Евгений Шалашов

Господин следователь. Книга 11

Глава 1

Правило мертвой руки

— Иван, а на кой ты мне эту мерзость притащил? — с недовольством поинтересовался мой лучший друг — исправник Череповецкого уезда, когда я рассказал свою историю и раскрыл дерюжный мешок, демонстрируя «посылку». — Думаешь, я отрубленных рук никогда не видел?

Офицер-фронтовик наверняка видел отрубленные или оторванные снарядом руки, но я-то такое увидел впервые.

— А куда мне ее девать? — удивился я.

— Выкинул бы, да и весь сказ, — хохотнул Абрютин.

Выкинул бы… Куда ее выкинешь? На помойку? Так мигом какой-нибудь пес отыщет, начнет таскать по Череповцу мертвую руку. Вот весело будет!

Закопать? Тоже не вариант. Выйду с лопатой в огород (а лопата у меня вообще есть?), начну копать. Землю уже морозцем прихватило, замучаюсь. Неглубоко закопать — опять-таки какая-нибудь псина разроет, а глубоко — лень. Соседи еще интерес проявят и отправятся проверять — что там его высокоблагородие закопал? Вдруг клад?

Можно бы еще положить в мешок пару камней, да утопить посылку в Шексне, но до реки идти, а вода уже льдом покрылась.

И, вообще, нужно разобраться — откуда взялась рука и какая сволочь ее прислала?

Стало быть — следует доложить полицейским властям. А власти, вишь, выкинуть предлагают.

— Как скажешь, — покладисто согласился я. — Скажешь, что нужно выкинуть, так и выкину.

— Да ладно, я же шучу. Ты все правильно сделал, — сказал Василий. Прихватив мешок с коробкой, пошел в приемную, где канцелярист уже разжигал самовар. — Илья, как чай нам изладишь, возьмешь мешок и отнесешь Михаилу Терентьевичу. Передашь — исправник велел узнать все, что можно. Возраст, пол — мужской или женский, как руку отпазгнули — отрезали или отрубили. Все ясно? И поскорее.

— Так точно.

Канцелярист принес нам поднос, расставил на столе стаканы, вазочки с баранками и конфетами, потом спросил:

— Ваше высокоблагородие, мне как — сразу идти или вначале вас чаем напоить?

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

— Думаю, мы с господином Чернавским, сами в состоянии себе чай налить. А мертвую руку нужно по назначению доставить. Так что — бери мешок, да ступай в покойницкую. Берись осторожно — коробку не опрокинь, не потеряй.

Заметно, что канцеляристу тащиться куда-то с отрезанной рукой не хотелось, но это его дело. Парень вздохнул, демонстрируя покорность. Не судьбе, а собственному начальству.

— Не потеряю, не сумневайтесь.

Илья пошел собираться, а мы с Абрютиным принялись за чай.

Василий Яковлевич, отхлебывая по глоточку, кривил нос, присматривался ко мне, принюхивался, а потом, не выдержав, спросил:

— Иван, это от тебя одеколоном несет? Или мне блазнит?

— От меня, — признался я.

— А что вдруг? Вроде, ты не любитель парфюмов?

— Нет, отчего же, — запротестовал я. — После бритья обязательно личико одеколоном мажу, чтобы раздражения не было.

— После бриться — это понятно. Но ты же никогда так не пах. Словно не коллежский асессор, а приказчик из парфюмерной лавки. Сижу и думаю — чем таким пахнет? Не то бриллиантином, не то духами. Неужто в управе лавку открыли, а я не знаю? А это, оказывается, Ваня благоухает.

— Так я это… — засмущался я, потом признался: — Как посылку открыл, глянул — потом обратно закрыл, в мешок сунул, начал все одеколоном протирать. И стол, на котором ящик стоял, и себя…

— И сколько вылил? — полюбопытствовал Абрютин. — Флакон?

Я только смущенно пожал плечами и кивнул. На самом-то деле израсходовал два флакона — все, что у меня было. Один вчера, когда протирал стол, куда ставил ящик, потом, на всякий случай, протер топор, а следом и все остальное. Утром в сенях примерещился трупный запах — так я еще один флакон извел. Ладно, Кузьма успел удрать, иначе бы и его намазал. А топор, которым крышку открывал, лучше вообще выкинуть, чтобы не думать.

Ну, что поделать, если у меня психоз? Покойников не боюсь, но притрагиваться к ним неприятно. Хуже только лягушку потрогать. Впрочем, не уверен. Покойников иной раз приходится и таскать, и переворачивать, а к лягушкам не прикасался ни в той, ни в этой реальности. Бр-рр.

Надо бы завести бутылку водки для «технических» нужд. Дешевле, раз в десять, и воняет не так убойно. В той жизни, во время ковида, мы с Ленкой держали в прихожей водку, а потом протирали ею упаковки товаров, купленных в магазине. Правда, ковидом мы все равно заболели, но уже к концу карантина и перенесли болезнь довольно легко. Единственное тяжелое последствие — перестал пить чай с сахаром.

Определенно, надо подумать о водке. И польза, и воняет не так, как одеколон.

Но в той жизни спиртовую жидкость мы и на самом деле извели для «стерилизации», а в этой она долго не простоит. Придет в гости тот же исправник, Федышинский, а то и мой кум Литтенбрант прикатит — и все.

— Кошмары ночью не снились? — полюбопытствовал исправник.

Кошмары мне по ночам если и снятся, но лишь такие, что связаны с моим собственным временем. Приснится, что включаю кофеварку, открываю холодильник, становится грустно. А уж про мобильную связь, Интернет, думать не стану.

— Типа — приснилось, что мертвая рука за глотку взяла?

— Необязательно за глотку. Может, за какую иную часть тела — за задницу, скажем, или за мужское достоинство?

— Нет, Василий, определенно, на тебя знакомство с Федышинским плохо влияет, — с досадой ответил я.

— А что поделать? Я ведь живой человек, а не только исправник. И ты на меня влияешь, и Михаил Терентьевич. Куда не кинь — одно дурное влияние. Но, Иван, если уж совсем откровенно — смущен не меньше. Барышни твои посылку видели?

— Избави боже, — перекрестился я. — Леночка дома была, у себя, а Анну, после того, как мы с ее подружками песен попели, я тоже к Десятовым проводил. Посылку потом открывал, один. Ты тоже Вере пока ничего не говори.

— Ты за кого меня принимаешь? Скажу — так она переживать станет, — хмыкнул Василий. — Я уже начинаю раздумывать — пора мне тебя к своей жене ревновать, или нет?

— Нет, пока рано, — совершенно серьезно ответил я. — Вот, если Леночка меня бросит, тогда и начнешь. На дуэль вызовешь, застрелишь. Хотя… У тебя же свояченица есть, незамужняя. Может, за Викторией Львовной поухаживаю?

— Нет, Ваня, тогда уж лучше я тебя к жене стану ревновать. Поверь — начнешь за Викторией ухаживать, дуэль тебе ерундой покажется…. Викторию я очень уважаю, даже люблю, но ты мне друг. А другу плохого нельзя желать.

Виктория Львовна — дама с огромным педагогическим стажем. Мне, лично, она не кажется генералом в юбке, но, как знать?

— Неужели она и тебя застраивает?

— Пытается, — скромно сказал Василий. — Иной раз думаю — не свояченица в доме живет, а теща. Но я домой поздно прихожу, а ее наставления мимо ушей пропускаю.

Эх, Василий, не знаешь ты, что такое теща! А ведь моя бывшая теща — не самый плохой вариант.

— Ваше высокоблагородие, — просунул голову в щель канцелярист. — А если господина Федышинского в покойницкой нет, можно к нему домой идти, где он прием ведет?

— Меркулов, сколько раз тебе говорил — нет такого слова можно! — вызверился Абрютин. — Можно Машку…

Василий собирался сказать — что и где можно, но покосившись на меня, передумал. Видимо, решил младшего товарища страшными выражениями не пугать. И не скажешь отставному офицеру, что я тоже в армии служил. Да что там — про «можно» и «разрешите» знаю с детства. Отец, как-никак, военная косточка.

— Я тебя как-нибудь заставлю тетрадь исписать, — пообещал Абрютин. — Научишься правильно говорить. И экзамены на чин сдавать пойдешь лет через пять, не раньше.

— Виноват, ваше высокоблагородие, забыл. Разрешите к господину Федышинскому домой сходить?

— Разрешаю, — буркнул Абрютин, а потом бросил в спину канцеляриста: — Илья, как придешь, сразу Федышинскому скажи — мол, по важному делу, по приказанию исправника. А не то решит, что ты к его фемине пришел, придется тебя спасать.

— Ух ты, неужели у него с Сонькой все так серьезно? — пришел я в восхищение.

— Серьезно… — фыркнул исправник. — Серьезно, нет ли, но наш лекарь вчера телеграфиста на крышу загнал, а тому на службу идти. Начальник телеграфной станции прибежал — мол, Василий Яковлевич, ну, хоть ты меры прими! Телеграфистов и так не хватает, смена началась, а Филофей на крыше сидит. Фрол Егорушкин пришел, так доктор его по матушке послал. Был бы кто другой, Фрол бы его живо образумил, даром, что статский советник, а Федышинского фельдфебель уважает. Сам понимаешь — военный лекарь, пороха понюхал. Так мы вдвоем с Ухтомским два часа доктора уговаривали — мол, Михаил Терентьевич, не смеши народ-то на старости лет. Что за испанские страсти из-за какой-то портнихи? Так он еще и обиделся. Дескать — и портнихи любить умеют!

— Телеграфист — не Филофей ли Чистов?

— Он самый, — кивнул исправник, потом с подозрением спросил: — А ты откуда знаешь? Ты же вчера в это время с барышнями песни пел. Начальник телеграфа вначале к тебе прибежал — знает, что ты с доктором дружен, но постоял во дворе, зайти не решился, пошел ко мне. А мы с приставом Терентьича за руки держали, чтобы Филофей с крыши слез, да на службу ушел. Иначе остался бы Череповец без телеграфной связи.

Эх, только этого не хватало, чтобы телеграфистов с крыши снимать. И пусть бы сидел, авось, в следующий раз подумает, что жене изменять плохо.

— Это моя вина, что наш эскулап влюбился, — покаялся я. — Мне Прыгунова жалобу приносила — дескать, побили ее жена и теща любовника. Пересказала со всеми картинками.

— Сонька и приставу жалобу приносила, — усмехнулся исправник. — Ухтомский докладывал, что послал подальше. Объяснил дуре, что сама виновата, если в семейную постель влезла. Еще хорошо, что легко отделалась. Убили бы ее бабы, так присяжные бы их оправдали. Так значит, девка и до тебя добралась? А ты-то каким боком виноват?

— А я, вишь, Соньку на три буквы послать не решился, — признался я. — Я же человек воспитанный, к тому же — исполняющий обязанности прокурора. Мы, если и посылаем, то исключительно по букве закона. Поэтому, к Федышинскому ее послал, чтобы тот освидетельствовал, да справку выдал для мирового судьи. Дескать — должны же быть доказательства избиения? Девка к нашему доктору пошла, разделась, а он как раз пребывал в своем любимом… промежуточном состоянии. Вначале решил, что у него горячка, потом подумал, что его Чернавский разыграл, обиделся на меня…

— Иван, а ты старика не разыгрывал? — перебил меня Абрютин.

Василию врать не стану — он все поймет.

— Н-ну… самую малость. Если уж честно — знал я, что наш эскулап в запое. Решил, что и девку спроважу, и Михаила Терентьевича отвлеку от мрачных мыслей. Я же сам нашего эскулапа уважаю. А он потом у Соньки прощения просить ходил. Видимо, все и завертелось.

Господин надворный советник все-таки не выдержал — расхохотался. Отсмеявшись, сообщил:

— А ведь и отвлек. Федышинский уже три недели трезвым ходит, бреется каждый день, рубашки чистые.

Что ж, дай-то бог. Любовь еще и не такие чудеса творит.

— Ревнивец его высокородие… — покачал я головой. — Только, откуда наш доктор про бывшего любовника узнал? Он ко мне приходил, выведывал — отчего его Дульсинея жалобу подавала, но я имя Филофея не называл. Ответил туманно.

— Ваня, ты словно с луны свалился. — усмехнулся исправник. — Это ты у нас человек деликатный, стараешься словами никого не задеть, не обидеть, а у нас народец такой — прямо скажут — кто с кем. Вон, с утра доложили, что ты с гимназистками не только в своем доме пел, но и по улицам с ними разгуливал.

— Тоже верно, — кивнул я.

— Интересно ты выразился — пребывал в промежуточном состоянии, — заметил Абрютин. — Надо запомнить.

Это не я придумал. Это один знакомый философ так выразился — дескать, все истинные творцы пишут в «промежуточном» состоянии, после второй бутылки, между сном и явью. Так это или нет, не знаю, но если почитаешь иной раз какие-нибудь стихи, думаешь — а сколько поэт «накатил»?

— Что мы с рукой станем делать? — поинтересовался я.

— А что с ней делать? Федышинский осмотрит, вердикт вынесет. Полежит у него на леднике с месячишко. Не востребует никто — прикажу закопать. Ты же дело по убийству открывать не станешь?

— Повода для открытия нет, — пожал я плечами. — Мы даже не знаем — чья это рука? Вполне возможно, что в столичном госпитале кому-то руку ампутировали, а пьяный санитар решил подшутить. У нас нет фактов, подтверждающих убийство на нашей территории.

— А что сам по руке можешь сказать?

Конечно, я и судебную медицину изучал (читал, по крайней мере), экзамен по ней сдавал, но такого опыта осмотров у меня нет, но кое-что понял.

— Рука принадлежала мужчине, думаю, достаточно молодому, а вот чем кисть отпилена — не смог понять. Либо пила, либо острый нож.

— Вот видишь, уже кое-что есть, — хмыкнул Василий и пошел наливать нам еще по одной порции чая. Вернувшись, поставил стаканы на стол и сказал: — Ты рапорт напишешь подробный, я тоже. Присовокупим акт доктора, направим бумаги в Новгород, губернатору. Еще я собираюсь запрос в Петербург послать, в Сыскную полицию. Дескать — не потерял ли кто руку? Может, столичная полиция ищет, а она тут, у нас. Правая кисть?

— Правая, — подтвердил я. — А ты шутник, господин исправник.

— Когда о покойниках, да об их частях тела речь заходит, я нашего Федышинского вспоминаю. Вот у него шуточки, так шуточки!

Василий тоже заразился профессиональным цинизмом нашего эскулапа. Но он и знаком с Михаилом Терентьевичем подольше, нежели я. Ничего удивительного.

— Мне интересно — почему посылку тебе отправили?

— Василий, ты не поверишь — а уж мне-то как интересно! — хмыкнул я. — Я из-за этой (чуть не сказал — долбаной) руки полночи не спал, чуть голову не сломал — что за намек такой? Кого-то убили, или — у покойника руку отрезали, мне послали? С какой целью? Напугать, на что-то намекнуть? Я отродясь ни у кого ни рук, ни ног не отрезал.

— Может, намек на твое писательство? — предположил Абрютин, расплывшись в улыбке до самых ушей. — Кому-то не нравится, как ты пишешь и о чем пишешь, вот и намекнул — дескать, продолжишь в этом же духе, так тебе руку отрежем.

Забавно, но в этом направлении я не думал. Уж не настолько мои произведения плохи, чтобы меня пугать. Вот, разве что, некто вычислил, что все публикации Артамонова и Максимова — сплошной плагиат и пригрозил, что накажет за кражу чужого интеллектуального труда. Но для этого нужно, чтобы некто и сам был «попаданцем». Теоретически, такое возможно. Если мое сознание переместилось во времени, то почему бы кому-то другому не попасть в эпоху Александра Миротворца? В этом случае все стыкуется, но тогда тем более нужно отыскать того, кто отправил посылку. Отыскать, побеседовать, а потом действовать по ситуации.

— Читатель должен быть с чувством юмора, как у исправника.

— Иван — сразу скажу, что я тут не при чем, — заверил меня Абрютин. — Сам твои опусы редко читаю — мне больше классика нравится, не обессудь, но Верочка от тебя в восторге. Особенно ей сказка про медведя с принцессой нравится, а еще — про деревянного человечка. «Принцессу Марса» она прочла, но сказала — сцены войны пропускала, а вот про любовь здорово написано! После этого я перечитывать стал. Знаешь, про бой в пустыне ты хорошо написал. И про новое оружие интересно читать. Нам бы такие скорострельные ружья, как ты описал, турок бы месяца за три разгромили. Правда, где столько патронов взять?

— Вот-вот, — кивнул я. — Мне матушка, а она, как-никак, дочь генерала, тоже самое говорила. Мол — и для винтовок-то патронов не хватает, где же их на пулеметы-то брать?

— Мудрая у тебя матушка, — кивнул исправник. — Ты, верно, в нее пошел.

— Ладно, что тебя батюшка не слышит. Обиделся бы.

— Это точно, — согласился Василий. — А уездному исправнику вредно, ежели товарищ министра на него обижается. Кстати, батюшке не забудь обо всем написать. Он все и так узнает, но твое письмо может раньше прийти. Не исключено, что эта рука не для тебя предназначена, а для него. Все-таки, у товарища министра недоброжелателей побольше, чем у тебя. Если через тебя его кто-то хочет достать? Только не спрашивай — как именно, не отвечу. Но у людей всякие причуды бывают.

— Была такая мысль, — признался я. — Я даже собирался телеграмму дать — дескать, получил по почте мертвую руку. Чья рука не знаю, жду дальнейших инструкций. Но потом решил, что горячку пороть не стану. Шифра у меня нет, а написать открытым текстом «мертвая рука» — так неизвестно, кто прочитает телеграмму. К тому же — если бы я был просто следователем, а не сыном товарища министра, что бы стал делать? Точно, не стал бы отправлять телеграмму в МВД. Не по чину.

— Ваня, я тебе сто раз говорил — вроде, ты умный, а иной раз — не очень. Простой следователь, будь он сто раз кавалер, никому не нужен. А ты снова забыл, что ты еще сын своего отца, и внук генерала от инфантерии. У тебя шифра нет, зато у меня есть. Шифром мы не часто пользуемся, только в особых случаях. А здесь, думается, как раз такой случай. Давай-ка мы текст составим, я зашифрую, на телеграф отправим, прямо на имя товарища министра.

Глава 2

Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной

— Мог бы Александр Иванович и охрану прислать, — проворчала Анька, устраиваясь на сиденье. Поморщившись, пожаловалась: — Жестко. Могли бы сидушки помягче сделать.

Ну вот, вся изворчалась. Ворчать, вообще-то, не в Анькином духе. Ворчит она на меня, но это другое. Обычно, девчонка все неприятности и невзгоды воспринимает спокойно. Ишь, жестко ей. А ведь недавно на простой лавке спала, под задницу, кроме табурета, ничего не подсовывала.

— Охрану-то зачем? — удивился я.

— Ваня, а ты знаешь, что в Череповце болтают?

— В Череповце много о чем болтают, — хмыкнул я. — Все знать — голова треснет.

— Я про мертвую руку.

А, вот она про что. Понятно, отчего ворчит. Нервничает. Вообще-то, предполагалось, что содержимое посылки сохранится в тайне, но «утечка» произошла в тот же день, когда исправник послал отрубленную руку (вернее — кисть руки), на исследование к Федышинскому. Искать источник информации нужды не было — «фемина» нашего эскулапа. Михаил Терентьевич, проведя обследование, не добавил ничего нового к тому, что я и сам понял, рассматривая «посылку» — кисть руки принадлежала молодому мужчине, возраст от двадцати до тридцати лет. Скорее всего — физическим трудом не занимавшимся, но точно ответить сложно, потому что соль, которой засыпана конечность, штука едкая, способная уничтожить мозоли, а еще и повредить кожный покров. Зато Федышинский уточнил, что кость была не отпилена, а отрублена.

В Череповце же болтали, что «мертвая рука» — это послание следователю Чернавскому. Мол, есть в Сибири острог, где сидят в подземелье самые отчаянные злодеи — от Чуркина-атамана до Ваньки-Каина, которых даже наверх не пускают, зато они решают — кого из честных и добросовестных следователей нужно убить. А кого надумают убить — тому они руку отрубленную посылают. Знак такой. Шайку разбойников на следователя уже посылали — так он поленом отбился (да что б его, это полено!), пусть и пулей ранили, а теперь точно — все.

— Ань, ты же умная барышня — хмыкнул я. — Умная-преумная, а во всякую ерунду веришь. Какой острог, да еще с подземельем? Ну кто же предупреждение посылает? Ванька-Каин давным-давно помер, а Чуркин, равно как и Кудеяр, личности вообще легендарные. Если понадобится — проще сразу убить. К тому же — кому я нужен? Вон, в Петербурге сыщик есть знаменитый — Путилин, сколько лет служит, сколько преступлений раскрыл, никто его не трогает.

— Ваня, да я все понимаю, — вздохнула девчонка, невольно прижимаясь ко мне. — Сплетни это, глупости, но на сердце все равно неспокойно. Вот и думаю — лучше бы господин товарищ министра сыну охрану дал.

Охрану… Не та я персона, чтобы ко мне охрану приставлять. Тем более, из-за дурацких слухов.

— Обидно будет, если и меня вместе с тобой убьют, — хмыкнула Анька. — Я даже в медицинском училище поучиться не успела.

— Тогда не надо было вместе со мной ехать, — пожал я плечами.

— Ага, как же. Придут разбойники тебя убивать, кто заступаться станет?

Вот и пойми женскую логику.

Но все-таки, для Анькиного успокоения, продемонстрировал ей револьвер, а потом засунул его в саквояж.

— Давай мы с тобой полезным делом займемся, — предложил я. — Если при деле, то глупые мысли уходят.

— Рассказик какой напишем? — деловито поинтересовалась Анька, вытаскивая из своего портфельчика блокнот и карандаш. — И вправду, давай займемся. И ехать веселее, и солнышко пока светит.

В почтовой карете солнце светит со всех сторон. Но скоро оно начнет закатываться, придется зажигать лампу. Чем ее заправляют — не знаю. Не то маслом, не то каким-то вонючим жиром. И воняет сильно, и света мало. А еще — не дай бог, опрокинется, загоримся.

— Тогда, по пирожку для затравки?

— По пирожку, — кивнула Анька и полезла в корзинку. — Тебе с чем?

— А что зацепится, то и давай.

Мы с Анной направляемся в Санкт-Петербург, потому что в ответ на шифрованную телеграмму господина исправника, от товарища министра внутренних дел пришла на мое имя телеграмма простая, нешифрованная, состоявшая всего из двух слов: «Приезжай немедленно».

Положа руку на сердце — я чего-то подобного ждал, но надеялся, что пронесет. Типа — отец ничего не знает, но справки наведет. Ну, никак мне в Петербург не хотелось ехать. Успею ли до Рождества обернуться, неизвестно. Правда, у меня еще целый месяц есть, но как сложатся обстоятельства? Какие дела могут навалиться? Вдруг в столице следователей не хватает или, как это было в Москве — кооптируют меня на какое-нибудь заседание суда. Припашут, в общем. А родители Леночки дали добро, чтобы доченька на праздники осталась в Череповце, а не приезжала в Белозерск. Обидно будет, если невеста станет ждать меня у тетушки, а я застряну в столице. И маменька, скорее всего захочет, чтобы сынок остался подольше.

Единственный плюс, так это то, что теперь не нужно переживать — с кем бы отправить Аньку? Выходит, права Мария Ивановна — сам и повезу.

Но, немедленно — понятие растяжимое. Мне же требовалось и отпуск получить, и почтовую карету нанять. Еще и собраться надо, попрощаться. Можно бы и в общей отправиться, там свободные места всегда есть, проходят каждый час, но у Аньки, оказывается, барахла накопилось на три сундука, и на два чемодана. Там и одежда, и обувь, а еще книги. И это, как выяснилось, еще не все.

А как же с собой гостинцев не взять? Картошки (всего-то мешочек, у тети Гали хорошая уродилась); свеклы с морковкой (Ольге Николаевне тертая свекла, с чесночком и сметаной нравится!); лучка (как же картошка без лука?). Штучек шесть судаков — это святое (батюшка ваш министра пригласит!), да, еще и сало, за которым купцы из Миргорода едут.

И в довесок — «шекснинску стерлядь золотую». Без нее нам в столице никак!

А еще снедь в дорогу. Анька опыт приобрела, осознала, что не стоит столько провизии брать, трактиры имеются, ограничилась курочкой и десятком яиц (не сама жарила-варила, а в кухмистерской заказала), зато кухарка расстаралась. И отказываться неловко.

Хорошо, что рессоры у почтовых карет крепкие, а где-нибудь в Кадуе, скорее всего, нас переставят на полозья.

Еще была Манька, которую Анна захотела взять с собой. Мол — в карете и нам места хватит, и козу как-нибудь разместим. Представив, как мы едем вместе с козой, я содрогнулся и уперся. Если бы козьи памперсы существовали, может, и согласился бы. А так — будет у нас все в «орешках», а еще… Ну, все всё поняли.

Везти козлуху в почтовой карете, по меркам будущего времени, все равно, что в бизнес-классе. И экипаж не поймет, и для животного стресс.

Мы с Анькой даже слегка поругались. Она назвала меня бесчувственным деревом, Буратиной, а я ее — голожопой Мальвиной.

— А почему Мальвина? — захлопала глазенками Анька — Она же самовлюбленная дура и эгоистка.

Ну да, в нашем варианте «Приключений Буратино» девочка с голубыми волосами и на самом деле выглядела не слишком привлекательно — самолюбивая, вздорная особа.

Потом до Аньки дошло второе оскорбление. Она даже повернула голову, чтобы проверить — что там с юбкой?

Потом нам обоим стало смешно, а я, как старший и мудрый, предложил:

— Иди мириться, чучело-мяучело.

Мы обнялись, покаялись друг перед другом, попросили прощения.

— Про голожопую вырвалось, извини. Вообще, хотел тебя назвать эгоисткой — привезешь в столицу козу, ни с кем не посоветовавшись. Не оценит мой батюшка.

— И ты меня за бесчувственного Буратину прости. Но я подумала, что у Александра Ивановича конюшня во дворе есть. Четыре лошади, конюх при ней обитает, так неужели в ней уголок не выкроить? И кормить бы я ее сама стала. Пойло на кухне приготовить не трудно, а сена хватит.

Анька иной раз такая наивная бывает, хоть плачь.

— Аня, во-первых, конюшня не отца, а хозяина дома, — начал перечислять я. — Родители только этаж снимают, а заодно и за службы во дворе платят. Во-вторых, нужно все-таки разрешение у отца спросить. Иначе он и обидится может, а как обидится, сразу скомандует, чтобы Маньку на рынок отправили, на мясо. Пусть Манька в Череповце до следующего лета живет. Как только что-то решится по моему переводу — тогда и станем думать. С собой ли ее заберем, в надежные руки пристроим, чтобы коза старость на покое встречала.

— Ваня, да кто станет за козой ходить до старости лет? Гимназистки? Походят первое время, а потом им надоест. Сам же говорил, что мода на козочек скоро пройдет.

Уверен, это не то слово. За козой в самом начале ухаживать интересно — как же, миленькая, блеет, молоко дает. Но когда развлечение превращается в каждодневный труд, это уже не развлечение, а работа.

— Есть у меня один вариант, — с таинственным видом сообщил я. — Иван Андреевич Милютин!

— Иван Андреевич? — растерялась сестричка. — Он что, за Манькой ходить станет?

М-да, как хорошо, что череповецкие краеведы не слышат. Городской голова, ухаживающий за козой!

Удержавшись, чтобы не засмеяться, сказал:

— У Ивана Андреевича своя ферма неподалеку от города есть. Не знаю, сколько у него коров, но они с братом планировали две сотни завести, чтобы парижское масло делать. Если добавится коза — никто не заметит.

— А ты, наверное, им что-то интересное подсказал? — сузила Анька глазенки.

— Подсказал, — кивнул я. — Посоветовал, как парижское масло делать. Вначале собирался тебе секрет раскрыть — ну, когда ты планировала маслобойку поставить, но коли ты передумала, так им рецепт и сказал.

— Небось, за просто так тайну раскрыл? — насторожилась сестричка.

Сейчас она меня опять непутевым обзовет. А сама, между прочем, секрет майонеза за просто так своему дядьке раскрыла. Но мне не жалко.

— Почему это за просто так? — возмутился я. — Десять процентов прибыли. Конечно, не сейчас, а когда они хозяйство развернут, масло начнут отправлять.

— Десять? — переспросила Анька. Немного подумав, сказала: — Десять — это еще ничего. Мог бы мне сказать — я бы с них одиннадцать выбила.

В Анькином взгляде читалось — дескать, а ты, братец, небезнадежен.

— Будем считать, что один процент я им уступлю за уход за Манькой. — улыбнулся я. — Кстати, — вспомнил вдруг, — Есть у меня на примете очень надежный человек — правда, уже старенький… Вернее — старенькая.

— Это не та старушка, которая тебе домик по завещанию отписала? — заинтересовалась Анна.

— Подожди-ка, — насторожился я. — А ты откуда про завещание знаешь? Я бы и сам не знал, если бы тетя Нина мне не сказала. Это же тайна.

— Ваня, да какая тут тайна? — хмыкнула Анька. — Ко мне уже ваш нотариус подходил, интересовался — сколько за дом запросим? Ему сына надо женить, дом понадобится.

— А почему к тебе, не ко мне? — перебил я девчонку.

— Ваня, так народ у нас умный, знают, что тебя спрашивать бесполезно. Ты же все равно со мной советоваться пойдешь. Да и боязно тебя напрямую спрашивать — вдруг под суд подведешь?

— Под суд не под суд, но увольнение с волчьим билетом, обеспечено. А что за нотариус?

— Вань, да ты плюнь, — посоветовала Анна. — Ну, подумаешь поинтересовался. Тайну он не раскрыл… Фи.

— Ань, так ты мне уже половину сказала, — усмехнулся я. — В нашем суде три нотариуса. У старшего, титулярного советника Нечкина, две дочери, обе замужем. Остаются двое — Тютрюмов и Глыбин. У Тютрюмова взрослого сына нет, ему лет тридцать, остается только Василий Глыбин.

— Ваня, ты уж сильно-то его не пугай, и со службы не выгоняй, — попросила Аня.

— Со службы выгнать, власти у меня нет, — признался я. Вздохнув, мысленно представил себе разговор с Лентовским. Николай Викентьевич точно, что просто пожурит нотариуса, вот и все.

— Воспитательную беседу составлю. Придется объяснить человеку о существовании тайны завещания. О том, что разглашать сведения, ставшие достоянием нотариуса, можно лишь после открытия наследства.

— Беседу составь. Тем более — знаешь, сколько он за дом предлагал?

— Рублей сто?

— Сто двадцать, — поправила меня Анька. — Но я дом с улицы видела, на вид — крепкий, фундамент каменный. Такой дом рублей двести, а то и двести пятьдесят стоит. Но надо еще изнутри смотреть — не течет ли крыша, нет ли в подполе сырости.

— Аня, пусть Нина Николаевна до ста лет живет, — сказал я. Вспомнив наш разговор со старушкой, улыбнулся: — Она сказала — дескать, если он мне не нужен, дом могу сестре подарить, вместо приданного. Но тебе, как я понимаю, ни дом не нужен, да и двести рублей не деньги.

— Как это — двести рублей не деньги? — возмутилась Анька. — Конечно, я копейки не считаю, как раньше, но двести рублей — это мне в Санкт-Петербурге полгода жить, а если с квартирой бесплатной — так и год.

— Аня, ты думаешь, матушка тебя за стол заставит платить, или ты сама себе платья с блузками покупать станешь? — поинтересовался я.

— А разве нет? — удивилась сестричка. — Квартиру, это ладно, у Ольги Николаевны лишние комнаты есть, не жалко. Но отчего она меня даром станет кормить? А одежды у меня столько, что года на три хватит. Нет, на три не хватит, я еще расту, все мало станет, придется новое прикупать. Ты еще скажи, что твои родители за меня плату за обучение станут вносить?

— Почему бы и нет?

Платить за обучение барышни станет Череповецкая городская дума, но пока она раскачается, пока придут деньги. Проще из своих заплатить.

— Ваня, одно дело, когда мы все вместе с Москву ездили, на твои экзамены. Но теперь-то мне здесь четыре года придется жить. С чего бы твоим родителям кобылу здоровую поить и кормить? И деньги у меня есть, стыдно на чужой шее сидеть.

Вот на кого, а на кобылу Анька точно, не походила. На козлушку — еще туда-сюда, но козлушки — приличные девушки, пусть и с рогами.

— Слушай, сестричка, что-то у тебя с головой не в порядке, — хмыкнул я. — Матушка тебя еще весной воспитанницей стала считать. А воспитанница — почитай, что родня, почти дочь. Скажи-ка, — заинтересовался вдруг я. — Ты ведь с госпожой министершей в переписке была. Вы письма друг дружке писали раз в неделю, не меньше, неужели не обсуждали?

— Н-ну, Ольга Николаевна писала — мол, ни о чем не волнуйся, но мы с ней подробности не обговаривали.

— О чем же вы друг дружке писали? — удивился я. По мне — в письмах нужно обсуждать лишь деловые вопросы.

— Как о чем? В основном, о тебе.

— А о чем там писать? — вытаращился я.

— Так много о чем. Я писала — как Ваня одевается, что кушает, как у него здоровье. Как часто с Леночкой видится. Но лишнего — ты уж мне на слово поверь, не писала.

— А лишнего ничего и не было, — хмыкнул я. — Я чист, аки слеза.

— Да ну? — съехидничала Анна. — А кто преподавательницу гимназии при всем честном народе целовал? Кого я портфелем своим прикрывала, а? Еще о гимназии писала, о девочках, с которыми вместе училась, о наших преподавателях. Еще мы с ней книжки разные обсуждали.

Оказывается, как много можно обсуждать в бумажных письмах. Я бы не додумался.

— И дом еще никому не вредил. Тем более, что если через город железную дорогу проведут, заводик какой-нибудь откроют, так и жилье в стоимости повысится, — подвела Анна итог, потом присовокупила: — А вообще, ты прав. Пусть твоя старушка живет подольше, если ей Маньку можно доверить.

— Кстати, подруга дорогая, а помнишь, что у тебя мебель заказана? — поинтересовался я. — И ты, вроде, ее уже оплатила.

Неужели возможно, чтобы Анька о чем-то забыла? Как же.

— Так я ее на Фурштатскую отправила, — отозвалась Анна. — Наверняка она уже в Санкт-Петербурге, меня дожидается. Ольга Николаевна написала, что комнату мне обставила, но не говорила — что за мебель. Думаю, это мой заказ и есть. Поставщик сказал, что так даже проще — не надо в Череповец везти. Мне даже двадцать рублей вернули, которые за доставку платила. А вообще, Иван Александрович, — постучала Анька карандашом о переплет блокнота, — не отвлекайтесь… Мы решили рассказ писать. О чем писать станем? Про сыщиков или сказку?

— Сказку. А будет она называться «Волшебник Изумрудного города».

— Ваня, а может, сначала напишем, а потом название придумаем?

— Нет, придумывать не станем, я уже основное придумал (ага, сидел, вспоминал читанные книжки, а заодно и мультфильмы). Там главная идея (чуть было не сказал — фишка) — город, где все носят зеленые очки, поэтому всем и мерещатся изумруды. Но мы с читателями об этом узнаем в самом конце.

— И ты после этого говоришь о том, что мы соавторы? — вздохнула Анька. — Где же свобода творчества?

— Конечно мы соавторы. И каждый волен писать так, как считает нужным, но ты меня со своей свободой с мысли не сбивай. Вот, додумаю, ты все запишешь — тогда и занимайся творчеством. Значит, писать мы будем о девочке, которую зовут Элли. Она живет в домике, а домик унесло ураганом в волшебную страну.

— Элли? — скривилась Анна. — А почему имя нерусское? Давай ее по-другому назовем. Пусть она будет… Алиной, что ли. А еще лучше — Аленкой.

— Пусть будет Аленка, — махнул я рукой. В конце концов, какая разница, как будет называться девчонка? Вот, имя песика оставлю прежнее — Тотошка.

Имя собаки Аньки тоже восприняла в штыки.

— Тотошка? Если Тотошка — так что-то мелкое, вроде шпица, какой прок от такой собаки? Нужна такая… здоровенная. Вроде той, с которой ты по городу бегал. Кто у Аленки родители? Если крестьяне, так они мелкую собачонку заводить не станут. Собака должна двор охранять, чужаков не пускать. А мелкота на что нужна? Ее саму охранять придется, чтобы кошки не съели. Большая собака и Аленку охранять станет, а еще — если девочка устанет, так собака может ее на свою спину взвалить.

Удивительно, но, если я приношу уже готовые черновики, Анька воспринимает как их как основу и начинает лишь дополнять. Но если я начинаю размышлять вслух — беда.

— Нет, собачка должна быть маленькая, а иначе все будет просто. Тотошка маленький, но очень храбрый и надежный. Вроде тебя.

Не знаю, польстило ли сравнение, нет ли, но она только вздохнула:

— Ладно, как скажешь. А где такие домики, чтобы их ураганом снесло? Ураган — я еще понимаю, читала, что бывают.

— Пусть не в домике, а в фургоне, как у цыган.

— Фургон? А на кой он нужен? Куда в цыганском фургоне разъезжать? Если на ярмарку, так удобнее на телеге. Тогда придется родителей какими-нибудь бродячими торговцами делать. Тогда спросят — а куда родители смотрели, почему девочку одну отпустили? Почему не укрылись?

За два с половиной дня, что проехали в почтовой карете, мы с Анькой успели набросать синопсис, обсудить поведение герое, а еще — раз десять поругаться и помириться. Дома-то мы ругаемся реже, потому что как только кто-то повысит голос (даже слегка!), из ниоткуда появлялся Кузьма и начинал гневно мяукать, призывая нас к порядку. Не любит котик, чтобы его человечки ссорились.

А тут, оказавшись предоставлены сами себе, без догляда, понеслось! Но, в основном, это Анька.

То ее Страшила не устраивал, то Железный дровосек не приглянулся. Но больше всего у нас вызвали споры, когда я решил, что имя Алена не подходит, потому что неплохо бы вставить в сказку песенку.

Мы в город Изумрудный

Идем дорогой трудной,

Идем дорогой трудной,

Дорогой не прямой

Заветных три желания

Исполнит мудрый Гудвин

И Элли возвратится

С Тотошкою домой[1].

Ну, не укладывалось в текст имя Аленка. А написать «И Ленка возвратится с Тотошкою домой» — не то. Анька предложила — мол, быстренько пересочини, чтобы складно было, но «пересочинить», а уж тем более, самому сочинять стихи, у меня не получается. У меня все, прямо по тексту. «Соломою своею, я думать не умею».

— Пусть главную героиню зовут Аня, — решил я.

— Аня? — с сомнением покачала головой Анька. — Не слишком ли много Аней получается? Куда не кинь — сплошные Аньки с Нюшками.

Я только пожал плечами. Что поделать, если Анна, как и Мария с Иваном — самое распространенное имя?

В Кадуе нашу карету не переставили на полозья, сделали проще — пересадили нас в новую, на санном ходу. Так даже и быстрее получилось, но нам пришлось перетаскивать весь багаж, увязывать по новой судаков, томившихся в прямоугольной корзине. Мы даже добавили к рыбкам свежего льда. Не сами, конечно, а за денежку. Лед еще был так себе, «прошлогодний», но в ноябре месяце ледники не заполняют.

— Ваня… А я ворона. Как ты говоришь — большая ворона с бритым клювом, — всполошилась Аня.

— А что случилось? Что-то оставила? — забеспокоился я. В размышлении, что Анька что-то забыла на станции, собрался дернуть за шнурок, дав сигнал к остановке, но девчонка замотала головой:

— Мы же мне паспорт не выправили!

Точно. Везем барышню в Санкт-Петербург, а она без паспорта. В моем паспорте она числится крестьянской девкой 14 лет, а ей уже пятнадцать стукнуло. 15 лет?

— Подожди-ка, а какой тебе еще паспорт? — вспомнил вдруг я. — Паспорт тебе пока не положен.

— Разве?

— Аня, паспорта положены подданным Российской империи, начиная с 21 года. Так что, в любом случае, твоим основным документом нынче служит метрическое свидетельство. Еще у тебя аттестат имеется, и бумага от исправника.

— А, тогда ладно, — успокоилась барышня.

Аньку-то успокоил, но забеспокоился сам. Где-то «косяк». Но где и в чем? Нужно прикинуть. Значит, если подданный империи получает паспорт, в него вписываются все члены семьи, включая жену и детей. Жене паспорт выдадут только с согласия мужа, а дочери — с согласия отца. У Анькиного отца никакого паспорта нет, потому что он ему нафиг не нужен. А моей барышне паспорт по возрасту не положен. Но что-то у нее должно быть? Вспомнил!

— Аня, мой прокол, — признался я. — Паспорт тебе не нужен, но Игнат Петрович должен был дать тебе вид на жительство. Вернее — должен был зайти в полицейское управление, оставить прошение, а исправник его рассмотреть, подписать, канцелярист выпишет бумагу, поставит печать.

Эх, Василий-Василий, а ты-то отчего не предупредил? Впрочем, Абрютин и сам мог такую деталь упустить. Не так и часто наши девушки куда-то одни уезжают.

— И что теперь делать? Ваня, ты же у нас юрист — думай.

— Пока и думать не станем, — пожал я плечами. — В Петербург мы въедем совершенно легально, если что — ты в мой паспорт вписана. Если бы останавливались в гостинице — пришлось бы в полиции на учет становиться, но, опять-таки, ты за мной пока числишься. Но мы с тобой не в гостиницу едем, а в частный дом.

— Подожди, — перебила меня Анька. — Понимаю, в Москве мы останавливались у ваших родственников — у Винклеров да у Людмилы Петровны, но у них собственные дома. А ты мне говорил, что на Фурштатской твой батюшка квартиру снимает?

Ну зануда!

— Аня, все тоже самое. Долговременная аренда, что у батюшки — тоже самое, что иметь собственный дом. Мы же с тобой, когда в прошлый раз приезжали, не регистрировались.

— Так это с тобой. Ты, как-никак, сынок, а я?

— Анька, еще немножко, и поедем обратно, — пообещал я. — А если батюшка мне голову снимет, что долго ехал — ты станешь виновата!

— А вот это уже шантаж!

— Точно, шантаж, — согласился я. — Еще раз говорю — жить ты будешь у моих родителей, значит, в полиции тебя регистрировать не нужно — ты не в гостинице живешь, не в меблированных квартирах, не в пансионе. И статус у тебя воспитанницы, значит, вид на жительство тебе не нужен. Батюшке для училища согласие на твое проживание давать. Но, если для тебя это важно — по приезду в Санкт-Петербург попрошу батюшку, чтобы тот запросил для тебя вид на жительство.

— Вот видишь, ничего сложного! — просияла Анька.

— Зануда ты… — не удержался я.

— Да, я знаю. Мелкая и гадкая.

[1] Ирина Токмакова

Глава 3

Нравственность через физический труд

И вот опять деревня со смешным названием Мяглово (впрочем, еще и не такие названия имеются), где у нас последняя остановка перед столицей. Нужно и ноги размять, и самим поесть, и лошадей поменять.

Все-таки, скорей бы железную дорогу провели. Не так муторно ездить.

В трактире мы с Аней заказали свое традиционное — супчик из потрошков и яичницу. На этот раз супчик не вызвал нареканий, зато яичницу пережарили. Сходить, что ли, поругаться? Но тратить энергию лень, поэтому я выбирал кусочки, которые посъедобнее.

— Ничего, Ваня, — утешила меня сестренка. — Приедем, сделаю тебе так, как ты любишь. Чтобы желтки слегка недожарены, с салом. А в карете у нас еще пирожки есть.

Ох уж эти пирожки! И где поручик, который бы помог нам их уничтожить?

— Ваня, смотри, — дернула меня за рукав сестренка и растерянно произнесла. — Дежа вю.

Батюшки. Определенно, тот же самый поручик, которого мы в прошлую поездку кормили пирожками. И так закормили, что он сбежал. А еще он пытался вмешиваться в наш творческий процесс, за что едва не был убит рассерженной соавторшей. Как там его? Самсонов? Нет, Салтыков. Запомнил.

Поручик, скорее всего, опять без денег и снова ищет свободное место в карете. Но кто же его возьмет забесплатно? Только мы.

— Берем? — поинтересовался я.

— Берем, — кивнула девчонка. — У нас еще пирожков полкорзинки, и два яйца. Жалко будет, если пропадут.

Увидев нас, поручик Салтыков тоже удивился невероятному совпадению, улыбнулся, даже вскинул руку в перчатке к виску, приветствуя красивую барышню, потом решил дать стрекача. Разумная мысль. Кто станет связываться с сумасшедшими?

Но от моей Аньки поручики не уходят.

— Господин Салтыков, куда же вы? Разве прилично русскому офицеру удирать от женщины? У нас как раз имеется место и пирожки. А хотите, мы вам обед закажем? — великодушно предложила девчонка. Спохватившись, что подобное предложение может показаться офицеру оскорбительным, поспешно поправилась: — Вы нам потом деньги вернете, как до дома доедете.

— Не-нет, я нынче уже отобедал, — запротестовал Салтыков. — Я думаю, уеду чуть попозже.

Заметно по физиономии, что и уехать хочется, но здравый смысл пока не оставил.

С дальнего стола, где сидели ямщики и прочий люд, поднялся и наш кучер. Надевая войлочную шапку, сказал:

— Барин, нам пора. Мы в Санкт-Петербург по времени должны прибыть, взыщут с меня, если опоздаю.

А я знаю, что взыщут. А ему, бедолаге, нас еще на Фурштатскую везти. Но я ему компенсирую штраф, да еще сверху приплачу.

— Господин поручик, решайтесь. Обещаю — барышня вас нынче на дуэль вызывать не станет, — пообещал я. Открывая дверь, чтобы пропустить вперед Аню, хмыкнул: — Что ж, не стану навязывать наше общество.

По-русски это означает — не хочешь, так и пес с тобой. Была бы честь предложена. А Салтыков решился-таки.

— Нет-нет, господин коллежский асессор, я с вами. И благодарю вас.

Мы уселись, карета тронулась, зашуршав полозьями, а барышня полезла в корзинку.

— Нет-нет, пирожков не нужно. Я сегодня и на самом деле сыт, — заотнекивался поручик. Только куда ж ты денешься, если Анька задумала пирожками кормить? Или скормить?

Салтыков сломался после четвертого. Слабак. Жалобно улыбнулся и сказал:

— Господин коллежский асессор… кстати, мне кажется, в прошлый раз у вас чин был поменьше?

— Совершенно верно. Был титуляром, а по окончанию университета пожаловали коллежским, — ответил я, не вдаваясь в тонкости получения чина.

— Да, господин коллежский асессор… или мне называть вас ваше высокоблагородие?

— Господь с вами, — испугался я. Протянув поручику руку, представился: — Мы с вами в служебных отношениях не состоим, мы в дороге. Поэтому, если угодно — называйте меня Иван Александрович. Или даже просто по имени — Иван. А барышня отзывается на Анну.

Возможно, в прошлый раз мы и представлялись друг другу, но кто же запоминает имена случайных попутчиков? Вон, я его фамилию запомнил, уже хорошо.

— А меня можно либо Алексеем Павловичем, а то и просто — Алексеем. А барышню я запомнил — Анна Игнатьевна.

— Можно и без Игнатьевны, — засмущалась вдруг Анька. — Лучше по имени.

Чего это она? Может, поручик понравился? Хм…

— В прошлый раз, если честно, я изрядно испугался, — принялся рассказывать поручик. — А потом мне в руки попалась книжечка «Медведь или обыкновенное чудо». Прочитал, а потом до меня дошло — что я сидел в карете с автором этой книги! Или с авторами?

— А вот это, Алексей Павлович, наш секрет, — строго сказала Аня.

— Почему секрет? — удивился поручик. — Если вы вместе пишете такие замечательные произведения, зачем вам утаивать свое имя? Ладно, если пишут какие-нибудь фельетончики, вроде тех, что кропает Антоша Чехонте или этот, как там его? Брат моего брата, человек без селезенки. Это же все одноразовые произведения, на злобу дня!

— Хотите, Алексей Павлович, открою вам настоящую тайну? — усмехнулся я. Не дожидаясь ответа, сказал: — Эти фельетоны пишет один и тот же человек. Еще скажу — что он самый талантливый писатель России.

— Ваня, а это не тот ли студент-медик, который мне доказывал, что фельетоны — это несерьезно? И тот, который еще не написал рассказ про Ваньку Жукова? — догадалась Аня. Ну, еще бы не догадаться, если в «Осколках» самое интересное — рассказы Чехова?

— Нет, Иван Александрович, категорически с вами не согласен, — возразил поручик. — У нас, в России, есть лишь один великий писатель — граф Толстой. А все остальные — не в обиду вам сказано, до его уровня не дотягивают. Писатель должен не только развлекать или образовывать своего читателя, но, прежде всего, научить его жизни! Писатель должен указывать путь, по которому нужно идти всем людям, а особенно молодежи. Чему может научить какой-то фельетонист? А вот учение, что создал — и еще создает, граф Толстой, оно способно указать каждому из нас как ему жить дальше.

Елки-палки, а ведь похоже, что с нами едет «толстовец». Странно лишь, что он военный. Насколько помню, последователи Толстого позиционировали себя как пацифисты?

Не то, что я плохо отношусь к произведениям Льва Николаевич Толстого, напротив — очень их уважаю, но признать, что я должен искать для себя какого-то учителя, который меня выведет на путь истинный — нет уж. И, вообще, общины, в которые скучивались последователи идей графа Толстого, мне напоминали какие-то секты. Одно хорошо, что от этих общин вреда не было, зато детей учили, опять-таки, больницы открывали.

— Не стану с вами спорить, — ответил я, стараясь удержаться от улыбки. — Толстой — великий русский писатель, но кроме него есть еще и другие. И Достоевский, и Тургенев, и молодой Чехов. Россия — большая страна, люди в ней живут разные, поэтому — чем больше у нас великих писателей, тем лучше.

— Но вы должны со мной согласиться, что Лев Николаевич — самый великий из всех писателей?

— Как скажете, — покладисто ответил я. — Если вы считаете, что Лев Николаевич Толстой самый великий писатель из всех, значит, готов это признать. Кто я такой, чтобы с вами спорить?

Еще мне тут не хватало о толстовстве спорить, да о роли литературы. Нет, сам никого не учу, но и терпеть не могу, если меня кто-то станет жизни учить. А выбор поручика — его частное дело. Уже то, что поручик читает Толстого заслуживает уважения.

Аня посмотрела на меня с изумлением, а Алексей Павлович Салтыков с огромным удивлением. Вполне возможно, что ожидал от литератора, что тот примется спорить. Имеет литератор такую особенность — принижать достоинство других писателей, а свое творчество превозносить[1].

— Я, наверное, в прошлый раз произвел на вас нелепое впечатление? Куда годится офицер, не имеющий денег.

Мы с Анькой переглянулись. Что сказать? Офицер без денег? Да сплошь и рядом. Но есть нюанс. Допускаем, что в прошлый раз у человека закончились деньги, не хватило пятидесяти копеек на почтовую карету, но, чтобы два раза подряд?

— Мне кажется, здесь у вас проживает какой-то пожилой дядюшка, возможно — другой родственник, которому вы оставляете все свои деньги, — предположил я.

— Вы почти угадали, — кивнул поручик. — В Озерках — это село недалеко от станции, живут мои друзья. С деньгами у них и на самом деле туго, поэтому, помогаю, чем могу. Обычно просто выворачиваю карманы, а уж добираюсь до Петербурга либо пешком, либо с какими-нибудь доброхотами.

Мы снова переглянулись с сестренкой. Пожалуй, поручик вырос в наших глазах. Наверное, и я поступил бы также, за некоторым исключением — вывернул бы карманы, если бы был уверен, что отыщу потом для себя денег, да еще обязательно бы оставил на проезд.

А поручик, между тем, продолжал:

— В Озерках как раз и живут люди, ставшие последователями графа Толстого. Заметьте — они образованные, независимые. Большинство имело либо службу, либо какое-то дело, которое приносило пусть небольшой, но стабильный доход. А теперь они, бросив все — службу, а кто-то и семью, занимаются хлебопашеством!

— Но так как хлебопашеством добывать себе пропитание сложно, вы им подкидываете денег из своего жалованья? — догадался я.

— Разумеется, — закивал Салтыков. — Жаль, что мое жалованье невелико, да и самому нужно на что-то жить. Иначе я бы отдавал им все свои деньги. У них вот, беда случилась — лошадь пала, а на новую деньги нужны.

Сколько жалованье поручика? Как у меня, в мою бытность коллежским секретарем или больше? Пусть рублей 700 или 800 в год. Значит, в месяц выходит… рублей 60. Квартирные парню платят, но все остальное — за свой счет. Жить можно, но особо не пошикуешь. А он еще «толстовцам» свои деньги возит. Уважаю.

Последнее слово я произнес вслух. Видимо, прозвучало оно как-то не так, потому что поручик слегка взъерепенился.

— Вы меня осуждаете?

— Ну что вы? — хмыкнул я. — Я и сам отдаю часть своих денег на полезные или благотворительные дела. Я совсем о другом подумал… Вот, скажите, ваши друзья, которые пашут землю — они кто?

— В каком смысле? — не понял Салтыков.

— Кто они по своей профессии? Вы сказали — образованные люди. А где они образовывались?

Поручик задумался, потом стал перечислять:

— У двоих имеется университетское образование — один филолог, а второй математик. Есть инженер. У остальных — их еще четверо, закончены гимназии.

— Теперь скажите, кому польза от их труда? — поинтересовался я. — Им самим? Обществу? Империи?

— Это вы о чем? — снова не понял поручик.

— Давайте мы вместе с вами уточним — каковы идеи графа Толстого? Я начну перечислять, а вы меня поправляйте и дополняйте.

Все-таки, учитель истории, основные принципы учения помню.

— Давайте с самого первого начнем: непротивление злу насилием, — начал я. — Вы, как офицер, согласны с тем, что такое возможно? Или нет?

— Нет, Иван Александрович, про этот принцип нам пока лучше не говорить. Возможно, в будущем, когда люди перестанут воевать друг с другом, перестанут существовать враждебные государства, так и будет. Но такое будет, если все государства поймут, что насилие — это зло. Они обязательно придут к этому мысли. Наверное, вам странно слышать подобное от офицера?

— Нет, что вы, напротив, — поспешил успокоить я поручика. — Вы как раз и рассуждаете, как настоящий офицер. Армия должна быть готова к войне именно для того, чтобы никакой войны не было. Не станет армии — нас просто сожрут.

— Именно так, — согласился поручик. — Мой род служит уже в четырех поколениях, дед погиб на Кавказе, прадед стал инвалидом при Бородино, но я сам войны не хочу. И не стыжусь этого.

— Тогда про необходимость существования государства мы с вами дискутировать не станем? — поинтересовался я и сам же ответил: — Все понимают, что государство — это зло, это принуждение, но, опять-таки, как в случае с армией — без государства мы попросту не выживем. Увы, нет идеальных людей, а будут ли они в будущем — неизвестно.

— Но главное-то бесспорно! — почти что вскричал поручик. — Труд облагораживает! Человек должен постоянно трудиться. Вот, мои друзья пашут сохой, работают в поте лица.

— Ужас-то какой — сохой пахать, — вмешалась в разговор Анна.

— Почему ужас? — оторопел поручик.

— Так тяжело же, сохой, — пояснила Анька. — И лошади тяжело, и мужику. Вон, в нашей деревне, все мужики только плугом пашут. Плугом и легче, да земля лучше вспахивается.

— В деревне — это в вашем имении? — снисходительно поинтересовался поручик. — Вы, наверное, любопытствовали — как мужики землю пашут?

— А чего там любопытствовать-то? — пожала плечами сестричка. — Если твой отец пашет, дядьки, соседи, так не любопытствовать нужно, а помогать. Камней у нас много — сколько лет пашем, а они снизу лезут. Откидывать надо. А все наше имение — домик с огородом. У нас с батькой своего поля нет, только огород, так все равно, перед тем, как картошку сажать, сначала надо навоз разнести, а потом вспахивать. Батька весной лошадь у брата брал, да и пахал. По осени, конечно, картошкой рассчитывался. А лошадь у ваших товарищей пала, так наверное, они ее по собственной дурости загубили. Небось, пахать-то никто из них не умеет?

Пожалуй, если бы эти слова произнес я, дело закончилось бы скандалом, со всеми вытекающими. Но когда такое говорит красивая и хорошо одетая юная особа — совсем иное дело.

— Вот тут я даже не знаю, — растерялся поручик. — Возможно, что так и есть.

— Позвольте, выражу свое мнение, — вступил и я в разговор. — То, что граф Толстой говорит о нравственности, это прекрасно. Это я вам как судебный следователь говорю — нравственные люди закон преступают гораздо реже, нежели безнравственные. Но то, что с десяток — или, сколько там? образованных людей занимаются — Анька, заткни уши (Аня послушно приложила ладони к ушам) — так вот, занимаются всякой х… й — это глупость. Подождите, — пресек я попытку Салтыкова обидеться на нехорошее слово. — Я к тому, что есть люди — простые русские мужики, которые умеют пахать и сеять гораздо лучше, нежели приезжие горожане. Даже если и предположить, что приезжие научатся, какой в этом смысл?

— Они через физический труд придут к нравственности, к самоочищению.

— Ну да, самосовершенствование, саморазвитие… А для общества-то какая польза? Они получили возможность приобрести образование — так пусть потрудятся. Вашим приятелям не стыдно? Они сидели на лекциях, занимали место, а кто-то, из тех же крестьян, мечтал выучиться, не смог. Где справедливость? Не лучше ли, чтобы люди с университетским образованием отправились работать в школу? У нас учителей не хватает не то, что сельских школах, даже в гимназиях. Про инженеров вообще молчу. Пожалуйста — на завод, производством руководите. А гимназисты? Хотят заняться физическим трудом — пусть идут в землемеры. Этих-то тоже не хватает, а из-за межей постоянные споры и драки. У нас железные дороги прокладывают — возьмут в помощники геодезистов. Будет им труд, и трудности всякие. Получается, что ваши друзья — они попросту эгоисты.

— Почему эгоисты? — слегка растерялся Салтыков.

— Но вы, например, в пахари не идете. Понимаете — вас учили, вы давали присягу. Предположим — случись война — тьфу-тьфу, от вас, как от командира роты, больше проку, чем от меня. Меня, в лучшем случае, в унтер-офицеры возьмут. Согласны?

— Ну, это само-собой, — не стал спорить поручик.

— Вот и здесь — пусть каждый занимается своим делом. Вас выучили на офицера, у вас семейные традиции — это замечательно! А они, в сущности, следуют своим собственным капризам, вместо того, чтобы служить обществу. И не нам с вами опрощаться следует, как советует граф Толстой, а сделать так, чтобы пахарь образованным был, на пианино играл, иностранные языки знал.

— Ваня, а когда пахарю, если он устосается на пахоте, иностранные языки учить? И зачем? — съехидничала Анька.

— Аня, мы уже с тобой говорили — чем дальше идет развитие техники, тем легче жить пахарю. Первобытные земледельцы палкой-копалкой пользовались, потом мотыги научились делать. Лошадей приручили — уже легче стало. И плугом больше земли можно обработать, нежели сохой. Опять-таки — плуги разные. Милютин на судостроительном заводе цех собирается поставить, чтобы плуги колесные делать. А скоро — думаю, у нас имеется шанс дожить, на поля техника выйдет.

— Это ты про трактор, который сто лошадей заменит? — вспомнила Анька.

— Про него. И еще про сеялки, и про комбайны, которые станут поля убирать вместо баб, что с серпом корячатся, и про сенокосилки. С техникой и у пахаря время свободное появится. Вот, пусть за границу съездит. Посмотрит на картины в Париже, в Венеции побывает, на Эйфелеву башню. Или, вместо того, чтобы по каналам плавать — пусть по Волге путешествует. У нас тоже есть, что посмотреть.

Тьфу ты, про Эйфелеву башню я загнул. Надеюсь, спрашивать не станут — где такая? Не спросили. Анька покивала с умным видом, а Салтыков усмехнулся:

— Эх, Иван Александрович, вы так интересно рассказываете, что я чуть было во все это не поверил. Ладно что вспомнил, что вы литератор.

— Литераторство здесь не при чем, — парировал я. — Сенокосилки, сеялки — они уже вовсю используются. Разумеется, они пока на конном ходу, но все равно — конная сенокосилка заменит человек двадцать мужиков с косой, а то и больше. Конная сеялка — так это и потери зерна меньше, и оно равномернее поле засеивает. Правда, не у нас, а в Британии, в Германии. Еще в Северо-Американских штатах. И трактор — это только вопрос времени. Когда-то и паровоз удивление вызывал. Есть в истории закон ускорения прогресса. Сейчас, насколько я знаю, ведутся работы по созданию двигателя внутреннего сгорания. Лет через десять самобеглая коляска появится, а следом — и техника, которая на полях работать сможет.

— Так сами говорите — в Британии да Германии. Куда уж нам-то?

— А нам-то кто мешает? Вот, ежели, все умные да образованные люди в общины уйдут, физическим трудом станут заниматься, вместо умственного, так и будем мы сохой на козе пахать.

— Ваня, нам все это следует записать, — безапелляционно заявила Аня, не обращая внимание на постороннего.

— Записать-то нужно, а куда?

— Так в того же волшебника. Кто нам мешает рассказать — что в этой стране трактора есть? Ладно, про трактора мы писать не станем — не поймут нас, а вот про сенокосилки да сеялки — напишем.

— Давай-ка лучше про трактора, — решил я.

Почему так — Аньке потом объясню. Но она девчонка умная — сама поймет.

Высказал я поручику о том, что наболело, а ведь я, если брать по большому счету, неправ. Дело-то ведь не в том, что у нас народ глупый, косный, а в другом. Механизация нужна тогда, когда мало рабочих рук, а земли много. В той же Англии трактора стали использовать в сельском хозяйстве во время Первой Мировой войны, потому что батраки ушли воевать. А у нас? Рабочих рук много, а земли мало, либо она плохая. Зачем зажиточному крестьянину или нынешнему помещику тратить деньги на сенокосилку, если дешевле нанять малоземельных крестьян? А сено бабы граблями огребут, в стога сметают. Нет, нужны перемены.

Этак, до создания колхозов додумаюсь. Государю, что ли, подсказать? А нужно все-таки с промышленности начинать — стройки там, фабрики и заводы, чтобы было куда излишки рабочих рук перекачивать. В деревню — технику, а излишки рабочих рук — в город. А чтобы техника появилась — нужны рабочие руки. Замкнутый круг.

[1] Автор себя к таковым не относит. Он вообще человек скромный.

Глава 4

Подружка невесты

Миновали заставу, где некогда приезжих в столицу встречала будка, а в ней будочник с алебардой. Будка — пусть и покосившаяся, но стоит, хотя полоски почти исчезли от дождей, а «алебардщика» нет. Их после полицейской реформы отменили, а заставы при въездах в города посчитали лишними. Правильно, между прочем. И расходы, да и смысла в такой охране все равно нет. Интересно, а сами алебарды где-нибудь остались? Сберечь бы их до будущего музея истории МВД. Будку бы тоже неплохо отреставрировать, но она слишком громоздкая.

У Александро-Невской лавры высадили поручика, а сами поехали дальше.

Все, доехали. Улица Фурштатская. И вновь раздрай. Дом, где обитает товарищ министра с супругой, одновременно и похож, и непохож на тот дом, где размещен отель, в котором мы с Ленкой жили два года назад. Или, еще будем обитать?

— Барин, ты, это, велел бы выгружать поскорее, — хмуро сказал ямщик. — Мне же и впрямь нагорит. Уже и так отстаю, да еще, не дай бог, увидит кто, что я не к станции ехал, а по адресу. Не разрешают нам. Начет делают в два рубля.

Чё-то мне нынче водитель кобылы достался зашуганный. В прошлый раз ямщик посмелее был. А этому я уже говорил, что все компенсирую.

— Не обижу, — коротко бросил я, открывая дверцу кареты и подавая руку Ане.

Конечно, она бы сама выскочила, но положено барышне помогать.

Анька, оказавшись на твердой земле (как же надоело ехать!), потопала копытцами, и принялась распоряжаться. И швейцар, что в прошлый раз попытался загнать нас на разгрузку чемоданов и сундуков к черному ходу (это же внутрь въезжать) сам ринулся помогать. Узнал девчонку, знает, что с ней лучше не шутить.

А тут и маменька выбежала. И как узнала? Не иначе, около окна сидела.

Прислуга — четыре женщины и двое мужчин, выскочившая вслед за барыней, расторопно выгрузила все вещи, потащила наверх, словно вереница муравьев.

— Рыбку не урони, — напутствовала Анька батюшкиного камердинера, помогая тому снять с крыши ящик. — Кухарке скажи — пусть сразу на ледник тащит. Приду, проверю. Еще хотела пирожки распечь.

Ох уж эти пирожки! Барышня не сумела скормить поручику и треть от оставшихся, пыталась навязать ему оставшиеся вместе с корзинкой — дескать, всех-то дел, водичкой сбрызнуть, да в печку сунуть минут на пять — распекутся. Но Салтыков, под благовидным предлогом отказался — дескать, с корзинками таскаться не положено, да и вообще… Конечно, куда офицерам с корзинкой? А заморачивать кухарку «распеканием» — себе дороже.

Маменька, расцеловав сыночка, сгребла в объятия Аньку.

— Анечка, да без тебя все сделают, ну что ты… А с пирожками как-нибудь Матрена управится.

Ага, управится. На Фурштатской и воробьев много, и ворон. Не все им конские яблоки клевать, пусть пирожками займутся. Авось, клювы не попортят.

Каюсь — испытал чувство ревности, когда увидел, как маменька обнимает и целует Аньку. Пожалуй, что крепче и нежнее, нежели меня. И даже мыслишка подленькая влетела — как это так? Ведь я же родной сынок, а девчонка-то, пусть и славная, но чужая.

Но мыслишка, как влетела, так и вылетела, как только обе женщины — и старшая, и младшая, принялись обниматься и плакать. И у самого поднялся ком в горле. Если Аня моя сестренка, то я, как старший брат, должен понимать, что для девочек мамы очень нужны. Конечно, они и для мальчиков нужны, но для девочек больше.

И опять поразился — ведь, в сущности, Ольга Николаевна Чернавская, урожденная Веригина — совершенно посторонняя для меня женщина. Ведь я-то, на самом деле «попаданец», оккупировавший тело ее сына. Казалось бы — что мне до каких-то нежностей? Так нет же! Чувство ревности пробудилось. А почему не вспоминаю своих настоящих родителей, оставшихся где-то там, за гранью?

Значит, помимо сознания, способного путешествовать между мирами, существует еще и такая штука, как сердце, которое не просто какая-то мышца в груди, а еще и…

Да, а что же еще? Что же такое сердце на самом деле? Нет, не придумал. И незачем думать. Сердце, оно сердце и есть.

— Никуда больше Аню не отпущу, — заявила матушка. — Ты-то ладно, мужчина, вам никогда дома не сидится, а это барышня.

И Анька, уткнувшись в маменькино плечо, кажется, согласна.

— Так она здесь и останется, — заверил я маменьку.

— А свадьба как же? — возразила барышня, отлипая от барыни.

— Какая свадьба? — ахнули мы с матушкой в два голоса.

Я о чем-то не знаю? Что за дела?

— Барин, так я уже могу ехать? — влез в наш разговор ямщик.

А чего спрашивать-то? Ах, он же от меня чаевые хочет. И компенсацию за возможный вычет.

— Ваня, не увлекайся, — перехватила мою руку Анька, когда я собирался отдать дядьке две красненькие бумажки. — Одной хватит.

— Благодарствую, барышня, — осклабился ямщик, принимая десятку.

Вот ведь, зараза. Не барина благодарит, который десятку дал — считай, жалованье за рейс, а барышню. А маменька, глядя на нас, хихикнула.

— Аня, так что за свадьба? — напомнила маменька. Перевела взор на меня. — Иван?

— Свадьба Ивана Александровича и Елены Георгиевны, — сообщила Аня. — А чья же еще?

— Фу ты, господи, — с облегчением выдохнула маменька, потом, приобняв нас обоих, слегка подтолкнула к двери. — Пойдемте домой, уж там и наговоримся.

Правильно, и чего это нас пугать?

— Иван, где твоя комната, не забыл? — спросила матушка, когда мы вошли в прихожую. — Вещи твои занесут, вымоешься с дороги — воду, свежее белье, принесут, а потом в столовую. Пока чайку попьем, чем-нибудь перекусите, а скоро и батюшка на обед приедет.

— Может, я пока драники для Александра Ивановича приготовлю? — предложила Анька. — Судачка не успею.

— Иди уж, — засмеялась маменька, ухватывая Аньку за хвост. В смысле — за рукав, хотя за хвост было бы правильнее. — Какие драники, какой судачок? Ты теперь у нас барышня, почитай, студентка. Больше никакой кухни, никаких судачков и прочего. Пойдем, я твою комнату покажу. Посмотришь — как все расставлено, удобно ли.

Да, а мне-то маменька комнату не показывала, все Аньке да Аньке. Ка-нешна, мелким-то, особенно девчонкам, всегда благоволят.

С дороги бы лучше всего в баньку сходить, попариться, да сполоснуть с себя пыль и пот. А душ… Уже и отвыкать стал.

Здесь же, споласкиваться в тазике — невелико удовольствие, но лучше, чем ничего. Тем более, что какой-то дядька и грязную воду вынесет, и чистой принесет. Надо бы хоть имя узнать. Похоже, у родителей прислуги добавилось.

Заодно еще и щетину сбрил, отросшую за три дня. И не порезался! Вроде, человеком себя почувствовал. Вон, уже и свежайшее белье приготовлено. Пожалуй, иной раз хорошо быть барчуком, за которым все бегают, заботятся.

Только стал одеваться, явилась маменька.

— Мам, ты чего? — заверещал я, словно испуганный поросенок, лихорадочно засовывая ноги в подштанники. А они закрутились в штопор — чуть не упал.

— Не бойся, ничего нового не увижу, — засмеялась маменька. — Я же тебя, глупенький, голенького купала. Ладно, кальсоны напяливай, глаза закрою. Плечо показывай.

— А что там показывать? — запротестовал я, ухватывая нательную рубаху. Не успел. Маменька успела открыть глаза, и покров мой отобрала.

На левой руке остался небольшой шрам. Пока свежий, но со временем, авось, рассосется.

— А почему не зашили? — строго спросила дочь генерала.

Я только пожал плечами. Я что, доктор, что ли? Акушерка, обрабатывавшая рану, грязь лишнюю из нее вытащила, карболкой залила, перевязку наложила, так и ладно. А Федышинский, приехавший через… Через сколько он часов приехал? Не помню, но зашивать, как мне кажется, уже поздно было. Да и прихватил ли Михайло Терентьич пошивочный материал?

— Рану обработали, повязку правильно наложили, доктор, когда приехал, смотрел, Ане инструкции оставил — она потом и бинты меняла, — пояснил я, торопливо натягивая рубашку, а потом принялся влезать в штаны. Неприлично стоять перед женщиной в нательном белье, пусть это и твоя мать.

— Аня?

— А она разве не писала? — удивился я.

— Нет, — покачала головой матушка. — Анечка сообщила, в общих чертах — мол, Иван был ранен, пуля прошла вскользь, рана несерьезная, помощь оказана.

Скромная у меня барышня. А ведь могла бы похвастаться в собственном участии. Придется мне.

— Аня и Леночка в Череповце узнали, что меня поцарапало, доктора из теплой постели вытащили, коляску у городского головы реквизировали, потом меня примчались спасать. А мне, к тому времени, уже и первую помощь оказали, да и вообще — тут ничего страшного не было.

Страшного не было, но сознание-то я потерял. Да еще и в свою реальность смотался. Лучше бы не мотаться. Думай теперь — что ж там такое стряслось? Война, что ли? Почему отец из полковников прыгнул в генералы? Или это всего лишь плод моего воображения? Все могло быть.

Маменька притянула мою голову, поцеловала в лоб.

— И как бы мне с тебя слово взять, чтобы ты себя под пули не подставлял? — вздохнула она. — Знаю, что бесполезно. Зато уж дед-то тобой как гордится! Всем уже, включая министра, уши прожужжал — вот, дескать, кровь, Веригиных сказывается. Внучок-то, даром, что статский чиновник, а грудь подставил за други своя! И кавалером святой Анны стал!

— Мам, да не подставлял я свою грудь. Все как-то по-глупому вышло — увидел, что дезертир в Васю целится, так я его отпихнул. Малость движение не рассчитал, мне немножко и перепало. Порох у беглеца подмоченным был, так что и всего-то руку поцарапало. А вот часы отцовские жалко и крест. А мне теперь перед Верочкой неудобно — женой исправника. Она меня чуть ли не спасителем мужа считает.

— Ваня, а кем она тебя должна считать? — удивилась маменька. — Да супруга исправника, небось, каждый день теперь свечу за твое здравие ставит, господа благодарит. Не ты — она бы вдовой осталась, детки бы осиротели.

— Вот и я Василию говорил — мол, не для тебя старался, а для себя. Убили бы господина исправника, а мне лишняя морока. О вдове беспокойся, о сыне.

— Ох, Ваня-Ваня… — снова вздохнула маменька, прижимая мою голову к груди. Погладив по голове непутевого сына, смахнула слезинку. — А барышни у тебя молодцы. И невеста, и Анечка.

— Анечка, она как ты.

— Что, как я? — не поняла маменька.

Сказать, что такая же вредная? Нет, обидится.

— Такая же заботливая, — нашелся я. — С неделю, если не больше, меня тиранила — ну-ка, Ваня, руку показывай. Надо повязку менять. Она у доктора фельдшерские курсы закончила — те, что в теории, а на моей руке практику проходила. Если бы аттестовать разрешили — все бы экзамены сдала. Зато вишь, орденом святой Анны пожаловали.

— Пойдем-ка чай пить, анненский кавалер, — улыбнулась маменька.

Это она на что намекает? На девчонку или на орден?

А в столовой нас уже ожидала Аня, да еще в новом платье. Это у нее с собой прихвачено или маменька расстаралась?

Мы уселись, а маменька укоризненно посмотрела на меня. Ах ты, опять забыл. Мне же, как единственному мужчине, положено молитву прочесть, а женщины должны вторить за мной.

— Обедать станем, когда отец приедет, — сказала матушка. — Перекусите, чем бог послал.

Ветчинка с сыром, хлебушек с маслом. А что еще надо, чтобы дожить до обеда? Так нет же, к чаю полагались еще и оладушки. С пылу да с жара, и со сметаной!

За поздним завтраком или ранним обедом (предобедом) обменивались новостями. К счастью, все основные новости маменька уже знала — спасибо Аньке, но кое-что уточняла. Например — как назвали своего ребенка Литтенбранты, кто приезжал на крестины Сашки-Шурки? Или — отчего Игнат Сизнев решил назвать младшую дочку Анькой?

Меня же интересовало другое — как это маменька отважилась пойти в начальницы Медицинского училища?

— Так из-за дедушки, — объяснила маменька. — Петр Семенович, когда твой дедушка к нему приехал, чтобы тот пока помещение у училища не отбирал, подождал, пока зять свое не подыщет, попросил — дескать, если училище в стенах медицинской академии, то пусть начальницей либо жена генерала станет, либо дочь. Все-таки, посолиднее будет. А батюшка и ляпнул — так чего далеко ходить? Вон, твоя крестница нынче в Петербурге. А коли родной отец договорился, куда деваться?

Кто такой Петр Семенович, к которому мой дедушка-генерал ездил? Ах ты, так это военный министр Российской империи генерал от инфантерии Ванновский. А я-то думал — как это военное ведомство так легко согласилось помещение за женщинами-медичками оставить? Теперь все ясно. И здесь не обошлось без кумовства. Но, ежели, дружеские и родственные связи используются во благо — это хорошо.

А Анька, из-за которой весь сыр-бор завертелся, сидит себе и вяло ковыряет вилкой в оладушке. Она что, есть не хочет? Брала бы пример со старших.

— Ваня, не увлекайся, — улыбнулась маменька, когда я стрескал вторую порцию. И не какие-то там две жалкие оладьи, что подают в столовых, а целых шесть. — Скоро обедать будем, а ты аппетит перебьешь.

— Не перебью, — веско ответил я.

— Вот-вот… — поддакнула Анька, а потом ехидно сказала: — Не перебьешь, все стрескаешь за обедом, а потом снова в мундир не станешь влезать, а винить-то некого будет.

— Кого винить? И в чем? — не поняла маменька.

— Так ведь Иван Александрович, ежели пузцо наест, всегда говорит — дескать, Анечка во всем виновата, мундир стирает неправильно, садится он, — наябедничала Анька.

Хотел возмутиться — дескать, давно не жаловался. И как из Москвы вернулся, с экзаменов, в мундире болтаюсь, но не стал. А новая прислуга — сделай замечание, изревется.

— Зато наш батюшка, — заметила маменька, — после того, как Аня ему комплимент сделала — дескать, похудел Александр Иванович, чуть что — исхудал я у тебя, кожа да кости, даже барышни малолетние замечают. Еще, — укоризненно посмотрела госпожа министерша на воспитанницу. — Аня, что за слова-то такие? Стрескаешь… Опять у Вани нахваталась?

Анька невинно уставилась в потолок, а только вздохнул. Ну, у кого же еще дите 19 века плохих слов нахватается?

— Аня, а что ты там про свадьбу говорила? — поинтересовался я, решив уйти от обсуждения моего словарного запаса.

— Да глупость сморозила, — отмахнулась Анька. — Сказала, потом подумала. Если свадьба в Череповце будет — туда все вместе и поедем. А здесь — так и ехать никуда не нужно.

— Да, маменька, что вы с будущими сватами насчет свадьбы решили? — поинтересовался я. — Леночку директор гимназии просил с полгода замуж не выходить, всего ничего осталось. А я до сих пор в неведении. И батюшка эту тему обходит, и ты не пишешь.

— Ой, Ваня, у батюшки то одно, то другое, — покачала головой маменька. — Вначале хотели после Великого поста, но у него на этот срок командировка важная выпадает — в Таврическую губернию. На тамошнего губернатора жалоб накопилось — придется инспектировать. Сколько отец там с инспекцией пробудет? Не меньше месяца. Поэтому, они с Георгием Николаевичем свадьбу на весну перенесли.

— А еще лучше — чтобы ее вообще на следующую осень назначили, — заявила вдруг Анька.

— Ань, ты чего? — вытаращился я. — Ты же сама сколько раз нам с Леной говорила — женитесь скорее.

— Ага, — горько вздохнула Анька. — Так-то оно так, но если скорее — то свадьба станет по-глупому выглядеть.

Мы с маменькой уставились на барышню во все глаза, потом я спросил:

— Поясни. Почему по-глупому?

— Да, Аня, непонятно, — поддержала меня маменька.

— Давайте я лучше покажу, — предложила Анна. — Только Ване придется со стула встать.

Пребывая в полном недоумении, послушно встал. А барышня, зайдя за мою спину, начала объяснять:

— Вот, Ольга Николаевна, посмотрите. Иван Александрович у вас высокий (потрогала барышня мой затылок), а невеста, пусть и пониже, но все равно — барышня длинненькая — вот, по сих пор (меня потрогали за ухо). Но я-то маленькая. А Леночка — Елена Георгиевна, меня своей подружкой на свадьбу назначила. Как я стану венец над головой невесты держать? Мне же на цыпочки вставать придется. А шафером у Вани исправник будет — а он у нас тоже дылда. Будем мы с Василием Яковлевичем смешными — он высокий, я маленькая. А к следующей осени подрасту.

После завтрака мы разошлись. Я собирался немножко поспать, но где там! Скорее бы батюшка приехал.

Авось объяснит, что за загадочная рука и зачем ее мне прислали?

Глава 5

Разговор с отцом

— Иван, у меня к тебе только один вопрос — почему ты мне ничего не сказал?

От того, что отец назвал меня не Ваней, и не Ванькой (это мне ужасно не нравится, но потерплю), я насторожился.

Женщины после обеда отправились по лавкам. Не иначе, матушка решила, что Анечке нужно срочно что-то купить — новую юбку или блузку. Вишь, мало их у барышни. И всего-то каких-то три сундучка и два чемодана.

А мы с отцом уселись в его кабинете. Поговорить, так сказать и обсудить — что за мертвые руки отправляют следователям провинциальных судов?

История оказалась вроде и проще, чем я себе надумывал, но и сложней. И имела самое непосредственное отношение к моему прошлому. Ну, или к прошлому того Чернавского, но это без разницы.

Я пересказал Его Высокопревосходительству события встречи с «моим» сокурсником Григорием Прохоровым, о том, как мы с Анькой ловко его разыграли, продемонстрировав осведомленность некую осведомленность, а еще немножечко подавили на чувства, в результате чего узнали, что вся история о моем, так сказать, «вольнодумстве», зиждется на элементарной подлости и зависти.

— А смысл какой? Что бы изменилось, если бы я тебе рассказал?

— То есть, ты посчитал, что твоему отцу не следует знать, что его сын не является смутьяном или революционером, а донос на него был написан двумя мерзавцами из зависти? — возмутился отец. А потом его голос дрогнул: — Или ты меня теперь совсем не уважаешь? Обида гнетет?

— Батюшка, да ты что, — всполошился я. Вскочив со своего стула, подбежал к отцу, обнял за плечи. — Я как раз и не стал тебе ни о чем говорить, чтобы ты не переживал.

Отец тоже обнял меня — только за талию.

— Ваня, ну как же ты не понимаешь, что мы с мамкой тебя очень любим⁈

— Так ведь и я вас очень люблю. А ты не хочешь понять, что я про встречу не стал рассказывать, чтобы ты себя виноватым не считал.

— Пойдем-ка лучше на диван сядем, рядком посидим, как в старые-добрые времена, — предложил отец. Потом улыбнулся. — Я бы, Ванька, тебя даже на колени посадил, так ты во-он какой вымахал.

От улыбки отца стало теплее на душе. А то, что Ванькой назвал — это хорошо, это правильно. Я же зову Анну Анькой, а та не обижается. Или обижается, но терпит. Надо спросить.

Мы сели рядышком, и я принялся за рассказ:

— Поначалу, когда мы с Аней все выведали, злость меня взяла. Хотелось и Завьялову, и Прохорову отомстить. Они, сволочи, в Европу поедут, по Унтерденлинденами да по Рингштрассам будут разгуливать, а я в Череповце стану грязь месить. А потом — подумал-подумал, да и решил — мне им спасибо говорить нужно.

— Спасибо-то за что? — пробурчал отец. — За то, что твой родной отец тебя в Череповец упек?

— Батюшка, да почему упек-то? — искренне удивился я, обнимая отца за плечи. — Я сам бы на твоем месте то же самое сделал — сначала своего ребенка бы от опасности уберег, может, даже и от петли, а уже потом бы стал думать — правильно поступил или нет? Коль неправильно, ребенок потом простит. Если не сразу, то со временем. Правда-правда. Скажи-ка честно, ты ведь сейчас очень переживаешь, что Ваньку своего по ложному навету из университета вытащил, научной карьеры лишил? Конечно, не был бы он коллежским асессором и кавалером аж двух крестов, зато готовился бы к поездке, чтобы у профессора — не помню, как фамилия, докторскую диссертацию защитить. Батюшка, все так?

— Ваня, а то ты сам этого не понимаешь? — грустно улыбнулся отец.

— Так вот поэтому-то и не стал тебе ничего говорить. Боялся, что ты расстраиваться станешь, себя корить. Мол — дурак я этакий, поверил гнусному поклепу, вытащил парня из университета, служить отправил. А он, бедняжечка, еще из кареты выпал, башкой ударился, и память потерял. Правильно я мыслю?

— Правильно Ваня, — согласился отец. — Ну да, мыслишь ты правильно, но мне от того не легче.

— Вот видишь, — хмыкнул я. — Я и боялся, что у тебя, у моего отца, возникнет чувство вины. Не должно оно у тебя быть. В Берлин не съездил, к профессору Веерштрассе (ишь ты, фамилию вспомнил!), так и ладно. Зато я с доктором медицины Легониным познакомился. И экзамен по истории сдавал не кому-то, а самому Ключевскому. Ну кто потом какого-то немца вспомнит, а наш, Василий Осипович, апологет истории.

— Кто? — нахмурил брови отец.

— Ну, с апологетом, возможно, и перебрал, — самокритично признался я. — Но то, что Ключевский создатель школы историков — бесспорно.

— Тебе виднее, — согласился отец.

И ладно, что не стал сейчас спрашивать — а что за школа? Пришлось бы уходить в дебри. Зато мой батюшка немного повеселел. Кажется, уже и не так терзается из-за сыночка.

Значит, нужно еще кое-что сказать.

— А знаешь, ведь на самом-то деле, я счастлив оттого, что в Череповец попал. Вроде бы, со стороны смотреть — зачуханный городишко, полусонный. Но главное-то не это, а люди! Согласен?

— Н-ну, — кивнул отец, потом поинтересовался. — И что там за люди такие, особенные?

— Начну с того, что у меня там невеста. Где бы я такую барышню встретил, если бы не поездка? Да и другие… Вон, ты на Аньку на мою посмотри. Уже из-за одной этой девчонки стоило в Череповец ехать. Я таких умных людей, как эта девчонка, ни разу в жизни не видел. Два года школы грамоты, а потом, за два месяца к поступлению в гимназию подготовилась, а в ней самой умной оказалась! Таких как Анька, нужно в музее показывать.

— Ну, Анька… — расплылся в улыбке отец. — Твоя Анька — всем Анькам Анька. — Мы с матерью поначалу боялись — не случилось бы чего?

— Батюшка, да ты что? — возмутился я. — Аньке еще только пятнадцать.

— Ох, Иван, кто же возраст-то спрашивает? И ладно, если бы ты умудренный опытом был. А тебе же самому-то двадцать с небольшим. Весь ум у тебя в расследование преступлений уходит. Хорошо, что барышня умная оказалась. Понимает, что ей в тебя влюбляться нельзя.

— Знаешь, а Игнат — Анькин отец, мне прямо в глаза сказал — мол, за тебя-то я не боюсь, человек ты честный, а опасаюсь, что девка влюбится, да в постель запрыгнет, — усмехнулся я. — Он же нас с Аней в крестные своей младшей дочке позвал. Может, из-за того, что опасался? Кумовьями стали, а кумовьям грех шашни любовные разводить.

— Ой, Ванька, ты же парень взрослый, — усмехнулся отец. — Скажи — когда это кому мешало? И кум с кумой, а бывали случаи, когда сестра от брата беременела.

Батюшка сам себе противоречит. То говорит, что годков мне мало, ума нет, а теперь — взрослый мол.

— Тогда вообще лучше голову не ломать, — предложил я. — Анька — это явление, не до конца изученное наукой.

Батюшка призадумался — дескать, что такое сынок несет, но спорить не стал. Зато сказал наставительно:

— Да — не велено нам барышню Анькой звать, только Аней. Я, грешным делом, иной раз думаю — может, удочерить нам ее? Будь она сиротой, государь бы не отказал. Так не получится, отец есть, пусть не родной, но законный. Вишь, как Оленька-то к Анечке прикипела. Я, поначалу-то, даже злился — как так? Девчонка из деревни, подумаешь, что княжна-полукровка. Умница, это-то понятно, но мало ли умных девок… барышень, то есть? А мамка твоя с ней и побыла-то всего ничего — три месяца, а привязалась, будто к родной.

— Может, маменька, когда на Аню смотрит, себя маленькую вспоминает?

— Может и себя, а может, Оленьку-младшую…

— Оленьку-младшую? — не понял я.

— А ты не помнишь? Да, куда уж тебе помнить, тебе самому-то три с половиной годика было, а ей и годика не было. Коклюш у вас случился, у тебя, и у Оленьки. Ты-то выздоровел, а доченька нет. Маменька-то твоя о дочке мечтала, да видно, не судьба. Бог дал, бог и взял. Была бы жива, ей бы уже девятнадцатый год пошел, женихов бы искали. Аня-то, помладше будет, но какая разница?

Конечно же, никакой младшей сестренки я не помнил. Но почему-то явственно представился маленький гробик, а еще — могильный холмик на родовом кладбище, и крест. Чугунный, но не массивный, легкий, а на нем имя…

Это я вспомнил, или нафантазировал?

— Мы с Оленькой старались при тебе о сестренке не вспоминать. Ну, кроме тех случаев, как на кладбище ходили.

— А знаешь, у меня такое чувство всегда было, что должна у меня младшая сестра быть. Может, потому и Аню сестрой стал считать. Понимаю, глупо.

— Просто, прикипел ты к этой девчонке, — усмехнулся отец.

Отвлеклись мы с батюшкой от основной темы. Ну да, об Ане заговоришь — увлечешься. А я сегодня еще одну новость узнал, о том, что у меня была младшая сестра.

— Так что, в Череповце люди, которые и мне небезразличны, и я для них не папенькин сынок, а друг. Это и исправник, которого я лучшим другом считаю, и полицейские наши. А еще — городской голова и дочка его — Мария Ивановна. Она мне чем-то Аню напоминает, только постарше. И с начальником мне повезло. Люди там настоящие живут. Те, для которых и дружба не пустой звук, и совесть. И купцы, которые думают не о том, как карман набить — нет, про карман они не забывают, но рассуждают, как жизнь в городе лучше сделать. Как я теперь без них, ежели надумают меня в столицу перевести?

А ведь я еще отцу про купца Высотского не рассказал, который по деревням ездил и прощения у девок просил. Или про то, как Василий Абрютин, неверно истолковал мои слова о немилости государя, решил, что Ивану придется куда-то бежать, раздумывал — не продать ли дом, чтобы другу помочь?

— Иван, так и ты, наверное, к ним с душой относишься? — улыбнулся отец. — А хорошие люди в любом городе есть. Переведут в Санкт-Петербург — и тут себе друзей отыщешь. Но, сам понимаешь, народа в столице побольше, соответственно, и плохих людей больше, чем в Череповце. А плохие — они чаще в глаза бросаются, чем хорошие.

— Я, иной раз думаю — может, когда я из кареты выпал, насмерть убился, да в рай попал? Не бывает в жизни таких людей, которые в Череповце живут.

— В рай, говоришь? — засмеялся отец. — Был бы ты в раю, не сажал бы преступников в тюрьму.

— Так не без этого, — хмыкнул я. — А с Завьяловым, да с Прохоровым думал, как-нибудь потом расквитаюсь, ежели, не забуду. Карьеру им подпорчу. Так вишь, забыл. А теперь…

— А теперь уже и не расквитаешься, — закончил мою фразу отец. — Зато теперь знаем — почему студент Императорского университета Прохоров убил топором другого студента — Дмитрия Завьялова. И отчего руку отрезал.

— А Прохоров-то совсем спятил или как? — осторожно поинтересовался я.

Подумал даже — не сходить ли, не навестить? Помню, что одет он был скверно, наверняка и передачки в психушку носить некому.

— Совсем. Только и бормочет — мол, я перед Иваном виноват, и перед сестренкой его. Но я вину искупил, и знак послал. Как он еще на почту-то смог сходить, чтобы тебе посылку отправить? Ты бы мне телеграмму не послал, так бы и не догадались — что там случилось и куда рука делась? Я, конечно, помню, что они вместе с тобой в университете учились, но кто же подробности-то знал? Какой Иван? Какая сестренка? Теперь понятно, что руку послал, которая донос писала.

— Что-то мне стыдно стало, — пробормотал я. — Мы же тогда с Анькой такие страдания изобразили — я, вроде как, на побывку из ссылки прибыл, сестренка младшая переживает. А теперь один на кладбище, второй в психушке.

— Ваня, окстись, — фыркнул отец. — Кто Завьялова заставлял лживый донос на тебя писать? А Прохорова кто неволил бумаженцию эту на Гороховую относить? Хотели вместо тебя в немецких университетах учиться? Вот, поучились. И дедушка твой, что б его. А самое главное — я. Сыну родному не поверил.

— Батюшка, ты опять? — расстроился я. — Мы только что с тобой проговорили, что не стоит тебе маяться. Все, что ты сделал, все к лучшему оказалось. И математику я всегда ненавидел.

— Пойдем-ка сынок, водочки выпьем, — предложил отец. — Или, ты по-прежнему водке кофе предпочитаешь?

— Предпочитаю, но рюмочку выпью. Что-то мне лень с самоварами возиться.

— Ваня, какие самовары? — не понял отец.

Склероз, точно. С самоваром мы с отцом возились в минувшее Рождество, потому что прислуга была распущена по домам, и господам волей-неволей пришлось самим кипятить воду.

А кофе в кабинете появляется просто — стоит только позвонить в колокольчик и озадачить камердинера. И не сам он станет кофе да чай (это отцу) заваривать, а поручит нижестоящей прислуге.

Зато батюшка, как в старые-добрые времена, лично сдвинул бумаги на край стола (бумаг, разумеется, меньше не стало), вытащил из «секретного» шкапчика графинчик и лафитнички.

— Ну, за что выпьем? — поинтересовался отец.

— Можно за встречу, но лучше — за твой новый чин, — предложил я, думая, что если мы с отцом начнем «обмывать» все, что нам следует обмыть — одной рюмочки не хватит.

— Тогда просто так выпьем, — решил отец, опрокидывая свою рюмку. Выдохнул, помахал ладонью у рта, словно разгоняя запах, сказал: — Я и сам больше не буду, через полчаса на службу ехать.

— А я все-таки за господина тайного советника выпью, — сообщил я, выпивая свою порцию.

— Думаю, Иван, что тайного советника я из-за тебя получил, — сказал отец. — Обычно, нашему брату — товарищам министров, очередной чин годика через два, а то и через три дают. А мне намекнули — мол, сынок ваш, Иван Александрович снова награду заслуживает, но ему недавно святую Анну пожаловали, пусть подождет. А вот вам, Александр Иванович, тайный советник прилетел.

— А мне награда за что? — слегка удивился я. Но только слегка.

— А тех грабителей, которые церкви в Новгородской губернии грабили? Там ведь и убийства, и святотатство. Процесс большой был, все братья бессрочную каторгу получили. Государю известно, кто ловушку придумал.

— Я только в часовне пару ночей посидел. Если кто и заслуживает награды — Абрютин и его люди.

— Опять ты за своего друга вступаешься, — улыбнулся отец. Вздохнул: — Жалко, что у исправника вашего жена больна, я бы из него не то, что столоначальника, а управляющего департаментом сделал. Толковый, строгий. Не волнуйся — не обидит государь твоего дружка.

— Батюшка, а ведь ты Его Величеству о мертвой руке докладывать станешь? — всполошился я.

— Конечно, — кивнул господин тайный советник. — Об убийстве Завьялова, да о помешательстве Прохорова ему градоначальник докладывал — столица в его ведении, а я доложу, что дело раскрыто. Никуда не денешься — придется Его Величеству все излагать. Жаль, что дедушка твой донос не сохранил — сразу в печку бросил.

— Получается, в Санкт-Петербурге-то я уже и не нужен? — поинтересовался я. — Аньку… Аню, то есть, до места назначения довез. Дело об отрубленной руке прояснилось. Я, наверное, через пару дней в Череповец вернусь.

— Вань, у тебя совесть есть? — поинтересовался отец. — Мать о тебе соскучилась, скоро у дедушки именины, а ты обратно собираешься?

Ну да, понимаю. Маменька на сыночка хочет посмотреть, пообщаться. Но у нее теперь Анька есть, пусть радуется. А у меня невеста скучает. Мы же с Леночкой Рождество собирались вместе встретить. И в храм сходить, и после службы вместе побыть (там еще тетушка будет, но куда деваться?). И, вообще — как я свой город без присмотра оставлю?

— Еще Ваня… — сказал отец со значением. — Кажется мне, что государь тебя захочет увидеть. У него к тебе кое-какие вопросы имеются. Какие именно — я только догадываюсь. Понятно, что не срочные, а иначе ты бы давно в столицу катил. Но я ведь ему скажу, что Чернавский-младший по служебной надобности в Санкт-Петербург приехал. Так что, придется тебе пока посидеть, да подождать, пока государь аудиенцию не назначит.

— Как думаешь — за неделю управлюсь? — уныло поинтересовался я, прикидывая — сколько мне ждать? В принципе, неделя, а то и две, терпит, успеваю вернуться до праздников. И коли государь мне аудиенцию назначит, так моя челобитная об отпуске будет вложена в формуляр, а не выброшена в корзинку.

— Тут уж, ваше высокоблагородие, как государь решит, — с насмешкой сказал отец. — Сам понимаешь, у него и другие дела есть, окромя того, чтобы с литераторами встречаться.

— Но намекнуть-то ты можешь? — с надеждой спросил я, заглядывая отцу в глаза. — Дескать — Ванька по делам приехал, копытом бьет, обратно рвется. А государь — он же умный, он все поймет. Может решит — ну, зачем ему младший Чернавский, если здесь старший есть?

— Ох, Ваня, не быть тебе царедворцем, — усмехнулся отец. — Другой бы, на твоем месте, от счастья прыгал. Что там невеста? Подождет, куда она денется?

— Вот, было бы у меня невест штуки три — не переживал бы, — рассудительно ответил я. — А когда одна — так и жалко.

— Балбес ты, Ванька, — расхохотался отец. Потом посерьезнел. — А вообще сынок, ты правильно рассуждаешь. И где там наши чай-кофе? Мне уже ехать пора, а они телятся.

Глава 6

Стаффордширская керамика

Аудиенцию мне назначили не в Царском селе, а в Зимнем дворце. Это и хорошо. Не нужно тащиться на вокзал (метро-то еще нет), ждать специальный поезд, обратно — либо опять ждать поезд, либо ловить «попутную телегу» в Санкт- Петербург.

Его Величество изволил назначить встречу уже через два дня после доклада отца. Не думаю, что на императора подействовали доводы о том, что Чернавский-младший спешит домой, к невесте (уверен, что отец вообще о том государю не говорил), скорее всего, так совпало. И в Зимний дворец государь Всея Руси не из-за меня приехал, а в силу каких-то собственных надобностей.

Отец сказал, что государь меня ожидает в четыре часа пополудни, в Малой приемной, а где она — подскажут, а то и проведут, если я явлюсь со стороны Дворцовой набережной и войду в малоприметный подъезд номер 5. Тьфу ты, парадное.

Так я и сделал. Отсчитал четыре двери, постучал в пятую.

— Господин Чернавский-младший? — донеслось изнутри.

— Так точно, — доложился я.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы пропустить меня.

Внутри, в вестибюле оказался приземистый офицер с погонами штабс-капитана, с аксельбантами и с бородой, напоминающий копию самого государя, только пониже.

— Штабс-капитан Радлов, — представился офицер, отдавая мне честь.

Я тоже, «на автомате», вскинул руку под козырек, вероятно, позабавив дежурного офицера. Это мне кажется, что отдаю честь лихо, но где мне до профессиональных военных? Тем более, что чиновникам такое приветствие не положено. Впрочем, оно не запрещено. Слегка удивило другое. Неплохо бы хоть какое-то оконце соорудить, глянуть — а кто же за дверью? А вдруг, помимо меня, здесь еще целый взвод с топорами? И меня охранник (или, кто он?) в лицо не знает.

— Можете оставить шинель и фуражку здесь, — предложил Радлов.

Гардеробщика на месте не оказалось, да я и сам справился. Разделся, даже посмотрел на себя в зеркало — красавец! Радлов, оценив мой орден, слегка приподнял бровь. Жаль, что я не при полном параде и без шпаги — иначе бы он еще и «клюкву» узрел. Но шпагу, разумеется, я оставил в Череповце, а искать новый клинок, покупать орден, не видел смысла. Вот, если бы батюшка озаботился, то да. Но за пару дней и Чернавский-старший бы не успел.

— Раненько вы, — сказал дежурный. Не то упрекнул, не то похвалил. А времени-то еще без двадцати четыре.

— Лучше раньше, чем позже, — хмыкнул я.

Я-то «закладывал» на дорогу лишнее время, но, как всегда прихватил чуточку лишку времени.

И меня повели. Вначале по лестнице — явно, что непарадной, потом по длинному коридору. Странно, что нигде не увидел охраны, хотя, по моему разумению, государя должны были охранять и люди в штатском, и люди в мундирах. Короче — ничему наших императоров жизнь не учит.

Радлов привел меня в узкую приемную, где кроме письменного стола — изящного, из драгоценного дерева, но изрядно обшарпанного, массивного кресла, обитого потертой кожей, да старинных часов — два бронзовых амура удерживают на вытянутых руках циферблат без стрелок, ничего не было, кивнул мне:

— Присаживайтесь, государь вас примет.

Сам же штабс-капитан уселся за стол, вытащил из него какие-то бумаги и углубился в их чтение.

Интересно, если я пришел рано — за двадцать минут до назначенного времени, то зачем же дежурный тоже поперся заранее? Или он попросту покурить спускался, а тут и я подошел? Еще мне не понравилось кресло. Здоровенное, довольно-таки старое — антиквариат даже по меркам 19 столетия, в таких всегда имеются скрытые «сюрпризы».

Вместо того, чтобы плюхнуться — ну, или присесть, ощупал сиденье. Так и есть. Изнутри явственно выпирал какой-то острый предмет — не то шуруп, не то гвоздь. Интересно, а для чего он здесь нужен?

— А вы, наблюдательный человек, господин Чернавский, — одобрительно заметил Радлов.

Я осторожно примостил свою задницу, чтобы не уколоться, потом поинтересовался:

— Гвоздик — это какой-то намек? Дескать — не засиживаться долго?

— Никакого намека, — заверил меня штабс-капитан. — Просто, этой приемной редко пользуются. А в кресле Степан Иванович Шешковский сидел. Нужно бы поменять, да государь не разрешает.

Шешковский — это Тайная канцелярия? Или уже Тайная экспедиция? Он сам в нем сидел или подследственных усаживал? Степан Иванович тот еще затейник был. Есть же легенда, что он приглашал присесть «напроказивших» придворных, потом кресло проваливалось в люк, зависало на веревках, а внизу стояли наготове два мужика, «высвобождавшие» заднюю часть тела штрафника (или штрафницы) от юбки или панталон, а потом пороли.

Я даже посмотрел — нет ли подо мной крышки люка? Нет, не видно. Кажется, ни в чем этаком не виноват, но кто знает, что могут выкинуть монархи? Шешковский ничего не делал без приказа Екатерины.

Люка нет, а кресло можно отреставрировать, а потом в музей истории правоохранительных органов передать. И будку, которая при въезде в столицу стоит, туда же. Алебарду, скорее всего, на что-нибудь перековали или ею сейчас капусту на зиму рубят.

Задумавшись и, мысленно развивая свою идею, расселся поудобнее и, напоролся-таки на гвоздь.

Да что же такое! В полицейском участке стул шатается, здесь гвоздь в задницу упирается.

Радов, посмотрев на часы, каким-то непостижимым образом уловил, что минуло четыре, подскочил и метнулся к дверям, за которыми должен был находиться государь император.

Открыл створку, доложил, не заходя внутрь:

— Ваше императорское величество, коллежский асессор Чернавский…

— Пусть войдет, — донесся из кабинета басок государя.

Штабс-капитан, пропуская меня вперед, зачем-то сказал:

— Проходите.

Я, войдя в кабинет, тоже собирался отрапортовать — дескать, ваше императорское величество, коллежский советник Чернавский по вашему приказанию прибыл, но не успел, потому что Александр III встретил меня на пороге, протягивая руку:

— Здравствуйте Иван Александрович, проходите, садитесь.

В этом кабинете тоже царил минималистический стиль — два стола, составленные буквой Т, простые венские стулья. Вдоль стен застекленные шкафы, а между ними карты Российской империи, портрет императора Петра в кирасе. Окно, завешанное тяжелой шторой. И еще одна дверь. Скорее всего — имеется еще одна приемная, более пышная или, официозная. Это хорошо или плохо, что меня приняли тайно?

Я призадумался на миг — куда бы мне сесть, но император уже сам уселся на стул, стоявший у приставленного стола, кивая мне на место напротив.

— Неоднократно хотел с вами поговорить, но времени у меня мало, да и вы человек занятой, — начал государь, пресекая мою попытку поблагодарить за честь сидеть в присутствии императора. — Обсуждать ваших недругов, которые донос на вас написали не станем — с Александром Ивановичем мы уже все обсудили. Не судите его строго, он очень за вас переживал.

— Ваше величество, я и не сужу. Я уже о том и батюшке говорил.

— Это и хорошо, — благожелательно кивнул император, потом задал странный вопрос: — Иван Александрович, вы англоман?

— Почему? — захлопал я глазами, потом догадался: — Это вы о моем первом варианте приключений сыщика, где действие происходит в Британской империи?

— Совершенно верно.

— Никакой англомании, — принялся отпираться я. — Если уж говорить об Англии, так скорее у меня англофобия, — поправился я. — Но англофобия в меру. Мне очень нравятся английские писатели — и Свифт, и Даниэль Дефо, и Вальтер Скотт.

Чуть было не вырвалось — Конан Дойл и Агата Кристи, но вовремя удержался, поэтому скромно прибавил:

— Еще Чарльз Диккенс. Опять-таки — историей увлекаюсь. Англы с саксами, Вильгельм Завоеватель. Тем более, что Гита, англо-саксонская принцесса, дочь короля Гарольда, была матерью нашего Юрия Долгорукого.

Решив, что для любви к Англии изложил достаточно, начал объяснять свои побудительные мотивы:

— Сюжет и действие строились на том, что главные герои должны достаточно быстро перемещаться по территории — заскочили в железнодорожный вагон, проехали сотню верст, пересели на другой поезд, потом пару миль на коляске. У нас с этим пока трудно. С нашими дорогами, где, в основном, телеги с каретами, по ухабам долго трястись. Динамика действия пропадет. Поэтому, получилась некая европейская страна. Еще подумал — а может, будут там какие-нибудь замки, привидения, болота? Тут уж само собой вырисовалась Англия. Опять-таки — где мог существовать частный сыщик? Во Франции? Теоретически, вполне возможно, но лучше в Англии. Там же практикуется такая штука, как гражданский арест.

— Убедили, — кивнул государь, прекращая мой словесный поток. — Я и сам, по правде сказать, с уважением отношусь к английской культуре, но вот способствовать, чтобы в России шла чрезмерная англизация не хочется. Вы, вместе с вашим соавтором (здесь государь позволил себе улыбнуться) сейчас очень популярные писатели, то есть — писатель. Возможно, вы сами не отдаете себе отчета в том, какое влияние на умы людей оказывают литераторы. Поэтому я и попросил вас поменять место действия и героев.

— Ваше величество, — слегка поклонился я, принимая самую почтительную позу. — Я все осознал, поэтому поработал над ошибками, внес коррективы. Разумеется, частному сыщику в России будет сложнее, но это, все-таки, художественное произведение.

— А почему частный сыщик? — спросил император. — Почему вы не сделали его своим коллегой?

— Потому что частный сыщик может отказаться от дела, которое ему не нравится. Например — у нас есть рассказ о шантажисте — кстати, мерзкий тип получился, да еще и английский шпион.

— А почему бы не шпион какой-нибудь вымышленной страны? Этак, наш посол в Лондоне получит ноту протеста от правительства ее величества.

Государь произнес «ноту протеста» с усмешкой. Дескать — ну, получит, так и ладно. Нотой больше, нотой меньше. Но я предпочел пояснить:

— Само государство не называется, а только подразумевается. Так что, если посол России и получит ноту, он только пожмет плечами — мол, каждый понимает подданство шпиона в меру своей э-э… заинтересованности. Автор национальность мерзавца не называл, а если вы в подлеце своего узнали — замечательно.

Его величество еще разок усмехнулся, кивнул, а я продолжил:

— Наши герои становятся свидетелями его смерти. Следователь, как должностное лицо, обязан отправить подозреваемого — у нас это будет женщина, на скамью подсудимых, а вот частный сыщик волен поступить так, как считает нужным.

Государь император строго посмотрел на меня и сказал:

— В таком случае, ваш Крепкогорский сам нарушает закон. Если он видел убийцу, то обязан принять меры к установлению истины. Никто не заставляет его самого задерживать преступника, но свидетельские показания он дать обязан.

— Вот здесь, Ваше Величество, и будет тонкость. Вернее — художественный прием. Сыщик и его друг доктор Кузякин дадут описание убийцы сыскной полиции. Но они не смогли как следует рассмотреть убийцу. Рост, цвет одежды… Да и темно было. С точки зрения права они чисты. Кстати, вы мне только что подсказали идею…

— Идею?

— Именно так, — кивнул я. — Убийца шантажиста — женщина, сама отдастся в руки правосудия, а суд присяжных ее оправдает. Шпионом меньше — чего же его жалеть?

Его Императорское Величество развел руками.

— Видите, и от царей польза бывает.

— Безусловно, — заверил я государя. А чтобы не зацикливаться — чего же сейчас ляпнул, поспешно пояснил: — Князь Крепкогорский, будучи свидетелем убийства, и сам, в какой-то мере нарушит закон. Скажем — он проберется в дом шантажиста, чтобы забрать из него секретную карту Кольского полуострова, где будут указаны источники полезных ископаемых.

— Секретную карту Кольского полуострова?

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Английский — то есть, шпион безымянной страны, сопоставил данные экспедиций Русского географического общества, проштудировал записки шведов с норвежцами, которые присматривались к нашим территориям, сделал соответствующие выводы. На Кольском полуострове много полезных ископаемых — там есть и железо, и медь, и никель. Очень много всего. Но лучше, если вы дождетесь выхода самого рассказа. Надеюсь, издатель сумеет поместить карту. Я даже готов профинансировать экспедицию — хотя бы частично. Думаю, гонораров за рассказы о сыщике хватит, чтобы подтвердить, что на полуострове имеется множество полезных ископаемых.

Император Всея Руси задумчиво посмотрел на меня. Встал, а когда и я подскочил, махнул рукой — дескать, сидите. Прошелся по кабинету. Вернувшись обратно, опять уселся.

— Иван Александрович, вы знаете, что я на вас досье собираю? — спросил государь.

— Да, батюшка говорил, что вы очень интересуетесь моими расследованиями, поэтому собираете в папочку рапорта, обвинительные заключения и прочее, — осторожно заметил я.

— Передайте Александру Ивановичу, что на вас уже четыре папочки.

— Откуда столько? — удивился я.

— Разложены по темам, — любезно сообщил государь. — Отдельная папочка на ваши служебные дела, отдельно — на ваши литературные штудии. Есть папочка — совсем недавно завел, куда вкладываются листочки с разными слухами и сплетнями. Сам сплетни не люблю, но ради вас исключение сделал.

— Неужели и при дворе сплетни обо мне ходят? — сделал я удивленный вид, хотя прекрасно знал — двор, тот еще гадюшник. Наша кафедра и в подметки не годится.

— А вы как думали? Да ко мне сразу же прибежали — мол, сынок-то товарища министра, которого вы в пример приводите, не уберегся. Мужики зарубили, от которых он сдуру казенный лес пытался спасать. Вроде, сочувствие выражали Александру Ивановичу, а морды довольные.

— Мужики бы следователя рубить не стали, — хмыкнул я. — За незаконную порубку — штраф от рубля до трешки, а за убийство — вечная каторга. Да и версия так себе. Родители писали — мол, шайка контрабандистов меня убила. А в городе про банду дезертиров болтали.

— Видите, какой вы весь из себя загадочный? Даже погибнуть-то как все не можете. Так что, Иван Александрович, приказал я и сплетни записывать. Иной раз, если время есть, с удовольствием читаю.

Мог бы государь и мне дать почитать. Интересно же, что сочиняют. Вдруг пригодится?

— Отдельная папочка — доносы на вас. Доносы в Судебную палату идут, Новгородскому губернатору, но мне обязательно копии доставляют. Интересные вещи про вас пишут. Читаю — аж сердце радуется.

— И не лень же людям бумагу портить, — вздохнул я. — Разрешите полюбопытствовать — а что на меня пишут? Или это секрет? Надеюсь, не обвиняют в сожительстве с прислугой?

Вот этого обвинения я очень боялся. Напишут что-нибудь такое про меня и Аньку, доказывай, что ничего не было. И хрен докажешь.

— Кто про такую ерунду писать станет? — отмахнулся император. — Вы у нас человек холостой, ваше дело, с кем жить. Если бы растление — это в Святейший Синод, но такого на вас точно, что не напишут. Пишут о вольнодумстве — правда, никаких фактов не приводят, о более серьезных вещах. О том, что вы полностью подчинили себе Череповецкую городскую думу, а это уже нарушение законодательства о городском самоуправлении. Что исправник Абрютин, при выполнении своих служебных обязанностей советуется с вами, а не принимает самостоятельные решения. Доносят, что будучи в служебной командировке в Кириллове, третировали тамошнего исправника, заставив его следовать вашим указаниям.

— Третировал, было дело, — не стал я спорить. — Потретировал самую малость — зато двойное убийство раскрыли. Но что касается Абрютина — здесь ровно наоборот. Я сам с ним всегда советуюсь и за старшего друга считаю.

— Про вашу дружбу мне известно, — улыбнулся государь. — А исправника в Кирилловском уезде приказал заменить. Еще доносят, что вы получили взятку от городского головы в виде фарфоровых изделий.

— Ваше величество — про изделия, во множественном числе, это поклеп. Взял только одну фарфоровую козу — красивая, грех от такой отказываться.

— Коза-то фарфоровая вам зачем? У вас во дворе живая живет, которую, если верить одному из доносов, вы на прохожих науськиваете. Да, зачем вам козу-то науськивать? Собаку бы себе завели, что ли. Или, как в незапамятные времена — медведя. А коза — как-то несерьезно. Беда мне с вами, господин коллежский асессор. Все-то у вас не как у людей.

— Манька — милейшее существо, — обиделся я за свою козу. — Всего один раз и боднула, так и то, за дело. Явились два тунеядца денег просить. А Милютин — вернее, дочка его, подарок мне сделали — фарфоровую козу подарили. Они, вроде, слегка пошутить хотели, а фигурка мне понравилась. Теперь у меня уже собственная коллекция козочек. Небольшая, но все равно, интересная.

— Коллекция? — заинтересовался государь.

Встав со своего места, император Александр подошел к шкафу, открыл дверцу и просунул руку в глубину, поверх книг.

— Иной раз так бывает — купишь какую-нибудь безделушку, а потом думаешь — зачем она тебе?

Вот тут я с государем согласен. В поездках, словно какая-то болезнь — покупаешь абсолютно ненужные сувениры, которые потом пылятся на полке. Но покупка бесполезных сувенирчиков, вроде Бравого солдата Швейка из Праги, Русалочки из Копенгагена, или пары троллей из Осло — часть туристического ритуала.

— Правда, это не совсем коза, и это, точно, что не фарфор.

Его Величество поставил передо мной статуэтку, изображавшую битву козла со львом. Судя по разгневанному виду козла и, озадаченному выражению морды царя зверей, неизвестно, кому достанется победа. Манера исполнения, материал — что-то знакомое.

— Ух ты, стаффордширская керамика! — не удержался я. И тут Англия.

— Не знаю — чья, в Дании покупал, но получите в подарок, — улыбнулся государь.

— Ваше величество, нет слов… — пробормотал я, слегка онемев от счастья. Такая редкость, да еще из рук императора. Нужно срочно начать составление каталога коллекции, а иначе потом забуду — от кого получил экземпляр. Я-то об ордене мечтал — а вдруг, хотя бы Станислав обломится? Но такая коза — пусть и козел, еще лучше.

Глава 7

Стаффордширская керамика — 2

— Рад, что подарок вас порадовал, — сказал император.

— Не то слово, Ваше величество, — согласился я. — Коллекционирование, как болезнь.

— Иван Александрович, дозвольте полюбопытствовать, что вы теперь с козой-то станете делать? Александр Иванович мне поведал, что ваш соавтор нынче в медицинское училище поступает?

— Ох, Ваше Величество, не сыпьте соль на рану, — вздохнул я. — По-хорошему — так эту козу давно бы пора под нож. Будь я умным человеком — так бы и сделал. Уже и молока не дает, проку от нее никакого, но Аня в свое время вся изрыдалась — мол, Манька, это память о покойной матери. Барышня сиротой осталась рано, лет в десять, если не раньше, — пояснил я, — всю работу по хозяйству на себя взяла. А коза ей единственным утешением стала. Как же ее под нож? Живет у меня в сарайке — так пусть живет. Уж как-нибудь животинку прокормлю.

— Необычно для деревенской барышни, — покачал головой император. — У крестьян, как правило, более практичный подход к животным. А я поначалу думал, что Анна тоже на эту дурацкую моду поддалась.

Не сообщить ли государю, что моду на козочек запустила в широкие массы сама Анька? Нет, не стану. Мода — такая вещь, что никогда доподлинно неизвестно, что послужило спусковым крючком.

— Теперь о более важном, — сказал император. — О вашем творчестве. Папочку я с собой не взял — в Царском селе она, но самое главное помню. Не стану вдаваться в художественные особенности — я не критик, пусть они свой хлеб отрабатывают… Мне ваши рассказы нравятся — некоторые больше, некоторые меньше, но так и должно быть. Я о другом.

Его Императорское Величество внимательно посмотрел на меня. Не иначе, сейчас начнется разговор о тех открытиях и изобретениях, которые упоминаются в рассказах.

— Ваш Крепкогорский со своим другом обсуждает, что существует четыре группы крови, — сказал император. — Я не поленился, решил справочки навести. Один наш известный медик — кстати, академик вначале посмеялся, сказал, что глупые книги не читает, потом задумался, и сказал — мол, идея-то сама по себе неплохая. Возможно, это бы позволило делать переливание крови. При кровопотерях уже пытались его делать — и от человека к человеку, даже и от свиньи, Иной раз и получалось, а чаще всего нет. Вот, если бы автор подсказал — как установить эти самые группы?

— А это просто, — сообщил я. — Пусть академик своему лаборанту задание даст — набрать кровь в пробирку, закупорить ее как следует, потом в носок положить.

— В носок⁈

— Совершенно верно, — кивнул я. — Пробирку в носок, к носку веревочку привязать — и, раскручивать, пока не устанет. Ну, а потом, когда рука устанет, кровь под микроскоп сунуть, на предметное стекло. В крови такие мелкие штучки будут — похожие на монетки, так пусть они их считают. Понабирают разную кровь, установят — где и сколько монеток, вот тогда они все четыре группы и откроют. Сам я на славу не претендую, пусть им и лавры, и премия какая-нибудь престижная.

Государь император с удивлением смотрел на меня, а я, делая безмятежный вид, уставился на него.

— Иван Александрович, а почему носок-то?

— Ну, носок — это для начала, пока ничего иного под рукой нет. Потом ученые какую-нибудь крутящуюся машинку придумают. Я уже и название придумал — центрифуга. Чтобы пробирки вставлять, раскручивать. Ученые у нас умные, изобретут. Им механики помогут.

Государь опять встал, прошелся по кабинету. А я, грешным делом, лишь слегка приподнял свою задницу, но потом опять сел. Будем считать, что император мне разрешил. Только бы не спросил — как это мне в голову пришло? Как же.

— И как вы до всего этого додумались?

Ну да, я бы тоже спросил.

— Ваше величество, я же судебный следователь, — принялся я объяснять, на сей раз вставая с места. Неприлично же, если царь стоит. — У меня мысли немножко в другую сторону шли. Допустим, мы уже научились определять, что на месте происшествия кровь, а не краска там, не варенье. Но до сих пор не можем различать — человеческая ли кровь, или, скажем, кровь животного? А еще потребуется различать — от какого человека кровь? Может, там кому-то нос разбили, а мы это посчитаем за убийство? Вот, думал я думал, да и надумал, что кровь каждого человека индивидуальна, но не настолько, чтобы у каждого была индивидуальная кровь. У ребенка должна быть кровь, схожая с родительской, но тут не понятно — от матери или от отца? Подумалось — четыре группы должно быть, не больше. А насчет носка, так вспомнилось, как молоко в сепараторе крутится, сливки от обрата отделяет. И кровь, она в сущности, такая же жидкость, как и молоко. Значит, должно что-то от чего-то отделяться.

Ух, сам запутался в своем собственном объяснении. Еще бы. Пришлось все с ходу придумывать. Да, а про носок-то откуда? Не помню. Скорее всего, из какой-нибудь книги про апокалипсис, когда выжившие создавали центрифугу с помощью подручных средств.

— М-да… — только и сказал государь. — Причудливо же у вас мысль идет. Литератор. А ледокол вы как придумали?

— А все также, раздумывая о раскрытии преступлений, — нахально заявил я. — Просто писать о двух друзьях, влюбленных в одну девушку, о любовном треугольнике — обыденность. Что я о любви после Пушкина или, после Тургенева, нового скажу? А вот если туда что-то интересненькое добавить — экспедиция к полюсу, корабли, так совсем иное дело. Я уже понял, что нужно писать так, чтобы читали разные читатели. Кому-то будет интересна любовь, кому-то технические новшества, а кому-то — немножко юмора.

— Так что с ледоколом-то? — с нетерпением перебил меня государь.

Пока болтал, успел придумать правдоподобную версию.

— Опять-таки, есть судебная дисциплина — трасология. Изучает различные следы, оставленные во время преступления. И след от пули, и отпечатки пальцев. Надеюсь — в ближайшее время сможем сопоставлять и запахи, и ниточки от одежды, которые убийца оставил. Нет таких преступлений, чтобы преступник не оставил чего-то такого, за что мог бы зацепиться следователь. Но след, разумеется, со следами человека ассоциируется. Тоже, кстати, доказательство — отпечаток подошвы, размер ноги, глубина. Человек, когда ступает по снегу, поднимает ноги. Дети, понятное дело, снег пинают, из-за чего и обувь портится, и нагоняй получают. Вот и подумал — почему бы ледоколу тоже не наступать сверху? Если он целиком не сможет — пусть хоть частично. Придумал, в рассказ вставил — не пропадать же добру?

— Кажется, достаточно убедительно, — хмыкнул император.

Еще бы не убедительно. В версию, что знания поступают мне откуда-то извне, «сверху» — никакой критики не выдержит.

— А с ледоколом какие-нибудь практические выводы есть? — поинтересовался я.

— Вице-адмиралу Шестакову даны соответствующие распоряжения, — туманно отозвался государь. — Но у Морского технического комитета есть и иные задачи, кроме создания ледоколов.

— Жаль. В наших местах, где лед по восемь месяцев в году — ледоколы очень нужны. Северный морской путь — это будущее. Но корабли, способные лед колоть, нужны везде. Тот же Финский залив почистить. Весной из-за разлива города заливает — убытки, а так, лед раскололи, вот и решение проблем. Я слышал где-то, или читал, что есть очень талантливый морской офицер Макаров. Вот, он бы с проектом ледокола управился.

— Есть такой, — кивнул император. — Во время турецкой войны лично ему «георгия» вручал. Очень достойный офицер, скоро на повышение пойдет. А вы о нем от кого слышали?

Эх, сейчас скажу, что читал о нем в книге из серии ЖЗЛ.

— Честно, не помню, — начал выкручиваться я. — Но я же много с кем общаюсь — служба такая. Опять-таки, все лето в Москве провел, а там у нас родственники, знакомые, среди них и морские офицеры есть. От кого-то услышал, что Степан Осипович Макаров минные катера создавал, торпеду придумал. Если бы о ком-то другом услышал, другую бы фамилию назвал.

Не знаю, удовлетворил ли я любопытство императора в полной мере, но иных отговорок у меня нет. Так что, пусть примет эту версию.

Прокатило.

— Как там ваш городской голова поживает? — поинтересовался государь. — Про фарфоровую козу я знаю, а что еще?

Фух, кажется, все острые вопросы пройдены. А про Милютина я сейчас много наговорю.

— Иван Андреевич деньги ищет на строительство железной дороги — акционеров привлекает. Обдумывает строительство в Череповце заводика, на котором паровозы станут строить, а для начала — вагоны. Еще он загорелся идеей создать у нас высшее учебное заведение. База имеется — Александровское техническое училище, где среднее звено обучают. А теперь бы неплохо инженеров побольше выучить. Но сразу скажу — все проекты в стадии обдумывания, а как только Милютин к реальным делам приступит, вам сразу же доложат.

Надеюсь, Иван Андреевич не отступит от тех идей, которые мы обсуждали? Иначе я потом буду иметь бледный вид. Впрочем — ему теперь и деваться некуда.

— Что ж, Ивану Андреевичу передавайте от меня поклон. Скажите — все его проекты будут приняты с благосклонностью. Кстати, а у вас имеются ко мне какие-нибудь вопросы?

Их у меня много, но самый главный, касающийся смерти генерала Калиновского, не задам. А остальные… Бог с ними.

Я понял, что аудиенция завершается, поэтому ухватил подарок. Но оказывается, император не закончил.

— Иван Александрович, — слегка смущенно сказал государь Всея Руси. — В прошлый раз вы пообещали, что напишете новую сказку. Про девочку, которую унесло в волшебную страну. Я имел неосторожность сказать об этом одной маленькой барышне… Она и так очень переживала, узнав, что любимого писателя убили. А уж как обрадовалась, узнав, что все это ложь.

— Сволочи они, эти «доброжелатели», — вырвалось у меня. — Даже ребенка в покое не могли оставить. Простите, Ваше величество…

Государь только рукой махнул. Подозреваю, он со мной солидарен. Зачем кому-то понадобилось посвящать малышку в такие дела?

— Ваше величество, передайте маленькой барышне, что сказка пишется, — заверил я. — Более того — завтра-послезавтра мы с соавтором отдадим нашему издателю первую часть.

Я уже сделал шаг в сторону двери, но все-таки не удержался:

— Прошу прощения, государь, что отнимаю у вас время. Буквально, пара минут. Но коли мы с вами заговорили об англомании, мне кажется, следует дать в газетах ряд статей, где будет вскрыта сущность английского (чуть не сказал — империализма) снобизма. Начать можно с того, что англичане, «открыв» Россию принялись ее беззастенчиво грабить. О том, как в трудные для нас времена правительство Иакова пыталось оттяпать у нас кусок Севера — даже двух вице-королей нам назначили. Неплохо бы рассказать о том, как во времена Петра Великого англичане, нарушив дипломатический иммунитет нашего посла Матвеева, заключили его под стражу.

— Подождите, Иван Александрович, не торопитесь, — остановил меня император.

Его Величество, подошел к двери — не к той, в которую вошел я, к другой, парадной, приоткрыл ее и сказал подскочившему дежурному с погонами подполковника:

— Передайте мои извинения, я буду занят еще с четверть часа.

Вернувшись, император сказал:

— Иван Александрович, я знаю этот эпизод. Матвеев и на самом деле был задержан по жалобе кредитора, но в те времена не было такого понятия, как дипломатический иммунитет. Кроме того, английский посол принес Петру Алексеевичу извинения от имени королевы.

— Формально, да, но как это все выглядело? Матвеев вел переговоры с французами и англичанами, чтобы убедить их стать посредниками о заключении мира со шведами. Англичане не отказывали русским, затягивали время, а сами, в это время, вели за нашей спиной собственные переговоры. Не упомню — сколько времени это затянулось? Год, если не больше. Император Петр — ну, тогда еще царь, видя бесполезность переговоров, отозвал Матвеева в Россию. Перед отъездом посол хотел рассчитаться со своими долгами. Он повез деньги ростовщику, а по дороге на него напали какие-то люди. Русского посланника сначала привезли в непонятное место, потом отвезли в суд. А суд, даже не заслушав его доводы и то, что у него имелись при себе деньги, сразу же объявил его виновным и заключил в тюрьму. Судья запретил русскому боярину связаться со своими людьми, ему не разрешили написать письмо английскому правительству. Ладно, что вмешался датский посланник, который выручил Матвеева. А извинения были принесены только спустя два года, после Полтавы, когда Англии что-то от нас понадобилось. Или, после того, как британцы осознали, что русские могут побеждать. Если представить, чтобы у нас произошло нападение на английского посла, так бритты бы лет сто грязью плевались. А мы им оправдания ищем.

— Любопытно, — покачал головой государь. — Я настолько подробно эту историю не знаю. Но спрошу — почему мы должны верить словам боярина? Может быть, он все придумал задним числом? Взял взаймы, а потом решил улизнуть, не расплатившись?

— А почему мы должны верить английским источникам, а не русским? — парировал я. — Почему англичанин заслуживает доверия, а мы нет? Примерно то же самое, как история о пребывании Петра Великого в Норфолке, где ему предоставили дом. Не помню, чей это дом — кажется, какого-то ученого-ботаника. Вам ведь известна эта история?

— Разумеется, — кивнул император. — После пребывания русского царя и его свиты, дому был нанесен ущерб — русские стреляли в картины, перепачкали все ковры, вытоптали лужайку… Ну, и все прочее. Английской казне пришлось возмещать ущерб в 350 фунтов. Деньги, о тем временам, немалые.

Его величество не стал говорить о том, что русские варвары еще и испражнялись в камины, изнасиловали всех служанок и прочее. И я про это умолчу. Скажу другое.

— Вот, в связи с этим, у меня, как у юриста и историка-любителя, есть вопросы. Любой источник следует подвергать критике. В чьих интересах он создан? Насколько надежен? В данном случае, с ущербом, который нанес Петр и его люди — полная загадка. Кто подсчитывал ущерб? Имеется ли соответствующий акт? Кто выступил в роли свидетеля? Надежны ли они? А был ли вообще нанесен какой-то ущерб? Не исключено, что сам хозяин дома решил подзаработать, солгав о русских варварах. Или это байка, придуманная позже. Тем более, что у самих англичан имеется прецедент. Их собственный король Карл 2, останавливаясь со своей свитой в частных домах, наносил им такие разрушения, что нашему императору и не снились. Вполне возможно, что англичане решили использовать истории собственного владыки, и перенесли это на нас.

— Вы сами возьметесь? — поинтересовался император. — Напишете о взаимоотношениях России и Англии? Естественно, это должно быть не голословно, а с опорой на исторические факты. Наверное, вам переводчик с английского понадобится? Отыщете ли в Череповце?

Что называется — и хочется, и колется. И времени на такое нет, но грех это, англичанам хотя бы небольшую пакость не сделать. Впрочем, это даже не пакость, а так, критические замечания.

— Возьмусь, — твердо ответил я. — Переводчик не нужен — по-английски читаю.

— Читаете по-английски? — удивился император.

— Только читаю, — подтвердил я. — С разговорным английским не очень — произношение у меня неважное, да и практики нет. Не обещаю, что смогу писать подобные очерки часто, но раз в месяц — это вполне возможно. Под своей фамилией писать не стану, чтобы не связывали с отцом. Вот только, при нашем поголовном англофильстве, кто это станет печатать?

Ох ты, глупость сказал…

— Будут печатать, — улыбнулся государь император, провожая меня к выходу. — Вот это точно, я вам обещаю. Любая газета, любой российский журнал — на ваш выбор. А то, что по-английски читаете — это похвально.

— Ваше величество, а не стоит ли начать не с истории, а с английских частных школ? У нас, порой, с придыханием повествуют об английской системе образования, о «школьных галстуках», а ведь на самом деле — сплошное издевательство.

— А вам известна система английского образования? Если да, то пишите. В общем — пишите, что хотите, но свои очерки вначале присылайте мне. Адрес, по которому почтовые отправления присылать, у штабс-капитана Радлова возьмете.

Возьму. А еще попрошу, чтобы штабс-капитан выдал мне пару листов бумаги. Не могу же я просто сунуть экспонат для коллекции в карман?

Глава 8

Адаптация к сцене

А цены в этом ресторане кусачие. Ну-ко ты, порция телятины аж 80 копеек. Офигеть! Ветчина — 75 копеек. Это за фунт или за кусочек? Вон — даже бутерброды дорогие, по 15 копеек, а те, что с паюсной икрой, вообще по 30. Чашка кофе — 40 копеек!

Они что, издеваются? Я за такие деньги в Череповце кофе три раза попью, да еще и с сахаром. Нет, не поеду служить в столицу, разорюсь по ресторанам питаться.

— Вань, ты чего бурчишь? — поинтересовалась Аня, которая, как и я, изучала меню.

— Возмущаюсь. Ты цены смотрела?

— Ага. Одно яйцо столько, что у нас впору штук пять купить. Но если господин Лейкин пригласил, пусть платит.

— Сами заплатим, — помотал я головой. — Мы с тобой не голодные авторы, которых издатель обедом кормит, а они, на радостях, все что угодно подпишут. У нас, милая барышня, собственная гордость имеется.

— Как скажешь, — покладисто сказала Анна, потом уточнила. — Ты заплатишь, я тебе потом свою долю отдам. У меня денег при себе нет.

— Ань, ты чего? — удивился я.

— Так я здесь сижу не как твоя барышня, или сестра, а как соавтор. А если соавторы, все должно быть поровну.

Хотел обозвать ее чучелом-мяучелом, но кабинка, где мы сидели, пусть и отгорожена от зала, но только портьерами. Вообще — идея Лейкина встретиться в ресторане мне не сильно нравилась. Наш издатель вообще предлагал явиться часиков в семь, но кто же в такое время обедает? У нас батюшка к восьми часам к ужину явится, а маменька не поймет, если детки окажутся сыты.

Позавчера, пока я был на аудиенции у государя, Анна заходила в «Осколки». Сказала — сначала не хотели пускать, но как узнали, что она представляет и Артамонова, и Максимова, забегали и сразу же провели к издателю. Разумеется, Анна Игнатьевна потребовала, чтобы ей показали ведомости, по которым автору начисляют гонорар — издатель это обязан сделать, но, к своему удивлению, никаких погрешностей или приписок не нашла. Разумеется, издатель всегда отыщет возможность недоплатить автору, но здесь, все цифры сходились. Конечно, мудрый издатель, в отчетах всегда занижает тираж газеты, но на этом нам его не поймать. Здесь потребуется производить сверку данных из типографии с данными редакции, а у нас на это нет оснований.

Очень надеюсь, что Анина скрупулезность помогла прочим авторам, в том числе и молодому Чехову, который, если верить его биографам, иной раз оставался должен господину Лейкину. Но так как Антон Павлович был человеком интеллигентным, да и своей Анечки у него не было, спускал обман.

А выбрались мы в ресторан потому, что Лейкин очень хотел познакомить нас с представителем дирекции императорских театров, мечтавшим поставить на сцене Александринки «Обыкновенное чудо». Мы с Аней посовещались, потом решили, что встретимся. Не очень понятно — в чем корысть издателя, но, наверняка, свой интерес имелся.

Однако, Николай Александрович меня нынче разочаровывал. Времени уже десять минут шестого, а издателя нет.

— Подождем пятнадцать минут и уйдем, или закажем что-нибудь? — поинтересовался я, хотя по правилам ресторанного этике следовало — если взяли меню, следует что-нибудь заказать.

— Закажем себе по пироженке, и кофе, — решила моя мудрая соавторша. — Тебе обычный, а мне с молоком. Попробуем, что здесь за пирожные, там видно будет.

Капризы барышни следует выполнять и скоро — минут через пять, мы уже ковыряли наши ореховые пирожные. И кофе принесли сразу.

— У Лентовских вкуснее, — вынесла вердикт Анна Игнатьевна.

Согласен. В этом ресторане, считающимся едва ли не самым дорогим в столице, пирожные неудачные. И тесто непропечённое, а грецкие орехи застревали между зубов. И кофе так себе. Не похож он на свежезаваренный.

Что ж, пирожное мы доели, кофе допили. Ждать Лейкина с театральным деятелем? А с какой стати? Я рассчитался, оставив на чай гривенник (хотя и не заслужили!) и мы вышли из залы.

Только подошли к гардеробной, чтобы взять верхнюю одежду, как в ресторан ввалился господин Лейкин, а с ним еще какой-то длинный и бородатый дядька.

— Иван Александрович! Анна Игнатьевна! — завопил наш издатель. — Куда это вы?

— Николай Александрович, — строго сказал я. — Вы нам назначили на семнадцать часов. Сейчас уже половина шестого.

— Ну, подумаешь, на полчасика опоздал. С кем не бывает?

— Николай Александрович, вы хотели меня познакомить с Павлом Артамоновым, — дернул Лейкина за рукав длинный бородач.

Лейкин посмотрел на длинного, перевел изумленный взгляд на меня.

— Так что такого? Вы же не померли, ожидаючи?

— С дороги отойдите, — попросил я. — У вас имеется лишнее время, у меня нет.

А я и на самом деле был слегка заведен. Понимаю, все в жизни бывает, но назначить встречу и опоздать на полчаса? Государь на аудиенцию пришел минута в минуту, а тут какой-то издатель? Ладно, все понимаю, но извиниться — пусть и формально, он мог бы? А вместо извинений — подумаешь, на полчаса…

— Подождите, Иван Александрович… — оторопел Лейкин. — Вы что, так просто возьмете, и уйдете?

— Вы меня не слышали? — поинтересовался я, помогая Ане просунуть руки в рукава пальто. — Вы опоздали. Значит, встреча для вас не так и важна. Что ж, я теперь знаю, что своих авторов вы не уважаете. И сделаю соответствующие выводы.

— Совершенно верно, — поддакнула Анька.

— Николай, так мы к Артамонову идем, или нет? — проявил нетерпение театральный деятель.

— Сергей Иванович, так вот же, ваш Артамонов стоит, — показал Лейкин на меня, потом кивнул на Анну. — И вот, это тоже он. И оба капризничают.

Театральный деятель с недоумением вытаращил глаза. Наверное, у него тоже не укладывалось в голове, что Артамоновых может быть сразу двое. Причем — один из них чиновник, в немалых для такого возраста чинах, да еще и с «владимиром» на груди, а второй — красивая барышня с толстой косой, в скромной блузке и юбке (сведущие люди знают, что скромная одежда стоит, иной раз, гораздо дороже, нежели яркая).

— Иван Александрович, так в чем же дело? Мы же приехали, а вы тут кобенитесь. Цену себе набиваете? Так вам, даже при протекции государя, никто столько платить не станет. Кому вы кроме меня-то нужны?

М-да… Если у Лейкина и был шанс поладить со мной, несмотря на опоздание, то теперь этот шанс пропал.

— Так, господин Лейкин. Считайте, что нет у вас больше такого автора, как Артамонов. Да и Максимова тоже нет. То, что вам передано — печатайте, отбирать не станем, а вот новые вещи — все. И все авторские права у вас аннулированы. Считайте, что «Принцесса Марса» отдельной книгой у вас не выйдет. Завтра я свяжусь с адвокатами, они все формальности исполнят.

Про адвокатов, конечно, я погорячился, но Лейкин-то об этом не знает. Зато он знает, что половина автора — очень дотошная в финансовых вопросах. А вторая половина, как-никак, юрист.

— Иван Александрович, простите, случайно вырвалось, — заюлил издатель. — Да что же вы на всякую ерунду-то обижаетесь? Я вас никуда не пущу!

Лейкин встал в дверях, а туша у него будь здоров.

— Нет-нет, постойте, — вступил в разговор и театральный деятель. — Мы договорились с Николаем Александровичем, я все бросил, приехал.

Ну да, я сейчас подорвусь, побегу.

— Со мной лично вы ни о чем не договаривались, а господин Лейкин сам назначил время. А если он опоздал, значит, ему не слишком-то и хотелось нас знакомить. К тому же, он мне сейчас нахамил.

— Так я же извинился, Иван Александрович! — опять завопил Лейкин.

Какие интересные люди. Считают, если они извинились — так и все?

— Будьте так добры, выпустите нас, — попросил я. — Иначе, я вас просто-напросто вынесу, а потом сдам в полицейский участок.

У меня в кармане шинели даже свисток лежит. Свисну, городовой прибежит. Здесь не Череповец, в участок Лейкина по моему требованию не определят, но испугать — испугают. Но он уже малость оторопел. Или вспомнил, что имеет дело не просто с литератором, но и с литератором, за чьим творчеством следит САМ[1].

К тому же, здесь все-таки ресторан. И хотя время еще не самое пиковое, но парочка посетителей уже зашла и теперь, вместо того, чтобы раздеться и проходить в залу, с неким удивлением посматривала на нас.

Я кивнул швейцару, чтобы тот открывал дверь, пропустил Анну, вышел сам. А следом за нами пошел и «деятель».

— Подождите, господин коллежский асессор, не знаю вашего имени-отчества. Понимаю, Николай Александрович опоздал — к слову, по моей вине, потом наговорил вам глупостей, но я-то здесь при чем? Я искренне желаю поставить в Александринском театре вашу сказку. Она прямо-таки создана для сцены!

Еще бы. Евгений Шварц эту сказку как раз для сцены и писал. Действительно, «театрал» ни в чем не виноват. Да и «Обыкновенное чудо» хочется на сцене увидеть. Только с Лейкиным я больше дел иметь не желаю.

— Как я слышал, вас Сергеем Ивановичем зовут? — повернулся я к «деятелю». — Сергей Иванович, вы после репетиции наверняка очень проголодались? — Тот кивнул, а я продолжил. — Обедайте, не переживайте. Сможете завтра со мной встретится?

— Иван Александрович, завтра вам некогда, завтра вы заняты, — вмешалась Аня.

Точно, завтра я буду занят. Дело семейное, но отменить его не получится. А через два дня уезжаю.

— Жаль. Но что поделать. Значит, не судьба «Обыкновенному чуду» появится на сцене.

Теперь уже завопил и театральный деятель.

— Как это так — не судьба? У меня Далматов мечтает Медведя сыграть, а Славина — принцессу! Там и всего-то нужно кое-какие ремарки вставить, роли распределить.

Про Славину я от кого-то слышал, но, как мне казалось — это уже зрелая актриса. Куда ей после Симоновой принцессу играть?

— Единственный вариант, если вы приедете ко мне на квартиру прямо сегодня, часов в десять.

Ужинать мы сядем в восемь, как раз и успею. Конечно, можно бы «театрала» и на ужин позвать, но без уведомления родителей не стоит.

Театральный деятель был согласен.

— Приеду. Куда подъезжать?

— Иван Александрович, а зачем десяти часов ждать? — снова вмешалась Аня. — Не проще ли Сергею Ивановичу проехать с нами прямо сейчас? Время есть, чаю и бутерброды я организую. Пока обсуждаем, он перекусит.

И кто скажет, что моя соавторша не гений?

Уже в пролетке — в столице еще снега не нанесло, на сани извозчики не перешли, я представился:

— Одна половина Артамонова — которая договоры подписывает, перед вами. Чернавский Иван Александрович. Вторая — Анна Игнатьевна. Она пока официальные документы подписывать не может, в силу возраста, зато она отслеживает все недоучеты и бдит, чтобы гонорары поступали исправно.

— Чернавский? Сын товарища министра? Следователь, о котором постоянно в газетах пишут? — с легким удивлением переспросил Сергей Иванович, едва не сев на колени Аньке. — Значит, Николай не врал, когда говорил, что у него в газете Чернавский-младший пописывает?

Пописывает? Мы с Аней переглянулись.

— Пожалуй, давно следовало с Лейкиным порвать, — задумчиво изрекла Анна. — Ишь ты, пописывает.

А я думал, барышня ругаться станет из-за Лейкина. Не сейчас — потом, без посторонних.

— Сергей Иванович, вы член дирекции?

— Фамилия моя Верховцев, коллежский советник, хотя мундир я редко ношу. Если быть совсем точным, то я помощник директора императорских театров господина Всеволожского. Иван Александрович больше тяготеет к опере, к балету, а мне по душе драма и комедия. В моем ведении Александринский театр. Отбираю репертуар, утверждаю актеров и их назначение на роли. Так же имею право заключать договоры с драматургами, подписываю ведомости к оплате.

— Очень приятно, — слегка поклонился я, а Анна последовала моему примеру. Если имеет право отбирать репертуар, выплачивать деньги — нам такой нужен.

— К слову — я вообще не понимаю, почему вы сотрудничаете с Лейкиным? — спросил Верховцев.

— Так уж получилось, — усмехнулся я.

Не станешь же говорить, что когда-то Аньке на глаза попались «Осколки», куда она и отправила наш первый опус про деревянного человечка.

— Лейкин, нужно отдать ему должное — платит щедро, — уклончиво отозвался я.

— Платит, потому что он на вас зарабатывает такие деньги, что никому другому и не снилось. А вам отсчитывает копейки.

Копейки? Ну, я бы не сказал, что это копейки.

— Если желаете, могу познакомить вас с кем-то из более приличных издателей, — предложил Верховцев.

— Спасибо, — ответила за нас обоих Аня. — Мы подумаем.

За разговором доехали до нашего дома на Фурштатской. Верховцев сам рассчитался с извозчиком, а мы ему не мешали.

Когда входили в парадное, спросил:

— А в чем интерес господина Лейкина нас свести?

— У него исключительные права на «Обыкновенное чудо»? — поинтересовался Верховцев, вместо ответа.

— Ань?

— Только право публиковать в газете, и издать книжку, — тотчас же отозвалась Анна. — К тому же — права истекают в этом году.

В дверях нас уже встречала прислуга. Мы принялись раздеваться и разуваться, заодно помогая помощнику директора театральной столицы освободиться от пальто на меху. Шапку он и сам снял. А тут, конечно же, на шум вышла и маменька. Мы ей говорили, что зайдем в ресторан, теперь, надо полагать, решила проверить — в каком состоянии сын?

— Ольга Николаевна — это господин Верховцев Сергей Иванович, директор театра, — сразу же представила гостя Аня. — А это — Ольга Николаевна, супруга товарища министра.

Наш гость немедленно припал к ручке маменьки, а та, с неким удивлением, сообщила, что ей очень приятно знакомство. Я чмокнул матушку в щечку, она чмокнула и меня, а заодно и Аньку, а та опять повела беседу:

— Ольга Николаевна, если не возражаете, мы с господином Верховцевым немножечко побеседуем о нашей сказке, пока Александр Иванович не приедет. Еще бы нашего гостя чаем угостить, да накормить, он голодный.

— Тогда оставляйте его на ужин, — решила маменька.

— Нет, на ужин я не смогу остаться, но от чая не откажусь, — застеснялся Верховцев.

— Как скажете. Проходите в гостиную, распоряжусь.

— И какие-нибудь бутерброды, — подсказала Аня и добавила. — Сергей Иванович собирается поговорить о постановке, нужно его накормить, чтобы добрее был.

Матушка только кивнула, пошла отдавать кухарке распоряжения, а мы переместились в гостиную.

Наш гость, оценив мебель, фарфоровую посуду и отцовскую бронзу, заметил:

— Странно, когда писатели или драматурги носят мундиры, да еще имеют такие прекрасные квартиры.

— Моя квартира скромнее — дом, почти деревенский, а среди литераторов были такие, что не мне чета. И чины повыше — статский советник Грибоедов, статский советник Салтыков-Щедрин, тайный советник Тютчев, — поведал я, потом приступил к делу: — Так, Сергей Иванович, что вы там про затею Лейкина говорили?

— Николай Александрович хотел стать посредником в адаптации сказки для сцены. Так, чтобы отчисления за спектакли шли ему, а он бы выплачивал вам проценты, как при публикации в газете. Мы не желали рисковать — мало ли, какие претензии будут у автора, зачем театру судебные иски? Просили, чтобы Лейкин показал нам договор, но он все затягивал. Возможно, на сегодняшнем обеде собирался вас уговорить, чтобы вы продлили соглашение.

— И сколько бы мы потеряли? — деловито поинтересовалась Аня.

— Сложно сказать, — развел руками Верховцев. — Все зависит от сборов, от популярности. Пьеса может провалиться после первого представления, тогда отчисления будут чисто символические, но ваша сказка должна иметь успех. Тем более, что в ее постановке заинтересованы все ведущие артисты. Драматургу, чьи пьесы собирают полный зал, выплачивается до двадцати процентов от кассы, а то и до тридцати, как господину Островскому, но вы пока еще неизвестные драматурги. Обычно, начинающим, предлагается разовая выплата. К тому же — сказку придется адаптировать к сцене. Работы немного, но она есть. Но вы, как я понял, в Петербурге долго не задержитесь? Придется брать кого-то, чтобы он прописывал диалоги, провел разметку. Думаю, процентов десять-пятнадцать.

— Иван Александрович, вы не посмотрите — где чай для нашего гостя? — елейным голоском спросила Аня.

Типа — иди-ка Ваня отсюда, не мешай работать.

У барышни в глазенках загорелись огоньки, а на нашего гостя, наверняка поднаторевшего в спорах о гонорарах, она посматривает, как молодая акула смотрит на проплывавшую мимо крупную рыбину, размышляя — сразу ли заглотить или, сначала, пополам перекусить?

— Да, пойду присмотрю, — кивнул я. Уже встав, вспомнил про одного случайного знакомца: — Кстати, если станете нанимать молодого литератора для переработки сказки, возьмите Чехова. Его адрес должен быть в редакциях «Осколков», «Нового времени». Правда, Антон Павлович живет в Москве, но уверен, что ради такого дела приедет. И в столице частенько бывает.

Чехов, разумеется, деньги зарабатывает неплохие — или, еще станет зарабатывать, но ему приходится содержать большую семью. А еще он и больницы строил, и школы организовывал. Надо помочь хорошему парню.

Пошел выяснять — где же наш чай? По дороге наткнулся на горничную, что шла с подносом, на котором не было ни чайника, ни стаканов, зато расположились закуски, вроде бутербродиков, селедочки и… графинчик. Мудрая у нас маменька! Гость водочки себе сам нальет, Анечке потом и разговаривать с ним легче будет, а меня про чай просили узнать. Вот, узнаю и вернусь.

[1] Интересно, кто-нибудь из читателей напишет, что автор выдает желаемое за действительное? Не пишите, я и так это знаю. Нет нынче таких авторов, за которым бы бегал издатель.

Глава 9

Семейный завтрак

С утра мне предстоял разнос.

— Иван, как тебе не стыдно? — гневно спросила матушка. — Деловые переговоры должен вести мужчина, а ты отправил вместо себя барышню, которую, между прочем, именуешь сестренкой. Разве так поступают с младшей сестрой?

Нагоняй от маменьки я должен был получить еще вчера, но спас отец, приехавший со службы и сразу же сподобивший нас всех отправляться на ужин. За ужином вели разговор исключительно о предстоящем дне рождения дедушки, на который должны явиться всей семьей. А семья теперь стала больше.

После ужина мы с отцом ушли в его кабинет, чтобы обсудить некоторые вопросы будущего полицейского училища. Например — не стоит ли ввести в нем изучение иностранных языков? Увы, Чернавский-старший предложение не поддержал, хотя и мог бы… По его разумению, помощник исправника по сыскной работе, получивший подготовку в училище, должен хорошо знать законы, разбираться в криминалистике — включая навыки снятия отпечатков пальцев и изготовление гипсовых слепков.

Я еще предложил, чтобы в обязательном порядке будущих сыскарей обучали фотографированию — гражданских фотографов не всегда можно привлечь, а иметь штатных — много воды утечет.

С фотографированием отец согласился, а вот касательно иностранных языков уперся. Дескать — пусть изучает в свободное время.

Наверное, батюшка прав. Значит, придется искать для жены другое место работы. Может, предложить Леночку в качестве преподавателя латыни для Женского медицинского училища? Латынь медичкам нужна. Вот только — начальницей будет Чернавская, препод — еще одна Чернавская. И товарищ министра Чернавский. Могут сказать, что семейственность развели.

Впрочем, не факт, что Елена захочет трудиться, став моей женой. Неволить любимую девушку не стану, но, скорее всего, дома не усидит. Подыщем что-нибудь этакое, не слишком обременительное, но позволяющее считать себя занятым человеком. А вот когда дети пойдут… Но, как пойдут, так и станем думать.

Зато идея создать музей истории правоохранительных органов отцу понравилась. Он предложил основать его при Полицейском училище. Будет там и витрина с орудиями преступления, и раздел, где можно познакомится с историей становления полиции. Перетащить кресло Шешковского из Малой приемной императора батюшка не рискнет, у него наглости не хватит (я со временем выклянчу у государя), но вот попросить градоначальника Санкт-Петербурга, чтобы тот передал абсолютно ненужную будку, согласился. Символ будочника пока побудет где-нибудь в безопасном месте — чтобы не спалили, потом, когда помещение подберут, там и поставят. И старую форму полицейских, алебарды и все прочее, тоже начнут собирать.

Воодушевившись, Чернавский-старший решил, что с таким проектом не грех и к самому государю пойти.

Пока мы беседовали, наши, а женщины упаковывали подарки для дедушки, писали поздравления. Я, кстати, подарю генералу кожаный портсигар с золотой монограммой (деду давно пора курить бросать!), а Аня вручит вышивку, над которой трудилась почти два месяца. Или три? Нет, маменька сказала два, значит — два. А что еще могла подарить гимназистка генералу? Правда, вышивать наша гимназистка не умеет, но откуда про это старику знать? Не уверен, что он знает о существовании специальных мастерских, в которых можно заказать любую вышивку. Что там Санкт-Петербург, если имеются мастерицы и в нашем Череповце? Заказывают им и подарки для жениха, и для мужа, чтобы те порадовались — какие у них дамы-то рукодельные! Как-то, одна мастерица (жена нашего городового) со смешком рассказала, что ее постоянная клиентка (имя не называла), иной раз берет еще не исполненный заказ на дом, чтобы муж непременно на него наткнулся… Милютин, кстати, планирует в Доме трудолюбия мастерскую по вышивке завести.

Разнос сыночку был назначен на утро, как раз на тот промежуток, когда отец уже уехал на службу, а мы еще оставались за столом допивать чай и кофе. А еще какао на молоке, без сахара, положенное юным барышням. Анька какао не любит, пучит глазенки, но пьет, не вякает. Пока студенткой училища не станет, статус свой не повысит, придется по утрам какавом давиться.

Сестричка у меня теперь бедная. На кухню не пускают, по лавкам и магазинам приходится ходить в сопровождении либо матушки, либо горничной, которую маменька наняла специально для воспитанницы. Анька хоть с Верховцевым отвела душу. Светится, как новый пятак.

— Ужасно стыдно, — вздохнул я. — Даже не знаю, простит ли она меня. Аня? Простишь?

— Подумаю, — отозвалась юная акула капитализма, украдкой показывая язык.

— Ясно. Не простишь — стану горько плакать, — вздохнул я еще горше, пытаясь изобразить всхлипывание. — Вернусь в Череповец, мы с Кузьмой уйдем в леса. Станем там рыбу ловить, и ждать, пока не простят.

От супруги товарища министра внутренних дел не укрылся наш немой диалог — с перемигиванием, она слегка насторожилась и призадумалась — а стоит ли дальше ругань единственного сыночка?

— Скажи-ка лучше, сколько ты с помощника директора Императорских театров слупила? — поинтересовался я.

— Ваня, что за слова? — возмутилась маменька. — Что за жаргон такой — слупила?

Какой бы термин-то подобрать? Догадался.

— Истребовала. Выбила.

Аня уткнулась в какао, сделала крошечный глоточек, взяла паузу, выдала:

— Сорок процентов от сборов.

— Ничего себе, — с уважением покачал я головой. — А Верховцев говорил, что тридцать процентов от сборов получают только знаменитости, вроде Островского.

— Вот пусть они знаменитостям по тридцать и платят, а нам по сорок. Тем более, что им эти деньги еще предстоит заработать. Вот, как говоришь — пусть будет стимул!

— Вот видишь, маменька, — назидательно сказал я, — если бы мужчина переговоры вел, он бы процентов на двадцать договорился, не больше.

— Ваня, ну не смеши меня! — фыркнула барышня. — Какие двадцать? Ты же у нас совершенно не приспособлен к серьезной жизни. Верно я говорю, Ольга Николаевна?

Маменька кивнула, а соавтор продолжила:

— Ты бы на десять согласился, а еще бы и Чехову стал из своего кармана платить. А теперь за адаптацию дирекция ему пятьдесят рублей положит, плюс два процента от сборов, зато он вместо нас станет к зрителям выходить, кланяться.

Кто бы такое услышал! Чехов адаптирует для сцены сказку, написанную по мотивам пьесы Шварца и сценария Захарова.

— Бедный Сергей Иванович, — пожалел я помощника директора. — Он, наверняка сражался, как лев?

— Да ну, это разве сражение? — пренебрежительно хмыкнула Анька. — Смешной он, наивный, торговаться совсем не умеет.

Воодушевившись, принялась вспоминать:

— Вот, как-то было, мой дед, двоюродный… или троюродный — не упомню, хотел картошку продать, по четыре рубля за пуд, а ему предлагали только рубль. Пришлось меня звать. Вот тут уж пришлось поторговаться! Сколько торговцы матюгов на меня извели, как они свою правоту доказывали! Как вспомню — сердце радуется.

— И сколько дед выручил? — поинтересовался я, давясь от смеха.

— Чуть меньше, чем он хотел — по трешке за пуд, — сообщила Анька. Потом поморщилась: — Я-то бы за такую картошку и полтинника не заплатила — с подгнивом, проросшая. Но дед-то, хоть и троюродный, но свой, а торговцы чужие. Да я узнавала — у них половина возов пустые, а кто захочет порожняком возвращаться?

— Аня и Ваня, — сказала маменька. Посмотрела, опять сказала. — Ваня и Аня. Я все время недоумеваю — что у меня за дети? Ладно, мы с отцом смирились, что вы сказки всякие пишете, рассказы. И на сцене ваша пьеса пойдет. Но торговаться, словно мещане?

— Нет, маменька, ты не права. Мещанам, купцам, деньги нужны, как самоцель. А мы с Аней их на благое дело потратим.

— На благое? — с недоверием переспросила маменька. — На благотворительность?

— На благотворительность, само собой, тоже нужно что-то отстегивать, но я считаю, что помощь немощным и увечным должно государство осуществлять. У Анны планы более грандиозные. Верно?

Анька же, воспользовавшись тем, что маменька отвлеклась, стащила мою чашку с кофе, выдула половину, успела прикрыть салфеткой и кивнула.

Маменька сделала вид, что не заметила. Вот-вот, а мне бы точно замечание сделала, если бы я у сестренки что-нибудь со стола спер. Девчонке все можно!

— Аня наверняка откроет какой-нибудь заводик, — предположил я вслух. — Будет он работать на современной технике, по новейшим технологиям, рабочие станут жалованье достойное получать, выходные у них будут и полный социальный пакет.

— Что у них будет? — в один голос спросили женщины.

Ну вот, опять ляпнул. Как же мне объяснить?

— Социальный пакет, я имею в виду поддержка с точки зрения решения социальных проблем, — принялся я выкручиваться. — Женщинам — отпуск по беременности и уходу за ребенком, денежные выплаты за это время.

— Ваня, а зачем женщин на завод брать? — вытаращилась Анька. — Ты ж сам говорил, что женщин нужно беречь.

— Нужно, — не стал я спорить. — А как быть вдовам, у которых дети маленькие? Пенсии за потерю кормильца не предусмотрены. Ладно, Милютин за своих платит, тем, у кого отцы на производстве погибли. Но остальные-то? Иван Андреевич планирует завод у нас открыть, лесопилки расширять станет. Понадобятся уборщицы, кладовщики, потом — надо же кому-то инструменты затачивать? Женщин нужно на такие работы брать, которые им по силам.

Анна переглянулась с матушкой, спорить не стала. Но потом вдруг выдала:

— Нет, заводик я открывать не стану — неинтересно. Всех денег мне все равно не заработать, а на жизнь хватит. Я деньги на научную лабораторию коплю.

— На что? — спросили мы с маменькой в один голос.

Анна выдохнула, потом принялась объяснять:

— Мне Иван как-то одну интересную идею подсказал — дескать, можно изготовить из плесени лекарство от всех болезней…

— Нет, такого не говорил, — запротестовал я. — Идея не моя, она давно известна, чуть ли не со времен Древнего Египта. А лекарство от всех болезней изготовить нельзя. Тем более, что вирусы мутируют, приспосабливаются. А вот создать лекарство, которое будет спасать от инфекций — от гангрены, от обморожений, от нагноений — вполне возможно.

— Да-да, я просто неправильно выразилась, — кивнула Аня. — Так вот, профессор Бородин написал, что его коллега — Алексей Герасимович Полотебнов уже изучает целебное воздействие плесени на раны. Он меня с ним потом познакомит. Но в академии, как всегда, то на лабораторную посуду денег не выделят, то химикаты покупать не на что. Вот я и подумала — а не лучше ли создать свою собственную лабораторию, чтобы от казны не зависеть?

Ай да девчонка. Но лучше спустить ее с небес на землю.

— Аня, идея замечательная, но боюсь, что у тебя ничего не выйдет. Допустим, на первое время денег хватит, а что потом? Гонорары — штука не очень надежная, а расходы никуда не денутся. Понадобится здание, а его нужно содержать. Жалованье сотрудникам, лаборантам, да и рабочие понадобятся, которые за сохранностью окон и стен станут следить. Те же самые реактивы, образцы растений, из которых плесень получать станешь, придется обновлять. Все равно, без поддержки казны нашей науке не обойтись.

— Ваня, я это понимаю. Деньги нужны на первое время. Чтобы весь процесс запустить. Деньги промышленники станут давать, которые потом лекарство станут делать. Им же прямая выгода меня финансировать. А лабораторию стану открывать, когда медицинское училище закончу, а потом в Париже поучусь.

Маменька, слушавшая наш разговор с удивлением (будь кто другой, так сказал бы — с обалдением), услышав про Париж, возмутилась:

— Аня, какой Париж?

— Ольга Николаевна, я хочу в Париж съездить, у Луи Пастера поучиться. Александр Порфирьевич пообещал рекомендацию от академии дать.

Маменька резко поднялась, подошла к девчонке и обняла ее.

— Аня, никакого Парижа. Я не для того дочку обрела, чтобы она во Францию от меня уехала.

Анечка уткнулась в грудь матушки, обхватила ее за пояс. Не удивлюсь, если она мою маменьку скоро начнет и сама мамой звать.

Главное, чтобы плакать не принялись. А не то, как начнут, потом сложно остановиться, а нам к обеду выехать надо, чтобы деда поздравлять. Раньше его поздравляли вечером, но, когда человеку исполняется восемьдесят лет, лучше пораньше.

Генерал от инфантерии, прошедший едва ли не все войны 19 века, доживший до таких лет, огромная редкость. А еще, как оказалось, были у меня два дяди — старшие братья маменьки, офицеры, которые своего отца с юбилеем поздравить уже никогда не смогут.

— Маменька, так к Пастеру ехать не завтра, — примирительно сказал я. — Анне еще в училище четыре года учиться.

Надеюсь, Анька не закончит Медицинское училище за год? С нее станется.

Подождав, пока женщины слегка успокоятся, спросил:

— Аня, не помнишь, сколько у нас денег?

— Как это я не помню? — возмутилась барышня, потом поправилась: — Про наличные сказать ничего не могу — мы с тобой от последнего гонорара по триста рублей оставили — но ты пока все не должен был профукать, жалованье двадцатого получал, остальное в банках. А в банках у нас восемнадцать тысяч.

— Так много? — обрадовался я. — Значит, у меня имеется девять тысяч. Недостает одиннадцать.

— А на что тебе не достает? — спросила Аня и сразу же догадалась: — На экспедицию?

— На какую экспедицию? — тут же заинтересовалась маменька, а я вытаращился на девчонку:

— А как ты догадалась?

— Когда ты карту страшную малевал, которую Чарльз Милвертон составил…

— Ань, мы ведь рассказ пока Лейкину не отдали? — перебил я Аньку.

— Нет, только «Союз рыжих» и «тайну долины». Кончину Милвертона доработаем, и «Изумрудный город» тоже. И про нового издателя надо думать.

— Понял, — кивнул я. — Про издателя мы подумаем. А как ты, говоришь, про экспедицию догадалась?

— Так просто же… Лена твою схему перерисовывала, чтобы красиво было, ты все под нос бубнил — чтобы проверить, нужно экспедицию организовать, — пояснила мне барышня, а маменьке сообщила:

— Ваня собирается на Кольский полуостров экспедицию послать, железо с медью искать.

— Ваня⁈

— Маменька, не волнуйся, сам туда не поеду, — заверил я. — Я не геолог, и не биолог, а там специалисты нужны. Зачем ученым тащить бесполезный груз? Я только денег хочу дать, чтобы экспедиция состоялась. Отыщут полезные ископаемые, а там, государь, железную дорогу прикажет строить до Баренцева моря. И будет у нас новый город — а то и не один, и порт на незамерзающем море.

Не стал говорить, что ночевать в палатках, греться у костра, бегать за дичью (или удирать от медведя), должны люди, которым это нравится. А мне больше нравятся ночевки в тепле, на мягкой постели. Я же и так страдаю — электричества нет, горячей воды в ванной тоже, да и самой ванны не имеется. А про здешние сортиры вообще молчу. И бреюсь опасной бритвой. Бр-рр. Уже за одно это медаль положена.

Посмотрев на Аньку, сказал:

— Вишь, как нескладно. Я бы тебе и свои деньги на лабораторию отдал, но я государю пообещал, что экспедицию из своих средств снаряжу. Но нужно еще немножко подзаработать.

— В банке нам сейчас хранить деньги невыгодно. Как в Череповец вернешься — пойдешь в контору Милютина, — отдала распоряжение Анька. — Он акции новой железной дороги скоро на бирже продавать начнет, под семь процентов годовых. Я договаривалась — нам акции на пятнадцать тысяч оставят, но, если есть лишние — еще возьми. За тебя все сделают — ты только доверенность оставь. И не забудь сами акции взять.

— Так… — вмешалась маменька. — Что-то я уже ничего не понимаю. Одна собирается лабораторию на свои средства открывать, другой экспедиции снаряжать…

— Ольга Николаевна, здесь все просто, — улыбнулась Аня. — Должна же быть польза от тех денег, которые мы с Иваном заработали? На себя нам все не потратить, пусть для важного дела расходуются.

— Польза-то быть должна, здесь я совершенно с тобой согласна, но, скажем, своим родственникам ты помочь не желаешь? — спросила маменька.

— Если понадобится — помогу. Но батька… то есть, батюшка мой, жалованье неплохое получает. Если он в беду попадет — помогу. И тете Гале помогать стану, и Петьке — братишке моему сводному. Поросенок он, конечно…

— Аня, не клевещи на мальчишку. Очень толковый и тебя любит, — заступился я за парня. Петька — сводный братишка, мне на самом деле понравился.

— Мальчишки — все поросята, — хмыкнула Анька, критически посмотрев на меня и продолжила монолог: — А уж для маленькой Нюшеньки — сестрички младшенькой, в лепешку расшибусь, но все сделаю. И остальным помогу, и помогаю, чем могу, но тем, кто сам трудиться хочет. А вот бездельникам помогать не желаю. Таким один раз поможешь, на шею сядут и ножки свесят.

— Так, барышня, с тобой все понятно. А вы, господин жених? Не лучше ли эти деньги на семейную жизнь оставить?

— На семейную жизнь у меня жалованья хватит, — заметил я. — А на какие-нибудь рюшки с финтифлюшками пусть Леночка свое приданое тратит. Я на ее деньги не претендую. Квартиру, правда, снимать придется, но придумаю. Нам же целый этаж не нужен, а на небольшую, комнаты на четыре-пять, можно немного и взять.

— Иван, какая квартира? — всполошилась маменька. — Мы с твоим батюшкой эту снимали с расчетом, что ты с женой здесь поселишься. Здесь всем места хватит. Покажется мало — еще один этаж снимем, все равно пустует. А у дедушки твоего, если помнишь — собственный дом. Можете с Леночкой там поселиться. Дед там один-одинехонек по комнатам бродит, жалеет, что внук теперь с ним не живет. С тобой ему веселее было.

Помню, что у деда собственный дом, в котором я жил, будучи студентом. Правда, не помню — как я там жил⁈ И генерал Веригин сам виноват, что внук с ним больше не живет. Вот только семейную жизнь лучше начинать отдельно от родителей. Впрочем, надо еще с невестой поговорить — что она скажет?

Глава 10

Мой дедушка — генерал

Отец сегодня планирует пробыть на службе недолго — только утро, а потом домой. И тут уж ни сам министр ничего не скажет, ни подчиненные втихаря не осудят. Тесть у товарища министра один, а коли он еще и генерал от инфантерии, так это дело не только семейное, а государственное.

Приедет, а там, все вместе, к деду и выдвинемся.

Несколько часов, выпавших на ожидание отца, решил потратить на пробежку по антикварным лавкам и книжным магазинчикам — хотя бы по Литейному и немножко по Невскому. Хотел с собой Аню взять за компанию — но нет, ей подол понадобилось подшить и прическу сделать. Подол — ладно, но уж косу-то она сама в состоянии заплести.

Ну что за город-то такой Санкт-Петербург? Ничего-то в нем нет. В том смысле — зашел в две лавки — одну безликую, где торговали безделушками, а еще в магазин Императорского фарфорового завода, но не нашел ни одной козы. Ни фарфоровой, ни фаянсовой, ни даже стеклянной. Есть принцы с пастушками, девочки с мальчиками в национальных одеждах — от эскимоса до чухонца. Кошек полно, а еще, почему-то, много оленей. Благородные, вишь. Ну а где, самое благородное животное?

Получается, зря я в столицу съездил? Весь мой «улов» — стаффордширская керамика, подаренная государем? Конечно, подарок шикарный, но маловато будет.

Плюнул, и пошел в книжный магазинчик. А вдруг отыщу что-нибудь интересное? Уже и так поймал себя на том, что читаю исключительно научную литературу, а те художественные книги, которыми увлечены мои нынешние современники, не впечатляют. А кем впечатляться? Прокопенко, что ли? Или Чуйским?

Вот, разве что, классика. Вот она есть. Нужен мне Виссарион Григорьевич Белинский? 9-й том вышел. Но, коли я предыдущих восемь не читал, к чему он мне?

Обойдусь. Предложили купить «Исповедь» графа Толстого, изданную в Женеве. Да, а почему в Женеве? Видимо, у нас издателя не нашлось. Но если продают совершенно открыто, чего бы не купить?

Хм… А цена-то кусачая, пять рублей! Пожалуй, покупать не стану. Не слишком я большой фанат Льва Николаевича, тем более — примерно знаю, о чем тут пишет. Душевное смятение, искания. Обойдусь я. Подойду к своему кризису среднего возраста — если доживу, почитаю.

Лучше я куплю на эти деньги… О, «Сказки Мельпомены» А. Чехова. Первая книга, изданная Антоном Павловичем. И всего по полтора рубля. Куплю. И сразу три. Одну отдам в библиотеку Нелазской школы, вторую — в Мариинскую гимназию, одну оставлю себе. Поручу Ане — пусть автограф возьмет, но без упоминания моей фамилии, а иначе, в будущем, когда мои потомки решат на книжке заработать, это снизит ценность первоиздания.

Что здесь еще интересного?

«Историческая хрестоматия по новой и новейшей истории». Издана в типографии Министерства Путей Сообщения. Каким боком МПС к новой и новейшей истории? И что здесь? «Упадок Испании и возвышении Голландии», «Век Людовика 14». Это неинтересно. Зато имеются разделы «Борьба Стюартов с парламентом» и «Англия от реставрации Стюартов до Утрехтского мира».

Стоит, зараза, аж четыре рубля. Но возьму. Что-нибудь да пригодится для той цели, что я планирую.

«Физиологические очерки» Ивана Сеченова. Эту беру, для Аньки. Я бы еще прихватил «Записки Императорской Академии Наук» за прошлый год, но выделенный самому себе лимит в десять рублей закончился.

Нет, ну почему книги такие дорогие? Понимаю, что чтение — развлечение для богатых людей, но надо и меру знать.

Вроде бы, не опоздал, но как только оставил книги в передней, снял шинель, как маменька соизволила выразить недовольство:

— Ваня, все уже готовы, только тебя ждут.

— А чего меня ждать? — удивился я. — Я, как порядочный следователь, всегда готов. Мундир на мне, орден тоже, а что еще?

— А шпагу взять? И чаю нужно попить.

Попить чаю перед тем, как отправиться на званый обед? Хм… А ведь что-то в этом есть. И шпага где-то у меня есть. Самая первая, которую я еще в Новгороде завел (родители завели), но там и оставил. Маменька, значит, ее сюда привезла.

В столовой уже восседали батюшка с Анькой, пившие чай с пирожками и, о чем-то болтавшие. Я прислушался.

— Нет, Александр Иванович, не всякий мох для бревен годится, — объясняла Анна. — У нас красный мох берут, только он не на самих болотах растет, а рядом. Как дома строят, им бревна перекладывают.

— Вы это о чем? — заинтересовалась и маменька.

— У нас разговор зашел о доме, в котором Иван живет, — пояснил отец. — Аня рассказывала, что его обновили, венцы поменяли. Вот, о мхе и заговорили. Оказывается, не всякий мох для конопаченья годится, а только красный.

— Еще его кукушкиным льном называют, им раны перевязывать хорошо, он не гниет, — дополнила Аня. — Не знаю — используют ли этот мох в медицине, нет ли — потом уточню. Если что — можно заготовки начать.

Кукушкин лен? Про сфагнум знаю — ученики сообщение делали, как во время Великой Отечественной войны его заготавливали для госпиталей. Еще читал в воспоминаниях партизан, что сфагнум использовали вместо перевязочных средств. Причем — высушенный мох хорошо впитывает кровь, и его не нужно стерилизовать. Один из партизанских врачей даже придумал мазь, в которой соединил сфагнум и вазелин — он ею гнойные раны лечил. И да, нужно проконсультироваться — как здесь относятся к народной медицине?

Мы с маменькой уселись за стол, нам подали чай, а пирожки сами взяли.

— И где болтался? — поинтересовался отец. — Наверняка книг опять накупил?

— Немного. Сеченова для Ани приобрел. А еще искал скульптурное изображение нашей Анечки — козу в уменьшенном масштабе.

— Ваня, что ты такое говоришь? — возмутилась маменька. — Почему это Аня — коза?

— Козочка.

Маменька посмотрела на Аньку, делавшую мне страшные глаза, кивнула:

— Козочка — это куда ни шло.

— Так, — подал голос отец, — козы всякие, козочки и… — посмотрев на меня, усмехнулся, — и другие звери, извольте-ка собираться.

Маменька сказала, что гостей будет немного — только ближние родственники, да друзья деда, чему я очень обрадовался — зачем нам многолюдье? Родственникам взяться неоткуда, все рассеяны по империи, да и друзей у старика не должно быть много.

Как же! Когда карета товарища министра со всем семейством подъехала к дому, то места для «парковки» не было — все заставлено каретами и пролетками. Пришлось останавливаться метрах в пятидесяти от подъезда, потом принимать наших дам, а там они пошли, приподнимая подолы парадных платьев. А мы с отцом, придерживая подарки, затрусили следом.

Вроде, идти-то совсем немного, но ветер с Невы, а мы без верхней одежды. Не рассчитали.

Народу много — мне с перепуга показалось, что человек сто. И все, за исключением женщин и нас с отцом, были в военных мундирах с «густыми» эполетами, звенящие орденами и медалями.

Батюшка, в парадном мундире тайного советника со звездами и крестами, смотрелся не в пример импозантнее, нежели его сын, со скромными петлицами коллежского асессора. У меня на груди лишь Владимирский крест, а еще шпага с красненьким крестиком на эфесе. «Аннинское» оружие — это маменька расстаралась. Как же внуку, да к деду-генералу без шпаги с «клюквой»? В общем, орел я.

Из женщин, разумеется, самыми красивыми были маменька и Аня. Анечка, в новом темно-синем платье — довольно строгом, на мой взгляд, с шикарной косой, в которую вплетена красная лента. Над косой, кстати, почти час трудился куафер, вызванный маменькой.

Среди незнакомых лиц увидел знакомые. Оказывается, из Москвы явились поздравить отставного генерала от инфантерии его племянницы — Полина Петровна с супругом, отставным полковником Винклером, и Людмила Петровна Лесковская — вдова генерала. Видимо, у деда и остановились.

Пока тетушки расцеловывались с маменькой, обнимали Анечку (как барышня выросла и похорошела!), я здоровался с Винклером.

— Иван, — пожал мне руку Павел Андреевич, — очень тобой горжусь. «Клюковка», пусть и маленький орден, но его только за храбрость, да за кровь дают. Но все равно, от своих слов не откажусь — офицер бы из тебя получился справный. А если бы… — сбавил дядюшка голос до шепота, — меня послушал и на воспитаннице Ольги Николаевны женился — был бы ты генералом.

Надеюсь, Анька нас не услышала?

Я поулыбался, ничего не сказал, да нам уже нужно к деду. Все-таки, мы здесь главные родственники.

Генерал от инфантерии Веригин принимал гостей при полном параде — в мундире с эполетами, со всеми лентами, звездами и крестами. Посмотришь — в глазах рябит. Даже при сабле!

В прошлый раз, когда мы дедушку навещали, он был в сюртуке, но с беленьким эмалевым крестом. Святой Георгий 4 степени, который дедушка носит постоянно, пожалован не за военную доблесть, а за выслугу лет.

Как и дядюшка Винклер, дед крепко пожал мне руку и сказал:

— Иван, я тобой очень горжусь. «Клюква» — не великий орден, но самый дорогой.

Мы пообнимались, вручили деду подарки, сказали несколько приятственных слов. Потом, разумеется, будут еще речи — но уже за столом. А за стол нас посадят минут через десять, когда дождемся остальных гостей. Вон, прислуга мечется, словно ошпаренные кошки. Помнится, у деда прислуги было всего ничего, откуда и взялись? Видимо, специально нанял для такого события.

Аню взяла в оборот генеральша Лесковская. Не иначе консультируется с барышней по поводу какого-нибудь взрывного устройства, а дед с маменькой принялись о чем-то перешептываться. У матушки сразу же появился озабоченный вид, а у деда — очень довольный. А я, между тем, осторожно рассматривал награды генерала Веригина.

Такого «иконостаса» я покамест не видел. Да и ордена — что-то видел, а что-то нет. Допустим, святую Анну 1 степени встречал, но у деда она с мечами. Еще у него святой Станислава 1 степени. А вот звезда святого Владимира на левой стороне груди и большой крест на шейной ленте. Значит, 2-й степени. А это что за орден? Белый польский орел, под русской короной? А, так это и есть орден «Белого орла».

Зато порадовала широкая лента красного цвета, идущая слева направо и красивая серебряная звезда. Третий по значимости орден империи! Горжусь! Нет, что-то я не пойму. Орден святого Александра Невского есть, а святого Владимира 1-й степени нет. Почему моему деду «владимира первого» замылили?

А это что такое? Слева, пониже святого Георгия и медалей, странный крест с польским орлом, лента темно-синяя… нет, правильно именовать — муаровая, с черными полосами по краям. На кресте надпись «Virtuti Militari».

Если награда с польским орлом, логично, что она польская. Откуда у деда такой орден? Точно, не от поляков.

Я недавно «пытал» маменьку, чтобы она поведала о боевом пути своего отца. Было немного неудобно — вроде бы, внук сам должен знать, но я же на голову ушибленный, мне можно. Узнал, что в послужном списке генерала есть и Кавказ, и Крым, и среднеазиатские кампании. А последним — русско-турецкая война, после которой генерал-лейтенант Веригин получил звание генерала от инфантерии и ушел в отставку. Вышел, я хотел сказать.

А в августе 1831 года — он тогда был штабс-капитаном, дед, со своим полком Варшаву брал, ранен был, и награжден орденом святого Владимира 4 степени.

Значит, скорее всего, с этим крестом «Virtuti Militari» произошло то, что случилось со Станиславом и «Белым орлом», которые были польскими, стали российскими.

Еще один интересный крест на груди у деда — белый, по форме похожий на наш георгиевский. А в центре что-то красненькое — не могу разглядеть. Лента белая, с желтыми полосками по краям. И чей это орден?

Подошел ближе, насколько позволяли приличия, напряг зрение, с трудом, но рассмотрел, что в центре креста сидит красная птичка, похожая на орла, но смешная.

— Ваня, пойдем, на гитару посмотришь, — потянула меня за рукав маменька, отвлекая от созерцания дедовских наград.

— Какую гитару? — не понял я.

— Дедушка тебе купил, — пояснила маменька.

— А зачем?

— Играть на ней станешь, песню споешь.

Так, с чего бы вдруг?

Мы прошли по длинному коридору, вошли в комнату, что считалась моею. Вроде бы, я в ней жил, когда учился в университете. Достаточно скромная обстановка, из мебели только кровать, письменный стол, пара стульев, да этажерка. Пустая, между прочем, и в пыли. Нет даже книжного шкапа. Предполагалось, что студент будет хранить свои книги либо на этажерке, либо в библиотеке. А я еще в прошлый приезд собирался обследовать дедушкину библиотеку, да так и не собрался. Потом как-нибудь.

На кровати лежала новенькая гитара. Конечно же, семиструнная. Но я уже притерпелся.

— Дедушка ее для тебя купил, как услышал, что ты в Череповце песни поешь и на гитаре играешь. Искал оказию подарить.

— Так и подарил бы, но потом,

— Иван, тебе придется нынче развлечь гостей, — сказала маменька.

— ?

— Дедушке сообщили, что его приедет поздравить сам государь. Ты разве забыл, что твой дед был начальником штаба в Рущукском отряде?

— Нет-нет, конечно же не забыл, — торопливо отозвался я.

Вот ведь, незадача какая. Про Рущукский отряд я знал, что его возглавлял цесаревич Александр, и что в русско-турецкую войну он действовал на левом фланге русской армии. Вот оно как. А ведь мне никто об этом не говорил. Ну да, самому положено знать.

— Обед у дедушки назначен на шесть, но государь сумеет приехать только в половину седьмого. Не исключено, что и дольше задержится. Сам понимаешь — Его величество заедет ненадолго, но до его приезда садиться за стол неприлично. Поэтому, дед тебя очень просит — чтобы ты пока что-то спел. Гостей пока позовут в бальный зал, уже и стулья там расставляют.

— Ладно, — покладисто согласился я. — Если дедушка хочет — то спою. Только гитару настрою.

Я уселся на кровать, принявшись настраивать струны. Это недолго. Одно плохо.

— Жаль, ленты никакой нет, или шнура, — заметил я. — Гитару держать на весу не очень удобно.

— Сейчас что-нибудь поищу, — сказала маменька и вышла.

Я уже почти все настроил, как в комнату заглянула Аня.

— Ольга Николаевна ленту ищет, только ничего подходящего найти не может, — сообщила барышня. Хмыкнула: — Сейчас все изладим.

Девчонка перекинула косу на грудь и, не успел я заверещать — не губи красоту, принялась ее расплетать. Три минуты и Анька отдала мне свою красную ленту.

— Сейчас по новой заплету.

— Стой, — скомандовал я. — Самой тебе неудобно. Повернись спиной…

В жизни никому не признаюсь, что умею заплетать косы. И как этому научился — тоже никому не скажу. Ладно, специально для читателей намекну. Лето я проводил в деревне (вернее, в п. г. т.), в детстве играл и с мальчишками, и с девчонками. И все вместе мы плели венки. А еще, как-то, в августе месяце, подрядился собирать лен. Хватило меня на неделю, тем более, что начинался учебный год. Но некоторые навыки приобрел[1].

— Ваня? Аня?

Ну да, маменька малость удивилась. На гитаре лежит ленточка, а сынок заплетает косу воспитаннице.

— Уже заканчиваем, — сообщил я, а Аня быстренько заступилась: — Ольга Николаевна, не ругайте Ваню. Это я сама ему ленточку отдала.

— А я шнурок принесла, — растерянно сказала маменька. Посмотрев на свой шнурок, не иначе, отрезанный от шторы, заметила: — А ведь он, пожалуй, коротковат.

— Готово, — сообщил я, проверяя косу. Вроде и ничего, но без ленточки, скорее всего, расплетется, но что поделать? И резинки нет, чтобы конец косы закрепить.

— Чуден же город Череповец, — только и сказала маменька. — Чему там только мой сын не научился.

— Ага, он такой, — подтвердила Аня. Это она про меня или про город?

— Пойдемте, гости ждут, — вздохнула маменька. — Ваня начнет петь, а с косой мы что-нибудь да придумаем.

Бальная зала у деда — не такой и большая, но и немалая — с половину школьного спортзала. Вру. С треть. Наверное, когда-то сюда приходили на свой первый бал свои Наташи Ростовы.

А я еще ни разу не давал концертов для столь изысканной публики. Да я вообще отродясь концертов не давал. В универе бывало, что пел. В школе, на день учителя, а еще — на 8 марта. Мужчин-то мало, а препод с гитарой — спасение для всего мужского коллектива.

И чтобы спеть? Что-то такое, чтобы точно, не было анахронизмов.

Начну.

— На свете жил сеньор нестарый,

Хотя уже немолодой.

Любил он с грешною гитарой

Бродить под грешною луной

Трам-там-тара-тара-рам,

Тарам-пам-пам-пам-пам

Пам-парам-парам-пам-пам-пам

Пам-пам-пам

А сколько лет сеньору было,

Об этом сам сеньор не знал,

И сколько дам его любило,

Сеньор давно уж не считал.

После второго куплета припев подпевали уже все — и генералы с отставными полковниками, и их жены. А уж какой восторг вызвали слова о том, что 'Среди находок и потерь, Но очень трудно объясняться, Сеньору с дамами теперь… [2]

Чует мое сердце, от маменьки я получу втык за непристойную песенку. А еще у меня попросят записать слова этой песни, и скоро она начнет гулять по гостиным и станет пользоваться успехом у людей от среднего возраста и выше.

Гости начали аплодировать, но, отчего-то аплодисменты смолкли, как по команде, все присутствующие встали, а сзади раздался знакомый царственный голос:

— Браво!

Я тоже подскочил, словно укушенный. Ну да, не просчитал, что дверь-то за мной.

— Ваше величество! — поспешил к императору хозяин дома и именинник.

Генерал начал говорить про великую честь, что ему оказали, а император просто обнял старика.

— Дорогой мой Николай Федорович, — сказал государь. — Мы с вами были соратниками на войне, а я никогда не забываю своих боевых товарищей, особенно тех, кто был для меня наставником в воинском деле! Я приехал вас поздравить. Пожелать вам крепкого здоровья, долгих лет жизни. А еще хочу сказать, что мы счастливы в наших детях и внуках. Вы вырастили достойных детей, а ваш внук — один из лучших дворян империи. И я хочу возложить на вас эту ленту…

Император отстранился от деда, сделал знак рукой и к нему подскочил генерал с аксельбантами, державший в руках ларец.

Его Величество собственноручно накинул на правое плечо генерала Веригина черно-красную ленту, слегка ее поправил и еще раз обнял старика.

— Еще раз вас поздравляю, — сказал государь, забирая у генерала ларец и передавая его деду. — «Польза, честь и слава» — это про вас, генерал.

— Ваше величество! Нет слов… — только и сказал счастливый генерал.

— Думаю, вы позволите остаться еще на десять минут и послушать вашего внука? — с лукавой усмешкой спросил император. — Я с удовольствием бы остался и на банкет, но, увы, дела.

Переведя взгляд на меня, государь хмыкнул:

— Не знал, что среди прочих достоинств, которые у вас имеются, вы еще и замечательно поете. Особенно про то, что с некоторыми дамами трудно общаться…

Мне стало слегка неловко. Ну, что уж теперь делать?

Императору, а также двум офицерам, сопровождавшим августейшую особу (а где охрана?), быстро поставили стулья. Батюшка и маменька принялись помогать деду просунуть владимирскую ленту под правый эполет, снять шейный крест и укрепить его внизу и слева. А звезду трогать не стали. Видимо, потом заменят. А может, и старая сойдет?

Ну, и чтобы такое спеть? Пожалуй, знаю. Но начну с другой песни.

— Ваше величество. Господа. — поклонился я присутствующим. — Мне хочется спеть песню, посвященную русскому солдату — неважно, был ли он нижним чином или генералом. Потому что все, защищающие Россию — солдаты.

— Ночь порвет наболевшие нити.

Вряд ли их дотянуть до утра.

Я прошу об одном, напишите,

Напишите три строчки, сестра.

Напишите, что мальчика Сашку

Я целую, как только могу

И французскую каску из Крыма

Я в подарок ему берегу

Напишите жене моей бедной

Напишите хоть несколько слов

Что я в руку был ранен безвредно

Поправляюсь и буду здоров

А отцу напишите отдельно

Что полег весь наш доблестный полк

И что в грудь я был ранен смертельно

Выполняя свой воинский долг[3].

[1] Кстати, автор, благодаря таким навыкам, заплетал косу дочери.

[2] Слова Якова Халецкого

[3] Стихи Сергея Копыткина.

Глава 11

Семейный альбом

Рассчитывали, что вечер, посвященный именинам деда закончится быстро — часам к десяти, но разъехались после полуночи. Причем — далеко после, ближе к рассвету.

А нам, как самым близким родственникам, пришлось ждать, пока все гости не покинут дом деда.

Старый генерал очень устал, но выглядел абсолютно счастливым. Еще бы — его посетил государь, вручил орденскую ленту, а внук спел такую песню, что половина гостей, не стесняясь, вытирали слезы. У каждого, из сидящих в зале были свои родные и близкие, не вернувшиеся с войны.

Почему вместо мальчика Вовы я назвал имя Сашки? Наверное, из-за отца, не дождавшегося своего батюшки — моего деда, с Крымской войны. Но, если гости решили, что прогнулся перед государем — пусть думают. Еще государю, и всем присутствующим понравилась песня «Офицеры», которую я спер у Газманова, слегка переделав. Вместо Афгана прозвучала Шипка, а свободу заменил на веру. Но эту песню и до меня «попаданцы» переделывали [1].

И была еще одна песня, тронувшая гостей до слез.

С чего начинается Родина?

С окошек горящих вдали

Со старого дедова кивера

Что где-то в шкафу мы нашли

А может она начинается

Со стука вагонных колес

И с клятвы, которые в юности

Ты ей в своем сердце принес[2]

Наверное, я бы еще попел, но император покинул наше общество — у него и другие дела имеются, а есть уже хочется, поэтому, все отправились к накрытым столам. Государь на прощание еще раз обнял деда, кивнул гостям, а со мной попрощался за руку, присовокупив, что очень рад был меня послушать и, как-нибудь позже, он хотел бы, чтобы я выступил перед императрицей и его детьми.

Ладно, что во время банкета никому не пришло в голову попросить Чернавского-младшего спеть — коллежский асессор, кавалер и внук генерала от инфантерии, все-таки не певец в ресторане и пьяных гостей развлекать не обязан. Я в такие тонкости не вдаюсь, по мне, иное опасно. Если сидишь за столом, а тебе приходится не только есть, но и пить — пусть по глоточку, а не целыми рюмками, имеется опасность провала. Накопится этих «глоточков» на полновесный стакан, долбанет по мозгам и выдашь что-нибудь такое-этакое. Нет, не шансон — я его не очень люблю, другое. Боюсь, что «Короля и Шута» здешняя публика не оценит.

Если бы не родственники, заполонившие дом старика, то мы, скорее всего, остались бы у него ночевать, а теперь все главные спальные места были заняты. Но я не люблю спать в чужой постели — вон, мне и в доме родителей до сих пор непривычно.

Ночью изрядно похолодало, и мне было жалко нашего кучера, лошадей, вынужденных ждать нас столько времени, а еще — нас самих. Ветер дует — не то с Невы, не то с Финского залива. И кажется — со всех сторон. Нет бы, Петру Великому столицу в Крым перенести. Подумаешь, он турецким в те времена был, имелся повод отбить.

Ладно — мы-то с отцом в мундирах, а сюртуки суконные, не успеем замерзнуть, а каково женщинам в легких платьях? Но оказывается, у маменьки этот вопрос продуман, потому что в карете оказались две теплые шали, в которые она укуталась сама, и укутала Аньку. Точнее — сначала Аньку, а уж потом себя.

Мы сидели так — на одной скамейке мы с маменькой, напротив — отец с Аней. Понятно, что разместились, согласно габаритам. Батюшка крупный, Анька мелкая.

— Отец доволен, — заметила маменька. — Не чаял он святого Владимира первой степени получить.

— Как думаешь — догадывается Николай Федорович, кому орденом обязан? — поинтересовался отец.

— А кому? — удивилась маменька.

— Внуку своему, — хмыкнул товарищ министра.

— А Ваня-то здесь при чем?

— А Ваня… — принялся объяснять отец, но притих.

— Так что Ваня? — в нетерпении переспросила маменька.

— Ш-ш-ш… — зашипел отец, пытаясь жестами показать супруге, чтобы не шумела. Сказал шепотом: — Потом, дома.

Чего это он? А, вот оно что. Самый младший член нашей семьи — барышня Анечка, заснула на плече у господина тайного советника. И поздно уже, да и в предыдущую ночь девчонка, скорее всего волновалась и не спала. В сущности, для Аньки сегодня тоже был важный день — почти как бал Наташи Ростовой. Столько важных персон, включая самого государя. Это она только показывала — мол, все нипочем, но, на самом-то деле перенервничала и отрубилась.

Отец сидел, хлопая глазами, а еще пытался придерживать девчонку рукой, чтобы на каком-нибудь ухабе (столица, блин!) голова барышни с его плеча не соскочила.

— Господи, как котенок, — умилилась маменька, глядя на Аню.

Мне бы следовало опять позавидовать — мол, барышней-то умиляются, а мной? Нет, не буду. Барышня и на самом деле, словно Кузька, когда тот был совсем маленьким — набегается, а потом «отключается» на том месте, где его застала усталость.

Мы доехали, карета остановилась, но Аня продолжала спать.

— Не будите ребенка, — грозным шепотом предупредил отец. — Сейчас мы ее сами перенесем.

Вот те на! Грозный товарищ министра внутренних дел, еще недавно считавший Аньку не более, чем кухаркой, теперь дрожит над ней, словно любящий папочка.

Я вышел первым, помог маменьке (ну кто придумал такие пышные шлейфы?), протянул руки:

— Давай уж…

— Не урони, — настрожил меня отец, подхватывая барышню под попку и спинку и, осторожно, передавая ее мне.

— Угу, — отозвался я, подхватывая будущую медичку.

Анька была не слишком тяжелой — пуда три, плюс-минус пару килограмм. Донесу.

Карета слегка содрогнулась — это товарищ министра сошел. Хорошо, что Аньку держу, а не батюшку!

— Давай мне, тебе-то, небось, тяжело, — предложил отец, пытаясь отобрать у меня барышню, но от его прикосновения Анька проснулась и принялась брыкаться.

— Нет-нет, Ваня, не сплю, сама дойду. Что мне потом Леночка скажет?

Барышня встала, но спросонок ее слегка «повело», и батюшка, не спрашивая разрешения, сам подхватил Аньку на руки и понес в дом, а уж на швейцара, промедлившего на полсекунды открыть дверь, зашипел так страшно, что бедолага теперь икать станет.

— Иван Александрович, гитарку-то не забудьте! Мне вот, велели вам передать.

Наш кучер, сойдя с облучка, протягивал мне гитару.

Точно, подарок деда я и забыл. Видимо, не слишком-то он и нужен. Я и в Череповце свою гитару держу у Десятовых, и здесь, уехал бы, и забыл. А все потому, что будет гитара на глазах — не удержусь, да как начну петь!

А тут к нам ломанулась и прочая челядь… Нет, прислуга, предлагавшая помочь донести барышню до ее спальни. Как же, доверит кому-то батюшка. Кажется, на руках у отца Анька снова заснула.

Поднимаясь на второй этаж, маменька хмыкнула:

— Жена полковника Изилантьева — он у батюшки моего когда-то в адъютантах ходил, спрашивает ехидненько — мол, чья это доченька? Говорю — дальняя родственница, из деревни, не верит. Посмотрела с сожалением — знаем мы, этих дальних, мужа надо было держать в строгости!

— А ты говори — мол, Ивана дочка, — посоветовал я. — Не доглядели за сыном, дочку привез незаконную. Куда же ее теперь? Мы с Леной ее удочерим.

— Мал ты еще барышень удочерять, — повернулся ко мне отец. — А вот нам, с Оленькой, в самый раз. Только…

Ну да, знаю, не получится удочерить.

При повороте барышня случайно махнула косой, едва не попав мне в глаз. Отмахиваясь, обратил внимание, что кончик косы скреплен… черно-красной лентой.

— Мамуль, а что это? — не удержался от вопроса.

Маменька сделала невинный вид, потом пояснила с улыбкой:

— Дедушке шейная лента к Владимиру теперь не нужна, а крест к новой ленте крепить — там шнурочек есть. Вот, я косу Анечки переплела…

Надеюсь, никто не заметил, что в косу барышни вплели орденскую ленту? И кто вплел⁈ Дочь, жена и мать «владимирских» кавалеров.

Впрочем, если кто и заметил, так не понял.

Анечку все-таки поставили на ноги, передали Людмиле — ее гувернантке. Нет, не гувернантка это, а горничная. Правда, горничные обычно ассоциируются с молодыми женщинами или девушками, а тут тетенька под сорок. И выглядела она не как прислуга, а как бонна. Я уже спрашивал у маменьки — почему бы в горничные для барышни не взять кого-нибудь помоложе, но она только улыбнулась и сообщили — мол, будущей медичке среди прислуги нужна не наперсница, а опытная женщина, которая и присмотрит, и совет даст. Не знаю, кто кого в конечном итоге переупрямит, посмотрим.

Завтрак был подан как обычно — в восемь утра. И пусть все зевали, клевали носом, но никто не проспал. Читал как-то наставления какого-то исторического деятеля, которые тот давал своему сыну — дескать, как поздно бы не лег, но вставать следует в одно и тоже время. Нам и наставления не нужны — и так знаем.

В нашей семье не придерживались старых дворянских традиций, когда завтракали два раза. Первый раз подавался лишь чай со сливками, кофе, да какие-нибудь калачи. А вот часа через два полагался второй завтрак, более плотный — супы, каши, жаркое-печеное.

Но это у тех дворян, которые утром дома сидели. А мы — что Чернавские, что Веригины, люди служивые — вскочили, позавтракали, разбежались. А уж когда доведется пообедать — бог весть.

Но сегодня, с учетом вчерашнего банкета у деда, завтракали скромно — бульончик, к нему котлетки. Пирожки там, хлеб с маслом, ветчина — это само-собой.

— Чем заниматься будешь? — поинтересовался отец, расправившись с третьей котлеткой. И я, глядя на него, кивнул горничной — мол, давай еще.

За завтраком прислуживала Людмила — горничная Анны. Причем, дама выглядела такой строгой, что мне стало не по себе. Кого-то она напоминала? Ах, Викторию Львовну.

Товарищ министра уже сообщил, что в присутствие он сегодня поедет, узнает — нет ли каких-то срочных новостей, важных дел, потом вернется обратно досыпать.

— Вещи пора укладывать, книги, — доложил я. — Хочу завтра домой ехать, Леночка ждет. Обещал — что быстро вернусь.

— Может, задержишься на недельку? — спросила маменька. — Успеваешь ты в свой Череповец.

У нас с родителями уже говорено-переговорено. Они, поначалу, немного обиделись, узнав, что сын собирается встречать Рождество с невестой и ее теткой, а не с родителями, но смирились.

— Надо Ивана оставить, а Леночку сюда выписать, — изрекла Аня. — Обвенчать бы их побыстрее, пусть здесь и живут. А без меня невеста заскучает. И Ваня тоже. И я без Вани.

Устами младенца, как говорят, что-то глаголит. Но Анечка у нас не младенец. Официально ее вчера государю не представили, но все равно — событие. Вон, сегодня ей даже кофе налили, как большой. Обвенчаться я вовсе не против, но жить в Санкт-Петербурге по-прежнему не хочу. И от многолюдства отвык, а еще, как вспомню, как вчера ветер дул — бр-р. Форточка в Европу.

— Завтра не выйдет, — помотал головой отец. — Завтра в фотосалон пойдем, всей семьей. Николай Федорович очень просил, чтобы мы ему новую семейную фотографию прислали, да чтобы с Анечкой.

Как же теперь без Анечки? А эта мартышка, посмотрев на меня, заулыбалась. Ага, знаю — недавно смотрела наш семейный альбом — здоровенные они тут, с толстыми страницами, гнусно хихикала, а маменька, вместо того, чтобы остановить и сделать замечание, поддержала воспитанницу. А где семейная педагогика?

Понятное дело, что обсуждали мои фотографии, особенно те, где Ваня Чернавский совсем маленький. Вроде бы — какое мне дело до фоточек того Ивана Чернавского, а вот, поди же ты. Переживаю точно также, как о своих.

Ладно, что пока не додумались фоткать младенцев с голой попкой, но вот зачем наряжать мальчика в девчачью одежду? Я про такое слышал, даже видел портреты великих в дошкольном возрасте, и в платьице — Михаила Юрьевича, например, но не думал, что и меня когда-то так наряжали.

А у Аньки еще хватило нахальства заявить, что барышня из меня симпатичная получилась, даром, что мальчишкой родился. Мол — был бы девчонкой, так она бы со мной в куклы поиграла.

В куклы! Да я бы ейной кукле сразу волосья повыдергал!

Еще на деревянной лошадке сижу, но почему-то в матросской форме. Моряк в седле. Отчего дочка генерала позволила такое несоответствие?

Но вот фотографии, положенной уроженцу Великого Новгорода у меня нет. Где фотопортрет ребенка, сидящего на льве, что стережет парадный вход в музей? А ведь там пока не музей, а Присутственные места, к которым мой батюшка, будучи вице-губернатором, имел самое непосредственное отношение.

А гимназист Чернавский? Глаза вытаращены, уши лопухом. Я потом даже к зеркалу подходил, смотрел — нормальные ли у меня уши или нет? Вроде, и ничего.

А групповой снимок вместе с товарищами-студентами? Сидим вразвалку, мундиры расстегнуты, в зубах папиросочки, а морды наглые, как у гопников. Элита, блин. Родись я в иной социальной среде, глянул бы на таких — сам бы революцию устроил.

Да, а почему бы нам сегодня в фотосалон не сходить? Впрочем, сегодня не стоит. Женщины выглядят прилично, а у отца физиономия помятая. Подозреваю, что у меня не лучше. Пожалуй, день-другой погоды не сделают.

— Ваня, нам бы, до твоего отъезда, еще с издателем встретиться, — заявила вдруг Аня. — Искать придется, кто наши рассказы печатать станет.

— А с «Осколками» у вас что? — удивился отец.

Я кивнул соавторше, и та пояснила:

— С господином Лейкиным мы расстались — опаздывает на встречи, да еще и хамит — дескать, кобенимся, никто, кроме него, такие деньги платить не станет.

— Фи… — поморщился отец. — Обнаглел, господин Лейкин. У него, благодаря вашим опусам, тираж до небес взлетел. Половина России «Обыкновенное чудо» прочла, а Приключения Крепкогорского из рук рвут. Дерутся из-за «Осколков». Петербургский градоначальник государю докладывал, что уже и руки ломали, и черепа проламывали. Ладно, что я никому не хвастаюсь, что мой сынишка с соавтором это пишут — репортеры замучают. Нет, милые вы мои, без издателя не останетесь.

— Сергей Иванович Верховцев нас с господином Сувориным может свести, — сообщила Аня.

— Суворин — это «Новое время»? — задал отец риторический вопрос. — Газета неплохая, государь читает. Еще «Будильник» есть, но он в Москве. Можете свои рассказы в «Русский вестник» отдать — с руками оторвут. У меня там знакомства есть. Ежели нужно — замолвлю словечко.

— Пока не надо. Пусть издатели нас сами поищут, — решил я. — Аня, ты как считаешь?

Анька задумалась, прикинула, что к чему и кивнула:

— Правильно. Пусть они сами к нам идут, а мы решим — кому отдадим.

Ладно, что при родителях не стала говорить — отдадим туда, куда выгодней.

— Мы с тобой небольшой перерывчик сделаем, — продолжил я. — Ты за это время «Волшебника Изумрудного города» до ума доведешь, я кое-какие дополнения в «Конец Чарльза Огюстена» внесу и в «Смерть на Волге». Читатель пусть поскучает немного — ему полезно.

— С «концом» и «смертью» — уже все готово, «Изумрудный город» мне недели на две — а потом перепишу, — хмыкнула Анька, потом с подозрением уставилась на меня: — Ваня, говори, что задумал?

Точно, Мюллер! А теперь еще и родители уставились на меня — мол, колись. Расколюсь, но не до конца.

— Я государю статьи обещал написать, не беллетристику, скорее — научно-познавательные. Пока даже не стану и говорить — о чем, потом расскажу.

— Бедная Лена, — огорчилась Анька за подружку. — Как она будет твои каракули переписывать? Ладно, когда я была — подсказывала, а теперь тяжело станет.

— Ваня, так ты и невесту заставляешь за себя работать? — возмутилась маменька. — Она же, бедняжка, и так на службу ходит?

— А Лене нравится, — вступилась за меня Аня. — Работы не так и много — только Ванины идеи набело переписать, иной раз непонятные словечки заменить. Зато Леночка деньги зарабатывает такие, что в гимназии и за десять лет не заработать. Ваня говорит, что у нас семейный подряд.

Отец закончил с завтраком, посмотрел на часы, посмотрел на маменьку и сказал:

— Николай Федорович вчера интересное предложение сделал, для Ивана. Хотел его сразу же с внуком и обсудить, но я решил, что Иван откажется.

— А что за предложение? — заволновалась маменька. — Наверное, опять решил Ваню в офицеры отдать?

Эх, ну дайте мне хотя бы кусочек памяти того Чернавского! И как я при таком количестве офицеров и генералов в роду, остался штатским? Наверняка были какие-то баталии, а ведь я (то есть — тот Чернавский), четыре года жил у дедушки генерала. Полковник Винклер в Москве агитировал за переход в армию. Значит, еще и дедушка?

— Помнишь ведь, что Николай Федорович мечтал, чтобы Иван после университета на военную службу вольноопределяющимся пошел?

— Конечно помню, — кивнула маменька. — Он даже Ивану местечко хорошее приготовил в министерстве.

— Теперь у него другая идея. Ежели Иван вольноопределяющимся пойдет, экзамен на офицерский чин сдаст, то его можно военным следователем сделать. Служба такая, что внуку нравится, зато при погонах.

— И что — дедушка хочет, чтобы я стал прапорщиком? — возмутился я. — У меня по Табелю о рангах чин восьмого класса, соответствующий майору. Ну, теперь майоров поотменяли, но капитан — тоже неплохо. А прапор — это же коллежский регистратор!

— Ваня, прапорщики — только в военное время, — назидательно сказал отец. — А нынче, кто на воинскую службу после университета пошел, подпоручиков присваивают. Чуешь?

— Подпоручик — тоже не слишком солидно, — хмыкнул я.

— Вот, тут и я, и дедушка с тобой согласны. Но! — воздел товарищ министра указательный палец вверх. — Как только государь тебе присваивает первоначальный чин, тебя сразу же производят в поручики, а следом — в штабс-капитаны. Смекаешь, почему?

А что тут смекать? Помню, как Петя Бачей, заполучив «клюкву», прицепил себе на погоны еще одну звездочку[3]. Я просто кивнул.

— Твоя «клюковка» — это уже поручик, а Владимир 4-й степени — штабс-капитан. А для деда, сам понимаешь, штабс-капитан, пусть это чин и 9 класса, повыше, нежели коллежский асессор. Подумай, неволить тебя никто не станет.

Батюшка чмокнул маменьку в щечку, погладил Анечку по головке и ушел.

Погоны штабс-капитана, форма — оно, конечно, красиво, но имеется несколько но. Военных следователей у нас нигде не готовят, их назначают из числа действующих офицеров. Насколько помню — они не имеют право самостоятельно открывать уголовные дела. Формально военный следователь подчиняется Военно-окружному суду, а реально я стану подчиняться непосредственному командиру. И не Уложением об уголовных наказаниях стану руководствоваться, а Уставом. Нет, не хочу.

— Ваня, слишком долго перерыв длиться не может, — подала голос Анька. — Поскучает читатель, а потом возьмет, и обидится. Не станет наш Крепкогорский выходить, они подождут-подождут — и других авторов начнут читать.

[1] Мне, например, очень понравилась переделка песни в книге Анатолия Дроздова «Господин военлет».

[2] Слова Михаила Матусовского

[3] Петя Бачей — герой тетралогии Валентина Катаева «Волны Черного моря». Большинство знакомо лишь с первой частью — «Белеет парус одинокий». Во второй части «Зимний ветер» Петя Бачей — прапорщик на фронтах Первой Мировой войны. После ранения, встретив сослуживца, Петя узнал, что получил орден святой Анны 4 степени.

Глава 12

Шишки на продажу

Но возвращался как домой,

В простор меж небом и Шексной.

Соскучился, однако.

В Череповец вернулся немного раньше, чем планировал. Думал, приеду не раньше десяти-одиннадцати вечера, но ямщик умудрился доставить аж к шести!

Выгрузил саквояж, чемодан с книгами и подарками (маменька что-то Леночке прислала, и от Аньки какая-то коробка), рассчитался, вошел во двор.

Конечно же, как только скрипнул калиткой, из сарайки раздалось блеяние. Как же не поздороваться?

— Эх, а я надеялся, что тебя украли, — вздохнул я.

Украли, я бы искать не стал. Так кто позарится?

— Ме-ее?

— Да пошутил я, пошутил. А сестрица твоя в столице осталась. Две козы в доме — перебор.

Надеюсь, Манька все поняла? А нет, не я виноват, а Анька. Могла бы рогатую подружку русскому языку обучить.

Порадовался, что Татьяна службу не завалила, двор вычищен от снега, опять помаялся совестью — пожилая женщина трудится, я отдыхаю.

Что это со мной творится? Кажется, совсем недавно был на приеме у государя Всея Руси — рассуждал с ним о высоких материях, потом сидел за столом с генералами, а нынче — стою во дворе, разговариваю с козой, осматриваю поленницу и размышляю — воровали дрова в мое отсутствие или нет? Ладно, не буду сетовать — это во мне хозяин «включился».

Анечка, в свое время, соседей отучила наши дрова красть, но ведь могли и забыть уроки. Вроде — не слишком убыло, а может — и убыло, я же дрова не замерял. Спрошу потом у кухарки.

Так, а где мой ключ? Конечно же — в обусловленном месте, справа, под крылечком.

Пока проходил сени, входил в избу, опять припомнилась такая волшебная вещь, как электричество. Пора бы уже привыкнуть, что его нет — а все равно, коленом обо что-то долбанулся.

Ох ты, боже ты мой! Что за душераздирающий вой?

Кузенька, солнышко мое — прости, не виноват. Случайно так вышло. Не хотел я тебе на хвост наступать. Мог бы и сам догадаться, что хозяин твой в темноте не видит и хвост ему под ноги не совать.

Где коробок со спичками? И отчего в керосиновой лампе нет керосина? А, ну да. При мне его в лавку не завезли, а без меня Татьяна покупать не решилась. Или до сих пор не завезли.

Нет, если меня еще раз куда-нибудь забросит, пусть это будет цивилизованное место. Ладно, пусть не совсем цивилизованное, согласен и на деревню, но, чтобы в этой деревне имелась электростанция. Хоть бы маленькая.

Обычно я на лампадку ориентировался — какой-никакой, а свет, а нынче темно. Не то масло закончилось, не то кухарка не решилась ее зажечь.

Вроде, на опечке коробок должен быть?

Да что же такое⁈ Кузьма, сколько у тебя хвостов? Ну, не ори. И что ты сразу кусаться-то? Больно же, зараза рыжая.

Но все-таки, память не подвела. Спички, пусть и не сразу, с парой матюгов (никто, кроме Кузьки не слышал, а он меня простит, никому не расскажет), но отыскал, зажег свечи.

Фух, уже лучше.

В доме тепло, это хорошо. А вот что плохо, так это отсутствие еды.

Понятное дело, кухарка не знала, что барин приедет, не подготовилась. Обедал же я сегодня… Нет, сегодня вообще не обедал, а только завтракал. Хотели в Нелазском пообедать — я даже собирался навестить Литтенбрантов, но на тамошней станции оказались свежие лошади. Убежишь — придется потом до вечера ждать.

Спрашивается — куда спешил?

Чай-кофе, имеется, сахар и соль наличествует. В мешочках какая-то крупа, в подполе должна быть картошка с морковкой, мог бы что-то сварить. И есть хочется, но печку топить влом. И хлеба нет. И чего я дурак наотрез отказался взять побольше припасов в дорогу? А ведь и маменька предлагала, и Анька настаивала. Нет, уперся. Сейчас бы как найденные были.

Есть вариант — заселиться в гостиницу или метнуться к кому-нибудь в гости — к Василию, скажем, а то и к Леночке, накормят, но после трех дней в дороге показываться на глаза друзьям и знакомым, тем более — любимой девушке, не хочется. Помыться-побриться, белье сменить.

Еще Кузьма намявкивает — мол, у него миска пустая. Татьяне было велено кормить парня, а он, вишь, говорит, что голодный. Но трется — значит, все простил и понял, что не специально на хвосты наступаю. Кузенька, потерпи милый — сейчас что-нибудь придумаю.

Значит, план действий простой. Забежать к соседям, озадачить их топкой бани (они, по субботам и так ее для меня топят, но нынче четверг), а пока баня топится — сбегать в какой-нибудь трактир. В ресторацию постесняюсь идти, там и на знакомых нарваться можно. Они, скорее всего, мой «одичавший» вид не заметят, но самому неловко с трехдневной щетиной ходить. А в трактире никто разглядывать не станет. И Кузьме что-нибудь спроворю.

— С возвращеньицем, ваше высокоблагородие, — раскланялся половой, когда я уселся за стол, пройдя в господскую половину.

Кивнул парню, открыл рот, чтобы сделать заказ — тут уж и сам хозяин бежит.

— Рады вас видеть! С возвращеньицем.

А еще и посетители — наши ли, приезжие ли, заподскакивали, и тоже наперебой принялись здороваться. И надо, если не поздороваться в ответ — так хотя бы поулыбаться.

Определенно, популярность бывает утомительна, даже в условиях уездного города. И как же поп-звезды с этим живут? А говорят — кому-то это и нравится. Непривычное многолюдье. Да, у нас же ярмарка. Хорошо, что к Абрютину не пошел. У исправника и без меня дел выше крыши. Разумеется, Верочка меня и без Василия бы накормила, но без хозяина неудобно.

— Супчик с потрошками удался. Еще каша гречневая с мясом, — сообщил хозяин.

— Давай, — махнул я рукой.

Супчик с потрошками… Каша гречневая…

И тут на меня накатила тоска. Ну е-мое, как же я забыл? Ведь ровно год назад в этом самом трактире мы с Анькой — нет, тогда еще с Нюшкой, заказывали себе еду. Барышня супчик брала, а я гречку. И еще что-то, но не помню. И здесь кофе по-турецки варят. Ну да — вон жаровня стоит. И запах!

А потом мы выдержали баталию с приезжими гуртовщиками. Невольно оглядел залу — нет ли знакомых физиономий? Света в трактире мало, не разглядишь, но даже если кто-то и есть — все равно не узнаю. Я же их не разглядывал.

В дороге иные думы были, а здесь да, наехало. И как я теперь без Аньки-то буду? Скучно же будет жить без этой маленькой язвочки. Ну, как-нибудь.

Хозяин лично принес на подносе миску с супчиком, тарелку с хлебом. Вроде, когда-то косоротился на меня, обижался за разгромленный трактир, а теперь, как к родному.

— Водочки не примете с дороги? — поинтересовался трактирщик. — Или, вам как всегда — кофе по-турецки?

Водки бы я выпил. Но опасаюсь, что одной рюмкой не обойдусь, поэтому и не стану.

— Кофе, — кивнул я, а потом решил похвалить хозяина. — Такого кофе, как у тебя ни в Москве нет, ни в Петербурге. Кстати, на ярмарке-то все в порядке?

— Никого не убили, не покалечили, — отозвался хозяин. — Воришку поймали — поучить собирались, да пристав не дал, в участок приказал отвести. Вчера уже все прибрали, сегодня последние купцы разъехались. Кое-кто остался, но эти завтра уедут. Я все время думаю — вроде, и хорошо, когда посетителей много, но хлопотно очень. Закончилась ярмарка — так и слава богу.

Согласен. Хорошо, что все закончилось. И правильно, что Антон Евлампиевич «поучить» не дал. Иначе пришлось бы следователю с «глухарем» дело иметь. Пойди, установи, кто просто бил, а кто нанес смертельный удар. Но в полицейский участок зайду, посмотрю — что за субъект попался? Может, есть смысл пальчики «откатать» и в Сыскную полицию отправить?

— Воришка-то наш или нет? — поинтересовался я.

— Вроде, не наш, не из города, — сказал хозяин. — Но сами знаете — на ярмарки отовсюду съезжаются.

Это уж точно. Всякий народ едет на ярмарки, пусть даже и зима, и добираться сложно. А уж сколько «залетных» у нас появится после того, как железная дорога через Череповец пройдет — жуть. Прогресс, как это бывает, имеет и свою обратную сторону. С развитием техники и преступность развивается. Впрочем, развивается и наш брат следователь, и сыскари.

Слопал супчик с потрошками — куда вкуснее, чем на почтовых станциях, жаркое, если и похуже, чем в доме родителей — так ненамного. Надо хозяину заказ сделать — пусть посыльный один горшочек мне домой отнесет, на завтрак. И хлеба не забыть прихватить.

Кофе мне тоже принес трактирщик. Подозрительно. Ладно, подойти поздороваться с начальством, но когда хозяин трактира лично приносит заказы — значит, ему от меня что-то нужно. Как хоть его зовут-то? Кто-то из мужиков его Антипом окликал.

— Дружище, прости — имя-то твое помню, а вот отчество позабыл,

— Так, ваше высокоблагородие, Антипом меня зовут, зачем по отчеству? — развел руками хозяин.

— Нет, неприлично, просто Антипом, если ты такой кофе умеешь варить, — хмыкнул я. — Барристером не каждый умеет быть.

— Кем-кем? — переспросил хозяин.

Тьфу ты, опять перепутал. Барристер — адвокат, а варщик кофе — бариста.

— Не важно, — отмахнулся я. — В общем — по имени-отчеству как?

— Антип Григорьевич я, — приосанился хозяин.

— Смотрю я на твою физиономию Антип Григорьевич, и вижу, что ты спросить что-то хочешь? — хмыкнул я. — Ежели, жалобу собираешься подавать — в суд приходи, здесь разговоров вести не стану.

— Так ить… — начал хозяин, но я его перебил. — Антип, свет Григорьевич, представь себе, что я к тебе на улице подойду, и скажу — свари-ка любезный мне двойной кофе. И что ты мне ответишь?

— Не для себя я, ваше высокоблагородие, — замялся Антип Григорьевич. Пригнувшись ко мне, оглянулся — не слышит ли кто, поведал шепотом: — Братец двоюродный — он во Вздошье живет, у начальства просил справиться — что с ведьмой делать?

Я чуть кофе не подавился.

— И где он ведьму нашел? — поинтересовался я, делая вид, что мне ни капельки не интересно. Ради такого дела уступлю, выслушаю прямо здесь.

В ведьм с колдунами я не слишком-то верил, но кто его знает? Вон, помогла же знахарка мне зуб вылечить. Если настоящая ведьма, вроде панночки из «Вия» — так на костер, или в воду. Костер, оно понадежнее, но вода попривычнее.

Но вслух про то говорить не стал. Брякнешь, могут принять за руководство к действию.

— Во Взмошье — деревне соседней, от братовьей в версте, только в лесу.

Вздошье, Взмошье… Ну и названия.

— Это в какой волости?

— Так недалеко, верст двадцать — в Петропочиновской, — кивнул хозяин куда-то за спину.

— А сам-то брат где?

— Андрюха шишки на ярмарку привозил. Я ему предлагал на ночлег стать — отказался. Жена у него, детки, да еще и внучок нагулянный. Мало ли что будет, если ведьма рядом.

— Что он на ярмарку привозил? — озадаченно переспросил я. — Мне послышалось — шишки?

— Так шишки и привозил, — подтвердил трактирщик.

— Кедровые?

— Отчего кедровые? У нас и кедры-то не растут. Простые шишки — сосновые да еловые.

Видимо, мой изумленный вид сработал лучше всякого вопроса и Антип Григорьевич пояснил:

— Андрюха на корову копит, но откуда деньги-то взять? Потому шишки в город возит. Кто самовар на еловых кипятить любит, а кто — на сосновых. Мне больше на сосне нравится. Дух от чая ядреный.

До меня стало доходить. Нет, знаю, что самовар можно ставить не только на углях, но и на шишках, но никогда не думал, что шишки следует покупать. Пошел в лес, да набрал, какие проблемы?

— И покупают? — поинтересовался я.

— Так чего не купить-то? — пожал плечами Антип Григорьевич. — За шишками-то еще идти надо, в городе и елок-то нет, а те, что есть — в Соляном саду, те за забором. Андрюха продает дешево — мерный совок за копейку, мешок за десять копеек. Мне, как родичу, скидку делает — по пять копеек отдает. Я у него беру мешков десять, на всю зиму хватает. Так-то мы самовары угольями топим, а шишки для аромата добавляем, — пояснил трактирщик. — Но есть любители — они на одних шишках велят самовар ставить.

— Ну, в город — это понятно. А на ярмарку шишки зачем?

— Так он уже воза два на ярмарке продал. Мешка четыре москвичи купили, ярославцы пару мешков взяли. И наши, череповецкие с устюжанами брали. Говорит — еще воз, так корову и купит. Плохо, что народ подсмотрел — тоже стал шишки возить.

Охренеть. Нет, не так. О-хре-неть! В Ярославль и в Москву везут шишки из Череповца? У них там своих лесов до лешего.

Интересно, а мои нынешние земляки петушиный крик или рыбьи вздохи не наловчились продавать?

Нет, бизнесом я точно заниматься не стану. Не уловлю тенденций торговли. В голову бы не пришло, что можно торговать шишками. Эх, при случае Аньку пристыжу — мол, а ты-то бизнесвуменша отчего не догадалась?

Впрочем, что я в нынешней жизни понимаю? Понял за год пребывания, что чаепитие — это не утоление жажды, как в моем мире, а почти культ. Вполне возможно, что имеются ценители чая, вскипяченного на сосне и они подбирают себе «коллекции» ароматов. Но, все равно, не пойму — как может влиять шишка — пусть и пропитанная ароматной смолой, засунутая в самоварную трубу, на аромат кипятка, отделенного от оной шишки медью?

— Значит, возит твой братан шишки, а еще на ведьму жалуется, — хмыкнул я, подведя итоги разговора и возвращаясь к основной теме. — А почему он к батюшке не пошел?

— Ходили к батюшке, а тот ответил — дескать, дурью не майтесь. Господу Богу молитесь, никакая ведьма вам не страшна. Еще и епитимью наложил — неделю по двадцать отченашей каждое утро.

Правильный ответ батюшка дал. И «Отче наш» лишним не будет.

Это я чего-то напрягся — интересное почуял, а местные священники лучше знают. Какие ведьмы в наш век? Тех, что были — если допустить, обладали какой-то силой, отправили на костер лет двести тому назад, а нынешние, в лучшем случае, знахарки.

— Сам-то как думаешь — есть ведьма?

— Так кто его знает? Андрюха говорит — есть, мол. Он как-то во Взмошье ходил, бабке Стехе два окна вынес, а та его прокляла. Вот, корова у него отелиться не смогла, прирезать пришлось. Дочка в подоле принесла, а еще — мыши весь хлеб погрызли. А кто кроме Стехи зла ему мог пожелать?

М-да, весело. Тут вам и мыши, и корова, да еще и дочка… А высаживание окон по пьяни — это вообще национальная русская забава. Даже песню слышал: «Стукали по рамам — вылетали косяки! Неужели нас посадят за такие пустяки?». Правда, вместо стукали иное слово, но оно нецензурное.

— И зачем он бабке окна вынес? Стекло-то дорогое.

— Да какое стекло? — отмахнулся Антип. — У бабки окна пузырем затянуты, откуда у нее деньги? А окна вынес — так не со зла, а пьяным был. Со свояком своим бражку пил, скучно стало.

— Высаживал он один, или тоже со свояком? — уточнил я.

— Не, свояк уже напился, под стол упал. А Андрюхе одному скучно стало, вот и пошел на улицу. Ну, вынес окна, а чего проклинать-то было? Свояк Андрюхин окна потом вставил. А как прокляла ведьма, так все и пошло наперекосяк.

— Антип, — с досадой сказал я, решив, что человек, веривший в такую хрень, не заслуживает обращения по отчеству. — Ну ты же серьезный мужчина, хозяин трактира. Небось, уже не к крестьянам относишься, а к мещанам? Сколько раз у тебя всякие дела нехорошие творились? Наверняка, тебя самого раз сто проклинали. Ты в эти проклятия веришь?

— Так меня мужики пьяные проклинали, что в этих проклятиях толку? — уверенно заявил хозяин. — Слова, как есть слова, а брань на вороту не липнут. А тут бабка старая, а старухи — они всегда что-то знают да умеют.

— И что брат двоюродный хочет? Жалобу в суд подать? Сразу скажу — я такую жалобу не приму и никто не примет.

— Хочет узнать — что ему с ведьмой делать? Самому убить или пусть власти к ней меры принимают?

После этих слов мне расхотелось заказывать еду на вынос. Растолковывать, что за чужую дурость власти меры принимать не станут — не вижу смысла. Выложив на стол пару монет — стоимость ужина, сказал:

— Брату скажешь — пусть еще разок к батюшке сходит, еще разок исповедуется и все напасти как рукой снимет. А если он старуху убьет — будет ему еще одно несчастье, лет на восемь каторжных работ.

Про себя подумал, что восемь лет не дадут, но лет пять отвесят. Защитник станет упирать на темноту и серость, неграмотность, подтолкнувшую крестьянина на убийство, наличие у него детей и внуков, присяжные, безусловно, вынесут вердикт «виновен, но заслуживает снисхождения», а суд снизит наказание до минимума.

Скажу Абрютину — пусть тамошнему исправнику выволочку сделает. В Петропочинке убийство замышляют, а полиция не чешется? Лучше предупредить преступление, чем раскрывать потом. Да и старуху жалко.

А теперь мне пора. Водичка в бане наверняка закипела. Но горшочек с гречневой кашей (с мясом!) все-таки закажу. И сам есть захочу, а еще Кузьму надо кормить.

Глава 13

«Догони, догони!» — Ты лукаво кричишь мне в ответ

Утро началось со стука дров, которые кухарка складывала в печку, пронзительного мявканья Кузьмы и недовольного бурчания Татьяны:

— И что же ты ирод вечно жрать просишь? Подумает барин, что я тебя не кормила.

Конечно, так и подумает. Спрашивается — кому поверит хозяин? Словам кухарки или взгляду Кузьмы?

Если слышу голос из кухни — точно, проснулся. Если бы спал, то было бы пофиг.

Накинув поверх белья халат, пошел здороваться.

— Ой, барин, наконец-то приехали, — радостно сказала кухарка. — На завтрак-то что хотите? Кашку сварить или картошечку поджарить?

— У меня там горшочек принесен, можно подогреть, — сообщил я, кивая на кухонный стол.

— Нету уже горшочка, — вздохнула кухарка. — Злыдень ваш рыжий сронил, я уже и осколки собрала, все выкинула.

А рыжий «злыдень» сидел себе и посматривал с невинным видом, словно он тут и не при делах. Так я сам виноват. Забыл, что не стоит оставлять бьющиеся предметы в легкодоступных местах.

— Мне еще вчера сказали, что свет горит, стало быть — барин приехал. Уж я так обрадовалась! Я сегодня с утра хлебушка свежего испекла. Сейчас до лавки сбегаю — маслица куплю, ветчинки. Что на завтрак сготовить?

С утра хлебушка испекла? Во сколько же она встала?

— Давай что-нибудь попроще, — махнул я рукой. — И злодея рыжего придется кормить, хоть он и не заслужил.

— Уж злодея-то накормлю, — усмехнулась кухарка, а Кузьма, поняв, что речь идет о нем — а еще о завтраке, подбежал к кухарке и потерся о ее ноги.

Ишь, подружились в мое отсутствие. Это хорошо. Про Маньку можно не спрашивать — если бы проголодалась, уже бы орала.

Умылся, пошел разбираться с вещами. Саквояж я еще вчера разобрал, а чемодан оставил. Там у меня книги, подарки всякие. В первую очередь осмотрел коробку, в которой упакован подарок императора. Слава богу, все в порядке, можно на полочку убирать.

В витринке, вместе с остальным «стадом», стаффордширская керамика смотрелась гораздо лучше, чем в одиночестве. Кажется — воинственный козел подпитывается энергией соплеменников. Теперь он точно царя зверей победит.

Книги нужно разобрать. Что-то себе, что-то в другие библиотеки. А вот этот сборник стихов на французском языке преподнесу Леночке. На Рождество у меня ей припасены ноты — спасибо маменьке, прикупила. Сам бы не догадался.

А этот пакет тоже для Леночки, его вручила Анька, взяв с меня страшную клятву нос в него не совать. Велено ничего не спрашивать. И нос совать не стану, и спрашивать ничего не буду. А еще — даже и голову ломать не стану — что там такое?

Хотя… Любопытно, конечно. Заглянуть, что ли? Нет, я свое слово держу, тем более, кто его знает, этих девчонок — может, в пакете какая-нибудь тайная метка, позволяющая отследить — засовывал Иван свой нос или нет?

Женского белья в том варианте, что мне известен — трусики там, бюстгальтеры, здесь еще нет, но что-то имеется. Впрочем, пусть у барышень остаются свои секреты.

А тут у меня еще один подарок… Купил в самый последний день. Сам не понял — зачем?

Прошел на кухню, глянул — не слишком ли занята моя кухарка? Вроде, картошку закончила чистить.

— Татьяна, это тебе, — протянул я женщине черно-красный платок.

— Ой, барин, да вы что? — обомлела кухарка. — Мне⁈

— Тебе-тебе, — подтвердил я, разворачивая платок и набрасывая его на плечи женщины.

— Ой, барин… — растерянно проговорила Татьяна, а потом вдруг принялась рыдать, а еще попыталась изловить мою руку.

Вот уж только целования руки не хватало!

— Теть Тань, ты чего? — слегка обалдел я, пытаясь остановить излишние выражения чувств. Усаживая женщину на табурет, строго сказал: — Ну-ка, сколько раз можно говорить — никаких пережитков крепостного права. И барином меня называть не след.

Сам не понял — почему вместо Татьяны назвал тетей Таней. Наверное, опять вылез человек из 21 столетия, которому до сих пор претит называть женщин, что старше по возрасту полным именем, да еще и на ты. А тетя, пусть и на ты, как-то легче. Главное, чтобы это в норму не вошло. Должна быть субординация.

— Барин… Иван Александрович… — сказала Татьяна сквозь всхлипывание. — Мне, за всю жизнь, ни разу никто платка не дарил. Да и иных подарков тоже.

— А прежние хозяева? — слегка удивился я. — На Рождество, на именины?

— Господа Петраковы на Рожество двугривенный дарили, а на именины полтинник. А господин генерал даже на именины ничего не дарил. Да и не знал он, когда у меня именины.

— В смысле? — не понял я.

Даже в том мире знал, что есть такой день, когда и Татианы отмечают свои именины, а вместе с ними студенты.

Татьяна только вздохнула, смахнула слезы уголком старого платка, а сама пошла смотреться в стекло — как на ней новый платок? Платок-то хорош, но все остальное не очень с ним гармонирует. Юбка с заплатами, и блузка не слишком новая, зашитая в паре мест. И чего я раньше не замечал?

— Татьяна, надо тебе немножко прибарахлиться, — сказал кухарке. Посмотрев на ее вытянувшееся лицо, уточнил: — Я тебе денег дам, а ты себе одежду новую справишь.

— Так барин… Иван Александрович, — растерялась кухарка, — есть у меня одежда. В церкву-то я в праздничной юбке хожу. И бархатушка у меня есть — почти новая, десяти лет не проносила. А теперь вот — платочек праздничный.

— Значит, как новое купишь, в нем и станешь в церковь ходить, — решил я. — А то, что у тебя праздничным числится, разжалуешь в повседневное.

В ценах на женскую одежду я не слишком-то разбираюсь, но десять рублей, по моему мнению, должно хватить. Всунув в ладошку совершенно обалдевшей кухарки деньги, сказал назидательно:

— Ты у коллежского асессора служишь, не у лавочника какого-нибудь. Куда годится, чтобы моя кухарка в заплатках ходила? Если червонца не хватит — скажи, еще добавлю. А в Питер ты как поедешь?

— Ой, Иван Александрович, боюсь я в Питер-то ехать, — вздохнула Татьяна.

— А чего бояться? — хмыкнул я. Пожав плечами, сказал: — Понятно, поначалу все страшным покажется — и дома высокие, и людей много. Обвыкнешься потихонечку.

Как кухарка станет обвыкаться, пока сам не знаю. В Питере, это не то, что в Череповце. И лавки другие, и лавочники не те, что у нас. Здесь все знакомо, тропки натоптаны, а там ей придется все изучать.

Где и у кого там дрова покупают — сам не знаю. Мне, вроде бы, и не положено такие дела знать, но все равно — во все придется вникать самому. Как подумаю о предстоящем переезде, столичной жизни, так самому страшно становится.

Но будет у Татьяны и радость — воду таскать не надо, водопровод в столице имеется, и даже сортиры появились.

Скорее всего, когда мы с Леночкой — если, конечно, бог даст, поженимся, переедем в столицу, то первое время поживем у родителей. Кухарке на Фурштатской тоже место найдется, пусть у родительской прислуги опыта набирается. Еще есть Анечка. Надеюсь, что к моменту нашего переезда барышня станет истинной петербурочкой, все изучит, так и наладит нам с Леночкой домашнее хозяйство.

— Иван Александрович, я другого боюсь… — заскромничала Татьяна. — Куда в Питере покойников девают?

— В смысле, куда девают? — не понял я. — В землю закапывают, куда еще? Крематориев в Петербурге пока нет, не бойся, сжигать не станут.

— Сжигают? Ух, страсти-то какие!

Как говорил Штирлиц — запоминается последние слова. Ладно, что не сказал — в столице с дровами туго, на каждого покойника не напасешься.

— Никого не сжигают, — успокоил я женщину. — Хоронят, как и у нас.

— Яков говорит — мол, столица на болоте стоит, земли на ней мало. Мол — для бар-то кладбища есть, а для таких, вроде нас, одно болото. Вот, коли помру, так в болото меня и сунут. А в болоте, в воде сырой, лежать не охота.

Если подумать — какая разница, где лежать? В песочке или в болоте? А в воде — хоть в сырой, а хоть в кипяченой, тоже без разницы. И у нас, в Череповце — Покровское кладбище, на котором дворян да именитых горожан хоронят — оно в сухом месте, а Коржанское, где иной народ лежит — из небогатых мещан, да из крестьян, там тоже сыро, а по весне вообще заливает.

— Яков еще говорил — мол, быть Петербургу пусту!

— Татьяна, нескромный вопрос — тебе сколько лет? — поинтересовался я. Не дождавшись ответа, хмыкнул: — Куда тебе еще о смерти-то думать? В твоем возрасте кое-кто еще замуж выходит. Поедешь в Петербург — жениха там себе найдешь. Но если ехать со мной не захочешь, силой не повезу. А Якову передай — если он станет глупости болтать, будет ему плохо. Ишь, Петербургу быть пусту, — фыркнул я. — За такие слова когда-то ноздри вырывали, батогами лупили, а уж только потом на каторгу отправляли. А Петербург — он как стоял, так и стоять будет, ничего с ним не сделается.

Ну да, еще сто с лишним лет Северная Пальмира простоит, это точно.

После завтрака «осчастливил» своим появлением Окружной суд, доложив господину генералу, что коллежский асессор Чернавский из внеочередного отпуска прибыл, получил устное разрешение посидеть дома еще пару дней, отдохнуть с дороги. Отдохнуть — это святое.

Подумав — стоит или не стоит зайти к невесте? Девять утра — не лучшее время для визитов, а невеста, скорее всего, в гимназии, но хоть у прислуги узнаю когда вернется.

Ура! Леночка оказалась дома. У нее сегодня уроков нет.

Если кто-то считает, что жених и невеста, встретившись после долгой (две недели!) разлуки, кинутся на шею друг другу, примутся целоваться, он будет глубоко неправ. Нет, жених лишь позволит себе пожать ручку своей невесты (целовать-то пока не положено), а та, целомудренно потупит глазки.

Какие там поцелуи, если встреча происходит на глазах у тетушки? Еще хорошо, что Анна Николаевна проявила мудрость, оставив нас наедине — вышла сделать распоряжение прислуге насчет чая, а что за это время успеешь сделать? Даже и поцеловаться-то толком не успели. Бдит старшая родственница.

А теперь, чует мое сердце, тетушка вообще не разрешит невесте приходить в гости в дом жениха. Раньше-то, хоть «отмазка» была — присутствие Ани, которая, хоть и непонятно кем мне доводится, но тетушка ей доверяла, а младшая барышня прекрасно справлялась с ролью надсмотрщицы. Так ведь коза, она и есть коза.

Можно подумать, что если нас оставить на подольше, то забудем правила приличия и не утерпим до свадьбы. И отчего тетушки-матушки барышень так считают? Мы что, такие дикие?

Впрочем, дикие, или не слишком, но все возможно.

— Как там Аня устроилась? — поинтересовалась Леночка. — Не успела по Череповцу соскучиться?

— Когда Анне по Череповцу было скучать? — вмешалась тетушка. — Наверняка, обустраивается на новом месте.

— Совершенно верно, — поддакнул я. — Обустраивается, а еще новую сказку пишет.

— А мне в сказке работа есть? — заинтересовалась невеста.

— Конечно, — кивнул я. — Но нам бы с тобой лучше про Крепкогорского писать, а Анька пусть со сказкой мучается. Я ей план подробный набросал — работы хватит. Нам с тобой повесть про страшную собаку надо написать. Я, пока из столицы ехал, сюжет придумал.

— А сказка интересней, — вздохнула Леночка. Но спорить не стала. Напротив, внесла предложение: — Давай мы князя Крепкогорского женим? Чего он все один, да один? И Васю Кузякина заодно.

Забавно, но Ане больше нравился Крепкогорский, как персонаж, а Леночке — Кузякин.

— Подумать надо, — туманно изрек я. — Умному сыщику нужна умная женщина.

— А чем плоха Ирина Хостинская? — пожала плечами Леночка, но потом спохватилась: — Ах, она же замуж вышла, и мужа любит.

— Тогда, давай мы вначале Кузякина женим? — предложил я. — Придумаем какой-нибудь дело, а там красивая девушка — пусть она доктора в мужья заберет.

— В мужья заберет? — засмеялась Леночка. — Сама мужчине предложение сделает?

— А что такого? — хмыкнул я. — Наш доктор — парень хороший, воевал, был ранен, орденом награжден, но денег у него нет. А девушка, которая за помощью обратилась, очень богатая. Василий стесняется предложение сделать, пришлось ей самой намекнуть — мол, за такого, как вы, вышла бы замуж с радостью. Допустим, девушку зовут Мария, а вот фамилия…

На языке, разумеется, крутится Морстен, но требуется как-то русифицировать. Значит, придется вспоминать «Знак четырех». Не знаю — иной раз такое чувство, что самому придумывать проще, нежели вспоминать давно прочитанные вещи. Опять получится мешанина «по мотивам» повести и сериалов.

— Потом придумаем, — решил я.

Возможно, мы с Леной прямо сейчас бы принялись обсуждать, но явилась горничная, сообщившая, что нас ждет чай.

За чаем мы поначалу вели неспешный, вполне светский разговор. Я рассказывал о Петербурге, о том, что дедушка отпраздновал свой юбилей, а на его именины пожаловал сам император, пожаловавший генерала орденом святого Владимира. Про свой визит к государю говорить не стал, чтобы тетушка не подумала, что ее будущий родственник хвастун.

— Лена, а почему бы вам с Иваном на каток не сходить? — спросила вдруг тетушка.

От этих слов у Леночки загорелись карие глаза.

— И верно. Ваня, пойдешь на каток?

— А у нас есть каток? — удивился я. — Горку на площади видел, а где каток?

Когда шел от Окружного суда к дому Десятовых и на самом деле видел на Торговой площади огромную ледяную горку. Верно, после окончания ярмарки Милютин распорядился убрать все следы пребывания живности и обустроить места для гуляний. В прошлом году в это время я в Новгороде был, поэтому, что творилось в родном городке, не помню.

— Каток у нас на пустыре, на прудах, — пояснила тетушка. — Раньше Леночка с подружками на каток бегала, а нынче подружки разъехались, а одной идти…

Анна Николаевна не договорила, но и так понятно. Одной ходить неприлично, тем более, ежели имеется жених. А вот с женихом ходить на катки не возбраняется.

— Вот и сходите, пока светло и гимназистки твои на каток не набежали.

— Побегу собираться, — вскочила из-за стола Леночка и побежала в сторону своей комнаты. Тетушка метнулась следом, напутствуя по дороге любимую племянницу:

— Лена, юбку шерстяную надень! И про теплые панталоны не забудь!

— Тетя Аня! Ваня услышат…

— А что такого, если услышит?

Тетушка вернулась, уселась на место, помотала головой, а я, стараясь не улыбаться, сделал вид, что ничего не слышал. Тем более — что я могу знать о женских панталонах? Только то, что зимой их обязательно следует надевать даже самым красивым барышням. Да, у меня же подарок от подружки невесты лежит. Потом занесу.

Проводить невесту до катка — это нормально. Но самому встать на коньки? В последний раз я это делал давно, на курсе этак, на втором или третьем. Я же все навыки растерял.

У Леночки свои коньки есть, а мне выдали те, что хранились у тетушки — заржавевшие, с кожаными ремешками, успевшими задубеть от времени.

Хотел спросить — откуда они взялись, но не стал. Возможно, остались после одного из сыновей Анны Николаевны.

Разумеется, пытался отбрыкаться. И как это я к своим лапам прицеплю коньки, которые малы? И старые ремешки наверняка лопнут, как только окажусь на катке. И, вообще, катаюсь неважно.

Но Леночка так нежно на меня смотрела, что отказаться было невозможно.

— Буду словно корова на льду, — предупредил я.

— Ванечка, — улыбнулась кареглазка. — Будешь падать — я тебя подхвачу.

Как я и думал, кататься мы отправились к тому самому Святому прудику, где некогда «топился» реалист. Или «александровец»? Уже и не помню.

По моим понятиям назвать все это «катком» — слишком сильно. Нет ни барьера, за который можно уцепиться, ни раздевалок. Ладно, что из-под снега торчат скамейки, на которые можно присесть и привязать к башмакам коньки.

Людей здесь пока нет — набегут к вечеру, зато наличествовало изрядное количество снега, который нанесло по краям прудика, зато имелась деревянная лопата, воткнутая в сугроб, а рядом — метла. Я оглянулся по сторонам — нельзя ли кого-нибудь «припахать»? Увы, никого. Крякнул, скинул шинель и фуражку и взялся за уборку снега. Понятно, зачем барышням нужны кавалеры на катках — снег откидывать.

Пока я трудился, Леночка успела привязать собственные коньки к башмачкам. Эх, а я-то собирался за ней поухаживать. Помню-помню, что однажды ремешок ей поправлял какой-то бурсак.

Конечно же, коньки, что дала мне Анна Николаевна оказались не того размера. Подошвы моих башмаков нависли над коньками. Но терять было уже нечего.

Мы взялись за руки и пошли на лед.

Я рассчитывал, что сумею прокатиться с невестой хотя бы один круг, чтобы совсем не опозориться, но мне повезло — старый ремешок лопнул, башмак выскочил из крепления и я едва не брякнулся. Полбеды, если бы сам упал — но мог бы и барышню уронить. Ладно, что успел выпустить ладошку Леночки и мужественно упал на одно колено, не растянулся на льду.

— Авария, — констатировал я, стараясь придать голосу печальные интонации, хотя на самом-то деле не слишком переживал. Одно дело, если произошла «техническая» неувязка, совсем другое — показать неумение перед любимой девушкой. — Ленусь, катайся одна, а я посижу и полюбуюсь.

— Ваня, ты оденься сначала, — заботливо попросила невеста, проследила взглядом, чтобы жених доковылял до скамейки и накинул шинель, а уж потом заскользила по льду.

Я сидел на скамеечке и любовался тем, как моя невеста наматывает круги по небольшому прудику. Возможно — стоило бы одеть барышню в более подходящую одежду для фигурного катания, но даже в широкой юбке и коротком жакете, в шапочке она казалась грациозной и прекрасной.

Проезжая мимо меня, Леночка лукаво улыбалась и махала мне ручкой.

Нет, обязательно куплю себе коньки по размеру и срочно выучусь кататься! Иначе, какой-нибудь фигурист уведет у меня невесту.

Вот ты мчишься туда, где огни.

Я зову, но тебя уже нет!

'Догони, догони! " —

Ты лукаво кричишь мне в ответ[1]

Хорошая песня, жаль, что полностью ее не помню.

О, а на каток бегут люди и не кто-то там, а юные помощники полиции — Анатолий Легчанов и Алексей Смирнов. Завидев меня, парни слегка поскучнели.

— Прогуливаем? — поинтересовался я.

— Н-ну… — застеснялся Легчанов, а его рыжий друг затараторил:

— Иван Александрович, мы нынче первый раз прогуляли, да и то, только последний урок. Хотели покататься немножко, пока гимназистки не набежали.

— Нагоняй дадут? — усмехнулся я.

— Лестницу мыть придется, — вздохнул Анатолий. — Господин директор у нас строгий. Каждый прогул — отработка.

Ну, раз так, пусть катаются. Ишь, ради катка готовы лестницы мыть. А ведь и я когда-то был молодым, и с уроков сбегал. Да что там — и лекции в универе иной раз пропускал. И в армии, было дело, в самоходы ходил.

— Парни, я вас не видел, — предупредил я.

— Не видели! — радостно загалдели мальчишки, усаживаясь на скамейку, рядом со мной.

Оказалось, что у ребят одни коньки на двоих и кататься они будут по очереди. Первым принялся привязывать веревочки к башмакам Смирнов. Завязывая узелок, Алексей, как бы между делом, спросил:

— Иван Александрович, а когда Аня с курсов вернется?

Ничего себе вопросы. Неужто этот рыжий к Аньке неровно дышит? Хм… А ведь не случайно они накостыляли сыну купца.

— Года через четыре, не раньше.

— Четыре — это недолго, — обрадовался Алексей. — Я как раз и училище закончу, практику пройду.

Алексей умчался наматывать круги, а его друг Анатолий хмыкнул:

— Втюрился он в вашу Аньку. Жалеет, что предложение ей не сделал.

— В смысле — предложение? — не понял я.

— Ну, не предложение, — поправился Анатолий, — а помолвку. Чтобы она, пока на курсах учится, невестой считалась.

— И чего же не сделал? — полюбопытствовал я, стараясь, чтобы в вопросе не обозначилась насмешка.

— Так ведь кольцо нужно, — рассудительно сообщил Анатолий. — Как без кольца руку и сердце у барышни просить? Вы ведь, когда к Елене Георгиевне сватались, кольцо ей подарили. А чем Леха вас хуже? И с простеньким колечком не подойдешь, золотое нужно.

Я покивал. И впрямь — чем рыжий «александровец» хуже меня? И ладно, что кольцо парень купить не смог. Как бы я выкручивался, если бы ко мне пришли Аньку сватать?

Хотел спросить — разобрался ли Анатолий с тем шантажистом, но как раз подъехала Леночка. Пришлось отвлекаться, чтобы сбежать на лед, протянуть руку и усадить на скамейку усталую, но ужасно довольную барышню.

— Как замечательно! — радостно заявила моя кареглазка, усаживаясь на скамейку. — Жаль, что тебя коньки подвели.

— А что с коньками? — деловито поинтересовался Анатолий, склонившись к моим конькам. — Малы?

— Ага, — с наигранной грустью произнес я.

— Хорошие коньки! А можно мне покататься?

Я посмотрел на Леночку. Все-таки, коньки не совсем мои, та кивнула.

— Иван, не возражаешь, если мы с молодым человеком вместе прокатимся? — загорелась Леночка.

Конечно нельзя, но как же откажешь? А ручка у невесты в перчатке?

— Если молодой человек у меня невесту не отобьет — то можно.

— Нет, Иван Александрович, я у своих друзей невест отбивать не стану, — на полном серьезе заявил Анатолий. Кому другому бы не поверил, а вот этому парню доверяю.

Засмотревшись, не сразу увидел, что ко мне бежит помощник пристава Спиридон Савушкин. Вона — у парня погоны коллежского регистратора. Надо бы человека поздравить, но чувствую — бежит не за поздравлениями.

— Ваше высокоблагородие, — козырнул Савушкин. — А я за вами. Новость плохая.

Ну вот, не успел приехать, а уже что-то стряслось. Одно хорошо, что Анатолий мою барышню до дома проводит.

[1] Лев Ошанин

Глава 14

Орудие преступления

Такого ужаса я еще не видел. Впрочем — я много чего в этой жизни не видел. И, по правде-то говоря, лучше бы этого никогда и не видеть.

Но что я? От такого зрелища обомлел и исправник, успевший повоевать, и оба полицейских — и Савушкин, и Смирнов.

Мертвая женщина в кресле, а на полу, в лужице запекшейся крови лежала раскрытая опасная бритва.

Казалось, голова почти отделена от туловища, а багровые рубцы запекшейся крови прикрывали перерезанные сосуды. Темно-синее платье спереди насквозь промокло от крови, которая успела засохнуть и превратиться в корку.

И только лицо оставалось чистым, удивительно белым, а мертвые глаза, уставившиеся в одну точку, ничего не выражали — ни боли, ни удивления, открытый рот, словно бы зашедший в беззвучном крике.

Сейчас мертвая Зинаида Дмитриевна, Зиночка — подружка Марии Ивановны Лентовской, выглядела лет на десять моложе.

Мы дружно закрестились, поснимали фуражки.

— Господи, неужели с собой покончила? — растерянно спросил исправник, посмотрев на меня.

— Нет, не похоже, — покачал я головой, потому что успел бегло осмотреть комнату — выдвинуты ящики стола, а в углу лежит плоская деревянная шкатулка — такие используют для хранения ценных бумаг. И рядом валяется что-то отпечатанное в типографии.

Чтобы не смотреть на мертвое тело и страшную рану, шагнул к шкатулке. Ага, так и есть — векселя. Если убийство с целью ограбления, то почему преступник их не взял?

Векселя отпечатаны в типографии, все честь по чести. От руки вписаны данные. Векселедержатель — Зинаида Дмитриевна Красильникова, которой надлежит получить от векселедателя — должника…

Что? Должник — Иван Андреевич Милютин? А суммы указаны приличные. Когда Иван Андреевич успел Зинаиде задолжать?

Впрочем, осмотрю все попозже.

— И где наш Федышинский? — вслух поинтересовался я и посетовал. — Небось, Михаил Терентьевич опять скажет — вот, мол, как Чернавский вернулся, сразу же и покойник случился.

На самом-то деле мне было все равно, что скажет наш патологоанатом, это я пытался войти в рабочий режим. Трупы в Череповце видел, но здесь впервые жертвой оказалась женщина, с которой был знаком. Да еще и убита так страшно.

Мне говорили, что за доктором уже послали, а отставной военврач, как правило, не опаздывает.

— А не будет нынче Федышинского, — сообщил исправник. Посмотрев на меня, усмехнулся. — Да не переживай, с Михаилом Терентьевичем все в порядке. Девица в его доме живет, его высокородие жизнью довольно, прием ведет, а самое главное — телеграфистов на крышу не загоняет. Все проще. Земство наше снова хай подняло — отчего во время выездов на убийства, полиция сотрудничает только с одним доктором, который, к тому же, не является работником земских врачебных учреждений? Потребовали, чтобы составили график дежурства земских врачей, чтобы те, по очереди, выезжали и на оказание помощи раненым и увечным, которые в полицейский участок поступают, и на убийства. Видите ли, им не нравится, что деньги из казны идут мимо бюджета земства.

Ну да, Федышинский у нас является частнопрактикующим врачом, потому что в силу чина и опыта, держаться за земство ему не нужно. А земство, стало быть, желает, чтобы деньги вначале поступали в его казну?

— Так и послал бы Румянцева подальше, — удивился я.

— Я-то бы и послал — наше дело, с кем нам сотрудничать, кому платить, земство рылом не вышли властям указывать, но Михаил Терентьевич спорить не стал. Да и гордость взыграла — не захотел он что-то доказывать, спорить. Послал всех подальше, да и все. А уговаривать… Сам понимаешь, с чего бы вдруг?

Понимаю Василия. У него и так дел хватает помимо уговаривания капризных докторов, тем более, что убийства у нас случаются нечасто. И нет пока надобности иметь при полицейском участке дежурного врача — этакую, ускоренную помощь, как в Москве. Опять-таки — Федышинский уже немолод, а вдруг женится, да уедет куда-нибудь в село, а то и в другой город, где его Дульсинею никто не знает? Смену пора готовить.

Ладно, посмотрим. Помнится, во время самоубийства актрисы — как вспомню, до сих пор переживаю, что погибла талантливая женщина, на вызов пришел земский врач… Кажется, по фамилии Опарышев? Да, точно. Виктор Петрович Опарышев. Он на меня произвел наилучшее впечатление. Профессиональную помощь женщине оказать не успел, но человек толковый, все мне разъяснил, подсказал. А то, что у него нет такого опыта, как у Федышинского, так где же его взять?

Доктор появился тогда, когда мы с Абрютиным закончили составление Акта осмотра места происшествия. Точнее — я заполнял протокол, описывая и выдвинутые ящики, и валявшуюся рядом со столом мелочь — четыре пятака, а исправник, со свойственной ему педантичностью составлял схему, с указанием расположения тела, а также мебели. Ее тут и было всего ничего — письменный стол, простой стул и кресло, в котором как раз и сидела Зинаида. Ни книжных полок, ни шкафа с книгами, ни каких-нибудь гросбухов. Образа, разумеется, но это даже не упоминаю, это понятно. Сундук в углу еще имеется — но он старый и пустой. Как я понимаю, это кабинет покойного соратника Ивана Андреевича Милютина? Странно, что ничего нет такого, «купеческого», но он мог свои дела и в конторе вести.

Василий даже указал на схеме — где валялся сломанный ящик с ценными бумагами. Все-таки, фотограф бы не помешал. Сделали бы снимок — куда проще. Хотя… Схемы никто не отменял[1].

Векселя я пока сгреб в кучку — потом все перепишу, как тело осмотрят. Конверт бы мне еще какой. Сложить в него все ценные бумаги, пусть исправник опечатает. Впрочем, нет. Ничего опечатывать не станем, сдам в банк, на ответственное хранение и расписку возьму.

И обыск — вернее, осмотр нужно провести.

Земский врач — и это был не Опарышев, оказался довольно молод — лет двадцать пять-тридцать. Худощавый, одетый с дешевым провинциальным шиком. Из-под расстегнутого пальто виднелась манишка — некогда, белоснежная, но пожелтевшая от частых стирок. Видно, что костюм пошит у портного, но ткань дешевая — коленки уже пузырятся. Лучше бы он купил штаны в лавке готового платья — сидели бы чуть похуже, но впечатление бы не испортили.

Вот, рассмотрел доктора, осудил, а теперь устыдился собственных некрасивых мыслей. Это я, сынок богатых родителей, имеющий хорошее жалованье и побочный доход, могу позволить себе и мундир построить, и прочее. А на жалованье земского лекаря не пошикуешь.

Вместо приветствия и представления, земский доктор скривился и спросил:

— И что вы от меня хотите?

Мы с исправником переглянулись, Василия Яковлевич сам представил мне эскулапа:

— Земский доктор — Константин Павлович Елисеев, в степени лекаря и в звании уездного врача. — Кивнул в сторону мертвого тела в кресле, Абрютин уточнил:

— Хотим, чтобы вы провели первичный осмотр.

Доктор пожал плечами, поморщился, вытащил из кармана носовой платок, обернул им свою ладонь и потрогал запястье Зиночки.

На лицо, окровавленную шею и платье, залитое кровью, лекарь старался не смотреть. Но ладно, что блевать не бежит. И такое бывает.

— Riqor mortis, — с важностью изрек врач и с чувством легкого превосходства посмотрел на нас.

— То, что имеется трупное окоченение, мы и так знаем, — терпеливо сообщил я. — Нас интересует другое.

— А что вас интересует? Заключение о смерти и счет за свои услуги я пришлю к завтрашнему дню. Оплату следует произвести в кассу земской управы.

— И это все? — удивился я. — Вы ничего не сделали, а собираетесь предъявить счет?

— Я прибыл, факт смерти удостоверил, а что вам еще от меня нужно? Будьте любезны — поясните толком.

Я начал терять терпение. Врач, прибывший на труп, не знает, что ему делать?

— Господин лекарь, у вас был курс судебной медицины?

— Допустим.

Если у Елисеева и был курс, он его либо прогуливал, или сдавал не Легонину, а кому-то другому. И не факт, что лекарь заканчивал Московский университет. Это мог быть и Харьковский с Казанским, или Варшавский. Кто знает, как там судебную медицину изучают? Не во всех же университетах имеется свой Легонин.

— В курсе судебной медицины говорится о том, что врач, по прибытии на место преступления, должен осмотреть мертвое тело, по возможности — установить время и обстоятельства, поспособствовавшие смерти. Градусником умеете пользоваться? Далее — если уж вы так любите латынь, следует произвести Post mortem autopsies, чтобы окончательно установить причину смерти.

— А зачем я стану терять время на вскрытие? — хмыкнул лекарь, брезгливо ткнув носком ботинка в окровавленную бритву. — И как я стану устанавливать время смерти, если не захватил с собой градусник? Меня вызвали на труп, так зачем измерять температуру у трупа? Вы что — не видите, что покойница сама себя прирезала? Плохо работаете, господин следователь, если не понимаете очевидных вещей.

Меня больше взбесило не хамство, а то, что лекарь ткнул ботинком в окровавленную бритву.

В морду что ли, лекаришке дать? Хотя… Определенно, парень растерян, изрядно напуган, но, словно подросток, пытается скрыть свою растерянность и беспомощность наглостью.

Я посмотрел на исправника, а тот сказал:

— Господин Елисеев, в данном случае, ваше мнение не имеет значения. Извольте выполнять свои служебные обязанности.

— У меня, господин исправник, хватает обязанностей и живых пациентов. Им я обязан оказывать помощь, а мертвой дамочке уже ничем не поможешь.

— Да вы, господин лекарь, забываетесь…

Василий Яковлевич тяжело задышал, столкнувшись с откровенным неповиновением. Опасаясь, что из-за разборок мы можем забыть о главном, я кивнул лекарю.

— Елисеев, можете быть свободны.

Видя, что лекарь медлит, повысил голос:

— Пошел вон отсюда, пока вас не отправили под арест. Спиридон Спиридонович, покажите ему дверь.

Надо бы вообще сказать — пошел вон, болван, но сдержался. Здесь не земский лекарь виноват, а его начальство. Прислали, понимаете ли… Неужели не видит, что все раскидано, а такое при самоубийстве бывает редко?

Савушкин — умный человек, быстренько подхватил земского доктора под локоток, вывел из комнаты, а потом вытолкал за дверь.

— Да я его… — начал звереть исправник, но я сумел успокоить друга. — Василий Яковлевич, дружище, давай потом. Не стоит устраивать разборки при мертвом теле. Нам сейчас главную работу надо исполнить.

Абрютин слегка успокоился, покрутил головой.

— Ну, сукин сын.

Почему из сотен студентов, ежегодно заканчивавших медицинские вузы, в Череповец прислали отъявленного осла? Каким критерием руководствуется земство? Но, самое скверное, что с точки зрения закона лекарю нельзя ничего предъявить. Не обязан земский врач производить Post mortem autopsies[2] по приказу исправника. Разумеется, Василий мог бы включить самодурство, заставил бы лекаря провести вскрытие, но вопрос — а сделает ли земский эскулап его добросовестно? Вон как он до руки покойницы дотрагивался — через платок. Уж на что у меня предвзятое отношение к покойникам, так и то, браться голой рукой не боюсь. Правда, потом эту руку мою раза три, но это детали. Но лекарь-то с больными людьми дело имеет, которые, время от времени умирают.

— Василий, мне эскулап тоже нахамил, но я же стерпел? И ты потерпи, а потом лекаришке козью морду сделаешь — я тебе в этом деле с удовольствием помогу, а пока надо отправить кого-нибудь за Федышинским, — попросил я. — Пусть скажет — дескать, Чернавский ему челом бьет, чтобы смилостивился наш боярин, и приехал. Мол, следователь готов старому ворчуну в ножки упасть.

— Придется самому ехать, — вздохнул исправник. — Наш Федышинский, тоже гусь тот еще, но он хотя бы свое дело знает.

Абрютин, оставив мне в помощь Савушкина и Смирнова, отправился уговаривать доктора.

Теперь — по степени важности. Прибрать бритву — исправник ее месторасположение нарисовал, подсуну лист бумаги, положу пока на стол.

Потом еще разочек осмотрю комнаты — особенно спальню, а пока надо ценные бумаги приходовать. Разумеется, это не «живые» деньги, но приравненные к ним.

И я, тяжело вздохнув, принялся пересчитывать и переписывать ценные бумаги. Новенькие, кстати.

— Значит, делаем так, — приказал я. — Я сажусь, записываю, а Спиридон Спиридонович мне диктует…

— А я что делаю? — поинтересовался Смирнов.

— А ты, господин старший городовой, будешь свидетелем — смотришь, чтобы мы с господином помощником пристава, что-нибудь не уперли.

Векселей оказалось десять штук, на общую сумму… 300 тысяч рублей. Первый — на сумму 20 тысяч рублей, должен быть предъявлен к оплате в 1885 году, остальные — с рассрочкой до 1892 года.

Триста тысяч рублей. На эти деньги можно купить каменный дом в Санкт-Петербурге — в три этажа, со службами. Еще парочку имений, но не здесь, а где-нибудь в Орловской или Курской губерниях, где чернозем. Что там еще можно приобрести? А, двухпалубный пароход.

А еще — почти десять верст железной дороги. Ну, при условии, что половину не украдут.

Все записали, расписались — я, как следователь, полицейские — как свидетели.

Странный какой-то преступник. Или мотивом убийства является не корысть, а что-то другое? Месть, предположим. За что Зиночке мстить? Отвергнутый воздыхатель? Еще смешнее. Зависть? Из зависти так не убивают.

Нет, ничего не понимаю.

Показалось, что прошло невесть сколько времени, но оказалось, что всего час. А тут я услышал знакомое ворчание.

— Стоило вернуться господину Чернавскому, как у нас опять имеется мертвое тело.

Хотел ответить что-нибудь подходящее, но, бросил взгляд на мертвую Зинаиду — и все острые слова куда-то пропали, просто спросил:

— Михаил Терентьевич, сможете что-то сказать?

Федышинский, первым делом скинул с себя фуражку и шинель, поискал взглядом — куда бы их пристроить? Не найдя вешалки, отдал их Смирнову, а сам принялся за осмотр.

Взяв руку Зинаиды, сказал:

— Ну, что я могу сказать? Температура — это я без всякого градусника скажу, около девятнадцати — двадцати градусов. Ректально измерять уже нет смысла — с учетом такого ранения, если и покажет, так опять-таки, с разбросом в один или два градуса. Можете доверить моему опыту.

Опыту Федышинского я верю.

— То есть, убита часов пятнадцать или шестнадцать, назад? — предположил я.

— Возможно, — хмыкнул доктор. — Еще возможно — что и тринадцать. Кровью истекла быстро, в комнате довольно тепло. Окоченение уже проходит, но тоже медленно. Веки отошли.

Значит, разброс по времени часа два-три? В принципе, вполне допустимый. Зинаиду Дмитриевну убили вчера, не позже полуночи, но не раньше восьми часов вечера. Опять-таки, лучше взять промежуток с запасом — от восемнадцати часов и до часу ночи.

Доктор встал, стал внимательно осматривать рану на шее.

— Убита сзади, и сверху — слева направо, — сказал Федышинский. — Предполагаю, что некто держал ее левой рукой за плечо, а правой чиркнул по горлу. Правда, похоже, что здесь не одна рана, а две. — Посмотрев на городовых, попросил: — Ну-ка, ребятушки, мне бы теплой водички, и тряпку какую-нибудь. Можно полотенечко намочить.

Смирнов переместил шинель доктора на письменный стол, а сам побежал вниз, на кухню.

— О чем задумался, господин следователь? — поинтересовался Федышинский.

— Вспоминаю признаки подобного самоубийства, — признался я. — У меня версия — что это убийство, а как вы сказали — что две раны, то призадумался.

Неужели лекаришко прав? Психанула Зинаида, устроила в кабинете небольшой погром, взяла бритву?

— И каковы же признаки? — полюбопытствовал доктор.

— У самоубийцы, который себя жизни лишает при помощи бритвы, как правило — три раны на шее. Две первые — неглубокие, а то и просто царапины, а третья — смертельная.

— Вполне возможно, — кивнул Федышинский. Подумав немного, одобрительно хмыкнул: — А ведь и верное. Неглубокие — примеряется человек, а потом третья — режет себя до смерти. Однако, правильно вам диплом с отличием дали, заслужили.

Я с недоверием посмотрел на старого эскулапа. Заболел, что ли, Михаил Терентьевич? Но сознаваться, что судебная медицина здесь не при чем — все дело в чтении детективов, я не стану.

— Признаюсь — сам первый раз с подобным столкнулся, — сообщил Михаил Терентьевич. — И резаных видел, и колотых, и стреляных. Но вот, чтобы кого-то бритвой по горлу — такое впервые вижу. И самоубийц не видел, и убитых. Но здесь — точно, что убили да ограбили барышню. Вон, извольте на уши глянуть.

Глядеть не хотелось, но пришлось себя пересилить. Федышинский слегка сдвинул волосы, и я увидел, что мочки ушей повреждены — выдирали сережки.

— У живой вырывали или у мертвой? — спросил я, на что доктор только пожал плечами. Кто ж теперь скажет?

Прибежал Смирнов с мокрым полотенцем.

— Пришлось самому брать — кухарка совсем обезумела — рыдает, едва об стену головой бьется. И даже нянька обезноженная ревет, — сообщил старший городовой.

Ну да, кухарка утром и обнаружила тело Зинаиды, потом заорала так, что соседи сбежались. Один из соседей (надо бы его допросить — только узнать бы, кто именно?) сбегал наверх, а потом побежал за полицией. Ладно, все узнаю, всех допрошу.

Доктор отжал полотенце, слегка протер горло влажной тканью.

— Ага, сразу- то не увидеть, — хмыкнул он. — Две резаные раны — обе рядом. Глубокие, но насколько — это я потом сообщу. И обе, я вам скажу, смертельные. Так что — убийство это, господин следователь.

— Похоже на орудие убийства? — кивнул я на бритву.

Федышинский бритву уже видел, поэтому лишь кивнул:

— Оно самое.

[1] Автор, имея некоторый опыт осмотра места происшествий может сказать, что фотографии, выполненные экспертом-криминалистом, скорее дополняют составленные схемы.

[2] Посмертное вскрытие

Глава 15

Любопытствующие и любопытные

Федышинский еще раз посмотрел на мертвое тело, сказал:

— Вскрытие проведу, но вряд ли добавлю что-то новое.

— А вдруг? — пожал я плечами.

Кто знает, что может выявить Post mortem autopsies (тьфу ты, заразил меня лекаришка)? Но чем черт не шутит? Вдруг обнаружит беременность?

Пока у меня «вырисовывается» только убийство с корыстными мотивами, но все бывает.

В соседней комнате — спальне покойных родителей покойницы (м-да…) отыскали простынь и накрыли Зинаиду.

Прикрыли — и стало полегче. Уже не видно мертвого взгляда женщины, и не так режет сердце чувство вины. Не знаю — почему оно вообще возникло? И ведь уже не в первые раз. Точно такое же чувство возникало, когда я смотрел на мертвую актрису, на Катерину Михайлову. Труп мужчины воспринимается у меня не в пример легче, нежели женщины. В чем же я виноват? Не сберег? А как я мог бы сберечь? Да никак. Но легче от этого не становится.

— Насчет телеги распорядился, скоро прибудет, — сообщил исправник. Переведя взгляд на меня, спросил: — Ну-с, а чем нас господин следователь озадачит?

— А чем я вас озадачу? — хмыкнул я. — Надо бы во всех комнатах осмотр учинить — вдруг что-то отыщем? Только вот…

Я не договорил, кивнув на окно. Времени-то уже почти четыре, солнце заходит, еще полчаса — начнутся потемки. Лампа керосиновая имеется, свечки, но при таком освещении наверняка что-то пропустишь.

Василий меня прекрасно понял, кивнул:

— Да уж, осмотр лучше завтра проводить, при дневном свете. И чтобы народу поменьше.

Неожиданно, Абрютин сорвался с места, подскочил к окну и стукнул по раме.

— Я тебе засранец ремнем по заднице надаю! — рявкнул исправник кому-то за темным стеклом, а потом, задернув занавески, пояснил. — Мальчишка какой-то в окно глядел. Видимо, любопытство одолело.

Во дворе полицейский стоит, но от вездесущих мальчишек трудно уберечься. Везде пролезут, и по стене вскарабкаются. Неймется им. Оцепление бы поставить, но где людей взять? А занавески можно задергивать — все равно скоро стемнеет.

— Прислугу я сам допрошу, а завтра — после осмотра, соберем рабочее совещание, — сказал я.

След «остывает», но два или три дня у нас есть.

— На почтовую станцию я человека отправил, — сообщил Абрютин. — Приказал — всех, кто покажется подозрительным, задерживать до выяснения, невзирая на чины и прочее.

Я кивнул. Василия службе учить не нужно, сам все сделает. Это я порой забываю, что за раскрытие преступлений ответственность на исправнике.

— Спиридон Спиридонович, — подозвал исправник помощника пристава и приказал: — Оставишь здесь кого-нибудь на ночь, а пару человек отправь подворовый обход делать — пусть узнают, кто вчера вечером или ночью во двор или в дом заходил.

— На обход я уже Яскунова со Степичевым отправил, — доложил Савушкин. — Егорушкин во дворе стоит, посторонних не впускает, а на дежурство я Смирнова поставлю.

— Опять меня? — возмутился старший городовой.

— Разговорчики! — рыкнул исправник, а старший городовой уныло вскинул ладонь к фуражке:

— Виноват, ваше высокоблагородие.

— Смотри у меня, — пристрожил исправник.

Василия до сих пор возмущает, когда полицейские забывают, что они уже не в армии.

— Ваше высокоблагородие, пусть Смирнов пока домой сбегает — пообедает, подремлет, а к вечеру и приходит, — предложил Савушкин. — Мы же здесь все равно еще часа на два, а то и на три застрянем. А я тут сам посижу, подожду.

— Давай, — кивнул исправник и радостный старший городовой ринулся на выход.

Верно, спускаясь по лестнице, с кем-то столкнулся, потому что послышались аж два голоса. Один — шибко недовольный.

— Кого это там несет? — нахмурился исправник, прислушиваясь к голосам. — Черт бы его подрал…

Ага, опознал господин исправник незваного гостя. А я и второй голос узнал.

В комнату вошел окружной прокурор Книсмиц, следом за ним — председатель земской управы господин Румянцев. Но если появление прокурора на месте преступления — вполне нормально, а вот земство-то нам зачем?

Впрочем, появление прокурора тоже странное событие. Разумеется, по закону окружной прокурор, как лицо, надзирающее за соблюдением законности, имеет полное право и на место преступления выезжать, и указания мне давать. А при надобности — и распечь нерадивого следователя. Вспомните «Драму на охоте» господина Чехова, где прокурор дает нагоняй — вполне справедливый, надо сказать, моему коллеге.

Надворный советник Книсмиц ко мне, как к своему подчиненному, претензий никогда не имел. Все судебные заседания, на которых рассматривались дела, что я вел, могли заканчиваться и оправдательными приговорами, но еще ни разу не было нареканий к работе следователя. Соответственно — не упомню, чтобы он мне указания давал или на место преступления выезжал. Вон, даже когда генерала повесили (официально — повесился) Книсмица не было. А тут примчался.

Или смерть дочери бывшего компаньона Милютина — такое важное событие? А этот… хмырь из земства, зачем пришел? Полюбопытствовать или позлорадствовать?

Мы с Абрютиным уныло переглянулись между собой. Не будь здесь окружного прокурора — кстати, моего непосредственного начальника, Николай Федорович сейчас бы вылетел отсюда со скоростью визга. Абрютин — пусть он и первое лицо в уезде (ну да, формально-то в справочниках предводителя дворянства первым вписывают, но все знают, кто есть то), но и Книсмиц человек не последний. Выставлять председателя земской управы, которого привел прокурор — неприлично, да и авторитет суда умалится.

— Здравствуйте господа, — поприветствовал нас Книсмиц. Потом «порадовал» сообщением: — Народу на улице — тьма. Едва пробились. Во двор их ваш городовой не пускает.

Эх, как всегда. Случись убийство, сбегаются. Нет бы сбегались, чтобы сотворить что-то полезное — снег с улиц смести, сугробы убрать.

Румянцев, не поздоровавшись с присутствующими, с жадным любопытством посмотрел на труп, укрытый простыней.

— Никак барышня сама себя порешила? Или помог кто? — предположил председатель земства. — Неужто бритвой горлышко перерезала?

А его шкодливая рука уже потянулась к столу, где лежало орудие убийства.

— Не трогать! — сурово сказал я, перехватывая руку Румянцева. — Это вещественное доказательство. Здесь могут остаться следы преступника.

Кажется, до Эмиля Эмильевича дошло, что напрасно он привел с собой «гостя».

— Николай Федорович, — обратился он к главному земцу. — На месте преступления следователь — главная фигура. Даже я не имею права вмешиваться в его действия.

— А мне известно, что следователь — это лицо, подчиненное окружному прокурору и он обязан предоставлять отчет своему непосредственному начальнику, — нахально заявил Румянцев. — И мне, как главному лицу местного самоуправления, тоже хотелось бы послушать отчет господина Чернавского. В конце концов, я несу ответственность за благополучие города и уезда.

Эх, опять в голове лишь штамп о том, что «хотеть никому не вредно». Высказался бы, но не стану.

— Господин Румянцев, вы обязательно послушаете мой отчет, — пообещал я. Улыбнувшись председателю земской управы самой нежной улыбкой, уточнил: — Только, судебные следователи не подотчетны органам самоуправления. Значит, вам придется получить юридическое образование, поступить на государственную службу. Не сомневаюсь, что лет через двадцать вы займете должность Череповецкого окружного прокурора. Вот тут уж, не сомневайтесь — я перед вами отчитаюсь. А пока, прошу прощения, нам работать нужно. А вы меня отвлекаете своей хренью.

— Я знаю, что вы изрядный наглец, господин Чернавский, — набычился Румянцев. — Но будьте уверены — вам это не сойдет с рук, несмотря на заступничество вашего папеньки.

Господи, как же меня это бесит! Но показать это — значит, обозначить свою болевую точку, по которой и станут бить. Просчитаем в уме до десяти…

Пока я считал, председатель земской управы переключил свой гнев на Абрютина.

— А почему на месте преступления опять Федышинский? Статский советник в отставке получает пенсию, имеет частную практику. Господин исправник, я же распорядился, чтобы на трупы полиция вызывала врачей из земских больниц. Мне что — давать вам письменное указание?

Сейчас что-то будет… Василий Яковлевич человек терпеливый, но не настолько. Так ведь и я не железный.

А председатель уже подошел к креслу, ухватил за край простыни, потянул вверх. Ну скотина!

Ухватив Румянцева под руку, повернул его лицом к мертвой Зиночке. Стараясь не закричать, сказал:

— Господин Румянцев, вы разве не видите? В этой комнате убили молодую женщину, и наша задача — отыскать убийцу. А вы являетесь и устраиваете склоку, словно пьяная баба.

Выталкивая из комнаты Румянцева, посмотрел на лестницу — не слишком-то крутая, всего-то шесть ступеней, но ежели, подтолкнуть в спину… Сделав над собой героическое усилие, толкать не стал, а только сказал:

— Если вернетесь — спущу вас с лестницы. Сломаете шею — хрен с вами, а я все спишу на несчастный случай, и батюшка за меня заступится.

Конечно на несчастный случай — свидетелями и Абрютин выступит, думаю, что и Книсмиц с Федышинским, но это лишняя писанина, волокита.

Поискал глазами Савушкина, а тот уже сам подбежал. Перехватывая у меня земца, усмехнулся в усы:

— Позвольте, ваше высокоблагородие, помогу господину Румянцеву спуститься, а потом во двор выведу. В прихожей-то темновато, вдруг он дорогу не отыщет.

Коллежский регистратор ухватил председателя земской управы крепким полицейским захватом и повел его вниз.

Спиридон Спиридонович — золотой человек и полицейский толковый. Еще бы родители имечко выбрали попроще — цены бы ему не было. А если бы во дворе пинка «главному лицу местного самоуправления» дал для скорости — совсем бы хорошо. Я бы батюшке письмо написал, попросил, чтобы отметил службу помощника пристава благодарностью от министра. Да что там мелочиться — Высочайшей благодарностью.

Вернувшись в комнату, не сразу сумел собраться с мыслями и словами — слегка поколачивало. Но, взяв себя в руки, посмотрел на начальника:

— Эмиль Эмильевич, я вас очень ценю, уважаю. Но вы же сами служили судебным следователем, все понимаете. И я готов дать вам отчет. Но какого…

Чуть было не спросил — какого же… лешего привели сюда этого… Книсмиц все понял.

— Виноват, Иван Александрович, мешать не стану, — смутился мой начальник. Словно оправдываясь, пожал плечами: — Господин Румянцев заявил — дескать, покойная девица была налогоплательщицей, делала пожертвования на земскую больницу и его прямая обязанность проследить, чтобы следствие шло правильно.

Твою мать — земцы учат прокуроров вести следствие? А ведь Книсмиц, когда я начал служить следователем, сам давал мне и наставления, и учил юриспруденции. Неужели земская управа имеет для него больший вес, нежели государева служба? А еще — его же собственный авторитет в глазах полиции?

Про себя молчу, потому что окружной прокурор роняет еще и авторитет суда, стало быть — и мой личный авторитет.

Сконфуженный Книсмиц вышел, а Федышинский, посмотрев на нас с Василием, приказал:

— Так, господа, о дураках и подлецах ни слова — все разговоры потом, после службы.

Забавно — но мы с исправником едва не щелкнули каблуками и не отрапортовали старому военному лекарю: «Есть». А хоть бы и отрапортовали — не вижу ничего страшного. Федышинский нас постарше и по опыту, и в чинах выше. Румянцев — он и дурак, и сволочь, но обсуждать его слова и поступки при мертвом теле не след.

Михаил Терентьевич сумел снизить напряженность простым вопросом:

— Узнал бы кто-нибудь — сани за покойницей не пришли?

— Телега, — меланхолично уточнил исправник. — У мужика, который за телом прибудет, у саней оглобля сломалась. Ничего, снега не так и много, проедет.

Я чуть было сам не побежал выяснять, но по лестнице поднимался Савушкин. Помощник пристава сразу же доложил:

— Телега во дворе, мужики в сборе, чтобы тело выносить, но там еще госпожа Лентовская в дом рвется — Егорушкину ее не удержать.

Господи, еще и Мария Ивановна рвется. Ну, ей-то что тут делать?

— Иван Александрович, придется тебе самому к госпоже Лентовской выйти, — попросил исправник. — А Спиридон Спиридонович командуй — чтобы покойницу уносили. Накрыть бы ее чем-нибудь, чтобы не так страшно было.

Я только кивнул, завернул в бумагу бритву, сунул ее в свою папочку, где лежало самое главное — мои Акты и векселя, вручил ее исправнику. Оставлять без догляда целый пароход или особняк в столице чревато.

— Василий Яковлевич, передаю на временное хранение. Из рук не выпускай.

Двор Красильников обнесен высоким забором, но калитка открыта, виден народ, толкущийся на улице, а еще Мария Ивановна Лентовская, которую пытается удержать наш бывший Дон Жуан, а ныне почтенный семьянин Фрол Егорушкин.

Завидев меня, госпожа Лентовская вскрикнула:

— Иван Александрович, прикажите меня впустить!

— Фельдфебель, впустите барышню, — попросил я.

Вообще-то, Мария Ивановна скорее барыня, а не барышня, но какая разница?

Фрол посторонился и Мария Ивановна вбежала во двор.

— Где Зиночка? — нервно спросила Лентовская. — Мне сказали, что она убита! Я не верю!

А во дворе уже стоит телега, в ожидании переминается с ноги на ногу дядька, из числа «градских обывателей», которого сегодня озадачили перевозкой тела. Не любят черепане такой работы, несмотря на то, что ее засчитывают в счет городских повинностей. Впрочем — черепане никакой работы не любят, за которую не платят.

Сейчас Зинаиду выносить станут, а мы на пути стоим.

— Мария Ивановна, давайте в сторонку отойдем, — потянул я Лентовскую за рукав, но женщина резко вырвалась:

— Иван Александрович, говорите толком — что с Зиной?

Вместо ответа я вслушался в звуки, доносящиеся изнутри дома — грузные шаги нескольких человек, несущих что-то тяжелое. Нужно бы помочь, но у меня здесь своя незадача. Я снова взял Марию Ивановну за руку, почти насильно отвел ее в сторону, а потом, повернув женщину к себе лицом, обнял ее за плечи и прижал.

— Мария Ивановна, не нужно туда смотреть, — попросил я, а когда Лентовская встрепенулась, тоном строгого учителя сказал — почти приказал: — Маша! Я тебя очень прошу — не оборачивайся.

Удивительно, но госпожа Лентовская послушалась. Уткнулась в мое плечо и принялась плакать.

Зинаиду выносили на покрывале. И хотя мертвое тело укрыто простыней, все равно, лучшей подруге смотреть на такое не стоило.

Вслед за телом вышел и доктор.

— Иван Александрович, — начал он, но увидев, что следователь обнимает жену собственного начальника, вытаращил глаза и сделал брови «домиком». Но осознав, что здесь ничего непристойного не происходит — Федышинский дядька умный, подошел к нам и грустно вымолвил:

— Все мы под богом ходим, а уж как он к себе призовет — его воля.

Вместо того, чтобы успокоиться, женщина зарыдала еще громче.

— Трогай, — приказал доктор возчику. — Довезете до… — верно, Михаил Терентьевич собирался сказать по простецки — до покойницкой, но стушевался в присутствии Лентовской. Поискал нужное слово. — Довезете до моего дома скорби, Арсения позовите, он поможет. И я вскорости подойду.

Телега с телом тронулась и несчастная Зиночка поехала в свой последний земной путь. Нет, пока в предпоследний.

Кивнув мне, Михаил Терентьевич приобнял Марию Лентовскую за плечо:

— Пойдемте-ка до вашего дома, сударыня, провожу вас немножко. Слезами уже не помочь, пусть наш следователь свое дело делает.

Мария Ивановна, отстав от моего плеча, ухватилась за руку старого доктора. Повернув ко мне заплаканное лицо, спросила:

— Иван Александрович, вы же его отыщете?

Я не враз и понял, о чем идет речь, потом сообразил. Как бы я хотел дать торжественное обещание — да, отыщу, но я такого себе позволить не могу.

— Сделаю все возможное Мария Ивановна.

— Сделайте, я вас очень прошу…

— Сделает, сделает, — хмыкнул Федышинский, уводя Марию Ивановну. — Следователь у нас человек настырный, он все отыщет. Отыщет, арестует, и на каторгу отправит.

Болтаешь ты много, господин лекарь. Ладно, болтай.

Провожая взглядом спину Марии Ивановны, выругал себя за то, что не сообразил сразу же договориться о встрече. Мне же придется беседовать с лучшей подругой убитой, да не просто так, а под протокол. И, не исключено, что и не один раз. Теперь мне потребуется узнать о покойной Зинаиде Дмитриевне все, что известно ее подруге.

Нет бы, в ответ на ее слова ответить — мол, с вашей помощью и стану отыскивать. Когда вам угодно меня принять? Вызывать для допроса в Окружной суд жену председателя суда — не слишком прилично. К тому же — мне самому удобнее побеседовать с Лентовской на ее территории.

И с Иваном Андреевичем Милютиным придется встречаться, а его еще ловить придется. Даже не знаю — в городе он сейчас, или уехал куда-нибудь?

А еще этот земский… хрен выбил из колеи. Я даже плохо соображаю — что мне сейчас делать?

Ладно, для начала следует вернуться и допросить тех, кто в доме.

Глава 16

Осмотр места происшествия

Шинель распахнута, холодно!

Вернувшись в дом, занялся своими прямыми обязанностями. Для начала — попрощался с исправником, договорившись, что завтра с утра мы с ним встретимся, обсудим, что к чему, составим план работы. Так бы и сказал — план оперативно-следственных мероприятий, но это понятие пока не в ходу. Надо ввести.

Ежели, убийцу не задержали сразу, возле тела, с окровавленной бритвой в руке, то его поиск займет немалое количество времени.

Савушкин пока остается здесь — это и хорошо, вдруг понадобится силовая поддержка.

Василий вручил мне мою папку, вполне серьезно предложил проверить — все ли на месте — особенно векселя, но до такого маразма я доходить не стал. Если я кому-то и верю, так это Абрютину.

Ну да, и векселя на месте, и бритва, завернутая в бумажку.

Как рассуждал один из сыщиков (не упомню — в каком из детективов?), человека убивают, исходя из того, кем он был, что он делал, что он знал и где находился. Убийство Зинаиды Красильниковой — точно, что не произошло спонтанно. Убийца пришел с заранее обдуманными целями. Бритву я осмотрел — не похоже, что она принадлежала покойному хозяину дома, выглядит относительно новой. Нержавеющей стали еще нет, а на лезвии нет ни намека на ржавчину. Не исключено, что бритвой могла пользоваться сама Зинаида, но сомневаюсь. Это в моем времени женщины удаляют волосы и на ногах, и на иных частях тела, а здесь пока нет. Но надо бы у кого-нибудь уточнить. А вдруг я чего-то не знаю? Так что — если бритву убийца взял в доме — это один расклад, принес с собой — это другой.

Убийство с помощью бритвы — вообще непонятно. Не припомню такого даже в литературе. Самоубийства случались. Так и то, все больше вены на руках резали. А вот бритвой по горлу? Вспомню только поэта Серебряного века Василия Комаровского, родственники которого живут недалеко от Череповца. Может, родственников предупредить?

Наверное, авторы детективов не любят такую смерть из-за обилия крови и предпочитают свои жертвы травить, душить или топить. В крайнем случае — застрелить. Впрочем, что-то припоминаю. Читал в деревне небольшую книгу, в которой рассказывается об убийстве женщины с помощью бритвы. Там судмедэксперт поначалу установил, что произошло самоубийство, но при более тщательной экспертизе выяснили, что это все-таки убийство, потому что кусочек лезвия откололся и застрял в позвоночнике[1].

Так, идем дальше. В том смысле — что не просто идем, а работаем.

Попытался расспросить кухарку — женщину лет под шестьдесят, с простым именем Катерина и еще более простой фамилией — Иванова. Ладно что, не Смирнова. Пусть она еще не до конца отрыдалась, но начала что-то соображать. Для серьезного допроса — чтобы с чувством, с толком и расстановкой, женщина пока не созрела, но я все равно и протокол заполню, и подпись потребую.

С кухаркой полицейские уже разговаривали, ничего нового. Не видела и не слышала. Врагов у Зинаиды Дмитриевны не было, а коли и были — она ничего не знает. У покойного хозяина враги были, как без этого? Так уже пять лет с его смерти прошло, а кто пойдет дочери мстить за отца?

Ладно, пока поговорим пространно, «за жисть», авось что-то да и всплывет.

Служит Екатерина Иванова в семье Красильниковых давно, лет двадцать, а может и больше. Замуж выходила — пожилось плохо, детей бог не дал, а муж ее взял, да и бросил. Живет нынче где-то невенчанным, а где — неизвестно. С хозяевами у нее были хорошие отношения — и с покойными родителями Зинаиды, и с нынешней наследницей. Век на них бога молить. Дмитрий Степанович, покойный, дочку в строгости держал, лишнего Зинаида Дмитриевна себе никогда не позволяла — никаких у нее кавалеров не было, а если и были — кухарка о том не знает. И отчего жениха дочке хозяина не нашли — тоже не знает. Не ее ума это дело. Ее дело — супы да каши варить, а еще за порядком в доме присматривать. Других слуг в доме нет. Да и зачем им большая прислуга? Дом небольшой, а вся семья три человека. Нянька была взята, да она, так и то, что от людей неудобно — мол, богач, а без прислуги. Считал покойный Дмитрий Степанович, что негоже, если бабы без дела сидят. И в огороде Вероника Сергеевна с Зинаидой сами трудились, но и огород невелик. Дрова поколоть, снег убрать — соседа нанимают. Покойный хозяин так распорядился. Он, хоть и богатый был, но из простых, даже читал с трудом. Но цифры все в уме помнил, и счета в уме вел, а потом приказчикам Милютина диктовал. Не стал бы даже в мещанское сословие записываться, остался бы в крестьянах, но Милютин уговорил. А вот в купечество войти отказался.

Он бы Зинаиду Дмитриевну и учиться не отпустил — зачем девке учиться? Но тут уж на него Иван Андреевич — друг и соратник по торговым делам, насел — мол, Дмитрий, не старое время, пусть наши девки в городское училище ходят, и Зинке твоей польза, и Машке моей не так скучно будет.

Иван-то Андреевич в дочке души не чаял — учителей ей нанимал, чтобы иноземным языкам училась, а Дмитрий Степанович считал, что баловство это.

Няньку — старуху Лидию, как Зинаида выросла, рассчитали, но лет пять назад, уже после смерти хозяина, попросилась пожить — мол, своей семьи нет, а жить негде. Покойная Вероника Сергеевна пожалела, да и Зинаида няньку любила. Взяли, место в доме есть, а денег у вдовы с сиротой много — уж на старуху-то хватит. Нянька первое время по дому помогала, а потом болеть стала, почти обезножела. Ладно, что в уборную сама ходит, а не то — ходила бы под себя, пришлось бы белье менять, а уж вони-то было бы!

Полы в доме покойная Вероника Сергеевна сама мыла, и белье стирала, а потом и дочка, как выросла, матери стала помогать. Зинаида — Царствие ей Небесное, и по сию пору сама полы моет и стирает. То есть — мыла и стирала. Не белоручка какая-нибудь. Плохо только, что сладостей много ест, ела, от которых и зубы портятся, да и аппетит перебивает. И блюла себя Зинаида Дмитриевна. Другая бы, как отец помер, так сразу бы пошла подолом перед мужиками трясти, а то и выскочила бы замуж за какого-нибудь голодранца, а эта нет. По лавкам, конечно, ходила, но шикарных нарядов себе не покупала. К чему они ей?

Сережки у ней были, две пары. Одни маленькие — девичьи, а другие, что она любила носить, от матери достались. Золотые, с жемчужинами. А иных-прочих украшений не было.

Кто зашел к Зинаиде Дмитриевне не знает, не видела, потому что ходила на вечернюю службу. Дверь, само-собой, не запирала, да и хозяйку о том не просила. Дверь они только на ночь запирают, а днем или вечером — так зачем?

Зинаида на вечерню не ходила, сказалась нездоровой. Но ужинать — ужинала, посуду грязную за собой оставила. Ужинала одна — второй вилки-ложки не было. В гости хозяйка никого не ждала, да и в гости к ней никто, кроме Марии Ивановны не приходит. Раньше к ним почтальон с утра приходил, но не часто, потому что газеты Зинаида Дмитриевна не читает, соответственно — не выписывает, а письма приходили раз в неделю. Зинаида Дмитриевна говорила, что письма эти от ее жениха, так и дай-то бог ей счастья. Про то, что Зинаида жениху деньги посылает, она не знает. Деньги хозяйкины, куда хочет, туда и тратит.

Но уже месяц как почтальон никаких писем не носит, так она каждое утро сама на почту ходит, спрашивает, а потом приходит и плачет.

Вот здесь, скажу честно, мне стало стыдно. Может, не стоило бы проводить в отношении этого «майора» воспитательную беседу? И пусть бы Зиночка жила в своей собственной мечте, в своем мире, а то, что этот… да, вспомнил — Синявский Игорь Модестович, из нее деньги выкачивал, так и пускай. У Зинаиды денег много, не сама заработала, не жалко. Все триста тысяч (или, сколько там у нее?) не выкачал бы, зато женщина была бы счастлива.

Я же отцу написал не потому, что Зиночку пожалел. Я ее деньги пожалел. Милютин, в руках у которого оказались деньги покойного Красильникова, их в дело вложит, а куда бы дел сотни тысяч бывший поручик? Нет, такие деньги — не его уровень. Уверен на сто процентов, что брачный аферист к смерти Зинаиды не причастен, что, впрочем, еще не повод, чтобы отказаться от проверки его местонахождения.

Но почему Иван Андреевич выписал векселя на имя Зинаиды Дмитриевны? Вопрос. Но на этот вопрос мне ответит сам Иван Андреевич.

Зато кухарка сказала, что бритва в доме была. Дмитрий Степанович, хоть и носил бороду, но ее подбривал. А после смерти хозяина бритва лежала-лежала у рукомойника, но лезвие изоржавело, ручка деревянная рассохлась — так ее взяли и выкинули на помойку. А иных бритв в доме нет.

Станет ли бритва зацепкой пока не знаю, посмотрим. Зато знаем, как выглядят серьги, которые злоумышленник вырвал из ушей мертвой женщины.

От старухи-няньки проку вообще никакого. С огромным трудом выдавила из себя — мол, слышала, кто-то дверью стукнул и галошами шаркатит, а потом — опять стук. Но во сколько это случилось — не упомнит. Старая она, да и на часы не смотрит.

Хотел дождаться завтрашнего дня, чтобы провести осмотр комнат — не удержался. Взяв керосиновую лампу, кивнул Савушкину.

Мы поднялись наверх, где жилые комнаты. По центру не то кабинет, не то гостиная, где и была убита Зинаида. Слева — родительская спальня, а справа — ее собственные покои.

В спальне родителей — разобранная кровать. Но разобрали ее не злоумышленники, а полиция. И простынь отсюда взяли, чтобы Зину укрыть, и покрывало.

Образа на стене, массивный сундук. Разумеется, сундук я открыл, кивнув Савушкину — мол, покопайся, посвечу.

Покопался. Старая мужская одежда, женские тряпки. Ничего интересного.

В кабинете-гостиной я, вроде бы, уже все осмотрел. Вот, если только в печку заглянуть. Ее сегодня не топили.

Ап… А в печке скомканная и заскорузлая от крови тряпка. Видимо, оторвана от простыни. Только не от хозяйской. Стало быть — преступник подготовился к убийству. Вон — даже материю с собой притащил, чтобы руку обернуть.

Придется заскорузлую тряпку брать. Не уверен — даст ли она какую-то подсказку, но на суде предъявить обязан. Эх, еще бы найти того, кого предоставить суду.

Теперь комнату Зинаиды осмотреть.

Спальня, как я бы сказал — девчачья. Узкая комнатушка, узенькая кровать, застеленная покрывалом, сверху — подушки. Имеется комодик, на котором фотографии в серебряных рамочкам, а еще шкатулка. Туалетный столик с большим зеркалом, словно сошедший с картины Серебряковой. Хм, а ведь и художницу звали Зинаидой, а ее картины мне очень нравятся.

Начнем с комода. На фотографиях: бородатый суровый мужчина в поддевке рядом со скромной женщиной, закутанной в платок — наверняка родители; они же — но с девочкой на коленях отца; сама Зинаида — тут ей лет шестнадцать-семнадцать. И не полная, как случилось к тридцати годам. Не красавица, но далеко не дурнушка. Фото, где она вместе с лучшей подружкой — Марией Лентовской. Нет, тогда еще Машей Милютиной. Обе барышни сидят в лодочке, на борту которой написано «Черепаночка». Знаю — в фотосалоне у Новикова такая стоит. Как настоящая, только маленькая. Думаю, у половины города имеется подобная фотография. Вон — даже моя невеста с подружкой Таней как-то фотографировалась. Правда, с некоторых пор подружка стала бывшей, но фотография, как висела на стене у Леночки, так и висит.

Ожидал увидеть фотографию, которую Зинаида Дмитриевна таскала в сумочке, но ее нет. Возможно, так и лежит в ридикюле. Кстати, его нужно найти и проверить. Опять-таки — не знаю, что ищу, но что-нибудь.

На комоде, за фотографиями, шкатулка в виде ларца. И что там? Раздвинул рамочки, освободил пространство и попросту высыпал содержимое.

Всякие бусы и бусики, сережки, колечки. Но все, опять-таки — девчачье. Бусы дешевые — либо деревянные, либо стеклянные. Валяются и отдельные бусины. Видимо — хозяйка собиралась нанизать их на нить, но так и не собралась. Колечки с сережками — медные, с прозеленью. Серебряное колечко — потемневшее. Для гимназистки класса первого или второго класса все это «добро» покажется сокровищами, а девица на выданье нос отвернет. Конечно, какую-то стоимость бижутерия имеет, но ради такого не убивают.

Ссыпал все обратно. Авось, отыщется у Зинаиды какая-нибудь дальняя родственница с дочкой лет двенадцати — сгодится.

Комод. Ох, как же я этого не люблю, а придется.

Проверил все три ящика комода, вытаскивая постельное белье, женские сорочки, а еще — фух, перед самим собой неудобно — кружевные панталончики и складывая их на кровать.

Частенько так бывает, что под бельем, на дне комода, хранится что-то важное, но здесь все чисто. Нет ни записок, ни дневника, что пролил бы свет на смерть хозяйки. Зато отыскалась толстая пачка бумаг. Лучше бы это были какие-нибудь письма или заметки. А тут акции Волжско-Камского коммерческого банка.

Господи, опять считать⁈ А потом переписывать номера, вносить в Акт, а он у меня уже заполнен. Придется делать Приложение.

А ведь придется, никуда не денешься. Значит, здесь ровно сто штук, каждая акция номиналом по 200 рублей. Двести умножить на сто — это сколько? Ага, пишу двойку, а к ней четыре нуля. 20 тысяч — это номинальная стоимость. А сколько реальная — то есть, рыночная — или биржевая? стоимость акции? Даже я знаю, что Волжско-Камский банк — один из крупнейших в империи. Значит, еще один вопрос к Милютину.

Акции суну в папку (она, бедная, уже разбухла, не вмещаются бумаги!), а все остальное, как можно аккуратнее, сложил обратно, закрыл ящики.

В спальне Зинаиды Дмитриевны имеется дверца. И что там у нас? Чуланчик, выгороженный из спальни? Типа — соорудила женщина себе гардеробную? Судя по тому, что цвет обоев на стене чуланчика отличается от основных, что на стенах спальни — сделали недавно. А может, там вообще индивидуальный сортир? Нет, шучу. Не делают у нас так. Все равно, посмотрю.

Взяв подсвечник с горящей свечой, вошел внутрь.

А там…

На стене портрет, исполненный в знакомой манере — не иначе, Александр Прибылов потрудился. Изображен бравый майор, со всем его «левым» иконостасом орденов и медалей. Это же отставной поручик Синявский Игорь Модестович, брачный аферист, дуривший женщинам голову. Похоже, художник работал не с натуры, а писал по фотографии. Здесь он выглядит и красивее, и моложе. И гораздо более бравый, чем в жизни. Посади на коня — получится Скобелев.

Портрет, а под ним полка, на которой лежат конверты, парочка телеграмм, а еще — высушенные букеты цветов и коробочки, напоминающие футляры под драгоценности. Так и есть — цепочки, брошечки, еще какие-то финтифлюшки. Елы-палы, мне же теперь это все придется описывать! А что поделать? Как-никак ценности «белого» и «желтого» металлов, с камнями красного и голубых цветов. Нужно устанавливать — где все это приобретено? А главное — кем? Не сомневаюсь, что покойная Зиночка сама покупала, но проверить нужно.

Письма и телеграммы возьму с собой — придется читать. Слабая надежда — а вдруг? Отставного поручика Синявского я уже считаю подозреваемым. Может, дать поручение питерской полиции, пусть афериста сразу сюда этапируют? Правда, на каком основании, не знаю. Разве что, от собственной беспомощности, но это не повод.

Нет, этапировать мы его не станем, но местонахождение господина Синявского на время убийства попрошу уточнить.

Выходит, Зинаида Дмитриевна обустроила для себя святилище, или алтарь, посвященный своему «жениху»? Письма, «подарки» — цветочки и драгоценности. М-да… Что там церковь говорит о кумирах? Можно бы посмеяться, но не стану.

И куда я теперь дену все добро? Векселя, акции, а теперь еще и почту? И драгоценности — как только перепишу, а Савушкин распишется за свидетеля, тоже возьму. Как наследники объявятся — отдам им под расписку.

Придется с подушки наволочку снимать. Куда же следователю без наволочки? Традиция-с.

Мне снова стало жалко бедную Зиночку, так мечтавшую о простом женском счастье, но вместо этого встретившаяся с человеческой подлостью.

[1] Надо думать, ГГ вспомнил повесть Анатолия Безуглова «Следователь по особо важным делам». Женщина была убита из-за старинной иконы.

Глава 17

Окружной прокурор

Думаю, в Окружном суде моего отчета ждали и прокурор, и сам председатель. Следовало бы сходить, доложить — дескать, убийство, а наша оперативно-следственная группа ведет расследование. Но я решил пока на место службы не ходить. Во-первых, очень хочется есть. Время ужинать, а я даже не обедал. А во-вторых — следует вначале сдать ценные бумаги, изъятые мной на месте преступления. А вдруг потеряю?

Поначалу собирался положить все в банк, в специальную ячейку, но пораскинув мозгами, решил, что разумнее доверить векселя и акции Казенной палате. Банк — частная лавочка, а Палата — государственное учреждение. Да и «ячейка» доверия не вызывает. Видел — большой железный сундук, прикованный к полу стальной цепью. Нет, ненадежно. Украдут бумаги вместе с сундуком, а я крайний. И не застрахуешь ни векселя, ни акции — не свои.

Сдавать бумаги пришлось надворному советнику Полежаеву — тому самому, что помогал нам раскрыть кражу мехов и шуб. При виде меня бухгалтер особой радости не выказал. Понимаю — конец рабочего дня. Теоретически, Полежаев мог бы сказать — дескать, приходите завтра с утра. И куда я со всем богатством? В кабинете оставлю или домой принесу? Да я до утра глаз не сомкну, переживать стану — не украл бы кто-нибудь.

Поэтому, после приветствия, поинтересовался:

— Александр Иванович, как ваша замечательная собачка поживает?

— Собачка поживает прекрасно! — расплылся в улыбке бухгалтер. — Я даже решил ружье купить, мы с ней на медведя пойдем.

Ну вот, теперь я сам виноват. Вместо того, чтобы быстренько принять у меня добро, выдать расписку, а потом отправляться домой, бухгалтер битый час рассказывал, как героический поступок Пальмы, взявший след похитителей, подвиг его к мысли, что он теперь непременно должен попробовать себя в роли охотника. Он уже и ружье купил аглицкое, и высокие охотничьи сапоги, и полушубок, а на днях договорился со сведущим в этих делах человеком — господином Литтенбрантом из села Нелазское. После Рождества охотники собираются медведя брать, уже и берлогу присмотрели.

— Вы ведь наверняка знаете Литтенбранта? — поинтересовался бухгалтер.

— Мой коллега, — кивнул я, не решаясь пускаться в объяснения, что не просто знаю сельского джентльмена, но являюсь крестным отцом его сына. Меня вообще уже утомили охотничьи фантазии Полежаева и я подумывал — а не пойти ли домой? Авось, до завтрашнего дня никто не украдет ценные «пароход», что лежит в наволочке. А еще стало жалко медведя. Спит косолапый, никому не мешает, а тут приходят охотники.

А Полежаева понесло. От медведей перескочил к волкам — дескать, Литтенбрант поведал, что волки совсем обнаглели, прямо в дома заходят. Недавно одна старушка вышла в сени, увидела там свою собаку, которой положено жить во дворе, в будке. Наорала на пса, едва не пинками выгнала во двор, а потом глаза раскрыла — и весьма удивилась. Ее собака как сидела в будке на цепи, так и сидит. Правда, очень при этом перепугана. И тут до бабули дошло, что она сослепу приняла за свою собаку волка.

Я слушал краем уха и вздыхал. Точно — байка эта со стажем. Я ее как-то в дзене читал, а комментаторы твердили, что они про «волка, забравшегося в сени» читали не один раз. Вот, стало быть, откуда у байки ноги растут. Из 19 столетия, а может, еще и раньше.

Вспомнилось, как совсем недавно, шли мы с Аней мимо Таврического сада, услышали голоса детей, строивших снежную крепость. А питерские детишки пели:

— Если завтра война,

Слепим пушку из г…

В ж… пороха набьем,

Всех мы турок разобьем.

Я эту песенку знаю. У нас во дворе ее не пели, спел ее дед — директор школы на пенсии. Правда, вместо турок там упоминали фашистов, а все остальное тоже самое. Не удивлюсь, если узнаю, что некогда и французы упоминались, а еще раньше и шведы.

К счастью, Полежаев свое дело знал. Болтать-то болтал, но очень быстро все сосчитал, переписал номера и выдал расписку, что Череповецкая казенная палата приняла от следователя Чернавского векселя на сумму 300 тысяч рублей, и акции, номинальной стоимостью 20 тысяч рублей.

Самое интересное, что эта расписка для раскрытия преступления совершенно не нужна. Можно было бы все оставить в доме покойницы. А понадобится она потом, когда будет открыто наследство покойной Зинаиды Дмитриевна, потому что все имущество и деньги Красильниковых кому-то отойдут. Наследник, кстати, еще один потенциальный подозреваемый — возможно, главный, а я до сих пор не знаю — кому достанется огромное состояние, накопленное покойным Дмитрием Степановичем.

Опять вспомнилась «старая-добрая Англия» в детективах и сериалах. Если им верить, то даже у самого зачуханного клерка имеется адвокат, у которого хранится завещание, а тамошнему инспектору только и остается доказать, что мистер Икс, должный унаследовать у мистера Игрек, покушавшего несвежей рыбки и отдавшей богу душу, тысячу фунтов и коттедж, с видом на Английский канал, не играл в гольф со своим приятелем сэром Зетом в гольф, а старательно вымачивал рыбу в мышьяке.

Конечно же спрошу у нашего нотариуса — не оставляла ли Зинаида Дмитриевна завещания? Но уверен, что нет. Нет у наших людей такой привычки завещания составлять. Вон, сам-то я озаботился тем, чтобы составить соответствующий документ? Конечно нет. А меня, худо-бедно, имеется и недвижимость, и авторские права, и счет в банке. Правда, половина денег принадлежит Ане, но мои наследники девчонку без ее доли не оставят.

А Красильниковых в городе не то две, не то три семьи. Кто из них ближе к покойному Дмитрию Степановичу? Разумеется, все будет установлено, но когда? Мне подозреваемый сейчас нужен, а не через год.

Выбрался из Казначейства часам к семи. Пару минут колебался — идти домой и поесть или же, потерпеть, и сходить-таки в суд? Никак не хочется притаскивать в собственный дом окровавленную тряпку, и бритву. А коли домой приду — в суд, уж точно, что не пойду.

Собрался с силами, отправился на рабочее место. Сегодня даже не стал разговаривать со служителем, только поручкался.

Поднялся на свой второй этаж, мысленно выматерился — лампы в коридоре, конечно же, затушили, едва попал ключом в замочную скважину.

Со второй попытки сумел открыть дверь. Только принялся выгружать «пожитки» — вещественные доказательства и брюлики, как послышались шаги, и в мой кабинет вошел окружной прокурор Книсмиц со свечой. Не мог он чуть-чуть пораньше появиться?

— Иван Александрович, я вас заждался, — недовольным тоном заявил прокурор. — И Николай Викентьевич не уходит, тоже вас ждет.

Подавив желание послать своего начальника подальше, буркнул:

— Сейчас вещественные доказательства приберу, потом предоставлю отчет. — Подумав, добавил. — Правда, отчитываться пока не о чем. Место происшествия осмотрели, труп доставлен в морг, подозреваемые не установлены.

— А почему подозреваемые не установлены?

Что это на Эмиля Эмильевича нашло? Муха какая укусила? Так ведь зима на дворе, все мухи сдохли.

Будь я сейчас сыт, ответил бы помягче. Но на голодное брюхо умные мысли куда-то пропадают.

— Я, господин прокурор, следователь, не волшебник. Если у вас имеются какие-то соображения, есть основания считать кого-то подозреваемым — буду рад их услышать.

— Вам следует изучить ближайшее окружение убитой девицы, определить круг лиц, которые входили в число друзей или знакомых… — принялся бубнить Книсмиц. — Установить людей, которым выгодна ее смерть.

Нет, точно надворного советника кто-то укусил. Не иначе, председатель уездной земской управы.

— Эмиль Эмильевич, — прервал я разглагольствования прокурора. — Я сегодня целый день не ел, поэтому плохо воспринимаю методические указания. За один день — даже за половину дня, круг знакомств не установить. С вашего разрешения, приберу вещдоки, запру кабинет, а потом мы с вами пойдем к Его Превосходительству. А пока идем — расскажете, зачем вы привели с собой господина Румянцева? И что с вами такое случилось? Не в вашем духе излагать мне прописные истины.

Книсмиц притих, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Простите, если я вас обидел. Я в отставку собираюсь подавать. — Оглянувшись на пустой и темный коридор, который освещался только его свечой, попросил: — Но я пока это держу в тайне от всех.

— Надеюсь, вы хотя бы до лета дотерпите? — забеспокоился я. Летом уйду, а потом пусть кто угодно становится новым прокурором.

— Не волнуйтесь, даже до следующий осени задержусь — у меня как раз и выслуга подойдет, двадцать пять лет стукнет. С пенсией и новая жизнь станет лучше, и надежней.

Странно. Я-то думал, что Книсмицу лет поменьше — тридцать семь, возможно, что и сорок. Получается, что ему не меньше сорока пяти? Что за новая жизнь?

— И куда вы собрались, если не секрет? — поинтересовался я. Потом догадался: — Уж не в земство ли?

— Угадали. Я уже сговорился с господином Румянцевым, что выйду к нему на службу.

— А в каком качестве? Насколько я помню, чтобы войти в состав гласных, у вас должна быть в собственности либо земля, либо недвижимое имущество — в цифрах не вспомню, но прилично, либо какое-то промышленное предприятие.

— А еще в гласные могут избираться поверенные от частных владельцев, от учреждений, — поправил меня Книсмиц, лучше знавший Положение о земствах. — Но в гласные я пока не собираюсь баллотироваться, а вот советником по юридическим вопросам господин Румянцев меня готов взять. Как я слышал, что вы, на одном из собраний, настоятельно рекомендовали земству обзавестись собственным юристом. Николай Федорович принял ваши слова к сведению. А у меня, сами знаете, опыт имеется. Правда, жалованье он мне может положить не слишком большое — сорок рублей, плюс квартирные, но если с пенсией, то получается неплохо.

— Эмиль Эмильевич, что вдруг на вас нашло? — помотал я головой. — У вас же хорошее место, через три года коллежского советника пожалуют — а это, считайте, полковник. А может еще и статского советника получите.

— Есть причина, — загадочно ответил Эмиль Эмильевич.

Далее он углубляться не стал, тем более, что мы уже дошли до приемной Лентовского.

Начальника канцелярии уже не было, но сам генерал сидел в кабинете. При моем появлении поднял голову и спросил:

— Иван Александрович, есть какие-нибудь новости?

— Увы, Николай Викентьевич, пока никаких.

— Жаль… — вздохнул председатель. — А моя супруга очень рассчитывала, что вы уже сегодня отыщете убийцу ее подруги.

М-да. Понимаю, что госпожа Лентовская женщина наивная, к тому же — слишком верит в меня и в мое умение, но председатель-то суда человек опытный. К чему такие вопросы задавать?

— Ваше превосходительство, — развел я руками. — Убийцу на месте преступления не застали, подозреваемых у меня нет. Но будем работать. Завтра встречаюсь с полицией, составим план совместной работы, набросаем версии, очертим круг подозреваемых. А Марии Ивановне передайте — Чернавский работает, сделает все возможное.

По лицу нашего генерала заметно, что ему хотелось приказать — дескать, сделайте не только возможное, но и невозможное тоже. Не каждый день — даже не каждый год, убивают лучшую подругу жены, да еще и дочку покойного компаньона тестя.

— Когда вы собираетесь допросить Марию Ивановну? — поинтересовался Лентовский.

— Думаю, в самое ближайшее время, — осторожно сказал я. — Возможно, уже завтра, или послезавтра. Понимаю, для вашей супруги смерть любимой подруги — огромное несчастье. Надеюсь, Мария Ивановна пришла в себя?

— Иван Александрович, понимаю, что без допроса моей жены не обойтись. Но, очень вас прошу — ведите допрос максимально деликатно.

Я даже немного обиделся на начальника. Когда это я чинил допросы неделикатно? Я даже с настоящими преступниками вел себя достаточно корректно. А уж с женщиной, которую я очень ценю, уважаю, ничего лишнего не позволю. Впрочем, Николай Викентьевич свою жену очень любит, понимаю. Другой бы начальник постарался костьми лечь, чтобы оградить жену от формализма, а еще — от будущего выступления на суде.

— Если пожелаете — можете сами присутствовать на допросе, — нашелся я. — По закону это не возбраняется, а вам так спокойней. — Спохватившись — чуть было не забыл очень важный момент: — Еще понадобится помощь вашей супруги — чем скорее, тем лучше. Мария Ивановна знает что-нибудь о драгоценностях, о ценных вещах, которые могли быть похищены?

— Вот тут я сам могу вам помочь, — сказал Лентовский. — Я с Зинаидой давно знаком. Родителей ее помню. И в гостях вместе с супругой бывал. У Зинаиды, из украшений были только сережки — с крупным жемчугом. От матери достались. Покойный Дмитрий Степанович был человеком крутого нрава. Даже не знаю, как мой тесть с ним и ладил? Красильников считал, что всякие украшения — это лишнее. У супруги, кроме обручального кольца ничего не было. Да, еще сережки с жемчугом — так они еще из приданого. А потом, как Дмитрий Степанович умер, Зина ничего себе и не покупала — мол, зачем?

Значит, здесь тоже швах. Ладно, будем деньги искать. А для начала нужно уточнить — а сколько имелось денег?

— Николай Викентьевич, давайте сделаем так, — предложил я. — Мы соберемся вчетвером — вы с супругой, ваш тесть и я. Поговорим, а потом, на основании беседы, я подготовлю протоколы допросов.

— А тесть зачем? — поинтересовался Лентовский. — Думаете, он сможет пролить свет на убийство?

— Сможет, нет ли, пока не знаю. Но у Зинаиды Дмитриевны я обнаружил векселя, выписанные Иваном Андреевичем.

— Векселя? — удивился председатель суда. — Про векселя мне ничего неизвестно. Впрочем, — пожал Николай Викентьевич плечами, — мы с моим тестем сразу договорились — он не пытается влиять на суд, а я никогда не вмешиваюсь в его дела, не буду надавливать на его партнеров.

— Еще мне понадобятся точные цифры — сколько Иван Андреевич выдал наличных дочери своего компаньона, нужно допросить приказчиков, которые всем эти занимались.

Его Превосходительство призадумался, нервно побарабанил пальцами по столу, потом сказал:

— Я сегодня же зайду к тестю, приглашу его завтра на ужин… Нет, лучше на послезавтра. Иван Андреевич человек занятой, сразу рушить его планы не стоит. Пусть он зайдет послезавтра. Вам удобно, если послезавтра? Или завтра?

Я тоже призадумался. Конечно, лучше бы отца и дочь допросить завтра, чтобы быстрее, но завтра я не знаю, что у нас «вырисуется». Не исключено, что полиция что-то выяснит, придется работать с ними. Или — убийца придется и напишет явку с повинной. А Иван Андреевич и Мария Ивановна точно, что преступника не покажут.

— Вполне, — кивнул я. — Я и сам собирался назначить встречу на послезавтра. Завтра, думаю, будет трудный день. Станем планировать операцию, бегать по городу, искать свидетелей. Но лучше, чтобы допрос был не во время ужина.

— Да, вы правы. Удобнее назначить встречу часов на пять вечера, — пришел к выводу Лентовский, а потом спросил: — Вы уже знаете, кто последним видел Зинаиду Дмитриевну живой? Разумеется — за исключением убийцы.

— Пока, получается, что кухарка, — сообщил я. — Но она ничего не видела, потому что уходила на вечернюю службу. Есть еще нянька, но та…

— Да, про няньку я знаю, — кивнул Лентовский. Посмотрев на меня, спросил: — Иван Александрович, разрешите, я задам вам вопрос? Вероятно, председателю суда не стоит задавать такие вопросы своему подчиненному, тем более, если он следователь. Но дело касается моей жены, а Марию ни разу не допрашивали.

— Николай Викентьевич, я весь во внимании.

Еще бы. Я был настолько заинтригован, что забыл даже про бурчащее брюхо.

— Подскажите, как ей себя вести? Понимаю — она должна говорить правду и только правду. Но нет ли каких-то определенных правил?

Вот тебе раз. Это что же, я должен учить судью, как должна вести себя на допросе его жена? Во время судебных заседаний он столько допросов провел, а уж столько слышал — что мне и не снилось. Что ж, спишем на растерянность и на привязанность к супруге.

— Николай Викентьевич, существует простое правило, — начал разъяснять я. — Им пользуются и преступники, и те свидетели, которые предпочитают сохранять осторожность — не желают сказать что-то лишнее. Ваша супруга должна честно отвечать на все мои вопросы, но при этом ей не стоить рассказывать о том, что не имеет отношения к делу.

— То есть, как на процессе: вопрос-ответ? — деловито уточнил Лентовский.

Я, по правде говоря, имел в виду нечто иное, но пусть так и будет.

Раскланявшись, я вышел из кабинета, пулей пронесся по лестнице, задержался на миг, чтобы попрощаться с ветераном, и почесал вперед, мечтая о наваристой миске щей. Или борща. Или — чего угодно, только бы было вкусно. Нет — пусть только съедобно.

Только выскочил от торговой площади на проспект, как услышал:

— Иван Александрович, простите великодушно. Хотел с вами посоветоваться. Еще раз прошу прощения, что задерживаю.

Господин окружной прокурор! Да что б тебе пусто было!

Какое-то время мы шли молча, но скоро я не выдержал:

— Эмиль Эмильевич, вы сказали, что желаете со мной посоветоваться? Право слово — кушать хочу, умираю.

Книсмиц тяжко вздохнул, потом спросил:

— Вот, скажите, что делать, ежели человек любит, но он при этом женат?

Ничего себе! Нашел кого спрашивать.

— А он, этот человек, на самом деле любит, или ему просто кажется? — поинтересовался я. — Все-таки, бывает любовь, а бывает влюбленность. Вы уверены, что вы — то есть, тот человек, действительно любит?

— Уверен.

— Эмиль Эмильевич, у вас же не так давно был роман с замужней женщиной, — осторожно начал я, но Книсмиц меня перебил:

— Так я про нее и говорю.

Интересно. Что, пошли на новый круг? Или Книсмиц позабыл, что его уже обвиняли в мошенничестве? Ладно, что жалобу титулярного советника разбирал сынок товарища министра, поэтому скандал удалось замять.

— А разве Ольга… не помню отчества, не отбыла вместе с мужем в Туруханск? Или в Якутск? Я же лично просил батюшку, чтобы тот устроил судьбу титулярного советника Карандышева.

— А ваш батюшка и устроил. Роман Викторович счастлив — недавно коллежского асессора получил, назначен начальником землеустротельной канцелярии при Тобольском губернаторе. Через три года надворного советника получит.

— А что супруга? Решила не ехать с ним? — удивился я. Насколько помню, Карандышев говорил, что чин ему нужен именно из-за любимой жены. Правда, как можно любить жену и сдавать ее напрокат ради новых петличек?

— Нет, почему же? Она с ним поехала, но он пожелал развода. Мол — супруга в браке была ему неверна. Ольга Павловна, разумеется, очень обиделась, согласилась дать мужу развод. Написала мне, а я предложил — дескать, приезжай, станем жить вместе. Ей, если она признала себя изменщицей, замуж выходить не разрешат, а меня с супругой никто не разведет.

— И что она?

— А что она? — хмыкнул Книсмиц. — Согласилась. Все бумаги Ольга Павловна подписала, но развод — дело длинное. Покамест муж дал ей разрешение на отдельное проживание. Но из Тобольска до Череповца добираться — не ближний свет.

Я только руками развел.

— Эмиль Эмильевич, если вы все решили, то зачем вам советчик? Поступайте так, как вам сердце подскажет.

Давать кому-то советы в таких делах — слуга покорный. Все равно поступят по-своему, а нет — тебя же потом и упрекнут.

А Карандышев… Как говорится, нет слов.

Глава 18

Вторая жена

Утром, после завтрака, отправился в дом Десятовых. Анна Николаевна попыталась напоить раннего гостя чаем, но уже некогда. Нужно же Леночку в школу, то есть, в гимназию проводить, узнать — довел ли вчера «кавалер» ее до дома, а самое главное — не сердится ли невеста за то, что ее бросил на катке?

К счастью, Леночка на меня не сердилась, Анатолий, вместе с Алексеем до дома ее довели, а «александровец» не сделал попытку отбить невесту у старшего друга.

Я же был полностью прощен, поцелован (в щечку, потому что тетушка смотрела), и мне было позволено сопроводить учительницу французского и немецкого языков на первый урок.

— Тетя Аня говорит, что у настоящих мужчин всегда две жены, — сообщила Леночка, из-за чего я сразу напрягся.

— В смысле — две?

— Первая жена — это женщина, а вторая — служба, — прижалась ко мне Леночка на долю секунды. — У тетушки супруг вечно на службе пропадал, да и мой батюшка, как себя помню, уходил рано, возвращался поздно.

Ну слава богу, не сердится, как иной раз бывает. Все-таки, замечательные женщины в 19 веке живут!

— Ваня, ты ведь отыщешь того, кто Зинаиду Дмитриевну убил? — спросила Лена, а когда я с удивлением посмотрел на свою любимую девушку, пояснила: — Прости, что влезаю в твои дела, но мне Зинаиду Дмитриевну очень жалко. Мы с ней и знакомы-то почти не были, встречались на улице, но помню, что была она какая-то…

Барышня попыталась подобрать подходящее слово, поэтому я досказал:

— Не от мира сего?

Немного подумав, Леночка кивнула:

— Вроде того. Идет по улице — всем улыбается. Такая, словно свет изнутри. Она ведь в Благовещенский храм ходила, но все равно — после заутрени в наш собор придет, всем нищим милостыню подаст.

— Ой, Леночка, и мне ее жалко, — только и сказал я.

Вот мы уже рядом с гимназией. Кажется, словно по команде, из заснеженных кустов повылазили любопытные мордашки, а в окнах преподаватели уткнули носы в стекла.

Но мы всех разочаровали. Леночка быстренько чмокнула жениха в щечку, вызвав молчаливое неодобрение девчонок и убежала.

Из-за ближайшего куста вышли две барышни, с которыми я был знаком — Муся и Катя.

— Ну что ж вы так? — укоризненно заявила мне Муся. — Аня нам наказывала — за Иваном Александровичем присматривать, если что — прикрывать.

— Ага, — кивнула и Катя. Продемонстрировав огромный мужской портфель, пояснила: — Я батюшкин портфель второй день таскаю, как дура. Выходит, что зря?

— Барышни, давайте в следующий раз, — пообещал я, тихонечко отступая к проезжей части.

Так, надо срочно уносить ноги. Того и гляди — побьют разочарованные гимназистки.

Хорошо, что здание Окружного суда рядом. А на входе надежный служитель и старый солдат. Уж как-нибудь да спасет меня от разгневанных девчонок.

Петр Прокофьевич сразу же сообщил новости:

— От господина исправника курьер приходил. Просил передать, что его высокопревосходительство ждет ваше высокоблагородие к десяти часам, на совещание.

— Так и сказал — его высокопревосходительство? — удивился я. Очень сильно курьер Абрютина в чине повысил.

— Ага, так и сказал, — заулыбался Петр Прокофьевич. — Курьер-то бестолковый еще, не знает правил.

Совещание в десять — это хорошо. Успею осмотреть вещдоки.

— А еще что?

— Еще Его превосходительство решил вам помощника дать.

Я сегодня выспавшийся, позавтракавший, поэтому все новости воспринимаю спокойно. Но идея заполучить помощника мне не понравилась. Я что, кабинет теперь должен с кем-то делить? Он у меня и так маленький. Ладно, помощнику дело найду.

— Пашку Знаменского он вам в помощники определил, — сообщил служитель. Крякнув, поправился: — Виноват, теперь Пашку положено Павлом Петровичем звать. Он у нас нынче коллежский регистратор.

Знаменского я знал. Как-никак, он когда-то квартировал у моей хозяйки, а недавно козлушку в коллекцию подарил. Но если служитель, всегда умевший соблюдать субординацию, называет судебного пристава Пашкой — это о чем-то да говорит.

— Разгильдяй Знаменский, или как? — поинтересовался я.

— Не то, чтобы разгильдяй, но молодой он еще, несерьезный, — сказал Петр Прокофьевич. — У нынешней молодежи — все бы хи-хи, да ха-ха.

— Да уж, молодежь нынче несерьезная пошла, — поддакнул я служителю, размышляя — сколько же Пашке лет? Девятнадцать-двадцать? Ну да, зеленый еще совсем. То ли дело я, в свои тридцать с хвостиком… Ладно, в двадцать один, если нынешние года считать.

— Петр Прокофьевич, а про убийство что говорят? Какие новости?

— Так какие…? — призадумался старик, пожимая плечами. — Болтают, что Зинаиду Красильникову любовник убил, с которым она в Петербурге снюхалась. А кто же еще?

Ишь ты. Зинаида и в Петербург не ездила, а тут уже версия. Но про «любовную» переписку все уже знают, да и трудно у нас такое сохранить в тайне. Почтальоны — первые разносчики сплетен.

— А не говорят — откуда любовник здесь взялся? — поинтересовался я, в тайной надежде, что народ, который все знает, уже сам раскрыл преступление, а мне только и останется задержать злодея, да отвести его в суд.

— Вестимо как. Приехал из Питера, девку зарезал, да обратно укатил.

У дверей кабинета уже переминался с ноги на ногу мой помощник. Учитывая, что судебные приставы у нас имеют «свободный график», явился рано.

— Здравствуйте, Иван Александрович, — поздоровался коллежский регистратор, а потом, протянув мне руку, с некой солидностью сообщил: — Мы теперь с вами коллеги.

Руку я у парня принял, пожал, но потом, задержав его ладонь в своей, сказал:

— Так, уважаемый коллега, уясните небольшой урок — первым руку всегда протягивает тот, кто старше по возрасту или по служебному положению.

— А… — начал что-то разъяснять мой помощник, пытаясь вытащить ладонь. Куда там. Силенок у него маловато.

— Павел Петрович, без обид — советую вам это хорошенько запомнить. Если вы собираетесь работать следователем — пусть даже короткое время, это очень важно. Ежели вы исправнику руку протянете первым — он не оценит.

Отпустив ладонь парня, открыл дверь и пропустил Знаменского вперед. Снял шинель, сделал приглашающий жест.

— Павел Петрович, раздевайтесь, присаживайтесь.

Пока Павел раздевался, я прикидывал — помощник мне дан на время или Лентовский планирует отстажировать парня на следователя? Мысль, в общем-то, разумная. Если я уйду, суд останется без следователя, что отвечает за город и прилегающие к нему волости. Литтенбрант, конечно, недалеко, но из сельского джентльмена следователь неважный. Ленивый он.

Дождавшись, пока коллежский регистратор сел, спросил:

— Первый вопрос — вы сами ко мне попросились или приказ начальства исполняете?

— Иван Александрович, я давно уже хочу стать судебным следователем. Таким, как вы. И прошение написал, только Николай Викентьевич его подписывать не стал. Сказал — поступаете в распоряжение судебного следователя по особо важным делам господина Чернавского, а там посмотрим.

— Образование, насколько я знаю — Александровское техническое училище?

— Не-а… Я реальное заканчивал, — отозвался парень. — После Александровского бы пришлось три года без чина ходить.

Что ж, это даже и лучше. Среднее образование у парня есть, основу законодательства знает — все-таки, два года приставом служит. А все остальное приложится.

Возможно, стану выглядеть занудой в глазах юнца, но лучше уж прямо скажу.

— Павел Петрович — следующее правило. Если ваш ответ отрицательный — лучше вам сказать — никак нет или, просто — нет. Мы, пусть и не военизированная организация, как полиция, но все равно — отвечать должны четко и правильно, а говорить грамотно. По крайней мере — спохватился я — тот еще грамотей, — стараться говорить грамотно.

Решив, что на сегодня воспитательной работы хватит, перешел к насущным вопросам.

— Павел Петрович, что вам известно об убийстве?

— Так, а чего там известно-то? Зинаиду Красильникову зарезали, вот и все, что я знаю. Убийцу не задержали и, наверное, никогда не разыщут.

Есть некоторые элементы ответа, к которым можно попридираться, но не стану. Но хорошо, что Знаменский не говорит, как прочие — дескать, уж вы-то. Иван Александрович, убийцу отыщете. Надеюсь, что отыщу, а может и нет.

Посмотрев на румяные щеки парня, покрытые нежным пушком, решил, что о бритве с ним советоваться не стоит. Займем человека чем-то другим. Чем бы его озадачить? Ага.

— Детали убийства вы узнаете в процессе расследования, — веско сказал я. — Пока могу сказать, что это мужчина. Кого могла бы впустить одинокая — но приличная, женщина к себе домой?

— Может, разносчика какого, если одна живет и деньги водятся. А у Красильниковой они точно водились — папаша ейный… — принялся рассуждать Знаменский.

— Павел Петрович, не папаша ейный — а ее отец, — прервал я своего помощника. Поморщившись, спросил: — В реальном училище грамотно говорить не учили?

— Учили, — вздохнул юноша. — Но я, последние два года, все больше с мужиками разговоры веду. Вот, и сам начал по-ихнему разговаривать. У нас ведь так, у судебных приставов…

Встрепенувшись, Знаменский принялся рассказывать о своей нелегкой доле:

— Едешь куда-то, за штрафом, или в счет долгов имущество изымать, если суд решил, а там на тебя смотрят, как на зверя. Бабы ревут, мужики, чуть ли не с колом встречают. Водички попить попросишь — не дадут. Это следователи — аристократы.

Он что, вместо того, чтобы принять замечания решил меня разжалобить или устыдить? Дескать — вот, через что мне пришлось пройти, пока вы тут бумажки перебираете. Щаз, расчуйствуюсь. У меня же сложилось мнение, что судебные приставы сидят в своем кабинете, чай пьют, а иной раз убивают время за картами. Ну, с какой стороны смотреть — у каждого своя правда.

— Павел Петрович, а вас кто-то неволил идти в судебные приставы? — поинтересовался я. — Могли бы в технологический институт поступить, или еще куда-то. А то и в приказчики податься. Или — вольноопределяющимся на воинскую службу, офицерские погоны бы выслужили. Или в полицию — канцеляристом бы взяли, а там, со временем, в приставы или надзиратели. Похлопотать?

— Нет, Иван Александрович, я следователем хочу стать.

— А если следователем — то к замечаниям относитесь спокойно, — заметил я. — Помните, что в нашей профессии постоянно учиться нужно. Сам всю жизнь учусь, это нормально. Ничего страшного, если вас кто-то поправит. — Подумав, решил душой не кривить: — У меня, например, имелись, да и сейчас имеются проблемы с правописанием. И яти с буквой е путаю, и твердый знак забываю ставить. Если меня старшие коллеги поправляют — всегда говорю спасибо.

— Вы яти путаете? — слегка обалдел парень. — А мы слова заучивали, чтобы помнить, где ять ставить.

— Вот и молодцы, — похвалил я реалистов. — Теперь вернемся к убийству. Так кого еще могла впустить Зинаида Дмитриевна? Или — кто мог зайти в дом с улицы, чтобы никто худого не заподозрил? Слуга, это понятно. А кто еще?

— Может, почтальон? — предположил Знаменский.

— Совершенно верно, — кивнул я и похвалил парня. — Мысль ваша идет в правильном направлении. Стало быть, ваша первая задача — сходить на почтамт, выяснить — кто из почтальонов обслуживает адрес, по которому проживала Красильникова.

— И допросить? — заинтересовался парень.

— Можно пока не допрашивать, только узнать — когда он последний раз видел Зинаиду Дмитриевну? Уточнить — когда он почту приносит в ее дом и прочее. Допросить мы его всегда успеем.

Разумеется, допрашивать нужно сразу. Но сумеет ли парень грамотно провести допрос? Впрочем, пусть тренируется. А вдруг и на самом деле почтальон замешан? Первоначальные показания могут пригодится потом.

— Если есть желание — допросите, хуже не будет. Образчик допроса у нашего управляющего канцелярий возьмите, у него старые дела лежат. Не забудьте папкой обзавестись, бумагу взять. Запишете только то, что по существу. Пусть скажет — где он находился с семнадцати часов вечера и до утра. Запугивать или требовать, чтобы сознался в убийстве не нужно.

В детективах, как правило, следователь задавал следующий вопрос — а где вы находились в момент убийства? А если подозреваемый отвечал — мол, в момент убийства я находился там-то, тут-то его и ловили на слове.

Но мы такие вопросы задавать не станем. Весь городок знает — когда случилось убийство.

— Допрошу, — пообещал Знаменский, поднимаясь со стула. — А папка у меня своя имеется.

— Павел Петрович, это еще не все, — остановил я резвого юношу. — Пойдете в приемную, попросите заодно, чтобы Игорь Иванович написал официальный запрос на имя почтмейстера, чтобы они составили нам реестр всех денежных переводов, которые осуществляла покойная госпожа Красильникова. Без бумажки почтмейстер может и заартачится.

Посмотрев на часы, ахнул. До совещания осталось двадцать минут. Добежать до исправника успею, а вот осмотреть вещдоки уже нет.

В кабинет исправника явился без опозданий, даже с минутой в запасе. А там, кроме самого Василия Яковлевича, был еще коллежский регистратор Савушкин, а с краю стола пристроился канцелярист. Правильно — кто станет протокол совещания вести?

Конечно, про протокол я погорячился, но запись вести нужно. Не самому же исправнику это делать?

Как я понял, в последнее время Спиридон Спиридонович стал правой рукой исправника. А что поделать, если официальный заместитель, господин Щука, только в ветеринарных да санитарных делах хорош, а Антон Евлампиевич опять прихворнул, и снова запросился в отставку. Да и Савушкин — наилучший выбор. Надеюсь, как откроет батюшка «полицейскую академию», Спиридона Спиридоновича туда учиться и отправим. На перспективу — выйдет из него помощник исправника по оперативной работе.

Я думал, что сразу начнем обсуждать план оперативно-розыскных мероприятий, посвященных поиску убийцы Зинаиды Красильниковой, но вначале пришлось рассказывать о «мертвой» руке. Может, я не все подробности поведал (сцену в кофейне на Невском упустил), но близко.

Абрютин только хмыкнул, Савушкин уважительно промолчал, и мы приступили к более важным делам, нежели отрубленные руки.

— Спиридон Спиридонович, что у тебя? — посмотрел исправник на Савушкина.

— У меня, ваше высокоблагородие, ничего, — развел руками помощник исправника. — Кухонного мужика — Афанасия Щеглова, который у Красильниковых дрова колет и снег убирает, я сам опросил. Клянется — на вечерней службе в тот вечер был.

— Верить мужику можно? — поинтересовался исправник.

— Проверили уже — был он на службе. Дьячок его хорошо знает.

— Спиридон Спиридонович, все равно — распорядитесь, чтобы Щеглова ко мне на допрос доставили, — сказал я. — Пусть завтра утром… нет, лучше прямо сегодня, после обеда… У меня к нему вопросы есть.

Еще бы им не быть. Мужик знал Зинаиду, был вхож в ее дом. С таким делом лучше не откладывать.

Савушкин кивнул, потом принялся докладывать дальше:

— Городовые и по соседям прошлись, и на почтовую станцию сходили — ничего подозрительного. Соседи, как водится, ничего не слышали и не видели, а то и вовсе на службе были. Почтари твердят, что вечером кареты не отъезжали, никого подозрительных не было. Но Яскунов почтовую станцию навещать будет. Смирнову приказал — сегодня же обойти все лавки, ломбарды, предупредить насчет сережек с жемчугом. Дескать — если принесут такие на продажу — сразу за полицией посылать.

Я с уважением посмотрел на Савушкина. А ведь я вчера ему такую задачу не ставил. Про сережки упомянул, было дело. Впрочем, он же в полиции служит, догадался.

Выслушав соображения полицейских, сам принялся за рассказ. Не знаю, имеет ли отношение к убийству отставной поручик Синявский, но кратенько рассказал коллегам историю почтового «романа» Зинаиды Дмитриевны и афериста. Озадачил Абрютина — пусть запрос сделает в Сыскную полицию Санкт-Петербурга о местопребывании мошенника на момент убийства. Ежели, убийца и на самом деле Синявский (в чем я сомневаюсь), он где-то на половине пути к столице.

— Илья, запиши, — приказал Абрютин канцеляристу. — Подготовишь запрос в Сыскную полицию, сбегаешь на телеграф, пусть устанавливают. Запиши — по подозрению… Нет, как лучше?

Я решил, что голову ломать не стоит.

— А так и писать — по подозрению в убийстве. Он же у нас подозреваемый, верно? Синявский Игорь Модестович, отставной поручик. Адрес у Сыскной имеется — они его недавно тревожили.

Канцелярист принялся составлять черновик, а я продолжил. Сообщил, что на почту человека уже отправил — это чтобы двойную работу не делать, пустился в рассуждения:

— Значит, господа, помимо сережек с жемчугом, которые не то всплывут, не то не всплывут, у нас имеется только один след — это бритва. Если человек лишился собственной бритвы, то он, скорее всего, пойдет покупать новую. Согласны?

Василий Яковлевич взял на себя роль адвоката дьявола.

— А если у него было две бритвы? — задал резонный вопрос исправник. — Вот, у меня, например, их две. Одна еще со службы, а есть поновее. Новую потеряю или сломаю — так можно старой обойтись.

— И у меня две, — признался я. — Одна старая, я ее с собой из Новгорода привез, вторая новая, английская, которую мне полиция подарила. А у его благородия господина Савушкина?

— А у меня одна, — сообщил Савушкин. — Зачем мне две?

Все правильно. Зачем нормальному человеку две опасных бритвы?

— При желании можно ножом побриться, ежели, заточить как следует, — не сдавался исправник.

— Можно. Слышал, что есть искусники, которые топором умудряются бриться, — не стал я спорить. — Еще возможно, что убийца бороду решит отпустить. Но след все равно надо проверить.

— Слышал, господин коллежский регистратор? — покосился исправник на подчиненного.

— Так точно, ваше высокоблагородие, все слышал. Стало быть — отправлю Смирнова еще разок по лавкам — пусть про бритвы поспрашивает. Еще к парикмахерам заскочу — узнаю, не появился ли у них новый клиент? Вдруг этот убийца из таких, которые не желают со щетиной ходить?

Не перехвалить бы Савушкина. Но все равно — умница.

Бритва — это не ниточка, а паутинка на ветру. Но мы нынче за все хватаемся. И за то, что имеется лишь гипотетично.

— Зинаида Дмитриевна была женщиной богатой, но при обыске мы денег у нее не нашли, — сообщил я очевидную вещь. — Не исключено, что убийца их забрал с собой. Вопрос — сколько там было? Красильникова получала деньги в конторе Милютина, часть отправляла своему жениху, но что-то да оставалось.

Мы с Василием переглянулись. Понятно, что данные будут притянуты за уши, но кто сейчас скажет точную сумму похищенного? Только убийца.

— Пока все? — поинтересовался исправник, обводя взглядом присутствующих.

Кажется, все. Сережки, да неизвестная сумма денег. Или нет?

— Стоп, господа, — вспомнил вдруг я. — В доме я не нашел ридикюль Зинаиды Дмитриевны, но точно помню, что он у нее был. Она, когда со мной у Лентовских встречалась, из сумочки фотографию своего жениха доставала.

— И как он выглядит? — заинтересовался Савушкин.

Правильно, женская сумочка — штука приметная. Еще бы мне самому вспомнить — как она выглядит? Нет-нет, поднапрягу память — все вспомню.

— Он не кожаный, а вроде, как из ткани, только плотной, — пустился я в объяснения. — Похоже на ту, из которой половики ткнут, только она не такая, а другая…

— Может, из гобеленовой? — усмехнулся исправник.

— Василий… Василий Яковлевич, ты гений. А как догадался?

— Иван Александрович, будь ты женат, тоже бы знал, из чего женские сумочки делают, — усмехнулся исправник.

Как только Василий назвал материал, стало легче вспоминать.

— Ткань гобеленовая, сбоку вышивка — цветок, вроде подсолнуха. Ручка… Ручка короткая, из витого шнура. Защелка медная. Размер…

Я попытался показать размер сумочки:

— Вот, такой вот…

Чуть было не сказал — формата А4, но Василий меня понял.

— Илья, записал? Сумочка в высоту семь вершков, в ширину три с половиной.

Чай нынче некогда пить, нужно сбегать в суд, узнать — что там мой стажер накопал? Потом на обед, а сразу после него — допросить Афанасия Щеглова и, все-таки, осмотреть при дневном свете вещдоки. Вдруг на рукоятке бритвы фамилия хозяина?

Впрочем, чудес не бывает.

Глава 19

Обыденная работа

— Павел Петрович, определенно, я вас перехвалил, — вздохнул я, выслушав отчет моего помощника. Ругать парня пока не стану, но недовольство выражу.

Подумалось — что надо было на сегодня допрос Марии Ивановны Лентовской планировать, потому что вторая половина дня пошла не туда, куда надо, а вразнос. Можно сказать, что за исключением рабочего совещания — день потерян. Бритву, правда, я осмотрел. И кусок окровавленной ткани не побоялся, развернул.

Хорошая бритва, но с изрядно источившимся лезвием. Рукоять костяная. Разумеется, убийца не удосужился написать свою фамилию вместе с адресом или хотя бы инициалы. И отпечатков пальцев я не обнаружил, хотя внимательно разглядывал в лупу. Да что там! Я зачем-то принялся скрести ножом для бумаги кончик карандаша. Приготовив таким способом графитовую пыль, посыпал рукоятку. Ноль. Никаких вам следов.

А если бы обнаружил, чтобы я с ними сделал? Сфотографировать отпечатки пальцев с помощью той махины, что стоит в салоне господина Новикова, вряд ли удастся — у нее объектив не поворачивается, да и увеличение сделать вряд ли получится. Предположим, все удалось бы, так что дальше? У меня пока и подозреваемого нет, сравнить не с чем.

Но есть еще один важный момент. В судах сравнительный анализ «пальчиков» пока ни разу не использовался, примет ли суд это в качестве доказательства?

Так что, бритву пока в сторону.

А ткань… Самая простая холстина, обшитая по краям, короткая, вроде пеленки. Нет никаких штампов или ярлыков.

Отправился вместе со Смирновым допрашивать Афанасия Щеглова — кухонного работника Зинаиды, а тот оказался мертвецки пьян. Старший городовой потрогал спящего мужика за плечо, на что тот вообще не отреагировал и только развел руками — мол, сами глядите.

Супруга Щеглова — полненькая моложавая женщина, смахнув слезу, пояснила, что хозяин у нее принялся пить еще вчера, прослышав с утра, что Зинаида Дмитриевна померла. Пил сначала с соседом — поминали покойницу, штофчик выпили, а потом, как узнал, что не просто померла, а бритвой ее порезали — пошел за вторым штофом. (Тоська, жена соседа за своим мужиком прибежала, она и сказала.)

Сосед от второго штофа отказался — ему на работу нонеча надо, да и Тоська ругалась, так Афанасию пришлось в одиночку пить. Дай бог прочухается теперь не раньше, чем завтра, но скорее всего — послезавтра.

Услышав про штоф на двоих с соседом, а потом еще штоф в одну харю, я содрогнулся. Сколько же Афанасий выпил, если переводить на наши мерки? Получается, почти два литра?

— Не помрет у тебя мужик? — забеспокоился я. Врача вызвать, промывание желудка сделать. Как есть — алкогольное отравление у мужика.

— А чё с ним сделается? — отмахнулась женщина. — Пробълюется, водички попьет, наутро рассолом отопьется. Не в первой, чай. Он у меня, не как иные и прочие — не похмеляется, так выхаживается.

Про то, что не похмеляется, тетка сказала с гордостью. Еще мне показалось, что и сама Щеглова не то навеселе, не то, после вчерашнего. Но соображать — соображала, хотя ничего интересного не сообщила.

Про подозрительных, про чужаков, которые бы хотели попасть в дом Зинаиды, муж ей ничего не говорил. А сама врать не станет.

— Простите, господин следователь, не со зла он, а с расстройства, — ахала женщина. — Обычно-то он больше штофа зараз не пьет, да и не кажую неделю, а тут — на тебе, такое горе. Зинаида-то Дмитриевна ему кажый месяц по три рубля платила, а работы-то всего ничего — зимой снег убрать, да дров наколоть. Где он теперь такую хозяйку сыщет? Иные и прочие больше рубля за такое не платят.

А ведь крепок русский человек и меру блюдет. Ишь, больше штофа зараз не выпивает.

— А Зинаида Дмитриевна по трешке платила? — уточнил я. Даже я знаю, что три рубля за такую работу — много.

— Так у нее денежки-то большие, но не свои, а отцовские, чего их жалеть? — усмехнулась тетка.

Мне отчего-то вспомнился ямщик, которому я хотел дать двадцать рублей, но Анька успела перехватить мою руку, и выдала десятку. А ведь и на самом-то деле, не стоит переплачивать. Народ у нас щедрость любит, но тех, кто деньгами сорит, не слишком-то уважает. Пожалуй, стоит и мне определиться — не скупиться, но и не переплачивать. Ага, и всего-то полтора года понадобилось, чтобы это понять.

— А кто мог знать, что у Зинаиды Дмитриевны имеются большие деньги? — осторожно поинтересовался я.

— Так все и знали, не велика тайна, — пожала плечами женщина. — Покойный Дмитрий Степанович миллионщиком был, но деньгами он не сорил. — Добавила уважительно. — Скупердяем не был, но лишнего не заплатит, копеечке счет знал. Но нищим завсегда подавал, старые сапоги — года три ношеные, просто так соседям отдавал. Афанасию полтинник в месяц платил, да на праздники еще по полтиннику давал. А Зинаида стала по трешке платить, так не отказываться же?

— То есть, весь город знал, что у Зинаиды Дмитриевны дома большие деньги лежат? — решил уточнить я.

— Дома-то у нее деньги не лежат — зачем безмужней девке деньги нужны? Деньги ей Милютин с выдачи дает, кажый месяц, но и без денег она не сидит. Рублей пятьдесят, а то и сто, у нее завсегда водилось.

Допустим, «водилось» побольше, но хорошо, что в городе про настоящие суммы, которые получала Зинаида в конторе Милютина, не знали. Из-за пятидесяти или ста рублей на преступление бы никто не пошел. А вот из-за двухсот — вполне возможно. Нет, убивать бы из-за такой суммы не стали, но ограбить дом, где живут одни женщины — могли.

Могли, не могли, пока все в тумане.

Что тут сказать? Разговор с женой Щеглова мне ничего полезного не дал. Разве что, еще раз понял, что мотивом убийства была не корысть, а что-то другое.

— Как я понял. Зинаиду вы давно знаете? — спросил я.

— Так с самого со младенчества. Мы тут жили, когда Дмитрий Степанович в Череповец переехал, дом тут поставил.

Красильников приезжий? А я и не знал. Это что, выяснять, откуда он родом и не приехал ли какой-нибудь мститель сквитаться за старые обиды? Тридцать лет выжидал, чтобы зарезать дочь за грехи отца?

Но это уже из разряда аглицких детективов, в нашей жизни такое не случается. Так что, эту версию даже рассматривать не стану.

— У Зинаиды Дмитриевны женихи были? — поинтересовался я.

Женщина призадумалась. Пожав плечами, хмыкнула:

— Вроде, когда-то кто-то и был, когда Зинаида просто Зинкой была. Не жених, а так, ухажер. Отцу это не очень понравилось. А Дмитрию Степановичу зять богатый был нужен, а где таких взять?

— Может, свататься кто приходил? Посватался, она отвергла?

— Да кому она нынче нужна, даже с деньгами? Вот, замуж в свой срок не вышла, а кто перестарку брать будет? Толстая, с такой мужику и в постель-то лечь страшно.

Ради денег, бывало, и не с такими ложились. Но это так, мысли вслух. Надо, чтобы и Зинаиде жених понравился.

Поблагодарив женщину, пошел к себе. Жаль, что допросить Афанасия Щеглова не удалось, но, судя по всему, ничего нового я бы от него и не узнал.

И мой стажер не порадовал. К тому времени, пока коллежский регистратор дошел до почтамта, почтальон, что обслуживает адрес, по которому проживала Зинаида Дмитриевна, утреннюю почту разнес, а потом и сам ушел домой — не то в село Воскресенское, не то в деревню Панькино.

— А почему поточнее не узнал? — поинтересовался я, переходя на ты.

— А зачем? — удивился Знаменский. — Завтра с утра придет, тогда допрошу. Не самому же за ним бегать? Я ж нынче следователь, себя уважать должен.

М-да, точно, что перехвалил парня.

— А что со списком денежных переводов?

— Его высокоблагородие почтмейстер сказали, что работы у них много на Рождество, реестром займутся сразу после праздников.

Я только-только разделся, уселся за стол, но пришлось вставать и опять одеваться.

— Идемте, Павел Петрович, — кивнул я Знаменскому.

— Куда? — не понял тот.

— На почтамт.

— А зачем? Я же туда уже ходил.

Отвечать не стал, но посмотрел на коллежского регистратора так, что тот сам опрометью выскочил из кабинета.

Все-таки, как хорошо, что городок у нас маленький. Почтамт — пройти по Крестовской, свернуть потом на Петровскую, потом еще немного пройти до ее пересечении с Казначейской.

— Павел Петрович, — сказал я по дороге стажеру, пытаясь, чтобы голос звучал не назидательно — назиданий никто не любит, даже коллежские регистраторы, а естественно, даже по-дружески, — безусловно, вам нужно уважать себя, как следователя, но если дело того требует то…

Вот здесь я немного замялся, пытаясь отыскать более подходящее выражение, нежели фраза «засунуть уважение в неподобающее для него место».

— То можно отставить уважение в сторонку, и заниматься делом. Вы сейчас выясните адрес почтальона, отправитесь к нему домой и допросите.

— Пешком? — возмутился Знаменский.

— Можете извозчика взять, — предложил я. — Но для молодого человека, вроде вас, две версты туда, две обратно — ерунда.

Оставив помощника пребывать в смятении чувств, возможно — оплакивать собственные башмаки (или сапоги — в чем он там обут?), прошел в кабинет почтмейстера. Постучавшись и, не дожидаясь ответа, вошел.

— Иван Петрович, доброго вам дня, — поздоровался я. — Что же вы молодых сотрудников суда обижаете?

Надворный советник Попов, оторвавшись от бумаг и бумажек, заполнявших его письменный стол, с удивлением посмотрел на меня и отозвался:

— Здравствуйте. Никого я не обижаю.

— Как это не обижаете? Обидели помощника следователя. Он пришел весь из себя обиженный.

— Коллежского регистратора? Так я ему объяснил, что время у нас горячее. Рождество скоро. А у нас и письма с поздравлениями, и бандероли с подарками, а еще отчеты. А он, особо-то и не настаивал. Да и зачем ему реестр переводов?

Минус Пашке Знаменскому. Но оргвыводов делать не стану. Молодой он, неопытный.

— Иван Петрович, не может быть, чтобы выписку о переводах вам понадобится так долго составлять. Наверняка у вас специальная папочка имеется, в которой все записано. Понимаю, времени у вас нет, но дайте папочку мне, сам все выпишу. Дело-то серьезное, убийство.

— Убийство? — растерялся почтмейстер. — А кого убили?

Вот те раз. Он что, с луны свалился? Так почта-то — один из основных источников информации в городе. Почтальоны, что письма и газеты разносят, наиболее осведомленные люди. Тут новость узнали, а там другую. Я бы, на месте Сыскной полиции, агентуру среди них и вербовал.

Приглашения присесть я не дождался, поэтому уселся без приглашения.

— Иван Петрович, а вы разве не слышали? Позавчера убили Зинаиду Дмитриевну Красильникову.

— Красильникову? — вытаращился почтмейстер. — Да, помню такую, частенько к нам приходила. Так убили ее? Ай-ай-ай, какое горе. А я и не слышал. Второй день в кабинете сижу, жалобы разбираю. Домой приду, поужинаю, да и на боковую. Жена говорила, у сына отметки плохие, но я даже это мимо ушей пропустил. У нас, отчего-то, десять писем из губернской почты по адресатам не доставлено, а Новгород в ответ на наш запрос пишет — в Череповец они поступали. Еще земская управа написала — мол, часть земской почты к нам отправили, куда пропала? А мне уже и отчет надо посылать, а как пошлешь, если с почтой непорядок?

Я только руками развел. Читал, что в царской России почта работала исправно, как часы. А тут вишь, тоже сбой.

— Раньше нам Сидор Пантелеймонович помогал, а теперь, как помер, самому приходится возиться, — пожаловался почтмейстер. — И помощник мой, как на грех, заболел. А почтальонов или приемщиков на такое дело не посадишь, не разбираются.

Сидор Пантелеймонович? А, так это Вараксин, дом которого мне отписала в завещании его вдова. А помощник почтмейстера, скорее всего, попросту сказался больным. Удобно.

— Так что с выпиской-то, Иван Петрович? — напомнил я. — Понимаю, почтовые переводы — служебная тайна, посторонних допускать нельзя, но я прямо на ваших глазах посижу, выпишу и все вам верну. Дело важное. Возможно, реестр поможет отыскать убийцу.

— Вам подробный реестр нужен?

— В смысле? — не понял я. Потом дошло. — Номера переводов мне не нужны, а только даты, сумма и адресат. Подозреваю, что он только один, так что — фамилию можно указать сверху.

Господин Попов подтянул к себе одну из папок — не очень и толстых, и принялся быстро листать страницы, время от времени делая заметки на листе бумаги. Минут через десять сказал:

— Вот, выписка готова. Если хотите, чтобы было красиво — вызову канцеляриста, он перепишет.

— Нет-нет, сойдет и так. Это просто рабочий документ, — радостно сказал я, сцапав бумагу. Глянув, мысленно поблагодарил Попова — он даже общую сумму подсчитал, не надо мучиться, считать.

Итого, получилось, что Зинаида Дмитриевна за 1884 год отправила своему «жениху» пятнадцать переводов на общую сумму в четыре тысячи рублей. А последний раз это было… три дня назад. 300 рублей.

Стало быть — Синявский ей писать перестал, но денежки она исправно посылала? Ну и ну. Неплохо он бедную Зиночку «подоил». Ой, неплохо. Сволочь, что тут еще сказать?

— Иван Петрович, огромное вам спасибо, — поблагодарил я почтмейстера. — Вы нам очень помогли.

— Всегда рад помочь правосудию, — церемонно поклонился почтмейстер, посматривая на вои бумаги, давая понять — мол, иди-ка ты отсюда. — Если бы ваш помощник сразу изложил ситуацию, растолковал — что к чему, вам бы и приходить не пришлось.

— Еще, не подскажете — если деньги не востребованы, что с ними будет?

— Если почтовый перевод не истребован адресатом в течении двух недель, деньги отправляют обратно, — пояснил Попов. — Но в этом случае за хранение снимают один процент. Но в данном случае возвратов не было, иначе стояла бы пометка.

Значит, деньги лжемайор получал? А ведь разговор с ним составляли два месяца назад. И, что интересно — ничего ему не предъявишь.

Зайду к Абрютину, уточню — отправил он запрос или нет? Пусть напишет, чтобы доставили Синявского сюда, в Череповец. Допрошу бывшего поручика по факту смерти Зинаиды, да и определю его в Окружную тюрьму в качестве подозреваемого. Сознается в убийстве — замечательно. А нет, то все равно, пусть сидит в ожидании суда. Можно о нем и «забыть» месяца на два. Или на три? А чего мелочиться-то? Сразу на полгода.

Разумеется — свинство с моей стороны, самоуправство, злоупотребление служебным положением. Жалобы в Судебную палату пойдут. Не исключено, что мои коллеги «сверху» даже дело в отношении меня откроют за незаконное лишение свободы. В тюрьму не посадят, отмажусь. Бумаги писать не привыкать.

Но в мой формулярный список запись внесут — мол, состоял под следствием. С такой записью служить можно, но выше коллежского асессора не прыгнешь. А мне до надворного советника всего каких-то три года осталось. А потолок у следователя по особо важным делам — коллежский советник. Считай — полковник. И не факт, что очередной чин мне сам государь преподнесет. Он уже и так два раза чинами жаловал. Перебор. Скорее всего — придется двигаться по ступенькам, как всем прочим, когда ходатайство о повышении путешествует по нашим бюрократическим закоулкам.

Карьера… Вот ведь, блин. И в генералы хочется пробиться, и мошенника наказать. Ладно, шут с ним, с надворным советником. Коллежский асессор — тоже неплохо. Кое-кто о таком чине десятилетиями мечтает.

Зато, пока Игорь Модестович Синявский сидит у меня в тюрьме, он точно, что не найдет себе очередную добычу. Так что, рискну карьерой. В крайнем случае — выйду в отставку и стану частным детективом. Буду следить за неверными женами, отыскивать пьяных мужей. Еще, возможно, начну специализироваться по розыску домашних животных. А если еще и книжки писать — так не пропаду.

Глава 20

Утро следователя

Разумеется, любое утро у меня начинается с чашки кофе. Если его нет, я за себя не ручаюсь. Запросто разозлюсь и отправлю под арест половину города, а начну с кухарки, если та позабудет купить зерна, обжарить их и смолоть. Ладно — только обжарить, смелю и сам.

К кофе пригодилась бы свежая газета, но почту приносят в девять, когда я отправляюсь на службу, поэтому прессу читаю вечером. Или вообще не читаю. Я и выписываю-то лишь «Новгородские губернские ведомости» и «Новгородские епархиальные ведомости».

Первую из-за того, что я, все-таки, служу в Новгородской губернии, в какой-то мере являюсь губернским чиновником, поэтому должен поддерживать местную прессу, быть в курсе событий, а вторую — потому что там печатают много интересного, касающегося древней истории. Причем, не только нашего края, но и России в целом. Жаль, не указан редактор неофициальной части — познакомился бы.

Так что, чтение периодики спешки не требует, тем более, что «Губернские ведомости» все равно привозят к нам с опозданием дня на три, а то и четыре.

Сегодня — исключение из правил, потому что на столе, под вчерашними газетами, обнаружил письмо из Санкт-Петербурга. Конечно же от Аньки. И как это я вчера просмотрел? В том смысле — что не увидел письма? А, Татьяна взяла письмо и газеты, положила на мой письменный стол, а я вчера, как пришел, газеты не трогал. Настроения не было.

А ведь я соскучился о ней.

И что она пишет?

'Здравствуйте многоуважаемый Иван Александрович.

В первых строках своего письма хочу сообщить вам, что вы, дорогой мой братец Ванечка — настоящий поросенок.

Причем — гадкий, грязный и неумытый!'

Ничего себе, наезд. Причем — кроет меня теми фразами, которыми я ее когда-то ругал. Ишь, запомнила.

И за что это? А, есть за что.

'Со времени вашего отъезда из Санкт-Петербурга прошло уже семь дней (три дня на дорогу, и еще три-четыре дня кладу на время, что будет идти мое письмо), а вы, до сих пор, не удосужились написать ни своей маменьке, ни мне хотя бы несколько строчек.

Или я неправа? И вы, любезный братец, уже соизволили отписать нам — как вы доехали, все ли в порядке с вашим драгоценным здоровьем, не сбежала ли ваша невеста с проезжим гусаром, хорошо ли кушает Манька?

Если это так, и я действительно неправа, а ваше письмо уже стучится к нам в дверь, то я готова извиниться перед вами — а еще лично съездить на Императорский фарфоровый завод, и заказать вам дюжину козочек для коллекции.

Но нет, дорогой братец, зная вас, уверена, что письмо до сих пор не написано. Поэтому, могу быть спокойна за свой кошелек.

Охотно верю, что у судебного следователя снова случилось какое-то дело — раз вы вернулись в город, точно, кого-нибудь да убили'.

Далее «официальная» часть письма была прервана рисунком мордочки, вроде смайлика:)) и Анька перешла на ты.

«Ваня, но на самом-то деле, ты можешь найти минут десять-двадцать, чтобы написать письма маменьке и мне. Или хотя бы напиши только Ольге Николаевне. Она, между прочем, очень переживает — как ты доехал? Не случилось ли чего?»

Мне стало стыдно. Не так, чтобы провалиться сквозь землю, но ощутимо.

Я же собирался сразу с дороги написать письмо — хотя бы одно на всех, но отвлекся, а потом убийство случилось.

Явлюсь на службу, там все и напишу. И родителям, и Ане. Можно бы прямо сейчас — время есть, но чернила закончились. Пока Анька была — проблем не знал. Думал, что чернильница сама наполняется, а тут, вишь, сухая.

О чем еще пишет Анечка?

'Наверное, про побег Леночки с гусаром — глупая шутка. Но из рассказов, что мне попадались в журналах, непременно присутствует побег невесты с гусаром. Так себе и представила — дорога, а по ней скачут гусары, увлекающие чужих невест. Но если сбежит невеста — это не так страшно. Хуже, если сбежит жена.

Ваня, не сердись, это я на тебя сержусь. Знаю, что Леночка тебя очень любит и никуда не сбежит. Главное, чтобы ты сам куда-нибудь не сбежал.

Теперь о деле. Ваня, с издателем я пока договориться не смогла. Господин Верховцев обещает свести меня с Алексеем Сергеевичем Сувориным, но я решила отложить разговор. Скоро Рождество, все люди, включая издателей, празднуют. А мне еще нужно время, чтобы справится у сведущих людей — надежный ли человек г-н Суворин? Александр Иванович отзывается о нем очень хорошо, но твой батюшка не пишет рассказы, поэтому ему нет надобности торговаться о гонорарах. Надо будет встретиться с кем-то из литераторов — хотя бы с Антоном Павловичем. Тогда можно порасспросить подробней об отношении издателя к авторам.

Еще я хочу напомнить, что сказка про волшебника Изумрудного города написана только до встречи девочки Ани с волшебником Гудини. Я решила немного додумать биографию нашей главной героини. Пусть ее батюшка будет лесничим, а матушка дочерью немецкого барона, поссорившаяся со своей семьей. Фамилия у матушки была фон Бок! Как тебе? Читателей, а особенно читательниц всегда интересуют такие детали. А здесь они еще и сами станут додумывать о любви родителей и о прочем.

Так как мы поступим? Поставим в повествовании точку, отправим главную героиню домой или продолжим? Ты говорил, что Гудини поставит друзьям условие — он исполнит их просьбы, но и они должны сослужить ему службу. Конечно, со стороны волшебника некрасиво пользоваться наивностью Ани и прочих, но в этом случае сказка закончиться слишком быстро, и мы заработаем очень мало. А нам нужно заработать тысяч двадцать-двадцать пять, чтобы тебе хватило на экспедицию.

Ваня, если ты будешь торопиться, то можешь взять деньги из моей доли, а когда я начну создавать свою лабораторию, то вернешь. Если не сможешь вернуть — ничего страшного, заработаем еще.

Я посмотрела газету «Новое время», что издает г-н Суворин — она выходит пять раз в неделю. Если давать отрывок из сказки ежедневно, то нашего материала хватит лишь на две недели. Наверное, будет разумнее, если мы станем делать (как ты говоришь) выкладки через день, то хватит на дольше.

Жду от тебя синопсис. Слишком не увлекайся — пиши схематично, а уж я разверну.

Скажи — а ты точно уверен, что не стоит превращать Железного дровосека или Страшилу в живого юношу, чтобы Аня вышла за него замуж? Не сейчас, разумеется, а потом, в конце ее приключений.

Договор с Сувориным будет на твое имя, значит, тебе и предстоит его подписать. Разумеется, договор я сама посмотрю, а потом отправлю тебе. Но, дорогой Ваня — не забывай, что любой издатель может схитрить. Не исключено, что г-н Лейкин уже имел разговор с Сувориным касательно нас с тобой, поэтому отправит бумаги на твой адрес.

Ваня, я тебя очень уважаю, и очень люблю (как брата!). Ты у нас очень умный, талантливый, но в житейских делах — очень наивный. Хотела даже написать — бестолковый, да что с тебя взять?

Очень тебя прошу, ничего не подписывай, не посоветовавшись со мной. Или — ты подпиши договор, но отправь его не в редакцию, а сюда, на Фурштатскую. Я посмотрю.

Вот теперь все. Ждем ответа. Огромный привет Леночке. Поцелуй ее и от меня, и от своих родителей, и от дедушки.

Дедушке бы тебе тоже следовало бы написать.

Твоя старшая сестрица Анна'.

Ответ я точно, что напишу быстро. И почему же женщин обязательно несет не туда? Помню, как Анька требовала, чтобы «Обыкновенное чудо» закончилось свадьбой. А сколько воплей было из-за расставания Лосева с Аэлитой? Соавторше моей дай волю, так она всех поженит, либо замуж повыдает.

И Леночка, между прочем, туда же. Сыщика Крепкогорского захотела женить. А Аньке вишь, приспичило тезку из «Волшебника» влюбить в кого-нибудь. Ни в коем разе не стоит никого превращать. И девочка эта еще маловата, чтобы влюбляться.

Анька (моя) вообще оригиналка. Ишь, девичья фамилия матушки героини фон Бок. Впрочем, чем это хуже, чем графиня Ко́зел?

Позавтракав, пошел на службу. По дороге зашел в покойницкую. Но там был только санитар, он же служитель. Артемий меня не слишком-то любит, как ни зайду — смотрит исподлобья, а еще становится боком, закрываясь руками.

Санитар лишь сказал, что вскрытие покойницы Михаил Терентьевич провел, но где он сам пребывает — неизвестно. Скорее всего, будет после обеда.

В полицейский участок и заходить не стал. Скорее всего — полиция никаких зацепок пока не нашла, нашла бы — сами бы прибежали.

Мой помощник пока не появился, поэтому, я с чистой совестью принялся писать всей своей родне.

Начал с письма отцу. Писать товарищу министра — самое простое. Сообщил ему о смерти Зинаиды Дмитриевны, о том, что веду расследование. Об убийстве он уже наверняка знает, но пусть получает новости из первых рук.

Маменьке писать гораздо сложнее, потому что не знаю, о чем писать. Разумеется, поведал, что у меня все хорошо, доехал благополучно, без происшествий, с Леночкой виделся пару раз, даже сходил на каток. Я ведь и на самом деле сходил. А то, что не сумел покататься вместе с любимой девушкой — это другой вопрос.

Дедушке… О чем написать генералу от инфантерии Веригину? Ладно, отпишу, что очень горд и счастлив, что мой любимый дед стал кавалером ордена святого Владимира 1-й степени. Еще напишу о погоде.

Да, и самое главное. Поздравлю деда с наступающим Рождеством!

Эх, отчего не введены в оборот поздравительные открытки? Надеюсь, что в скором времени жить будет проще — все-таки, в открытом письме и места поменьше, да особо и не распишешься.

Теперь самое трудное — письмо Аньке. Напишу ей, что если я поросенок, то она порядочная свинка. Нет, слишком банально. Тем более, что Анна Игнатьевна что-то такое и ждет. Но мы не станем размениваться на ответную ругань. Поступим круче. Для начала, я поблагодарю ее за заботу, за то, что она беспокоится обо мне и моих близких. Пусть удивляется — чего это Ваня не стал ругаться?

В первых строках письма передам ей привет от Маньки. От Кузьки приветы передавать не стану, не заказано.

Пара строк — хватит.

Тезисно, обрисую поход Анны и ее друзей в Фиолетовую страну, где на них нападают Летучие обезьяны. Страшилу разбирают на составляющие — тряпки и солому, Железного дровосека быстренько окунают в лужу с соленой водой, Льва связывают и запирают в клетку. Единственный, кто успел сбежать — пес Тотошка.

А дальше — по тексту. Аню отправляют на кухню, она, обаяв кухарку, готовит восстание против Бастинды, тем временем, маленький, но храбрый Тотошка умудряется своими лапками открыть клетку со Львом.

Вместе со Львом они вытаскивают из соленой воды Железного дровосека, смазывают его маслом.

Хм… Вытащить-то они вытащат, но как смазывать станут? У них же лапы! Надо подумать. Ладно, пусть они смажут Железного дровосека не машинным маслом, а сливочным. То есть — коровьим.

Потом Аня выльет ведро воды на злую колдунью. Но злая колдунья не растает, как в сказке Волкова. Вернее — таять она начнет, но не сразу!

Бастинда станет кричать и звать на помощь подданных. Конечно же, на вопль повелительницы слетятся обезьяны.

Немножко помучаем наших читателей. Завершить главу на самом интересном моменте, а продолжение — в следующем номере.

Отрывок начнем с того, что отчаявшейся Ане на помощь героине прибегут друзья. Лев зарычит, Дровосек начнет размахивать топором, а Тотошка вцепится в хвост особо наглой обезьяны и погибнет в неравном бою.

Читатель сразу заплачет. Нет, зачем убивать храброго песика, ради чьих-то слез? Пусть остается в живых.

Что-то я забыл? А, куда девался Страшила? Не помню. Пусть Анька о нем думает. Пока она думает, я напишу кусок с разоблачением Гудини.

Конверты почтовые у меня есть. Разложить письма, надписать адреса. Главное — не перепутать! А дальше можно либо оставить в канцелярии — отправят, но лучше самому сходить на почту, чтобы не вводить Окружной суд в «непроизводственные» расходы на почтовые марки.

А времени-то уже двенадцать, скоро обеденный перерыв. И где мой стажер шляется?

Только подумал, как заявился коллежский регистратор Знаменский. Посмотрев на меня виноватым взглядом, спросил:

— Иван Александрович, вы меня не искали?

— А зачем? — удивился я. Или сделал вид, что удивился. Кивая парню на стул, заметил: — Официально вас никто мне в подчиненные не определял, так что — ваша воля, где вам бродить. Другое дело, что я больше ничего поручать не стану.

— И правильно, — вздохнул Знаменский, усаживаясь на стул. Кивая на конверты, которые я благоразумно успел положить адресом вниз, сказал: — Вижу, вы уже успели много дел сделать, запросы подготовили. Если желаете — на почту сбегаю, отправлю. Так оно быстрее выйдет. Курьера на почтамт отправляют, если писем не меньше двадцати штук накопиться.

— Спасибо, сам отправлю, — отмахнулся я, пресекая излишнюю услужливость помощника, за которой, определенно что-то стояло. — Павел Петрович, признавайтесь — почтальона вы вчера не допрашивали?

— Нет-нет, почтальона я как раз допросил, — засуетился Знаменский, вытаскивая из-за пазухи исписанный лист бумаги, сложенный вчетверо. А ведь говорил, что папочка у него имеется.

Я пробежал глазами протокол. Улыбнулся, увидев, что допрашивал следователь Знаменский. Ладно, потом поправлю, что следственное действие проведено по моему поручению.

Как я и предполагал — ничего. Почтальон Матыльков (да, через а) показал, что в последние полтора — или два месяца он вообще не приходил в дом Красильниковой, потому что газет она не выписывала, а писем на ее имя не поступало. Допрежь ей почта из Питера приходила еженедельно. И в день убийства он пребывал в своем собственном доме, с семьей. Супруга может подтвердить. А еще — соседи.

В принципе, алиби Матылькова следовало проверить, допросить жену. Но какой смысл? Я ему и так верю.

— Павел Петрович, вы молодец, — похвалил я помощника. — Все правильно сделали, все вопросы по существу. Конечно, могли бы протокол и пораньше занести, но и сейчас не поздно. Скажите-ка — в чем причина грусти?

Спрашивать — где же он шлялся, я не стал. Я и сам занимался не служебными делами, а личными.

— Иван Александрович, вы на меня очень рассердитесь, если я вам скажу, что передумал быть судебным следователем? — спросил вдруг Знаменский.

— А почему я должен сердиться? — удивился я. — Если вы передумали становиться судебным следователем — значит, у вас на то имеются веские причины. Так?

— Так, — кивнул Павел. Явно обрадовавшись тому, что его не ругают, спросил: — А почему вы не интересуетесь — чем я занимался все утро?

— Павел Петрович, я ведь уже вам объяснял, — с досадой пояснил я. — Вы не обязаны отчитываться передо мной. Если бы Его превосходительство официально назначил вас моим помощником — я бы с вас шкуру спустил. Возможно — спали долго, возможно — по старой памяти отправились долги выбивать.

Но настоящая-то правда была в том, что я и сам не знал — чем мне заняться. Иначе не сидел бы здесь, не писал письма родне и не занимался беллетристикой.

— А ведь вы угадали. Я вместе с нашим начальником ходил штраф со слесаря Янишева взыскивать. Ему мировой судья десять рублей за оскорбление бранными словами назначил, так он уже полгода не отдает.

— Взыскали? — без особого интереса поинтересовался я.

— Мы у него инструменты забрали, на тридцать рублей, — горделиво сообщил парень. — Вот, как квитанцию нам предъявит — все вернем. А нет — инструменты с аукциона продадим. Тридцать рублей не выручим, но долг покроем.

— Вот видите. И почтальона допросили, и начальнику помогли, — усмехнулся я. — А когда инструменты в кладовую свою поставили — или, куда вы изъятое складываете? В голову мысль пришла — а зачем мне следователем-то быть? Верно?

— Верно, — согласился коллежский регистратор. — Вот, когда нужно долги по судебному иску взыскивать — тут все понятно. Пришло распоряжение из суда — в нем все прописано. С кого взыскивать, сколько, в какой срок. А следователем быть — так это же, не пойми что и делать.

— А вы как думали? — развеселился я.

— А я-то думал, что это, как в «Приключениях князя Крепкогорского и доктора Кузякина». Вы явились на место происшествия, все осмотрели и сделали выводы. И тут бац — и преступника поймали.

— Нет, Павел Петрович, — покачал я головой. — Реальность — это одно, а приключения — совсем иное.

— Да как же так? — растерянно посмотрел на меня Знаменский. — Разве не вы про сыщика рассказы пишете? Так почему вы сами не можете так легко и быстро раскрыть?

— Павел, еще разочек повторюсь — реальность отличается от литературы, — терпеливо пояснил я. — Преступник всегда оставляет следы на месте преступления, совершает ошибки. Крепкогорский — счастливчик. Он сразу понимает — какой след выведет к преступнику, моментально обнаруживает ошибки злоумышленника.

Хотел сказать о том, что, если просто начнешь описывать рутину — так тебя и читать не станут. Кому интересна рутина? А вот мгновенное озарение — это да.

— А настоящему судебному следователю для раскрытия преступления нужно время. А еще — десятки бесед, допросов, осмотров, размышлений. Иной раз — вообще непонятно, что и делать, делаешь все подряд.

Вспомнился Владимир Владимирович, рассказывающий фининспектору о том, что поэзия сравнима с добычей радия.

«В грамм добыча, в год труды».

У следователя, примерно, тоже самое.

— Нет, я так не смогу, — покачал головой Знаменский.

— Так ничего страшного. Вы еще в таком возрасте, когда имеете полное право выбора. Вам нужно искать себя.

— Искать себя? — нахмурился Павел, пытаясь вспомнить — слышал ли он такое выражение? Наверняка не слышал.

— Человек просто обязан себя искать, — заявил я. — Разумеется, лучше это делать, пока вы молоды и не повторять, например, моих ошибок.

Забавный разговор. Я старше Павла на год, но говорю — нет, изрекаю, с таким уверенным видом старца, просидевшего лет сто в пещере. Аж самому смешно.

— Ваших ошибок?

— Потратить три года на изучение математики, а потом понять — что это мне совершенно не нужно, — пояснил я. Посмотрев на часы, спохватился. Поднялся со стула, пошел к вешалке, давая понять несостоявшемуся следователю, что пора закругляться. — Конечно, даже в моем случае не все потеряно, но право слово — лучше бы мне сразу поступать на юридический факультет, времени бы изрядно сэкономил. Так что, служите судебным приставом, а потом, через годик, еще разочек подумаете — нужно ли вам куда-то переходить?

Глава 21

Грехи молодости

После обеда я застал-таки Михаила Терентьевич на его рабочем месте. Вскрытие он провел, акт судебно-медицинской экспертизы написал. Казалось бы, что еще?

Но было еще кое-что, о чем расскажу чуточку позже.

А к четырем часам, как уговаривались, пришел к Лентовским.

Встречали меня Иван Андреевич Милютин и его дочь — хозяйка дома. А сам хозяин — мой начальник, решил, что присутствовать на допросе собственной жены не станет. Эх, Николай Викентьевич. Вот, если бы мою Леночку принялся допрашивать следователь, позволив мне присутствовать на допросе — разве бы я отказался?

Подумав, мы все-таки решили, что беседовать станем не вместе, а порознь. И вначале составлю разговор с Городским головой, а уже потом с его дочерью. И никаких бумаг пока составлять не стану. Бумага от разговора отвлекает, заставляет насторожиться. Лучше мы сейчас так, без протокола, а уже потом, в тиши кабинета, все запишу, да и пошлю с курьером, чтобы расписались.

Ага, с курьером. Особенно, если курьером поработает мой начальник. Но ему не привыкать.

— Иван Андреевич, кто у Зинаиды Дмитриевны наследник? — задал я свой первый вопрос. Я-то считал, что она к череповецким Красильниковым относится, а узнал, что ваш компаньон приезжий.

— Приезжий, — кивнул Иван Андреевич. — А нашим Красильниковым только однофамилец. Мы с Дмитрием почти сорок лет назад познакомились, когда я с братом из Череповца в Санкт-Петербург скот гонял. Слыхали, небось, с чего мы дело свое начинали?

Я кивнул. Еще бы, да не слыхал. Братья Милютины рано остались без отца. Сначала Иван и Василий покупали в окрестных деревнях скот, перегоняли его в столицу (600 верст пешком!), потом начали закупать зерно, обзавелись лодкой для перевозки. А там — пошло-поехало.

— Дмитрий сам из Рыбинска родом, но не из купцов, как мы — из мастеровых, которые барки делают. Он же, как и мы, рано без отца остался. Гонору много было — в подручные к дядьям или прочей родне пойти не хотел, желал сам — и строить, и продавать. А родня у него — дескать, куда тебе, сопляку, самому продавать? Первую лодку сделал — крепкая, да неказистая. Его родня на смех подняла. А мы с братом посмотрели, да и взяли. Барка, пусть и неказистая, но добротная, а продал он нам по дешевке. Потом и вторую у него взяли. Но кроме нас, у него лодки никто не покупал, а жить-то надо, так стал он потихонечу нам помогать — с мужиками заранее договаривался о покупке зерна. Мастерскую продал, стал у нас вроде приказчика. И барки покупал, и зерно скупал. А человек он экономный, денег поднакопил, женился, потом решил сюда переехать. Все деньги свои мне из рук в руки передал — мол, знаю, не обманешь. Помню, я на его деньги четыре баржи купил. А в Череповце он у меня правой рукой стал. Василий — брат, все больше в разъездах, он либо в Нижнем, либо в Самаре, да и завод на нем, а мне постоянно то в Рыбинск, то в Санкт-Петербург мотаться приходится. Дмитрий и за пристань отвечал, куда зерно из полубарок сгружают, и за перегрузку. А самое главное — следил, чтобы баржи по Мариинке вовремя уходили. Как Дмитрия не стало, четырех приказчиков вместо него нанимать пришлось.

— То есть, наследников Зинаиды искать придется? — уточнил я, слегка взгрустнув. Нет бы, Иван Андреевич мне конкретного наследника назвал, был бы у меня подозреваемый.

— В Рыбинске придется искать, — вздохнул Милютин. — Стряпчему своему поручение дал — займется. А уж как скоро — один бог ведает.

М-да, Городскому голове, простите за каламбур, лишняя головная боль. С наследством покойного генерала Калиновского у Предводителя дворянства должна голова болеть, а Красильниковы — это уже Городская управа.

— Иван Андреевич, при осмотре кабинета Зинаиды Дмитриевны, я обнаружил векселя, выписанные от вашего имени. И сумма несусветная — триста тысяч.

— А что мне оставалось делать? — пожал плечами Иван Андреевич Милютин. — Зинаида, Царствие ей Небесное, несколько месяцев назад завела разговор о том, что она собирается создать свою собственную семью, а у ее будущего мужа могут быть другие планы, нежели оставлять наследство супруги в торговом деле. Стало быть — ей понадобятся все ее деньги — все наследство отца. Я, конечно, попытался поуговаривать, но Зинаида уперлась — мол, хочу! Видимо, очень спешила новую жизнь начать…

Иван Андреевич вздохнул. Понятно, что жалко ей дочку старого друга, да еще и подругу собственной дочери.

— Теперь вот, думаю — как же я правильно поступил, что векселя Зиночке выписал, — задумчиво сообщил вдруг Милютин.

— Почему правильно? — не понял я.

— А потому, что не будь векселей, я бы у вас первым подозреваемым стал. Верно? У меня самый крепкий мотив — избавиться от девицы, которой деньги принадлежат, вложенные в мое дело. Триста с лишним тысяч! Конечно, не сам бы пошел, а нанял кого.

Забавно, но я Милютина не рассматривал в роли подозреваемого. Вру. Конечно же рассматривал. Правда, его кандидатуру отмел сразу. И дело не в моей симпатии к Ивану Андреевичу, а в практичности, о чем я сразу и поведал Городскому голове:

— Иван Андреевич, вам не было надобности убирать Зинаиду. Ни самому к ней с бритвой идти, ни убийцу нанимать. Хлопотно это, да и опасно.

Про себя подумал, что Милютин бы нанял убийцу, действовавшего проще. И не бритвой по горлу, а ножом в бок или топором по голове. А уж бритвой? Фу… Да и где бы городской голова убийцу сыскал? Нет у нас в России контор по найму киллеров. Найми кого — убивец тебя и заложит.

Нет, что-то меня не туда занесло. Фантазирую. Вслух сказал:

— Зачем вам такие сложности? Вы могли бы прекрасно обойтись без мокрухи. (Милютин, если и не понял термина, но виду не показал.) Кто другой, на вашем месте, просто сделал бы круглые глаза и сказал барышне: 'Зинуль, какие деньги? То, что я тебе каждый месяц по двести рублей выплачиваю — это благодеяние с моей стороны. Чту, скажем так, память своего друга. А у Дмитрия Степановича ничего и не было. Пойди, докажи, что не так. Письменно деньги Дмитрия Степановича Красильникова нигде не зафиксированы, а слова — они только слова. Так что, радуйся Зиночка, что тебе двести рублей платят. А будешь хорохориться — и этих денег тебя лишу. Придется тебе в прачки идти, потому что в кухарки тебя никто не возьмет — стряпать не умеешь.

Милютин поморщился. Понимаю, что он слишком честный человек для купца первой гильдии, но…

Не будем рассуждать о том, что таких честных купцов в природе не существует. Разве что, Иван Андреевич, которого сам Горький назвал «белой вороной» среди капиталистов. Но честность купеческая меня нынче мало волнует, потому что вопросы другие имеются.

— Значит, вы решили навести порядок в денежных делах между вами и наследницей вашего компаньона и решили выдать ее долю векселями?

— А мне по-другому и не выдать, — хмыкнул Милютин. — Казна за зерно только треть денег перечислила, в кассе всего ничего — тысяч пятьсот, а мне еще надо с акционерами Рыбинской биржи рассчитаться, а в январе выплачивать акционерам банка. Мне сейчас даже в долг такие деньги не взять. Не найти столько. Нет, — поправился Городской голова, — найти-то найду, если акции заложить, или завод. Так и закладывать — тоже время понадобится. Половина прибыли за нынешний год на рельсы ушла.

— На рельсы? — не понял я.

— А как железную дорогу до Череповца строить без рельсов? — удивленно посмотрел на меня Милютин.

— А разве не казна должна рельсы покупать?

— Казна-то должна, — усмехнулся Иван Андреевич. — Только, если казна начнет покупать — ей эти рельсы миллиона в три обойдутся, а если я сам, как частное лицо заказ сделаю — то в миллион. И сроки, опять-таки. Лучше, если рельсы поставят сразу, когда дорогу проложат. И шпалы надо готовить, чтобы коротышей не подсунули. Просушить, пропитать.

Я вытаращился на нашего городского голову. Что-то я о таком никогда не слышал, чтобы частные лица пытались государственные деньги сэкономить.

— Но деньги-то вам вернут? — поинтересовался я.

— Вернут, разумеется, — ответил Милютин. Правда, не очень уверенно. — Вернут через два года, в рассрочку. Весной — кровь из носу, нужно картографические работы провести, чтобы просеку вырубать.

— А где вы рельсы заказывали? На Урале? — полюбопытствовал я. Читал когда-то, что на Николаевской железной дороге использовались именно уральские рельсы, с заводов Демидова.

— С Урала везти — доставка дорого обойдется. К тому же — напрямую не выйдет, а посредники свой процент норовят хапнуть. В миллион бы точно не уложился. Дешевле в Швеции рельсы брать, да и ближе. И сталь у шведов хорошая. Даст бог — и мы станем делать не хуже. И паровозостроительный завод — ежели, соберемся в Череповце ставить, тоже шведы помогут. Но это потом, как железную дорогу запустим.

Я еще немножко поудивлялся, покивал головой с умным видом, спросил:

— Значит, с Зинаидой вы так и решили — деньги она получит в рассрочку?

— Совершенно верно. Я, для начала, приказал подсчитать — сколько денег Красильникова в моем деле? Приказчики все записи подняли, получилось, что больше трехсот тысяч рублей.

— А когда вы векселя передали?

— Где-то… — призадумался Милютин, — с месяц назад. Зинаида, правда, стала отнекиваться — мол, дядя Ваня, вроде, как и не нужно, а я ответил — ежели, тебе не нужно, так ты тогда и к оплате не предъявляй. Пусть у тебя лежат, а лучше — в банк отдай, или стряпчего себе заведи, чтобы твоими делами занимался. Зато мне спокойнее — с деньгами разобрались, ясность внесли. Выписал векселя на триста тысяч, с рассрочкой в погашении до 91-го года. Зинаида все-таки купеческая дочь, в векселях толк знает. Захочет пораньше получить — получит, только не триста, а поменьше. Еще наличными семь тысяч приказал выдать. Расписку от Зины взяли. Если нужна — прикажу, копию для вас сделают.

— Прикажите, — попросил я.

Семь тысяч рублей наличными, сережки с жемчугом, ридикюль. Что ж, уже хлеб. Вот и конкретика появилась. Авось, что-нибудь из перечня и «засветится».

— Иван Андреевич, а деньги Зинаида не в сумочку сложила?

— Вот тут, Иван Александрович, ничего не могу сказать. У Зины ридикюль с собой был — точно помню. Для векселей ей специальную шкатулочку дали — у нас таких много, а куда она деньги сунула — не знаю. Я, как векселя подписал, из конторы ушел, а наличные приказчик ей выдавал.

Конечно же в сумочку, а куда же еще? Но уточнить нужно. Городовых озадачу — пусть, ко всему прочему, попытаются выяснить — не шел ли по улице мужик с ридикюлем?

— Тогда завтра же приказчику своему прикажите, пусть берет расписку, или копию и идет ко мне на допрос. Лучше прямо с утра.

— Как скажете.

— Иван Андреевич, как вы считаете — отчего преступник векселя не взял? — поинтересовался я. — С одной стороны — эти векселя после себя кровавый след оставили. Но, если подумать — мог он ценные бумаги использовать?

— А вы бы смогли? — поинтересовался Милютин. Вроде и невежливо отвечать вопросом на вопрос, но Иван Андреевич пояснил:

— Я, отчего спрашиваю. Вы, пусть к торговым делам отношение не имеете, но человек вы умный. Стали бы с векселями связываться?

Я призадумался. Теоретически, можно отыскать покупателя, договориться с ним о продаже векселей. Разумеется, не по номинальной стоимости, за половину, а то и за десятую часть. Найти какую-нибудь женщину, выдать ее за Зинаиду Красильникову, чтобы она, на глазах потенциального покупателя сделала передаточную надпись. Индоссамент, кажется? Этот покупатель еще разочек продаст вексель.

Нет, не выйдет. Слишком длинную цепочку придется выстраивать, а при появлении первого же векселя, предъявленного к оплате, Иван Андреевич его опротестует. Потом мы цепочку раскрутим, и все «совладельцы» векселя отправятся под суд. Это вам не сынок, что подпись папеньки подделывает, здесь все серьезно.

А при появлении законных наследников Зинаиды, векселя Милютину все равно придется оплачивать, но вполне легально, и с рассрочкой.

— Да, тут вы правы, — согласился я. — Не осилить убийце такую сумму. Тем более, что он и так заполучил неплохой куш — семь тысяч.

— Вот и я про то. Убийца — он не дурак, рисковать не станет.

— Еще я у Зинаиды акции вашего банка изъял, — сообщил я. — Я их тоже, до появления законных наследников в Казенную палату на хранение сдал.

— Акции? — удивился Милютин. — А они-то у нее откуда взялись? У Зинаиды акции в нашей Питерской конторе лежат, на них дивиденды каждый год набегают. За прошлый год на Зиночкин счет тысяч пять должны были перечислить.

— Вот тут уж не знаю, — развел я руками. — Осматривал ее спальню, заглянул в комод, а они там и были спрятаны. Сто акций Волжско-Камского банка, по двести рублей каждая. Интересно, сколько они сейчас стоят?

Не стал говорить, что акции были спрятаны под нижним бельем, но Иван Андреевич и сам может догадаться. А еще подумалось, что как прекрасно, что я не стряпчий, что станет заниматься наследством покойной Зинаиды. Придется все систематизировать, отыскать разрозненные счета.

Кстати, я не нашел в доме Красильниковой банковских депозитов.

— Сейчас их можно продать по двести двадцать, может — двести тридцать рублей. Но лучше не продавать. Акции наши, как железную дорогу строить начнем, в гору пойдут. И те, что вскорости выпустим, и старые — Волжско-Камского банка. Деньги-то на строительство через наш банк пойдут.

В гору — это хорошо. И Анька мне поручение давала — прикупить акций Александровской железной дороги, тысяч на пятнадцать. Не забыть бы потом поинтересоваться.

— А, вспомнил, — воскликнул Милютин. — Лет восемь назад, Дмитрий, покойный, Зинаиде подарок решил сделать — сто акций подарить, чтобы дочка со своими деньгами была. А она, верно, в комод засунула, да и забыла. А ведь на эти акции тоже денежек набежало.

— А сколько у Зинаиды на счетах? — поинтересовался я.

— В нашем банке — тысяч двести, не меньше.

Ерш твою медь! У меня не голова, а жестяная банка.

— Иван Андреевич, вы сможете телеграмму дать, чтобы счета Красильниковой заблокировать… я хотел сказать — заморозить? И тех, кто попытается снять деньги со счетов, задерживать и сдавать в полицию?

— Еще вчера такое распоряжение отдал, — сообщил Милютин. — И в наше отделение, и в главный банк. Конечно, у покойного Дмитрия могли быть деньги в каком ином банке, но сомневаюсь.

— Фух, замечательно, — выдохнул я. — Вы молодец, Иван Андреевич. Я сам бы должен такое распоряжение отдать, но…

Хотел сказать — лопухнулся, но не сказал. А придумать другое слово не смог. И то, что у Зинаиды, кроме наличных средств, могли еще иметься и банковские счета. из головы вылетело.

— Вы попросту не успели, — утешил меня Милютин. — Знаю, вы и так денно и нощно трудитесь, чтобы убийцу найти. К тому же — откуда вам про Зинкины деньги знать?

Мне стало неловко. Тружусь… Я все утро письмами занимался, и литературой. А следовало убийцу искать. Или хотя бы письма от «жениха» почитать. А я только штемпеля глянул. Убедился, что последняя эпистола пришла два месяца назад, отложил в сторону. Чужие письма читать не люблю, разве, по делу, а здесь смысла не вижу. Или есть смысл?

Чтобы замаскировать неловкость, сказал:

— Иван Андреевич, вы мне очень помогли. А с официальными показаниями — как договаривались. Сделаю запись, попрошу Николая Викентьевича вам показать,

— Чай будете пить? Или сразу Машу позвать?

Чаю бы попить невредно, но, обуявший стыд потребовал, чтобы я поработал. В том смысле — что поговорил бы с подругой убитой.

— Чай лучше потом, — изрек я. — А я бы с Марией Ивановной поговорил.

Госпожа Лентовская уселась за собственный стол, но выглядела не хозяйкой кабинета, а скромной школьницей.

— Мария Ивановна, скажите — отец Зинаиды Дмитриевны, был строгим отцом?

Кажется, супруга моего начальника была изрядно удивлена вопросом.

— Иван Александрович, а какое это имеет значение?

Значение… Возможно, что никакого. Но после посещения морга у меня перед глазами стоит не лицо мертвой женщины, а ее спина — мертвенно-бледная, покрытая старыми шрамами.

— Как я и полагал изначально — смерть наступила в результате перерезания горла и обильной кровопотери, — сказал доктор. — Беременности не обнаружено. Но вот на спине у покойной очень характерные следы. Застарелые, надо сказать. Не хотите глянуть?

И зачем я согласился? Мог бы и на слово доктору поверить.

Чтобы посмотреть спину, пришлось помогать Михаилу Терентьевичу повернуть женщину на бок. Боже, до сих пор ощущаю на своих ладонях мертвую плоть — холодную и слегка липкую.

Некоторые из шрамов выбелились, почти пропали, но кое-какие оставались синими даже теперь, после смерти.

— Особенности строения кожи, — пояснил Михаил Терентьевич. — У кого-то шрамы рассасываются с течением времени, у кого-то нет. Когда-то барышню по спине отхлестали — не то плеткой, не то ремнем. Помогайте, — скомандовал доктор. — Положим барышню обратно.

Я помогал. Тем не менее, заслужил неодобрительный вздох от нашего внештатного патологоанатома.

— Хорошо, что вы не доктором стали, а юристом, — хмыкнул Федышинский.

— Видел я вашего коллегу из земской больницы, — огрызнулся я. — Так тот покойницу через платочек щупал…

— Елисеева, что ли? — скривился Михаил Терентьевич. — Это не мой коллега, а так, недоразумение. Не знаю, как он вообще диплом получил? По мне — гнать его поганой метлой. Если покойников боится — так он и живым помочь не сможет.

Не стал ничего говорить, но дал зарок — как только разберусь с делом Зинаиды, начну разбираться с господином Елисеевым. Диплом проверю, уточню — какое учебное заведение заканчивал, попрошу Абрютина запрос отправить. Кто знает, не получил ли земский лекарь документ об образовании нечестным путем? Или, он его вообще купил. В моей реальности такие казусы случались, как знать — может, и здесь такое практикуется? Правда, если смотреть на внешний вид Елисеева — дешевую одежду, сомнительно, что у него бы хватило денег.

После покойницкой я долго оттирал ладони свежим снегом, а потом еще забежал домой — помыл руки с мылом.

— Мария Ивановна, — честно сказал я. — Сам не знаю, что имеет значение для раскрытия преступления, а что нет? Такое чувство, что в полной темноте иду, на ощупь. И что-то такое. сам не знаю, как лучше объяснить. В общем — витает нечто такое, что мне подсказку дать может, а что именно — я не знаю. Мне бы зацепиться за что-то… а у Зиночки, у подружки вашей покойной, на спине старые шрамы. Такие, словно ее плеткой пороли. Кто ее так избил? Отец или кто-то другой? Вот, я и спрашиваю — суровым ли человеком был батюшка Зинаиды? Вы мне как-то говорили, что Дмитрий Степанович дочку в училище не хотел отдавать, а прислуга сказала — мол, в строгости всех хозяин держал. Ни украшения не разрешал покупать, ни платья новые. Но отец порол — это одно, а не он, совсем иное.

Госпожа Лентовская задумалась. Пожала плечами и сказала:

— Сложно сейчас сказать — суровым ли дядя Митя отцом был, нет ли. Зиночку он точно, любил. Переживал, конечно, что сына у него нет, некому деньги свои завещать. Он же и в купцы записываться не стал, потому что девка у него. В строгости, это да. Но все необходимое у Зиночки было. Игрушки были, комната своя имелась. Но на наряды он и на самом деле деньги жалел — дескать, зачем? Хватит тебе двух платьев — домашнее, да еще то, в котором в церковь ходить. Юбка и блузка у Зинаиды еще были, в чем учиться ходила. Дядя Митя всегда говорил — мол, мы из простых, а зачем простым людям лишнее? Нет, все равно он дочку любил.

— Любил, но так дочку выпорол, что шрамы остались, — напомнил я. — Неужели вы про это не знаете? Он ее постоянно бил или один раз?

Мария Ивановна опять замолчала. Вон, даже губу прикусила. Определенно, не хочет рассказывать. Так, сменим тактику.

— Маша, а может, все-таки правду скажешь?

Лентовская захлопала глазами, покрутила головой и ответила:

— Иван Александрович, когда вы меня Машей называете, да еще таким тоном — сразу пугаюсь. Меня так в училище учитель наш — Виктор Анатольевич называл, если он недоволен был. Обычно он меня полным именем звал — Мария, а если Машей — значит, ругать станет. Вот и вы…

А то я не знаю! Я это еще в прошлый раз, когда проводил с Марией Ивановной и Зинаидой Дмитриевной «ресурсный круг» заметил. Не думал, правда, что это может понадобится. Вишь, во второй раз пригодилось.

Вместо того, чтобы поддержать разговор, я очень строго посмотрел в глаза Марии Ивановны и та, наконец, сдалась.

— Один раз такое и было. Давным-давно, когда ей семнадцать лет было.

— А за что?

— Застал он как-то Зинку с кавалером.

— Застал?

Мария Ивановна покосилась на дверь — не слышит ли отец, и шепотом сообщила:

— В сарае он их застал, на сене. Кавалер-то сбежать успел — как был, без штанов, а Зинка-то нет. Дядя Митя — Дмитрий Степанович, так Зинку ремнем отходил, что она почти месяц дома лежала. Потом-то, конечно, охолонул, жалко стало — дочка, как-никак, но сделанного-то не воротишь.

— А кавалер?

— А что кавалер… — повела плечами Мария Ивановна. — Перепугался он до смерти, домой прибежал, оделся, а потом из города и сбежал. Решил, что убьет его Дмитрий Степанович.

— Убил бы? — поинтересовался я.

— Ежели сразу не убил, то потом и подавно бы не стал. Но и жениться бы на Зиночке не позволил. Дядя Митя считал, что кавалер у нее, как есть беспутный. Ни торговать не желает, ни своими руками что-то полезное делать.

Что ж, и такое бывает. Зинаида, как помню по фотографиям, совсем другой была. Не скажу, что писаная красавица, но вполне симпатичная барышня. Влюбил в себя разгильдяй девчонку из богатой семьи, совратил ее. Возможно, рассчитывал, что девушка забеременеет, тогда родителям придется ее замуж за него отдавать. Во все времена такое было. Но, не рассчитал.

— И далеко убежал?

— Далеко, — усмехнулась Мария Ивановна. — Бежал, аж до самого Санкт-Петербурга. Но про то мы уже потом узнали, когда кавалер в Череповец вернулся. Мать у него тут осталась. Теперь-то уже померла, но тогда-то живая была, сказала — мол, денег на дорогу дала, а больше ничего не скажу.

— А вернулся когда? — заинтересовался я.

— Вернулся уже после смерти Дмитрия Степановича. Сколько уже лет-то прошло…? Да, лет пять уж миновало. Приехал, свою парикмахерскую открыл. Так вы, верно, ее знаете. У нее вывеска забавная…

— Мастер Жан он все умеет: Двадцать лет стрижет и бреет, — пробормотал я.

— Вот-вот… Но какой же он Жан? Ванька он, Сальников. Ванька парикмахером и раньше работал, только не на себя, а на хозяина. Дядя Митя и говорил, что не желает выдавать дочку замуж за цирюльника. Мол — за мужика бы простого лучше отдал. Мужик-то, он землю пашет, сам себе хозяин. За цирюльника — все равно, что за полового трактирного.

Глава 22

Парикмахер-убийца

— Ну-с, господин Сальников, рассказывайте, — предложил я, выругав себя за то, что опять забыл сказать полицейским про табурет. Шатается, зараза. Дождусь ведь, что брякнусь на пол или, того хуже — огреют меня по башке этим же табуретом. Давно пора в допросной мебель намертво к полу крепить. Вишь, не дошли пока до такого.

— Да пшел нах… — ухмыльнулся сидевший передо мной подследственный — парикмахер «Жан», а потом уставился в потолок, демонстрируя свое презрение.

Первая заповедь следователя — установить контакт с подозреваемым, по мере сил подружиться с ним, а нет — хотя бы продемонстрировать, что видишь перед собой не монстра, а попавшего в беду человека.

Я за собой знаю странность — перестаю видеть в своем подследственном преступника (да-да, помню, что это прерогатива суда), а начинаю жалеть. Но в данном случае не хотелось ни устанавливать контакт с парикмахером, ни «задружиться» с ним. А после такого «многообещающего» вступления, вообще захотелось дать своему подследственному в рыло. Или выкликнуть городовых, а уж они знают, как провести проникновенную «беседу» с убийцей, чтобы не оставалось следов. А хоть и останутся — до суда далеко, все заживет.

По-хорошему, мне вообще следовало отказаться от ведения дела. Во-первых, я лично знаком с покойной Зинаидой Дмитриевной. Во-вторых, лично знаком с подозреваемым.

Эх, ну как же хочется мерзавцу в рыло заехать! Уже и кулак зудит — тот, что правый. Но можно и слева. Или не кулаком, а хотя бы затрещину дать? Вроде, не избиение получится, а чисто воспитательный момент.

Разочек за всю свою судебную карьеру, а? Нет, не смогу. Слюнтяй я. К тому же — душу-то отведу, но потом сам себя уважать перестану. А это, наверное, важнее. Что ж, придется перетерпеть. Утешу себя тем, что можно бы обидеться, ежели, допустим, меня приличный человек выругал. А этот? Следователю на убогих обижаться нельзя.

— Нет, Сальников, сам туда не пойду, но тебя отправлю, — улыбнулся я. — Ежели ты своего следователя на три буквы посылаешь, это мне в радость. Считай, ты уже полное признание выдал. Это ж, по сути, отказ от дачи показаний. А коли отказываешься, значит, виновен. Я сейчас попросту твое выражение запротоколирую, вот и все. А для суда иных доказательств хватит.

Вещественных доказательств хватит. Нашли мы при обыске и деньги — толстенная пачка. Ладно, что сотенные купюры, а иначе забодался бы переписывать номера. Пачка была спрятана не слишком умело — в сенях, под кадушкой с квашеной капустой. А вот с сережками едва не оплошал. Спасибо Савушкин парень толковый, догадался за образами пошарить.

Нет, я о таком «хранилище» слышал. Знал, что народ за образами святых хранит свое самое сокровенное — письма, там, от родных и близких, деньги на «черный» день. Но, чтобы за икону прибрать сережки, выдранные из ушей мертвой женщины?

А вот Зиночкин ридикюль парикмахер спалил в печи, но в «тушилке»[1] обнаружилась металлическая «фурнитура» и пара обугленных кусочков кожи. Видимо, когда выгребали угли, туда и смахнули. Вот это уже я молодец, догадался проверить. Фотография бравого «майора» тоже в печи сгинула.

Разумеется, сережки и остатки сумочки покажу для опознания и кухарке, и Марии Ивановне Лентовской. А уж то, что деньги, изъятые во время обыска, принадлежали покойной Зинаиде, доказывать не нужно.

Улик хватит, но мне все равно требуется признание убийцы. Увы, особенности нашей Фемиды. А то, что парикмахер не хочет говорить — ничего страшного. Заговорит. Ежели, матом послал — точно, станет вещать. Важно только, не слишком задаливать допрос. Из-за расследования едва не забыл, что Рождество на носу, надо бы елку в дом Десятовых спроворить.

— Я, Сальников, тебе еще и спасибо скажу, — бодренько сообщил я. — Так что, матерись, можно. Премию за тебя хорошую получу, но лучше бы орден. Вон, — щелкнул я по своему Владимиру, — один-одинехонек висит, как сирота. А хотелось бы еще и второй. Ты, родимый, сам не знаешь, как мне помог. Давай, начинай… Подсказывай — куда еще мне сходить, что ты обо всем этом думаешь. Не стесняйся. Я все это попросту запишу, а на суде тебе всего-то лет пять накинут за оскорбление следователя при исполнении…

Пока болтал глупости, даже сам поверил, что на чужие маты мне наплевать. А может, сам себя и запрограммировал?

А парикмахер отчего-то материться не желал.

Что ж, пойдем дальше. Сделаю умный вид, похвалю мерзавца. Они это любят.

— Преступник всегда оставляет следы и совершает ошибки, — начал я вещать, повторяя сто раз высказанные мной и иными с прочими, банальности. — Мне с тобой жутко повезло. Можно сказать, убийца оставил на месте преступления визитную карточку — свою старую, сточенную из-за множества клиентов бритву, а еще — салфетку, которую он оборачивал вокруг шеи клиента. Сальников, я же у тебя почти год стригся. Казалось — умный ты человек. Что же ты так лопухнулся?

— Лопухнулся? — вытаращился на меня убийца.

А, заговорил-таки по-человечески. Ну, наконец-то.

— Лопухнуться — это дурака свалять, — охотно пояснил я. — Как же ты бритву-то на месте преступления оставил? Надо было хотя бы в сугроб засунуть.

Пусть «Жан» считает, что отправной точкой послужила бритва, оставленная около трупа. Остальное потом, позже.

— Заторопился, — признался-таки убийца. — Я деньги в Зинкину сумочку засунул, услышал, что внизу кто-то половицами скрипит. Поначалу решил — кухарка из церкви вернулась, думаю — если поднимется, так я и ее чиркну. Вышел, вниз посмотрел — а там старуха в сортир пошла. Бредет еле-еле. Так она, сучка старая, до сортира не дошла, на ведро в прихожей уселась. Думаю — старуха-то ладно, черт с ней, резать не стану, да еще на ведре. Дождался, пока в каморку свою уйдет, спустился, пальто накинул, калоши обул, да и ушел.

— А сумочка где была?

— Я ее под пальто сунул, она ж маленькая, — пояснил Сальников.

— И никого на улице не встретил?

— Так все в церковь ушли. Вот, разве что, на обратном пути Силантия видел, — хмыкнул парикмахер. — Но он выпивши был, в церковь не пошел.

— А что за Силантий? — поинтересовался я, как бы между прочем.

— Так этот, который у вас во дворе снег убирал.

Силантий, который в моем дворе снег убирал? Знаю-знаю такого. Что ж, спасибо тебе — ты, господин Жан, мне в «копилочку» живого свидетеля дал. Свидетель, вроде бы, и без надобности, но пусть будет. Суд любит, чтобы свидетель выступил. А то, что показания даст минуты на две — это и хорошо. Присяжные устать не успеют.

— А как узнал, что Зинаида Дмитриевна дома осталась?

— Так я сам-то нечасто, но на вечернюю службу хожу. А Зинку, сколь помню, ни разу на ней не видел. Не любит она вечером в церковь ходить. Пока отец покойный был жив — заганивал, но когда он в отъезде, так Зинка на службу не ходила.

— Ясно, — кивнул я. Посмотрев на парикмахера кивнул: — А вот теперь, господин Сальников, давайте с самого начала. Как вы решили Зинаиду ограбить? Почему решили убить?

— А не хотел я ее грабить. И убивать не хотел. Случайно вышло. А то, что убил, так Зинка деньги не хотела давать.

Ишь, грамотный парикмахер. Знает, что за умышленное убийство дадут больше, нежели за спонтанное. Впрочем, слова спонтанный пока и нет.

— А бритва и салфетка в кармане оказались случайно? — улыбнулся я.

— Истинный крест, господин следователь, — перекрестился Сальников.

Вот те на. Сменил мой подследственный тактику поведения. Что ж, парикмахеры с разным народом общаются, мог кое-чего и поднабрать. Опыта, в смысле.

— Вопросик у меня к тебе Сальников… Кстати, как тебя по отчеству-то? — спросил я, разворачивая лист протокола. Пора, потихонечку, и документы составлять.

Стало быть, Иван Петрович (ладно, что не Александрович), православный, мещанин, сорока лет, вдовец.

Значит, когда совращал несовершеннолетнюю Зинаиду, было ему 25 годиков. Сволочь.

Заполнив данные, прочие записи пока вести не стал. Заметил с усмешкой:

— И думаешь, Иван Петрович, присяжные в такую лабудуху поверят? Пошел в гости к старой знакомой — кстати, с каких рыжиков дочка одного из самых богатых людей города твоя старая знакомая? И пошел ты с бритвой в кармане… Ха-ха… Три раза. В процессе гостевания решил ограбить девицу, но Зинуля деньги не отдавала, решил убить… Нет, не получится.

Я покачал головой и продолжил:

— Присяжные, конечно, люди разные, но дураков среди них нет. Давай лучше так… Узнал, что Зинаида замуж собралась, приревновал. Взял с собой бритву, убил, а заодно и деньги похитил. Как вам такой вариант? Убийство из ревности… Почти по благородному. Жаль, что бритву взял, а не револьвер, допустим. Вот такое присяжные поймут.

Нет, не поймут присяжные. И прокурор, который станет выступать на суде, не поймет. Я обвинительное заключение сам напишу, не поленюсь. Но пусть Сальников попробует отыграть эту версию. Авось, что-то полезное и услышу.

— Да кто эту корову замуж возьмет? — усмехнулся парикмахер. — Это она думает… то есть, думала, что офицерик возьмет, а кто позарится? Поматросил бы майор с ней, да и бросил.

Значит, про почтовый роман — пусть и без деталей, парикмахер знает. Спрашивается — откуда?

— Значит, пошел ты к Зинаиде с конкретной целью — ее убить?

— Э, господин следователь, вы меня на словах не ловите, — поспешно сказал Сальников. — Я вам такого не говорил. Я на своем стоять стану — пошел в гости, убийство случайно совершил.

Нет, любопытный персонаж. Всерьез считает, что такое прокатит? Определенно, наслышался о судебных процессах.

— Ладно, так и запишем, — покладисто согласился я, принимаясь за дело.

Бумага, она не один допрос стерпит. Преступление мы раскрыли, убийца задержан, деньги нашли. А с деталями разберемся не спеша, вдумчиво. И допрашивать я убийцу еще не раз приду.

Покамест, получалось, что парикмахер решил зайти в гости к своей старой знакомой — Зинаиде Дмитриевне. Поболтать, да чаю попить. А решил зайти, потому что знал, что она в церковь ходить не любит, дома окажется. Бритва и салфетка оказались случайно — закончил работу и сунул в карман, бывает.

Зинаида похвасталась, что у нее денег много, даже показала, где лежат. А на него, видите ли, нашло умопомрачение. Деньги решил взять себе, девицу зарезал. И сережки из ушей не упомнит, как вырывал.

Спонтанно. Умопомрачение. Ишь, хитрый жук. Пятнадцать лет каторжных работ. С речистым адвокатом это можно свести на десять.

Нет, на хорошего адвоката у Сальникова денег не хватит, и связей нет. Стопудово — пятнадцать. А наш Окружной суд очень гуманный. Лентовский с Остолоповым (кого третьим посадят?) лет двенадцать отвесят, не больше. Нет, с учетом, что убита подруга жены — пятнадцать.

А вот если умышленно решил убить и ограбить — тут уже двадцать, если не двадцать пять. Если бы он еще и старуху убил — получил бы бессрочную.

Не слишком ли изворотлив Сальников для обычного парикмахера?

— Сальников, а сколько ты лет в столице болтался? Десять? Мне интересно — чем ты там занимался?

— Парикмахером я там был, — немедленно отозвался убийца. — А кем еще? Я ж сызмальства к этому ремеслу приставлен. Сначала на побегушках, потом учеником стал. Парикмахеры везде нужны — что здесь, а что в Питере.

— Парикмахером? Верю. Только, кого ты стриг и брил? — хмыкнул я. Покачав головой, сказал: — Вот, давай рассуждать. Из Череповца ты убег, а из-за чего убег, это я знаю. Но болтался ты десять лет, да еще и без паспорта. Проверял в канцелярии — паспорт на тебя не выписывали. Законы по беспаспортным у нас строгие.

Про проверку вру, но уверен, что документ ему попросту некогда было брать. За день-два ты паспорт у исправника не получишь, потому что вначале полиция станет выяснять — нет ли каких долгов или прочего? Ладно, если недели за две. А за это время из тебя бы покойный Зиночкин папа котлету сделал.

— В парикмахерских столичных все строго, — продолжил я, — хозяева у работников паспорта требуют. Зачем им лишние неприятности? Пусть фальшивый, но выправят. Вопрос — как ты заполучил фальшивый паспорт? Или вообще без паспорта жил? А, понимаю…. — сделал я вид, что эта мысль только что пришла в голову. — Ты ж, небось, десять лет «ночным парикмахером» трудился?

— Каким ночным? — не понял Сальников.

Правильно, что не понял. Я и сам этот термин у Бушкова вычитал. Пришлось пояснять.

— Таким, которые по ночам кошельки у прохожих стригут. А еще карманы. Пожалуй, придется с тебя фотокарточку сделать, а потом в Сыскную полицию послать. Посмотрят, что ты за гусь. Эх, сколько на тебя грабежей повесят!

— Клиентов я стриг. И брил, — набычился парикмахер. — Ни по карманам не шарил, ни по домам.

А ведь не врет.

— Знаешь, голубчик, я ведь тебе верю. А клиенты твои не в Вяземской ли лавре обитали?

Сальникова словно током ударило. Глаза, только что смотревшие нагло, исподлобья, забегали и стали испуганными.

«Вяземской лаврой» в Петербурге именуют клоаку, разместившуюся около Сенного рынка, состоящую не то из тринадцати, не то из пятнадцати доходных домов, принадлежащих князю Вяземскому, Вначале это были приличные дома, заселенные «чистой» публикой. Потом пошло-поехало. Квартиры снимали «приличные» люди — с паспортами, без судимостей, зато потом они сдавали жилье в субаренду, по человеку на квадратный метр, заселяя его беспаспортными крестьянами, приехавшими на заработки (паспорт надо продлевать каждые полгода — а это и время, и деньги), а еще всяким сбродом — и мошенниками, и крутыми уголовниками, а тои просто — сирыми и убогими. Хитровке повезло, что у нее имелся Гиляровский, а вот Вяземскую лавру никто не воспел.

В «лавре» имелась собственная инфраструктура — забегаловки, в которых можно перекусить дешево и сердито (особенно, если не интересоваться содержимым тарелки), лавки, а еще и свои парикмахеры.

— Как вы догадались?

— А что тут догадываться-то? — усмехнулся я. — Куда мещанин без паспорта прибежит? Искать он станет, кто приютит. А лавра всех привечает. Вначале у тебя какие-то деньги были, а потом стал честным трудом на жизнь зарабатывать. К тому же — будь ты деловым, не начал бы разговор со следователем с мата. Что бы с тобой в Питере за такое сделали? Хоть в участке, а хоть в Сыскной?

— Прощения прошу, господин следователь, — ухмыльнулся Сальников. — Это я вам подсказать хотел, что вы неправильно допрос ведете.

— Вот как? — заинтересовался я. — А как правильно? Поучи меня…

— А надо было меня пару раз по харе приложить, я бы тогда вас сразу зауважал. А вы сразу за стол посадили, да еще и на вы обратились.

— По харе тебя приложить — дело хорошее, — согласился я. Привстав со своего места, кивнул: — Что ж, спасибо за науку. Сейчас я тебе быстренько харю набью, потом продолжим.

— Э, господин следователь, а сейчас-то пошто мою харю бить? — заволновался подследственный. — Прощения я прошу. По дурости я сказал, да с испуга.

— Что ж, прощение тебе отработать еще придется, — хмыкнул я, усаживаясь на место. — Ежели, не хочешь по «тяжелому» по этапу идти — колись, почему бритва в кармане была? Присяжные не поверят, что ты ее просто так с собой таскал. А вот то, что оружие взял, чтобы Зинаиду убить — в это поверят.

— Вот вам крест — с собой таскал. И бритву, и салфетку.

Нет, не укладывается у меня в голове, что человек — пусть это и парикмахер, станет таскать в кармане опасную бритву. Если только…

Так, думай голова, фуражку куплю…

Парикмахер вернулся в Череповец лет пять назад. Я-то думал, что он вернулся к родным пенатам, узнав о смерти отца Зинаиды. Помер Дмитрий Степанович, бояться уже нечего. А если здесь другое?

— Сальников, а кого ты боишься? Кому ты в Питере на хвост наступил?

Парикмахер затравленно посмотрел на меня, облизнул губы. Я понял намек, встал, открыл дверь, кивнул стоящему в коридоре Яскунову:

— Водички принеси, будь другом.

Подозреваемый выдул целую кружку, потом сказал:

— Самому Феофану не угодил.

— Да иди ты⁈ — воскликнул я. — Самому Феофану⁈

Еще бы знать — кто такой Феофан. Верно, кто-то из воров в законе. Или, как их в здешней реальности именуют? Кажется, что-то из карточной колоды?

— Феофан ведь в королях ходит?

— Да что ему короли? — оттопырил губу парикмахер. — Тьфу, да растереть. Феофан в тузах.

— И как же ты умудрился Феофану дорогу перейти?

— Деньги у Феофана пропали, — вздохнул парикмахер. — Он решил, что я эти деньги увел, потому что в тот день его брил. А я ни сном, ни духом.

— Деньги большие?

— Пять тысяч.

Пять тысяч — солидные деньги. А если парикмахер и на самом деле украл деньги у «крестного отца», удивительно, что он жив до сих пор. А, так он жив, потому что в Череповец слинял.

— А почему Феофан тебя заподозрил?

— Люська, маруха его сказала, что я украл. Сучка. А деньги-то она сама и украла. А как приперли, все на меня свалила. Мол — Ванька-цирюльник украл.

Маруха, кажется, женщина легкого поведения? Или, это любовница вора? Ну, как-то так.

— А у тебя с Люськой- марухой ничего не было? — поинтересовался я.

Парикмахер дернул щекой, неохотно сказал:

— Ну, пару раз было. Нехорошо, конечно, с марухой самого Феофана спать, но она сама навязалась. Как тут отказываться?

— А почему маруха на тебя стрелки перевела? — спросил я, тут же поправился: — Почему на тебя свалила?

— Так видел я, как она украла. Я, когда Феофана побрил, тазик свой у него забыл. Вернулся — а Люська под половицей шурует, где у Феофана деньги лежали. Она мне триста рублей дала.

— За молчание? — усмехнулся я.

— Ага, а за что еще? — хмыкнул Сальников. — Раз дает, так не отказываться же?

— И что дальше?

— А дальше Люська из Питера смоталась, хотела в Пскове отсидеться с годик — у нее родня там, потом куда подальше убраться, но Феофан туда своих шестерок послал. Они Люську расспросила, но убивать не стали, просто рожу почикали — замуж уж ее точно никто не возьмет, даже если спать кто захочет — тряпку на морду накидывать надо. А я в Череповец сдернул, думал, тут меня не найдут. Про Люську-то Феофан знал, откуда родом, а я никому не хвастал. Говорил, что из Устюжны. Опасался, что Красильников меня отыщет. А как про Люську узнал, подумал — уж пусть лучше дядька Митя меня побьет, чем Феофан нож воткнет. Да и времени-то сколько прошло? Приехал, а тут узнал, что старый Красильников помер. Думаю — хорошо-то как. На Зинку глянул — думал, может, вспомнит про нашу любовь? А она со мной даже поздороваться не захотела. Забыла, сучка, кто ее первым мял. А уж растолстела-то как! Корова коровой.

И мне опять захотелось въехать Сальникову по морде. И я опять сумел себя обуздать.

— Приехал, на чужие деньги парикмахерскую открыл, — с пониманием кивнул я. — Жил себе, не тужил. Слышал, что даже женился?

— Так не в бобылях же ходить? — фыркнул Сальников. — И сготовить надо, и постирать. Опять-таки — бабу хочется. А где я в Череповце баб искать стану? Шлюхам платить надо — а мне рупь не лишний. Тут не Питер, когда девки кругом — и служанки, и работницы. Пообещаешь, что женишься, они на все готовы. А дур искать, вроде Зинки — так ну его на хрен. Свяжешься, бегай потом, как в прошлый раз. Да и возраст не тот, чтобы дурочки молодые клевали. Завел я себе бабенку, обвенчались, да вот, забеременела, разродится не смогла. Вот, дура баба. На похороны пришлось двадцать рублей потратить!

— А потом узнал, что Феофан тебя отыскал? — предположил я.

— Ну да. Неделю назад, как ярмарка у нас шла, ко мне знакомец — Васька Удод заходит. Мол — от Феофана тебе привет. Велел передать, чтобы деньги готовил. Вернешь — останешься жив. А где я такие деньги возьму? Если бежать — так все равно отыщут, это я понял. Вот, с бритвой и стал ходить.

— А как узнал, что у Зинаиды деньги есть?

— А я Петра Никифоровича — приказчика Милютинского на днях подстригал, — сообщил Сальников. — А тот вздыхает, да говорит — вот, Иван, сегодня своими руками семь тысяч отсчитывал. Мне бы такие деньги! А эта дура на кавалера своего спустит. А я возьми, да и спросил — кому, мол, счастье-то привалило? А он — да знаешь ты, покойного Красильникова дочь. И стал я думать — в если мне Зинкины деньги взять? Что ей какие-то семь тысяч, если у нее папаша миллионщиком был? Ей эти деньги тьфу, а я жив останусь.

Что-то я не уверен, что парикмахера оставят в живых. Но он, вроде бы, сам это понимать должен. Десять лет терся среди уголовников. Еще зарубочку в памяти сделал — Милютину я приказчика «вложу». За лишнюю болтовню пусть Иван Андреевич либо начет сделает, либо вообще уволит.

— И ты Зинаиду убил, а деньги взял?

— Не сразу, — покачал головой парикмахер. — Я, вначале, по-человечески попросил. Мол — Зинуля, меня вором считают, не верну пять тысяч — убьют, так поделись денежкой. А она мне — если боишься, сходи в полицию. А еще лучше — сразу к Ивану Александровичу ступай. Расскажи ему обо всем, он придумает, как тебя защитить. И никто тебя не тронет, если не виноват. А мне деньги для другого нужны. Жених мой почти два месяца не пишет, верно, дочка опять заболела. Поеду в Санкт-Петербург, его отыщу, повезу девочку в Швейцарию лечить. А там денег много нужно. Я ей — дура ты, он тебя обманывает, чтобы денежки с тебя получить. А она — ты, Ваня, как был подлецом, так подлецом и остался. Ничего ты в людях не понимаешь. Игорь Модестович, не чета тебе, он порядочный.

Сальников притих, а я, взяв пустую кружку, опять отворил дверь и попросил городового принести воды.

Опростав еще одну кружку, парикмахер снова дернул щекой:

— А чего это я подлец? Силой ее не брал, сама дала. А каково мне было? Я десять лет среди убийц да воров жил! И все из-за нее! Такое меня зло взяло, что я бритву вытащил, прижал ее, а потом по горлу резанул! Ополоумел совсем. Сам не помню, как деньги нашел, как в сумочку сложил.

Слушая исповедь убийц, я кивал. Когда он закончил, поинтересовался:

— Ополоумел, это вполне убедительно. Но есть нестыковочка.

— Какая? — не понял Сальников.

— Так вишь, если ополоумел, то как ты не забыл руку салфеткой обмотать? — пояснил я. — Бритву с собой таскал для самообороны — допускаю. А салфетка зачем? И серьги с жемчугом из ушей вырвал? Нет, совсем ты заврался. Рассказывай — как оно все на самом-то деле было? К Зинаиде ты шел с мыслью ее убить, правильно?

Парикмахер скривился, а потом махнул рукой.

— Твоя правда, господин следователь. Пиши, как оно было — про долг, да про Феофана чистая правда, и про Зинку так — бритву взял, чтобы попугать — мол, морду тебе распишу, если деньги не дашь. А она не испугалась — говорит, деньги я для больной девочки взяла, тебе не дам. Хошь уродуй меня, хошь убивай… Ну, я ее и убил.

Наверное, не стоило задавать этот вопрос, но я его все-таки задал:

— А как вы решились?

— На что решился? — не сразу понял вопрос парикмахер, потом до него дошло. — А, бритвой по горлу чиркнуть? Знали бы вы, господин следователь, как мне хотелось кому-нибудь глотку перерезать! Еще с тех времен, когда я Феофана брил. Но Феофана-то резать страшно, клиентов нельзя, а здесь… Думал, лезвие в горло худо зайдет, а нет, словно по маслу!

[1] Ведерко для угля с крышкой, и на ножках. Угли выгребают из печки, хранят в «тушилке», чтобы кипятить самовар.

Глава 23

В ожидании праздника

Предвкушение праздника иной раз важнее самого праздника. А у меня здесь все переплелось. И горе, и ожидание радости.

Закончил основную работу до начала праздников. Основную — это я имею в виду допросы подозреваемого и главных свидетелей, к числу которых относился Петр Никифорович Басков — приказчик господина Милютина.

С приказчиком пришлось повозиться. Басков охотно поведал о том, как выдавал Зинаиде векселя, отсчитывал деньги, а вот когда разговор зашел о его длинном языке, принялся отпираться, словно зэк с большим стажем. Дескать — он тайны хозяина свято блюдет, а то, что Сальников сказал — наговор. Известно, что убийцам веры никогда нет.

Можно бы очную ставку между приказчиком и убийцей устроить, но смысла не вижу. По большому-то счету, непринципиально — откуда убийца узнал о деньгах, а приказчика, за болтливый язык, к уголовной ответственности не привлечь. Вопрос этот, скажем так, лежит в области этики.

Поэтому, спорить не стал, «раскручивать» болтуна тоже, все записал, а уже потом, предлагая Баскову подтвердить показания собственноручной подписью, заметил, что придется теперь допрашивать и купца первой гильдии Милютина — не сам ли Иван Андреевич проболтался?

И вот тут — как прорвало. Милютин дураков в качестве приказчиков (особенно на таком деле, как выдача денег и учет векселей!) не держал. Одно дело — выболтать служебную тайну цирюльнику, совсем другое — подставить собственного хозяина. За болтовню, скорее всего, Иван Андреевич доверия его лишит (а может, и нет?), но со службы не выгонит (толковых приказчиков мало, а этот еще и знает много), а вот за неудобные вопросы, на которые Городскому голове придется отвечать во время заседания суда — запросто.

И тут Басков быстренько вспомнил, что да, был грех — зашел он к парикмахеру подстричься, да и сболтнул. Не иначе — бес за язык дернул. А господин Милютин здесь не при чем.

Отпустил приказчика, полистал страницы, а потом решительно убрал уголовное дело в стол. Посидел, подумал, вытащил папку и отнес ее в канцелярию, чтобы Игорь Иванович прибрал материалы в сейф. Следователю полагается хотя бы железный ящик иметь, но у Окружного суда денег на него нет. Так что, пусть дело по обвинению Сальникова Ивана Петровича в умышленном убийстве лежит в надежном месте, пока я на службу не выйду. А случится сие не раньше, чем через неделю.

Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Еще по подоконнику постучу три раза.

Официально в Российской империи неприсутственными днями считаются только 25 и 26 декабря, но «каникулы» судейских чиновников начнутся 24-го, а закончатся аж 1-го января. Заседания на это время отменены — присяжные тоже люди, их со всего уезда, да еще и с похмелья, собирать тяжко, приставы, из схожих соображений, к должникам не попрутся.

Чем станут заниматься мои коллеги не знаю, а я все праздничные дни планирую трудиться у себя дома. В том смысле — за пределы города выезжать не стану. Если, не дай бог, что случится — отыщут.

А все обычные чиновники и служащие, как миленькие выйдут на службу 27-го. Бедолаги. Подозреваю, что расход крепкого чая, а то и пива, в казенных учреждениях в этот день увеличится.

Леночке повезло. Попечительский совет Мариинки решил, что барышням с 1-го по 8-й класс следует отдохнуть, набраться сил и распустил всех гимназисток по домам с 20-го декабря по 4 января!

Девчонки, разумеется, довольны по самые косы — иногородние смогут съездить домой, родителей повидать, а местные — побегают, поиграют в снежки, покатаются на коньках. Опять-таки — просто дурака поваляют или подружку в снегу. Ошалеют девчонки от безделья, но пусть. Когда же еще ошалеть, как не в детстве, да в ранней юности?

Реалисты и «александровцы» завидуют барышням лютой завистью — у мальчишек каникул не будет, потому что руководство Череповецкого реального училища и Александровского технического училища полагает, что бездельничать вредно, а нужно учиться и учиться.

А вот преподавательский состав Мариинской женской гимназии предстоящему отдыху не рад. Во-первых, «вылетает» четырнадцать дней, за которые девчонки позабывают все, чему их учили. А во-вторых (а это более важно!) жалованье за время каникул педагогам не выплатят. К счастью, господин Белинский сумел компенсировать неудобство. Директор откуда-то изыскал премиальные для учителей — по пятнадцать рублей. Сказал, что это «благотворительный взнос анонимного жертвователя». Есть у меня предположение — кто этот анонимный благодетель, но вслух называть его фамилию не стану.

С елками, как я успел заметить еще по прошлому году, пока нет единой традиции. Кто уже ставит, а кто-то нет. В семье Чернавских такой традиции нет, а вот в доме Анны Николаевны Десятовой, она есть. Говорит — покойный супруг приучил.

Откуда у Десятовых елочка — лучше не спрашивать. Елочных базаров в городе пока нет. Скорее всего, тетушка озадачила кого-то из горничных, та заказала лесную красавицу (двусмысленность получилась) кому-то из мужиков, а то и из мещан, тот съездил, срубил, привез — и все удовольствие обошлось в рупь. А ведь будь на моем месте принципиальный судейский, он бы этот «клубок» размотал, выяснил — где дерево срублено, да кто рубил?

Впрочем, до такого маразма я не дойду, а вот как умудриться не спеть о том, что маленькой елочке холодно зимой? Куда не поверни — сплошной плагиат. А что поделать, если начинаешь петь «на автомате», забывая о том, что песни, известной мне с детства, в здешней реальности еще не знают?

Елку с мороза в тепло тащить не след, поэтому, ее вначале выдержали в сенях, а уж потом, когда Иван Александрович явился в гости к невесте, его, вместе с горничными и припахали.

А я, такой молодец, и в крестовину елочку поставил, и даже догадался, что нужно ее слегка укрепить, натянув прочные нитки с двух сторон. Еще насадил на макушку Вифлеемскую звезду, помог Анне Николаевне и Леночке нарядить верхнюю часть елки, повесить бусы.

Дальше они сами справятся, потому что мне пришлось убегать. Поручил горничной положить под елку подарки для Леночки и для тетушки, привезенные из столицы — пакеты и пакетики, отправленные и маменькой, и Анькой. И кое-что тут от меня. Не поленился даже подписать, чтобы не перепутали.

Ну, а потом ушел по другим делам, более грустным.

Зиночку хоронили накануне Рождества. Конечно же, пришлось присутствовать. А как не пойти? Мария Ивановна Лентовская, можно сказать, мой друг. И организация похорон, и поминальная служба, и поминки — все выпало на ее плечи. В общем, Марии Ивановне нелегко. Печальные хлопоты, а у нее на Рождество есть и другие обязанности. Все-таки, она еще и жена Председателя Окружного суда, и дочь Городского головы. Лентовскому и Милютину, в силу своего положения, нужно и гостей принимать, и самим наносить визиты. Помню, как в прошлом году вице-губернатору, моему батюшке, выкручиваться пришлось. Череповец, разумеется, городок маленький, визитов и визитеров поменьше, но все равно — нынче все не ко времени.

Поэтому, и на заупокойную службу сходил, и на похороны. И даже на поминки, хотя собирался «отмазаться». Все-таки, не настолько хорошо знал покойную Зинаиду Дмитриевну, а еще, вроде бы, следователю идти на поминки покойницы, проходящей по его делу, не полагается. Циркуляра по этому поводу нет, это я сам придумал, но мой начальник сказал — дескать, Иван Александрович, надо сходить. Машенька — то есть, Мария Ивановна, переживает, но будет вам рада. Она вас нынче за друга семьи почитает. А вы, такой молодец, за три дня убийство раскрыли, злодея арестовали. Конечно же, арест преступника Зиночку не вернет, но все равно, следователь молодец. Если желаете — то и невесту свою приводите.

С невестой мы это предложение обсудили, посоветовались с тетушкой и порешили: Ивану обязательно нужно идти, а вот Леночке — нет. С покойной Зинаидой Дмитриевной она была незнакома, а являться вдвоем, словно муж и жена, не положено.

Здесь я абсолютно согласен. Но дело не только в том, что приличия следует соблюдать, но в другом. Служба — это ладно, поминки — тоже. А вот тащить на кладбище любимую девушку, когда мороз ударил (градусника под рукой нет, а по ощущениям, не меньше минус 18, если не 20 градусов) очень не хочется. Простудится, не дай бог. Пусть лучше дома сидит, елочку наряжает.

А мы потом вместе на службу сходим, подарки из-под елочки вытащим. Посидим за столом, споем что-нибудь на два голоса.

Но все равно — как бы мне удержаться, и про елочку не спеть?

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь. Книга 11

Content

Евгений Шалашов
Господин следователь. Книга 11

Глава 1 Правило мертвой руки

Глава 2 Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной

Глава 3 Нравственность через физический труд

Глава 4 Подружка невесты

Глава 5 Разговор с отцом

Глава 6 Стаффордширская керамика

Глава 7 Стаффордширская керамика — 2

Глава 8 Адаптация к сцене

Глава 9 Семейный завтрак

Глава 10 Мой дедушка — генерал

Глава 11 Семейный альбом

Глава 12 Шишки на продажу

Глава 13 «Догони, догони!» — Ты лукаво кричишь мне в ответ

Глава 14 Орудие преступления

Глава 15 Любопытствующие и любопытные

Глава 16 Осмотр места происшествия

Глава 17 Окружной прокурор

Глава 18 Вторая жена

Глава 19 Обыденная работа

Глава 20 Утро следователя

Глава 21 Грехи молодости

Глава 22 Парикмахер-убийца

Глава 23 В ожидании праздника

Nota bene