Вон, – указывает она на дымовые трубы, торчащие над верхушками деревьев. – Это, видимо, Хэдли-холл. Нам туда.

У подножия холма тянется деревянный забор. Поблизости не видно ни ворот, ни пресловутого перелаза, поэтому мы просто перебираемся через ограду, мысленно благодаря смирный скот за то, что ему не нужна колючая проволока. Пересекаем дорогу и оказываемся на мощеной тропе, вьющейся через густые цветущие кусты. Подходим к столбу с указателями, и одна стрелка направляет нас к Хэдли-холлу. Эмити с торжеством машет в ту сторону. Я вынимаю у нее из волос листок.

Средневековая усадьба похожа на массивный песочный замок, словно при строительстве прямоугольные ведра наполняли сырым песком и переворачивали вверх дном. По углам здание оседает, как заброшенные руины на подверженном штормам побережье. Между стертых камней двора растет трава, на обветшалой деревянной двери висит железный молоточек. Дом выглядит необитаемым. Я представляю, как нам навстречу вылетает призрак леди Блэндерс в прозрачной ночной сорочке, с длинными седыми волосами и загнутыми ногтями.

Мы топаем ногами, чтобы отряхнуть землю с обуви, и тут во двор галопом врывается лоснящийся вороной конь, управляемый всадницей с темно-рыжими волосами, спадающими на царственно выпрямленную спину. По ступеням к ней сбегает человек и берет поводья.

– Хорошо покатались, леди Блэндерс? – говорит он. – Как новая обувка, цокает? – Он хлопает коня по ноге.

– В порядке. Остальные готовы? – Женщина говорит деловито, отрывисто.

– Пока нет, леди Блэндерс. Старый мистер Уэлш еще трудится над ними.

Дама хмурится.

– Я понимаю, что он не молод, но обязательно надо так копаться? Проследи, чтобы он поторопился. – Она спешивается, оглаживает бархатную куртку и поворачивается к нам. Ничего призрачного в ней нет. Ей примерно под пятьдесят, и со своими роскошными волосами и зелеными глазами выглядит она сногсшибательно, как героиня эротического дамского романа.

Леди Блэндерс поднимает брови и склоняет голову набок, словно чего‐то ждет от нас. Эмити охает и поспешно делает глубокий реверанс. Уайетт выставляет вперед ногу, изгибается в талии и несколько раз извилистым жестом поводит рукой, как придворный шут. Я киваю и невнятно бормочу: «Польщена знакомством, ваша светлость».

– Очаровательно, – кичливо произносит хозяйка усадьбы.

Наша троица замирает. Я знаю, что все мы здесь играем роли, но мысль о том, чтобы допрашивать эту грозную женщину о чем бы то ни было, тем более о мнимом убийстве, устрашает.

И вдруг леди Блэндерс запрокидывает голову, хлопает себя по бедрам и разражается гортанным смехом.

– Глупые янки! Я вас дурачу. Одному богу известно, что у вас за океаном добавляют в воду, но вы весьма забавный народец.

С этими словами она поворачивается и топает вверх по ступеням, а нам остается лишь, разинув рты, следовать за ней.

Глава двадцать вторая

– Ага, огонь уже развели. Чудесно.

Леди Блэндерс проводит нас в помещение, которое называет «утренней комнатой», хотя оно больше похоже на зал, где феодалу объявляют, что его замок в осаде. Сводчатый потолок с выступающими балками, как в соборе, стены отделаны панелями из темного дерева с замысловатой резьбой, одну стену почти полностью скрывает шпалера с изображением резвящихся животных. Поленья в огромном очаге, где можно встать во весь рост, выглядят крошечными, как палочки для еды. По обе стороны от камина высятся окна с волнистыми матовыми стеклами в свинцовых оправах. Над каминной полкой живописное полотно: белая птица с огромным размахом крыльев пикирует к существу, напоминающему беременную мышь. Мебель слишком мала для такого большого помещения: серый бархатный диванчик, два сочетающихся с ним кресла и приставные столики, на каждом несколько снимков в серебряных рамах. Я делаю фотографии на телефон.

– Утренняя комната – значит, здесь вы ведете корреспонденцию? – интересуется Эмити, видимо не замечая отсутствия письменного стола.

– Разумеется, – отвечает леди Блэндерс, жестом приглашая нас садиться. – А также сообщаю миссис Дэнверс меню на неделю. – Она взирает на нас так высокомерно, что я вдавливаюсь в спинку дивана. – Не глупите. Мой ноутбук на втором этаже северного крыла, в кабинете. – Она смотрит на дверь: – Ах да, вот и чай.

Бледная угловатая женщина в белой хлопковой блузе и черной юбке под цвет прилизанных волос, входит с подносом, на котором стоят фарфоровый сервиз и менажница-этажерка с песочным печеньем. Служанка двигается скованно, широко расставляя ноги, и медленно наклоняется, чтобы поставить поднос. Выпрямившись, она бросает на меня одновременно манящий и предостерегающий взгляд, словно собирается отвести меня наверх и позволить приложить к щеке шелковый пеньюар хозяйки, а потом шикнуть на меня, чтобы я убиралась вон и никогда не возвращалась.

– Молоко? Сахар? – Леди Блэндерс довольно театрально поднимает чайник и с большой высоты медленно разливает чай по чашкам, чтобы похвалиться то ли ловкостью, то ли крупным кольцом, поскольку и то и другое впечатляет. Когда чайник поднимается и опускается, солнце отражается в квадратном изумруде размером с подушечку жвачки. На золотом браслете бренчат три подвески. Я делаю очередной снимок.

– Так вот об убийстве, – переходит леди Блэндерс к делу, раздав нам всем чашки. – Я к вашим услугам.

Уайетт листает записную книжку.

– По-видимому, вы последняя вчерашняя клиентка Трейси Пенни и последняя видели ее живой, – говорит он.

– Боже правый. – Леди Блэндерс прикладывает руку к груди. – Это делает меня подозреваемой? – Она откашливается. – Подождите, дайте я начну сначала. Боже правый! Вы намекаете, что я подозреваемая?!

Непонятно, прописаны ли в сценарии резкие переходы с чванства на «это все понарошку», или она невольно выходит из образа. Но если дамочка пытается запутать нас, у нее отлично получается.

– В данных обстоятельствах каждый под подозрением, – отвечает Уайетт более глубоким, чем обычно, голосом, всем видом показывая, что полностью вжился в роль детектива. – Не могли бы вы рассказать, леди Блэндерс, что привело вас вчера в заведение Трейси Пенни?

– Неудачное стечение обстоятельств, я полагаю. – Хозяйка усадьбы закидывает ногу на ногу. – Я ждала фотографа, чтобы позировать для статьи о моем недавнем назначении почетным председателем фонда «Любящие объятия». Наша миссия – удостовериться, что все дети, независимо от их физического и умственного развития, имеют одинаковые возможности в учебе и в обществе. – Она говорит так, словно предварительно зазубрила цели и задачи своей организации. – Инклюзивность – неотъемлемое условие процветания. Так о чем это я? Ах да, мою личную стилистку задержала лондонская полиция. Кажется, в связи с митингом против Камиллы [11]. О ней и правда слишком много говорят в последнее время.

– Со дня коронации, вы имеете в виду? – уточняет Эмити. Она сидит прямо как штык, словно юная леди, наученная гувернанткой, что спина никогда не должна касаться спинки стула.

– Называйте как хотите. – Леди Блэндерс небрежно поводит рукой. – Так или иначе, задержание случилось дико не вовремя. Не самой же мне делать укладку. К счастью или, вернее, к несчастью, горничная предложила мне обратиться в местное заведение с глупым названием «Причешем не глядя».

– «Прическа на загляденье», – поправляю я.

– Некоторым и впрямь не помешает взглянуть на свою прическу. – Она поднимает свою чашку и подмигивает.

– Так когда вы пришли и ушли? – спрашивает Уайетт.

– Я прибыла туда в четыре и уехала почти в пять. Я точно помню, потому что была уже в машине, когда позвонил мой садовник и сообщил, что на сегодня заканчивает работу. Он спрашивал, не желаю ли я придумать название для нового сорта розы. Это стало так хлопотно. Мы перебрали имена всех членов семьи, включая дальних родственников и питомцев. Кстати, роза «Рокки Грациано» совершенно ошеломительна.

– Это в честь боксера? – недоумеваю я.

– Господи, нет, наш Рокки – французский бульдог.

– Вернемся к вашей прическе, – напоминает тему разговора Уайетт.

– Ничто вас не удивило в салоне? – подхватывает Эмити.

– Завивка оказалась слишком тугой, я предпочитаю легкую волну. Еще чаю? – Когда она поднимает чайник, браслет сверкает.

– Вы разговаривали с Трейси, пока она вас обслуживала? – спрашивает Уайетт.

– Она сама говорила за двоих. Такая болтушка. Без конца трещала о бывшем муже – кажется, он жуткий зануда. Хотя горничная сообщила мне, что Трейси Пенни вовсе не была образцом верности и вообще никак не могла угомониться в смысле плотских приключений, но вы этого от меня не слышали. – Она делает жест, будто застегивает рот на молнию. – А еще Трейси Пенни жаловалась на владельца здания. Несколько лет он называл ее безукоризненным арендатором и вдруг принялся ежедневно донимать по мелочам, словно она не только проявляет небрежение, но и разрушает здание, которое, если хотите знать мое мнение, выглядело как место преступления еще до убийства.

– А Трейси не говорила, на состояние ее квартиры он тоже жаловался? – уточняет Уайетт.

– Не думаю, – отвечает леди Блэндерс.

Эмити осведомляется, не знает ли она, были у хозяйки салона враги или нет.

– Не имею представления. Мы проводим здесь мало времени, и я почти никого не знаю. Лорд Блэндерс предпочитает другое наше поместье, замок Клэддингтон. Я приезжаю сюда время от времени, чтобы наблюдать за перестройкой. Эта усадьба находится во владении семьи моего мужа много веков и сильно запущена. Я намереваюсь вернуть ее к жизни. Будет что оставить детям в наследство.

– У вас есть дети? – изумляется Эмити.

Я тоже удивлена. Трудно представить, что леди Блэндерс обладает терпением, необходимым для воспитания детей.

– Два сына.

– У меня тоже, – говорит писательница. – А вам никогда не хотелось иметь дочь?

Леди Блэндерс устремляет на нее холодный взгляд.

– С чего это вам пришел в голову такой вопрос?

Эмити скисает. Очень хочется напомнить ей, что мы участвуем в спектакле, поэтому не стоит расстраиваться из-за грубости выдуманного персонажа.

Я указываю на одну из фотографий в рамках на столе: леди Блэндерс и кислый с виду мужчина, видимо ее супруг, стоят перед другим большим домом, не таким старым, как Хэдли-холл, и намного более приветливым.

– Это замок Клэддингтон?

– Да вы что, нет, – отвечает леди Блэндерс. – Это Спротон-хаус. Он принадлежал дяде моего мужа, Тортону Тортон-Грэму, но беднягу настигла полоса неудач, полагаю, из-за увлечения блек-джеком в Монте-Карло, и пришлось сбагрить имение. Сейчас там элитный спа-центр, приносящий хороший доход.

– Это поблизости? Я бы хотела сходить на массаж, – оживляется Эмити.

– Недалеко. Около Уитби, пару часов на машине. Если поедете, попробуйте обертывание для тела с плюмерией. Превосходная процедура.

– Вы часто там бываете? – интересуюсь я.

– Раз в месяц. – Она встает. – Это всё?

Друзья не меньше меня удивлены внезапным прекращением разговора. Мы тоже встаем, и, когда направляемся к выходу, Уайетт оборачивается и произносит:

– Да, еще одно. – Он выглядит настоящим детективом, который невзначай задает важный вопрос по пути к двери. – Не сочтите за труд сообщить нам, где вы были вчера вечером.

– Пожалуйста. Ужинала со своей близкой подругой Деметрой Сиссингтон в «Короле Георге». Столик был заказан на восемь. Я ездила на машине туда и обратно, вернулась домой в четверть одиннадцатого. Я бы предложила справиться у Дисси, но она отбыла на Мюстик [12]. Полагаю, вы можете позвонить метрдотелю. Он сам провожал нас к столу. Я заказывала улиток. Божественно. Дома сразу легла спать. Верно, Глэдис? – Она смотрит в сторону коридора. – Глэдис!

Входит горничная, морщась при каждом шаге.

– Да, ваша светлость.

– Во сколько я вчера вернулась с ужина?

– В десять пятнадцать, ваша светлость.

– И чем занялась?

– Как обычно, ваша светлость. Выпили зеленый сок с экстрактом кардамона, сделали маску, легли в постель.

Леди Блэндерс поворачивается к нам, небрежным жестом отпустив горничную.

– Она служит мне сто лет, еще с тех пор, когда я не была замужем. Знает меня наизусть, как любимую книгу, хотя, если подумать, ни разу не видела, чтобы Глэдис читала. – Она смотрит вслед горничной, медленно выходящей из комнаты. – И полечи ноги, Глэдис. Прими горячую ванну или что там еще. Не помешает. – Леди Блэндерс снова обращается к нам: – Ну вот видите, у меня железобетонное алиби. А даже если бы его не было, какой у меня мотив? С чего бы мне вдруг затевать убийство Трейси Пенни, обыкновенной парикмахерши? Что мне эта мелкая сошка?

Дальше леди Блэндерс подчеркнуто желает нам счастливого пути, так что остается только развернуться и удалиться.

Глава двадцать третья

Я молчу, пока мы не пересекаем двор и не оказываемся там, где ни леди Блэндерс, ни ее мнимая прислуга нас не услышат. И только тогда говорю:

– Дамочка наверняка липовая.

Но Эмити сомневается, главным образом из-за нарочито великочванного, через губу произношения леди Манерность.

– А вы заметили, как она произносит слово «дом»? Словно в нем два слога.

На сей раз писательница, сверившись с картой, ведет нас к тропе между дубами, которым, кажется, тысяча лет. Путь отмечен как дорожка для верховой езды. Чуть дальше стоит невысокий указатель, сообщающий, что до деревни Уиллоутроп 1,8 километра. То есть изначально существовал более прямой маршрут.

– Нужно подумать, какой у леди Блэндерс мог быть мотив, – размышляет Уайетт. – Нам бы не стали представлять ее как последнего человека, видевшего жертву, не дав зацепки, зачем она могла бы убить Трейси.

Я возражаю, что леди Блэндерс наверняка включили в сюжет для нашего развлечения, а не потому, что она замешана в убийстве. Она здесь чужая: Трейси раньше в глаза не видела, в деревне никого не знает.

– Роланд и Жермен, или кто там еще сочинял эту историю, знали, что группа американских англофилов будет разочарована, если не повстречается с великосветской дамой в старинном поместье, поэтому создали леди Магнолию Блэндерс. И она с блеском исполнила пародию на королеву Елизавету, Нэнси Митфорд [13] и вдовствующую графиню как-ее-там из «Аббатства Даунтон».

– В городке, где я живу, – говорит Эмити, – люди ходят по домам и собирают деньги на местные школы, и всегда находится какой‐нибудь фантастически состоятельный человек, который с готовностью открывает им двери, чтобы одновременно похвастаться богатством и поучаствовать в благотворительности. И неважно, по какой причине он жертвует деньги. А увлекательно было побывать в Хэдли-холле, правда? Чай был превосходным.

Мы пробираемся через густые цветущие кусты: бледные рододендроны и темно-красные азалии.

Уайетт начинает перечислять, что из ставшего нам известным о леди Блэндерс может служить подсказкой: у нее есть личный парикмахер, верная горничная и садовник, она занимается благотворительностью, имеет двоих сыновей, мужа, с которым проводит мало времени, и каждый месяц посещает спа-центр в Спротон-хаус. Кроме прочего, она упомянула, что муж Трейси неудачник, а сама Трейси славится любовными связями. Да, и еще у леди Блэндерс есть подруга по имени Деметра.

– А у кого такой нет? – развожу я руками.

– Дисси, – поправляет Эмити. – Их всегда называют прозвищами.

– Нужно зайти в отель «Король Георг» и проверить ее алиби, – решает Уайетт. – Если метрдотель подтвердит, что леди Блэндерс была там весь вечер с Дисси, можем ее исключить из списка подозреваемых. Тогда пойдем в канцелярский магазин опрашивать Берта Лотта, владельца здания. И купим настенную доску.

– Да! – восклицает Эмити. – И красную бечевку.

– Зачем? – не понимаю я.

– Ты серьезно? – спрашивает Уайетт.

– Разве ты не смотрела «Шерлока»? – пожимает плечом писательница.

Я мотаю головой.

– А «Настоящий детектив»?

– Увы.

– Или «Родину»? – добавляет Уайетт.

Я вспоминаю стену с фотографиями и газетными вырезками и красную нить, соединяющую их, как хаотичная паутина. Картина выглядит неопрятно.

– Разве Кэрри Мэтисон [14] не страдала биполярным расстройством? – спрашиваю я.

– Это не важно, – возражает Уайетт. – Нам нужно учесть много подробностей и зримо представить, что с чем связано.

Мы, видимо, уже недалеко от деревни, поскольку проходим мимо чьих‐то садов и ступаем на другую тропу, идущую позади гостиницы «Король Георг». Здесь тихо и приятно: отрадная возможность пересечь деревню вдали от автомобилей. Я чуть не спотыкаюсь о длинную ветку, которая оказывается рукояткой черного зонта, торчащего из куста. Я поднимаю зонт и собираюсь приставить к забору, чтобы спохватившийся хозяин мог его забрать, как вдруг Уайетт говорит:

– Замри. – Он фотографирует зонт. – Это может быть уликой. Эдвина сказала, что мужчина, вышедший из салона, прятался за большим черным зонтом. Возможно, именно этим.

Я снова кладу зонт на землю, и мы идем дальше. Я наслаждаюсь легким ветром и птичьим щебетом; Уайетт рассматривает пернатых и старается их идентифицировать, но вдруг восклицает: «Зараза!» Он подпрыгивает на одной ноге и вытирает кроссовку о траву.

– Я наступил в лошадиное дерьмо.

– В здешних местах это, скорее всего, не редкость, – улыбается Эмити. Она вынимает из сумки влажную салфетку и передает ее парню. – Возьми, дружище.

Когда Уайетт оттирает навоз с обуви и успокаивается, мы продолжаем путь, шагая по тропе, пока не оказываемся на задворках дома Трейси, где сворачиваем на узкую улочку, которая снова приводит нас на центральную лужайку. Магазин канцтоваров в следующем квартале. По дороге мы минуем рыбную лавку с горкой золотистых копченых тушек, разложенных на витрине. Я сразу же узнаю лакомство, хотя не видела его много лет.

– Это копченая селедка, – говорю я. – Мамин любимый завтрак. Копченая рыба и яйца.

– То‐то и оно, – говорит Уайетт. – Уже четвертый факт. Купим две настенные доски: одну, чтобы расследовать мнимое убийство Трейси Пенни…

– А вторую, чтобы выяснить, почему мама хотела привезти тебя в Уиллоутроп, – подхватывает Эмити.

– Да бросьте, вы ведь здесь не из-за моей матери. Давайте сосредоточимся на воображаемом расследовании.

– И оставить твою загадку без ответа? – возмущается Уайетт. – Ни за что.

Глава двадцать четвертая

Селина и Бикс разговаривают в дальнем конце канцелярского магазина с Бертом Лоттом. Бикс видит нас в проходе и громко, с наигранным восторгом произносит:

– Надо же, как интересно! – явно пытаясь создать вид, будто он только что сделал огромное открытие.

– Что же интересного в текущих трубах парикмахерского салона? – недоумевает Селина.

– Зачем ты так говоришь? – сквозь стиснутые зубы упрекает Бикс жену. – Хочешь проиграть?

– С ума сойти, – бормочет Берт, качая головой. – Американцев хлебом не корми, дай посоревноваться.

Это он точно подметил. Мы любим выигрывать, и, видимо, по этой причине нас неизменно ставят в тупик реплики участников телеконкурса «Лучший британский кондитер» вроде «Ах, Фиона, ты ни за что не успеешь засахарить лепестки фиалок, позволь тебе помочь». При необходимости я бы помогла Наоми и Деборе и была бы не прочь вступить с ними в одну команду, но Селина и Бикс заставляют меня чувствовать себя американкой до мозга костей. Знаю, это нехорошо, но я не хочу, чтобы они выиграли.

– Еще есть вопросы? – спрашивает у них Берт.

– Пока нет, – отвечает Бикс, – но мы можем прийти снова.

Владелец канцелярского магазина, как видно, далеко не в восторге от перспективы, что его опять будут опрашивать. Если мы не против, угрюмо бурчит он, во время разговора он продолжит раскладывать товары на полки. На наши вопросы Берт отвечает довольно скупо, отчего сюжет неожиданно обретает черты реальности. Да, он сдает Трейси помещения. Поначалу она была достойным арендатором и хорошо заботилась о квартире.

– А сейчас? – спрашиваю я, вспоминая, что и Гордон Пенни, и леди Блэндерс рассказывали о сетованиях Берта на то, что Трейси плохо содержит салон.

– Недавно мне стало известно о ее досадной неряшливости. – Берт перечисляет свои жалобы: отвратительные запахи, забитые трубы, разлитые на полу жидкости, токсичные средства для волос.

– Я думала, она использовала только органическую косметику, – говорит Эмити.

Берт фыркает и трясет головой.

– Вы верите в эту ерунду?

Уайетт интересуется, когда хозяин дома в последний раз видел Трейси.

– Не знаю, дня три назад. Но в вечер накануне ее смерти я слышал, как она разговаривает по телефону. Слов не разобрал, но было похоже на сюсюканье.

– То есть она говорила с ребенком? – уточняю я.

Берт смотрит на меня как на тупоумную.

– То есть она говорила с любовником, – объясняет мне Эмити.

Уайетт осведомляется, нет ли у Берта предположений, кто это мог быть. Тот отрицательно качает головой.

– Какой‐нибудь толстосум, это уж точно, – заявляет он.

– Почему вы так думаете? – спрашиваю я.

– В последнее время позади здания частенько паркуется красная «тесла-родстер».

– Знаете, у кого здесь такая машина? – задаю я следующий вопрос.

Не знает.

– Может кто‐нибудь подтвердить ваше вчерашнее местонахождение? – говорю я.

– Вы про алиби? – кривится Берт. – Я поужинал один, пошел в местный паб выпить пивка и вернулся домой к девяти часам, потом долго разговаривал с дочерью, Клэр, по телефону.

– И где найти вашу дочь? – интересуется Уайетт.

– Она работает в здешней фирме «Отдых на природе».

– Вы с ней близки? – спрашиваю я. Это неважно для расследования, но мне всегда любопытны отношения отцов и дочерей, вероятно, потому, что я своего отца вообще не знала.

– Работаем над этим, – говорит Берт. – Клэр было всего два года, когда мы с ее матерью разошлись. Я с ними не общался, годами почти не видел дочь. Много разъезжал. Если хотите знать правду, никудышным я был отцом. Только со временем я понял, что потерял. Но теперь вернулся домой в Уиллоутроп и пытаюсь наладить отношения с Клэр.

Эмити касается его руки. По мне, она не случайно стала писательницей: у нее хорошо развита эмпатия, пусть даже предмет ее сочувствия вымышленный.

– Наверно, трудно вам приходится после стольких лет разлуки, – говорит она.

Берт смотрит на нее с выражением долгожданного облегчения, как будто не может поверить, что кто‐то наконец встал на его сторону – или купился на заранее подготовленный монолог.

– Мне‐то нетрудно, ведь я больше всего на свете хочу снова стать ей отцом. Но девочке нелегко подпустить меня к себе, вот в чем беда.

Поразительно, что посреди фиктивного расследования у нас неожиданно происходит разговор, который кажется подлинным. Я ничего не знаю о дочери Берта и даже не знаю, настоящая ли эта Клэр, но что‐то в поведении домовладельца заставляет меня верить ему. Нет, все еще затейливее: я завидую его дочери, тому, что ее отец, несмотря на прошлые ошибки, пытается быть нормальным родителем безо всяких нелепых широких жестов: просто звонит по телефону и предлагает встретиться. Возможно, приглашает вместе выпить в пабе пинту-другую. Просит разрешения иногда заглядывать к ней, чтобы принести свежие кексы или книги, которые, на его взгляд, понравятся дочери. Что бы он ни сделал в прежней жизни или, вернее, чего не сделал, теперь он, по крайней мере, знает, что лучший способ загладить вину – быть рядом.

Глава двадцать пятая

Когда мы выходим из магазина, я бросаю быстрый взгляд на соседнее заведение, «Мох». Дверь закрыта, свет выключен. Я разочарована, что Дева там нет, и досадую на себя, что мне не все равно. Может, ничего особенного и не было. Я набралась, и он, как благородный рыцарь, доставил меня домой в целости и сохранности. Только и всего, конец истории. А мои разочарования по этому поводу – потворство собственной глупости.

Следующая в нашем списке – помощница Трейси Динда. Нам требуется выяснить, по какому поводу они с Трейси повздорили в день убийства.

Когда мы прибываем в конец главной улицы на краю деревни, где над гаражом расположена квартира помощницы жертвы, Динда уже возле дома. Она не приглашает нас войти, а ведет в боковой двор, где стоят три пластиковых стула и детский бассейн, наполненный мутной водой.

– Холодновато, чтобы плескаться, нет? – спрашивает Эмити.

– Моя малышка воду просто обожает, – отвечает Динда, выуживая из бассейна несколько листьев. И вдруг начинает задавать нам вопросы о ходе расследования. Близки ли мы к разгадке; какой же Роланд умница; представляете, он был ее школьным учителем, когда ей было десять лет. – Так здорово, что в нашей глуши есть настоящий писатель. Правда он хитро́ завернул?

– Вам нравится «Убийство на ходу»? – осведомляется Уайетт.

– На чем? – Динда закуривает сигарету.

– Книга Роланда. О детективе Кладди Клэптропе, – напоминает ей Эмити.

– Ха! Кладди. Заковыристое имечко, да? В жизни не слышала ни о каком Кладди. И нет, книгу я не читала. А вы?

Она обводит нас всех по очереди взглядом. Мы дружно мотаем головами. Наверно, имеет смысл купить книгу Роланда: во‐первых, она может дать нам представление об образе мыслей автора, а во‐вторых, это будет благородно.

– Давайте вернемся к насущной теме, – одергивает Динду Уайетт, которого она заметно раздражает, очевидно, потому, что явно не понимает, какому сценарию ей полагается следовать сейчас. – Где вы были в вечер убийства Трейси?

– Здесь, конечно. У моей малышки кашель был, я от нее не отходила.

– Я так понимаю, в тот день вы с Трейси поругались, – вступает Эмити. – Можете рассказать, по какому поводу?

– Из-за денег… из-за чего же еще. – Она делает долгую затяжку и, выдыхая, выставляет вперед подбородок. – Моей малышке требовалась операция. Удаление опухоли.

– Господи, кошмар какой, сочувствую вам, – пугаюсь я, не успевая вспомнить, что все это художественный вымысел.

– Ну да, такая вот неприятность. Я попросила у Трейси помощи, она мне чек выписала, в конверт с цветочками вложила, честь по чести, и я подумала: надо же, как благородно с ее стороны. Но оказалось, это не подарок, а кредит. И Трейси собиралась вернуть его с моей зарплаты. Урезала мне жалованье больше чем в два раза, а остальное списывала в счет долга.

– Сурово. Это в ее привычках? – интересуется Эмити.

Динда подтверждает, что Гордону приходилось каждую неделю выпрашивать у Трейси деньги, и, кроме прочего, рассказывает нам, будто недавно хозяйка салона получила наследство от умершего родственника и намеревалась изменить завещание, чтобы бывшему мужу не досталось ни пенни, хотя они еще даже не развелись официально.

– Большое наследство? – любопытствует Уайетт.

– Десять тысяч фунтов, – говорит Динда.

Эмити хлопает в ладоши.

– Десять тысяч долларов! Все равно что выйти замуж за лорда!

– Чего? – переспрашивает Динда.

– Так говорит миссис Беннет, – объясняет Эмити, – в «Гордости и предубеждении».

– Да какая разница, – пожимает плечами Динда. – Короче, кругленькая сумма.

– Но если Гордон все еще упомянут в завещании Трейси… – начинаю я.

– Значит, наследство отходит ему, – заканчивает Уайетт.

– А это мотив, – добавляю я.

– А вам после смерти Трейси, – говорит мой коллега Динде, – больше не придется выплачивать хозяйке деньги, которые она вам одолжила.

– Это был подарок, – возражает Динда, затаптывая окурок в землю. – Она потом передумала.

– А у вас есть собственный ключ от салона? – продолжает Уайетт.

– Думаете, я убила Трейси? Да я бы никогда.

– Вы сами себя обеспечиваете? – подключается Эмити. – Должно быть, тяжело, когда у вас ребенок на иждивении.

– Кто сказал, что у меня есть ребенок?

Она что, забыла свою роль?

– Вы сами, – напоминаю я. – Малышка, у которой опухоль.

Динда, онемев, смотрит на нас и вдруг начинает захлебываться смехом. Она подходит к гаражу, забирается по внешней лестнице и свистит. В ту же секунду шелудивый терьер сигает вниз по ступеням, со свистом проносится мимо нас и плюхается в бассейн, тявкая и взбивая лапами пену. Трейси, сложив руки на груди, останавливается у нижней ступеньки.

– Познакомьтесь: радость всей моей жизни. Моя малышка Петуния.

Глава двадцать шестая

– Интересно, это так и задумано? – спрашиваю я, когда мы направляемся обратно к центру деревни. – Мы должны были считать, что «малышка» Динды – ее дочь?

– Может, это подсказка? – размышляет Эмити. – Например: Динда ввела в заблуждение и Трейси тоже, а когда та узнала, что «малышка» – это собака, то потребовала вернуть деньги.

Уайетт бракует эту идею, рассуждая так: если Динда работала на Трейси в течение года, хозяйка салона наверняка знала, что за «малышка» у помощницы. Эмити соглашается с ним:

– Кроме того, Динда кажется не слишком умной, то ли по сценарию, то ли сама по себе. Вряд ли ей под силу провернуть преступление даже по заранее написанному сюжету.

– Ничего не понимаю, – признаюсь я.

– Сдается мне, мы в тупике, – кивает Уайетт.

– Тогда давайте переключимся на другое расследование, – предлагает Эмити. – Пойдем поговорим с Жермен насчет матери Кэт.

– А давайте не пойдем, – возражаю я с невольной досадой: даже сейчас все крутится вокруг матери.

– Жермен не успокоится, – замечает Уайетт.

– По-моему, это вы никак не успокоитесь, – поправляю я.

– Конечно, нет. Правда, Уайетт? – спрашивает Эмити.

– Ни за что, – подтверждает тот. – И только посмотрите: мы уже на Крейн-стрит.

Я умею проигрывать и потому говорю:

– Тогда давайте поскорее с этим покончим.

Настроение у меня поднимается, когда мы подходим к магазину «Книжка и мормышка»: заведение выглядит так, что я, кажется, посетила бы его и без приглашения. На вывеске изображена юная девушка с длинными светлыми косами, в холщовом комбинезоне и в высоких резиновых сапогах. С высунутым языком она старательно крутит катушку изогнувшейся от тяжести удочки, выуживая добычу – только не рыбу, а книгу. Я делаю снимок вывески, добавляя его в свою коллекцию, которой мне хотелось бы поделиться с бабушкой. Рыбачить она любила не меньше, чем читать.

В магазине стоит сладкий затхлый запах книг и старой, обитой тканью мебели. Он действует на меня утешающе, напоминая о доме. Лабиринт из книжных шкафов занимает два помещения. Стопки книг сложены также на столах, стульях и на полу.

Жермен устроилась в дальней части магазина на высоком табурете за прилавком между кассовым аппаратом древнего вида и громоздким компьютером. Она не поднимает глаз от книги, пока Уайетт не кашляет.

– Мое любимое трио! – Жермен снимает очки для чтения и шарит среди книг и бумаг на прилавке, находит другую пару очков и цепляет ее на нос. – Так гораздо лучше. Теперь я вас ясно вижу.

– Вы не думали купить мультифокальные линзы? – спрашиваю я. – Одна пара очков и для чтения, и для дали.

– Какие? Ах да. Ваша мама упоминала, что вы офтальмолог.

– Оптик.

– Точно. Но мультифокальные линзы не для меня. Я не склонна жертвовать качеством ради удобства.

Я догадываюсь, что смысла спорить нет.

Дальняя часть магазина заставлена еще больше, чем передняя, поскольку, кроме бесчисленного количества книг, здесь сгрудилось множество рыболовных снастей, старых и новых. Катушки и сети, верши, блесны, кусачки и жилеты. Под потолком удочки лежат поперек балок – так и бабушка хранила свои в гараже. Становится понятным, откуда взялось название «Книжка и мормышка».

– Вы рыбачка, – констатирую я.

– Любящая дочь. – Жермен объясняет нам, что ее отец, заядлый рыболов, открыл магазин с названием «Мормышка и книжка», где продавал снасти и всего одну книгу: «Искусный рыболов» Исаака Уолтона, впервые опубликованную в 1653 году. Рыбаки, а также туристы охотно покупали книгу, поскольку Уолтон писал о рыбной ловле в форелевой реке Дав, которая пересекает Пик-Дистрикт. В конце концов отец Жермен добавил в ассортимент и другие книги о рыбалке. Когда магазин перешел в руки дочери, она постепенно сдвинула акцент с мормышки на книжки и переименовала заведение, поменяв вывеску. Она берет катушку, сует в середину палец и прокручивает ее. – Но лучше было оставить все как есть. Снасти приносят больше прибыли, чем книги.

– Бизнес идет неважно? – огорчается Уайетт.

– Местные жители отдают предпочтение нашей очень хорошей библиотеке, а туристов в Уиллоутропе немного, – отвечает Жермен. – По соседству расположено слишком много других деревень, которые могут похвастаться более притягательными достопримечательностями.

– А мне нравится Уиллоутроп, – заявляет Эмити.

– Мне тоже. И, будучи американцами, вы, вероятно, находите нашу деревню типично английской. Но у нас нет своей визитной карточки. Бейквелл, например, славится пудингом; великолепный Чатсуорт-хаус – резиденция шестнадцати поколений герцогов Девонширских; Каслтон известен пещерами и минералом «Голубой Джон»; очаровательный маленький Энзор в тридцатых годах девятнадцатого века был перемещен целиком, до последнего камня, потому что шестой герцог Девонширский заявил, будто он загораживает ему вид. Можете себе представить? В ходе таких событий и рождаются революционеры. Хотя на новом месте деревня расположилась вокруг широкого поля, засаженного бобовником. У этих деревьев необыкновенный аромат, смесь душистого горошка и сирени.

– О, нужно туда съездить! – с энтузиазмом восклицает Эмити.

– А еще есть Эшфорд-ин-Уотер, – продолжает Жермен, – со средневековым мостом, который не только самый фотографируемый мост в Англии, но также, если верить Национальному комитету по туризму, лучшее место в стране для Игры в Пустяки.

– Из «Винни-Пуха»?

– Конечно.

Мы с мамой часто затевали такую игру, бросая веточки с моста над ручьем Элликотт и перебегая на другую сторону, чтобы посмотреть, чья ветка проплывет под мостом первой. Мы прочесывали кусты вдоль дороги, состязаясь, кто найдет палку получше, и возвращались на мост, чтобы начать новый раунд. Это, видимо, было до первого маминого исчезновения, поскольку воспоминания еще не окрашены тревогой, которая омрачала наше общее времяпрепровождение позже, когда я постоянно боялась, как бы мама не потеряла интерес или внезапно не собралась в дорогу.

Жермен продолжает лекцию, без конца перечисляя другие, более примечательные деревни в округе:

– Тайдсвелл окружен известняковыми горами, а Им, как известно, чумная деревня.

– Не больно‐то заманчиво, – кривится Уайетт.

– Ах, ну что вы. История увлекательная. Во время эпидемии бубонной чумы каждый, кому позволяли средства, бежал из Лондона, чтобы спастись от болезни. Но в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, когда местному портному прислали старую ткань, зараженную крысиными блохами, чума добралась и до Има. Очень скоро две трети деревни вымерли. Но двое священников проявили удивительную предусмотрительность и создали карантинную зону в окрестностях деревни, куда посторонних не допускали. Чужаки оставляли на границе этой территории еду и другие припасы, а жители Има расплачивались за них, погружая монеты в корыта с уксусом, который, как считалось, убивает инфекцию. Умно, не правда ли? Благодаря этому чума не достигла Шеффилда и окружающих земель. Людям интересно посмотреть, где все это случилось, а может быть, обыватели просто удовлетворяют свое противоестественное любопытство. Так или иначе, для бизнеса это хорошо.

– И вы подумали, что детективная игра нанесет Уиллоутроп на карту, – констатирует Эмити.

– С этой целью мы ее и задумали, а также чтобы собрать деньги на восстановление общественного бассейна. Вы, американцы, давно любите расследования в английской деревне, но во время пандемии интерес к ним вырос многократно. Здесь тоже. Думать об убийстве, полагаю, менее тревожно, чем ждать смерти из-за того, что кто‐то на тебя чихнул. Вы знаете, чем был маниакально одержим народ во время вспышки холеры в середине девятнадцатого века? Подлинной криминальной историей на почве любовного треугольника, когда муж убил соперника и спрятал под полом кухни. Более десяти тысяч лондонцев умерли от холеры, а публику интересовали лишь разговоры об «Ужасе Бермондси». Короче говоря, мы знали, что такой сюжет привлечет внимание, и планировали неделю расследований с большим размахом. Собирались привлечь сильных спонсоров – «Бритбокс» или «Британские авиалинии», – значительный рекламный бюджет и писателя с громким именем… – Здесь она осекается, словно спохватываясь, что сказала слишком много. – Однако этому не суждено было случиться, и мы согнали местных бизнесменов, закатали рукава и вместе с Роландом Уингфордом сочинили, на мой взгляд, великолепный детектив.

Жермен выходит из-за прилавка, садится на диван у окна и хлопает по подушке, приглашая меня устроиться рядом.

– Но я вас пригласила не для того, чтобы говорить об Уиллоутропе, Кэт. Я действительно считаю, что ваша мама искала кого‐то, и это не просто предположение. Когда мы списались в первый раз, она осведомилась о нашем детективном приключении и поинтересовалась, издается ли в графстве телефонная книга. У вас нет мыслей, кого она могла знать в наших местах?

– Наверно, познакомилась с кем‐то отсюда на «Тиндере», какое‐то время флиртовала с ним в переписке, потом ее стали игнорировать, а она не смогла смириться с отказом, – строю я догадки.

– Роман? Увлекательно, – встревает Эмити. – Держу пари, что она искала потерянную любовь.

– Тут вам не маленькая деревушка, где полно старых, ну, то есть пожилых обитателей, – рассуждает Уайетт. – Это ведь сузило бы поиски, правда?

Все они выглядят такими обнадеженными, что мне жаль их разочаровывать.

– Отношения у нас с матерью были сложные, но она отличалась изрядной болтливостью, и о маминых друзьях и любовниках я знала больше, чем мне хотелось. Трудно представить, что она вступила в связь с кем‐то из местных жителей и ни разу не упомянула об этом.

– И она никогда не бывала в здешних краях?

– Мне об этом ничего не известно.

Я вкратце рассказываю Жермен историю жизни моей матери. Родилась в Индиане, выросла в городке под названием Маккордсвилл, где самым большим развлечением было наблюдение за товарным составом, проносящимся мимо. После школы несколько лет училась в техникуме по сокращенной программе и, скопив достаточную сумму, уехала из дома. Ее первой остановкой был Буффало, где в конце концов она задержалась намного дольше, чем рассчитывала. Оставив меня с бабушкой с отцовской стороны, мама успела пожить в Вермонте, Калифорнии, Нью-Мексико, Техасе и Флориде.

– Мы подолгу не общались, так что, думаю, она могла съездить в Англию, но в таком случае, скорее всего, рассказала бы мне об этом, – заключаю я. – Хранить секреты она не умела.

Жермен выглядит озадаченной.

– Ваша мама так увлеклась идеей нашей детективной недели, – бормочет она.

– Она стремилась расследовать мнимое убийство? – уточняет Уайетт.

– Мне кажется, расследование вообще ее не интересовало, – отвечает Жермен. – Она сказала, что это будет «хохма», которая вам, по ее мнению, понравится.

Моя мама вообще меня знала?

Жермен продолжает:

– Она засы́пала меня вопросами. Вот, смотрите. – Она вручает мне распечатку электронной переписки.

Жермен права: практически сплошные вопросы. Насколько мала деревня? Есть ли там новые дома или только старые? Кто там живет – в основном старики или есть и молодые семьи? Как выглядит природа вокруг? Чисто или много грязи?

Эмити, читающая через мое плечо, заключает:

– Выглядит так, будто она собирает сведения о регионе, чтобы переехать сюда.

– Это совсем не похоже на мою маму, – возражаю я. – Она в жизни не собирала никаких сведений. Обычно ей просто взбредало в голову куда‐то поехать, и она тут же снималась с места.

– А не могла она встретить человека, который захотел, чтобы она перебралась сюда? – спрашивает Уайетт.

– Но зачем бы она тогда скрывала это от Жермен? – возражает Эмити.

Я чувствую себя неловко под их вопросительными взглядами, предполагающими, что у меня есть ответы. Я думала, что притерпелась к материнским одиссеям, но теперь, когда о них стало известно посторонним людям, я смущена, что знаю так мало о собственной матери. Что еще я пропустила?

Глава двадцать седьмая

Эмити и Уайетт отправляются в гостиницу «Король Георг» проверить алиби леди Блэндерс, после чего намереваются вернуться в коттедж, чтобы распечатать на портативном принтере Эмити нужные фотографии и вывесить их на доску для улик. Я остаюсь посмотреть книги, надеясь найти кое-что для себя и в подарок мистеру Гроубергу. Начинаю с нижней полки, на которой стоят детские книжки, старые и новые. Вынимаю детектив о братьях Харди «Секрет заброшенного туннеля». Это британское издание, но обложка такая же, как в старой книге, что есть в доме у бабушки.

– Старые знакомые. Забавно.

Я пролистываю страницы и снова встречаюсь с братьями-американцами Фрэнком и Джо и радуюсь их похождениям в Бейпорте. Кроме британского написания некоторых слов, все остальное без изменений.

– У ваших мальчиков Харди много поклонников в Британии, – говорит Жермен. – У моего брата есть все выпуски.

– Что ж, ничего удивительного. Моей любимой книгой в детстве был роман об английской девочке из пансиона, «Новые рассказы о школе Меллинг».

– Правда? – Жермен с легким кряхтением наклоняется, достает книгу с нижней полки и, выпрямившись, отдает мне, прикладывая другую руку к пояснице. Это «Летняя школа в Меллинге» Маргарет Биггс. На обложке цветной рисунок, изображающий трех девочек в одинаковых белых блузках и юбках цвета хаки, которые валяются на траве под дубом, читают и разговаривают.

– Ух ты, привет, подружки! – восклицаю я, узнавая отважных сестер Блейк, чьи приключения в английской школе-пансионе 1950‐х годов я обожала. Я открываю книгу и подношу ее к лицу, чтобы ощутить запах страниц. Как я жаждала стать частью семьи Блейк и посещать школу, подобную Меллингу, с походами в деревенскую чайную, хоккеем с мячом, доброй директрисой и интригой, кто станет школьным префектом, – при этом я была уверена, что в тексте опечатка и нужно писать «перфектом».

– У меня сохранилась книга о школе Меллинг. Она довольно потрепанная, поскольку была уже старой, когда бабушка отдала ее мне.

Несколько странно, что я так любила читать о девочках, живущих в пансионе, хотя сама покидала дом неохотно, даже ради детских праздников и ночевок у подружек. Но отшельницей я все же не была: просто боялась, что мама приедет, когда меня нет. Я верила, что, если сидеть на месте, она появится. И конечно, порой так и происходило, что укрепляло меня в предрассудке, будто это я привлекла маму, поджидая дома. Однако сейчас я вижу другую причину, почему меня настолько очаровали истории о школе Меллинг. Они рассказывали о моих ровесницах, которые были предоставлены сами себе, всю неделю находясь вдали от матерей и отцов, и прекрасно проводили время, пока родители ждали их дома. Девочки наверняка наслаждались свободой и веселились напропалую.

Меня озадачивает взгляд Жермен, уставившейся на книгу у меня в руках, но я быстро соображаю, что владелица магазина гадает, собираюсь ли я ее купить.

– Сколько стоит? – осведомляюсь я.

Я прошу пробить эту книгу и еще экземпляр первого детектива Роланда о Кладди Клэптропе, «Убийство на ходу».

– Как угодно, – отвечает Жермен с кислым выражением лица, которое заставляет меня заподозрить, что она не большая поклонница Роланда.

Она заходит за прилавок и подсчитывает стоимость покупки. Я расплачиваюсь, и она дает мне сдачу. Но, поворачиваясь за пакетом, бросает взгляд на улицу и ахает:

– О господи!

Жермен бросает мне книги и выскакивает из дверей магазина.

На улице мать Дева в длинном махровом халате и тапочках раздает прохожим полевые цветы. Я наблюдаю из окна за тем, как Жермен разговаривает с ней и наконец берет пожилую женщину за руку и заводит в магазин.

– Вот сюда, Пенелопа, входи и посиди немного. – Жермен усаживает подругу на диван возле окна, вынимает телефон и набирает номер. – Ну же, Дев, возьми трубку. Проклятье!

– Где это я? – Пенелопа оглядывается вокруг, словно никогда здесь не была.

– Это мой магазин, дорогая, «Книжка и мормышка». – Жермен берет со стола книгу и вручает Пенелопе. – Вот, посмотри фотографии красивых садов. Отдохни, полистай книгу. – Она снова звонит, качая головой в ожидании ответа. – Господи боже, разве вам, молодежи, не полагается вечно торчать в телефоне?

Глава двадцать восьмая

Пенелопа медленно листает книгу о садах. Но когда толпа крикливых седовласых туристов с палками вваливается в магазин, мать Дева подтягивает ноги к груди и обнимает руками колени, словно пытается сделаться крошечной и незаметной. Саранча, перекликаясь и смеясь, рассредотачивается по магазину, хватая с полок книги и бомбардируя Жермен вопросами. Есть ли в продаже хороший путеводитель для пеших туристов, компактная ламинированная карта, руководство по оказанию первой помощи? Что почитать о геологии или фольклоре Дербишира? Жермен приносит одну книгу за другой. Туристы хотят купить их все, но интересуются, смогут ли забрать некоторые из них позже, вернувшись из похода.

Пенелопа с дрожащими губами смотрит на них с дивана. Я пытаюсь привлечь внимание Жермен, но та стоит за прилавком, пробивая товары.

– Она сейчас подойдет, – успокаиваю я Пенелопу. – Принести вам другую книгу?

– Кто эти люди? Им здесь не место. Пусть уходят. – Она повышает голос.

Несколько туристов замечают ее и сокрушенно качают головами. Одна из женщин бормочет:

– Бедная старушенция, – и вдруг рявкает: – Развлекаешься, дорогуша?

Пенелопа шарахается назад, словно на нее замахнулись.

– Оставьте ее в покое, пожалуйста, – требую я, загораживая Пенелопе вид. Потом опускаюсь на корточки рядом с ней и беру за руку. – Хотите пойти домой?

Она кивает.

– Подождите здесь.

Я иду к кассе спросить у Жермен, далеко ли живет Пенелопа. Оказывается, недалеко, минут десять пешком. Запоминаю адрес и обещаю Жермен проводить ее подругу домой.

Когда мы выходим из магазина, рука Пенелопы взмывает над моим предплечьем, почти не касаясь его. Она такая хрупкая, что порыв ветра может сдуть ее с ног. Моя бабушка умерла в семьдесят шесть лет, но мне она никогда не казалась старой. Она была крепкой, весной и летом ухаживала за садом, осенью и зимой сгребала листья и снег. За месяц до смерти она забиралась по приставной лестнице на крышу гаража, чтобы выдернуть оттуда разросшийся плющ. Я не могу представить ее такой же слабой и потерянной, но хочется думать, что в случае ее болезни я смогла бы окружить ее такой же заботой, какой Дев окружает свою мать. Что я была бы столь же терпеливой, помогая бабушке найти дорогу в скукоживающемся мире, насколько сама бабушка была терпелива со мной.

– Мы идем на прогулку? – спрашивает Пенелопа, когда мы приближаемся к реке. – Замечательно. – На другом конце моста она останавливается. – Ты всегда так добра ко мне. Как тебя зовут?

– Кэт, – отвечаю я. – Приехала ненадолго.

– Очень рада, что ты вернулась. – Пенелопа гладит меня по руке, как кошку. – Тебя так давно не было. – Она дотрагивается до моих волос.

Карта на телефоне ведет нас к узкой улочке, которая змеится вверх по холму. На первом резком повороте мы останавливаемся перевести дух у стены, идущей вдоль обочины дороги. Вдалеке в поле дети играют в футбол. Мальчик забивает гол и бегает кругами, расставив руки, как крылья самолета.

– Молодец, – кивает Пенелопа. – Дев – такой хороший мальчик. Он уже вернулся из школы?

– Думаю, вы скоро его увидите.

Женщина сияет.

Чем выше мы поднимаемся, тем внушительнее становятся дома. Сплошь каменные, с густыми цветущими кустами перед фасадами. На вершине холма я оборачиваюсь, чтобы полюбоваться видом. Отсюда Уиллоутроп выглядит как мозаика из крыш и труб, которые тянутся вниз по склону у наших ног, потом теснятся на равнине и взбираются по холмам с другой стороны. Мне приходит в голову, что я стою внутри вида, открывающегося из моей комнаты в коттедже «Глициния». Так и подмывает помахать на случай, если Уайетт и Эмити смотрят в окно, но они, скорее всего, в поте лица пытаются разгадать, кто желал смерти Трейси Пенни. В особенности Уайетт очень рвется найти убийцу. Надеюсь, с головой увлекшись расследованием, он забыл о загадочном поведении моей матери.

Мы начинаем спускаться по противоположному склону, когда маленький автомобиль, зеленый «ситроен», поднимается по дороге нам навстречу. Он останавливается перед нами, и из салона выскакивает Дев. Он в рабочих ботинках, брюках с накладными карманами и в черной футболке, забрызганной грязью.

– Как ты…

Я перебиваю его, объясняя, что вызвалась отвести его мать домой, поскольку набежавший в книжный магазинчик народ ее напугал. Не отвечая, он берет мать за руку, усаживает в машину и пристегивает ремнем безопасности. Я уже собираюсь развернуться и уйти, решив, что ему неловко, но тут он интересуется, не хочу ли я поехать с ними.

– Позволь хотя бы предложить тебе чаю.

Я залезаю на заднее сиденье, слишком тесное для меня. Колени упираются в спинку переднего кресла, и я наклоняю их в сторону. Когда Дев разворачивает машину, я встречаюсь с ним глазами в зеркале заднего вида. Он выглядит встревоженным, что вполне понятно. Я в деревне всего второй день, и оба дня Пенелопа бродит одна. Либо никто за ней не присматривает, либо она настоящий Гудини.

Где‐то на середине холма машина сворачивает на подъездную дорожку широкого трехэтажного дома, кирпичного, как и соседние. Я иду следом за Девом и его матерью по каменной дорожке между кустами. Дверь открывается, и на крыльцо выскакивает женщина с пылающими щеками.

– О господи-господи, я от нее не отходила, всего на секундочку закрыла глаза – и вот пожалуйста. Где она, как вы…

Дев представляет миссис Карлтон, домработницу, которая помогает ухаживать за его матерью. Он предельно вежлив, но в голосе слышится холодок, из чего я делаю вывод, что нерадивость миссис Карлтон вызывала проблемы и раньше.

– Я позабочусь о ней, – обещает домработница. – Попьем чайку, поболтаем, правда, дорогая?

Пенелопа плетется вслед за ней.

– Идем ко мне, – приглашает Дев. – Я поставлю чайник.

Глава двадцать девятая

Я иду за Девом по дорожке, которая вьется между кустов и приводит в сад, в конце которого находится домик с единственной трубой. Внутри всего одна комната: крошечный кухонный уголок, квадратный деревянный стол, платяной шкаф, два кресла возле камина и кровать, накрытая старым одеялом. На тумбочке аккуратная стопка книг и блокнот на пружинке, за дверью ряд ботинок. По-спартански, но уютно и опрятно. Не то что у меня дома, где повсюду разбросаны вещи бабушки вперемешку с моими.

Дев наполняет чайник и включает плиту. Он суетится, не поворачиваясь лицом ко мне. Может, раскаивается в том теплом прощании у коттеджа «Глициния» и пытается держать дистанцию? А ну как он сейчас скажет мне, что, к несчастью, ввел меня в заблуждение, взявшись провожать домой. Что затянувшееся рукопожатие – если Дев тоже его затягивал, а не только я – стало неосознанным порывом, о котором при свете дня парень пожалел.

– Садись, – произносит он, все так же не глядя на меня.

Я устраиваюсь за столом. Дев достает кружки. Я умалчиваю о том, что не люблю чай. Такими темпами к концу недели я стану страстной поклонницей этого напитка. Чайник свистит.

Дев не шевелится.

– Эй! Чайник.

– Что? Ах да.

Он наливает чай.

– Все хорошо? – беспокоюсь я.

– Да, я просто волнуюсь за маму. – Дев ставит чашки на стол.

Я откладываю купленные книги и кладу руки на край стола. Он слегка липкий. Когда я отдергиваю руку, Дев подпрыгивает, хватает губку и вытирает следы джема.

– Извини. Завтракал в спешке. Торопился поработать в саду, пока не начался дождь.

– А ожидается дождь?

– Это Англия. Здесь всегда ожидается дождь.

Он садится напротив меня. Мы оплетаем пальцами кружки и одновременно поднимаем их. Дев встречается со мной взглядом, и мне первой приходится отвести глаза.

– Расскажи мне еще раз, как получилось, что ты вывела мою маму из книжного магазина, – просит он.

Я повторяю историю о разнузданных туристах, которые осаждали Жермен.

– Ты тоже заходила за книгами? – Он кивает на мой пакет.

Вынимаю книгу о школе Меллинг.

– Купила, поддавшись ностальгии. Английский пансион был одной из моих детских фантазий.

– Считай, что тебе повезло не попасть туда.

– Я пришла в магазин, потому что Жермен хотела со мной поговорить. По ее мнению, моя мать собиралась приехать сюда, чтобы кого‐то найти.

– А ты сомневаешься?

Я провожу пальцем по краю кружки.

– По-моему, это маловероятно.

– Вы с матерью были близки?

Он говорит так нежно, что мне не хочется его разочаровывать. Ему повезло вырасти в счастливой семье, и он полагает, что так у всех. Я в общих чертах посвящаю его в свою историю.

– Она уехала, когда тебе было девять лет, и так и не вернулась? – переспрашивает Дев.

Чирикает птичка. Я поворачиваюсь к окну и вижу пурпурную вспышку под черным крылом – птаха вспорхнула.

– Время от времени она неожиданно появлялась, как солнце из-за туч. Привозила подарки. Индейских кукол из кукурузы, платья с батиком, валенки. Это всегда был праздник, короткий и прекрасный. Я любила ее визиты. А потом мама уезжала. Три года назад, после смерти бабушки, я стала видеться с матерью чаще. Но всегда на ее условиях и в ее доме во Флориде. Больше у меня никого нет. Но не могу сказать, что мы были близки.

– Тебе, наверно, было трудно.

– Другой жизни я не знаю.

Я всегда гордилась своей склонностью к одиночеству. Мне достаточно общаться с друзьями и редкими любовниками, обычно случайными, как тот парень, что чинил мне дренажный насос, или предмет юношеских воздыханий, с которым я снова увиделась на встрече выпускников колледжа. Предпочтительно такими, кто не воспылает ко мне чувствами (никаких цветов или конфет, благодарю покорно) и не будет требовать многого в ответ. Но я не хочу, чтобы Дев считал меня грустной брошенной девочкой, из которой выросла надломленная женщина.

– Мы с бабушкой жили хорошо. Она любила меня, и я ее тоже.

– Хорошо, раз так. – Он кладет руки на стол и опирается на край. – А твоя мать вышла снова замуж?

– Нет, но не из-за недостатка мужчин, – отвечаю я. – У нее была зависимость от влюбленностей. Мама находила родственную душу много раз, но всегда ненадолго. И все же, несмотря на прошлые ошибки, она всегда была готова опять попытать счастья.

– Ты так говоришь, будто это плохо, но разве не замечательно сохранять надежду после неудачи?

– Как там звучит определение сумасшествия? Когда делаешь одно и то же, надеясь получить другой результат.

– Пусть это немножко безумно, но невероятно оптимистично. Тебе так не кажется?

Я запрокидываю голову, будто раздумываю, и потом отвечаю:

– Нет.

Дев смеется. Он откидывается на спинку стула, раскачиваясь на задних ножках, как подросток.

– Ты не искательница новых впечатлений, как твоя мама?

– Мы с ней совсем разные, – выпаливаю я так быстро, что даже становится неловко. – Хотя кое-что я ищу.

Он опускает стул на четыре ножки.

– И что же?

– Убийцу, – шепчу я.

– Ах да. – Дев отхлебывает чай, глядя прямо на меня. Улыбается. – Верю, что ты его найдешь.

– Ты намекаешь, что это мужчина, или что‐то знаешь?

– Moi? [15]– всплескивает он руками в шутливой тревоге. – Я знаю только одно: как смешивать коктейли. Во мне нет ничего злодейского. – Он театрально играет бровями. – Кроме, конечно, этого.

– Докажи. Где ты был между восемью и десятью часами в вечер убийства Трейси?

Он закусывает губу в преувеличенной нервозности.

– Ах, я был… м-м-м… я был один, гулял. А может, спал. Нет, принимал душ. Медитировал. Я часто так делаю. В душе.

– Кто‐нибудь может это подтвердить?

– Надеюсь, что нет. Обычно я моюсь один.

– Никто не знал, что ты в ванной?

– Хочешь сказать, кто‐то следил за мной?

– Не исключено. – Я стараюсь выглядеть беспечной, но знаю, что покраснела. Разговор о подглядывании за голым Девом меня смущает.

– Можно тебя спросить? – уже серьезнее говорит Дев. – Не хочешь устроить себе передышку?

– Но я ведь и так в отпуске.

– Нет, я имею в виду передышку от расследования. Ты была на Стэнедж-Эдж?

Мне встречалось это название, когда я в первый раз искала в интернете сведения о Пик-Дистрикт, но в памяти ничего не осталось. Дев объясняет, что это одна из главных здешних достопримечательностей: гравелитовая гряда, тянущаяся на шесть с половиной километров.

– Оттуда открывается захватывающий вид на вересковые пустоши и долину. Непростительно покинуть Пик, не посетив Стэнедж-Эдж.

– Это далеко? – спрашиваю я.

– Примерно в получасе езды. Можно припарковаться у подножия и забраться наверх минут за пять, а можно предпринять более длинный поход по живописной местности от Хэзерсейджа, сейчас этот маршрут называют тропой Джейн Эйр.

– «Джейн Эйр» – один из моих самых любимых романов. – Это единственная книга, которую мы с матерью обожали обе, хотя она млела от счастливой развязки в истории Джейн и мистера Рочестера, а я восхищалась непреклонным чувством собственного достоинства героини, хотя ею с детства помыкали.

– Можем съездить завтра утром, если хочешь, – предлагает Дев.

– Пытаешься отвлечь меня от розысков?

– Похоже на то.

Неотразимый ответ.

– Ладно. Я согласна.

– Отлично. Тогда в десять?

– Да, свидание в десять.

Я тут же жалею, что выразилась именно так, но Дев повторяет мои слова:

– Свидание в десять.

Глава тридцатая

Разумеется, едва я выхожу из коттеджа Дева, начинается дождь. Я бегу трусцой назад в деревню и там выбираю, как мне кажется, короткую дорогу, но к тому моменту, когда легкий дождик превращается в ливень, оказываюсь в тупике. Я влетаю в лавку, где ряды флисовых свитеров «Норт фейс» и «Патагония» наводят меня на мысль, что я, видимо, нахожусь в спортивном магазине, где работает дочь Берта Лотта. Мне приходит в голову, что стоит ее опросить, хотя мне и неловко действовать за спиной у товарищей. Надеюсь, Эмити и Уайетт не обидятся и даже оценят мою предприимчивость. В глубине зала за прилавком сидит молодая женщина с косами, в вязаной шапочке и с татуировкой в виде альпинистского карабина на предплечье.

– Я ищу Клэр Лотт.

– А кто вы, если не секрет?

Признаваться, что я веду расследование, кажется мне неразумным: вдруг девушка не принимает участия в игре или даже не знает о ней.

– Я знакома с ее отцом и хочу передать от него привет.

– Вы знаете Берта?

– Вы тоже?

– Еще бы. Он и есть мой отец.

– Значит, вы догадываетесь, что мне нужно?

Клэр Лотт осушает бутылку комбучи, ставит ее на прилавок и кивает на меня подбородком.

– Вы не вписываетесь в образ.

– В смысле?

– Вы не старая уродина.

Из подсобного помещения выходит парень со стопкой обувных коробок и опускает ее на прилавок.

– Мы можем где‐нибудь поговорить с глазу на глаз? – спрашиваю я.

Клэр ведет меня к секции с палатками, открывает клапан оранжевого купольного шатра и забирается внутрь. Я лезу следом за ней.

– Ладно, выкладывайте! – предлагает девушка. По виду не скажешь, что ее радует предстоящий разговор.

Я пересказываю ей то, что мы узнали от Берта, а именно: что он некоторое время был недоволен Трейси и жаловался на плохое содержание помещения.

– Вы не знаете, почему он так старательно пытался выдворить арендаторшу из здания?

– Вообще из здания или только из салона?

– Из салона.

– Интересно. – Клэр отклоняется назад, касается спиной пола и снова резко выпрямляется. – Все ради меня, – объясняет она. – Я поделилась с ним мечтой открыть веганский магазинчик, но не могла найти место с недорогой арендной платой. Он ответил, что знает одно помещение, где я точно смогу позволить себе аренду. – Она замолкает и плутовато улыбается.

– Он бы бесплатно предоставил вам помещение, занятое салоном Трейси?

– Берт сделает что угодно, лишь бы я была ему благодарна и снова стала его маленькой дочуркой. – Клэр опять заваливается назад, ложится плашмя на спину и раскидывает руки и ноги, будто рисует ангела на снегу. – Черт возьми, я подставляю собственного отца? – Она закрывает глаза и картинно прикладывает оборотную сторону кисти ко лбу. – Несите нюхательную соль!

Я решаю, что узнала нужные факты, и начинаю выбираться из палатки. Но вдруг вспоминаю самый важный вопрос. Когда в последний раз Клэр разговаривала с отцом по телефону? Я не упомянула, что Берт уже рассказал нам о своей долгой беседе с дочерью как раз в то время, когда Трейси была убита.

– Да он без конца мне звонит, – брюзгливо сообщает Клэр. – Но я почти никогда не беру трубку. Последний раз я ответила, наверно, недели две назад. Если увидите его, передайте, что я жива.

Чего не скажешь об алиби Берта.

Глава тридцать первая

Мне нравится Уиллоутроп во время дождя. В такую погоду он еще больше напоминает деревушки из сериалов, которые я смотрела вместе с мистером Гроубергом: там у всех персонажей есть большой черный зонт и велосипед с корзиной. По пути к коттеджу я бросаю попытки защититься от ливня и на место прибываю уже мокрая насквозь. Из прихожей, где я с трудом вытягиваю ноги из сырых кроссовок, видно, что Эмити и Уайетт трудятся в поте лица. Настенная доска густо населена фотографиями. Посередине прикреплен снимок Трейси, от которого веером расходятся красные нити во всех направлениях: к изображениям Гордона Пенни, Динды Руст, леди Блэндерс и Берта Лотта. Черный вопросительный знак, оповещает меня Уайетт, прежде чем я бегу наверх переодеться, обозначает загадочного посетителя, который – что не факт – подстригался и брился после того, как леди Блэндерс покинула салон, а потом – что тоже не подтверждено – прятался за зонтом, покидая место преступления.

Спустившись в сухой одежде в гостиную, я наблюдаю с дивана, как Уайетт и Эмити вешают на доску новые фотографии: парикмахерское кресло с огромной черной накидкой, жемчужные сережки, журнал посещений, натуральные средства для ухода и, конечно, сама Трейси, распластавшаяся на полу в позе трупа.

Уайетт говорит мне, что алиби леди Блэндерс подтвердилось: она действительно ужинала с подругой и, как свидетельствует метрдотель, заказывала улиток.

– По его словам, во время ужина она вышла в уборную и находилась там так долго, что персонал забеспокоился, не испортились ли улитки. Метрдотель безумно обрадовался, когда все обошлось и самая важная дама деревни не отравилась в их ресторане.

Я рассказываю друзьям о том, что узнала от дочери Берта.

Уайетт хвалит:

– Молодец, Ватсон! – и перемещает фотографию Берта ближе к центру доски. Сложив руки на груди, он пристально смотрит на результат своего труда. Можно подумать, если долго буравить доску взглядом, решение придет само собой. – На данный момент у нас есть три человека с вероятными мотивами и возможностью совершить преступление, – говорит наконец Уайетт. – Гордон Пенни, который материально зависел от бывшей жены, по-видимому, упомянут в завещании и ожидает получить хороший куш в случае ее смерти.

– К тому же у него есть ключ от салона, а вот алиби очень шаткое, поскольку он был дома один, – добавляет Эмити.

– Далее, – продолжает Уайетт, – Берт Лотт, который, как мы теперь можем предположить, пытался выставить Трейси из здания, чтобы отдать помещение своей дочери.

– И у него тоже есть ключ, – вставляет Эмити.

– И наконец, Динда Руст, у которой также имелись и возможность попасть в салон, и мотив устранить Трейси, – резюмирует Уайетт. – Не стоит исключать ее только потому, что она не самый выдающийся мыслитель.

– Правильно, а еще Дев, – говорит писательница. – Не поместить ли и его фото на доску?

– Да, добавь его тоже. Он юлил насчет алиби. Якобы принимал душ, а потом ушел в бар.

– Когда это он успел тебе доложить?

Я рассказываю им о том, как водила мать Дева домой.

– Ты заходила к нему?

– Мы пили чай.

– Тебе же не нравится чай, – прищуривается Уайетт.

– Зато ей нравится Дев, – хихикает Эмити.

– В общем, он сказал, что был в баре, – говорю я. – Что кажется довольно правдоподобным.

– Ключевое слово «кажется», – возражает Уайетт. – Он легко мог выскользнуть из бара ненадолго, верно?

Я достоверно знаю, что мог. Никто не возражал, когда он вышел проводить меня.

– Могу еще его порасспрашивать. – Я сообщаю товарищам о своем намерении поехать завтра с Девом в Стэнедж-Эдж.

– Прикольно, – одобряет Уайетт.

– Превосходный фоновый сюжет, – говорит Эмити.

Оба смотрят на меня, ожидая подробностей.

– Это поход, а не свидание.

Вообще‐то свидание.

– Сфоткай его по крайней мере, – просит Уайетт. – Мы жаждем пришпилить парня на доску.

Эмити напоминает мне, что завтра нужно вернуться в деревню до трех, к нашему осмотру квартиры Трейси. Мы идем последними из всех групп, что кажется несправедливым, но это не остужает пыла писательницы.

– Уверена, мы найдем там ответы, – заявляет она. – Если только не проморгали чего‐то совершенно очевидного, что является ключом к разгадке этого случая.

Я решаю, что на сегодня хватит, и направляюсь к лестнице. Но Уайетт останавливает меня:

– Не так скоро, юная леди. – Он поворачивает ко мне лицевой стороной вторую доску, которая стояла прислоненной к стене.

Посередине красуется моя фотография, которую один из них, видимо, сделал по пути в Хэдли-холл. Она слегка размыта и не особенно мне льстит: волосы треплет порывистый ветер, я выгляжу усталой и заметно страдающей от похмелья. Вероятно, из-за необычного угла съемки я замечаю в собственном лице материнские черты, что бывает редко. В отличие от меня, мать была белокурой и миниатюрной. Но на этом снимке я обращаю внимание на характерные для нас обеих широко расставленные глаза, короткий прямой нос и, как мне нравится говорить, «аккуратный подбородок». Неожиданное сходство заставляет меня представить, как мама гуляет по здешним окрестностям своей быстрой походкой, шагает по тропе через луг и завязывает разговоры с фермерами и другими местными обитателями. Будь она здесь, в своем вечном стремлении очаровать каждого встречного она задавала бы столько вопросов, что наверняка безо всяких усилий раскрыла бы преступление.

Уайетт вынимает стопку карточек для записей.

– Так, что у нас в этой истории?

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, Эмити начинает перечислять:

– Лебеди. Колокольчики. Церковь с искривленным шпилем. – Она пишет все это на карточках и прицепляет к доске. Добавляет еще одну карточку с надписью: «Поиски кого‐то. Мужчины? Женщины?» Затем вешает на доску фотографии Гордона Пенни и Берта Лотта. Заметив выражение моего лица, пожимает плечами и объясняет: – Нужно учитывать все.

– Негусто, – говорит Уайетт. – Есть еще что‐нибудь напоминающее о твоей матери?

Я прокручиваю в голове весь день.

– Это не совсем имеет отношение к матери, но я купила старую книгу. – Я показываю друзьям «Новые рассказы о школе Меллинг», слегка стесняясь своей покупки. Что я, вообще‐то, буду с ней делать – перечитывать с тем же увлечением, как в девять лет?

– Мама подарила тебе английскую книгу? – переспрашивает Уайетт.

– Она все время дарила мне старые книги.

– Годится. – Уайетт пишет: «Книга о школе Меллинг» – и прикрепляет карточку к доске.

Из-за множества листков поиски кажутся важными, словно мы вот-вот разгадаем и эту загадку, но в сумме они дают так мало, что наша затея выглядит глупо.

За окном все еще льет как из ведра, поэтому мы решаем остаться в коттедже и заказать пиццу, которая, по общему нашему согласию, лучше любых сытных пирогов. Мы распиваем бутылку вина и сочиняем вычурные сюжеты для следующего любовного романа Эмити.

– Красивая наблюдательница за птицами возглавляет кампанию по запрету охоты в своем провинциальном городе и сталкивается лицом к лицу с лучшим стрелком в округе; он оказывается душевным и начитанным художником, который охотится с детства и убивает, только чтобы прокормиться, – предлагает Уайетт. – Сможет зооактивистка полюбить убийцу животных?

– А если так? – вступаю я. – Одинокая женщина-оптик сохнет по застенчивому, рассеянному администратору зоомагазина, расположенного по соседству, чей единственный друг – старый удав, которого никто не хочет покупать. Когда парню требуются очки, он заказывает их в ближайшей оптике. Надев очки, он в полном смысле слова впервые видит ту женщину и безумно влюбляется в нее.

Эмити смеется и предлагает продолжить мозговой штурм завтра.

Когда я наконец добираюсь до кровати, от возбуждения уснуть не удается. Я прислушиваюсь к стуку дождя и думаю, что, наверно, так же он колотит по крыше домика Дева. Разговаривать с барменом очень легко, но не слишком ли много я трепалась о своей матери? Обычно мне не нравятся люди, которые кажутся чересчур уравновешенными и свободными в общении. Но с Девом совсем не скучно, ни в малейшей степени.

Я некоторое время смотрю на свой телефон. Приходит сообщение от Ким: новые витрины привезли и установили, выглядят они прекрасно. Она докладывает, что мистер Гроуберг с сомнением отнесся к ее острому тайскому супу с креветками, но потом похвалил его. Получаю весточку и от мистера Гроуберга, сетующего на то, что у него во рту все горит и он ждет не дождется моего возвращения. Я пролистываю книгу про школу Меллинг, такую утешительно ностальгическую, но читать о девочках из пансиона настроения у меня нет. В конце концов я берусь за «Убийство на ходу».

Первая глава начинается с появления Кладди Клэптропа, «спина сутулая, пальцы скрючены, а выражение лица лукавое»; он прибирает в кузне инструменты после недавнего бедствия – мальчик-подмастерье оставил после себя разгром. Кладди, ворча что‐то по поводу «нерадивого юнца», от которого больше неприятностей, чем помощи, начинает раскладывать по порядку свои вещи. Это дает Роланду Уингфорду возможность похвастаться своими обширными познаниями в искусстве ковки. Инструменты называются и описываются мучительно подробно: молотки шпилечные полукруглые для расплющивания заклепок, расклинивающие кернеры для отверстий, молоты для ковки, рихтовочные молотки, молотки с поперечным бойком и наковальни. Каждый имеет свое назначение и свое место. Но эта немыслимая тягомотина обладает приятным парализующим эффектом. Читая о зубилах и пробойниках, я начинаю задремывать. «Убийство на ходу», может, и не бог весть какая увлекательная книга, но действует не хуже снотворного.

Глава тридцать вторая

Вторник

Учитывая его комплекцию, Дев вылезает из своего маленького автомобиля на удивление быстро. Улыбаясь, он обходит машину вокруг, чтобы открыть для меня дверцу. Но вдруг останавливается.

– Ты как будто колеблешься. Передумала?

– Нет, все хорошо. – И это правда. Меня слегка настораживает его машина размером со спичечный коробок, но я ничуть не сомневаюсь, что хочу провести утро с ее водителем. С радостью прогуляюсь по тропе Джейн Эйр и вскарабкаюсь на Стэнедж-Эдж. Я читала о вересковых пустошах, которые представляю продуваемыми ветрами болотистыми пространствами, и мне не терпится увидеть их своими глазами. Хотя кого я дурачу? Я бы сказала «да», даже пригласи меня Дев в промзону смотреть, как он продает пустые бутылки из-под своего джина.

Как только деревня остается позади, Дев выруливает на двухполосное шоссе и разгоняется, набирая пугающе высокую для езды по неправильной стороне дороги скорость. Я чуть опускаю окно, чтобы впустить свежий воздух. Только бы не укачало. У развилки Дев сворачивает направо к Хэзерсейджу.

– Расскажи мне о Стэнедж-Эдже, – прошу я. – Кроме красоты, он чем‐нибудь еще славится?

– Робин Гуд скрывался там от шерифа Ноттингема, в месте под названием Пещера Робин Гуда.

– Какое забавное совпадение: Робин Гуд нашел пещеру, названную в его честь.

– Правда здорово? – До чего же очаровательная улыбка у Дева. – А еще в Хэзерсейдже есть погост с необычайно длинной могилой, где покоятся останки исполинского сподвижника Робин Гуда, Малыша Джона.

– Он был реальным человеком?

– Скорее всего, нет. Но разве тебе не хочется посетить такую интересную достопримечательность?

Надо обязательно рассказать Эмити: еще один курьез в ее копилку фальшивых фактов.

Хотя Хэзерсейдж – место старое и живописное, он совсем не похож на Уиллоутроп. Вместо преобладающих в последнем затейливых сувенирных лавок, чайных и пекарен здесь имеются три больших спортивных магазина, торгующих одеждой и снаряжением для пеших туристов, скалолазов и дельтапланеристов, которые стекаются в эти края. Городок приятный, помоложе и посолиднее Уиллоутропа, тут вполне можно жить.

Наш путь начинается на узкой улочке, которая ведет за церковь и через луг, поросший золотистыми лютиками. Я срываю один цветок и кручу его в пальцах. Потом подношу к подбородку, вспоминая, как мать делала так, когда я была маленькой, и утверждала, будто мой подбородок сияет золотом, а это значит, что я люблю масло. Я действительно обожала сливочное масло, но откуда об этом знал цветок? Мама говорила, что он волшебный, и я ей верила. Я бросаю лютик на землю.

В конце луга мы минуем перелаз и ступаем на пастбище. Овцы наблюдают за нами своими пустыми глазами.

– Давай пробежимся, – предлагает Дев и трусцой устремляется вперед.

К счастью, мне совсем нетрудно бежать с ним вровень. Но когда дорога начинает забирать вверх, он прибавляет скорость, перепрыгивая через камни и корни деревьев. Я давно не бегала. Приятно дать сердцу нагрузку. Я получаю мощный заряд энергии, как от прыжка в холодный пруд. Мне очень нравится, что мы бежим не в целях тренировки, а ради развлечения.

– Давай наперегонки до того дерева, – предлагаю я и ускоряюсь.

Бедра у меня горят, но я стараюсь не отставать от Дева. Тропинка узка для нас двоих. Дев обгоняет меня, и я силюсь догнать его. Приближаюсь к нему и воображаю, как хватаю его за туловище и роняю на землю, скатываясь вместе с ним с холма. Но он внезапно отрывается от меня и уносится на несколько метров вперед. Я поднажимаю, но ноги налиты свинцом, и воздуха не хватает. Дев достигает дерева первым. Он складывается пополам, упершись руками в колени и тяжело дыша. Добежав до него, я валюсь на траву в стороне от тропы.

– Поначалу было здорово, но потом ужас как трудно, – признаюсь я.

– Согласен.

– Мне пока не встать, – сообщаю я.

– Тогда я к тебе присоединюсь.

Мы оба лежим на траве, глядя на дуб.

– Не ожидал, что ты захочешь соревноваться, – говорит Дев.

– Я чувствую невероятную свободу. Никакой обязаловки, а это, – я показываю рукой на дуб с раскидистыми ветвями и распускающимися листьями, на синеву над ним, – это превосходное место, чтобы отдохнуть от трудов праведных. Знаешь, я толком не была в отпуске больше четырех лет. Последний раз мы с бабушкой ездили в Мэн на неделю. Каждый день купались в студеной воде, собирали голубику и до неприличия объедались рыбной похлебкой и моллюсками в кляре.

– Четыре года? – удивляется Дев. – Не понимаю я американцев.

Над нами из кроны выпархивает птица и усаживается на нижнюю ветку. Крутит головой туда, сюда и улетает.

Дев встает, отряхивает брюки сзади. Протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я с огромной радостью позволяю ему это.

Мы отправляемся дальше по тропе, которая идет через сырой лес. Дев рассказывает, что поначалу его не особенно прельстила затея с «убийственной» неделей. Он с сомнением отнесся к идее Жермен, что, сыграв на одержимости американцев английскими деревенскими расследованиями, можно встряхнуть местную экономику после пандемии.

– Я не понимал, что хорошего для Уиллоутропа в том, чтобы рекламировать себя как фальшивку, старосветскую деревню с убийством, – продолжает он. – Но я уважаю Жермен за попытки помочь деревне. И я всецело за сохранение общественного бассейна.

По его рассказам, во время пандемии Уиллоутроп, как многие деревни по всей Англии, пережил настоящий бум в продаже недвижимости, когда люди расхватали летние коттеджи по заоблачным ценам. Это еще больше ухудшило ситуацию на рынке жилья: для тех, кто вырос в деревнях, жить там стало не по карману. Теперь, когда люди снова могут ездить куда угодно, спрос на отдых в Пик-Дистрикт упал. Но покупка недвижимости все еще недоступна. Большинство вновь приобретенных домов в Уиллоутропе стоят пустыми.

– Не будь у моей матери гостевого домика, я, наверно, тоже не жил бы здесь.

– А в главном доме вместе с ней? – Особняк выглядел довольно большим.

– Я не настолько хороший сын.

За поворотом мы видим каменный дом с мелкой расстекловкой окон, несколькими трубами и зубчатым парапетом вокруг крыши.

– Это Норт-Лис-холл, который считается прототипом Торнфилда в «Джейн Эйр», – сообщает Дев.

– Очередной миф? – Я рассказываю ему про недавнее разочарование Эмити из-за оказавшейся неправдоподобной легенды о Джейн Остин, объясняя, почему то, что «считается», теперь вызывает у меня сомнение. Хотя мне легко представить, как Джейн Эйр стоит там, у окна второго этажа, и выглядит невзрачной простушкой, какой она ошибочно казалась многим повстречавшимся ей в жизни. Я почти жалею, что увидела этот дом, облик которого теперь вытеснил мои представления о Торнфилде, рожденные исключительно чтением старого издания «Джейн Эйр» в мягкой обложке.

– Вполне возможно, тут больше чем предание. – Дев смотрит в телефон. – Если верить этому сайту, Шарлотта Бронте навестила свою подругу Эллен Насси в Хэзерсейдже в тысяча восемьсот сорок пятом году. Она приехала в дилижансе и гостила в доме приходского священника, пока брат Насси, тот самый священник, находился в свадебном путешествии. Норт-Лис-холл был построен в конце шестнадцатого века семьей по фамилии Эйр. Совпадение? Не думаю. И, что особенно интересно, «живучее местное предание» гласит, что первую хозяйку имения, Агнес Эшхерст, держали под замком в комнате с обитыми войлоком стенами и она погибла во время пожара.

– Ты хочешь сказать, что сумасшедшая жена мистера Рочестера, запертая на чердаке, имела реальный прототип? Ни за что не поверю. Ты говоришь «местное предание», а я слышу «маркетинговый ход».

Мы шагаем по тропе для верховой езды и подходим к автомобильной дороге. Когда мы пересекаем ее, тропа продолжается, но деревьев уже нет. Каменистая дорожка виляет, изгибается и понемногу поднимается в гору. Камни становятся крупнее, пока наконец мы не оказываемся среди валунов. Дев объясняет, что на некотором расстоянии выше находится Стэнедж-Эдж, по верху которого идет удобная широкая тропа.

Мы встречаем нескольких скалолазов, решивших присесть и перекусить, с уступов у них над головой свисают веревки. Один из них машет рукой:

– Привет, Дев. Сегодня пошел легким маршрутом?

– Тут нет ничего постыдного, – отвечает мой спутник. – Я присоединюсь к вам завтра, ребята, ладно?

– Ты не говорил, что занимаешься скалолазанием, – упрекаю я, когда мы продолжаем путь.

– Ты не спрашивала.

Мы продолжаем забирать наверх, и вдруг я вижу нечто вроде стаи доисторических птиц, парящих в вышине. Дельтапланеристы. Я насчитала их пятнадцать.

– А на дельтаплане ты тоже летаешь? – интересуюсь я.

– Это нет, я люблю твердо стоять на земле.

Тропа становится круче, вьется среди скальной породы. В некоторых местах камень лежит ступенчато, в других приходится карабкаться с помощью рук. Мы добираемся до верха, где горизонтальная тропа тянется по всей длине хребта. Вокруг раскинулся пейзаж немыслимой красоты, словно смотришь сразу на два уровня земли. В одной стороне, там, где ландшафт выше, лежат темные вересковые пустоши – обширное ровное пространство, топкое и поросшее кустарником темно-рыжего, коричневого и зеленого оттенков, перемешанных, как цвета бескрайнего океана. С другой стороны склона – осыпь валунов, некоторые размером с автомобиль, с плоским верхом: можно идти по ним или сесть сверху. Они образуют уступ из обнаженной горной породы, который круто обрывается к находящимся внизу в долине пастбищам. Вдалеке виднеются крошечные угнездившиеся в зелени крыши и церковные шпили. Поля прорезаны длинными живыми изгородями или каменными стенами.

Глядя назад, на пустоши, или вперед, на этот пасторальный вид, я испытываю странное чувство. Будто бы я знаю это место, будто бы уже видела холмистые пространства болот и камни у подножия скалы, которые словно сдерживают их.

– Все выглядит так знакомо, – говорю я.

– Это очень знаменитый вид, – соглашается Дев. – Здесь снимали много фильмов. – Он оборачивается к болотам: – Вон там плакала Рут Уилсон в роли безутешной Джейн Эйр. – Потом указывает на большой плоский камень, торчащий из склона скалы, как широкая платформа вышки для ныряния: – А вон там Элизабет Беннет в исполнении Киры Найтли треплет ветер в лучшем кадре «Гордости и предубеждения».

– Точно, с выставленным вперед подбородком. Но мне кажется, я не просто узнаю́ это место, а, скорее, знаю его.

Может, нечто подобное было в материнских рассказах? Я этого не помню, но от такой мысли по спине пробегает холодок.

– Вероятно, ты была здесь в другой жизни, – пожимает плечами Дев.

– Ты веришь в перерождение душ?

– Ни в малейшей степени, – отвечает он.

Слава богу.

– Я тоже.

Мы подходим к гладкому камню и садимся, свесив с него ноги. Под нами обрыв не меньше пятнадцати метров высотой. Дев вынимает из рюкзака пакетик с орехами и изюмом и высыпает немного мне в подставленную ладонь.

– Сегодня не будет хлопьев со вкусом креветок?

– Нет, ими хрустят только в пьяном виде.

– Это обычай?

– Закон.

Ветер лохматит мне волосы, которые спутанными прядями летят в лицо и залезают в рот. Я зачесываю их рукой назад, а ветер снова бросает их вперед, и вовсе не в таком художественном беспорядке, как у Киры Найтли. Я поворачиваю лицо к ветру. Вдалеке вижу крошечные фигурки, идущие по тропе на пастбище.

– Волшебное место, – говорю я.

Дев косится на меня с иронией.

– Понимаю, так, наверно, говорит каждый, кто приходит сюда впервые.

– Если бы.

– Ты о чем?

Он не отрываясь смотрит пред собой.

– Когда мама заболела, я жил в Лондоне и стал навещать ее по выходным. Моя тогдашняя девушка время от времени приезжала вместе со мной. Люси прекрасно относилась к маме, но находила Уиллоутроп и здешнюю обстановку смертельно скучными. Я возил ее по всему Дербиширу, пытаясь переубедить, но тщетно.

– Вы расстались, потому что ей здесь не нравилось?

– У нас были разные цели. Когда маме стало хуже, я начал приезжать чаще и жить тут дольше. Люси оставалась в Лондоне. Обижалась на меня. Похоже, она считала, будто я тут только из чувства долга и, как только найду для мамы сиделку, вернусь в Лондон. Но чем больше времени я проводил в Уиллоутропе, тем больше осознавал, что здесь мне и надо быть. Не скажу, что я был несчастлив в Лондоне, но здесь я ощущал невиданную свободу, одновременно опьяняющую и успокаивающую. Наверно, это звучит нелогично.

А вот и нет, я отлично понимаю, о чем он говорит.

Мы сидим вплотную друг к другу, наши бедра соприкасаются.

С неба раздается низкий голос:

– Дерзай, дружище!

Мы поднимаем головы на дельтапланериста, который показывает нам поднятые большие пальцы.

– Вот нахал, – ворчу я.

– Ребячество.

– Бесцеремонный тип.

– Но совет дельный.

Дев поворачивает руку ладонью вверх, словно демонстрирует что‐то. Я слегка касаюсь его ладони несколько раз, глядя только на наши руки. И потом он обхватывает своей большой теплой кистью мою и не отпускает ее. На сей раз я не превращаю это в рукопожатие. Я смотрю на Дева сквозь танцующие вокруг лица пряди.

Я почти ничего не знаю об этом человеке. Но здесь, на вершине мира, я готова прыгнуть вместе с ним вниз, и не только потому, что по окончании этой недели никогда его больше не увижу. Это что‐то другое, неизъяснимое и неведомое. Я совсем чуточку придвигаюсь к его лицу и чувствую, что он сделал то же самое. Или виноват ветер? Потом Дев двумя пальцами отодвигает волосы от моего лица.

– Можно мне… – шепчет он.

Я киваю так незаметно, словно вздрагиваю, и он медленно приникает к моим губам. Это легкий поцелуй, но я ощущаю его каждой жилкой. Мы отстраняемся друг от друга и соприкасаемся лбами. Целуемся снова, и это уже не просто хороший, а счастливый поцелуй. Целуемся и улыбаемся. Такой улыбкопоцелуй, о существовании которого я даже не подозревала.

– Чертовщина какая‐то, – шепчу я.

– Полнейшая. – Рука Дева лежит у меня на шее, его пальцы в моих волосах.

Я снова склоняюсь к нему и закрываю глаза. Но по-прежнему чувствую, как над нами скользят по небу в сторону пустошей дельтапланеристы, синхронно совершая виражи, будто ласточки.

Глава тридцать третья

Подбросив меня до коттеджа, Дев спрашивает, приду ли я вечером в бар.

– Приглашаешь на очередные «Шуры-муры»? – подкалываю его я.

– Как тебе заблагорассудится, – отвечает он, накручивая прядь моих волос на палец и нежно привлекая меня к себе.

О боже. Может, дело в акценте, но Дев кажется мне умным и сексуальным. Он не использует избитых фраз, его слова не кажутся заученными, скользкими или пошлыми. По-моему, он честен. Я знаю: обменяемся ли мы несколькими поцелуями или проведем вместе пару ночей, через неделю между нами проляжет широкий океан. Но все же у меня такое чувство, словно я обрезала веревку и уплыла от причала в открытое море. А я‐то, дура, считала, будто не хочу ничего такого, что сейчас между нами происходит, как это ни назови.

– Мне пора, я обещала товарищам вернуться к трем. Очень не хотелось бы их расстраивать.

– Ты их почти не знаешь.

– Тебя я тоже почти не знаю.

– Логично.

– Надо идти.

– Ладно. – Он отбрасывает волосы мне за спину.

– В четыре мы идем на квартиру Трейси, – говорю я. – Искать зацепки.

– Хорошо, Шерлок, иди.

– Иду. – Я открываю дверцу машины и снова поворачиваюсь к нему: – Может, мы…

Но я не успеваю закончить – он снова целует меня.

Я останавливаюсь у дверей коттеджа, чтобы перевести дух. Мои друзья сидят за кухонным столом. Как только Эмити поднимает на меня взгляд, я чувствую, что ее радар уловил романтические волны.

– Видно, прогулка была изнурительной, – улыбается она. – Ты вся рдеешь, как маков цвет.

– Довольно свеженькая. – Уайетт тоже одаривает меня широкой улыбкой.

– А вы знали, что, когда британцы говорят «довольно», это не усиление, а отрицание? – ловко меняю я тему. – Я и сама понятия не имела, пока Дев по пути к Хэзерсейджу меня не просветил. Когда я назвала наш вчерашний ланч в пабе «довольно милым», Дев огорчился: «Неужели так плохо?» Оказывается, добрая половина из того, что они говорят, означает вовсе не то, что мы думаем. Если даешь британцу ценный совет и он отвечает: «Приму к сведению», это, скорее всего, значит, что плевать он хотел на твои советы. «Весьма интересно» следует понимать как «тоска зеленая». Довольно лукавая манера выражаться, и тут я использую слово «довольно» в американском смысле.

– Странные люди, – откликается Эмити, все еще глядя на меня так, словно у меня засос на шее. – У них всё не то, чем кажется.

– Значит, когда Жермен сказала, что Роланд Уингфорд был «довольно изобретателен» в сочинении сюжета, она имела в виду совсем другое? – спрашивает Уайетт.

– Вероятно, она хотела сказать, что он вообще не принимал в этом участия, – делаю предположение я.

– Кто же тогда написал детектив? – недоумевает Эмити.

– Это же очевидно, – говорит Уайетт. – Могу сказать вам довольно определенно, то есть офигеть как определенно: когда мы разгадаем этот ребус, а мы его обязательно разгадаем, то повсюду найдем отпечатки пальцев Жермен Постлетуэйт.

Эмити и Уайетт корпят над положенной на стол доской с фотографиями. Я подхожу к стене, к которой прислонена доска поскромнее с артефактами, относящимися к загадке моей матери. Если Жермен так умна, не могла ли она раскусить мамину тайну? Я беру доску и кладу ее на кофейный столик рядом со стопкой карточек. Взяв одну из них, пишу на ней «Стэнедж-Эдж», но сомневаюсь, цеплять ли ее на доску. Чувство, словно место мне знакомо, было до ужаса сильным, и все же я не могу найти ему объяснения.

Эмити подходит и осведомляется, над чем я задумалась. Пытаюсь описать ей свои ощущения на вершине горного хребта.

– Твоя мать упоминала это место в сказках на ночь?

– Может быть. Наверно. Я не знаю.

– Я уверена, что иногда, вопреки всякой логике, люди знают ответы на загадки, которые их терзают, – изрекает Эмити. – Тут заявляет о себе не разум, а инстинкт, само твое существо. Ты уверена, что ничего больше не помнишь? – Я не отвечаю, и она похлопывает меня по руке точно так же, как делала бабушка. – Не волнуйся. Мы постараемся все выяснить.

Горло у меня перехватывает, как в детстве, когда я силилась сдержать слезы, потому что они подступали не вовремя: на игровой площадке, в гостях у подруги или на уроке в школе. Почему я вдруг так расстроилась? Я не отдаю себе отчета, что у меня дрожат губы, пока не замечаю сочувственного взгляда Эмити. Она подходит и обнимает меня.

– Садись, – говорит она, бережно притягивая меня на диван рядом с собой.

Я хочу заговорить, но не нахожу слов. Всего несколько минут назад я витала в облаках и теряла голову от восторга рядом с Девом. Или моя нынешняя грусть и есть расплата за недавнее счастье? Будет несправедливо, если волшебное чувство, которое я испытала на Стэнедж-Эдж, вытолкнет наружу все, что я удерживала внутри.

Мне безумно хочется позвонить маме. Спросить у нее, что я здесь делаю. Потребовать ответов. Всю жизнь я ждала от нее ответов. Почему она уехала? Почему всегда возвращалась, но снова уезжала? Почему мне так тяжело давалась разлука с ней, хотя мама снова и снова причиняла мне боль? Она всю жизнь меня разочаровывала, почему же я так скучала по ней? У меня щиплет глаза. Первые слезы с тех пор, как умерла мать.

– Извините, не знаю, что на меня нашло.

– Правда? – спрашивает Эмити, передавая мне салфетку. – А я, кажется, знаю.

Я сморкаюсь, глядя на нее в ожидании, что она меня просветит.

– Это, моя дорогая, скорбь.

Глава тридцать четвертая

Я говорю Эмити, что мне нужно переодеться, прежде чем мы пойдем смотреть квартиру Трейси. В ду́ше я даю волю слезам; к счастью, шелест текущей воды заглушает мои рыдания. Я не люблю так горько плакать, но ничего не могу с собой поделать: меня переполняют воспоминания.

Мне было, наверно, лет одиннадцать или двенадцать, и мы с мамой гуляли в парке недалеко от бабушкиного дома. Когда мама разговорилась с человеком, несущим на плечах ребенка, я убежала и залезла в дупло старого сикомора. Ствол был гигантский, но в нем, как пещеры, зияли две полости. Думаю, в дерево попала молния. Я скрючилась в темноте между дуплами, невидимая снаружи, если только не сунешь голову внутрь. Мама не заметила моего исчезновения и продолжала болтать с прохожим. Я ждала, не шевелясь, кажется, целую вечность. Наконец мама стала звать меня. Поначалу весело, но потом ее голос изменился, и я услышала в нем раздражение, а затем испуг. Стыдно вспомнить, как я долго сидела в дупле, не издавая ни звука, пока мать сходила с ума от неподдельного страха. По правде сказать, я упивалась ее отчаянием. Прячась внутри дерева, я наслаждалась безраздельным материнским вниманием. В те минуты я была уверена в ее любви.

Стоя под душем, я запрокидываю голову и подставляю лицо потокам воды. Не знаю, по кому я плачу – по матери или по самой себе.

В гостиную я спускаюсь слишком усталой, чтобы разговаривать. Эмити и Уайетт намереваются по пути в квартиру Трейси зайти в магазин Берта, чтобы задать ему вопросы по поводу его алиби. Я с готовностью соглашаюсь отдать им бразды правления.

Когда мы подходим к магазину, Берт курит на улице.

– Мы побеседовали с Клэр, – начинает Уайетт. – Она утверждает, что не разговаривала с вами несколько недель.

Берт бросает окурок на тротуар и давит его ногой.

– Ну хорошо. Я был в пабе в соседней деревне, встречался кое с кем.

– С кем именно? – интересуется Уайетт.

– С Безобразницей четыреста сорок два.

– В смысле? – изумляется Эмити.

– Мы познакомились в интернете. Это была наша первая встреча в реале.

В его возрасте не следует догонять время.

– Почему вы нам солгали? – чрезвычайно мягким голосом осведомляется Эмити. Из нее получился бы прекрасный психотерапевт.

– Не хотел признаваться, что знакомлюсь таким образом. Будто я какой‐то неудачник, неспособный заинтересовать женщину обычным способом.

– И со многими женщинами вы переписывались? – Писательница жестом просит меня достать телефон и открыть фото матери.

– С несколькими, – отвечает Берт, подозрительно глядя на нее. – М-м, ваше время вышло, но можно не для протокола? Какое это имеет отношение к расследованию убийства?

– Если честно, никакого, – запросто признается Эмити. – Это касается совершенно другого дела.

Она показывает ему мой телефон, демонстрируя снимок матери, который я сделала в последний приезд к ней в Гейнсвилл. В бикини на завязках, с собранными в хвост седыми волосами, она стоит возле реки Ичетукни. В тот день мама заставила меня сделать много ее фотографий – видимо, знала, что выглядит хорошо.

– Берт – если вас действительно зовут Берт, – вы переписывались с этой женщиной онлайн?

Он смущен. Я тоже. Он сейчас играет роль или его алиби подлинное и он в самом деле ездил на встречу с женщиной, с которой познакомился через сайт знакомств? А если это сюжетный ход, то почему Берт так стесняется?

– С ней тоже что‐то случилось? – спрашивает он. – Она умерла?

Я не осмеливаюсь сказать ему правду.

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос, – настаивает Уайетт.

– Мне кажется, я ее где‐то видел. У вас есть другие снимки?

Я забираю у Эмити телефон и пролистываю фотографии, пока не нахожу еще одну, которую мама могла бы использовать для своего профиля в приложении: пушистые волосы и ярко-красная помада, прелестная озорная улыбка.

– Ах да, я как‐то общался с ней в чате.

– Правда? И когда? – интересуюсь я.

Если скажет, что в прошлом месяце, значит, врет.

– Давненько. Много месяцев назад. Она была забавная, любопытная. Задавала много вопросов. Хотела, чтобы я рассказал ей всю свою жизнь. Мы перебрасывались сообщениями и даже разговаривали по видеочату. Она говорила, что подумывает приехать в Англию.

Берт примерно ровесник моей матери и неплохо выглядит. Но неужели она пустилась бы в столь долгий путь до Уиллоутропа, только чтобы встретиться с ним? Такой вывод кажется притянутым за уши.

– И что случилось? – спрашивает Эмити.

– Больше она не выходила на связь. Как нынче молодежь говорит? Гостинг.

Глава тридцать пятая

В квартире Трейси одна спальня и гостиная с кухонным уголком и столом на двоих. Жилище традиционно женское и удобное, но слегка неряшливое. Одна из белых кружевных занавесок не подшита и спадает к пыльному подоконнику. На столе ваза с белыми каллами, но цветы начинают буреть, а вода мутная. Вешалка у дверей, нагруженная красивыми пальто и куртками, кажется, вот-вот опрокинется.

Нам отведено всего пятнадцать минут, поэтому мы решаем не обсуждать возможные улики на месте, а сделать побольше фотографий и рассмотреть их позже. На стеклянном кофейном столике лежит документ с заголовком «Официальное уведомление о расторжении договора аренды, выданное Трейси Пенни, единоличной владелице салона “Прическа на загляденье”», где подробно изложена последовательность процедуры выселения, намеченного на будущую неделю. Я фотографирую его, как и ежедневник, раскрытый на дате, приходящейся на второй день после убийства Трейси, с трижды подчеркнутым напоминанием «Сказать Пиппе!». Еще я запечатлеваю открытый разворот фотоальбома с обложкой из искусственной кожи, который содержит снимки молодой Трейси на конюшне: она ведет лошадей с сидящими верхом детьми, помогает ребятам чистить животных, прикреплять седло. На рубашке у нее логотип «Конюшни Уитби» – вероятно, та самая школа иппотерапии, которую упоминал Гордон. На столе также лежит журнал «Волосы», засаленный на статьях о трендах причесок в стиле барбикор и тикток, каждую из которых я фотографирую безо всяких логических объяснений. Я ловлю себя на чувстве вины из-за того, что рыскаю по квартире Трейси, и приходится напомнить себе, что на самом деле она тут, может, даже не живет, да и в любом случае сейчас это бутафория.

Уайетт вынимает из корзины для бумаг крошечную белую карточку и отдает ее мне. Под названием «Цветы Уиллоутропа» от руки написано: «Всегда твой». Я делаю очередной снимок.

Постель Трейси не убрана, розовые простыни разворошены и слегка примяты, словно кто‐то совсем недавно лежал на них. На полу возле стенного шкафа валяется черное шелковое неглиже, какое надевают специально, чтобы его сняли. Надеюсь, у Эмити хватит бумаги отпечатать снимки.

В кухонном уголке чисто, за исключением нескольких тарелок в раковине. Холодильник почти пуст. Там нет ничего, кроме миски обжаренного миндаля, стаканчика с обезжиренным греческим йогуртом, большой упаковки салатной смеси и пластикового контейнера с ядовито-желтыми макаронами с сыром. В морозилке только жирное мороженое с шоколадной крошкой.

– Могу заключить, что по вопросу диеты покойную раздирали противоречия, – говорю я, надеясь рассмешить друзей, но ни Уайетт, ни Эмити не отвечают.

Они застряли у низкого столика спиной ко мне. Я вклиниваюсь между ними, чтобы узнать, куда они смотрят. На столике – бутылка джина и два стакана. На бутылке виднеется знакомая синяя этикетка.

– Джин Дева, – определяю я. – Вот и хорошо. Значит, бизнес худо-бедно держится на плаву.

Эмити загадочно хмыкает.

– Не уверен, что бутылка покупная. – Уайетт берет лежащую на столе рядом с одним из стаканов карточку и протягивает ее мне. Там написано: «Трейс, спасибо за… за всё. Целую-обнимаю, Дев». – У него густые темные волосы, – напоминает Уайетт.

– И он высокий, – кивает Эмити.

– И что? – спрашиваю я.

– Любопытная соседка сказала, что клиент, который навещал Трейси по понедельникам, когда салон закрыт, был высоким и с густыми темными волосами, – объясняет Эмити.

– Бар Дева открывается только в восемь, – добавляет Уайетт.

– А что ему здесь делать? – ворчу я. Лукавый чертяка, конечно, мог и соврать, но какой у него мотив?

Эмити оборачивается на спальню. Я слежу за ее взглядом и тоже смотрю на неглиже.

– Думаешь, Дев спал с Трейси? – говорю я.

– По сюжету, – напоминает Эмити. – Не забывай, что все это понарошку.

– Судя по всему, он липовый, а не реальный персонаж, – заключает Уайетт. – Он может быть убийцей.

А ведь у себя дома Дев действительно проговорился, что преступник – мужчина. Я прокручиваю в голове наши встречи: на центральной лужайке, во время ужина в честь начала игры, в его домике, в машине, на Стэнедж-Эдж. Не упомянул ли он чего‐нибудь, что поможет подсказать убедительный мотив убийства Трейси? Если и упомянул, то только до нашего путешествия на Стэнедж-Эдж.

– У нас есть вопросы к обворожительному винокуру, – объявляет Уайетт.

– Схожу в бар сегодня вечером. – Не могу отрицать: меня возбуждает мысль о том, чтобы надавить на Дева.

– Пойдем вместе, – предлагает Эмити.

– Вы намекаете, что мои аналитические способности могут ослабеть из-за…

– Либидо? – подсказывает Уайетт.

– Я собиралась сказать «эмоций», – возражаю я.

От Трейси мы идем в единственный индийский ресторан в деревне и, заказав карри, обсуждаем улики, которые нашли в квартире. Берта Лотта, которого Уайетт без конца называет другом моей матери по переписке, мы исключаем. У него теперь есть правдоподобное алиби, которое легко проверить, а уведомление о выселении на кофейном столике говорит о том, что, стараясь выдворить Трейси, он предпринял законные шаги и через месяц должно было состояться судебное заседание. Бессмысленно убивать арендаторшу, чтобы освободить помещение, если есть шанс решить проблему в судебном порядке. Уже поздно звонить или идти к флористу Уиллоутропа, чтобы узнать, кто послал Трейси каллы, поэтому мы откладываем этот разговор на завтра. Также нам нужно поспрашивать у жителей, кто такая Пиппа и что Трейси собиралась сказать ей через два дня после того, как ее убили. Снимки из фотоальбома оказались бесполезными, поскольку не сообщили нам ничего нового, ведь нам уже известно, что когда‐то Трейси работала с детьми в конюшне.

Глава тридцать шестая

Мы последними осматривали квартиру Трейси, поэтому неудивительно, что последними опрашиваем и Дева. Когда мы приходим, бар забит под завязку. Женщины из книжного клуба Тампы сидят за большим круглым столом и выпивают вместе с Наоми и Деборой. Едва заметив нас, Дебора подбегает с восклицанием:

– А вот и наши три мушкетера!

Наоми выглядывает у нее из-за плеча.

– Мы сначала по ошибке пошли в другой бар. Информации не собрали, но угостились. Боюсь, моя сестра перебрала.

– Правда чудесное место? – говорит Дебора. – Хочу переехать в Уиллоутроп и посещать это очаровательное заведение каждый вечер. Буду со всеми чокаться, пока не чокнусь!

Наоми вздыхает и качает головой.

– Извините.

Дебора подходит ближе к нам и пялится на Уайетта.

– Ни за что не поверю, что Дев может быть убийцей. Дьявол, искушающий коктейлями, – да, несомненно. Но убийца – ни в коем случае.

– Пойдемте сядем за отдельный столик, – предлагает Наоми. – Хватит с меня девушек из Тампы. Так они себя называют: «девушки». Это еще хуже, чем «леди».

Уайетт обещает присоединиться к ним после того, как мы зададим вопросы Деву. Мы садимся у барной стойки. Дев работает проворно: принимает заказы, смешивает коктейли, протирает прилавок. Он еще нас не видит, что дает мне возможность понаблюдать за ним. Мне нравится, как он двигается, проводит по лбу внешней стороной кисти, подносит напитки к свету, прежде чем ставит их на прилавок с едва заметной, но очаровательно самодовольной улыбкой. Приятно, наверно, когда любишь свое дело. Наконец он нас замечает.

– Добро пожаловать в «Мох», – говорит он Эмити и Уайетту, а мне бросает тихое «Привет», от которого я млею. – Чем вас порадовать?

– Ответами, – говорит Уайетт.

Дев делает глубокий вдох.

– Ладно. Валяйте.

– Ты сказал мне, что в вечер убийства Трейси был здесь, – начинаю я. – Как ты объяснишь бутылку джина, использованные стаканы и записку от тебя у нее на столе?

Он складывает руки, словно защищаясь:

– Я был там раньше.

– Для чего? – интересуется Уайетт.

– Для дружеского разговора, – отвечает Дев.

– Насколько дружеского? – спрашиваю я. – До черного неглиже?

– Я с таким выражением незнаком, – говорит Дев, придвигаясь ближе ко мне. – Хотя был бы не против столь крепкой дружбы.

О боже.

– Вы ничего больше не хотите нам сказать о том, что привело вас в тот вечер к Трейси?

Дев медленно качает головой.

– Берешь пятую? – спрашиваю я.

– Что? А, пятую поправку? Да. Беру.

– Пусть даже это выглядит весьма подозрительно? – уточняет Эмити.

– Будь что будет, – говорит Дев. – А мне больше нечего сказать, кроме одного: что вам налить?

Мы все слишком озадачены, чтобы возражать, поэтому остается лишь сделать заказ. Эмити и Уайетт берут вино и идут с бокалами к столику Наоми и Деборы. Когда Дев приносит мои «Шуры-муры», я спрыгиваю с табурета и прошу встретиться со мной в комнате позади бара. Дверь колышется за нами, и мы снова целуемся.

– Я не это имела в виду, – шепчу я.

– Хочешь, чтобы я прекратил?

– Ни за что. – Я целую его красивые губы, приникаю к нему всем телом.

– Мне нужно вернуться за стойку, – говорит Дев.

– Скажи мне, что тебя связывает с Трейси?

Он прижимается губами к моей шее, ключицам. Новая эрогенная зона.

– Мы дружим. Она стрижет мою мать. Вот и все.

Глубокий поцелуй, который отдается гораздо ниже.

– Это всамделишный ответ или по сценарию?

– И то и то.

– Клянешься, что твое алиби истинное?

Дев кладет мне руки на плечи, наклоняется и коротко целует.

– Клянусь. Мне нужно вернуться. Ты ведь не уйдешь?

Я мотаю головой. Ни в коем случае не выпущу его из виду, и не потому, что не доверяю.

– Поедем сегодня ко мне?

О господи. Я молча целую его. Ответ очевиден.

Мы идем назад в бар. Я хватаю свой коктейль и делаю глоток. Он менее крепкий, чем в прошлый раз, и это меня устраивает. Сегодня я не хочу напиваться. Лучше подольше оставаться в сознании.

Глава тридцать седьмая

Замыслив обойти все пабы Уиллоутропа, Наоми и Дебора убеждают Уайетта и Эмити присоединиться к ним в одном из заведений возле реки. Я остаюсь во «Мхе», цедя вторые «Шуры-муры». Когда Дев закрывает заведение, у меня еще остается полстакана. Нельзя сказать, что я трезва, однако недостаточно захмелела, чтобы совладать с нервами перед поездкой к Деву домой.

Во время недолгой дороги в машине ни один из нас не произносит ни слова. Ступая по тенистой мозаике, нарисованной полной луной, мы идем через сад к гостевому домику. Я волнуюсь, что прежняя непринужденность исчезла навсегда и свидание произойдет неуклюже. Но Дев, заперев за нами дверь коттеджа, тут же поворачивается и заключает меня в объятия.

– Теперь я могу делать с тобой, что хочу. – Он прижимается губами к моей шее.

– Так говорят злодеи. – Воображаемая опасность до смешного меня заводит.

– Правда, что ли? – шепчет Дев. Его губы скользят вверх по шее мне за ухо. – А еще так говорит парень, который мечтал об этом с первой минуты, как увидел тебя.

Я перебираю пальцами его густые гладкие волосы.

– На центральной лужайке, когда я приняла твою мать за фальшивку?

– Ты была так уверена в себе. – Он опускает руку мне на талию и привлекает меня к себе. – Не верится, что на меня обратила внимание такая дерзкая американка.

– Наша дерзость на пользу вам, чопорным британцам. – Я прижимаюсь лбом к его лбу, наши губы почти соприкасаются. – Она позволяет раскрепоститься и пойти вразнос, например говорить начистоту.

– Кончай болтать, – шепчет он.

– Видишь, ты быстро учишься.

И мы принимаемся целоваться всерьез, словно у нас нет ни времени, ни нужды подшучивать друг над другом. Я сую руку ему под футболку. Спина у Дева сильная и теплая, я хочу всю ее погладить. Целуясь, мы перемещаемся к кровати. Сбрасываем обувь. Не останавливаясь, кое‐как стягиваем футболки, смеемся, когда обоим не удается избавиться от джинсов, и наконец сбрасываем штанины с голеней. Дев теряет равновесие и валится на кровать. Я легонько толкаю его навзничь и забираюсь сверху. В лунном свете, сочащемся через окно, я вижу, как он улыбается, словно не верит своей удаче. Я чувствую то же самое. Чудесно, что в комнате светло. Обычно я первая закрываю глаза и не спешу открывать их, но на Дева мне хочется смотреть. Хочется видеть, как он смотрит на меня.

Я наклоняюсь и целую его, мои волосы падают вокруг наших лиц, как занавеска.

– Не нужно спешить, – произношу я и понимаю, что разговариваю сама с собой. Здесь нет конечной цели, кульминации и продолжения, есть только этот миг, и я хочу, чтобы он длился вечно. Я расстегиваю бюстгальтер, бросаю его на кровать. Дев кладет руки мне на грудь, большие пальцы ложатся на соски. Я чувствую под собой его набрякшую плоть. Прижимаюсь к Деву и приникаю к его рту. Мы целуемся, пока хватает дыхания; губы начинает саднить. Я перекатываюсь на спину и тяну Дева на себя, наслаждаясь тяжестью его тела. А потом отталкиваю, чтобы он перевернулся на спину и я снова смотрела на него сверху вниз, но не рассчитываю расстояние, и его голова сильно бьется о стену.

– Ой!

– О господи, ты как? Прости, пожалуйста. – Я включаю свет.

Дев касается макушки и морщится.

– Там шишка?

– Нет.

– Не отмахивайся от моего вопроса, пожалуйста. – Быть не может, что я его покалечила.

– Я не отмахиваюсь. Все хорошо.

Я плюхаюсь на спину рядом с ним и признаюсь:

– Чувствую себя идиоткой.

– Ты вовсе не идиотка, совсем наоборот.

Я делаю глубокий вдох и жду, когда уймется сердцебиение. Чувствую, что Дев, как и я, смотрит в потолок. И потом его пальцы, как тихий шепот, касаются моих.

– Ты мне очень нравишься, Кэт.

– Ты мне тоже.

Мы переплетаем пальцы и лежим так несколько минут, потом Дев поворачивается на бок ко мне, и я делаю то же самое. Теперь мы целуемся легко, осторожно, словно начинаем сначала, не пытаясь скрыть смущение. Мы изучаем друг друга, руки дрожат, пока не обретают уверенность. Мы позволяем им блуждать по нашим телам вверх и вниз. Прикосновения Дева – открытие, здесь и здесь, и, о да, там, и дай я покажу тебе, где именно, вот так, и теперь я хочу, чтобы он продолжал в том же ритме, – и прошу его не останавливаться. И мне нравится, как он смотрит на меня. Глаза у меня открыты, и я читаю обостряющееся наслаждение на лице Дева, на этом красивом, милом лице, и когда он шепчет мое имя: «Кэт», а потом называет меня Кэти, я совсем не возражаю.

Глава тридцать восьмая

Среда

Меня будят запахи корицы и кофе. Потягиваюсь под одеялом, скользя голыми ногами по прохладным простыням, и не глядя чувствую, что одна в постели. Когда я открываю глаза, надо мной парит, а потом опадает надутая ветром белая занавеска. На тумбочке Дева поверх стопки книг лежит на салфетке булочка. И записка: «Коричная плюшка, вчерашняя, но еще хорошая. На стуле чистое полотенце. Горячая вода есть, если примешь душ быстро. Кофе на плите. Я в саду».

Заворачиваюсь в одеяло и шаркаю к окну. Дев в дальнем конце сада, возле дома своей матери, толкает ногой лопату в землю. Интересно, давно ли он там. Обычно я встаю первой и варю кофе, по утрам я деятельна и дружелюбна, готова начать день своими силами. Я стучу в окно, и Дев смотрит в мою сторону, приложив руку козырьком ко лбу. Он улыбается и втыкает лопату в землю. Разводит руками, словно представляет мне свой сад в этот солнечный день. Я прислоняю ладони с растопыренными пальцами к стеклу – мне нужно десять минут.

Свернув волосы в узел, по-быстрому принимаю душ, к счастью еще горячий. Несмотря на недостаток сна ночью, я уже – или еще – бодра. Одеваюсь, глотая кофе, несколько раз кусаю булочку с корицей. Снаружи на удивление ярко светит солнце: самый теплый день за время нашего пребывания здесь. Растения еще влажные от росы, и некоторые цветки уже раскрылись навстречу солнцу. Мне известны только некоторые из них: ирисы, пионы, тюльпаны.

Я прошу показать мне сад, и Дев берет меня за руку, словно это самая естественная вещь на свете. Он засадил каждый пятачок своего клочка земли. Ряды сеянцев только начали проклевываться. Возле них маленькие таблички с названиями; на пустых участках, без следа растительности, тоже воткнуты таблички с пояснениями, написанные его аккуратным наклонным почерком. Скоро здесь взойдут помидоры, чеснок, морковь, горох, рукола (которую он называет эрукой), щавель, ревень и фенхель, а также целая грядка трав: розмарин, кинза, укроп. По перголе позади огорода карабкается еще одно растение, которое я узнаю́, хотя оно еще не зацвело: мальва.

– Любимый цветок моей матери, – говорю я. – Однажды она призналась, что чуть не назвала меня Мальвой, но мой отец посчитал имя слишком слащавым. Поэтому мама обратилась к «Грозовому Перевалу».

– Тебя назвали в честь Кэтрин Эрншо?

– Не напоминай мне, жуткий персонаж. – Можно подумать, что я не жажду услышать, как он снова произносит: «Кэти».

– Ее захлестывали эмоции, – говорит Дев.

– Вот именно.

Он смеется:

– Я имел в виду, что это хорошо.

Мы идем вдоль грядок, Дев время от времени наклоняется и выдергивает сорняк: выпутывает посторонний стебелек из пышного растения так же нежно, как мать убирает выбившуюся кудряшку со лба своего ребенка. Потом Дев берет поддон с крошечными сеянцами.

– Эти уже можно сажать.

– Помочь тебе?

Дев передает мне поддон и указывает на пустое место на грядке. Инструктирует, насколько глубоко копать и на каком расстоянии друг от друга размещать рассаду. Я становлюсь коленями на землю и начинаю выкапывать грунт руками. Дев предлагает воспользоваться лопаткой, но мне нравится чувствовать под пальцами влажную землю.

– Если уж совсем начистоту, – сообщаю я, – рука у меня вовсе не легкая.

– Тут ничего сложного нет. Вода плюс солнце, немного ухода и терпение.

– И всё?

– И вера в лучшее.

– Эх, тут загвоздка, – говорю я.

– Давай покажу. – Дев опускается на землю рядом со мной, берет пластиковый стаканчик и, наклонив его, вынимает сеянец. – Извлекай корешки осторожно, вот так. – Он вытаскивает ком земли вместе с корнями и держит росток одной рукой, пока другой отряхивает землю. Погружает растение в лунку, присыпает корни грунтом и, похлопывая сверху, уплотняет почву.

Я с крайней осторожностью беру один сеянец и повторяю действия Дева, зная, что он стоит надо мной и наблюдает. Но затем он уходит заниматься своими делами, и я увлекаюсь процессом, выкапывая очередную ямку, опуская туда растение и уплотняя землю. В волосах гуляет ветер. Я отгоняю от лица муху. На другом конце сада Дев продолжает копать. Птицы чирикают и щебечут, ветер шелестит в кустах. Лают собаки, машины натужно взбираются по холму.

Когда вся рассада пристроена, я встаю и отряхиваю землю с рук и джинсов. Дев тащит от бокового фасада дома шланг и вручает мне. Я кладу палец на наконечник и опрыскиваю землю там, где посадила растения.

– Думаю, приживутся, – говорит Дев.

Я представляю, что потребуются недели, если не месяцы, чтобы эти побеги выросли и дали плоды. Солнце будет вставать и садиться, вставать и садиться, дождь будет окроплять землю, и ростки начнут превращаться в молодое растение, стебли нальются соком, окрепнут и наберутся сил. И однажды утром, возможно таким же солнечным, как сегодня, появятся крошечные завязи, и маленькие овощи начнут долгий путь к столу. Я с поразительной ясностью вижу, как расхаживаю по огороду с плетеной корзиной, наполняя ее помидорами, стручками зеленого горошка и пышными пучками мангольда. Держа корзину на руках, как ребенка, я несу ее в коттедж Деву.

Порыв ветра возвращает меня в реальность. Внезапный и сильный, будто блуждающая волна, он приводит меня в сознание если не как электрошок, то как резкая вспышка. «Очнись», – говорю я себе и осматриваю сад. Все вроде выглядит по-прежнему, однако что‐то изменилось и тревожит меня. Снова поднимается ветер, и теперь я слышу мамин голос: «Вот оно, вот что тебе нужно, Кэт. Идеальный вариант!»

Воркует голубка, ветер треплет и пригибает к земле растения. Я даже вижу маму: с возбужденно сияющими глазами она говорит о судьбе, о том, как сошлись звезды, о божественной справедливости и даже хитрых кознях, которые привели прямо ко мне среди пожилых сельчан и неказистых туристов такого мужчину, как Дев. Мама будто стискивает мне руку: «Не упусти этот шанс. Бросай все остальное. Больше тебе ничего не надо».

Я замечаю, как ходит ходуном струя воды, и осознаю, что рука у меня дрожит. Отпускаю шланг и смотрю, как он, подобно раненой змее, извивается на земле. Ледяной холод из живота распространяется в грудь, в руки.

– Что‐то мне нехорошо, – бормочу я.

– Что случилось? – спрашивает Дев.

– Мне нужно идти.

Из шланга уже натекла лужа.

– Хочешь попить? Может, чаю?

– Я не люблю чай, – чеканю я слишком громко, подчеркнуто. – Мне пора.

– Давай я отвезу тебя, – предлагает Дев, отряхивая землю с ладоней.

– Нет, занимайся садом, я пройдусь.

Бегу в дом, хватаю свою сумку.

– Кэт, что случилось? – Дев не глуп и понимает, что дело не во внезапном недомогании. Он царапает номер телефона на листке бумаги и вручает его мне: – Позвони мне потом, сообщи, как ты.

Я обещаю позвонить и бегу через сад к воротам.

Глава тридцать девятая

Спускаясь по холму прочь от деревни, я не замечаю вокруг ничего. Не знаю, куда направляюсь, но местность тут обжитая, не дикое поле. Повсюду вьются тропы. Я не заблужусь: если нужно, воспользуюсь телефоном. У подножия холма я преодолеваю перелаз и ступаю на тропинку, которая ведет меня через пастбище, бледно-зеленое в раннем утреннем свете. Я огибаю коровьи лепешки, шагаю мимо желтых островков одуванчиков, качающих головками на ветру. Сбежав так внезапно, я проявила трусость, но не солгала: мне действительно стало дурно.

Тропинка приводит меня в лес, где прохладно и сыро. Я смотрю под ноги, чтобы не споткнуться о камни и корни. Такая прогулка требует приятной сосредоточенности, которая отодвигает в сторону все остальное. Но потом мама снова заговаривает со мной. «Я велела бежать туда, Кэт, а не оттуда». Знала бы она, как отчаянно я старалась не повторять ее образ поведения. Черта с два я вляпаюсь в это сейчас.

Когда дорога идет вниз, лес начинает редеть. Я замечаю отблески воды и, спустившись до ровной местности, подхожу к краю широкого зеленого луга. Тропинка теряется в высокой растительности. Направляясь к берегу, я веду рукой по траве. Река шире, чем я ожидала, но мелкая. Вода чистая; крошечная рыбка, вертлявая и нерешительная, мечется туда-сюда над гладкими пятнистыми камешками. Прогулка вдоль русла с широкими плавными изгибами успокаивает меня, но после одного более крутого поворота я останавливаюсь. Прямо передо мной над долиной перекинут от одной вершины до другой высоченный величавый мост, поддерживаемый рядом высоких арок. Он похож на акведук или, скорее, на железнодорожный мост, какой можно увидеть в остросюжетных фильмах, где поезд вылетает из горного туннеля и мчится высоко над рекой, а на крыше вагона дерутся мужчины, чуть не скидывая друг друга в пропасть.

– Впечатляет, правда?

Пожилой человек в рыбацком жилете и болотных сапогах сидит у реки, рядом с ним – открытый термос.

– Нет слов, – киваю я, разглядывая мост.

Рыбак завинчивает крышку термоса, встает и приближается ко мне.

– Это виадук. Построен в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году как часть железнодорожной ветки, соединяющей Лондон и Манчестер.

– Потрясающе.

– Известняк. Самый высокий пролет – двадцать один метр.

– Довольно красиво, – говорю я и поправляю себя: – Очень красиво.

– «Долина исчезла, и боги вместе с ней; и теперь любой дурак из Бакстона может попасть в Бейквелл за полчаса, а любой дурак из Бейквелла – в Бакстон». Так сказал Джон Рёскин, то‐то. Пользы, говорит, от железной дороги никакой, кроме обмена дураками. А теперь и поезда больше не ходят. Движение остановлено в шестьдесят восьмом. Что сказал бы об этом Рёскин? Огромная конструкция прорезает прекрасную долину ради удобства велосипедистов и пешеходов. Сейчас это называется Монсальская тропа. Должен признать, сверху открывается чудесный вид на долину. А вы откуда приехали?

– Из Америки, из Нью-Йорка.

– Батюшки, какая даль!

Я фотографирую виадук, однако, если встать в кадр, высота будет нагляднее. Делать селфи мне кажется глупым, поэтому я прошу рыбака снять меня на фоне моста.

– И верно, покажете дома здешние красоты. – Он возвращает мне телефон. – Расскажите своим друзьям-янки о нашей волшебной аркаде.

– Простите?

Он усмехается.

– Ну, не волшебной, ладно. Рукотворной, но, как вы сказали, очень красивой.

Я разглядываю мост. В нем пять арок. Река внизу мелкая и спокойная, вдоль нее бежит тропа. С одной стороны деревья растут до самого берега, наклоняя ветви к воде. С другой – луг и дорога. Не хватает только низенького каменного домика с единственной трубой.

Я поворачиваюсь к рыболову, но он уже ушел. Знаю, это глупо, но невольно думаю о материнской истории. Старый дом и тропа вдоль реки, пять высоких арок, открывающих портал к приключениям, к которым уносит маленький поезд, мчащийся по мосту. Безумие, конечно, но мне кажется, что я нашла то самое место. Разве бывают такие совпадения? Это невозможно объяснить, но именно такой пейзаж и описывала мама.

Я иду к виадуку. Чем ближе подхожу, тем выше он кажется. Встав прямо под аркой, поднимаю руки, запрокидываю голову и закрываю глаза. Чувствую грохот приближающегося маленького поезда, слышу стон механизма, когда состав останавливается надо мной и двери открываются, приглашая меня войти и отправиться в путешествие к безопасному месту, где не надо искать ответы, не надо никого ждать, потому что всё, что я хочу знать, и все, чья любовь мне нужна, уже там.

Глава сороковая

Когда я вхожу в коттедж, раскрасневшаяся Эмити скручивает в гостиной коврик для йоги – видимо, только что закончила утреннюю разминку. У Уайетта, который до сих пор щеголяет в пижаме и халате, осоловелое лицо и взъерошенные волосы, как у только что разбуженного малыша.

– Вечер удался? – спрашиваю я.

– Даже не напоминай, – бурчит он. – Кто же знал, что тривия – это игра со спиртными напитками.

– Ты играл в тривию? – Я обожаю эту викторину.

Эмити вручает Уайетту свою бутылку с водой и советует:

– Попей.

– Как успехи? – осведомляюсь я.

– Дай подумать. – Уайетт кладет ноги на кофейный столик. – Мы никогда не слышали о конкере [16], поэтому понятия не имели, сколько ударов за один ход позволено сделать. Потом я обнаружил полнейшее неведение относительно пагубных наклонностей Генриха Восьмого, и с этого момента все покатилось к чертям. К тому же нас с Эмити по очереди настиг момент личного унижения.

– Позорище! – поддакивает писательница, направляясь в кухню. – Как я могла не знать, что на десятифунтовой банкноте изображена Джейн Остин?

– Что я за кукабара, если не знал, какую птицу зовут смеющейся кукабарой? – восклицает Уайетт. – Гигантского зимородка, конечно, кого же еще!

Эмити возвращается, умудряясь нести в руках три кружки с кофе. Он оказывается крепким, и это очень кстати, поскольку ночной недосып уже дает о себе знать.

– Дебора и Наоми были на высоте, – рассказывает писательница. – Они обладают несусветным количеством бесполезных знаний. Скажем, им известно, что принц Гарри сделал предложение Меган Маркл за трапезой с жареной курицей, что в национальном гимне Греции сто пятьдесят восемь четверостиший и что толпа ангелов называется сонм.

– Теперь и вам это известно, Эмити, – замечает Уайетт.

Она улыбается:

– Верно. – И с ожиданием смотрит на меня, явно желая знать, как провела время я.

– Мы скучали по тебе, – подмигивает мне Уайетт. – Славная ночка?

– Да, – отвечаю. – Было прикольно. – Вот так, легкомысленно. Забава. Развлечение. – Но по пути домой произошло нечто очень странное.

Уайетт обхватывает кружку ладонями.

– Выкладывай.

– Может прозвучать совершенно бредово, – предупреждаю я, сажусь и рассказываю о виадуке, аркаде и о том, что пейзаж в точности такой, как описывала моя мать в одной из своих сказок. Мне почти хочется, чтобы друзья фыркнули от смеха, отмахнулись и призвали меня не глупить, однако они донельзя серьезны.

– Нет никаких сомнений, что твоя мать знала эти места. – Эмити берет доску с карточками и несет ее на стол. – Лебеди, колокольчики, церковь с покривившимся шпилем, Стэнедж-Эдж, а теперь еще и мост с пятью арками.

– Она определенно бывала здесь, – заключает Уайетт. – К гадалке не ходи.

– Я знаю маму и уверена, что она никак не могла здесь бывать, – настаиваю я.

– Может, ты не так уж хорошо ее знаешь, – возражает Эмити. – Трудно угадать, что происходит в голове у другого человека, каким бы близким он нам ни казался. Поверь, уж мне‐то это хорошо известно. – Она стучит по доске. – Думаю, она с кем‐то здесь повстречалась. И этот человек произвел на нее большое впечатление.

– Берт Лотт? – предполагает Уайетт, но тон у него неуверенный.

Писательница смеется.

– Не нужно знать маму Кэт, чтобы понимать: она бы не полетела в такую даль, чтобы замутить с Бертом Лоттом.

– Так зачем же она хотела приехать? – спрашиваю я. – Как мне это выяснить?

– Как нам это выяснить, – поправляет меня Эмити.

– Продолжим разыскания, – объявляет Уайетт. – Как хорошие ищейки, будем не только тормошить всех по поводу Трейси Пенни, но и задавать вопросы про Скай Литтл. А тебе, Кэт, нужно записывать все ассоциации, которые приходят на ум. Может, вспомнишь что‐нибудь существенное.

Раздается дверной звонок, и в голове у меня мелькает надежда, что ответ сам явился ко мне на порог и я наконец разрешу эту загадку раз и навсегда. Но Эмити возвращается с рыжим конвертом, который, по ее словам, доставила помощница Жермен, та, что с планшетом. Она должна была отдать нам результаты вскрытия вчера на квартире Трейси, но забыла.

– Так горячо извинялась; подозреваю, она получила от Жермен изрядную головомойку за нерадивость.

Эмити вынимает из конверта листок и кладет его на стол, чтобы мы все могли прочитать заключение одновременно. В нем много медицинской абракадабры, которая звучит достоверно, хотя мы все равно ничего в этом не смыслим. Потом мы переходим к сути. Вполне предсказуемо, что причина «смерти» Трейси – острая кровопотеря, вызванная раной на голове. Орудие нападения – «неустановленный предмет, похожий на молоток, но с острыми краями; удар нанесен гладкой поверхностью квадратной формы, приблизительно шесть квадратных сантиметров».

– Может, колотушка для мяса? – прикидывает Эмити.

Уайетт отрицательно качает головой:

– Она с зубцами.

Он берет чистую карточку, рисует квадратный предмет с длинной рукояткой, как мы его представляем, но мы теряемся в догадках, что это может быть. Расследование, кажется, затрудняется с каждым шагом. Мы ведем его уже четыре дня, и до назначенного срока, когда мы должны представить решение, остается полтора дня, а нам известно совсем мало: вероятный преступник – высокий мужчина с густыми волосами, который был в салоне с загадочным предметом, напоминающим молоток для отбивки мяса.

Уайетт рычит от досады. Он идет наверх в душ, где, по его словам, ему лучше всего думается. Услышав, как в трубах журчит вода, я спрашиваю у Эмити, не слишком ли серьезно наш товарищ воспринимает расследование.

– Неужели ему так хочется изображать труп в телешоу?

– Для него важна не награда, а победа.

Эмити снова идет в кухню. Я следую за ней.

– У него такой соревновательный дух?

– Думаю, ему не хватает цели в жизни. – Она набирает в раковину воду и льет средство для мытья посуды.

Ничего себе. Я целиком погрузилась в себя, в размышления о матери, о Деве и иногда о мнимом убийстве Трейси Пенни и даже не заметила, что мой долговязый новый друг недоволен своей жизнью. Я вспоминаю, что говорил Уайетт о своем друге. Подозреваю, что легкомысленная манера, с которой он рассказывает о Бернарде, вовсе не означает, что его не беспокоят их отношения.

– Чувствую себя тупицей. – Я беру кухонное полотенце и вытираю сковороду, которую вымыла писательница.

– Ты слишком строга к себе, – отвечает она, щелкнув меня по носу. Невероятно, но я даже не злюсь. – Может, ты просто не настолько взрослая, какой себя считаешь.

Кто сказал, что я считаю себя взрослой? Из дома Дева я сиганула вовсе не по-взрослому. Трусость и ребячество. И к тому же не звоню и не пишу, чтобы извиниться или дать знать, как я себя чувствую.

Глава сорок первая

Приняв душ и одевшись, мы снова стекаемся в гостиную. Уайетт, кажется, смыл свою тоску. Он стоит перед доской с фотографиями, как генерал, разрабатывающий план сражения, и перечисляет самые насущные вопросы:

1. Кто послал цветы Трейси?

2. Кто такая Пиппа и что парикмахерша намеревалась ей сказать?

3. Ради кого Трейси надевала и снимала черное неглиже? Ради владельца красной «теслы», которую Берт видел припаркованной позади здания, или ради Дева?

Пусть Дев думает, что я легла спать. Позвоню ему позже, когда он будет занят на работе.

Уайетт предлагает начать с плода, который сам падает в руки: с цветов.

– Мы знаем, что букет прислали от местного флориста, так давайте ему позвоним.

Эмити ставит телефон на громкую связь. Грубоватым деловым тоном она представляется как «ДС Кларк», что, я думаю, означает «детектив сержант», а может, «добрая самаритянка», черт знает. В любом случае писательницу явно веселит собственная уловка. Она объясняет, что ведет расследование убийства и что в интересах общественного порядка ей нужны сведения о том, кто недавно заказывал доставку букета из белых калл Трейси Пенни.

– Ну да, конечно, вы выясняете обстоятельства. – В голосе цветочницы слышится воодушевление, а то и некоторая нервозность. – То есть я хотела сказать: ах, как неожиданно. Что ж, посмотрим, белые каллы. Дайте подумать, вспомню ли я. Так-так, белые каллы. – Это первая плохая актриса из тех, кто нам пока встречался; поразительно, как ловко все остальные морочили нам голову. – Вот. Надо же, как интересно. Я хорошо помню заказчика, поскольку он не звонил, как нынче делает большинство, но пришел в магазин сам и заплатил наличными. Выгреб всю мелочь, которую нашел в кармане. Нескольких пенсов не хватило, но я махнула на них рукой. Мне показалось, для него это чрезвычайно важно.

– Вы спросили его имя? – осведомляется Эмити.

– Боюсь, что нет.

– А помните, как он выглядел?

– У него была прекрасная осанка.

– И темные волосы?

– Наверно, можно сказать и так, по крайней мере, те, что остались. Всего несколько прядей, трогательно зачесанных набок, чтобы прикрыть лысину. Извините, больше ничем не могу помочь. Хотя вот еще что: он хотел именно каллы, сколько бы они ни стоили. Я предложила гвоздики, они намного дешевле, но он отказался. Надеюсь, Трейси успела налюбоваться букетом, прежде чем… ну, вы понимаете.

– Наверняка. – Эмити нажимает на отбой.

– Не больно‐то много узнали, – ворчу я.

– Наоборот, – возражает писательница. – Не понимаю, почему я не подумала об этом раньше. Белые каллы – те же самые цветы, которые Трейси держала в руках на свадьбе, если верить фотографии на стене. Вот почему ей их отправили. Человек с зачесом поверх лысины и хорошей осанкой, пославший букет и написавший на карточке «Вечно твой», – Гордон Пенни.

– С чего бы Гордону слать цветы бывшей жене? – сомневаюсь я.

– Элементарно, Ватсон: он все еще безнадежно любит ее, – отвечает Уайетт.

– Почему безнадежно? – спрашиваю я. – Может, они бы сошлись снова.

Эмити бросает мне снисходительный взгляд, словно очаровательному, но не слишком смышленому ребенку.

– Карточка была в корзине с мусором, – объясняет она.

Уайетт берет красный маркер, подходит к доске и размашистым крестом перечеркивает фотографию Гордона Пенни.

– Мы исключили одного подозреваемого, – говорит он. – Гордону не нужны были деньги Трейси: он хотел снова завоевать ее сердце.

Глава сорок вторая

– Пора нанести визит викарию, – говорит Эмити. – Наверняка он что‐нибудь знает.

По пути к церкви Святой Анны они с Уайеттом обсуждают, какой типаж служителя культа ожидают встретить: молодого красавчика вроде Сидни Чемберса в «Гранчестере», подобного отцу Брауну неприметного простака, обладающего необычайной проницательностью, или подозрительного святошу, чьи манеры намекают на порочное прошлое. Я же думаю о Деве, надеясь, что он еще возится в саду и мы не встретим его по пути. Пока я не готова увидеться с ним.

У входа на церковный двор мы сталкиваемся с высокой, даже выше меня, женщиной возрастом примерно за пятьдесят, с ярко-синими глазами и прямыми седыми волосами, подстриженными асимметричным каре. На ней обязательная колоратка поверх воротника черной рубашки и свободные черные брюки, но на ногах – ядовито-голубые резиновые пятипалые кеды, какие носят бегуны для профилактики пяточной шпоры.

– Доброе утро! Я Салли, здешний викарий, – говорит женщина, открывая ворота. Рукопожатие у нее крепкое. – Прогуляемся? – Не дожидаясь ответа, она ступает на церковный двор. Шаги у нее шире, чем у Уайетта.

– Не знала, что бывают женщины-викарии. – Эмити чуть не скачет, чтобы догнать собеседницу.

– Посвящение женщин в духовный сан происходит с тысяча девятьсот девяносто четвертого года, – бросает Салли через плечо. – Мой путь в священники начался десять лет спустя, по причине внутреннего пробуждения во время кризиса среднего возраста. В прежней жизни я была бухгалтером. Однажды я обнаружила, что размышляю над журналом с цифрами доходов-расходов, жаждая почерпнуть в нем не сведения о финансовом состоянии компании, а более важные откровения. Я могла бы заняться каббалой, но, поскольку выросла в религиозной семье, снова обратилась к церкви.

Мы доходим до каменной стены, отделяющей двор от окружающих его полей. Салли поворачивается к нам лицом и опирается об ограду.

– Скажите мне, вы обыкновенные туристы, пришедшие посмотреть средневековую церковь, или паломники в поисках духовной поддержки? Или вы идете по горячим следам воображаемого преступления?

– Увы, последнее, – отвечает Уайетт.

– Восхитительно, – произносит наша собеседница и шагает дальше. Кажется, мы ходим по кладбищу кругами. – Чтобы вы знали, я не являюсь реальным или мнимым убийцей, и я не болтлива ни в реальных, ни в вымышленных обстоятельствах. Я никогда не лгу, но из этических соображений иногда говорю не всю правду. Я стараюсь быть доступной для прихожан двадцать три часа в сутки семь дней в неделю, но полчаса в день посвящаю бегу. – Она останавливается, поднимает ногу и шевелит пальцами. – А еще полчаса уходит на молчаливую медитацию. Так сказать, надеваю кислородную маску сначала на себя. – Она поворачивается ко мне, и на лице у нее появляется тревога. – Вы недавно потеряли кого‐то из близких?

– Откуда вы знаете? – удивляюсь я.

– Вы нарочно не смотрите на могильные камни.

Я не знаю, что сказать. Замечания о столь личных вещах кажутся навязчивыми. Эмити и Уайетт отступают в сторону, внезапно заинтересовавшись надписями на старых надгробиях. Салли, сложив руки, спокойно ждет, словно ей совершенно некуда торопиться.

– У меня умерла мама, – признаюсь я с незнакомой мне прежде печалью.

– Соболезную. – Салли берет меня за руку. Ладони у нее холодные. Интересно, Жермен и ей рассказала о моей потере? – Если понадобится моя помощь, вы всегда найдете меня здесь. Не буду заводить речь о том, что страдание приносит истинное прозрение, но часто так и получается. Да утешит вас Бог.

– Спасибо, – говорю я. – У меня все в порядке.

Самые старые могильные камни поросли мхом, скрывшим надписи. Когда я училась в средней школе, то часто ездила на велосипеде на кладбище, где похоронен мой отец. Его могила находилась рядом с березовой рощей. Я садилась напротив могильного камня и пыталась разговаривать с папой, как показывают в кино. Но я его совсем не знала. Нужно ли назвать свое имя, рассказать, что у меня хорошие оценки по орфографии и успехи в волейболе? Или сознаться в своих грехах, например, как я украла материнские любимые серьги, чтобы она вернулась за ними. У меня было море вопросов, но выражать их словами не требовалось. Я хотела получить ответы. Узнать, каким был отец, какой была мама при его жизни. Если бы он не умер, она осталась бы со мной?

– Можете спрашивать у меня о чем угодно, – предлагает женщина-викарий, словно прочитав мои мысли. – Что вы хотите знать о смерти?

Конечно. Она напоминает, что мы пришли побеседовать не о реальной трагедии, а о вымышленной.

Эмити тут же выпаливает вопросы о Трейси: хорошо ли викарий знала ее, когда видела в последний раз и так далее. Несмотря на прежние заверения Салли, что она не болтлива, служительница культа обнаруживает словоохотливость, хотя называет свои сведения «всего лишь наблюдениями за объективными фактами».

Да, Трейси регулярно посещала воскресную службу. Невозможно было ее не заметить из-за вычурных причесок, которые иногда были такими высокими, что вызывали недовольство прихожан. Несколько раз Салли вынуждена была просить Трейси пересесть на заднюю скамью, чтобы не загораживать вид.

– Но где бы Трейси ни сидела, она пристально смотрела только в одном направлении.

– На кафедру? – уточняет Эмити.

Салли громко смеется.

– Конечно, нет. Она не отводила взгляда от Стэнли Грейнджа.

– Кто это и почему она глазела на него? – интересуется Уайетт.

– Не она одна. Такой красавец: точеные черты лица, волевой подбородок, всегда сияет, словно только что от косметолога. Высокий, с копной блестящих темных волос. Трейси, как профессиональный парикмахер, не могла не обратить на него внимания. А как элегантно Стэнли одевается! А на какой дорогой машине ездит! Только представьте: красная «тесла» в Уиллоутропе!

– Позвольте уточнить, – оживляется Уайетт. – Трейси приходила в церковь одна каждое воскресенье, вся расфуфыренная, и пялилась на симпатичного Стэнли Грейнджа, который тоже приезжал в церковь каждое воскресенье один на красной «тесле»?

– Почему один? Au contraire [17]. Он всегда был с красавицей женой, Пиппой.

Глава сорок третья

В такси по пути к дому Стэнли Грейнджа мы обсуждаем новые сведения. Должно быть, он и есть тот красавчик с густыми темными волосами, который посещал Трейси по понедельникам. Парковал свою красную «теслу» позади салона во время их рандеву. Брился у Трейси после того, как леди Блэндерс сделала укладку. И, видимо, так разволновался из-за означенного в ежедневнике намерения любовницы «сказать Пиппе», его жене, об их связи, что проломил жертве голову, а на выходе из салона спрятался за зонтом.

Такси останавливается перед домом Грейнджа, внушительным кирпичным зданием с застекленной террасой с одной стороны и похожей на бассейн пристройкой с другой. Лужайка ровная и обширная, трава аккуратная, как свежая стрижка под ежик. Безликое строение, напрочь лишенное очарования деревенских коттеджей, больше напоминает американские особняки в модных пригородных микрорайонах, где улицы, имитируя британский колорит, называются тупиками и валами.

Звонок разносится так гулко, словно в доме почти нет мебели. Дверь открывается, демонстрируя изобилие всяческой безвкусицы: мраморные полы и выгнутая широкая лестница, аляповатая люстра из золота и стекла в прихожей и высокие окна, выходящие на солнечную заднюю лужайку, в конце которой находятся амбар и загон.

Уайетт сообщает горничной, что мы хотели бы побеседовать с мистером Грейнджем. Девушка кивает и провожает нас в гостиную, которая выглядит как галерея современного искусства: абстрактная живопись на белых стенах и плоские скамейки, обтянутые черной кожей, без спинок и подлокотников. Одинокий каменный кофейный столик пуст.

Стэнли входит в гостиную широким уверенным шагом. Это холеный франт с зачесанными назад темными волосами, с виду влажными; в кармане пиджака платочек, на ногах кожаные лоферы, в которых будто ни разу не выходили на улицу. Он протягивает руку Уайетту – судя по тому, как морщится наш друг, рукопожатие у хозяина дома крепкое, – а нам с Эмити кивает.

– Стэнли Грейндж, – представляется он. – Чем обязан?

Он не садится, мы тоже.

– Мы по поводу Трейси Пенни, – объясняет Уайетт.

Стэнли бросает быстрый взгляд в сторону прихожей.

– Ужасно жаль. Чудовищно. Надо же, убийство.

– Перейдем сразу к сути, – предлагает мой друг. – Вас несколько раз видели входящим в салон Трейси. По понедельникам.

Это блеф. Мы точно не знаем, что именно за Стэнли Эдвина наблюдала из окна.

– Видели? Меня? По понедельникам? Ах да. Стрижка. Ну, знаете. Внешний вид. Аккуратность. Внимание к деталям.

– Салон по понедельникам закрыт, – сообщает Эмити.

– Закрыт? Да. В самом деле. Забавно.

Он снова смотрит в прихожую, словно хочет завершить разговор, пока кто‐то не пришел. Я отдаю должное тому, как хорошо он играет свою роль, но это странный спектакль.

– У вас красная «тесла», насколько нам известно, – ее тоже видели позади дома Трейси, – говорит Уайетт. – Ночью.

Стэнли расхаживает по комнате туда-сюда.

– «Тесла». Да. Отличная машина.

– Мистер Грейндж, мы считаем, что у вас был роман с Трейси Пенни. – Глаза у моего друга сияют.

Стэнли вздыхает.

– Аморально. Но не преступно. Ошибка. Ужасная ошибка.

Эмити со значением смотрит на меня, словно мы вот-вот разоблачим злоумышленника. Я показываю ей большие пальцы.

– Вы обещали Трейси рассказать жене о вашем романе?

Грейндж внезапно обмякает и стекает на скамью.

– Да-да. Много раз. Но не сделал этого. Нет. Не смог. Ужасно.

Уайетт в нетерпении, словно собирается прихлопнуть добычу.

– Но потом Трейси пригрозила, что расскажет вашей жене сама, так?

– Пригрозила? Да-да. Так и есть.

– И вы решили, что она не шутит.

– Грозная женщина эта Трейси. Тигрица. – На мгновение красавчик принимает такой вид, словно забыл свой позор и вспоминает более вдохновляющие встречи с Трейси. Когда снималось черное неглиже. – Р-р-р, – рычит он, ощерившись, и смеется. – Дикарка.

– И вам пришлось остановить ее, – продолжает Уайетт.

Эмити теперь стоит рядом со мной, и я чувствую, как она возбуждена. Вот сейчас мы получим признание и победим в игре!

– Правильно. Я должен был ее остановить. – Он поднимает глаза, почти умоляющие, как будто хочет, чтобы мы поняли, почему он так поступил.

– И как вы это сделали? – тихо спрашивает Уайетт. Осталось узнать только это. Нам уже известно, кто убил и почему. А сейчас Стэнли Грейндж расскажет, как именно произошла трагедия.

– Я разбудил ее.

– Ну-ну, – подбадривает Эмити.

– Посреди ночи.

– Продолжайте, – торопит Уайетт.

– И рассказал, как мне плохо. – Сидя на скамье, Стэнли опускает голову на руки.

– Так, – говорит Уайетт, садясь рядом с ним. – Но на этом не остановились.

– Нет, я не мог остановиться. Едва начав, я просто…

– Вы ударили ее?

Стэнли поднимает глаза.

– С чего бы мне бить ее?

– Чтобы сохранить вашу тайну, – поясняет Уайетт.

– Нет, я чувствовал себя негодяем, – говорит Стэнли. – И признался ей во всем. Рассказал о нас с Трейси.

– Кому рассказали? – Эмити совсем растерялась.

– Что? – изумляюсь я.

Стэнли встает.

– Пиппе.

– Ничего не понимаю, – признаюсь я.

– Я рассказал Пиппе обо всем.

Уайетт вскакивает и просит Стэнли объяснить случившееся заново, полными предложениями. И тот объясняет.

За две ночи до убийства и за три дня до того дня, когда Трейси собиралась рассказать жене Стэнли об их связи, он покаялся перед супругой и пообещал порвать с любовницей.

– Все так и было, черт возьми.

Никто из нас не заметил Пиппу. Она стоит в дверях в обтягивающем фигуру белом брючном костюме и в туфлях на высоких каблуках.

– Рассказал мне о своих похождениях, придурок. Да еще с кем – с парикмахершей! Какая пошлость. Обещал загладить свою вину. И я заставила его начать не откладывая. Он забронировал для нас королевский люкс в спа-центре в Клитеридже на две ночи, где я держала его на коротком поводке. Массаж для двоих, йога, сауна, процедуры. Муженек был у меня на глазах круглосуточно. И до сих пор не рвется на свободу, не так ли, дорогой?

Стэнли больше не выглядит таким уж красавцем, он просто жалок.

– Да, дорогая.

– Мы вернулись в то утро, когда нашли тело Трейси Пенни. – Пиппа размахивает какими‐то бумагами. – Вот наши чеки и расписание приемов пищи и спа-процедур, чтобы вы точно знали, чем мы занимались, когда парикмахерша сыграла в ящик. Пусть мой муж эгоистичный лживый сукин сын, но он не убийца.

Глава сорок четвертая

Когда мы садимся в такси, чтобы вернуться в деревню, мои друзья молчат. Я тоже разочарована, но одновременно испытываю облегчение оттого, что не Дев был загадочным темноволосым любовником. Казалось бы, какая разница, когда вся история выдумана? Но я почему‐то радуюсь.

В деревне мы покупаем слоеные пирожки и идем к реке, где садимся на скамейку, чтобы поесть. Две пары уток нарезают круги возле моста, держась подальше от четы надменных лебедей, плавающих ближе к берегу. На соседней скамье горбунья рассыпает по земле семечки для голубей. Она подзывает птиц, как будто знает их, вроде бы даже бормочет их клички:

– Вот, Олли. Подойди ближе, Вайолет.

Надеюсь, это не единственные ее собеседники.

– Пиппа великолепна, правда? Какой гнев! – говорит наконец Эмити. – Ее унизили, но она не стала забираться в нору от стыда. Ответила достойно.

– И какие выводы? – спрашиваю я, не понимая, к чему она клонит.

– Никаких. – Писательница вздыхает. – Потрясающая женщина.

– Ну да, потрясающе, как она посадила на поводок безмозглого мужа, – кривится Уайетт. – Зачем нужен тот, кому не нужен ты?

– Кажется, Стэнли от радости не скачет, – замечаю я.

– Вот именно! – восклицает Эмити. – Но так ему и надо. Получил по заслугам.

Она не забыла, что все это постановка? Писательница встает и стряхивает крошки с ладоней.

– Прекрасный ланч. Готовы продолжить? Что у нас дальше?

Я рада, что Эмити вернулась в реальность. Уайетт считает, что в оставшееся время мы должны сосредоточиться на загадке моей матери. Но с какой стороны подступиться? Может, вернуться к Берту Лотту и попросить разрешения посмотреть их переписку? Впрочем, даже если у него еще сохранился к ней доступ, такое вмешательство выглядит назойливо и бесцеремонно. Я подумываю позвонить материнской подруге Деворе и выяснить, не знает ли она чего, как вдруг Уайетт хлопает себя по бедрам и восклицает:

– Конечно! Эдвина!

– Любопытная соседка? – удивляется Эмити.

– Она могла играть роль, – напоминаю я.

Уайетт убежден, что Эдвина принимала нас в своем настоящем доме, где, как он запомнил, было множество фотографий: семейных портретов и сцен из жизни Уиллоутропа.

– Эдвина Флэшер могла притворяться любопытной соседкой, но, готов поспорить, она давно живет в Уиллоутропе и знает что‐нибудь полезное.

Эдвина открывает дверь сразу.

– Еще вопросы? Как приятно.

Подозреваю, что никто из наших соперников ее не навестил.

– Располагайтесь. Я только поставлю чайник.

Пока она гремит на кухне посудой, мы рассматриваем висящие на стенах фотографии, запечатлевшие жизнь деревни в течение многих лет. Здесь есть даже черно-белый снимок виадука.

– Вы приблизились к разгадке? – Эдвина ставит на стол поднос и, опустившись в мягкое кресло, жестом предлагает нам налить себе чаю и отведать печенья.

– Вообще‐то нет. Мы пришли совсем по другому поводу, – объясняю я. – Можем поговорить, так сказать, без протокола?

– Вы журналистка?

– Ни в коем случае. Считайте, что простые американские туристы хотят побеседовать с коренной жительницей Уиллоутропа.

– А разве мы разговариваем иначе?

Похоже, будет сложнее, чем я думала.

– Кэт имеет в виду, что мы просим вас не выдумывать ответы, – приходит мне на помощь Эмити.

– Это совсем не относится к расследованию убийства? – переспрашивает Эдвина. – Мне бы не хотелось давать вам несправедливое преимущество перед другими участниками. Жермен никогда мне этого не простит. Знаете, она ведь так старалась.

– Это абсолютно не связано с игрой, – заверяет ее Уайетт.

– Ну, тогда я не против.

– Вы знаете кого‐нибудь по имени Скай Литтл? – спрашиваю я.

– Это женщина?

– Да, американка. – Я показываю ей фотографию матери на телефоне. – Вот она.

Эдвина не узнает ни внешности, ни имени.

– А Скай Сэндерс? – говорю я. – Это ее девичья фамилия.

– Простите, к сожалению, нет.

– А здесь бывало много американцев? – интересуется Эмити. – Может, туристские группы. Студенты по обмену.

– Боюсь, что нет. Уиллоутроп слегка в стороне от проторенных дорог. Туристы обычно посещают Бейквелл, родину знаменитого пудинга, и Чатсуорт-хаус, упомянутый в «Гордости и предубеждении».

– Который на самом деле не был прототипом Пемберли, – вставляет Эмити. Молодец, что пытается развенчать безосновательный миф.

– Конечно, нет, – кивает Эдвина. – Джейн Остин вообще никогда не бывала в Дербишире. Чистая выдумка.

– Наконец‐то слышу голос разума, – радуется писательница. – Спасибо.

– Увы, в остальном я ничем не могу вам помочь, – говорит Эдвина. – Мне ужасно жаль.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – прошу я. Мне неудобно, что мы побеспокоили эту милую старушку. – Вы тут ни при чем. Просто мы гоняемся за призраками. – Я встаю и подхожу к фотографии виадука. – Гуляя в окрестностях, я забрела под этот мост, и он оказался в точности таким же, как описывала моя мама в одной сказке, когда я была маленькой, и, как ни смешно, я решила, что мама бывала там. – Я бессвязно тараторю, но остановиться не могу. – Глупость, конечно, но под теми арками я почувствовала, будто это особенное место и я очутилась там неспроста, каким‐то чудом.

– Маловероятно, – пожимает плечами Эдвина. – Ничего чудесного в том месте нет, оно скорее проклято. Давным-давно в доме поблизости оттуда случился ужасный пожар. Там жил Джордж Кроули с женой и ребенком. Он был кузнецом, хотя подковы ставил неважно. По слухам, Джордж заснул пьяным с сигаретой в руках, от которой и начался пожар. Он и его бедная жена выскочили на улицу, но потом Энн вернулась в дом, поскольку не могла найти дочку, Сьюзан Мэри. Говорят, Энн Кроули в исступлении бегала вокруг и звала свое единственное дитя. Она была уверена, что девочка осталась в доме, и ворвалась внутрь, чтобы спасти ее, но на голову ей упала балка, ну и вот, пусть земля ей будет пухом.

– Какой кошмар. И девочка тоже погибла? – осведомляется Эмити.

– Нет. Ее даже не было в доме. Она допоздна не спала, читала, полностью одетая, сидя в пустой ванне, проказница, а когда поднялся крик «Пожар!», попыталась выйти, но дверь заклинило. Она выпрыгнула в окно и побежала вдоль реки к виадуку.

– Зачем? – удивляюсь я.

– Бессознательно, наверно. Или испугалась. Бедняжка. Вернувшись, узнала, что ее любимая мама сгорела в пожаре, начавшемся по вине отца. И что мама погибла, потому что ринулась в горящий дом искать ее. Как с этим жить? Она была совсем ребенком, всего девять лет, и мала для своего возраста. Бедняжка Сьюки.

– Сьюки?

– Так ее звали.

Перед глазами у меня всплывают стилизованные печатные буквы – в школе мы называли их надувными, – написанные в столбик на форзаце книги, каждая тщательно заштрихована разноцветными карандашами. С-ь-ю-к-и. Помню, как была поражена: что за бесстыдник посмел рисовать в книге, тем более в хорошей, в твердом переплете, книге о добрых и отважных сестрах, живущих в школе-пансионе?

– И что потом случилось со Сьюки? – Голос у меня дрожит.

Эдвина мучительно медленно отхлебывает чай, ставит чашку.

– Джорджа Кроули в деревне никогда не любили, а после пожара, думаю, он стыдился показываться людям на глаза. Виданное ли дело: налакаться и заснуть с сигаретой в руках. Позор. Он уехал. Через много лет, правда, вернулся, но я понятия не имею, где он сейчас.

Я пытаюсь припомнить, что еще было написано в книге – допустим, фамилия или адрес. Или я что‐то путаю? Может, там значилось «Сьюзи» или «Салли»? Не исключено, что мозг чудит, выстраивая связи, которых нет. Я прошу разрешения воспользоваться туалетом. Сумку беру с собой.

Сажусь на розовую пушистую крышку унитаза и вынимаю телефон. Сейчас почти час дня, дома около восьми утра. Ким должна быть у меня, наверняка только что закончила утреннюю медитацию. Я пишу ей в ватсап срочную просьбу: пойти в мою комнату и заглянуть на нижнюю полку книжного шкафа. Справа стоит «Школа Меллинг». Мне нужно знать, что написано на форзаце.

Когда я выхожу, Эмити стоит в коридоре.

– Что случилось? – спрашивает она.

Я рассказываю ей о книге и о надписи внутри. Тут телефон звякает: Ким прислала фотографию форзаца. Нет, все верно: из «надувных» букв складывается имя «СЬЮКИ». Внизу страницы теми же цветными карандашами небрежно нарисованы маргаритки и единороги, лисы и кролики. Я показываю снимок Эмити, и она ахает. Трубка снова звякает: снимок заднего форзаца. Рисунок коня с длинной гривой. А внизу инициалы, которых я совсем не помню: «С. М. К.». Сьюзан Мэри Кроули.

– О господи, – всплескивает руками писательница.

Мы возвращаемся в гостиную и показываем фото Эдвине и Уайетту.

– Это книга из моей домашней библиотеки. Английский роман, который мама подарила мне в детстве.

Я опасаюсь, что Эдвина поднимет меня на смех: мало ли, дескать, девочек по имени Сьюки. А инициалы могут расшифровываться как угодно, например Софи Мария Кларк либо Салли Энн Кук. Но старушка даже не улыбается.

– Может быть, моя мама знала Сьюки Кроули, потому и хотела приехать сюда? – высказываю я предположение.

– Ой, так это у вас умерла мама! – Эдвина выглядит потрясенной.

Неужели вся деревня в курсе моих обстоятельств? Я интересуюсь, поддерживал ли кто‐нибудь связь со Сьюки Кроули после ее переезда.

– Некоторое время с ней переписывалась моя подруга Полли, – отвечает Эдвина. – Она когда‐то присматривала за Сьюки. Но это было много-много лет назад.

– И все же можно мне поговорить с Полли? Вдруг она что‐нибудь вспомнит.

Эдвина вздыхает.

– Увы, Полли уже не с нами.

– Сочувствую.

Должно быть, тяжело одного за другим терять близких.

– Здесь вы все равно не найдете ответов, – говорит Эдвина.

– Почему?

– А я не сказала? После пожара Сьюки Кроули отправили к родственникам в Америку.

– В Америку? Куда именно?

– Куда‐то на Средний Запад, кажется. Да, точно. В Индиану.

– С ума сойти. – Уайетт вскакивает.

– Значит, моя мама познакомилась со Сьюки Кроули в Индиане?

– И хотела приехать сюда, чтобы найти старую подругу, – подхватывает Эмити. – Но разве она не могла попросить Жермен помочь ей отыскать женщину с таким именем? Зачем эта таинственность?

– Ничего бы не вышло, – качает головой Эдвина. – Простите, что не сказала раньше, но с возрастом память порой дает сбои. Найти Сьюки Кроули невозможно.

У меня щемит сердце.

– Она умерла?

– Жива она или нет, я не знаю, но Полли много лет назад говорила мне, что родственники, которые забрали Сьюки в Индиану, – кажется, это была замужняя сестра Джорджа, – удочерили девочку и дали ей свою фамилию. Она уже давным-давно не Кроули.

Так вот в чем разгадка. Все эти истории мама узнала от девочки по имени Сьюки, с которой познакомилась в Индиане. Сьюки подарила ей книгу про школу Меллинг, рассказывала про Уиллоутроп и Пик-Дистрикт, откуда уехала после гибели матери. Вероятно, девочка хотела сохранить в памяти родные места, а потому охотно делилась милыми воспоминаниями о цветущих колокольчиках, лебедях, о церкви с кривым шпилем, о величественном склоне Стэнедж-Эдж. А после мама пересказывала все эти подробности мне…

– Сэндерс! – вдруг восклицает Эдвина. – Вот какая была фамилия. Сьюки Кроули стала Сьюки Сэндерс.

– Не может быть, – лепечу я. – Просто не может быть.

– Но так и было, – настаивает старушка, потирая висок. – Теперь я точно вспомнила.

– Что с тобой? – с тревогой спрашивает меня Уайетт. – На тебе лица нет.

– В чем дело? – Эмити тоже замечает мое смятение.

– Девичья фамилия моей матери – Сэндерс, – объясняю я.

– То есть Сьюки Кроули взяла на воспитание семья твоей матери?

– Нет, – качаю я головой. – Я бы знала. Моя мама была единственным ребенком в семье.

– Может, у тебя есть тети или дяди, двоюродные братья и сестры? – предполагает Эмити.

Я снова трясу головой. Ответ словно витает вокруг меня, но я никак не могу его ухватить.

– Почему же мне никто не рассказывал про Сьюки?

– Элементарно, Ватсон, – мягко произносит Уайетт. – Твоя мама не собиралась искать Сьюки Кроули. Она и есть Сьюки Кроули.

Глава сорок пятая

– Нужно позвонить Жермен, – заявляет Эдвина. – Она поможет выяснить детали.

Старушка крутит диск старого черного телефона, очевидно все‐таки не липового, и рассказывает Жермен факты, которые мы, как нам кажется, установили. Мы слышим голос нашей распорядительницы, которая говорит все быстрее и громче. Эдвина отводит трубку от уха и объясняет:

– Она сейчас закроет магазин и придет сюда.

– Значит, мы правы, – кивает Уайетт. – Сьюзан Мэри Кроули, девятилетняя Сьюки, стала Скай Сэндерс.

– Интересно, откуда взялось имя Скай, – размышляет вслух Эмити. – Довольно близко к Сьюки.

– Бабушка считала это имя дурацким, – вспоминаю я, – но откуда оно взялось, я не спрашивала.

– Волшебная аркада, изогнутый шпиль, колокольчик, рассказы твоей матери про Стэнедж-Эдж – все это был не антураж сказок, а ее воспоминания, – говорит Уайетт.

Хозяйка дома вынимает из буфета бутылку шерри и наливает четыре рюмки.

– Мы уже празднуем? – интересуется Эмити.

– Нет, не могу, – мотаю я головой.

– Дорогая моя, это чисто в медицинских целях. – Эдвина вручает мне рюмку. – У вас потрясение.

Я залпом опрокидываю шерри, словно шот с текилой.

– Мама называла туалет уборной, – бормочу я. – Мне казалось, это простой выпендреж.

– Других признаков не было? – спрашивает Эмити.

Когда я была маленькой, мы с матерью ездили гостить в Индиану, и я спала в ее детской комнате, в старой кровати с сосновым изголовьем и буклированным покрывалом из шенили. В комнате стоял массивный кленовый комод, а на стене над ним висел в рамке рисунок единорога. Ну конечно. Такой же, как начирикан на форзаце книги про школу Меллинг.

– Ты когда‐нибудь видела младенческие фотографии твоей мамы? Или хотя бы в год-два, – спрашивает Эмити.

– Не знаю. Последний раз я была в Индиане в возрасте восьми лет. Помню только, что от дедушки Хэла пахло черной лакрицей, а бабушка Лу любила слишком долго обниматься. А однажды вечером она подала курицу с лапшой прямо поверх картофельного пюре.

Нет, пожалуй, я не могу вспомнить материнских фотографий из раннего детства. Дом в Индиане совсем не был похож на наше жилище в Буффало, где повсюду присутствовали милые напоминания об отцовском прошлом: детский альбом с фотокарточками и записями о том, как он впервые перевернулся на животик или начал есть твердую пищу, белая плетеная колыбель, в которой папа спал младенцем, его первые пинетки, дошкольные фотографии на фоне декорации с изображением елок, формуляр из библиотеки, которую он посещал в начальной школе.

А единственными предметами из прошлого матери были тот старый виниловый чемодан и книга о школе Меллинг. Я вынимаю телефон, чтобы еще раз посмотреть на снимки, которые прислала Ким. Возможно, книга появилась у мамы после пожара, перед самым отъездом в Америку. Но не исключено, что это было еще до пожара. В таком случае эта книга, находящаяся у меня с девяти лет, – единственное имущество матери, которое не сгорело. А значит, именно ее мама читала в тот вечер, сидя в пустой ванне. И взяла ее с собой в Индиану, а потом в Нью-Йорк и подарила мне на девятый день рождения.

– Я знала! Знала, что за спиной у вашей матери стоит сногсшибательная история! – Жермен врывается в коттедж, потрясая какими‐то бумагами. – Она была одной из нас. Вы тоже одна из нас! Она хотела привезти вас домой.

Она раскладывает страницы на кофейном столике. Это газетные статьи, распечатанные из интернета. В большинстве из них перечисляются подробности, которые нам уже известны. Некоторые заметки снабжены темными зернистыми фотографиями руин дома: обломки каменных стен и нечто вроде сломанной трубы. В одной статье имеется снимок изнуренной пожарной команды, которая боролась с огнем, другая запечатлела пожарную машину и обмякший брезентовый шланг на земле. Поодаль стоит худенькая светловолосая девочка в длинной хлопковой ночной рубашке и босиком. Узкие плечи укутаны шерстяным одеялом. Голова повернута к развалинам дома. Профиль с выступающим лбом, слегка вздернутым носом и, как это часто называют, безвольным подбородком знаком мне не хуже собственного.

Глава сорок шестая

От Эдвины мы движемся в сторону Монсальской тропы. Жермен хочет сначала отвести нас на виадук, чтобы оттуда показать, где стоял старый каменный дом, а потом спуститься к тому месту, где он находился.

Уайетт и Жермен идут впереди, мы переходим через реку и направляемся к холмам. Шагаем в молчании, пока дорога не начинает круто забирать вверх, пересекаясь впереди со старыми железнодорожными путями.

– Как ты? – спрашивает Эмити.

Я качаю головой, не в силах говорить от злости.

– Убила бы ее.

Подруга останавливается и дотрагивается до моей руки.

– Бедняжка. Ужасно, когда тебе лгут. Поверь мне, я‐то знаю.

И вдруг я начинаю плакать, сотрясаясь и задыхаясь в истеричных рыданиях.

– Она никогда мне не рассказывала. – Это звучит капризно и по-детски, но я ничего не могу с собой поделать.

Эмити молчит. Стоит рядом и позволяет мне отреветься. Она, наверно, хорошая мать.

Мы снова идем вперед, следуя за Жермен и Уайеттом мимо старой станции к вершине холма. Потом выходим на широкую ровную тропу, засыпанную утрамбованным гравием. По обеим сторонам растут густые кусты. Жермен сворачивает налево, к Бейквеллу или Бакстону, черт его знает. Мы минуем трех малышей, которые кружатся, взявшись за руки, пока их мама или няня разговаривает по телефону. Позади нас звонит колокольчик. Мы отходим в сторону, и пожилой человек, обгоняя нас на велосипеде, снимает шляпу.

– Не понимаю, зачем нужно было скрывать прошлое, – всхлипываю я.

– Может, твоей маме было слишком больно вспоминать. Не исключено, что это просто способ выжить.

То ли так, то ли нет. Почему, почему? Как мне знакомы усилия понять материнские поступки. Как я от этого устала.

– Она столько раз могла рассказать мне.

– Чем дольше врешь, тем труднее открыть правду. По крайней мере, так говорят.

Только на первом курсе колледжа мне пришло в голову поинтересоваться у матери, почему она меня бросила.

«Ты тут ни при чем, – ответила она, как будто мне могло взбрести на ум, что я сама виновата. – Я была очень молода. К двадцати четырем годам я уже побывала замужем, родила и овдовела. Одна с ребенком в Буффало? Мне было слишком трудно».

Почему я не сказала: «Мне тоже»?

Мимо нас плетутся две девушки, они склонились над телефонами и на ходу печатают сообщения. Золотистый ретривер, рвущийся с поводка, пытается напрыгнуть на нас, таща за собой молодую женщину в леггинсах.

– Извините, с ним никакого сладу, – бормочет она.

Мы приближаемся к туннелю, который кажется таким длинным, что свет, мигающий в конце, напоминает крошечную лампочку. Внутри тускло, сыро и прохладно. Впереди слышится возглас и смех Уайетта. Они с Жермен почти вышли наружу.

– Ты говорила, что твоя мать была очень открытой в общении, проявляла интерес к каждому встречному, и это вполне укладывается в картину, – размышляет вслух Эмити.

– Почему?

Мы на середине туннеля, под моргающей и жужжащей лампочкой, которая почти не дает света.

– Люди справляются с травмами неожиданными способами, – объясняет писательница. – Горе каждый превозмогает по-своему и в свой срок. Никакого рецепта здесь нет. Может быть, обаяние, любознательность и пылкость твоей матери давали ей личное пространство, в котором она нуждалась. Или не позволяли прорваться наружу другим чувствам.

Как и мамина склонность бросать все и удирать.

Мы доходим до конца туннеля. Солнце сквозь ветви кустов бросает на землю пятна. И вдруг заросли редеют и нашим глазам предстает долина, огромная, зеленая, волнистая. Солнце, пожалуй, даже слишком печет. Вот и мост. Виадук. Мы догоняем Уайетта и Жермен, которые остановились примерно посередине и оперлись на парапет.

– Какая красота! – восхищается Эмити.

Внизу по долине змеится лентой река, устремляясь к пяти высоким аркам, поддерживающим мост. Я нахожу глазами узкую тропинку, где встретила рыболова, и следую по ней взглядом до деревни. Где‐то тут некогда стоял деревянный дом, сгоревший дотла. Я воображаю, как щуплая девочка с жиденькими белесыми волосами и узкими плечиками бежит, бежит, бежит сквозь ночь; подол ночной рубашки намокает и пачкается, оцарапанные босые ноги мерзнут, сердечко колотится в худосочной груди, подпрыгивает к хрупкому горлу, стучит в ушах, – и мой гнев начинает таять, как пыль в речном потоке. Слезы безостановочно струятся по щекам. Теперь я плачу не о себе, а о девятилетней девочке, потерявшей всё и отправленной через океан в семью к чужим людям. Сердце разрывается от жалости к бедной маленькой Сьюки Кроули, моей маме. Хочется заключить ее в объятия, но не как ребенка, которым она когда‐то была, а как женщину, которая никогда не делилась своей душевной болью и ни разу не намекнула на неизмеримую потерю, а лишь продолжала бежать.

С виадука Жермен ведет нас по каменистой дорожке к берегу реки, вдоль которой идет тропа. По ней мы направляемся назад к Уиллоутропу.

– Кажется, вот здесь, – говорит Жермен, сходя с тропы в высокую траву.

Мы шагаем вслед за ней от реки к краю леса. И вот она, разметанная груда камней, слишком больших, чтобы их принесло сюда потоком. Кусок стены, еще один, между ними бурьян. Я кладу ладонь на камень, служивший частью материнского дома. Нужно как‐то отметить мое присутствие здесь. Я собираю маленькие камни и составляю их небольшой пирамидой наверху самого высокого обломка стены, который не доходит мне даже до пояса. Чувствую, как Эмити, Уайетт и Жермен наблюдают за мной, а потом, ни слова не говоря, начинают добавлять камешки к моей пирамиде. Мне хочется запомнить эту минуту, впечатать ее в сознание. Я вынимаю телефон и делаю фотографии. Пасторальная, мирная картина. Трудно вообразить пожар и смерть в таком тихом, безмятежном месте. Это не могила, но именно здесь погибла моя бабушка. Из мелких камешков я выкладываю имя Энн Кроули – крошечный памятник в высокой траве, посвященный бабушке, обретенной и потерянной в одно мгновение.

Глава сорок седьмая

Назад в деревню Жермен ведет нас другим путем, по дорожке, которая вьется по лесу, а потом через пастбище. Когда мы сквозь перелаз выбираемся на дорогу, я уже узнаю окрестные места. Мы у подножия холма, где живут Дев и его мать. Жермен смотрит на их дом и говорит:

– Мне нужно зайти сюда. Проведать Полли.

– Как вы сказали? – переспрашиваю я.

– Хочу навестить подругу, – повторяет она. – Ту, которую вы отвели домой.

– Пенелопу.

– Да, ее все зовут Полли.

– Мать Дева – Полли, подруга Эдвины? – Хотя я говорю вслух, слова не доходят до сознания. – Вроде бы Эдвина сказала, что Полли скончалась.

– С чего бы ей так говорить? – удивляется Жермен.

Нет, старушка так и не говорила. Она выразилась иначе: «Полли уже не с нами». Потому что у нее деменция. Теперь я осмысляю мелочи, на которые раньше не обратила внимания. Когда я провожала мать Дева домой, она положила ладонь мне на руку и сказала, что рада видеть меня. Она приняла меня за подругу, которая вернулась после долгого отсутствия. Неужели увидела во мне мою мать?

– Вы идите, – киваю я друзьям. – Я тоже загляну к Пенелопе.

Надо рассказать Деву обо всем, что я узнала, и поговорить с его матерью. Может, у нее случится миг просветления и она расскажет мне что‐нибудь. Не дожидаясь ответа приятелей, я взбегаю по холму и стучу в дверь дома.

Открывает Дев. Я тяжело дышу.

– Что с тобой?

– Все нормально. Вернее, нет. Ну, то есть мне вроде бы лучше. Я выяснила нечто невероятное. Можно войти?

Он проводит меня в гостиную. В камине тусклый, почти потухший огонь. Я на взводе и сидеть не могу. Дев складывает руки на груди, как будто опасается меня.

– Моя мать родилась в Уиллоутропе. Она жила здесь до девяти лет.

Я торопливо рассказываю ему остальное, все еще толком не веря, что это правда.

– Ты приехала сюда, чтобы разгадать мнимую тайну, а разгадала настоящую, – подводит итог Дев. – Непостижимо.

– Я еще многого не знаю. Например, почему мать так долго ждала, чтобы вернуться, и кого она здесь искала. Мне даже неизвестно, жив ли еще мой дед и, если жив, в курсе ли он, что мама умерла. Смахивает на мыльную оперу, верно?

– Есть немножко.

– Но это еще не все.

Я рассказываю Деву, что его мать когда‐то присматривала за моей и некоторое время поддерживала с ней связь.

– Мне кажется, на днях она приняла меня за мою маму. Сказала, что меня очень долго не было и она рада моему возвращению.

– Моя мама много чего говорит, Кэт. Ее разум блуждает в потемках.

– Знаю. Но тогда ее сознание на мгновение прояснилось. Можно с ней поговорить?

– Не уверен, что стоит, – качает головой Дев. – Когда мама путается, это ее расстраивает. Я не хочу, чтобы она думала о прошлом. Ее память – одни обрывки. Ничего связного.

– Но можно мне попробовать?

– Мама спит. Давай лучше я расспрошу ее позже, а потом расскажу тебе все, что она вспомнит. Но не особенно надейся на результат.

– Не буду.

Еще как буду.

Дев спрашивает, не хочу ли я присесть на минуту, но я отказываюсь. По-моему, он хочет услышать от меня что‐то еще.

– Прости, что не написала, – извиняюсь я. – У меня просто голова идет кругом.

– Тебе лучше?

– Да. Наверно, съела что‐то не то.

Я не умею врать. Дев собирается что‐то сказать, но колеблется. И все же решается:

– Знаешь, было обидно. Когда ты дала стрекача.

Именно так я всегда говорила о матери, которая то и дело давала стрекача. Постоянно находились причины для побега: отношения прокисли, любовник показал свое истинное лицо, ее организму требуется больше солнца, ей легче дышится на других широтах. Маму всегда что‐то манило, по крайней мере, она заставляла меня так думать: более привлекательное будущее, шанс, который не хочется упустить. Я сбежала от Дева совсем по другим причинам.

– Знаю. Прости. Я просто хочу сказать… – А что я хочу сказать? Что не хотела так внезапно убегать? – Мне было очень хорошо с тобой.

– Нам было хорошо вместе. – Он подчеркивает слово «было», словно принимает мой намек на то, что наши отношения – всего лишь интермедия. Ничего больше. И теперь все кончено.

Какая же я дура. Дев мог бы стать милым воспоминанием, а сейчас осталось лишь сожаление.

Глава сорок восьмая

Четверг

В эту ночь мои сновидения мечутся туда-сюда: леди Блэндерс бегает вокруг горящего дома, ища своих детей, а Гордон Пенни танцует ча-ча-ча с моей матерью в гостиной бабушкиного дома. «Смотри, как мы танцуем, раз-два-три-четыре! – кричит мать. – Мы никогда не остановимся, раз-два-три-четыре».

Сон настолько очевиден, что после пробуждения мне даже неловко. Как же я раньше не понимала? Танец – прекрасная метафора того, как мама прожила свою жизнь. Не задерживайся на одном месте, чтобы не успеть вспомнить, как судьба отлупила тебя, и чтобы не пришлось повернуться лицом к жестокой правде или отвечать на болезненные вопросы. Танцуй до смерти.

Встаю с кровати и одеваюсь. Я всегда принимала как должное, что происхожу из благополучной семьи. Бабушка Райя растила меня с любовью, о дедушке я слышала только хорошее. Бабушка Лу и дедушка Хэл из Индианы были мягкими и добрыми, никогда не забывали прислать мне открытку на день рождения и Валентинов день с долларом в конверте на «гостинцы». Я очень грустила, когда бабушка Лу умерла – мне было восемь, – а через год скончался и дедушка Хэл. Теперь у меня есть еще одна бабушка, погибшая при пожаре, возникшем по вине еще одного дедушки, хотя его я не очень‐то хочу знать, не говоря уже о том, чтобы состоять с ним в родстве. Мне больно думать о Джордже Кроули; видимо, по этой причине мать и похоронила свое прошлое.

Когда я спускаюсь в кухню, мои друзья уже сидят за столом.

– Чаю? – предлагает Эмити.

– Она не любит чай. – Уайетт толкает ко мне френч-пресс.

Но я отодвигаю кофе и берусь за чайник. Наливаю полкружки заварки и добавляю молока. Кладу две ложки сахара с горкой.

– Я наполовину англичанка. Не пора ли приобщиться к местным традициям?

Приятно посмеяться с друзьями.

– Девушка из Дербишира, внучка кузнеца, – говорит Эмити. – Звучит так старомодно, будто из сказки.

– Какие уж тут сказки, – ворчу я. – Не хочу думать, что Джордж Кроули – мой родной дедушка. Похоже, тот еще мерзавец. Может, маме действительно было лучше в Индиане.

– Разве тебе не интересно, где сейчас Джордж Кроули? – спрашивает Уайетт.

– Ему, небось, лет сто. Думаешь, он еще жив?

– Понятия не имею, – пожимает плечами коллега.

– Не уверена, что хочу знать наверняка, – говорю я. – Ну, то есть хочу, но встречаться с ним у меня нет желания.

– Ты можешь принять решение позже, – успокаивает меня Эмити.

– И вообще, как его найти? – спрашиваю я. – Если Эдвина и Жермен ничего о нем не знают, не представляю, у кого еще навести справки.

– Можно поговорить со старым мистером Уэлшем, – предлагает Уайетт.

Мы с Эмити вопросительно переглядываемся.

– Неужели не помните? Конюх леди Блэндерс говорил о нем.

– Конюх? – недоумевает Эмити.

– Вроде грум, – поправляет Уайетт. – Как‐то так.

– Кажется, это называется «стремянный», – вношу я свою лепту.

– Ладно, пусть стремянный. Он спрашивал леди Блэндерс о новой обувке.

– А разве речь шла не о сапогах для верховой езды? Они выглядели так, словно стоили целое состояние.

– Он говорил о подковах. Стремянный сказал, что мистер Уэлш еще «трудится над остальными». Остальными подковами. Наверняка ведь один кузнец в Уиллоутропе знал другого.

Глава сорок девятая

Чтобы найти Джозефа Б. Уэлша, коваля, долгих разысканий не требуется. Его имя указано в телефонной книге, которую Эмити обнаруживает в кухонном шкафу.

Я все еще не уверена, хочу ли видеть Джорджа Кроули, но соглашаюсь пойти поговорить с мистером Уэлшем. Его кузница стоит недалеко от главной дороги, примерно в полутора километрах от нашего коттеджа. Толстый старик в длинном кожаном фартуке выходит на пыльный двор, приветствуя нас.

– Вот-вот, самое время. Входите, я отвечу на все ваши вопросы.

– Вы знаете, зачем мы пришли? – удивляюсь я. Эдвина предупредила его?

– С чего вы взяли? – Он выглядит так, словно ему трудно сохранять невозмутимый вид. – Вы ведь хотите взять уроки, не так ли? Молодежь нынче интересуется кузнечным делом, всякими ремеслами. Не хотят покупать вещи, хотят сами их делать. Будто бы это раз плюнуть.

– Вы Джозеф Уэлш?

– Он самый.

– Мы хотели спросить вас о Джордже Кроули, – говорит Уайетт.

– Каком таком Джордже?

– Он был кузнецом. Давным-давно жил возле виадука. Его дом сгорел.

– Сорок четыре года назад, – уточняю я.

Мистер Уэлш проводит рукой по губам.

– А какое это имеет отношение к… – Он оглядывается, словно кто‐то должен появиться на дворе и помочь ему выйти из затруднения.

– Мы пытаемся найти Джорджа, – объясняю я.

– Но при чем тут…

– Это его внучка, – перебивает Эмити, слегка подталкивая меня вперед.

– Джордж Кроули – ваш дед? – Он хмурится и сплевывает на землю.

– Я знаю, что человек он никудышный, так что не бойтесь задеть мои чувства. Я ни разу его не видела.

Мистер Уэлш кивает, жует губу и опускается на стоящий во дворе пень. Жестом предлагает нам сесть на деревянную скамью напротив.

– Я хорошо его помню. После пожара он уехал, как и следовало ожидать. Доказано ничего не было, но все знали, что виноват именно Джордж. Много лет его где‐то носило; как я понял, он путешествовал, делал ставки на скачках, проигрывал. Однажды я узнал, что ему подфартило. Завелся у него дружок, еще хуже самого Джорджа, и Кроули выиграл у него на пари коттедж. Не больно большой, но в неплохом месте, по дороге в Бейквелл. Некоторое время Кроули жил там один отшельником. А лет десять назад я слышал, будто бы он перебрался в дом престарелых.

Мы задаем еще пару вопросов, но мистер Уэлш исчерпал все свои сведения о Джордже Кроули. Он не имеет представления, где находится дом престарелых, и не в курсе, жив ли еще Джордж, и ему неизвестно, кто может об этом знать. Уайетт кажется разочарованным, но я испытываю облегчение. Мы благодарим мистера Уэлша и прощаемся. Когда мы уходим, Уайетт оборачивается.

– Мне показалось, вы нас ждали. Почему?

– Думал, вы с теми чокнутыми американцами, что играют в расследование. – Старик наклоняется вперед и шепотом продолжает: – Сам я играю в преступлении ключевую роль. Не в убийстве, боже упаси, на такое я бы не подписался. Я должен притвориться, будто был в Хэдли-холле, подковывал тамошних лошадей.

Уайетт с вытаращенными глазами и открытым ртом поворачивается к нам с Эмити.

– А это честно? – шепотом спрашивает писательница. – Жульничеством не считается?

– Счастливой случайности нет в списке запретов Роналда, – категорично произносит Уайетт.

– О господи. – Мистер Уэлш, кажется, осознает свою оплошность. – Вы…

– Да, – киваю я, – мы из тех самых чокнутых американцев.

– И раз уж мы здесь… – Уайетт снова садится на скамью.

Пока мистер Уэлш не успел возразить, Эмити просит его подтвердить, что он ставил подковы лошадям леди Блэндерс.

– Так и есть, ставил. – Он весь надувается, словно рад приступить к роли, которую учил. – Я трудился в ее конюшне несколько дней.

– Вы не заметили чего‐нибудь из ряда вон выходящего? – интересуется Уайетт.

– Нет, пока я был там, ничего такого не случилось, – отвечает мистер Уэлш.

– А потом? – спрашиваю я.

– Только закончив и вернувшись сюда, я обнаружил, что один из моих инструментов пропал. Пошел искать его в конюшню Хэдли, но не нашел.

– Кажется, я знаю, какой это был инструмент. – Я вскакиваю со скамьи, не в силах сдерживать возбуждение.

– Правда? – говорит Эмити.

Удивительно, сколько можно вынести из чтения даже в полусонном состоянии.

– Это, случайно, не рихтовочный молоток? – спрашиваю я у мистера Уэлша.

– Да, действительно. – Толстяк изумлен.

– Внучка кузнеца. – Я подмигиваю старику.

– Что за рихтовочный молоток? – интересуется Эмити.

– Инструмент, которым расплющивают и выравнивают подковы, – объясняет мистер Уэлш.

– Он похож на обычный молоток, но имеет квадратную форму, верно? – говорю я. – С гладкой поверхностью, но острыми краями.

– Именно так…

– Так ты хочешь сказать… – произносит Уайетт.

– Что это орудие убийства, – заканчиваю я его фразу.

– Откуда ты вообще знаешь о существовании рихтовочного молотка? – удивляется Эмити.

– От сыщика-коваля Кладди Клэптропа. Откуда же еще?

Глава пятидесятая

– Где‐то здесь должен быть ключ.

Мы снова в коттедже, стоим перед доской с уликами. Уайетт перемещает фотографии, сделанные во время нашего посещения Хэдли-холла, в верхний ряд. Леди Блэндерс на коне, жуткая картина над камином, чайник.

– Нужно отбросить прежние гипотезы и включить мозги, – говорит Эмити. – Зачем леди Блэндерс убивать Трейси Пенни? Их что‐то должно связывать. Нельзя допустить ту же ошибку, что в «Зеркало треснуло», когда персонажи исключили связь между роскошной американской кинозвездой и ее провинциальной английской поклонницей. Нам нужно найти больного ребенка.

– Какого ребенка? – не понимаю я.

– Метафорического, – поясняет писательница. – Условный ребенок – это нечто общее между леди Блэндерс и Трейси Пенни.

Уайетт всплескивает руками.

– Эмити, вы гений! – Очень живо он переносит на верх доски другие снимки, хватает свой блокнот и листает страницы вперед-назад, освежая в уме записи. – О боже, как же мы не заметили?

Он опять меняет расположение фотографий, словно составляет кусочки головоломки. Леди Блэндерс разливает чай по чашкам, высоко поднимая чайник. Снимок Спротон-хауса в рамке. Черный зонт. Жемчужная сережка, оставленная в салоне. Рыжая девочка на пони. Леди Блэндерс на коне. Ее противная горничная Глэдис.

– Да-да, похоже, все складывается, – говорит Уайетт. – У нас есть карта Уиллоутропа?

Эмити вынимает из своей сумки карту. Уайетт разворачивает ее, кладет на стол, проводит пальцем между отелем «Король Георг» и салоном «Прическа на загляденье».

– Мне нужно бежать. – Он уже надевает у двери обувь и натягивает пиджак. – Кажется, я знаю, где искать орудие убийства. Встречаемся позади здания Трейси через пятнадцать минут.

И он исчезает.

Глава пятьдесят первая

Мы с Эмити ждем нашего товарища на парковке позади здания, где расположен салон. В квартире Трейси горит свет. Надеюсь, она наслаждается тем, что жива, и лакомится мороженым с шоколадной крошкой.

По дорожке бежит Уайетт. Орудия преступления он, похоже, не нашел.

– Нужно еще раз прочесать тропу.

Я подбираю отломившуюся ветку и с ее помощью ворошу покрытые густой листвой кусты.

– Зимой было бы проще.

Единственное, что любила моя мать в Буффало, это снег. К счастью, его было много. Однако она не выносила холода и называла такую погоду «дубак». Надо вспомнить, какие еще ее словечки казались мне причудой, а на самом деле являлись ключом к ее прошлому. Уайетт хочет осмотреть дорожку поближе к зданию парикмахерской, поэтому мы снова поворачиваем и обыскиваем кусты возле парковки.

– Есть! – кричит Эмити.

Действительно, вот он, рихтовочный молоток, на земле под чахлым кустом, прямо там, где тропа раздваивается – одно ответвление ведет к пастбищу, другое к гостинице «Король Георг». Как мы раньше пропустили молоток? Мы стоим над орудием убийства и глазеем на него, стараясь не приближаться, словно оно радиоактивно.

– Мы должны его взять? – спрашивает Эмити.

– А так можно? – сомневаюсь я. – Улика же.

– Но мы ведь детективы, – возражает Уайетт.

– Псы-следопыты, – уточняет писательница.

– А как же остальные участники? – говорю я.

– Кто нашел, тот и молодец, – парирует Уайетт.

– Можно его сфотографировать, – предлагает Эмити.

Я напоминаю им о девизе Детективного клуба, о котором говорил Роланд Уингфорд: «Играй по-честному».

– Это значит, что автор должен предоставить достаточно зацепок, чтобы внимательные читатели могли раскрыть преступление, – возражает Эмити. – К нашей находке девиз не имеет никакого отношения.

– Согласен, – кивает Уайетт. – У нас ведь соревнование.

– И оно вот-вот кончится, – предупреждаю я.

Время близится к часу дня. Если к шести мы не сдадим письменное заключение о преступлении, нас дисквалифицируют.

Возникает логичный вопрос: полагается ли нам играть в американском стиле, поскольку мы из Штатов, или в британском, потому что мы в Англии? Иначе говоря, должны ли мы поступить как участники конкурса «Лучший британский кондитер», которые собрали бы соперников и отвели их к орудию убийства, или надлежит следовать природным инстинктам головорезов из Нового Света?

Выбора на самом деле нет. Ведь мы американцы. Поэтому забираем молоток.

Глава пятьдесят вторая

В оставшееся время мы составляем заключение и продумываем, как его представить. Договариваемся, что, если выиграем, Уайетт будет изображать Пуаро и рассказывать, как совершено убийство. Эмити не любит публичных выступлений, а я не посмею купаться в лучах славы, когда мой единственный вклад в успех расследования заключается в том, что я невзначай отвела друзей к кузнецу. К тому же у Уайетта сильный глубокий голос, он лучше всех разбирается в деле и, что самое главное, дорожит возможностью оказаться в центре внимания.

– Давайте не будем забывать, что мы можем и не выиграть, – предупреждает Эмити.

– Разве кто‐то обвиняет номинанта «Оскара», даже из лонг-листа, за то, что в кармане смокинга у него лежит подготовленная речь? Нет, – возражает Уайетт.

– Ты будешь писать речь? – спрашивает Эмити.

– Нет, конечно. Это ты будешь.

Следующие несколько часов мы шерстим факты и прикидываем, в каком порядке их изложить. Эмити – несомненный профи: она интуитивно чувствует, как постепенно развернуть историю, чтобы создавать и нагнетать саспенс. Она заваривает себе чаю и, сидя за кухонным столом, строчит сценарий, по одной передавая страницы Уайетту. Чем дальше она пишет, тем быстрее получается.

Вот уж не знала, что сочинительство может быть таким веселым занятием. Время от времени Эмити громко выкрикивает: «Ха!» – или сотрясается от смеха.

– Отлично, – одобряет Уайетт. – Давай дальше.

Я решаю не читать написанное, чтобы в полной мере насладиться звездным часом друзей, если, конечно, мы выиграем. Рассматривая доску с уликами, я прокручиваю в голове подробности нашей истории, желая убедиться, что мы ничего не упускаем. Но наша версия слишком складная, чтобы оказаться ошибочной.

Ближе к вечеру Эмити заканчивает. Уайетт желает порепетировать свое выступление, поэтому мы с писательницей оставляем его одного, идем в ближайший паб, берем пиво и садимся за круглый столик у окна. Эмити кажется утомленной, но довольной, работа ее даже подзарядила.

– Ты, наверно, догадалась, что муж мне изменил, – вдруг произносит она.

Я ожидала другого разговора, но рада этой теме. Мне надоели бесконечные обсуждения моей матери, и мне неловко, что я разревелась на Монсальской тропе, а потому с интересом послушаю, как лгали другим.

– Смешно, что я ничего не замечала. Моя самая популярная на «Амазоне» книга начинается с того, что блудливого мужа, который думал, будто замел все следы, умная и бдительная жена застает на горячем. А когда такой же мерзавец завелся у нас дома – вжух! – это пронеслось мимо меня.

– Сочувствую вам.

– Не надо. Поначалу кажется, что вся жизнь рухнула, но, как только высунешь голову из-под обломков и поймешь, что потеряла рассудок из-за эгоистичного лживого сукина сына…

– Как говорила Пиппа Грейндж, – уточняю я.

– Да, именно так она и говорила. – Эмити поднимает стакан, и я чокаюсь с ней. – Когда поймешь, какой мудак твой муж, становится ясно, что без него намного лучше. И мне действительно лучше. Поначалу было непросто, но сейчас все отлично. Более чем. – Она делает большой глоток пива. – Я размышляла о том, чтобы написать книгу ради катарсиса, и сегодня окончательно решилась.

– Собираетесь писать мемуары?

– Да ты что, нет, конечно. Кому нужны очередные стенания женщины не первой свежести о крахе брака. Я хочу просто получить удовольствие. – Она наклоняется ко мне: – Подумываю написать детектив. И вовсе не в уютном стиле.

– Серьезно? Это путешествие вас вдохновило?

– Полагаю, да. Мне не писалось с таким воодушевлением много лет. Я даже забыла, какое наслаждение дарит сочинительство.

– Прекрасно.

– А еще меня вдохновила ты, – добавляет Эмити.

– Да бросьте. Я ходячая катастрофа.

– Ты прямо рассвирепела, когда узнала тайну своей матери.

– Бесит, когда тебе лгут, – замечаю я.

– Чертовски верно, – соглашается она. – Ты заставила меня осознать, насколько меня саму снедает ярость. Я все еще не избавилась от гнева и не хочу больше его подавлять. Собираюсь вырваться из рамок милых и интеллигентных любовных романов. Не удаются хеппи-энды? Да и бес с ними. Я собираюсь создать умного, коварного, яркого персонажа, женщину, которой даже не за сорок, а за пятьдесят – да что там, пусть даже за шестьдесят, – и ей сходит с рук кровавое убийство. Разве не восхитительно?

Она, кажется, уже получает большое удовольствие. Я поднимаю стакан:

– За кровавое убийство!

Нашу беседу прерывает визгливый смех: в паб вваливаются дамы из книжного клуба Тампы. Судя по неуемному веселью, они, кажется, что‐то празднуют, но, когда заказывают напитки, одна из них поднимает стакан, расплескивая пиво, и провозглашает:

– Мы феерически продули! Ни одной толковой мысли! – Она улыбается так, словно абсолютно счастлива.

Селина и Бикс тоже входят в паб и направляются прямо к нам.

– Заливаете пивом горе или отмечаете успех? – интересуется Бикс. Похоже, это не сарказм. – Наш вывод, мягко говоря, лишен изящества и, скорее всего, неверен.

Жена улыбается у него за спиной, как бы говоря: «Да какая разница».

– Мы оказались не такими проницательными детективами, как предполагали. Обескураживает, верно?

– Еще бы, – говорю я одновременно с Эмити, которая произносит:

– Вовсе нет.

– Хотите сказать, что раскрыли преступление? – интересуется Бикс.

– Может быть, – уклончиво отвечает Эмити.

– Впечатляет, – кивает Бикс.

– Браво! – восклицает Селина. – Позвольте вас угостить.

Эта неделя полна сюрпризов.

Глава пятьдесят третья

Пятница

Столовая гостиницы «Король Георг» пышно декорирована и сверкает, как шкатулка с драгоценностями, и собравшиеся гости ослепительны под стать интерьеру. Мужчины в пиджаках с запонками, женщины в нарядах с блестками и люрексом, на высоких каблуках, волосы у всех уложены так тщательно, что возникает подозрение, будто Трейси воскресла раньше времени, чтобы показать класс.

Уайетт выглядит щеголем: он в облегающем костюме с узким галстуком и начищенных до блеска кожаных ботинках – уверен в себе и элегантен, ни следа ребячливости, как в день нашего знакомства. Эмити беспрерывно улыбается; цветастое шелковое платье замечательно подходит к ее настроению, на удивление бодрому для человека, который писал несколько часов подряд. Я тоже постаралась: оживила черное платье кое‐какими украшениями Эмити и надела босоножки на каблуках, козыряя своим ростом, как советовала бабушка. Хотела бы я чувствовать себя такой же стильной, как мой наряд. Я перенасытилась открытиями и поворотами событий, выдуманных и реальных. Когда Эмити приносит мне джин с тоником, я быстро осушаю бокал, хотя почти ничего не ела сегодня. Надеюсь, мне удастся усмирить нервы, чтобы насладиться веселым финалом этой умопомрачительной недели.

Микрофон визжит. Жермен, констебль Бакет и Роланд Уингфорд выходят вперед.

– Добрый вечер, леди и джентльмены, – начинает Жермен. – Мы изучили ваши отчеты, которые были чрезвычайно увлекательными и, не побоюсь этого слова, творческими. Многие часы, проведенные перед телевизором или за чтением произведений золотого века нашей классики, оказали на вас несомненное влияние. Все команды выявили очевидных подозреваемых, и большинство из вас добавили в список обычные типажи: викария, любопытную соседку, деревенского доктора.

Мы с друзьями переглядываемся.

– Как мы не подумали о докторе? – шепотом спрашивает Уайетт.

– Кроме чихающей покойной Трейси, на здоровье никто не жаловался, – отвечаю я.

– Будем надеяться, что это неважно, – говорит Эмити, но вид у нее озабоченной.

– Тем не менее в итоге лишь одна команда сумела вычислить преступный план целиком, – продолжает Жермен. – В процессе расследования эти участники использовали все подразумеваемые инструменты – наблюдение, тщательный опрос свидетелей, – и, главное, от их меткого глаза не ускользнули мельчайшие детали. Они проделали столь отличную работу, что я уже сказала констеблю Бакету: если в Уиллоутропе, не приведи господь, произойдет реальное убийство, ему следует вызвать эту команду. Итак, без дальнейших промедлений я приглашаю к микрофону трех участников, которые не только раньше не занимались расследованием преступлений, настоящих или мнимых, но до приезда в Уиллоутроп неделю назад никогда не встречались.

Наша троица с триумфом переглядывается, и Эмити сжимает мне руку.

– Из них получилось выдающееся трио, и, я надеюсь, они подружились. Леди и джентльмены, победителями Первой ежегодной детективной недели в Уиллоутропе становятся обитатели коттеджа «Глициния»: Эмити Кларк, Уайетт Грин и Кэт Литтл.

Взрыв аплодисментов и громогласные поздравления. Уайетт хватает нас обеих за руки и выводит вперед. Когда мы кланяемся, дверь на кухню распахивается, и оттуда выходит Дев и присоединяется к овациям. Надо найти его попозже, узнать, не вспомнила ли что‐нибудь его мать. К тому же нужно попрощаться и закончить знакомство на хорошей ноте, хотя я не представляю, как выдержу расставание и почему от мысли, что мы больше не увидимся, у меня так щемит сердце.

Жермен подходит к Уайетту.

– Сейчас я с удовольствием передаю микрофон Уайетту Грину, который объяснит нам, как было совершено это вероломное преступление. Сначала, однако, я хотела бы отдельно поблагодарить победителей за то, что избавили нас от упреков в нечестной игре. Мы волновались, что сочиненный нами сюжет окажется слишком запутанным, но решили не упрощать его. В конце концов, легко разрешимая загадка – не загадка вовсе. Мистер Грин, ваш выход.

Глава пятьдесят четвертая

Уайетт ждет, пока публика полностью стихнет, и раскидывает руки, как доброжелательный священник, приветствующий свою паству. Если он и нервничает, оказавшись в центре внимания, то хорошо это скрывает.

– Леди и джентльмены, как метко замечено об английской деревне, «переверни камень, и ты не представляешь, что оттуда вылезет».

– Это кто сказал? – спрашиваю я у Эмити.

– Джейн Марпл.

Писательница так подкована в истории детективного жанра, что удивительно, как ей раньше не пришло в голову обратиться к нему в своем творчестве.

– Уиллоутроп в этом отношении не исключение. За приятным фасадом вашей тихой деревни скрыты мрачные тайны и порочные страсти. Сегодня я объясню вам, как, почему и кем была убита Трейси Пенни. Наверняка вы не удивитесь, узнав, что убийца в данный момент находится в этом зале. Позвольте мне, однако, заверить вас – или, может быть, предупредить, – что пути для побега отрезаны. Все двери на замке.

Смех и жидкие аплодисменты. Все переглядываются, пытаясь вычислить злоумышленника.

Уайетт начинает расхаживать туда-сюда. Когда он приближается к кухне, кто‐то украдкой выглядывает из двери. Движение едва заметное, но, думаю, это Трейси Пенни, которая, по моему разумению, тоже мечтает узнать, кто ее прихлопнул.

– Трейси Пенни славилась в Уиллоутропе не только как талантливый парикмахер, но и как женщина, подверженная страстям и завязывающая сомнительные связи, – говорит Уайетт, плавно вышагивая среди публики. – У нее были враги, и у многих имелись причины желать ей смерти. Первый и самый очевидный подозреваемый – ее бывший муж Гордон Пенни.

– Ничего не бывший! – громко выкрикивает Гордон, из чего следует, что он уже подшофе. – Мы разъехались, но не развелись.

– Да, официально супруги все еще женаты, – кивает Уайетт. – И Гордон указан в завещании Трейси, по которому в случае ее кончины ему причитается десять тысяч фунтов.

Охи и ахи собравшихся.

– Кроме нужды в деньгах для поддержания танцевальной студии и, вероятно, для покрытия долгов, вызванных увлечением азартными играми, Гордону пришлось страдать от унижения, выпрашивая еженедельное пособие от более успешной и охладевшей к нему жены. Совершенно очевидно, что ее смерть не только принесла бы ему значительную сумму денег, но также избавила бы от бесчестия. У Гордона Пенни имелся мотив убить Трейси и, поскольку у него сохранился ключ от здания, имелась и возможность.

Уайетт позволяет этим сведениям осесть в умах слушателей и лукаво улыбается, когда все принимаются шептаться и с подозрением коситься на Гордона. Он перестал зачесывать волосы на лысину и благодаря этому скинул лет двадцать, так что в новом образе выглядит не так уж и плохо.

– Но есть одна очень простая причина, почему Гордон Пенни не стал бы убивать Трейси. – Здесь Уайетт демонстрирует силу воздействия на публику хорошей паузы. Мы ждем, пока присутствующие не начинают недоуменно переглядываться. Только когда среди гостей поднимается беспокойный ропот, наш друг продолжает: – И эта причина состоит в том, что Гордон все еще любит свою бывшую жену.

– Откуда вы знаете? – спрашивает Бикс. Как ни странно, он единственный мужчина, одетый не в костюм или хотя бы пиджак, а в спортивные штаны и флисовый жилет.

Уайетт рассказывает про каллы, которые Гордон прислал Трейси, и жестоко выброшенную в корзину карточку с заверениями в вечной преданности.

– Гордон Пенни, – торжественно произносит наш друг, – вы виновны не в убийстве, а в безответной любви. Вы практически сами признались нам в этом, сказав, что поставили на лошадь по кличке Безнадежный Романтик и проиграли. Мои соболезнования, но вы свободны.

Снова смех и грациозный, как у артиста балета, поклон от Гордона. Когда слушатели снова успокаиваются, Уайетт выходит на середину зала и медленно поворачивается, словно читает монолог на круглой сцене в театре.

– Если ближайший родственник невиновен, значит, следующий подозреваемый – тот, кто последним видел Трейси в вечер ее смерти. А это вы, леди Магнолия Блэндерс.

Аристократка явно мучается от необходимости пребывать в толпе плебеев, но выглядит сногсшибательно; рыжие волосы струятся по зеленому шелку платья.

– В последний день жизни Трейси вы пришли в салон «Прическа на загляденье» в первый раз. Пока вам делали укладку, вы сняли серьги, а после забыли их там. Вы недавно поселились в Уиллоутропе и никого здесь не знаете. У вас не было очевидных мотивов убивать Трейси. Ваша роль, по-видимому, заключалась в том, чтобы отвлечь внимание и запутать сюжет. Даже детективы ценят возможность порыскать в богатом доме, и Хэдли-холл нас не разочаровал.

Леди Магнолия направляется к двери, делая знак Глэдис Кроун, одетой в неизменные белую блузу и черную юбку, следовать за ней, но Уайетт останавливает благородную даму:

– Не спешите, ваша светлость. Мы еще не закончили с вами. Кто еще имел доступ в салон Трейси, а также причину желать ей смерти? – продолжает он. – Берт Лотт, вы рьяно стремились выселить Трейси из салона.

Берт стоит, опершись о заднюю дверь. Он принарядился. Темно-синий костюм выглядит почти изысканно, на губах играет демоническая улыбка, которая наводит меня на мысль, что он неплохо справился бы с ролью злодея, если бы ему ее поручили. Кроме прочего, владелец здания в достаточно хорошей физической форме, так что моя мать вполне могла познакомиться с ним через приложение в надежде на рандеву во время нашего визита.

– Вы подавали жалобы на состояние водопровода, ядовитые газы, волосы в стоке, – перечисляет Уайетт. – Но салон был в безупречном состоянии. Зачем вы пытались инициировать дело против арендаторши? Потому что хотели добиться расположения обиженной на вас дочери, Клэр. Вы были готовы отдать ей помещение салона бесплатно, чтобы она открыла веганский магазин своей мечты. Могли бы вы убить ради Клэр? Могли. А убили? Увы, нет. Вы подали иск в суд, и уже была назначена дата заседания, о чем свидетельствует официальный документ, найденный среди бумаг жертвы. Рассмотрение планировалось на следующей неделе после убийства. Вы не глупец, Берт Лотт. Вы знали, что возможное обвинение в убийстве не поможет вам вернуть дочь, и выбрали законный путь, хоть и прибегли к бесчестным уловкам. Клэр Лотт, я обращаюсь к вам: оцените отцовские старания вернуть вашу любовь и откажитесь от своего бизнес-плана. Уиллоутроп, конечно, не обладает славой соседних деревень, но и веганский чизкейк не нанесет это место на карту.

Снова смех. Клэр, с распущенными волосами, но все еще в туристических ботинках, бросается Берту на шею и запечатлевает у него на щеке звонкий поцелуй. Раньше я не замечала сходства, но теперь думаю, что они на самом деле отец и дочь.

– Теперь обратимся к человеку, который проводил много времени в компании Трейси Пенни и имел веские основания ненавидеть ее. Динда Руст, помощница парикмахера, у вас был доступ в салон. К тому же вы должны были хозяйке деньги, которые считали подарком, но выяснилось, что вам их дали в кредит. Хуже того, эта сумма требовалась на операцию родного и близкого вам существа, вашей любимой собачки Петунии.

Динда делает реверанс, но чуть не падает, без сомнения, потому, что на руках у нее устроилась та самая собака.

– Да, Динда, вы оказались в нужде из-за Трейси. Но вы ее не убивали, потому что смерть владелицы салона усугубила бы ваше плачевное финансовое положение. Конечно, вам не пришлось бы выплачивать кредит, но вы лишились бы работы, а следовательно, дохода. Вы перепробовали в Уиллоутропе несколько занятий и нигде не смогли задержаться. Место помощницы парикмахера было вашим последним прибежищем, и вам требовалось во что бы то ни стало сохранить его.

– Ваша правда, – подтверждает Динда, перекрикивая тявканье Петунии. – Я не убийца.

Уайетт складывает вместе ладони, наклоняет голову и ждет тишины. Он, кажется, никуда не спешит и, несомненно, наслаждается вниманием. Наконец наш друг продолжает так тихо, что все наклоняются вперед.

– Что нам известно о вечере, когда была убита Трейси? Кто мог посетить салон? Возможно, «понедельничный любовник» парикмахерши, которого заметила Эдвина Флэшер из дома напротив.

Эдвина прекрасно выглядит, она в сером жакете и юбке, удобных туфлях и в шляпе с пером, сшитой, видимо, тем же дизайнером, который отвечал за абажур на моей лампе. Старушка жеманно рассматривает толпу через театральный бинокль.

– А кто это? – спрашивает Селина.

– Любопытная соседка, – отвечает Наоми. – Мы ее обожаем.

Рада слышать, что Наоми и Дебора в конце концов нашли дорогу к Эдвине.

Уайетт продолжает:

– Эдвина описывает понедельничного гостя Трейси как высокого темноволосого мужчину в дорогой одежде. Он может быть владельцем красной спортивной «теслы», которая, как говорят, иногда парковалась по вечерам позади здания салона. Трейси сама указала нам на личность своего любовника, оставив запись в ежедневнике на кофейном столике у нее в квартире. Там прописными буквами значилось: «Сказать Пиппе!» От Салли – викария, которая, кстати говоря, не болтлива, – мы узнали о красавце по имени Стэнли Грейндж. Он регулярно посещал церковную службу и часто привлекал сладострастные взгляды Трейси. Салли сообщила нам, что Стэнли, высокий мужчина с блестящими темными волосами, приезжал в церковь на красной «тесле» вместе со своей женой Пиппой.

Охи и ахи в толпе.

Пиппа в красном платье с глубоким декольте расправляет плечи, хватает руку мужа и по-хозяйски кладет себе на талию. Стэнли уткнулся носом в свой стакан. Оба несомненно похожи на преступников.

– Трейси пригрозила рассказать Пиппе об интрижке, что, бесспорно, давало Стэнли повод желать ее смерти, – говорит Уайетт. – Жертва даже назначила крайний срок, по истечении которого, если любовник не признается жене, собиралась сама открыть ей правду. Но не успела этого сделать: Стэнли сам повинился перед Пиппой. В качестве компенсации он повез супругу на выходные в спа-центр в Спротон-хаус, где оба и провели вечер, когда была убита Трейси.

Пиппа с самодовольным видом оглядывает зал и пинает Стэнли, который на мгновение поднимает глаза от стакана, а потом осушает его одним махом.

– Итак, у нас остается наименее очевидный подозреваемый, человек без явного мотива убить Трейси. – Уайетт идет по направлению к леди Блэндерс. – Леди Магнолия Блэндерс не планировала делать укладку у миссис Пенни. Она никогда не бывала в салоне «Прическа на загляденье» и даже не знала о его существовании. Она отправилась туда по необходимости, оставшись без личной стилистки. Войдя в салон, леди Блэндерс, как и многие из вас, не могла не заметить многочисленных фотографий хозяйки заведения, украшающих стены. Но один снимок привлек особое внимание нашей дамы: Трейси в школе верховой езды с детьми. Именно из-за этого портрета леди Блэндерс решила вернуться в салон и убить парикмахершу. Потому что не только леди Магнолия узнала Трейси на фотографии, но и Трейси узнала леди Магнолию. Они были знакомы еще до того, как ее светлость вышла замуж за лорда Блэндерса. В те времена леди Магнолия совершала ежемесячный визит в Уитби, но не для того, чтобы насладиться спа-процедурами в Спротон-хаус, хотя там она и останавливалась, но чтобы увидеть дочь, которую сплавила в интернат сразу после рождения. Ту самую рыжеволосую девочку, что сидит на пони на снимке из конюшни Уитби, а ведет пони в поводу не кто иная, как Трейси Пенни.

Слушатели разражаются восклицаниями и недоуменными возгласами. Поднимается шквал вопросов.

– Да, история печальная. Леди Блэндерс, которая недавно удостоилась чести стать председателем благотворительного фонда «Любящие объятия», борющегося за инклюзивность для всех детей, независимо от ментального здоровья, отдала своего первого ребенка в специализированное учреждение. Леди Блэндерс останавливалась в Спротон-хаус, рядом со школой верховой езды, где работала Трейси, а с другой стороны к школе примыкал интернат. Дети регулярно занимались иппотерапией, в это время леди Блэндерс и наведывалась туда под предлогом конных прогулок, чтобы повидаться с ребенком, которого бросила. Трейси Пенни знала девочку и, раскрыв секрет леди Блэндерс, могла навредить ее репутации.

– Она меня шантажировала! – возмущается леди Магнолия. – Можете себе представить: полное ничтожество, какая‐то парикмахерша, требует денег, угрожая погубить меня?

– Ах, спасибо за признание, ваша светлость, – слегка кланяется Уайетт. – Оно только подтверждает убедительные доказательства, которые мы уже собрали.

– Как вы догадались? – спрашивает у меня Бикс.

– Слушайте дальше, – невозмутимо отвечает ему Эмити, – и всё узнаете.

– Первой зацепкой, – объясняет собравшимся наш друг, – был браслет леди Блэндерс. Она наливала чай всем, кто ее опрашивал, верно? И делала это величественно, высоко поднимая руку, чтобы браслет блеснул на свету. На цепочке болтались три золотые фигурки, по количеству ее детей. Однако, когда хозяйку Хэдли-холла спрашивали о детях, она называла только двоих сыновей. Это не ложь, но не вся правда. Она ничего не сказала о третьем ребенке, потому что это глубочайшая и мрачнейшая тайна. – Уайетт поворачивается к леди Блэндерс: – Ваша светлость, не изволите ли поведать нам, как вы убили Трейси Пенни?

– Не изволю.

– Тогда это сделаю я. Перво-наперво леди Магнолия убедилась, что у нее есть надежное алиби: ужин здесь, в гостинице «Король Георг», с близкой подругой Деметрой Сиссингтон.

– Дисси, – поправляет леди Блэндерс.

– У преступницы также была сообщница, преданная горничная Глэдис, которая служит у нее много лет, еще с тех времен, когда та не была замужем за лордом Блэндерсом. На глазах у Глэдис новорожденную девочку отправили в интернат. Верная Глэдис хотела защитить репутацию своей хозяйки. Она бы сделала для нее что угодно. Даже села на лошадь.

– Конечно! – восклицает Наоми.

– Леди Блэндерс, как она и сказала, приехала на ужин на машине, чтобы встретиться с Сисси, – говорит Уайетт.

– Дисси! – громко поправляют его несколько человек.

– Она заказала улиток, это тоже правда, – продолжает Уайетт. – Во время ужина, по свидетельству метрдотеля, важная гостья удалилась в дамскую комнату. Ничего странного, кроме того обстоятельства, что она провела там довольно много времени. Метрдотель даже разволновался, не случилось ли у нее пищевого отравления. К счастью, ее светлость вернулась к столу в добром здравии, ничуть не побледневшей, а, наоборот, разрумянившейся. – Уайетт подмигивает мне. – Неудивительно, что леди Блэндерс раскраснелась, ведь в туалете она не была, а предприняла маленькое путешествие. Выскользнула в заднюю дверь ресторана, где встретилась с преданной горничной, прискакавшей из Хэдли-холла верхом. Глэдис спешилась, а леди Блэндерс села на лошадь, помчалась по дорожке позади магазинов к зданию салона и забарабанила в заднюю дверь, чтобы Трейси открыла ей. Под предлогом, что хочет забрать ценные жемчужные серьги, которые будто бы нечаянно оставила ранее, леди Блэндерс проникла внутрь, ударила жертву и поколдовала над местом преступления, чтобы все выглядело так, словно после нее в тот день в салоне был мужчина: набросила очень большую накидку на спинку кресла, на столе оставила миску с пеной для бритья и помазок. Затем заперла заднюю дверь изнутри и взяла один из больших черных зонтов, которые Трейси держала для клиентов, чтобы их прическу не испортил неожиданный дождь. Леди Блэндерс раскрыла зонт и, выходя через переднюю дверь, загородилась им, без сомнения не подозревая, что ее заметила из дома напротив Эдвина Флэшер, предположившая, что высокий человек за большим зонтом – мужчина. Потом леди Блэндерс прошла по переулку к задней части здания, села на лошадь и галопом помчалась обратно по дорожке в ресторан. У «Короля Георга» она слезла с лошади, а Глэдис снова села верхом и поскакала назад к Хэдли-холлу, что объясняет ее деревянную косолапую походку в следующие дни.

План был гениальный, если не считать досадного промаха: черный зонт, служивший ширмой при выходе из салона, вместе с орудием убийства преступница беспечно бросила в кусты на тропе. Есть также одна улика, появление которой нельзя было предугадать: леди Блэндерс наверняка не подозревала, что лошадь оставила кучу навоза на дорожке, а это сразу показалось подозрительным внимательному наблюдателю, поскольку тропа явно предназначена для пешеходов, а не для верховой езды.

– Проклятое животное, – шипит леди Блэндерс.

– Черт возьми, я в восторге! – восклицает Бикс, поднимая руки над головой и громко хлопая в ладоши. – Браво!

– Весьма проницательно, – с ошеломленным видом произносит Селина.

– Но это еще не все, – торжествует докладчик. – Чтобы закрыть дело, нам нужно орудие убийства. И за него я выражаю благодарность Кэт Литтл и Роланду Уингфорду.

Роланд, дремавший в сторонке, оживляется и оглаживает твидовый пиджак.

– Как вы знаете, результаты вскрытия описывают, но не идентифицируют орудие убийства. Но поскольку Кэт внимательно прочитала детективный роман «Убийство на ходу», он дал ей нужную подсказку.

Все удивлены, а вот Роланд Уингфорд в полном экстазе: щеки у него раскраснелись то ли от гордости, то ли от осознания, что он на полшага приблизился к получению прибыли за свою книгу.

– Читая роман о Кладди Клэптропе, Кэт узнала, что существует кузнечный инструмент, называемый рихтовочным молотком, который в точности подходит под описание загадочного орудия, упомянутого в отчете судмедэксперта. Может показаться маловероятным, что леди Блэндерс прибегла именно к такому инструменту, если только вы не вспомните диалог между хозяйкой поместья и ее стремянным после ежедневной прогулки верхом. Тот осведомлялся по поводу «новой обувки». Он имел в виду, разумеется, новые подковы. Леди Блэндерс ответила, что все в порядке, и поинтересовалась, закончил ли мистер Уэлш «с остальными». Как оказалось, нет, не закончил, остались еще не подкованные лошади. Выдвинув гипотезу, что леди Магнолия стащила один из кузнечных инструментов и отдала служанке, чтобы та привезла его к ресторану, мы навестили мистера Уэлша.

Дело, конечно, было не совсем так, но я благодарна Уайетту за то, что он не стал примешивать сюда мою личную историю и правду о том, что привело нас к кузнецу.

– И надо же такому случиться, – продолжает мой друг, – что мистер Уэлш действительно потерял рихтовочный молоток. Осталось только обыскать кусты позади салона – и вуаля! – Уайетт достает из кармана платок, распахивает пиджак и вынимает инструмент, прикасаясь к нему через платок. Под восклицания и овации аудитории он вручает молоток Жермен, которая берет его двумя пальцами, как мертвое животное.

Когда в столовой снова воцаряется тишина, Уайетт произносит:

– Я совершенно уверен, что экспертиза подтвердит: следы крови на молотке принадлежат Трейси Пенни.

Все громко хлопают и гикают, даже леди Блэндерс и Глэдис. Уайетт кланяется. Он сияет, смеется и даже, кажется, смахивает слезу. Эмити крепко обнимает меня. Если бы я не рыдала столько в последние два дня, тоже всплакнула бы.

С лица нашего докладчика не сходит улыбка. Он выглядит таким гордым и счастливым, словно в жизни не испытывал большего удовольствия. Я восхищаюсь тем, как складно он изложил историю. Мне бы никогда не удалось выступить с таким блеском, даже если бы меня не отвлекала непредвиденная личная драма.

Леди Блэндерс просит слова, выходит вперед и берет микрофон.

– Я признаю предъявленные мне обвинения, – говорит она, видимо возвращаясь к своей роли. – Что мне оставалось делать? На кону стояла моя репутация. Даже лорд Блэндерс не знает об этом ребенке. Иначе он ни за что на мне не женился бы. Выплыви мой секрет наружу – и я погибла. Трейси Пенни прекрасно это понимала и требовала денег за молчание. Какова нахалка! У меня не оставалось другого выхода, как только защищать свое доброе имя, свои финансы и свой брак.

Эта речь вызывает дружный хохот и неодобрительные выкрики, под которые леди Блэндерс медленно опускается в реверансе до самого пола. Выпрямившись, она тоже смеется.

Глава пятьдесят пятая

Селина и Бикс вместе с дамами из книжного клуба Тампы налегают на шоты, а Дебора и Наоми не перестают тискать Уайетта в объятиях. Официанты приносят десерт: обещанный финиковый пудинг с карамельным соусом. Ничего вкуснее я в жизни не пробовала. По-моему, Уиллоутроп достоин войти в список достопримечательностей исключительно благодаря этому десерту.

Жермен подходит к нашей троице и спрашивает, как мы догадались о помещенном в интернат ребенке.

– Благодаря Эмити: она постоянно вспоминала роман «Зеркало треснуло», – объясняет Уайетт.

– Значит, Агата Кристи помогла вам раскрыть дело? – удивляется Жермен.

Наш друг смеется:

– Да, представьте.

Он объясняет: Эмити не только отдает должное поворотам сюжета в детективе Кристи, но и отчетливо помнит их, поскольку ее возмутило, как героиня романа называет своего ребенка идиотом, а остальные персонажи и ухом не ведут, что ребенка сплавили в интернат.

– Внезапно все сошлось. Подробности, которые мы поначалу упустили, стали ключом. Браслет леди Блэндерс, ее благотворительная деятельность, странная реакция на вопрос, хотелось ли ей иметь дочь, фотография Спротон-хаус, снимок рыжеволосой девочки на пони у Трейси на стене, другие фото из конюшен Уитби в альбоме, лежавшем на кофейном столике.

Жермен сияет от удовольствия, и я подозреваю, что в сочинении сюжета она вовсе не была на подхвате у Роланда Уингфорда, а сыграла куда более значимую роль.

Устроительница праздника возвращается к микрофону и сообщает, что желает представить актеров. Наконец‐то мы узнаем, кто исполнял роль, а кто играл сам себя. Начинает Жермен с Гордона Пенни, чья фамилия на самом деле Гринслив и он никогда не был женат на Трейси Пенни, хотя подростками они недолгое время встречались и до сих пор остаются друзьями. Гордон действительно управляет танцевальной студией, название для которой придумал сам. Участвовать в детективной истории он согласился в надежде, что реклама поможет ему попасть на программу вроде «Танцев со звездами».

Трейси Пенни (имя настоящее) – уважаемый парикмахер-стилист, имеющий многочисленных клиентов не только среди местных, но и среди жителей окрестных деревень. Она не стрижет знаменитостей, но работала в качестве вспомогательного стилиста на прошлогодних съемках телерекламы в Бейквелле, в которой точная копия Кейт Миддлтон расхваливала витамины.

– С особой радостью я представляю гениальную артистку, исполнившую роль леди Магнолии Блэндерс, – говорит Жермен.

При этих словах Эмити подчеркнуто хмурится, поскольку ей очень хотелось, чтобы леди Магнолия оказалась реальным персонажем.

– Леди и джентльмены, познакомьтесь с моей племянницей, канадской театральной актрисой Имоджен Постлетуэйт.

– Я же говорю, что где‐то ее видела! – Селина Грэнби хватает мужа за руку. – Она играла свихнувшуюся любовницу в мюзикле «Роковое влечение»!

Леди Блэндерс – Имоджен обнимает Жермен, и я замечаю родственное сходство, особенно теперь, когда актриса избавилась от надменного выражения лица и горделивой осанки. Устроительница добавляет, что выражает благодарность своей близкой подруге леди Крессиде Стерлинг, настоящей владелице Хэдли-холла, за возможность использовать ее поместье.

– Леди Крессида, к сожалению, не смогла присутствовать сегодня здесь, но она приглашает всех вас в Уиллоутроп следующим летом, когда закончится реновация и Хэдли-холл откроется для посещения публики, – говорит Жермен.

– Я приеду специально ради этого, – шепчет мне Эмити. – Может, праздник совпадет по времени с переписью лебедей.

Теперь Жермен обращается к Глэдис Кроун, чье настоящее имя – Элис Свит. Кроме работы на полставки в «Книжке и мормышке» у Жермен, Элис выступает как комедийная актриса, которая надеется представить в следующем году на Эдинбургском фестивале Фриндж спектакль одного актера «Дэнни», где события «Ребекки» Дафны Дюморье показаны глазами экономки по имени Дэнни.

С микрофоном в руках хозяйка праздника порхает по столовой, представляя остальных. Динда Руст работает у Трейси, но денег в долг у нее не брала, и опухоли у ее терьера Петунии никогда не было, собака совершенно здорова. Эдвина Флэшер живет в Уиллоутропе всю жизнь и известна как любопытная доброхотка, хотя сама она предпочитает называть себя неофициальным историком деревни. Берт Лотт – на самом деле местный продавец канцтоваров. Он еще никогда не играл ролей и не собирается актерствовать снова. Его дочь Клэр, которая не ссорилась с отцом и не намерена открывать магазин веганских закусок, – известная в округе искусная дельтапланеристка. Салли действительно викарий. Стэнли и Пиппа (имена настоящие) – и правда супруги, актеры театра-клуба, которые решили, что роль переживающей кризис женатой пары укрепит их брак. Деревенский доктор – местный мануальный терапевт.

– А Дев? – выкрикивает одна из участниц книжного клуба Тампы.

Жермен смотрит на дверь кухни, возле которой Дев прислонился к стене.

– А это Дев Шарма, он рассказал о себе всю правду. Он владелец чудесного бара «Мох» и изготовитель отборного крафтового джина. Предлагаю вам всем приобрести по бутылочке в качестве сувенира для домашних.

Учитывая мои нынешние обстоятельства, я не повезу домой напоминание о Деве. Так будет лучше. Мне понравился его джин, но обойдусь без свидетельств своего поведения.

– И напоследок воздадим должное нашей главной участнице, – говорит Жермен. – Эта женщина вызвалась играть самую неблагодарную, хоть и главную роль, вокруг которой вертелся весь сюжет детектива, пусть и не потребовалось заучивать ни одной строки текста. Леди и джентльмены, представляю вам нашу жертву, подлинную восходящую звезду в амплуа мертвеца Трейси Пенни.

Кухонная дверь распахивается, и владелица салона выпархивает в центр помещения, как балерина на сцену. У нее изысканная высокая прическа с идеальными локонами, спиралями струящимися на голые плечи. Блестки длинного платья в обтяжку сверкают, когда она кружится, посылает воздушные поцелуи и принимает картинные позы. Потом Трейси поднимает руки вверх, и звенит ее громкий сильный голос:

– Чертовски здорово быть живой!

Глава пятьдесят шестая

Как бы я ни восхищалась финиковым пудингом, Наоми он нравится еще больше. Она направляется на кухню, надеясь выпросить у поваров добавку, и останавливается возле двери поболтать с Девом. Тот на минуту исчезает и возвращается с подносом. Но Наоми не спешит вернуться и продолжает точить лясы. Наконец она подходит к нам.

– Вот! – восклицает она, ставя поднос на стол. – Налетайте.

Пока мы наслаждаемся десертом, Наоми говорит:

– Какой милый мужчина этот Дев. Вы знаете, что он действительно навещал Трейси?

Я кладу вилку и жду продолжения.

– Оказывается, в реальной жизни они с Трейси друзья. Он приходил к ней вечером до ее убийства, чтобы поблагодарить за доброе отношение к его матери. У бедняжки деменция, и она имеет привычку забредать в салон Трейси и просить сделать ей нелепые прически. На прошлой неделе она потребовала, чтобы ее обрили наголо. Скандалила, бесновалась. Но Трейси усадила ее, налила чашку чаю, успокоила и убедила Пенелопу сохранить ее красивые волосы. Ну, в общем, Дев принес в салон бутылку своего любимого джина – думаю, с ревенем – и приложил к ней карточку с благодарностью. Трейси так нервничала перед тем, как ей предстояло изображать покойницу утром и весь день, да собственно, всю неделю, что Дев остался выпить с ней. Трейси должна была все убрать, но ее сморило. Представляете, как забавно: притворяясь мертвой, она страдала от похмелья. Так о чем это я? Ах да, когда утром Трейси увидела бутылку, стаканы и записку, то решила, что будет интересно оставить их на месте. Жермен согласилась. Роль Дева внезапно выросла, как у дублера, которого в последнюю минуту вызывают на замену и ему выпадает редкий шанс проявить себя.

Я не могу сопротивляться желанию поддразнить Дева по этому поводу. И не могу позволить ему считать, будто случившееся между нами ничего не значит. Я быстро подхожу к кухне. Когда официант проходит мимо с подносом грязных тарелок, прошу его сообщить Деву, что я хочу с ним поговорить.

– Кому?

– Деву Шарме. Владельцу бара. Который делает джин. Он помогает на кухне.

– Я знаю, кто это, но он ушел.

– К себе в бар?

– Не-а. Сказал, вечером уезжает в Лондон.

Я поворачиваюсь и смотрю в окно. Будь я героиней романа Эмити, помчалась бы на улицу и преградила дорогу его машине. Он бы выскочил из салона и заорал: ты рехнулась, я мог тебя сбить! Я бы закричала что‐то в ответ, и потом, бросившись друг другу в объятия, мы бы целовались и плакали. Но Эмити не умеет сочинять хеппи-энды, и я, по-видимому, тоже.

Все выходят из ресторана. Я догоняю писательницу, и она берет меня под руку.

– Все хорошо?

Меня подмывает рассказать правду, но не хочется портить вечер очередной своей трагедией.

– Все нормально, – отвечаю я. – Как всегда.

Глава пятьдесят седьмая

Уайетта мы находим на улице возле гостиницы, он разговаривает по телефону.

– Посмотри, как улыбается. Прямо весь сияет, – говорит Эмити.

Уайетт прикрывает динамик рукой и поясняет:

– Это Бернард.

Не замечала у него раньше такого ласкового тона.

Он пританцовывает и надувает губы, словно старается сдержать улыбку.

– Ну ладно, ладно, – бормочет он и вдруг смеется в голос. – О господи, ты не представляешь, насколько было потрясающе, я выступил превосходно! Я был Пуаро, мисс Марпл и старшим офицером полиции Фойлом в одном лице, с драматическими паузами, и все такое. – Рот у него в полном смысле слова до ушей. – Да, перед всеми. Конечно, конечно. – Он слушает ответ, щеки пылают, глаза блестят. – Разумеется, ты всегда в меня веришь, но я не знал, что у меня получится.

Уайетт отворачивается, отходит от нас на несколько шагов и понижает голос. Он говорит слишком тихо, и слов не разобрать, но я отчетливо слышу одно: счастье в его голосе. Он весь фонтанирует, и не только потому, что хочет заново пережить свой звездный час: ему приятно рассказать о нем близкому другу, потому что успех только умножается, когда им делишься.

Наш коллега вертит головой, и на лице у него искренняя радость, но еще и облегчение, что дружба, которую он надеялся возродить, жива-живехонька. Он словно очнулся от забытья, где ему снились одни лишь кошмары, но вот настало утро, и при свете дня он удостоверился, что все будет хорошо, все пойдет как положено.

– Похоже, Бернард – отличный друг, – произносит Эмити.

– Вы о чем? – уточняю я.

– Я ни минуты не верила, что Бернард будто бы устал от Уайетта. Разве может надоесть такой миляга?

– Так почему же Бернард отправил его аж за океан?

– Думаю, Бернард знает своего друга лучше него самого. И хочет, чтобы у Уайетта были собственные увлечения.

Мы смотрим на нашего товарища, который все еще болтает по телефону, по-прежнему сияя.

– А говорите, что не умеете сочинять хеппи-энды.

Эмити улыбается.

– Этот сложился сам собой.

Уайетт переживает настоящий триумф, и мы наслаждаемся им, как гордые родители или, точнее, как хорошие друзья. Потому что за эту неделю, оказавшись в самых неправдоподобных обстоятельствах, мы по-настоящему сдружились.

На обратном пути к коттеджу машин на улицах почти нет, так что мы смело шагаем по проезжей части. Начинает накрапывать мелкий дождик, а зонтов и плащей у нас нет. Поэтому капли падают нам на головы и стекают по щекам. Лицо Эмити блестит в свете уличных фонарей. Веснушки Уайетта как будто потемнели и почему‐то кажутся особенно очаровательными. Мы говорим о том, что будет дальше, когда каждый из нас вернется домой: Эмити аж в Сан-Франциско, Уайетт в Ньюарк, а я в Нью-Йорк. У Эмити родились чертовски блестящие идеи для задуманного триллера, и она уже сообщила своему литературному агенту, что с любовными романами покончено. Уайетт надеется найти новую работу: пока не ясно, какую именно, но обязательно «что‐нибудь грандиозное». Мои планы, если таковые вообще имеются, еще менее конкретны. Я хочу переварить все, что узнала о матери, и попытаться выяснить остальное. Хочу прочесть до конца самую важную историю, которую мама никогда мне не рассказывала.

Шанс представляется раньше, чем я ожидаю. Не успеваем мы дойти до коттеджа, как телефон у меня звонит. Это Жермен. Благодаря Эдвине, которая напрягла свой обширный круг знакомых и вышла на одного социального работника, удалось найти моего деда. Он еще жив и находится в Дерби в доме престарелых «Дубки». Жермен предлагает мне отложить отъезд на день и вызывается отвезти меня в пансионат. Я обещаю подумать и перезвонить. Не уверена, что у меня хватит смелости.

Ничего удивительного, что Эмити и Уайетт подзуживают меня встретиться с новообретенным родственником.

– Это может быть твоя единственная возможность познакомиться с дедом, – говорит Эмити. – Кто знает, когда ты еще сюда приедешь?

– Разве не лучше знать его, а не воображать? – приводит аргумент Уайетт.

– Человека, чья беспечность подпалила детство моей матери? – парирую я. – Может, и не лучше.

Глава пятьдесят восьмая

Суббота

Жермен забирает меня рано, сразу после того, как Эмити и Уайетт отбывают на железнодорожную станцию. Она ведет машину быстро, и от этого меня подташнивает еще больше, чем от волнения. Но я и сама не знаю, чего хочу: чтобы она сбросила скорость и оттянула встречу или поддала газу и помогла мне поскорее с этим разделаться. Я даже не знаю, хочу ли вообще туда ехать.

– Остановите, – прошу я.

– Вам плохо? – Жермен смотрит в зеркало заднего вида и начинает тормозить.

– Наверно, но я не потому попросила вас остановиться. Сомневаюсь, смогу ли вынести встречу. Мой дед кажется чудовищем. Хочу ли я встречаться с ним? Хотела бы этого моя мать?

Жермен останавливает машину на обочине.

– Как же так, Кэт? Вчера вы вроде были уверены.

Я стараюсь прояснить мысли, вспомнить, почему накануне мне померещилось, будто в этой поездке есть смысл.

– Я решила увидеть его сама, потому что устала от неведения, от того, что я совершенно ничего не знаю и вынуждена разбираться самостоятельно.

– Значит, вы здесь ради себя, а не ради матери.

– Пожалуй. – Я давлю ладонями на коленки, чтобы они прекратили дрожать.

– Так мы едем дальше?

– Да.

Слишком многое мне неизвестно. Поддерживала ли мама связь со своим отцом? Нашел ли он ее? Было ли ему вообще до нее дело? Знает ли он, что мама умерла? Меня не радует перспектива сообщать ему печальную весть. Он старик. А вдруг это убьет его?

Жермен останавливается на парковке дома престарелых «Дубки», обширного кирпичного комплекса, который напоминает мою безликую, эпохи 1970‐х годов среднюю школу. Я выхожу из машины, но Жермен остается на месте.

– Вы не идете?

– Я полагаю, вам лучше пойти одной.

Она права. Я благодарна за оказанную помощь, но сыта по горло тем, что история моей семьи превратилась в любимый невымышленный детектив Уиллоутропа. Свидетель мне не нужен.

В вестибюле пахнет жареной курицей и хлоркой. Стены украшены толстыми, связанными крючком ковриками с завивающимся зелено-коричневым рисунком. Я записываюсь в журнал и иду следом за медсестрой по длинному коридору.

– Готовы? – с натянутой, вымученной улыбкой спрашивает она.

Я ожидаю увидеть великана, орка, дьявола в человечьем обличье. Но когда открывается дверь, в палате сидит в кровати хрупкий старик. Все в нем какое‐то непрочное: глаза мутные, на голове торчат жидкие клочки седых волос, на костлявом лице остались островки седой щетины, как будто он дрожащей рукой водил по щекам электрической бритвой. Длинные тонкие пальцы лежат на синем шерстяном одеяле.

– Доброе утро, Джордж, – громким бодрым голосом говорит сестра. – К вам посетительница. Это ваша внучка.

Так тихо, что я слышу скрипучее дыхание Джорджа. На тумбочке рядом с кроватью лежат программа скачек и устаревший календарь. На стене в раме – картина на бархате, изображающая дуб осенью. Цвета кричащие, почти неоновые.

– Я Кэтрин. – Почему‐то выскакивает именно то имя, которое выбрала для меня мать.

Он слышал, что я сказала? Старик таращится на меня, водя туда-сюда челюстью, словно у него что‐то застряло в зубах.

– Внучка, да?

– Да, Сьюзан Мэри – моя мать.

Звучит непривычно, словно я говорю о незнакомке.

– Значит, ты дочка Сьюки.

– Именно так.

– Рослая девица. – Ух ты. Такого я не ожидала. – Не такая мышка, как Сьюки.

– Отец был высоким.

– Хм. – Его пальцы дрожат на одеяле. – Сядь поближе.

Я с неохотой опускаюсь на краешек матраса.

– Мама хотела привезти меня сюда. Я впервые в Англии.

– Правда? Ничего не слышал о Сьюки много-много лет. Она не писала ни слова, ну и я тоже. Так где же она? Раз она хотела привезти тебя, почему сама не приехала?

Его манера разговора убавляет мой страх сообщить ему печальную новость.

– В прошлом году у нее был инсульт. Она не болела, это случилось внезапно. – Впервые мне приходит в голову вопрос, не был ли материнский инсульт, такой неожиданный, подготовлен всей ее жизнью, не сказалось ли таким образом стремление похоронить собственное прошлое?

– Так, значит, она в больнице?

– Нет. М-м, она умерла.

Старик выставляет нижнюю губу, двигает ею туда-сюда. Отводит от меня взгляд и начинает кашлять, сначала слегка, потом сильнее. Хрипит и хватает ртом воздух. Я поворачиваюсь к медсестре. Она наклоняет пациента вперед, стучит по спине. Нажимает на кнопку, чтобы опустить изголовье кровати и положить старика.

– Вот так. Все хорошо, – говорит она мне.

Непохоже, что хорошо. Похоже, что ему больно.

– Она не страдала, – говорю я. – Все произошло очень быстро.

– Моя девочка, – шепчет Джордж. На меня он не смотрит. – Сьюки.

Он плачет? Не такого я хотела. Я собиралась обвинять и быть сильной. Ну почему мамы нет рядом? И почему именно мне выпало сообщать старику о том, что случилось с его дочерью? Я не хочу плакать здесь, но слезы против воли струятся по щекам. Я вытираю нос внешней стороной кисти. Неправильно все это, совсем неправильно.

– В ящике, – говорит Джордж, поводя рукой в сторону тумбочки. – Бумажник.

Какого черта? Он что, собирается давать мне деньги?

– Не надо…

– Достань бумажник, – хрипит он.

Я нахожу бумажник из растрескавшейся кожи и отдаю ему. Руки у старика дрожат. Ему не сразу удается вынуть оттуда нужный листок, но потом он протягивает мне фотографию, потрепанную по краям и сморщенную; похоже, она лежала в бумажнике долгое время. Семья перед небольшим каменным домом. Джордж, с копной волос и мускулистым телом, одной рукой обнимает Энн, которая опирается на его плечо и улыбается в объектив. Волосы у нее зачесаны назад, но я замечаю, что они такие же густые, как и у меня. Она держит за руку маленькую девочку в майке и шортах.

Снимок красивый, и в то же время страшный. Портрет утраченного.

– Возьми, – говорит он. Глаза у него влажные, губы дрожат.

– Я могу сфотографировать этот снимок на телефон, и вы сможете сохранить оригинал, – отвечаю я.

– Я хочу, чтобы он был у тебя.

Джордж наблюдает, как я убираю фото в сумку, потом кладет голову на подушку и закрывает глаза. Дыхание у него замедляется и становится равномерным.

– Он быстро устает, – говорит сестра. – Можете прийти попозже?

– Вряд ли.

Я отрываю пустой угол от расписания скачек и беру из ящика стола ручку. Записываю свое имя, адрес и номер телефона. Сомневаюсь, что нам с дедом доведется снова поговорить, но и просто так уезжать не хочу. Крупными буквами я добавляю: «Рада была повидаться». Возможно, моя мать так бы не поступила, но, как сказала Жермен, ее здесь нет. Только я.

Я передаю обрывок бумаги сестре.

– Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы он прочитал.

– Конечно, – обещает она.

В машине Жермен спрашивает:

– Ну как?

Я рассказываю ей, что все вышло, с одной стороны, хуже, с другой, лучше, чем я ожидала. Мой дед – печальный угрюмый человек, но не лишенный чувств.

На обратном пути я открываю окно и высовываю лицо, чтобы почувствовать на щеках деревенский воздух. Пышные холмы манят к себе. Я пытаюсь припомнить ту цитату из рассказов о Шерлоке Холмсе, которую Эмити приводила в наш первый день в деревне. Что‐то о дьявольской жестокости и тайных злодействах, симпатичной деревне и гнусном преступлении. Думаю, сейчас я понимаю, о чем шла речь. Секреты незнакомцев доставляют чистое удовольствие. Убийство чужого человека, чья‐то месть, ложь, разлука служат передышкой от сумятицы реальной жизни. Выдуманный хаос – все равно что каникулы, прекрасный способ отвлечься. Мы можем плыть по течению сюжета и дрожать перед опасностью, не волнуясь, что нам нанесут вред. И в конце на каждый вопрос найдется ответ, каждый поступок получит объяснение, все будет растолковано и разложено по полочкам. Солнце взойдет, автобус побежит своим маршрутом, любопытная соседка заступит на дежурство, а красотка в пекарне, улыбаясь, спросит, какой сытный пирог мы желаем отведать сегодня. Детективные игры, как американские горки в парке развлечений, будоражат и дарят облегчение без боли.

Часть III

Письмо

Глава пятьдесят девятая

Пять месяцев спустя, ноябрь

Сегодня год со дня смерти матери. Я отклоняю приглашение Деворы прилететь во Флориду, чтобы поплавать с ламантинами в мамину честь. Также отвергаю предложение мистера Гроуберга совершить длинную прогулку по любимым маминым местам, поскольку мы в Буффало, который она ненавидела, и льет ледяной октябрьский дождь, грозящий перейти в снег. В такие дни мы с мамой читали, и как раз этим я и собираюсь заняться. Подогреваю сидр со специями и приношу его в гостиную. Растягиваюсь на диване, сунув ноги под сшитое бабушкой одеяло, и начинаю читать: «Рассчитывать на прогулку в тот день не приходилось…»

Как обычно, я погружаюсь в сюжет немедленно, разделяя возмущение Джейн Эйр скверным обращением со стороны родственников, которые взяли ее к себе. Ветер воет вокруг дома, и скоро он уже безумствует «неистовыми порывами» снаружи ужасного Ловудского приюта, куда отправили Джейн на воспитание. Удивительно несгибаемая девочка.

Узнав правду о матери, я много думаю о преодолении несчастья и о том, насколько по-разному люди реагируют на удары судьбы. Не знаю, почему тяготы жизни делают одного человека подлым, а другого добрым, кого‐то реалистом, а кого‐то мечтателем, почему у иного есть внутренний компас, а иной теряется навсегда. Может быть, дело в темпераменте или в счастливом случае, мудром слове или щедрой руке, оказавшей помощь в нужное время. Может быть, разница в предшествующем опыте – одному не хватало на хлеб, а другому на бриллианты. Кто я, чтобы судить?

Думаю я и о деде. Меня не удивило, что больше я о нем не слышала, а через три месяца после возвращения домой я так же без удивления узнала, что он скончался во сне. Как говорилось в извещении из дома престарелых, смерть была тихая, он не мучился, но мне не верится. Расстаться с жизнью в подобном заведении, в одиночестве, когда некому взять тебя за руку или вытереть лоб? Не таким я хотела бы видеть свой «прощальный поклон».

Я снова направляюсь в кухню и разогреваю чечевичный суп: в одной руке у меня открытая книга, другой я помешиваю в кастрюльке. Джейн уже гувернантка в Торнфилде, и я, конечно, представляю Норт-Лис-холл в Хэзерсейдже и вспоминаю, как стояла там вместе с Девом. В этот миг события «Джейн Эйр» кажутся мне более реальными, чем все то, что произошло в течение недели моего пребывания в Дербишире. Если бы я не поддерживала оживленную переписку с Уайеттом, Эмити и Жермен, у меня возник бы соблазн счесть случившееся сном: Дев, липовая леди Блэндерс, настоящий мистер Уэлш, женщина-викарий, снова Дев.

Мистер Рочестер тем временем переоделся цыганкой: пряча лицо под черным чепцом, он пытается распознать истинные чувства Джейн к нему, искушает ее поддаться любви: «Вам холодно, потому что вы одиноки: некому высечь огонь, который таится внутри вас». Снаружи громыхает. Это грузовик службы доставки. Через окно я наблюдаю, как водитель бежит по дорожке, наклонив голову под косым дождем. Стук в кухонную дверь. Курьер просовывает под створку конверт из оберточной бумаги.

Вернувшись в дом, я вскрываю послание.

Оно из адвокатской конторы в Шеффилде, Англия, из офиса юриста по имени Ангус Дарпиддл – имя настолько абсурдное, что я принимаю письмо за розыгрыш, за приглашение в Уиллоутроп на следующий квест с убийством. Пробегаю строчки взглядом с ощущением дежавю, но скоро понимаю, что это вовсе не дежавю: появился еще один документ, связывающий маму с Англией. Мистер Дарпиддл извещает меня, что за два месяца до кончины Джордж Мартин Кроули, мой дедушка, изменил завещание. Все свое имущество он оставил мне. Приходится перечитать еще раз: все свое имущество он оставил мне. Я читаю дальше и с изумлением обнаруживаю, что земные сокровища деда не ограничивались пустыми бутылками и старыми программами скачек. Его «достояние», как называет это мистер Дарпиддл, складывается из восьми тысяч фунтов на сберегательном счете в Общественном банке Дербишира, трехсот пятидесяти трех фунтов в «БетЮК» (как я полагаю, это букмекерская контора) и коттеджа, где Джордж проживал почти десять лет до переезда в пансионат «Дубки». Видимо, имеется в виду дом, который он выиграл на пари у своего приятеля по азартным играм.

Смеюсь в голос. Я английская наследница. Восемь тысяч фунтов и обветшалый коттедж – далеко не то же самое, что выйти замуж за лорда, но все‐таки. Не терпится рассказать Эмити.

«Запущенное и простоявшее несколько лет без арендатора жилище, некогда служившее амбаром, может находиться в плачевном состоянии; не исключено, что оно кишит вредителями и подвержено плесени, – пишет мистер Дарпиддл. – Мы допускаем, что Вы изъявите желание продать это имущество, и выражаем готовность оказать помощь во всех необходимых изысканиях, сделках и юридических процедурах».

К письму прилагаются несколько фотографий. «Жилище», как называет дом юрист, представляет собой прочное каменное строение с крепкой деревянной дверью. Коттедж, по-видимому, находится в поле или на пастбище. На участке имеются сад и сарай. Если верить вложенной карте, дом находится в трех километрах от центра Уиллоутропа. Можно сказать, что мой дед вернулся на место преступления.

Меня тянет написать Жермен, поинтересоваться, сколько, по ее мнению, может стоить коттедж. Наверняка немного. Скорее всего, будущий покупатель снесет «жилище», расчистит участок и построит новый дом, безликий и кирпичный, как тот, в котором якобы жили Стэнли и Пиппа Грейндж. Фотографии дома изнутри слишком темные, подробностей не разобрать, но видно, что помещения сохранились в приличном состоянии.

Кухня маленькая и занята в основном массивным деревенским столом. Стены белые, потолок сделан из толстых балок, как в горных шале. На окнах деревянные рамы, в выложенном кафельной плиткой углу – дровяная печь. Старая, удобная с виду мебель.

Пока я разглядываю фотографии, происходит странная вещь. Мама называла это прозрением: когда смотришь на уродливую, обветшавшую или безвкусную картинку – комнату, дом, да хоть старое платье – и видишь, как можно сделать их красивыми. «У меня так не получится», – обычно возражала я, считая прозрение маминым волшебным навыком, который я не унаследовала. «Не выдумывай», – отмахивалась мама, как и всегда, если мне не удавалось быть похожей на нее.

Но теперь я отлично представляю себе перемены. Держу в вытянутой руке фотографию запущенного сада, прищуриваюсь и вижу: земля освобождена от сорняков и засажена цветами и овощами, крыша отремонтирована, вдоль дорожки растет очиток, мальвы карабкаются по шпалерам, а подсолнухи вымахали огромные, как руки великана. Входная дверь отшлифована и покрыта лаком. Осмелюсь ли я открыть ее?

Я возвращаюсь в гостиную и сажусь на диван, бросив томик «Джейн Эйр» на пол. Забавно узнать о наследстве так же, как героиня романа. Словно я тоже попала в книгу. Может ли жизнь измениться после одного письма? Неужели достаточно одной случайности? Маме бы понравилось. Это знак, сказала бы она. Надо ехать! Тебя ждет новый этап жизни, беги ему навстречу. А вдруг и правда получится? Возможно, погоня за новыми впечатлениями – не всегда иллюзия, побег от трудностей. Возможно, для меня это шанс перекроить судьбу.

Допустим, я не зря не доверяла матери, готовясь к очередным разочарованиям. Но это не повод отринуть все, во что она верила. Я кладу бумаги и фотографии в конверт и закрываю застежку, мысленно сочиняя ответ мистеру Ангусу Дарпиддлу. Вот что я напишу: я приеду, чтобы принять нежданный подарок деда и взять то, что мне принадлежит. Маленький коттедж в сельской местности и шанс окунуться в другую жизнь, где ничто не прописано заранее, а возможности безграничны.

Часть IV

Пик

Глава шестидесятая

Спустя год после «убийственной недели», июнь

Теперь природа в сельской местности пышнее, чем в мой прошлый приезд. За окном такси проплывают ярко-зеленые пастбища, кусты и деревья, весь пейзаж выглядит сочным, набухшим влагой, словно на него только что обрушился потоп. Настоящая благодать после засухи в Буффало, где, последовав совету мистера Гроуберга, я установила оросительную систему, чтобы не волноваться, не забудет ли семья, снимающая мой дом, поливать сад.

Мы останавливаемся на светофоре возле пункта проката велосипедов, где молодая пара сажает малыша в корзину на багажнике. Оба чмокают ребенка в щечки, а потом наклоняются, чтобы поцеловать друг друга. Доброе предзнаменование, за которое я мысленно выражаю благодарность. Я прилетела в Англию без обратного билета. У меня есть дедово наследство и плата от арендаторов, а еще я рассчитываю на небольшое жалованье за работу на полставки в «Книжке и мормышке»: меня взяли на замену Элис Свит, она же Глэдис Кроун, чей моноспектакль имел громадный успех в Эдинбурге. Ким сомневается, что я свыкнусь с ролью наемного работника, после того как управляла собственным бизнесом, но, с увлечением принимая у меня дела в оптике, она даже не заметила, что меня печалит только одно: насколько легко мне оказалось оставить прежнюю жизнь позади. Впервые я собираюсь искать свой путь, вместо того чтобы плыть по течению.

– Уверена, что тебе сюда, ласточка? – осведомляется таксист.

Машина стоит на краю широкого поля. Я узнаю коттедж по фотографии, но сейчас он выглядит у́же и выше и больше похож на амбар. Деревянная дверь производит впечатление неприступной, на фасаде единственное маленькое окошко. «Жилище» кажется неприветливым.

Универсальный ключ, как обещалось, под ковриком. Дверь еще массивнее, чем я представляла, и открывается прямо в кухню, которая, несмотря на низкий потолок и обилие пыли, приятно удивляет. Длинный основательный деревянный стол, полки, заставленные старыми керамическими тарелками, два белых буфета и маленькая электрическая плитка. Я уже вижу, как готовлю здесь на завтрак болтунью из яиц от собственных кур, которых до этой минуты даже не планировала выращивать. К холодильнику высотой мне по плечо приклеена записка от Жермен: она оставила мне молоко, яйца, хлеб и масло, нарезку ветчины, яблоки и кофе. В дверце стоит бутылка белого вина.

Кроме кухни, на первом этаже располагается только гостиная. Там имеются кожаный диван, накрытый пахнущим затхлостью шерстяным одеялом, а также кресло-качалка, маленький шаткий стеллаж, а в плетеной корзине возле дровяной печки сложены несколько большущих старых подушек. Крутые узкие ступени ведут в спальню с громоздким комодом и вполне приличным матрасом. Окна маленькие, но вид на холмы – лучше не придумаешь.

Я рада, что повременила с приездом до конца весны; теперь у меня в запасе полно дней с хорошей погодой, чтобы привести коттедж в порядок. Эмити и Уайетт обещали приехать и помочь. Эмити будет здесь в июле, чтобы присутствовать на переписи лебедей и официальном открытии Хэдли-холла после ремонта. Уайетт, который теперь очень востребован как чтец аудиокниг, выкроит неделю в сентябре и вернется в Дербишир потребовать свой приз: роль мертвого тела в сериале «Шедевры детективного жанра». Говорит, что тренируется принимать позу мертвеца.

Первый день я провожу за уборкой: выбрасываю побитые молью одеяла, отскребаю крохотную ванну. Заезжает Жермен с новыми чистящими средствами и подержанной утварью, а также стеганым одеялом, комплектом постельного белья, плетеным ковриком, полотенцами. Во второй вечер она привозит блюда из индийского ресторана, и мы едим карри, запивая его пивом. На следующий день возле коттеджа останавливается пикап. Викарий Салли выгружает для меня велосипед с корзиной, чтобы я могла ездить по округе, пока не куплю машину. Я до сих пор не отважилась навестить деревню: слишком боюсь того, что меня там ждет.

На четвертое утро я пытаюсь выдернуть в саду лозу глицинии, когда ворота вдруг скрипят.

– Мне кажется, бой неравный.

На солнце волосы Дева ослепительно блестят. Он как будто стал выше.

– По отношению ко мне или к глицинии?

– Я подразумевал тебя, – говорит Дев, – но вижу, что ты сильнее, чем я думал. Весьма отважно с твоей стороны удариться в садоводство.

– Скажи, да?

И чего я боялась?

– Глициния очень цепкая. – Он закатывает рукава. – Нужно копать глубже. – Дев тянется за лопатой: – Позволишь?

Я отхожу в сторону и наблюдаю, как он окапывает самый большой корень. Ставит ногу на лопату и давит на нее. Передвигается вокруг ствола, вонзая в землю лопату и нажимая ногой, вонзая и нажимая.

– Ты не обязан мне помогать, – замечаю я.

Дев останавливается.

– Знаю.

– Я пытаюсь развить у себя способность к садоводству. Как говорится, зеленые пальцы. Большой уже позеленел. Видишь?

Он втыкает лопату в землю и берет мою руку. Переворачивает ее ладонью вверх, разглядывает, гладит подушечку большого пальца.

– Не вижу прогресса, – объявляет Дев.

– Серьезно? Не замечаешь зеленоватого оттенка?

Не знаю, чувствует ли он, как дрожит моя рука в его крепкой и надежной ладони.

Мы трудимся сообща: вдвоем сжимаем деревянный черенок лопаты, вонзаем штык в землю и поддеваем корни, чтобы вытянуть их наружу. Я с трудом сдерживаюсь, работая бок о бок с Девом. Наконец корневище вылезает таким огромным и тяжелым узлом, какого я и представить не могла. Мы оттаскиваем глицинию на край сада.

– Чуть не забыл, – говорит Дев. – Я принес тебе фотографии. – Он вынимает из кармана рубашки конверт. – У моей мамы их целые коробки: снимки из семидесятых, когда твоя мама была девочкой. Я подумал, тебе будет интересно узнать побольше о ее здешней жизни. На верхней, как мне сказали, твоя бабушка.

– Правда?!

Понимает ли он, как мне дорог этот подарок? На снимке бабушка выглядит чуть моложе, чем я сейчас. Она держит велосипед, с корзиной конечно, голова закинута назад от смеха. Она выглядит высокой, как и я, и у нее густые непослушные волосы, как у меня. Я легонько провожу пальцем по ее лицу. Жаль, что нельзя опустить ей голову и заглянуть в глаза.

– Чудесно, – выдыхаю я.

– Я знал, что этот снимок тебя особенно впечатлит.

– Мне нравится ее внешность, – говорю я.

– Мне тоже, – соглашается Дев. – Она похожа на тебя.

Я столько всего хочу сказать, но меня охватывает трепет из-за присутствия Дева, помноженный на эмоции от старых фотографий. Я проглядываю снимки, собираясь позже рассмотреть их хорошенько. Картинки из другой жизни – как, собственно, и есть на самом деле. Дети на качелях, толпа учеников на школьной ярмарке, мальчишки, играющие у реки. Я задерживаюсь на снимке девочки со светлыми волосами, заплетенными в две тоненькие косички; она держит за руку девочку постарше.

– А это особенное фото, – говорит Дев. – Младшая – твоя мама.

Худенькая, с выступающими коленками, слегка чумазая, волосы растрепаны, словно она много бегала в жаркий день. Я могу смотреть на нее вечно.

– Какой это год? – спрашиваю я.

– Думаю, на обороте написано.

Я переворачиваю карточку. Там нацарапано: «1978 год, Сьюки и Полли».

– Так это Полли?

Дев улыбается и кивает.

– Все еще не верится, что наши мамы были знакомы, – признаюсь я.

– Да, с ума сойти.

Подружки на фотографии кажутся такими счастливыми и беззаботными, точно пустились в приключения, наслаждаясь природой, хорошей погодой, компанией друг друга. Словно такие дни никогда не кончатся. Моя мама и мама Дева, резвящиеся вместе. Настоящее чудо.

– Тебе не кажется, что мы каким‐то образом знали об этом? – спрашиваю я.

– Хочешь сказать, что наши матери свели нас?

– Ага.

– Ну уж нет, – качает головой Дев.

– Вот как. – Я невольно испытываю разочарование.

Но Дев берет меня за руку.

– Мои чувства к тебе, Кэт, не имеют никакого отношения к нашим матерям.

Я не в силах говорить, но слова и не нужны. Дев наклоняется и целует меня, и, какие бы сомнения насчет нашего романа меня ни мучили, они испаряются. Дев не просто здесь, в Уиллоутропе: он в моем саду, рядом со мной. И на сей раз я принимаю свои чувства целиком и полностью.

Когда мы отрываемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, Дев говорит, что хочет задать мне один вопрос. Но я снова целую его, прежде чем он успевает продолжить. Не хочу останавливаться, да и все равно я знаю, о чем будет вопрос. Наконец я отвечаю:

– Нет, я больше не сбегу. Честное слово.

– Спасибо, что сообщила, но я собирался спросить, не зайдешь ли ты вечером в бар. Я обкатываю новую коктейльную карту.

– «Шуры-муры» больше не подают?

– Смешаю тебе кое-что получше. – Он косится на мой велосипед, прислоненный к забору. – Можешь приехать на нем, а я отвезу тебя домой.

Я указываю на дедов коттедж:

– Сюда? Это теперь мой дом?

– А ты как думаешь? – спрашивает Дев. – Здесь и есть твой дом.

Рука в руке мы выходим из сада. Я провожаю взглядом маленькую зеленую машину, исчезающую за холмом, и иду на пастбище, где трава еще невысокая, бледная, по-весеннему нежно-зеленая. Вдалеке узкая тропинка прорезает склон. Я прибавляю шаг, забираясь на холм, легкий ветер играет у меня в волосах. Мне хочется изучать окрестности, бродить по земле, где когда‐то играла мама, гулять вдоль реки, где она чувствовала себя в безопасности. Я пойду по ее стопам, а потом проложу новые дороги.

Точно не знаю, что я здесь делаю и сумею ли освоиться в этих краях. Но привыкаю к мысли о том, что совершаю скачок, и верю, что найду свою стезю. Возможно, я никогда не узнаю, почему человек ломается или сохраняет стержень, почему кто‐то уходит, а кто‐то остается. Ну и пусть. Я готова смириться с тем, что некоторые вещи, даже самые важные, меняющие жизнь, останутся загадкой.

Благодарности

Часто писатели затрудняются сказать, откуда берут идеи, но происхождение этой книги не является загадкой. Все началось, когда Ноэль Салазар, моя подруга, с которой я знакома только в Сети, опубликовала фотографии своей поездки в Пик-Дистрикт в Англии. Очарованная, я попросила Ноэль поделиться своим маршрутом. Несколько месяцев спустя мы с моей сестрой Лорой уже были в Дербишире, исследуя Пик-Дистрикт, и я словно попала на страницы наших любимых романов. К моменту возвращения домой я уже знала, где будет происходить действие моего следующего романа. Спасибо, Ноэль, что познакомила меня с этим волшебным ландшафтом.

Спасибо также моим сестрам Лоре и Линде Дюкесс, самым ненасытным читателям на свете и единственным, если не считать меня, членам моего первого и самого любимого книжного клуба. Лора, ты была лучшим попутчиком и восхищалась всем, с чем мы сталкивались в Пик-Дистрикте (даже, как Эмити, гороховым пюре). Наша поездка в Бейквелл, прототип вымышленного Уиллоутропа, в любом случае стала бы одним из моих любимых воспоминаний, даже если бы не вдохновила на эту книгу. Линда прочитала бесчисленное количество черновиков и была таким же деятельным терапевтом для моих вымышленных персонажей, как и для реальных людей.

Карен Питтельман я благодарю за сверхъестественную способность разглядеть душу истории еще до того, как она сформируется, и за готовность подталкивать меня на правильный путь. Надеюсь, наше сотрудничество продолжится.

Спасибо всем друзьям-писателям, которые читали мои черновики, давали советы и попутно делились мудростью, особенно Дженин Бабакян, Сьюзи Беккер, Кристине Клэнси, Жанин Камминс, Сэму Гриву, Лорен Кеннеди, Стиву Льюису, Аннабель Монаган, Кристин ван Огтроп, Салли Шварц, Линди Синклер и Эрике Янгрен. Вы все обогащаете мою жизнь и мое творчество.

Благодарю Джилл Сигельбаум за полезные идеи и Джози Фанелли из Kurt Sauer Opticians в Ларчмонте, Нью-Йорк, которая поделилась своей историей и подарила карьеру моей героине.

Спасибо Центру творческих искусств Виргинии, где я разбиралась с сюжетом фальшивого убийства и сделала восхитительное открытие, что многие из моих коллег-авторов, даже серьезные поэты, питают слабость к хорошему детективу об убийстве в английской деревне.

Мои благодарности редактору Ханне Браатен из Scout Press за то, что она влюбилась в мой роман и довела его до публикации с умом, хорошим настроением и эффективностью. Спасибо всем в Scout Press, особенно Элисон Каллахан, Хоуп Херр-Кардилло, Салли Марвин, Кристин Мастерс, Эрике Фергюсон, Люси Нален, Софи Нормил и Саре Шлик.

Дуг Стюарт из Sterling Lord Literistic, Inc. остается лучшим литературным агентом, которого только можно пожелать. Спасибо, Дуг, что веришь в меня на протяжении всех взлетов и падений, и за твой профессионализм.

Также в Sterling Lord хочу поблагодарить Тайлера Монсона, Сильвию Молнар и Аманду Прайс.

Спасибо моей матери Моне Дюкесс, которая показала мне путь художника.

И наконец, спасибо Стиву, Джо и Джонни Лисманам за веру в то, что мое хаотичное творчество однажды обретет смысл. Пусть вы и подтруниваете над сериалами, которые я смотрю по телевизору, вы мои самые любимые персонажи.

Примечания

1

Радость жизни (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Один из Малых Антильских островов.

3

Бутербродная паста, которую производят в Великобритании.

4

Японская писательница, автор популярных книг об организации домашнего быта.

5

Сериал, представляющий телеадаптации знаменитых британских литературных произведений и биографий известных людей.

6

Легкая закуска (фр.).

7

Несколько раз экранизированная книга для детей Луизы Фицхью.

8

Будьте здоровы (идиш).

9

Повесть из цикла о Винни-Пухе.

10

Вот (фр.).

11

Имеются в виду королева-консорт Великобритании, супруга Карла III, и протесты против монархии и королевской семьи.

12

Один из Малых Антильских островов.

13

Британская писательница, автор романов из жизни высшего общества.

14

Главная героиня сериала «Родина».

15

Я? (фр.)

16

Старинная британская игра с нанизанными на нитку плодами каштанов.

17

Наоборот (фр.).

Content

Карен Дюкесс
Убийство в подарок

Часть I Путевка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть II Убийственная неделя

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Часть III Письмо

Глава пятьдесят девятая

Часть IV Пик

Глава шестидесятая

Благодарности

Примечания