Ульяна Соболева

Коллектор

Глава 1

Я устала так, что едва волочила ноги. Каждая ступенька до подъезда казалась личной пыткой. В груди ныла боль от усталости, шум, гам, оценки, крики… а руки тянули тяжёлым грузом сумки с продуктами, которые я покупала не потому, что хотела, а потому что надо. День был длинным, тягучим, словно протухшая жвачка, которой уже не хватает сил даже липнуть. Всё, чего я хотела, — доползти до квартиры. Закрыть за собой дверь. И выключить мир.

Я мечтала о тишине. О пустоте. О том, чтобы хотя бы на одну ночь не думать ни о чём. Чтобы выкинуть из головы всё: звонки от банка, просроченные платежи, пронизывающий стыд за невыполненные обещания самой себе. Но эта ночь не принесёт покоя. Я чувствовала это.

Я подняла глаза к дверям подъезда — и замерла. Меня встретили глаза. Тёмные. Холодные. Жёсткие. Такие, от которых хочется отворачиваться, но не можешь, потому что они, как острый нож, уже упёрлись тебе в шею.

Мужчина стоял в тени, будто вырос из самого мрака. Высокий. Плечистый. Уверенный в своей власти. Его фигура была пугающей, слишком неподвижной, словно он специально ждал меня. Капюшон скрывал половину лица, но этого было достаточно, чтобы почувствовать опасность.

Я сглотнула, ощутив, как сердце ухнуло куда-то вниз. Оно не билось — оно обрушилось, как лестница под ногами, которые едва держали меня от слабости.

"Кто он? Чего он хочет? Почему он стоит здесь, у моего дома, в это позднее время?"

Лёгкий ветер шевелил капюшон, и капли дождя ложились на его плечи, но он даже не пытался их смахнуть. Словно сама природа не могла заставить его двигаться, если он этого не хотел. Я сделала шаг назад, инстинктивно пытаясь сохранить дистанцию, но его взгляд держал меня крепче, чем любая верёвка.

Капюшон скрывал большую часть лица, но свет фонаря скользнул по его подбородку — сильному, чётко очерченному. Густая борода, тёмная, подчёркивала эту силу. Он явно кавказской национальности. Стало очень страшно.

Я не видела его глаз, но почему-то знала, что он смотрит прямо на меня. Это ощущение было как инстинкт: необъяснимое, животное, но пугающе точное.

От него исходила странная энергия. Сдержанная угроза. Уверенность человека, который никогда не бежит. Человека, которому не нужно кричать, чтобы его услышали.

Я сделала шаг вперёд, но мои пальцы уже холодели. Дождь шёл мелкими, пронзительными иглами, но он, казалось, даже не замечал его. Он стоял там, в своей спортивной тёмной куртке, капюшон слегка сдвинут набок, а руки — сильные, с жилистыми пальцами — спокойно опущены.

Словно ждал. МЕНЯ!

Вокруг него будто сгущался воздух. Я не слышала шагов за спиной, шёпота ветра, далёкого шума машин. Ничего. Только он.

Сердце упало куда-то в живот, заставив меня сделать глубокий вдох. Он не двигался. И я не двигалась.

— Вера Анатольевна? — Его голос ударил, будто низкий гул в пустом коридоре. Хриплый, ровный, без единой эмоции.

Я замерла. Воздух будто выскользнул из лёгких, оставив меня наедине с этой пустотой.

— Это… я, — еле выдавила я, чувствуя, как мои слова срываются, словно лоскуты бумаги.

Он сделал шаг вперёд. Вода на асфальте всплеснула под его тяжёлым ботинком. В движении было что-то неуловимо медленное, хищное. Так двигаются люди, которые точно знают, куда идут и чего хотят.

— Дата регулярного платежа просрочена. Двадцать дней, — ровно сказал он. Как будто это не обвинение, а простой факт, как «сегодня вторник».

— Когда отдавать думаем? — Вопрос звучал будто удар. Без надрыва, но с такой силой, что я почувствовала его в груди.

"Агентство взыскания "Чёрный рубль".

Эти слова прозвучали без лишних деталей. Без пояснений. Но я знала: это — не банк. Это даже не про проценты. Это про тех, кто не спрашивает. Только забирает.

Моё сердце сжалось в комок и ухнуло куда-то вниз, оставив меня стоять с пустой грудной клеткой. Воздух стал плотным, будто его кто-то обернул в плёнку, и я больше не могла нормально дышать.

— Я… Я всё заплачу, — пробормотала я. Слова звучали сдавленно, хрипло, как будто я говорила через чьи-то руки, обхватившие моё горло. — Просто… нужно время.

Время. Всё, что мне нужно, — это время. Как будто его вообще можно выпросить у таких людей.

— Когда именно вы заплатите? — Его глаза сузились. Он не угрожал, но в голосе звучало нечто большее, чем вопрос. Не терпение. Не злость. Только власть.

Я открыла рот, но слова в горле запутались. Что ему сказать? Завтра? Через неделю? На следующей зарплате? Все варианты казались ложью, которая могла мне дорого обойтись.

— Через неделю, — выпалила я.

Он медленно наклонил голову, будто взвешивая мои слова. На мгновение на лице мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Нет. Завтра, — сказал он коротко, и это прозвучало как приговор.

Я осмелилась взглянуть ему в глаза. Это было ошибкой.

Его взгляд был ледяным, тяжёлым, словно пригвоздил меня к земле. В нём не было ни злобы, ни раздражения. Только уверенность и жесткость.

"Ты попробуешь убежать," — говорил этот взгляд.

"И я найду тебя."

Он уже решил всё за меня. У него был свой план. И в этом плане я была не человеком, а задачей, которую нужно решить.

— Не забудьте, — бросил он когда я пошла к подъезду.

Воздух больше не двигался. Мир вокруг будто исчез, оставив только этот голос, эти слова.

И его глаза.

Я чувствовала это. Кожей. Как внезапный порыв ледяного ветра, который обжигает, а не освежает. Даже когда я вошла в подъезд, даже когда мои ноги шагнули в спасительный полумрак, ощущение его взгляда не отпускало.

Я нажала кнопку лифта. Лифт медленно сползал сверху, как тяжёлая каменная плита, под которой я пыталась укрыться. Секунды стали длинными и вязкими, будто их кто-то специально растягивал, чтобы мне не успеть сбежать.

Он стоял там. Я знала. Я не видела, но знала. Он смотрел мне в спину.

Этот взгляд был как крюк, впившийся между лопаток. Казалось, ещё немного, и он потянет за него, стянет с меня всю храбрость, все жалкие попытки делать вид, что я могу быть спокойной. Обнажит до мяса.

Глава 2

Когда дверь моей квартиры наконец захлопнулась, я едва не сползла вниз по стене.

Я прислонилась к двери, ощущая её холодную дерматиновую обивку. Дыши. Просто дыши. Всё в порядке. Это всего лишь коллекторы. Это их работа. Он должен быть таким. Резким. Сильным. Запугивающим. Так надо. Это не личное. Это их работа.

Но что-то внутри, в самой глубине моего разума, шептало. Зло. Навязчиво. Без шансов проигнорировать:

"Нет. Он — не просто коллектор. Это что-то другое. Он другой."

Я попыталась встряхнуть головой, будто могла так избавиться от мыслей, но всё бесполезно.

Стараясь унять дрожь, я подошла к окну. Глупость, конечно. Он уже ушёл. Наверняка ушёл. Он не мог всё ещё стоять там.

Моя рука потянулась к занавеске, медленно отодвинула её в сторону.

И он там был.

Под фонарём. Один. Неподвижный.

Я напряглась, когда поняла, что он смотрит прямо на моё окно. Прямо на меня.

Это не был случайный взгляд.

Он не ждал другого клиента, не проверял телефон, не смотрел вдаль.

Он смотрел на меня.

В этом взгляде было что-то… хищное. Затягивающее. Как будто он знал обо мне больше, чем мог узнать за эти несколько минут.

Это была не угроза. Это была охота.

Мои пальцы вцепились в занавеску, и я резко её дёрнула, закрываясь от этого взгляда. Но было уже поздно. Он заполз под кожу, как мороз, добравшийся до костей.

Я стояла у окна, замирая. Моя квартира была тёплой. Спасительной. Но казалась слишком маленькой, слишком уязвимой.

Мне не хватало воздуха.

Долг — это не просто цифры. Это как плесень, которая захватывает всё, с чего ты пыталась начать. Это как чернильное пятно, расползающееся по бумаге твоей жизни. Я думала, что справлюсь. Я правда так думала.

После смерти отца я узнала, что на нём висели кредиты, о которых никто не говорил. Счета, просрочки, проценты… Они появились внезапно, как снег в середине весны. Я никогда не думала, что деньги могут так душить, что они станут главной темой каждого утра, каждого сна, каждого вдоха.

Похороны опустошили меня. Физически. Эмоционально. Финансово. Всё, что я имела, ушло туда. А потом пришли бумаги. Счета. И слова "оплатите в течение 10 дней".

У меня не было ничего, кроме зарплаты учителя рисования. Она была скромной, но я любила свою работу. Эти дети. Их яркие, беспорядочные мазки. Их попытки найти себя в красках. Я жила ради этого. Пока долги не начали душить и не превратили в дерганую неврастеничку, которую все раздражает.

И мир оказался не таким добрым, как я себе представляла. Оказалось, что долги — это не просто цифры. Это обязательства, которые не прощают отсрочек.

Я думала, что справлюсь. Я думала, что сильная.

Мне двадцать шесть. Я — учительница рисования.

Моё утро начинается с того, что я собираю свои кисти и блокноты, провожу пальцами по потёртому футляру с красками. А потом иду в школу, где каждый день начинается с улыбок моих детей и их грязных, раскрашенных пальцев.

Я всегда хотела жить красиво. Но моя жизнь — это не картины. Это серый пейзаж, который я пытаюсь разукрасить. Моя квартира — это крошечная клетка, стены которой больше похожи на фон для черновика. Я часто думаю: что, если я смогу всё изменить? Однажды я наконец напишу что-то не на бумаге, а в своей жизни.

Но сегодня я поняла: вся моя сила — это просто видимость. Вся моя независимость — это тонкий слой краски, который стёрся в один вечер.

До сегодняшнего вечера я верила в себя. Теперь — нет.

Теперь я знаю, что самое страшное в моей жизни — это не деньги.

Самое страшное — это мужчина, который стоит под фонарём.

Стоит и не уходит.

Это не кредиты, которые можно пересчитать. Это его взгляд, который уже оставил трещины в моей душе.

Глава 3

Я стояла у школьных ворот, облокотившись на холодный металл, и смотрела, как последние дети убегают домой. Их шаги были лёгкими, быстрыми, будто весь мир ждал их впереди, полный ярких красок и обещаний.

День закончился. Медленно, тихо, как затухающая свеча. Воздух был прохладным, обволакивающим, как шелковая ткань. Тихий шорох уже пожухлой листвы напоминал о том, что город наконец замер. Это было моё время. Мой маленький пузырь тишины, когда я могла просто стоять, дышать и на несколько минут забыть о беспощадной реальности.

Но именно тогда я это почувствовала.

Сначала — лёгкий укол в затылке, как прикосновение иглы. Потом — тяжесть, которая накрыла плечи, как невидимое покрывало. Взгляд. Чужой, изучающий, настойчивый. Как будто кто-то разглядывал меня изнутри, пытаясь разобрать на части.

Я застыла. Сердце сделало один, медленный, тяжёлый удар.

Оборачиваясь, я пыталась убедить себя, что это просто воображение. Наверняка кто-то из родителей, забравший ребёнка, или прохожий, замешкавшийся на углу. Но когда я повернула голову, мои глаза встретились с ним.

Он.

Мужчина в капюшоне стоял на противоположной стороне улицы. Неподвижный. Высокий, массивный, как тень, которой не место под вечерним светом фонаря. Его капюшон был чуть сдвинут, но лицо всё равно оставалось наполовину скрытым.

Он не делал ничего. Не двигался, не приближался. Но именно это отсутствие действия было самым страшным. Он словно впитал в себя всю тень улицы, растворился в ней, став её частью.

Я знала, что это он. Коллектор. В пальцах сигарета и ее оранжевый огонек мерцает в сумерках, заставляя меня вздрогнуть. Его фигура была слишком… уверенной. Слишком неподвижной. Как будто он знал, что его заметят, и это его развлекало.

Горло перехватило. Ветер шевельнул мои волосы, и на мгновение я ощутила, как холод пробежал по коже, оставляя тонкие, ледяные следы.

Я сделала шаг назад, опираясь на ворота. Пальцы сжались вокруг холодного металла, и он стал единственной вещью, которая удерживала меня от побега.

Он не пытался уйти. Он смотрел. Просто смотрел.

Это было как вызов. Как невысказанные слова:

"Я здесь. Я вижу тебя. И я дождусь."

Глубокий вдох, ещё один. Нельзя показывать, что я боюсь. Просто уйди. Просто уйди, как будто ничего не произошло.

Но с каждой секундой мне казалось, что его глаза всё ещё на мне. Словно невидимые нити, которые тянулись за мной даже тогда, когда я уже не могла их видеть.

Может быть, это совпадение, — подумала я, стараясь найти логику в том, что логики не имело. Может быть, он просто ждал кого-то. Стоял там, потому что кто-то учится в этой школе. Потому что он пришел не по мою душу.

Но он не двигался.

Даже когда мимо него пробежала стайка детей, громко смеясь и размахивая своими рюкзаками, он остался на месте. Словно они были тенями, скользнувшими мимо, не стоившими его внимания. Даже когда их голоса стихли, а я попыталась отвести взгляд, что-то внутри меня тянуло назад, к нему.

Мне хотелось дышать глубже, но воздух казался вязким, словно кто-то специально мешал мне вдохнуть.

Я знала, что он не уйдёт. Просто знала.

Поэтому пришлось отвернуться самой. Я схватила свой рюкзак и сделала шаг вперёд, словно собиралась оставить это позади.

Но вместо того чтобы почувствовать облегчение, я ощутила, как холод липкой паутиной обвил мне плечи.

Я пошла в магазин. Рядом со школой, буквально в пяти минутах ходьбы. Смешно, правда? Думать, что этот короткий путь может вернуть мне контроль над ситуацией.

"Ничего страшного, — повторяла я себе, сжимая ручку рюкзака, — ничего страшного. Просто нервы. Просто усталость. Ты слишком много на себя взяла."

В магазине я остановилась у полок с молоком. Пальцы нервно перетирали горлышко пластиковой бутылки. Как будто это было важно — молоко двух с половиной процентов или три?

Я схватила бутылку, кинула её в корзину. Потом хлеб. И ещё что-то ненужное, лишь бы быстрее вытащить деньги из кошелька и уйти. Потому что в глубине души я знала: его там не будет. Не может быть. Я просто накручиваю себя.

Но когда я вышла из магазина, с пакетом молока в одной руке и пакетом с хлебом в другой, он был там.

Точно там же.

На той же стороне улицы. Под тем же фонарём, свет которого вдруг показался мне слишком тусклым, слишком беспомощным, чтобы хоть что-то осветить.

Он даже не пытался прятаться. Его силуэт был чётким, как тень, отлитая из металла. Неподвижный. Глухой.

Он смотрел.

И это было всё, что он делал. Но этого оказалось достаточно, чтобы молоко в моей руке вдруг стало слишком тяжёлым, а ноги начали подгибаться.

"Совпадение," — шептала я себе, но это уже не звучало как правда.

Мой пульс бился так громко, что, казалось, его можно было услышать на улице. В каждом ударе — глухой, тревожный звук, который предупреждает о приближении чего-то страшного.

Это уже не совпадение. Это уже… что-то другое.

Может, он живёт где-то рядом? Просто стоит на своей улице. Просто ждёт кого-то.

Я хотела убедить себя, что всё это в моей голове. Но этот взгляд… Он был слишком острым, слишком тяжёлым, чтобы быть плодом воображения. Он был как невидимая рука, тянущая меня обратно, даже когда я пыталась уйти.

Глава 4

Когда я пришла домой, я захлопнула дверь так быстро, будто за ней могла проникнуть эта адская тревога. Но чувство, что что-то не так, не ушло. Оно только глубже засело под кожей, распространяясь, как яд.

Я пыталась занять себя. Раскрыла книгу, надеясь, что страницы выдернут меня из этого напряжения. Но буквы расплывались. Они превращались в чёрные пятна, которые больше не складывались в слова.

Музыка тоже не помогла. Мелодия казалась колючей, раздражающей, как царапанье ногтями по стеклу.

Я поставила себе чай, сделала лёгкий ужин. Но еда осталась нетронутой. Я просто сидела за столом, сжимая чашку, которая уже давно остыла.

И тогда я услышала их.

Тихие. Лёгкие. Едва различимые.

Но я знала, что слышу. Эти звуки не могли быть моей фантазией.

Я замерла. В груди всё сжалось, как будто внутри меня натянули струну, которая готова была порваться от напряжения.

Шаги. За дверью.

Они звучали медленно, почти лениво. Как будто кто-то не торопился, зная, что может себе позволить нагло ходить под дверью.

Я встала. Каждое движение казалось слишком громким. Я пыталась дышать медленно, чтобы не выдать себя, но каждый вдох и выдох звучал в моей голове, как выстрел.

Я подошла к двери. Медленно. Шаг за шагом.

Тишина.

Теперь шагов не было. Никаких звуков. Но я знала, что кто-то был там. Знала это так же, как знала, что сердце сейчас вырвется из груди.

На секунду я подумала открыть дверь. Чтобы доказать самой себе, что там никого нет. Что это просто мои нервы. Просто я слишком устала.

Но вместо этого я сделала шаг назад.

Мои руки тряслись. Колени подгибались. А сердце отбивало безумный ритм. Оно не стучало — оно кричало, как будто пыталось предупредить меня.

Я стояла в темноте своей квартиры, боясь пошевелиться. Но чувство, что за этой дверью кто-то есть, не уходило. Оно осталось со мной. Мне казалось, что Он стоит там…За порогом. И мне было страшно посмотреть в глазок.

Я лежала в темноте, уставившись в потолок, который с каждым часом всё больше превращался в чёрную пустоту. Сон не приходил. Тревога держала меня, как капкан. Она впилась в меня своими ржавыми зубьями и не отпускала.

Я переворачивалась с боку на бок, но это не помогало. Одеяло казалось слишком тяжёлым, как будто оно само пыталось меня задушить. Подушки больше не были мягкими — я мучилась на них.

Тишина вокруг была неправильной. Густой, как застоявшаяся вода. Она давила на уши, словно в любой момент могла лопнуть, выплеснув что-то страшное.

И вдруг это произошло.

Телефон завибрировал. Звук прорезал тишину, как нож, и я вздрогнула, будто от пощёчины.

Сообщение.

Я взяла телефон. Незнакомый номер.

На секунду я замерла. Разум кричал, чтобы я просто проигнорировала его. Выключила телефон. Убрала его подальше. Но пальцы уже открывали сообщение.

"Ты пропустила день выплаты… Как думаешь, что тебе за это будет? Кому начать звонить из твоих знакомых? Кого преследовать вместе с тобой? Чью жизнь превратить в ад? Когда заплатишь? Веееераааа! Тебе нельзя верить!"

Текст будто обжёг мои глаза.

Я перечитывала его раз за разом, но каждый раз буквы вспыхивали, как маленькие огоньки, которые нельзя потушить. В груди стало холодно. А потом резко жарко.

Эти слова не просто читались. Они проникали под кожу, как ядовитые иглы, оставляя после себя болезненные уколы паники.

Я знала, что это он. Знала, ещё не дочитав до конца.

Я сидела на краю кровати, сжимая телефон так крепко, что пальцы побелели. Он жёг мою руку, как раскалённый металл, но я не могла отпустить его.

Он знал, что я не смогу сбежать. Он знал, что я боюсь. И он наслаждался этим.

Его присутствие не ограничивалось шагами за дверью или взглядами на улице. Оно пробиралось в мой дом, в мои мысли, в моё сердце, которое сейчас билось, как загнанный зверь.

Я не могла дышать.

Это был не просто долг. Это было что-то другое. Что-то тёмное, от чего нельзя защититься ни дверью, ни замком.

Я заблокировала номер. Выключила телефон. Но дрожь в моих руках не остановилась. Пальцы всё ещё тряслись, а в голове пульсировали его слова, как эхо, которое невозможно заглушить.

Я знала.

Утром он всё равно найдёт способ напомнить о себе.

Глава 5

Я проснулась от вибрации телефона. Голова гудела, как после тяжёлого удара. Сон был беспокойным, рваным, как рваные куски старого одеяла, которые не укрывают, а только ещё больше раздражают.

На экране мигало сообщение. Незнакомый номер. Новый.

"Ты можешь блокировать меня сколько угодно, но я дозвонюсь тебе даже на выключенный телефон."

Кровь бросилась в лицо. Сердце, которое только успело замедлить свой бешеный ритм за ночь, снова разогналось. Это был он. Опять он.

Внутри всё вспыхнуло. Я больше не могла терпеть. Меня трясло от злости, от бессилия, от того, что он продолжал так спокойно ломать мой мир, как будто это было его правом.

Я не думала. Просто нажала на номер и поднесла телефон к уху.

— Слушайте меня! — выпалила я, пока гудки ещё не закончились. — Я сказала, я выплачу! У меня зарплата двадцатого числа! Перестаньте меня преследовать! Я пойду в полицию!

На том конце линии послышался тихий смешок. Лёгкий, почти ленивый, как будто мои слова были просто шуткой.

— Вера, Верочка… — его голос был низким, спокойным, но в этом спокойствии скрывалась угроза. — Ну сходи. Расскажи им, сколько денег ты должна. Полиция под нами ходит.

Я замерла, стиснув телефон так крепко, что суставы пальцев побелели.

— Деньги, говоришь, двадцатого вернёшь? — продолжал он. — Твой долг в десять раз больше твоей зарплаты. Каждый день просрочки — тысяча рублей. Сколько ты там получаешь? Сорок тысяч в лучшем случае?

Его голос был как лёд. Холодный, скользкий, проникающий внутрь.

— Пора начать просить у знакомых, Вера… Пока я не начал. Перед кем тебя опозорить?

— Будьте человеком! — выкрикнула я, чувствуя, как в горле накапливается комок отчаяния. — Я верну! Мне не у кого просить!

— Тогда я поищу вместо тебя, — ответил он так спокойно, что меня передёрнуло.

— Кто такая Миронова Людмила Григорьевна?

Моё сердце остановилось. Его слова заставили затрястись от паники.

— Нет! — закричала я, забыв обо всём. — Не смейте! Это моя тётя! Она больной человек!

— Да мне насрать, — спокойно ответил он, не повышая голоса. — Ты же знаешь, кто я.

Я почувствовала, как мир вокруг меня качнулся. Его слова были как ледяные осколки. Холодные, острые, которые вонзаются в кожу медленно, с садистским удовольствием.

— Сволочь! — закричала я, уже не заботясь, слышит ли кто-то мой крик.

Он усмехнулся. Я услышала это.

— О, малышка, — протянул он, растягивая слова. — Я о себе и не такое слышал. Чтоб до завтра нашла деньги.

И линия оборвалась.

Я сидела, сжимая телефон, будто он мог разлететься в дребезги от моей злости и беспомощности. В голове крутились слова, его голос, его смех.

Он знал обо мне всё. Он знал, кто я, кто мои близкие, на что я способна. И он играл со мной, как с мышью, затянутой в ловушку.

До завтра.

Слова эхом звучали в голове, оставляя за собой только пустоту и холод.

Телефон дрожал в моей руке. Не от вибрации — от того, как я сжимала его в бессильной ярости. Каждое слово, которое он произнёс, звенело в моей голове, как раскалённый металл.

"Пора начать просить у знакомых, Вера… Пока я не начал."

"Кто такая Миронова Людмила Григорьевна?"

Нет. Нет-нет-нет. У меня просто не было никого, у кого я могла бы попросить.

Тётя Люда? Она старше отца, который умер совсем недавно. Ей за семьдесят. Слабая. У неё слабое сердце, постоянно скачет давление. Врачи уже не раз говорили, что ей нужно больше покоя.

Она заменила мне мать. Когда мама умерла при родах, тётя Люда буквально взяла меня на руки и не отпускала. Она помогала отцу растить меня, любила меня, оберегала от всего, что только могла.

И теперь он хочет добраться до неё? До моего единственного родного человека? До человека, который всегда вставал на мою защиту?

Внутри меня всё кипело, словно вулкан вот-вот прорвётся. Я опустилась на кровать, чувствуя, как воздух в комнате становится густым, как кисель. Как будто весь мир пытался меня раздавить.

Мне некуда идти. Не у кого просить.

У меня нет друзей, у которых были бы такие деньги. Мы все живём от зарплаты до зарплаты. У каждого свои кредиты, свои расходы, своя борьба. А я… Я не могу даже попросить.

Банки? Они не дадут мне ничего. Моей зарплаты даже на один платёж не хватит. А если и дадут, это будет петля на моей шее, ещё одна, которую я сама накину.

Я пыталась думать. Перебирать варианты. Но все они упирались в одну и ту же глухую стену. Отец всегда говорил, что я сильная. Что у меня хватит воли и терпения справиться с чем угодно. Он верил в меня. Но если бы он знал, в какую трясину я попала.

Смерть отца стала не просто ударом. Она стала обрывом, из которого я до сих пор не могла выбраться. Долги, которые он оставил, стали моей ношей. И я тонула под их тяжестью.

А теперь тётя Люда… Если он действительно позвонит ей, если он станет угрожать, если она узнает… Она этого не выдержит.

Её слабое сердце не выдержит.

Слёзы стояли в горле, но я не позволяла себе разреветься. Я не могу плакать. Плач не поможет. Это не выход.

Но решения не было.

Только его холодный, мрачный голос в моей голове:

— Чтоб до завтра нашла деньги.

У меня не было ни денег, ни помощи, ни шанса.

Только он. И его давление.

Глава 6

Бабушкино кольцо с топазом лежало в моей ладони, как оживший упрёк.

Тёплое золото отдавало холодом, будто уже знало, что я его предам. Оно напоминало мне о тех вечерах в детстве, когда бабушка сидела со мной на кухне, закутанная в уютный плед, и рассказывала, как это кольцо досталось ей от деда.

"Он сам выбирал его для меня," — говорила она, её голос был тёплым, как чай с мёдом. "Символ любви и уважения. Оно пережило годы, Вера, и должно остаться с тобой. Как память. Как часть нашей семьи."

Теперь это кольцо стало последним шансом выжить.

Я стояла перед дверью ломбарда. Старое здание с облупившейся краской, витрина, где под слоем пыли и жёлтого света лежали чужие сданные жизни. Я не сразу зашла. Ладони вспотели, я машинально вытирала их о куртку, но это не помогало.

Внутри ломбарда было душно, как в давящей клетке. Воздух застрял где-то у потолка и не спускался вниз. Пространство казалось слишком тесным, как будто стены сдвигались, подбираясь всё ближе.

Я подошла к прилавку. Мужчина за ним был вялым, равнодушным, с лицом, словно из камня. Мне пришлось заставить себя положить кольцо и серьги на витрину.

Мой голос дрожал.

— Сколько вы дадите за это? — я надеялась, что звучала уверенно, но это было далеко от правды.

Он даже не взглянул на меня. Его пальцы лениво поддели кольцо, он крутанул его в руках, как будто это была мелочь, выпавшая из чьего-то кармана. Потом посмотрел на серьги. Всё так, без интереса, как будто перед ним не было ничего значимого.

— Десять тысяч.

Я замерла. На несколько секунд мне показалось, что я просто не расслышала.

— Что?

— Десять тысяч, — повторил он, не меняя выражения лица.

Это было как плевок в лицо. Резкий, унизительный, обжигающий.

— Это золото! — я резко выпрямилась, словно пыталась снова обрести себя. — Натуральный топаз!

Мой голос стал громче, отчаяннее. Я смотрела на него, надеясь, что он поднимет глаза и увидит. Увидит не просто металл, не просто камень. Увидит всю эту боль, всю мою борьбу, всю бессмысленность моего положения.

— Вы вообще видите, что это стоит? — я почти кричала. — Это… это семейная реликвия!

Он пожал плечами. Мелкое, безразличное движение, словно сказал: "Твои проблемы."

— Больше не дам, — произнёс он лениво. Разговор был окончен.

Я стояла на месте, вцепившись пальцами в край прилавка.

Злость и отчаяние поднимались внутри меня волнами.

Я хотела забрать кольцо и уйти. Я хотела сказать ему, что он никогда не поймёт, что оно значит для меня. Что он просто очередной бессердечный человек, который видит только ценник.

Но я не могла. Я просто не могла.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла эти грязные, мятые купюры. Это было меньше, чем нужно, но больше, чем у меня было до этого.

Когда я вышла из ломбарда, холодный ветер ударил мне в лицо. Он был резким, колючим, как пощёчина. Я вздрогнула, но от этого не стало легче.

Слёзы подступили мгновенно. Горячие, солёные, тяжёлые. Я пыталась их сдержать. Закрывала глаза, вдыхала глубже, но это было бессмысленно. Всё внутри меня кричало, как будто весь мир обвинял меня.

"Как ты могла? Как могла продать то, что принадлежало бабушке? Это ведь всё, что осталось от неё!"

Моя голова кипела от этих мыслей, они стучали в висках, словно я была окружена целым хором, который повторял одно и то же, всё громче и громче.

Я сжимала в руке мятые купюры. Они не казались настоящими. Это были просто бумажки, которые ничего не стоили для меня, хотя должны были стать спасением. Но сейчас они жгли мне ладонь, как проклятие.

Я шла по улице, стараясь смотреть вперёд, но слёзы катились по щекам, как маленькие ручейки, которые я не могла остановить. Я вытирала их тыльной стороной ладони, но они текли и текли, как будто мои глаза больше не подчинялись мне.

Люди вокруг проходили мимо. Они смотрели на меня, но я не замечала их. Я не слышала их разговоров, их шагов, их смеха. Всё это было где-то далеко.

И тогда я снова почувствовала это.

Этот взгляд.

Тяжёлый, ледяной, как стальной крюк, который впивается тебе в спину и тянет. Я не видела его, но знала, что он там. Этот человек… он был здесь.

Я обернулась.

Он шёл за мной.

Медленно. Спокойно. Без спешки. Как будто у него было всё время мира.

Мой пульс начал ускоряться. Сердце билось так громко, что я почти слышала его в ушах. Оно колотилось, как молот, пытаясь пробиться наружу.

Я ускорила шаг. Всё быстрее. Ещё быстрее.

Мои ноги дрожали, будто подкашивались под весом невидимой угрозы. Каждая мышца кричала, чтобы я бежала, чтобы я спасалась, но это был не бег. Это был какой-то беспомощный марш, в котором я только притворялась, что контролирую ситуацию.

И тут я увидела его снова.

Я случайно взглянула на витрину магазина. Мои глаза уловили его силуэт.

Он был настолько чётким, что мне показалось, я могла протянуть руку и коснуться его. Его капюшон, его массивная фигура, его уверенность, которая была во всём — в том, как он двигался, в том, как он смотрел.

Я не могла дышать. Воздух был слишком густым, как будто я пыталась вдохнуть через воду.

Я заскочила в дорогой бутик. Просто чтобы спрятаться. Просто чтобы хоть немного прийти в себя.

Я спряталась за стойкой с одеждой, пытаясь унять дрожь в руках. Сердце билось так громко, что казалось, его слышали все вокруг.

Я знала, что он там. Он не ушёл. Он ждал.

Грудь сдавливало, словно кто-то поставил на неё камень. Две продавщицы стояли у кассы, переговариваясь. Их взгляды, острые, как лезвия, сразу нашли меня. Они посмотрели так, будто я была грязной тряпкой, случайно занесённой ветром с улицы. Их лица исказились лёгким, почти ленивым выражением отвращения.

— Девушка, тут нельзя стоять просто так, — произнесла одна из них. Её голос был ровным, но в нём звенел тот тип осуждения, который бьёт больнее слов.

Я попыталась что-то сказать. Слова застряли где-то в горле, как кость, которую невозможно ни проглотить, ни выплюнуть.

— Вы уходите или как? — добавила вторая, не менее холодно, но уже с оттенком нетерпения.

Я посмотрела на них, всё ещё пытаясь заговорить. Хотела объяснить. Хотела просто попросить разрешения постоять. Хотя бы минуту. Но по их лицам я уже всё поняла.

Для них я была лишней. Для них я не имела права быть здесь. Нищебродка…

Сердце кольнуло от унижения. Губы дрогнули, но я не стала больше ничего говорить. Я просто развернулась и вышла, чувствуя их взгляды на своей спине.

На улице кружился первый снег.

Маленькие белые хлопья падали мне на лицо, обжигали кожу своим ледяным прикосновением, а потом таяли, оставляя холодные капли. Это должно было быть красиво. Этот снег должен был быть началом чего-то нового. Чего-то чистого, светлого.

Но для меня он стал чем-то пугающим.

Казалось, что этот снег был сигналом. Сигналом того, что я теряю всё. Что я больше не могу укрыться ни от кого, ни от чего. Что этот мир становится для меня всё более чужим.

Я подняла глаза.

И снова увидела его.

Через дорогу. Тот же взгляд. Тот же силуэт. Неподвижный. Ожидающий.

Снег кружил вокруг него, ложился на капюшон и плечи, но он не двигался. Даже это белое безмолвие не могло сделать его менее пугающим.

Его взгляд впился в меня. Глубокий, тяжёлый, будто он не просто смотрел, а стягивал с меня все слои защиты.

Мир вокруг стал тише. Звук снега, шаги прохожих — всё растворилось. Остались только мы. Я и он.

Ожидание. Преследование. Холод, который пробирался внутрь меня, сильнее любого зимнего ветра.

Я вдруг почувствовала злость. Остатки моей гордости вспыхнули где-то глубоко внутри, как тлеющий уголёк, который я уже давно считала погасшим.

Этот уголёк начал разгораться. Сначала тихо, а потом с жаром, обжигая мне грудь. Злость смешалась с отчаянием, с бессилием, с болью. Я не могла больше бежать. Я не могла больше молчать.

Я шагнула прямо к нему.

Его фигура, массивная и неподвижная, была словно вырезана из ночи. Вокруг кружился снег, ложился на плечи его чёрной куртки, но он не шевелился. Он был как камень, как статуя, как неизменная точка в этом дрожащем мире.

— Не преследуйте меня! — выпалила я, подойдя ближе. Мой голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Вот деньги!

Я вытащила из кармана мятые купюры и практически бросила их ему. Они выглядели жалко в моих руках.

— Это не всё… Тут третья часть. Я найду ещё. Просто перестаньте ходить за мной!

Он не взял деньги.

Он даже не посмотрел на них.

Его глаза — тёмные, тяжёлые, как грозовые облака — смотрели только на меня.

Этот взгляд не был злым. Не был яростным. Он был равнодушным и сильным одновременно. Лицо грубое, как будто высеченное из камня. С характерными чертами. Густые черные брови, черные глаза…большие как две бездны, нос с горбинкой и суровый рот спрятанный под черными усами и бородой…Страшный тип…Очень страшный.

— Не перестану, — произнёс он. Акцент совсем легкий. Он практически идеально говорит на русском языке.

Его голос был низким, ровным, но каждая буква впивалась в меня, как осколок.

— Почему?! — мой голос сорвался почти в истерику. Это был крик, пропитанный всем, что накопилось внутри меня: страхом, усталостью, злобой, которую я пыталась подавить.

Он чуть наклонил голову. Его губы тронула едва заметная усмешка, такая, от которой внутри всё похолодело.

— Я так хочу.

Эти три слова. Они были как удар. Не кулаком. Нет. Это был удар невидимой силы, от которого ты не можешь уклониться, от которого тебя сносит с ног. Прямо под ребра.

Он не объяснял.

Ему не нужно было объяснять.

Он просто решил. И этого было достаточно.

Я стояла перед ним, дрожа от холода, от злости, от бессилия. Снег ложился мне на волосы, таял на щеках, смешивался со слезами, которые я не могла больше сдерживать.

А он просто смотрел. Его взгляд был тяжёлым, как груз, который я уже не могла нести. Я знала: он не отступит.

Я развернулась и побежала. Ноги едва слушались, будто с каждым шагом становились тяжелее, как будто в каждую пятку вбили по железному грузу. В груди горело от слишком быстрого дыхания, воздух резал лёгкие, как осколки льда. Но я не могла остановиться.

Я увидела автобус. Он стал моей единственной надеждой, моим единственным спасением в этот момент. Я буквально прыгнула в открывшуюся дверь, хватаясь за поручень так, словно он мог вытащить меня из этой тёмной бездны, в которую я падала.

Секунды растянулись. Двери захлопнулись с мягким шипением, и автобус тронулся. Я забралась на ближайшее свободное место и уставилась в окно.

Мои руки всё ещё дрожали, пальцы сжимали край сиденья, как будто я могла выжать из него хоть немного спокойствия. Но его не было.

Я посмотрела в окно, и он всё ещё был там.

Стоял на остановке, неподвижный, с таким же равнодушным, ледяным взглядом. Я уже начинала думать, что всё позади, что он останется на той остановке, в тени фонаря, под кружевом падающего снега.

Но потом я увидела, как он направился к машине.

Чёрный джип с тонированными окнами стоял чуть в стороне. Большой, громоздкий, словно сама машина была продолжением его фигуры. Он сел внутрь, и свет фар вспыхнул, как предупреждение.

Автобус тронулся быстрее, и я увидела, как джип тоже начал движение.

Он ехал за автобусом. Не спеша, не торопясь. Просто ехал. Я смотрела, как его машина двигалась в том же направлении, что и автобус. Моё дыхание стало рваным, как будто кто-то сжал мои лёгкие ледяной хваткой.

Он не оставит меня. Он не остановится.

Вокруг были люди. Целый автобус людей. За окном мелькал город — фонари, магазины, прохожие. Но никто из них не мог защитить меня. Никто не мог спасти меня от его взгляда, от его уверенности, что я принадлежу ему, что он может следовать за мной сколько угодно.

Теперь я знала это наверняка.

Глава 7

Я родился там, где горы кажутся бесконечными. Где ты видишь небо ближе, чем людей. Где воздух такой холодный и чистый, что режет горло, но ты пьёшь его, как воду. Там, где снег лежит на вершинах круглый год, а земля пахнет так, что ты этот запах потом всю жизнь носишь с собой, даже когда уходишь далеко.

Наш аул… Маленький, на склоне горы, всего десяток домов. Каменные, с крышей из шифера, который зимой рвало ветром. Дороги у нас не было. Тропка, такая узкая, что когда идёшь с козами, боишься, что сорвёшься вместе с ними. А внизу — пропасть.

Отец… Строгий, жёсткий, как горный камень. Не ломался никогда. Если что-то сказал — так и будет. Слово отца — это закон. Для всех. Он не учил нас любить, он учил нас жить. Учил держать спину прямо, говорить правду, даже если эта правда делает больно. "Мужчина должен быть как скала," — говорил он. "Тебя могут бить, могут грызть, но ты не имеешь права рухнуть."

Мать… Мягкая. Сильная. Самая сильная из всех. Она никогда не жаловалась, даже когда на руках оставались трое маленьких детей, а у отца работа в поле. Вкалывала, как могла, и всегда улыбалась. Её руки пахли тестом, её волосы пахли травой, а голос… Когда она пела нам перед сном — я клянусь, в этом голосе были и горы, и ветер, и вся наша земля.

Нас было два брата и сестра. Я — старший. Всегда старший. С самого детства я знал, что они — моя ответственность. Младший что-то натворит — виноват я. Упал брат, разбил коленку — я должен быть рядом, поднять его. В нашем доме не было места слабости. Если ты мужчина — ты защищаешь своих. Всегда.

Мы жили скромно, но гордо. У нас не было лишнего, но и нужды я никогда не чувствовал. Лепёшки матери, такие горячие, что пальцы жжёт, а ты всё равно рвёшь кусок и жуёшь, пока язык не обожжёшь. Холодная вода из ручья. Ты пьёшь её и чувствуешь, как ледяной поток пробегает по всему телу. Горы. Всегда эти прекрасные горы. Они были нашим миром. Нашим домом. Я думал, что они никогда не исчезнут.

Но всё изменилось. Жизнь не даёт тебе долго стоять в одном месте. Она ломает, рушит всё, что ты знал.

…Теперь эти горы — только во сне.

Щелчок, треск, будто дерево рухнуло в бурю, и всё. Нет ничего. Пустота. Одна секунда. Одна чёртова секунда. А потом ты стоишь, и тебе даже кричать нечем, потому что внутри — пусто.

Мне было семнадцать. Они возвращались домой с рынка. Отец за рулём, мать рядом. Они всегда ездили вместе. Отец говорил: "На дороге опасно, лучше вдвоём." А на этот раз он не смог её уберечь.

Сначала мы просто ждали. В доме. Я, брат и сестра. Ночь, ветер в окнах, ни одного фонаря в ауле. Дорогу совсем недавно сделали и то…из щебня. Мы думали, что они просто задержались. А потом пришёл сосед. У него глаза такие были… как у человека, который хочет что-то сказать, но не может. Он молчал, а я уже всё понял. Уже знал.

Машина. Лоб в лоб с грузовиком. Водитель грузовика заснул за рулём. Всё. Конец. Отец умер сразу. Мать тоже. Я не видел их тела. Но их привезли в мешках. Я помню эти мешки. Чёрные. Как ночь. Как будто сама смерть смотрела мне в глаза.

Я не плакал. Не было времени. Младший брат. Сестра. Маленькая. Она даже не понимала, что происходит. Брат ревел, а я стоял, смотрел на них и думал: "Теперь ты. Теперь это твоя жизнь. Тебе никто не поможет."

Похороны. Глина холодная, мокрая. Мы сами копали могилы. Руки стерли в кровь. Местные пришли, но никто не говорил лишнего. У нас не говорят. У нас либо делаешь, либо умираешь вместе с ними. Я выбрал первое.

Мне было девятнадцать, когда я уехал. Брат на шее. Сестру нужно было растить. Жрать нечего, денег нет. Я уехал за деньгами. А как иначе? Сначала в Грозный. Потом в Москву.

Москва встретила меня, как волк ягнёнка. Холодная, красивая и злая, чужая. Мне нравилась…но я ее боялся, как любой приезжий. Особенно не славянин. Без денег ты здесь — никто. Ты — пустое место. А я так не мог. Я не для этого сюда приехал.

Работал кем придётся. Грузил ящики, таскал цемент, мыл полы. Спал в подсобках. Хватал любую работу. Хоть за копейки. Хоть за что-то. Главное, чтобы отправить домой. Чтобы брат ел. Чтобы сестра училась.

Ты живёшь не для себя. Ты живёшь для них. Ты ходишь по улицам чужого города, слышишь чужую речь, но в голове только одно: "Ты не имеешь права сломаться. Ты не имеешь права остановиться."

Каждый рубль, каждый чёртов рубль — это был кусок их будущего. И если для этого нужно было сломать себя, я был готов. Я ломал. Снова и снова. Потому что я обещал. Потому что я их брат.

В полицию я попал случайно. Как-то так получилось. После всей этой грязной работы — таскать мешки, быть охранником, чтобы хватало только на доширак и отправить домой брату на школу — мне это показалось шагом наверх. Наивный, сука. Думал, что можно куда-то вырваться. Что если ты сильный, если держишь удар, то можешь взять своё.

Я был молодым, злым. Девятнадцать лет. Молот. Бей в меня сколько хочешь — только разозлишь. Рвал жилы. Занимался. Каждый день до изнеможения. Кулаки разбивал о стену, чтобы научиться бить больнее. Потому что в этом городе, чтобы выжить, тебе надо быть сильнее, злее, быстрее.

Когда друг предложил пойти в полицию, я подумал: "Почему бы и нет? Работа вроде бы стабильная, деньги чуть лучше, чем у грузчика. А я смогу." И я пошёл.

Форма. Бля, как мне нравилась эта форма. Не сама по себе, нет. А то, как на неё смотрели. Когда идёшь, а люди отворачиваются, опускают глаза. Когда ты заходишь, и они начинают мяться, проглатывают слова. Мне нравилось, что меня боятся. Это было как наркотик.

Я быстро понял, как всё устроено. Улица учит быстро. Здесь всё просто: ты либо волк, либо овца. Если ты слабый, тебя сожрут. Если ты сильный, ты жрёшь. Это система, и она не для слабаков. И мне это нравилось. Сначала.

Но потом… потом ты начинаешь видеть гниль. Эта работа ломает тебя изнутри. Тихо, по капле. Я думал, что это я держу их за яйца. А оказалось, что система держит меня. Она тебя или прогнёт, или выкинет. Здесь нельзя просто быть честным. Нельзя просто делать своё дело. Если ты не в теме, то ты — никто.

Тебя каждый день ставят перед выбором: прогнуться или быть сломанным. Кто-то берёт конверты. Кто-то закрывает глаза на то, что творят его "друзья". А кто-то просто делает вид, что ничего не происходит. Мне предлагали. Деньги. Много. Тупо за то, чтобы молчал.

Я не прогнулся.

Глава 8

Думал, что могу быть волком в стае шакалов. Но ты не можешь. Здесь тебя либо принимают, либо выкидывают. И меня выкинули.

Прокурорская проверка. Напарник, сраный предатель, кинул меня. На бабках. Мы работали вместе. Я ему доверял. А он использовал это против меня. Когда всё всплыло, он быстро слился. А на меня надели всё. Как будто я один всё это провернул.

Мой напарник оказался тварью. Продажной, мелочной, хитрой тварью, каких в жизни полно. Но я этого тогда не замечал. А если видел — закрыл глаза. Дурак, сука. Молодой и слишком уверен в себе, чтобы понимать, что в этом болоте каждый тянет на дно другого.

Мы шли на обыск. Обычное дело. Жалоба, долг, проверка. Ничего нового. Приехали, зашли. Хата — грязь, бардак, на столе бутылки, пачки сигарет, какие-то заляпанные документы. Всё как обычно. Я копаю в шкафу, он — у кровати.

И тут он зовёт меня. "Смотри," — говорит, и показывает пачку денег. Наличка. Много. Я смотрю на него, а он уже улыбается, как крыса, которая нашла сыр.

"Забираем," — говорит.

А я стою, тупой, ничего не понимаю. Деньги эти — они грязные, это сразу видно. Но он смотрит на меня так, будто я должен сказать: "Да, давай, забираем."

Я сказал: "Нет."

И знаешь, что он сделал? Убрал деньги себе в карман. Просто. Прямо при мне. Улыбнулся и продолжил рыться, как ни в чём не бывало.

Я должен был что-то сделать. Должен был остановить его. Но я не сделал. Зачем? "Это не мое дело," — подумал я. "Пусть делает, что хочет. Это его проблема."

Только это стала моя проблема.

Через неделю всё всплыло. Жалоба. Пропали деньги. Кто взял? На кого это всё повесили? Конечно, на меня. Чечен взял…не удивительно, да?

Напарник стоял, сука, в своём кабинете, жевал жвачку и смотрел на меня так, как будто вообще не при делах. А начальник орал: "Где деньги?!" А я что? Я молчу. Я знаю, что если скажу, кто это сделал, всё равно ничего не изменится. Я Аслан Багратов, а он Николай Иванов…Так что заочно я уже виноват. Ну и орлы не отчитываются. Никто ничего не проверяет. Система всё равно сожрёт того, кого проще.

И проще был я.

Собрание. Разговор в кабинете. Меня, как собаку, выставили на позор. "Ты похерил службу, подставил товарищей. Забирай вещи и уходи."

Я уходил с такой злостью, что пальцы до сих пор помнят, как я сжимал кулаки. Хотел разбить ему рыло. Напарнику этому. Хотел, чтобы он, тварь, почувствовал, что значит лежать брюхом на дне.

Но знаешь что? Я тогда понял одно: ты или прогибаешься под это дерьмо, или вылетаешь с позором. И я вылетел. Лучше свалить, чем унижаться и просить.

Без шанса. Без оправданий. Без выбора.

После увольнения ты как волк, которого выгнали из стаи. Голодный, злой, потерянный. Никому нахуй не нужен. Я бродил по Москве, как тень. Без работы. Без денег. Только злость осталась. Только она и держала меня на плаву.

И я начал хвататься за любую грязь. Охранник в ночном клубе. Стоишь у двери, слушаешь, как за спиной орут пьяные. А потом начинаешь их выбрасывать, как мусор. Пьяного, наглого, обдолбанного — мне было всё равно. Я видел перед собой только цель. Если надо кого-то сломать — я ломал.

Первая драка. Ещё в клубе. Какой-то урод зацепил девочку. Её парень накинулся, а он — нож достал. Я не думал. Просто прыгнул. Рука влетела ему в челюсть, нож полетел на пол. Дальше не помню. Очнулся, когда ребята оттащили. Лицо у него было, как фарш. Потом менеджер клуба сказал: "Ты нам нужен."

И я остался.

Сначала охрана. Потом вышибала. Потом начали звать на "долги". У одного бизнесмена не вернули деньги. У другого не платили аренду. Моя работа? Прийти и объяснить, что долг лучше отдать. Не словами. Руками.

Я был хорош в этом. Слишком хорош. У меня нет тормозов. Нет страха. Если я приходил, то всегда знал, что клиент либо заплатит, либо будет ползать по полу и блевать кишками. Мне было всё равно.

Кости, кровь, крики. Это стало частью моей жизни. Я видел перед собой только цель. Кто-то должен заплатить? Хорошо. Я сделаю, чтобы заплатил. Я делал то, что другие не могли. Или не хотели.

А потом меня нашли "Чёрные коллекторы".

Сидели на кухне с одним из старых знакомых. Водка, какуска на двоих, сигареты воняют. Он говорит:

— Ты чё, до сих пор в долгах и дерьме копаешься? У нас есть тема. Тебе понравится. Нам нужен кто-то, кто не боится.

— Что за тема? — спрашиваю.

— Выбивать долги.

Я засмеялся.

— Я и так это делаю.

— Нет, брат. Это не то. Это другое. Там, где ты работаешь, максимум бьют по зубам. У нас — бьют по жизни. Ты справишься.

Я подумал. А потом согласился. Что мне терять? Я уже давно перестал жить нормально. А тут деньги. Стабильность.

И я пошёл.

Глава 9

Пять лет. Пять грёбаных лет. И за это время не было ни одного клиента, который не заплатил. Ни одного. Угроза, шантаж, страх — моё оружие. Я знаю, как это работает. Люди всегда боятся чего-то. Потерять семью. Потерять лицо. Потерять себя.

Я научился находить их слабости. Узнавать, где болит сильнее всего. Мне не нужно поднимать руку. Иногда достаточно одного звонка. Иногда достаточно прийти в подъезд и просто встать.

Я стал лучшим. Это правда. Если долг дали мне — считай, он уже оплачен. Никто не уходит. Никто не смеет идти против.

Но знаешь, что самое странное? Меня это больше не радует. Это просто работа. Просто то, чем я живу. То, что помогает мне не утонуть.

Дело, как дело. Таких папок у меня были десятки, если не сотни. На обложке — имя, сумма долга, дата просрочки. Открываю. Всегда одно и то же. Чёрно-белое фото, вклеенное в угол страницы. Обычно на меня смотрят всё те же убитые жизнью лица. Мужики с сальными волосами, бабки с пустыми глазами. А тут…

Я открыл папку и замер.

Она.

Маленькая. Хрупкая. Смотрит с фотографии. Русые волосы, как будто мягкие на ощупь. Нос в веснушках — чёрт, я впервые смотрю на эти веснушки и не могу оторваться. Глаза… Огромные. Голубые. Такие, что ты в них утонешь, захлебнёшься.

Я листаю дальше, но ничего не вижу. Имя — Вера. Сумма долга — крупная. Работает учителем рисования. Без мужа. Всё это я видел сто раз. Но её… такую, как она — никогда.

Меня словно током ударило. Обычно я смотрю на фото, запоминаю и забываю через пять минут. Не тут. Я отложил папку и снова открыл её. Смотрел. Смотрел на неё. На веснушки. На эти большие, светлые глаза на волосы светло рыжие. Она не была моей целью. Она стала моей навязчивой идеей.

Я не знаю, почему. Может, потому что я уже давно один. Брат, сестра — все живут у дяди и тёти в Чечне. Там их хоть кормят нормально. Я шлю туда деньги каждый месяц. Но сам я живу так, будто меня больше нет. Только работа. Только дела.

И тут — она.

Я нашёл её адрес. Подъезд. Обычная панелька, как тысячи таких по всей Москве. Ничего особенного. Я ждал. Хотел увидеть её. Хотел понять, что со мной не так.

И я увидел.

Она шла медленно, как будто боялась кого-то встретить. Светлые волосы выбились из-под шапки, в руках — какой-то пакет с продуктами. Она выглядела… такой маленькой. Хрупкой. Как будто сильный ветер мог её унести.

Я стоял в тени, наблюдал. Она меня не видела.

Первая встреча — изучаешь объект.

И в этот момент меня накрыло.

Это не было про долг. Не про работу. Даже не про эти чёртовы деньги. Это было про неё. Она была… другой. Такой, какой я никогда не видел. Такой, которая должна была быть рядом.

Я стоял, смотрел и думал только одно: "Моя. Всё. Точка."

Сначала только глаза — большие, голубые, испуганные. Хрупкая, бледная, в этом старом пальто, которое больше похоже на тряпку, чем на одежду. В руках ключи дрожат.

Я стоял в тени. Не двигался. Она посмотрела на меня, и я увидел этот страх. Настоящий, чистый страх. Как будто перед ней не человек, а волк, который загнал её в угол.

— Вера Анатольевна, — сказал я. Спокойно, тихо. Так, чтобы каждое слово цепляло её изнутри. — Это вы?

Она кивнула. Слов не нашла.

Я вышел из тени, шагнул ближе. Вижу, как она сжимается, как будто я ударю. Но мне это не нужно. Мне нравится этот страх. Он обжигает. Пульс у неё видно даже через шарфик, как дрожит эта тонкая шея. Я не могу оторвать глаз.

Она говорит что-то — тихо, сбивчиво. "Я заплачу, мне нужно время". Но я даже не слушаю. Её голос будто глушит всё вокруг. И он сводит меня с ума.

Она вроде и не красивая. Ну, не такая, чтобы глаз не оторвать. Фигура простая, волосы светло-рыжеватые, тонкие, чуть растрёпанные. Веснушки на носу, лицо без косметики. Простая. Обычная. Но меня клинит.

Клинит так, что я сжимаю кулаки, чтобы не сорваться.

Она смотрит на меня этими огромными, до чёрта голубыми глазами, и я чувствую, что пропадаю. Тону в ней.

— Скоро… Мне нужно ещё немного времени… — шепчет она.

Я улыбаюсь. Не могу сдержаться. Не весело. Не добро. Просто усмешка. Потому что я знаю, что она врёт. Они всегда врут. Но это не важно. Важна она.

Я наклоняюсь чуть ближе. Не трогаю. Просто хочу, чтобы она чувствовала мой вес. Мою силу. Она замирает. Дыхание прерывистое. Мне кажется, ещё чуть-чуть, и она расплачется. И мне это нравится. Больше, чем должно. Этот страх, этот отчаянный блеск в её глазах. Он будоражит, как ничто другое.

Я смотрю на неё и понимаю, что это не про долг. Уже нет. Я бы мог оставить её в покое. Уйти, забыть. Я мог бы дать это дело кому-то другому. Но я не могу.

Она стала моей. С первой минуты.

После этого я начал следить за ней. Я хотел узнать всё. Где она работает. С кем разговаривает. Во сколько уходит и возвращается. Что читает. Что слушает.

Я нашёл её соцсети. Листал фотографии. Улыбки, рисунки, её ученики. Простые посты. Какой чай она пьёт. Какую музыку слушает. Всё это — я впитывал, как воздух.

Я узнал, где она покупает продукты. Какую маршрутку ловит, чтобы доехать до работы. Что она делает в свои выходные.

Мне этого было мало. Слишком мало. Я копался в её прошлом. Искал документы. Хотел понять, откуда она такая. Почему одна. Почему так боится людей. Искал ее бывших. Нашел парочку…И тут же захотелось их в черные мешки закатать. Только за то, что смели ее трогать, целовать…или трахать. Ей двадцать шесть. Вряд ли она целка.

Она стала моим центром вселенной. Моей точкой невозврата.

Каждую минуту я думал только о ней. Даже когда не видел её, даже когда она не была рядом — она была в моей голове. Как яд, который отравляет всё внутри.

Я не знал, как остановиться. Да и не хотел.

Глава 10

Телефон тёти в списке контактов я знаю наизусть. Пальцы дрожат, но всё равно нажимаю на зелёную кнопку вызова. Гудки — долгие, тягучие, будто намеренно издеваются. И вот наконец её голос — привычный, тёплый, но чуть хриплый.

— Вера, Верочка, здравствуй, милая!

Я улыбаюсь, хоть губы почти не двигаются, а в груди колет от тревоги. Улыбка — это как щит. Слышать её голос живым — уже полегчало, но я знаю, что тётя обычно не рассказывает о своих проблемах, пока не начинаешь тянуть из неё клещами.

— Тётя Люда, как вы? Всё нормально? Лекарства пили? Что врач сказал?

Она отмахивается — я чувствую это даже через трубку. Начинает говорить что-то о погоде, о телевизоре, о каких-то новостях. У меня внутри всё горит от нетерпения.

— Тётя Люда, ну хватит уходить от темы. Вы как себя чувствуете? — перебиваю её.

— Верочка, не переживай. Всё хорошо. Давление, конечно, скачет, но я уже привыкла. И таблетки принимаю. Всё нормально.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Хорошо. Она жива. Она со мной говорит.

— А ещё, представляешь, тут у нас такое было! — вдруг меняет тему тёта. Голос её становится бодрее, даже чуть весёлым, будто она собирается рассказать что-то интересное.

— Что случилось? — напрягаюсь я.

— Разбили окно!

У меня сердце падает куда-то вниз.

— Что?! Как разбили? Кто?

— Не знаю. Ночью, наверное, кто-то камнем кинул или ещё как-то. Утром проснулась, а окно треснутое всё. Я, конечно, испугалась, думала, что так и придётся жить, но тут пришёл парень.

— Какой парень? — в горле пересыхает, слова будто застревают.

— Высокий такой. Очень высокий. Крепкий. Бородатый. Лет тридцать пять, наверное. Сказал, что из домоуправления. Я сначала испугалась, но он такой вежливый, Верочка! Очень культурный. Сказал, что всё быстро починит. Привёл людей — те поставили новое стекло. Всё как новенькое! Представляешь? Даже денег не взяли!

Я чувствую, как мир вокруг меня рушится. Всё. Каждое её слово — будто гвоздь в гроб моего спокойствия. Высокий. Бородатый. Крепкий.

Это он.

К горлу подкатывает ком. Я почти не слышу, что говорит тётя. Голос становится каким-то далёким, приглушённым, как будто я провалилась в воду.

— Тётя Люда, — перебиваю её, голос хриплый, будто сорванный. — Вы уверены, что он из домоуправления?

— Ну конечно! А кто же ещё? Он так уверенно говорил, даже документы показывать не стал. Зачем ему врать? Всё так быстро починили! Очень хороший человек. Я бы не справилась без него.

— Он представился?

— Да…Сказал Асланом зовут.

Я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Хороший человек? Это он разбил твоё окно, чтобы потом его "починить", чёрт возьми! Мир вокруг меня орет как сирена. Это он. Это точно он.

— Верочка, ты там? — слышу её голос.

— Да… Да, тётя Люда. Я… рада, что вам помогли.

Я едва выдавливаю эти слова. Голос дрожит, сердце грохочет в ушах, а мысли скачут, как в лихорадке. Он был там. У неё дома. Смотрел на неё. Ломал её окно, чтобы потом прийти, будто герой. Он следит. Он видит всё.

И теперь я точно знаю: он не остановится. Я пытаюсь сделать вдох, но воздух не проходит. Только одно крутится в голове: он уже здесь. Он уже рядом.

Телефон выпадает из рук. Сердце колотится так, будто оно сейчас вырвется наружу, как птица из клетки. Грудь сдавливает, дышать невозможно. Слова тёти звенят в голове, как набат: "Аслан… Аслан… Высокий, крепкий, бородатый…"

Он был там. У неё дома. Смотрел на неё. Разговаривал с ней. Тронул её жизнь так, будто имеет право. Он не просто знает, где я. Он знает, где она.

Холодный ужас разливается внутри, как ядовитая жидкость, затапливая всё. Но вместе с ним приходит ярость. Дикая, обжигающая, словно внутренний пожар, который невозможно погасить.

— Сволочь, — шепчу я, едва удерживая слёзы, которые уже жгут глаза. — Мразь…

Меня трясёт. Руки дрожат, дыхание рваное, неровное. Чувствую, как пульс отдаётся в висках, будто в голове барабан бьёт. Я хватаю телефон, чуть не роняю его снова, и быстро набираю номер, с которого он присылал свои мерзкие сообщения.

Меня трясёт. Руки дрожат, дыхание рваное, неровное. Чувствую, как пульс отдаётся в висках, будто в голове барабан бьёт. Я хватаю телефон, чуть не роняю его снова, и быстро набираю номер, с которого он присылал свои мерзкие сообщения.

Гудок. Один. Второй. Я молюсь, чтобы он не ответил. Но он отвечает.

— Да? — его голос звучит спокойно, почти лениво. Будто он ждал моего звонка, будто всё под контролем. Его голос тянет слова, низкий, хриплый, как будто он только что курил или смеялся.

Я не выдерживаю. Я кричу в трубку, забывая обо всём:

— Не смей трогать мою семью! Я отдам! Я же сказала, что отдам!

На секунду он молчит. Я слышу только своё бешеное дыхание. А потом он говорит — медленно, с лёгкой, почти насмешливой усмешкой:

— А спасибо нельзя сказать?

Моё горло перехватывает. Спасибо? Спасибо за что? Моя голова кипит, ярость поднимается, как волна, которую я больше не могу сдерживать.

— За что?! Ты сам, наверное, и разбил это окно!

Он смеётся. Низко, хрипло. Смех тяжёлый. Каждое его слово — гвоздь в моё сердце.

— Разбил? Может быть. Или нет. Стекло к твоему долгу приписать, чтобы не борзела?

Я открываю рот, но ничего не могу сказать. Молчание давит. А потом он добавляет, и его голос становится ниже, как будто он стоит у меня за спиной, говорит мне прямо в ухо:

— И закрой окно, а то простудишься. В одном халате.

Его слова звучат у меня в голове, как эхо: "Закрой окно… Простудишься…"

Телефон скользнул из пальцев и упал на пол с тихим стуком. Но я даже не услышала этого. Мир вокруг сжался до одной единственной мысли, которая, как яд, разливалась по моим венам: Он смотрит. Прямо сейчас. Он видит меня.

Дыхание замерло. В груди пустота. Как будто сердце перестало биться, как будто я больше не существую.

Как он это знает? Как он черт его раздери все знает?!

Вдруг тело рванулось вперёд, будто кто-то сжал меня изнутри и заставил двигаться. Я бросилась к окну. Шаги звучали слишком громко в этой жуткой тишине. Глухой, тяжёлый удар сердца. Раз. Два. Три. Я уже у штор.

Дёрнула их так резко, что карниз скрипнул, будто протестуя. Ткань задёрнулась, закрывая меня от холодного, чужого мира снаружи. Но этого было мало. Я не могла дышать. Не могла мыслить.

Свет. Свет в комнате.

Я метнулась к выключателю, ударилась плечом о стену, но руки не слушались. Наконец, щёлкнула выключателем. Темнота поглотила комнату, но это не успокоило меня.

Я прижалась спиной к стене, соскользнула вниз, опускаясь на пол. Халат неловко задрался, но мне было всё равно. Я сидела, как загнанный зверь в клетке. Пульс грохотал в ушах, пальцы дрожали, как у больной в лихорадке, а кожа была мокрой от пота.

Он видел меня. Видел…видел…следил…

Я повторяла это снова и снова, будто с этим можно было что-то сделать. Его слова жгли, будто он шептал их прямо мне в ухо, стоя за спиной. Холод пробирался под кожу, забираясь глубже, заполняя меня.

Я сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони, но это не помогло.

Снаружи была тишина. Ужасная, убийственная тишина. Но я знала — он где-то там. Он смотрит. Он ждёт.

Слёзы сами собой хлынули из глаз. Я не пыталась их остановить. В темноте комнаты мой шёпот звучал так, будто он был чужим:

— Я отдам… Я отдам… Только уйди… Уйди, пожалуйста…

Но внутри я знала. Я знала это так же точно, как знала, что дышу. Ему не нужны только деньги. Это не про долг.

Ему нужна я.

Глава 11

Я поднималась по лестнице, шаг за шагом, пытаясь как можно быстрее добраться до своей двери. Голова раскалывалась, плечи горели от усталости, и единственное, о чём я мечтала, — закрыть за собой дверь и хотя бы на пару часов забыть обо всём. Но забыть всё равно не получалось. Его лицо, его холодный голос… всё, что связано с этим проклятым человеком, висело надо мной, как тень.

Каждый раз, когда я оставалась одна, я чувствовала его взгляд. Как будто он мог видеть меня даже через стены. Этот страх, эта ненависть внутри меня не давали покоя. Я торопилась, стараясь идти быстрее, но остановилась как вкопанная, когда увидела его — Сергея Николаевича. Соседа с третьего этажа. Его все побаивались. Говорят, он бил свою жену и сына, и она сбежала от него вместе с ребенком. Теперь он периодически пьет и шатается по подъезду.

Он стоял у лестницы, качаясь, как подвыпивший медведь. Я сразу почувствовала этот неприятный, липкий холод, который всегда появлялся при опасности.

— О, Вера! — голос его был пропитан перегаром, а на губах появилась отвратительная улыбка.

Я замерла. Сердце гулко забилось, а ноги будто вросли в бетон.

— Добрый вечер, — коротко бросила я, стараясь держаться уверенно.

Я попыталась обойти его, но он шагнул ближе, загораживая путь. От него пахло водкой и чем-то кислым, а его улыбка… она была не просто неприятной, она была угрожающей.

— Зачем так холодно? — спросил он, наклоняясь ближе.

Я сделала шаг назад.

— Пропустите меня, — мой голос дрожал, хотя я старалась этого не показать.

— Пропустить? — он фыркнул и засмеялся, от чего я едва не вздрогнула. — Какая гордая. Думаешь, тебе кто-то поможет? Здесь никого нет. Никто тебя не услышит. А кто услышит хуй выйдет. Все насрать даже если я тебя буду резать. Им свои шкуры дороже! Да, Антонина Петровна?

Он постучал кулаком в соседнюю дверь. И та, конечно же, не открылась.

Внутри всё похолодело. Его слова были похожи на нож, которым он медленно резал воздух между нами. Плотный воздух…накачанный перегаром.

Я сделала ещё шаг назад, но он протянул руку и схватил меня за локоть.

— Отпустите! — выкрикнула я, попыталась вырваться, но его пальцы сжали меня, как тиски.

— Зачем так грубо? — ухмыльнулся он. — Я ведь просто хочу пообщаться. Ты ведь такая красивая. А я всегда знал, что ты хочешь мужского внимания. Чего одна, а. Принцесса, да? Мужиков отшиваешь?

Его взгляд обжигал, сканировал меня, как рентген, и мне казалось, что я тону. Грудь сдавило, дыхание сбилось. Его слова вонзались в моё сознание, словно иглы.

— Убери руки, — только и смогла выдавить я. Но это только раззадорило его.

— Убери? — он хрипло засмеялся и потянул меня ближе, так близко, что я почувствовала на коже его горячее дыхание. — Ты такая упрямая, Вера. Ну-ка, покажи, как ты сопротивляешься.

Мир вокруг словно сузился. Только он. Только его голос, его рука, его мерзкая ухмылка. Я хотела закричать, но мой голос застрял где-то в горле.

Я чувствовала себя загнанной в угол.

Моё сердце сжалось, как пружина, когда я почувствовала это. Тяжёлое, ледяное присутствие. Оно накрыло меня волной, прежде чем я даже успела увидеть его.

А потом он вышел из темноты.

Аслан.

Высокий, массивный, будто созданный из гранита. Его шаги звучали глухо, уверенно. Глаза — тёмные, обжигающие, смотрели мимо меня, прямо на Сергея Николаевича. И я знала: это конец.

Его голос прозвучал низко, хрипло, угрожающе, как предвестие беды:

— Убери от неё руки.

Сосед резко повернулся. Его рука всё ещё сжимала мой локоть, и я ощутила, как пальцы на секунду ослабли, но он не отпустил. Я видела, как он пытается понять, кто это. Пьяные глаза блестели, но в них читался вызов.

— А ты кто такой? — проговорил Сергей, чуть пошатываясь, пытаясь казаться уверенным.

Аслан не отвечал. Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь его лицо оказалось полностью в свете тусклой лампы. Оно было жёстким, хмурым, холодным. Каждый мускул его тела был натянут, как стальная пружина, готовая выстрелить.

— Убери от неё руки, — повторил он, медленно, почти раздельно.

Голос Аслана был таким же твёрдым, как его взгляд. Без эмоций. Без угроз. Но в нём звучала такая ледяная уверенность, что мне стало страшно.

— Ты что, герой? — фыркнул сосед, пытаясь ухмыльнуться, но это вышло жалко.

Аслан не ответил.

В следующую секунду его рука выстрелила вперёд, как молния, и схватила Сергея за тонкую шею. Всё произошло так быстро, что я даже не успела понять, как.

— Я предупреждал, — сказал Аслан тихо, почти шёпотом, но его голос был похож на рык.

Сергей начал что-то кричать, дергаться, но Аслан просто сжал руку сильнее. Ещё одно движение — и сосед глухо ударился спиной о стену. Воздух вокруг, казалось, сгустился, а грохот его тела об стену эхом отдался в моих ушах.

— Эй, ты чего… — прохрипел Сергей, хватаясь за руки Аслана, но его движения были жалкими, бессильными.

Аслан склонился ближе, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица соседа.

— Я говорю только ОДИН раз, — сказал он, всё так же тихо, но каждое слово было, как клинок.

Сосед снова попытался вырваться, но Аслан, не дав ему шанса, резко ударил его. Кулак встретил челюсть с глухим звуком, от которого я невольно вздрогнула. Сергей пошатнулся, но Аслан не дал ему упасть.

Ещё один удар.

Кровь. Она брызнула на пол, капнула на серую плитку. Сергей с окровавленным лицом и разбитыми губами сдавленно закряхтел, но уже не сопротивлялся. Аслан отпустил его с резким движением, и тот рухнул на пол, как мешок мусора.

Я смотрела на это, прижавшись к стене, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, а в голове крутилась только одна мысль: это был не человек. Это было что-то большее. Сильное, холодное, безжалостное.

Аслан обернулся ко мне. Его взгляд прожёг меня до самого нутра, и я поняла, что он совершенно спокоен. Как будто эта сцена, эти удары — всего лишь часть его привычной жизни.

— Всё хорошо? — спросил он.

Его голос звучал так же, как всегда. Безэмоционально, но в то же время властно. Он стоял передо мной, высокий и грозный, с руками, которые только что отправили человека на пол.

Я не могла ответить. Я просто смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Страх, ужас, благодарность, что он здесь, и ненависть — к тому, что он такой. Всё смешалось в один ком, который я не могла развязать.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, туда, где лежал сосед, стонущий на полу, словно побитая собака. Но это было уже неважно. Весь воздух вокруг вибрировал от его присутствия. Словно эта тишина принадлежала только ему. И вдруг резко обернулся ко мне.

Я смотрела на него, как загипнотизированная, не в силах отвести глаза. Его лицо… Резкие, грубые черты, как будто вырезанные из камня. Лоб с чёткой линией, нос прямой и чуть крупноватый, острые скулы, густая борода, подчёркивающая его сильную, грубую челюсть. Но больше всего меня убивали его глаза.

Эти глаза — глубокие, бархатные, тёмные, как горький кофе, с таким взглядом, что от него хотелось одновременно спрятаться и замереть. Они были странными: там смешались ярость, огонь, и что-то ещё. Что-то, от чего холодный пот пробежал по моей коже. Какое-то жуткое осознание — мне это нравится.

Снова повернулся к соседу и отчеканил:

— Если ещё раз к ней подойдёшь, я тебя прикончу, — сказал он ровным голосом, даже не повысив его.

Сергей ничего не ответил, только пробормотал что-то невнятное.

Аслан поднял глаза на меня.

— Пошли, — коротко бросил он, сделав шаг в мою сторону.

Я замерла, чувствуя, как дрожат ноги, но послушно пошла за ним. Потому что в этот момент я поняла: он может сделать что угодно. Абсолютно что угодно. Аслан…если это и правда его имя, прекрасно знал где я живу. Я отступила назад, прижимаясь к холодной стене, чувствуя, как дрожат ноги. Он подошёл ближе, настолько близко, что я могла уловить слабый запах его одеколона. Лёгкий, свежий, но в то же время… тяжёлый.

— Я не позволю никому тебя трогать, — произнёс он. Его голос был низким, почти шёпотом, но я слышала каждое слово, как удар молота.

Эти слова проникли в каждую клетку моего тела, и я не могла понять, что чувствую. Страх. Да, страх был сильным, накрывал меня, как волна. Но… не только. В этом страхе было что-то другое, что-то, что сжимало грудь и заставляло сердце стучать так громко, что, казалось, он его слышит.

Я подняла взгляд и встретилась с его глазами. Они прожигали меня насквозь, заставляли сердце падать куда-то в пятки. Он был красивым. Но эта красота была опасной. Красота мужчины, который привык брать своё. Грубая, жёсткая, пугающая.

— Мне пора домой, — выдавила я, и мой голос дрогнул.

Он не ответил. Только посмотрел, слегка приподняв бровь. Этот взгляд говорил больше, чем тысячи слов.

Я дёрнула ручку двери, но замок заел. Нет-нет-нет! Я снова потянула, нервно, рвано, но она не открывалась. Моё дыхание стало сбивчивым, сердце грохотало в ушах.

Он сделал шаг ближе, и теперь стоял так, что я могла видеть каждую деталь его лица. Маленькие морщинки у глаз, лёгкую щетину под бородой, его губы, которые были чуть сжаты в линию. Его лицо было безупречно красивым, но страшным, потому что за этой красотой скрывалась сила. Сила, которая могла уничтожить меня.

— У тебя замок заедает, — сказал он тихо, почти с насмешкой.

— Не надо, — выдохнула я, но он уже схватился за ручку.

Его рука накрыла её с силой, и замок, словно подчиняясь его приказу, поддался. Дверь открылась с глухим скрипом. Я резко заскочила внутрь, мои руки тряслись так, что я едва могла удержать ключи.

Он остался стоять снаружи, но его взгляд… Этот взгляд, с которым он смотрел, словно обещал: он всегда найдёт способ войти.

Я захлопнула дверь и дрожащими руками повернула все замки. Один. Второй. Третий. Но этого было мало. Я рванула к трюмо, зацепившись за край ковра, чуть не упала. Ноги подкашивались, но я с трудом толкнула тяжёлую мебель к двери.

Когда всё было закончено, я осела прямо на пол.

Комната была тёмной, воздух тяжёлым. Я слышала только своё дыхание — частое, рваное, будто после долгого бега. Холодный пот катился по спине, а волосы прилипли к вискам.

Его голос всё ещё звучал в моей голове: "Я не позволю никому тебя трогать."

Эти слова не успокаивали. Они были, как оковы. Холодные, неразрушимые.

Я обхватила себя руками, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он был рядом. И он не остановится.

Глава 12

День, как и вся моя жизнь, пошёл к чёрту.

Мне даже не выдали зарплату. В бухгалтерии сказали, что деньги задерживаются, но "всё решится через неделю". Через неделю. А что мне делать сейчас? Ещё одна неделя без еды?

Я стояла в коридоре школы, вытирая мокрые от слёз глаза, но плач всё равно прорывался наружу. Директор не хотела меня принимать, её секретарша сухо повторила, что "Татьяна Викторовна очень занята". Конечно. Занята. А я? Я не занята? От голода сдохну последние деньги на выплату этого долга отдала… и должна с каждым днем все больше!

Сгорбившись, я вышла на улицу, достала телефон и, дрожащими пальцами, набрала номер Тани. Подруга взяла трубку на втором гудке, и её голос сразу прозвучал теплом.

— Верка, что случилось?

— Таня, ты можешь… одолжить мне немного денег? — мой голос дрожал.

Секунда тишины. Я представила, как она нахмурила лоб, пытаясь найти правильные слова.

— Вер, я бы помогла, правда… но у меня самой сейчас полный завал. Кредит и всё такое. Я могу разве что… чем-то из дома помочь. У меня картошка осталась, пару банок тушёнки.

Я судорожно вдохнула. Даже картошка и тушёнка сейчас звучали, как праздник.

— Ладно, спасибо, — выдавила я и сбросила звонок, не выдержав её виноватого тона.

По дороге домой я зашла в магазин. Достала из кармана кошелёк, проверила содержимое — жалкие триста рублей, которых хватило на самый дешёвый хлеб и молоко. Этого хватило бы на пару дней. Может, три, если экономить.

Когда я вернулась домой, меня встретила пустота. Пустой холодильник. Пустая тишина. Пустая жизнь.

Я опустилась на пол прямо перед холодильником, обхватив руками колени. Горячие слёзы стекали по лицу, падали на халат, но я уже ничего не чувствовала. Всё внутри меня болело от усталости, от голода, от унижения.

Я закрыла глаза, пытаясь придумать, как выбраться из этого кошмара, но ничего не приходило в голову.

И тут я услышала. Звонок в дверь.

Я замерла, пытаясь понять, кто это мог быть. Подруга? Нет, Таня всегда предупреждала, если собиралась прийти. Соседка? Вряд ли.

Вытирая слёзы, я подошла к двери, посмотрела в глазок. Никого.

— Кто там? — спросила я, но ответа не было.

Замок заел, как всегда. Я потянула, толкнула дверь, и, наконец, она поддалась.

На пороге стоял пакет.

Моё сердце замерло. Большой, пластиковый, светлый пакет. Я осмотрелась по сторонам, но подъезд был пуст. Никого. Только этот чёртов пакет.

Ноги словно приросли к полу. Что-то внутри меня кричало: "Не трогай его!" Я хотела захлопнуть дверь, но сначала заглянула внутрь.

Продукты.

Чай. Кофе. Колбаса. Сыр. Красная икра. И конфеты — огромная коробка шоколадных конфет, каких я никогда не могла себе позволить.

Я отступила назад, с силой захлопнула дверь и закрыла её на все замки. В этот момент телефон в моём кармане завибрировал. Смс.

"Взяла продукты и поела… иначе пожалеешь!"

Мир закружился перед глазами. Я судорожно глотнула воздух, чувствуя, как кровь стучит в висках. Руки дрожали так сильно, что я едва держала телефон. Он всё знает. Он был здесь. Он смотрит.

Я открыла дверь. Снова посмотрела по сторонам. Ничего. Никого. Чёртов пустой подъезд. Я схватила пакет и затолкала его внутрь, захлопнув дверь со всей силы.

Я перенесла его на кухню, поставила на стол и, медленно, словно в трансе, начала раскладывать. Макароны, масло, хлеб, молоко, конфеты. Эта еда была, как насмешка. Подарок от того, кто сделал меня пленницей.

Холодильник глухо заурчал, когда я сложила продукты внутрь. Я слышала только его звук и своё дыхание.

Телефон завибрировал снова.

"Ты ведь не хочешь, чтобы я накормил тебя насильно… тебе это не понравится."

Мои руки взлетели к губам, чтобы заглушить рваный вдох. Я вскочила и кинулась к окну. Шторы. Все шторы. Закрыть. Быстрее. Как он это делает? Как он всё видит?

Я забилась в угол кухни, обхватив себя руками. Но голод… он не исчез. В животе громко заурчало, а перед глазами вдруг вспыхнуло изображение: ломтик хлеба, масло, красная икра.

Я выпрямилась. Медленно подошла к столу.

Пара движений — и передо мной появился бутерброд. Сверху — яркая, маслянистая икра. Я смотрела на него несколько секунд, пока, наконец, не взяла его в руки.

Первый укус. Вкус моря, рыбки, масла и хлеба. Настолько яркий, настолько насыщенный, что я чуть не застонала. От наслаждения свело скулы.

Это было вкусно. Это было восхитительно. Но я знала, что за этим вкусом прячется. Вкус контроля. Вкус страха. Вкус того, что я больше не принадлежу себе.

* * *

Утром меня вызвали к директору. Я шла по длинному коридору с липкими ладонями и пересохшим горлом. Моя первая мысль была: что-то случилось. Или я допустила ошибку в бумагах, или кто-то пожаловался. Тревога, которую я таскаю с собой, как рваную сумку, сразу накатила волной.

Когда я вошла, директор встретила меня улыбкой…такой очень-очень ласкавой и глаза бегают испуганные. Это сбило меня с толку. Она редко улыбается — человек строгий, сухой. Но сейчас её лицо светилось, и я не понимала, чего ожидать.

— Вера Анатольевна, присаживайтесь, — она жестом указала на стул. — У меня для вас хорошие новости.

Я молчала. Смотрела на неё, чувствуя, как в голове будто зажужжал рой вопросов.

— Ваш труд наконец оценили. С этого дня ваш оклад увеличивается в два раза. — Она сделала паузу, будто давая мне время переварить сказанное. — И ещё, вам положена премия. Выплата будет завтра.

Я сидела, как вкопанная. Моё сердце стучало так громко, что казалось, она его слышит. Это какой-то розыгрыш? Ошибка?

— Извините… — я почувствовала, как голос дрогнул, но всё-таки выдавила: — А… почему?

— Не бойтесь, это не ошибка, — сдержанно улыбнулась она. — На вас обратили внимание очень важные люди. Ваш труд рекомендовали вознаградить.

"Важные люди." Эти слова зазвенели в моей голове. Ладони вспотели. Нет. Это не может быть…

— Спасибо, — еле выговорила я, ощущая, как тревога сжимает грудь, пока я выходила из кабинета.

Я шла домой, но остановилась у школы. Мне нужно было выдохнуть, прийти в себя. Всё это не казалось реальным, пока…

— Вера.

Его голос ударил в уши, будто выстрел. Медленный, тягучий, как растопленный металл. Я не оборачивалась. Сердце застучало ещё сильнее, а ноги будто приросли к земле.

Я сделала шаг вперёд, пытаясь его проигнорировать. Ещё один. Просто дойти до дома. Но он догнал меня. Лёгкие шаги, а потом его массивная фигура закрыла мне дорогу.

— Я немного подкорректировал твою жизнь, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Его глаза смотрели на меня, обжигая, холодные и тёмные одновременно. — Ты ведь заслужила, правда?

Я молчала, прижимая сумку к груди, как последний щит.

— Что с долгом, Веееера? — протянул он, словно наслаждаясь моим именем. — М? Может, теперь, с твоими новыми деньгами, ты сможешь выплатить какую-то малую часть? Или если отдашь с голоду сдохнешь?

Я не выдержала. Всё, что копилось внутри меня последние дни — страх, ненависть, бессилие, горечь — взорвалось, как порох.

— Ты вообще в своём уме?! — закричала я, поднимая на него глаза. — Не лезь в мою жизнь! Я тебя не просила ни о чём! Не просила, слышишь?!

Я видела, как его взгляд изменился. Глаза стали холодными, как лёд. Он смотрел на меня так, будто я была маленькой девочкой, которая кричит на взрослого, понимая, что всё равно ничего не изменит.

— Ты даже не можешь сказать спасибо, — бросил он, ровным, почти равнодушным тоном.

— Спасибо? — сорвалось с моих губ. — За что? За то, что ты лезешь в мою жизнь? За то, что ты угрожаешь мне? Спасибо за этот проклятый долг, который ты выбиваешь из меня?!

Я сделала шаг ближе, в порыве ярости, чувствуя, как накатывают слёзы. Но я продолжала говорить.

— Ты требуешь денег?! У меня их нет, понял?! Нет! Убей меня теперь!

Мои слова повисли в воздухе. Громко. Жёстко. Звенящее эхо пробежало между нами.

Он молчал. Его лицо оставалось спокойным, но глаза — эти бездонные, бархатные, пугающие глаза — будто прожигали меня насквозь.

Лёд сменился огнём. Жарким, обжигающим, почти пугающим. Я увидела, как его челюсть напряглась, и дыхание замедлилось. В следующую секунду он сделал шаг ко мне, сокращая и так крохотное расстояние между нами.

— Может мне наведаться к твоей тёте? — его голос был низким, почти рычащим. Эти слова, как удар в грудь.

Мир вокруг меня рухнул. Я почувствовала, как всё внутри переворачивается. Грудь сдавило так сильно, что я не могла вдохнуть. Он сказал это так спокойно, но я знала, что он способен. Он сделает это.

— Нет! — закричала я, голос сорвался, а внутри всё горело. — Не смей трогать её! Не лезь к ней!

Его глаза вспыхнули чем-то странным, почти хищным, как будто он ждал этой реакции.

— А к кому мне лезть, Вера? — он медленно наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую линию на его коже, каждую тень под его тёмными глазами. — М? К кому мне "не сметь", а к кому можно? К тебе?

Я попятилась назад, но он шёл за мной, шаг за шагом, пока я не почувствовала спиной холодную стену дома.

— Не надо… — выдохнула я, голос дрожал.

— Не надо? — он усмехнулся, но это была не улыбка, а что-то холодное, жёсткое. — Ты сама решай, Вера. Я жду ответа.

Он прижался ближе, его рука упёрлась в стену рядом с моей головой. Я была загнана в угол, как животное, и он знал это. Он смотрел на меня сверху вниз, как будто изучал, как хищник свою добычу.

— Ты думаешь, я шучу? Думаешь, я не сделаю это? — его голос стал тише, но в нём звучала угроза, от которой кровь стыла в жилах.

— Не смей, — прошептала я, не отводя глаз. — Не смей трогать её.

— Тогда сделай так, чтобы мне не пришлось, — ответил он ровно, но в его словах было больше, чем угроза. Это был приказ.

Я не могла пошевелиться. Его взгляд приковал меня, как будто я была связана невидимыми верёвками. Моё сердце стучало так громко, что, казалось, этот звук слышен на всю улицу.

— Ты можешь ненавидеть меня, Вера, — произнёс он тихо, но каждая буква его слов отдавала холодом. — Можешь кричать, убегать, жаловаться на меня. Но знаешь, что?

Его лицо наклонилось ближе, настолько, что его дыхание коснулось моей кожи.

— Я всегда буду рядом. Всегда, понимаешь?

Я закрыла глаза, чувствуя, как холодный пот стекает по моей спине.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье резко, но не грубо. Сильные, уверенные, тёплые. Это движение обездвижило меня, как будто из тела вышла вся энергия. Я смотрела на его руку, на его пальцы, охватывающие мою тонкую кисть, и не могла дышать.

— Пусти, — выдохнула я, но голос прозвучал жалко, дрожаще, как будто это слово я сказала не для него, а для себя.

Он не отпустил. Его пальцы держали крепко, но не причиняли боли. В этом хватке была сила, которую я чувствовала кожей. Она была пугающей. И одновременно… завораживающей.

— А ты правда думаешь, что мне нужны деньги? — его голос ударил в уши низко, хрипло, почти шёпотом.

Я подняла глаза на него. Это было ошибкой. Его лицо было так близко, что я видела каждую линию его скул, каждую тень под бархатными, бездонными глазами. Эти глаза смотрели на меня, обжигая, прожигая до самого нутра.

— Я… я не знаю, чего ты хочешь, — ответила я, чувствуя, как мои собственные слова тонут в воздухе.

Его взгляд скользнул вниз, к моим губам, и я инстинктивно чуть откинула голову назад. Но он медленно потянул меня ближе, наклонился, а его лицо оказалось ещё ближе. Я почувствовала, как его дыхание коснулось моей шеи. Тёплое. Неспешное.

— Не знаешь? — прошептал он, и этот шёпот обжёг меня сильнее, чем что-либо до этого.

Он наклонился чуть ниже. Его нос коснулся моих волос, медленно, почти лениво. Он вдохнул их запах. Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом оно просто заколотилось, как сумасшедшее.

— Ты пахнешь… сладко, — выдохнул он, не отводя лица. — Вкусно. Но с ноткой страха.

Его слова пробивали меня, как иглы. Он провёл носом вдоль моей шеи, медленно, как будто изучая меня. Я чувствовала себя парализованной. Моя кожа горела там, где его дыхание касалось её. Я вся дрожала.

— Боишься меня? — он чуть приподнял голову, и я снова встретилась с его глазами.

Мои губы задрожали, но я не могла выдавить ни слова.

— Боишься, — сам себе ответил он, с лёгкой, почти недоброй усмешкой.

Его голос был медленным, низким, будто он наслаждался каждой моей эмоцией, каждым вздохом, каждым движением.

— Боишься, но не уходишь. Не кричишь. Почему?

Я ничего не могла сказать. Внутри всё переворачивалось. Я не знала, что это было. Его близость пугала меня до дрожи, до спазмов в горле. Но одновременно с этим что-то странное, какое-то непонятное тепло, скользило по всему телу.

— Ты боишься не меня, Вера, — его шёпот был едва слышен, но я уловила каждое слово. — Ты боишься себя.

Эти слова взорвались в голове, разрывая мой разум. Я рывком попыталась высвободиться, но его хватка оставалась крепкой. Я снова попыталась, отчаянно дёрнув руку, и на этот раз он меня отпустил.

Я споткнулась, отступая назад, почти падая. А потом побежала.

— Беги, воробышек, — донёсся до меня его хриплый голос, полный насмешки и… чего-то ещё. — Я всё равно тебя сцапаю. И сожру.

Его слова прозвучали, как удар хлыста. Я услышала их, уже выбегая на улицу, но они эхом отозвались внутри меня.

"Сцапаю. И сожру."

Моё сердце колотилось так сильно, что, казалось, вырвется из груди. Я схватилась за дверную ручку своей квартиры, срывая ключи и едва попадая в замочную скважину. Всё внутри горело, всё было переполнено адреналином и страхом.

Но ещё я знала, что за этим страхом пряталось что-то тёмное, пугающее и… странно горячее отдающее в низ живота.

Глава 13

Я закрыла дверь квартиры и повернула ключи в замке, как всегда, дважды, механически. Замок, как всегда, заедал. Утро было серым, как будто за окном застыло что-то неуловимо тяжёлое. Воздух пах сыростью, а подъезд, холодный и пустой, отдавал еле слышным эхом от моих шагов.

Я едва успела сделать шаг, когда увидела это.

На пороге, прямо перед дверью, лежал цветок. Белая лилия.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом замерло, а следом забилось так громко, что гул отдавался в ушах. Я не двигалась. Не могла. Лилия лежала там, как нечто чуждое в этой унылой, грязной лестничной клетке. Белоснежные лепестки, влажные, словно кто-то только что сорвал её с куста, капельки воды скатывались с цветка и оседали на сером бетоне.

Это не могло быть случайностью.

Мир вокруг словно размывался, превращаясь в серое пятно. Я смотрела на эту лилию, как на бомбу, которая вот-вот взорвётся. Что это? Подарок? Нет. Не подарок. Жест. Вызов.

Я оглянулась. Лестничная площадка была пустой, но воздух казался чужим. Тяжёлым, как будто кто-то только что здесь был. Сердце стучало всё быстрее, пальцы судорожно сжали ручку сумки.

Я медленно присела, не отрывая взгляда от цветка, как будто боялась, что он исчезнет, стоит мне моргнуть. Подняла его осторожно, как что-то хрупкое и живое. Белый. Без единого изъяна. Такой красивый, что на мгновение я даже забыла о страхе.

Но потом он вернулся. Холодный, обжигающий, как ледяная вода, плеснувшаяся в лицо.

Это был он. Конечно, он. Кто ещё?

Я прижала цветок к груди, чувствуя, как всё внутри сжимается. Почему он это делает? Зачем? Почему… этот жест так пугает меня?

Я резко выпрямилась и снова огляделась, пытаясь поймать хотя бы тень, силуэт, шаги. Но ничего. Только тишина, звенящая в моих ушах, и гулкое эхо моего собственного дыхания.

Он был здесь. Только что. Секунду назад. И он смотрел.

Лилия будто ожгла мою кожу, как раскалённый металл. Я хотела выбросить её. Хотела. Но не могла. Вместо этого я стояла, прижав цветок к себе, пока внутри всё не начало кричать: "Беги! Закрой дверь! Спрячься!"

Я бросилась обратно к двери, руки дрожали, пока я снова возилась с замком, на этот раз закрывая его изнутри. Задвинула все защёлки, привалилась к стене, всё ещё сжимая лилию, и смотрела на неё, как на незваного гостя, который вошёл в мою жизнь без разрешения.

Это был не цветок. Это было обещание. Или угроза. Я не знала.

Но одно я знала точно: от него не убежать.

Я больше так не могу.

Эта мысль не покидала меня с самого утра, с того момента, как я открыла глаза. Она стучала в моей голове, как набат, громкая, не дающая дышать. Всё внутри требовало одного — остановить этот кошмар.

Я сидела за кухонным столом, смотрела на холодный чай, который так и остался нетронутым, и в сотый раз прокручивала план. Это была моя жизнь. Моя. И я больше не позволю ему вторгаться в неё.

Первым делом я открыла телефон и нашла его номер. Чёртов номер, с которого приходили эти угрозы, это ледяное "закрой окно" и "я всегда рядом". Пальцы дрожали, но я нажала на блокировку. Одно нажатие, и он больше не сможет писать.

Я надеялась, что не сможет.

Дальше — маршрут. Я схватила сумку и села за карту на телефоне. Каждый угол, каждая улочка, каждый маршрут, по которому я ходила на работу — я искала обходные пути. Я знала, что он может появиться где угодно, но мне нужно было почувствовать хоть каплю контроля. Хоть немного.

— Это моя жизнь, — прошептала я себе, сжимая сумку. — Мои правила.

Я решила выйти из дома раньше обычного. На двадцать минут раньше. Это даст мне фору, если он ждёт меня у подъезда. Я не увижу его. Не столкнусь с ним.

Подготовив себя морально, я резко встала, схватила пальто и шагнула за порог.

* * *

Наивная глупая птичка. Тебе ведь сказали что тебя сожрут! На улице было ещё темно. Воздух пах сыростью, а утро было каким-то нереальным, как будто всё вокруг — не настоящее.

Я шла быстро, с опущенной головой, вцепившись в ремешок сумки так сильно, что пальцы побелели. Сердце стучало так громко, что я слышала его ритм в ушах.

"Это моя жизнь," повторяла я снова и снова. "Моя."

Мой новый маршрут был длиннее и неудобнее. Вместо привычной дороги через парк я шла в обход, через тихие, заброшенные дворы, где пахло мокрой землёй и мусором. Но я говорила себе, что так будет безопаснее.

Ноги вели меня вперёд, а внутри росло чувство пустоты. Казалось, что воздух стал гуще, что я будто разрезаю его своим движением, но он всё равно обволакивает меня, не даёт уйти.

Я знаю, что он где-то рядом. Я не вижу его. Но он есть. Он всегда есть.

Я остановилась перед школой, пытаясь успокоить дыхание. Это был новый маршрут, новые правила. И всё же ощущение его взгляда не исчезало.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула.

— Всё под контролем, — сказала я себе шёпотом, но мой голос звучал фальшиво.

Я не знала, кто я теперь. Жертва? Или всё ещё хозяйка своей жизни? Но утром я никого не встретила. Весь день на работе прошел в надежде что я его сегодня не увижу.

* * *

Я увидела его издалека. Едва вышла на свою улицу, как сердце тут же ухнуло куда-то в пятки. Он стоял у подъезда, прислонившись к стене, высокий, массивный, словно тень, вырвавшаяся из ночи. Я хотела сделать вид, что не заметила его. Хотела повернуть в другую сторону. Но что-то внутри меня толкнуло вперёд.

Я шла быстрее, чем обычно, но мои ноги становились всё тяжелее с каждым шагом. В груди всё кипело, сжималось, как будто мои собственные чувства были готовы взорваться.

— Хватит! — сорвалось с моих губ, как только я подошла к нему. Голос был громкий, дрожащий, но полный злости. — Ты не можешь так! Я устала! Я не хочу, чтобы ты был в моей жизни!

Он оторвался от стены и встал прямо передо мной. Спокойный, но такой… опасный. Его взгляд был холодным, напряжённым, а лицо — словно вырезанное из камня. Ни одной эмоции, только эта ледяная, пугающая маска.

— Говори, говори, — спокойно произнёс он, почти лениво.

Его равнодушие разозлило меня ещё больше.

— Ты думаешь, это нормально?! — кричала я, не в силах остановиться. — Преследовать меня, появляться здесь! Нет у меня денег…все…нет. Убей всех. Убей…я устала!

Он смотрел на меня, словно на ребёнка, который закатывает истерику. Его взгляд прожигал меня, заставлял дрожать, но я продолжала:

— Ты не оставляешь мне выбора! Ты угрожаешь мне, моим близким! Ты нарушаешь все границы, понимаешь?! Я тебя не хочу!

Он медленно поднял бровь, как будто мои слова его развлекли. А потом, не дождавшись, пока я выдохнусь, спокойно, почти насмешливо, перебил:

— Ты действительно думаешь, что это что-то изменит?

Я замерла. Его голос стал ниже, почти рычащим, а глаза — ещё холоднее.

— У меня тысяча сим-карт. Думаешь, я прихожу за десять минут до твоего ухода? — Он сделал шаг ближе, так близко, что я почувствовала, как его тень упала на меня. — А что если я вообще не ухожу?

Я отступила назад, сердце застучало так громко, что гул отдавался в ушах.

— Когда ты вернёшь долг, Вера? — продолжил он, его голос был спокойным, ровным, но каждая фраза пробивала меня, как гвоздь. — Вчера твоей тёте привезли посылку. С красной икрой. Ты даже не представляешь, как она обрадовалась. Она позвонила тебе, правда?

Мир вокруг словно обрушился. Я уставилась на него, не понимая, как он знает об этом.

— Ты… что… тебе нужно? — выдавила я, чувствуя, как в груди всё сжимается.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось так близко, что я видела, как вздрогнули его ноздри.

— Тебя, — ответил он просто, с лёгкой усмешкой.

Моё сердце остановилось.

— Мне нравится нюхать твой страх, Вера. Мне нравится, как ты бежишь. — Его голос стал хриплым, тёплым, как будто он говорил о чём-то запретно приятном. — Мне нравится догонять тебя.

Я задрожала. Всё тело охватил жар, смешанный с ледяным холодом.

— Ты сумасшедший, — прошептала я, чувствуя, как дрожь поднимается от самых пяток к горлу.

— Может быть, — усмехнулся он, не сводя с меня взгляда. — Но мне это нравится.

Его слова ударили в самое сердце. Они были холодными, точными, как клинок, и врезались в меня так глубоко, что стало трудно дышать.

"Ты можешь убегать сколько угодно, но тебе это нравится. Признай это."

Я застыла. Холод пробежал по коже, разлился внутри, словно он забрал весь воздух вокруг. Я ненавидела его. Ненавидела его голос, его лицо, его силу, которая подавляла меня. Ненавидела себя за то, что он прав.

Он смотрел на меня так, будто видел меня насквозь. Мои мысли, мои страхи, мои желания — всё это отражалось в его глазах. Бархатных, тёмных, прожигающих. Я хотела закричать, вырваться из его взгляда, но вместо этого просто стояла, прижавшись спиной к холодной стене дома.

"Он не прав," пыталась убедить я себя. "Не прав." Но чем дольше я молчала, тем яснее понимала: его присутствие пугало меня. Но мысль о том, что он исчезнет, пугала меня ещё сильнее.

Я ненавидела себя за это.

Его молчание было громче любых слов. Напряжение между нами росло, накаляясь с каждой секундой. Я не могла отвести взгляд от его глаз. В них была сила, от которой невозможно было спрятаться.

Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Я почувствовала, как его тень накрывает меня, как жар его тела проникает сквозь воздух.

— Ты можешь ненавидеть меня, Вера, — его голос стал ниже, хриплее, тихим шёпотом резонируя внутри меня. — Но ты не хочешь, чтобы я ушёл.

Моё сердце пропустило удар. Грудь сдавило так сильно, что я едва смогла вдохнуть.

— Не надо, — выдавила я, почти шёпотом, и попыталась отступить, но стена уже впивалась в мою спину.

Он не слушал. Его рука скользнула к моей талии, охватывая её резко, властно. Он притянул меня к себе, так близко, что между нами не осталось места, и я чувствовала, как его дыхание касалось моей кожи.

Я посмотрела вверх, в его глаза. Они горели странным светом — смесью злости, желания и какой-то тёмной одержимости, от которой по спине пробежал холод.

Я не успела ничего сказать. Его губы настигли мои так быстро, что я не успела понять, что происходит. Резко, грубо, без предупреждения. Это не был тот поцелуй, от которого замирает сердце. Это был удар. Мощный, неотвратимый, выбивающий почву из-под ног. Я не успела даже вдохнуть. Одна рука сжала мою талию а вторая лицо, пятерней за скулы, прижимая к себе, так сильно, что я почувствовала его силу каждой клеткой своего тела.

Он был горячим, обжигающим. Его поцелуй забирал. Требовал. Его губы давили на мои, жадно, властно, как будто он хотел впитать меня всю. Я пыталась оттолкнуться, инстинктивно, машинально, но его руки держали меня слишком крепко, не оставляя шанса. Мир вокруг исчез. Остались только он, его дыхание, его вкус. Губы обжигали, словно расплавленный металл, двигаясь настойчиво, нетерпеливо. В этом не было нежности. Только напряжение. Грубость. Я чувствовала, как его щетина царапает мою кожу, добавляя к этому ощущению ещё больше дикости.

Я ненавидела его.

Я ненавидела себя.

Но мои губы отвечали ему. Мои пальцы, словно сами собой, сжались на его плечах. Горячих, напряжённых. Его мышцы, твёрдые, как камень, двигались под моими руками, и я не могла остановиться. Мой разум кричал "нет", но тело тянулось к нему, как мотылёк к огню.

Его пальцы сжались сильнее, впиваясь в мое горло. Его руки были жёсткими, как будто боялись, что я исчезну. Он тянул меня к себе так, что между нами не осталось ни капли воздуха. Я чувствовала каждый его вдох, каждый выдох мне в легкие, его грудь, которая прижималась к моей. Он словно вымещал на мне всё, что копилось в нём. Злость. Одержимость. Желание. Его губы двигались настойчиво, его язык скользнул внутрь, требуя ещё больше, врезаясь глубоко… и это было так интимно…так сексуально как будто…как будто он трахал мой рот своим ртом, брал меня своим языком. Это было не про нежность, не про любовь. Это было про силу. Про власть. Я ненавидела то, что чувствовала. Ненавидела, как сердце выбивало бешеный ритм. Ненавидела, как мои пальцы сжимались на его плечах, удерживая его так же, как он держал меня.

Я пыталась вырваться, но каждый раз, когда делала шаг назад, он тянул меня ещё ближе. Его рука крепко удерживала меня за горло, другая — крепко держала талию, не позволяя мне выскользнуть. Его дыхание обжигало мою шею, он кусал мою нижнюю губу, потом верхнюю и снова впивался языком. Вырвалась, задыхаясь.

— Ты с ума сошёл… — прошептала я, но слова утонули в его дыхании, в его губах, которые вновь накрыли мои.

Он оторвался лишь на секунду, его лицо оказалось рядом с моим. Его дыхание — тяжёлое, рваное — скользнуло по моей щеке.

— Да, — хрипло ответил он, и в его голосе была усмешка. — Я давно сошёл с ума. По тебе.

Эти слова были последней каплей. Я разорвалась между страхом и чем-то другим, тёмным, пугающим, но тянущим низ живота заставляющим набухнуть промежность, запульсировать там внизу.

Я наконец оттолкнулась, изо всех сил, и вырвалась. Его руки на мгновение ослабли, и я почувствовала свободу. Рванула назад, сердце выбивало бешеный ритм.

Он смотрел на меня, как хищник, которого оставили без добычи. Его глаза горели чем-то диким, почти безумным. Он провёл рукой по губам, будто собирался что-то сказать, но только усмехнулся.

— Беги, воробышек, — сказал он низко, хрипло, почти с угрозой. — я буду догонять…Всегда!

Глава 14

Вечер прошёл удивительно легко. Как будто на несколько часов я смогла выйти из этого бесконечного лабиринта страхов и тревог, в котором застряла. Всё было просто — смех, шампанское, мелкие разговоры. Корпоратив в школе — не то место, где я ожидала почувствовать себя живой, но как-то… получилось.

Валера, новый физрук, был удивительно обходителен. Он шутил, делал комплименты, смахивал воображаемую пылинку с моего плеча. А когда он назвал меня самой красивой девушкой вечера, я почувствовала, как щеки загорелись.

Я давно не слышала таких слов. У меня чертовую тучу времени никого не было. Последний мой парень, с которым мы расстались, был еще в универе. Он уехал заграницу и…меня не позвал. К тому времени мы думали переехать в его квартиру, я строила планы, что выйду за него замуж. Но ему предложили работу в Америке и он уехал. То есть о том, что работу предложили я знала, а вот о том, что уехал он написал мне в смс, а потом везде заблокировал. Больше иметь отношения мне особо не хотелось. А теперь я думала только о своей безопасности. И о проклятом долге.

Когда ты живёшь в страхе, когда ты всё время оглядываешься, чтобы понять, где он — за углом, у подъезда или прямо у тебя за дверью, — ты забываешь, как это, просто чувствовать себя женщиной. Валера смотрел на меня так, будто я нормальная. Будто во мне есть что-то… достойное внимания.

В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь. Настоящая, не вымученная улыбка. Я даже не помню, когда последний раз чувствовала что-то похожее.

Шампанское было лёгким, слегка сладковатым. Его пузырьки, как и внимание Валеры, кружили мне голову. На секунду я даже почувствовала себя счастливой.

Когда вечер подошёл к концу, он предложил заказать мне такси.

— Ты же не пойдёшь по морозу одна? — сказал он, чуть укоризненно.

Я попыталась отказаться, но Валера настоял. И, честно, мне было приятно, что он заботится. Валера был невысоким, крепким шатеном с серыми глазами. Мужественный, приятный. Разведен. Татьяна Петровна, наша завуч, уже пыталась нас свести и рассказывала «какая Верочка умница и красавица».

Перед корпоративом я отключила телефон. Я знала, что это опасно, знала, что он может разозлиться, если не сможет до меня дозвониться, но я не хотела, чтобы Аслан разрушил этот вечер. Не хотел, чтобы он снова отравил всё.

Такси двигалось мягко, словно плывя по ночным улицам. Лёгкий хмель от шампанского всё ещё приятной дымкой окутывал мои мысли. Я смотрела в окно, на огни города, и впервые за долгое время чувствовала себя свободной. Как будто этот вечер — подарок.

Когда я добралась до дома, всё казалось спокойным. Подъезд был пуст, улица тихой, и только мороз слегка пощипывал лицо.

Я включила телефон. Сердце сжалось, когда я увидела непрочитанные сообщения. Множество сообщений.

"Где ты, Вера?"

"Не думай, что можешь свалить от меня."

"Кто был с тобой? Кто?!"

Тёплый вечер рухнул, как карточный домик. Я почувствовала, как холодный пот скатывается по спине. Аслан снова был рядом, даже когда я думала, что смогла от него спрятаться.

Руки дрожали, пока я рылась в сумочке, но ключ никак не находился. С каждым мгновением я всё больше ощущала, что он здесь. Его тень, его дыхание. Хищное и горячее, оно обжигало мне шею. Наконец-то я нашла ключ, сунула его в замок…но он не подошел. Я сунула еще раз, попыталась повернуть. От паники по телу ползли мурашки.

— Что такое, Вера? — хриплый, низкий голос пронзил меня, заставляя замереть.

Я хотела обернуться, но он опередил меня, быстро открыл дверь, втолкнул меня внутрь квартиры, грубо хватая за талию и прижимая лицом к двери.

— Ты правда думала, что я тебя отпустил? — Он наклонился ближе, его губы почти касались моего уха.

— Аслан, нет, уходи… — слова прерывались тяжёлыми вдохами.

— Нет? — Его рука скользнула вверх, моя юбка задралась так резко, что ткань жалобно зашуршала. — Ты врёшь, малышка. Ты хочешь этого. Хочешь, чтоб я придавил тебя к двери и трахнул.

— Нет… — попыталась выдавить я, но голос был настолько слабым, что даже сама себе не поверила. — не хочу, убирайся…убирайся!

— Тогда почему у тебя ноги дрожат? — Он ухмыльнулся, его бедро уверенно прижалось к моим ягодицам. — Посмотри на себя. Одна мысль обо мне — и ты уже такая, блядь, дрожащая. А может и мокрая? М? Вера?

Я хотела возразить, но он вытащил что-то из кармана. Металл блеснул в тусклом свете лампочки. Длинный ключ, с грубыми зазубринами вдоль от начала до конца с обеих сторон и круглым держателем с брелоком.

— Это теперь мой ключ. Новый. Я сменил замок, — Его тон стал ещё ниже, горячее. Он провёл ключом вдоль моего бедра, едва касаясь ткани юбки, и я вздрогнула. — Теперь только я решаю, кто сюда входит — и кто выходит…И я ведь не только про дверь, Веееера.

Металл коснулся моей кожи — холодный, обжигающий контраст. От него я резко всхлипнула, пытаясь вырваться, но он одним движением снова прижал меня к двери.

— Не дёргайся, детка. Сегодня мы познакомимся немного ближе. — Его голос стал грубее, резче.

Я чувствовала, как ключ медленно скользит вверх, от бедра к груди. Его движения были уверенными, властными. Когда он остановился на моей груди, холодный металл прижался к соску через тонкую ткань.

— Ах! — вырвалось у меня.

— Вот так, Вера… — Он усмехнулся, нажимая сильнее, пока сосок не стал чувствительным до боли. Он медленно вёл ключом туда-сюда, пока мои тихие всхлипы не превратились в громкие стоны. Это было как лезвием по нервам, как будто меня пронизывает тонкими нитями тока.

— Слышишь себя? — Его голос был полон презрительного удовольствия. — Как же ты хочешь, чтобы я продолжал. Тебя давно не трахали, м? Училка рисования, когда последний раз мужской член долбился в твою дырочку?

Я попыталась протестовать, но вместо слов снова сорвался стон. Его рука резко сжала мою грудь, большой палец грубо вдавил сосок, пока ключ продолжал своё мучительно сладкое движение. Тело предало меня, извиваясь и напрягаясь под его властью. Эти грубые слова, этот хриплый голос заставил меня плавиться. Я хотела убежать, хотела умолять не трогать меня…трогать…трогать.

— Ты с ума сходишь от этого, — прошептал он мне в самое ухо. — Скажи, что хочешь ещё.

— Аслан… — Его имя прозвучало как мольба. Я сама не знала, чего я прошу — чтобы он остановился или продолжил.

— Как сладко ты шепчешь мое имя. Давно его так не выстанывали.

Он отпустил мою грудь, но ключ тут же скользнул вниз, снова по бедру, туда, где я уже была мокрой, как он сказал. Его пальцы грубо рванули ткань трусиков вниз.

— Чёрт, — прошептал он с хриплым смешком, когда я инстинктивно сжала ноги. — Раздвинь. Или мне сделать это за тебя?

Я застыла, но он сам поднял мою ногу, заставляя расставить ноги шире. Надавил на поясницу, заставляя прогнуться. Не знаю почему, но я не сопротивлялась. Наверное, потому что боялась его, боялась, что он может сделать если начну сопротивляться и кричать. «А может потому, что ты этого хочешь Вера?»…

— Хорошая девочка. — Ключ снова коснулся меня, и когда зазубрины прошлись по моему клитору, я чуть не закричала.

— Боже… Аслан… — мой голос был прерывистым, а дыхание — рваным.

— Говори громче. Я хочу слышать, как ты теряешь голову. Даа, малышка, я твой Бог и я твой Дьявол.

Когда он снова дотронулся до клитора зазубринами, моё тело напряглось дугой. Металл был одновременно прохладным и грубым, и каждое движение было мучительно сладким. Я стонала всё громче, пока его движения не стали быстрее.

— Ммм… Как мокро. Ты прям истекаешь для меня, малышка, — выдохнул он, чуть сильнее нажимая ключом на мою плоть.

— Аслан… — моё имя прозвучало как мольба, но я не знала, прошу ли я его остановиться или продолжить.

— Тише, сучка. Ты сейчас будешь кончать, и ты это знаешь.

Он продолжал дразнить мой клитор, водя зазубринами туда-сюда, пока я не начала извиваться, беспомощно зажатая между его телом и дверью. Волна удовольствия приближалась, и я почти рухнула в неё, но он вдруг остановился.

— Нет-нет, — он наклонился ближе, его губы касались моего уха. — Ты мне кончишь так, как я захочу.

Я почувствовала, как он осторожно вводит ключ в меня. Холодный металл заставил меня вздрогнуть, а его уверенные движения — застонать.

— Слышишь себя? Ты просто шлюшка, которая хочет кончить от чёртова ключа. Вот какая ты….ты знала об этом? Знала…что ты будешь течь пока незнакомый мужик будет трахать тебя ключом?

Он двигал ключом внутри меня, затем почти полностью вытаскивал, но тут же снова вводил. Темп становился всё быстрее, и снова к клитору, зазубринами по самому кончику, пока я не потеряла контроль, ощущая, как оргазм обрушивается на меня с яркой вспышкой удовольствия. Я закричала, и звук эхом разлетелся по комнате.

Когда я обмякла, тяжело дыша, он убрал ключ и отступил.

— Вот и всё. А ты боялась. — Он положил ключ на тумбочку, вытирая руки о свою рубашку. — Не потеряй его.

Он ушёл, оставив меня стоять там, с руками, упирающимися в дверь. Ноги отказались слушаться, и я медленно осела на пол. Собрав остатки сил, я схватила ключ в руки и прижала к груди. Тело всё ещё трясло. Я закрыла глаза, чувствуя, как адреналин и удовольствие всё ещё пульсируют во мне.

Мне это понравилось…Я сумасшедшая. Я больная. Как и он.

Глава 15

Я шла быстрым шагом, опустив голову, кутаясь в шарф. Холод пробирался под одежду, но я его почти не чувствовала — мысли были где-то далеко.

Телефон завибрировал в кармане.

Я на автомате достала его, разлочила экран, не особо глядя.

"Черный Кредит"

Сердце дрогнуло.

Это было привычно — очередное напоминание, очередной холодный голос системы, который давил мне на горло, требовал, пугал. Я уже знала, что там будет: "Срок выплаты истёк", "Ваш долг увеличился", "Последнее предупреждение".

Но то, что я увидела, ударило сильнее, чем любая угроза.

"Благодарим за закрытие кредита 28 декабря. Долг выплачен полностью. С уважением, "Черный Кредит"."

Я замерла.

Мир вокруг словно рухнул в тишину.

Я перечитала снова. И снова.

Закрыт.

Выплачен. Полностью. Чертовый месяц назад!

Моя рука дрожит, я судорожно сжимаю телефон, чувствуя, как по позвоночнику ползёт леденящий холод.

Но… это невозможно.

Я не платила. Я не выплачивала ни копейки.

Сердце застучало в висках. В голове, как вспышки, начали взрываться сцены.

— Каждый день просрочки — тысяча рублей.

— Где деньги, Вера? Где?!

— Ты не умеешь просить? Я могу помочь…

— Я всегда рядом.

Я задыхаюсь.

Он знал.

Всё это время.

Ложь. Всё. Его контроль. Его угроза. Его жёсткие руки, его глаза, прожигающие насквозь. Я верила, что он сжал меня в тиски из-за долга, что я вынуждена подчиняться, но теперь я вижу правду.

Он держал меня на цепи, которой не существовало.

Моё тело сотрясает волна злости. Она взрывается изнутри, смешиваясь с ужасом, с дрожью, с желанием кричать.

Где он?!

Где этот ублюдок?!

Я вцепляюсь в телефон, пальцы белеют от напряжения. Я уже не думаю. Я не дышу.

Я найду его. Сейчас же.

* * *

Я уже знала, что он там.

Ещё на подъезде к дому, ещё за квартал до него, когда воздух стал гуще, а сердце сжалось в предчувствии.

Он всегда там.

Чёрный джип притаился в тени напротив моего подъезда, как огромный зверь, выжидающий момент. Он не прятался. Никогда не прятался. Он хотел, чтобы я видела его. Чтобы знала, что он всегда рядом.

Мои пальцы судорожно сжали телефон. Грудь сдавило так сильно, что дышать стало больно.

Я могла бы пройти мимо. Сделать вид, что не вижу. Закрыться дома, спрятаться под одеялом, забиться в угол, будто это могло помочь.

Но внутри меня что-то разорвало последние нити страха. Горячая, всепоглощающая волна злости захлестнула с головой, смывая остатки сомнений.

Я шагнула к машине.

Быстрее.

Ещё быстрее.

А потом, не давая себе времени передумать, рывком распахнула дверцу и забралась внутрь, захлопнув её так сильно, что в салоне стало оглушительно тихо.

Аслан даже не вздрогнул.

Он сидел в своём кресле, расслабленный, как будто я не ворвалась в его машину, а пришла по приглашению.

Медленно повернул голову.

Наши взгляды встретились.

Густой бархат его глаз. Лёд. Огонь. Полная неподвижность.

— Вера, — спокойно произнёс он, растягивая моё имя, словно пробуя его на вкус.

Голос хриплый, чуть насмешливый, но внутри него — нечто опасное.

Он ждал, что я скажу.

Но я не дала ему времени на игры.

— Ты. Всё. Это. Время. Лгал. — слова срываются с моих губ, как удары плети.

Я чувствую, как дрожат руки. Как бешено стучит сердце. Как внутри всё сжимается, рвётся, выгорает.

Он не двигается.

Не меняется в лице.

— Ты должен был мне сказать, — мой голос срывается на глухой, яростный шёпот.

Его бровь едва заметно поднимается.

— Должен? — его голос низкий, ленивый, почти равнодушный. — Почему?

Я не верю своим ушам.

— Потому что ты угрожал мне! — моё дыхание сбивается, грудь вздымается резко, судорожно. — Вынудил меня жить в страхе! Вынудил верить, что у меня нет выхода!

Я слышу, как мои собственные слова звенят в воздухе, заполняя пространство между нами.

Аслан медленно наклоняется ближе.

Я чувствую, как воздух становится другим.

Густым. Давящим.

Я не двигаюсь.

Он слишком близко.

Его взгляд, его тепло, его запах — это всё рушит меня, смешивая страх, ненависть и что-то ещё, тёмное, необъяснимое, жуткое.

— Я заплатил, потому что ты не должна была это тянуть, — его голос обволакивает меня, тихий, ровный, но в нём слышится власть.

Я в ужасе.

Я в бешенстве.

Я хочу кричать, бить его, сбежать из этой машины.

Но сижу, застыв, потому что понимаю — он никогда не отпустит.

Меня трясёт.

Не просто от злости. От чего-то большего. Глубже. Грязнее.

Грудь сдавливает так сильно, что я едва дышу. Пальцы вцепились в подол куртки, побелели, но я не могу разжать их, не могу взять себя в руки.

— Ты… манипулировал мной, — выдыхаю я, чувствуя, как горло сжимается, будто петля затягивается всё сильнее.

Он смотрит прямо в мои глаза.

Спокойно. Холодно.

Его взгляд прожигает меня, разрезает, как острое лезвие. Ни сожаления, ни раскаяния.

— Это не манипуляция, — говорит он медленно, размеренно, как будто объясняет очевидное. — Это факт.

Его голос густой, хриплый, проникает в самое нутро. В груди всё закручивается в жесткий, болезненный узел.

Я чувствую, как что-то внутри меня разламывается, трескается, выплёскивается наружу в ярости.

— Какой, нахрен, факт?! — мой голос срывается, почти кричу.

Я хочу ударить его. Хочу сорваться на крик, но он не даёт мне этой роскоши.

Он улыбается.

Не открыто. Не добродушно.

Лёгкая, едва заметная усмешка, растянувшая его губы.

Как будто он всё знал заранее. Как будто это всего лишь неизбежность, к которой я должна прийти сама.

— Ты моя.

Два слова.

Два простых, коротких слова.

Лёд.

Огонь.

Всё сразу.

Они зависают в воздухе, тяжелее свинца.

Что-то внутри меня судорожно дёргается, как сломанный механизм.

Я хочу сказать, что он ненормальный. Что он пугает меня. Что я его ненавижу.

Но слова застревают в горле.

Потому что, пока он смотрит на меня так, с этой лёгкой, хищной уверенностью, я понимаю страшное:

Я не уверена, что он не прав.

— Ты… с ума сошёл, — мой голос дрожит, но я не знаю, от чего сильнее — от ярости или от жара, который внезапно обволакивает изнутри.

Аслан молчит. Просто смотрит.

Его глаза — бархатная бездна, тёмные, глубокие, с той самой хищной уверенностью, от которой по спине пробегает электрический разряд.

Ты моя.

Эти слова продолжают звенеть в воздухе.

— Нет. — Я покачала головой, делая шаг назад, но натыкаюсь на жёсткое кожаное сиденье. Машина будто сжимается вокруг нас, лишая пространства. Лишая выхода.

Аслан снова наклоняется ближе, и мне кажется, что воздух между нами стал осязаемым, натянутым, как канат.

— Да.

Один короткий, бескомпромиссный ответ.

Я должна убежать. Вырваться. Кричать, бить его, делать хоть что-то.

Но тело не слушается.

Потому что в этом голосе есть что-то, что заставляет меня застыть.

Его рука поднимается, и я замираю, когда тёплые пальцы медленно касаются моего лица. Они скользят вдоль скулы, медленно, лениво, но в этом прикосновении есть власть.

Я сжимаю губы, пытаясь удержать дрожь, но он замечает.

Он всегда всё замечает.

— Ты можешь отрицать сколько угодно, Вера, — голос Аслана становится ниже, он говорит почти шёпотом. — Но ты не двигаешься.

Я сжимаю кулаки.

— Отойди.

— Нет.

Его дыхание касается моей кожи, горячее, опасное.

Я хочу отпрянуть, но он не отпускает меня.

Я в ловушке.

Его ловушке.

Он опускает голову чуть ниже, его губы совсем рядом. Я чувствую их близость, чувствую, как жар от его тела проникает сквозь одежду.

— Ты можешь бежать, можешь ненавидеть, можешь кричать, — его голос льётся горячей, густой волной. — Но ты всегда придешь ко мне.

Воздух между нами пульсирует, натянутый, как струна.

Я не знаю, что происходит со мной. Почему я не двигаюсь. Почему не вырываюсь. Почему просто стою, застыв, ощущая его дыхание на своей коже.

Аслан наклоняется ближе, ещё чуть-чуть, и я чувствую, как губы почти касаются моих.

Мгновение. Доля секунды.

Я не думаю.

Я тянусь к нему первой.

Едва заметное движение — мои губы почти касаются его.

И тут он отстраняется.

Резко.

Будто выдергивает воздух из моих лёгких.

Я моргаю, растерянно, непонимающе.

Аслан усмехается.

Его улыбка — насмешка, ледяной пощёчиной по моей коже.

— Поцелуи надо заслужить, Вера. — Голос низкий, ленивый, пропитанный развлекательным интересом. — А ты плохая девочка.

Я перестаю дышать.

— Сегодня я не хочу тебя целовать.

Я застываю, не понимая, как огонь внутри меня так резко сменяется холодом.

Он смотрит прямо в глаза. Уверенно. Непоколебимо.

И с абсолютной властью надо мной.

— Иди домой.

Это не просьба. Это приказ.

Грудь сдавливает от унижения. От злости. От того, как он играет мной.

Я толкаю его в грудь, сжав кулаки.

— Ты больной ублюдок! — Я шиплю, срываюсь на злой, отчаянный шёпот.

Он даже не шелохнулся.

Просто смотрит.

Просто улыбается.

Как будто предвкушает, как далеко я зайду.

Я выскакиваю из машины, захлопываю дверь так, что стёкла дрожат, и ухожу быстрым, почти бегущим шагом.

Но я всё равно слышу его смех.

Тихий.

Низкий.

Довольный.

Глава 16

Она сводит меня с ума.

С каждым днём сильнее. До предела. До того момента, когда меня начинает трясти от того, что я её вижу, но не могу трогать.

Я не знаю, как это остановить. Или даже хочу ли. Это чувство ворвалось в мою жизнь, как чёртов шторм. Я пытался сопротивляться. В начале. Пытался убедить себя, что всё это — просто наваждение, что достаточно выбить долг и стереть её из головы.

Но не получилось.

Потому что она не уходит. Она врезалась в меня слишком глубоко. Разрывает изнутри. Каждый взгляд, каждый жест, каждый её чертовски тихий шаг под моей кожей. Это жгёт. Не уходит.

Вчера я сидел в машине и смотрел, как она выходит из школы. Стояла сгорбившись, спрятав руки в карманы. Мелкая. Хрупкая. Как будто один сильный порыв ветра — и её снесёт.

И я ненавижу это чувство.

Страх. Страх, что она слишком слабая для этого мира. Что её раздавят, сломают.

И тут же накатывает другое — жестокое, тёмное, отвратительное желание самому сломать её. Чтобы она знала, что ей больше некуда идти. Чтобы каждый её шаг вёл обратно ко мне.

Ко мне.

Её место здесь, со мной.

Но сегодня что-то пошло не так.

Этот ублюдок.

Я видел его издалека. Видел, как он подошёл к ней на школьном дворе. Близко. Слишком близко. У них там закончился урок физкультуры, что ли? Или он решил потренировать её мозги своими тупыми шуточками?

Она смеялась.

Смеялась.

Как будто этот клоун заслуживает её смеха.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Я не мог оторвать взгляд от её лица. Её улыбка — лёгкая, естественная, та, которую она мне никогда не показывала. Он, чёртов физрук, вызвал её у неё за секунды.

И это сводит меня с ума.

А потом он дотронулся до неё.

Просто взял и поправил прядь её волос, будто это нормально. Будто у него есть на это право. Как будто её мягкие светлые волосы — это его территория.

Мир перед глазами вспыхнул красным.

Грудь сдавило так сильно, что я едва не разбил руль.

Нет. Ты ошибся, дружок. У тебя нет шансов. У тебя никогда не будет её.

Я выдохнул резко, глухо. Это не был обычный выдох. Это был контроль. Контроль, который удерживает меня от того, чтобы прямо сейчас выскочить из машины и врезать ему так, чтобы больше он к ней не подошёл. Чтобы не дотронулся ни пальцем, ни взглядом.

Но я сдержался.

Всё должно быть чисто. Продуманно. Потому что Вера — это мой наркотик. И у меня никогда не получится остановиться.

Вычислить его было проще простого.

Я сидел в машине напротив школы и смотрел, как он выходит из здания с группой коллег. Он шутил, махал рукой, обнимал кого-то за плечи. Вёл себя так, будто был королём этого чёртового двора. Я смотрел на него, и внутри меня холодно вспыхивала мысль: ты не понимаешь, что тебе осталось недолго.

Он не был осторожен. Номер машины, маршрут до дома — всё лежало на поверхности. Люди вроде него не думают, что могут оказаться чьей-то проблемой. Но он стал моей. Он пересёк черту, когда коснулся Веры.

Я знал, где и когда ударить.

Всё внутри меня дрожало от адреналина, от этого странного предвкушения. Это не просто ярость. Это точное, холодное решение убрать препятствие. Когда я вхожу в чужую жизнь, я не делаю это наполовину. Я иду до конца.

С той секунды, как я открыл её папку и увидел её фото, я понял: я не остановлюсь. Никогда.

Его я нашёл поздно вечером. Он возвращался домой. Один. Спокойный, ничего не подозревающий. В наушниках — даже шагов моих не слышал.

Темнота обволакивала улицу, скрадывала звуки.

Я не дал ему времени испугаться.

Первый удар пришёлся в челюсть.

Он пошатнулся, глаза широко раскрылись от шока, но уже через секунду он свалился на землю, как мешок с тряпками. Глухой стук, как будто упал не человек, а что-то бесформенное и ненужное.

Но мне этого мало. Недостаточно.

Я подхватил его за ворот куртки и потащил в переулок. Здесь никто не услышит. Хотя, честно, мне плевать, если услышат. Я знал, что успею.

Он застонал, что-то промычал, но я не стал слушать. Второй удар — в живот. Глухой звук, будто кулак встретился с мешком картошки. Он согнулся пополам, закашлялся, но я снова и снова впечатывал кулаки в его тело. Я слышал, как ломаются кости, как трескаются рёбра. Слышал, как воздух с силой вырывается из его лёгких.

Я не чувствовал ни усталости, ни жалости. Только холодное, уверенное спокойствие.

Мои удары — это не вспышка гнева. Это хирургическая точность. Это решение проблемы. Он мешал мне, а я убирал помеху.

Вера — моя. Я защищаю то, что принадлежит мне.

Его стон становился тише. Лицо бледное, почти бескровное, глаза закатываются, но я ещё раз ударил его в бок — для порядка, чтобы он запомнил это в теле, даже если в голове у него останется пустота.

Когда он упал лицом в грязь, едва дыша, я наклонился к его уху.

— Ты даже не помнишь, что произошло. Не пытайся вспомнить. Это ошибка, которая стоит жизней.

Он попытался что-то сказать, но слова больше не складывались в предложения. Только жалкое мычание, и я почувствовал его горячее дыхание на своей руке.

Я выпрямился, окинул взглядом его тело. Всё сделано. Он сломан. Больше не угроза.

Я вышел из переулка, запихнул руки в карманы и пошёл к машине. Адреналин всё ещё бурлил в крови, но внутри было тихо. Я знал: всё правильно. Всё так, как должно быть.

Он не дотронется до неё. Никто не дотронется. Я этого не позволю.

Позже я узнал из новостей, что он в больнице.

Черепно-мозговая травма. Переломы рёбер и руки. Частичная амнезия. Он не помнит ни меня, ни того вечера.

Идеально.

Но это не гасит огонь внутри меня. Это чувство, которое жжёт, как расплавленный металл, разливается по венам и не даёт ни секунды покоя. Я слышу его голос в голове. Вижу, как он коснулся её руки, как она засмеялась. Этот смех — я раздавлю его, затру, сотру из памяти.

Но даже мысль о том, что его больше нет рядом с ней, не останавливает бешеное сердцебиение каждый раз, когда я думаю о Вере.

Чуть позже.

Я стою напротив её дома, прислонившись к машине, и курю, наблюдая за подъездом. Я знаю её расписание. Знаю, когда она должна вернуться. Ветер хлестает по лицу, мороз пробирает до костей, но мне всё равно.

И вот она.

Идёт по улице с опущенной головой. Плечи ссутулены, шаг медленный, усталый. В этот раз она выглядит так, будто мир надавил на неё сильнее, чем обычно. Будто что-то внутри неё треснуло.

Может быть, она уже знает? Кто-то сказал ей, что её коллега в больнице?

Это даже лучше. Я хочу, чтобы она знала.

Чтобы она поняла: рядом с ней никто не в безопасности. Никто, кроме меня.

Она замечает меня.

Я вижу, как её шаг замедляется. Она напрягается, пальцы сжимаются в кулак, но она продолжает идти вперёд. Как будто пытается доказать самой себе, что может. Что не боится.

Но я знаю правду.

Она боится.

И эта мысль сводит меня с ума.

Она подходит ближе. Я улыбаюсь медленно, лениво, как будто мне нравится каждый её шаг ко мне. Как будто это игра, где я знаю, чем всё закончится.

Она останавливается на расстоянии вытянутой руки. Её лицо бледное, глаза красные, как будто она плакала или не спала всю ночь.

— Это ты, да? — шепчет она, голос дрожит. — Это ты сделал с ним.

Я не отвожу глаз.

— А если да?

Она закрывает глаза на секунду, будто пытается взять себя в руки, но я вижу, как её дыхание сбивается, как мелко дрожат губы.

Её лицо меняется. Злость, боль, страх — всё это вспыхивает на её лице, смешивается в один комок эмоций, который обрушивается на меня её словами:

— Ты ненормальный! Ты сломаешь всё, что у меня есть!

Я улыбаюсь.

— У тебя ничего нет, кроме меня, Вера, — говорю спокойно, без единой тени сомнения. — Пора это принять.

Она делает шаг назад, но я уже протянул руку и схватил её за локоть. Сжимаю, но не больно. Просто удерживаю её на месте. Она дёргается, но я не отпускаю.

— Ты боишься меня, да? — шепчу я, наклоняясь ближе. Моё дыхание касается её кожи, она вся напряжена, как натянутая струна. — Но ты никогда не убежишь.

Её дыхание рваное, неровное. Она пытается вырваться, но я держу её, пока она не встречается со мной взглядом.

Её глаза — бездна боли и ненависти. Но под этим — что-то другое. Я вижу это. Я чувствую это.

— Что тебе нужно от меня? — её голос дрожит, губы прикушены.

Я улыбаюсь чуть шире.

— Всё. Мне нужно всё.

Глава 17

Я сижу за столиком в углу кафе и ковыряю ложкой растаявшее мороженое. Вокруг шумят люди: кто-то смеётся, кто-то спорит о чём-то, официанты разносят заказы, звонят чашки. А у меня в голове только одна вещь — гулкая тишина, прерываемая его голосом.

Аслан.

Я хочу выбросить это имя из своей головы. Но оно пульсирует в висках, как навязчивая мелодия, которую ненавидишь, но всё равно напеваешь.

Я ненавижу его. Ненавижу за то, как он смотрит на меня, как сжимает моё запястье так, что кожа пульсирует ещё несколько минут после его прикосновения. За то, как он говорит мне "молчи", и я молчу, хотя внутри всё кричит "нет".

Но я ненавижу себя больше. Потому что это не просто злость. Это огонь, который я чувствую, когда он рядом. Это дрожь, которая пробегает по телу, когда он касается меня, даже если его руки жёсткие, грубые.

Я пытаюсь убедить себя, что это пройдёт. Что это всего лишь временное помешательство. Но временное не может быть таким навязчивым.

Ложка выскальзывает из моих пальцев и звонко ударяется о чашку. Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю.

Хватит. Ты справишься. Просто соберись.

Но вместо спокойствия перед глазами снова его образ. Его лицо наклоняется ко мне, его дыхание обжигает кожу. Он близко, слишком близко. В груди всё сжимается, как пружина, готовая лопнуть.

Я открываю глаза и вижу своё отражение в мутном стекле витрины. Девушка с потухшим взглядом и напряжённой линией губ смотрит на меня в ответ.

— Ты же ненавидишь его, — шепчу я себе.

Но почему тогда, когда он касается меня, моё тело взрывается, как будто я сто лет ждала этого? Почему я помню каждую секунду, каждую его фразу?

— Гадство, — вырывается у меня шёпотом.

Официантка проходит мимо, бросает странный взгляд, но я не реагирую. Мне сейчас всё равно.

Я хватаюсь за чашку с кофе, пытаюсь сделать глоток, но он обжигает губы. Я ставлю её обратно с дрожащими руками. В горле ком. В груди буря.

Забудь его. Просто забудь.

Но даже мои собственные мысли мне не верят.

Я выхожу из кафе, кутаясь в пальто, хотя на улице не так уж холодно. Воздух свежий, но не спасает от тяжести, которая давит на грудь с каждой секундой всё сильнее.

Вокруг темно. Фонари лениво светят на пустую парковку, их тусклое мерцание дрожит на мокром асфальте. Вдалеке слышится шум машин, но здесь — почти тишина. Только звук моих шагов.

Кажется, я снова заблудилась в собственных мыслях. Аслан — его образ будто преследует меня даже сейчас, когда я наконец осталась одна.

Я поправляю сумку на плече и иду быстрее к остановке, надеясь, что движение поможет сбежать хотя бы на мгновение от наваждения.

Но его невозможно обмануть.

Резкий визг тормозов режет тишину. Мои ноги цепенеют на месте. Я оборачиваюсь и вижу чёрную машину, которая остановилась буквально в метре от меня.

Дверь открывается.

И я замираю.

Он.

Аслан выходит из машины, не спеша, плавно, будто знает, что мне некуда бежать. Фонари отражаются в блеске его чёрной куртки. Взгляд холодный, пронзающий до самых костей, но глаза горят этим проклятым огнём, который я чувствую даже на расстоянии.

— Садись, Вера, — голос тихий, но от него мурашки пробегают по позвоночнику.

— Нет, — шепчу я, хотя мой голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Он делает шаг вперёд, и я рефлекторно пятюсь назад, но там уже бордюр. Некуда деваться.

— А я не спрашивал.

Горло сжимается так, что я не могу вдохнуть. Его фигура заслоняет свет фонаря, и мне кажется, что я снова оказалась в ловушке, из которой не выбраться.

— Отойди, — пытаюсь я, но голос звучит дрожаще.

— Ты сама знаешь, что не отойду, — отвечает он, как будто это давно решено.

Мы смотрим друг на друга, будто эта тишина между нами может что-то изменить. Но я знаю его. Аслан никогда не оставляет незавершённое.

И мне страшно. Но ещё страшнее от того, что внутри меня снова вспыхнул этот жар, эта ненавистная тяга к нему, которую я не могу контролировать.

Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, и я чувствую, что если сейчас он сделает ещё один шаг, я сломаюсь.

Но он уже сделал.

Я пытаюсь сделать шаг назад, но его рука оказывается быстрее. Пальцы обхватывают моё запястье, горячие, сильные, как кандалы. Он сжимает так, что я вздрагиваю от боли и застываю на месте.

— Пусти меня! — выкрикиваю, пытаясь выдернуть руку, но он даже не морщится.

— Не кричи, — шепчет Аслан, и его голос слишком близко, слишком тихо, будто это не угроза, а интимное предупреждение.

Горячее дыхание касается моего уха, и я замираю, как животное, загнанное в угол. Пульс грохочет в висках, кровь стучит в груди. Дрожь накрывает меня с головы до пят, но я уже не понимаю, от страха это или от чего-то другого.

Он тянет меня к машине так резко, что я теряю равновесие и почти падаю на него. Грудь прижимается к его телу, я чувствую напряжение его мышц и ненавижу себя за то, что это заставляет моё сердце колотиться ещё быстрее.

— Тебе некуда бежать, Вера, — шепчет он, и эти слова обжигают сильнее, чем его хватка.

Я сопротивляюсь, бью его свободной рукой в плечо, но это всё равно что ударить стену. Он даже не дрогнул.

— Пусти меня, Аслан! — кричу снова, но мой голос срывается, предательски дрожит.

Он смотрит на меня сверху вниз, его тёмные глаза сканируют моё лицо, губы слегка приоткрыты, будто он ждал этой истерики. Как будто она ему нравится.

И самое страшное — в глубине души я не хочу, чтобы он отпускал.

Мои ноги подгибаются, но он удерживает меня и открывает дверь машины. Пихает меня внутрь, не грубо, но настойчиво, так что спорить бесполезно. Дверь хлопает, и я слышу, как он обходит машину с другой стороны.

Двигатель гудит, резкий рывок вперёд, и мы выезжаем на пустую дорогу. Я прижимаюсь к окну, чувствую прохладу стекла, которая немного успокаивает мою горящую кожу.

Мы едем в полной тишине. Радио не работает, только звук мотора и моё сбившееся дыхание заполняют пространство между нами.

Я сжимаю пальцы на коленях так сильно, что ногти впиваются в кожу. Не поднимаю головы, не смотрю в его сторону, потому что боюсь встретиться с его взглядом. Аслан — это как огонь: если встретишься глазами, сгоришь.

Его рука лежит на руле, пальцы легко касаются кожаной обивки. Никакого напряжения. Он спокоен, как будто это обычная поездка, а не похищение посреди ночи.

Машина набирает скорость, за окном мелькают фонари, огни города тают где-то за горизонтом. Чем дальше мы едем, тем сильнее я чувствую, как внутри всё сжимается. Тугой узел где-то под рёбрами.

Что будет дальше?

А я знаю. Знаю, чем заканчиваются такие моменты с ним: болью, желанием и тем ужасом, который заставляет моё тело дрожать, а разум кричать.

Машина резко тормозит, меня бросает вперёд, ремень безопасности больно впивается в грудь. За окном — пустырь. Вдалеке тускло видны силуэты деревьев, но здесь, вокруг нас, только тьма и звук моего дыхания, слишком частого, слишком громкого.

Аслан выключает двигатель, тишина обрушивается на нас, как бетонная плита.

Я хватаюсь за дверную ручку, но он даже не даёт мне шанса открыть её. Поворачивается ко мне так быстро, что я отпрокидываюсь назад, вжимаюсь в спинку сиденья.

Его взгляд обжигает сильнее, чем любое прикосновение. Глаза тёмные, глубже ночи, в них горит что-то дикое, неконтролируемое. Я чувствую это каждой клеткой своей кожи.

— Ты можешь говорить мне "нет", — произносит он холодно, но в его голосе нет холода. Там жар, который проникает в мои кости. — Но мне плевать!

Эти слова, будто удар. Я срываюсь:

— Ненавижу тебя! — кричу, руки сжимаются в кулаки, голос надрывается от злости и боли. — Ты рушишь мою жизнь! Ты ломаешь меня!

Но он не двигается. Слушает меня так, как будто я говорю нечто незначительное, как будто мои крики его не касаются.

— Ты думаешь, я хочу этого? — продолжаю я, но мой голос начинает дрожать. — Думаешь, я хочу, чтобы меня к тебе тянуло? Чтобы каждое твоё прикосновение сводило меня с ума? Я хочу ненавидеть тебя, но это… это грёбаное влечение убивает меня!

Он делает шаг вперёд. Медленно, словно тигр перед прыжком.

— Не приближайся, — шепчу я, но мой голос едва слышен, и он это знает.

Его рука поднимается, и я ожидаю чего угодно — нового удара по моему сердцу, нового унижения, — но он лишь грубо хватает меня за затылок. Пальцы впиваются в мои волосы, наклоняя мою голову назад, так что я чувствую его дыхание на своих губах.

— Вера, — шепчет он, и моё имя звучит как последняя нота перед обрушением всего мира.

А потом он целует меня.

Поцелуй жадный, дерзкий, жестокий. Его губы давят на мои так сильно, что я чувствую, как дыхание захватывает в горле. Я пытаюсь упереться ладонями в его грудь, но мои руки дрожат, теряют силу.

Поцелуй не отпускает. Он разрывает меня изнутри, словно лавина, и я уже не знаю, чего хочу больше — ударить его или притянуть ещё ближе.

Мои руки, которые сначала сопротивлялись, начинают скользить вверх по его шее, к его волосам. Пальцы сжимаются на затылке, и я ненавижу себя за это, но не могу остановиться.

Грудь тяжело вздымается, тело горит. Его поцелуй требует подчинения, но самое ужасное — я подчиняюсь.

Ноги подгибаются, внутри всё сворачивается в тугой клубок жара и боли. Я хочу закричать, но все звуки застревают в груди.

"Остановись," — шепчет мой разум, но тело предаёт меня снова и снова.

И в этот момент я понимаю самое страшное: я хочу его так же сильно, как боюсь.

Я вырываюсь из его рук так резко, что чуть не падаю обратно на сиденье. Воздух бьёт в лёгкие, обжигая, как будто я только что выбралась из-под воды. Грудь тяжело вздымается, глаза щиплет от слёз, но я не могу дать себе времени на размышления. Ручка двери хрустит под моими пальцами, я рву её на себя и почти выпрыгиваю из машины.

Ноги спотыкаются о мелкие камни, но я удерживаюсь на ногах и бегу. Бегу в темноту, не зная, куда. Лишь бы дальше от него. Лишь бы дальше от того огня, который только что едва не сжёг меня дотла.

Я слышу, как ветер свистит в ушах, чувствую, как он хлещет меня по лицу, но это ничего не заглушает. В голове всё ещё его голос, его поцелуй, его руки на моём теле.

Забудь. Беги.

Но даже на бегу я знаю — от этого не убежать.

Слёзы катятся по щекам, холодный воздух превращает их в ледяные потоки, но я не вытираю их. Это не те слёзы, что вызывают жалость. Это слёзы ярости. К себе.

— Чёрт! — выкрикиваю я в ночное небо, но оно молчит. Оно всегда молчит, когда я прошу его помочь.

Асфальт под ногами твёрдый, гладкий, но каждый шаг даётся с болью. Внутри всё скручено так сильно, что кажется, если я остановлюсь, меня разорвёт на части.

Ненавижу его. Я должна его ненавидеть.

Но стоит закрыть глаза — и снова этот поцелуй. Его губы, его дыхание, его рука, сжимающая мои волосы.

— Нет! — шепчу я, сжимая руки в кулаки, ногти впиваются в ладони. Я должна выбросить это из себя, но оно застряло глубоко, как заноза, которая с каждым движением проникает ещё дальше.

Ты же сильная, Вера. Ты не сломаешься. Ты обещала себе, что не сломаешься.

Но что делать, если ломает именно то, что тебе нравится?

Эта мысль, как удар током, заставляет меня замедлить шаги. Я останавливаюсь посреди пустой дороги, дыхание сбито, ноги дрожат. Вокруг ни души. Только ночная тишина и фонари, которые кажутся такими же потерянными, как я.

Я поднимаю лицо к небу и закрываю глаза. Слёзы продолжают катиться по щекам, но уже бессильно.

Я ненавижу его. И я хочу его.

Это правда. Я не могу её отрицать. Я хочу его даже сейчас, когда моё сердце колотится так, будто оно пытается сбежать из груди.

Мне страшно от этой правды. Она переворачивает всё внутри, заставляет чувствовать себя грязной, слабой. Как я могу хотеть того, кто ломает меня снова и снова?

Но разве это что-то меняет?

Я делаю шаг вперёд, но ноги подкашиваются, и я падаю на колени прямо на холодный асфальт. Ощущаю, как он обжигает кожу сквозь тонкую ткань джинсов, но мне всё равно.

Я хочу кричать, но не могу. Все звуки застряли внутри вместе с болью и этим ненавистным желанием.

Я должна убежать. Должна уйти навсегда.

Но в глубине души я знаю: если он снова меня найдёт, я снова не смогу сказать "нет".

Мокрый снег с дождём падает мне на лицо, капли стекают по щекам, сливаясь со слезами. Я иду быстро, почти бегу. В груди всё горит, ноги скользят по мокрому асфальту, но я не останавливаюсь.

Слева я слышу гул мотора. Аслан едет рядом, не отставая ни на секунду. Окно открыто, и его голос — низкий, издевающийся — режет тишину.

— Долго ты так идти собираешься? — спрашивает он лениво, будто просто мимо проезжал и решил развлечься. — Думаешь, я тебя не догоню?

Я не отвечаю. Сжимаю кулаки так сильно, что ногти врезаются в ладони.

— Может, лучше сядешь? Всё равно промокнешь до нитки.

Ветер бросает в лицо ледяные капли. Волосы прилипают к щекам, одежда тяжелеет от воды, но я упрямо шагаю дальше. Пусть лучше ноги сотру до крови, чем снова поддамся ему.

— Вера, ты же знаешь, что я не отстану, — его голос звучит ближе.

Я зажмуриваю глаза и ускоряю шаг. Сердце колотится так сильно, что кажется, я слышу его даже через шум дождя.

Внезапно машина резко тормозит. Скрип колёс отдаётся эхом в ночи. Я слышу хлопок двери и звук его шагов за спиной.

— Оставь меня в покое! — выкрикиваю я, даже не оборачиваясь.

Но через секунду над моей головой раскрывается его куртка. Он прикрывает меня от дождя, его рука касается моего плеча, и я чувствую тепло сквозь мокрую ткань.

— Убирайся! — я отшатываюсь, но он идёт рядом, как будто у нас нет этого проклятого расстояния между душами. — Уйди, Аслан!

— Замолчи, Вера, — рявкает он.

В следующий миг он резко хватает меня за талию и, не давая шанса вырваться, перекидывает через плечо. Я вскрикиваю, колотя его по спине кулаками, но он даже не замедляется.

— Поставь меня на землю, ублюдок!

— Нет, — спокойно отвечает он и идёт к машине, как будто это норма — нести женщину, бьющуюся в истерике, через мокрый пустырь.

Я пинаюсь, ногами бью по его бедру, но его руки держат меня крепко. Я чувствую запах его куртки — кожа и что-то мужское, острое, от чего меня трясёт ещё сильнее.

Дверь машины распахивается. Он бросает меня на переднее сидение, резко пристёгивает ремень, так что он врезается в грудь.

— Пусти! — кричу я, дёргая ремень.

Он захлопывает дверь и быстро обходит машину с другой стороны. Когда он садится за руль, моё дыхание сбивается в рваные рыдания, но вдруг из меня вырывается смех. Громкий, истерический, как у сумасшедшей.

Я смеюсь, голова запрокинута назад, мокрые волосы прилипают к затылку. Смех сотрясает всё тело, но внутри всё ломается.

Аслан поворачивается ко мне, и я вижу, как его челюсть сжимается, а пальцы на руле белеют. Он резко разворачивается, его рука взлетает, и я чувствую резкую пощёчину.

Щёка горит, но я не перестаю смеяться. Смех рвётся, а вместе с ним — слёзы. Густые, горячие, безудержные. Я хватаюсь за лицо и рыдаю так сильно, что воздуха не хватает.

Аслан молчит всего секунду, а потом резко тянет меня к себе. Его рука сжимает затылок, губы впиваются в мои, грубо, жадно, срывая остатки контроля.

Я чувствую солёные капли слёз на его губах. Он жадно целует их, будто хочет украсть мою боль и сделать её своей.

Я сопротивляюсь первые секунды, бью его по плечам, но руки слабеют. Я сдаюсь. Снова. Ещё раз.

Слёзы текут по щекам, смешиваются с его поцелуями. Я ненавижу этот момент и жажду его одновременно.

Глава 18

Поворот ключа и в салон подул теплый воздух, опаляя мои щеки. Моё сердце колотится так, что я чувствую удары в висках. Не сопротивляться? Это инстинктивное желание — бежать, бороться — кричит мне сделать всё наоборот. Я прижимаюсь к сидению ещё сильнее, но он уже здесь. Тепло его тела накрывает меня, я чувствую, как его дыхание обжигает моё плечо.

— Пожалуйста… — повторяю я слабым голосом.

Но он уже не слышит. Его рука хватает меня за запястье и резко тянет к себе. Мои попытки вырваться бесполезны — его хватка сильна, как стальные кандалы. Он прижимает меня к своей груди, и я чувствую, как его горячая кожа касается моей. Он наклоняется, его лицо в опасной близости от моего, и я вижу, как его ноздри раздуваются, когда он вдыхает мой запах.

— Ты боишься меня, — шепчет он, его голос звучит как удовлетворение. — Но это меня только сильнее заводит.

Его губы касаются моего уха, и я содрогаюсь всем телом, пытаясь сдержать слёзы. Но слёзы не спасают. Он проводит носом вдоль моей шеи, оставляя горячий след, пока его рука опускается вдоль моей талии. Пальцы сильные, грубые, и даже сквозь ткань платья я чувствую их силу.

— Я… я не хочу этого, — выдыхаю я прерывисто, но его рука сжимается на моей талии, и он рычит так, будто я сказала что-то неправильное.

— Ты лжёшь, — отвечает он. Его голос звучит так, словно он уверен в этом больше, чем в самом себе. — Я чувствую это. Слышу твое сердце. Слышу, как ты вся дрожишь… но это не только страх, верно? В прошлый раз ты так сладенько кричала для меня.

Моя голова кружится, я не могу понять, что происходит. Его рука обхватывает мою шею, но не жёстко, а так, чтобы я не могла двинуться. Его пальцы скользят по коже, медленно продвигаясь вниз. Мои ноги дрожат, но он держит меня крепко.

Когда его пальцы находят край моего платья и скользят под него, я замираю. Его рука, тёплая, обжигающая, легко скользит по внутренней стороне моего бедра. Я чувствую, как дрожь разливается по всему телу. Я не могу решить, что меня больше захлёстывает — паника или что-то гораздо опаснее.

— Ты такая гладкая, — хрипит он, опускаясь ниже. Его пальцы касаются меня сквозь тонкую ткань белья, и я резко всхлипываю, сжимая кулаки.

— Не… прошу тебя… — мой голос прерывается, но его пальцы уже двигаются. Он медленно скользит ими вдоль моих складок, едва касаясь, но даже этого достаточно, чтобы я вздрогнула.

— Твоё тело говорит совсем другое, — шепчет он мне на ухо, обжигая горячим дыханием.

Его пальцы становятся смелее, надавливают сильнее, скользят вверх-вниз по моим влажным складкам. Я не могу остановить себя — моё дыхание учащается, губы раскрываются, и я издаю тихий стон, который мне не удаётся сдержать. Его рука сжимает мою шею чуть сильнее, как будто он хочет удостовериться, что я чувствую его власть.

— Вот так, — рычит он, его голос дрожит от едва сдерживаемого желания. — Привыкай ко мне. Я не остановлюсь.

Его пальцы находят мой клитор и начинают медленно массировать его круговыми движениями. Сначала мягко, потом сильнее потирать вверх-вниз сжимать легонько подушечками пальцев. Я закусываю губу, чтобы не издать ещё один стон, но это бесполезно. Моё тело предаёт меня. Оно реагирует на каждое его движение, как будто я создана для этого.

— Бляяяядь. сука…охуеть, ты такая мокрая, — хрипит он, двигая пальцами быстрее. Он знает, что делает. Он знает, где нажать, где надавить сильнее. Моё тело напрягается, мои ноги раздвигаются.

Его пальцы внезапно скользят внутрь меня сразу несколько. Я резко вскидываю голову, мои ногти вцепляются в его плечи, но это не останавливает его. Он двигается медленно, но глубоко, словно хочет изучить меня изнутри. Пальцы сгибаются, находя ту самую точку, и я не могу удержаться — мой стон срывается с губ громче, чем я ожидала.

— Вот так, воробышек, — он рычит, его дыхание становится тяжелее. — Я заставлю тебя забыть обо всём. Ты привыкнешь ко мне.

Мои бедра невольно двигаются ему навстречу. Я больше не контролирую своё тело, оно принадлежит ему. Его пальцы двигаются быстрее, сильнее, нажимают на ту самую точку снова и снова. Я чувствую, как меня накрывает, как волна удовольствия медленно, но неумолимо поднимается из живота и разливается по всему телу.

Когда я окончательно сдаюсь он рычит и обхватывает меня сильнее, прижимая к себе так, что я слышу его бешено колотящееся сердце. Оргазм срывает меня в бездну я кричу а он быстро толкается пальцами внутри, так быстро что я зашлась в крике…я прям чувствую как теку ему на руку слышу звук своего падения.

И именно в этот момент я понимаю, что это не конец. Это только начало того, что нас ждёт впереди.

— Не хочеь? Да ты вся брызгаешьсяч желанием…но я не возьму тебя пока иы не станешь умолять! Я е войду пока ты не попросишь.

— Никогда! — хриплю я, а он усмехается, облизывает мокрые пальцы, заводит машину. Мы срываемся с места выезжаем на трасу. Он врубил музыку на всю, курит. А я смотрю на его профиль. Орлиный нос густые брови, коротко стриженные волосы Грубая, но яркая кавказская красота. Зачем я ему? Он играет со мной как кошка с мышкой. Выплатил мой долг…Что ему нужно?

«Все. Мне нужно все»

Вздрагиваю и судорожно вздыхаю. Трусики насквозь мокрые. Ляжки мокрые. Я так кончала что все собой забрызгала. И мне безумно стыдно. Взгляд вниз, его брюки топорщатся, большая длинная выпуклость говорит о том что он возбужден… И это почему то опаляет меня горячей волной.

Он привозит меня домой. Высаживает из машины.

— До встречи Воробышек.

— Если у меня нет долга…то чего ты хочешь?

— ТЕБЯ! — хрипло говорит он и срывается с места.

День начался как обычно. Долг, адрес, фамилия. Всё по накатанной. Очередной идиот решил, что может не платить, спрятаться, выкрутиться. Но я таких выдираю из щелей за волосы и ставлю перед фактом. Этот был особенно самоуверенный. Думал, что раз за ним никто пока не пришёл, то его забыли. Наивный. Мы никогда не забываем.

Я приехал к нему домой в первой половине дня. Квартира обычная, хреновая. Дверь открыл сам должник — молодой, лет двадцати пяти, с потным лицом и тревожными глазами. Уже боялся. Узнал меня сразу. А я даже не успел поздороваться.

— У нас с вами есть разговор, — сказал я спокойно, входя внутрь без приглашения.

Он попятился.

— Я… Я говорил вашим… Я скоро всё отдам…

— Когда?

Он сглотнул, дёрнул плечом, не зная, куда деть руки.

— В следующем месяце…

Я шагнул ближе.

— Ты опоздал на три.

Он открыл рот, но я не дал ему говорить.

Первый удар — в живот. Глухой, резкий. Он согнулся пополам, задыхаясь, цепляясь за воздух, как утопленник.

— Ещё раз. Когда отдашь?

Он застонал, уткнувшись лбом в пол, но это был не ответ. Я присел рядом, взял его за волосы и заставил посмотреть на меня.

— Завтра. Восемь утра. Полная сумма. Если нет — я приеду снова. Но в следующий раз ты не сможешь разговаривать.

Я отпустил его голову, и он тяжело осел на пол. Я вышел, даже не оглянувшись. Когда сел в машину, глянул на часы. Ещё было рано.

* * *

Телефон гудит в ухе, пока брат не берёт трубку.

— Ассаламу алейкум, Ваха. Ма хьуна дукх?*1

— Ва алейкум ассалам, вай, дац дика. Шун ца хьуна?*2 — Голос у него сонный, но спокойный.

— Нормально. Как учеба?

— Сложно, брат. Но я справляюсь.

— Справляешься, значит? — я усмехаюсь, но в голосе гордость. Он всегда был упёртым, никогда не сдавался, даже когда было тяжело.

— Справляюсь.

— Марьям как?

— Как обычно. Снова подралась. Чуть мальчишке нос не сломала. Тётя в ужасе, а я думаю, что она просто тебя копирует.

Я невольно улыбаюсь, но тут же ловлю себя на этом и выравниваю выражение лица. Марьям. Маленькая, упрямая, огненная. Я уже жалею того бедолагу, на которого она взъелась.

— Дай тётю.

Щелчок, лёгкий шум, потом в трубке раздаётся знакомый голос.

— Аслан? Ты что, наконец-то вспомнил, что у тебя есть семья?

Я закатываю глаза, но голос у меня мягче, чем с кем-либо.

— Как ты, тётя? Как дядя?

— Мы живём, Аслан, не переживай. Ты лучше скажи, ты-то как? Когда приедешь? Или снова некогда?

Я молчу пару секунд, глядя на окна дома напротив.

— Скоро.

— Ты всегда так говоришь.

Она вздыхает, но не давит.

— Ладно, не буду тебя мучить. Деньги пришли, спасибо. Но ты сам-то о себе думаешь? Жениться не планируешь?

Я сжимаю челюсть.

— Пока не время.

Тётя фыркает.

— Вот когда будет время, может, уже поздно будет.

— Может и запланирую…

— Девушка есть?

— Пока нет…пока не совсем.

— Это как несовсем, Аслан? Аслан, ты на своих женись. Чтоб не привел к нам чужую. Слышишь? Не опозорь мать и отца!

Я слышу, как Марьям на заднем фоне что-то кричит Вахе, как шумит телевизор. Семья. Они там. А я здесь. Я не с ними.

— Я перезвоню, тётя. Салам дяде.

— Береги себя, Аслан.

Я убираю телефон в карман и выдыхаю.

Сегодня работа отвлекла меня от неё. Почти весь день прошёл без привычной ломки в груди. Без того, чтобы я чувствовал её на расстоянии, ждал, выжигал взглядом пространство вокруг, зная, что она где-то там. Но это не значит, что она исчезла из моей головы.

Я сижу в машине и смотрю на её дом. Жду.

* * *

Она. В мыслях опять она.

Моя болезнь. Моя слабость. Моя самая ебанутая зависимость. Я схожу с ума от её запаха, от того, как она смотрит на меня, когда злится, когда боится, когда ненавидит меня всем своим существом, но всё равно дрожит, когда я к ней приближаюсь. Я чувствую её даже сейчас. Её тепло, её дыхание, вкус её губ. Эти чёртовы губы, которые я целовал, рвал, кусал, давил своими, пока она не задыхалась, пока не терялась в этом вместе со мной.

Мне мало. Всегда мало.

Я хочу её больше, чем хочу дышать. Хочу вжимать её в стену, чувствовать, как её тело выгибается подо мной, как она стонет, как цепляется за мои руки, за шею, за плечи, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли удержать. Я хочу закинуть её на руки, втащить в свою квартиру, швырнуть на кровать и смотреть, как она пытается сопротивляться, но уже знает — нет смысла.

Я хочу, чтобы она захлебнулась в этом так же, как я. Трахать ее хочу до осатанения, чтоб ей мозши снесло как и мне. Кончать в нее. Везде. Метить собой.

Но она пока ещё борется.

Пока.

Я не спешу.

Я умею ждать.

Но когда она станет моей полностью — это будет конец.

Для неё.

Для меня.

Для всего.

Она врезалась в меня, как лезвие. Каждый её взгляд, каждый выдох, каждый шаг — это рана, которая не заживает. Она под кожей, в венах, в каждом ебаном ударе моего сердца. Я хочу её. Всю. Так, чтобы не осталось ничего, что не принадлежит мне. Я хочу разорвать эту её вечную борьбу, стереть сопротивление, сломать всё, чем она себя защищает. Хочу видеть, как в её глазах гаснет страх и вспыхивает что-то другое. Жар, дрожь, зависимость. Я хочу схватить её за шею, почувствовать, как её пульс бешено скачет под пальцами, как её дыхание становится рваным, как она запрокидывает голову, когда мои губы прижимаются к её коже. Хочу впиться в её ключицы, её плечи, её губы — размазать её по себе, по этому грёбаному миру.

Мне нужна её слабость.

Её сдавленный стон. Её пальцы, вцепившиеся в меня, ногти, впивающиеся в кожу. Хочу, чтобы она задыхалась от этого так же, как я.

Чтобы сгорала от меня.

Чтобы перестала убегать.

Я знаю, что она боится.

Но знаю и другое — она боится не только меня.

Она боится себя.

Боится, что однажды просто сдастся.

И этот день наступит.

Потому что я не остановлюсь.

* * *

Идет…Не одна. С каким-то хмырем!

Она, блядь, издевается надо мной.

Этот щенок рядом с ней — живой, целый, наглый. Другой. Не тот, что уже валяется в больнице с переломанными рёбрами. Значит, у этой твари есть имя? Значит, она позволяет кому-то ещё быть рядом?

Какого хрена?

Я сжимаю руль так, что пальцы хрустят. Всё внутри заливает тёмной, густой ненавистью. Я не должен выходить из машины. Я должен подождать, подумать, решить, как действовать.

Но я уже вышел.

Они не видят меня сразу. Я слышу, как он что-то говорит ей, шутит, блядь, и она снова улыбается. Эта её тихая, тёплая улыбка, которую она никогда не даёт мне.

Хорошо. Отлично.

Я исправлю это.

Она поднимает глаза и замечает меня.

Её лицо меняется. Глаза расширяются, дыхание сбивается. Боится.

А её новый хахаль продолжает плести какую-то херню, не замечая, как она замерла. И вот он смотрит на меня. Наконец-то. Я даже не даю ему времени сообразить. Один быстрый шаг. Первый удар — в скулу. Он валится назад, ударяется затылком о стену дома.

Вера вскрикивает.

Я слышу её голос, но он для меня — где-то на фоне. Парень пытается подняться, но я хватаю его за ворот, с силой прижимаю к стене.

— Ты, сука, совсем нюх потерял? — рык вырывается сам собой.

— Ты кто вообще? — его голос сбивчивый, руки хватаются за мою, пытаясь ослабить хватку.

Я отвечаю не словами. Я слышу, как ломается нос. Вижу, как кровь хлещет по губам, как он пытается вдохнуть, но не может, потому что я снова врезаю ему в живот, загоняя воздух обратно. Вера кричит что-то, хватается за мою руку.

— Аслан, хватит!

Я вздыхаю, резко отпускаю его, и он валится на асфальт, задыхаясь, кашляя, уже ничего не говоря. Моя голова работает чётко, чисто. Всё, что он сделал, он сделал при мне. При мне он коснулся её. При мне шутил ей что-то в лицо. Значит, он сам выбрал, как хочет закончить этот вечер.

— Ты сумасшедший! — её голос — не просто испуганный. Он дрожит.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу ненависть. Но я знаю, что там есть ещё кое-что. Её губы дрожат, дыхание сбито. Она собирается сказать что-то ещё, но я не даю. Резкая пощёчина. Она вскрикивает, её лицо резко дёргается в сторону. Я слышу собственное дыхание. Тяжёлое. Густое. Я вижу, как она медленно поворачивает голову обратно. Как в её глазах вспыхивает боль, злость, страх.

— Никогда. Не смей. Улыбаться. Никому. Кроме меня, — мой голос ровный, хриплый, тянется между нами.

Она молчит. Я хватаю её за волосы на затылке, резко, жёстко, запрокидываю её голову назад. Она дышит часто, сбивчиво. Губы приоткрыты. И я целую её. Грубый, дикий, звериный поцелуй. Я чувствую её сопротивление — оно длится секунду. Или две. А потом она растворяется в этом. Да, детка, ты такая же повернутая как и я. Её руки сжимаются на моих плечах, то ли толкая, то ли удерживая. Я прижимаюсь ближе, впечатываю этот момент в её тело, в её память.

Она моя. Я отрываюсь резко, смотрю в её глаза, в которых темно.

— Домой, Вера.

Она дрожит. Я хватаю её за запястье, тащу к двери подъезда, даже не оглядываясь. Она захлопывает рот, не спорит. Она знает, что нет смысла. Она знает, что ей деваться некуда. Она знает, что я всегда буду рядом. Я тащу её вверх по лестнице, шаг за шагом, крепко удерживая за запястье. Она дёргается, сопротивляется, но я сильнее.

— Отпусти, сволочь! — она шипит, пытается вырваться, но я не реагирую.

Её сердце колотится под пальцами, дыхание сбито. Мне плевать. Я затащу её в квартиру, прижму к стене, сожму её лицо в ладони и скажу ей, как есть: я её конец. Всё, что было до меня — неважно. Всё, что будет — решаю я. Но на последнем пролёте она останавливается.

В глазах — страх.

И в следующую секунду я понимаю почему.

Внизу шум. Гул голосов. Сирена.

Полиция.

________________________

— Ассаламу алейкум, Ваха. Ма хьуна дукх? (Мир тебе, Ваха. Как ты?)

— Ва алейкум ассалам, вай, дац дика. Шун ца хьуна? (И тебе мир, брат. Всё нормально. А ты как?) чеченск. Прим явтора

Глава 19

Я слышу, как кто-то бежит по лестнице, как говорят в рацию, как цокают ботинки о бетон.

Дверь подъезда хлопает, и я слышу чей-то голос:

— Стоять! Полиция!

Я медленно поворачиваю голову. Два мента. В форме, с тяжёлыми взглядами.

Их лица — спокойные, уверенные. Как у тех, кто считает, что может что-то тут решить.

— Руки за голову.

Я смотрю на Веру. Она замерла. Не дышит. Но я вижу, что она не рада, что они здесь.

Не потому что ей жалко меня. Потому что она знает, что это ничего не изменит.

Я опускаю подбородок, облизываю губы и делаю шаг назад.

— Я сказал, руки за голову!

Медленно поднимаю руки.

Два шага.

Рывок.

Меня заламывают, сжимают запястья, металл наручников хрустит на коже.

Тянет, режет.

Не больно.

Смешно.

Они думают, что решили проблему.

— Вы задержаны за нападение, угрожающее жизни и здоровью гражданина.

Я усмехаюсь. Меня толкают вперёд, разворачивают к лестнице. Я бросаю последний взгляд на Веру. Она стоит, прижимая руку к губам. Вижу, как она бросается вниз.

И понимаю, куда. Она бежит к носилкам. К этому ублюдку, который всё ещё дышит.

Которому я оставил слишком много шансов. Которого надо было добить.

Она падает на колени рядом, хватается за его окровавленную руку. Что-то говорит, я не слышу что, но я вижу её лицо.

Я чувствую, как внутри меня рвётся что-то чёрное, жгучее.

Сжимаю кулаки.

Рывок.

Менты дёргают меня вперёд, ведут к машине.

Вера не смотрит мне вслед.

И это ее последняя ошибка.

Меня заводят в отделение, и я чувствую, как внутри всё кипит. Не от страха. Не от того, что меня задержали. От того, что она бросилась к нему. К этому сраному ублюдку, который даже не заслуживает её взгляда. Я сжимаю зубы, дыхание ровное, но пальцы сведены судорогой.

Коридоры знакомые. Всё здесь — слишком знакомое. И лица тоже. Те, с кем я работал, кто раньше называл меня братом, теперь смотрят со скучающим выражением, кто-то с усмешкой, кто-то с сожалением.

— Ты заебал, Багратов, — лениво бросает один из них. — Опять влез в дерьмо?

Я молчу. Прохожу мимо. Они не понимают.

Меня заводят в кабинет. Следователь сидит за столом, откинутый на спинку кресла, скрестив руки на груди. Я замолкаю на секунду.

— Какого хера, Аслан?

Я улыбаюсь, медленно опускаюсь на стул напротив.

— Работаю.

— Работаешь? — он качает головой, отбрасывая на стол ручку. — Ты, блядь, по парням ногами работаешь. Половина костей переломана.

Я усмехаюсь.

— Я бы сказал, он сам виноват.

Следак вздыхает.

— Ты когда-нибудь любил до безумия? — спрашиваю я, подаваясь вперёд. — До адских чертей? До того, что это сжигает тебя изнутри и ты не можешь дышать, пока её нет рядом?

Он смотрит на меня долго. Я вижу, как по его лицу пробегает тень чего-то. Он помнит. Он знает. Но только усмехается и качает головой.

— Ты в жопе, брат. Но тебе повезло…Я знаю его отца.

— Мне всегда везет.

— А брат как? Сестра? — его голос смягчается.

Я отвожу взгляд.

— С ними всё хорошо. Я слежу за ними. Деньги шлю.

— Ты какого хрена лезешь в пекло?

Я не отвечаю. Следак какое-то время молчит, потом выдыхает и встаёт.

— Иди нахер отсюда.

Я ухмыляюсь, достаю телефон.

— На карту, как обычно?

Он закатывает глаза.

— Да, Багратов. На карту.

Я перевожу деньги. Он смотрит, кивает, пожимает мне руку.

Я выхожу из участка, сажусь в машину. Я всё ещё злой. Я всё ещё чувствую внутри это поганое чувство.

Но сегодня всё изменится. Я жму на газ. Сегодня она больше не убежит.

Я еду быстро, слишком быстро, но мне плевать. Ночной город размыт за окнами, огни мелькают, а внутри меня бушует пожар. Она бросилась к нему. Схватила за руку. Склонилась над ним, словно он что-то значит. Её пальцы на его коже. Этот момент крутится в голове, как заевшая пластинка, и я ничего не могу с этим сделать.

Руль скрипит под моими пальцами. Мне хочется разбить что-то. Ударить. Ощутить, как под кулаками ломается чужое тело, как ребра хрустят под тяжестью моего веса. Но этот ублюдок уже наказан. Лежит в больнице, ничего не помнит, и даже если вспомнит — ему никто не поверит. Это меня не успокаивает. Это не решает проблему.

Я резко жму на тормоз. Машина замирает у её дома.

Окна тёмные. Поздно. Значит, она уже дома. Одна?

Я выхожу, хлопая дверью, задираю капюшон. Краем глаза вижу парочку у соседнего подъезда, но мне плевать. Поднимаюсь по лестнице, не сбавляя шаг.

Она не сразу открывает.

Я знаю, что она стоит по ту сторону двери. Дышит часто, решает, открывать или нет. Как будто у неё есть выбор.

Я стучу снова, сильнее.

— Открывай, Вера.

Тишина.

Я ударяю ладонью по двери.

— Последний раз говорю.

Щелчок замка.

Она стоит босиком, в длинной футболке, волосы растрёпаны. Глаза красные.

Она плакала.

Меня это добивает.

— Ты оборзел?! Убирайся! — шипит она, но голос дрожит.

Я впечатываюсь в неё взглядом. Секунду молчу, просто смотрю, как она тяжело дышит, как сжимает пальцы в кулаки.

А потом шагаю вперёд, заставляя её отступить.

Она пятится.

— Я тебя не звала, — пытается сказать твёрдо, но губы дрожат.

— А я и не спрашивал.

Я захлопываю дверь, не давая ей убежать.

— Ты что, теперь всех подряд к себе подпускаешь? — мой голос низкий, опасный.

Она моргает, не понимая.

— О чём ты?

— Ты бросилась к нему.

Она вздрагивает.

— Это… это не твоё дело!

— Всё, что касается тебя, Вера, — моё дело.

Она мотает головой, делает ещё шаг назад.

— Ты не имеешь права…

Я резко хватаю её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.

— Не имею? — мои пальцы впиваются в её кожу. — Ты до сих пор не поняла? У тебя никогда не было выбора.

Её дыхание сбивается.

Я медленно наклоняюсь ближе.

Она не шевелится.

Я чувствую, как её сердце бьётся под моими пальцами.

— Ты моя, Вера.

Она захлёбывается воздухом.

Я знаю, что она боится. Знаю, что ненавидит меня. Но я также знаю, что её взгляд сейчас — это не только страх. Я чувствую, как дрожит её тело, но она не отстраняется.

Тишина.

Мгновение.

Я целую её.

Грубо, властно, с силой, будто в этот момент я ставлю точку.

Сейчас всё изменится.

Глава 20

Я знала, что он ревнует. Чувствовала это по тому, как его голос срывался на низкий рык, по тому, как его руки сжались в кулаки. Но мне не было страшно.

Мне было жарко.

Он подошёл вплотную, и прежде чем я успела что-то сказать, его губы накрыли мои в диком, жадном поцелуе.

Грубые, требовательные. Он брал меня, завоёвывал, наказывал своим языком, проникая глубже, обвивая мой, заглушая мои попытки сопротивляться.

Мои руки скользнули вверх, но он не дал мне возможности его оттолкнуть. Он разодрал на мне легкий домашний халатик. Взревел, увидев мою голую грудь. Тут же накрыл ее обеими руками жадно сжимая. Он целовал меня завладевая моим ртом, мял мою грудь, сжимал и оттягивал соски отчего у меня тянуло низ живота и пульсировал клитор. Меня разрывало от страсти. Я никогда еще не была так возбуждена.

Воздух обжёг обнажённую кожу, но жар от его тела был сильнее.

Аслан отстранился лишь на секунду. Я слышала, как звякнул металлический ремень, прежде чем он оказался у меня за спиной.

— Сначала ты злишь меня, потом смотришь на меня вот так, — его голос был низким, обволакивающим, когда он сжал мои запястья и туго перевязал их ремнём.

Я дёрнулась, но он лишь усмехнулся, ловя мой взгляд.

— Поздно, Вера. Теперь ты вся моя.

Прежде чем я успела возразить, он закинул меня на плечо.

— Аслан! — я взвизгнула, но он лишь хлопнул меня по бедру, заставляя меня замереть.

Его рука крепко держала меня, а другой он смёл со стола всё, что стояло на нём, раздавшийся грохот эхом отозвался в моём сердце.

А затем он бросил меня на стол животом задрав руки вверх теперь я не могла ни встать ни перевернуться.

Мои запястья были связаны, я чувствовала, как поверхность холодит кожу, но его руки… его губы…

Аслан склонился ко мне, его дыхание обожгло мою шею.

— Ты слишком упрямая, знаешь? — его пальцы разорвали ткань трусиков, и я ахнула, когда они слетели с меня, оставляя меня полностью обнажённой.

Я вздрогнула, когда его ладонь хлопнула меня по ягодице.

— Это за то, что заставила меня ревновать, — его голос был низким, насыщенным чем-то опасным.

Но я не успела ответить.

Он опустился ниже, его губы скользнули по изгибу моей спины, затем вниз, оставляя горячие следы на моей коже.

Моё дыхание сбилось, когда я почувствовала его губы на своих ягодицах.

Он целовал их, покусывал, языком ласкал чувствительную кожу, пока я не выгнулась, не понимая, пытка это или награда.

— Ты сводишь меня с ума, Вера, — его голос был хриплым, прежде чем он раздвинул меня и его язык прошелся по моим складкам и нашел набухший клитор, принялся мягко ласкать его, дразнить, вылизывать.

Я вскрикнула, мои ноги дёрнулись, но он крепко держал меня, не позволяя мне уйти от этих ощущений.

Глубже. Дразняще. Снова и снова.

Мои стоны наполняли комнату, а он продолжал терзать меня своим языком, пока я не начала извиваться под ним, мои запястья дёргались, но ремень не давал мне выбраться.

— Скажи, что ты моя, Вера, — он ласкал меня пальцами, проникая внутрь, пока я не застонала, закусывая губу, чтобы не закричать. Пару толчков и снова язык на клиторе вверх-вниз, вокруг и я трясусь закатывая глаза.

Аслан не спешил. Он знал, что я уже горю, знал, что моё тело больше не сопротивляется, а требует его. Я сжимала губы, чтобы не стонать слишком громко, но когда он снова ласкал меня языком, задерживаясь на кончике клитора, я не выдержала.

— Аслан… — моё дыхание сорвалось, голос дрожал, пока мои бедра непроизвольно двигались навстречу ему.

Он только усмехнулся.

— Ты сладкая, Вера. Горячая.

Его пальцы проникли в меня, исследуя, растягивая, заставляя моё тело подстраиваться под него. Я стонала, мои руки дёргались в ремне, но он только крепче схватил меня за талию, не давая сбежать от наслаждения, которое он давал мне.

Он мучил меня.

Томительно, медленно, намеренно доводил до грани, но не позволял сорваться.

— Ты заставила меня ревновать, — его голос был низким, обволакивающим, как горячий шёлк. — Ты должна понять, кому принадлежишь.

Я стиснула зубы, но когда он снова провёл языком по моей жемчужине, а его пальцы начали двигаться быстрее, я закричала.

Я взорвалась.

Моё тело выгнулось дугой, пальцы сжались в кулаки, а волна наслаждения пронзила меня с головы до ног.

Я тяжело дышала, мои ноги дрожали, но Аслан не позволил мне передохнуть.

Он поднялся, его руки скользнули по моим бёдрам, сжали ягодицы, пока я не почувствовала его твёрдую, пульсирующую плоть, прижимающуюся ко мне.

Горячий. Готовый. Ждущий.

— Я возьму тебя так, что ты больше никогда не посмотришь на другого, — его голос был едва сдержанным.

Я не ответила — только судорожно вздохнула, когда он провёл своим стволом между моих влажных складок, собирая всю мою влагу.

Его рука дернула ремень, освобождая мои запястья, и я оперлась ладонями о стол, пытаясь отдышаться. Но он не дал мне времени прийти в себя.

Он вонзился в меня одним мощным толчком.

Я вскрикнула, хватаясь за гладкую поверхность, пока он заполнял меня до конца, до самой глубины.

— Ты создана для меня, Вера, — прорычал он мне в ухо, когда начал двигаться, задавая безумный, жесткий ритм.

Я могла только стонать.

Каждый толчок вбивал меня в стол, мои руки соскальзывали, дыхание сбивалось, но я не могла и не хотела останавливаться.

Я хотела его.

Я выгнулась, но он снова поймал мои запястья, заломив их за спину.

— Я сказал — ты моя, — он снова шлёпнул меня по ягодице, заставляя вскрикнуть.

И это только раззадорило меня.

Я прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается, собираясь в тугой комок, готовый разорваться в любой момент.

Аслан наклонился, его губы нашли мою шею, оставляя жгучие следы.

— Кончай, детка, — он впился зубами в кожу, и это было последней каплей.

Я сорвалась еще раз, поскуливая и хватая ртом воздух.

Волна удовольствия захлестнула меня с головой, мои мышцы сжались вокруг него, я вскрикнула, выгибаясь в его руках.

Стол подо мной дрожал, мои пальцы едва удерживались на его гладкой поверхности. Аслан двигался глубоко, жёстко, каждый его толчок вбивал меня вперёд, лишая способности думать.

— Какая ты…горячая девочка, Вера, — его голос был низким, насыщенным тёмной, горячей уверенностью. — Ты можешь дразнить меня, злить, заставлять ревновать… но в этом ты настоящая. В этот момент. В моих руках.

Я не могла ответить.

Я только стонала, извиваясь в его руках, пока он держал мои запястья за спиной, не давая ни шанса пошевелиться.

Но этого ему было мало.

Аслан вдруг выскользнул из меня, и я едва не заскулила от опустошения.

Но прежде чем успела возразить, он рывком перевернул меня, усаживая на край стола.

Мои ноги обхватили его талию, руки потянулись к его плечам, но он снова поймал мои запястья, заломив их за голову.

— Ты слишком нетерпелива, милая, — его губы скользнули по моей шее, затем ниже, пока он не поймал один из моих сосков губами.

Я ахнула, когда он втянул егов рот, язык провёл кругами, а затем легко прикусил, отправляя разряд удовольствия по моему телу.

Я выгнулась, пытаясь прижаться к нему сильнее, но он только засмеялся, сжимая мою талию.

— Ты думаешь, я так быстро закончу?

Его руки скользнули вниз, обхватывая мои ягодицы, раздвигая их.

Я вскрикнула, когда его пальцы снова нашли мой узелок, надавливая, дразня, а затем погружаясь внутрь меня, заполняя.

— Ты уже такая мокрая, — его голос был тёмным, насыщенным желанием. — Но я ещё не наигрался.

Он вытащил пальцы, медленно провёл ими по мне, собирая все мои соки, а затем резко толкнулся внутрь одним движением.

Я закричала, мои ногти вонзились в его кожу, когда он начал двигаться.

Быстрее. Глубже. Он доводил меня, забирал, ломал мой разум этим медленным, мучительным ритмом.

— Скажи, кто тебя теперь будет трахать, Вера.

Я всхлипнула, но не ответила.

Тогда он рывком поднял меня с края стола, развернул, и в следующий момент я оказалась прижатой к стене.

Его руки сжали мои бёдра, закидывая одну ногу себе на талию, открывая меня полностью для него.

— Скажи это.

— Ты… — я едва смогла говорить, когда он снова вошёл в меня, глубоко, жёстко, без остатка. — Ты… Аслан…

— Только я, детка.

Его толчки стали быстрее, его язык снова проник в мой рот, забирая всё — моё дыхание, мою способность мыслить.

Он отстранился на секунду, его ладонь сжала мой подбородок, заставляя меня смотреть прямо ему в глаза.

— Я не остановлюсь, пока ты не сломаешься для меня полностью.

И он не останавливался.

Он снова развернул меня спиной к себе, мои ладони упёрлись в стену, а его пальцы снова нашли мой уклитор, дразня, лаская, пока я не застонала громче.

— Вот так, детка. Кричи для меня.

И я кричала.

Снова. И снова.

Моё тело содрогалось, волны наслаждения накатывали одна за другой, пока я не перестала понимать, где кончается одна и начинается другая.

Я чувствовала, как он тоже приближается к оргазму, как его дыхание становится рваным, как его толчки становятся быстрее, сильнее, жёстче.

И когда я снова разорвалась на тысячи горячих вспышек удовольствия, он зарычал, прижимая меня к себе, когда сам сорвался следом.

Мы стояли, тяжело дыша, наши тела всё ещё сплетались, его руки не отпускали меня, удерживая на грани реальности.

Он наклонился, его губы коснулись моего виска.

— Ты моя, Вера. Теперь и всегда.

И я знала — сопротивляться больше бессмысленно.

Я действительно принадлежала ему.

Глава 21

Его тепло всё ещё держится на моей коже, обжигая и одновременно оставляя липкий холод внутри. Воздух в комнате тяжёлый, пропитанный им, его запахом, его дыханием, его властью надо мной. Простынь смята, моё тело ноет, словно после боя, но это не боль — это что-то другое, глубокое, проникающее в каждую клетку. Это его отпечатки, оставленные на моей коже. Это память о ночи, которую я никогда не смогу стереть.

Я открываю глаза и сразу жалею об этом. Он рядом. Спокоен. Уверен. Лежит, закинув руку за голову, и смотрит на меня, будто я принадлежу ему. Будто я его личная собственность. Меня тошнит от этого взгляда, от того, что где-то внутри меня дрожит не страх, а что-то совсем иное.

Я резко сажусь, натягиваю халат, будто это хоть как-то спасёт меня от него. От самой себя. Его присутствие давит, лишает воздуха, и я не могу… не могу больше терпеть.

— Уходи.

Голос глухой, сорванный, но он слышит. Конечно, слышит. Аслан никогда ничего не пропускает. Он медленно приподнимается на локте, лениво проводит языком по зубу, уголки губ дёргаются в насмешке.

— Уже?

Этот голос. Как будто тёплый металл скользит по коже, разрезая её не сразу, а медленно, с наслаждением.

Я отвожу взгляд, делаю вид, что что-то ищу в тумбочке. Только бы не смотреть на него.

— Просто… Просто уходи.

Тишина. Тягучая, вязкая. Она висит между нами, растягивает секунды, заставляет кожу покрываться мурашками.

И вдруг он двигается. Резко. Я не успеваю отстраниться. Его рука хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть прямо в эти бархатные, чёрные, бездонные глаза.

— Посмотри на меня, Вера.

Я зажмуриваюсь, но он сжимает пальцы чуть крепче. Не больно. Просто так, чтобы я поняла, что сопротивление бесполезно.

— Посмотри.

Я открываю глаза. Он улыбается. Наклоняется ближе, проводит пальцами по моей щеке — медленно, почти ласково.

— Я скоро вернусь.

Эти три слова, сказанные с тихой, пугающей уверенностью, проникают под кожу, словно яд.

А потом он просто уходит.

Дверь захлопывается, и я резко выдыхаю, оседая на кровать. В груди всё сжимается, горло перехватывает, дыхание сбивается.

Я думала, что теперь смогу успокоиться. Но вместе с ним ушло что-то важное.

Безопасность.

Рабочий день высосал из меня все силы. Голова гудела, ноги налились свинцом, в груди неприятно пульсировало, как будто тревога, засевшая в сознании с самого утра, пыталась выбраться наружу. Я шла быстрым шагом, кутаясь в пальто, и каждый раз, когда фонарь, мигая, заливал улицу мёртвым жёлтым светом, меня передёргивало. Будто кто-то играет выключателем, создавая этот дешёвый эффект фильма ужасов. Подъездная дверь с трудом поддалась, внутри пахло пылью и чем-то затхлым, воздух стоял тяжёлый, липкий.

Я сделала шаг в темноту, уже подняла руку, чтобы нащупать кнопку лифта, когда сзади раздался звук — глухой, тяжёлый, шаги, слишком уверенные, слишком медленные. Я резко обернулась, но в подъезде было пусто. Только фонарь снаружи снова мигнул, на секунду озаряя пространство, и тут же снова погрузил его в полумрак.

Резкий запах перегара ударил в нос. Густой, мерзкий, такой, что аж скрутило в животе. Где-то в глубине подъезда раздался смешок — глухой, растянутый, пропитанный водкой и чем-то отвратительным, липким.

— Ну что, тварь, играешь в недотрогу?

Я застыла, но только на секунду. Холодок пробежался по позвоночнику, кожа покрылась мурашками, дыхание сбилось. Чёрт. Сергей.

Он шагнул вперёд — высокий, пьяный, агрессивный. Глаза мутные, злые, губы кривятся в мерзкой ухмылке.

— Ты что, думаешь, особенная? — он качнулся, но устоял на ногах. — Бегаешь тут, не замечаешь никого.

В животе сжалось от омерзения. Я сделала шаг назад, но он тут же двинулся вперёд, перекрывая выход. В подъезде было тихо, слишком тихо. Лифт застрял где-то между этажами, соседей не было слышно, фонарь снаружи снова мигнул.

— У меня к тебе разговор есть, — его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Такой… важный. Трахнуть тебя хочу. Чечен твой где? Грозный? Все? Потрахал и бросил?

Я прижалась к стене, пытаясь удержать дыхание ровным. Голова лихорадочно искала выход, сердце бешено стучало в груди, а он уже наклонялся ближе, перегородив мне путь.

Его пальцы впиваются в моё запястье, кожа ноет от грубого хватания. Рывок — и меня дёргает вперёд, прямо к нему. Запах дешёвой водки, прокуренной одежды и чего-то ещё — кислого, разлагающегося, мерзкого — бьёт в лицо, обволакивает, проникает внутрь, заставляя желудок скрутить в судороге. Дышать невозможно. Я отворачиваюсь, но он сильнее. Второй рукой хватает за плечо, прижимая к стене так резко, что спиной чувствую холодный бетон. Сердце бьётся в глотке, ладони вспотели, дыхание сбилось.

— Такая гордая, а? Думаешь, лучше меня? — его голос тянется липким ядом, вонзаясь прямо под кожу.

Его пальцы скользят вниз, оставляя за собой отвратительное, липкое ощущение. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он только сильнее прижимает меня к стене своим телом, смрадным, тяжёлым, нависающим, как кошмар. Паника захлёстывает, волной накатывает тошнота, но вместе со страхом просыпается что-то другое. Гнев. Чистый, бесконтрольный, всепоглощающий.

Я закусываю губу, пытаясь не заорать. Кровь стучит в висках, внутри всё кипит, но движения скованы, как в замедленном сне. Его дыхание обжигает мне щёку, шершавые пальцы сильнее сжимают запястье, и вдруг… холод. Лёгкий укол металла. Я чувствую его боком ладони. Нож. Холодный, острый, настоящий.

Мир взрывается.

Всё происходит слишком быстро. Как в тумане. Как будто не со мной. Я не думаю — тело само действует, подчиняясь какому-то первобытному, звериному инстинкту. Я выхватываю нож — даже не понимаю, как это случилось. Просто он вдруг оказывается у меня в руке, тяжёлый, ледяной, реальный. Сергей что-то говорит, рвёт воздух мерзким смешком, но я не слышу. В висках стучит, будто кровь бьётся в черепе, пытаясь выбраться наружу.

Первый удар. Глухой, вязкий звук, как будто кто-то разрывает плотную ткань. Мышцы? Кожа? Неважно. Его тело дёргается, руки судорожно сжимаются на моих плечах.

Второй. Я не думаю, не взвешиваю. Просто бью снова, сильнее. Лезвие уходит глубже. Хрип. Сергей пытается вдохнуть, но вместо воздуха в его лёгкие льётся что-то другое. Его глаза расширяются — недоумение, боль, осознание.

Третий. Я не могу остановиться. Что-то прорвалось, вышло наружу, вырвалось из меня с такой силой, что назад дороги уже не было…нечто первобытно-звериное. Я бью снова и снова, пока он не оседает вниз, тяжело, медленно, как тряпичная кукла.

Кровь. Она везде. Горячая, липкая, течёт по ножу, капает на пол, пропитывает рукава моей куртки. Я смотрю на него сверху вниз, тяжело дышу, сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу. В пальцах — нож. Красный. Заляпанный. Живот сводит судорогой, руки трясутся, но я не могу отпустить его. Я просто стою и смотрю, как он дёргается, как из его губ срывается сдавленный, утопающий в крови звук.

Боже. Что я сделала?

Руки дрожат. Я смотрю на свои пальцы, испачканные в липком, густом красном, и не могу поверить, что это… кровь. Настоящая. Тёплая. Живая. Только что циркулировавшая в его теле. Воздух в подъезде тяжёлый, застойный, и этот запах… Запах металла, ржавый, удушающий, он въедается в нос, в горло, в лёгкие. Сергей не двигается. Лежит на полу, раскинув руки, словно в нелепом сне, его грудь судорожно поднимается и опадает. Губы шевелятся, но он не может говорить. Я слышу лишь тихий, рваный звук — как будто он пытается вытолкнуть воздух из лёгких, но внутри у него всё покромсано. Мною.

Кровь растекается по холодной плитке, вязкая, тёмная, непривычно густая. Капли под моими ногами, они скользят, соединяются в один сплошной поток, и я, инстинктивно отскакивая назад, оставляю грязные следы на полу. «Что я сделала?» — мысль бьёт по сознанию, как молот, раскалывая мозг на куски, сотрясая реальность. Дышать трудно, рот пересох, сердце грохочет в ушах, заглушая всё вокруг.

Мои ноги подкашиваются, но я слышу шаги. Кто-то приближается. Тяжёлые, уверенные, ровные. Они не торопятся. Эти шаги не бегут от страха, не шарахаются в шоке. Они идут ко мне. Я резко поднимаю голову, всё внутри сжимается, холод прокатывается по спине.

Кто-то видел.

Нож выскальзывает из моих пальцев, как будто я сама больше не держу его. Как будто я никогда его и не держала. Холодное лезвие, липкое от крови, исчезает, и в эту же секунду я чувствую, как меня накрывает пустота. Мне становится холодно. Жутко холодно. Я поднимаю взгляд, и первое, что вижу — его руку. Спокойную. Сильную. Сжимающую рукоять ножа так, будто этот вес ему привычен. Будто он держал его тысячу раз и тысячу раз знал, что делать. Сердце рвано бьётся в груди, кровь в ушах шумит, но я не могу двинуться. Я не могу даже вдохнуть.

Аслан стоит передо мной, высокий, тёмный, как тень, вытянувшаяся из кошмара. Глаза холодные, немигающие, лицо… пустое. Ни удивления, ни ярости, ни вопросов. Только абсолютное, нечеловеческое спокойствие. Как будто он знал. Как будто он всегда знал, что это случится.

Я открываю рот, но не успеваю произнести ни слова. Он делает шаг вперёд, медленно, бесшумно, нависая надо мной, будто закрывая собой весь мир. Когда он говорит, его голос низкий, ровный, в нём нет ни капли эмоций.

— Убирайся в квартиру. Сейчас.

Мои ноги не слушаются. Я стою, всё ещё ощущая липкую, чужую кровь на коже, слышу, как она капает на пол, как густым пятном растекается под телом Сергея. Хочу сказать что-то, но слова застревают в горле.

Аслан сжимает нож в пальцах, разглядывает его, будто просто решает, куда его убрать.

Мир рушится.

Моя жизнь больше не будет прежней.

Глава 22

Отделение все такое же — прокуренные стены, старый линолеум, раздраженный гул голосов, запах дешевого кофе, смешанный с потом и чем-то еще, въевшимся в стены навсегда. Только я уже не с той стороны. Я по эту. Где сидят уроды, которых мы раньше принимали. И хрен знает, должно ли это меня бесить.

Когда меня заводят внутрь, все затихают. Бывшие коллеги пялятся, кто с ухмылкой, кто с удивлением. Я слышу, как кто-то негромко матерится. Кто-то свистит, кто-то шепчет: "Да ладно, Багратов?!".

Мне плевать.

Я сажусь на жесткий стул, скрещиваю руки на груди, откидываюсь назад, пока меня не вызовут. Мысли скачут, как дикие лошади, но одна из них тяжелее остальных.

Вера.

Маленькая. Хрупкая. С огромными глазами, которые вечно в страхе смотрят на меня, но она их не отводит. Наш секс…как яд, как отрава проникающая в печень, в комти, в душу. Бляяядь, так хорошо мне еще никогда не было. Это был сплошной оргазм от начала и до конца. Я умирал, когда двигался в ней. Я трахал и сатанел от дикой похоти. Я так хотел е, что кости болели и чйца скручивало. Хотел даже когда кончил, хотел трахнуть ее душу, ее сердце, залить семенем, пометит всю ее кожу.

А потом вспомнил как увидел …она бьет офигевшая, обезумевшая. Приди я раньше минуты на две я бы се это предотвратил, скрутил бы ублюдка. Я видел ее руки, видел, как они дрожали, видел кровь на пальцах. Не ее кровь. Его. И видел, как она стояла там, в темноте, в этой ледяной ночи, будто сама не понимала, кто она теперь.

Она не выдержит тюрьму.

Я — выдержу. Мне не привыкать. Я и до того жил в клетке, просто без решеток. Мне плевать на замки, на стены, на камеры. Все, что мне нужно, у меня есть в голове. Вера? Она там сломается. И я не позволю.

— Багратов!

Я поднимаю голову, мне кивают на кабинет следователя.

Тяжелая дверь, в знакомом кресле — Грачев. Бывший напарник. Раньше мы даже друзьями были, но это было раньше. Теперь он смотрит на меня с еле скрытым удивлением и усталостью. Что такое старого уволили. Скорее перевели. Блядь, только Грачева мне теперь и не хватало. Мразь же ненавидит меня.

— Не верю своим глазам, — протягивает он, кивая на стул перед собой. — Багратов собственной персоной. Что, довыбивал долги?

— Он напал, — говорю я ровно. — Пьяный. С ножом.

Грачев вздыхает, качает головой.

— А ты что бы делал? — добавляю я, не сводя с него взгляда.

— Я? — он щурится. — Ну, я бы, наверное, не пробил ему все внутренности подряд.

Молчу.

— Ты всегда был больной, но это… это уже чересчур, — Грачев откидывается назад. — Тут превышение, дружище. Ты ж сядешь.

— Значит, сяду, — пожимаю плечами.

— А если надолго? — он опускает взгляд в бумаги.

Я медленно выдыхаю, смотрю в одну точку на стене, чтобы не вспыхнуть. Вспоминаю, как ее губы приоткрылись, когда она увидела, что я забираю нож. Как ее глаза метались между мной и телом на земле. Как она пыталась осознать, что сделала.

Я не позволю ей гореть в этом дерьме.

— Дай телефон. Адвокату позвоню.

Грачев хмыкает, качает головой.

— Какой же ты отмороженный, Багратов…

Адвокат взял трубку после второго гудка. Голос ровный, уставший, но без намека на эмоции. Мы работали с ним не первый год, и я знал, что он никогда не делает лишних движений.

— Аслан, — коротко бросил он. — Уже в курсе. Ситуация говно.

Я усмехнулся, медленно переворачивая в пальцах одноразовую пластиковую кружку с остывшим чаем.

— Спасибо, что обрисовал, а то я не понял.

— Не ерничай, — голос у него был такой же, каким он объявлял вердикты своим клиентам — сухой, деловой, режущий. — Ты понимаешь, на что нарвался?

— Просвети.

— Статья 108 УК РФ. Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой самообороны. Твой Сергей — труп. Экспертиза показала, что ножевые ранения были нанесены в момент, когда он уже не представлял угрозы.

— Это чушь, — процедил я.

— Это факты, Аслан. Ты нанес три удара. Один — еще ладно, но три? Следователь видит в этом явный выход за рамки самообороны. Если не получится доказать аффект, грозит от двух до пяти лет лишения свободы.

Я молчал.

— Плюс, — продолжил адвокат, перелистывая бумаги, — учитывая твою биографию и бывшую работу в полиции, это сыграет против тебя. Суд скажет: «Профессиональная подготовка, умение нейтрализовать противника без летального исхода».

— Если б я его не нейтрализовал, в морге лежал бы я.

— Это еще надо будет доказать.

Я откинулся назад, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Что по мерам пресечения?

— Пока статья 108 — это не особо тяжкое преступление, шанс на изменение меры пресечения на подписку есть. Но если кто-то сверху решит устроить показательный процесс, можешь хорошо загреметь.

Я сжал зубы.

— Дело ведет Грачев, — сообщил я, и в трубке воцарилась пауза.

— Старый друг?

— Бывший.

Адвокат тяжело выдохнул.

— Вижу, ты себе все усложнил, как обычно.

— Есть варианты?

— Буду давить на аффект. Плюс, попробую раскопать что-то на Ненашева. Если у него был криминал, это сыграет тебе в плюс. Но, Аслан, — голос стал чуть ниже, почти личным, — если до суда дело дойдет, все может пойти по-разному. Надейся, что следствие свернет его в твою пользу.

— Я не надеюсь, — ответил я. — Я доверяю и плачу за это тебе.

Я положил трубку, провел рукой по лицу, пытаясь удержаться от злого смешка. Надолго?

Я не мог позволить себе сидеть.

* * *

Грачев сидел за столом, перебирал бумаги, как будто лениво пролистывал меню в ресторане, и хмурился, щурясь на строчки.

— Все хуже, чем ты думаешь, Багратов, — протянул он, наконец, кладя ручку. — Тебе бы смириться. Привыкнуть к мысли, что ближайшие несколько лет ты проведешь в этом уютном заведении.

Я не отвечал. Просто смотрел.

— Убийство с превышением, — продолжил он, медленно, словно смакуя каждое слово. — Я бы дал тебе два года. Но ты знаешь, что я могу дать и пять.

Я усмехнулся.

— Ты, значит, уже и судья?

— Нет, но связи у меня есть, — Грачев уселся поудобнее, склонил голову набок, рассматривая меня, как подопытного. — А у тебя нет.

— Мне казалось, я сижу тут за труп какого-то отброса, а не за личную вендетту, — я лениво потянулся, сцепил пальцы. — Но ты давай, расскажи, что у тебя на душе. Все ведь именно в этом, верно?

— Да ты меня не беси, Багратов, — Грачев выдохнул, постучал ручкой по столу. — Ты вообще себя видел? Вся твоя жизнь — сплошная ошибка. Мусором был — вылетел с позором. Коллектором стал — да таким, что тебя даже свои шарахаются. Баба твоя…

Мои кулаки сжались прежде, чем я успел подумать.

— Осторожно, Грачев.

Он усмехнулся, но во взгляде мелькнула искра удовольствия.

— Что? Больно? Ты же привык бить первым, не так ли? — он наклонился ко мне. — Только тут все не по твоим правилам, Багратов. Здесь ты никто.

Я взорвался.

Вскочил, дернулся вперед, но не успел — сразу двое влетели в кабинет, скрутили, толкнули обратно на стул. Я дышал тяжело, прерывисто, в груди все пылало, а Грачев смотрел сверху вниз, как будто только этого и ждал.

— Я тебя сгною, Багратов, — он наклонился ниже, его голос был почти ласковым. — Я тебе пятерку впаяю как минимум.

Я выдохнул, усмехнулся сквозь зубы.

— Постараюсь не скучать, пока ты будешь дрочить на эту мысль.

Его брови дернулись, но он ничего не сказал.

Он уже выиграл этот раунд.

День. Ночь. Еще день. Вера не приходит.

Я жду.

Думаю, что, может, она боится. Может, не знает, что сказать. Может, в шоке.

Но потом приходит осознание — ей просто плевать.

Я звоню. Номер заблокирован.

Злюсь. Нет, бешусь.

* * *

В комнате для свиданий кидаю телефон на стол, глухо роняя голову назад. Адвокат сидит напротив, напряженно хмурит лоб, листает бумаги. Вижу, как он нехотя вздыхает, а потом поднимает на меня взгляд.

— Новости плохие, — говорит он, откашливаясь.

— Да ты что, — саркастично хмыкаю.

Он продолжает, игнорируя мой тон:

— Дело получило огласку в прессе. Ненашев оказался не просто алкашом, а "жертвой трагических обстоятельств".

Я сжимаю кулаки.

— И что это значит?

— Его жена умерла от рака год назад. Он запил. Но раньше, до этого, он был, — адвокат делает паузу, скривив губы, — "уважаемым человеком, честным рабочим, добрым соседом".

Я в ярости выдыхаю через нос, скользя взглядом по стенам.

— Теперь тебя рисуют в соцсетях, как монстра, избившего и убившего "несчастного вдовца".

— Ебаный цирк, — цежу сквозь зубы.

— Национальность тоже не помогает, — продолжает он, и теперь в его голосе появляется жесткость. — Грачев наверняка подсуетился, и теперь это не просто "дело о самообороне". Теперь это "этническая преступность", "криминальный выходец из Чечни, устроивший самосуд".

Я молчу. Просто дышу, пытаясь не разнести тут все нахер.

— Все это раздуто, но факт остается фактом, — адвокат кладет руки на стол. — Теперь не два года, не пять. Теперь речь может идти о восьми. Может, пятнадцати.

Я медленно моргаю, смотрю на него, пытаясь осознать.

Грачев, сука.

— Но мы будем стараться выбить пятерку, — адвокат пожимает плечами. — Это максимум, что я смогу сделать, но если ты не пойдешь на сделку со следствием….

— То есть, мне просто принять это? Принять его условия?

— Да, Аслан. Или рисковать, и тогда… хрен его знает.

Грачев победил.

Я вскипаю, резко встаю, стул падает назад с грохотом.

— Не будет он решать, сколько мне сидеть!

Адвокат устало смотрит на меня, поджимает губы.

— Тогда готовься к худшему. Мне нужно знать, были ли свидетели, Аслан.

Адвокат смотрит прямо, не мигая. Ему плевать, на что я соглашусь, плевать, сколько мне дадут. Но ему не плевать, если я начну юлить.

Я сижу молча, сцепив пальцы в замок, глядя на стол.

Свидетели?

Одна.

Только она. Только Вера.

Я вижу перед глазами ее лицо — белое, испуганное, с расширенными зрачками, когда я вырвал из ее пальцев нож. Вижу, как она отступала назад, дрожала, не дышала.

Вспоминаю ее руки — тонкие, слабые, по локоть в крови.

Она не выдержит. Не перенесет допросов, судов, камер в лицо, грязных вопросов.

Я не позволю ее туда втянуть.

— Не было никого, — говорю я твердо.

Адвокат выдыхает, закрывает глаза.

— Багратов…

— Не было.

Он стискивает зубы, бросает на меня тяжелый взгляд.

— Грачев разорвет тебя, как шавку. Единственный шанс смягчить приговор — показать, что ты спасал кого-то. Человека, женщину, ребенка — кого угодно.

Я улыбаюсь криво, медленно, наклоняясь вперед.

— Ну так спасал же. Себя.

Он долго молчит, потом встает и трет лицо ладонями.

— Ты, сука, настолько отбитый, что мне даже не хочется тебя жалеть.

— И не надо, — спокойно отвечаю.

Он смотрит на меня секунду, потом бросает коротко:

— Пять лет. Подписываем?

Я сжимаю кулаки. Грачев победил.

— Подписываем.

Я расписываюсь, и в этот момент понимаю: ее так и не было.

Вера не пришла.

Не спросила, не передала ничего.

Не сделала ни одного движения в мою сторону.

Я ей больше не нужен.

Глава 23

Квартира будто сжалась, потолок давит, стены придвигаются всё ближе, воздух застаивается, превращаясь в вязкую, удушающую массу. Тьма, которую я сама создала, выключив свет, не спасает — наоборот, делает меня ещё более уязвимой. Кажется, что он здесь.

Стоит в углу, молча, с холодным прищуром, следит, как я сгибаюсь в три погибели на полу, как вцепляюсь в телефон мёртвой хваткой. Но когда я резко поднимаю глаза — никого.

Он в тюрьме.

Эта мысль разбивает меня на тысячи осколков. Ему сломали жизнь. Из-за меня. И он сам позволил это сделать.

Я сжимаюсь, будто мне тоже впаяли срок, будто это не он там, в сером бетонном мешке, а я. Я должна что-то сделать. Я должна поехать туда, сказать что-то, объяснить.

Но что?

Что я скажу? Что у меня трясутся руки, что я засыпаю и просыпаюсь с комом в горле, что хочу разорвать себя пополам, вытащить изнутри этот клубок, сотканный из вины, страха, боли? Что, когда я читаю новости, там нет ни слова правды — кроме одного: он сел.

Потому что я не пришла.

Потому что он не сдал меня.

Потому что я ему дороже свободы.

Телефон снова оживает в руках. Я уже не помню, который раз. Экран светится знакомым номером. Я знаю, что должна нажать кнопку, слышать его голос, даже если он будет полон злости. Пусть кричит. Пусть ненавидит меня. Пусть уничтожает меня словами. Но пусть скажет хоть что-то.

Я подношу палец к кнопке вызова и… нет.

Нет.

Я не могу.

Я не хочу.

Он выбрал это. Он сам. Он всегда сам выбирает, ломая, сметая всё на своём пути. Это не моя вина. Я не просила. Я не хотела.

Но почему тогда слёзы текут сами, оставляя солёные дорожки на лице?

Почему внутри всё выворачивает наизнанку, словно меня рвёт не от страха, а от того, что он там, а я здесь?

Почему его отсутствие разъедает меня, как кислота?

Часы идут, ночь сменяется серым рассветом, а я всё ещё сижу на полу, сжимаю колени, покусываю губы, снова и снова прокручивая в голове мысли, которые убивают меня изнутри.

Я должна уйти.

Исчезнуть.

Стереть себя.

Если он сможет выдержать это место, значит, и я должна выдержать жизнь без него.

Я захожу в интернет, выставляю квартиру на продажу. Мне плевать, сколько предложат — мне не нужны деньги, мне нужно бежать.

Ручка с глухим щелчком падает на стол. На заявление больше не хочется смотреть. Ещё раз перечитать эти несколько строчек — и меня начнёт трясти. Больше, чем трясёт сейчас. Холодными, вспотевшими пальцами я провожу по уголку бумаги, будто пытаюсь стереть всё написанное. Будто этого можно избежать. Будто я не собираюсь бросить всё и сбежать.

Но я собираюсь.

— Уверены? — голос директора звучит лениво, безразлично, как будто ему плевать, но я вижу это короткое напряжение в глазах. Видела его всегда. Они все знали. Чувствовали, что я не такая, как раньше. Я, конечно, улыбалась, учила детей, мазала красками белый холст, но это уже не была я.

Я больше не человек.

Я — ходячая пустота.

— Да, — мой голос звучит глухо.

Он вздыхает, что-то бормочет про "ну, как знаешь", ставит подпись, ставит печать. А я просто беру бумагу и выхожу.

Всё.

Меня больше нет.

Теперь в этой школе, в этом городе, в этой жизни.

Я иду по коридору и жду. Жду его. Жду, что он, как всегда, появится в конце этого проклятого коридора, что встретит меня у выхода, что бросит свою фирменную усмешку и скажет что-нибудь, отчего у меня внутри всё снова начнёт гореть. Но его нет.

Его больше нигде нет.

И это пугает меня сильнее, чем если бы он был.

Последний вечер.

Квартира пуста. Голые стены, пустые коробки, отсутствие даже самых незначительных вещей. Ни кружек, ни одежды, ни запаха кофе. Словно меня тут никогда и не было.

Я стою у окна, кутаясь в его старую куртку. Боже, даже это меня бесит. То, что я не могу выбросить её. То, что держу её в руках, как ребёнок, который вцепился в игрушку, когда её пытаются забрать.

Я ненавижу себя.

Ненавижу этот страх, который жрёт меня изнутри.

Я не знаю, чего боюсь больше: что он придёт… или что он не придёт.

Я всматриваюсь в темноту, сердце бешено колотится в груди. Где-то в глубине сознания мелькает мысль: если он сейчас появится, я всё брошу.

Я всё оставлю.

Я снова окажусь в его руках.

Но дорога пуста.

Никто меня не ищет.

Поезд рвётся с места, и я вместе с ним.

Болью. Одиночеством. Бешеным, захлёстывающим ужасом.

Лоб касается холодного стекла. За окном несутся огни, растворяются в ночи, как и всё, что я знала. Внутри дрожь, такая сильная, что я сжимаю пальцы в кулаки, загоняя ногти в кожу.

Я уезжаю.

Оторвалась.

Но чем дальше уходит поезд, тем сильнее ощущение, что он всё ещё где-то рядом.

Что он не отпустил меня.

Что он никогда не отпустит.

Город встретил меня, как чужака. Серый, холодный, неприветливый. Я шагала по улицам, стараясь не поднимать голову, не ловить чужих взглядов, не вглядываться в витрины, в которых могла случайно увидеть себя — бледную, с тёмными кругами под глазами, чужую. Меня больше не существовало. Вера, учительница рисования, женщина, которая когда-то мечтала, планировала, жила — она умерла. Теперь я была пустым сосудом, оболочкой, в которой звенел страх и прилипшая к коже боль.

Квартира встретила меня тишиной и плесенью. Я вошла, бросила сумку у порога и огляделась. Голые стены, матрас на полу, убогая кухонька с облупленной плитой. Но мне не нужен был уют. Не нужен был комфорт. Главное, что здесь его не было. Здесь не пахло его одержимостью, не было его тяжёлого взгляда, его рук, его дыхания.

И от этого мне стало хуже.

Я зажмурилась, скребя ногтями ладони. Голова гудела. Нужно было что-то делать. Двигаться. Убираться. Разобрать вещи. Лечь спать. Просто не думать.

Я попыталась уснуть, но шаги за дверью не дали.

Я слышала их. Чётко, отчётливо, медленно приближающиеся.

Тук.

Тук.

Тук.

Замерли у порога. Я села на матрасе, сжав себя за плечи, чувствуя, как холодная липкая дрожь накрывает меня с головой.

Это он.

Я знала, что это он.

Он нашёл меня.

Сейчас он постучит, заставит открыть дверь, заставит посмотреть ему в глаза, заставит принять, что я никуда от него не денусь.

Но удара не последовало.

Никакого звука.

Никакого шороха.

Только тишина.

Медленно я выдохнула, вытирая мокрое от пота лицо.

Никого.

Никто не пришёл.

Только мой страх.

Утро оказалось таким же тошнотворно-серым, как город за окном.

Я долго сидела на краю матраса, не зная, что делать. Пыталась уговаривать себя: вставай, двигайся, уходи, не сиди в этой комнате, которая становится клеткой.

Мне нужна была работа.

Мне нужно было хоть что-то, чтобы заглушить хаос в голове.

Я вышла на улицу, сунув руки в карманы. Бродила по городу, не вникая в вывески, пока не наткнулась на небольшую витрину с книгами. Запылённое стекло, пожелтевшие страницы, деревянные полки, запах бумаги и тишины.

Здесь он меня не найдёт.

Я вошла, и дверной колокольчик тихо звякнул над головой.

Я выстроила свою жизнь, как крепость, где нет окон, нет дверей, нет проходов наружу. Только стены — толстые, глухие, без единой трещины, чтобы ничто из прошлого не могло пробраться внутрь. Я думала, что так будет легче. Что если превратить свою жизнь в рутину, убить эмоции, отказаться от мыслей, то рано или поздно он перестанет существовать для меня. Но это не работает.

Утром я просыпаюсь и лежу в кровати, уставившись в потолок, слушая, как за окном гудит город. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что это другой город, другая жизнь, что я — это не я, а какая-то другая женщина, у которой нет прошлого. Нет него. Нет той ночи, после которой всё рухнуло. Но стоит мне вдохнуть чуть глубже, как я чувствую его запах. Слышу его голос. Ощущаю горячие пальцы на своей коже.

Я резко сажусь и хватаюсь за голову. Всё это в прошлом. Он не может меня тронуть. Я говорю себе это каждый день, как мантру, но внутри всё сжимается от глухой, липкой паники.

Я иду на работу, потому что так надо. Люди в магазине здороваются со мной, улыбаются, говорят что-то о погоде, о книгах, о распродажах. Я тоже улыбаюсь. Мне кажется, что если я перестану улыбаться, они заметят, что я сломана. Что я не такая, как они. Что я не принадлежу этому городу, этим улицам, этой жизни.

Иногда я смотрю на посетителей, наблюдаю за мужчинами, пытаюсь представить, что кто-то из них мог бы мне понравиться. Я разрешаю кому-то из коллег коснуться моей руки, приобнять за плечи. Они мягкие, нежные, осторожные. Мне должно быть приятно.

Мне тошно.

Каждый раз, когда я вижу мужчину с бородой, тело сжимается, сердце рвётся в бешеный ритм, а мозг прокручивает один-единственный вопрос: а если это он?

Но это никогда не он.

И я не знаю, чего боюсь больше — того, что однажды это будет он, или того, что не будет никогда.

Я не хочу думать о нём. Я ненавижу себя за эти мысли. Я выжигаю их кофеином, глушу работой, топлю в книгах, но когда ночью выключается свет, я остаюсь с ними наедине. И тогда он приходит.

Вначале — как тень в углу. Потом голос. Низкий, хриплый, безжалостно реальный.

Вера.

Я дёргаюсь, отшатываюсь назад, но он уже рядом. Его дыхание горячее, пальцы крепко обхватывают моё запястье.

Ты думала, что я уйду?

Я вскакиваю с кровати, сердце рвётся наружу, кожа покрывается холодным потом. Я дрожащими руками хватаю стакан воды, но не могу пить — пальцы дрожат, губы сводит судорогой.

Это всего лишь сон. Всего лишь моя больная, чёртова голова, которая не может отпустить.

Но я не чувствую облегчения.

Я думаю о нём. Всегда.

Я жива.

Я свободна.

Всё позади.

Я говорю это себе снова и снова.

Но слова не звучат правдиво.

Матвей появляется в моей жизни случайно. Не заполняет пустоту, не врывается вихрем, не швыряет в мой мир хаос. Он просто оказывается там — ровно тогда, когда мне кажется, что я больше не выдержу. Когда бессонные ночи сковывают тело слабостью, а тревога становится фоном, к которому почти привыкаешь.

Сначала он просто продавец в маленьком кафе, куда я захожу после смены. Я даже не замечаю его сразу, потому что он обычный. Без тени в глазах, без хищного прищура, без следов мрака на лице. Светлый, спокойный. Он улыбается мне так, как будто я не сломана. Как будто во мне не живёт зверь, который раздирает изнутри когтями.

Я насторожена. Я больше не верю в доброту, не верю в мягкость, не верю в случайности. Но он не давит, не вторгается, не пытается пробить мою броню. Он просто приносит чай к моему столику и говорит что-то обычное. О том, что осень в этом году наступила рано, что в меню появилось новое печенье, что у меня уставший вид и, может, мне стоит больше спать.

Он говорит обычные вещи.

И этим пугает меня больше, чем если бы схватил за руку и прошипел, что я принадлежу только ему.

Я пытаюсь его игнорировать. Раз за разом говорю себе, что это ничего не значит. Но в какой-то момент ловлю себя на том, что жду этих разговоров.

Матвей не просит от меня ничего. Он просто есть. Он не тянет из меня жизнь, не стискивает запястья, не следит за каждым шагом. Он сидит напротив, пьёт кофе и говорит что-то про любимую книгу.

И я ловлю себя на мысли, что это… хорошо.

Что рядом с ним я не боюсь.

Я не сразу соглашаюсь на свидание. Но однажды он просто спрашивает:

— Пойдём прогуляемся? Я знаю место, где варят лучший глинтвейн в городе.

И я вдруг киваю.

И впервые за долгое время внутри не поднимается паника.

Матвей отличается от всех, кого я знала. Он не торопит меня, не выпытывает, не давит. Не требует ответов, которых у меня всё равно нет. Его ладони не сжимают, не удерживают, не прожигают. Он не выслеживает меня взглядом, не давит холодной ревностью, не нависает угрозой над моей жизнью. Он просто есть.

И я не знаю, что с этим делать.

Я привыкла к другой близости. К той, где воздух сжимается от напряжения, где поцелуи — это глухие удары страсти и злости, где руки удерживают слишком крепко, оставляя следы. А Матвей… он совсем не такой.

Сначала я жду. Жду, когда откроется его настоящая сущность. Жду, когда он покажет зубы, когда потребует, когда попытается поставить меня на место. Но этого не происходит. Он просто рядом.

Он бережный.

Это слово непривычно ложится на язык, словно не про меня.

Матвей не делает резких движений. Его касания лёгкие, почти осторожные. Пальцы скользят по моей коже так, словно он боится меня спугнуть. И я ловлю себя на том, что… позволяю ему. Позволяю прикасаться, позволяю смотреть, позволяю быть рядом.

И в этих касаниях нет боли.

Нет угрозы.

Нет власти.

Я чувствую себя нормальной.

Такой, какой никогда не была с Асланом.

Матвей становится тем, кто даёт мне второй шанс. Тихий, спокойный, настоящий. Он даёт мне право забыть.

И однажды, лёжа рядом с ним в полумраке, слушая, как он дышит, я ловлю себя на мысли: может быть, Аслан — это просто мой кошмар, который остался в прошлом.

Всё начинается с банальной усталости. Глаза болят от света, голова гудит, тело словно налито свинцом. Я списываю это на нервы, на стресс, на хроническое недосыпание. На новый город, на попытки заново собрать себя из кусков.

Но потом приходит тошнота по утрам. Глухая, тянущая, мерзкая, от которой выворачивает наизнанку. От запаха кофе мутит, от еды — подступает ком к горлу. Головокружения, слабость, странная раздражительность, от которой хочется то кричать, то плакать.

Матвей смотрит на меня с тревогой.

— Может, к врачу?

Я качаю головой. Внутри уже живёт догадка. Она растёт, цепляется когтями за грудную клетку, царапает изнутри, оставляя только один вариант.

Я покупаю тест.

Ванна. Холодный кафель. Секунды, которые тянутся, как вязкая патока.

Одна полоска.

Вторая.

Две.

Я закрываю глаза.

Вдох.

Выдох.

Ребёнок.

Но не от Матвея.

От него.

От того, кто сломал мою жизнь, от кого я бежала, кого боялась до дрожи в пальцах.

От Аслана.

Меня накрывает ударной волной. Воспоминания вспарывают сознание, прорезаются острыми лезвиями: его голос, его руки, его поцелуи, его власть надо мной. Его холодная одержимость, его тёмные глаза, его низкий голос, шепчущий, что я принадлежу только ему.

Нет.

Я не хочу этого.

Не хочу, чтобы он снова ворвался в мою жизнь, чтобы опять сжал меня в своих пальцах, чтобы превратил мою реальность в клетку без выхода.

Но он уже здесь.

Внутри.

Часть меня.

Я сжимаю тест в руках, чувствуя, как дрожат пальцы. Одна жизнь внутри другой. Невозможная. Запретная. Рожденная во тьме.

И я не знаю, спасение это или приговор.

Глава 24

За решёткой я не просто заключённый. Я король. Меня боятся, меня уважают, от меня сторонятся. Охранники смотрят с опаской, не знают, чего ожидать. Я слишком тихий. Слишком спокойный. А это всегда страшнее, чем открытая ярость. Зэки давно поняли, кто здесь хозяин. Те, кто пытался проверить, где мои границы, больше не повторяли ошибок. Здесь нет закона, есть только сила. Я всегда знал, как выживать. В любом дерьме.

Сколько я здесь? Год, два? Время не имеет значения, когда ты каждый день проживаешь в ожидании. Ждёшь, когда железная дверь снова захлопнется за твоей спиной. Ждёшь, когда придут новости с воли. Ждёшь, когда, наконец, сможешь выйти и сделать то, что должен был сделать ещё тогда. Найти её.

Я вспоминаю Веру, когда засыпаю. И когда просыпаюсь. Я помню запах её кожи, вкус её губ. Помню, как она дрожала подо мной — от страха, от желания, от ненависти. Помню её глаза, наполненные слезами и яростью. Её голос, полный бешенства. Она врезалась в меня, засела в костях, как невытащенная пуля.

Она не пришла ни разу. Ни одного письма. Ни одного звонка. Ничего. Как будто меня никогда не было. Как будто всё, что между нами было — это только моя болезнь, мой бред, мой ад.

А потом ко мне приходит адвокат. Говорит, что я выхожу. Улыбается, что-то объясняет, но я не слушаю. Меня выпускают. Время пришло.

Первое, что я сделаю, — найду её.

Адвокат приносит новости, а я молчу. Сижу, смотрю в одну точку, даже не киваю. Хотя внутри всё уже рвётся, сжигает, колотится в бешеном ритме. Выхожу. Два года. Два ебаных года. Не пять, не восемь. Грачёв думал, что припечатает меня, но проебался. Проиграл. Удавка ослабла.

Я слушаю адвоката, пока мы идём через коридор, пока охранник лениво щёлкает замком на последней двери. Сергей Ненашев оказался не таким уж и «хорошим человеком». Как выяснилось, не только пил, но и сидел на веществе. И самое интересное — был задержан за изнасилование, но его отмазали родители. В то время это было легко тыщу баксов и всем рот закрыли. Убрали всё подчистую, заплатили кому надо. Он ходил по улицам, жил, пил, хватал женщин, потому что знал — ему за это ничего не будет. И в тот вечер он тоже знал, что никто его не остановит.

Но я его остановил.

И теперь свободен.

Я выхожу за ворота тюрьмы. Делает шаг вперёд — и воздух будто ударяет в грудь. Всё какое-то чужое. Воздух, небо, свет фонарей, гул машин — слишком громкий, слишком резкий. Два года внутри — как глубокий вдох перед прыжком в воду. И теперь я снова здесь.

На воле.

Но это не свобода.

Потому что на воле меня ждёт только одно.

Она.

И я найду её.

Город другой, мир другой, люди другие. Но внутри — тот же холод. Та же ярость. Та же жажда вернуть то, что принадлежит мне. Я выхожу на улицу, и мир кажется размазанным. После двух лет в клетке он больше не ощущается реальным. Слишком много света, слишком много звуков, слишком много воздуха. Как будто я больше не человек, а зверь, которого вытащили из тёмного угла и бросили в эту суету. Но я знаю, что делать. Я знал это с первой секунды, как переступил порог тюрьмы. Первое, что я делаю — не иду домой. Мне там нечего делать. Я иду искать её.

Вера.

Сколько раз я твердил это имя сквозь зубы, засыпая в промерзшей камере? Сколько раз представлял, как разорву её на части за то, что бросила, что не пришла, что забыла? И сколько раз ловил себя на мысли, что если бы она тогда вошла в этот грёбаный зал суда, я бы встал, как пёс, которому наконец бросили кость?

Я начинаю с самого простого. Сети, базы, старые связи. Я нахожу её меньше чем за сутки. Новый город, новая работа, новая жизнь. Вроде бы. Только она не знает, что прошлое не стирается так просто. Что можно сколько угодно менять маршруты, адреса, телефоны — я всё равно найду. Всегда.

Я сижу в машине и смотрю, как она выходит из книжного магазина, где теперь работает. Маленькое кафе напротив, чай в руках, взгляд в никуда. Спокойная, как будто у неё есть право на это. Как будто мне не пришлось два года гнить в каменных стенах. Как будто она действительно думала, что сможет уйти.

Наивная.

Я не спускаю с неё глаз. Ни секунды.

Она не видит меня. Не чувствует моего взгляда. Не знает, что каждый её шаг, каждое движение, даже то, как она заправляет за ухо волосы, подрагивающими от ветра пальцами, — всё это принадлежит мне. Я смотрю, как она идёт по улице, не спеша, спокойно, будто ей больше не нужно оглядываться через плечо. Как разговаривает с кем-то по телефону, чуть улыбается, кивает, поправляет шарф.

Меня выворачивает наизнанку.

Мне хочется разорвать этот спокойный мир, который она выстроила без меня.

Я не двигаюсь. Просто наблюдаю.

Она заходит в кафе, берёт чай, садится у окна. Греет ладони о стакан, опускает голову. Наверное, думает о чём-то своём. О новой жизни. О новой работе. О том, как хорошо, что всё позади.

Она не знает, что ничего не позади.

Что кошмар не закончился.

Я позволяю себе короткую усмешку.

Два года. Два грёбаных года.

За это время я научился ждать. Научился терпеть. Но внутри всё равно горит пожар. Я не могу войти в это чёртово кафе, не могу наклониться к её уху и прошептать: Ты думала, что убежала?

Ещё не время.

Я продолжаю наблюдать.

Она выходит из кафе, идёт дальше. В кармане вибрирует телефон, но я даже не смотрю на экран. Сейчас весь мой мир — это она. Она поворачивает за угол. Я жду десять секунд. Двадцать. Потом медленно выхожу из машины.

Иду следом.

Спокойно. Без спешки.

Как тень.

Как кошмар, который возвращается.

Я не знаю, что меня бесит больше — её кольцо на пальце или то, что она даже не думает его прятать. Не боится. Не оглядывается. Живёт. Без меня.

Я вижу, как она выходит из продуктового, неся в руках сумки, и как к ней подходит мужчина. Высокий. Уверенный. Подхватывает одну из сумок, целует её в висок. Она улыбается ему. Улыбается, сука.

В груди что-то рвётся, и мир перед глазами заливает красным.

Я смотрю на её пальцы. На её левую руку.

Кольцо.

Секунда.

Я не дышу.

Я смотрю, смотрю, смотрю — как ебаный псих, как зверь, который не может поверить, что у него отняли добычу.

Она замужем. Она. Блядь. Замужем.

Воздух рвёт лёгкие, руки сжимаются в кулаки до хруста. Мне нужно уйти, оторвать взгляд, остановиться, но я не могу. Они идут дальше, скрываются за углом, а я стою, словно меня ударили по черепу, как будто всё это — не со мной.

Я слежу за ними.

Дом. Их ебучий дом. Дверь захлопывается, поглощая её в подъезде.

Я отступаю назад, потом ещё, разворачиваюсь, иду быстрым шагом, потом бегу, просто бегу, не зная куда.

Шоссе пустое, ночь рвётся в голову, чернота давит. Я хватаю воздух ртом, потом задираю голову и кричу.

Просто ору в пустоту, раздирая горло, разрывая голос, выплёвывая на этот грёбаный мир всё, что внутри.

Она забыла меня.

Она живёт без меня.

Она даже не оглянулась.

Я хочу разнести всё к чертям. Хочу, чтобы этот ублюдок почувствовал каждую кость, ломающуюся под моими пальцами.

Я хочу, чтобы она стояла передо мной на коленях и смотрела в глаза, и её голос дрожал, и она просила, чтобы я её простил.

Но её нет.

Есть только ночь, есть только шоссе, есть только я — загнанный зверь, который слишком долго ждал свою добычу.

Она замужем.

Она живёт с другим.

Она улыбалась ему так, как когда-то улыбалась мне.

Вернулся к машине… бью кулаком по капоту, так, что звенит металл. Потом ещё раз. И ещё. Мне нужно было ломать людей, чтобы справиться с яростью. Мне нужно было выбивать долги, ломать кости, чувствовать, как под пальцами хрустит чужая плоть.

Но сейчас…

Я могу убить.

Я хочу убить.

Я хочу найти его. Вырвать это чёртово кольцо с её пальца. Запереть её в комнате, пока она не вспомнит, кому принадлежит. Я задираю голову к небу, судорожно глотаю воздух. Надо успокоиться. Ещё не время.

Но однажды оно наступит.

* * *

Она снова идёт по улице, ни о чём не подозревая. Медленно, размеренно, будто знает, что ей некуда спешить. Её руки не дрожат, плечи не ссутулены, она не бросает взгляды по сторонам в поисках меня. Она не ждёт меня. Она не боится. Она живёт. Без меня.

Я сжимаю кулаки в карманах куртки, ногти впиваются в ладони, но я даже не чувствую боли. Потому что то, что я вижу, рвёт меня на части гораздо сильнее, чем любые физические удары.

Она идёт не одна.

Рядом с ней ребёнок.

Девочка. Маленькая, крохотная, хрупкая, как фарфоровая кукла. Светлая, нежная, воздушная. У неё такие же голубые глаза, как у Веры. Такие же длинные ресницы, такой же лёгкий румянец на щеках. Маленькая ладонь сжимает руку Веры, и я ловлю себя на том, что не могу дышать.

Я не могу дышать.

Грудь сдавливает так, что кажется, рёбра сейчас треснут и проткнут лёгкие. Сердце колотится, как бешеное, в висках стучит, мир качается, но я не отрываю взгляда.

Моя дочь.

Это моя дочь.

Я вижу это так ясно, что мне не нужен грёбаный тест ДНК. Я вижу это по её лицу, по её глазам, по её тёмным волосам.

Блондинка Вера, блондин её муж.

А у девочки чёрные волосы.

Мои.

Я не знаю, сколько времени стою здесь, загипнотизированный этой картиной. Может, секунды, может, минуты. Время перестаёт существовать, потому что всё, что было до этого момента, не имеет значения. Я искал её, рвал на части улицы, выслеживал каждый её шаг, наблюдал, как она живёт, как она смеётся, как она смотрит на этого ублюдка с фальшивой нежностью. Но теперь мне плевать на всё это. Теперь передо мной не только Вера.

Передо мной моя дочь.

Её дочь.

Я хочу убить эту суку Веру.

Прямо здесь, на этой чёртовой улице. Подойти, схватить её за горло и смотреть, как в её глазах зарождается страх. Как она осознаёт, что скрывала от меня самое важное. Как она понимает, что её жалкий побег, её попытки стереть меня из жизни — всё это было напрасно.

Она отняла у меня два года.

Два года с моей дочерью. Просто знала, что я сел вместо нее. К херам благодарность. Она не просто неблагодарная, она тварь, которая украла у меня ребенка!

Я сжимаю челюсти так, что скулы сводит судорогой. Мне хочется завыть. Взвыть от бессильной, кипящей, прожигающей меня насквозь ярости. Но я молчу. Я просто стою и смотрю.

Девочка смеётся. Говорит что-то Вере, тянет её за руку. И Вера улыбается. Такой улыбкой, какой никогда не улыбалась мне.

Я выхожу из тени, но они не замечают.

Они проходят мимо меня.

Просто проходят мимо, не зная, что я рядом. Что я здесь. Что я уже держу их обоих в своём капкане.

Я жду, пока их фигуры не исчезают за дверью дома. Жду ещё минуту, две, десять, не шевелясь. Внутри меня всё бурлит, стонет, кричит. Я бросаю взгляд на окна. Где-то там она сейчас обнимает нашу дочь, целует её в макушку, укладывает спать. Думает, что мир под контролем. Что она победила.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не заорать.

Он к ней прикасается. Ее гребаный муж!

Этот ублюдок смеет касаться моего ребёнка.

Я бью кулаком по капоту машины.

Люди оборачиваются, но мне похуй. Пусть смотрят.

Я теперь знаю, что мне делать.

И всё, что было раньше — это хуйня.

Сейчас начнётся настоящая охота.

Глава 25

Мне снился он. Снова. Как будто каждый раз, когда я закрываю глаза, Аслан протягивает мне свои руки — не чтобы приласкать, не чтобы обнять, а чтобы затянуть обратно в ад, из которого я так и не выбралась по-настоящему. Во сне он стоял в дверях — высокий, чёрный, как сама тьма. Плечи широкие, силуэт — словно вырезан из металла. Мокрый от дождя, с каплями на скулах, с холодным, как лезвие ножа, взглядом. Он просто смотрел. Без слов. И этого взгляда хватало, чтобы всё во мне сжалось. Ноги цепенели, руки стали ватными. Во рту — сухо, будто я глотала пыль. Я хотела закрыть дверь, но не могла пошевелиться. Хотела закричать, но в горле не рождался ни звук. Только немая паника, удушающая, давящая, как петля на шее. Я отступала, а он шагал вперёд. Медленно, не спеша. Как хищник, который точно знает — добыча никуда не денется. И чем дальше я пятюсь назад, тем сильнее понимаю — выхода нет. Во сне не было крови. Не было насилия. Только этот ледяной ужас — быть найденной. Быть пойманной. Быть снова его. Он не произнёс ни слова. Не дотронулся. Но я проснулась с криком, обхватив голову руками, вся в поту, с бешено колотящимся сердцем и ужасом в каждом нерве. Как будто он был здесь. Как будто он и правда пришёл.

Я плетусь в ванную, как будто за ночь не спала, а выжила ещё одну войну. Руки дрожат. Сердце колотится так, что кажется — ещё немного, и выпрыгнет из груди. Свет в ванной режет глаза, я щурюсь, как загнанный зверь, бросаю мимолётный взгляд в зеркало и замираю. На меня смотрит чужая. Поблекшая, потухшая. С синими тенями под глазами и нервным поддёргиванием губ. Я не знаю, когда в последний раз эта женщина на отражающейся поверхности смеялась. Или просто дышала спокойно. Я открываю кран — вода бежит, шумит, будто заглушая мысли, но они всё равно прорываются. Как рвутся наружу сорвавшиеся крики в ночной тишине. Как хрип, который нельзя заглушить даже подушкой, зажатой ко рту.

Сергей. Его имя — как заноза под ногтем. Я стараюсь не вспоминать. Не ворошить. Но каждое утро он возвращается. Его тяжёлое, вонючее дыхание, пьяные глаза, рука, скользящая по телу… И нож. Его нож. Его кровь. Мои руки. Я не хотела. Клянусь, я не хотела. Я не убийца. Я не должна была…

Но я это сделала.

Я стояла над ним, держа в руках лезвие, которое ещё капало. А потом Аслан… Аслан, как тень, возникший из небытия, вырвавший у меня этот нож, загнавший меня в квартиру, как зверя в берлогу. Спасший и приговоривший одновременно. И он… он сел. За меня. За то, что сделала я. И я не сделала ничего. Ничего, чтобы его спасти. Ничего, чтобы остановить этот ад.

Слёзы сами катятся. Горячие, жгучие. Я вытираю их ладонями, размазывая по щекам, как краску на грязном холсте. Мне стыдно. Мне так стыдно, что кажется — эта грязь никогда не сотрётся. Что никакая вода не смоет с меня вину. Я не знаю, кто я. Спасённая жертва или хладнокровная трусиха, которая позволила другому понести наказание.

Я опускаюсь на край ванны. Закрываю лицо руками. И просто сижу. Без сил. Без мыслей. Только с этим невыносимым грузом в груди, с этим комом в горле. Я хотела начать всё заново. Хотела быть новой, чистой, другой. А стала кем? Ложью на ножках. Призраком с улыбкой. Женщиной, которая живёт, потому что кто-то сел в тюрьму вместо неё.

И самое страшное — он не заставлял. Он просто сказал: «Иди в квартиру». И я пошла.

* * *

Смотрю на неё — и вздрагиваю. От нежности. От боли. От чувства, которое слишком громкое, чтобы его выдержать. Она похожа на него. Эти волосы. Эти ресницы. Этот изгиб губ. И я знаю. Просто знаю. Моя Аленка. Моя маленькая принцесса. Я люблю ее до адского безумия. Не знаю, что именно я чувствую к ее отцу…Но это не любовь. Это нечто мрачное, темное и страшное и оно меня пугает. С Матвеем намного спокойнее. И пусть я не люблю его мне с ним хорошо.

Потом всё идёт как в замедленном кадре. Я на кухне, дрожащими руками наливаю воду в чайник, роняю крышку — и пугаюсь собственного движения. Я заплетаю ей косички, но пальцы будто деревянные. Она вертится, хнычет, не хочет идти в сад. А я тихо, выдохом прошу: «Только не сегодня…» Она дёргает плечом, а я чуть не рыдаю. Кажется, что я вот-вот сорвусь, заору, заплачу, разнесу всё к чёрту, просто потому что в голове сто двадцать голосов, и все одновременно. Напоминают. Орут. Судят.

Колготки. Я положила ей запасные колготки? Или нет? Где они? В рюкзаке? В ящике? Вчера постирала или позавчера? Я рысью бегу по комнате, открываю шкаф, вытаскиваю вещи, сама не своя, с бешеным пульсом и тупым гудением в ушах. Дочка смотрит на меня с испугом. Я вижу это. Я вижу, и мне ещё больнее. Я мама. Я должна быть опорой. А я разваливаюсь. Я — ходячее чувство вины.

Перед выходом я застываю в коридоре. Смотрю в зеркало. У меня тёмные круги под глазами, волосы спутаны, на шее нервный тик. Мне страшно. Мне страшно, что за этим утром придёт что-то, чего я не переживу. И я не знаю — это интуиция или паранойя. Но каждый раз, когда я отпускаю её руку у порога сада — меня как будто рвут на части. Потому что часть меня уходит вместе с ней. А я остаюсь. С пустыми руками и с дыханием, застрявшим в грудной клетке.

Я не хочу её пугать. Я глажу её по волосам. Целую в висок. Говорю, что люблю. Она улыбается. Боже, как она ещё умеет улыбаться?.. Я отвожу её и ухожу, не оборачиваясь. Если обернусь — сломаюсь. Если сломаюсь — она это почувствует. А я должна быть сильной.

Только я давно не сильная.

Я просто — сломанная. Склеенная. И на склейке уже трещины.

Автобус трясёт. Я сижу у окна, крепко прижав к себе крошечное тёплое тело. Она уткнулась мне в плечо, тянет пальцами за ворот кофты, бормочет что-то бессмысленное, своё, детское — "мамааа… тэ-тэ… бааа". Я киваю, будто понимаю, и целую макушку. Запах ребёнка — самый живой, самый настоящий запах на свете. И самый страшный, когда не знаешь, сможешь ли защитить.

За окном всё смыто дождём. Тени, лица, дома — всё как будто размыто на глазах, словно город сам не хочет, чтобы его узнали. Я напряжена до онемения. Пальцы на ручке детской сумки побелели от усилия. Всё утро внутри меня ноет и свербит. Не боль. Не тревога. Хуже — предчувствие. Тягучее, липкое, как патока. Я говорю себе: это из-за бессонницы, из-за усталости. Но знаю — вру себе. И внутри уже почти кричу.

Автобус останавливается. У остановки — кто-то стоит. В капюшоне. Высокий. Неподвижный. Я не вижу лица, но я узнаю силуэт. Узнаю с первого взгляда, всем нутром. Меня будто сковывает изнутри. Я цепенею, будто на краю пропасти, и кто-то делает шаг за моей спиной. Я моргаю. Тень исчезает.

Никого.

Пусто.

Только мокрый асфальт и жирный блеск фар. Я вжимаюсь в сиденье, хватаюсь за ребёнка обеими руками — будто он и правда мог прыгнуть в автобус и забрать её прямо из рук. Маленькая шевелится, тихо пищит, засовывает пальчик мне в рот. Я смеюсь. От ужаса. Чтобы не завыть.

— Мам? — лепечет она неуверенно, как умеет. Только одно слово. Единственное, что знает чётко.

— Всё хорошо, — шепчу я и глажу её по спине. — Мамочка рядом. Мамочка рядом. Мамочка рядом.

Я не знаю, кого я сейчас пытаюсь убедить — её или себя.

Воспитательница открывает дверь с привычной улыбкой, натянутой, как всегда. Я даже не помню, как её зовут — просто «та, что утром принимает». Она протягивает руки, и я на секунду медлю. Моя девочка жмётся ко мне, хлюпает носом, зарывается личиком мне в шею. У неё нет слов — только лепет, только влажные пальчики, цепляющиеся за мою куртку. Она не хочет уходить от меня. И я не хочу её отдавать.

— Всё хорошо, — бубню я, будто заведённая, и с трудом разжимаю её руки от себя. — Всё хорошо, малыш. Мамочка скоро вернётся. Обещаю.

Она смотрит на меня, губы дрожат, и я умираю внутри. Снова. Сотый раз. Смотрю, как её уносят в тёплую группу, как она поворачивает голову в последний момент. Этот взгляд — тоскливый, тянущий, как жгут. Я его никогда не забуду. Никогда.

Дверь закрывается.

И я будто лишаюсь воздуха.

Пару секунд просто стою в коридоре, как пришибленная. Потом будто кто-то сзади пинает — я резко разворачиваюсь и почти бегу на улицу, к автобусу. Уехать. Отрезать. Заставить себя быть взрослой. Работать. Делать вид, что всё в порядке.

Но шаги скользят по асфальту, как во сне, а внутри всё сжимается, тянет вниз, как будто я оставила не только ребёнка, но и кусок себя. Руки дрожат. Голова гудит. Я еду на работу, но каждый поворот улицы, каждый силуэт прохожего — будто ловушка. Мне кажется, что он — где-то здесь. Ближе, чем я хочу признать.

И я больше не уверена, что утро было просто утро.

* * *

День с самого начала пошёл наперекосяк. Кофе был горьким, как предчувствие, волосы не слушались, лицо в зеркале казалось чужим. В магазине всё раздражало — лампы мигали, касса глючила, покупатели жрали мне мозг с утра. Я ловила себя на том, что срываюсь даже на детей, что голос дрожит, когда кто-то говорит слишком громко. Никак не могла избавиться от этой липкой, мерзкой тревоги внутри — будто что-то вот-вот случится. Она сидела во мне, как заноза под кожей, не давая дышать. И тут я подняла глаза — и увидела его.

За окном. Сквозь отражение, сквозь тени. Стоял. Чёрная куртка, капюшон, взгляд — как лезвие, вгрызающийся в моё нутро. Я вздрогнула так сильно, что уронила коробку с книгами. Сердце выскочило в горло. Я рванулась к окну — пусто. Никого. Только серый асфальт и чьё-то отражение.

Я вернулась к прилавку — трясущаяся, злая, почти в слезах. И тут ввалился он — клиент, которому явно было мало кислорода в мозгах. Начал кричать, что мы его обманули с ценником, тыкал пальцем, шипел, как змей. Я попыталась спокойно объяснить, но он на повышенных. В какой-то момент сорвалась. Я орала в ответ, срывая голос, выплескивая всё, что копилось: страх, истерика, бессонные ночи, привидевшийся силуэт. Он ушёл, хлопнув дверью. А я осталась стоять среди полок, как выжатая тряпка, с единственной мыслью — он рядом. Он всё ещё рядом.

До боли захотелось забрать Аниту и бежать домой. Туда, где безопасно и можно успокоиться. Мне надо к психологу.

Я вылетела из магазина, даже не помню, что сказала директору. Кажется, ничего. Просто схватила сумку, чуть не снесла дверь, и бросилась в темнеющий город. Тротуары скользили под ногами, каблук предательски подвернулся, и я едва не упала. Ругнулась — громко, зло, в голос, потому что иначе не могла. Потому что внутри уже срывался какой-то вой, застывавший в груди комом. Я не успевала. Я опять, чёрт возьми, не успевала. Я бежала, как в бреду, как в страшном сне, где ноги тяжелеют, а дорога всё удлиняется. Город будто издевался надо мной: красный свет на каждом светофоре, люди, лениво топчущиеся на остановках, машины, как назло, тормозившие прямо передо мной. Я неслась мимо, не слыша ничего, кроме собственного бешеного пульса.

Когда я свернула за угол, здание садика показалось мрачным, пустым. Ворота были закрыты. Никаких голосов, никакого детского смеха. Только звенящая, леденящая пустота. Я подбежала к двери и ударила кулаком. Раз. Ещё. Громче. Никто не открыл. Я схватилась за телефон, дрожащими пальцами набирая номер воспитателя. Ответ был почти сразу — голос тихий, уставший. Но не то, что она сказала. А как. Мягко. Ровно. Как будто… как будто всё в порядке.

— Вера… Он уже забрал её. Вы же звонили. Сказали, что в больницу попали, и папа заберёт.

Мир пошатнулся. Я застыла на месте, как будто в меня вонзили нож. Что? Что она сказала?

— Кто?! — выдохнула я. — Я… никому… не говорила ничего! Я никому не звонила! Это… это… какая больница?!

В телефоне повисла тишина. Потом всхлип. Её голос сорвался.

— Он… он показал паспорт. Он сказал, что вы в больнице… и что всё срочно… я… я не знала… я не подумала…

Я больше не слышала. Не могла. Меня трясло. Меня ломало. Я оттолкнула калитку, вбежала внутрь, сорвав ноготь на ржавом замке. Коридор был тёмным, группы — пустыми. Застывшие игрушки, остывший воздух, ни одного живого звука. Я врывалась в комнаты, спотыкалась о стулья, заглядывала под столы, как будто ребёнок мог там быть. Я знала, что её нет. Я чувствовала это каждой клеткой кожи, но продолжала искать, потому что признать — значило сойти с ума. В одном углу, у стены, на детском стуле лежала её кофточка. Серая, с мишками. Я сама пришивала к ней пуговицы. Внутри, свернувшись, как змея, лежал листок.

"Ты думала, я вас не найду?"

У меня отказали ноги. Я опустилась на пол, обняв эту дурацкую кофту, и выла. Не кричала — выла, как животное, потому что слов не осталось. Только паника, боль, ужас и понимание: он забрал её. Он знал. Он нашёл нас. И теперь… она там. С ним.

Глава 26

Я стою перед этим серым, заспанным зданием, как перед расстрельной стеной. Пальцы вцепились в фотографию Аниты так, что ногти прокалывают плоть — но я даже не чувствую боли. Только звон в ушах, будто сирены кричат у меня внутри, и холод в груди — мерзкий, липкий, как разлитое молоко в тёплой машине. Мне страшно. До колик. До подташнивания. До того, что хочется развернуться и бежать — куда угодно, хоть в пропасть, лишь бы не сюда. Но я делаю шаг. И ещё один. Потому что мать не имеет права сдаваться. Потому что если не я, если не сейчас, если я сдохну раньше, чем найду её — она останется одна. Маленькая. Замерзшая. Без меня. И я вхожу.

За стойкой сидит мужчина, лицо которого будто слепили из мокрого теста — никакой воли, никакой жизни, только усталость и вечное «мне пофиг». На лбу блестит пот, глаза мутные, губы пережёвывают ручку. Он бросает на меня равнодушный взгляд, будто я пришла не искать ребёнка, а сообщить о краже куртки. Я подхожу. Протягиваю ему фото. Рука дрожит, но голос я заставляю быть стальным — срывающимся, да, но не молящим. Я не молюсь. Я заявляю. Потому что знаю. Потому что чую кожей. Потому что слышала этот голос в сообщении. Потому что мать чувствует. «Это моя дочь. Анита. Я знаю, кто её забрал. Его зовут Аслан Рамазанов. Он её отец. И он… он забрал её, как похититель.»

Он кивает. Медленно. Механически. Берёт фото, щурится, записывает что-то в компьютер. Ни удивления, ни тревоги, ни сраного сочувствия. Просто делает свою работу. А в глазах — дыра. Настоящая, чёрная дыра, в которую проваливаются мои слова, моя боль, мой страх. Он смотрит на меня, как на одну из сотни — очередную сумасшедшую, размахивающую детскими снимками. Как будто я не мать, сорванная на куски, не женщина, которую разрывает изнутри — а просто истеричка из новостей, та, над которой в комментах пишут «сама виновата, следить надо было».

А я стою. Дышу сквозь боль, будто в лёгких битое стекло. И понимаю: им плевать. Им всем. А значит — я одна. И значит, я пойду до конца. Даже если этот конец будет смерть. Его. Или моя.

Он откидывается на спинку стула, скрипит пластиковым сиденьем, устало трёт переносицу и смотрит на меня так, будто перед ним не мать, у которой только что вырвали сердце с кровью, а бухгалтерша, пришедшая пожаловаться на потерянный бланк. Губы его едва шевелятся, голос тянется вяло, как кисель, и я ловлю себя на том, что хочу врезать — чтобы очнулся, чтобы хоть что-то в нём дёрнулось.

— Вы говорите, что это ваш бывший? — Он делает паузу, закатывает глаза к потолку, словно вспоминает список обязательных формальностей. — Есть документы, подтверждающие отцовство? Может, решение суда? Свидетели, переписка, угрозы?

Я молчу. Качаю головой, и мне больно от этого молчаливого «нет». Больно, потому что в этот миг я не просто теряю надежду — я вижу, как она выскальзывает сквозь пальцы, как вода из прохудившегося ведра. У меня нет ни справки, ни записей, ни бумажек, которые подтвердили бы, что в моей груди сейчас кричит ураган, вырывая рёбра. Только память. Только голос Аслана, застрявший у меня в голове, как заноза. Только его глаза, в которых не было сомнений, когда он смотрел на нашу дочь. Только собственная уверенность, такая отчётливая, как след от пощёчины — что это он. Он. Он забрал её.

Мужчина медленно, как в замедленной съёмке, прокручивает в пальцах ручку. Пластик скрипит, а у меня в ушах грохочет, как будто вместо сердца — граната с выдернутой чекой. Он почти лениво произносит:

— Девочки иногда убегают. Ну, бывает. Может, это не он. А может, вы ошиблись. Мы посмотрим камеры. Подадим в розыск, как положено.

И всё. Всё. Он закончил. Для него — я статистика. Случай. Галочка. Стук по клавише. Чужая беда, к которой он давно приучил себя быть глухим. А я сжимаю челюсть до хруста. Я не ошиблась. Я знаю. И если бы можно было разорвать грудную клетку и вытащить оттуда этот леденящий ужас — я бы бросила его на стол.

Вот. Смотри. Это — правда.

Но он уже отвернулся к монитору. Он уже не со мной. Они не будут искать. Не ради меня. Не ради неё. И я понимаю — всё, что будет дальше, я сделаю сама. Своими руками. Своей болью. Своей яростью. Потому что теперь это — моя война.

…Они не будут искать. Не ради меня. Не ради неё. Они заполнят бумажки, скажут дежурное, сделают пару звонков, для галочки проверят камеры, а потом забудут. Потому что она — ещё одна цифра. Один ребёнок среди сотен. А для меня — она всё. Всё, что у меня было. Всё, ради чего я ещё дышала. Ей всего два. Всего. Два. Года.

Она только начала говорить. Только недавно пробормотала своё первое «мама» сквозь сон, с полуулыбкой, щекоча меня маленькой ладошкой по щеке. Только научилась вставать на ножки и смешно переваливаться, как утёнок, от одной комнаты к другой. Её волосы пахли молоком и ванильным кремом. Её пальчики цеплялись за мой палец, когда она засыпала, как будто даже во сне не хотела отпускать. А теперь… теперь я не знаю, где она. Не знаю, с кем она. Одета ли. Напугана ли. Жива ли.

Я схожу с ума от этих мыслей. Меня выворачивает наизнанку. Потому что в два года ребёнок — это не просто ребёнок. Это крошечный кусок тебя, который ещё не умеет жить отдельно. Это та, кто наивно верит, что мама всегда рядом. Что если ей страшно — мама придёт. Что если она заплачет — мама возьмёт на руки. Что если она упадёт — мама подует на коленку и скажет, что всё хорошо.

А теперь её у меня забрали. Оторвали. Вырвали с мясом.

И он — этот ублюдок — думает, что может просто исчезнуть с ней. Думает, что я не достану. Думает, что два года — это так мало, что она не запомнит. А я запомню за нас обеих. И если она забудет — я буду напоминать. Если он скажет ей ложь — я сожгу его правду. Если он назовёт себя её родным — я покажу, что настоящая кровь — в той, кто рыдает по ночам, не чувствуя больше себя живой.

Анита не просто пропала. Умерла часть меня. Но я всё ещё дышу. А значит — найду.

Найду. Верну. И пусть весь его проклятый мир встанет между нами — я разнесу его к чёртовой матери.

Машины проезжают мимо, оставляя за собой запах бензина и чужой жизни, шаги сливаются в гул, в воздухе звучит детский голос — звонкий, радостный, беззаботный — и всё это разрывает меня изнутри, как будто кто-то нарочно крутит иглу в сердце, напоминая: твоя — не здесь. Твоя дочь не играет на площадке, не ест мороженое, не бежит к тебе с растрёпанными волосами и поцарапанными коленками. Её нигде нет. Нигде. А я стою в центре этого безразличного мира, как выброшенная на асфальт кукла, и с трудом вспоминаю, как дышать. Я достаю телефон, и пальцы дрожат — не от холода, от злости. От беспомощности, которая прожигает насквозь. Полиция отмахнулась. Им плевать. Им главное — бумажка, протокол, и всё, расходитесь. Но я — не бумажка. Я мать. Я женщина, у которой вырвали сердце с корнем, и теперь оно кровоточит на ладонях, и я даже вытереть их не могу, потому что обе руки заняты — одной я держу себя, чтобы не развалиться, другой — хватаю за ниточку, которая может привести к нему. Аслан. Имя, которое я проклинаю и шепчу по ночам, имя, от которого хочется завыть и которое до сих пор вызывает дрожь в груди. Я начинаю вспоминать. Всё, что когда-то игнорировала. Его слова, брошенные между делом. Я вбиваю в поиске «Аслан Рамзанов взыскания», «частная служба долгов», «Москва коллекторы» — и вдруг, будто ожог по глазам, всплывает знакомая строка. Черная визитка. Красный жирный шрифт, агрессивный, как крик. «Чёрный Коллектор». Я помню её. Он однажды уронил её в моем подъезде когда давил к стенке и трахал пальцами. Я подобрала. Тогда я не придала значения. А сейчас — держусь за это, как за спасательный круг в шторме. Захожу на сайт. Всё глянцево, стерильно, как у юристов: юридическая поддержка, правовая помощь, возврат долгов. Ни намёка на то, чем они реально занимаются. Но я чувствую — за этим фасадом кровь. За этим фасадом он. Я нахожу адрес. Улица на окраине. Серый дом. Подвальное помещение. Я еду туда, и с каждым километром у меня внутри всё больше огня. Это не просто дорога. Это мой крестный путь. Я еду к нему. Я иду в его прошлое, чтобы вытащить свою дочь из его будущего.

Он делает вид, что не понимает. Пожимает плечами. Говорит: не знаю такого. Может, был, может, не был. Он говорит, а я слышу ложь. Слышу, как она трётся о его голос, сочится из глаз, как мерзкая плёнка. Он не дурак. Он просто не хочет связываться.

Я достаю деньги. Кладу на стол. Немного, но достаточно, чтобы захотелось открыть рот. Он смотрит сначала на купюры, потом на меня. И вот тогда в его глазах впервые что-то меняется — интерес. Как у шакала, учуявшего мёртвое.

Он забирает деньги, не торгуясь. Прячет их в ящик. А потом говорит:

— Фамилия у него не Рамазанов. Это он вам так назвался. Настоящая — Багратов. Аслан Багратов.

Мир вокруг на миг замолкает. Всё. Как будто кто-то выключил звук. Багратов. Настоящее имя. Не то, под которым он вошёл в мою жизнь. Не то, под которым я носила его ребёнка. Не то, под которым он сел в тюрьму — за меня. Тогда я не осознавала, что делаю. Я просто бежала. Спасалась от себя. От крови на руках. От боли, которая засела в сердце, как игла. А он… он остался. Не выдал. Не предал. Не рассказал никому, что я была там. Что это я. И это имя — как нож в горло. Потому что под ним скрывается не просто мужчина. Монстр. Призрак. Тот, кто знал, кого спасает. И всё равно пошёл под нож.

— Вы его не найдёте, — говорит этот мальчик за стеклом, будто ставит точку. — Если он сам не захочет.

Я киваю. Выхожу. А сердце уже не сердце — раскалённый камень. Я теперь знаю, кого ищу. И знаю — он знает обо мне всё. Включая то, чего бы я сама хотела забыть. И теперь мы в расчёте? Нет. Это только начало.

Я выхожу на улицу с новым именем, как будто держу в ладонях чужую кожу — липкую, скользкую, оставляющую следы на всём, к чему прикасаюсь. Аслан Багратов. Настоящее. Глухое, как выстрел в затылок. Оно пульсирует в голове, бьётся в висках, сочится в пальцы, пока я сжимаю телефон, как нож в руке. Я вбиваю это имя в поисковик, впиваясь глазами в экран, будто он обязан мне жизнь. Аслан Багратов. Чечня. Москва. Коллекторы. И в ответ — крошки. Обрывки. Старые посты, мутные упоминания, никем не проверенные истории, статьи без автора, сайты без исходных данных. Как следы зверя на обледенелом снегу. Я выдираю из них всё, что могу, захлёбываясь надеждой, как пылью — и вдруг цепляюсь за адрес. Один. Старый. Но может быть…

Я еду. Сквозь город, который давно стал чужим. Сквозь равнодушие улиц, сквозь тошнотворную стабильность будней других людей, у которых не крали детей, не рвали жизнь на куски, не оставляли в тишине с криками внутри. И вот я у подъезда. Панельная хрущёвка, облезлая, уставшая, как бабка с пакетом из «Пятёрочки». Стены в трещинах, плитка у входа сбита, на перилах ржавчина, как кровь под ногтями. Я поднимаюсь, прикасаясь к перилам, будто к лезвию — и звоню. Один раз. Второй. Дверь открывается.

На пороге — женщина. В халате. Лицо усталое, глаза подёрнуты пленкой вечной обиды, как будто она родилась с этой болью в зрачках. Волосы седые, неубранные, запах — старый дом, кислый чай, лекарства. Она смотрит на меня без страха, но и без интереса.

— Аслан? — переспрашивает, морща лоб. — Не знаю такого. Тут раньше другие жили. С семьёй, кажется. Давно съехали.

Я не отвечаю. Не верю. Не сразу. Я смотрю мимо неё — вглубь квартиры. Как будто там, за спиной, в темноте коридора, может стоять он. Дышать в тень. Слушать. Но там — ничего. Ни тяжёлого запаха мужского табака. Ни разбросанных ботинок. Ни того напряжения, которое всегда скользит в воздухе, когда в доме мужчина. Только она. И кошка, старая, замызганная, сидит на полу, лижет лапу и смотрит на меня с подозрением, как будто чувствует — я не в себе.

Пусто. След снова уходит. И я стою на этом пороге, как на краю мира.

Я стою перед подъездом, и холод пробирает до костей не потому, что на улице пронизывает ветер, а потому что внутри — всё мёрзнет. Кровь, мысли, дыхание. Как будто кто-то резко выключил солнце, и теперь мне остаётся только стоять в тени того, кого я когда-то впустила в себя. Кажется, я возвращаюсь не просто в точку отсчёта — я возвращаюсь в пустоту, из которой когда-то вылезла, поцарапанная, виноватая, напуганная до одури.

Телефон в кармане дрожит. Матвей. Я знаю, зачем он звонит. И мне тошно от того, что я должна говорить, оттого, как это прозвучит, оттого, как его голос сломается или останется ледяным. Я отвечаю. Он сразу — на взводе, срывается с места, как будто бежал всё это время внутри трубки: «Где ты? Почему ты не берёшь? Что происходит, Вера?!»

Я молчу. Глотаю глухоту, дышу сквозь ком в горле. Потом, словно из самого нутра, выдавливаю:

— Анита пропала.

Он замирает. Я слышу, как меняется его дыхание, как в нём что-то трескается.

— Что значит… пропала? — голос хрипит. — Где ты? Где она была? Почему ты… Почему я узнаю это вот так, с твоих слов, как из сводки, Вера?!

— Её… — я сжимаю пальцы до боли, ногти впиваются в ладонь. — Её кто-то забрал. Из садика…

Молчание. Протяжное. Давящее. Я слышу, как он ходит по комнате, как что-то роняет, как сам себе говорит «чёрт, чёрт, чёрт» и возвращается к трубке, будто силой:

— Кто? Кто это сделал? Кто мог…

И вот тогда я понимаю, что должна. Прямо сейчас. Сказать. Всё. Потому что дальше будет только хуже.

— Она не твоя, Матвей.

Тишина. Настоящая. Как перед взрывом.

— Что ты сказала?..

— Анита… она не твоя дочь. Я не могла тогда… сказать. Не могла признаться. Ты был рядом, ты спасал меня, а я… я просто пыталась жить. Но её отец — не ты.

Он не орёт. Не бросает трубку. Его голос — ниже, тише, но страшнее.

— Тогда скажи, чья она. Кто?

Я вдыхаю. Закрываю глаза. Ветер цепляется за волосы, дёргает их, как злой ребёнок. Машины проезжают мимо, кто-то курит у остановки, кто-то смеётся вдалеке, а я стою в этом звоне и гуле, как в подземелье, и говорю:

— Её отец… мой бывший. Чеченец.

Молчу. Не добавляю имени. Его нельзя произносить вслух. Он должен оставаться тенью. Шрамом.

И всё вокруг замирает. Даже ветер, даже вечер, даже страх. Я стою и думаю — он где-то рядом. Он следит. Он знает, что я сказала это. Он видит, как я дергаюсь. И ему это нравится.

* * *

Запах здесь — как удар под дых: затхлый, прокуренный, с примесью чего-то металлического и несвежего, как будто воздух пропитан голосами тех, кто приходил сюда за деньгами, а уходил — без души. Я вхожу в тень этой конторы, будто в пасть зверя, и сразу вижу его — парень в костюме, с фальшивой улыбкой и неестественной уверенностью. Ткань пиджака блестит под лампой, как дешёвый глянец на грязной обложке. Он поднимает на меня глаза, как на помеху, раздражённую женщину с нервным лицом.

Я называю имя. Глухо. Холодно. Словно бросаю на пол камень. Аслан Рамазанов. Где он? Я знаю, что он работал здесь. Знаю. Не прикидывайся. Я не полиция, и уж точно не случайная знакомая.

Глава 27

Я просыпаюсь в тишине, такая же, как вчера, как позавчера, как в тот день, когда всё оборвалось. Первые секунды — это адское между: мозг ещё не проснулся, сердце уже бьётся. В этих секундах всегда живёт надежда, что всё это был сон. Что вот-вот зазвенят детские шаги, что в комнате раздастся её голос, капризный, тоненький, с утра хрипловатый. Что она закричит из кроватки: "Ма-ма!" И я встану, как всегда, шатаясь от недосыпа, шлёпая босыми пятками по полу, возьму её на руки и прижму к себе, вдохну запах её шеи, молочный, теплый, мой. Но я поворачиваю голову — и каждый раз натыкаюсь на ту же пустоту. Кроватка стоит там же, где и всегда. Белая, с мягкими бортиками, с розовым зайцем на подушке, с одеялом, которое она так часто скидывала ножками. Только теперь она — мёртвая. Не в буквальном смысле. А как музей. Памятник тому, что когда-то было жизнью. Я сжимаю в пальцах телефон — он стал продолжением моей руки, будто прирос к ней, будто стал протезом, которым я цепляюсь за её голос. Я с ним в кровати, в ванной, под одеялом, в коридоре, даже под душем, где вода стекает по экрану, а я всё равно смотрю — вдруг. Вдруг что-то. Любой знак. Любая весть. Я набираю снова и снова. Полиция. Дежурная часть. Те самые равнодушные голоса. «Данных нет, проверок не поступало, обращайтесь позже.» Позже — когда? Когда из неё вырастет девочка, не знающая, кто я? Когда он назовёт себя отцом и сотрёт из её памяти моё имя, мою кожу, мою душу? Я звоню в больницы. В приюты. В морги. Да, в морги тоже. Там, где пахнет смертью. Потому что всё уже возможно. Любой кошмар. Голос на том конце, скучный, механический, как голос автоответчика: «Нет, не поступала. Нет, не совпадает. Нет…» Я вешаю трубку, и всё внутри становится светлее — не в смысле лучше, а так, как выцветает ткань, если её оставить под солнцем. Я чувствую, как что-то уходит. Как будто изнутри медленно вытягивают цвет, насыщенность, запахи. Всё становится плоским, блёклым, как будто мир размыли мокрой тряпкой. И только одно остаётся живым — боль. Боль в груди, как тяжёлый камень, на котором выгравировано её имя. Анита.

В холодильнике умирает всё так же, как и я. Йогурт, который когда-то любила Анита, давно вспух, пластик выгнуло, от него несёт тухлым молоком и чем-то кислым, почти обидным. В супе плавает плесень, как белые лепестки, только это не лепестки, а гниль — круглая, жирная, ухмыляющаяся мне прямо в лицо. Я не выкидываю ничего. Зачем? Зачем открывать, если я не ем? Зачем есть, если во мне больше ничего не живёт? В квартире пахнет застоем, как в больничной палате после смерти. И в этой тишине слышно только моё дыхание — тяжёлое, рваное, как у человека, который тонет, но никак не может захлебнуться окончательно.

Я сижу у окна. Уже не помню, который день. Может, четвёртый. Может, седьмой. Я слежу за улицей, как собака на цепи. И каждый раз, когда по тротуару пробегает девочка в куртке, в шапке с помпоном, с косичками — я замираю. И в голове пронзительно, как выстрел: она. А потом — не она. Слишком высокая. Слишком светлая. Не те волосы. Не те глаза. Всё время — не те. И с каждым таким «не та» во мне что-то проваливается, ломается, как лед под ногами. Я сжимаю телефон в ладони, как кость, как последнюю надежду, как гранату без чеки. Матвей звонит. Он звонит всегда. Несколько раз в день. Он стучится, шепчет в трубку, зовёт. Я вижу его имя на экране, но не отвечаю. Потому что я не могу говорить. Не могу слушать. Не могу даже слышать его голос. Он живой, а я — нет. Я не встаю. Даже в туалет не иду. Я просто сижу. Иногда падаю на пол, а потом с ползанием возвращаюсь к окну. Как будто в этом стекле — проход к ней.

Матвей ломится. Каждый день. Приходит, как спасатель. С едой, с мольбами, с глазами, полными отчаяния. Он кричит за дверью, что любит меня. Что мы справимся. Что найдём её. Он умоляет меня жить. Кричит. Тихо шепчет. Говорит, что не выдержит, если я сдамся. Но я уже давно сдалась.

Сегодня он выломал замок. Я слышала, как дверь хрустнула, и он влетел в комнату. А я — на полу, в углу. Колени к груди. Пот стекает по шее, по лбу, слёзы давно высохли. Я просто качаюсь взад-вперёд, как в детстве, когда забивалась в шкаф и притворялась, что исчезаю. Он бросился ко мне, обнял, сжал в себе, как будто пытался вдохнуть в меня жизнь. Он трясёт меня за плечи, зовёт по имени, орёт, что больше так не может. Плачет. Громко, без стыда. Его слёзы капают мне на лицо. Он целует мой лоб, шепчет, что любит, что не бросит. А я просто смотрю сквозь него. На стену. На угол. На паутину в щели. Он живой, а меня уже нет. Я ушла туда, где моя дочь. В тень. В пустоту. В небытие, из которого не выбираются.

А потом еще и тетя умерла…Словно добило меня, накрыло. Никого не осталось. Одна навечно.

* * *

Сначала было вино. Красное, терпкое, сладковатое, как обман. Я пила из бокала, стараясь делать вид, что просто успокаиваю нервы. Как будто всё ещё держу себя в руках. Как будто контролирую хоть что-то. А потом — бутылка. Потом — другая. И вот уже вино кажется детским соком, слабым, пустым, а внутри хочется чего-то сильнее, чтобы сжигало, чтобы выжигало память, чтобы растворяло голоса, запахи, имя. Появляется водка. Потом что попало. Всё, что горит. Всё, что можно проглотить, чтобы хоть на миг не чувствовать этой рваной, кричащей боли, в которой я больше не женщина, не мать, не человек — а пустая оболочка, заточенная в аду.

Бутылки скапливаются везде — под кроватью, в ванной, в сумке, в ящике под одеждой. Я уже не чувствую стыда. Только страх, что он, Матвей, увидит. Потому я пью в темноте, за шторами, у окна, глотая с дрожащими руками, чтобы не звякнула посуда, чтобы не было слышно пробки. Он всё ещё пытается меня спасти. Но я уже не та, кого можно спасать. Я не в огне — я в пепле.

Ночами я выхожу на улицу. Босиком. Прямо в пижаме, на голый асфальт. Асфальт холодный, колючий, как язык предателя. Я иду, будто во сне, как сомнамбула, шепчу её имя — тихо, в глотку, будто боюсь, что кто-то услышит. Анита… Анита… доченька… Я бреду вдоль домов, всматриваюсь в окна — вдруг там, вдруг с той стороны, вдруг… Но никого. Только ветер дует в волосы, под платье, сквозит в сердце.

А потом — письмо. Однажды ночью, когда я возвращаюсь с очередной безумной прогулки, я открываю почтовый ящик, и там — конверт. Серый, тонкий, чужой, как чужое дыхание у затылка. На нём нет ни штампа, ни обратного. Пусто. Чисто. Как будто его оставил призрак. Я стою с ним в руках, будто с ножом, который воткнули мне в ладонь. Сердце бьётся где-то в горле. Я поднимаюсь домой, дрожащими пальцами вскрываю его ногтями, как кожу. Слишком быстро, слишком яростно, бумага рвётся, будто орёт от боли. Внутри — один лист. Рисунок.

Нарисовано детской рукой. Неровные линии. Палочки, кружочки. Девочка. Я бы узнала её даже с закрытыми глазами. Это она. Моя. Анита. Рядом — мужчина. Высокий. Сильный. Мрачный. Его фигура — просто силуэт, но я знаю, кто это. Над ним написано — Папа.

Я задыхаюсь. Руки трясутся так, что я не могу держать бумагу. В углу — солнце. Дом. Трава. Цветы. Всё так наивно, так невинно, будто не больно. Будто всё хорошо. Будто они — семья. А я — лишняя. Я — никому. Внизу, детским почерком, криво, с завитушкой, подписано: А. И этого хватает, чтобы я рухнула на колени, прямо на кухонный кафель, уронив рисунок на пол. Сердце стучит, как будто сейчас взорвётся. Я держу рот ладонью, но не могу остановить этот стон, этот рваный выдох, эту животную боль, которую невозможно прожить.

Он с ней. Он держит её за руку. Он заменяет меня. Он научил её рисовать. Он забрал у меня не только дочь — он забрал её память. А я… я сижу в этой темноте, с каплями на кафеле, с рисунком, который пахнет её пальцами. И понимаю: я всё ещё мать. Но у меня больше нет ребёнка.

* * *

Я прихожу в полицию на дрожащих ногах, с сжатыми кулаками, с дыханием, которое рвётся, будто его разрывают гвоздями изнутри. На груди — рисунок, свернутый, как свиток проклятия. Я несу его как доказательство. Как улику. Как последнюю надежду, что кто-то кроме меня почувствует: это не просто бумага, это крик. Это моя дочь. Это её рука. Это её жизнь. Это он — тот, кто её украл. Тот, кто её у меня забрал. Я влетаю в кабинет, будто в операционную, где идёт борьба за жизнь. Бросаю рисунок на стол, трясу его перед лицом следователя, кричу, чтобы он смотрел. "Посмотрите! Это она! Это моя дочь!"

Он смотрит. Долго. Тихо. И в его глазах — не тревога, не понимание, а жалость. Пресная, вежливая жалость, как у врача, который знает, что пациент умирает, но не может сказать прямо. Он поднимает глаза, говорит мягко, почти извиняющимся тоном: "Это не доказательство, Вера. У нас нет оснований. Нет официальных подозреваемых. Все только с ваших слов. Прошел год. Она числится в базе. Мы ищем. Это все."

Что?! Я кричу. Кричу так, что кровь приливает к лицу, горло срывается в кашель. Я бью кулаком по столу, он подпрыгивает, бумаги падают. Я кричу, что это мой ребёнок, что он её отец, что я знаю, знаю, знаю. Я умоляю. Как собака, как безумная. Я цепляюсь за его рукав, за стол, за воздух. А он отстраняется. Нажимает на кнопку. Приходит женщина — из соцслужбы или из ада, я уже не различаю — и берёт меня под локоть. Осторожно, как больную. Как неудобную. Уводит в сторону. Усаживает. Дает воды. И я понимаю — меня не слышат. Меня списали. Я — не мать, я — истерика. Я — шум. Я — помеха.

Я выхожу на улицу, и всё внутри воет. Меня не просто не слушают. Меня не существует.

Я перестаю есть окончательно. Не потому, что не хочу — потому что желудок будто отмирает. Еда в рот не лезет. Кожа становится серой, как бетон. Под глазами — синие тени, будто кто-то нарисовал смерть. Я звоню в агентства. Я лезу в долги, как в болото. Беру кредиты, зная, что не верну. Мне всё равно. Всё сливается в пустоту. Деньги исчезают. Люди обещают. И пропадают. Все следы, зацепки, маршруты — в никуда. Аслан будто испарился. Его нет. И с ним — моя дочь.

Я начинаю шептать его имя по ночам. Тихо, как молитву. Как проклятие. Аслан… Я повторяю его в темноте, в подушку, в тишину. И жду, что он придёт. Что появится. Что покажет, что я ещё жива.

Но я уже не жива. Я — оболочка. Я — тень. Я работаю, как зомби. Прихожу, ухожу. Никому не смотрю в глаза. Люди говорят — я не слушаю. Сижу, как мебель. Пишу, печатаю. Улыбаюсь, когда нужно. Как манекен. А по вечерам… я хожу по улицам. Просто так. Медленно. Порой босиком. Порой в пижаме под курткой. Хожу, как будто могу столкнуться с ней случайно. Увидеть её в окне. Услышать голос. Но — нет. Никогда.

Я разговариваю с кроваткой. С воздухом. С тенями. Говорю ей, что люблю, что скучаю, что приду. Иногда прошу прощения. Иногда клянусь, что убью его. В зеркале — не я. Какой-то комок, с запавшими щеками, с жирными волосами, с глазами, в которых нет ни капли света. Лицо, как обмылок. Всё вымыто. Всё стёрто. Я себя не узнаю. И, наверное, не хочу узнавать.

Матвей… он всё ещё рядом. Был. До последнего. Он смотрел, как я гнию. Кричал, что так больше нельзя. Что он живой человек, что не может жить с тенью. Что я его не вижу. Что я умерла. Я молчала. Просто сидела. Он собирал вещи. Ронял что-то, матерился, плакал. Потом подошёл ко мне, поцеловал в лоб, так, как когда-то, когда ещё верил, что сможет вытянуть меня. А я не шевельнулась. Не посмотрела. Не сказала ничего. Потому что всё равно.

Он ушёл. И с ним ушло всё, что ещё связывало меня с этим миром. Теперь я по-настоящему одна. Настолько, что даже боль не греет. Только пустота. Холодная, вязкая, как мрак под кожей.

Мы разводимся молча. Без сцены. Без воплей. Без драматических пауз и бросков тарелок о стены. Всё проходит тихо, как смерть во сне — быстро, хладнокровно, будто это не брак, а неудачный договор аренды. Просто подписи на бумаге, чёрные черточки, которые перечёркивают всё то, что было. Он ставит подпись, не дрогнув, не замедлившись, как будто давно уже похоронил нас и теперь просто фиксирует факт. Я смотрю на его руку — уверенную, сильную, когда-то тёплую — и в горле что-то становится острым, но я не плачу. Не прошу. Не держу. Я даже не пытаюсь поднять на него взгляд, потому что боюсь — если встречу его глаза, увижу, как в них умирает надежда, я рухну. А падать мне больше некуда. Я просто сижу, выцветшая, немая, и наблюдаю, как последний человек, который ещё пытался меня спасти, уходит.

Когда он закрывает за собой дверь, в квартире становится совсем тихо. Не та тишина, что ночью, когда город спит. А та, что в морге. Холодная. Идеальная. Абсолютная. Я слышу, как скрипит паркет. Как стена щёлкает от перепада температуры. Как батарея гудит. И в этой пугающей тишине всё равно звучит — запах. Лёгкий, невидимый, но острый, как укол. Запах детского шампуня. Анитин. Сладкий, малиновый, впитавшийся в подушку, в плед, в мои волосы. Он остался. И теперь это единственное, что делает меня живой.

Проходят годы. Один за другим. Как капли кислоты, медленно прожигающие ткань моей жизни. Я больше не считаю дни. Не помню праздников. Не знаю, какой сегодня день недели. Я забываю людей. Забываю слова. Иногда смотрю в зеркало и не могу вспомнить, как меня зовут. Всё стирается. Всё уходит. Всё превращается в муть. И только одно я берегу, как святыню. Один детский рисунок. Он спрятан в старой книге, между страниц, как зажатая рана. Я касаюсь его редко, но каждый раз — с замиранием. Бумага уже выцвела, уголки потерялись, но я всё равно знаю: это она. Моя. Рядом с ним я дышу. Без него — нет. Он — единственное, чего я боюсь лишиться. Всё остальное давно потеряно.

А потом приходит день. Он ничем не отличается от других. Серый. Тусклый. Пустой. Я просыпаюсь, как обычно — от боли в спине и холода в ногах. Сижу на краю кровати. И вдруг понимаю: я не хочу подойти к окну. Не хочу проверить телефон. Не хочу выйти на улицу и ловить глазами детей. Не хочу ничего. Внутри — ни страха, ни надежды. Ни крика, ни шепота. Даже не боль. Только пустота. Абсолютная, как свежевырытая могила. И я впервые за все эти годы не говорю её имя. Не шепчу. Не выдыхаю в темноту. Оно замирает в горле и не выходит. Потому что теперь даже оно не имеет смысла. Потому что, кажется, вместе с ним умираю и я.

Глава 28

Бар воняет перегаром, блевотиной и дешёвым парфюмом, который распылили здесь ещё прошлой ночью — чтобы спрятать, замаскировать, как бинт на гниющей ране. Я сижу у стойки, облокотившись на липкую столешницу, и пытаюсь попасть взглядом в одно место, чтобы перестало качаться. Бокал передо мной пуст — третий или четвёртый, я уже не считаю. Я не за этим пришла. Я пришла за забвением. За глухотой. За тем состоянием, когда мозг наконец перестаёт кричать. Когда имя Аниты не всплывает в голове, как мёртвое тело в воде.

Музыка орёт, но я её не слышу. Люди рядом говорят, но я не слушаю. Всё вокруг мутное, как сквозь плёнку. И вдруг — чужая рука на моей. Жёсткая, влажная, с запахом табака и дешёвого мыла. Я резко поворачиваюсь. Мужик. Красная морда. Полные губы, на которых вязкая улыбка. Он что-то говорит, что-то пошлое, противное, мерзкое, но слова проваливаются мимо ушей, как вода сквозь треснувшее ведро. Я пытаюсь вырваться, но он сжимает сильнее. Сквозь алкоголь я чувствую страх — чистый, липкий, примитивный. И тут — удар.

Резкий, сухой, как выстрел. Мужик падает на пол, его голова откидывается назад, а изо рта течёт кровь. Он захлёбывается проклятиями, пытается подняться, но не может. Я поднимаю глаза. Передо мной — он. Аслан. Стоит спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто не прошло пять лет. Как будто он никуда не исчезал. Как будто всё это время стоял за моей спиной.

Он смотрит на меня сверху вниз. Без гнева. Без эмоций. Просто смотрит — в упор, в самую суть. Его глаза — те же. Чёрные. Пустые. Угрожающие. Я не могу дышать. Воздух становится вязким, как сироп. И в этот момент тело сдаётся. Как будто перестаёт бороться. Как будто признаёт — ты проиграла. Я падаю. Темнота подхватывает меня, как старая простыня.

Я просыпаюсь резко, будто выныриваю из ледяной воды, и первое, что чувствую — это боль. В висках стучит, рот пересох так, будто в нём песок, а тело будто чьё-то, не моё, тяжёлое, сломанное. Простыня сбилась, под ней — чужие ноги, чужая кожа, чужая реальность. Я поднимаюсь, сажусь, осматриваюсь… Это не мой дом. Не квартира. Не больница. Номер. Гостиничный. Стерильный, как отельная тюрьма. Белые стены, шторы до пола, воздух, в котором нет ничего живого. И я одна.

У меня начинается паника. Такая, какая бывает у зверя, которого загнали в клетку. Я вскакиваю, еле держась на ногах, ноги ватные, колени подгибаются. Я бросаюсь к двери — закрыто. Осматриваю ванную — никого. Заглядываю под кровать — пыль и пустота. Он был здесь. Я знаю. Я чувствую. Его запах. Его тень. Его воздух. Он поднял меня, привёз. Он стоял рядом. Смотрел. И ушёл.

Я мечусь по номеру, сбрасываю подушки, разрываю шкаф, открываю ящики, вскидываю простыни, ищу… хоть что-то. Знак. След. Ответ. Я как безумная. Дрожу, как в лихорадке. У меня трясутся руки, сбиваются шаги, я всхлипываю, как ребёнок. Мне кажется, он может быть где угодно — за шторой, в ванной, под кроватью. Как призрак. Как суд. Как карма.

На тумбочке — лист бумаги. Я хватаю его, готовая сжечь глазами. Это счёт. Всё оплачено. Без имени. Без подписи. Без даты. И рядом — визитка. Чёрная, блестящая, как лезвие ножа. Я не сразу её замечаю. Но когда беру в руки — пальцы замирают.

Я сажусь на край кровати, медленно, осторожно, будто держу в руках не бумажку, а гранату. Это не случайность. Он знал, что я проснусь. Что буду искать. Что полезу в каждую щель. Он знал, что найду. Он оставил эту визитку, как приманку. Как вызов.

На визитке — чернильно-чёрный логотип, выдавленный в плотный картон, глянцевые буквы, как ножи, сверкают под светом настольной лампы. Под названием — тонкая, почти прозрачная надпись: Чечня. И в этот момент всё внутри меня резко замирает, будто остановилось сердце, будто кто-то нажал на внутренний тормоз, вырвал воздух из лёгких, выбил почву из-под ног. Я чувствую, как по позвоночнику скатывается ледяной пот, а пальцы на руках начинают мелко дрожать, будто это не мои руки, а чьи-то старческие, безжизненные. Он. Это он. Я не знаю, как — но знаю. Так, как мать знает дыхание своего ребёнка. Так, как женщина чувствует запах мужчины, даже через годы, даже сквозь тысячи километров. Он оставил это. Специально. Насмешка или вызов — пока неважно.

Я хватаю телефон, вбиваю название фирмы с дрожащими пальцами, забывая, как дышать. Поиск выбрасывает сайт — официальный, чёткий, безупречный, с фотографиями, с номерами, с контактами. И адрес. Чечня. Я всматриваюсь в экран, как будто он может дать мне больше, чем просто цифры и буквы. Но больше ничего не нужно. Это — зацепка. Это — дверь. Я сижу на краю кровати, визитка всё ещё в руке, телефон горит в другой, и я понимаю — не ехать я уже не смогу. Это не решение. Это инстинкт. Это как вдохнуть после утопления.

* * *

Я покупаю билет, как в трансе. Пальцы двигаются автоматически: паспорт, карта, подтверждение. Потом такси. Потом аэропорт. Всё происходит будто не со мной, будто я в чьей-то жизни, в чужом сне, который режет кожу. Мир гудит, проносится мимо, но я не чувствую ни времени, ни пространства. В голове — одна пульсирующая мысль: зачем он появился? зачем ушёл? где Анита?

В самолёте меня качает не от турбулентности — от ярости, от страха, от того, как тяжело сдерживать себя, когда всё внутри кричит. Я не ем. Не пью. Не моргаю почти. Смотрю в окно, как будто сквозь облака смогу увидеть её — свою дочь, свою половину, свою живую боль. Он держит её на руках. Он смотрит, как она спит. Он целует её во сне. Он забрал у меня даже это. И если я не остановлю его — я больше не мать.

Я лечу не к нему. Я лечу в пекло. Добровольно. Чтобы вернуть то, что было вырвано с кровью. Чтобы встретиться с демоном, которого я когда-то пустила в свою постель. И на этот раз — я не буду падать в обморок. Я посмотрю ему в глаза. И спрошу, где она.

Я выхожу из аэропорта в город, который кажется не просто чужим — враждебным. Асфальт здесь другой, будто толще, тяжелее. Воздух пахнет гарью, металлом, сжатыми чувствами. Дома — как блоки льда, острые, холодные, выстроенные по другому, чужому коду. Здесь всё звучит иначе: речь людей, гул улиц, даже ветер здесь стелется не ласково, а с нажимом. Я иду быстро, почти бегу, хотя не знаю, куда именно. Я просто следую за координатами, будто по маршруту на кладбище, где вместо могилы — офис. Вместо венка — визитка.

* * *

Он работает здесь. В этом здании из стекла и бетона, сверкающем, как зубы акулы. На входе охрана — серьёзные лица, руки за спиной, у каждого в движениях железо. Я подхожу к стойке, говорю, что у меня встреча. Голос срывается, лицо вспотело, я знаю, что выгляжу, как бездомная, как сумасшедшая, но мне плевать. Они отказывают. Спокойно, по протоколу. Говорят: «Назовите имя, кого вы ждёте, кто вас приглашал». А я не знаю, как сказать. Мужчину, который украл мою дочь? Монстра, который был моим адом? Я вижу, как они уже собираются нажать кнопку, вызвать кого-то, выгнать меня.

И тогда я иду. Просто вперёд. Быстро. Взрывно. Они бросаются следом, кричат, но я бегу по коридору, не слыша, как стучат каблуки, как визжат рации. Передо мной — стеклянная дверь с табличкой: «Совещание. Не входить.» Я влетаю.

Зал — как в кино. Длинный стол, проектор, слайды на экране, мужчины в дорогих костюмах, галстуки, планшеты, бокалы воды. В этот момент они все замолкают. Шум обрубается, как оборванный трос. Все головы поворачиваются ко мне. А я стою — вся, как на ладони. Сальная прядь на лбу, мятая одежда, дорожная пыль на джинсах, глаза красные, дыхание рваное. Я — воплощение безумия, безысходности, отчаянья.

Я говорю его имя. Не шёпотом. Не криком. Словно вырываю из себя, как нож из раны.

— Аслан.

И в этот момент весь воздух в зале становится тяжёлым. Он сидит в конце стола, во главе. В костюме, безупречном, как война. Его лицо спокойно. Без эмоций. Он медленно поднимает глаза, смотрит на меня. Ни удивления. Ни страха. Ни узнавания. Только холод. Бездонный, мраморный, леденящий до костей.

Он знал, что я приду.

Я не помню, как изнутри закипает голос. Он просто вырывается. Не крик, не речь — вопль, рвущий горло изнутри, раздирающий лёгкие, режущий барабанные перепонки всем, кто сидит в зале. Я не контролирую себя. Я зверь. Раненая сука, у которой вырвали щенка, и она готова перегрызть глотки всем, кто попадётся под лапы.

— Где мой ребёнок?! Сволочь, где мой ребёнок?! Скотина!..

Я бросаюсь вперёд, охрана не успевает. Я несу в себе столько боли, что могу одним взглядом выжечь этот офис дотла. Все в зале застыли. Замерли. Кто-то опустил взгляд, кто-то медленно сдвинулся на стуле, но большинство просто смотрят. На меня. На него. На шоу под названием возвращение ада. Аслан поднимается медленно. Как в замедленной съёмке. Спокойно, будто только что обсуждал стоимость сделки, а теперь решил подойти к шумной клиентке. Берёт стакан воды. Нет, не в гневе. Не в порыве. Без эмоций. Как хирург перед надрезом.

Он идёт ко мне медленно, уверенно. В каждом его шаге — хищник. В каждом движении — расчёт. Я думаю, он сейчас что-то скажет. Объяснит. Выдаст. Рявкнет. Схватит за горло. Всё что угодно. Но он просто останавливается передо мной, смотрит на меня сверху вниз — с той же пустотой, что когда-то я увидела, когда он впервые снял с себя маску. И выливает воду мне в лицо.

Она холодная. Ледяная. Обжигает, как кислота. Капли бегут по щекам, по подбородку, по груди, по внутренним пустотам, где давно не было ни слёз, ни смысла. Вода стекает вниз, а я — стою. Не двигаюсь. Потому что его жест сильнее пощёчины, громче крика, больнее удара.

Глава 29

Он вытащил меня из зала, как мешок с мусором — за локоть, без слов, с таким лицом, будто я не человек, а грязь, прилипшая к его подошве. Мы свернули в коридор, сквозь сияющие зеркала, мимо лиц, которые делали вид, что не видят — а потом резко, рывком, он распахнул дверь с табличкой WC и втащил меня внутрь. Там пахло хлоркой, металлом и чем-то липким. Я не успела выдохнуть, как он навалился на меня, прижимая к раковине, открыл кран и засунул мою голову под ледяной поток.

Холод ударил, как ток. Я закашлялась, захрипела, дернулась, но он держал крепко, без жалости, как будто хотел выжечь из меня всё — алкоголь, крик, слабость, воспоминания. Я захлебнулась, вода стекала по волосам, по спине, в сапоги, он отдёрнул меня только тогда, когда почувствовал — я отрезвела. От страха. От холода. От его прикосновений. Я повернулась к нему — глаза в глаза. И в этот момент он поцеловал меня. Без нежности. Без слов. Это был не поцелуй — это была война. Жестокая, яростная, как всегда у нас. Его руки — железо. Его рот — ярость. Я не сопротивлялась. Я ненавидела его, я хотела убить, но всё тело вспоминало его, как свою родную боль.

Мы трахались прямо там, в кабинке, как звери, в одежде, в порванных чулках, с царапинами и стонами, с болью, с криком. Это было грязно, жестоко, неправильно — и абсолютно неизбежно. Я рыдала ему в губы, а он вбивался в меня, как нож.

Он держал меня осатанело, дико, как будто хотел выжечь изнутри всё, что было до него — страх, ненависть, годы молчания. Его тело прижималось к моему с такой силой, что казалось, кожа под ним должна лопнуть, треснуть, как старая ткань. Он был твёрдым, горячим, будто выточенным из ярости, его член врывался в меня, как приговор, как наказание, как доказательство того, что я принадлежу ему, и только ему. В каждом толчке было требование: помни. В каждом движении — насмешка: ты всё ещё моя, ты никогда не сбежишь.

Я выгибалась под ним, как натянутая тетива, не зная, где заканчивается боль, где начинается наслаждение. Моя грудь наливалась тяжестью, но стоило его пальцам коснуться — и она становилась живой, отзывчивой, покалывающей от каждой ласки. Он сжимал, терзал, будто проверял, сколько ещё я выдержу, и соски отзывались мгновенно — набухали, дёргались от напряжения, горели, как если бы их лизали огнём. Он накрывал их губами, втягивал в рот, покусывал, и я не знала, откуда во мне вырывается этот сдавленный крик, полустон, полурыдание.

Я не просила. Не умоляла. Я просто растворялась в нём. Терялась, как будто он был моим морем, моим ядом, моей зависимостью. Его ритм становился жёстче, быстрее, яростнее, и в какой-то миг я уже не могла думать — только чувствовать, как внутри меня поднимается волна, как тело трясётся в судорогах, как напряжение вздрагивает под кожей, под рёбрами, под сердцем.

Оргазм накрыл меня, как буря — без предупреждения, со всей мощью. Я захлебнулась в нём, выгнулась, как будто меня выстрелило вверх, в небытие, а потом сбросило вниз — обратно в его руки, в его тяжёлое дыхание, в его хищные глаза. Мне казалось, я умерла. Но нет — я жила. В этом огне. В этой боли. В его руках.

После — тишина. Его ладонь на моей шее. Моё лицо в его груди. Мы оба дышим, как после боя. Но между нами — снова ничто. Пепел. Сажа.

Я не знаю, что из нас осталось. Только знаю: он всё ещё держит меня. А я всё ещё падаю.

А потом яд, кислота и все таже ненависть.

— Если ты хоть на шаг приблизишься ко мне, если устроишь сцену — ты больше её не увидишь. Никогда. Поняла? Будешь делать то, что я сказал!

Я застыла. Потому что он говорил правду. Он мог. Он бы сделал это.

Я кивнула. Тихо. Проглотила крик, слёзы, горло, кровь.

* * *

Он отвёз меня на квартиру. Но рассматривать мне было некогда. Аслан не сказал ни слова в дороге.

— Жить здесь будешь. Тихо, как моль. Нуждаться не придется. Все. И не мешай. Не то уничтожу!

А потом просто вышел, запер дверь. И меня там.

А я… я рвала всё, до чего могла дотянуться. Стулья, вазы, шторы, зеркало. Я орала, как зверь в клетке. И в каждой разбитой вещи было моё сердце. Раздробленное. Раздавленное. Уничтоженное.

Потому что теперь я знала одно — она жива. И он держит её у себя. И если я не буду молчать — он уничтожит меня окончательно.

Глава 30

Я превращаюсь в тень. В ничто. В существо без имени, без прошлого, без будущего — только с одним инстинктом внутри: найти её. Я слежу за машиной Аслана, как за животным в вольере, прячась за автобусами, за стеклом кафе, в проёмах дверей. Порой стою часами на морозе, будто статуя, будто камень, от которого отпадает кожа, но я не чувствую. Тело уже не моё — оно просто оболочка, инструмент, приспособление. Я записываю маршруты, время, повороты, названия улиц, как одержимая. Каждый его шаг становится формулой, каждый поворот — шифром. Я ищу слабое место. Ищу её.

Иногда, когда машина исчезает за воротами чужих домов, я прижимаюсь к стенам подъездов, обнимаю колени, сжимаюсь до боли в позвоночнике, потому что внутри — вой. Такой, что если выпустить его наружу, город лопнет.

Я провожу дни в кафе напротив двора, где часто появляется его водитель. Чай — холодный, еда — нетронутая. Я слежу за окнами, за воротами, за каждой чёрной фигурой, выходящей с ребёнком. Я живу между вздохами. Между тем, как кто-то открывает дверь и кто-то захлопывает. Между «вдруг» и «никогда».

И однажды — это случается.

Утро. Холодное. Серое. Туманное. Всё вокруг как будто в полусне. И вот — она. Белая куртка, как облачко на фоне чёрной машины. Девочка. Идёт, скачет, вертит головой. А я — замираю.

Потому что это она. Это походка. Это лёгкий наклон плеч. Эта косичка, которая постоянно выглядывает из-под капюшона. Моё сердце делает что-то странное — выскакивает, падает, обрывается и всё же продолжает стучать, как барабан перед казнью.

Анита.

Я хватаюсь за спинку скамейки, будто иначе упаду. Воздуха нет. Руки ледяные. Но я знаю — это она. И всё, что было до этого утра, — ничто. Потому что теперь она здесь. В пределах шага. В пределах крика. В пределах боли.

Я выхожу из тени медленно, будто сквозь воду, каждый шаг даётся с усилием, как будто ноги налиты свинцом, как будто земля под ногами хрустит, ломаясь от моей вины. Меня трясёт — не от холода, нет. Это не дрожь тела — это душа дрожит, выворачивается, вылетающая из грудной клетки, бьётся в бешеном ритме, как раненая птица, пойманная в сети.

Она стоит совсем близко. Моя. Живая. Малышка в белой курточке с голубыми помпонами, с косичками, с чуть растрёпанными волосами, которые ветер поднимает, как ленты. Она качается с носка на пятку, держит в руках игрушку. Улыбается — не мне. Миру. Себе. Няне. Я делаю шаг. Один. Второй. Мир стягивается вокруг, сужается до неё. Всё остальное — шум, фон, ненастоящее.

Я подхожу ближе, почти на вытянутую руку, останавливаюсь, не смея дышать. Пальцы сжаты в кулаки — если их разжать, я могу не выдержать.

— Анита… — говорю я. Тихо. Так, будто её имя — молитва, спасение, яд.

Она поднимает на меня глаза. И я впервые вижу её так близко. Эти глаза… мои. Голубые. Но в них нет узнавания. В них — пустота. Любопытство. Осторожность.

Я опускаюсь на корточки, боюсь дышать громче, чем надо. Слёзы катятся по щекам, я улыбаюсь, сжимаю зубы, чтобы не зарыдать прямо сейчас. Мои пальцы почти касаются её рукава, и я говорю:

— Привет, малышка. Ты… ты знаешь, кто я?

Анита морщит нос, чуть отступает назад, поворачивается к няне, цепляется за её пальто и тонким, немного хриплым голосом спрашивает:

— Ты кто, тётя?

Я чувствую, как подо мной уходит почва. Как будто кто-то вырвал моё имя из её памяти, как будто меня вычеркнули. Я — никто. Я — чужая. Я — просто тётя.

И это больнее, чем мог бы ранить нож.

Няня дёргает девочку к себе, и у меня в голове что-то трескается. Хрустит, как лёд весной, как кость под ботинком. Она тянет Аниту прочь, от меня, будто я — угроза, безумная, больная, опасная. И, может, так и есть. Потому что я кидаюсь вперёд, как зверь. Не думаю, не соображаю. Только одно: не отдай её, не дай увести снова.

Я хватаю девочку за рукав. Пальцы дрожат, сердце колотится, как барабан перед расстрелом. Я шепчу:

— Нет, подожди… подожди… посмотри на меня… это я… Анита, это же я, твоя мама…

Но няня визжит:

— Охрана! Помогите! Уберите её!

Вокруг поднимается шум. Люди оборачиваются. Кто-то хватается за телефон. Кто-то отшатывается. Мир будто взрывается — слишком много звуков, лиц, глаз, толчков. Анита дёргается. Её глаза — испуганные, огромные, смотрят сквозь меня. Она не понимает. Она боится. Она не знает, кто я.

Это не встреча. Это не воссоединение. Это — кошмар. Грязный, как улица под дождём, как дно, в которое ты падаешь с надеждой, а оказываешься в аду.

И в этот момент появляется он.

Машина. Чёрная. Глянцевая. Возникает из ниоткуда, будто материализуется из самой моей боли. Дверь распахивается. И он выходит. Аслан.

Весь в чёрном, как из траурной сказки. В его лице — гранит, в его походке — медленное, смертельное спокойствие. Он идёт прямо ко мне. Молча. Люди расступаются. Воздух становится вязким, липким, как в аду.

Я успеваю только вдохнуть, прежде чем его рука сжимает мою, как капкан. Сила — нечеловеческая. Хватка — как будто меня приковали к земле.

Я смотрю на него. Он молчит. И в его глазах — буря, в которой нет спасения.

Он схватил меня за руку, и мне показалось, будто в запястье вгрызлись волчьи зубы. Ни боли, ни воздуха — только белая вспышка перед глазами, как удар в висок. Он молча тащит меня прочь от парка, от неё, от моего единственного дыхания, от моей жизни в белой куртке, которая смотрит и не узнаёт.

Я дерусь. Кричу. Шиплю сквозь слёзы. Я кусаю его — с яростью зверя, лишённого детёныша. Я царапаю кожу, цепляюсь ногтями, пытаюсь вывернуться. Слова срываются с губ, одно страшнее другого — «не смей», «она моя», «отпусти», «не трогай», «пожалуйста». Но он не реагирует. Как будто я не человек, не мать, не истеричная женщина, а просто раздражающий шум в его жизни, который он решил выключить.

Меня швыряет в машину. Тяжёлая дверь захлопывается с глухим стуком — словно крышка гроба. Внутри темно, холодно, воздух будто сгущённый. Напротив сидит охранник — угрюмый, немой, будто из камня. Бронированные стёкла не пропускают ни звук, ни свет. Только я и Аслан.

Он садится рядом. Не смотрит. Просто переводит дыхание, как будто только что закончил физическое упражнение. Я хватаю его за куртку, трясу, как могу.

— Отдай её! Ты слышишь, тварь?! Это моя дочь! Моя! Ты не имеешь права! — голос срывается, уходит в визг, становится рваным, сорванным.

Он молчит. Смотрит в окно. В стекле отражается мой разорванный силуэт, моё искаженное лицо. Я больше не женщина. Я больше не личность. Я — мать. Животное. Боль.

Я рыдаю. Не по-женски, не красиво, не театрально. Ужасно. С соплями, с истерикой, с хрипом, от которого сводит горло. А он всё так же молчит.

Потом, наконец, поворачивает голову. И говорит тихо. Хрипло. Голос его сухой, как пепел:

— Если ты ещё раз приблизишься к ней… — он делает паузу, и я слышу, как в ней хрустит сталь, — я тебя уничтожу. Не просто запру. Уничтожу. Физически. Поняла?

Я замираю. Не дышу. Его глаза ледяные. Настоящие. Это не угроза. Это приговор. И я слышу в этом голосе то, от чего хочется выть. Он может. И он сделает. Без тени сомнения. Без капли жалости.

И в тот миг я понимаю — он забрал не только мою дочь. Он забрал меня. Всю. До костей.

Он не сказал ни слова, когда машина остановилась. Просто вышел, открыл дверь и потянул меня наружу, как мешок с мусором, как нечто, от чего пора избавиться. Его пальцы впились в плечо — коротко, резко, без сантиментов. Я споткнулась, ударилась коленом о бордюр, и он отпустил, не заботясь, упала ли я, жива ли я, дышу ли вообще. Он просто развернулся, сел обратно в машину и уехал. Даже не взглянув. Как будто меня никогда не было.

Я осталась лежать на холодной плитке у подъезда. Шикарное здание, стеклянные двери, охрана, хромированные перила — всё чужое, всё не про меня. Под ногтями грязь, на ладонях ссадины, волосы спутались, прилипли к щекам. Я была как выброшенная кукла — сломанная, растрёпанная, никому не нужная. Я пыталась встать, но не могла — ноги не держали. Плечо пульсировало тупой болью, губы дрожали. Я смотрела в небо — пустое, серое, глухое, как и всё вокруг.

И всё же где-то глубоко, под кожей, под ребрами, под грудной клеткой, где ещё жило сердце — начало шевелиться что-то другое. Не надежда. Нет. Не сила. А злость. Глухая, бешеная, чистая, как огонь в замёрзшей комнате. Я почувствовала, как оно загорается внутри — это безумное, чёртово упрямство, от которого я ещё жива. От которого я не исчезла.

Я медленно встала. Уперлась в стену, поднялась, как раненная зверюга, хромая, вся в царапинах и боли, но — на ногах. Я обернулась к дверям, к окнам, к тем стенам, что держали мою дочь, и прошептала: Ты не победил. Ты просто забрал время. Но я верну её. Верну, слышишь?

* * *

А вечером я пошла в парк. Снова. Уже не в истерике, не в крике. В тишине. Я стояла у деревьев, как тень, как призрак, спрятавшись между ветками, и смотрела на неё.

Анита. Моя. Такая родная. Такая неузнающая.

Она смеялась. Каталась на качелях, дёргала няню за руку, рассказывала что-то, чего я не слышала. А я смотрела, не моргая. Сжала руки так, что ногти вонзились в ладони. И шептала ей, губами в тишину:

— Я всё равно верну тебя. Я найду путь. Даже если весь этот мир будет против. Даже если он сгорит. Ты вернёшься ко мне. Потому что я — твоя мать. А мать… мать не умирает. Никогда.

Глава 31

Он ушёл. Я знала, когда его не будет. Я выследила это, высчитала, прождала, как зверь, затаившийся в тени. Часы, минуты, секунды — и вот настал тот момент. Через чёрный ход, сквозь кухню, где пахло пряным кофе и свежим деревом, я проскользнула в его логово, в ту самую цитадель, где он прятал всё: тайны, страхи, мою дочь.

Кабинет. Просторный, вылизанный, с полированными полками и ковром, который хочется царапать ногтями. Здесь всё было слишком чистым, слишком упорядоченным. Как будто чувства — пыль, которую он тщательно убирал каждый день.

Я не чувствовала страха. Только холод. Лёд под кожей. Я открывала ящик за ящиком, врывалась в личное пространство, как в чужое сердце — с ножом. Документы, счета, контракты, записи. Я искала хоть что-то. Хоть намёк. Бумагу. Фотографию. Чёртову закорючку, где было бы её имя. Моё имя. След. Доказательство.

И тогда я открыла нижний ящик. И замерла.

Пистолет.

Чёрный. Холодный. Лежал на бархатной подложке, как икона в гробу. Я медленно протянула руку, взяла его. Он был тяжёлым, как грех. Как выбор. Как смерть. Как моя вина.

Пальцы дрожали. Сердце билось так громко, что, казалось, его могли услышать охранники за дверью. Я смотрела на этот металл, как на что-то живое. Он будто знал — для кого он сегодня. Для кого стучит внутри меня ярость.

Я подошла к стеклянной перегородке. Посмотрела на себя.

Женщина в отражении была незнакомой.

Потухшие глаза. Слёзы, высохшие в морщинах. Волосы спутаны. Лицо как после бури. И в руке — оружие. Не маникюр. Не сумка. Не детская игрушка. Пистолет.

Я не была больше женщиной. Я была матерью. На краю. На пределе. В последнем издыхании. И если бы Бог спустился в тот момент с небес — я бы выстрелила в него тоже. Потому что он тоже молчал. Потому что никто не отнял у Аслана мою дочь. Только я должна была это сделать. Только я.

Шаги. Сначала глухие, далёкие, как будто эхом из чьей-то памяти. Потом ближе. Уверенные, тяжёлые, такие, что сердце в груди не просто замирает — оно будто делает сальто, а потом падает вниз, где-то в живот, в ужас, в предчувствие. Я оборачиваюсь, но поздно — скрип двери, и он стоит там. В дверном проёме. Чёрный силуэт на фоне света. Домой вернулся хищник. Раньше.

Он смотрит. На меня. На пистолет в моей руке. И не бежит. Не кричит. Не спрашивает. Просто замирает, будто смакует момент. Его губы кривятся в той самой усмешке, которую я не видела много лет, но помню до дрожи в позвоночнике. Спокойная, злая, с привкусом превосходства и вызова.

— Ну наконец-то, — говорит он. — Решила пойти до конца?

У меня во рту пересохло, как будто язык стал песком. Пистолет в руке дрожит, словно в нём не металл, а живая, бешено пульсирующая ярость. Я не дышу. Я не чувствую ног. Я — сгусток воли, страха и боли.

— Отдай мне дочь, — мой голос рвётся изнутри, сорванный, захлёбывающийся, почти детский. — Отдай мне Аниту. Или я выстрелю.

Он не шевелится. Даже не смотрит на пистолет. Только на меня. В упор. Так, будто раздевает до костей, до самого нутра, знает, что там. Знает, что я — не убийца. Что я — женщина на краю, но ещё не за ним.

— Ты не выстрелишь, — спокойно говорит он, как будто констатирует погоду. — У тебя руки трясутся.

И правда — дрожат. Я чувствую, как указательный палец подрагивает на спусковом крючке. Как дыхание сбивается. Как тело предаёт. Но внутри что-то шепчет: нажми. Он забрал всё. Нажми.

Я не знаю, в какой миг палец дрогнул. Не знаю, что было первым — крик внутри головы или щелчок спускового крючка. Всё слилось в один оглушающий грохот, будто выстрел разорвал не только воздух, но и мою душу. Пуля сорвалась с места, как проклятие, и я увидела, как она ударила ему в плечо — скользко, по касательной, но кровь сразу прорвала ткань рубашки, хлынула алой лентой. И он… не дернулся. Не застонал. Не отшатнулся. Только посмотрел.

Этот взгляд. Он вонзился в меня, как шило в грудную клетку. Холодный, как смерть. Медленный, как яд. Без эмоций, без боли — только бешенство, такое тихое, сдержанное, что от него хотелось выть.

Я отшатнулась. Пистолет вывалился из пальцев, упал с глухим стуком, как камень в воду. Я не могла дышать. Горло сжимало, грудь рвало изнутри. Я отступала назад, как зверь, которого загнали в угол.

А потом всё сорвалось.

Я кинулась к нему, на коленях, как безумная, как ребёнок, которому только что показали его собственный кошмар. Схватилась за его руку, за то место, где сочилась кровь, прижала ладони, приговаривая:

— Прости… я не хотела… не хотела… клянусь, я не…

Он оттолкнул меня. Резко. Словно я заразная. Его лицо исказилось, губы сжались в одну злобную линию, и он процедил:

— Хотела. Просто плохо целишься.

Я вздрогнула. Как будто меня ударили ещё раз, но не рукой — словом. Он отступил, выпрямился, кровоточащий, но всё такой же целый, такой же недостижимый, как чёрный монолит.

— Заберите её. Закройте, — бросил он охраннику. Голос ровный, как сталь.

Меня схватили. Я рвалась. Пыталась вырваться, ногтями, локтями, зубами. Глотка сорвалась:

— Это моя дочь! Ты её украл! Ты, слышишь?! Скотина, тварь, чудовище! Это МОЯ ДОЧЬ!

Но он уже уходил. Спокойно. Словно ничего не случилось. Словно я не выстрелила. Словно я — не мать, а безумная. И я поняла, что сейчас я не просто проиграла. Я исчезла. Для него. Для мира. Для неё.

Они снова притащили меня в ту самую квартиру — ту, где стены пахли дорогим деревом, тишиной и изоляцией. Где воздух был слишком чистым, как в морге. Где я больше не человек, а заключённая без срока. Меня втолкнули внутрь, не проронив ни слова, щёлкнула тяжёлая защёлка, и я осталась одна. Опять. Навсегда. Без звука. Без выхода. Без лица.

В баре пусто. Алкоголя нет. Пустые полки — отражение меня самой. Ни капли яда, чтобы притупить ту боль, которая разрывала внутри всё. Я металась по комнатам, как зверь в клетке. Бросалась на дверь. Кричала, чтобы меня выпустили. Обзывала. Умоляла. Никто не ответил. Как будто я давно уже умерла, и всё, что осталось — это глухая, злая тень с голосом.

Я упала на диван, включила телевизор — машинально. Просто чтобы не слышать, как бьётся собственное сердце. Просто чтобы не сойти с ума в этой тишине.

И тогда я увидела.

Картинка — яркая, торжественная. Банкет. Блеск люстр. Смех. Толпа. И в самом центре кадра — он. Аслан. В костюме, с бокалом, с холодной ухмылкой, такой уверенный, такой живой, такой… счастливый. Рядом — женщина. Красивая, ухоженная, восточная внешность, густые волосы убраны под платок, глаза сияют. И округлый живот под обтягивающим платьем.

Внизу — подпись. "Открытие филиала концерна 'Багратов Групп'. На фото: основатель Аслан Багратов с супругой — Мадиной Саидовой-Багратовой."

Я не помню, как сорвалась с места. Как подбежала к столу. Как схватила мобильный, трясущимися руками вбивая в поиск её имя. Мадина Саидова-Багратова.

Выскочили фотографии. Свадьба. Белое платье. Он в чёрном костюме. Они держатся за руки. Смеются. Подписи: "Самая красивая пара Чечни", "Багратов и Саидова: любовь и бизнес", "Будущая мама второго ребёнка миллиардера".

У меня затряслись пальцы. Телефон выпал из рук, ударился об пол. И вместе с ним — я.

Я скатилась вниз, к холодной плитке, прижалась лбом к полу, сжалась в комок, и закричала так, как кричат только один раз в жизни — когда ломается что-то непоправимое.

— Он женился, — выдохнула я. Губы горели. Горло соднило. — Он… женился…

Пальцы забились по полу, как по барабану, по стеклу, по стене между мирами.

— Мразь. Мразь. МРАЗЬ! НЕНАВИЖУ!

Голос сорвался. Перешёл в вой. В рвущий воздух плач. Не женский. Не человеческий. Животный. Изнутри. Из утробы. Из самой той боли, что не уходит с годами, а только гниёт под кожей.

Он предал. Он стер всё, что было. Он заменил её. Меня. Нашу дочь. Жизнь. Себя.

И оставил меня — гнить. В этой квартире. В этой клетке. В этом аду.

Глава 32

Кожа на плече горела, как будто кто-то вбил туда гвоздь с раскалённым жалом. Кровь текла по руке, густая, тёплая, медленно, как сироп из разбитой банки. Я не шевелился. Не зажимал рану. Просто сидел в кресле, сжав кулак так, что пальцы похрустели, как сухие ветки. Не закричал. Не вскочил. Хотя хотелось. Господи, как хотелось. Выломать подлокотник, ударить по столу, разбить всё к хуям собачьим.

Но я сидел. Потому что внутри — было хуже. Хуже, чем эта сраная пуля, что прошлась по мне вскользь. Хуже, чем запах крови. Хуже, чем боль в теле. Потому что внутри была она. Эта сучка с глазами, в которых я когда-то хотел утонуть. Она, которая теперь стреляла в меня. Не взглядом. Не словом. А по-настоящему. Из пистолета. В меня. В грудь. В плечо. В сердце. Всё одно.

Ты у меня теперь тут, милая. Насовсем. Ни на шаг.

Я знал, что она не уйдёт. Не теперь. Не после того, как навела на меня ствол. Я знал — не прощу. Не забуду. Но и не отпущу.

Сидел, как король в чёртовом мраморном троне, с кровью на руке и яростью в голове. Всё вспоминалось, как плёнка на старом проекторе — короткими кадрами, с искрами и шумом. Как она смотрела на меня. Как дышала. Как сжала рукоятку пистолета, будто её пальцы выросли вместе с оружием.

И я понял — она не просто выстрелила. Она мстила. За всё. За дочь. За прошлое. За себя.

А я… А я всё равно хотел её. Даже с пистолетом. Даже с ненавистью в глазах. Даже тогда, когда пуля вонзалась в тело. Потому что если уж сдохнуть, то только от её руки. Потому что если гореть — то в этом аду.

Ты моя, Вера. И будешь моей. Не важно, хочешь ты или нет. Не важно, будешь ты рыдать, царапаться, кричать, ненавидеть. Я тебя вырастил в себе, как болезнь, и теперь лечить не собираюсь. Ты у меня тут, блядь.

Навсегда.

Дааааа….Она выстрелила. В меня. В плечо, да. Не в сердце — хотя, может, так и хуже. Потому что сердце она пробила раньше. Не пулей, не разом — а медленно, по капле, годами. Сначала, когда вцепилась в меня глазами, а потом когда впервые орала подо мной. Потом — когда молча сбежала, пока я гнил в тюряге, как псина, взявшая вину на себя. За неё. За её дрожащие руки. За нож, за кровь. За всё. И я думал, что она поймёт. Что подождёт. Что…

А она — крыса. Ушла. Слиняла. Спряталась. Вышла, блядь, замуж. Рожала мою дочь другому. Спокойно жила, пока я пытался не сломаться на зоне, среди шакалов. И теперь, спустя годы, она стреляет в меня. Мать моей дочери. Женщина, ради которой я впервые в жизни молился, чтобы выжил кто-то, кроме меня.

И, сука, стало легче. Чисто. Прозрачно внутри. После выстрела. Когда кровь пошла, когда боль всколыхнула всё до основания — я понял, что не отпущу. Ни за что. Ни под каким видом. Не будет прощения. Не будет разговоров. Хочешь играть — будем играть. Хочешь войны — ты её получишь. Потому что ты теперь не просто моя. Ты — моя тюрьма. Моя клетка. Мой приговор. И я тебя выносить не могу. И без тебя — дышать не умею.

Рану обрабатывал сам. Без врачей. Без бинтов. Голыми пальцами и спиртом, так, чтобы глаза слезились, чтобы зубы скрежетали, чтобы ад внутри заткнулся хотя бы на пару минут. Хорошая боль. Тёплая. Знакомая. Она давала контроль. Она напоминала, что я жив. Что я её держу. Что у неё теперь нет выхода.

А до этого… да. Было. Свадьба. Всё, как надо. Тётка подсуетилась. Пора мол. Девочка из рода уважаемого. Богатые, влиятельные и тебе дело дадут. «Ты один. Ты в опасности. Пора. Не для себя — для семьи.» Женихом я стал без радости. Без восторга. Просто как в сделке. Выгодно, ровно, правильно. Женщина — приличная. Спокойная. Красивая, но пустая для меня. Мадина. С глазами, в которых нет огня. С телом, в которое я входил молча, сдержанно, будто в постель с долгом, а не с желанием.

Она забеременела быстро. Я смотрел, как растёт живот, как она улыбается, как мать гладит ей волосы. И всё было по плану. Всё ровно. Уважительно. Почтительно. Без любви. Без боли. Без неё. Без Веры.

А я — ждал. Не ребёнка. Не рождение. А момент. Момент, когда снова увижу ту, которая должна была быть моей. Которая предала. Убежала. Продала мою кровь другому. И всё равно осталась той, из-за которой я не могу жить. Не могу забыть. Не могу простить.

И вот она — выстрелила. Но попала в себя. Потому что теперь я знаю точно. Она никуда не денется. Я не отпущу. Я выжгу всё между нами. Но оставлю себе. Навсегда.

* * *

Аниту я отправил в горы. К тёте, к брату с сестрой. Туда, где пахнет хлебом на топлёном масле, где воздух режет грудь, где даже время идёт медленней. Она не должна это видеть. Ни мать с бешеными глазами, визжащую, как сорванная с цепи. Ни меня — с кровью на плече и дерьмом в голове, которое я не успеваю расчищать. Ни звук удара о стену, ни вопли, ни то, как я смотрю на Веру, будто хочу вырвать ей душу и засунуть обратно. Ребёнку не место в этом аду. Там, в горах, будет тишина. Там её никто не тронет. Там никто мне мозги не выебет. Пока я тут разруливаю то, что давно надо было сжечь.

Жену я тоже держу подальше. С охраной и обслугой, в домике в горах, его нам ее родители подарили. Она ничего не знает. Точнее — делает вид, что не знает. Потому что у нас не принято лезть в мужское. Она видит, конечно. Что со мной не то. Что я молчу дольше, чем нужно. Что смотрю в пустоту, будто в ней — небо, а могила. Но молчит. И правильно делает. У нас не принято истерить. Про Аниту спрашивает, но все равно не лезет.

А Вера… Веру я запер. Еда у неё есть. Вода — тоже. Всё, что надо для жизни, телек, комп, сотовый, шмотки, даже украшения…потому что я, сука, таскаю подарки. Одевать ее в шелка хочу. Да, все у нее есть. Но нет главного — выбора. Потому что эта сука должна, наконец, понять: каково это — когда ты не решаешь. Когда не ты орёшь, а на тебя. Не ты закрываешь, а тебя. Когда каждый день — это зеркало твоих собственных ошибок.

Она орёт. Бьётся о стены, как птица о стекло. Кричит, как будто голос может вытащить её из этой клетки. Думает, что это на меня действует? Думает, я услышу, прибегу, разжалуюсь? Нет. Я только слушаю. Каждый её визг — это музыка. Потому что я тоже умирал. Два года в тюряге. Без неё. Без дочери. Без правды. Я задыхался в четырёх стенах, в пыльных камерах, где пахло плесенью и чужими грехами. Я гнил, пока она, оказывается, жила. Рожала. Любила. Забыла.

Так вот теперь — её очередь. Пусть сдохнет от своей же злости. Пусть поймёт, как это — биться в запертом мире, где тебя никто не слышит. Я не мщу. Я воспитываю. Я возвращаю долг. И если она думает, что это конец — нет, девочка. Это только начало.

Иногда захожу к ней. Как будто ничего не случилось. Как будто она — не пленница. Как будто я — не тот, кто держит ключи от её ада. Просто открываю дверь и стою на пороге. Смотрю, как сидит на полу, босая, с взлохмаченными волосами, с глазами, в которых всё ещё горит. И спрашиваю спокойно:

— Выспалась?

Она вскакивает, как змея. Вцепляется глазами, шипит:

— Пошёл ты.

А я улыбаюсь. Потому что пока она шипит — она дышит. Пока она плюётся ядом — она моя. Пока горит — не погасла. И это пламя я держу на поводке. Крепко. Осторожно. Как дикого зверя, который может сожрать руку, но ты всё равно гладишь его по шерсти.

Однажды она рванулась. Без предупреждения. Бросилась на меня с такой злостью, что на миг я даже ощутил адреналин — чистый, яркий, первобытный. Она била кулаками, визжала, царапалась. Я поймал её запястья. Спокойно. Молча. Сжал, пока не почувствовал, как кожа под пальцами вздрогнула. Смотрел ей в глаза. Глубоко. Без жалости.

— Ты правда думаешь, что можешь заставить меня тебя отпустить?

Она замирает. Смотрит. Не дышит. И в этот момент я чувствую — она ещё борется. Ещё не сдалась. Ещё мечтает вырваться, ударить, стереть меня с лица земли. Это хорошо. Это — жизнь. Это значит, что я не добил её до конца. И мне хочется… всего сразу.

Я толкаю её к стене. Прижимаю, будто хочу растворить в штукатурке. Молча. Лбом к лбу. Она дерзит, сжимает зубы, шепчет сквозь ярость:

— Ненавижу.

А я усмехаюсь. Сквозь дыхание, тяжёлое, сбившееся.

— И я тебя, тварь. И я.

И прижимаю губы к её шее. Не мягко — жадно, болезненно. Губами, зубами, всем, чем могу. Она выгибается, дёргается, но уже не отталкивает. И я шепчу ей прямо в кожу, в разгорячённую плоть:

— Я тебя ненавижу. Но если ты сдохнешь без меня — я застрелюсь. Слышишь? Без тебя мне этот мир нахуй не нужен. Ты мне как яд — но я буду пить тебя, пока не сдохну.

Она дрожит. Не от страха. От того же, от чего и я. Мы — ненормальные. Мы — боль. Мы — один огонь на двоих. Грязный. Яростный. Честный до боли.

И в этот момент я понимаю — если она сдастся, если однажды не плюнет, не заорет, не дернется — я умру. Потому что мне нужна не просто женщина. Мне нужна она. Такая. Сломанная. С бешеными глазами. Живая. Моя.

Она всё ещё шепчет, что ненавидит. А я сжимаю её бедра, будто хочу оставить след до самой кости. Мне хочется, чтобы она запомнила этот момент не кожей — костями. Не телом — кровью. Потому что я вгрызаюсь в неё своей яростью. Потому что я не трахаю её — я мщу, в каждом движении, в каждом вдохе, в каждой судороге.

Она снова дёргается, будто хочет вырваться, и я сдавливаю запястья, прижимаю к стене, срываю с неё крик — глухой, хриплый, как рвущаяся плоть. Но в этом крике уже нет страха. Только то, что всегда было между нами — зло, страсть, ненависть, любовь, смешанные в одну чёрную лаву.

Я срываю с неё остатки гордости, остатки воли, остатки голоса. Она не шепчет больше. Она дышит мне в губы, рвёт ногтями плечи, царапает, как будто хочет стереть меня из мира. А я вжимаюсь в неё, как будто хочу раствориться внутри и остаться там, похоронить себя, если уж не судьбой — то её телом.

— Моя… — рычу ей в ухо. — Ты, блядь, моя. Слышишь? Моя. Хоть сдохни от этого, но ты будешь моей. Всегда.

Она кивает. Сквозь дрожь. Сквозь слёзы. Сквозь что-то, что уже не похоже на ненависть. И я зарываюсь лицом в её шею, и впервые за долгие годы мне хочется не убивать. Не мстить. Просто остаться. Хоть на секунду.

А потом я отпускаю её. Только телом. Не душой. Не сердцем. Потому что она теперь под кожей. Навсегда. И я знаю: я её ад. А она — мой. И с этого момента выхода нет ни у кого из нас.

Глава 33

Я больше не кричу. Не рву ногтями воздух, не швыряю в него слова, как ножи. Я просто смотрю. В глаза. Прямо. Без страха. Без истерики. Без привычной злости, которую он ждёт от меня, как утреннего кофе. Я говорю тихо. Мягко. Даже когда он специально цепляет. Даже когда в голосе его ледяная насмешка, будто я всего лишь марионетка, снова и снова повторяющая один и тот же номер. Но теперь — я другая. Я не дерусь. Не унижаюсь. Я больше не прошу. Я просто говорю. И каждое моё слово — как капля воды в раскалённое железо: тихо, но с паром.

Он это чувствует. Он это видит. И, самое главное, он не знает, что с этим делать. Он настораживается, хмурит брови, будто вслушивается в моё дыхание, как в заклинание. Пытается выждать. Подловить. Заставить сорваться. Но я не срываюсь. Я спокойно кладу вилку на стол. Спокойно смотрю, как он открывает дверь и застывает на пороге. Спокойно говорю:

— Доброе утро.

И он молчит. Потому что для него это не добро. Потому что он ждал — крика. Плевка. Проклятия. А получил — спокойствие. А оно страшнее. Оно обволакивает. Охватывает. Давит изнутри.

Он делает вид, что ему всё равно. Что он выше этого. Что у него всё под контролем. Но я вижу, как напрягаются его плечи. Как медленно он сжимает пальцы, когда я не поднимаю голос. Как он избегает взгляда, потому что я больше не предсказуема. Я — зеркало, которое он не может больше разбить. Я — та самая тишина, в которой слышно всё. Даже то, что мы оба пытаемся заглушить: моё умирающее сердце и его дрожь в голосе, когда он думает, что я не слышу.

Я меняю тактику. Не потому что прощаю. А потому что больше не хочу играть по его правилам. Теперь моя очередь — смотреть, как он теряет почву. Как он скользит, потому что больше не чувствует власть. И это — мой первый шаг. Маленький. Но самый сильный.

Он не сразу начал говорить. Просто сидел рядом, откинувшись в кресле, глядя в одну точку где-то на стене, будто там — не обои, а его память. И вдруг сказал — ровно, почти шёпотом, как будто разговаривал не со мной, а с тем, кого уже нет. Про горы. Про воздух, который пахнет дымом и мокрым камнем, когда вечером разгораются печи. Про холод, что въедается под ногти даже летом. Про то, как они с братьями дрались на снежных склонах, как ловили птиц руками, как смеяться умели — по-настоящему, глупо, счастливо, вслух.

Потом голос сменился. Стал суше. Глуше. Он сказал, что теперь их нет. И что мать…с отцом погибли. А он копал им могилу сам. Не техникой, не лопатой — руками. Обмороженными. И он молчал тогда, как молчит сейчас. Потому что кричать — бесполезно. Горы всё равно не отзовутся.

Я слушала, не перебивая. Только дышала медленно, ровно. Потому что каждое его слово было гвоздём в грудную клетку. И он не говорил с болью — нет. Это не боль была. Это был пепел. Сухой, осевший внутри, чёрный и вечный. Он не горел. Он просто жил в нём, как в старой печи — на остатках того, что когда-то называлось домом.

Мы не говорили больше. Ни о нём. Ни обо мне. Ни о боли. Ни о нас. Вечер стекал по стенам, как воск по свече — медленно, бесшумно. Мы сидели рядом. Один диван. Два тела, два мира. Я скрючилась в углу, он откинулся назад, закинув руку на подлокотник. Он не трогал меня. И в этом было что-то странное — потому что я всё равно чувствовала, как он держит меня мысленно. Прямо за кости. За шею. За прошлое.

И тишина между нами стала плотной, как дым. В этой тишине было больше смысла, чем в любом из наших диалогов. Больше правды, чем в крике. Больше боли, чем в его хватках. Это было… почти доверие. Почти прощение. Почти тепло.

Он повернулся ко мне. Наклонился. Не резко, не с яростью. А будто боялся — вспугнуть. Исчезнуть. Коснулся губами моих губ — не требовательно. Не властно. А как будто это был жест не страсти, а нужды. Как будто, если он не сделает это — он исчезнет.

Я не ответила. Но и не оттолкнула. Просто осталась. В этом прикосновении. В этой тишине. В этом вечере, где, впервые за долгое время, я не чувствовала, что умираю. Только — что ещё дышу. Хоть и рядом с тем, кто однажды меня похоронил.

* * *

Он уснул. Или сделал вид. Лёг в постель, не глядя на меня, как будто между нами не было ни пощёчин, ни поцелуев, ни обещаний, ни проклятий. Просто перевернулся на бок, и тишина в комнате стала такой плотной, что казалась смертным приговором. Я сидела в углу, прижав колени к груди, и считала его дыхание. Ждала. Прислушивалась. И всё равно не могла понять — правда ли он спит. А может, просто дал мне шанс. Как охотник даёт зверю немного пробежать — чтобы поймать слаще.

Ключ я нашла в его пиджаке. Он висел небрежно, на спинке стула, будто нарочно. Будто он хотел, чтобы я взяла. Чтобы проверила себя. Или — его. Я потянулась дрожащими пальцами, стараясь не издать ни звука, будто в комнате не он, а хищник, чуткий к каждому шороху. Ключ тяжёлый. Металл врезается в ладонь. Я прячу его под рубашку, как амулет.

Дышу через нос. Не шаг — призрак. Не движение — тень. Кажется, даже пол скрипит от страха, а не от веса. Плечи сводит от напряжения, горло пересохло. Щелчок замка — как выстрел. Я замираю. Тишина. Он не двинулся. Не дышит громче. Значит — можно. Значит — надо. Я толкаю дверь. И сквозняк ночи врезается в меня, как свобода.

Я бегу. Не оглядываясь. Как будто за мной пламя. Как будто позади — смерть, в которую я слишком долго смотрела. Плащ цепляется за воздух, волосы липнут к лицу, сапоги — в руках, босые ноги режет асфальт. Мне всё равно. Боль — ничто. Страх — ничто. Главное — прочь.

Машины проносятся мимо, люди курят у подъездов, чьи-то окна горят теплым светом. А я — чужая. В этом городе. В этой жизни. Без него. Впервые — без него. Мир без Аслана кажется пустым, беззвучным, как кино, в котором забыли включить музыку.

Я бегу, пока лёгкие не горят, пока сердце не пытается вырваться наружу. Пока не вижу трассу. Автобусную остановку. Столб с облезшей афишей. Шанс. Я вскидываю взгляд к небу — тёмному, глухому, без звёзд. И шепчу, как молитву: «Подари мне шанс. Я найду её. Я заберу свою дочь. Я сбегу… из его ада.»

Но даже в этой тьме я чувствую — он уже едет за мной. Он уже знает. Потому что он — не просто мужчина. Он моя тень. Мой демон. Моя клетка. И если он проснулся… значит, я больше не бегу. Я снова — на поводке.

* * *

Машина появилась, будто выросла из тьмы. Без фар. Без звука. Просто материализовалась, как моя самая страшная мысль. Я не слышала её — я почувствовала. Кожей. Позвоночником. Сердцем, которое в этот момент сорвалось с рёбер и грохнулось вниз, прямо в желудок. Я обернулась. Не сразу. Сначала стояла, будто вкопанная. И когда повернулась — он уже стоял рядом. Спокойный. Невыносимо спокойный.

Не было злости. Ни в походке, ни во взгляде, ни в губах, сжатых до белизны. Только глаза. Он смотрел так, будто я не женщина. Не беглянка. Не предательница. А гвоздь, вбитый прямо в его сердце. Глубоко. Криво. С болью. И вытащить нельзя — только если вырвать всё, что вокруг.

Он подошёл медленно. Ни крика. Ни угроз. Ни боли даже — как будто он сдался раньше меня. И сказал тихо, глухо, почти ласково, с горечью, которую я запомню до конца жизни:

— Ты никогда не сдаёшься, да?

А сам будто сдался. Он не держал меня за запястья. Не толкал. Не рвал. Он просто смотрел. И это было страшнее любого удара. Потому что впервые — он пустой.

Он не спрашивал. Не объяснял. Просто открыл дверь машины и кивнул. Я села. Не сопротивлялась. Мне было холодно. Страшно. Он вёл молча. Только пальцы на руле — побелевшие, костяшки напряглись, как будто он всё-таки сдерживал себя, чтобы не врезаться в первую встречную фуру.

Дорога была длинной. Или короткой. Я не помню. Я смотрела в окно. А внутри уже не было ни крика, ни слёз — только пустота, как будто мою душу выжгли и оставили обугленный контур. Он заглушил мотор у аэропорта, вышел, обошёл и открыл мне дверь. Не резко. Не властно. Просто открыл.

Подошёл к стойке. Кассирша не успела даже спросить — он положил паспорт и купюры, будто вырезал этот момент из своей жизни без слов. А потом протянул мне билет. И посмотрел.

И шепчет:

— Уезжай. Но без дочери. Её ты больше не увидишь.

И всё. Ни объяснений. Ни условий. Ни надежды.

И я стояла там, на кафельном полу, под тусклым светом, с билетом в руках, и понимала: он меня отпускает. Точно так же, как держал — без права на компромисс. Но теперь между нами — не ярость. Не цепи. А нож. Он врезал его в меня этими словами. Тихо. Точно. Навсегда.

Я стою в зале вылета. Под потолком холодный свет, вокруг люди — с чемоданами, наушниками, кофе на вынос. Кто-то целует навылет, кто-то провожает взглядом, кто-то просто идёт вперёд. И только я стою. Не иду. Не двигаюсь. Билет в руке — бесполезный кусок бумаги, такой аккуратный, такой чистый, как будто эта чистота может стереть всё, что было.

В голове — шум. Нет, не гул аэропорта. Не объявления. А крик. Внутренний, тихий, рвущийся наружу: Как это — без неё? Как это — жить, дышать, есть, спать, если где-то в горах моя дочь называет чужую женщину мамой? Или вообще никого так не называет? А я здесь, со свободой в руке и пустотой в груди?

Он дал мне выбор. Он дал мне шанс. Он отпустил. Но вместе с этим вырвал из меня смысл. Свобода без Аниты — это не свобода. Это приговор. Медленный. Холодный. Тот, от которого умирают на ногах, с улыбкой на лице, потому что никто не замечает, как сердце остановилось. Я не хочу свободы, если в ней нет моей дочери. Я не хочу воздуха, если в нём нет её запаха. Я не хочу себя — если меня нет рядом с ней.

Я понимаю — я не уеду.

Самолёт поднимется в небо. Без меня. Потому что уехать — значит предать Аниту второй раз. А я уже не выживу, если сделаю это снова. Первый раз я убежала. От страха. От боли. От того, что убила человека, и он сел вместо меня. Убежала — и потеряла её. Второй раз я не позволю себе быть слабой. Не сейчас.

Я иду обратно. Медленно. Уверенно. Как будто возвращаюсь в пекло. Я знаю, что там будет боль. Что там снова будут запертые двери, резкие слова, тишина, которая сводит с ума. Но мне всё равно. Потому что я больше не бегу. Я возвращаюсь. К нему. К себе. К аду.

Он стоит у машины. Сигарета в пальцах. Глаза полуприкрыты. Не удивлён. Он знал. Ждал. И только когда я приближаюсь — медленно поднимает взгляд. Я подхожу. Близко. Смотрю в глаза. И не говорю ни слова. Просто обхожу машину и сажусь рядом. На переднее сиденье. Без разрешения. Без покорности. Просто — потому что так надо.

И в этот момент внутри меня что-то обрывается. Или, наоборот, встаёт на место. Потому что я всё решила. Я сама войду в его ад. Но вытащу оттуда свою дочь. Или сгорю вместе с ними.

Глава 34

Мне позвонили ночью. Я сначала проигнорировал — подумал, ошиблись. Второй звонок — тоже. На третий поднял с раздражением, уже собираясь сорваться… но замолчал, когда услышал голос. Мужской. Чеченский. Сухой, как хруст сломанной ветки. Без воды, без прелюдий.

— Мадина Саидова-Багратова. Погибла. Авария.

И тишина. Как будто этого достаточно, чтобы всё объяснить.

Мадина. Моя жена. Та, что носила мою фамилию. Та, с которой у нас была договорённость, уважение, семья. Без любви, но с принципом. Без страсти, но с честью. Она была беременна. Мы не строили иллюзий — но она была моей женщиной. Моей женой.

Теперь — нет.

Машина сорвалась с дороги на мокром повороте. Горы. Скалы. Несчастный случай. Так сказали в полиции. Лаконично. Буднично. Как будто это не женщина с округлым животом, а просто цифра в сводке. Но я знаю — у таких, как я, случайностей не бывает. Если что-то рушится — значит, это кому-то было нужно. Значит, кто-то это провернул. Значит, это предупреждение. Или удар.

Я зашёл в комнату. Там всё было на месте. Её духи на комоде. Плед на подлокотнике. Кружка с недопитым чаем на подоконнике. И фото — в рамке, на тумбочке. Со свадьбы. Мы рядом. Она улыбается. А я смотрю на неё так, будто пытаюсь поверить, что это надолго.

Я стоял. Просто стоял. Не дышал. Не моргал. Тело не двигалось. Только пальцы сжимались в кулак, медленно, со скрипом в костях.

Внутри было пусто. Не боль. Не крик. Пусто. Как будто во мне вынули сердце вместе с лёгкими. Только один холод — вязкий, беззвучный, как лёд под кожей. Не от смерти. От понимания. От мысли, что снова я потерял. Снова не сберёг. Снова у меня вырвали — без спроса, без права, без объяснений.

Мадина мертва. Женщина, которую я защищал. Которую должен был уберечь. Мать моего нерожденного ребёнка. А я — жив. Снова. Один.

И это, чёрт возьми, моя самая страшная участь.

* * *

Аниту забрала ее родня. Мою кровь. Мою девочку. Моё всё. Забрали, как только в доме остыло тело Мадины. Не успел охладиться чай в её кружке и воск на свечах. Не успел я захлопнуть чёртов гроб, как эти твари — родственнички — уже стояли у дверей тетки с вытянутыми шеями и святыми рожами. И она отдала….Отдала Аниту.

Они ждали. Выжидали. Суки с лицами добропорядочных. Ждали, пока я оступлюсь. Пока я останусь один — и стану уязвимым. А потом, пока я обжигался об похоронный костёр, пока я терял рассудок от того, что не уберёг, — они молча увезли её. Аниту. Без слова. Без прощания. Без даже сраного взгляда. Идиот…Я позволил себе тогда опуститься. Нажрался как свинья… спал у Веры.

Я проснулся утром. Только звонок в пустоту. Номер няни — отключён. Тёща — вне зоны. Двоюродный козёл, который клялся, что «всегда рядом» — блок. Тишина. Холодная. С липким привкусом предательства. Они забрали её. Моё единственное. Моё последнее.

Они думают, что спасают. Считают, что прячут её от чудовища. Что я опасен. Что мне нельзя доверить ребёнка. Считают, что у девочки будет жизнь без страха, без крика, без меня. Они решили, что имеют право.

Я сижу на полу. Прямо на холодном ламинате, среди идеального, стерильного, дорого вылизанного дома. Спина ноет, плечо стреляет от старой раны, но я не двигаюсь. В руках — её игрушка. Маленький плюшевый медведь, с погрызенным ухом и вшитым бантом. Пахнет клубникой. Не той, из магазина, химозной — а той, из детства. Из мультиков. Из сказок, которые ей больше никто не расскажет.

Этот мишка воняет счастьем, которого больше нет.

Она с ним спала. Обнимала. Целовала в лоб перед сном. Он падал с кровати ночью, а я возвращал его в её объятия. А теперь… теперь и его нет. Он остался. А она — нет.

И всё, что у меня есть — мёртвая жена, пустая комната, и тишина, такая вязкая, что можно повеситься на ней. Я снова один. Опять. Всегда. Сколько ещё? Сколько ещё можно что-то терять, если, казалось, уже всё вырвали с мясом?

Я пришёл к ней. Не потому что хотел. А потому что больше не было, куда идти. Всё остальное сгорело. Дом, где недавно бегала Анита, теперь пропитан запахом смерти и женской парфюмерии, которая больше никогда не сядет ей на кожу. Там мрак. Там холод. Там — всё, чего я больше не вынесу. А здесь… здесь она. Вера. Начало моего конца.

Я стою перед её дверью. Не стучу. Просто открываю. Она не закрылась. Ждала. Я это чувствовал кожей. Я вошёл — и сразу увидел: глаза опущены, руки дрожат, но она не делает ни шага назад. Не убегает. И это — самое страшное. Потому что если бы убежала — я бы мог ненавидеть. А так — стоит. Молчит. И эта её тишина орёт громче, чем все мои крики.

Она стоит на пороге. Вера. Глаза опущены. Волосы чуть растрёпаны. Вид её будто бы — тихий. Сломанный. Но я вижу сквозь. Она не знает, как держаться. Не знает, зачем пришла. Думает — поддержать? Пожалеть? Или просто убедиться, что я действительно на дне?

Да хера с два тебе больно, девочка. Не ври себе. Не делай лицо скорби. Радость твоя внутри пляшет, я же чувствую. Ты не знала только одного — что дочери больше нет. И не у тебя, и, сука, не у меня. Всё. Конец. Круг замкнулся.

Саидовы сработали быстро. Как звери. Без визгов, без пыли, без следов. Я бы на уши поднял весь город, но на них и это не действует. Они покруче меня. Старые кланы, старые связи. Ребёнка спрятали — будто закопали. Я знаю, где искать, но не знаю, кого убивать. А пока не знаю — я не двигаюсь. Потому что с пустыми руками к этому зверинцу не подходишь. Даже мне.

Я сажусь прямо на пол. У её двери. На её глазах. Как раненый пёс. Спина скользит по стене, сердце гремит в груди, как железо в бочке. Я не могу дышать. Не могу смотреть. Не могу кричать. Только говорю — тихо, но так, чтобы каждое слово легло ей под кожу:

— Ты добилась своего?

И тишина после этих слов — как выстрел в упор. Потому что она знает, о чём я. Потому что это не про нас, а про то, что внутри меня всё мёртвое. Мадина — мертва. Анита — исчезла. И кто я теперь? Чёртова тень. Пустая оболочка. Мужик, у которого нет ничего. Ни жены. Ни дочери. Ни прощения. Ни пути назад.

Она снова стоит. Слёзы на глазах. Я не верю. Не верю, что ей больно. Не верю, что ей страшно. Потому что если бы было — она бы не ушла тогда. Не бросила. Не солгала. Не скрыла.

Смотрит. Как будто всё ещё надеется, что я не сдох изнутри. А я — сдох. Давно. Просто тело ещё ходит.

Я не кричу. Не швыряю мебель, не бью стены, не рву глотку в агонии. Я просто ухожу. Тихо. Ровно. Без сцены. Как будто выдохнул — и всё. Вышел из дома. Из города. Из себя. Из всей этой сраной жизни, где каждый шаг — память, каждый запах — ожог, каждая стена — лицо, которое я больше никогда не увижу. Вера осталась там. Вера, ад, страх, надежда — всё остальное я беру с собой. Как чуму. Как проклятие.

Я не оставил ни записки. Ни звонка. Ни следа. Телефон — в реке. Машину — сжёг. Документы — порвал. А сам — растворился в этом мире, как пыль в рассвете. Без цели. Без дороги. Без плана. Никакой Чечни. Никакой Москвы. Никакого Аслана Багратова. Пусть теперь она ищет. Пусть теперь её рвёт изнутри. Как рвало меня. Пусть ей снится мой голос, моя спина, моя тишина. Пусть каждый раз, закрывая глаза, она думает — где я? Жив ли я? Умер? И кого она теперь на самом деле потеряла?

* * *

Я лежу на крыше старого, заброшенного дома. Прямо на ржавом железе, которое скребёт мне лопатки сквозь куртку. Лежу и смотрю вверх. Надо мной — только небо. Без звёзд. Без формы. Чёрное, как сама ночь внутри меня. Ветер дует по лицу, как ладонь, которой уже не касаются. Пусто. Ни смысла. Ни звука. Ничего.

Я думаю — может, хватит? Просто исчезнуть. Не поэтично, не громко, а по-настоящему. Чтобы не осталось даже голоса, даже имени. Чтобы ни одна сука в этом мире не могла вспомнить, кем я был. Раствориться. Как будто меня никогда не было.

Потому что больше меня никто не зовёт.

Потому что больше меня никто не ждёт.

Потому что впервые за всю свою чёртову жизнь — я не отец. Не муж. Не враг. Не кто-то.

Я — никто.

Я шепчу имя. Только одно. Только её. Только ту, что всё ещё стучит в моей крови даже тогда, когда сердце бьётся медленнее, чем должно.

Анита.

Не «дочка». Не «малышка». Не «моя радость». Просто — имя. Как заклинание. Как нож. Как то, что я вдавливаю себе в горло, чтобы не сдохнуть.

Больше нет молитв. Я не молюсь. И не верю. Ни в Аллаха. Ни в Бога. Ни в справедливость. Ни в чудо. Я выжег это всё, когда хоронил жену. Когда искал ребёнка. Когда стоял над обрывом и думал, прыгнуть ли.

Нет Веры. Ни женщины, ни ощущения. Осталась только нужда. Вдохнуть. Ещё раз. Только потому что, возможно, в этом мире всё-таки где-то… она. Маленькая. С кудрявыми волосами. С глазами, как у матери. С голосом, который я, сука, до сих пор слышу в ушах.

Я не знаю, помнит ли она меня. Слышит ли. Скучает ли. Или думает, что я — просто тень. Просто страх. Просто мужчина из далёкого сна. Но я, мать его, жив. Только потому что хочу однажды… услышать. Услышать, как она снова скажет: «Папа». И пусть я буду в крови, в старости, с сединой в бороде и в кандалах — но если она скажет это, я выживу. Всё. Это будет конец ада.

Я решаю жить. Не ради себя. Себя я похоронил давно. Вместе с женой. Вместе с прошлым. Вместе с тем человеком, который когда-то мог улыбаться. Я не живу ради тех, кто ушёл. И не ради памяти. Память — это нож. Я держу его лезвием внутрь.

Я живу ради неё. Ради той девочки, которую я люблю до боли в зубах, до дрожи в мышцах, до бешенства в голове. Ради той женщины, которая сделала из меня зверя, вырвала мне душу, растоптала, но всё ещё держит меня. Где-то между жизнью и смертью. Между ненавистью и любовью. На цепи. За горло.

Я живу ради ада, который сам создал. Ради боли, которую сам впустил. Я в нём. Я им дышу. Я с ним сплю. Но я из него выйду. Не на коленях. Не в молитве. Не в раскаянии. А с ней. С дочерью. На руках. В крови. В огне. Но не один.

Потому что, если я выживу — я заберу всё. И верну своё. Или сожгу к чертям этот мир.

Глава 35

Он появился среди ночи. Без звонка. Без предупреждения. Просто распахнул дверь, как буря, ввалился в квартиру, весь в крови — и рухнул на мою постель, будто больше не знал, где жить. Где дышать. Где быть.

Я не закричала. Не подбежала. Стояла в проёме, как вкопанная. Смотрела, как он трясётся, сжимая простыню, как раненый зверь, из которого вырвали кость. На шее — царапины. На лбу — ссадина. Рубашка залита алым.

— Что случилось? — шепчу. Он не отвечает. Только закрывает глаза. И всё. Тишина. Как в морге.

Я подхожу. Он дышит. Сильно, резко, будто захлёбывается. Его губы бледные, руки в грязи. Он бормочет сквозь зубы — то ли молитву, то ли проклятье.

— Её нет. Меня выгнали. Мне даже не дали её увидеть. Поняла? Не дали… не дали…

И замирает.

Я не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле. Всё тело ноет — от страха, от злости, от невозможности принять.

Когда он засыпает — если это можно назвать сном — я осторожно выворачиваю его карманы. Один. Второй. Ключи. Смятые купюры. И телефон. Заблокирован. Провожу пальцем — разблокировался. Он меня не убил бы за это. Не сегодня.

Я лезу в навигатор. В последний маршрут. Один адрес. Сельская глушь. Название, которое не скажет ничего случайному человеку. Но не мне. Это она. Там она.

Я выхожу в коридор босиком. Вижу охранника Аслана, который стоит у двери, как статуя. Бледный, видно — и сам в шоке. Я подхожу близко, смотрю в глаза:

— Ты едешь со мной.

Он качает головой.

— Мне нельзя. Приказа не было.

Я вру. Не дрогнув ни на секунду.

— Это приказ Аслана. Личный. По его маршруту.

Он колеблется. А потом — кивает. Потому что в моих глазах — пламя. Потому что он знает: если я не поеду — я сгорю. А сгоревшая женщина — страшнее любого приказа.

* * *

Я въезжаю в село, и всё внутри меня стягивается в узел. Это не просто другая география. Это другой мир. В нём пахнет железом, камнем, кровью. Горные гребни давят на плечи, воздух душный, будто глотать можно только боль. Я будто влезаю в чужую кожу, которая вот-вот начнёт гореть.

Дорога до сюда была как путь в ад: гравий, пыль, серпантин, где от обрыва отделяет только страх. Навигатор сбивался, телефон не ловил. Я спрашивала дорогу у пастуха. Тот плюнул в землю и сказал: «Там, где Саидовы. Где не ждут.» И я знала — правильно еду.

Дом стоит, будто врастая в скалу. Каменный, серый, с облупившейся штукатуркой, высокими воротами и железными ставнями. Он не защищает — он отталкивает. Каждая трещина говорит: здесь чужих не любят. Особенно таких, как я.

Я уже хотела сделать шаг назад, как вдруг… сердце сорвалось в бездну. В окне, за полупрозрачной занавеской — девочка. Кудряшки. Платье с цветами. Анита.

Моя.

Стоит, держась за подоконник. Глядит куда-то вглубь двора. Живая. Целая. Рядом.

Меня вырывает наизнанку.

Я подбегаю к калитке и стучу так, будто хочу снести её с петель. Кулаки отбиваются в кровь, но я не чувствую боли. Только страх, только отчаяние.

— Откройте! Прошу… пожалуйста!.. Я мать… Я её мать!

За железной дверью кто-то движется. Потом долгий скрежет.

Открывает женщина — пожилая, сухая, с глазами, как лёд. Она не удивлена. Она меня уже знала. Или ждала.

— Ты кто?

— Я… — язык заплетается, сердце глухое, как камень в груди, — Вера. Я мать Аниты. Я приехала, чтобы…

— Мать? — она смотрит сквозь меня. — Где ты была все эти годы, мать?

Сзади подходит мужчина — высокий, с бородой, в традиционном костюме.

— Закрой калитку, тётка. Пусть катится туда, откуда пришла.

— Я хочу поговорить. Только увидеть… — я хватаюсь за край ворот, будто если они закроются, я умру на этом пороге.

— Ты тоже хочешь её разрушить? — женщина смотрит, как на пыль под ногами. — Один уже сломал. Не хватало второй.

— Я не такая. Я не он. Я… не знала, где она. Я… искала. Я жила только этим.

— Мы видели, как ты «жила». Молчи. Если бы не Мадина — девочка была бы совсем другой.

Я падаю на колени. Глупо. Унизительно. Но мне плевать. Всё плевать.

— Пожалуйста… Пожалуйста, дайте мне её увидеть. Минуту. Я не заберу. Я не скажу ей ничего страшного. Просто… я прошу. Как женщина. Как мать.

Женщина долго смотрит. Потом поворачивается и уходит вглубь двора. Я стою, с коленями в пыли, с лицом в слезах. Проходит вечность. И вот — дверь чуть приоткрывается. Тёмный коридор. Свет вдалеке. И маленький силуэт.

Анита.

Она идёт несмело, будто в игру играет. Останавливается за порогом.

Я подхожу ближе. Сердце хрипит в груди, будто захлебнулось.

— Анечка… зайка… это я… мама…

Она смотрит. Долго. Молча.

Потом поворачивается к женщине и спрашивает тихо:

— Тётя, а эта кто?

Ее уводят, она даже не оборачивается. Хочу крикнуть «доченька!», но молчу…молчу. Как будто рот зашили.

Стою у ворот, как выброшенная собака. Сердце уже не болит — оно просто хрипит где-то под рёбрами, сжавшись в ком. Руки трясутся. Ноги ватные. А внутри… пустота. Та самая, от которой не кричишь, не падаешь — а просто перестаёшь быть.

Из дома выходит она. Женщина. Та, что раньше смотрела на меня с презрением, теперь смотрит с усталостью. Глубокой, прожитой, вытертой годами, как старое покрывало на диване. Я не знаю её имени. Но она знает моё. Она знает всё.

— Она не вспоминает его, — говорит она ровно, будто констатирует погоду. — И тебя не знает. Здесь у неё всё: школа, порядок, еда по расписанию. Чистая голова. Мы не говорим ей о прошлом. Мы не рвём ей душу.

Я сглатываю. Я не могу смотреть в глаза. Но всё равно смотрю.

— Я не заберу её… — шепчу. — Я просто… хотела знать, жива ли она. Всё. Только это.

Она качает головой. Губы дрожат, но взгляд — жёсткий, как нож.

— Она не только жива. Ей лучше, чем было бы с ним. Он… — женщина замолкает, потом продолжает тише: — Он дикий. Бешеный. Я всегда боялась за Мадину. Он сломал её. Как куклу. А она ехала к нему, в дождь, как птичка с подрезанными крыльями… А ты… — глаза женщины становятся острыми, — Ты — мать? Поздно. Поздно приходить, когда девочка уже научилась спать без слёз.

Я молчу. Потому что правда — вот она, в этих словах.

— Я узнала о тебе. Узнала, что ты — мать Аниты. Но девочка этого не знает. И не узнает. Не от нас. Не от тебя.

Я открываю рот, чтобы сказать хоть что-то.

Она поднимает ладонь.

— Он у меня дочь отнял. А я теперь — у него. Это справедливо. Мы не отдадим. Ей лучше с нами будет.

Пауза.

— Убирайся. Пока я добрая.

Я киваю. Без слёз. Без слов. Потому что больше ничего не осталось. Только шаг назад. Только спина к этому каменному дому. Только шаги в пыль, из которой я пришла.

Я не оборачиваюсь. Не имею права.

Я иду вниз по дороге, цепляясь ногами за рыхлые камни, спотыкаясь, не поднимая взгляда. Земля будто исчезла. Мир — стёрт. Воздух не нужен. Я — просто оболочка, пустая, отслужившая, идущая по инерции. Машина с охранником едет сзади — фарами вырезает мою тень из асфальта, как нож. Он молчит. Он знает: если сейчас скажет хоть слово — я взорвусь. Я шепчу себе под нос: «Ты кто?» — потому что не знаю больше. Не знаю, как зовут ту, что шла к дочери с открытым сердцем. Не знаю, кто та женщина, которую не узнали. Не знаю, зачем жива. Ни имени. Ни права. Ни будущего.

Вернулась в квартиру. Он сидит в кресле, как в троне. В темноте. Тень на лице, руки на подлокотниках, спина прямая, как будто держит мир. И вместе с ним — мою вину. Мою боль. Меня саму. Он не двигается. Не спрашивает. Не смотрит. Просто знает: я пришла. Я пришла не простить, не объяснить, не требовать. Я пришла потому, что больше некуда.

Я сажусь напротив. На край дивана. Как в суде.

Мы молчим. Оба. Минуту. Час. Вечность. Воздух между нами тянется, как ткань над могилой. В нём больше не слов. Только правда. Мы оба всё потеряли. Всё, что могли потерять. Остались только мы. Два сломанных тела в одной комнате. Он — со своей тьмой. Я — с тем, что умерло во мне. Мы сидим, как те, кто ждал конца. А он уже случился.

* * *

Он был другим. Совсем другим. Не тем, кто ломал стены, не тем, кто шептал мне грязные слова сквозь зубы, не тем, кто вытаскивал меня из ада и сжигал в нём снова. Он просто сидел. Молча. Глаза не светились, а гасли. Медленно. Угрюмо. Как огонь в лампе, когда кончается масло. И это было страшнее всего.

Я стояла посреди комнаты, будто на кладбище. Моя грудь больше не сжималась от злости. Только от ощущения потери, которое хлестало по внутренностям сильнее, чем любой удар. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь. Как будто меня не было. Как будто я — дым, выдох, сон, который ушёл. Я попыталась заговорить.

— Я была там… — голос сорвался, но я продолжила. — Я видела её.

Он не пошевелился. Только кивнул. Даже не мне — в воздух, в пространство, куда-то внутрь своей тьмы. И этот кивок убил меня больше, чем тысяча его проклятий.

Я подошла. Медленно. Сердце колотилось, как в последний раз. Протянула руку, положила ладонь на его. Не сжала. Просто коснулась. Его пальцы были холодные. Безжизненные. Он не отдёрнул. Но и не ответил. Мы были как два обломка, прижатые друг к другу в ледяной пустоте.

— Я не знаю, как дальше жить, — выдохнула я.

Он посмотрел на меня. Впервые. И в этом взгляде было всё: конец, пепел, одиночество. Он произнёс глухо:

— Я не живу. Я просто… не умер.

Вот и всё. Вот он — приговор. Не мне. Нам.

Я собирала вещи в тишине. Шорох ткани, застёжки, звук молнии на сумке — всё резало слух, как ножом по стеклу. Он стоял в дверях. Молчал. Не делал ни шага. И это — пугало больше, чем если бы он кричал. Мне хотелось, чтобы он сорвался, разнёс всё к чёрту, разбил стены, рявкнул. Но он просто смотрел. Как будто уже отпустил.

Я накинула пальто, шагнула к двери. Секунда — и его рука схватила меня за запястье. Хватка — как капкан. Глубоко, до боли, до кости.

— Отпусти, — сказала я, глядя на него снизу вверх.

Он медленно, очень медленно наклонился ко мне, и в его глазах не было ни гнева, ни жалости. Только дикая, рвущая изнутри боль. Он прошептал, почти выдохнул:

— Если уйдёшь… убей меня сначала.

Я застыла. Сердце пропустило удар. Он не кричал. Не давил. Не тряс. Просто смотрел, и в этом взгляде было всё: бездна, проклятие, рабство, любовь, которую не выносят живыми. Я не смогла дышать.

— Что? — выдохнула я, и голос дрогнул.

Он сжал запястье ещё сильнее.

— Убей меня, Вера. Потому что, если ты уйдёшь — я всё равно умру. Только медленно. Только, сука, до последнего вздоха.

Я хотела сказать что-то. Остановить. Ударить. Разорвать эту связь, но внутри уже всё плавилось. Он не давал мне уйти не потому, что был тираном. А потому, что без меня он рассыпался. Потому что сам не знал, как жить.

Я вырвалась. Но не убежала.

Мы оба стояли. На грани. Между любовью и гибелью. Между прощением и вечным адом.

Глава 36

Тошнота подкралась из ниоткуда. Тихо, предательски. Сначала я подумала — нервы, усталость, очередной виток безумия. Я ведь почти не ела, не спала, дышала чужим воздухом в чужой квартире, как пленница в золотой клетке. Сначала просто мутило по утрам. Потом голова закружилась так, что я чуть не упала в ванной. Всё поплыло. Ручка у раковины, кафель, отражение — смазанное, бледное, как будто я исчезала.

Я не сразу поняла, что именно не так. Всё внутри давно было нарушено, перемешано, изломано. Но организм оказался честнее, чем разум. Он знал раньше меня. И подал знак.

Задержка.

Я вспомнила — день, дата, неделя, вторая… и в животе будто ледышку положили. Он не защищался. Я — тоже. Потому что думала, что уже нечему зарождаться в этой пустоте. Думала, что ни одна жизнь не захочет расти внутри меня. Не здесь. Не сейчас. Не после всего.

Аптеку я заказала через курьера. Не могла выйти сама — Аслан ушёл, но охрана осталась. Мне даже шаг в сторону приходилось обосновывать. Я спрятала тест в кармане халата, дрожала, как будто крала у самой себя право на выбор.

Проверяла одна. В его ванной. У него дома. В его мире, где всё по линеечке, по правилам, под присмотром. Пластиковая полоска дрожала в руке. Я смотрела на неё, пока из воздуха не вытек весь кислород.

Две чёртовы полоски. Не бледные. Не сомнительные. Яркие. Уверенные. Жгучие.

Как он. Как его глаза. Как вся его жизнь, что ломает, рвёт, но держит.

Я не радовалась. Я не могла. Я просто сползла на пол и обняла себя, как утопающая. Сердце било в ушах, в горле, в ладонях. Это был конец. Или начало. Или… ещё одна тюрьма.

Я не знала, что делать.

Но точно знала — если он узнает, всё изменится. Навсегда.

Я хожу по квартире, как по камере. Стены подступают ближе, воздух с каждым вдохом будто толще, тяжелее, будто я глотаю вату. Пол скрипит под ногами, как будто тоже против, как будто осуждает. Меня бросает то в жар, то в ледяную дрожь. Я ловлю себя на том, что вслух считаю шаги — только чтобы не распасться.

Потом захожу в ванную и закрываюсь на щеколду. Сажусь на пол, прижимаю колени к груди, как будто могу свернуться в ту же точку, с которой всё началось. Лоб — к коленям, дыхание — рваное, будто изнутри выдирают что-то живое. Это не надежда. Не радость. Это страх. Плотный, вязкий, как гудрон. Страх быть снова не собой. Страх не выдержать. Страх жить ещё одну жизнь, если я свою не справила.

Я записываюсь. Тайно. Пальцы дрожат, когда вбиваю номер. Женщина на том конце говорит ровно, спокойно. «Подтверждаем. Приходите с паспортом. Натощак». У неё такой голос, как будто это маникюр, а не точка невозврата.

Ночью я лежу на полу, в тишине, и держу живот. Тёплый, чуть напряжённый. И уговариваю себя. Это не ребёнок. Это ошибка. Это не время.

Я слышу свои слова — как заклинание. Повторяю снова и снова, потому что если остановлюсь, то взвою. Потому что если признать, что это… кто-то — я не смогу. Никогда.

Он бы не понял. Он бы не дал. Он бы вырвал из меня право даже думать.

Но это моё тело. Моя боль. Мой выбор. Я устала. Я сломана. И у меня нет сил снова быть матерью, снова надеяться, снова бояться потерять.

Я не знаю, что будет потом. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы тишина внутри вернулась. Пусть даже мёртвая. Пусть даже полая. Главное — без новой жизни, которую я не смогу спасти.

Я сидела на краю кушетки, босыми ступнями касаясь холодного кафеля. Медицинская карта лежала на коленях, пальцы вцепились в неё так, будто могли отогнать реальность. Внутри всё дрожало — не от страха, нет. От пустоты, которая собиралась распухнуть во мне новой болью. Я смотрела на белую стену перед собой, словно на белый флаг. Сдаюсь. Я сдаюсь, Господи. Только отпусти меня. Дай тишину.

Щелчок замка разорвал воздух, как выстрел.

Я даже не успела поднять голову, как дверь распахнулась. Без стука. Без предупреждения. Без права.

Он вошёл — не человек, не мужчина — буря. Гроза. Чертов ураган, рвущий всё на своём пути. Чёрная рубашка. Чёрные глаза. Лицо — камень, резкий, дикий, как нож. Он шёл, не моргая, не глядя ни на кого, пока не остановился прямо передо мной.

И тогда я поняла — кто-то из охраны слил. Он знал.

Он ничего не сказал. Просто вцепился в мои плечи — резко, больно, но не до синяков — до того предела, где ещё можно дышать. Лицо близко, дыхание горячее и рваное. Я почувствовала, как его пальцы дрожат.

— Ты не уничтожишь… — прошипел он, сквозь зубы, так, что у меня всё внутри скукожилось. — Ты не уничтожишь то, что осталось от нас. Я тебе не дам.

Я вскинула на него глаза. Слёзы уже были там, предательские, солёные, неуправляемые.

— Это моё тело… — прошептала я, будто не узнавала свой голос. — Моя жизнь.

Он не ответил сразу. Только глядел. Глубоко, яростно, и — чёрт его дери — с мольбой.

В его зрачках было всё: ужас потерять, отчаяние от невозможности удержать, звериная любовь, не умеющая ни просить, ни отпускать. Его челюсть сжалась. Вены на шее набухли.

— Твоё? — Он усмехнулся, горько, зло. — Тогда почему всё, твое — убивает меня?

Я не знала, что сказать. Потому что он был прав. Потому что я тоже больше не знала, где заканчиваюсь я, и начинается он. Я хотела исчезнуть. Но теперь… теперь уже не могла.

Он наклонился ближе, прижав лоб к моему. Его голос стал ниже, почти шёпотом:

— Если хочешь уйти — уходи. Но не делай этого с ним… с ребенком. Не с тем, что осталось от нас.

Я сжала карту в руках так сильно, что ногти порвали край бумаги. Губы дрожали. Он был рядом, горячий, проклятый, любимый и ненавистный.

И я поняла: не сделаю. Я уже не могу. Потому что убить то, что от нас осталось, — это значит убить себя до конца.

Я смотрю на него — прямо, в упор, как будто в последний раз. Его глаза, всегда острые, цепкие, прожигающие до костей, теперь тусклые. Потушенные. Он стоит передо мной, как сожжённое здание, где стены ещё держатся, но внутри — один только уголь. И я говорю. Тихо. Без крика. Без угроз. Просто по-настоящему:

— Я оставлю ребёнка. Но ты не будешь решать за меня. Ни секунды. Ни в чём. Никогда.

Он не отвечает. Даже не вздрагивает. Только смотрит — долго, будто пытается рассмотреть, что внутри меня. А я стою, будто оголённая. Сырая. Без кожи. И жду — не ответа, нет — уважения. Признания. Хотя бы молчаливого.

Он опускает голову. Медленно. Будто сдаётся. Но не мне — себе. И в этом молчании… не победа. Уступка. Или поражение. Я не знаю, что больнее. Но мне больше нечего говорить.

Я прохожу мимо, чувствую его плечо — напряжённое, как струна, и ледяное. За спиной — дыхание, тяжёлое. Он не удерживает. Не хватает. И именно поэтому я знаю — впервые за всё это время он понял: я не вещь. Я не пленница. Я мать. Женщина. Живая.

И эта жизнь теперь будет только моей. С новой точкой отсчёта.

* * *

Я не чувствую победы. Ни грамма. Ни капли. Это не победа. Это нож в руку, который я сама себе вонзила. Потому что выбрала остаться. Потому что взяла на себя не просто ребёнка, а всё, что с этим приходит — память, боль, ярость, страх, его взгляд, его руки, его ад. Я держусь за живот, будто там уже кто-то есть, кто-то крошечный, но сильный, как косточка в горле. Я не знаю, выживу ли с этим. Я не знаю, не сойду ли с ума снова, как тогда, после Аниты. Но назад дороги нет. Всё. Вышла. Перешла черту. Подписалась на новую жизнь без инструкции, без страховки, без понимания, будет ли завтра свет или снова темнота.

Мы едем в машине. Молча. Он за рулём, напряжённый, как канат, натянутый между небом и смертью. Я — у окна, сквозь стекло гляжу в чёрный мир, как будто он расскажет мне, что дальше. Мы не говорим ни слова. Потому что всё уже сказано. Потому что боль говорит за нас. Потому что рядом не враг и не спаситель — человек, который так же, как я, потерян. Так же, как я, на грани. И теперь нас связывает не страх, не месть, не кровь. А жизнь. Маленькая, хрупкая. Где-то внутри. Между нами. Вопреки всему.

Глава 37

Мы живём вместе, но будто внутри пожарища, где даже угли остыли. Вроде бы дом, стены, кровать — даже еда на плите. Но на самом деле — декорации. Кино после конца света. Он ходит по квартире молча, тяжёлой походкой, как будто каждое его движение — это долг. А не желание. Я варю кофе, но больше не знаю, сколько ложек он любит. Забыла, как он пьёт — с сахаром или без. Он засыпает первым, я — последней. Потому что когда он рядом, я не сплю. Я слушаю его дыхание и думаю, чем оно пропитано — памятью или равнодушием.

Мы не ссоримся. Мы больше не кричим. Просто молчим. Потому что уже всё сказали. Все крики были — в прошлом. Все оскорбления, мольбы, проклятия — пережёванные, выплюнутые, забытые. Осталось только это: я, он, и пространство между нами, в которое не влезает ни одно "люблю". Стол холодный. Полотенце всегда влажное. В комнате нет запаха — ни духов, ни сигарет. Только тишина. Мы живём, как люди, пережившие катастрофу, которые нашли друг друга под завалами, но не знают — спасли ли или прокляли.

Иногда я ловлю его взгляд. Он смотрит, будто через меня. Словно ищет в моём лице ту Веру, которую когда-то держал за волосы, которую целовал до крови, которую ломал. А я смотрю на него — и не знаю, кто он теперь. Мужчина, с которым я делила постель? Отец моей дочери? Тот, кто украл меня у самой себя?

Каждую ночь я думаю об Аните. Где она? Спит ли? Ест ли на завтрак клубничный йогурт, как любила? Помнит ли хоть что-то? Он говорит, что мы не можем её вернуть. Что нас и так много осталось. Но я — не прощаю. Я просто молчу. Потому что кричать больше нечем.

Мы оба пытаемся выжить. Каждый по-своему. И я не знаю, с кем сложнее — с Асланом, который умер внутри, или с собой, которая всё ещё дышит.

Но мы остаёмся. Потому что, может, кроме нас, больше никого и не осталось. Только два человека. Два выживших. Два проклятых. В руинах.

* * *

По вечерам я открываю альбом, в котором почти ничего нет. Пара фотографий — маленькие пальчики, нос, кудри. Их так мало, что я знаю каждую царапину на пластике обложки. Я глажу пальцами страницу, как будто от прикосновения она вернётся. Но вместо дочери ко мне приходит тишина. Молчащая, как могила.

Иногда мне снится, будто я иду за ней — а она убегает. Белое платье мелькает в густом тумане, маленькие ножки не касаются земли, как будто она — уже не здесь. Я кричу: «Анита!», но голос тонет в пустоте. И она всё уходит, и уходит… И тогда я просыпаюсь в холодном поту, будто сама провалилась в ту бездну, где её больше нет.

Я боюсь, что никогда не услышу от неё «мама». Это слово разъедает меня изнутри. У других — оно счастье. У меня — нож. Каждый раз, когда я вижу ребёнка на улице, когда слышу, как кто-то зовёт: «мам!» — у меня начинается паника. Руки трясутся, дыхание сбивается, мир вокруг плывёт, как воронка. Я хватаюсь за стены, за мебель, за что угодно, только бы не упасть лицом в пол. Потому что если упаду — уже не встану.

Аслан не говорит. Не держит меня. Не трясёт. Просто… смотрит, как я ломаюсь. И уходит. По ночам. Я слышу, как закрывается дверь. Он думает, что я сплю. Но я всегда жду, пока он вернётся. Жду, как собака. Слышу, как открывается машина, как она замирает во дворе. Он сидит там часами. Просто сидит. Как будто там, в тишине, безопаснее.

Однажды я не выдержала. Спросила:

— Где ты был?

Он даже не обернулся. Просто сказал глухо, как будто это не он, а кто-то другой внутри него:

— Мы не можем её вернуть.

Я не стала спорить. Потому что знала: он не лжёт. Он просто больше ничего не может.

Он больше не Аслан, каким был. В нём нет ярости. Нет огня. Только пепел. Он пытается держаться ради меня. Ради того, что внутри моего живота. Но мы оба знаем — это не вместо. Это не лекарство. Это просто шанс не умереть.

И всё равно каждую ночь, закрывая глаза, я слышу:

— Мам…

Но голос — не настоящий. Только эхо.

Теперь, когда он касается меня, это не о власти. Не о наказании. Это — будто он проверяет, жива ли я. А я — будто убеждаюсь, что не одна.

Мы занимаемся любовью молча. Без слов, без поцелуев в губы. Он прижимается ко мне, как человек, который тонул и выжил — но не верит в берег. Его движения медленные, тяжёлые, как молитва, как покаяние. Он будто шепчет телом: «Извини. Прости. Не умирай». А я будто отвечаю: «Я здесь. Пока ты держишь — я не развалюсь».

В этих ночах мы не любим — мы выживаем. Ищем в коже друг друга хоть что-то живое. Хоть каплю тепла. И каждый раз, когда всё заканчивается, мы отворачиваемся. Не потому что не любим. А потому что слишком любим. И боимся, что это — в последний раз. Что если заговорим, скажем что-то не то — исчезнет даже это.

Наутро он смотрит в окно и говорит глухо:

— Надо уехать. Сжечь за собой всё, что было.

Я не спрашиваю, куда. Я просто киваю. Потому что знаю — это не побег. Это попытка дышать. Начать с чистого листа. Без этих стен, в которых мы похоронили себя. Без призраков. Без следов крови на полу. Я шепчу:

— Хочу начать заново. Без криков. Без страха. Без войны.

Он долго молчит. Потом оборачивается, и в его взгляде впервые за всё это время нет ярости. Только выдох. Как у того, кто дожил. Кто выбрал жить.

* * *

Она появилась тихо — без крика, без грома, без истерии. Как утро после самого чёрного рассвета. Маленькая. Смешная. Сморщенная. Тёплая, как глоток жизни. Я держу её на груди, прижимаю крепко, как будто боюсь, что кто-то снова вырвет. Её кожа пахнет молоком, теплом и чем-то таким, что невозможно описать. Только чувствовать. Мои слёзы падают ей на щёчки, и я впервые за долгие месяцы не чувствую вины, страха или боли. Только счастье. Ощущение, будто я наконец-то вернулась домой. В себя.

Аслан сидит рядом. Не двигается. Не говорит. Смотрит, как будто боится мига. Как будто в любой момент я исчезну, девочка исчезнет, всё снова станет сном. Его лицо — каменное, но я вижу: внутри всё трещит. Он не дышит. Он будто выучил заново, что такое быть живым. Я ловлю его руку и кладу на головку малышки. Он сжимает пальцы, словно в нём что-то сломалось и собралось заново.

— Как её назовём? — шепчу я, глядя на эти тёмные глаза, точно такие же, как у него.

Он смотрит на меня, потом на неё. Говорит почти беззвучно:

— Надежда.

И это — правда. Не имя. Смысл. Возвращение. Новая глава.

Позже, когда мы остаёмся вдвоём, он долго сидит на краю кровати. Девочка спит у меня на груди. Я чувствую, как он смотрит.

— Возьми её, — прошу.

Он качает головой.

— Боюсь. Я… У меня руки как плиты. А она… такая хрупкая.

— Аслан, — говорю я, устало, но мягко. — Ты же не дал умереть мне. Справишься. С ней — точно.

Он долго молчит. Потом осторожно берёт малышку, прижимает к себе. Так, будто в его руках не ребёнок, а само спасение. Смотрит на неё, будто в первый раз видит свет. Не солнце, не лампу — а именно свет. Настоящий. Живой. И я понимаю: вот он, его страх. Не потерять власть. Не лишиться контроля. А потерять любовь. Эту крошку, родившуюся из ада.

Он больше не клянётся. Не обещает. Просто держит. И я знаю — теперь у нас будет за что бороться.

* * *

Мы приехали туда на рассвете. Не чтобы ворваться, не чтобы устроить сцену, не чтобы вырвать прошлое зубами, как делали это раньше. Мы приехали… чтобы попрощаться. Тихо. Без слов. Без войны.

Я держала в руках старого плюшевого медвежонка. Того самого. С запахом клубники и времени. Хотела оставить его у ворот, на лавке, под деревом — чтобы, если она найдёт, узнала. Поняла, что мама была. Что мама не забыла. Но не вышла. Не смогла.

Мы сидели в машине. Аслан молчал, как будто его залили в этот салон бетоном. Лицо мраморное. Пальцы белеют на руле. Ни единого движения, ни взгляда на меня. Только в окно. Только вперёд. Только на неё.

Анита вышла во двор. В том самом платье, в котором я её когда-то видела сквозь стекло. Смеялась. Подпрыгивала на одной ноге. Бросала мяч. Вокруг неё была жизнь. Солнце. Трава. Дом. Не наш, но всё же… дом.

Я дышала, как будто через стекло. Больно. Тихо. Плотно, как под водой. Плакать не могла. Кричать не могла. Только смотрела. Потому что если бы вышла, если бы позвала — всё бы рухнуло.

Аслан тихо сказал:

— Не подходи.

Я кивнула. Не потому что он приказал. Потому что знала — он прав. Иногда любовь — это не держать. А отпускать.

Мы уехали. Не потому что сдались. А потому что больше не хотели разрушать. Не хотели снова стать теми, кто отнимает. Мы уехали — потому что у нас теперь была Надежда. Маленькая. Живая. Настоящая.

Я повернулась к нему, когда дом скрылся за поворотом.

— Думаешь, она нас когда-нибудь простит?

Он не ответил. Только сжал мою руку — крепко, до боли. И я поняла: если Анита захочет — она найдёт нас сама. А если нет… мы всё равно будем ждать. Всю жизнь.

Потому что эта история закончена. Но любовь — нет.

Эпилог

Я открыла дверь — и внутри всё оборвалось. Сердце сделало кульбит, замерло, и сжалось до такой боли, будто в грудь вбили ржавый крюк и резко дёрнули. На пороге стояла женщина. Старше, чем я себе представляла. В чёрном платке, с глазами, из которых будто выжгли всё, кроме силы. Рядом — девочка. Не просто девочка. Моя. Моя кровь. Моя дочь.

Анита.

Я не сразу поверила. Глаза сами опустились к её рукам — она крепко сжимала плюшевого мишку, того самого, которого я когда-то клала к ней в кроватку, когда она ещё пахла молоком и чудом. Мишка был потрёпанный, один глаз чуть пришит заново. А значит — она его хранила. Всё это время.

Она подняла взгляд. Осторожный. Не испуганный, нет. Осторожный. Будто мир уже не враг, но всё ещё может ранить. В этих глазах было что-то невыносимое — надежда, которую никто не обещал.

Я стояла, цепенея. Как в ледяном тумане. Вены стучали в ушах, руки дрожали. Я не чувствовала пальцев. Не могла вдохнуть. Могла только смотреть. Смотреть и пытаться поверить, что это не сон. Не галлюцинация. Не обман.

И тогда губы сами шевельнулись. Голос сломался, сорвался, охрип. Я выдохнула:

— Ани…

Она моргнула. Ничего не сказала. Но не отвернулась.

И этого — было достаточно.

Потому что она пришла.

Потому что она здесь.

Потому что я всё ещё жива.

Женщина говорит это тихо, почти шёпотом, но в этих словах больше веса, чем во всей прожитой нами боли.

— Она хочет к папе.

Голос бабушки — сухой, усталый, твёрдый, как камень в русле горной реки. Ни упрёка. Ни вопроса. Только истина, в которой нет места спорам. Она смотрит на меня, но говорит ему. Аслан выходит в коридор из глубины квартиры — молча, как призрак. И всё замирает. В нём нет той ярости, к которой я привыкла, нет холода. Он просто стоит. И смотрит. Не дышит.

Анита делает шаг. Второй. Медведь сжимается в её руках, как щит, как сердце. А потом — бросок. Она кидается к нему, врезается в грудь, утыкается лицом в его пальто, и я слышу только один звук, от которого мне срывает воздух.

— Папочка…

И этот голос… Я не слышала его годами, я вспоминала его в ночи, как зов из другого мира, как сны, что уносят и не возвращают. А теперь он живой. Рядом. Настоящий. Аслан опускается на колени, обнимает её, прижимает к себе так, будто боится снова потерять. Он ничего не говорит — только держит. Долго. Молча. Словно время не властно над этим мигом. И я стою, словно в воде. Всё плывёт, гудит, кружится. Я не плачу. Я больше не умею. Но где-то глубоко — трещина. Не от боли. От света. От невозможного света, что снова пробился в этот чёртов мрак.

Она медленно поворачивается ко мне. Анита. Моя девочка. Не ребёнок из снов, не призрак боли — живая, настоящая, стоящая в шаге от моей души. Несколько осторожных движений вперёд, будто не ко мне, а к краю обрыва, и я, не чувствуя ног, опускаюсь на колени. Не от жалости, не от слабости — от благоговения. Я не знаю, что сказать. Все слова забыты, сгорели, исчезли. Только сердце выстукивает имя. Только воздух режет горло, как лезвие. Анита смотрит на меня. Долго. Слишком серьёзно для своих лет. И вдруг шепчет:

— Ты красивая.

Голос — как стрела в грудь. Как спасение. Как прощение, которого я не заслужила.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, сдавленно, как будто дыхание вернулось после долгой остановки.

— Ты тоже…

Мы стоим так — я на коленях, она передо мной, и между нами тянется невидимая нить. Хрупкая, нежная, страшная от своей силы. Это не воссоединение. Это знакомство. Новое. С чистого листа.

* * *

Первые дни — тишина. Она рядом, но не со мной. Больше тянется к нему. К отцу. И к Наде. Они гуляют в саду, лепят пироги из пластилина, раскладывают книжки. Я наблюдаю. Молча. Издалека. Словно гость в собственном доме, в собственной жизни. Я не лезу. Не настаиваю. Боюсь спугнуть.

Анита берёт Надю на руки. Осторожно, трогательно. Гладит её по голове, улыбается в полголоса. И сердце моё ломается — от нежности, от ревности, от боли, что я не помню этой нежности по отношению ко мне. Что не видела, как она растёт. Что не обнимала ночью, не укрывала пледом. Что не держала её ладошку в своей.

Но однажды она подходит. Просто. Без слов. Садится рядом. Смотрит прямо в лицо и тихо спрашивает:

— Ты правда искала меня?

Я не сразу отвечаю. Потому что ком поднимается к горлу. Потому что внутри что-то рвётся на части. Но я киваю. И говорю, как присягу:

— Всегда.

Ночь теплая, будто сама жизнь решила на минуту смягчиться. Тот редкий час, когда не болит. Во дворе — тишина, распластанная под бархатным небом, звезды висят низко, почти касаются плеч. Я сижу на скамейке, а на моих руках — Надя. Она спит, уткнувшись носиком в мою грудь, посапывает, дергает пальчиками, будто ей снится что-то доброе. Я глажу её по спинке — мягкой, тёплой, своей.

Рядом — Анита. Моя Анита. С листом бумаги и карандашами. Она сосредоточенно рисует. Губы поджаты, лоб в складочку. Я боюсь нарушить её мир, просто смотрю. Взгляд скользит по ней, как по самому драгоценному, что было и будет у меня в этой жизни. Она здесь. Добровольно. Живая. Не во сне.

В какой-то момент она поворачивает рисунок ко мне. Дом с окнами, солнце в углу, деревья. И четыре фигуры. Две повзрослее, две маленькие. Все держатся за руки.

Из темноты появляется Аслан. Неспешный, как всегда. Садится рядом, кладёт руку на спинку скамейки. Его плечо касается моего. Я не вздрагиваю — впервые не отстраняюсь. Он смотрит на лист, хмурится и спрашивает:

— Это мы?

Анита улыбается, так, как только она умеет — будто в её улыбке расцветает весь двор:

— Это наша семья. Я, Надя, ты… и мамочка.

Я не могу дышать. Просто сжимаю крепче Надю. Анита назвала меня так. Мамочка. Не Вера. Не "тетя". Мамочка. Слово, которое выжигало меня изнутри пять лет. А теперь стало исцелением. Я боюсь шелохнуться, чтобы не спугнуть это чудо.

* * *

Он стоит напротив, весь в сумерках этой комнаты, в тяжёлой тишине, которая больше не пугает. Его взгляд цепляется за мой, как будто ищет подтверждение, что я здесь. Что я с ним.

— Ты моя. Навсегда. Без условий, — говорит он, не отводя глаз.

У меня сжимается горло. Но я не отворачиваюсь. Не бегу. Только киваю — медленно, твёрдо, с этой новой, ясной верой внутри.

— Теперь — да.

Он подходит ближе. Его ладонь ложится мне на щёку, пальцы скользят к шее. И всё во мне откликается. Он не торопится. Просто прикасается, будто впервые. Будто всё это время ждал, чтобы дотронуться по-настоящему.

Когда он целует меня — медленно, глубоко — я чувствую, как по телу расползается тепло. Его губы не требуют. Не властвуют. Они изучают. Исцеляют. Его язык касается моего, осторожно, с дрожью, и я таю в этом поцелуе, растворяюсь в нём, будто меня больше не было отдельно от него.

Он медленно стаскивает с меня одежду. Сначала кофту — её мягкая ткань цепляется за кожу, потом — лифчик, и его взгляд становится темнее. Не голодный. Не хищный. А будто тронутый до глубины души. Как будто он не верит, что может так смотреть — без злости. Без боли.

— Дай мне тебя всю, — шепчет он, опускаясь губами к ключице, к груди. Его дыхание обжигает кожу. Его язык касается соска, и я выгибаюсь, впиваясь пальцами в его плечи.

Я стягиваю с него рубашку, чувствую под ладонями живое, тёплое тело — знакомое и новое одновременно. Он сильный, но не давит. Он рядом, но не забирает воздух.

Когда он касается меня между ног — нежно, бережно — я почти плачу. Он изучает, как будто не был со мной тысячу раз. Он гладит, раздвигает, находит клитор и начинает касаться — мягко, ровно, с той безумной внимательностью, как будто я для него не просто женщина, а молитва.

Я дрожу. Он чувствует это.

— Всё хорошо? — спрашивает, едва слышно.

— Да. Пожалуйста… — отвечаю, хватая его за запястье, прижимая сильнее.

Я чувствую, как тело вспыхивает, как жар нарастает, и вот он уже входит в меня — медленно, будто боится сделать больно. Я замираю, обхватывая его ногами, впуская глубоко, до самого сердца.

Мы движемся медленно. Мы не гонимся. Мы проживаем это. Он держит моё лицо руками, целует глаза, лоб, щёки. Он говорит что-то шёпотом, но я не слышу слов — только ощущаю, как его душа касается моей.

Мы двигаемся в такт, будто одно дыхание. Моё тело горит, я теряюсь в его прикосновениях, в его звуках, в том, как он замирает внутри меня, чтобы снова начать двигаться — глубже, медленнее, чувственней.

— Я люблю тебя, — вырывается у меня в этом огне.

Он замирает. Его взгляд — как пламя и лёд одновременно.

— Я знал, — шепчет. — Всегда знал.

Мы срываемся вместе. В один миг. Его стоны — в моей шее, мои — в его губах. Оргазм накрывает, как волна, и я цепляюсь за него, как за спасение. Он держит крепко. Не отпускает. Даже когда всё стихает.

Он не уходит от меня. Не отворачивается. Он остаётся внутри. Долго. Тихо. Обнимает, гладит мои волосы, целует плечо.

В этой тишине нет страха. Нет боли.

Только мы.

Только любовь.

И свет, который наконец вернулся.

КОНЕЦ КНИГИ

05.04.2025

Content

Ульяна Соболева
Коллектор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог