Саша Мельцер

Не слушай море

Посвящаю морю, чьи величественные волны я так люблю.

Я придумала этот роман, пока ехала в электричке и смотрела на бушующие волны. Море – мой вдохновитель, хранящий в себе столько тайн, что их невозможно разгадать.

© Саша Мельцер, текст, 2025

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2025

Иллюстрация на обложке Анастасии Мишаковой

В соответствии с Федеральным законом№ 436-ФЗ от 29 декабря 2010 года маркируется знаком

Глава 1

В Морельске пятиэтажные дома уныло стояли в ряд, подпирая друг друга, а проулки между ними были до того узкие, что и велосипедисты еле разъезжались. Не то что в Златоглавой: вот где простор широких улиц, высоких небоскребов и ровных заасфальтированных дорог. Я сбил все мыски кроссовок, пока шел по брусчатой морельской набережной. Да еще и с гитарой наперевес. Здесь все было знакомо и неизвестно одновременно. Вернувшись в родной город после десяти лет, проведенных в столице, я чувствовал себя странно: так, будто у меня отняли лучшую жизнь.

Над морем слышались громкие, режущие слух крики чаек. Вечерело. Я шагал к дому, звеня десятирублевыми монетками, валяющимися в накладных широких карманах джинсов. На набережной было немноголюдно: вечером в понедельник люди обычно с работы домой возвращаются, а не чинно прогуливаются вдоль одних и тех же, наверняка надоевших пейзажей. Я жил в Морельске всего месяц, но и мне они уже стояли костью в горле, которую я никак не мог проглотить.

Волны громко бились о валуны и опоры пирса, превращаясь в белую пену и мелкие брызги. В воздухе держался стойкий запах соленой влаги и тины. Почти везде в Морельске пахло так, даже вдалеке от моря. И к этому я тоже не мог привыкнуть, желая вдохнуть сухой московский воздух города-миллионника.

Мысли поглотили меня почти полностью, но внезапно раздавшийся рев сирены скорой помощи вывел из раздумий, и я, вздернув голову, проследил за медицинской каретой взглядом. Она свернула почти сразу за набережной, в Жемчужную бухту, а следом пронеслись две полицейские «Лады-Гранты», тоже оглушая воем сирен.

– Что за чертовщина…

Чтобы дойти домой, мне нужно было свернуть направо и дальше, петляя по закоулкам, выйти на центральный проспект, а от него – по переулку, к горам. Но, заинтересованный тем, куда так неслись службы спасения, я зашагал к Жемчужной бухте. Еще издалека виднелись остановившиеся машины и оцепленный красно-белой лентой квадрат.

Морельск – не криминальный город. Душный, маленький, тоскливый, но безопасный. Я сбежал по ступенькам из небрежно выложенных в бетоне камней прямо к берегу и оказался у квадрата. Полицейские равнодушно курили[1], стоя у самой ленты, и тихо переговаривались, но я не мог разобрать их невнятную речь.

Приглядевшись, я заметил, как врачи скорой осматривали тело девушки, вся одежда которой промокла насквозь. Девчонка была мертва.

– Василич, подожди, судмедэксперт подъедет сейчас! – окликнул одного из врачей полицейский. – Протокол составить надо, место происшествия осмотреть…

– Там… труп? – глупо спросил я.

– А ты чего тут торчишь? – словно только что заметив беспечного зеваку, ткнул меня в бок полицейский. – Кто ты вообще?

– Мимо шел…

Полицейский начал теснить меня от оцепленного участка, и я отступал от места преступления, все равно пытаясь поглазеть. Черты лица девчонки издалека казались знакомыми, как будто я где-то видел ее раньше, но никак не мог вспомнить где.

– Родион! – услышал я знакомый голос и тут же повернулся. С чемоданчиком судмедэксперта и фотокамерой, висящей на шее, стоял отец: уставший после ночного дежурства, с залегшими под глазами синяками. Я думал, что он давно поехал домой, но, оказалось, решил выйти еще на сутки. – Ты чего тут делаешь?!

– Я возвращался из консерватории… А тут мигалки… Короче, мимо шел! Что, нельзя?

– Не дерзи, – устало вздохнул отец.

Мы с ним не виделись десять лет. И я знал, что мой приезд его тяготил, нарушив мирную одинокую жизнь, состоявшую из череды нескончаемых дежурств, лапши быстрого приготовления и компаньона-дворняги по имени Бульба.

– Походу, я знаю эту девчонку. Можно поближе посмотреть?

– Пропусти, – кивнул отец полицейскому. – Ничего руками не трогай, близко не подходи, у трупа не топчись, там следы могут быть.

Но ни отпечатков подошв, ни других следов – ничего не было. Видно, девчонку вынесло волной на берег из пучины морской. Ее кожа и губы давно приобрели синюшный оттенок, волосы слиплись от тины. Но даже сейчас легко угадывались черты Таси Покровской, моей однокурсницы в Морельской консерватории.

Она лежала неподвижно, но я все равно попятился, опасаясь, что сейчас Тася распахнет глаза, покроется чешуей и превратится в монстра из водных глубин. Она продолжала лежать на песке. Ей было, как и мне, девятнадцать.

– Это Тася Покровская… Мы учились вместе.

– Ты посмотри-ка! – воскликнул отец, обращаясь не ко мне, а к стоящим рядом полицейским. – Опять из консерватории! Да что ж это такое, мать твою, везде ж написано: купание запрещено! А они лезут и лезут!

Я поморщился.

– Так, может, утопили? – робко предположил я.

Отец еще раз окинул ее профессионально-равнодушным взглядом.

– Нет, Родя, сама утонула. Насильственных признаков на первый взгляд нет, но чем черт не шутит, конечно, будем разбираться. Ты давай домой чеши, не мешайся.

Тася не выходила у меня из головы, пока я шел до дома. На центральном проспекте было оживленнее, люди торопились в разные стороны, а я то и дело норовил нечаянно ударить кого-нибудь неаккуратного гитарным грифом, облаченным в чехол. Но потом я свернул на пустую родную улицу. Мы с отцом жили в пятиэтажной хрущевке. Даже с улицы было видно, как у нас на незастекленном балконе стоят старые лыжи, громоздятся банки с солеными огурцами черт знает какого года, возвышается стеллаж со старыми инструментами. Все это нужно было выкинуть, но отец мне запретил разбирать его хлам. Я согласился: все-таки в гостях, пусть и у родного отца.

В коридоре пахло лапшой быстрого приготовления, и я открыл в кухне окно, чтобы проветрить. Прохладный октябрьский воздух сразу проник в помещение. На столе стоял недоеденный рис в пластиковом контейнере – видимо, отец все-таки заглядывал домой, чтобы перекусить. Вся раковина была завалена грязной посудой, и, заглянув в шкафчик, я не обнаружил ни единой чистой кружки. Окинув взглядом ненавистную грязную гору, от которой уже исходил тухловатый запашок, я закатал рукава толстовки до самого локтя, взял измочаленную фиолетовую губку и выдавил на нее каплю «Фэйри» с ароматом яблока и розмарина. Но ни яблоко, ни розмарин не перебивали вонь от остатков еды.

Сначала я хотел помыть тарелку только себе, чтобы наложить плов, больше похожий на слипшуюся кашу, и наконец поесть. Мы с отцом готовить не умели, поэтому любое блюдо у нас выходило посредственным. Но даже голод и урчащий желудок не заставили меня бросить губку и оставить гору посуды недомытой. Потом я сложил тарелки в шкафчик, протер все старой, уже рвущейся тряпкой и с силой начал оттирать руки. Так, словно и на них остался тухлый запах.

Разогрев плов в микроволновке и выглянув из окна, я увидел, как отца подвезли до дома прямо на полицейской «Ладе-Гранте», и он уже заходил в подъезд. Быстро впихнув в себя несколько ложек плова и с трудом прожевав жесткий кусок мяса, я поднялся. Хотелось поскорее уйти в старую, потрепанную временем комнатушку, которую здесь я нарекал своей. Куда угодно, лишь бы не сидеть с отцом за одним столом.

Но он не дал мне уйти. Повесил пальто на крючок, державшийся на одном болтике вместо двух положенных, и посмотрел, будто сквозь меня, уставшими, грустными, как у бассет-хаунда, глазами.

– Это уже пятый студент консерватории за полгода.

Я удивленно вскинул брови.

– Слышал, что двое ребят утонули, их в постановке пришлось заменить, – кивнул я, а потом, вспомнив кое-что из прочитанных раньше детективов, усмехнулся: – Все еще думаешь, не серия?

Отец пожал плечами.

– Никаких признаков нет, по свидетельским показаниям – пошли купаться или гулять, некоторые были пьяны. Сплошные несчастные случаи. – Он прошел на кухню и положил себе в тарелку плов. – О, посуда чистая…

– Обращайся. А то скоро засремся так, что тараканы поползут. И вообще, не отходи от темы. Даже звучит смешно: чтобы пять человек, да из одной консерватории, да за полгода…

– Родь, твоя розыскная жилка хороша, но нам виднее: несчастные случаи. У всех, – отрезал он, грохнув тарелкой об стол.

– Чушь, – буркнул я, вернувшись к своей полупустой тарелке. – Мистика какая-то.

Он усмехнулся.

– Скоро я сам в легенду о сиренах поверю.

Я чуть не подавился пловом: какие сирены? Мне даже перехотелось уходить, настолько занимательной казалась отцовская чушь. Поэтому я так и сидел с вилкой в руке, надеясь, что он начнет рассказывать. Но он молчал, и тогда я решился осторожно спросить:

– Что за легенда?

Отец посмотрел на меня исподлобья, не прекращая жевать.

– Друг рассказывал, – сразу предупредил он. – Сам не знаю, не был там… Они на катамаранах катались с женой и отплыли далеко от берега. Они заговорились, их на солнце разморило, ну и понесло дальше в море. Опомнились, когда уже земля в тонкую линию превратилась…

Я затаил дыхание.

– …И тут видят, что кто-то плещется, а под катамараном – тело человеческое, хвост рыбий. И это существо руки к ним тянет из воды, а ногти длинные, зеленые. Жена у друга как с ума сошла: упала на дно катамарана, начала кулаками стучать и невнятно кричать, а друг быстрее педали покрутил, и тоже как заколдованный. Говорит, страшно нырнуть хотелось в море, и пение красивое издалека слышалось, но совсем тихо. Очнулись, когда к берегу приплыли…

– Черта с два! – воскликнул я, фыркнув. – Стали бы они в такой стрессовой ситуации про длинные зеленые ногти помнить!

– Ну, Родь, – пожурил меня отец. – Человеческое сознание – странная вещь. Иногда, чтобы отключиться от пугающих факторов, начинает цепляться за что-то незначительное. Так и здесь, за ногти.

– Чушь, – все равно сделал вывод я. – Так не бывает. Тебя развели, как лоха, а ты и поверил. Больше нигде не рассказывай это, не позорься.

Взяв свою тарелку, я переложил недоеденный плов в миску Бульбе, которая уплетала все, что ей давали, – хоть картошку, хоть остатки соленых огурцов, хоть перловую кашу. Благодарно тявкнув, она подошла к миске и ткнулась в нее носом. Я же подошел к окну – сквозь прозрачное стекло вдалеке виднелось разыгравшееся к вечеру море. И сквозь возбужденную фантазию мне показалось, что оно звало и пело. Но я тут же захлопнул форточку, чтобы не сквозило.

* * *

Когда за окном начало темнеть, меня разморило. Приоткрыв окно в старой комнатенке, по размеру напоминавшей чулан под лестницей, я завалился на разобранную софу. Я спал на ней в детстве, и уже тогда она была мне не по росту, а сейчас и вовсе приходилось поджимать ноги, чтобы они не свисали. От окна шел прохладный морозный ветерок, и меня опять преследовал запах соленой воды. Сквозь дремоту мне послышалось далекое пение, манящее и завлекающее, с высоким женским сопрано. С трудом очнувшись, понял: померещилось. Это все отцовская легенда, застрявшая в голове, хотя я и понимал, что сущий бред.

А вот стук в дверь, разнесшийся по всей квартирке, точно был реальным. Отец гремел тарелками на кухне, и я даже удивился: неужели тоже решил приложить руку к поддержанию чистоты? Но с другой стороны, понять такой бардак тоже мог: он работал сутками, выходил на постоянные дежурства и на службе, судя по количеству смен, был незаменимым.

Понимая, что отец не торопится открывать, я соскользнул с софы и поднялся, чуть покачнувшись. Перешагнув через небрежно брошенный на пол рюкзак, я вышел в коридор. Там, к счастью, «роллтоном» не пахло. В дверь колотили с утроенной силой. Я решительно дернул цепочку, потом повернул старенький, щелкающий при каждом открывании замок и распахнул дверь. За дверью стояла девчонка, кулак которой, не успев остановиться, чуть не прилетел мне в лицо.

Отшатнувшись, я бросил на нее раздраженный взгляд.

– Аккуратнее!

– Родион? – Она, нахмурившись, свела широкие брови к переносице.

– Ну, я… – Я вытаращился на нее в ответ. – А ты кто?

– А Виталя где?

– Щас… – пробормотал я, растерявшись окончательно. Девчонка говорила с таким напором, что перед ней не то чтобы я стушевался, а рота солдат рты разинула бы. – Тебе вообще че надо?!

Я не пускал ее в квартиру дальше порога, а потом и вообще попытался захлопнуть дверь прямо перед носом. Но она ловко вставила ногу, обутую в массивный кожаный ботинок, между косяком и дверью.

– Отца позови, – потребовала она.

Отец вышел в коридор сам, размахивая бирюзовым кухонным полотенцем и насвистывая мелодию из советского военного фильма. Увидев нас, он замер. Девушка, нахмурившись, пыталась оттолкнуть меня от двери, навалившись на нее всем корпусом.

– Родион, да пусти! – опомнился батя, отодвинув меня за плечо. Незваная гостья ввалилась в квартиру, натоптав своими берцами на светлом линолеуме, который я только вчера помыл. Сука.

– Что известно про ту девчонку, которая сегодня утонула?

Папа растерялся окончательно и кинул мне в руки кухонное полотенце, велев идти на кухню и дотирать остатки неубранной в шкаф посуды. Сморщившись, я подчинился, но дверь в кухню прикрыл неплотно. И даже не дышал, чтоб слышать, о чем они говорят. Мне тоже было любопытно: я знал эту Тасю. Но батя даже мне ничего не рассказал, так почему должен выдать тайны следствия какой-то девчонке?

– Кристин… – начал было он, и я отметил про себя, что имя ей совсем не подходило, как будто родители ждали принцессу, а выросло то, что выросло. – Это тайна, ты же понимаешь.

Я тер одну тарелку, чистую до скрипа, почти минуту, пока вслушивался в их голоса за стенкой.

– Это моя сестра, – бросила она. – Я хочу знать.

Я слышал, как с губ отца сорвался громкий, явно случайный полустон. Отставив тарелку, я подошел к двери, чтобы выглянуть в щелку. Батя обнял девчонку, крепко прижав ее к себе, и у меня защемило сердце. Но она, стоя лицом ко мне, не плакала, разве что хмурилась немножко, а ее руки безвольно повисли вдоль тела.

– Не знал, что у тебя есть сестра, – негромко сказал отец.

– Она по отцу была, мы не общались. Но какая к черту разница? Она погибла. – Кристина сглотнула. – Отец в шоке, а мамашка ее в больницу загремела. Мне надо узнать правду.

Отец замялся и выпустил ее из объятий.

– Только не лезь на рожон, – сухо сказал он. – Могу лишь сказать, что сама… Наверное, купаться пошла…

– Она не собиралась купаться.

– Может, случайно на пирсе оказалась, и ее волна захлестнула…

– Черт, она вообще не собиралась гулять! – вспылила Кристина. – Она башку от книжек своих музыкальных не отрывала! Ее не вытащить было!

В ее голосе звенело отчаяние, и я чувствовал даже через дверь, как у этой Кристины внутри надрывалось все. Сразу стало понятно, почему она так агрессивно стучала, рвалась на разговор с отцом. Ее дыхание было тяжелым, и мне показалось, что ей осталось всего несколько шагов до истерики. Отец крепко сжимал Кристинино плечо.

– Кристин, послушай, – со вздохом начал он. – Ты же не можешь залезть к ней в голову. Здесь нет криминала, это очередной несчастный случай.

– Только очерствелый сухарь может назвать смерть «очередным несчастным случаем», – бросила она. – Не хочешь разбираться – я сама выясню.

– Ну что ты выяснишь? – раздраженно дернул он плечом, отняв руку от Кристины. – На рожон полезешь? Дура, еще вляпаешься во что-нибудь. Не с чем тут разбираться, услышь меня, наконец!

Но Кристина не слышала. Она развернулась, и я увидел, что ее короткие темные волосы были собраны в совсем маленький, мышиный хвостик на затылке. Отец попытался остановить ее, придержав за рукав куртки, но она вырвала руку и пустилась по ступенькам вниз. Я слышал, как ее шаги отзывались эхом от подъездных стен.

Отец зло махнул рукой, и я тут же отпрянул от кухонной двери, чтобы меня не застали за подслушиванием. Я сделал вид, что увлеченно протирал тарелки, но на самом деле просто сгрузил еще мокрые в шкафчик.

– Уже закончил?

– Ага, – отозвался я, повесив полотенце на ручку духовки. – Все готово. Пойду поваляюсь. Завтра пары с восьми. Спокойной ночи.

Отец не ответил. Он распахнул кухонное окно и достал пачку. От сигареты сразу потянулся дым, и я юркнул в комнату, пока моя одежда да и я сам не провоняли табачным запахом.

Если окно в кухне выходило на узкую улицу, то мое – во двор. Прислонившись лбом к стеклу, я разглядел тонкую фигуру в широкой куртке, сидевшую на качелях и отталкивавшуюся ногами от земли. Мое стопроцентное зрение не подводило: это точно была Кристина.

Отец даже не слышал, как я пожелал ему спокойной ночи, поэтому вряд ли заметит мое позднее отсутствие. Я переоделся в джинсы и темно-фиолетовую толстовку с лейблом группы «Пинк Флойд» и пошел в коридор, где стояла темень – одиноко висящая лампочка без люстры была выключена. Мы экономили электричество, хотя счета за коммуналку в Морельске по сравнению с московскими – ерунда. Но за месяц жизни здесь я понял, что отцовских денег нам хватает строго на еду и коммуналку.

Темно-серая куртка пропахла домом, но не моим. В Москве у нас повсюду стояли ароматизаторы воздуха с нотками цитрусов, а здесь – прелый запах, домашние заготовки, соленая терпкая влага. Не став застегивать молнию, я схватил ключи, стараясь лишний раз не греметь, и выскользнул за дверь. На счастье, за время моих недолгих сборов девчонка никуда не исчезла, все так же сидела на качелях, ковыряя землю мыском ботинка. В руке она держала бежевый бумажный пакет, из которого торчало горлышко винной бутылки.

– Кристин…

Я плюхнулся на соседние качели с облупившейся краской, тоже оттолкнувшись ногами от влажной земли. Они начали медленно покачиваться, поскрипывая от старости.

– Просто Крис, – отозвалась она. – Ненавижу имя Кристина.

– Ладно, Крис… – согласно отозвался я. – Мне жаль. Ну, Тасю. Мы учились вместе.

– Тоже из консерватории? – Она хмыкнула так, словно я должен был испытывать за это вину. – Нормально вообще. На каком направлении?

– Академический вокал.

– Прикольно, я на фортепианное пыталась поступить. Пролетела. Будешь?

Она протянула мне бутылку. Я не знал, что в ней, но все равно перехватил поудобнее теплыми пальцами, а потом сделал глоток. Дешевое вино, напоминавшее портвейн, тут же ударило в голову, а корень языка опалило неприятной горечью. И как она только это пьет? Забрав бутылку, Крис сделала несколько жадных глотков. Короткие пряди темных волос выбились из хвостика и теперь обрамляли ее вытянутое, строгое лицо, касаясь волевого подбородка.

– Говорят, сюда тяжело поступить. Но я из Московской перевелся. Всего месяц учусь.

– Дурак, что ли? Московскую консерваторию на эту морскую деревню променял?

Я стиснул зубы.

– Были обстоятельства, – процедил я. – Не твое дело.

– У, не кипятись. – Крис рассмеялась и опять сунула мне бутылку в руки. Я глотнул скорее по инерции, нежели от желания выпить дрянного вина. – Не мое, не мое.

– А кто он тебе?

– Не твое дело, – легко отбрила меня Крис, забрав бутылку.

Я раскачался чуть сильнее, и теперь ветер уже пробирался мне под расстегнутую куртку, слегка задувал в уши, но голос Кристины я все равно слышал. Она напевала под нос песню Цоя, совершенно не попадая в ноты – не удивительно, что ее не взяли в консерваторию. Хотя в ее низком, бархатистом тембре все равно был шарм.

– Я тоже не верю в несчастный случай, – серьезно сказал я. – Вот вообще. Ты знаешь, что уже пять студентов консерватории погибли?

Крис присвистнула.

– И че, прям все с одного факультета?

– Не знаю… – растерялся я. – Об этом не спрашивал. Я мало кого знаю, за месяц как-то не обвыкся.

Она допила вино, а потом перевернула бутылку и вытрясла на землю оставшиеся капли. От алкоголя она расслабилась, ее лицо уже не было таким напряженным и злым. Крис теперь казалась спокойной, но опечаленной. И вино явно развязывало ей язык.

– Я с ней даже особо не разговаривала. Тася – дочь отца от второго брака, мы почти не виделись. Его женушка запрещала нам общаться. – Крис горько усмехнулась. – Но все равно жаль. Потеряла что-то родное. Все-таки сестра.

Я слушал молча, изредка кивая невпопад, но Кристина этого не замечала. Совсем стемнело, и мне показалось, что время уже перевалило за девять вечера. Свет в моей комнате по-прежнему горел – я специально не выключил его, пусть отец думает, что я дома.

Крис спрыгнула с качелей, и я повторил за ней. Мы стояли напротив друг друга, и я с любопытством ее разглядывал. На мне была толстовка с «Пинк Флойд», а под ее курткой виднелась майка со «Скорпионс». Я удивлялся – и как ей не холодно октябрьским вечером в тонкой футболке?

– Пошли на берег? – предложила Крис внезапно. – Море по ночам красивое.

Внутренняя интуиция визжала, что это опасно, но я кивнул, не решившись отпустить Кристину одну.

Глава 2

Ночью Морельск был еще более жалким, чем днем, – его не спасала ни линейка фонарей, загоравшихся у центрального проспекта, ни симпатичная набережная с раздолбанной брусчаткой. Из приоткрытых окон невысоких домов, особенно с первых и вторых этажей, слышались голоса людей, изредка – звон бокалов. Крис шла чуть впереди и не оглядывалась, торопясь к берегу, а я, не разделяя ее интереса, еле тащился. Хотелось развернуться и пойти обратно: я уже несколько раз пожалел, что вообще согласился на эту авантюру. Завтра в консерватории пары с восьми утра по специальности, а она меня на море тащит. Можно было и на часы не смотреть – наверняка стрелки перевалили за десять.

– Мы надолго?

– Можешь не идти, если не хочешь, – спокойно отозвалась Крис, даже не обернувшись. И ее голос в вечерней тиши звучал еще ниже, чем на детской площадке.

Но я почему-то шел за ней. Мы приблизились к лестнице, которая вела к берегу. Крис медленно на нее ступила, боясь поскользнуться. У моря соль в воздухе чувствовалась сильнее, ее запах забивался в ноздри, а тиной разило вплоть до самого пирса, и это было странным – обычно море цветет в июне, когда стоит безветрие и жара, а сейчас зеленые водоросли прибивало к берегу, в них путались мелкие рыбешки и изредка плавал мусор. Но, на удивление, быстро исчезал – хорошо работали уборочные службы.

В темноте ни водорослей, ни рыбок, ни мусора видно не было. Пробирало холодом до самых костей, ветер забирался под толстовку, и я поплотнее застегнул куртку, до самого подбородка. Крис все также шла расстегнутой. Конечно, ей не надо было беречь голос, а у меня сплошные специальности, народные пения и практики по эстрадно-джазовому вокалу.

– Красиво, – кивнула она. Ночью белая пена от разбивавшихся волн казалась серой. Морская гладь была неспокойной, вода добралась почти до середины небольшого галечного пляжа. Летом здесь стояли лежаки, сейчас – только вмонтированные зонты покачивались на октябрьском ветру.

– И холодно, – вздохнул я. – А я знаю место, где Тасю нашли. Проходил мимо сегодня. Раз уж мы все равно пришли, можем…

– Веди. – Крис меня перебила, и я не успел закончить фразу. – Давай, погнали! Че сразу-то не сказал?

– Да не подумал… – развел я руками. – Только мне надо хотя б к двенадцати вернуться, пары рано утром…

Я не был уверен, что Кристина меня слышала: она сверлила мое лицо пристальным, нетерпеливым взглядом, и я, сдавшись, развернулся и пошел к Жемчужной бухте. Крис неотрывно следовала за мной, ее дыхание сливалось с шумом волн, но я точно чувствовал ее присутствие позади. Массивные берцы громко топали по гальке, не то что мои легкие кроссовки на тонкой подошве. В них, признаться честно, было холодновато, но я не рассчитывал уходить дальше детской площадки во дворе.

– Куда мы идем?

– В Жемчужную бухту, – отозвался я и за спиной услышал тихий смех. – Что веселого-то?

– Знаешь, почему эта бухта так называется? – Крис поравнялась со мной и закурила, в ее руке мелькнула бежевая пачка. – Несколько лет назад там жемчуг морской нашли, прикинь? Настоящий. Такого в Балтийском море никогда не водилось, холодно же. А тут чуть ли не к берегу прибило этих моллюсков, ну и все, жемчуг буквально лился рекой, даже мастерскую по изготовлению украшений открыли. Но потом моллюсков находить перестали, производство загнулось… Но бухту так и прозвали Жемчужной. Там до сих пор все жемчуг найти пытаются, летом от пронырливых туристов вообще отбоя нет.

Это противоречило природе: я знал, что в реках, впадающих в Балтийское море, есть пресноводный жемчуг, знал, что в море можно найти янтарь, но чтобы морской жемчуг в холодном водоеме?

– Такого не может быть, – скептически отозвался я. – Наверняка пресноводный.

– Зуб даю, морской! – воскликнула Крис. – Отчим пытался этим заниматься, пока не прогорел. Так что точно – морской.

И все равно я смотрел на нее недоверчиво. Казалось, что меня пытаются обмануть как дурачка. Но Крис выглядела серьезной и даже не улыбнулась ни разу, пока рассказывала.

– Можешь не верить, – пожала она плечами. – Твое же дело.

– Да у вас тут вообще ничему верить нельзя! Ты мне про жемчуг, батя про сирен… – Я рассмеялся, хотя смешно мне не было. – Чушь.

Мы прошли до самого конца набережной и оказались у лестницы с острыми, залитыми бетоном камушками. От прошедшего недавно дождя они были скользкими, а перил не имелось. Шансы упасть были велики, но, собрав в кулак свои волю и чувство баланса, я все-таки сделал первый шаг. Кристина – за мной. И если я спускался медленно, по одной ступеньке, чтобы не расшибиться, то она точно решила: быстрее спустится, и меньше проблем будет. Поэтому ломанулась вниз чуть ли не бегом, и ей даже почти удалось. Только вот на последней ступеньке она то ли оступилась, то ли поскользнулась, и я услышал неприятный звук тяжелого падения и нецензурную брань.

– Жива? – с усмешкой поинтересовался я, спускаясь все так же медленно.

Крис поднялась и потерла колено, а потом обтряхнула бедра от грязи.

– Жива, – передразнила она меня. – Давай шевели задницей. Сколько можно плестись?

– Да уж точно не хочу грохнуться! – отмахнулся я и, все-таки перепрыгнув через последнюю ступеньку, оказался рядом с ней. – Вон там ее нашли.

Я зашагал к берегу первым. Сейчас здесь не было ни машин полиции, ни скорой помощи, ни красно-белого оцепления. Только море, вытолкнувшее тело девчонки на гальку. Кристина подошла к самой кромке воды, и я видел, как вода скользнула по ее берцам. Но Крис будто этого и не заметила. Она присела на корточки и ласково коснулась кончиками пальцев серой пены. Я присел рядом с ней, придержавшись пальцами за гальку, и попытался разглядеть лицо. Но она отворачивалась. Мне показалось, что в ее глазах блеснули слезы.

– Ну что ты…

– Никогда близких, что ли, не терял?

– Не терял, – вздохнул я. – Ну разве что меня бросали, но никто не умирал. Это другое.

– Другое, – подтвердила Крис. – Я все еще не могу поверить, что Таськи больше нет. Как наваждение какое.

– А она правда не могла сама? Случайно там…

– Слушай, даже если допустить, что она полезла сама, то Тася прекрасно плавала. Бред. – Кристина покачала головой. – Просто бред. Но и объяснить это никто не может…

Я завороженно глядел на воду. Несмотря на мрачную погоду, сквозь тонкие, редкие облака все равно проглядывала луна, и ее свет отражался в морской глади. Захотелось скинуть с себя толстовку и джинсы, а потом окунуться, несмотря на октябрь и завывающий ветер. Взгляд Крис поблескивал, и, судя по всему, она тоже смотрела на эту лунную дорожку.

– Ты слышишь? – шепнула она. – Поет кто-то…

Нахмурившись, я попытался вслушаться, но мои уши улавливали только тишину. Никакого пения, даже намека на мелодию не звучало. Поэтому я покачал головой, и Кристина, взмахнув волосами, быстро подскочила на ноги, отшатываясь от воды.

– Наверное, показалось, – решительно кивнула Крис. – Мало ли, может, с какого корабля…

Но ни одного судна даже на горизонте не было, не говоря уже о самой бухте. Я тоже поднялся, разминая затекшие суставы. Никто из нас не знал, зачем мы сюда пришли – видимо, Кристине хотелось посмотреть на место, где нашли сестру. Вокруг ничего – ни улик, которые мы мечтали найти, ни следов. Ни Таси. Жемчужная бухта уже и забыла о том, что сегодня на ее берегу нашли тело, – волны в ней били как ни в чем не бывало.

– Пошли домой? Ничего тут нет, – решительно сказал я, взяв Крис за запястье. – Ты сестру здесь уже не найдешь. Небезопасно это.

За моей спиной я услышал шаги – легкие, но шумные из-за гальки на пляже. Я медленно повернулся. Крис тоже смотрела в ту сторону. В темноте было плохо видно, но светлые волосы, ниспадающие почти до талии, выдали свою обладательницу. Ее лицо пряталось за свисающими по бокам прядями, а платье – шифоновое, совсем не по погоде, развевалось от порывов ветра, оголяя стройные колени.

Видать, поначалу она не заметила нас в темноте: как только девушка посмотрела в нашу сторону, тут же резко развернулась, уходя от берега прочь.

– Стой! – окликнул я, но Кристина оказалась быстрее. Она побежала за ней, а девчонка, взмахнув светлыми волосами, понеслась к лестнице. Совсем растерявшись и опомнившись только через несколько секунд, я рванул за ними.

Кристина схватила блондинку за локоть, и в открывшемся мне лице я узнал Алису, еще одну мою однокурсницу. Она стояла бледная, без единого намека на румянец, хотя пробежала около пятидесяти метров. Ее голубые глаза казались почти прозрачными, как стекляшки. Крис цепко сжимала пальцами ее локоть, стискивая кожу так, что на ней точно могли остаться синяки. Вот только Алиса не вырывалась – стояла и глупо хлопала светлыми ресницами.

– Ну ты и напугала нас! Думали, призрак… Что тут делаешь-то? – Задыхаясь от бега, я уперся ладонями в собственные колени, но все равно исподлобья смотрел на Алису. – Время позднее!

– Решила пройтись… – пробормотала она.

– Мишель отпустил погулять? – рассмеялся я, но ее и без того бледное лицо побелело еще сильнее, и я смолк. – Поздновато, не находишь?

– Мы были сегодня на берегу, и я забыла жакет…

– Поэтому решила в одиннадцать ночи прийти и посмотреть, нет ли его? – встряла Крис, недоверчиво приподняв бровь. – Ты тупая? Тут люди умирают, а ты шастаешь.

– Я не подумала…

– Потому что нечем думать, – припечатала она, а я потянул Крис за руку, чтобы она отцепила от Алисы пальцы. – Впрочем, твое дело. Мы уходим, а жакета там твоего нет.

Алиса потупила взгляд, шмыгнув носом сильнее, и я неловко попытался погладить ее по плечу. Но, скользнув пальцами по холодной коже, тут же убрал руку: Алиса еле заметно дернула рукой, пытаясь избежать прикосновения. Поддержать ее не удалось, и я сцепил пальцы в замок за спиной и вздохнул.

– Может, тебя проводить? – щедро предложил я, несмотря на то, что Крис сверлила меня гневным взглядом.

– Не надо, – качнула головой Алиса. – Мне недалеко, я добегу…

Крис смотрела на нее недоверчиво ровно до того момента, пока Алиса не скрылась за поворотом. Я тоже пялился ей вслед, вспоминая развевающиеся светлые, почти белые волосы, ниспадающие до самой поясницы.

– Неужели реально за жакетом приходила? – хмыкнула Крис, опять доставая пачку. – Вот дура, да? Ты ее знаешь?

– Да, – не слыша ее толком, все равно согласился я. – Это Алиса… Она учится со мной… И с Тасей, получается, училась.

Крис пощелкала пальцами перед моим лицом – видимо, я выглядел слишком отстраненным. И тогда, будто смахнув морок, я покачал головой и попытался улыбнуться.

– Пошли домой, – вздохнул я, думая, что если отец обнаружил мое отсутствие, то по возвращении обязательно будет скандал.

* * *

Я не выспался и, собираясь в консерваторию, желал Кристине и ее глупым ночным идеям исчезнуть и больше в моей жизни не появляться. Будильник трезвонил бог знает сколько времени, пока я не переставил его еще на десять минут позже, не в силах оторвать голову от подушки. И только с третьего раза я поднялся, ударившись от невнимательности мизинцем о ножку софы. Выругавшись и разбудив грохотом отца, я двинул в ванную, всю в желтоватом налете из-за долгого отсутствия уборки. На кранах, особенно в стыках, тоже виднелась беловатая накипь – наверняка она легко оттиралась, но никто из нас так и не взялся за жесткую губку, чтобы навести здесь порядок. Я смотрелся в зеркало, заляпанное брызгами слюны и зубной пасты, и видел только красные от недосыпа глаза и бледную кожу, которая в холодном свете лампочки казалась еще бледнее. И только россыпь родинок выделялась маленькими пятнышками на левой щеке, ближе к виску.

Отец торопил меня, но я медленно возил щеткой по зубам, другой же рукой расчесывал темные, отросшие ниже ушей волосы, пытаясь продрать спутанный колтун и пригладить топорщившийся вихор на затылке.

– Да выхожу я! – наконец, сплюнув в раковину, бросил я.

Батя стоял у двери, прислонившись к стене, но я не понял – меня он ждал или свою очередь в ванную комнату.

– Чтоб без прогулок больше, – суховато бросил он, проходя в уборную. – Сам видишь, опасно. И прешься же.

Не став выдавать Кристину, я дернул плечом, так ничего и не ответив. Занятия начинались через двадцать минут, и я, опомнившись, влез в строгие черные джинсы и свитер, запихнул гитару в чехол и двинул к выходу.

Консерватория находилась недалеко. Пусть отцовская хата и была убитой, грязной и совершенно не ассоциировалась со словом «дом», но ее расположение близко к центру перекрывало часть минусов. Морельск в целом был небольшим городком – в первый день я обошел пешком его бо́льшую часть, но жизнь рядом с альма-матер была в удовольствие.

Здание консерватории, как мне казалось, было одним из немногих в Морельске, которое на фоне остальных домов действительно поражало масштабами. Его стены, отделанные серым камнем, монументально возвышались над тротуаром, а тяжелая дубовая дверь то и дело поскрипывала, пропуская заходивших в здание студентов. Поправив гитару, висевшую на правом плече, я тоже зашел внутрь, сунув охраннику под нос студенческий. В Москве были турникеты, позволявшие проходить внутрь по электронным картам. А здесь сидел охранник, который проверял наличие студенческих билетов и действительны ли они, что существенно замедляло проход через металлоискатель и короткий узкий коридорчик, ведущий к светлому холлу.

– Здравствуйте, – вежливо кивнул я. И дедок в охранной форме мне улыбнулся, приветствуя в ответ. С ним мало кто здоровался – пока я стоял в очереди, услышал всего два или три приветствия.

Только я оказался в просторном светлом холле с барельефами заслуженных преподавателей Морельской консерватории, как сразу заверещал звонок, почти оглушая. Сегодня мы собирались в репетиционном зале, находившемся на втором этаже. Он считался одним из самых больших помещений во всей консерватории, его потолочные своды поднимались на высоту почти в семь метров, что создавало отличную акустику при академическом пении. Отсутствие в зале балконного пространства делало его еще просторнее, и только по бокам было несколько лож, где обычно на показах сидели преподаватели. А зрители занимали места в амфитеатре и партере.

Но сейчас репетиционный зал почти пустовал. У рояля сидел аккомпаниатор, лениво пробегавший пальцами по черно-белым клавишам, а первые и вторые ряды партера заняли студенты, усевшись через одно-два кресла. Алиса сидела посередине, заколов длинные волосы в высокий пышный пучок. Недосып был заметен на ее лице: под глазами залегли синяки от бессонной ночи. Она то и дело приваливалась головой к спинке соседнего кресла, видимо желая вздремнуть, но каждый раз одергивала себя и садилась ровно под строгим взглядом преподавателя.

Три однокурсницы плакали. Пытаясь найти причину их слез, я огляделся внимательнее и только сейчас заметил фотографию Таси с черной лентой, неприметно стоявшую на деревянной парте у стены возле сцены. Рядом с рамкой сидел плюшевый медвежонок, лежала распечатанная партия Эвридики, которую она исполняла в студенческом спектакле, и несколько гвоздик. Каждый из однокурсников невольно посматривал на Тасину фотографию, а Илюша, светленький непримечательный мальчик с посредственным тенором, даже крестился. Ропот и шепот слышались повсюду.

«Бедная Тасенька…» – шептала одна.

«Как же так? Мы только вчера собирались с ней на каникулах смотаться в столицу…» – всхлипывала вторая. А я даже поежился от заполонившей репетиционной зал тоски и старался не смотреть в сторону Тасиной фотографии. На ней она исполняла одну из партий и удачно попала в объектив фотографа, а вчера лежала на берегу с синюшной кожей и тиной в волосах.

Звонок уже прозвенел минут десять назад, но никто не начинал.

– Чего ждем? – шепнул я Даше, сидевшей рядом со мной на занятиях.

– Ну, дивы не опаздывают, дивы задерживаются, – хмыкнула она.

Я обвел взглядом помещение и понял, что Мишеля нет. Преподаватель уже постукивал носком ботинка по подмосткам. Забарабанил и пальцами, когда после начала занятия истекли пятнадцать минут.

Наконец дверь приоткрылась. Мишель не шел, он будто плыл – настолько неслышны были его шаги, так тихо, крадучись, он продвигался между рядов. В руках он держал большой букет темно-бордовых роз, которые тут же возложил перед Тасиной фотографией.

– Как жаль, – шепнул он, опустив взгляд, который сразу скрылся под упавшей на глаза темной челкой. Мишель, встряхнув головой, тут же отбросил ее назад, вернув себе прежний вид. Он медленно развернулся к однокурсникам, и я заметил на его губах тоскливую улыбку. – Тася пела партию Эвридики прекрасно. Даже не знаю, кто сможет ее заменить.

Педагог смотрел на него завороженно, и вместо положенного раздражения за опоздание в его глазах я видел только восторг. Мишеля за глаза называли «необычайным феноменом» или «открытием Морельска». Он без затруднений брал четыре октавы[2], обладая нежным, лиричным контратенором[3], исполнял высокие партии во многих спектаклях, даже на взрослой сцене с профессиональными исполнителями.

«Мишель Эйдлен – гордость консерватории» – это слышалось на каждом углу. И даже среди преподавателей за ним закрепилось развязное, приторно сладкое «Мишель» вместо сухого «Михаил», указанного во всех списках. Ему пророчили через несколько лет Российскую национальную музыкальную премию[4] в номинации «Вокалист года в классической музыке» и номинацию на «Грэмми»[5]. Никто и не пытался скрыть, что он – алмаз, а мы – его менее талантливая фурнитура.

– Мишель, иди на сцену, – попросил преподаватель, кивнув. – Все, подъем, начинаем репетицию. Тасю действительно жалко, но у нас много работы.

Я поднялся с кресла и забрался на подмостки, все остальные тоже подтягивались к сцене. Распевки и упражнения – неотъемлемая часть работы. Мишель стоял первый у рояля, потеснив всех своим разросшимся эго. При первой распевке показалось, что я и вовсе слышал только его голос, перекрывающий все остальные пятнадцать. Даже мой собственный.

Мы распевались вместе, потом по группам, и от начала занятия прошла добрая четверть, прежде чем преподаватель дал отмашку аккомпаниатору, и тот умолк, сложив руки на колени, как примерный первоклассник. Мишель положил ладонь на рояль, окинув всех небрежным взглядом, а рядом с ним тенью стояла Алиса. Я заметил, как ее пальцы ненавязчиво касались пальцев брата. Мне показалось, что она искала поддержки, но он только отмахнулся, отстранив свою ладонь. Стушевавшись, Алиса понуро опустила голову.

Повисло молчание, пока преподаватель разбирал партии и списки.

– Партию Эвридики будет исполнять Алиса Эйдлен, – наконец озвучил он. И Алиса изумленно вскинула на него глаза, явно не готовая к такому заявлению.

Мишель поднял бровь, забарабанив кончиками пальцев по крышке рояля.

– Она не справится, – суховато бросил он. Алиса жалко дернула его за рукав черной сатиновой рубашки, но он не отреагировал. – У нее недостаточно подготовки для того, чтобы спеть Эвридику. Не вытянет.

В глазах Алисы блеснули слезы. Она дернула резинку со своих волос, и светлая копна рассыпалась по плечам, а ей удалось скрыть часть лица за густыми прядями. На моей памяти младшая Эйдлен никогда не плакала. Мишель невозмутимо повернулся к ней, цыкнув.

– Как будто ты сама этого не знаешь, – усмехнулся он.

– Знаю, – шепнула она.

Я не вынес этого издевательства.

– А почему бы ей не попробовать? – вступился я, подойдя ближе к педагогу. Мишель скользнул по мне быстрым взглядом, и я кожей почувствовал: он еле сдержался от того, чтобы не закатить глаза. – У нас все равно нет альтернативы.

– Молчал бы, – процедил Мишель, – если не понимаешь ничего.

– Я учился в Московской консерватории и, в отличие от некоторых, слышу, что у Алисы прекрасное для партии Эвридики сопрано. Хватит утверждаться за ее счет.

Мишель теперь не просто посмотрел на меня: он впился взглядом в мое лицо и подошел ближе. Он был ниже меня сантиметров на десять, но все равно умудрялся смотреть свысока.

– Малыш, – нараспев протянул он, – я пою лучшие партии в консерватории, меня приглашают в столицу и за рубеж. Я слышу, что она не потянет. А ты своей Московской консерваторией здесь, в Морельске, можешь подтереться.

Его взгляд гипнотизировал, и даже слова о том, что я не малыш, застряли где-то под кадыком. Все таращились на нас, замерших посреди сцены, прожигающих друг друга взглядами.

– Я и Орфея лучше тебя спою, – процедил я. – Со своей Московской консерваторией.

Признаться честно, у меня пока не было даже партии в спектакле: я всего месяц как учился здесь, преподаватели относились ко мне настороженно, но с любопытством и интересом. На меня смотрело шестнадцать, включая преподавателя, пар глаз, и в них застыло сплошное изумление. Педагог даже очки с переносицы снял, нервно потирая стекла рукавом кашемирового бадлона.

Сладкий, бархатистый смех Мишеля разлился по всему репетиционному залу, до самых потолочных сводов. Я чувствовал, что горю: к коже прилил жар. Если бы сейчас глянул в зеркало, то наверняка увидел бы, что моя шея покрыта красными стыдливыми пятнами.

– Правда? – весело протянул он. – Хорошо. Давай пари?

Он ослепительно улыбнулся, но улыбка у него вышла острой, напоминавшей оскал.

– Какое?

– Перепоешь меня, и я отдам тебе партию Орфея в основном составе.

Его предложение звучало щедро, но я никак не мог найти в нем подвох.

– И как же мы это проверим?

Он подошел, чтобы нас не слышал преподаватель, и приблизился к моему уху. Я чувствовал его дыхание на шее, и мне показалось, что от него веяло холодом.

– Приходи сюда часов в девять вечера, – произнес он тихо. – И я тебе расскажу. Не забоишься, московская консерватория?

– Вот еще, – сухо, шепотом выдавил я.

Глава 3

Вокруг меня уже образовалась небольшая толпа человек из десяти. На набережной в пятничный вечер в целом было много народу: сегодня не задувал ветер, температура воздуха поднялась до плюс одиннадцати. Дети рассекали по брусчатке на самокатах, взрослые размеренно прогуливались рядом – кто-то сжимал в руках стаканчики с горячим кофе, кто-то в крафтовых пакетах нес открытые бутылки вина, а кто-то шел без всего, наслаждаясь легким шумом воды.

Я своим пением перебивал голос волн. Мне нравилось играть на набережной, собирая вокруг себя аплодирующих после каждой песни людей. На гитаре я играл популярные песни, некоторые зеваки мне даже подпевали, создавая импровизированный ансамбль. Перед моими ногами лежал чехол от гитары, куда слушатели скидывали монеты или купюры. Навскидку там уже накопилось больше пары косарей, и это придавало мотивации спеть еще несколько песен, хотя стоило выдвигаться домой. Начинало смеркаться, а в девять вечера мы с Мишелем должны были встретиться в репетиционном зале.

Решив исполнить еще одну песню напоследок, я взял нужные аккорды на гитарном грифе и заиграл любимых «Ночных снайперов». Толпа вокруг загудела, кто-то начал хлопать, а кто-то сразу же напевал мотив, вторя гитарным струнам.

Я парю в этом танце, пленительно в рост,

И взрывается мост между мной и тобой.

Навзничь упавшие, насмерть пропавшие.

Нет стыда у любви, запретов не может быть![6]

Народ ликовал, они меня слышали и хлопали мне, а я в ответ пытался подарить им энергию. Поделиться собой, собой настоящим, ловко управляющимся с гитарой и поющим сердцем. Среди толпы я заметил Крис, стоявшую незаметно за парочкой, но неотрывно на меня глазевшую. Поймав мой взгляд, она показала два больших пальца, поднятых вверх, а я легко подмигнул ей, продолжая ловко перебирать струны. Музыка была как будто частью меня, я растворился в ней, и даже звон монет, бросаемых в чехол, не отвлекал от песни. Больше в Морельске уличных музыкантов я не встречал, даже на центральном проспекте никто не пел по воскресеньям. Городок вообще поражал своей тишиной, и только море ласкало слух.

– Разбуди меня! – допел я, в последний раз ударив по струнам и поставив мощную точку.

Все захлопали, и я вежливо поклонился, ослепительно улыбнувшись первому ряду зрителей.

– Всем спасибо! Если хотите послушать меня еще, приходите сюда же в следующую пятницу. – Я стянул гитару через голову.

Толпа начинала расходиться. Я делал вид, что подкручивал колки и настраивал струны, но на самом деле ждал, пока народу вокруг станет меньше, чтобы собрать деньги из чехла и запихнуть в него инструмент. Когда вокруг осталось всего несколько человек, включая Крис, я присел на корточки, наспех перекладывая заработанное в сумку. Кристина подошла ко мне со спины и тоже села рядом, молча помогая складывать купюры.

– Ты крут, – улыбнулась она, – не знала, что люди из консерватории еще и рок петь умеют.

– Они всё умеют, – рассмеялся я, взяв уже аккуратно сложенные деньги. – Ты слишком плохо о нас думаешь.

– Вообще, ни с кем, кроме тебя, из консерватории я и не общалась.

Сложив все заработанное – почти две с половиной тысячи, я снова посмотрел на Крис.

– Ты ведь не просто так пришла? – поинтересовался я, застегивая чехол на инструменте. – Или реально шла мимо?

– Шла мимо, – подтвердила она. – Но к тебе. А ты так удачно по дороге нарисовался, что даже идти далеко не пришлось.

Она выпрямилась, и я тоже. На Крис была все та же майка со «Скорпионс», что и вчера вечером, только виднелась еще и расстегнутая темно-зеленая олимпийка, выбившаяся из-под куртки. Волосы Кристина так же собрала в малюсенький хвост на затылке, но несколько темно-каштановых прядей уже выбились и обрамляли узкое лицо.

– Я немного занят, – признался я.

– Да ладно тебе. – Она легко пихнула меня в плечо, и только сейчас я заметил, что рукава ее куртки были чем-то испачканы. – Это ненадолго.

– Крис, серьезно, я опаздываю. Мне в девять нужно быть у консерватории.

Ее лицо настороженно вытянулось, и она недоверчиво на меня посмотрела. Я мгновенно почувствовал себя некомфортно под ее острым, пронзительным взглядом. Карие, почти черные глаза будто видели мою изнанку, и от этого хотелось закрыться. Отвернувшись, я закинул гитару на плечо.

– У нас пари с однокурсником, – со вздохом сказал я. – Мы встречаемся в репетиционном зале консерватории в девять. У меня есть шанс получить ту партию, которую я хотел исполнить еще в Москве.

Крис выглядела все такой же настороженной.

– Но в девять консерватория уже закрыта…

– Знаю, – вздохнул я. – Не представляю, что сказать охране. Совру что-нибудь.

– Короче, пойду с тобой, – решила она. – На всякий случай подстрахую. Мало ли, вдруг это подстава какая, от людей можно чего угодно ждать.

Мне хотелось возразить: не хватало только, чтобы Мишель решил, будто я испугался и притащил с собой группу поддержки. Но у Крис был такой воинственный, решительный взгляд, что я проглотил слова об отказе и сдержанно кивнул.

– Окей, только сначала гитару занесем.

Крис, заметно воодушевленная моим согласием, пошла в сторону наших пятиэтажек. И я зашагал за ней следом, пытаясь нагнать. У нее была решительная, быстрая походка, какая бывает у командиров в юбке. Мы знакомы с Кристиной меньше суток, но я уже ощутил на себе ее умение стоять на своем.

Сначала мы шли молча, но, проходя мимо Жемчужной бухты, Крис остановилась и почесала макушку, отчего еще несколько прядей выбились из хвоста. С этого места было неплохо видно берег, и там сидело несколько человек вокруг небольшого костра. За ними – еще компания. Откуда-то издалека доносилась еле слышная попсовая музыка.

– Люди отдыхают… Не знал, что после случившегося туда кого-то вообще потянет.

– А здесь будто бесстрашные живут, – хмыкнула Крис. – Я тебе об этой бухте сказать хотела. Ты знал, что всех, кто погиб из этой вашей консерватории, нашли здесь? Даже не по побережью Морельска, а именно в Жемчужной бухте.

Я вскинул брови.

– Да ладно? – протянул я. – А ты откуда узнала?

– Работаю с полезными людьми, – хмыкнула она. – Рассказали.

– И кому же все тайны доверяют?

– Работнику автосервиса, – похвасталась она. – Так вот, скажи, это странное совпадение? У нас полно бухт! Есть Балтийская, Морельская, Бухта трех кораблей и Золотая! А всех находят в Жемчужной!

Мы подошли к моему дому. Дверь подъезда, по обыкновению, была открытой, мне казалось, магниты на ней никогда не работали. Домофон тоже не светился, но я вообще не был уверен, что он проведен в нашу квартиру. На лестничной площадке пахло сигаретами и чем-то спертым, заплесневелым – типичный подъездный запах. Чуть поморщившись, я открыл дверь квартиры. Свет не горел, а значит, отца не было.

– Это правда странно, – согласился я, скидывая гитару. Размеренно тикавшие в коридоре часы – самые обычные, круглые, скучные, – показывали половину девятого. Если мы еще немного прокопаемся, то добираться до консерватории придется бегом. Тратить мелочовку на автобус, когда ходьбы двадцать минут, мне было жалко. – Но что мы можем?

– Чертовщина, – выплюнула Крис. – Там происходит чертовщина. Ты знаешь, какие легенды ходят об этой бухте?

Бережно поставив гитару в своей комнате, я вернулся в коридор и от слов Кристины напрягся. Меня уже тошнило от морельских легенд, которые нам травили и на лекциях в консерватории, и в газетах. Здесь даже журнал выпускали – «Тайны Морельска», где рассказывали идиотские байки про морских существ. У отца на столе лежали такие, и я диву давался, как судебный медицинский эксперт может зачитываться всякой херней.

– Ну и какие же? – раздраженно бросил я, вытесняя Крис к выходу, чтобы она поторопилась, а потом закрыл дверь, когда мы оба вышли. Кристина молчала, пока мы не спустились на первый этаж и опять не глотнули соленого морельского воздуха.

– Ты знаешь, что Мельпомена – мать всех сирен? – спросила она, и я качнул головой, с трудом вспоминая древнегреческую мифологию.

– Мельпомена… Что-то знакомое…

– Муза трагедии, – пояснила Крис. И я смотрел на нее удивленно, но с молчаливым восхищением. Почему-то я заранее записал ее в категорию не самых умных людей, а она, оказывается, блистала такими знаниями. – И она – мать сирен. Сирены – это такие существа, которые завлекают в море путников своим пением. Их представляют женщинами с птичьими ногами или с рыбьим хвостом.

– Так птицы они или рыбы? – прыснул я.

– У всех разные мнения, – пояснила Кристина, пока мы спешили на центральный проспект. – Но я думаю, что все-таки рыбы. Только не надо путать их с русалками…

Она достала пачку, закуривая. Если Москва никогда не спала, то центральный проспект Морельска уже в девять часов был почти пустым. Я ускорял шаг, понимая, что мы опаздываем.

– Так как они связаны с Жемчужной бухтой?

– В общем. – Крис взмахнула рукой с зажатой между пальцами сигаретой, и пепел осыпался на влажный темный асфальт. – Ходят слухи, что это Мельпомена подарила здешним людям морской жемчуг. За то, чтобы ее дети – сирены – жили в спокойствии.

– Чушь, – буркнул я. И слово «чушь» в последнее время стало наиболее частым в моем лексиконе. – Мельпомены не существует. Сирен тоже. Алё, Крис, очнись.

Крис закусила нижнюю губу почти до крови.

– Ты можешь как-то по-другому объяснить смерть пятерых ребят из консерватории, которые были найдены на берегу одной и той же бухты? – поинтересовалась она. – Ну, кроме идиотской версии про несчастный случай. Таких совпадений не бывает.

И я понимал, что Кристина права. Таких совпадений действительно не существует, но и верить в байку о сиренах я не мог.

– Хочешь сказать, что студентов мочат сирены?

– Хочу предложить нырнуть с аквалангом и посмотреть, что творится на дне.

Присвистнув, я остановился и слегка дернул ее за плечо.

– Рехнулась? – хмыкнул я. – Больная! Октябрь на дворе, околеем.

– Наденем теплые гидрокостюмы. Я знаю, где взять в аренду. Так что, ты в деле? – Она посмотрела на меня с хитрым прищуром, затягиваясь сигаретой. И я только обреченно застонал.

Мы подошли к дверям консерватории. Свет горел только на первом этаже, и я не знал, пришел ли Мишель в репетиционный зал: его окна выходили на другую сторону. В животе неприятно засвербело: я позволил втянуть себя в очередную авантюру, как будто бы мне не хватило московских проблем. Кристина ведь была права – наше пари могло оказаться подставой, и тогда меня могли и из Морельской консерватории попросить на выход. Ни я, ни она не решались зайти внутрь, стоя у тяжелой дубовой двери. Когда до девяти часов осталось всего две минуты, я дернул дверь на себя.

На посту все так же сидел охранник. Тот самый, с которым я каждый день здороваюсь, в отличие от сотни других студентов, поэтому, заметив меня, он еле заметно улыбнулся. Придвинувшись к стеклу, за которым сидел, он поглядел на меня с искрами недоверия во взгляде, но в то же время совсем не зло, добродушно. Не зная, что делать и что сказать, я сунул ему под нос студенческий.

– Вечер добрый… Телефон потерял, – пробормотал я. – Можно пройду поищу? Куратор в курсе.

Охранник покосился на Крис, топтавшуюся за моей спиной. И я тоже мельком обернулся.

– Сестра моя, с концерта топаем. Дорогой гаджет, жалко будет, если сопрут с утра… – Я умоляюще посмотрел на него. Охранник долго смотрел в мой студенческий, на фотографию, а потом на меня. – Ну, вы ж меня знаете, я каждое утро сюда прихожу. Учусь тут.

– Знаю, знаю, – наконец проскрипел он. Его голос звучал так, будто охранник хотел прокашляться, но никак не мог этого сделать. – Помню тебя, пацан. Ладно, только недолго давайте.

– И сестру можно с собой?

– Бегом. – Он махнул головой в сторону репетиционного зала, и я ломанулся туда. Кристина – за мной, я слышал, как топали ее тяжелые берцы по каменному полу консерватории.

Лестница осталась позади, а дверь в репетиционный зал была приоткрыта. Оттуда тянулась тонкая полоска света и слышалась тихая музыка. Я заглянул внутрь. Мишеля видно не было, зато за роялем сидела Алиса, медленно перебирая клавиши. Она наигрывала что-то мелодичное, знакомое до рези в грудной клетке, но я никак не мог вспомнить этот мотив. Точно что-то из Чайковского. Свет падал ей на лицо, и оттого Алисина бледность стала желтоватой, светлые волосы тоже приобрели золотистый оттенок. Я засмотрелся – так увлеченно младшая Эйдлен играла на рояле, и такая красивая, филигранная музыка лилась из-под ее пальцев.

– Это «Гроза» Чайковского, – уверенно кивнула Крис и тем самым заставила меня отвернуться от Алисы.

Музыка мгновенно прекратилась: Эйдлен услышала нас и отдернула руки от клавиш, словно мы застали ее за чем-то постыдным. Щеки вспыхнули слабым, розоватым румянцем, и она поднялась из-за инструмента.

– Мишель, – окликнула она. А я, повернувшись, вздрогнул. За моей спиной стоял старший Эйдлен, и сколько он уже там находился – неизвестно, слишком уж тихими были его шаги.

– Рад, что ты решился, – с усмешкой протянул Мишель, просочившись мимо нас с Кристиной, и подошел к роялю.

У него на плече висела большая спортивная сумка с чем-то объемным, но нес он ее легко. И я понял почему, как только Мишель достал содержимое, – внутри стояла новая коробка с восемью винными бокалами.

– Проходи, не стесняйся.

Мы с Крис одновременно сделали шаг вперед, но я обогнул ее и подошел ближе, начиная догадываться, в чем будет заключаться наше пари.

– Зачем вам эти бокалы? – полюбопытствовала Крис, и Мишель мельком глянул на нее. Мне не понравился этот взгляд – небрежный, скептический, с толикой надменности. Но Мишель Эйдлен на всех смотрел так, будто публика обязана была ему поклоняться.

– Затем, – растягивая слова, начал он, – чтобы выяснить, чей голос сильнее.

– Бред, Мишель, – заявил я. – Мы разозлим охранника, потом будут проблемы…

– Тебе нужен Орфей или нет? – поинтересовался Мишель. – Если нет, то петь его буду я, а бокалы мы с Алиской домой заберем.

Стиснув зубы, я позволил ему вытащить все восемь бокалов из коробки, которые он выставил на крышку рояля. Они стояли в ряд, все как один красивые, ровной овальной формы, чуть переливающиеся перламутром. Даже жаль разбивать такие.

Крис смотрела недоверчиво – и на бокалы, и на Мишеля с Алисой.

– Разве это возможно?

– Проверяй, чтобы все были целые, – проигнорировав Кристину, кивнул мне на бокалы Мишель. Подойдя к ним, я пристально осмотрел каждый на отсутствие трещин и одобрительно махнул рукой – мол, целые.

Алиса по велению взгляда Мишеля подошла и взяла два. Было решено ставить их по одному на парту, за которой сегодня на занятиях заполнял документы педагог.

– Суть проста, – начал Мишель, – тот, кто разобьет голосом три бокала, победил. В случае если мы оба разбиваем по три, четвертый станет решающим.

– А если и четвертый разобьете? – опять встряла Крис, усевшаяся на сцену и теперь болтающая ногами. То и дело тяжелая подошва ее берцев билась о деревянные подмостки.

– Такого не будет, – отмахнулся Мишель. Алиса поставила первый бокал, и он вальяжным жестом руки, облаченной в черный кашемир лонгслива, пригласил меня к парте.

Как только я приблизился на нужное расстояние, то понял, что дыхание по закону подлости сперло. Словно забыв, как правильно брать ноту, я закрыл глаза и попытался настроиться, прокручивая в голове тысячи уроков в Московской консерватории – нас же учили всему этому. Я занимался музыкой с трех лет, а вокалом – с пяти, и мог взять ноту ре второй октавы также просто, как наиграть детскую песенку на фортепиано. Но звук застрял в грудной клетке.

Я смотрел на бокал и понимал: все, что от меня нужно, – его разбить. Поэтому, все-таки глотнув воздуха, я медленно, на выдохе начал с соль первой октавы, постепенно повышая голос и задерживая дыхание на ре второй октавы. Голос отзывался эхом от высоких потолочных сводов репетиционного зала, но не хватало его силы, поэтому я попробовал взять ноту ми. И тянул все громче, выше, пока бокал не треснул. И дыхание кончилось.

– Засчитано, – улыбнулся Мишель. – Но, думаю, тебе повезло. Ты даже не выяснил, какая у бокала частота.

Он достал из сумки бутылку с водой и намочил руку, а потом, взяв нетронутый бокал за ножку, бережно скользнул влажным пальцем по ободку. Звук, исходивший от этого трения, был еле различимый, и частоту я распознать не мог.

– Неужели ты слышишь?..

– А ты нет? – с усмешкой спросил он, поставив бокал на парту и встав туда же, где недавно стоял я. Эйдлену стоило только рот открыть, как звук полился из него, и я завороженно смотрел. Пение Мишеля гипнотизировало – даже Кристина перестала стучать пятками по сцене. Судя по звучанию, он взял ноту гораздо выше той, которая поддалась мне. И если мой бокал просто треснул, то его разлетелся на куски, осыпавшиеся на деревянный пол.

– Еще раунд?

– Не надо, – хрипло отмахнулся я, опустив взгляд. – Бессмысленно.

Мне не хотелось кормить его самодовольство, позориться тоже, поэтому я и принял решение отступить. Это как в шахматах – нужно уметь сдаваться за несколько ходов до мата. Мишель даже не стал смеяться: он молчаливо поставил оставшиеся бокалы обратно в коробку. Алиса собирала осколки, когда мы услышали топот за дверью и грозный возглас охранника: «Кто здесь шляется?»

– Валим, – принял решение Мишель и первым ринулся к окну. Я только сейчас заметил, что оно было открыто. Видать, так они сюда и попали. – Вам особое приглашение надо?!

Алиса вылезла первая. Крис, зацепившись за руку Мишеля, – следом. Я выползал предпоследний, как самый габаритный. С ростом в метр восемьдесят пять в маленькое окно протиснуться было трудно, но мне удалось. Эйдлен выпрыгнул за мной, и мы вчетвером оказались на небольшом балкончике, почти вплотную друг к другу.

– Что дальше? – прошептал я, пока Алиса горячо дышала мне в шею.

– Там, – Мишель махнул рукой за спину Кристины, – пожарная лестница. Спустимся по ней и спокойно выберемся. Давай лезь.

– А охранник?

– Я захлопнул окно и держу раму отсюда, – недовольно цыкнул Мишель. – Оттуда нас не видно. Утром просто обнаружат незакрытое с вечера окошко.

Крис обезьянкой зацепилась за грязные металлические прутья и перемахнула через балконные перила. Встав устойчивее, она быстро полезла вниз, словно рожденная для таких приключений – слишком уж ловко у нее получалось. Как только Крис оказалась внизу, следом полезла Алиса. Я галантно подал ей руку, но младшая Эйдлен ее проигнорировала. Неловко засунув ладонь в карман куртки, я пожал плечами, глядя на то, как Алиса изящными пальцами цепляется за ржавый металл. Даже на скрипящей пожарной лестнице она выглядела произведением искусства – такая тонкая, светлая. Ей не шли эти декорации – на Алису хотелось повесить бриллианты и повести под венец. И, глядя на ее длинные волосы, я жалел, что денег на бриллианты мне бы не хватило, а жениться я не собирался.

– Нравится? – усмехнулся Мишель, боднув мой бок локтем. Шаги охранника в репетиционном зале стихли. Будучи глуховатым, он, должно быть, и не услышал наш шепот на маленьком балкончике.

– Отвали, – буркнул я и без труда перекинул ногу через перила. Мне помощь была не нужна, я оказался на асфальте очень быстро. Мишель спускался последним и держался за лестницу не менее изящно, чем сестра.

Ладони испачкались в ржавчине и грязи, и я быстро обтер их о брюки. На джинсах Крис тоже виднелись следы от ладоней. Она закурила, а Мишель чуть поморщился, глянув на ее испачканную одежду. Только сейчас я заметил, что на его шее висит тонкая нитка морского жемчуга. У Алисы была такая же, но с жемчужинами покрупнее. Они так поблескивали в лунном свете, что я не мог отвести взгляд.

– Семейное? – усмехнулся я, протянув было руку, чтобы коснуться украшения на шее Эйдлена, но он шлепнул меня по ладони.

– Не трогай, – рыкнул он, но добродушно улыбнулся. – Подарок. Не люблю, когда прикасаются к моим вещам. Спасибо за пари. Было забавно.

– Миш, – шепнула Алиса, дернув брата за рукав. Она впервые подала голос с того момента, как мы застали ее за игрой на фортепиано. – Мы бокалы забыли. У меня кровь, Миш…

Она показала ему ладони. На них виднелись глубокие порезы от осколков. Должно быть, Алиса испугалась, когда послышались шаги охранника, и стиснула куски стекла, которые собирала.

– Черт, – выдохнул Мишель, но Крис его опередила.

– У меня есть влажные салфетки. – Она достала из рюкзака небольшую пачку и вручила Алисе. – На, останавливай. Аккуратнее только.

Белая тонкая материя тут же пропиталась ярко-алым.

– Мы домой, – бросил Мишель. – Мне даже жаль, что с Орфеем ты пролетел. Но я попрошу педагога поставить тебя во второй состав.

Они пошли прочь, и Кристина тоже потянула меня за рукав. Не знал, что было унизительнее – второй состав в студенческой опере или то, что Алиса в целом смотрела на меня, как на второсоставного.

Глава 4

Проводив Крис до подъезда, я наконец посмотрел на экран телефона, до этого валявшегося на дне потасканного рюкзака. Отец звонил мне пять раз, но гаджет был переведен в режим «не беспокоить». Увидев такое количество пропущенных, я даже занервничал, но перезванивать не стал: до дома оставалось недалеко. Поэтому отцу улетело сообщение о том, что скоро буду, и возле него сразу появились две галочки о прочтении.

Дом Кристины действительно стоял не так далеко от моего – тоже пятиэтажный, из подъездных окон лился грязный свет. Забросив рюкзак за спину, я медленно побрел вдоль. Октябрь своим появлением опустошил палисадник, из которого доносились звуки кошачьей драки. Вдалеке шумело море, но я, желая отрешиться от морельских звуков, достал из рюкзака наушники. «Ночные снайперы» сопровождали меня до самого дома, перекрывая и назойливые мысли о прошлом, и тягостные раздумья о будущем. В Московской консерватории я ни разу не был во втором составе, а Морельская перевернула мою любовь к спектаклям, превратив ее в невнятную кашу.

«Все равно спою Орфея, – пытался убеждать я себя. – Не сейчас, так потом, в театре». Правильно говорила мать: главное – доучиться хоть где-то, потому что, кроме музыки, я ничего не умел. Только слышать ее и создавать.

Подходя к обшарпанному подъезду, выкрашенному грязно-зеленой краской, я замедлился, еле переставляя ноги и шаркая подошвами ботинок об асфальт. В окне гостиной горел свет, и отец мелькал за неплотными занавесками, шагая из угла в угол. Дослушав песню у двери, я бережно убрал наушники в кейс, а его – на дно рюкзака. Мы жили на третьем этаже, и на площадке находилось по четыре квартиры. Наша была ближе всех к лестнице, и дверь в нее отец уже приоткрыл. Я постарался юркнуть неслышно, но дверь предательски скрипнула. Я даже не успел скинуть кроссовки, как отец возник в коридоре, грозно хмуря брови.

– Почти одиннадцать.

– Мне должно стать стыдно? – удивился я, все-таки сняв обувь и чересчур резко дернув за молнию на куртке. Она чуть не треснула. – Одиннадцать и одиннадцать, кто ты мне, чтоб учить?

Отец растерялся, а я в сотый раз убедился в том, что принцип «лучшая защита – это нападение», работает.

– Вообще-то…

– Если скажешь, что вообще-то мой отец, то я тебе напомню: мы не виделись десять лет.

Его лицо, и без того усталое от постоянных дежурств, совсем осунулось. И он ведь был не старым: я точно не помнил год рождения бати, но прикидывал, что ему в районе тридцати девяти. Его волосы даже седина не тронула, и морщины еле проглядывали на вечно нахмуренном лбу. Но усталость и постоянный стресс брали свое.

– Хватит, Родион, – бросил он с напором, отступив. – Я просто волновался.

Я поморщился и замолчал. Иногда я тоже нервничал за отца – когда он задерживался, когда у них были выезды, когда он не спал сутками, и еще я мог насчитать около десятка этих «когда».

– Ладно, бать, извини. – Проходя в кухню, я хлопнул его по плечу. – Есть чего пожрать?

– Омлет сейчас приготовлю. – Он достал сковородку.

В кухне опять воняло табаком.

– Снова курил?

– Тебя ждал, – пожал он плечами так, словно его это должно было оправдать. Достав сковородку из старого шкафчика, у двери которого был сломан доводчик, отец грохнул посудиной по газовой плите. Чиркнув спичкой, включил газ, который сразу тихо зашелестел, а в кухне появился тонкий, едва уловимый запах.

– Ты самоубийца, конечно, рядом с газовой плитой курить, – буркнул я.

– Я далеко и в окно, – отмахнулся он, разбивая три яйца в пластиковую миску.

Посуда в квартире всегда казалась заляпанной. К чему бы я ни прикасался, все вызывало чувство отторжения: не мое, я не должен здесь быть. Мне хотелось в Москву, к европейскому сервизу и посудомойке. Грязная раковина опять забилась посудой, и я расстроенно посмотрел на вновь выросшую гору.

Заметив мой взгляд, отец виновато потупился.

– Прости, помою…

– Я сам, ты и так ужин готовишь, – вздохнул я, понимая, что влез в его жизнь, сместив все векторы и испортив ее распорядок. Поэтому, вооружившись губкой и средством для мытья, я встал у раковины. Отец суетился у плиты. Мы нечасто находились вместе в одном пространстве. То он на дежурствах, то я куда-то убегал.

Помимо сигарет и легкой примеси газа, запахло жареными яйцами. Отец накрыл сковородку старенькой стеклянной крышкой, у которой давно отваливалась ручка, но ни у кого не доходили руки ее приклеить. Между нами повисло неловкое молчание, которое я попытался сгладить разговором.

– Мне партию Орфея дадут, – брякнул я первое, что пришло в голову.

– Правда?

– Ага, только во втором составе.

Отец промычал что-то нечленораздельное, невнятное, я так и не понял что. Поэтому продолжил оттирать тарелки от засохшей овсянки после раннего завтрака. И опять – молчание, давящее на уши. Отец поглядывал за омлетом, я – за посудой. От скуки и ощущения неловкости я даже начал напевать у себя в голове.

Наконец батя вывалил омлет мне в тарелку с дурацкой красно-голубой каемочкой, и я плюхнулся за стол, вытерев руки об штаны. Мы жили вместе уже месяц, но я еще ни разу не видел, чтобы у отца на кухне висело чистое вафельное полотенце. Была или грязная, уже влажная тряпка, или вообще ничего. Омлет вкусно пах и даже не подгорел. Взяв вилку, я принялся без ножа разделять его на небольшие, удобные для еды кусочки. Отец налил мне чай – крепкий, черный и сладкий. Я с удовольствием сделал глоток и блаженно откинулся на спинку стула.

– Спасибо, вкусно.

Отец присел напротив и заварил себе кружку крепкого кофе.

– Тебе нормально перед сном? – Я потянулся к пакету за куском хлеба.

– Я сейчас уеду на дежурство, – отстраненно сказал он. – У нас… Есть новые обстоятельства, которые надо изучить. Я хотел попросить тебя быть осторожнее.

Омлет чуть не застрял в горле, но я быстро сглотнул горячий большой кусок. Батя вертел в руках кружку с едва не расплескивающимся через край кофе.

– Что случилось? – прямо спросил я. – Это связано… с учениками консерватории? С Тасей?

Батя замялся, кусая губы. Они у него и так были обветренные, с постоянно отслаивающейся кожицей, сухие. И сейчас нижняя губа закровоточила, я заметил маленькую алую каплю, которая тут же исчезла вместе с глотком черного кофе.

– Не стоило тебе говорить.

– Ты уже начал, – напомнил я. – И вообще, мне некому это рассказывать. Просто хочу знать, что происходит.

– Только ни одной живой душе, ладно? Ты можешь посеять этим панику. Люди всегда боятся, когда сталкиваются с неизвестным.

Батя меня так заинтриговал, что я даже забыл про остывающий омлет. Но «неизвестное» поставило меня в ступор: отец еще несколько дней назад нес чушь про сирен, и я не сомневался, что это могло быть продолжением того разговора. Но он выглядел бледно и нервно.

– Мы нашли на берегу кровь, – хрипло сказал он. – Свежую.

– Откуда?..

– Не перебивай, – взмолился он. – Я и так с трудом формулирую… В общем, кровь была темно-зеленая, такая вязкая… Но пахла – кровью. И анализы подтвердили, что она, родимая.

– Разве бывает темно-зеленая кровь?

– Даже темно-бирюзовая…

Он достал старенький телефон. Еле работающий, вечно глючивший, но неплохо снимающий. В галерее у бати было полно фотографий: шашлыки с последнего летнего путешествия, отснятые документы, парочка закатов, я сам. Последние кадры датировались сегодняшним числом, и на них узнавалась Жемчужная бухта. Я не знал, зачем они снова туда пошли – никаких улик после смерти Таси не оставалось, мы исползали с Кристиной это место вдоль и поперек, чуть ли не с лупой изучая камни.

Но они нашли.

На одном из больших валунов, уже покрытых тиной, виднелись странные темно-бирюзовые пятна, отдававшие глянцем и ровным бликом отражавшие солнце.

– Не похоже на кровь, – озадаченно протянул я.

– Фотография не передает консистенцию. – Отец отхлебнул еще кофе. – Но это она. И по анализам – она, только без группы, но кое-какие показатели совпали с составом человеческой крови.

– Трэш. – Я вздохнул и вернул телефон отцу. – А чья она может быть?

– Не знаем. Отправили биологам и зоологам. Неясно: то ли это морское существо, которое случайно вынесло на берег. То ли сухопутное, случайно оказавшееся в воде. Черт его знает, но такого мы раньше не встречали.

Он поднялся и поставил кружку в раковину. Но, подумав, взял губку и решил помыть ее сразу под моим одобрительным взглядом. Я задумчиво накалывал на вилку остатки уже остывшего омлета. Шум воды успокаивал. Из приоткрытого окна доносился звук моря, сливаясь со звуком текущей из-под крана струи.

– А если это сирены? – выпалил я, оторвав взгляд от тарелки. Отец стоял ко мне спиной, но я чувствовал, что он весь напрягся и даже на мгновение перестал мыть посуду.

– Ты же называл это чушью.

Я задумчиво почесал затылок. Все легенды и правда казались только сказками, но другой идеи, почему на берегу оказалась неизвестная бирюзовая кровь, у меня не было. Может, рыба какая? Или странный морской еж, раньше не появлявшийся на берегах Балтийского моря?

– И правда, – согласился я. – Такого не может быть. Ты, кстати, судмедэксперт и должен мыслить трезво. Сирен не существует.

Батя повернулся ко мне и устало потер переносицу.

– Мы просто не представляем, что происходит. Пятый студент за полгода. И это я так, в обход своих, с инициативной группой… – Он закатал рукава рубашки. – Начальство узнает – попрет к чертовой матери.

– Почему? – растерялся я.

– Потому что мы должны искать, а не такой чушью заниматься. Короче, Родион, ничего не ясно. И я тебе этого не говорил.

Он поставил вымытую чашку на место в кухонный шкафчик. Кивнув отцу и положив руку на сердце, я молчаливо поклялся никому не рассказывать. Батю я знал недолго, чтобы понять, насколько он озадачен. Всегда ли он увлекался мистикой? Много ли читал про сирен? Давно ли изучает морские легенды?

Входная дверь хлопнула, а потом в подъезде послышались удаляющиеся шаги. Скинув тарелку в раковину, я направился в спальню отца. Если моя больше напоминала чуланчик с детской софой, то у бати была вполне себе приличная комната. Плед валялся на незаправленной кровати, ящики комода были приоткрыты и оттуда выглядывали неаккуратно убранные вещи. Я почти никогда не заходил в отцовскую комнату, бывал здесь всего пару раз. Но теперь желание изучить то, чем отец живет, возобладало над здравым рассудком.

Его шкаф полнился тонкими и толстыми журналами «Тайны Морельска» за разные годы. На обложках красовались кричащие заголовки о необъяснимых событиях, а на одном, его я отложил в сторону, была нечеткая фотография существа с человеческим торсом и рыбьим хвостом. Датировался журнал позапрошлым годом, и я пожалел, что не уточнил у отца, когда тот друг рассказал ему про сирен. Судя по коллекции, это напоминало легкое помешательство, хотя у судебных экспертов разум обычно трезвый, способный быстро и четко оценивать информацию. Но, глядя на журналы с сиренами, я не верил, что их мог коллекционировать мой отец. И тем более читать «Тайны Морельска».

Складывая их обратно на полку, я уже хотел поделиться находкой с Кристиной – может, она тоже такое почитывает?

* * *

Отговорить Кристину от погружения с аквалангом у меня не получилось, и я понял, что должен сопровождать ее. Крис была настроена решительно: она нашла парнишку с лодкой, который должен был вывезти нас на середину Жемчужной бухты, и еще одного, дающего частные уроки фри-дайвинга. Нельзя было не согласиться с тем, что профессия у Крис и правда полезная: нужные люди вырастали вокруг нее сами собой, как грибы после летнего дождя.

Мы встретились у ее дома. Она заботливо сделала бутерброды – хлеб и колбаса, нарезанные сантиметром в толщину вызвали улыбку. Но я с благодарностью откусил, пока мы с рюкзаками наперевес топали к бухте. Крис тоже жевала, и между нами повисло молчание. То, что мы хотели найти, действительно могло крыться на дне Жемчужной бухты. Пусть я и ворчал, но мой интерес вчера подогрелся отцовскими журналами.

– Ты читала «Тайны Морельска» за двадцать первый год? – спросил я, с трудом проглотив большой кусок бутерброда и тут же откусив новый.

– Не, – буркнула она с набитым ртом. – Только слышала, что там про сирен печатали.

– Вчера нашел у отца… – я замялся, подбирая слово, – коллекцию. Из таких журналов. Там их до хрена. Вот уж не думал, что такой серьезный человек читает такую дичь.

– Реально? – удивилась Крис. – Никогда не слышала…

– А ты с ним общаешься? – Я покосился на нее.

– Да уж побольше твоего. – Она невозмутимо откусила от бутерброда. – Его «девятка» ломается часто. А я ее чиню.

Пожав плечами, я выкинул в ближайшую урну пакетик из-под бутерброда. Мы вышли спозаранку, солнце только начинало просыпаться. В субботу на галечных морельских пляжах бывает много людей даже в октябре, поэтому мы решили нырнуть рано, избегая посторонних взглядов. И я до сих пор недоумевал, как Крис удалось меня на это подбить?

Солнечные лучи – на удивление для Морельска яркие – озарили водную гладь. У берега уже стоял небольшой катер: белый и побитый жизнью. Капитан его выглядел сонным и измочаленным, будто он всю ночь отплясывал в единственном местном ночном клубе. Но, подойдя поближе и незаметно понюхав его, я с облегчением выдохнул: трезв и даже перегаром не пахнет.

Девушка, на вид чуть старше нас, грузила снаряжение. Когда мы поравнялись с лодкой, остановившись у носа, она обернулась и ослепительно улыбнулась нам. На клыке у нее блеснул скайс, а наращенные ресницы нависали, отяжеляя веки.

– Аня, а это Паша, – с улыбкой представилась она. – Погружались когда-нибудь?

– Родион. – Я помог ей догрузить оборудование в катер. – Нет, никогда.

– Я тоже. – Крис запрыгнула в лодку. – Мы ненадолго. Просто хотим осмотреться.

– Вряд ли бы я подписалась когда-нибудь на такую авантюру, Крис, если бы не твои таланты автомеханика, – хмыкнула Аня, тоже забираясь в катер и отдавая Паше команду.

Он завел катер, и я забыл поинтересоваться, есть ли у него права. А когда Паша начал сдавать задом и белая побитая махина, разбрызгивая вокруг себя соленые капли, пришла в движение, я покрепче вцепился пальцами в бортик. От влаги они все время соскальзывали.

Мы набирали скорость, нос катера стремительно рассекал воду, и я заинтересованно поглядывал через бортик. Балтийское море обычно было желтовато-зеленым, мутноватым, а в Жемчужной бухте словно стеклом расстилалась бирюза. Я на ходу коснулся рукой воды, и понял, что не такая уж она и холодная – в гидрокостюмах замерзнуть мы не должны. В глубину было видно на пару метров, и плещущиеся мелкие рыбки то и дело уплывали врассыпную. Паша управлял плавно, особо не разгонялся, но минут через семь мы уже стояли посреди Жемчужной бухты. Пляж превратился в тонкую полоску, и оставалась надежда, что ранние пташки, желавшие отдохнуть на берегу, нас не видели.

Катер остановился и теперь плавно покачивался на небольших волнах. Крис суетливо разбирала гидрокостюм, пытаясь расстегнуть молнию, но бегунок постоянно выскальзывал из ее пальцев с короткими, неаккуратными ногтями.

– На сколько погружаемся? – Аня завязала волосы в пучок.

– Метров тридцать-сорок, – решила Крис. – Это безопасно.

Такая глубина не звучала безопасно, но спорить я не стал. Взяв гидрокостюм, чуть выцветший от старости, я стянул с себя сначала футболку. Девчонки тоже начали переодеваться, но в катере было не особо удобно, он постоянно покачивался, и Аня, стоя в шортах и верхе от купальника, чуть не свалилась за борт.

– Холодно, блин, – проворчала она, когда на нее попало несколько соленых брызг. Крис только отмахнулась. Неопрен, из которого был пошит костюм, неприятно лип к телу, и я постоянно пытался оттянуть то рукав, то воротник. Он обтягивал слишком сильно, и я злился.

– Размер какой? – поинтересовалась Аня, перебирая ласты.

– Сорок третий, – буркнул я, и тут же в меня прилетели синие пластмассовые ласты, больно шлепнув по бедру.

Аня взялась проводить инструктаж. Крис постоянно крутилась, не слушая ее внимательно, а вот я впитывал каждое слово. Дайвинг – это опасно, и пусть я трусостью никогда не отличался, но отсутствие свободного доступа к кислороду пугало. Аня рассказывала, как правильно дышать, опускаться и всплывать. И параллельно ее словам мое желание погружаться падало в геометрической прогрессии.

– Ясно?

– Ясно! – Крис натянула маску, плотно прижимая ее к носу и рту, а потом надела на себя баллон с дыхательной смесью и жилет. – Мы готовы.

Я проделал то же самое. И, незаметно для девчонок, перекрестился – тут оставалось уповать только на Бога, ведь я хотел выжить.

Аня нырнула первая, Крис – за ней, и я нехотя тоже перевалился через бортик, засунув в рот трубку для дыхания. Под водой был прекрасный обзор: я видел Аню, которая командовала нам жестами, Кристину, озиравшуюся по сторонам. Мы медленно начали погружаться по командам Ани. Она вообще плыла, как настоящая русалка – ее ласты напоминали хвост, а тягучие, ровные движения говорили о большом опыте погружения. Крис двигалась рвано, все время дергалась, а мне вообще хотелось всплыть на поверхность. Воздуха будто не хватало, но я читал о таком – главное, не поддаваться панике. И я, изо всех сил пытаясь не впасть в ужас, плыл последним. Ноги будто сами работали в ластах, а руки разбивали полотно воды перед собой, и я погружался все глубже и глубже.

На удивление на глубине Балтийское море оставалось таким же бирюзовым, как и на поверхности. Мы замерли. Аня показала сигнал «стоп» и взглянула на глубиномер. На такой глубине даже солнце не пробивалось сквозь толщу воды, мне в глаза била темнота воды и изредка проплывающие рыбки мелькали своими хвостами. Крис озиралась куда активнее меня – она крутила головой из стороны в сторону, иногда тыкала Аню локтем и указывала на что-то. Я подплыл к девочкам ближе, и Аня скомандовала следовать за ней. Мы безропотно поплыли вдоль, перестав погружаться.

Мне показалось, что давление под водой начало усиливаться, словно на поверхности сейчас нарастали штормовые волны. Они чувствовались здесь сильно, хотя, казалось бы, не должны были. Нас относило друг от друга с каждым толчком, и Крис крепко вцепилась в меня, а Аня – в Кристину. Под маской я зажмурился в тщетных попытках совладать с собой, активно греб ластами, но все равно казалось, что мы замерли на одном месте.

Крис дернула меня за рукав особенно сильно, и я распахнул глаза. По ощущениям вода вокруг нас вибрировала, посылая импульсы опасности. Аня жестом показала, что надо всплывать, и я хотел было начать первым, но Крис не позволила. Она совсем не дайверским жестом ткнула пальцем влево, и я повернулся. На миг показалось, что я сейчас утону: появилась сумасшедшая слабость в ногах, все конечности обмякли, а страх забрался в самую грудную клетку.

Вдалеке виднелось существо. С рыбьим хвостом и человеческим корпусом. По облику такое, как рисуют в детских книжках, но оно находилось слишком далеко, чтобы разглядеть его в деталях. Мне показалось, что я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, а все тело парализовало от ощущения неизведанного и темного. Вода вибрировала сильнее, а существо стремительно приближалось.

Аня и Кристина начали подниматься, и я активно греб ногами, пока ласты рассекали воду. Мы пытались выплыть, но висели на месте. Я чувствовал, что все более жадно хватаю ртом дыхательную смесь из баллона, и попытался выровнять ритм дыхания, чтобы не поддаться панике. Аня тащила нас наверх. Существо резко развернулось: видимо, заметило нас и начало отдаляться. Последнее, что я запомнил, мелькнувшие длинные волосы и цвет хвоста – болотно-золотой.

Ноги уже сводило от интенсивной работы, но вода успокоилась, и мы потихоньку поднимались. Как только я оказался на поверхности, тут же выплюнул трубку и стал жадно дышать. Паша на катере подплыл к нам поближе, и Аня уцепилась за сброшенную ей веревочную лестницу. Кристина рядом тоже пыталась отдышаться, стягивая капюшон гидрокостюма. Ее темные волосы забавно стояли торчком. Я протянул ей руку и подсадил, чтоб она смогла подтянуться на лестнице.

– Спасибо, – сквозь шум воды бросила она. – Руки ослабели.

И я понял, о чем она говорила, когда сам зацепился за лестницу. Мышцы были будто не мои – вообще не поддавались, и подтянулся я с трудом, не сумев перевалиться через бортик катера. Паша мне помог, затащил в лодку за жилет. Крис уже начала стягивать с себя гидрокостюм, пытаясь отдышаться. У нее из носа шла кровь.

– О боже, – пробормотал я и, дотянувшись, стер красную каплю. – Это отчего?

Аня молчала. Мне показалось, она вообще потеряла способность говорить.

– Может, от этих сильных вибраций под водой, – пробормотала Крис и посмотрела на мои уши. – У тебя тоже кровь.

Я вытер ее плечом, а на черном гидрокостюме все равно не было видно пятен. Паша завел мотор на малых оборотах, чтобы лодку не уносило еще дальше от берега. Зубы Ани клацали друг об друга – только сейчас, сев к ней ближе, я это заметил. Рукой я осторожно приобнял ее за плечи, а Аня, поежившись, прижалась ко мне.

– Это было страшно, – наконец смогла она произнести.

Крис закивала.

– Не просто страшно, а ужасно! – Она откинулась на бортик катера и закрыла глаза. – Это же не я одна видела?

– Не ты одна, – поддакнул я. – И у нас точно не групповые галлюцинации. Это существо русалка?

– Сирена, – качнула головой Крис. – Ты слышал этот звук?

– Только вибрации…

– А мне показалось, я чуть не оглохла! По барабанным перепонкам долбануло так, будто применили ультразвук!

Паша нажал на газ, и катер быстрее понес нас к берегу. Аня все еще дрожала, а Кристина пялилась в бирюзовую гладь. Но больше мы ничего там не увидели.

Глава 5

Как только я почувствовал под ногами твердую землю, спустившись с катера, сразу волной накатило облегчение. Хотелось упасть в гальку и ткнуться лицом в грязный пляж, благодаря за то, что у нас получилось на него вернуться. Но я стоял на чуть подрагивающих ногах и придерживался за бортик рукой, а второй помогал девочкам выбираться из катера. Крис оставила в лодке и гидрокостюм, и жилет, и баллон, Аня пообещала сама все убрать.

Я постоянно оглядывался на море: мне все хотелось увидеть хвост или всплеск, хоть какой-то намек на то, что нам не показалось. Но там ничего не было. Море поражало своим спокойствием и полнейшим штилем: даже у берега не было волн, что для октябрьского Морельска нонсенс.

Ноги Крис тоже подрагивали, она делала осторожные шаги по мелким камням. Я придерживал ее за локоть, пока мы шли к бетонной лестнице, ведущей из Жемчужной бухты. Кристина пыталась улыбаться, но улыбка эта больше напоминала испуганную гримасу. Мы оба знали, что нам страшно, но никто не хотел в таком признаваться.

– Зато мы нашли, что хотели, – неловко пробормотала Крис, когда мы поднялись и вышли на набережную. – Теперь ты не будешь говорить, что это чушь?

– Не буду, – нехотя признался я, отряхивая низ штанин от песка. – Я тоже это видел.

– Было жутковато. – Крис криво усмехнулась.

– Думал, мы не выплывем.

– Говно не тонет.

И то ли от нервов, то ли от удачной глупой шутки мы рассмеялись так, что на нас обернулось несколько прохожих. Крис легонько толкнула меня в плечо, и я слегка пошатнулся. Стресс потихоньку расслаблял плотные тиски, но даже пока мы шли вдоль набережной, все равно посматривали на море. Я крутил головой и замечал, что взгляд Крис устремлен туда же. К морю.

– А если это правда поют сирены? – пробормотала она. – Они же, по легендам, заманивают путников и их топят…

– Студенты – не путники.

– Балда, – бросила она. – Студенты консерватории – талантливые музыканты. Не думал об этом? А если они их топят, чтобы подпитаться?

– Чушь, – отмахнулся я и тут же опомнился: обещал ведь так не говорить! – По легендам, сирены должны были топить мореплавателей. Причем тут студенты?

– Но ты не отрицаешь, что смерти могут быть связаны с сиренами?

– Не отрицаю, – нехотя согласился я. – Может, перекусим? Я голодный.

На набережной стоял ларек с горячей кукурузой. Летнее блюдо отдыхающих пришлось по душе – сочные желтые зерна, отдающие солью на языке, согревали. Мы купили по целой штуке и ели на ходу. У Крис по подбородку тек сок, капая на футболку с «Лимп Бизкит», и я протянул ей салфетку. Она непринужденно рассмеялась, вытираясь и выкидывая влажную бумагу в ближайшую урну. Я тоже запачкал толстовку, но кукуруза оказалась до того вкусная, что это было неважно.

Раздалась мелодия звонка, но я даже не сразу понял, что играл мой телефон. Наспех вытерев руки об джинсы, я достал гаджет из заднего кармана и увидел абонента, желавшего со мной поговорить. Мать.

– Черт, – выругался я.

– Не хочешь говорить?

– Придется.

Я сунул кукурузу Кристине, которая от неожиданности чуть свою не выронила, и нажал на зеленый кружок. Почти бегом я отошел от подруги, чтобы она не слышала нашего разговора. Обернувшись мельком, я заметил, что Крис прислонилась к перилам и принялась уже за остатки моей еды.

– Алло, – бросил я в трубку резче, чем планировал, и на несколько секунд на той стороне провода повисло молчание.

– Родион, здравствуй, – суховато произнес материнский голос.

– Здравствуй. – Я сбавил обороты. – Что-то случилось?

– Просто звоню узнать, как ты. – Она попыталась говорить мягче. – Мы почти не разговаривали после твоего отъезда…

– Ты не рвалась, – напомнил я. – Я пытался с тобой поговорить.

Материнское давление я чувствовал через телефонную трубку, пару тысяч километров и прибалтийские страны между нами. Она распространяла свое влияние везде, до чего могла дотянуться, и пилила мои нервные клетки ржавой пилой – особенно когда звонила так неожиданно.

– Как ты устроился?

У меня и сомнений не было, что она так резко сменит тему. Мама не выносила напоминаний о собственных промахах и всегда делала вид, будто такого не было. В детстве из-за этого я чувствовал себя дураком, а сейчас знал – все было. Оттого, что она попыталась спрятать воспоминания, ничего не изменилось.

– Нормально. С отцом уживаемся, особо друг друга не трогаем, – дежурно рассказывал я, только сейчас заметив, что кругами рассекаю по набережной от невозможности стоять на месте. – Как работа? Как в консерватории?

Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успел его осознать. Тоска по прошлой жизни иногда меня заедала так сильно, что я не мог думать ни о чем другом. В последнее время меня отвлекала Крис с ее тайнами Морельска и прочими небылицами, но теперь, услышав материнский голос, я словно вернулся обратно в столицу. В Москву и так хотелось, снова к ее размаху, к огромному, любимому зданию консерватории, к большим проспектам и пробкам.

– Нормально. В консерватории почти все забыли, – кивнула она. – Но не думаю, что ты сможешь вернуться. На твоем месте я бы не раскатывала губу.

– А на твоем месте! – мгновенно вскипел я. – На твоем месте я бы думал о своем ребенке, а не о том, как самой выйти сухой из воды!

– Беспредметный разговор, – отрезала она, и я услышал, как щелкнула зажигалка и мать сделала первую затяжку сигаретой. – Уймись. Я и так сделала все, чтобы запихнуть тебя в сраный Морельск.

– Спасибо!

– Не стоит! – зло выплюнула она, и ее агрессивная манера разговора чуть не заставила меня бросить трубку. – Сволочь ты неблагодарная, Родион.

– И тебе хорошего дня, – сыронизировал я. – Что ты еще хотела?

– Вообще-то, я позвонила просто спросить про твои дела.

– Живу и здравствую. Мам, мне правда надо бежать, давай попозже созвонимся?

Я мог поклясться, что сейчас она недовольно цыкнула и закатила глаза. Но ни слова не сказала – попрощалась и положила трубку. Увидев, что звонок сброшен, я в облегчении выдохнул и запихнул телефон в задний карман. Пока я пытался отбиться от матери, Кристина уже доела мою кукурузу.

– Неприятный звонок?

– Типа того, – отмахнулся я. – Неважно.

– Сорри, я тут твою кукурузу догрызла…

– Плевать, аппетита все равно нет, – отмахнулся я, проследив взглядом, как два огрызка полетели в мусорку.

– Хочешь, я тебя дома чаем напою? – Крис ободряюще погладила меня по плечу, и я все-таки кисло улыбнулся и кивнул.

Предложение было неожиданным – в прошлый раз Кристина меня даже на порог не пустила, когда я пошел ее провожать, а теперь сама предложила зайти в гости. Мысли о сирене не выходили из головы. Мне показалось, что это было самое прекрасное и устрашающее существо одновременно. В воде я испытывал трепет, сейчас – подсознательный ужас. Мне казалось, что теперь сирена будет являться в кошмарах каждую ночь. И я уже заранее испытывал бессильное отчаяние.

– Я тебе кое-что скажу, только ты не говори никому, – попросил я, не в силах удержаться. Да, я пообещал, но иногда и клятвы могут быть нарушены. – Мне вчера отец кое-что рассказал.

Крис взволнованно посмотрела на меня, и в глазах ее блестел нездоровый интерес. Пока я переводил дыхание, собираясь, она в нетерпении дернула меня за рукав.

– Ну?

– Короче, отец вчера рассказал, что они на берегу нашли кровь, – пробормотал я. – Только не красную, а такую, бирюзовую… Понимаешь? Они нашли нечеловеческую кровь…

Крис ахнула, а потом зажала ладошкой рот.

– Да ладно? И ты думаешь, что она…

– …принадлежит сирене, – закончил я вместо нее. – Только знаешь, сегодняшняя сирена не была похожа на раненую. Может, их несколько?

– Или у них быстрая регенерация, – пожала плечами Кристина. – Блин, посмотреть бы на эту кровь…

– Да смыло все давно. Но у отца в телефоне есть фотка, если подгадаю момент – попробую прислать.

Крис посмотрела на меня неопределенно, а потом мотнула головой.

– Если не получится, не подставляйся. Как-нибудь в следующий раз.

И я промолчал в надежде, что следующего раза все-таки не будет. Мне все еще хотелось, чтобы сирены оказались дурным сном, но болотно-золотистый хвост я никак не мог выкинуть из головы.

Мы подошли к ее пятиэтажке, и я замедлился у подъезда. Дверь закрывалась с помощью кодового замка, и я давно такого не видел – мне казалось, все уже лет пять как перешли на магнитные ключи. Но, даже по сравнению с нашим, дом Крис казался более обветшалым, которому и до аварийного состояния недалеко. Она зажала пальцами три кнопки с цифрами один, четыре и восемь, и дверь, щелкнув, открылась. На лестнице пахло куревом и сыростью, что совсем неудивительно для Морельска. Стены, выкрашенные в темно-синий цвет снизу и побеленные сверху, кто-то разрисовал маркерами и баллончиками.

– У вас не гоняют за это? – кивнул я на рисунки.

– Кому это надо? – хмыкнула Крис. – У нас полподъезда так рисует.

– В Москве б уже поймали…

– Ну, где Москва, а где мы – морская провинция?

И я только кивнул, потому что не мог не согласиться. Где Москва, а где Морельск? Мы поднялись на второй этаж. На площадке, как и у нас, располагались четыре квартиры. Три из них были с металлическими входными дверьми, а мы подошли к старой, потрепанной, обитой кожзамом. Крис вытащила из кармана связку ключей и одним поворотом в скважине отомкнула замок.

– Проходи.

Из глубины квартиры послышались разговоры, и Крис мгновенно напряглась, беззвучно выругалась: глядя на то, как шевелились ее губы, я разобрал четыре бранных слова.

– Черт, он дома.

– Кто это?

– Отчим, – пробормотала она, скидывая кроссовки.

В квартире сильно пахло спиртным, копченой рыбой и попкорном. Как взаимосвязаны эти три продукта, я не знал, потому что пил редко и морепродукты терпеть не мог. Пахло и пóтом, прелой одеждой, а само помещение давно просило ремонта. Побелка на потолках давно посерела, а обои в тонкую полоску будто начали отслаиваться еще в прошлом веке. Обувь валялась вне шкафа, на полусломанных крючках висели старые олимпийки с тремя полосками и куртки. В углу стоял старый велосипед, а посреди прихожей валялись мужские порванные тапки.

– Прости, – пробормотала она. – Я думала, он на работе.

– Но чай-то можно попить? – с улыбкой спросил я. – Или твой отчим меня сожрет?

Крис замялась.

– Разувайся.

Кухня выглядела не лучше прихожей: такая же обшарпанная, на некогда светлой вытяжке виднелись старые пятна жира, плиту никто давно не мыл, а на ней стояла алюминиевая кастрюля с неясным содержимым, от которого пахло кислым. Я поморщился, но прошел внутрь, стараясь не смотреть на Крис, которая швырнула грязную, брошенную на столе чашку в раковину. От раздавшегося звона я вздрогнул.

– Надоело, – ледяным тоном бросила она, и даже у меня вдоль позвоночника пробежали мурашки, хотя ко мне ее раздражение не относилось. – Могли бы хоть убирать за собой.

– Давай я помогу…

– Сядь. – Крис пальцем указала мне на табурет, и я покорно опустился на деревянную жесткую поверхность. Она суетилась вокруг, пока я смотрел сквозь кухонное окно на маленький пустующий дворик. На улице накрапывал дождь, висела неприятная сырость, да и осенью дети гуляли гораздо реже. Я представлял, какой здесь стоял гомон, когда окно летом приоткрывали на проветривание, а во дворе гудела детвора.

Крис стукнула дном металлического чайника о плиту и быстро зажгла газ. Если в Москве у многих стояли электрические плиты, то почти все дома в Морельске были подключены к газу, и даже горячая вода согревалась специальными колонками. Газ еле слышно зашипел, и, не теряя времени, Крис достала из белого шкафчика две большие кружки.

– Чай только черный, – предупредила она.

– Пойдет. – Я согласно кивнул.

В коридоре раздался шум падающей вешалки, а потом недовольный пьяный вопль. Я не выносил пьяных людей: отец, может, и курил, ел лапшу быстрого приготовления, почти не ночевал дома, но в алкогольных дебошах замечен не был. Судя по матам, доносившимся из коридора, здесь намечался целый концерт. Я видел, как напряглись руки Кристины, и она чуть не выронила чайник, неосторожно схватив его за горячую ручку. Крышка, свалившаяся на гарнитур, неприятно звякнула, но Крис не спешила ее поднимать.

– Вот урод, – выплюнула она.

Я не понял, когда в ее руках вместо чайника оказалась бита. Такая массивная, деревянная, с уже стершимся принтом какого-то спортивного магазина. Рукоятка была перемотана изолентой, и я даже удивился, как органично это орудие смотрелось в тонких пальцах Кристины.

– Крис! – сдавленно выдавил я. – Ты что творишь?

– Достал, – бросила она и направилась к кухонной двери, бережно мной прикрытой. – Все время бухает.

Крис дернула дверь на себя так сильно, что круглая несуразная ручка ударилась о стену. Я мог поклясться, что на стареньких обоях осталась вмятина от удара. Глядя на Кристину со спины, я не узнавал ее и восхищался одновременно: с битой, с короткими, собранными на макушке в маленький хвост волосами, с массивными плечами и крепкими мышцами на руках от нелегкой работы она смотрелась как чемпионка мира по любому силовому спорту. Даже кухонные декорации не портили этого впечатления.

На полу и правда валялась вешалка для одежды, а под ворохом курток – кто-то еще. Судя по кряхтению, пьяный мужчина.

– Подъем, – взревела Крис, подходя к курткам и легко пиная их. Она держала биту наготове, занесенной, но резких движений не делала. Я, так и не поняв, нормально это или нет, замер на кухонной табуретке и попытался пялиться в кружку, а не на представление в коридоре.

Но мой взгляд все равно возвращался к двери и открывшемуся из нее виду. Мужчина выкарабкался из курток и сел, ошалело качая головой. Крис возвышалась над ним монументально, на мгновение тщедушного мужчину в потрепанных синих трениках мне стало даже жаль.

– Отвянь… Опять орет…

– Иди проспись! – гаркнула Крис так, что я вздрогнул. – Какого хера ты опять не на работе?! Людей в дом не привести! Опять срач!

– Я отмечал…

– Конечно, ты каждый день отмечаешь, алкаш чертов!

Она отбросила биту в сторону, и та с громким стуком сначала упала на пол, а потом откатилась в дальний угол. Мужчина часто и мелко дышал, словно загнанный кролик перед убоем, а Крис вернулась в кухню. Ее пальцы нервно подрагивали – я видел это даже с такого расстояния. Она вытащила из ящика пачку сигарет, быстро доставая одну. В Морельске что, все люди привыкли курить на кухне? Но комментировать я не стал, только молча следил за ее резкими, порывистыми движениями. Спичка у Крис не разгорелась с первого раза, и она перевела как минимум три штуки перед тем, как прикурить. Табачная вонь разнеслась по кухне сразу же, не оставив места чистому воздуху.

Чуть не пролив кипяток на столешницу, Кристина все-таки умудрилась тонкой струей из чайника попасть в кружку. Пакетик черного «Липтона» тут же окрасил воду в темно-коричневый цвет. Ароматизаторами не пахло, поэтому я придвинул металлическую сахарницу и забросил пару ложек в чай.

– Бутеры будешь? – предложила Крис.

Недоеденная кукуруза давала о себе знать: желудок урчал сильнее, требуя добавки, но я не был уверен, что смогу есть в этом доме. Я все равно кивнул, тем более Кристина, не дождавшись моего ответа, уже открывала холодильник. Сделав глоток чая, я чуть не обжег язык. В коридоре до сих пор слышались звуки падений и неудачных попыток подняться, а потом предположительно в ванной комнате зашумела вода.

Я поглядывал на часы, думая, когда прилично будет сказать, что мне нужно идти, и при этом не обидеть Кристину. Она уверенно острым ножом нарезала вареную колбасу, а батон из упаковки достала уже нарезанным. Смазав одну сторону хлеба майонезом, Крис выложила на каждый по два тонких ломтика колбасы, а потом поставила все на тарелку. Я взял один бутерброд и откусил.

– Вкусно, – неловко пробормотал я и быстро запил все чаем.

Крис села напротив, притянув коленку к груди и поставив на нее подбородок. Она тоже с аппетитом уплетала бутерброд. И я понял, что, даже если бы отказался, аппетит при такой-то картине все равно бы разыгрался.

Мы молчали. Даже шум моря не доносился до нас из-за плотно закрытого окна. Зато, шаркая старыми рваными тапками, в кухню зашел отчим Крис. Он был мужчиной средних лет – скорее всего, младше, чем выглядел, – с виду я бы не дал ему больше пятидесяти. Его нос был красным, щеки – такие же, а глаза маленькие и опухшие, еле заметные под тяжелыми веками. Как только он вошел, спиртным запахло еще сильнее.

– Вали к себе, – бросила Крис, но он будто и не услышал.

– Сходи за лапшой, – скомканно попросил он. – Херово мне.

Крис окинула меня взглядом.

– Родь, посиди. А то не схожу – пойдет сам, и еще раз ларек ограбит с водкой, да? – рыкнула она, а когда проходила мимо него, бортанула острым локотком в спину. Тот невольно подался вперед.

Компания была не из приятных, я проводил Крис раздраженным взглядом, но все равно остался сидеть. Мужик выглядел затюканным, непрезентабельно грыз ногти прямо за столом, и я почувствовал необъяснимый укол жалости. Поэтому и пододвинул тарелку с бутербродом.

– Поешьте… Должно быть, совсем плохо?

– Думаешь, я всегда таким был? – поинтересовался он хрипло, взяв с тарелки хлеб с колбасой.

Такую шарманку, мне казалось, произносили все алкоголики. Дед по отцовской линии тоже пил, и я до сих пор помнил яркое воспоминание из детства. Он, сидевший перед полупустой трехлитровой банкой мутноватого самогона, доказывал матери, что некогда у него все было хорошо, но к таким условиям привела его жизнь. Презрение в глазах матери я не забуду никогда, но сейчас надеялся, что в моем взгляде такого нет.

«Никакие условия не могут привести к такой паскудной жизни», – бросила она тогда. И я прикусил язык, чтобы сейчас за ней не повторить.

– Я вам верю, – с трудом выдавил я. – Вы ешьте, ешьте…

Он ел, жадно заталкивая в себя бутерброд так, что пятнышки майонеза остались в уголках его губ. Я сделал глоток чая, пытаясь запихнуть тошноту в себя обратно.

– Мы раньше с жемчугом работали, – кивнул он, смачно отрыгнув. – У нас свое производство было. Такой нонсенс. Представляешь, пацан? В Балтийском холодном море – жемчуг! Где видано?

– Не знаю. – Я замялся, стесняясь признаться, что с географией в школе было плохо. – Мне казалось, морской жемчуг в любом море есть.

– Как бы не так! – Он налил себе воды в стакан из заляпанного графина. – У нас здесь в основном что? Правильно, стекляшки да камушки красивые. А тут – жемчуг! Правда, недолго музыка играла. Запасы быстро закончились.

– А вы знаете почему? – Я уставился на него с интересом. – Или просто так, спонтанно?

Мужчина пожал плечами.

– Никто не знает толком почему. Я не один работал, у нас было предприятие с Эйдленом…

– Это папа Мишеля и Алисы?

– Уж не знаю, чей он там папа, вроде дочь у него была. Чисто дела вели, а потом жемчуг пропадать начал. Совсем мало добывали. Украшения стало не из чего делать, все загнулось. А потом, малец, и мастерскую подожгли! Даже в обувную было не переделать…

– И вы решили запить? – догадался я. – Вместо того, чтобы попытаться заново? Или устроиться на работу?

– Отвали, пацан, вот это не твоего ума дела. – Его взгляд мазнул по мне с раздражением, и я действительно замолк, решив не навлекать на себя пьяный гнев. Я знал, что обстоятельства ломают людей – отчима Кристины сломала потеря бизнеса, и он ударился в алкоголизм. Меня подломил переезд в Морельск и то, что пришлось вынужденно оставить в Москве все. Кристину – пьянство некогда близкого человека, от которого приходилось защищаться с битой.

Меня невольно бросило в мурашки, и, пытаясь скрыть слабую внутреннюю дрожь, я сделал глоток чая. Он уже остыл и даже перестал обжигать язык. Наконец в замке повернулся ключ. Я тут же поднялся, направляясь к выходу.

– Ты уже пошел?

– Мне правда пора… У нас скоро отчетный концерт в консерватории. Нужно готовиться, по субботним вечерам теперь репетиции. – Я начал искать свою куртку среди вороха других упавших. И нашел быстро: она сильно выделялась незатертой новой тканью среди остальных, старых и потрепанных. – Не скучай.

Я слабенько щелкнул Крис по носу перед уходом, и она улыбнулась, сжимая все еще дрожащими пальцами пластиковый контейнер с лапшой.

– Увидимся, заглядывай в гости, – она кивнула в сторону кухни, – если этого не боишься.

– Было бы чего бояться, – расхрабрился я. – Обязательно приду.

Крис уже почти захлопнула за мной дверь, когда я внезапно ее окликнул, ослепительно улыбнувшись.

– И если что, то это были самые вкусные бутерброды в Морельске.

Глава 6

Она шла по морю, еле касаясь ногами воды. Из окон консерватории открывался отличный вид на пляж, и я видел ее за окном. Но совсем не такую, как в Эрмитаже, который я посещал всего раз. Мельпомена была другой, совсем непохожей на свое каменное изваяние в музее. Ее длинные светлые волосы струились по плечам к талии и спадали почти до самых щиколоток. И, только скользнув взглядом к ее ногам, я увидел, что вместо ступней у Мельпомены были плавники. В репетиционном зале театра сразу стало душно, и я оттянул воротник толстовки, мешавший мне дышать.

Она приближалась, и теперь я мог разглядеть ее грубое лицо, словно его высек из камня неискусный ремесленник: губы были настолько тонкие, что сливались с кожей, мощный подбородок выступал вперед, а ресниц на широко распахнутых глазах не было. Она шла по морской глади: пляж виднелся почти полностью из окна, у которого я стоял. Мельпомену окружали сирены, бившие мощными хвостами с отливающей золотом чешуей, только на этот раз они выглядели страшно-прекрасными, а внутреннее чувство томительного страха, ожидания не отпускало меня, не позволяло отвернуться от окна.

– Родион? – Я почувствовал крепкую руку у себя на плече и вздрогнул.

Мишель умел подкрадываться неслышно, вот и сейчас его мягкая походка была беззвучной. Он подобрался ко мне и случайно напугал – на секунду показалось, что даже сердце перестало биться, парализованное страхом.

– Ты тоже это видишь? – шепнул я, склонив голову к Мишелю.

Тот тоже уставился в окно.

– Что именно? Там просто море…

Я пару раз качнул головой из стороны в сторону, а потом снова посмотрел в окно. И действительно: ни Мельпомены, ни болотно-золотых мощных хвостов сирен – ничего этого. Только ровная бирюзовая гладь, изредка нарушаемая вспенившимися волнами.

– И правда, показалось, – неловко пробормотал я и скинул ладонь однокурсника с плеча.

Сейчас на сцене стояла Алиса, пытаясь своим сопрано дотянуть последнюю верхнюю ноту в партии Эвридики, но каждый раз проваливаясь с треском. Не выдержав, педагог ударил пластиковой папкой по крышке рояля, и аккомпаниатор тоже вздрогнул.

– Выше, Алиса!

Мишель вздохнул, усевшись в первый ряд и вытянув ноги.

– А я говорил, что она не справится, – негромко сказал он мне на ухо, когда я сел в соседнее кресло. – Это ты все: дай шанс, дай шанс… Позор теперь будет.

Алиса и правда не тянула, но мне хотелось за нее вступиться.

– Да перестань. – Я тоже склонил к нему голову. – Все у нее получится. Просто распеться надо немного, это непросто…

– У Таси диапазон был больше.

– Это правда, – не стал возражать я. – Но и у Алисы все неплохо.

Мишель откинул голову назад, обнажая шею, и я невольно обратил внимание на то, что кадык у него не выступал так же остро, как у многих мужчин. Изящную жилистую шею опять подчеркивала нитка жемчуга – видимо, Эйдлен никогда ее не снимал. Я хотел было дотронуться до нее, но вовремя вспомнил, как в прошлый раз получил по рукам.

Потянувшись, Мишель снова распрямился. Алиса так и не взяла верхнюю ноту, а преподаватель находился на грани – того и гляди закричит.

– Мне вот вообще репетировать не дают, – внезапно пожаловался я. – Всегда ты поешь.

Мишель удивленно вскинул бровь. Он так плавно это делал, по-голливудски, будто тысячу лет оттачивал одно легкое движение.

– Ну, я же в основном составе, – резонно заметил он. – А ты во втором.

Он не упускал возможности об этом напомнить. Я хотел парировать тем, что мне тоже нужно репетировать на случай, если спектакль придется пускать вторым составом, но смотрел на него и понимал: бессмысленно. Хоть катастрофа случись, хоть цунами, хоть вспышка бубонной чумы – Мишель Эйдлен все равно выйдет на сцену и споет Орфея так, как никто больше.

Поэтому, завистливо вздохнув, я тоже вытянул ноги вперед. Даша, исполнявшая партию Амура, топталась за спиной Алисы, пытаясь поддержать, но по большей части ей мешала. Одна и та же фраза из партии Эвридики повторялась уже пятый раз, и в итоге преподаватель вскипел.

– Довольно! – рявкнул он. – Тебе нужны дополнительные занятия, понимаешь?..

И пока он отчитывал Алису, я тоже взобрался на сцену. Она выглядела такой маленькой, и личико у нее уже сморщилось – вот-вот слезы покатятся. Я решил отвлечь внимание педагога на себя, только бы Алиса избежала этого гнева. В груди так и теплилась жалость к ее подрагивающим плечикам и выступающей влаге на глазах.

– Может, попробовать спеть партию вместе с Орфеем? – встрял я, перебивая педагога. Тот от наглости даже кричать перестал. – Ну, чтобы Алиса почувствовала ритм, влилась в атмосферу… Она одну и ту же фразу шестой раз поет…

Преподаватель, задохнувшись от возмущения, махнул аккомпаниатору.

– Мишель, на сцену! Второй состав – в зал.

Обидно было осознавать, что в зал сползли только двое: я и совершенно бесталанная девочка Яна, которая вообще неизвестно как попала в консерваторию. Мы уселись в первом ряду, пока они репетировали сцену из «Орфея и Эвридики». Мишель смотрелся на сцене гордо, так, будто он сроднился с пространством: Эйдлен заполнил собой всю сцену до самых софитов и кулис. Алиса рядом с ним смотрелась мышью и блеклой тенью: она не выделялась внешностью, не блистала вокальными данными. Я думал, что петь рядом с братом ей будет проще, второй голос ее поддержит, но Алиса окончательно потерялась и не смогла взять даже нижних нот.

– Репетиция окончена, вы свободны, – наконец выдавил преподаватель. Он явно был на грани, так ожесточенно складывал ноты и партии в пластиковую папку, которой недавно бил по роялю. – И напоминаю про отчетный концерт, завтра в десять прогон, только попробуйте опоздать.

Консерватория иногда устраивала промежуточные концерты, на которые стекались шишки Морельска, ректорат и преподавательский состав, меценаты и родственники студентов. Ходили слухи, что однажды даже приезжал мэр. В дни таких концертов зал полнился народом, в толпе было не протолкнуться, а свободных мест никогда не оставалось. Билеты для родственников и друзей продавали за символическую цену.

В таком концерте выступал даже я, приехавший совсем недавно. Мы с Мишелем завершали концерт: я выступал вторым с конца, а он последним. Звездочке Эйдлену было поручено закрывать концерт. Я пел Бернеса[7] «Я люблю тебя, жизнь», Мишель же закрывал все Магомаевым[8] и его «Ноктюрном». Но другие участвовали выборочно: наш курс представляли я, Мишель и Даша, а вот Алису не допустили, и я связывал это с тем, что она никак не могла взять верхнюю ноту в партии Эвридики.

«Не забудь про концерт, на который ты обещала прийти, – написал я Крис. – Как отчим?»

Ответ пришел не сразу, я уже собрал вещи после занятия и вышел в коридор.

«Хэй, я помню, можно сто раз не напоминать. А отчим нормально, стабильно пьяный».

В этом не было ничего забавного, но из меня все равно вырвался смешок. Я отправил ей виноватый расстроенный смайлик и заблокировал телефон, сунув его в задний карман джинсов.

Между второй и третьей парой у студентов по расписанию был большой перерыв, когда все могли пойти пообедать. Несмотря на то что столовая поражала масштабами, здесь все равно тянулись огромные очереди из голодных студентов и педагогов. Нам повезло, и наш курс встал почти сразу у кассы – преподаватель отпустил нас за несколько минут до звонка, и мы успели добежать. Я стоял и дышал в затылок Даше, она – еще одной однокурснице, а Эйдлены отстали и зашли в столовую, когда уже начала собираться очередь.

Взяв себе морковный салатик с изюмом и неизвестного содержания котлету с картофельным пюре, я пошел к свободному столику у окна. Заткнув уши наушниками, я включил симфонию Баха и медленно размазывал майонезную морковку по белой дешевой тарелке. Впереди еще три пары, стоило поесть, но кусок в горло не лез. Морковка, казавшаяся аппетитной у кассы, разонравилась совсем. Не доставлял удовольствия мне и морской пейзаж, расстилавшийся за окном. В грудной клетке стоял тугой ком, и я старался не смотреть за стекло, словно Мельпомена с ее верными сиренами опять могла возвыситься над водной гладью.

Я уже пожалел, что сел у окна, и хотел было сменить дислокацию, но неожиданно прямо перед моим носом опустился чужой поднос. За ним – второй.

– Мы сядем? – поинтересовался Мишель.

Наушник сам выпал из уха, и я спешно вытащил второй, убирая их в футляр. От неловкости руки стали ватными, да и все тело неповоротливым, тяжелым. Взгляд Алисы заставил сесть ровно и тут же неаккуратно обляпаться морковкой.

– Черт, – буркнул я, и Мишель любезно протянул мне салфетку.

Наспех вытерев джинсы, я все еще удивленно смотрел на Эйдленов. Рядом стояли пустые столики, которые они могли занять, но все равно почему-то сели ко мне.

– Мы не помешали? – пропела Алиса своим мягким, тонким голосом.

– Нет, – помотал головой я. – Сидите, раз пришли.

На их подносе стояли одинаковые блюда: две тарелки супа с вермишелью, по свекольному салату и ягодному морсу. Алиса принялась помешивать ложкой первое блюдо с болтающейся в бульоне переваренной лапшой, а вот Мишель не спешил начинать трапезу. Он изучал меня: сначала я просто чувствовал на себе пристальный взгляд, а потом, подняв голову, встретился с ним глазами.

– Мы как-то не с того начали, – улыбнулся Мишель, откинувшись на спинку стула и покачнувшись. – Сцепились зачем-то, пари это дурацкое придумали…

Его манера речи раздражала, но не так, чтобы я акцентировал на этом внимание постоянно. Он говорил подходяще для своего имени – также сладковато, немножко надменно, растягивая слова. Алиса молчала, стараясь слиться с мебелью, – она тихо ела суп, изредка касаясь металлической ложкой краев стеклянной тарелки, отчего слышался звон.

– Что ты хочешь этим сказать? – сглотнув, поинтересовался я.

Мишель поставил локти на стол и оперся подбородком на ладони. Его взгляд с прищуром внимательно смотрел мне в лицо, а я пытался сбежать, чувствуя себя так, будто меня препарируют под микроскопом.

– Хочу предложить мир. – Эйдлен сделал глоток морса. – Давай дружить. Мы даже одну партию поем, нам особо делить нечего. Ты должен понимать, что…

– Первый состав мне не светит, да-да, – небрежно перебил его я. – Но ты прав, нам нечего делить. И вообще, я с вами не ругался.

Он медленно кивнул, а потом покосился на Алису. Она все также увлеченно ела суп, словно вообще не интересуясь происходящим вокруг.

– Предлагаю закопать топор войны и сегодня посидеть у нас дома, – предложил он. – Бери свою подружку, с которой ты на пари был…

– Кристину, – напомнил я.

– Да, точно, Кристину. – Мишель придвинул к себе салат. – Часиков, скажем, в семь. Придете? Алиса напишет тебе адрес в сообщении.

Я замялся, перебирая в пальцах салфетку. Сначала бы стоило спросить у Крис, но сомневался, что она откажется от возможности провести вечер вдали от отчима в приятной компании.

– Соглашайся. – Алиса внезапно улыбнулась. – Посидим, вина попьем, у нас караоке даже есть.

Сопротивляться ее улыбке я не мог.

– Придем, пиши адрес.

* * *

Дом Эйдленов стоял на самом отшибе Морельска, но Крис мне уже рассказала, что это считалось элитным районом. Здесь дома возвышались к небу максимум на три этажа и считались частной собственностью. Изредка виднелись таунхаусы, иногда – дуплексы, но чаще всего – частные дома. Больше напоминало коттеджный поселок, находящийся прямо в городе. Мы шли мимо и чувствовали себя здесь чужими: у резных металлических ворот стояли дорогие иномарки, которых я вообще ни разу не видел на дорогах Морельска; на придомовых территориях росли вечнозеленые можжевельники и кипарисы. Удивительно, что они вообще в таком климате приживались – октябрь погодкой не радовал, даже сейчас промозглый ветер пробирал до костей. На небе сгущались тучи, и я вспомнил: синоптики по центральному телеканалу передавали, что в Морельске возможен мокрый снег. Но я надеялся добраться до Эйдленов раньше, чем начнутся мерзкие осадки.

Натянув посильнее капюшон толстовки на голову, я с трудом зачесал под него непослушные темные волосы, назойливо лезшие в глаза.

– Мы где-то близко, – озадаченно сказал я. – Карты показывали, что их дом на Красноармейской улице, а она на пересечении с Ленина. Мы как раз тут.

Головой я по очереди кивнул на два указателя с названиями улиц. Крис, запихнув руки в карманы, переминалась с ноги на ногу и тоже оглядывалась.

– Красноармейская, сорок?

– Да. – У меня зубы постукивали от холода.

– Туда. – Крис быстро зашагала в левую сторону от перекрестка, и мне ничего не оставалось, кроме как трусцой побежать за ней. То ли ее интуиция нас вывела, то ли она просто знала этот район, но через пару домов мы стояли у забора из красного кирпича, надпись на котором витиеватыми металлическими буквами гласила: «Красноармейская, 40». Одобрительно кивнув, замерзшим пальцем я нажал на звонок.

Из-за высокого забора ничего не было видно, но территория перед воротами была оформлена красиво. Сейчас газон был желтый и пожухлый, с легкими проблесками снега, но все равно чистый – опавшие листья явно убирали. На столбах забора громоздились темные каменные скульптуры в виде грациозных орлов. Как и возле других домов, около Эйдленов тоже росли вечнозеленые можжевельники, и почва под ними была присыпана мелким белым гравием. По его блеску на мгновение мне даже показалось, что это мраморная крошка.

Долго никто не выходил, и Крис нажала на звонок еще раз. Только теперь я услышал хлопок входной двери, а потом быстрые, торопливые шаги. По их легкости не было никакого сомнения в том, что нам идет открывать Алиса.

Она вышла даже без плаща, в домашней светлой футболке и легких джинсах, порванных на одной коленке. На светлые волосы оседал мокрый снег и сразу таял, превращаясь в маленькие капельки.

– Проходите! Мы вас заждались, – улыбнулась она. И мне показалось, что ее улыбка озарила весь пасмурный Морельск.

– Еле вас нашли! – клацнув от холода зубами, пробормотала Крис и первой юркнула в калитку. Я за ней.

Алиса все с такой же очаровательной улыбкой закрыла за нами дверь. Кристина сразу убежала к дому, а я задержался на пару минут, чтобы рассмотреть территорию. Первое, что бросилось в глаза, – тяжелый замок на калитке, который, судя по напряжению в Алисиных руках, поддавался ей тяжело. Рядом с домом стояло еще одно строение, напоминавшее застекленную беседку, а около него – барбекю, накрытое полиэтиленом от дождя и снега.

Я не сомневался, что летом участок Эйдленов играл особыми красками. У забора возвышались шпалеры для вьющихся роз, недалеко от беседки в глубине участка я заметил пруд, обложенный камешками.

– А рыбы там живут? – рассмеялся я.

– Нет. – Алиса покачала головой. – Хотя, может быть, летом запустим. Но за ними ухаживать надо…

– Покажешь мне участок? У вас так красиво, мы в душной квартирке живем. А здесь – просторы.

Мне хотелось побыть с ней наедине. Я знал, что как только Алиса зайдет домой, то снова станет еле заметной тенью Мишеля, словно загораживавшего над ней солнце. Сейчас она белозубо и искренне улыбалась мне, стоя напротив, не в силах отказать. Она нервно оглянулась на входную дверь, которая давно захлопнулась за Крис, а потом слабо, но согласно кивнула.

– Тут у нас беседка. – Она еле коснулась моей замерзшей руки, но быстро отдернула пальцы. – Мы летом жарим здесь шашлыки и ужинаем… А вот здесь, на террасе, ставим лежаки. Но это нечасто случается, в Морельске теплых дней мало…

Она поежилась, и я понял, как сглупил: Алиса стояла в одной футболке под мокрым снегом. Быстро стянув с себя куртку, я накинул ей на плечи. Она натянула на себя куртку посильнее, почти утопая в ней: вещь висела на Алисе, будучи больше размера на три.

– Спасибо, – поблагодарила она. И от теплоты ее голоса, даже стоя в одной толстовке, я не чувствовал холода.

Алиса показала мне баню, я заглянул в пруд, а потом мы зашли в дом с другой стороны. Там дверь была совсем неприметная, выкрашенная серым под цвет задней стены строения, и я бы вообще никогда не заметил ее сам. Она плотно захлопывалась, а ключ торчал снаружи. За него-то Алиса и потянула, а замок сразу же поддался.

– Проходи.

Вместо прихожей мы оказались сразу в просторной кухне в серых тонах. По потолку в качестве декора шли деревянные балки, с них свисали светильники в виде больших ламп. Крис с Мишелем уже сидели за столом, и отделяла их лица друг от друга бутылка – пустая наполовину, а вино было разлито в четыре бокала.

– Ну, наконец-то! – Мишель подскочил, оставив бокал на столе, и крепко стиснул меня в дружеских объятиях. От неожиданности я неловко похлопал его по спине и отступил на шаг.

– Мы заболтались, – улыбнулся я, глядя на Алису, вешавшую мою куртку в платяной шкаф-купе в прихожей. – Классно у вас.

Дом был двухэтажный, а внутри вся отделка напоминала стиль лофт. Мне казалось, что все дома в Морельске отделаны подобным образом: минимум материалов, немного затрат, но зато максимум стиля. И только у отца в старой пятиэтажке – сплошной совдеп с обоями в цветочек, со старой разваливающейся кухней, с деревянным окном в гостиной и старой лакированной мебелью, у которой уже ножки шатаются.

В Москве я тоже жил так – почти как Эйдлены. Конечно, не в особняке, а в двухкомнатной квартире, но зато в пределах МКАДа. У Мишеля и Алисы посреди кухоньки с серо-черным гарнитуром располагался кухонный стол неровной овальной формы из обработанного темного дерева, вокруг него – такого же цвета стулья с высокими, резными спинками.

Мишель, как глава, сидел в торце стола. По правую руку разместилась Алиса, по левую – Кристина, и я плюхнулся рядом с Крис, неосторожно проехав деревянными ножками стула по полу. Мишель поморщился от раздавшегося скрипа.

– Аккуратнее.

Он первым поднял бокал, бесшумно приподнявшись.

– Выпьем за то, что мы больше не враги? И даже не соперники. – Он довольно, сыто улыбнулся. Бокалы зазвенели, Крис опустошила свой сразу до дна, откинувшись на спинку стула.

Судя по заставленному тарелками столу, нас ждали: здесь были и канапе с сыром и оливками, и тарталетки с малосольной рыбой, и мясная нарезка, и свежие овощи. Сверкнув улыбкой, Алиса сообщила, что в духовке еще запекается курица, и скоро по дому действительно разлился чесночно-мясной аромат. Я по большей части молчал, слушая Кристинину болтовню об автосервисе и машинах, затем – треп Мишеля про заграничные поездки и выступления на сцене известного театра. Алиса молчала, и я чувствовал схожее настроение: нам обоим было нечем похвастаться. Она даже сейчас сидела притихшая, поглядывая на Мишеля, будто по жестам пытаясь определить, в каком расположении духа он находится.

Он много пил, заливисто смеялся, обнажая идеально ровный ряд белых зубов с еле заметно торчащими клычками, а потом снова травил байки. К середине вечера, когда Алиса поставила на стол курицу с аппетитной корочкой, я тоже расслабился – то ли свою роль играло вино, то ли то, что я привык к Мишелю и Алисе. В домашних декорациях они казались куда уютнее, нежели в консерватории. Алиска в растянутой светлой футболке и с чуть растрепанными волосами выглядела мягко и непринужденно, мне показалось, что в теплом свете больших ламп на ее щеках даже играл румянец. Мишель сидел, подогнув под себя ногу, и из-под его рубашки, расстегнутой на несколько верхних пуговиц, торчала жемчужная нитка. Я даже удивился – он и дома ее не снимает?

Кристина болтала все больше, и от вина язык у нее совсем развязался, когда речь зашла про любимые музыкальные группы.

– Алиска, притащи патефон и пару пластинок «Скорпионс» из отцовского кабинета, – попросил Мишель, подливая Крис еще вина.

– Я помогу, проигрыватель тяжелый. – Я тут же поднялся следом за ней. Обернувшись на мгновение у выхода из гостиной, я заметил, что между лицами Крис и Мишеля оставалось всего пару сантиметров.

Мы вышли в темный коридор. Наверх вела кованая лестница с резными перилами и деревянными ступеньками. Алиса медленно, бесшумно пошла наверх, и я – за ней, не желая становиться свидетелем чужого поцелуя. На лестнице я смотрел под ноги, боясь споткнуться – света не было, окон тоже, а глаза после кухонных ламп долго привыкали к темноте. Боковым зрением я замечал картины в золоченых массивных багетах, развешанные по стенам.

«Наверняка копии, – решил я. – Но если копии, то, скорее всего, очень достойные».

Кабинет отца Эйдленов находился на третьем этаже, и дверь в его комнату Алиса отперла ключом – я слышал щелчок. Алиса на меня не смотрела, она прошла внутрь, в самую темноту, и зажгла свет. Я остановился у двери, когда лампочка вспыхнула, и тут же потер глаза от ослепивших меня бликов.

– А где ваш отец?

– Умер, – сухо произнесла Алиса, и я пожалел, что спросил.

В кабинете все покрылось пылью, а запах стоял плесневелый. Так пахнет старая бумага, впитавшая в себя пыль; так пахнут старые сухие тряпки, забытые в сарае. Мне тут же захотелось чихать, и я зажал нос ладонью. Кабинет напоминал замок, и здесь не хотелось издавать лишних звуков. Алиса копалась в старых пластинках, а мое внимание привлек стеклянный маленький шкафчик, неприметно стоявший в углу. Я подошел ближе, чувствуя необъяснимый трепет – через стекло перламутром переливались жемчужины. Их было столько, что можно открывать целый завод по производству таких же ниток, как та, что висела на шее Мишеля.

– Что тебе тут нужно?

Я вздрогнул от голоса за своей спиной.

– Пришел помочь тебе с патефоном…

– Я про шкаф. – Алиса кивнула. – Это отцовское. То, что осталось.

Ее глазки воровато бегали по всему кабинету, и я с легкостью мог бы поймать ее на лжи: мне казалось, Алиса вообще не умела врать. Даже сейчас румянец опалил ее бледные щеки.

– Да ладно, – примирительно улыбнулся я. – Просто посмотреть хотел. Мы, москвичи, никогда такого и не видели, у нас столько морского жемчуга не водится.

– Насмотрелся? Пошли. – Она смутилась. – И… не говори Мишелю, что ты видел, ладно?

– Конечно. – Я легонько приобнял ее за плечи, а потом поднял с рабочего стола тяжелый проигрыватель. – Не о чем рассказывать, Алис. Жемчуг и жемчуг.

Она скользнула по мне беглым, но благодарным взглядом и открыла дверь, пропуская меня с аппаратом на кухню. Я шел вниз и пытался думать о том, как бы не оступиться на неудобных витиеватых ступенях, но все равно мыслями возвращался к сокровищнице Эйдленов. Надо же, столько жемчуга.

Глава 7

Единственным местом, где я мог застать Алису одну, был коридорчик возле женской спортивной раздевалки. Я уже чувствовал себя сталкером, отчаянно ищущим встречи со своей желанной жертвой, но на самом деле я все никак не мог улучить момент. Мне хотелось поговорить наедине, без назойливого Мишеля, что крутился вокруг сестры почти все время – они приходили вместе в консерваторию, также вместе из нее уезжали, и даже на занятиях сидели рядом. Будучи третьим лишним в этом дуэте, я старался держаться поодаль, но все равно наблюдал.

Не стоило отрицать того, что после наших посиделок в доме Эйдленов мы сблизились. Мишель все чаще подходил ко мне в перерывах между занятиями и предлагал порепетировать вместе – надвигался промежуточный концерт. Все дешевые билеты давно раскупили, пригласительные городской верхушке и ректорату разослали: все-таки большое событие – концерт в лучшем учебном заведении области. Я не сомневался, что и партер, и амфитеатр, и все ложи будут заняты, а мероприятие получит большой резонанс. До нас уже дошли новости, что приедет снимать морельское телевидение.

«Главное, не опозорьтесь», – велел нам преподаватель специальности. Впрочем, выступать он отобрал только тех, в ком не сомневался.

Мне было жаль Алису, которая на репетициях просто сидела, уткнувшись в свой гаджет, пока остальные репетировали на сцене. Конечно, у нее была компания: бездарная Яна из второго состава, с которой на репетициях сижу я, и Даша, не вовремя приболевшая и потерявшая возможность петь на нужных нотах.

Я ходил по коридорчику из угла в угол, пока ждал Алису возле женской раздевалки. У нас была примерка костюмов для «Орфея и Эвридики», и я знал, что ее отправили в костюмерную, а потом переодеваться, пока старший Эйдлен заканчивал репетицию. Здесь, к счастью, никого не было: все сидели на занятиях. И только я, второсоставный, улизнул: моего отсутствия никто бы и не заметил.

Наконец дверь за углом коридора характерно скрипнула, и за этим звуком я услышал тихие, почти невесомые шаги и шорох платья, волочащегося по земле. Алиса шла в старом костюме Эвридики, который нуждался в колоссальной доработке – особенно если мы позиционировали оперу как современную интерпретацию. Рукава пыльно-розового цвета свисали до середины Алисиных небольших ладошек, и из-под ткани виднелись тонкие бледные пальцы. Цвет платья – крайне неудачный, – делал малышку Эйдлен еще бледнее, и ее спутанные светлые волосы спускались до самой талии небрежными прядями.

Увидев меня, она вздрогнула и попятилась.

– А ты чего не на репетиции?

– Тебя ждал. – Немного растерявшись, я шагнул назад. – Прости. Хотел поговорить.

Она осмотрелась вокруг и даже заглянула за угол – в тот коридор, который вел к репетиционному залу.

– Только быстро, ладно?

Ее пальцы скользили по ткани рукава – Алиса пыталась смять ее, ухватиться покрепче, натянуть рукава так, чтоб они скрыли самые кончики. Я был уверен, что если сейчас прикоснусь к ее ладони, то она окажется холодной. Но лишний раз притрагиваться я не спешил, боясь еще больше смутить ее. Она переминалась с ноги на ногу и в итоге отошла к подоконнику, с которого хорошо были видны и большой коридор, и вход в костюмерную.

– Хотел позвать тебя погулять, – выпалил я. – Сегодня, на набережную… Или завтра? Как ты сможешь… И если хочешь…

Я бормотал что-то до того нелепо, чувствуя себя второклассником, пытающимся впервые объясниться симпатичной девочке в любви. Но мне без малого двадцать, у меня есть опыт отношений, а вот подойти к Алисе и сказать «ты мне нравишься» без стеснения я не мог.

Она смотрела на меня прозрачными голубыми глазами, ярко выделявшимися на ровной бледной коже, и казалась совсем кукольной. Тонкие черты лица делали ее еще более фарфоровой, произведением искусства выдающегося мастера давно ушедшей эпохи. Это платье только подчеркивало аристократичные черты. Алиса хлопала длинными ресницами, а я никак не мог отвести от нее взгляд.

– Не уверена, что смогу.

– Почему? – тут же заволновался я.

– Меня не отпустят – Мишель будет против.

Я замолчал. Алиса тоже. Она, перестав изучать взглядом меня, теперь смотрела на потолок или стены, пытаясь не встречаться со мной глазами. Что сказать? У меня были подозрения, что Мишель может стать палкой в колесах, но не понимал почему.

– Ты же не его собственность, – попытался воззвать я к здравому смыслу. – Ты его сестра.

Алиса замялась.

– Знаю, но он главный с тех пор, как не стало папы. Мишель обо мне заботится, и я его слушаюсь. Он хочет как лучше.

– Он не может знать, как лучше тебе.

Мне хотелось верить, что это – единственная причина, по которой Алиса отказывает. Мишеля вроде с нами и рядом не было, даже дух его не витал поблизости, а все равно возникало ощущение, что он – неподалеку, стоит и наблюдает. Алиса так часто и нервно озиралась, будто боялась его внезапного появления из ниоткуда. Иногда Эйдлен подкрадывался так тихо, что я бы не удивился даже его способности проходить сквозь стены.

– Родион… – вздохнула она. – Мне придется соврать.

На мгновение показалось, что я ослышался. Алиса сказала это так буднично и ровно, как и все предыдущие фразы, что я не сразу уловил перемену ее настроения. Она согласилась? Или недовольна тем, что надо лгать, и не хочет этого делать? Или тем самым она делает мне одолжение? Пока я пытался разобраться в ее интонациях, глупо пялясь на красивое фарфоровое лицо, Алиса терпеливо улыбнулась.

– Во сколько ты хочешь встретиться? – поинтересовалась она.

– Как тебе удобно, – тут же отозвался я. – Подстроюсь.

Алиса отстранилась от подоконника и, подойдя ко мне, положила ладошку на плечо.

– Я напишу тебе сообщение, – прошептала она мне на ухо, опалив горячим дыханием шею, отчего по рукам и спине пробежали мурашки.

На несколько секунд я потерял дар речи, не веря, что она стояла рядом. Ее волосы касались кожи моего предплечья, не скрытого футболкой, а цепкие пальцы держались за плечо крепко, но не до боли. Я чувствовал ее острые длинные ноготки и задыхался от такой близости.

– Буду ждать, – выдавил это с трудом, будто у меня сжало горло от нехватки воздуха.

Алиса постояла так еще пару минут. Мне казалось, что биение моего сердца эхом отлетает от стен коридора – так громко оно колотилось, так сильно трепетало в грудной клетке. И было неясно – из-за подсознательного страха или восторга. Алиса пахла вкусно. Мне показалось, что таким же парфюмом, как и Мишель – от него «Лост Черри» Тома Форда несло за версту.

Секунды пролетели незаметно. Алиса, больше не произнеся ни слова, пошла по коридору прочь, в сторону репетиционного зала. Я остался стоять посреди коридора в одиночестве, терзаемый мыслями: «Действительно ли напишет или просто так брякнула, чтоб я отвязался?»

Сознание требовало буйства – мозг перевозбудился от нервного напряжения. В последний раз в таком состоянии я разбил гитару на сцене, в предпоследний – снес хоккейной клюшкой полки с кубками. В репетиционный зал идти не стоило, драконить Мишеля счастливой улыбкой на губах – тоже. Пусть он и набивался мне в друзья, я все равно держался настороженно, не понимая его настроений, менявшихся как цветные стекла в калейдоскопе.

Тогда я написал сообщение Даше, чтобы она отпросила меня с репетиции.

«Елизаров, ты охренел? – ответила она. – Препод меня сожрет!»

И тут же через пару секунд от нее пришло:

«Скоро все разойдутся. Думаю, твоего отсутствия уже и не заметят».

Коридор услышал только мое краткое, счастливое ликование, а потом – постепенно стихающий топот ног. Я понесся к раздевалке, пока туда еще не набилась толпа студентов, желавших забрать свои куртки. До звонка оставалось чуть меньше десяти минут.

Дверь репетиционного зала была приоткрытой, и оттуда доносился «Ноктюрн» Магомаева, а Мишель стоял на сцене. На мгновение его гипнотический тембр заставил меня остановиться, и я замер у двери. Алиса сидела напротив сцены, тоже завороженно глядя на подмостки. Преподаватель снимал на телефон – не было сомнений, что для собственной коллекции.

Последняя нота сорвалась также филигранно, как и все остальные. Наша маленькая группа из девяти человек рукоплескала, Алиса хлопала громче всех, а я поспешил к гардеробу в надежде все еще забрать куртку без очередей.

На улице с каждым днем становилось все прохладнее. Руководство назначило концерт на тридцатое октября, субботу. Сегодня еще был четверг. Октябрь уже подходил к концу, готовый вот-вот смениться ноябрем, и мороз усиливался. В Москве холод воспринимался иначе, нежели здесь. Море добавляло зябкости, ветер забирался под куртку и теплый свитер, покалывая морозом кожу. От волн шла еще большая прохлада, а когда они разбивались о каменные берега, мне казалось, что это разлетаются льдистые осколки.

Я брел от консерватории. Между домами, если были проулки, виднелось буйство моря. Волны, высотой почти в полтора метра, разбивались о скалы, распадаясь на грязноватые белые брызги. Мне казалось, вода грозилась захлестнуть и центральную улицу, но впечатление было обманчивым – волны так и оставались на пляже. Пахло солью. Шум доносился до самого проспекта, а на набережной людей наверняка окатывало холодными солеными брызгами. Я заметил, что к зиме море становилось все неспокойнее, и все меньше лодок выходило на глубину. Раньше, еще в сентябре, у берегов стояли катера – старые и новые, качались на волнах резиновые моторки, изредка катамараны. Сейчас даже в теплых гидрокостюмах, даже на просторных безопасных катерах было немного желающих выйти в открытое море. Я смотрел в окно по утрам и вечерам – ни единой лодки не виднелось в тех бухтах, которые были доступны обзору из моей комнаты.

Мой дом уже виднелся из-за двух других, и мне хотелось поскорее заскочить в теплый подъезд – так сильно ветер бил по ушам, что они внутри уже болели. Я сглотнул, и по горлу и гортани прокатилась неприятная резь, как перед начинавшейся ангиной. Хотелось забиться под одеяло, открыть какую-нибудь из книжек про солнечные итальянские пейзажи, в которых я всегда хотел побывать, и лениво полистать страницы. Но только я дернул на себя дверь подъезда, как мне на телефон пришло сообщение, обозначив себя характерным писком.

«Сегодня в пять на набережной, подойдет?» – написала Алиса.

Впрочем, итальянские пейзажи и теплое одеяло могли подождать. До пяти оставалось всего два часа.

* * *

В пять часов вечера на морельской набережной было удивительно пусто. Обычно через нее пролегал путь многих с работы – она располагалась параллельно центральному проспекту, и люди по ней обходили толпы. К вечеру забивались сразу две улицы: и набережная, и центральный проспект. Я стоял у ларька с кофе и хот-догами, держа в руках два стаканчика с латте из автомата. Алиса ни разу не говорила, какой кофе любит, поэтому я взял обычный с корицей и одним пакетиком сахара, как пил сам.

Она опаздывала: на этом ларьке, прямо на козырьке были электронные часы, показывавшие уже пятнадцать минут шестого. Я переминался с ноги на ногу, неловко оглядываясь по сторонам. Кофе медленно остывал. Зачем я только взял его заранее?

Мысли в голове лихорадочно неслись одна за одной, но главной стала «Алиса не придет». Это было очевидно – по ее слишком быстрому согласию, по сухому сообщению, по ее взгляду у костюмерной. Только я не знал причины. Возможных было всего две. Первая, о которой я предпочитал не думать, – то, что я совершенно ей не симпатичен. В консерватории было полно тех, кто обаятельнее меня. Вторая – ее не пустил Мишель.

Вторая причина пусть и казалась странной, но все равно грела душу. Я сделал очередной глоток латте. Решив скоротать ожидание, начал придумывать, как вызволить принцессу из башни и победить дракона в лице Мишеля голыми руками. Из вариантов было разве что оглушить его смачным пением, но и оно не канало. Мишель куда голосистее.

– Я опоздала, – внезапно раздалось рядом со мной, и я пролил кофе себе на пальцы оттого, что сильно стиснул картонную емкость.

– Привет. – Я протянул ей нетронутый стаканчик. – Это тебе.

Алиса дружелюбно улыбнулась.

– Спасибо. – Она взяла кофе и, попробовав его, одобрительно кивнула. – Все, как я люблю.

Гордо вскинув голову, я неловко улыбнулся и, незаметно перехватив кофе другой рукой, вытер пальцы о брюки.

– Рад, что угодил, – кивнул я, а потом сделал к ней медленный и робкий шаг. – Прогуляемся? Погода вроде ничего, радует. Даже ветра особо нет.

– Прогуляемся, – согласилась Алиса и осторожно взяла меня под локоть, который я тут же галантно согнул.

Я не сомневался: мы здорово смотрелись вместе. С Алискиным высоким ростом она доставала мне почти до середины головы, а мои темные волосы контрастировали с ее светлыми, как у альбиноса, прядями. Ее бледная ладошка лежала на моем черном пуховике. Мне показалось, что Алиса совсем замерзла, но кожа при прикосновении оказалась совсем теплой.

Она молча пила кофе. Я не знал, что сказать, и мы брели в молчании. Совесть мгновенно меня уколола: я должен был подготовить темы для разговора и придумать, чем ее развлечь. А пока наше свидание напоминало детскую игру в молчанку. На месте Алисы я бы уже сбежал от такого кавалера, но она словно наслаждалась тишиной, нарушаемой только шумом волн.

– Вы давно здесь живете? Ну, в Морельске? – негромко спросил я.

– Я – всю жизнь. – Алиса сделала еще глоток. – А Мишель всего несколько лет, он переехал из Санкт-Петербурга. Внебрачный сын отца.

– То есть вы не родные?..

– Только по отцу, – кивнула она. – Мамы у нас разные. Моя умерла, когда я была маленькой. А мама Мишеля живет по-прежнему в Питере, насколько я знаю. Он редко с ней общается.

Если сначала мы шли прямо, то теперь Алиса медленно начинала тянуть меня в сторону пляжа. Дорога вела к Жемчужной бухте, и я удивился выбору места для свидания: слишком много плохого связано с этим местечком. Но Алису туда словно тащило рыболовной сетью.

– А отец ваш?.. Что с ним случилось? Ты говорила, он умер…

– Он утонул полгода назад. – Она подавила всхлип. – В Жемчужной бухте.

Я не переставал идти, но внутри появилось ощущение, будто мои ноги сразу ослабли. Жемчужная бухта уже столько раз была на слуху, столько раз мелькала в новостях и забрала столько жизней, что я вновь удивился: почему ее до сих пор не закрыли? Мне казалось, такие места нужно оцеплять колючей проволокой и никого туда не пускать.

Но сейчас бухта становилась все ближе.

– Зачем мы туда идем? – прямо поинтересовался я, остановившись.

Алиса тоже замерла, смяв в руке стаканчик.

– Ты сознательно идешь в то место, которое причиняет тебе боль? – настаивал я, пока она молча смотрела по сторонам. – Мы можем пройтись в сторону тех гор, можем – в любую другую бухту. Но тебя как манит туда!

Она шмыгнула носом.

– Это место заколдовано, – промямлила она. – Туда тянет многих, но мало кто может объяснить зачем.

– И Тасю тянуло так же?

– Наверное, – шепнула Алиса. – Я не знаю. Никто не знает, почему там столько смертей. Но вот сейчас ты спросил, зачем мы туда идем, а я и сама не поняла, как захотела именно к воде.

Настороженным взглядом я оглядел Алису с ног до головы, а потом обернулся на бухту. Кристина тоже ходила туда ночью. И только меня не тянуло совершенно – разве что для того, чтобы разгадать причину странных смертей, к которым теперь прибавилась еще одна. Смерть отца Алисы и Мишеля.

– Пойдем в другую сторону, – решилась Алиса наконец и резко развернулась.

Я за ней еле успел. Если с одной стороны дорога упиралась в лестницу, ведущую к Жемчужной бухте, то с другой возвышалась небольшая скала. Оттуда прыгали клифф-дайверы и просто любители острых ощущений. Я откровенно побаивался высоты, поэтому обходил ее стороной. Прыгунов не смущал даже холод – они натягивали гидрокостюмы и продолжали бесстрашно сигать в воду.

Даже сейчас я увидел несколько фигурок на скале, которые одна за одной улетали в воду, становясь еле видимыми с такого расстояния кругами на воде.

– А твой папа сам утонул… или, ну…

Я не знал, зачем спросил. Во мне опять проснулся сыщик: я хотел сопоставить смерти студентов и Алисиного отца, связать это воедино. Но мне не хватало фактов. Все говорили: несчастный случай. Проклятая бухта. Но как просто вода, прозванная проклятой, может унести столько жизней?

Объяснение оставалось одно. Сирены.

– Сам, – вздохнула Алиса. – Говорят, утопился. Сначала бизнес с жемчугом прогорел, потом на работу не брали, дом чуть за долги не забрали… Мы продали часть жемчуга, расплатились. А он совсем умом тронулся. Тот жемчуг, что ты видел, – немногое, что осталось нам в наследство. Мы продаем его и живем с этого. Иначе с деньгами было б совсем туго…

– Мне жаль… – пробормотал я, но Алиса смотрела только перед собой и пинала мелкие камушки, попавшие с пляжа на брусчатку.

– Если б не Мишель, я бы совсем пропала… А он держит все в своих руках.

– Но ты все же не его собственность.

– Я ему многим обязана, поэтому прислушиваюсь к его мнению. – Алиса нахмурилась.

И я понял, что лучше сменить тему. Каждый раз, когда речь заходила о брате, Алиса становилась серьезной, ее светлое лицо мрачнело и менялось почти до неузнаваемости. Она точно боялась брата, но я никак не мог понять почему.

Набережная заканчивалась, и чем ближе мы подходили к скале, тем все более разбитой становилась брусчатка. По центру она лежала ровным целым узором, а вот по краям совсем разошлась, некоторые фрагменты были выдраны, и между ними пробивались клочья уже пожухлой травы. Мы почти дошли до скалы, остановившись у самого ее подножия.

– А как дальше? – поинтересовался я. – Хотя ты, наверное, не знаешь…

– Почему это?

– Ты не похожа на человека, который прыгает со скалы.

– Мишель прыгал несколько раз, а я ходила с ним. Ты хочешь попробовать?

Задрав голову, я посмотрел на площадку – там уже никого не было, все спрыгнули. Поэтому я запоздало кивнул, а потом неопределенно мотнул головой.

– Я хочу посмотреть сверху на море. Прыгать – не мое.

Алиса улыбнулась одним уголком губ.

– Пойдем.

Она сжала мою ладонь. Мне показалось, что мою руку до плеча прошибло током – таким резким был контраст между моими холодными пальцами и ее теплыми. Алиса еще никогда не касалась меня, поэтому внезапное переплетение пальцев заставило сердце забиться на порядок быстрее – я не сомневался, что пульс ускорялся почти до девяноста. Ее рука крепко сжимала мою, и я стиснул ее в ответ.

Скала славилась острыми утесами и обрывами. Когда мы обошли ее, то увидели небольшую протоптанную дорожку наверх. Она была усеяна острыми выступами, на которые нужно было наступать и за которые хвататься. Алиса полезла первая, я – за ней, чтобы в случае чего ее подстраховать. Но она уверенно шла вперед, почти не придерживаясь руками, а вот я хватался чуть ли не за каждый выступ. Чем выше мы поднимались, тем более пологой становилась тропинка, и вскоре я совсем перестал держаться за выступы. Потом она стала шире и ровнее, почти без острых камней. Мы приближались к вершине.

Алиса в последний раз ухватилась за выступ, сделала рывок вперед и вверх. Я – за ней следом, и мы оказались на просторной скалистой поляне. Травы здесь не было, только скользкая каменная поверхность. Алиса сразу подошла к краю, посмотрев вниз. Я остерегался подходить так близко, но то, как бесстрашно Эйдлен опустилась на колени и наклонилась вперед, меня воодушевило.

– Никого, – заметила она.

– Красиво тут, – одновременно выдал я.

Не желая казаться трусом или слабаком, я подошел к краю тоже, опустившись на колени рядом с Алисой. В колени тут же больно впились мелкие острые камни, равновесие норовило вот-вот меня покинуть. Я посильнее вцепился ладошками в выступ, чтобы ненароком не полететь вниз.

Только благодаря своему тонкому, музыкальному слуху я услышал вдалеке нежное женское пение. Алиса сидела, напоминая загипнотизированную, и я даже щелкнул перед ней пальцами. Она, нервно дернувшись, неловко посмотрела на меня. Уголок ее губ дернулся, будто Алиса хотела что-то сказать, но передумала в последний момент.

– Ты слышишь?

– Прелестно, – шепнула она. – Знаешь, кто это поет? Сирены.

– Ты в них веришь? – в тон ей совсем тихо пробормотал я.

– Я знаю, что они есть. – Она легла на скалу, наверняка ударившись затылком о камни.

Алиса замолчала, и пение вдалеке стихло. Я перевел внимательный взгляд на воду, бесновавшуюся под скалой: так сильно волны разбивались об острые скальные выступы. На мгновение показалось, что среди пены морской мелькнул болотно-золотистый хвост.

Глава 8

Тридцатого октября консерватория открыла двери для всех желающих. Проходил промежуточный концерт перед зимней сессией. Сегодня даже не работал пропускной пункт: охранник просто открыл турникет, разрешив войти гостям, но все равно бдительно сновал по холлу, выискивая подозрительные лица. Мы с Алисой и Мишелем стояли в углу, наблюдая за широкой дверью. Я удивлялся, что даже на такой маленький, ничего не значащий концерт люди приходили в смокингах и платьях. Если бы я был зрителем, то наверняка неловко чувствовал себя в джинсах и толстовке.

– Да уж, много народу, – протянул Мишель, спиной прислонившись к стене. – Зал точно полным будет.

Мы до сих пор не добрались до костюмерной. Все наряды перемерили еще вчера, и теперь наши костюмы лежали в специально отведенной под переодевалку аудитории недалеко от служебного закулисного входа в зрительный зал. Педагоги нервно слонялись туда-сюда по коридорам. Кто-то встречал гостей и указывал им путь, кто-то отчитывал громко смеющихся у подоконника студентов, кто-то заведовал фуршетом. Я был удивлен, что приготовили даже его.

– Ого-о-о, – протянула Алиса, уставившись на вошедших мужчину и женщину. – Вице-мэр Морельска с бывшим ректором… Понятно, чего они так расстарались с встречей и фуршетом.

– Важные шишки, – согласился я.

Женщина держала мужчину под руку. На голове у нее возвышалась небольшая причудливая шляпка, забавно сочетавшаяся с высокой прической. Он же, в темно-бордовом костюме и с торчащим воротником-стойкой, выглядел статно и величественно даже в высоких сводах консерватории.

– Мишель, – окликнула его одна из преподавательниц, – иди проводи гостей в зал.

Цыкнув, он оторвался от стены. Пусть Мишель и нацепил на лицо обворожительную улыбку, я все равно уловил в его взгляде тонну недовольства. Так и читалось: «Я вам что, поводырь?» Но перечить, видать, не решился, поэтому вышел из-за нашего укромного уголка и направился к колоритной паре. Я не слышал, о чем они говорили, но через несколько мгновений Мишель уже повел их к зрительному залу.

– Спасибо, что не сказал о нашей прогулке, – вздохнула Алиса, подняв на меня взгляд.

– Брось, – отмахнулся я. – Понятно же было, ты не хочешь, чтобы брат знал. Я и не стал тебя сдавать.

Алиса скромно улыбнулась и смущенно поправила волосы, заправив светлую прядь за ушко.

– К тебе кто-то придет? – полюбопытствовала она.

– Крис обещала, я ей бесплатный пригласительный отдал. Встретишь ее? – Я нервно обернулся на зрительный зал. – Мне уже пора готовиться к концерту, уверен, препод лютует.

Мимо нас шла толпа – несколько студентов с факультета духовых инструментов. Они несли в руках флейты и саксофоны, размахивая ими в разные стороны. Их галдеж слышался, мне казалось, даже у входа. Когда мы попали в толпу этих ребят и они скрыли нас от посторонних глаз, Алиса привстала на носочки и быстро холодными губами коснулась моей щеки. От ее поцелуя у меня даже волосы на затылке встали дыбом. По рукам, скрытым длинными рукавами толстовки, побежали мурашки. Я невольно приобнял ее за талию, пока нас еще окружали студенты, и прижал к себе. Алиса слабенько оттолкнулась от моей груди. Я даже заметить не успел, как она слилась с толпой, теряясь между флейт, труб и саксофонов.

Светлые волосы мелькнули за поворотом. Алиса скрылась, удаляясь к репетиционному залу, а я так и остался стоять посреди коридора. Но мне тоже стоило идти к аудитории с костюмами. Как только я туда зашел, то сразу в нос ударил запах пота, волнения, пыли и апельсинового освежителя воздуха.

Народу было много, почти каждая парта оказалась занята чьими-то вещами. Увидев на последнем столе рюкзак Мишеля, я двинулся к нему, потому что свободных мест в аудитории уже не было, а делить парту с кем-то незнакомым я не хотел. Из двух зол лучше выбрать известное. Оно как-то роднее к телу. Его костюм еще лежал нетронутым, видать, он до сих пор сопровождал вице-мэра и бывшего ректора.

Свой костюм я нашел здесь же, бережно упрятанным в тканевый чехол. Я приводил его в порядок весь вечер, разглаживая даже самые незаметные складки. Со сцены их все равно не было бы видно, но я хотел выглядеть хорошо. Белая рубашка с холодным отливом сочеталась с темно-синей тканью костюма. И только небрежно растрепанные волосы, мельком увиденные мной в отражении стеклянной дверцы шкафчика, портили образ идеально-выточенного оперного певца. Я попытался их пригладить – бесполезно, они все равно торчали. Тогда я сбрызнул их водой из бутылки, и на несколько минут пряди действительно улеглись. Но стоило им высохнуть, как опять встали торчком. Махнув на это рукой, я еще раз посмотрел на стеклянное отражение и поправил атласный темно-синий лацкан.

– Готов?

Голос Мишеля прямо над ухом заставил меня вздрогнуть. Улыбнувшись, я склонил к нему голову. Он еще стоял в джинсах и рубашке, не успев переодеться. Впрочем, Эйдлен все равно выступал последним, и торопиться было некуда. Мне, впрочем, тоже – я пел перед ним.

– Готов, – кивнул я. – Волнуешься?

– Всегда нервничаю перед выступлением, – улыбнулся он, а потом вывернул карманы джинсов. В его ладонях оказалась смятая упаковка от большой шоколадки «Аленка». – При стрессе начинаю точить шоколад. Мама всегда говорила, что у меня диатез на щеках будет от такого количества сладкого.

Слегка нахмурившись, я посмотрел на обертку в его руках.

– А сейчас твоя мама где? Просто, когда мы были в гостях, я ее не видел.

Выдавать Алису мне не хотелось, но она сказала, что Мишель с матерью общаются редко. А забота о диатезе мне показалась слишком личной и близкой для дежурных разговоров раз в несколько месяцев.

– В Петербурге, – повел он плечами и выкинул фантик в ближайшую урну. – Мы иногда общаемся. По телефону.

– Здорово, моя в Москве. – Я решил перевести тему. – Мы тоже иногда общаемся.

Он сочувственно на меня посмотрел, но я не сразу понял причину его сожалений.

– Трудно здесь, после Москвы? – спросил он, и все встало на свои места.

– Непросто, – согласился я, глядя, как Мишель переодевается. – Все здесь… другое. Простора нет. Мне иногда кажется, что из Морельска высосали жизнь.

В его взгляде мелькнуло понимание.

– Поэтому хочу поскорее уехать. Окончить консерваторию и свалить.

Я мог только понимающе кивнуть – сам я понятия не имел, куда подамся после консерватории: в Москве меня никто не ждал. Казалось, что там мне уже выписан волчий билет до самой пенсии, и пытаться устроиться в любой театр – гиблое дело. Можно было податься в Петербург. Или, на худой конец, во Владивосток, где отстроили Приморскую сцену Мариинского театра. Я просто хотел петь. И желательно не в провинциальном театре.

Впервые я посмотрел на Мишеля другими глазами. Теперь я видел недовольного Морельском талантливого парня, которому хочется поскорее слинять из альма-матер и забраться повыше. Там, где он с его голосом действительно достоин быть. И на секунду я даже почувствовал с ним внутреннее единение: я ведь был таким же – недовольным, талантливым, желавшим лучшей жизни в другом месте. Впервые у Мишеля было человеческое, взволнованное лицо, а не надменно-презрительная маска, как на всех репетициях.

Может, мы все-таки сможем подружиться?

– Свалим, – решительно сказал я. – Закончим и свалим. Я тоже тут оставаться не планирую. К черту этот город.

– К черту, – согласился Мишель и застегнул пиджак. – Пора за кулисы.

Мы вышли из аудитории и направились к кулисам. Коридоры консерватории совсем опустели, и только из зала доносилось чудесное пение старшекурсницы с ее выдающимся меццо-сопрано. Почти дойдя до конца коридора, мы прошли через неприметную дверь с надписью «Служебный вход» и оказались за огромными бархатными шторами.

Здесь толпились все: от педагогов до нервничающих первокурсников. Одна девочка как мантру повторяла про себя слова песни, вторая слабо дергала себя за косы в тщетных попытках избавиться от волнения. У меня тоже холодели ладошки. Сквозь тонкую щель между портьерами виднелся зрительный зал – он был битком, занятыми оказались и лоджии. Ни одного свободного кресла. Все пришли смотреть на нас и слушать самых выдающихся музыкантов Морельской области.

– Тут каждый год так, – шепнул мне на ухо Мишель. Я опять вздрогнул, не услышав, как он оказался за моей спиной. – В апреле тоже подобный будет. Об этом потом пишут в газетах, показывают по центральному каналу и зазывают преподавателей из Москвы. Хотят, чтоб консерваторией гордились.

«Бред, – решил я про себя. – Кому нужна провинциальная консерватория?»

– И что, кто-то приезжает?

– Консерватория на неплохом счету у министерства культуры, – прошептал Мишель. – Ты же наверняка знаешь, что многие ее выпускники становятся звездами в столицах. Однажды в газете даже заметку написали, что Морельская область – область талантов.

Я прыснул. Мишель тоже хрипло хихикнул. На нашем факультете действительно талантливых ребят было не так много: Мишель, я, девочка-старшекурсница с меццо-сопрано и еще несколько ребят с красивыми глубокими баритонами. С инструментального факультета я знал мало кого – все-таки учился здесь только второй месяц.

– Елизаров! – услышал я свою фамилию и резко обернулся. За моей спиной стоял незнакомый мне преподаватель. – Ты следующий, давай!

За неловкой болтовней с Мишелем я даже не заметил, как концерт приблизился к своему завершению. Часть времени мы проторчали в костюмерной, выйдя оттуда последними, потом болтали у кулис – конечно, не мудрено, что я едва не пропустил время выхода.

Ладони вмиг вспотели, а колени подогнулись. Я никогда не боялся сцены, но слишком давно на нее не выходил, не смотрел в глаза зрителям, не купался в океане аплодисментов. На морельской сцене и вовсе ни разу, кроме репетиций, не стоял. Слишком яркие софиты били в глаза, вынуждая щуриться, я оглядел весь зал, включая лоджии. Улыбнувшись, склонил голову в легком поклоне, когда меня представляли.

«Родион Елизаров, студент второго курса направления академического пения, контратенор», – вещал голос из-за кулис, а потом заиграли первые ноты песни Бернеса, и я на секунду задержал дыхание. Микрофона не было, но я привык еще в Москве удерживать зал голосом.

«Талантливый мальчик», – услышал я с первого ряда, но так и не смог разобрать, преподаватель это сказал или ректор.

А потом вступление дошло до первых слов, и я, набрав в грудь побольше воздуха, запел. Сначала – ровно, плавно, перебирая ноты волнами, позволяя слушателям качаться на них, медленно уплывая по тексту. Песня только с первого взгляда была простой, но на самом деле в ее простоте крылась сила. Мы дополнили ее на репетициях верхними мелизмами, и она зазвучала по-новому.

Пусть я полностью сконцентрировался на исполнении, но все равно следил взглядом за зрителями и их реакцией. Бывший ректор бумажной салфеткой промокала уголки глаз от слез, а вице-мэр сжимал ее ладонь; преподавательский состав молчал, не сводя взгляда со сцены. И, видя их молчаливое одобрение, я решил пойти на риск, который бы наверняка не поощрили, но мне хотелось добраться на последнем четверостишье до высоких контратеноровских нот.

«Не вздумай, – сказал мне преподаватель специальности. – Не дотянешь – опозоришься».

Но я так хотел спеть Орфея вместо Мишеля. Этот концерт стал отличным шансом доказать, что я – достоин. Я – лучше.

Так ликуй и вершись

В трубных звуках весеннего гимна!

Я люблю тебя, жизнь,

И надеюсь, что это взаимно![9]

Закрыв глаза, я полностью растворился в музыке, и не существовало больше ничего. Ни зрительного зала, ни выпучивших глаза преподавателей, ни бывшего ректора с бумажной салфеткой. Я, текст и фортепианное сопровождение, быстро подстроившееся под мои верхние ноты.

Как только я завершил последний аккорд, непроизвольно раскинув руки и едва ли не притопнув от удовольствия на сцене, как услышал тишину и свое дыхание в ней, рваное и нервное. Пианист уже убрал руки с клавиш, а молчание так и висело в зрительном зале. Я растерянно оглядывал первые ряды, сидевшие будто в трансе.

Сначала из амфитеатра послышались редкие хлопки, а потом их подхватили, и шквал аплодисментов разлился по всему зрительному залу. Преподавательский состав тоже громко хлопал, и, только столкнувшись с недовольным взглядом педагога по академическому вокалу, я понял, что за самодеятельность мне крышка.

«Я же говорил, талантливый мальчик!» – слышал я с первых рядов.

«А какие верхние ноты!» – вторили этим голосам другие.

Все слилось в один гул. Поклонившись еще раз и улыбнувшись, я ринулся к кулисам. Мишель стоял озадаченный, но перед выходом все равно одобряюще похлопал меня по плечу.

– Молодец, – шепнул он. – Это было феерично. Ты всех будто погрузил в транс.

И сам пошел на сцену под объявление закулисного голоса:

«Для вас споет Михаил Эйдлен, студент второго курса направления академического вокала, контратенор». Но, слегка высунувшись из-за кулис, я понял, что Мишель даже здесь в представлении не нуждался – все уже смотрели на него с восторгом и нетерпеливым ожиданием.

Когда Мишель взял первую ноту «Ноктюрна» Магомаева, я понял, что не могу их осуждать. За кулисами все стояли завороженные, смотрели на Мишеля широко открытыми глазами, а он плавно, по-кошачьи двигался на сцене, шагая из стороны в сторону и удерживая зал только силой собственного голоса.

Я опять выглянул из-за кулис и увидел, что все в зале с придыханием замерли. Слова лились не то что рекой – бескрайним океанским течением, поражающим глубиной и плавностью. Его голос, филигранно переливающийся от одного перезвона к другому, звучал и под высокими сводами потолков, и в зрительном зале, и с не меньшей силой добирался до закулисья. Я не сомневался, что если выйду в коридор, то обязательно услышу его голос и там. Причем он будет звучать так громко, словно Мишель стоит рядом.

Алиса, сидевшая в зале, тоже выглядела завороженной. Ее кожа казалась еще бледнее в темноте и приглушенном свете софитов. Взгляд ее голубых глаз неотрывно следил за действиями Мишеля на сцене. Рядом сидевшая Крис тоже слушала, но вяло, подперев подбородок ладошкой. Мне казалось, что еще чуть-чуть – и она точно заснет прямо под конец концерта. Но Алиса толкнула ее в бок локтем, и Кристина тут же опомнилась, дернувшись и широко распахнув глаза. Они перекинулись парой фраз – я видел, но, к сожалению, не слышал, о чем они говорили.

На мгновенье мне тоже захотелось оказаться в зале в качестве зрителя, чтобы ощутить всю магию, которая сейчас исходила со сцены. До кулис, может, и долетал звук, но Мишеля мы видели еле-еле и сбоку, потому что полноценного обзора у нас не было. Я мог бы сейчас пройти по пустым коридорам до зрительного зала, зайти через большие приоткрытые двери и досмотреть выступление, но, во-первых, там не было ни единого свободного места, а во-вторых, к моему приходу Мишель бы уже закончил петь. Поэтому мне оставалось только стоять за кулисами и ждать, когда звезда консерватории возьмет финальную ноту.

И он взял ее так, что зал рукоплескал еще несколько минут, не желая отпускать со сцены талантливого студента, и даже редкие выкрики «на бис», совершенно не свойственные консерватории и оперной музыке, доносились из амфитеатра. Но Мишель все-таки улизнул, поклонившись в десятый – я считал! – раз, и снова похлопал меня по плечу, проходя мимо.

– Ты отлично выступил! – воскликнул я. – «Ноктюрн» дался тебе нереально!

– Я просто много репетировал, – рассмеялся Мишель и по-дружески приобнял за плечи. – Ты тоже был хорош! Эта последняя нота! Если б ты вытянул тогда так же, то разбил бы все бокалы!

Неловко рассмеявшись, я легко растрепал его волосы, уложенные гелем, и теперь они стояли торчком. Вокруг нас кружила сплошная суета: девочки собирали костюмы, преподаватель с младших курсов шепотом командовал о том, кому и куда пойти, а зрители толпой выходили из зала. Их еще ждал недоеденный фуршет в холле консерватории.

Мы с Мишелем тоже стали собираться. Алиса с Кристиной должны были ждать нас у большой колонны в коридоре недалеко от зрительного зала – мы условились об этом еще перед выступлением.

– Что у тебя с Крис? – внезапно спросил я. Мне было неудобно спрашивать у нее, а Мишеля не так сложно вывести на разговор.

– В смысле? – удивился Эйдлен, расстегивая две пуговицы пиджака.

– Когда мы у вас сидели… Вы типа почти поцеловались… – выдавил я, запинаясь после каждого слова.

– А, ты об этом. – Он небрежно отмахнулся. – У нее есть кто-то. Мы не целовались, хотя она симпатичная.

Я ожидал услышать, что они вместе. Или они поцеловались и теперь избегают друг друга от неловкости. Но точно не то, что сказал мне Мишель.

– Странно, она не рассказывала, – промямлил я. – Извини, что полез с этим вопросом.

– О, все окей. – Мишель ослепительно улыбнулся. – Просто не там ищешь, если хочешь ее защитить. Ну, или хотя бы узнать о таинственном ухажере.

– А она тебе не сказала…

– Нет. – Он меня перебил. – Мне это неинтересно, не обессудь. Может, пойдем переодеваться? Хочу уже снять этот костюм…

У меня тоже под пиджаком уже начинала чесаться спина. Хотелось стянуть рубашку, чтобы влезть в комфортную футболку. Концертные костюмы обычно были не самыми удобными, в них прела спина, потели руки: на сцене и в зрительном зале было жарко от людского дыхания и света софитов. Еще радовало, что на улице стоял октябрь. Что творилось в зале в июле, не хотелось даже представлять – наверняка даже приоткрытые окна от жары не спасали.

Шумно выдохнув, я снял пиджак по дороге к аудитории. Мишель отставал, и, когда я обернулся, чтобы его дождаться, в меня чуть не врезалась Даша.

– Тебя Геннадий Аристархович ищет, – задыхаясь, выпалила она. – Злой как черт.

По спине, кроме испарины, еще и мурашки побежали. Геннадий Аристархович – наш преподаватель по академическому вокалу. Я вспомнил его пронзительный, сердитый взгляд, когда потянулся на сцене к неоговоренной заранее ноте, спутав всю мелодию аккомпаниатору. И сразу стало ясно: ничего хорошего в разговоре с педагогом меня не ждет.

– Иду.

Мишель, услышав разговор, только сочувственно мне кивнул.

– Он остался в зале.

Мне пришлось развернуться. Каждый шаг давался с трудом. Наверное, именно с таким тяжелым сердцем приговоренные идут на гильотину. Я всего лишь шел в концертный зал для разговора с педагогом, но ощущения оставались те же. Консерватория была большей частью моей жизни. Воображение уже рисовало неприятные картинки с очередным отчислением, педагогическими советами и разбирательствами, поэтому чем ближе я подходил к двери, тем сильнее накручивал себя. А что, если он меня с порога выгонит? А если он уже решил перевести меня на другое отделение? Черт.

Я поскребся в дверь и медленно ее приоткрыл. Геннадий Аристархович сидел за фортепиано, перебирая клавиши.

– О, Елизаров, заходи, – кивнул он. – Объяснишь?

– Нечего объяснять, – пробормотал я. – Так вышло.

– Молодец, – просто сказал Геннадий Аристархович, даже не повышая тон. – У тебя получилось. Ты хорошо спел. А если бы нет?

– Но я…

– Ты подставил бы всех: ректора, группу, самого себя. Думаешь, если бы ты облажался, завтра учился бы здесь? Конечно, нет. Видел, какие шишки на концерте были?

– Видел, – признался я. – Но мне хотелось, чтобы меня заметили. Я хочу петь Орфея.

Геннадий Аристархович усмехнулся.

– Тебе не светит Орфей, пока его хочет петь Мишель. И даже если бы я очень хотел тебе помочь с этой ролью, у меня бы не вышло, – признался он. – Ты талантливый парень, мне даже жаль, что сидишь во втором составе.

– Так может…

– Не выйдет, Эйдлена не дадут заменить, – отрезал он. Мне показалось, что дело даже не в отношении педагога к Мишелю, а в чем-то другом. – Думаю, ты сам заметил, как на него реагирует зал.

Медленно кивнув, я остановился у инструмента.

– Я понял, – вздохнул я. – Но все равно попытаюсь. Второй состав же за мной?

Геннадий Аристархович махнул рукой.

– Твое упрямство мне даже нравится. За тобой, – согласился он. – Но больше так не рискуй, мне за тебя еще от ректора выговор получать.

Я попытался скорчить виноватую гримасу, но у меня не вышло. От похвалы Геннадия Аристарховича внутри все теплело. Он тоже считал, что я достоин спеть Орфея не меньше Мишеля.

– Свободен, Елизаров. – Геннадий Аристархович махнул рукой в сторону кулис. – Пойди забери стулья из аудитории, чтобы девчонкам не таскать.

Кивнув, я направился к кулисам, воодушевленный словами педагога. Страх отчисления остался далеко позади, внутри кружили мысли о предстоящих концертах и партиях. Я даже задумался: может, в Морельской консерватории действительно не так плохо? Конечно, не Московская, но…

Утонув в собственных размышлениях, я поскользнулся, но вовремя придержался за штору, чтобы не упасть. Опустив взгляд, я остолбенел, и пол под ногами от ужаса будто начал ускользать. Прямо возле моих ботинок виднелось темно-бирюзовое пятно, и эта жидкость напоминала человеческую кровь.

Глава 9

В ушах звенело, пока я смотрел на расплывающееся перед глазами небольшое бирюзовое пятно, уже слегка смазанное подошвой моего ботинка. Все закулисье будто разом померкло. Я крепче вцепился в стоящий рядом стул, чтобы не упасть. Никого вокруг больше не было – только я, несколько оставшихся стульев и бирюзовая кровь на полу.

Первой мыслью, промелькнувшей в голове, стало: «Сирены в консерватории».

Второй – «надо рассказать Кристине». Я надеялся, что она еще не убежала после концерта, хотя мы и условились встретиться у той колонны. Лихорадочно соображая, как доказать увиденное, я попытался найти в кармане телефон, но понял, что оставил его в аудитории с остальными вещами. Выругавшись сквозь зубы и понадеявшись, что Геннадий Аристархович меня не услышал, я нашел старую валяющуюся тряпочку – то ли ее оторвали от бывших некогда светлыми кулис, то ли ей протирали стулья. Наклонившись, я быстро вытер пол. На ткани остались темные бирюзовые разводы. Я принюхался – от тряпки пахло пылью, а вот пятна вообще не имели никакого запаха. Разве что немного отдавали рыбой, но это я мог и выдумать от излишней впечатлительности.

За дверью послышались шаги, и я быстро сунул тряпку в карман брюк.

– Тебя сколько ждать-то можно?

Мишель, уже переодетый, стоял в дверном проеме и недоуменно смотрел на меня. Я от растерянности молчал.

– Ты пошел к преподу и пропал с концами, – вздохнул Эйдлен. – Девчонки тебя потеряли. Помочь со стульями?

Я кивнул, а сам рассматривал его со всех сторон. Мишель стоял в черной футболке и, если бы где-то поцарапался, наверняка были бы видны бирюзовые капли. Но он был целым. Эйдлен подхватил сразу три стула, оставив мне два, и я взял их двумя руками.

– Их в сто первую аудиторию, – решил он. – Оттуда брали.

Покорно идя за ним, я все еще думал о бирюзовой крови.

– А Алиса была за кулисами после нас? – внезапно поинтересовался я, а потом стушевался. – Ну, может, забирала что-то.

Мишель чуть нахмурился.

– Она там девчонкам со старших курсов помогала костюмы собирать и аппаратуру уносить, а что?

– Да просто… Крис, наверное, одна уже заждалась.

– Наверное, – согласился Мишель, оставляя стулья в сто первой аудитории. Я поставил свои рядом. – Поэтому я пойду искать девчонок, а ты переодевайся и выходи к нам. Может, прогуляемся вчетвером по набережной и выпьем глинтвейна? Отметим успешный концерт.

– Договорились, – отстраненно согласился я, хотя больше всего на свете мне хотелось остаться с Кристиной наедине и обсудить находку.

– Кстати, Геннадий-то на тебя не сильно вопил? Ну, за концерт?

– Ну так, – отмахнулся я. – Не сильно.

Мне не хотелось рассказывать, что Геннадий Аристархович меня даже похвалил. Мишель пусть и сиял своей белозубой улыбкой, отражающей холодный свет диодных ламп, но я все равно чувствовал от нее дежурную вежливость, а не искренность.

– Тогда мы тебя ждем. – Он хлопнул меня по спине перед тем, как скрыться за углом.

Консерватория стремительно пустела. Часть зрителей наверняка отправилась к фуршетному столу, студенты потихоньку разбредались домой. Коридор оказался совершенно пустым, только мои шаги эхом отдавались от стен. Но это не сбивало с мыслей. Засунув руку в карман, я все крепче сжимал эту тряпку с уликой. И самым важным вопросом было даже не как рассказать об этом Кристине, а стоит ли доверять эту улику отцу.

Зайдя в аудиторию, я увидел, что только мои вещи остались валяться на последней парте. Все другие столы уже были свободны. Я быстро переоделся в футболку и джинсы, а отглаженный вчера костюм с рубашкой небрежно запихнул в рюкзак. Тряпку с кровью – туда же вместе с брюками, она так и осталась лежать в кармане.

Волосы опять торчали в разные стороны, но теперь я даже не пытался их пригладить. В коридоре меня уже ждали Алиса, Крис и Мишель. Они стояли втроем у колонны – девчонки болтали, а Эйдлен, уткнувшись взглядом в гаджет, даже не обращал на них внимания.

– А вот и звезда сегодняшнего концерта! – радостно воскликнула Крис, обняв меня. Я прижал ее к себе, усмехнувшись, и невольно смотрел на Мишеля, надеясь распознать в его лице намеки на зависть или недовольство. Но он лишь улыбался, согласно кивая. Пристыдив самого себя за такие мысли, я тоже попытался улыбнуться.

– Да ладно, всего лишь рискнул, – отмахнулся я. – Мишель уже рассказал вам о планах?

– Да! Мы идем пить глинтвейн, – кивнула Кристина, выпустив меня из недолгих объятий. – А потом сидеть на пирсе. Короче, насыщенная программа, мы должны отметить успешный концерт.

Алиса кивнула, но отстраненно. Показалось, что она вообще не хотела с нами идти, но, как обычно, не смогла отказать Мишелю. Спускаясь по просторной лестнице консерватории, мы увидели, что большая часть гостей, бывший руководитель и вице-мэр, Геннадий Аристархович и нынешний ректор ошивались в фуршетной зоне. Мишель шел позади нас, явно не желая попадаться им на глаза.

– Прикройте меня, – пробормотал он, прячась за Крис.

– Не хочешь раздавать автографы? – Я, не удержавшись, хмыкнул.

– Не хочу, – буркнул Мишель. И, к счастью, мы вышли из консерватории благополучно.

Я старался не думать, что в рюкзаке лежит тряпка, вымазанная в бирюзовой крови, и хотел насладиться моментом. Сегодня погода соблаговолила нас порадовать: сквозь перистые сероватые облака пробивалось солнце, заливая лучами город и проспекты. Сначала мы шли по ним, потом свернули в небольшой мрачноватый проулок, ведущий на набережную.

Даже толпы гуляющих людей не могли испортить мне настроение. Я жалел, что у меня нет гитары, на которой сейчас можно было сыграть «Агату Кристи» или «Ночных снайперов» – не только порадовать людей, но и подзаработать. Пообещав мысленно опять всегда носить шестиструнную подружку с собой, я покосился на Мишеля. Он уверенно шагал к небольшой палатке.

– Там точно не отравимся? – осведомилась Алиса, тронув брата за плечо.

– Мы всегда там берем, – даже не остановился Мишель, на ходу дернув плечами. – Пойдемте уже. Пусть солнце и светит, но все равно как-то прохладно.

Я первым пошел за Мишелем, Крис рванула за нами, Алиска – вяло поплелась.

– Что-то не так? – Я склонился к ее уху, пока Мишель заказывал четыре стаканчика.

– Нехорошо себя чувствую, – отведя взгляд, произнесла она. Я чуть скривился, засомневавшись в ее искренности, но виду не подал: пусть думает, что смогла меня обмануть.

Глинтвейн уже был сварен и настаивался в металлическом подогреваемом баке, вмонтированном в стол. У женщины, стоявшей на раздаче, руки были в перчатках, она быстро разливала напиток по бумажным стаканчикам, сверху надевала на них крышки. Аромат горячего вина и корицы разливался в радиусе нескольких метров – мы с Алисой стояли чуть поодаль, но я все равно чувствовал его. Мишель сначала вручил стаканчик Крис, потом Алисе, и затем – мне.

– Ну, за успешный концерт?

Мы вчетвером бесшумно чокнулись стаканчиками. Но атмосфера триумфа не пропала: мы, счастливые и молодые, стояли на набережной, отмечая успешный отчетный концерт. Алиса только чуть пригубила горячее вино, а вот Мишель осушил свой бокал едва ли не до половины. Попробовав, я понял – не такой уж глинтвейн и горячий, поэтому последовал примеру товарища.

– Вкусно. – Крис вытерла губы рукавом куртки. – А когда у вас следующий концерт?

– Вообще-то, нам не нужен повод, чтобы так собираться, – назидательно заметил Мишель, чуть ее приобняв. – Но если ты хочешь прийти, то премьера «Орфея и Эвридики» скоро будет. Мы в процессе репетиций. Думаю, к Новому году точно сдадим.

Крис усмехнулась, покосившись на его ладонь на своем плече, но выворачиваться или просить убрать руку не стала.

– Я приду, – пообещала она.

Я нахмурился. Если сегодня был мой день – я сиял на сцене ярче новогодней елки, то на «Орфее и Эвридике» такой звездой я точно не буду. Меня там вообще не будет. Отогнав неприятные мысли подальше, я осушил стаканчик до дна. Мы пошли по набережной. Мишель удачно вклинился между Крис и Алисой, а я шел со стороны Алисы, иногда ненавязчиво касаясь пальцами ее теплой ладошки. Маленькая Эйдлен быстро подхватила игру – она трогала мою руку пальцами, но одергивала их до того, как я их схватывал. Мишель делал вид, что не смотрел в нашу сторону, но искоса я ловил на себе его взгляд.

Мы свернули к Жемчужной бухте, оставляя позади монументально возвышающуюся скалу. Внезапно Мишель обернулся.

– Давайте на выходных оттуда прыгнем? – Он кивком головы указал на скалу.

По телу мгновенно пробежали мурашки, а спина вспотела под футболкой и осенней курткой. Я не был к такому готов: меня пугали не столько высота и холодное октябрьское море, сколько живущие в воде сирены. Они били хвостом под этой скалой, и я не хотел думать о том, что мне померещилось. Я знал правду. Кристина знала тоже, но ее почему-то не смутило предложение Мишеля сигануть в море. Она интенсивно закивала.

– Крутая идея! Я в деле! – радостно решила она. – Ты уже прыгал?

– Да, – скромно поделился Мишель. – Мне кажется, нам будет весело вместе.

– И холодно, – буркнул я. – Может, не стоит? Дурацкая идея…

– Так и скажи, что струсил, – осклабился Эйдлен. – Мы и не думали про тебя по-другому.

Крис прыснула, и я посмотрел на нее обиженно. Вот это было вообще не по-дружески.

– Ничего я не струсил. Прыгать так прыгать.

– В субботу? Удобно?

На том и порешили. В субботу, как оказалось, всем было удобно. Мне по-прежнему не хотелось, но обвинение в трусости и насмешки Крис не оставили мне шанса отказаться. Трусом меня еще никто не смел называть.

Мы прошлись вдоль набережной. Эйдленам было в другую сторону, поэтому мы попрощались примерно в том месте, где брали глинтвейн. Мишель приобнял Крис, хлопнул меня по плечу, а я ненавязчиво прижал к себе Алису. Она ткнулась лбом мне в плечо, но быстро отстранилась.

– До субботы. – Я незаметно сжал ее ладонь. Завтра в консерватории нам дали выходной после концерта.

Крис брела рядом со мной, пиная носком старой кроссовки камень перед собой. Он постоянно улетал в разные стороны, и она петляла за ним, то выходя к проезжей части, то почти утыкаясь в меня. Я все еще обиженно поджимал губы, но никак не мог ее бросить – в рюкзаке у меня по-прежнему лежало настоящее доказательство существования сирен.

– Я сегодня кое-что нашел, – произнес я, убедившись, что мы остались одни в небольшом проулке между домами. – Тебе стоит это увидеть.

– Прямо здесь?

– Предлагаю зайти ко мне. – Я увидел, что она замялась. – Отца точно нет. Кстати, что у вас с ним вообще?

Она не заглядывала в гости, когда отец был дома, хотя познакомились мы именно благодаря ему. Крис, хмыкнув, достала бежевый ﹟﹟﹟[10] из кармана и ловко зубами выудила из пачки сигарету.

– Мы спим. – Она хитро прищурилась, щелкнув зажигалкой.

Я, закатив глаза, легонько ткнул ее в плечо.

– Дурацкая шутка.

– Как могу. – Крис затянулась и быстро стряхнула пепел на асфальт. – Давай зайдем. Докурю только.

Я терпеливо переминался с ноги на ногу, пока Кристина делала затяжку за затяжкой. Она курила наспех, очень быстро, и один раз даже подавилась дымом. От запаха табака я чуть поморщился – даже на свежем воздухе он сильно резал по обонянию. И все-таки я ненавидел сигареты, но близким людям ведь не прикажешь: что отец постоянно в квартире этот мерзкий ﹟﹟﹟[11] смолил, что сейчас Кристина.

Наконец она щелчком отправила окурок в ближайшую урну и вытерла руки о куртку. Мы поднялись на третий этаж. Дома и правда никого не было. Раковина была захламлена посудой, но хоть лапшой быстрого приготовления в коридоре не воняло – я надеялся, отец нашел оставленный ему контейнер с гречкой и котлетой.

– Располагайся.

Крис по-домашнему скинула рюкзак на полку и пошла в ванную. Я удивился, как точно она определила, где в квартире находится уборная: либо Кристина часто здесь бывала, либо у нее такая же планировка. Когда Крис зашла на кухню, то от нее пахло лимонным мылом и сигаретным дымом. Я уже наливал нам черный чай в большие кружки, Крис сыпанул сахара, себе кинул лимон и добавил ложку меда.

– Че хотел рассказать-то?

Опомнившись, я метнулся за рюкзаком в коридор и притащил его в кухню. Все вещи полетели на пол, отглаженный вчера пиджак превратился в измятое тряпье, а рубашка напоминала старую половую тряпку. Мысленно посетовав на свою небрежность, я достал скомканные брюки. Из них – небольшой белый лоскут. С бирюзовыми разводами.

– Это было за кулисами, – пробормотал я. – Я наступил в кровь сирен.

Крис удивленно ругнулась, забрав кусок ткани у меня из рук. Кровь уже высохла, но все равно бирюзовые пятна ярко выделялись на белом фоне. По цвету они очень напоминали те, с отцовской фотографии, которую он показывал мне в тайне. Я не сдержал обещание и рассказал обо всем Крис. Но не жалел: жить в одиночку с мыслями о такой находке в гримерке я бы не смог.

Она положила тряпку на стол и сделала глоток обжигающе горячего чая. Я даже испугался, но Крис и не поморщилась.

– Это значит…

– …что кто-то из сирен учится в консерватории, – закончил я за Кристину. – Черт его знает, что у них в голове.

– Родь, мысль о том, что сирены топят студентов, чтобы подпитаться, уже не кажется тебе чушью? – подначила меня Крис.

– Заткнись, – беззлобно бросил я, но она была права – чушью мне это уже не казалось.

Нервно глотнув чая, я откинул разбросанные вещи на стул, чтобы не мешались под ногами, и сел. Вокруг нас повисла атмосфера мозгового штурма. Я понимал, что не мог сосредоточиться ни на чем конкретном. В голове роилась сотня мыслей, связанная с сиренами, консерваторией и Жемчужной бухтой.

– Нам надо что-то предпринять, – решила Кристина.

– Что, капитан очевидность? – раздраженно цыкнув, спросил я. – Что мы можем? За кулисами было множество студентов… Оба Эйдлена, например. Дашка из нашей группы. Старшекурсница с красивым меццо-сопрано. Кто угодно может быть этой чертовой рыбой!

– Сиреной, – поправила Крис.

– Сути не меняет.

Я сцапал тряпку обратно и сунул в рюкзак как ценную улику.

– Может, отдать ее отцу? Он наверняка знает, что с этим делать. Он ведь тоже ищет. Вон, всякие «Тайны Морельска» читает, расследование свое ведет.

– Нет, – обрубила Крис. – Дурацкая идея. Он ее заберет и выкинет нас из дела. Так что лучше самим.

Но что мы могли? Я пытался представить, что делать дальше. Конечно, искать сирен, но как? Они ничем не отличались от людей, разве что бирюзовой кровью, но ее не было видно. Я вцепился в эту тряпку, чуть не разорвав ее от злости – так сильно мои пальцы сжали ветхую ткань.

– Тащи «Тайны Морельска». Если твой отец их коллекционировал, то, может, там есть нечто важное.

Номера журнала лежали в отцовской комнате в шкафу. Батя не должен был вернуться раньше семи, а сейчас только четыре, поэтому времени у нас с лихвой. Я принес на кухонный стол целую стопку. Они были тонкие, напечатанные на некачественной офсетной бумаге. Обложки пестрили разными кричащими заголовками, а внутри находились только черно-белый текст и такие же невзрачные иллюстрации. Помня, что журнал с сиренами находился в середине, я начал быстро перебирать верхние. И наконец наткнулся на нужный выпуск. Позапрошлый год. На обложке – нечеткое, смазанное изображение девушки с рыбьим хвостом.

– Вот он. – Я пододвинул к Кристине выпуск. – Позапрошлый год. Это значит, сирены здесь уже давно.

– Полтора года – это херня, – возразила она. – Мне кажется, они здесь не первую сотню лет. И точно как-то связаны с консерваторией, вот прямо чую – мутно это все.

Она открыла журнал. Оглавление указывало, что статья с сиренами находилась на седьмой странице, но Крис все равно решила перелистнуть каждую страничку. Видимо, чтобы удостовериться в отсутствии на них важной для нас информации.

На седьмой странице красовался заголовок «Сирены среди людей», и я даже цыкнул от его банальности – так меня раздражало это издание. Глаза Крис бегали по строчкам, и я с придыханием, взволнованно ждал.

– В позапрошлом году бирюзовую кровь нашли на яхте «Афина». Судно вынесло на мелководье, и там его обнаружили рыбаки. Капитана не было. Только бирюзовая кровь и пара жемчужин, – вздохнула она. – А этот полароидный снимок притащили дети еще в восьмидесятых, его опубликовали, чтобы привлечь внимание. Но, судя по пейзажу, это точно Жемчужная бухта. Значит, сирены здесь обитают даже не первое десятилетие.

По спине пробежал холодок. Я сглотнул, а потом отпил немного чая – в надежде, что его сладость немного скрасит горький вкус подступившего к горлу страха. Крис тоже вцепилась в свою кружку.

– То, что там написано про бирюзовую кровь, – продолжила рассуждать она, – подтверждает наши догадки. Мы движемся в правильном направлении, но пока я не понимаю, куда дальше. Как их искать? Отличать? Уничтожать?

Крис была радикальна даже в вопросах сирен: она сразу заговорила об уничтожении, ничего про них не узнав. Я еще лелеял надежду, что все происходящее – глупость, ошибка, дурацкий розыгрыш. Но с каждым днем эта надежда становилась призрачнее. И сегодня, кажется, окончательно испарилась.

– Посмотри еще среди журналов, – пробормотал я неловко. – Там было несколько с подобными заголовками. Может, того же года.

Мы продолжили рыться в стопке. Наконец я достал еще один выпуск с заголовком «Как убить сирен? О единственном способе защиты читайте в нашем выпуске». Раскрыв журнал с такой силой, что чуть не разорвал его пополам, я уткнулся взглядом в текст в надежде найти интересное. Но сначала я зацепился за статью о жемчуге.

– Ты была права, – кивнул я. – Появление морского жемчуга в Балтийском море тоже связывают с сиренами. Тут пишут, что поэтому его было мало. По морской легенде, Мельпомена сначала отдала небольшую часть своих сокровищ. А теперь регулярно одаривает людей вновь. Написано, что аквалангисты просто не могут этот жемчуг найти. Звучит, как приманка для туристов.

Крис хмыкнула.

– Мистические истории про сирен тоже звучали как приманка для туристов.

– Ну, черт его знает, я бы не поехал. Сомнительная реклама. На хрен надо.

Она рассмеялась.

– Там есть еще что-то, кроме идиотских приманок?

– Хочешь статью, как убить сирен? – предложил я.

– Жги, – согласилась Крис и пересела на подоконник, открывая форточку и закуривая. Так же, как отец. Я мгновенно поморщился, но постарался сосредоточиться на тексте.

Писали всякое. Опубликовали фрагменты фраз разных людей, которые, по их мнению, знали, как уничтожить сирен. На предложении задушить их жемчужными бусами я звонко рассмеялся, а Кристина мне вторила.

– Самой адекватной кажется мысль про жемчужный нож и серебряную заточенную ложку. Хотя последнее будто больше из вампирской темы. – Она затушила сигарету об оконную раму и выкинула окурок.

– Где только этот жемчужный нож достать? Вообще-то, жемчуг не плавится, никак не видоизменяется… Хрупкая ерунда, – посетовал я, а потом рассмеялся. – Предлагаю кидаться им в сирен. Вдруг они его испугаются, как святой воды, и убегут обратно в свои морские пучины?

Крис почему-то не смеялась.

– Вряд ли, – решила она. – Скорее, жемчуг дает им силы… Если Мельпомена действительно отплачивала людям за существование сирен в море, то это их символ. И вряд ли ты жемчугом кого-то убьешь.

Я не мог с ней не согласиться: каждое появление сирен связывалось с жемчугом. Легенда о Мельпомене, найденные на потерянной яхте жемчужины с бирюзовой кровью, тонны жемчуга в Балтийском море, где его быть вообще не должно, россказни о том, что с помощью жемчуга сирен можно убить.

Я поймал себя на мысли, что хочу рассказать об этом Мишелю. Он казался адекватным и рациональным. Крис – тоже, но она уже горела идеей, а я остро нуждался в том, чтобы послушать человека со стороны. Алиса не подходила по ряду причин: ее тревожность заставляла нервничать всех вокруг; она плохо себя чувствовала сегодня; несколько раз я встречал ее на море. Я боялся даже признаться себе в том, что я подозреваю в этом Алису.

Мне нужен был Мишель. И его трезвый, взвешенный совет. Но, посмотрев на Кристину, я натянул на лицо улыбку.

– Так и быть, – отмахнулся я. – Остановимся на серебряной ложке. Звучит как чушь собачья. Все это – полная херня, но я больше не могу в это не верить.

Глава 10

Субботним утром меня разбудил звонок Кристины. Надо было ставить телефон на беззвучку, чтобы никто не смог дозвониться. Тогда, наверное, они бы поехали прыгать со скалы без меня: я все еще не горел желанием даже подниматься на нее, не говоря уже о том, чтобы лететь тушкой вниз без права выбора. Вчера Крис написала мне восторженное сообщение о предстоящей поездке, а Мишель уведомил, что выходим около девяти: в это время на скале никого нет, и мы сможем побыть там вчетвером, без лишних ушей и глаз. Лишние уши и глаза меня не смущали, я все равно не собирался прыгать. Посмотреть на них сверху, спуститься по ступенькам обратно, выпить горячего чаю с бутербродами – да. Прыгать – точно нет.

Кристина обозвала меня трусом.

Посмотрел бы я на нее, когда она полетит с десятиметровой высоты и шмякнется булыжником об воду. Я просто надеялся, что мы все останемся живы. Перед тем как уснуть я много читал про клифф-дайвинг, прыжки с экстремальных высот, и правильные входы в воду и мечтал, чтобы Крис делала то же самое.

– Просыпайся! – заорала она мне в трубку. – Почти девять, а ты наверняка дрыхнешь!

Она была права – я дрых, и просыпаться мне не хотелось. Но ее бойкий, звонкий голос кого угодно поднял бы с кровати.

– Встаю, встаю, – пробубнил я, услышав, как на том конце провода чиркнула зажигалка. – Ты возьмешь бутеры и чай?

– Бутеры с тебя, дома только хлеб заплесневелый, – посетовала Крис, но грусти в ее голосе я не услышал. – А чай, так и быть, соображу. Надеюсь, Эйдлены возьмут пожрать.

Я хмыкнул:

– Ладно, Крис, я зубы пошел чистить, – и отключился.

В ванной из зеркала на меня глазело заспанное чудовище с синяками под глазами, потрескавшимися от сухости губами и бледной, чуть шелушащейся кожей. Окатив лицо ледяной водой, я быстро сплюнул в раковину и выдавил пасту на щетку. Щеки у меня чуть зарумянились, судя по отражению в зеркале, и словно восставшим из царства мертвых я себя уже не чувствовал. Опять сплюнув, я услышал стук в дверь. Барабанил отец.

– Ты чего поднялся в такую рань? – поинтересовался он, когда я открыл дверь и вышел из ванной комнаты.

– Мы едем на природу с друзьями.

– С кем? – Батя зашел в ванную, встав у умывальника, но дверь закрывать не стал.

– Тебе есть дело? – хмыкнул я, но быстро сбавил обороты. – С Крис и Эйдленами. Вряд ли ты их знаешь.

– Ну, кто ж не знает? – усмехнулся он. – Вернетесь во сколько?

– Как пойдет.

– Пригляди за Крис, – попросил он. – Будет нехорошо, если что-то случится.

Я не понял, почему отец просил приглядеть за Кристиной, словно она имела для него какое-то особое значение. И я уже открыл было рот, чтобы поинтересоваться, что именно их связывает, как мой смартфон опять разорвался громкой трелью.

– Да иду я! – рявкнул я в трубку, идя на кухню за бутербродами. – Крис, не трезвонь!

Отец провожал меня тревожным взглядом, но я надеялся, что мне это только показалось. Сбегая по покатым подъездным ступенькам, я старался не оступиться. Наверняка они уже ждали меня внизу, если Кристина звонила мне опять. И я, задумавшись, чуть не полетел вниз, но вовремя зацепился за перила. Интересно, если бы я упал, это стало бы уважительной причиной для того, чтобы не идти?

Они и правда стояли возле подъезда. На плечах Мишеля висел тяжелый рюкзак, явно нагруженный продуктами. Алиса была совсем налегке, а Крис – с маленькой сумкой и бутылкой воды в руках. У меня на плече тоже висел рюкзак – конечно, не такой полный, как у Эйдлена, но я взял все самое необходимое: бутерброды, сменные шмотки, полотенце и зарядный аккумулятор для телефона. Прогулки на природу я не любил ни в каком виде: в Москве таким редко кто занимался – все считали себя жителями мегаполиса. Поэтому как настоящее дитя городской цивилизации всякие пикники, палаточную жизнь и прыжки со скалы я отрицал.

– Чего грустный такой? – легко подначил меня Мишель. – Какой там клич пионеров?

– Всегда будь готов, – нехотя ответил я. – Только мы не пионеры, и никогда ими не были.

– Не занудничай, – отмахнулась Крис, перекинув из руки в руку бутылку с водой. – Нам идти минут сорок.

В Морельске все было близко. Тогда мы с Алисой гуляли, и я не заметил того времени, которое незаметно пролетело в путешествии до скалы. Сорок минут пешего хода звучало внушительно, и я лениво потянулся. Но потом я обратил внимание на скромную улыбку Алисы, обращенную ко мне, и будто наполнился силами. Рядом с ней, рука об руку, сразу захотелось куда-то идти. И неважно куда: хоть в Жемчужную бухту, хоть прыгать со скалы.

Мишель шел чуть впереди, но все равно искоса поглядывал назад, пусть и старался делать это незаметно. Крис мельтешила перед глазами, без конца трещала и, поскользнувшись, чуть не шлепнулась задницей на асфальт. Мишель успел ее вовремя подхватить под локоть. Пусть Крис и смотрела на нас недовольно, но гнетущую обстановку ее почти падение разрядило – мы рассмеялись. За все то время, пока мы шли, я не сказал ни слова, но теперь и сон, и страх немного отступили, ослабив тиски.

В конце концов я не сомневался: это хорошая возможность провести время с новыми друзьями.

– Долго еще? – поинтересовался я, зевнув. Мы только вышли на набережную и теперь двигались в противоположном направлении от Жемчужной бухты. Ровно по тому пути, по которому мы с Алисой уже ходили однажды.

Мишель взглянул на наручные часы.

– Минут двадцать, к десяти дойдем. Суббота, там никого не должно быть так рано. По выходным обычно клифф-дайверы выползают только после обеда.

– А сколько высота скалы? – поинтересовалась Крис.

– Метров двадцать. – Он на мгновение задумался. – Может, чуть выше. Мы не измеряли.

– Вода же холодная, – подметил я. – Не околеем?

– Там около одиннадцати градусов, – ответил Мишель. Я хотел поспорить, но он не дал мне и слова вставить. – Как в любой горной речке летом, где ходят на рафтах. Выплыть можно.

– Обнадеживает, – хмыкнул я.

Крис метнула в меня насмешливый взгляд, а я исподтишка показал ей средний палец. Она знала, что я не собирался прыгать: у меня еще были мозги на месте, а интуиция кричала, что это опасно.

Я читал про клифф-дайвинг и теперь понимал, насколько там все зависит от случая и от подготовки. Важно правильно группироваться, отталкиваться посильнее. Нельзя прыгать просто так, потому что резко захотелось – я думал о последствиях. У Крис не было башки, чтобы о них размышлять, поэтому я пытался за двоих. Но из нее и монтировкой засевшую идею не выбьешь. Я быстро отчаялся ее отговорить.

Скала уже возвышалась перед нами. Мы подошли аккурат к той тропинке, по которой взбирались вместе с Алисой. Знала бы мать, во что ввязался ее Роденька, – никогда бы в жизни из Москвы не отпустила.

– Тут по одному надо, – решительно сказал Мишель. – Родь, ползи первым, а я за девчонками. Подстрахую, чтоб не навернулся никто.

Я тоже боялся грохнуться – камни здесь были скользкими, а подошвы моих кроссовок были явно не приспособлены для альпинизма. Ноги норовили то и дело соскользнуть, и тогда бы я протаранил носом землю. Я цеплялся за ветки деревьев вдоль тропинки и придерживался за камни. Мне в затылок дышала Алиса, а следом за ней ползла Крис – ее тихая ругань наверняка была слышна до самой вершины скалы.

Тропинка скоро стала пологая, и я даже выпрямился, не боясь упасть.

– Дальше налево! – оповестил Мишель, хотя я уже знал, куда поворачивать.

Мы вышли на ту же самую площадку. Здесь ничего не изменилось: по-прежнему каменную поляну окружали сухие деревья, на ветках которых еле держалась пожухлая листва. Желтой травы почти не было – только жалкие маленькие кустики у спуска, поросшего мхом. Все остальное – холодный камень.

Мишель сбросил рюкзак и подошел к краю. Я – за ним. Дух захватывало от того, как высоко над морем мы стояли. Волны опасно, грозно били по скале, превращаясь в морскую пену. От них было шумно, и тишины не хватало, несмотря на наше общее молчание. Крис тоже оставила сумку и подбежала к краю, завязывая волосы в хвост.

– Вау, – прошептала она. – Высоченно.

Я не мог с ней не согласиться – действительно, очень высоко. Поежившись, я незаметно отошел подальше от края. Мишель же стянул с себя кожаную куртку, потом – толстовку, обнажившись до пояса. Его светлая кожа в дневном пасмурном свете казалась чуть сероватой. Он был таким же бледным, как Алиска, только темные волосы создавали контраст между ними: она с почти белыми прядями выглядела совсем однотонной, нарисованной одной краской. Красивой жемчужной краской.

– Я первый, – оповестил Эйдлен, и никто не стал с ним спорить.

Под спортивными штанами у него оказались купальные шорты, и я удивился его предусмотрительности. Хотя правильнее всего было бы надеть гидрокостюм, чтобы точно не замерзнуть. Мишель отошел от края подальше, чтобы разбежаться как следует. Я затаил дыхание: мне все еще не верилось, что он сиганет.

На его шее по-прежнему висела жемчужная нить, и она переливалась даже при пасмурной погоде. Солнца не было, но жемчужины сверкали.

– Не боишься потерять?

– Да у меня дома еще есть, – отмахнулся он, приготовившись к разбегу. – Не страшно. Она снимается тяжело. Вдруг потом не смогу замочек закрутить?

Крис вскрикнула, когда Эйдлен сорвался со скалы. Алиса даже не повела бровью и тоже принялась раздеваться. Мне казалось, что она не будет прыгать, но, когда из-под теплого пушистого свитера показался плотный слитный купальник, я понял, что отступать Алиса не намерена. Она, раздевшись, начала набирать дистанцию, и я внимательно следил за ней взглядом. Крис тоже стала стягивать куртку.

Мне показалось, что девочки сошли с ума.

Когда Алиса ринулась со скалы, я невольно последовал за ней, к самому краю, и услышал только шумный удар ее тела о воду. В море уже плескался Мишель, которому, кажется, вообще не было холодно – он до сих пор не выбрался на берег. Алиса выплыла, ее светлая макушка показалась над водной гладью.

– Ты в порядке?! – заорал я, но крик сквозь шум воды и ветра вряд ли долетел до Алисы. Она так и не ответила.

Крис тоже разделась до купальника, пока я пытался докричаться в пустоту. Мишель выбрался из воды и уже протягивал Алисе, желавшей поскорее оказаться на берегу, руку. Мне было видно, как усиленно она гребла к берегу, преодолевая течение и огромные морские волны.

– Крис, может, не надо? – вяло предложил я еще раз, когда она приготовилась разбежаться. – Эти-то все время прыгают, а ты и не почитала ничего…

– Не гунди, – отмахнулась она.

Я взволнованно на нее посмотрел. Крис сорвалась с места и бесстрашно полетела вниз. Про себя я молился, чтобы она удачно вошла в воду. До меня сквозь шум доносился только ее визг, в котором слышались страх и восторг одновременно. Кристина была сумасшедшей, и иногда я ее побаивался.

Со скалы было видно, как Крис вынырнула. Темные короткие волосы выбились из маленького хвоста и теперь неопрятными мокрыми прядями спадали на лицо. Мишель протягивал ей руку с берега, и Крис пыталась зацепиться за его ладонь, но ее уносило прочь от берега. Тогда Эйдлен, свесившись с каменного выступа, помог ей забраться, подхватив под руки. Его самого чуть не захлестнуло волной.

Они синхронно подняли головы и помахали мне. Я кисло улыбнулся и махнул рукой им в ответ.

– Мы поднимаемся! – донесся до меня крик Мишеля, который я едва разобрал.

Они взбирались недолго, вышли все мокрые, но с улыбками. Крис тут же закуталась в пуховик, натянув его сразу на мокрое тело. Мишель достал из рюкзака два полотенца – одно для себя, второе для Алисы. Ее мокрые длинные пряди развевались на ветру, облепляя лицо и плечи. Она постоянно убирала их со щек, но они все равно назойливо лезли ей в глаза. Крис протянула ей резинку для волос, стянув с запястья, и Алиса благодарно улыбнулась.

– Спасибо.

И я понял: это едва ли не единственное, что малышка Эйдлен за сегодня сказала. Все остальное время она молчала.

Мишель достал из рюкзака большое одеяло с нарисованным тигром и кинул его прямо на каменную поляну. Я поднялся, ухватив его за два угла, и Мишель схватился за два противоположных. Встряхнув ткань, мы расстелили ее, и девчонки сразу уселись. От скалы все равно веяло холодом: мне даже в штанах и куртке было прохладно, и я удивлялся, каково сидеть Алисе на одеяле в одном мокром купальнике.

Я запоздало вспомнил, что у меня в сумке лежали бутерброды. Пошарив в ней, вытащил прочный полиэтиленовый пакет с хлебом, докторской колбасой и сыром. Кристина придвинула большой термос с чаем, и Алиса из большого рюкзака достала еще один.

– Как впечатления? – поинтересовался я у Кристины.

– Захватывает, – с набитым ртом проговорила она. – Надо тебе тоже прыгнуть. Ну, чтоб прочувствовать. Кайф.

– От свободного полета эмоции и правда непередаваемые, – протянул Мишель, наливая себе в жестяную кружку горячий чай. – Может, тебе тоже попробовать?

– Не хочу. – Я махнул головой. – Я так, за компанию пошел.

Меня больше не донимали, и на поляне, не считая шума ветра и волн, воцарилась тишина. Все увлеченно жевали бутерброды, запивая их чаем. Я, откусывая небольшими кусочками, наблюдал за не успевшими улететь птицами. Они кружили у другого скального выступа, размахивая крыльями и иногда громко крича.

– Буревестники, – улыбнулся Мишель. – Красивые птички. Скоро улетят на юг.

– Поздновато они, – хмыкнула Крис. – Обычно все птицы к таким холодам уже улетают.

– Это особенные птицы, – неожиданно встряла Алиса. – Они пророчат беду.

– Не неси ерунду. – Мишель цыкнул и закатил глаза. – Начиталась в детстве страшных сказок, а теперь всем небылицы рассказываешь.

Алиса понуро смолкла, опустив плечи. Мне стало ее жаль.

– Да ладно, я вот тоже читал, что буревестники потому так и называются, что летают перед штормом. Может, Алиса это имела в виду.

Мишель добродушно улыбнулся.

– Может. – Он не стал спорить и снова откусил бутерброд.

Крис внезапно подорвалась и скинула с себя пуховик.

– Я еще раз прыгну.

После первого прыжка ее чуть не унесло течением, поэтому второй меня беспокоил особенно сильно. В воде никого не было, Мишель с Алисой не собирались прыгать еще раз: они сидели на одеяле, допивая остатки чая из своего термоса. Крис пошла к скале, и я кинулся за ней.

– Да хватит, – процедил я. – Ты же видишь, опасно. Там течение, волны, камни. Ребят внизу нет.

– Я хочу, – уперлась она.

– Черт, Крис, один раз судьбу испытала, и хватит. – Я схватил ее за руку. – Прекрати!

– Ты мне не указ, – напомнила она. – Не брат, не отец, не парень…

– Да-да-да, просто друг, который за тебя беспокоится.

Крис смерила меня чуть насмешливым, недоверчивым взглядом, а потом сдула влажную прядь, упавшую ей на глаза.

– Я прыгну, – отмахнулась она, не вняв моим словам. – И выплыву там, на берегу. А ты можешь ссать сколько хочешь.

Но я стоял на месте, загораживая ей проход. К нам медленно подошли оба Эйдлена. Мишель, казалось, хотел нас разнять, но все еще стоял поодаль. Он чуть подался корпусом вперед, будто готовый в любой момент пресечь наш конфликт. Но Крис справилась сама.

– Отойди, Елизаров, – приказала она. – Я все равно прыгну.

Мы стояли почти на краю. Я действительно выпустил ее руку и чуть отошел вбок, давая ей путь. Останавливать Кристину было все равно что стоять против асфальтоукладчика – также бесполезно и небезопасно.

Повернувшись к обрыву, я хотел удостовериться, Крис возьмет достаточный разбег и прыгнет, и повернулся ко всем спиной. Но сзади послышалось только слабое шевеление, потом я почувствовал толчок между лопаток. Не удержавшись на скале, я поскользнулся и полетел вниз, едва не задевая головой скальные выступы, потому что не оттолкнулся со всей силы.

Дыхание в горле сперло. Я задыхался, пока летел, хотел за что-то схватиться, сердце практически выскочило из горла от ужаса. Но крик так и не сорвался с губ, застрял в грудной клетке. Вдохнуть я не мог. Закричать – тоже. И только зажмурился от того, как же стремительно приближалась водная гладь. Падение заняло несколько секунд, но за них я успел проститься с жизнью.

Удар о воду был болезненный, живот даже через пуховик обожгло болью. Я пытался выплыть, но даже не успел задержать дыхание. От падения с двадцати метров я нырнул, видимо, слишком глубоко – даже свет не пробивался сквозь бирюзовую воду. Руки и ноги сами по себе судорожно гребли, но тяжелая, вымокшая одежда тянула меня ко дну. Сил не хватало. В панике я открыл рот, подавился, вода попала в легкие. В груди катастрофически жгло от нехватки воздуха. От холода сводило ступни, а пальцы рук неприятно покалывало. Мне не хотелось верить в то, что это конец. Я из последних сил греб к поверхности, а море утягивало меня в свою пучину.

Сознание уступало место бессознательному. Мне мерещились сирены с болотно-золотистыми хвостами, они тянули перепончатые лапы и пытались ухватить меня за куртку. Я закрыл глаза, отдавая себя во власть стихии. Ноги околели. Грести я больше не мог.

– …Черт, только не это! Только! Не! Это! – слышал я на периферии сознания, чувствуя удары по грудной клетке, а потом чье-то дыхание на моих губах.

Легкие заполнил воздух. Я хотел откашляться, на ребра беспощадно давили чьи-то руки. Вода сама выходила изо рта, стекая тонкой струйкой из уголка губ к правому уху. Я приоткрыл глаза. Надо мной склонился Мишель, пытаясь сильными руками вернуть меня к жизни, реанимируя. Его лицо сначала было расплывчатым, но я узнал облик – темная влажная челка, четко очерченные квадратные скулы, большие темные глаза. Да и руки были слишком сильными для девчоночьих.

– Дыши! – приказал он, еще раз нажав на грудную клетку. И я, судорожно захрипев, наконец-то вдохнул.

Все стало проясняться. Я чувствовал под головой твердый камень, тело облепила мокрая, холодная одежда. Легкие сжимались и разжимались до боли с каждым новым вдохом. Попытки осознать, что произошло, ни к чему не приводили. Перед глазами расстилалось пасмурное, заволоченное тяжелыми серыми облаками небо, а в ушах слышался крик буревестника, смешивающийся с причитаниями девчонок. Мишель жестом велел им умолкнуть. Я сглотнул и попытался сесть, но тут же рухнул обратно.

– Как ты себя чувствуешь? – взволнованно спросил он. – Я еле тебя нашел! Прыгнул сразу же, как только ты грохнулся!

– Я почувствовал толчок, – еле слышно выдавил я из себя. – И упал.

С трудом сев, я огляделся. Крис была такая белая, словно ее измазали мелом. Алиса, наоборот, зарумянилась, и с ее губ срывалось тяжелое, рваное дыхание. Она сначала потянулась ко мне, но потом отдернула руку, сжав пальцы в кулак.

– Классно, Крис, молодец, – неожиданно громко выдала она, толкнув рядом сидевшую Кристину в плечо. – Чуть его не угробила!

Кристина смотрела на нее возмущенно.

– Извини?! – рявкнула она. – Я чуть не угробила?! Я вообще стояла спиной к нему, я отошла, чтобы разбежаться!

Она перевела дыхание, а Алиса недоверчиво сморщилась.

– Конечно, как же…

– Это вы рядом терлись! – закричала она так, что у меня в ушах зазвенело. – Точно кто-то из вас, и на меня пытаетесь скинуть!

– Я видела, как ты подходила, – ровным тоном возразила Алиса, хотя мне показалось, что она была готова вот-вот впасть в истерику. – Это ты сделала.

– А может, ты? Точно, и теперь пытаешься выставить меня виноватой…

– Заткнитесь! – не выдержал я. – Вообще плевать. Просто как у вас мозгов хватило это сделать? А если я плавать не умею?

Плавал я и вправду отвратительно. Первые десять лет жизни у моря не принесли плодов: отец был вечно занят, чтобы меня учить, а мать и сама никогда не умела. Поэтому водоемов я остерегался, умея плавать разве что по-собачьи, а этого было мало, чтобы справиться с такой пучиной.

Крис подняла на меня взгляд карих глаз, и в них мелькнула обида.

– Ты веришь ей?

Я, посмотрев на Алису, опустил голову. Мне вообще хотелось думать, что этого толчка не было: он мне померещился, а упал я из-за скользкой подошвы кроссовок.

– Я не видел, кто меня толкал. И не могу верить или не верить кому-то из вас, – пожал я плечами, вздохнув. В одежде становилось все холоднее, и у меня уже клацали зубы. – Давай забудем? Просто не надо так больше шутить. Я не собираюсь искать виноватых.

– Значит, веришь, – процедила Крис, а потом резко поднялась. – Ясно. Окей, пошли бы вы все к черту.

Она развернулась резко и, подхватив свой термос с земли, пошла прочь.

– Крис! – окликнул ее я. – Не обижайся, я тебе верю!

Но Кристина уже не слышала, стремительно отдаляясь от нас. Я поджал губы, посмотрев на Эйдленов. Мишель выглядел совсем растерянным. Взяв с земли полотенце, он кинул его мне в руки. Я стянул мокрую куртку и свитер, быстро вытерся, и, показалось, стало даже немного теплее. Хотя ветер все равно неприятно трепал мокрые волосы, и в штанах было холодно.

Я закутался в теплую сухую куртку Эйдлена, а он остался в одной толстовке. Алиска замотала мне голову полотенцем.

– Замерзнешь, – ласково протянула она, мимолетно погладив меня по щеке. – Пойдем, мы тебя проводим.

– Хорошо, что все обошлось, – облегченно выдохнул Мишель.

Глава 11

Я пытался дозвониться Кристине в течение всей следующей недели, но она ни разу мне не ответила. Только написала сухое сообщение: «Не звони». Трезвонить я, конечно, не перестал, но внутри все равно неприятно свербело от мысли, что она обижена. У нее был повод: я и сам считал недоверие к друзьям последним делом, понимал, что она хоть и сумасшедшая, но не отбитая. Может, толчок мне и правда почудился, а вниз меня снесло порывом ветра? Я просил ее поговорить, но Крис оказалась непреклонной. К пятнице я пытаться перестал.

Седьмое ноября – мой день рождения – я отмечал в одиночестве. Он настал ровно через неделю после нашего прыжка, в субботу, но об этом никто не знал, кроме отца. Я не звал гостей, не устраивал праздник. Мы сидели с батей с утра на кухне, и между нами стоял небольшой шоколадный торт, купленный в супермаркете в соседнем доме. Отец, видать, сходил за ним с утра. Из верхнего коржа торчали дешевые восковые свечи в виде цифр 2 и 0. Из всех моих желаний у меня было одно, самое сильное, – вернуться в Москву. Но я не стал его загадывать, заведомо зная, что оно неисполнимое, поэтому равнодушно дунул на свечи. А отец пару раз похлопал в ладоши.

– С праздником. – Он начал разрезать торт на куски. – Точно не хочешь позвать друзей?

Друзей? Отец мало со мной общался, чтобы знать – друзей я растерял. С Крис мы поругались, а с Эйдленами я не был знаком так близко, чтоб звать их в обшарпанную квартиру в пятиэтажной хрущевке и не испытывать при этом неловкости.

– Не, не хочу, – отмахнулся я, утопив ложку в мягком от крема торте. – Мне некого особо. Ты сегодня работаешь?

– Да, дежурство… Прости, не смог его отменить…

– Плевать, – отмахнулся я. – Не заморачивайся. Нет больше известий по твоей находке?

Я не стал говорить ему про тряпку. Из-за уважения к Кристине – она не хотела, чтобы отец знал. Ей хотелось самостоятельно разобраться в происходящем, не привлекая старшее поколение, и мне оставалось только подчиниться. Батя мог легко забрать нашу находку, и мы бы ее уже не увидели.

– Нет, новой информации нет, кроме того, что это действительно кровь. – Он вздохнул. – Остается только ждать их нового проявления. Почему ты спросил?

– Просто вспомнил, – соврал я. – Интересуюсь твоими делами, видишь.

Отец опять тяжело вздохнул, так, словно на его плечах лежал груз, равный тоннам десяти. Батя почти не интересовался моими делами. Он никогда не спрашивал про учебу в консерватории, его не было на концерте, о друзьях он ничего не знал. Отец перестал участвовать в моей жизни десять лет назад. И теперь, даже несмотря на совместное жительство, не собирался в нее включаться. Я не злился, скорее недоумевал.

– Мне пора. – Он хлопнул себя по коленям и поднялся. – Вернусь около семи. Закажем вечером пиццу?

– Закажем, – согласился я, решив не отказываться от пиццы. – Пока, бать, удачи на работе.

У меня было несколько вариантов, чем занять себя в его отсутствие. Я собирался прибрать в квартире, зависнуть в компьютере или поиграть на гитаре. Может, выйти петь на набережную. И, как только за ним хлопнула входная дверь, я решительно поднялся и убрал всю посуду в раковину, чтобы ее перемыть. По небольшому телевизору, стоящему в кухне, на музыкальном канале крутились русские хиты, под которые я пританцовывал, пока натирал старой губкой поцарапанные стеклянные тарелки. Стоило мне поставить последнюю в шкаф и кинуть тряпку в раковину, как в дверь позвонили.

Нахмурившись, я пошел к двери, наспех вытерев мокрые ладони о домашние спортивные штаны. Глянув в глазок, я изумленно посмотрел на закрытую дверь. Гостей я точно сегодня не ждал, а за дверью топтался Эйдлен. Он еще раз нажал на звонок, и я, оглушенный им, подскочил от неожиданности, быстро сдернул цепочку и распахнул дверь.

– Привет, – удивился я.

Мишель стоял с шариком с надписью «С днем рождения», в руках сжимал красный подарочный пакет и бутылку коньяка.

– С днем рождения, – отчеканил он, а потом расплылся в широкой, заразительной улыбке. Я тоже невольно улыбнулся. – Всего тебе самого-самого, успехов там, творческих в особенности!

И протянул мне пакет. Я заглянул внутрь. Там лежал набор новых качественных струн, медиатор и ремень для гитары. Это было кстати – мой протерся и облупился, поэтому возможность прицепить на гитару новый была лучшим подарком.

– Спасибо! – искренне поблагодарил я, запуская его в квартиру. – Но как ты узнал…

– У тебя на страничке в социальной сети написано, – усмехнулся Мишель. – Кстати, зря не сказал. Мы же друзья.

Запоздало кивнув, я улыбнулся. «Мы же друзья» – слышать было приятно. В последний раз такое в мой адрес прилетало лет пять назад, когда я еще жил в Москве и без проблем мог заиметь новых приятелей.

Но, кажется, и в Морельске у меня появился друг. Пусть я и представлял его совсем не так – точно не в лице Мишеля Эйдлена.

– Чай?

– Может, коньяк? – усмехнулся он, и я достал с полки отцовские, редко используемые стаканы.

– Коньяк так коньяк.

По телевизору уже в третий или четвертый раз крутился клип исполнителя, имя которого я не знал. Мишель взял пульт и сделал чуть тише. Теперь музыка играла приглушенно, ненавязчиво, и не била фальшивыми нотами и автотюном по ушам.

Эйдлен осматривал кухню, и я пристыженно покраснел. Вот бы пригласить его в московскую квартиру, где сделан евроремонт, адрес ее в пределах МКАД, а детские площадки внутри двора с безопасным покрытием и огороженной территорией. Квартиру в Морельске я не любил – за ее крохотность, за мою комнату, больше похожую на чулан Гарри Поттера, за вечный запах плесени, за нечищенные много лет швы между кафельными плитками и выдранный кусок линолеума прямо посреди коридора. Занавески на кухне, казалось, не стирали лет десять. Фасады шкафов не мыли и того больше. У меня все не доходили руки сделать генеральную уборку, а теперь я стыдился убогости своего жилища перед Мишелем. Сам-то он обитал в большом доме, стоящем в элитном районе Морельска.

До чего же тошно.

– У тебя мило, – протянул он.

– Да брось, – отмахнулся я. – Халупа отцовская. Ты просто у меня в Москве не был. Вот там – реально клево.

Я пытался говорить ровно. Так, словно это вовсе ничего для меня не значило. Халупа и халупа. Но ногой я все равно пытался прикрыть пятна, въевшиеся в кафельную плитку, а ладонью отваливающуюся ручку от ящика. В голове я пометил: обязательно оттереть все, что ототрется, и починить все, что починится.

– Может, когда-нибудь пригласишь. Тогда побываю, – обезоруживающе улыбнулся Мишель. – Но здесь тоже ничего.

– А где Алиса? – полюбопытствовал я, попытавшись сделать безразличный вид. – Вы обычно не разлей вода…

– Ушла гулять с подружками, – пожал он плечами. – Ну и я решил, чего дома сидеть? Пришел тебя поздравлять.

Я улыбнулся.

– Спасибо. А то я планировал скоротать этот день в гордом одиночестве.

– За тебя. – Мишель поднял бокал и соприкоснулся с моим, отчего по кухне протянулся легкий звон стекла.

Мы выпили. Потом я налил еще, и мы синхронно опрокинули в себя по второму бокалу. Коньяк расслаблял. Я нечасто пил, поэтому в мозги алкоголь ударил почти сразу. На лице сама по себе красовалась улыбка, я смеялся даже несмешным шуткам Мишеля. Он восседал на табуретке возле окна, рассказывал про первый курс в консерватории, про педагогов и забавно жестикулировал.

– Ты знал, что бывшего ректора за глаза называли Шапокляк? – рассмеялся он, разливая коньяк. Бутылка стремительно пустела. Закуски почти не было, только желейные и шоколадные конфеты, которые стояли в хрустальной вазочке на столе. – Потому что она такая же противная. И у нее есть мелкая собачка, прямо как ручная крыска!

Мы смеялись громко, и в один момент мне показалось, что нам даже постучали по батарее. Я только отмахнулся – время детское. Разговоры о консерватории волей-неволей возвращали меня к мыслям о тряпке с бирюзовыми разводами. Она до сих пор лежала в том же рюкзаке, куда я спрятал ее от посторонних глаз. По сумкам отец точно не должен был лазить.

Мишель плеснул в стаканы еще, и я, опрокинув свой залпом и засунув в рот шоколадную конфету, серьезно на него посмотрел.

– Тебе можно доверять? – внезапно ляпнул я.

Эйдлен улыбнулся.

– По-моему, мы друзья, – напомнил он совсем беззлобно. – Поэтому конечно. Что-то случилось?

– Мне кажется, мы с Крис сошли с ума.

Мишель вздернул бровь своим коронным, голливудским движением. Я и сам понимал, звучало странно. Но мне нужно было с кем-то поделиться. Особенно когда Кристина не разговаривала со мной уже неделю, а меня снедало желание потрепаться. Алкоголь все-таки развязывал язык. Может, без коньяка я бы и не решился.

– Расскажешь? – Он вкрадчиво смотрел мне в глаза. И я, поднявшись, жестом поманил его за собой.

Без коньяка в организме я бы никогда не привел его в свою чуланную комнату. Стыдно мне было за все, начиная от размеров моего личного пространства и заканчивая ободранными обоями на стенах. Сюда еле помещалось спальное место, голые стены я попытался залепить музыкальными плакатами, но они все равно виднелись сквозь небольшие зазоры. Я споткнулся о плинтус между комнатами и чуть не полетел носом в софу, но Мишель вовремя придержал меня за плечо.

– Аккуратнее! Это точно все коньяк, – усмехнулся он. Мне показалось, что сам Мишель выглядел более трезвым. Но еще у него дома я понял, что ему нужно выпить чуть больше, чтобы захмелеть. С таким человеком опасно пить – обычно они всё про всех помнят, каждую мелочь.

– Садись, – кивнул я на софу, наспех заправив ее одеялом.

Я почти никогда не закрывал окно. Мне все время воняло прелым, иногда плесенью, поэтому я выветривал эти запахи, как мог. В комнате гуляла прохлада, сновал из угла в угол ветер, и даже Мишель, недавно шедший со скалы в одной толстовке и даже не дрожавший от этого, поежился.

– Я могу закрыть форточку, – предложил я.

– Не надо, – махнул он рукой. – Но как ты в этом холоде живешь?

– Сплю под теплым одеялом, – парировал я. – Все-таки закрою.

Потянувшись к форточке, я чуть не грохнулся, когда нога зацепилась о ножку табуретки. Но, все-таки захлопнув окно, я перевел дыхание.

– Рассказывай, – напомнил Мишель.

Моя голова кивнула ему будто сама собой. Вяло оттолкнувшись от подоконника, я подошел к шкафу. Вещи в нем валялись комом. Из Москвы я привез не так много: прилетел всего с одним чемоданом, а мать так и не удосужилась отправить мне посылку с оставшимся барахлом. Поэтому я ходил, в чем было – несколько толстовок, пара джинсов и футболки, часть которых изъял у отца.

Небогатый гардероб умещался полностью в небольшой шкаф, но даже там царил хаос. Посреди этого беспорядка валялся рюкзак. Со стороны он был совсем неприметен, но именно этого я и добивался. Никому бы и в голову не пришло лезть в старый, потасканный жизнью рюкзак. Вжикнув молнией, я расстегнул маленький внутренний карман и выудил оттуда сокровенную тряпочку. Она ни капли не изменилась, разводы никуда не исчезли, хотя я иногда беспокоился об этом. Исчезала ли кровь сирен от воздуха или оставалась такой же, никак не видоизменяясь?

– Смотри. – Я кинул ему на колени тряпку.

Мишель брезгливо подцепил ее двумя пальцами и приподнял, сморщившись.

– Что это? Краска какая-то? А почему с ума сходите?

– Это кровь сирен, – поделился я. – Я нашел ее в консерватории, в гримерке. Кто-то из студентов консерватории – сирена.

Повисло неловкое молчание. Я нервно ковырял мыском тапка линолеум, ожидая какого-то вердикта от Мишеля, а он сосредоточенно изучал доказательство.

– Похоже на краску, – протянул он. – Не разыгрываешь меня? Откуда вы знаете, что это сирены?

Я вздохнул. В его взгляде не было насмешки, скорее недоумение и тотальное непонимание. Мишель медленно опустил тряпку к себе на колени и сцепил пальцы в замок. Он выглядел сосредоточенным и собранным, будто готов был разгадывать тайны всего морского мира. Мне оставалось только надеяться, что я могу на него рассчитывать.

– Мне кажется, это сирены убивают студентов консерватории. И Тасю тоже, – кое-как сглотнув, выдавил я. Слюна скопилась в горле, образуя склизкий комок. – Они… Это кто-то из консерватории, потому что за кулисы больше никто проникнуть не мог.

– А зрители?.. – растерялся Мишель.

– Мы выступали с тобой последние. Это был кто-то после нас. На тот момент все зрители уже разошлись, – резонно заметил я. – Да и вряд ли они знали короткий путь к закулисью. Особенно те, кто никогда там не был.

– Интересно девки пляшут, – пробормотал он.

– Ты мне веришь?

Я смотрел на него с затаенной надеждой. Мишель мог рассмеяться, кинуть эту тряпку и просто уйти, списав меня как сумасшедшего и вычеркнув из списка своих друзей. Но он все еще сидел на моей разваливающейся софе и, судя по залегшей на лбу маленькой морщинке, пытался думать.

– Верю, – настороженно сказал он. – Конечно, верю. Зачем бы тебе такое придумывать? Но у меня есть парочка вопросов.

– Задавай. – Я воодушевленно улыбнулся. – Все, что хочешь.

– Почему сирены? Не леший, не русалки, не кикимора… – Он хмыкнул.

– Да иди ты, – отмахнулся я, схватив тряпку с его коленей и снова сунув в рюкзак. – Че ржать-то? Если не веришь, мог сразу сказать! Придурок.

– Остынь. – Мишель примирительно улыбнулся. – Я просто хочу услышать какие-то факты. Кроме этой бирюзовой хрени, которая может оказаться краской.

– Мне отец много рассказывал, я читал. И Алиса…

– Что Алиса?

– Алиса как-то ляпнула, что знает о существовании сирен.

Мишель рассмеялся так звонко, что мне захотелось зажать уши и попросить его понизить уровень громкости. Его смех разлился по всему дому, а я чувствовал, как внутри начинала клокотать обида. Такая, рвущаяся наружу. Захотелось даже засандалить Эйдлену в нос, но он опять примирительно вскинул руки.

– Не сердись, я правда верю, – наконец выдал он. – Алиска и мне говорила об этом, но я тогда ее не послушал. Списал на девчачьи бредни. Знаешь, после смерти папы… Она будто совсем повернулась. Сама себе на уме стала, странная… Бродит по ночам. Я волнуюсь за нее, как бы не вляпалась во что-нибудь. Но и контролировать ее в двадцать лет не могу.

Я кивнул скорее по инерции, чем понимающе. Мне Алиса казалась адекватной, но близко я с ней не общался. За одну прогулку я не мог узнать столько же, сколько Мишель за всю их совместную жизнь. Мишель мне раньше не нравился, а теперь я ловил себя на мысли, что прислушиваюсь к нему: он словно стал авторитетным старшим товарищем, чем-то вроде путеводной звезды в Морельске. Мне хотелось с ним дружить.

– Просто… Много всего сошлось. Дело не только в Алисе, – резонно заметил я. – Это я уже после услышал. Не обращай на это внимания. Отец тоже такое находил на камнях, где тела студентов были обнаружены. Поэтому я и не сомневался в том, что это.

– И ты хочешь сказать…

– Что все ведет в консерваторию. Мне кажется, что сирены близко.

Голова Мишеля склонилась чуть набок, и он медленно коснулся моего рюкзака, где лежала тряпка. В нечитаемом взгляде карих глаз я не мог разглядеть ничего, даже его отношения к этому. Внутри клокотало неприятное чувство оттого, что правду узнал кто-то еще, кроме нас с Кристиной, но я сам ему все рассказал. Оставалось лишь надеяться, что это не было ошибкой.

– Мы узнаем, что это, – пообещал Мишель. – И найдем сирен. Только надо быть аккуратнее.

Мне не нравился его тон. Эйдлен говорил со мной снисходительно, словно я был душевнобольным.

– Мы и так аккуратные. Об этом никто, кроме меня и Крис, не знает. Пока пытаемся выяснить все сами. Тут точно творится чертовщина, Мишель, даже если ты сейчас мне не веришь. Просто подумай о том, насколько все странно. Смерти студентов, легенды, эта чертова бирюзовая кровь. Все крутится вокруг консерватории, и это просто надо связать воедино. Прикинь, если мы существуем рядом с чем-то мистическим и опасным…

Дыхание сбилось, и я набрал в грудь побольше воздуха.

– …Просто представь, если мы их найдем. Настоящих сирен, – заговорщически прошептал я. – Это же офигеть какое открытие будет.

Мишель кивнул.

– Я всегда за что-то интересное, – согласился он, а потом хлопнул меня по плечу. – И я в деле. Даже если все окажется брехней собачьей.

– Ну, если окажется брехней – значит, окажется, – не стал спорить я. – Хотя бы попробуем разгадать этот бред. Забились?

Я протянул ему ладонь. Мишель с улыбкой крепко стиснул мои пальцы, немного потряс их в воздухе и разжал. Рукопожатие у него было крепким, почти стальным.

– Забились. Только мне пора, именинник. – Он взглянул на часы, висевшие на стене. – Алиска скоро должна вернуться. Надеюсь, она никуда не вляпалась. Увидимся в понедельник на занятиях. Обещаю покумекать насчет твоих домыслов.

Мишель вышел в коридор, я выскользнул из комнаты за ним. За окном еще было светло, но до коридора свет практически не доставал. Я щелкнул выключателем, и лампочка озарила ярким холодным светом небольшое пространство с вешалкой и обувницей. Мишель натянул фирменные кроссовки и напоследок похлопал меня по плечу.

– Стой! – Он уже вышел в подъезд, как я его окликнул. – Кто из девчонок столкнул меня со скалы?

Его взгляд мгновенно устремился в пол. Мишель замялся.

– Говори, – вздохнул я.

– Тебе вряд ли будет приятно это узнать, – еле слышно произнес он. – Но Алиса стояла слишком далеко для того, чтобы тебя толкнуть.

Его улыбка напоследок показалась мне совсем жалостливой, а потом Мишель, резво перебирая ногами, помчался по ступенькам вниз, не дождавшись моего ответа. Я так и остался с открытой дверью, пытаясь осмыслить его слова. «Алиса стояла слишком далеко».

Тяжелая дверь тихо заскрипела, плавно закрываясь от сквозняка. Разогнавшись, она едва не прищемила мне пальцы, я еле-еле успел отдернуть руку. В квартире повисла тишина, и я остался один на один со своими мыслями. Компанию составляла разве что бутылка коньяка, опустевшая на добрых три четверти. Я откупорил ее, и пробка вылетела из горлышка с характерным чпоком. Отпил. Даже в стакан наливать не стал. Коньяк опять обжег горло, наслаиваясь на уже выпитое. По пищеводу будто лава опускалась в желудок, не успевая остыть. После трех жадных глотков я наконец оторвался от бутылки, ударив ее донышком о поверхность стола.

Меня покачивало. Внимание расфокусировалось окончательно. Я хотел зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, но все расплывалось. Покачивающиеся занавески выглядели смазанно, в ушах шумело. Мне нужно было лечь, и я, придерживаясь сначала за спинку стула, потом за стену, кое-как добрел до своей комнаты. Пинком распахнул прикрытую дверь и рухнул на софу.

Ее жесткая поверхность больно ударила по тазобедренным костям и ребрам, но голова утонула в мягкой подушке, и глаза сами собой закрылись. Коньяк стоял поперек горла, меня затошнило. Чтобы избежать рвотных позывов, я решил поскорее уснуть. Однако в алкогольном опьянении сон оказался беспокойным, я весь вспотел даже в своей ледяной комнате, а простыня подо мной сбилась.

– Черт, – пробормотал я под нос, приоткрыв глаза. Меня отпускало, и я пытался понять, сколько времени прошло. За окном начинало темнеть, в квартире стояли тишина и духота. Поэтому я снова провалился в сон.

И проснулся от звука работавшего в кухне телевизора. Отец наверняка вернулся с дежурства, за окном уже стемнело, и только висевшая полумесяцем луна в небе еле освещала мою комнату. Спустив с кровати ноги, я тут же наткнулся на бутылку коньяка. Все еще покачиваясь, двинулся в сторону кухни.

Отец сидел за столом, переключая телевизионные каналы. Остановившись на новостном, он сделал глоток чая и отложил пульт подальше.

– Ух, как коньяком несет, – хмыкнул он. – Смотрю, праздник все-таки задался.

– Ага, – хрипло сказал я, так как горло сводило от сухости. – Пить хочу.

– Вода в фильтре, – улыбнулся батя, потерев щетинистый подбородок пальцами. – Пицца уже в пути. Скоро будет. Заказал твою любимую, с ветчиной.

Я проглотил слова о том, что моя любимая – с грибами.

– Спасибо.

Вода в фильтре была холодная и теперь приятно скользила по пищеводу. Ощущение сухости во рту пропадало. Я выпил два стакана, прежде чем мне стало немного легче. Голова была тяжелой, постоянно хотелось привалиться к мягкой подушке, но я держался. Батя начал искать в телевизоре фильм.

– Боевик, – попросил я. – Пусть будет он.

В дверь позвонили.

– Забери пиццу, – попросил он. – Деньги в тумбочке возьми.

Щелкнув выключателем в коридоре, я подошел к двери и даже не посмотрел в глазок. Распахнув ее, я замер. На пороге стояла Кристина. Ее руки, вымазанные кровью, тряслись. И сама она дрожала.

– Позови Виталю, – с трудом выдавила она, даже без приветствия. А я и подумать не мог, зачем ей мой отец.

– Пап! – крикнул я, но он уже вышел сам.

Крис, перешагнув порог квартиры и ногой захлопнув дверь, тут же утонула в его объятиях. Поморщившись, я отступил на несколько шагов, чувствуя тугой ком в грудной клетке. Она дрожала, всхлипывала и прижимала к себе окровавленные руки. Отцовская домашняя футболка тоже медленно пропитывалась красным. Кристину трясло в истерике.

– Я его убила…

Глава 12

У Кристины клацали зубы и тряслись руки, пока она пыталась ухватиться за отцовскую футболку. Он крепко прижимал ее дрожащее тельце к себе, иногда губами касался темной макушки. Я стоял поодаль, первым делом захлопнув дверь от любопытных взглядов назойливых соседей. Не сомневался, что из-за шума они уже прильнули к глазка́м и пытались понять, что происходит.

Я и сам пытался. Кристина жалась к бате, отец прижимал ее к себе, гладя по спине и терпеливо унимая истерику. Она ревела, вытирала слезы об его футболку. Ткань уже вся была грязной – и в крови с ее рук, и в слезах самой Крис.

– Кого? – пробормотал он, отстранив ее от себя и держа за плечи. – Крис, милая, кого ты убила?

– Отчима, – прошептала она неслышно, одними губами, и я с трудом разобрал это слово.

«Отчима». Черт.

Батя побледнел – так быстро с его лица схлынула краска, и мне показалось, что он постарел разом на несколько лет. На моложавом худом лице тут же залегли морщины, особенно ими оказался испещрен лоб.

– Где он?

– В квартире, дома лежит! – Она вырвалась из объятий и сделала пару шагов назад, пока не уперлась спиной в дверь. – Где ему еще быть, Виталь? Он полез первый! Я защищалась!

– Я тебе говорил выкинуть эту биту к херам! – рявкнул он.

– А я тебе говорила, что не могу с ним жить! – заорала она в ответ так, что даже я попятился, снесенный громкой звуковой волной. – Он начал орать и кидаться на мать, я схватила биту, он попытался ударить меня! Я защищалась!

Он раздраженно ударил раскрытой ладонью об дверь возле головы Крис, но та даже не дрогнула. Батя, хрипло выдохнув, сорвался и притянул ее к себе. Он крепко сжал ее в объятиях, вынуждая уняться, медленно гладил по спине. Крис то всхлипывала, то затихала, а потом вцепилась ему в плечи. У отца подрагивали пальцы, а дыхание стало тяжелым.

– Что ж ты наделала? – пробормотал он, почти касаясь губами ее уха. Его вопрос звучал чисто риторически. – Почему не позвонила?

– Ты теперь всегда занят. – Она отцепилась от его плеч. – То работа, то сын. Я не вписываюсь.

– Дура, – в сердцах бросил он.

За месяц жизни с ним я не видел его таким взвинченным: обычно он являл собой тотальное, фундаментальное спокойствие, как океанский штиль, а сейчас больше напоминал невесть откуда взявшееся цунами.

– Мне кто-нибудь объяснит, что здесь…

– Замолчи! – в унисон рявкнули они. И я начал догадываться о том, что здесь происходит.

– Вы двое…

– Не сейчас, Родион. – Отец достал с вешалки куртку. – Крис, пошли.

И он так мягко взял ее за руку, так трепетно переплелись их пальцы, что я невольно сделал еще шаг назад. Меня будто снесло внезапной догадкой. Крис не шутила тогда, у подъезда. Отец сдерживался при мне, но сейчас я и на расстоянии чувствовал нежность его касаний. Кристина, успокоившись и выдохшись, уткнулась лбом ему в плечо. Ее руки безвольно опустились вдоль тела. Я не сомневался, что она чувствовала себя поникшей – так заканчивалась любая истерика. Плечи Крис все еще подрагивали, но зубы уже не стучали, и слезы не бежали по лицу. Засыхающая кровь на руках Крис вызывала легкую тошноту, и я старался на нее не смотреть.

– Охереть, – еле слышно пробормотал я, тоже хватая верхнюю одежду. – Я с вами.

– Оставайся дома, – рыкнул батя, преградив мне путь, но я слабо толкнул его плечом.

– Ага, как же! Разбежался! Во-первых, я могу помочь. Во-вторых – не представляю, как ты собрался из этого выкручиваться! А в-третьих, как вы вообще могли от меня скрывать свои отношения?!

Крис утробно зарычала.

– Не до тебя вообще, – бросила она. – Друг называется, променял меня на этих…

Мы вышли в подъезд. Отец тащил за руку Крис, и она еле поспевала за ним по ступенькам. Я, захлопнув дверь, плелся за ними. Меня так и подмывало начать выяснение отношений, но я злобно дышал им в затылок, практически наступая на задники ботинок.

– Отойди, раздражаешь, – рыкнула Крис.

– Почему вы мне не сказали?! Я бы нормально принял…

Крис хмыкнула.

– Конечно, ты вообще не хотел приезжать! А если бы узнал, что с твоим отцом живет молодая любовница, то сразу захотел бы? – Она резко обернулась, но отец, сохранявший молчание, дернул ее за руку.

– Вы даже жили вместе?! – ахнул я.

– Мне пришлось переехать к этому ублюдку обратно, потому что Виталя не собирался тебе говорить о наших отношениях, – процедила она. – Боялся твоего осуждения. А ты сам – не лучше! Предатель чертов.

Мы переходили на повышенные тона. В голосе Кристины слышалась колоссальная обида, и она вываливала ее тоннами. На меня будто ушат ледяной воды опрокинули, а от слова «предатель» я едва не взвился на месте.

– Я предатель?! Это ты столкнула меня со скалы!

– Я даже не подходила к тебе! – Она опять попыталась повернуться, но батя снова дернул ее за руку. – Это Эйдлены, но почему-то ты веришь им, а не мне!

– Трудно верить человеку, который спал с моим отцом и за месяц не удосужился в этом признаться! – рявкнул я, но сам себя укорил: Крис ведь говорила. Это я не поверил.

Она фыркнула разгневанной кошкой, дернула плечом и ускорила шаг. Отец тоже пошел чуть быстрее, а мне оставалось только семенить за ними, прямо за их сцепленными руками. Я вообще не понимал, как Крис могла ругаться со мной в такой момент: недавно ее трясло от истерики, а сейчас она олицетворяла ярость.

«Защитный механизм, – решил я, – хочу такой же».

– Кстати, с днем рождения, – бросила Крис через плечо, и на ее лице промелькнула еле заметная улыбка.

– Спасибо, – с облегчением отозвался я, надеясь, что конфликт если не исчерпан, то хотя бы на время изжил себя.

Поздним вечером в Морельске было особенно холодно, и зябкость пробиралась даже под куртку. Я сглупил, надев пуховик на футболку: от быстрой ходьбы я вспотел, а теперь продувавший ветер вынуждал меня мерзнуть, и по коже бежали неприятные мурашки. На небе серпом висел полумесяц, но он почти ничего не освещал. Мы вышли с нашего двора на центральный проспект, и там хотя бы работали фонари. На расстоянии в три-четыре метра они возвышались над проезжей частью, освещая и дорогу, и тротуар с трещинами в асфальте.

До дома Крис нам предстояло пройти несколько кварталов. Из встреченных на пути подворотен то и дело слышался пьяный ропот бездомных или запойных работяг, где-то визжали шины. Иногда мимо пролетали машины, даже не думая замедляться перед знаком пешеходного перехода. Мы втроем перебежали дорогу и оказались в квартале старых серых пятиэтажек. Подошли к обшарпанной двери ее подъезда с кодовым замком. Отец безошибочно нажал пальцами нужную комбинацию цифр, и меня это опять укололо: значит, и он здесь бывал. А я, как дурак, не видел ничего дальше собственного носа.

На нужном этаже еле горела лампочка, доживая последние минуты. Она уже мигала, сообщая нерадивым жильцам о том, что ее срочно нужно поменять.

– Он там, в коридоре, – прошептала Крис. – Я не закрывала дверь.

Отец первый подошел к двери, нажал на ручку и медленно потянул на себя. Я затаил дыхание. Кристина, казалось, даже не шевелилась, стояла изваянием за отцом. Но, когда он открыл входную дверь, мы обнаружили, что в коридоре никто не лежит. Только кровь неровными мазками виднелась на полу.

– Тут никого нет. – Отец приобнял Крис за талию. – Где он?

– Был здесь…

Наши голоса разнеслись по подъезду. Мы втроем юркнули в квартиру и закрыли за собой массивную дверь. В кухне слышалось чье-то присутствие: хлопнула дверца холодильника, после скрипнул ножками по ламинату табурет.

– Мама должна быть на ночной смене, – прошептала Крис, прячась за спиной отца.

И я впервые разглядел в ней что-то девичье. Раньше она казалась мне бульдозером, без заминки проезжавшим по остальным, а теперь я видел в ней нежность, скромность и покорность. Правда, меня смущала разница в возрасте, а их отличающееся окружение и разные взгляды на мир наверняка оставляли свой невидимый отпечаток на их отношениях.

Но он так нежно держал ее за талию, загораживал собой, что в какой-то момент я подумал: а может, к черту условности? Это взаправду похоже на любовь.

Отец сделал несколько шагов вглубь коридора, а мы с Крис замерли у двери. Из арки, ведшей в кухню, вывалился мужчина, в котором я узнал ее отчима. Он размазывал кровь по лицу и выглядел устрашающе. Мы с Кристиной синхронно отступили на шаг, и я почти уперся лопатками в дверь.

– Дрянь! У-у-убью! – взревел он, кинувшись было к Крис, но отец остановил его точным ударом в челюсть.

Крис судорожно выдохнула.

– Все-таки не убила, да? – пролепетала она.

Батя метнул в нее грозный взгляд.

– Собирайся, – приказал он. – Здесь ты точно не останешься. Родь, прости, но играть в эти кошки-мышки сил больше нет.

Я равнодушно дернул плечами.

– Как-нибудь я это переживу.

С днем рождения меня, черт возьми.

Отчим Кристины лежал на полу. Он дышал, дрыгал нижними конечностями – точно был жив. Я мог только предполагать, как разворачивались события: скорее всего, она ударила его по лицу, и он отключился. Интересно, у нее хватило мозгов хотя бы пощупать пульс?

Находиться в квартире стало тягостно. Я стоял у большого заляпанного зеркала в коридоре и ждал, когда она соберет вещи, чтобы мы могли двинуться домой. Теперь оставалось догадываться, как мы уживемся втроем. Из комнаты слышались звуки быстрых сборов: в рюкзак то и дело падали вещи, я слышал всхлипы и шлепки – такие, будто Крис била сама себя по щекам, чтоб успокоиться.

Внезапно мой телефон пискнул. «Алиска», – прочитал я с экрана, и одно имя этого контакта болезненно отозвалось под ребрами. Она осталась единственной, кто из нашей четверки меня сегодня не поздравил.

«С праздником! – написала она. – Встретимся на берегу? Хочу поздравить лично».

Сопротивляться Алисе казалось невозможным. От одного ее сообщения внутри меня затрепетало все: я похолодевшими пальцами запихнул гаджет в карман и взглянул на отца.

– Вы справитесь без меня?

– Конечно, – ответил он без запинки. – Родь, прости… Все скомкано вышло. Отметим на выходных?

– Это не обязательно, – отмахнулся я. – Спасибо, что хотя бы сказали мне правду. Крис теперь будет жить с нами?

Отец обвел взглядом коридор и медленно кивнул. Я проследил за ним глазами: обшарпанный потолок, размазанная кровь на полу, раскиданные вещи. А запах в квартире стоял прелый, соленый, пыльный. Так пахли старые квартиры, давно обжитые, но не знавшие должного ухода. Здесь несло старьем, и квартира оттого казалась дряхлой, навевая тоску на всех жителей. Я не удивлялся, что Кристине хотелось отсюда сбежать.

– С нами, – кивнул он сухо. – Надеюсь, ты не против?

– Надеюсь скоро уехать в Москву, – парировал я. – Но я вроде взрослый мальчик, чтобы все понимать. Препятствовать не буду, вставлять палки в колеса тоже. Можно мамой не называть?

– Говоришь, что взрослый, – усмехнулся отец, – а ведешь себя как ребенок.

– Мне пора. Я прогуляюсь по набережной, меня пригласили. – Я развернулся к двери. – Буду не поздно, но не ждите.

Ответа я не дождался, выскользнул за порог квартиры и снова оказался в плесневелом подъезде, раскрашенном в цвет дешевых поддельных изумрудов. Все стены были зелеными, и только по верхам стелилась белизна. Я быстро сбежал по лестничному пролету, едва не соскользнув с последней ступеньки, и с силой толкнул подъездную дверь. Она запиликала, открываясь, но из-за своей тяжести поддалась с трудом.

«Я жду тебя в Жемчужной бухте», – написала Алиса.

Место мне сразу показалось странным для встречи, но, вспоминая, как Алису тянуло к той бухте, я не удивился ее выбору. До нее идти было минут пятнадцать, о чем я и написал ей, но сообщение уже осталось непрочитанным.

Ночной Морельск мне нравился еще меньше, чем дневной. Пусть месяц и висел на небе, пусть фонари ярко освещали центральный проспект, я все равно чувствовал себя неуютно и постоянно оглядывался. В один момент даже одернул себя – мол, совсем на сиренах помешался, уже и тени по стенам ползут, мерещатся. По проспекту я шел в одиночку, и даже пьянчужки в проулках уже не мелькали. Ни их пения, ни тихих разговоров – ничего не было.

Я слышал шум моря вдалеке и думал, что надо ускориться – до Жемчужной бухты идти дольше, чем до набережной. В горку подниматься было труднее, но я все равно старался. Если Алиса уже сидела на галечном пляже в бухте, то мне не хотелось заставлять ее ждать.

Перепрыгивая через трещины в асфальте, я уверенно шел параллельно набережной и возле одного из домов свернул в маленький узкий проулок. Пахло пролитым, застарелым алкоголем, сыростью и морской солью. Улочка была совсем короткой, и я прошел ее за пару десятков больших шагов.

Мне показалось, что я услышал пение вдалеке – нежное женское сопрано, но оно пропало так же неожиданно, как появилось. Часы в телефоне показывали почти десять вечера. Совсем скоро – полночь.

И людей на набережной уже было немного. Изредка мне встречались влюбленные парочки, шедшие в обнимку; еще реже – спешащие домой одинокие люди. На набережной в такой час редко можно было кого встретить.

Дойдя до середины пути, я почти перешел на бег. Брусчатка, выстеленная на набережной, еле виднелась в темноте. И я сосредоточился на ней и своем дыхании, чтобы оно не сбивалось: выносливости мне явно не хватало. Стараясь не думать о Крис и отце, я считал плитки под ногами, а потом решил перейти на подсчет длительности вдохов и выдохов. Каждый – по четыре секунды. Раз, два, три, четыре – вдох. Четыре, три, два, раз – выдох.

Наконец вдалеке показался спуск к Жемчужной бухте, который сейчас напоминал больше обрыв, нежели лестницу. Спускаясь по острым, неотшлифованным камешкам, я несколько раз чуть не споткнулся. Перила у лестницы проржавели, и моя ладонь, скользнувшая по шершавому металлу, тут же выпачкалась рыжим. Выругавшись под нос, я пытался разглядеть, нет ли порезов и ссадин, но рука нигде не кровоточила, и ржавчину я обтер об черные брюки. На них все равно не было видно пятен.

Но неприятное ощущение липкости на ладони все равно осталось, поэтому, сбежав по лестнице и ступив на галечный пляж, я рванул к морю. Волны вечером били особенно буйно, разбиваясь о берег. Я быстро сполоснул в пене руку от грязи и снова вытер ее о штаны.

Алисы на пляже не было. Кроме моего дыхания и бившихся о камни волн, ничто не нарушало тишины. И, только приглядевшись, я заметил, что малышка Эйдлен сидела на пирсе. Со спины было плохо видно, но по светлым, отражающим лунный свет волосам я ее узнал.

– Алиса! – окликнул ее, но она не обернулась.

Тогда я сам ступил на металлический пирс – точно такой же, как и перила. Проржавевший, поскрипывающий от каждого шага. Он дрожал под ногами так, что мне казалось – точно вот-вот провалится, и я разобьюсь о камни.

Алиса по-прежнему не оборачивалась, хотя она точно должна была слышать скрипучие шаги по пирсу. Внезапно, неожиданно для меня она соскользнула в воду. Пару раз недоуменно хлопнув глазами, я оцепенел на месте и ждал, когда она вынырнет. Но она не появлялась.

– Алиса! – надрывно заорал я и кинулся вперед.

Пирс задрожал под ногами сильнее, металл скрежетал от каждого моего шага. Мне оставалось несколько метров до его окончания. Я на ходу стянул увесистую куртку, швырнув ее на пирс. Приблизившись к краю, я бросился в воду, совсем забыв о том, что не умею плавать. Вода забилась в уши, одежда тут же прилипла к телу. Ледяной холод пронзал насквозь, кололо икры, я чувствовал, что задыхаюсь. Но, сделав рывок вверх, я вынырнул. Глаза залило соленой водой, роговицу щипало. Я с силой протер их ладонью, чтобы без боли открыть. Как только мне это удалось, я сразу огляделся, по-лягушачьи барахтаясь на месте.

Алиса была рядом. В бирюзовой воде ее волосы рассыпались золотой копной с болотным отливом. Она замерла, превратившись в подобие каменного изваяния, и медленно, даже не шевелясь, уходила ко дну. Ее будто уносило течением, неведомой силой, и я не сомневался, что ее тянут сирены.

Я готов был дать бой любой сирене, лишь бы освободить Алису из ее перепончатых лап.

Нырнув, я через силу открыл под водой глаза. Все виделось мутным, Алиса – тоже. Ее руки безвольно повисли, она не шевелилась, но глаза были широко распахнуты. Так, словно ей совсем все равно. Схватив за руку, я тут же потянул Алису к себе. Она поддалась с легкостью, больше напоминая куклу – хоть так ее поверни, хоть эдак. Ухватив покрепче за талию, я с трудом начал грести свободной рукой, помогая ногами. Мне уже и самому не хватало воздуха, легкие жгло. Только сила воли и желание жить не давали мне потерять сознание. И любовь к Алисе не позволила бы дать ей утонуть.

Первой я выкинул на пирс ее. Благо он был невысоким, и я сумел приподнять Алису достаточно, чтобы потом затолкнуть наверх. Мои руки давно ослабли, но, ухватившись за перила, я заставил себя подтянуться и тоже чудом выбрался из воды. Уткнувшись носом в грязный пирс, я пытался откашляться от попавшей в легкие воды и прийти в себя. Перед глазами мелькали светлячки и искорки, я пытался на ощупь найти Алису, но потом услышал ее хриплое дыхание рядом с собой. Кашель малышки Эйдлен разрывал тишину: мне казалось, еще немножко – и ее бронхи не выдержат.

– Что произошло?! – просипела она.

Я, перевернувшись на спину, скосил на нее взгляд. Она уже сидела сгорбившись. Светлые волосы облепили щеки, плечи и спину, и Алиса пыталась убрать мешавшие ей пряди.

– Ты позвала меня на пирс, – пробормотал я. – Я пришел, ты сидела здесь. А потом сиганула в воду.

– Ничего не помню, – прохрипела она. – Вообще ничего, Родь. Я приглашала тебя на пирс, хотела поздравить с праздником…

Она вздохнула, снова закашлявшись. У меня и у самого дыхание до сих пор было тяжелым. Я сел рядом с Алисой, свесив ноги к воде, и все время поглядывал – нет ли кого внизу? То и дело мне мерещился болотно-золотистый хвост, но, махнув головой, я понял, что это был морок. Никакого хвоста и даже намека на него под ржавым пирсом не было.

– Ты спас меня? – прошептала она, подняв на меня большие голубые глаза, в ночной темноте казавшиеся синими. – Ты же плавать не умеешь…

– А что мне оставалось делать? – изумился я. – Конечно, спас, ты же мне…

Алиса, подавшись вперед, прижалась своими губами к моим, и я даже не успел договорить «нравишься». На самом деле я бы ринулся спасать любого – нравился бы он мне или нет, человеческая жизнь всегда была превыше любых симпатий или неприязни. Но Алиса стала для меня особенной, и я полез бы ее вытаскивать даже ценой собственной жизни.

Она целовала меня, а я на несколько секунд словно отключился от реальности. Медленно, но Алиса вовлекла меня в поцелуй: я оцепенел от растерянности, медленно притянул ее к себе за талию. Мы оба были мокрые, и ее одежда прилипла к моей. Руки Алисы обвили мою шею, а я чувствовал, что пропадаю. От ее губ, запаха и нежности у меня кружилась голова.

Она сама разорвала поцелуй, мягко отстранившись. Ее голубые глаза блестели, и в них отражалась луна. Я не мог отвести взгляд от ее бледного, красивого лица.

– Алис… – Я коснулся пальцами ее щеки. – Ты…

– Не говори ничего, – шепнула она, щекой потершись о мою руку. – Ты мне тоже нравишься.

Внутри все свело – шум волн отошел на второй план. Вдалеке заревел катер, выезжая из соседней бухты, но и на него я не обратил внимания. Море пело, манило к себе, заставляло нырнуть в его глубины. Но я сидел, будто припаянный к этому ржавому пирсу. Алиса крепко сжимала мою ладонь в ледяных тонких пальцах, еще дрожащих – наверняка от холода и пережитого ужаса.

Оцепенение и не думало проходить. Я смотрел на нее, как зачарованный, не в силах перестать разглядывать тонкие розовые губы, мягкий разрез глаз, обрамленных светлыми ресницами, прямой греческий нос. Алиса чуть склонила голову к плечу, а потом потянулась и поцеловала меня еще раз. Но в такой спешке и воровато озираясь, словно боялась, что нас кто-то может увидеть. И я даже догадывался, кого она боится.

– Я никому не дам тебя обидеть, – прошептал я. – Даже Мишелю.

– Знаю. – Она уткнулась мне в плечо, а я крепко прижал ее, погладив между лопаток.

«Даже если ты, Алиса, окажешься сиреной», – закончил я про себя.

Глава 13

Жить с Кристиной было непривычно. Она готовила завтраки, посуда теперь всегда сияла чистотой и стояла в шкафчике, а холодильник ломился от продуктов. Если раньше мне казалось, что Крис способна вносить в жизнь только хаос, то теперь понимал – она принесла в эту квартирку уют. Дома пахло нормальной едой – котлетами и макаронами, салатом с помидорами, а не вонючим отцовским дошираком. Батя стал чаще появляться дома – то ли он теперь брал меньше смен, то ли ему стало не нужно тратить время на тайные свиданки с Крис.

Мы втроем жили если не сказать, что дружно, то хотя бы терпимо. Напряжение между мной и Крис почти сошло на нет: мы смеялись над забавными видео в социальных сетях, вместе завтракали. Потом я шел в консерваторию, она – в автосервис. Но мне все еще непривычно было уживаться с мыслью о том, что Крис – девушка отца. Я пытался просто об этом не думать, по-прежнему воспринимать ее как свою подругу, но их объятия, пусть и смущенные при виде меня, заставляли осознавать: все не так, как раньше.

– Омлет будешь? – услышал я, стоило мне только появиться в дверях кухни.

Они оба здесь. Крис торчала у плиты, поджав босую ногу, и балансировала на одной, как цапля. Держа в руках старую пластиковую лопатку, она мешала еду в сковородке, чтобы та не пригорала. В зубах Крис сжимала сигарету, иногда затягиваясь. Отец тоже курил, сидя у подоконника и читая газету.

Они подходили друг другу, и я не мог этого отрицать. Валявшаяся бежевая пачка была у них одна на двоих, и они даже курили синхронно, затягивались одновременно. Она выглядела по-домашнему, он с чуть пробившейся на подбородке щетиной – тоже. Подходя к кухне, я слышал ее смех – тихий, чуть хрипловатый, но искренний. Отец, видать, рассказывал про работу, ведь о другом он говорить не умел.

– Буду, – согласился я, и Крис разбила еще два яйца в сковородку.

Сидя на табуретке напротив отца, я чувствовал себя лишним. Им было хорошо – расслабленность витала в воздухе вместе с запахом омлета, но мне хотелось поскорее сбежать. Крис потихоньку меня вытесняла: даже из собственного чулана я вылезал теперь неохотно, когда они были вдвоем.

Они воплощали целостность, а я – как червяк в яблоке, нарушал их идиллию.

Крис положила в тарелку омлет и поставила передо мной.

– Что с отчимом? – поинтересовался я.

– В наркологичку увезли, – ответил за Кристину отец. – Полежит там, пролечится. Ты сегодня в консерваторию собираешься?

Я медленно кивнул, пережевывая слишком большой горячий кусок.

– Подвезти? – предложил он любезно.

– Я сам. Не надо. Тут минут двадцать ходьбы, а я не опаздываю, – отмахнулся я и подскочил первым. – Пойду, спасибо за завтрак.

Приобняв Крис, я махнул отцу и выскочил из кухни, дожевывая на ходу. Ощущение того, что я чужой, не покидало. Но раньше мы с отцом не разговаривали вовсе, а теперь Кристина стала между нами буфером: я с радостью общался с ней. Пусть я и говорил, что не хотел находиться с ними двумя в одном месте, но дом благодаря Кристине стал похож на дом, а не на запущенное холостяцкое жилище.

Уходя, я услышал тихое Кристинино: «Может, я все-таки домой? Неудобно. Все равно отчим еще долго в рехабе проваляется».

Мне хотелось крикнуть из коридора, чтобы она и не думала уходить. Только благодаря ей у нас в квартире пахнет едой, по углам перестала тонкими нитками висеть пыль, а я начал разговаривать с отцом не только по делу. Но, не желая вмешиваться в чужие разговоры, так и не решился высказать это вслух. Зашнуровав покрепче кроссовки и закинув на плечо гитару, я вышел из квартиры и неслышно прикрыл за собой дверь, дождавшись щелчка замка.

Проходя мимо дома, я поднял голову и увидел руку отца с сигаретой через стекло: с тротуара окна третьего этажа было неплохо видно. Старые занавески ничего не скрывали. Оставалось надеяться, что Крис не уйдет, потому что с ней ушло бы и то тепло, которое она принесла с собой.

Дорога до консерватории теперь была привычной. Осень скоро закончится: ноябрь уже полноправно завладел погодой. Пробрасывал снег, ложившийся мелкими хлопьями на тротуарную дорожку и тут же таявший. К ботинкам липла грязь, ноги начинали промокать – я чувствовал, как под подушечками стоп хлюпало. Должно быть, порвалась подошва.

Многие прятались от мокрого снега под зонтами, но я просто накинул на голову капюшон толстовки. Неплотная ткань тоже промокала, но не так быстро, и торчащие волосы оставались сухими. Снежинки лезли и в лицо, неприятно покалывая щеки. Сегодня на морельских дорогах была ужасная видимость. На перекрестке, который я проходил, столкнулись аж четыре машины – слой льда покрывал заасфальтированные улицы.

«Ты где?» – написала Алиса.

С трудом под снежинками я прочитал сообщение и влажными пальцами, размазывая капли по экрану, с трудом написал ответ: «Подхожу».

Меня удивил ее вопрос: раньше Алиса не спрашивала, где я, приду ли я. Мы переписывались до того редко, что ее контакт затерялся среди остальных, и наш чат давно улетел в самый низ.

Пройдя сквозь тяжелые двери консерватории, я неуловимо, на каком-то интуитивном уровне понял: что-то изменилось. Хихикавшие девушки, стоявшие у колонны, сразу смолкли, стоило мне только зайти. Они тут же уткнулись взглядом в гаджеты. Охранник, как и раньше, смотрел на меня из-под очков, но уже не так приветливо. Затылком чувствуя на себе враждебные взгляды, я пытался не озираться и не смотреть волком в ответ. Желудок неприятно скрутило.

Некоторые тыкали в меня пальцем. Мне захотелось подойти и вздернуть их за воротники, чтобы спросить: что не так? Почему они пялятся? От их враждебного настроя болезненно ныло внутри. Я сдал куртку в гардероб и ощутил чей-то якобы случайный тычок под ребра, но человек, нанесший его, тут же растворился в толпе.

В просторном холле толпились люди. Один из студентов, стоявший по центру, держал в руках газету. Я мгновенно узнал эту белую бумагу: на ней печатали внутренние новости. В консерватории была собственная газета, в которой освещались достижения лучших студентов, информация о многочисленных конкурсах и награждениях. Над рубриками трудились студенты с разных факультетов, но я знал, что больше всего ребят там – с нашего, вокального.

Сглотнув, я подошел ближе. Мне не хотелось знать, что напечатано в чертовой газете.

– О, герой дня, – усмехнулась девушка, обладавшая прелестным меццо-сопрано. Я еще с концерта ее приметил. – Мишеля тоже до комы доведешь?

– Откуда вы знаете? – Я оторопело сделал шаг назад, а потом машинально ответил: – Это был несчастный случай.

Так же, как отвечал сотню раз до этого. «Несчастный случай».

– Он сам упал со сцены.

– Ну конечно, – протянул другой. Этого парня я не знал, судя по всему, он учился на другом факультете. – А ты просто ему помог. И разбить черепушку – тоже.

Сглотнув, я сделал шаг назад. Себя я со стороны не видел, но мне казалось, что вся краска схлынула с моего лица. Кончики пальцев тут же закололо, а во рту высохло так, словно я пил всю ночь. Они стояли толпой, и толпой готовы были ринуться вперед, нападая.

В одиночку я не представлял для них угрозы и после выхода этого номера стал удачной мишенью.

– Несчастный случай, – опять повторил я под их издевательский смех. – Все это признали.

– Потому что твоя мамашка-чиновница постаралась. – Парень напротив даже не спрашивал, он утверждал. Я попятился, готовый одновременно спасаться позорным бегством и стирать их ублюдские усмешки с мерзких лиц.

Но еще одной вспышки гнева мне не простят. В прошлый раз я и так натворил слишком много для того, чтобы быть прощенным.

Резко развернувшись на пятках, я ринулся прочь от толпы. На бег не переходил, но стремительно рванул по коридору быстрым шагом, распихивая удивленных студентов. Видать, тех, которые еще не читали газету Морельской консерватории. Я ненавидел всех их, в том числе тех, кто еще только должен был об этом узнать. Глаза повлажнели, и я нервно вытер их рукавом.

Ближе к туалетам народ рассасывался: основной наплыв сейчас был в холле. Здесь – всего несколько человек, которые тут же пошли прочь, стоило мне резко дернуть дверь мужского туалета на себя.

– Родя? – услышал я знакомый голос.

На подоконнике сидел Мишель. Одну ногу он согнул в колене, поставив подошвой прямо на подоконник, а вторая свисала вдоль батареи. Туалет наполнился табачным дымом, вдохнуть было нечего, и я открыл кран для того, чтобы умыть лицо. Склонившись над заплеванной грязной раковиной, я быстро сполоснул ледяной водой покрасневшие щеки.

– Все нормально, – хрипло отозвался я, опершись ладонями. Зеркало было не чище раковины. – Все в порядке.

– Я видел газету, – прошептал Мишель.

Он вынудил меня развернуться. Словами, своей вкрадчивостью, мелодичностью голоса и даже запахом сигарет. Между тонкими пальцами Мишель зажимал сиреневую сигарету, и только сейчас я обратил внимание – на подоконнике валялась раскрытая и почти пустая пачка разноцветного ###[12]. Внутри еще лежали розовая, голубая и желтые сигареты.

– Дай закурить. – Я подошел к окну, взяв пачку в руки.

Мишель протянул мне металлическую «Зиппо».

– Можешь взять желтую, – кивнул он на пачку. – На вкус они одинаковые, но именно их я курю, когда у меня не задался день.

«Не задался день» – от этих слов захотелось расхохотаться до слез. Здесь не задалась жизнь: я не представлял, как теперь буду учиться, приходить на лекции и видеть издевательские, косые взгляды. Но я покорно выудил из пачки желтую сигарету. Зажимать губами фильтр было непривычно: ни разу в жизни не доводилось курить. Голос был превыше всего, и даже стоять рядом с курящими мне не нравилось.

Огонек опалил кончик сигареты, и я, попытавшись затянуться, тут же закашлялся. На глазах выступили слезы, а Мишель, будто в поддержку, похлопал меня по плечу. Табачная горечь осела в горле, по неопытности дым изо рта валил так, будто я не затягивался совсем. В легких – я сразу почувствовал – зажгло.

– Дрянь, – выпалил я, но сигарету не выкинул и затянулся еще раз.

Голова слегка закружилась, и я придержался за стену у окна. Мишель тоже курил, но если я выглядел неопытным подростком, то он – прожженным курильщиком. Стряхнув пепел прямо на пол, Мишель поднял на меня взгляд.

– Мне жаль, Родион, – вздохнул Эйдлен. – Ты этого не заслужил… Надеюсь, они одумаются.

– Черт, я даже не представляю, кто мог это слить! Никто не знал… Я никому не говорил…

Нервно затянувшись, я прислонился лбом к оконному стеклу, перегнувшись через подоконник. От прохлады стало легче. Вид за окном удручал. Выдыхая дым, я смотрел на понурые пятиэтажки, стоявшие по всему Морельску. Ни одной высотки, ни одного уникального здания: ничего, за что цеплялся бы глаз. Жизнь здесь такая же – серая. И люди – серые, без оттенков.

– Ненавижу, – процедил я, несильно стукнувшись лбом о стекло. – Я все это ненавижу.

Мишель сжал крепче мое плечо. Он почти докурил, сиреневая сигарета вся истлела.

– Попробую найти того, кто слил это, – пообещал он. – Ну же, Родь, не расстраивайся. Образуется. Они посудачат недельку и утихнут, ты просто повода себя унизить не давай. Если что, я на твоей стороне. Алиса – тоже, уверен…

У меня не было сил на слова, и я промычал что-то невнятное. Рядом с Мишелем становилось спокойнее: если бы еще и дива на меня обозлилась, можно было бы сразу забирать документы.

– Я попробую их приструнить, – будто прочитав мои мысли, протянул он. – Попробую сказать, чтобы не докапывались. Только не делай лишних движений… Ходи на пары, пой… Так, будто ничего не случилось.

Кивнув, я снова затянулся. Еще немного, и сигарета обожгла бы мне пальцы.

– Буду тебе признателен.

– Сочтемся. – Он хлопнул меня по плечу и вышел, оставив на подоконнике пачку с оставшимися двумя сигаретами. Едва я затушил фильтр желтой об подоконник и выкинул его в форточку, тут же достал голубую.

Сигареты оказались дрянью редкостной. Крис курила по запаху похожие, но эти были еще противнее. Трясущиеся руки, дрожащий подбородок и леденеющее нутро заставляли меня снова зажать фильтр между губами и опять подкурить. Только сейчас я понял, что Мишель забыл еще и зажигалку.

В дверь поскреблись.

«Вон!» – хотел заорать я, но вспомнил, что Эйдлен просил не совершать резких движений. Большим удивлением оказалось то, что в дверь просочилась Алиса.

– Я хотела тебе написать, чтобы ты не приходил, – пробормотала она, взяв последнюю розовую сигарету из пачки. Она вытащила у меня из рук тонкими пальцами «Зиппо» и, опалив сигарету огоньком, закурила. – Но не успела. Ты пришел раньше.

Она обняла меня за пояс, и я обхватил ее за плечи свободной от сигареты рукой. Алиса чуть подрагивала в моих объятиях.

– Случилось так, как случилось, – решительно сказал я. – Терять уже нечего, назад не отмотаешь. Я надеялся, что эта чертова история не будет преследовать меня и здесь. А теперь вся консерватория против меня. Ненавижу.

– Ненависть – путь в никуда. – Алиса уткнулась носом мне в плечо. – Надо успокоиться и принять ситуацию такой, какая она есть.

Мне не хотелось думать об этом. Но в голове раз за разом, как на заевшей кинопленке, крутились кадры столкновения в холле. «Мишеля тоже до комы доведешь?»

– Я был не виноват, – пробормотал я. – Не виноват. Сам упал. Он полез в драку…

Алиса уселась на подоконник, свесив с него ноги и стукнув по батарее массивными каблуками коротких сапог.

– Можешь по порядку? – попросила она, обхватив бледными губами сигарету. Я завороженно смотрел на то, как струйка дыма медленно выходила из ее рта. И сам, опомнившись, тоже затянулся – сигарета была последней, и не хотелось спалить ее зазря.

– Это был мой однокурсник, – начал я, присев рядом с Алисой.

Она сжала ладонью мое колено.

– Он был очень талантливым, но большой мразью. На первом курсе уже блистал в спектаклях даже со старшими, педагоги говорили, что он Боженькой в темечко поцелованный… – Я затянулся. – И мало кто видел, что вел он себя погано: унижал многих, некоторых подставлял. У нас парня отчислили из-за него…

Алиса положила голову мне на плечо. Вдалеке в коридоре послышался звонок, оповещавший о начале пары. Но мы не торопились, продолжая сидеть на подоконнике. Я сомневался, что вообще сегодня пойду на занятия.

– И он начал встречаться с девушкой с нашего курса, она была такая талантливая, из небольшого городка под Москвой. Бюджетница. Он стал утверждаться за ее счет, вечно смеялся и обесценивал. А потом поднял на нее руку, прямо при всех одногруппниках – зарядил пощечину в столовой. И, представляешь, никто не вступился! – Я сжал край подоконника свободной рукой и опять затянулся.

Дыхание подрагивало, и оттого дым вырывался неровным потоком. Алиса откинулась на стекло затылком, прикрыв глаза.

– Я узнал о произошедшем по слухам. И потом он поднял на нее руку во время репетиции. Ну не могу я вынести такого отношения, понимаешь? – Я с надеждой взглянул на Алису, и она кивнула. – Я сказал ему пару слов, он полез в драку, и от моего толчка неудачно упал со сцены, прямо затылком на какой-то выступ. Все было как в тумане.

У меня затряслись руки.

– Кровь под его головой, он сознание потерял, все сбежались… Полиция, скорая… Жив остался, но пролежал в коме. Сейчас нормально, знаю, оклемался… – Я бормотал это уже себе под нос, стесняясь говорить громче. – Короче, моя мать – чиновница. Ее чуть с должности не поперли, но она сделала все, чтобы загладить вину и не испортить себе репутацию. Извинилась перед этим ублюдком, дала ему денег, а меня с ее подачи отчислили и перевели сюда. Хотя все знали, что это несчастный случай. Все одногруппники, бывшие свидетелями, за меня вступились.

Я размял фильтр, и оставшиеся частицы табака посыпались на пол. Алиса уложила голову мне на плечо, а потом, нашарив мою руку своей, переплела наши пальцы.

– Ты ни в чем не виноват, – прошептала она. И это были самые важные слова, которые я мечтал услышать. Мне даже мать не сказала, что я ни в чем не виноват.

– Спасибо. – Я приблизился к лицу Алисы и мягко коснулся ее губ своими. – Ты единственная, кто меня поняла.

– Они все предали тебя. Даже мать. Я буду рядом.

Она ластилась ко мне, как кошка: потерлась щекой о плечо, положила руку на шею и нежно погладила. По коже побежали мурашки от Алисиных прикосновений, и я снова ее поцеловал. Губы мне казались такими сладкими, а поцелуй – тягучим и волшебным. Мне не хотелось от нее отрываться, и я запустил ладонь в ее волосы, мягко вплетая пальцы в светлые пряди.

– Ты такая красивая, – прошептал я. Алиса только слабо улыбнулась.

– Пойдем ко мне? – Она спрыгнула с подоконника. – Мишеля дома точно нет, у него репетиция Орфея допоздна… Я сошлюсь на больное горло.

Будто движимый неведомой силой, я спрыгнул с подоконника и пошел за нею. Коридоры были пусты: все сидели на парах, и только редкий студент пробегал по своим делам мимо кабинетов. Мы с Алисой двигались неслышно. Я старался не топать, а она и вовсе шла бесшумно, будто летела над грязной плиткой.

На улице стало легче дышать. Руки провоняли табаком, одежда тоже. Этот запах все еще настойчиво бил мне в нос, даже несмотря на то, что мы уже вышли на по-зимнему морозный воздух. Мокрый снег прекратился, но холод остался. Я ежился от промозглости, зябкость забиралась мне под куртку и толстовку, с моря дул ледяной ветер. До Эйдленов было далеко, но Алиса шла быстро, ведя меня незнакомыми переулками. Дорогу я запоминал плохо, поэтому узнал только место, где мы с ней как-то свернули с центрального проспекта в сторону набережной.

Когда мы дошли, с неба опять мелкими хлопьями повалил мокрый снег, превращаясь под ногами в слякоть. Алиса, повернув в замке ключ, толкнула плечом тяжеленную металлическую калитку, чуть скрипнувшую от натуги.

– Проходи. – Она завела меня в дом и помогла стянуть куртку.

Здесь я и вовсе ощущал себя чужестранцем. На этот раз пустой деревянный стол поражал своими размерами, высокие потолки дарили много света и воздуха. Алиса сняла пальто и толкнула меня на диван. Мы самозабвенно целовались. Впервые не скрываясь. Она сидела у меня на коленях, прижимаясь грудью к моей через толстовку. Я постоянно перебирал ее светлые пряди, манившие меня, и никак не мог оторваться от теплых губ.

Мы не заходили дальше. Мне нравилось обнимать ее за тонкую талию и ненавязчиво гладить пальцами кожу, нравилось ловить ее дыхание и наблюдать за тенью от ресниц на щеках. Ее бледные губы, почти сливающиеся с кожей, порозовели от поцелуев, и сейчас Алиса выглядела живее, чем раньше.

– Мне с тобой хорошо, – прошептала она. – Лучше, чем со всеми.

Алиса скользила носом по моей шее, а я чувствовал только мурашки. Даже волоски на руках под толстовкой встали дыбом.

– Мне с тобой так прекрасно, как ни с кем, – ответил я, проведя кончиками пальцев вдоль ее позвоночника до самой талии.

И в словах мы не нуждались – они нарушали звенящую тишину между нами. Молчание было плюшевым и мягким. Алиса действовала на меня дурманяще, она будто обволакивала меня всего, и я растворялся в ней, каждый раз позволяя себя целовать.

Раз, два, десять – я перестал считать, сколько раз наши губы соприкоснулись. Я чувствовал себя так, будто в Алисе заключалась моя жизнь. Словно она вытащила из меня ее, забрала мое сердце поближе к своему, и теперь они колотились в унисон. От ее прикосновений меня трясло, и я стыдливо вжимался в диван: только бы она не заметила такого явного восхищения.

За окном пели. Я слышал тонкие вибрации и еле уловимые высокие ноты. Неподалеку пело море: это оно, я не сомневался. Девичьим высоким голосом оно манило меня подойти к подоконнику и распахнуть раму, впустить свежий воздух в дом. Но от слабости в теле я не мог поднять руку, не мог пошевелить ногой. Голова склонилась, и теперь я видел Алисины руки, лежавшие на моей грудной клетке.

Тяжело давалось даже держать глаза открытыми. Я не осознавал, что происходило вокруг: все смешалось, как в калейдоскопе. Тут – Алиса, там – море, а еще дальше – чудесный голос, зовущий меня на берег. Но из-за Алисы я не мог пошевелиться, она прижимала меня к дивану, а я был слишком слаб, чтобы сбросить ее и отправиться к Жемчужной бухте.

Мне хотелось туда, на галечный пляж и ржавый пирс.

Я не мог встать, но продолжал вслушиваться в далекое пение. И не мог понять, кто пел: то ли сирена бесновалась в море, зазывая путников, то ли Алиса мурлыкала мне на ухо. Но слова слышались отчетливо.

«Спаси меня».

Глава 14

Дашу нашли утонувшей.

Ноябрь заканчивался очередной смертью, и мне казалось, что горе повисло в небе Морельска, укрывая собой весь город. Она лежала в Жемчужной бухте безжизненная, как и Тася, с посиневшими губами и запутавшейся в волосах тиной. Весь наш курс, все оставшиеся четырнадцать человек стояли на галечном пляже за красно-белой лентой, которой оцепили место, где ее обнаружили. Тело нашла Алиса.

Даша пропала в тот день, когда консерваторию накрыла шумиха по поводу моего отчисления из Москвы. Я не видел ее тогда, на следующий день на парах – тоже. Еще через два пришла полиция, заявившаяся прямо посреди занятия по академическому вокалу. Опрашивали всех. Для того чтобы ровно через неделю найти ее мертвой на берегу моря без признаков насильственной смерти.

Алиса жалась ко мне, переминаясь с ноги на ногу. С другой стороны ее обнимал Мишель, медленно поглаживал по волосам. В его светло-карих глазах плескались зачатки паники. Он то и дело отворачивался, переминался с ноги на ногу и тяжело дышал заложенным носом.

– Этого не может быть, – прошептала Алиса. – Просто не может.

На месте уже работали полицейские. Отец склонился над телом Даши со своим чемоданчиком, другой эксперт фотографировал место происшествия. Я не знал наверняка, но чувствовал, что он искал бирюзовую кровь.

«Погибла еще одна студентка. Приезжай в Жемчужную бухту, – незаметно написал я Кристине. – Нам надо исследовать все».

Она ответила почти сразу, сообщив, что приедет. Я решил оставаться здесь столько, сколько смогу. До тех пор, пока не разъедутся полицейские, пока не уйдут восвояси эксперты во главе с батей. Я должен был осмотреть все здесь сам – с Кристиной, подмечавшей малозаметные детали, но сам. Без Эйдленов. Им я остаться не предложил, терзаемый подозрениями о том, что Алиса может быть к этому причастна.

Я не хотел давать ей возможность спутать мне карты и начать искать саму себя.

– Бедная Даша. – Алиса расплакалась, уткнувшись мне в грудь. – Она была лучшей среди девчонок…

– Да, – отозвался Мишель. – Ее альту можно было позавидовать. Добрая половина консерватории это и делала.

– Уже не вернешь, – прошептал я, поглаживая Алису по спине. – Родителей жалко…

У меня разрывалось сердце, когда я смотрел на рыдающую Дашину мать, пытавшуюся сорвать полицейскую ленту. Ее держали крепкие руки лейтенанта, а она плакала, уткнувшись ему в форму. К ним уже бежали врачи скорой с оранжевыми чемоданчиками наперевес. Женщину стоило напичкать успокоительным – чтобы она хоть на мгновение отключилась от событий этого страшного дня.

– Надо расходиться, – решил Мишель. – Мы тут уже ничем не поможем…

Но нас окликнул другой полицейский – званием ниже, чем тот, что держал Дашину маму.

– Объяснения надо собрать, – пояснил он. – Кто у вас тут самый ответственный?

Никто не вызвался.

– Я, – наконец шагнул вперед Мишель. – Давайте мне всю информацию, я донесу ее до всех наших однокурсников.

Он отошел вместе с сержантом, а я прижал Алису крепче. Моя куртка была расстегнута, и даже через футболку я чувствовал, какой холодный у нее кончик носа. Она еще раз всхлипнула и незаметно рукой попыталась вытереть слезы.

– Не плачь, – прошептал я. – Дашу не вернуть… С морской стихией мало кто может совладать.

Алиса судорожно кивнула и всхлипнула.

– Море нам неподвластно, – отстраненно произнесла она. – Оно пугает. Никогда больше сюда не приду.

Я проглотил слова о том, что младшую Эйдлен регулярно сюда тянуло. Смотря на ее лицо, я пытался найти в ней нечеловеческие черты – может, глаза? А может, на шее прорежутся жабры? Или вместо кожи на щеках золотом отразится чешуя? Оглядев ее пальцы – ненавязчиво, бегло, – я убедился, что перепонок между ними нет.

– Тебя проводить?

– Я с Мишелем, – отказалась она, мотнув головой.

Старший Эйдлен вдалеке разговаривал с полицейским. По губам я читать не умел, и стояли они слишком далеко, чтобы услышать. Лицо Мишеля не выражало ничего: словно камень, даже глаза не бегали. Я поражался его выдержке. Он выглядел таким же скорбящим, как тогда, когда сообщили о смерти Таси Покровской полтора месяца назад.

Наконец полицейский хлопнул Мишеля по плечу и кивнул. Они разошлись, и Эйдлен быстрым шагом приблизился к нам.

– Надо будет дать объяснения в участке. Каждому. – Он сделал акцент на последнем слове. – Я передам ребятам. Мы с Алисой пойдем… Кажется, у нее скоро будет нервный срыв.

Алиса и правда выглядела так, будто ей до нервного припадка остался всего один шаг. У нее трясся подбородок, а руки, которые она не знала, куда деть, лихорадочно дрожали. Она сжала их в кулаки и отошла к Мишелю. Он обнял ее. Я заметил, что дрожь в ее теле начала слабеть. Последний всхлип потерялся в Мишелевой рубашке.

– Пока, – кивнул я. – Увидимся на занятиях.

Удивительно было то, что пары в консерватории и правда никто не отменял. Даши не стало, как и Таси, как и пятерых других, но альма-матер оставалась абсолютно безразличной к этим потерям. Ее стены, серые и холодные, только подчеркивали это равнодушие, словно маркером провели под текстом. «Мне плевать на вашу трагедию». Подчеркнуто и выделено дважды.

Ребята за моей спиной начинали расходиться. Они все еще были настроены враждебно, но мне показалось, что общее горе нас сплотило. Одна из подружек Даши на прощание сжала мою руку, а однокурсник похлопал по плечу. Беда сближает, но лучше бы этой беды не было.

Я смотрел, как отъезжала скорая с Дашиным телом. Как уезжала вторая, увозя бьющуюся в истерике мать. В горле стоял ком, который я не мог сглотнуть. Отец молча закрыл чемоданчик, щелкнув замком, и я подошел ближе.

– То же самое? – негромко спросил я, и батя только пожал плечами в ответ. «Будем разбираться», – наверняка скажет он.

– Будем разбираться, – предсказуемо ответил отец. – Иди домой. И чтоб до вечера никуда не выходил.

От растерянности я даже не успел возразить: он запрыгнул в полицейскую «Ладу-Гранту», а я остался стоять на пляже, и галька ощущалась через тонкую подошву осенних кроссовок.

Но домой я не пошел. Крис написала эсэмэску, что будет в бухте через десять минут. Полицейские как раз разъехались. И следа не осталось от того, что двадцать минут назад здесь лежало бездыханное Дашино тело.

Волны успокоились и теперь совсем слабо разбивались о берег. В море стоял почти полный штиль за исключением редких пенных барашков у самого берега. Вода, растерзав еще одну жертву, унялась, стала безмятежной и еще больше бирюзовой. На секунду мне даже захотелось окунуться, невзирая на то, что заканчивался ноябрь.

– Долго стоишь? – Кто-то, подойдя, хлопнул меня по плечу. – Холодно, зараза.

На улице и правда стоял лютый холод. Пусть снега и не было, но мороз щипал щеки, инеем лежал на ресницах и не покрытых шапкой волосах. Я нервно дернулся от прикосновения, но, увидев знакомое лицо, с облегчением выдохнул.

– Холодно. – Я поежился. – Я здесь торчу с момента, как труп нашли. Часа два уже.

Мои зубы стучали от холода, а вот Крис не выглядела замерзшей. На ней – массивный пуховик больше размера на два, смешная шапка с большим помпоном, из-под которой выбивались короткие темные волосы.

– Виталя тут был?

– Был, велел срочно идти домой. Обещал потом все рассказать, – пожал я плечами. – Но, думаю, нам стоит самим осмотреться. В прошлый раз полиция была не слишком внимательной.

Мы разделились. Крис пошла по берегу вправо, я – влево, ближе к пирсу. Ничего не находилось – все камни были чистые, омытые водой. Говорят, ночью лютовал шторм, наверняка все улики смыло. Не хотелось возвращаться ни с чем, поэтому я рискнул выйти на пирс. Он по-прежнему скрипел и слегка раскачивался подо мной.

– Аккуратнее только! – крикнула мне Кристина, и голос эхом прокатился по всей бухте.

Махнув в ее сторону рукой, я двинулся к морю. Под концом пирса глубина была уже немаленькой: я помнил, что не доставал ногами до дна даже после прыжка, когда спасал Алису. И в прозрачной водной глади ничего не было видно: я смотрел на собственное отражение, надеясь увидеть сирену, но мои ожидания не оправдались. Никто так и не появился. Только клок светлых волос я увидел, уже поднимаясь. Прядь осталась в узком промежутке между перилами и самим пирсом. Аккуратно вытащив волосы, я чуть нахмурился. По оттенку они напоминали Алисины, но были гораздо короче.

– Нашел чего?! – окликнула меня Крис.

Она уже стояла у самого пирса, и я в несколько шагов оказался возле нее.

– Волосы. – Я показал ей прядь, подняв ее ближе к солнцу. – Не знаю чьи.

– Знаешь. – Крис смотрела мне в глаза, а казалось, в самую душу.

– Мы были здесь с ней вдвоем, – признался я. – Она пыталась утопиться. Или тонула. Может, тоже стала жертвой, но я ее спас.

Крис хрипло перевела дыхание и села на большой валун, почти у самой кромки воды. Присев рядом, я крепче сжал волосы в пальцах.

– Нет, – резко покачала она головой. – Жертвой чуть не стал ты.

Удивленно вскинув брови, я перевел взгляд на Крис. Она смотрела на море, набрав пригоршню камней, и медленно по одному кидала их в воду. Крис выглядела такой сосредоточенной, а я не мог найти себе места, изводясь от высказанной ею мысли: чуть не стал жертвой.

– Что ты имеешь в виду?

– Все погибшие заходили в воду по собственной воле. Их не топили. Когда Алиса начала тонуть, что ты сделал?

– Кинулся ее спасать…

– И начал тонуть? – предположила она.

– С трудом выбрался, – ошалело прошептал я. – Ты хочешь сказать…

– Все студенты пытались сирену спасти. Она заманивала их в воду, а потом они сами захлебывались, – подвела итог Кристина. – От благого дела и умирали.

В горле пересохло, и я закашлялся. Мы оба все знали наверняка, но никто не хотел озвучивать это.

– Мы знаем, кто сирена. – Крис погладила меня по плечу. – Давай на счет три.

Задохнувшись, я сжал ее ладонь.

– Раз. – Она начала отсчет. – Два… Три.

– Алиса, – выдохнули мы в унисон.

Никто из нас не сомневался в этом. Тот факт, что Алиса – сирена, лежал на поверхности. После смерти Таси она приходила на берег, чтобы уплыть в море. Сегодня, когда обнаружила Дашу, собиралась тоже. Закрыв глаза, я пересел на гальку и откинулся спиной прямо на впившиеся в лопатки камни. Крис медленно кидала камешки в море.

– Что мы будем делать? – первым нарушил молчание я.

– Наблюдать, – тихо сказала она. – У нас нет прямых доказательств, чтобы прижать ее к стенке. А ты с ней вообще шуры-муры крутишь. Нашел с кем. Дурак, блин.

– От самой разборчивой девушки слышу, – обиженно буркнул я, подхватив горсть камней и с раздражением швырнув их в море. Они осыпались градом, и каждый после себя оставил смазанный круг на воде.

Мы замолчали. Небо на удивление было ясным. Лежа на камнях, я замерзал, но подниматься не хотелось. Вечно бы лежать на галечном пляже и слушать ласковый шум волн. Сегодня он не пугал – наоборот, расслаблял и дарил утешение.

– А Мишель?

– Мишель… Под мороком? – предположила Крис. – Ну, дурит она ему башку. Может, питается за счет его голоса. Мне кажется, его жемчужная нитка – ошейник. Алиса привязала его к себе, и он как телок на привязи. Не может без нее.

– Значит, сначала нужно спасти Мишеля.

– Именно. – Она поднялась с камня. – Пошли домой. Здесь нечего больше искать. Ни намека на кровь.

Волосы я выкинул в море, не желая тащить их домой. Крис неодобрительно покачала головой, но я только отмахнулся. Мы все выяснили. Все знали. Осталось доказать. Вот только как теперь смотреть Алисе в ее бледно-голубые глаза и не сходить с ума?

– Иногда мне кажется, что она тебя приворожила, – хмыкнула Крис, когда мы поднялись из Жемчужной бухты. – Ты ради нее будто на все готов.

– А может, и на все.

– Даже пойти на дно морское?

Растерявшись, я замолчал. К этому я был не готов. Крис покивала, мол, то-то же, все со мной ясно – только говорить могу. Но умирать никому не хотелось. Ни Даше, ни Тасе, ни мне.

– Только если в качестве морского бога, – выдавил я, криво усмехнувшись.

Облака исчезли, и набережную заливали солнечные лучи. Пусть они и были яркими, но все равно холодными, грубо опаляли морозом щеки и совсем не грели. Мы шли медленно, не переговариваясь. Крис пялилась по сторонам, словно ища вдалеке оправдания всему необъяснимому, а я утонул в собственных мыслях. Они меня душили не хуже сирены.

Алиса – подводная тварь, и это теорема, доказанная Мишелевым ошейником, бирюзовой кровью в консерватории и клоком волос на пирсе. Теорема, ставшая аксиомой.

Считая брусчатую плитку под ногами только для того, чтобы не концентрироваться на Эйдленах, я и не заметил, как мы дошли до конца набережной. До дома оставалось недалеко. Крис закурила, остановившись у ограждения.

– Мы будем говорить Витале?

– Нет. – Я покачал головой. – Он все испортит. Мы справимся сами.

Крис сморщилась. По ней было видно, что она хотела рассказать. И я даже ее понимал: хранить такие тайны от того, с кем спишь в одной постели, тяжело. Выбора у нас не было: сказать отцу означало выдать все, что мы накопали, и передать ему в руки. Батя бы никогда не позволил мне влезть в такую дрянь, Кристине и подавно. Поэтому я не сомневался: нам надо молчать, и тайну эту держать за семью засовами.

– Может…

– Мы не нуждаемся в его помощи, – отрезал я. – Еще скажет, что мы психи.

– Он сам искал сирен! – рявкнула Крис громче, чем следовало бы, и тут же зажала ладошкой рот. – То есть… То есть он тоже хочет найти виновных.

– Мы близки с Алисой, – напомнил я. – А новый человек, тем более гораздо старше, может испортить все. Мы сами должны.

Крис согласно кивнула.

– Мы должны раскопать информацию о том, как убить сирену, – жестко сказала она, а потом погладила меня по плечу. – Без этого все бессмысленно, Родя. Люди так и продолжат гибнуть от лап этой твари.

Мозгом я понимал, что Крис права, но сердце в груди все равно бунтовало. Мы вышли к центральному проспекту. Морельск казался пустым, за все время пути нам встретились прохожие только раз или два. Думая об Алисе, я вообще ни на чем не мог сконцентрироваться, только на ее истинной сущности. Мне стало даже интересно – ее ли мы тогда видели на морской глубине? Или кого-то из ее сородичей?

– Боишься? – внезапно спросил я.

– Все боятся чего-то неизвестного. – Крис, докурив, засунула руки в карманы. – Жутковато, конечно. Не хотела бы я с такой тварью встретиться! Но голоса у меня нет, так что вряд ли она решит меня утопить.

Кристина невесело усмехнулась. Мы подошли к подъезду, и она открыла дверь своим ключом. Замок пискнул, и я оттянул ее за ручку, позволяя Крис пройти внутрь. В помещении сильно воняло краской: стены на втором этаже недавно выкрасили. Я заметил смазанный след на стене, и похож он был на отпечаток перепончатых лап.

– Охереть… – процедил я, ткнув Крис в бок. Она остановилась, тоже уставившись на след.

– Она была здесь. – В глазах Кристины отразился испуг. – Была. Тебя искала, Родь. Не ходи, если позовет.

Внутри все сжалось в тугой ком. Мне показалось, что на мгновение сознание отключилось; я пошатнулся, и только цепкие руки Крис заставили меня держаться ровно. Ухватившись за деревянные, выкрашенные коричневой глянцевой краской перила, уже чуть облупившиеся, я едва не загнал в ладонь пару заноз.

Алиса позовет. Я знал это точно так же, как и то, что она – сирена.

– Не пойду, – хрипло ответил я и крепко обнял Крис. – Клянусь, не пойду.

Мы поднялись на третий этаж, и я ключом открыл квартиру. В кухне на плите все еще стояла сковородка, неубранная после завтрака, а табуретки были не задвинуты под стол как обычно. Крис достала из холодильника суп с вермишелью и поставила на газовую плиту. Зажегся синий цветок газа, и через несколько минут суп уже закипел.

Я присел на подоконник.

– Возьму сигарету? – Я стащил пачку ###[13] с холодильника.

– С каких пор ты куришь? – удивилась Крис, помешивая разогревающийся суп. – А как же голос?

– Я связался с сиреной, – заметил я, – неужели ты думаешь, что голос сейчас волнует меня больше?

Крис пожала плечами, а я опять затянулся. После разноцветного ###[14] Мишеля сигареты Кристины казались жесткими и крепкими, они безжалостно драли горло и заставляли кашлять. Во рту собралась склизкая слюна, и я с трудом ее сглотнул. Потянувшись, чтобы открыть форточку, я заметил, как внизу из полицейской машины выходит отец.

«Что-то он сегодня рано», – подумал я и быстро затянулся еще раз.

– Там отец идет. – Я зажал сигарету в зубах. – Скажешь, что ты курила?

– Скажу, – вздохнула Крис и достала три тарелки. – Не переживай.

Дверь громко хлопнула. Так, что стекло в окне задрожало. Я только и успел выкинуть окурок в форточку да вытереть руки об штаны. Еще из коридора я чувствовал волну раздражения, несущуюся впереди отца.

Он зашел в кухню и оглядел нас обоих.

– Где твой чемодан?

Батя вперился в меня требовательным, почти хищным взглядом. Я был не в силах отвести глаза от его худого лица с ярко выраженными, острыми скулами. На мгновение показалось, что он хочет меня ударить. Но, подойдя, отец лишь сдернул меня за запястье с подоконника.

– Виталь? – удивленно спросила Крис, но он лишь махнул на нее рукой.

– Собирайся, – велел он мне. – Ты возвращаешься в Москву. Твоей матери я уже позвонил.

Я стоял посреди кухни. Меня волной захлестнула злость: отец стоял напротив и заставлял меня искать чемодан, складывать вещи. И впервые я осознал, что не хочу уезжать из Морельска. В будущем – да, но не сейчас.

– Не поеду. – Я мотнул головой.

– Собирайся, я сказал! – прикрикнул он. – Мне без разницы, хочешь ты или нет! У тебя вечером поезд до Калининграда, оттуда – самолет! Все!

Последнее слово он выплюнул мне в лицо, почти взревев. Крис подожгла кончик сигареты от газового пламени и невозмутимо курила, предоставив нам разбираться самим. Кухня едва ли не дребезжала от силы раздражения в отцовском голосе. Я впервые видел его таким властным. Таким пытающимся что-то решить, но это что-то ему совершенно не поддавалось.

– Не поеду, – повторил я. – Ты не смеешь мне указывать. Я взрослый, и я остаюсь.

– Не остаешься! – рявкнул он. – Студенты консерватории мрут, тут происходит невесть что, и я не собираюсь рисковать тобой! Кристина, ты едешь с ним!

Крис удивленно вскинула брови.

– Ну я, часом, не студентка консерватории. – Она говорила так спокойно, сверля взглядом отцовский затылок. – Мне ничего не будет. И если ты хочешь знать мое мнение, то Родион взрослый, чтобы принимать решение самостоятельно.

Отец нахмурился.

– Собирайся, – повторил он в третий раз.

Я заметил на столе стеклянный заварник с зеленым чаем, и мне страсть как захотелось расколотить его. Ярость выплескивалась из меня несдержанными, ядовитыми фразами.

– Если ты решил поиграть в отца, – процедил я, – то уже поздно! Мне двадцать лет, я вырос! Ты нужен был мне в десять, четырнадцать и даже в семнадцать, а теперь нет! Тебя никогда не было рядом, когда я нуждался. А теперь ты решил поиграть в примерного родителя! Посмотрите на него!

Он задохнулся от моих обвинений и покачнулся, но вовремя придержался за спинку стула.

– Твоя мать… – пробормотал он. – Она же не позволяла. Ты знаешь, почему вы переехали?

– Ты нас бросил…

– Она собрала вещи и переехала, не сказав мне ни слова, Родион. – Он устало опустился за стол и налил себе заварку из чайника, который я едва не разбил. – Я знал, что ты в Москве, но она сменила номера. Подала на развод, вышла замуж, нашла престижную работу. Ты жил с отчимом, да?

Медленно кивнув, я присел напротив.

– Она очень хотела, чтобы твоим отцом был московский бизнесмен, а не морельский судебный эксперт, понимаешь? – негромко произнес он. – Я пытался звонить тебе, звонил ей, но любой человек устает биться лбом в закрытые ворота. И я устал.

Крис поморщилась от жалости и достала из пачки новую сигарету.

– Она позвонила мне впервые за десять лет, когда у тебя случилось происшествие в Москве. Попросила забрать. Двери моего дома всегда были для тебя открыты… – Он сделал глоток заварки, забыв налить кипяток. – Но сейчас я не могу тобой рисковать. Это неведомая сила, Родион. Простым людям она неподвластна.

Присев напротив отца, я сжал его ладонь. Извиняться мне не хотелось, а вот поддержать его – очень. Только за наш разговор он постарел лет на пять, весь осунулся, а на лбу залегли морщины.

– Пап, мы разберемся со всем, – со вздохом сказал я, впервые называя его папой, а не батей или отцом. – Даша погибла спустя полтора месяца после смерти Таси, а значит, в ближайшие дни ничего не случится. Пожалуйста, поверь мне. Если за месяц ничего не узнаем, я уеду отсюда.

Но я знал, что месяц – слишком большой срок, который мне не пригодится. Мы с Крис хотели освободить Мишеля от морока и разобраться с сиреной в считаные дни.

Глава 15

Откуда-то Крис притащила старую книжку еще девятнадцатого века издания. Дата «1892 год» стояла на развороте, а возле нее – печать морельской библиотеки. Коричневая твердая обложка была совсем потрепана, краска уже отслоилась в нескольких местах, а разобрать фамилию автора оказалось невозможным. Первый лист со сведениями был выдран.

– Что это? – Я удивленно поднял голову.

Крис вломилась в мою комнату среди ночи, бесцеремонно включив свет и вынудив меня резко проснуться. С трудом разлепив глаза, я теперь смотрел на эту книжку, сунутую мне под нос. Обложка была совсем непримечательной. Даже если бы я нашел этот раритет у нас дома, то никогда бы не обратил внимания.

– Я вспомнила, что Виталя рассказывал о сиренах еще давно. Что он из библиотеки даже книжку спер, хотел изучить эту историю. Недавно я закидывала ненужные шмотки на антресоль и нашла там эту книжку, во! – Она раскрыла ее на случайной странице. – Тут все о сиренах. Понятия не имею, насколько это правда, но девятнадцатый век как-никак…

– Ты поэтому меня разбудила в половину третьего ночи…

– Как можно дрыхнуть?! – Крис ударила меня в плечо. – Люди гибнут, всякая морская нечисть развелась, а ты – спать! Надо же, спаситель мира нашелся…

– Не гунди, – буркнул я. – Батя спит?

– Ага, я дверь закрыла. – Крис тут же кивнула и забралась на софу с ногами. – Я уже мельком пролистала. Вообще, все описанные сирены походят на Алису. Они бледные, у них длинные пальцы и чаще всего светлые волосы. Они не могут без воды и… Алиса не может без воды?

– А я откуда знаю? – Вскинув бровь, я сел на софе поудобнее. – Ну, мы ловили ее на берегу, помнишь? Когда Тасю нашли. Потом она сама нашла Дашу. Наверняка ее тянет к воде… Только вот…

– Что?

– Мы не подобрались к главной разгадке. Как ее убить? – поинтересовался я, перелистнув старую страницу.

Бумага была до того хрупкой, что почти рассыпалась между пальцами. Она стала совсем коричневой от времени, на некоторых страницах виднелись круглые отпечатки чая или кофе – явно на страницы кто-то ставил кружку. Я удивлялся, как можно настолько небрежно относиться к книгам – они ведь почти реликвия. Тем более такие старые. Кончиками пальцев огладив страницы, я осторожно перелистнул еще парочку.

Орфография была дореволюционной, но не мешала понимать напечатанное: домыслив, я понимал каждую фразу. Витиеватый шрифт так и струился по страницам вниз. От старости некоторые буквы исчезли, некоторые почти стерлись, но разобрать написанное оказалось нетрудно. Крис, видать, тоже это поняла: ее глаза с легкостью бегали от строчки к строчке.

– До этого я еще не дошла. – Крис покачала головой. – Тут целая глава, посвященная сиренам. Там не только о них рассказывается, но и о других морских существах. Только я все еще не знаю, насколько это правда.

Она закурила. Я мысленно выругался из-за того, что Кристина внаглую курила у меня в комнате. Но в последнее время я и сам злоупотреблял разноцветным ###[15], предпочитая сиреневые сигареты. И желтые в плохом настроении. Под удивленным взглядом Кристины я вытащил пачку из-под кровати. Она хмыкнула, а я склонился к ее губам и прикурил от ее сигареты.

– У нас все равно нет выбора, – вздохнул я и перевернул очередную страницу. – Придется верить хоть во что-то, а то мы совсем безоружные.

Крис устроилась на полу у софы, а я удобно откинулся на подушки, сжимая в руках книгу. Бегая глазами по строчкам, я правда удивлялся тому, сколько всего обитает на дне морском: автор книги уверял, что там живут нереиды, тритоны и русалки – бывшие утопленницы. На мгновение я задумался, стали ли Даша с Тасей тоже русалками, но вовремя понял: их тела нашли. Значит, вряд ли.

– Сирены тесно связаны с водой, ты сказала? – протянул я.

– Там так написано. – Крис перелистнула страницу и ткнула в нужный абзац. – Сирены не могут жить без воды.

– Значит, нужно сделать так, чтобы сирена не приближалась к воде. И тогда она умрет, – решительно заявил я, но Крис почему-то рассмеялась.

– И что ты собираешься с ней делать? Запрешь Алису в подвале без воды? И потом, представь на мгновение, что мы ошибаемся, и она – человек. Представляешь, что будет?

На самом деле я вообще не представлял, что делать. Алиса была мне дорога: то ли она меня приворожила, то ли я впервые за двадцать лет по-настоящему влюбился. Но, даже зная о ее сущности, не мог перестать симпатизировать ей. Она все еще казалась обычной девушкой, совсем несчастной на фоне яркого Мишеля.

– Давай сначала разберемся с Мишелем? – предложила она. – Тут сказано, что сирены часто выбирают себе жертв-слуг. Они вливаются в уже существующие семьи и подчиняют чье-то сознание. Подозреваю, что Алиса так и внедрилась к Эйдленам.

– Она говорила, что их отец утонул…

– Скорее всего, она его утопила. Они уничтожают тех, кто им мешает. Думаю, талантливый Мишель нужен ей для поддержания голоса, а вот отец – лишняя деталь в этой схеме. Слишком энергозатратно. Поэтому она подчинила только Мишеля. И его надо спасать в первую очередь.

– Как?

Крис перевернула страницу. Из нее выпал засушенный цветочек, оставленный неизвестно каким читателем. Я медленно растер его в пальцах, и крошки лепестков осыпались на пододеяльник. Крис ловко их стряхнула одним движением руки.

– Оградить его. Чем чаще он рядом с ней, тем сильнее их привязанность. Они почти сливаются. Кроме того, я не уверена, что Алиса не качает из него жизнь: вдруг, если они расцепятся, Мишель умрет? Или останется без голоса?

Вздохнув, я посмотрел на окно. Там лежала непроглядная темень, и даже звезд сквозь темные, нависшие над землей облака видно не было.

– Для него потеря голоса равносильна смерти.

* * *

В холле возле Дашиной фотографии, уголок которой был перетянут черной траурной лентой, стояли цветы. Все, кто хотели почтить ее память, несли сюда букеты с четным количеством цветов. Украдкой наблюдая из-за гардероба, я видел, как даже преподаватели клали к фотографии студентки гвоздики. Я тоже положил. Правда, пару веточек хризантем. Гвоздики казались холодными, чуждыми, дежурными. Букет Мишеля – опять розы – тоже лежал рядом, и мой казался совсем невзрачным.

У фотографии толпилось много людей. Возложив цветы на парту, я сделал несколько шагов назад и почувствовал прикосновение к своему локтю. Алиса, зацепившись пальцами с белым маникюром, потянула меня за рукав.

– Ты вчера не отвечал, – прошептала она. – И не написал ни одного сообщения.

– Был занят… – уклончиво ответил я. – Приболел… Голова была не своя.

Со вздохом она уткнулась мне лбом в плечо, и я с трудом сдержался от того, чтоб ее не отстранить.

– Не могу на нее смотреть. – Алиса махнула головой в сторону фотографии. – Она живая мерещится, как наяву.

«Это ты ее убила!» – хотел рявкнуть я, но терпеливо молчал, прикусив зубами кончик языка. Мы с Крис решили не совершать резких движений, а сначала все взвесить. Мы так и не нашли способ убить сирен, но из тех крох информации, которые выцепили, поняли некоторые вещи. Во-первых, водные твари зависимы от жемчуга. Во-вторых, гипнотизируют своим голосом. В-третьих, рядом с ними нельзя оказываться в воде: море – их территория.

В грудной клетке бешено колотилось сердце. Я не сомневался, что Алиса уже это почувствовала, потому что медленно взяла меня за руку, переплетая наши пальцы.

– Роденька. – Она подняла на меня свой гипнотизирующий взгляд голубых глаз. – Все хорошо?

– Да, – ответил я шепотом и запечатлел легкий поцелуй на ее лбу. – Все еще болит голова.

– Будешь таблетку?

Я отрицательно помотал головой: мне не хотелось ничего брать из ее рук. Эйдлен вглядывалась в меня так пристально, словно пыталась рассмотреть правду на моем лице и выцарапать ее вместе с душой. Поэтому я непринужденно улыбнулся и приобнял ее за талию.

Будто ступая по тонкому лезвию, грозясь вот-вот порезаться, я вспоминал важную заповедь: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе».

– Само пройдет. Чего организм химией травить? – улыбнулся я. – Пойдем на занятия. А где Мишель?

Алиса медленно обвела коридор взглядом. Она словно с луны свалилась: я едва ли мог ручаться за то, что она осознавала, где находится. Так удивленно Алиса осматривалась в поисках брата.

«В воде привычнее», – жестко процедил я про себя.

– Был здесь… – пробормотала она.

Но старшего Эйдлена нигде не было. Грудь сдавливала паника. В нашем с Кристиной плане важнее был Мишель: спасать нужно было его и уже потом пытаться расправиться с сиреной. Но он так ловко ускользал каждый раз, когда я пытался с ним поговорить. Алиса наверняка его прятала, руководила им и плотно держала за жемчужный ошейник.

– А что? – поинтересовалась она, выведя меня из раздумий. – Зачем он тебе?

– Хотел обсудить парочку вокальных приемов, – соврал я, крепче сжимая ее талию. – Это не к спеху. Как-нибудь позже.

Мы шли по коридору к репетиционному залу. Перед Новым годом, в конце декабря планировалась премьера «Орфея и Эвридики» в исполнении студентов, поэтому все наши занятия по специальности были отданы под репетиции. Поскольку на сцене блистал Мишель, я пел от случая к случаю, в основном заседая в зрительном зале или играя роль рабочего сцены.

Хотелось, конечно, петь. Мне даже снилось, как я выходил на сцену вместо Мишеля, но чем ближе был концерт, тем больше я понимал: неосуществимо. Когда-нибудь я спою Орфея – в другом месте, в другое время, но точно не сейчас. Я почти сдался и ненавидел себя за это. Надо было биться до конца, а я отдал Эйдлену роль, почти не сопротивляясь.

– Мне кажется, меня снимут с Эвридики, – пробормотала Алиса. – Мишель говорит, у меня ничего не выходит.

У нее и правда получалось паршиво. С каждой репетицией Алиса слышала все больше замечаний, все чаще останавливали музыку для комментариев педагога. Из зрительного зала и я слышал, как она беспросветно фальшивила, не могла применить ни один толковый мелизм и вытянуть хотя бы соль третьей октавы.

Но я никак не мог понять – почему так? Она же сирена. Только у Мишеля голос становился краше с каждым днем, а ее – слабел. На прошлой репетиции Алиса почти сипела, пытаясь взять верхнюю ноту партии, и преподаватель с досады закончил прогон. Но все понимали: замены нет. И если маленькая Эйдлен не придет в норму, то провал неизбежен. А если мы с Крис придумаем, как сгноить сирену на дне морском, то опера просто не состоится.

– Елизаров, стой!

Алиса остановилась первой, и я вместе с ней. Меня окликнули из-за спины, и я невольно повернулся. Нас догоняла девушка, совсем запыхавшаяся. Она была с третьего курса, училась на инструментальном факультете, и я знал ее только потому, что она участвовала в октябрьском отчетном концерте.

– Да? – удивленно спросил я. – Как тебя…

– Таня. – Она недовольно цыкнула, словно каждый в консерватории должен был знать ее имя. – Можно тебя на пару слов?

Алиса выпустила мою руку и пошла дальше по коридору, больше не оборачиваясь. Показалось, что в ее походке было нечто обиженное – так зло невысокие каблучки стучали по каменному полу. Только эха слышно не было: слишком уж людный коридор.

– Что ты хотела? – Я недоумевал, когда девушка взяла меня под локоть и отвела в сторону.

– Я один из редакторов нашей студенческой газеты, – вздохнула она. – Хотела извиниться перед тобой. Мы не должны были так, не разобравшись…

Я поджал губы. Всё они хотели, просто теперь пытались утихомирить разгоревшееся вокруг ситуации пламя. Некоторые студенты выступили в мою защиту, а газетенку обвинили в клевете и пустословии.

– Плевать, – хмыкнул я. – Вы все равно это уже сделали. Так какой смысл сейчас давать заднюю? Стояли бы уже на своем…

– Понимаю, ты обижен, но мне действительно стыдно. И многим из редакции тоже. – Таня покачала головой. – Может, хочешь знать, кто стал источником информации?

Таня точно хотела загладить вину, думая, что, выдав источник информации, сможет обелить себя в моих глазах. Газета давно в них упала: я не останавливал разгоравшуюся в консерватории вражду, но и не участвовал в ней. Мне было все равно: куда важнее были сирены и смерти студентов, чем мое темное, но уже приоткрытое для всех прошлое.

– Не интересно, – вздохнул я.

– Серьезно? – Таня аж рот разинула. – Не интересует, кто мог тебя предать?

– А тебе кажется, что меня предали? – насторожился я.

– Когда друг рассказывает такое о своем друге – конечно, это предательство! – Она так распалилась, что у нее даже покраснели щеки. А на звонкий голос Тани обернулись пара человек.

– Алиса? – Не желая верить, я сделал шаг назад. Но это имя первым всплыло в моей голове как самое очевидное.

Таня нахмурилась.

– При чем здесь Алиса? Тебя слил Мишель.

Стены будто покачнулись, и я ощутил себя вне пространства. «Он это по Алисиной указке, – решил я, мгновенно оправдывая друга. – Точно, по Алисиной. Сам бы не стал». Моргнув несколько раз, я наткнулся на недоуменный взгляд Тани.

– Точно?

– Куда уж точнее, – поморщилась она. – Понятия не имею, где он это достал. Но Мишель – ректорский протеже. Он всегда знает чуть больше, чем все остальные, паршивец.

В ее голосе мелькнули яркие, легко узнаваемые ноты зависти. За Мишеля хотелось вступиться, но я не стал, пытаясь понять его поступок. Руки сами собой сжались в кулаки. «Этого не может быть», – назойливо билось в голове. Я ему верил: Мишель был единственным, кому я рассказал про сирен. Даже Алисе не рассказывал – только ему, вопреки предупреждениям Крис.

«Он не мог меня предать», – твердило сердце. «Ты предан», – с издевкой констатировал мозг.

– Спасибо, – бросил я. – Ты его, случайно, не видела?

– Кажется, курил в туалете. Можешь проверить. – Таня небрежно отмахнулась. – Хотя звонок на пары уже был. Может, свалил.

Благодарно кивнув, я не стал задерживаться больше. Обогнув Таню, я решительно зашагал по коридору в направлении той самой уборной, где мы недавно курили вместе. Шаги эхом отлетали от стен и становились все быстрее по мере того, как я приближался к туалетной комнате. Сразу после поворота запахло сигаретным дымом. Значит, Мишель либо все еще здесь, либо только ушел.

Я распахнул дверь туалета, он невозмутимо сидел на подоконнике, развернувшись ко мне в профиль. Мишель напоминал древнегреческую статую искусного скульптора – его греческий нос, тонкие черты лица и остро выступающие скулы ярко выдавали точеное благородство. Я лихорадочно соображал: что сказать? Бросить обвинения в лицо? Вежливо поинтересоваться? Терпеливо и мягко надавить? Мишель разве что вальяжно голову ко мне повернул, когда увидел, что я вошел.

– Родя. – Он с кошачьей улыбкой отсалютовал мне ладонью. – Розовую или желтую?

– Желтую. – Я вытащил из его пачки сигарету, хрипло выдохнув. В зубах Мишель сжимал голубую.

– Чего такой?

– Какой?

– Озадаченный, – хмыкнул он. – И загадочный. Тебе стала доступна тайна сирен и ты хочешь ею поделиться?

Его слова больно кольнули под ребрами. То, что Алиса – сирена, он наверняка знал. Или, с нацепленным на шею жемчужным ошейником, Эйдлен не видел ничего вокруг?

– Тебе лучше знать, – я легко подцепил пальцем жемчужную нитку на его шее и чуть потянул, – чьи подарки ты принимаешь. Это же их, да?

Мишель отпрянул и хлестко ударил меня по руке. Я тут же ее отдернул, чуть не порвав леску, на которой вплотную друг к другу держались жемчужины.

– Не трожь, – рыкнул он. – Это точно тебя не касается.

Его взгляд полыхнул враждебностью, и я даже отпрянул – так, словно Мишель меня толкнул. Он плохо сдерживал раздражение: ноздри раздувались, а губы искривились так, словно Эйдлен выражал по отношению ко мне крайнее пренебрежение.

– Зачем ты это сделал? – тихо спросил я. – Откуда ты вообще узнал обо мне что-то?

– Птичка на хвосте принесла, – сладко пропел он. – Когда у тебя есть связи с ректором, то нет ничего невозможного. А в Москве много об этом говорили, да? Чуть-чуть копнув, я нашел парочку журналистских расследований, даже на телевидении было… Твоя мама, наверное, очень расстроилась, почти лишившись должности?

Я сжал кулаки: любое упоминание о матери вызывало у меня подобную реакцию. Мне не хотелось ничего о ней слышать – предателей я не любил даже больше, чем трусов и лгунов.

– По-моему, она от тебя отказалась. Сослала сюда… Стесняется. Жаль, Московская консерватория много потеряла… Но это хотя бы объясняет, почему такой талантливый вокалист вернулся в Морельск. Честно, я даже не рассчитывал на столь богатый улов, когда копал под тебя.

Мишель затянулся и тонкой струйкой выпустил дым прямо в приоткрытую форточку. Я так сильно сжал зубами сигарету, что чуть не раскусил фильтр. На подоконнике валялась эйдленовская «зиппо», и я, подхватив ее, прикурил. Говорят, что никотин помогает справиться с волнением, но у меня только сильнее затряслись руки. В голове тоже помутнело, ухмылка Мишеля смазалась. Я ухватился за подоконник, испытывая острое желание полезть в драку, хотя после Москвы конфликты предпочитал решать миром.

– Замолчи, – просипел я. – Зачем?

– Ты был мне интересен, – протянул Мишель, сползая с подоконника и вставая на ноги. – Здесь все так скучно, однообразно. Одни и те же лица, одни и те же люди… Скукота. Я хотел развлечься.

– Ты…

Мишель жестом попросил замолчать.

– Только давай без этого, ладно? Без вот этих сопливых высокопарных фразочек в духе «ну я же тебе верил» или «ты предатель, Мишель», ладно?

– Но ты предатель! – Я ткнул его в плечо. – Эйдлен, ты сволочь. Я же считал нас друзьями…

– Мы и есть друзья, Родион. – Его вкрадчивый голос будто щекотал мне душу. – Просто теперь у тебя нет тайн, а я помог тебе в них сознаться. Жить легче, когда ничего не скрываешь, да?

Качнув головой, я присел на подоконник. Ярость клокотала в грудной клетке – и скоро она точно захочет выйти наружу. Из форточки дул ноябрьский ветер, и оттого в туалете было холодно. По моим рукам, скрытым толстовкой, бежали мурашки. Но я не мог понять – от пронизывающего ветра или от леденящего душу предательства.

– Это она тебе приказала?

– Кто? – Он недоуменно качнул головой. – О, нет, Алиса в тебе души не чает. Я же говорил, мне стало скучно. Извини, если обидел.

Он весело хлопнул меня по плечу, и от неожиданности я чуть не выронил сигарету. Подхватив кожаную сумку, Мишель одним движением забросил ее на плечо и, махнув мне напоследок, плавно пошел к выходу. Его бесшумные шаги заставили меня на мгновение застыть: я даже не понимал, как может он так тихо идти. Но скрип открываемой двери вывел меня из оцепенения.

– Стоять! – рявкнул я. И Мишель, видать, не ожидая столь громкого окрика, на мгновение застыл.

– Чего? – Он изумленно обернулся.

Я сам не понял, как занес кулак. Мишель со своим греческим лицом Аполлона стоял у плохо прокрашенной стены, и мне захотелось, чтобы на известке отпечаталась его кровь. Внутри билась не только ярость, но еще и обида: я действительно считал нас друзьями. В какой-то момент мне даже показалось, что мы могли бы вместе петь – в унисон, одним голосом на двоих.

Но Мишель оказался предателем.

Мне до последнего хотелось верить, что это – ошибка. Эйдлен даже оправдываться не стал, он вел себя так, словно гордился этим. А может, и вправду гордился?

И я ударил, с трудом отдавая себе отчет о последствиях. Из этой консерватории меня тоже могли выгнать – еще бы! Я сломал нос протеже ректора, исполнителю ведущих партий в студенческом оперном театре и потенциальному номинанту на «Грэмми» Мишелю Эйдлену. Такого бы мне консерватория не простила. А после московского случая я и сам бы себе такого не простил.

Мишель на миг потерял ориентацию в пространстве: он схватился рукой за косяк двери, чтобы не упасть. Не увидев крови, я ударил еще, и на этот раз у Эйдлена защитить лицо не получилось.

Из разбитого носа на пол упали бирюзовые капли, а Мишель, толкнув меня в плечо, быстро исчез в дверном проеме.

Глава 16

Я растирал пальцами случайно попавшие на них капли бирюзовой крови и хлопал глазами, не в силах поднять взгляд на то место, где только что стоял Мишель. Он словно испарился, исчез, и духа его в туалете не было. Он оставил после себя только едкий запах табака, раздражавший ноздри, и полное опустошение от осознания ошибки. Это Алиса была жертвой, терявшей голос, связанной с сиреной по воле случая и собственной судьбы.

«Надо ее найти», – решил я мгновенно, но мысли путались. Я не мог понять, неужели это воздействие сирены – такое ядовитое, проникавшее в самые дебри разума? Никто не знал, на что способны эти существа. То ли они просто завлекали пением, то ли, судя по Алисе, умели подавлять рассудок. На мгновение закрыв глаза, я уткнулся лбом в холодную кафельную плитку, но ее прохлада не остудила. Тело ломило от жара, в ушах звучало пение моря: явно из форточки, которую забыли закрыть. Меня тянуло к берегу, но я упрямо сопротивлялся, понимая, что это морок. Мишель наверняка решил испытать и на мне свои способности, а стать его марионеткой, подобно Алисе, я не мог: кто тогда будет с ним биться? Про сирен, кроме меня и Кристины, толком не знал никто.

Я глубоко вдохнул. В туалете стало совсем холодно из-за морозного ветра. Меня знобило. Похлопав себя по щекам, я медленно развернулся к двери и еще раз посмотрел на пальцы. Кровь уже засохла, и я все еще не верил в то, что она принадлежала Мишелю.

Дверь туалета я толкнул так, что она отлетела в сторону и ударилась ручкой о недавно выкрашенную стену. Известка осыпалась на пол, но я не придал этому никакого значения. У нашего курса шли пары по вокалу, репетиции «Орфея и Эвридики». Значит, искать Алису надо было или в репетиционном зале, или в большом зрительном: в последнее время педагоги все чаще собирали нас именно там.

Туда я и рванул первым делом. Коридоры были пусты, я бежал, громко топая. С трудом тормозя, еле вписывался в повороты. Консерватория – сплошной лабиринт, и даже за три месяца учебы я здесь не освоился до конца. Бежал больше по наитию, чем по памяти. Облегчение пришло тогда, когда я увидел табличку с надписью: «Большой зрительный зал».

Оттуда и правда доносилось пение, но голоса точно принадлежали не Алисе и Мишелю. Приоткрыв дверь, я увидел на сцене наш курс. Они распевались перед репетицией, и Геннадий Аристархович, заметив меня, окликнул:

– Елизаров, где тебя носит?! Мишель отпросился, сегодня ты за Орфея…

– Я не могу! – выкрикнул я с порога. – Извините, ужасно себя чувствую, голос сорвал!

– Вы сговорились, что ли? У нас до премьеры осталось всего ничего, а вы! – возмутился педагог, велев аккомпаниатору перестать играть. – Ты же сам хотел петь Орфея, так вот иди на сцену и пой!

– Извините, Геннадий Аристархович! Не могу! – Я выскочил из зала как ошпаренный, слыша негодование преподавателя себе вслед.

Алисы в зале не было. Мишеля – тоже. С трудом соображая, я понимал, что они уже ушли или вот-вот выйдут из здания консерватории. Я не знал, сколько времени провел в туалете, пытаясь очнуться после драки и морока, но теперь понимал: я опоздал. Бросившись к выходу, я чуть не врезался в однокурсницу: она шла с ведром, наполовину полным, и держала в руках тряпку. Несколько капель расплескались вокруг ведра.

– Аккуратней, Родь! – воскликнула она.

– Ты Алису не видела? – Запыхавшись окончательно, я привалился плечом к стене. – Мне она срочно нужна.

– Эйдлены только что ушли, вдвоем. Поэтому можешь попробовать их догнать, конечно… Но я не знаю, успеешь ли.

– Спасибо! – на ходу бросил я, огибая ее.

В голове мысли бились только про Алису. Но я не представлял, как ее спасать? Мишель – сила неведомая, могущественная, всевластная. С ним бороться все равно что бросить вызов Балтийскому морю, но я обязан был попробовать. Ради жизни Алисы, пока ее окончательно не лишили голоса и не утащили на морское дно.

Сбежав по ступенькам на первый этаж, я понял, что опоздал окончательно. Эйдленов нигде не было, по холлу разве что вахтерша сновала туда-сюда, пытаясь блюсти порядок. Подбежав к гардеробу, я занервничал от того, как долго гардеробщик тащился до моей куртки, оглушающе громко шаркая ногами. Наконец, вырвав из его рук заветный пуховик и услышав недовольное бурчание, я вылетел на улицу. Куртку я все еще сжимал в руках, не удосужившись надеть сразу, и на рукава фиолетовой толстовки тут же начали опускаться снежинки.

Я достал телефон, на экран сразу опустились хлопья снега. Под пальцами они таяли, и я пытался скользить по сенсорному экрану. Гаджет постоянно зависал, но я все-таки набрал Кристину. Метель усиливалась, и чем дальше я уходил от консерватории в сторону набережной, тем сильнее снег бил мне в лицо. Кое-как накинув пуховик, я зажал трубку между плечом и ухом. Гудки были слишком долгими, и каждый раз я надеялся на ответ, но его не было.

Крис сняла трубку, когда я уже хотел сбросить звонок.

– Я работаю, Родь, руки в масле. Че надо?

– Эйдлен сирена, – с надрывом выпалил я, задыхаясь от собственных мыслей. – Понимаешь?

– Родь. – Она понизила голос. – Мы вчера об этом говорили, про Алису… Я знаю…

– Мишель! – закричал я. – Мишель! Не Алиса! Я знаю это точно, и Алису надо спасать, Крис!

На другом конце трубки повисло сдержанное, тягостное молчание. Я слышал только тяжелое дыхание и шмыганье носом. Потом – нецензурную брань.

– Я знала, что он мутный! – будто с торжеством в голосе выдала Кристина. – Мутный и какой-то нечеловечески, блин, притягательный! Таких людей просто не бывает, но это логично, он ведь не человек…

Рассуждения Крис лились нескончаемым потоком, половину фраз я пропускал мимо ушей, и в итоге мне это надоело.

– Замолчи! – рявкнул я. – И послушай, пожалуйста! Нам надо спасать Алису, он увел ее с собой. А еще Мишель понял, что я все знаю, поэтому ей точно грозит опасность…

Крис и правда замолчала, переваривая мною сказанное. Я слышал, как на заднем фоне громкие мужские голоса пытались вернуть ее к работе, но Крис быстро послала их, не церемонясь. Я уже дошел до середины набережной.

– Я еду к Эйдленам, – сказал я.

– Не совершай глупостей, Родь, пожалуйста, – взмолилась Крис. – Ты не представляешь, что с этой силой делать. Не лезь под удар…

– Я постараюсь.

Я соврал: первое, что я собирался сделать, – полезть под удар, чтобы попробовать освободить Алису. Я бы себе никогда не простил, если бы не попытался ей помочь.

До Эйдленов добираться было долго, и я впервые влез в морельскую маршрутку. Погрузившись в свои мысли, я не замечал ни давки, ни толкотни и поднял голову, только когда меня окликнул водитель, потребовав оплатить проезд. Найдя в карманах мелочь, я прижался лбом к перилам и закрыл глаза. Впереди было еще несколько остановок, но маршрутка летела, словно реактивный самолет, поэтому и десяти минут не прошло, как я уже снова вышел на холод.

Их район на отшибе пусть и считался элитным, но все равно навевал тоску. Монументальные дома, выстроенные за баснословные деньги, больше напоминали мрачные крепости и безжизненные хоромы, нежели уютные жилища. Эйдленовский особняк находился в самом конце района, на Красноармейской, и я все еще помнил, какие монументальные скульптуры украшают их забор.

Дом выглядел совсем понуро. Темные облака, нависшие над ним и готовые вот-вот разразиться метелью, только добавляли тяжести. Я нервно переминался с ноги на ногу, никак не решаясь нажать на звонок. Но в гостиной горел свет, поэтому я понимал: они там, внутри.

Мишель держал Алису в заложниках, и это волновало меня даже больше того, что он – сирена.

Наконец я поднял руку и решительно вдавил кнопку звонка. Его трель я услышал даже здесь, стоя за оградой. В доме резко распахнулась входная дверь, и по почти неслышным шагам я узнал Эйдлена. Кажется, он не сомневался в том, что я приду.

Калитка, скрипнув, приоткрылась всего на несколько сантиметров. Но этой щели хватило, чтобы увидеть точеный профиль с греческим носом, а потом наткнуться на холодный взгляд карих глаз.

– Уходи, – мягко произнес Эйдлен, улыбнувшись одним уголком губ. – Тебе здесь не рады.

– Я хочу видеть Алису.

– А она тебя нет. Не стоило бить ее любимого брата… Кажется, теперь она немножко на тебя злится.

Он иронизировал, выкаблучиваясь передо мной, а мне хотелось вдавить его спиной в забор и пересчитать каждый выступающий позвонок. Потом – смять кости, чтобы он не шевелился больше, и, переступив через него, зайти в дом. Я сжал было кулак, но Мишель поцокал языком и погрозил мне пальцем.

– И не думай, – пропел он. – Иначе Алиса может отправиться в мое царство…

– Твое царство? – Я якобы в недоумении вскинул брови, притворившись, что ничего не понимаю, но Мишель звонко рассмеялся.

Он, гадина морская, смотрел в самую душу: точно знал, что мне известно все. Я сам, как завороженный, рассказал ему о бирюзовой крови, найденной в гримерной. О своих подозрениях, что сирена – кто-то из студентов. О том, что мы с Кристиной ее ищем. А он изначально водил нас за нос.

– Не прикидывайся дураком, тебе не идет, – вяло отмахнулся он. – В общем, Родион, уходи. Не лезь ни ко мне, ни к Алисе. И останешься цел… Может быть.

Он сверкнул белозубой улыбкой, и я снова заметил, какие острые у него клыки. Раньше не присматривался, сосредотачиваясь на белизне, отражающей свет. Теперь же казалось, что об его улыбку можно распороть кожу, как о бритвенное лезвие.

– Я хочу с ней поговорить, – настаивал я.

И тогда Мишель распахнул калитку, а потом толкнул меня в плечо. Не устояв на ногах, я рухнул прямо в грязь, проехавшись задницей по клумбе с зимними цветами. Штаны мгновенно промокли от грязи и мокрого снега. Я попытался подняться, но Эйдлен навис сверху, прихватив меня за воротник пуховика и хорошенько встряхнув.

– Не мешай мне, – процедил он. – Будешь докучать, я тебя уничтожу.

– Я все равно с ней поговорю, – прошептал я.

– Мишель! – услышал я голос Алисы у калитки. – Пойдем домой…

Выглянув из-за Эйдлена, я пристально посмотрел на нее. Алиса окинула меня холодным взглядом, леденящим душу, и я чуть не грохнулся обратно. В голубых глазах и без морока жизни было мало, а теперь Мишель высосал ее остатки. Я бы не удивился, узнав, что он поддерживает человеческую форму за ее счет.

– Алис! – позвал я и попытался прикоснуться к ее ладони, но она отдернула руку.

– Уходи, – прохладно бросила она, не удостоив меня взглядом. – Давай, вон.

Поднявшись, я отвел глаза. Мишель, усмехнувшись напоследок, захлопнул дверь прямо перед моим носом. Их тихие голоса долетали до моих ушей, но я никак не мог разобрать, о чем они говорят. Постепенно их беседа стихла, а потом громко хлопнула входная дверь особняка.

Оставшись на улице в одиночестве под моросящим мокрым снегом, я закрыл глаза. Мне не хотелось видеть бездушную, наглухо закрытую калитку, громоздящиеся на колоннах фигуры, всю эту улицу и Морельск в целом. Первым желанием стало дернуть прямо сейчас в Москву, купить билет на поезд и больше никогда не возвращаться в этот чертов городок. Второй мыслью – пойти к Кристине и промочить своим нытьем ее крепкое дружеское плечо. И самым рациональным решением – попытаться спасти Алису. Но как?

Сквозь забор ничего не было видно, даже беседки или застланного полиэтиленом прудика. Перемахнуть через такое высоченное ограждение в одиночку у меня бы не получилось, поэтому я отмел эту идею. Все-таки стоило связаться с Крис. Но она не отвечала.

– Черт, – пробормотал я себе под нос, закрыв глаза. – Бери трубку…

Повторяя последнюю фразу как мантру, я быстро перебежал Красноармейскую улицу. Штаны промокли насквозь, прилипли к коже, и идти было неудобно. Куртка не скрывала грязных пятен, поэтому еще и неловкость вперемешку со стыдом накатывали удушливой волной. Благо люди на улицу в такую погоду почти не выходили. В обеденное время все или сидели на работе, или предпочитали оставаться дома. Холод лютовал, гололед на дорогах зверствовал, провоцируя аварии, а мокрый снег шел почти без остановки.

Я не знал, могут ли сирены воздействовать на погоду. Но сейчас мне хотелось во всем обвинять их, хотя я и не был уверен, что метеоусловия в их компетенции.

Крис по-прежнему не брала трубку, и тогда я решил пойти в автосервис. Адреса я не знал, но предположил, что он должен находиться недалеко от наших с ней домов. Вообще в Морельске автосервисов было немного, здесь и жителей-то не как в Москве. Поэтому найти единственный в нашем районе оказалось нетрудно.

Здание вообще мало походило на автосервис. Каркасная постройка, обшитая профлистом, выглядела совсем хлипко. Двери металлические, как у обычного гаража. Судя по размеру, туда можно было загнать не больше двух машин. Одна створка дверей была приоткрыта, и я засунул голову внутрь, бегло осматривая помещение. Справа стояла черная «девятка» с тонированными стеклами, неровно припаркованная, а с другой стороны – новенькая «Лада-Веста». Крис корпела над «девяткой», чему я даже не удивился.

– Надо поговорить.

Она подпрыгнула от неожиданности и стукнулась головой об капот. Потирая ушибленное место, Крис скорчила недовольную гримасу.

– Я работаю, не видишь? Сирены сиренами, но мне надо на что-то жить. – Она развела руками. – За эту тачку обещали неплохо заплатить, если я поставлю ее на колеса.

– Ты поставишь, не сомневаюсь, – нетерпеливо пробормотал я. – Но это не терпит отлагательств, Крис. Он держит ее в заложниках, он питается ее энергией и голосом. Мы не спасем ее, если будем медлить!

Крис нахмурилась.

– Родь, я сейчас не могу. – Она вытерла руки о грязную тряпку и кинула ее себе под ноги. – Посмотри, сколько у меня работы…

– Пожалуйста, Крис, – взмолился я. – Или тебе напомнить про Тасю? Это он ее замочил… И всех остальных из консерватории тоже!

Крис помрачнела после слов о Тасе, и я понял, что нашел верные слова. Она заглянула в машину через тонированное стекло, а потом обошла ее и захлопнула капот.

– Бог с ним, потом доделаю. Не убежит. – Она нахмурилась. – У нас нет плана. Мы знаем, что сирены не могут жить без воды, что их сила заключается в жемчуге. Но если Мишель – сирена, как он обращается? Он равнодушен к воде, не боится плавать и прыгать со скалы… Не понимаю.

Я устало потер холодные щеки ладонями.

– Я тоже не понимаю, Крис, но давай попробуем хотя бы спасти Алису. Как изгнать этого гада морского, решим потом.

– А если она с ним заодно?

– Таких стеклянных глаз я никогда еще не видел. Он точно ее чем-то пичкает или на сознание воздействует. Кто вообще знает, как у него это работает?

– Ладно, но если мы не сможем ее вытащить?

– Значит, надо будет уничтожить его как можно быстрее! – воскликнул я, едва ли не топнув. – У нас не такой большой выбор, понимаешь?

Пока мы разговаривали, Крис уже успела натянуть старый потертый пуховик и повязать на шею шарф. Из-под объемной куртки забавно торчали ее совсем худые, как две соломинки, ноги. Она попрощалась с коллегами, и мы вышли на улицу.

За пределами гаража-автосервиса нас сразу обдало холодом. Мороз больно цапнул за щеки. У Крис они сразу разрумянились, покраснели, а на темных длинных ресницах осел иней. Она переминалась с ноги на ногу и тяжело дышала, а изо рта у нее вырывался пар. Теперь стало совсем холодно. Я застегнул куртку до самого горла, но и это меня не спасало от промозглого климата Морельска.

– Я настаиваю на том, чтобы рассказать все Витале, – внезапно выдала она, засунув ладошки в карманы пуховика.

– Сдурела?! – взвился я. – Да он в жизни не позволит мне в этом участвовать! В Москву отправит! И тогда все было зря!

– Он может помочь.

– Почему ты вообще решила, что он нам поверит? Мишель, блин, умеет убеждать. Скажет, что у нас шизофрения, что нам померещилось… Мало ли что еще он может!

– Ты чего так распалился? – Крис потерла наверняка замерзший нос. – У нас все равно нет идей. Нет выбора. А он верит, сам искал…

– Да в «Тайны Морельска» он верит! – окончательно вскипел я. – А как в реальной жизни столкнется с ними, так все, сдуется, как воздушный шарик! Он всегда бежал от проблем, любых!

– Я не хочу это слушать, – прошипела она, и я даже отшатнулся из-за такого необычного тона. Как у кошки, которой наступили на хвост. – Прекрати нести херню, именно он тебе про легенды рассказал, о крови рассказал…

– Отлично, ты с ним спелась! Я знал, что так будет, когда только узнал об этом вашем романчике! – рявкнул я. – Сам справлюсь, отвали, Крис!

Она сухо пожала плечами. Я даже удивился отсутствию острой реакции с ее стороны. Обычно Крис напоминала взрыв, ей только слово скажешь, она на него – двадцать. Но сейчас она стояла непоколебимая, смотрела на меня из-под упрямо нахмуренных бровей и не собиралась отступать. Даже кричать в ответ, кажется, не собиралась.

– Как знаешь, – бросила Кристина. – Твое дело. Только ты рационально думать, Родион, ни хера не умеешь. Нам нужен мозговой штурм, надо все обдумать и понять, как действовать дальше.

– Алиса…

– Да отцепись ты от этой Алисы! – взревела Крис. – Она толкнула тебя со скалы! Она с Мишелем заодно! Она тоже, скорее всего, сирена! Слепошарый придурок! Давай вали, спасай! Встретимся, когда всплывешь с морского дна!

Крис сплюнула мне под ноги, и я невольно отступил. Даже мороз перестал меня волновать. Я удивленно хлопал глазами, смотря на то, как резко Кристина развернулась, взмахнув капюшоном от пуховика, и пошла прочь. Она почти переходила на бег, а я так и остался стоять растерянным неподалеку от ее гаража.

Тревога становилась все сильнее. В груди до неприятного быстро колотилось сердце, я чувствовал его почти у горла. В кармане завибрировал телефон, я достал его дрожащей от холода рукой. Так не вовремя умела звонить только мать. Скинув звонок, я запихнул гаджет поглубже.

Домой от автосервиса можно было дойти двумя путями: через центральный проспект или по набережной. Второй был чуть дольше, но зимой там было меньше людей. Все старались держаться подальше от воды, потому что с моря дул сильнейший ветер, пробираясь даже под шапки с флисовым утеплителем. И, несмотря на то что шапки у меня не было в принципе, я все равно решил идти по набережной. Встретить лишних людей по дороге мне не хотелось.

Свернув в маленький проулок, я еще раз обернулся в поисках Крис. Но ее маленькая фигурка в объемном пуховике уже давным-давно скрылась за поворотом, оставляя меня сгорать от раздражения и мучиться чувством вины. Я должен был с ней договориться, а не вступать в конфликт.

Но делать было уже нечего: я брел по брусчатке, еле переставляя ноги. Она была скользкой от мокрого снега, и я даже два раза хватался за перила, чтобы не упасть. Зато людей вообще не было. Волны разбивались о камни с особой ожесточенностью, словно хотели проделать в них дыры. Их шум почти перекрывал гомон мыслей у меня в голове, и я постарался сосредоточиться на них. Вот волна набирала мощь, поднималась и через несколько секунд уже разбивалась о скалы и камни.

И внезапно море запело.

Завороженный, я остановился у перил, схватившись пальцами за скользкий, обледенелый металл. Пение было до того красивым, что своими переливами, тонкими мелизмами вынуждало меня вслушиваться в каждую ноту. Волны стихли, оставив только легкий, совсем слабый шлейф ветра.

Пение меня захватило. Оно звало в водные глубины, к скалам. Я перелез через перила. В теле появилась невиданная ловкость: камни, через которые пришлось пробираться к воде, я даже не заметил. Кроссовки скользили, но я по-паучьи ухватывался пальцами за другие камни рядом, удерживая баланс.

Нельзя было слушать море.

Я знал, но все равно шел к нему.

Ледяная волна намочила мои кроссовки, и я ступнями почувствовал весь холод. Кожу мгновенно закололо. Я стоял в море уже по щиколотку, шаг за шагом погружаясь глубже и глубже. Море становилось холоднее с каждой секундой. Но чем ниже становился градус, тем красивее звучало пение, доносившееся уже откуда-то совсем рядом. Померещилось мне или нет, я не знал, но я отчетливо слышал контратенор Мишеля. Тот самый, каким он пел «Ноктюрн» на отчетном концерте.

Я шел не останавливаясь, и еще через пару шагов вода была уже по пояс. Куртка начала намокать, и от этого становилось тяжелее. Гаджет снова зазвонил, но его вибрация не перебивала высокие музыкальные ноты, радовавшие уши. Еще несколько шагов, и он окончательно замолк, намоченный соленой водой и безвозвратно испорченный.

Воды стало по шею. Холод уже окутал все тело. Пальцы на руках покалывало, а голеностоп начинало сводить судорогой. Еще несколько шагов, и мне залило глаза. Попытавшись вдохнуть, я глотнул воды – воздух остался на поверхности. В отличие от меня: я стремительно шел ко дну, куда не пробивался свет.

Легкие обожгло огнем. Море стихло. Зря я его послушал.

Глава 17

Сквозь закрытые веки меня ослеплял яркий свет. Под собой я чувствовал жесткую поверхность, а голоса слышались будто вдалеке, на периферии сознания. Один тембр был знакомым, а второй я никогда не слышал. Только спустя несколько секунд я понял, что первым говорил мой отец. Но, видать, от волнения его голос осип до неузнаваемости.

– Пап… – позвал я.

У меня еле получилось разлепить губы – они склеились после долгого молчания, в уголках осталась слизь. В горле так пересохло, что у меня с трудом получалось ворочать языком. Даже простое «пап» далось с большим трудом: легкие болели, губы мгновенно закровили, а глаза не было сил открыть. Сознание то возвращалось, то уплывало прочь, опять погружая меня в темноту.

Я почувствовал теплое прикосновение к своей ладони и смог кое-как приоткрыть глаза. То, что так назойливо светило мне в лицо, оказалось медицинской гудящей лампой. Твердая поверхность подо мной – кушеткой, застеленной простыней. Только спустя несколько секунд я осознал, что нахожусь в больнице, а рядом со мной сидел отец.

– Господи, ну слава богу! – воскликнул он, положив руку мне на холодную щеку. Сухие пальцы обожгли теплом. – Ну ты меня и напугал, Родь… Зачем ты в это море-то полез? Холод! Минус пять на улице!

– Сирены, – слабо проблеял я. – Море пело… Я шел к нему…

Папа попытался встать, но я вцепился в его руку.

– Я знаю, кто сирена…

– Подожди. – Отец покачал головой. – К тебе друг пришел. Он в коридоре, я позову…

Ладонь отца пришлось выпустить. Пальцы все еще были совсем слабыми, холодными. Только сейчас я понял, что меня бил сильный озноб. Сверху меня укрыли толстым ватным одеялом, и казалось, что от этого мне тяжело дышать, хотелось его поскорее сбросить. Но от холода я только посильнее натянул одеяло до подбородка.

– Какой друг? – Слабо нахмурившись, я посмотрел на дверь, за которой скрылся отец.

Пока их не было, я сосредоточился на больничной палате. Кремовые стены отдавали серым, а на уровне глаз мелькали грязные пятна: ремонта, даже косметического, явно давно не было. Мой взгляд цеплялся за что угодно, я смотрел по сторонам, пытаясь не концентрироваться на собственном шатком состоянии. К горлу то и дело подкатывала тошнота, а легкие, спрятанные в грудной клетке, все еще обжигающе ныли. Иногда я задыхался и начинал судорожно хватать воздух ртом. Врач сказал отцу, что это последствия длительного пребывания в воде. Они планировали оставить меня в больнице еще на какое-то время – я слышал это сквозь пелену, пока лежал в полубессознательном состоянии.

Дверь опять приоткрылась. Мельком взглянув на нее, я тут же отвернулся. Рядом с отцом, тихо вещая ему о чем-то, стоял Мишель, сверкая своей белозубой улыбкой. Морская гадина.

– Думаю, он будет рад тебя видеть, Миша. – Отец легко хлопнул его по плечу.

– Мишель, – с елейной улыбкой поправил Эйдлен отца. – Я очень за него волновался. Оставите нас?

Я не успел сказать отцу, чтобы тот не уходил. Он ретировался мгновенно, бросив нелепые оправдания о том, что ему нужно забрать документы у врача, узнать, в какую палату меня переводят, и заполнить какие-то данные. Чушь и бред. Я приподнялся к изголовью, скорее инстинктивно стараясь отдалиться от Мишеля, наступавшего на меня с силой танка. Так близко, того и гляди проедется.

– Что ты тут делаешь?

– Пришел тебя проведать. – Склонившись, он мягко коснулся губами моего лба, а потом нежно поправил подушку. – Ты тут, говорят, чуть не утонул.

Я сжал зубы от злости, но руки сковало слабостью, и я никак не мог его оттолкнуть. Прикосновение холодных губ отчетливо чувствовалось на горячей коже. Мишель присел на стул возле кровати, мягким движением разгладил складки на пододеяльнике.

– Тебе лучше знать, – хрипло выдавил я.

– Ну что ты. – Он покачал головой, все так же улыбаясь. Вот только глаза его оставались холодными. – Поверь, если бы я хотел, чтобы ты утонул, тебя бы не вытащили.

Поджав губы, я уставился в стену перед собой и изучал каждое пятнышко, лишь бы не встречаться с ним взглядом. В свете больничных ламп его кожа смотрелась еще бледнее обычного, а взгляд казался мне нечеловеческим. Было в этих светло-карих глазах что-то животное, почти звериное. И я избегал в них смотреть.

Мишель тоже молчал, но у меня волоски на руках вставали дыбом от одного его присутствия. Он вынудил меня на себя посмотреть – силой мысли, видимо, – и как только я встретился с этими карими глазами с желтыми крапинками, то почти забился в панике.

– Ну, ну. – Он успокаивающе похлопал меня по плечу. – Я кожей твой страх чувствую. Ты же не трусишка, Елизаров? Вон как воинственно сражался с морем… Пытался выплыть.

– Откуда знаешь?

– Рыбки нашептали, – оскалился Мишель. – Они уже хотели тебя разорвать, но я не позволил. Приберег тебя на сладкое.

Я сглотнул.

– Ты же знаешь, – продолжил Эйдлен. – Скоро премьера оперы… Хочу набраться голоса. А ты сильный контратенор, Родион. Понимаешь, к чему я клоню?

Снова дернувшись, я попытался отодвинуться от него, но Мишель цепко схватил меня за руку. Его пальцы пережали тонкую кожу запястья, и больное воображение дорисовало, что он впился в руку когтями. Но, опустив панический взгляд, я понял, что там ничего не было – просто опалявшие холодом пальцы.

– Я приду за тобой. – Мишель склонился к моему уху, и я ощутил его холодное дыхание. Нечеловеческое.

Он поднялся и выпустил мою руку в тот момент, когда скрипнула дверь. Я метнул взгляд в ту сторону и увидел отца, сжимающего пожелтевшие бумажки. Мишель мягко улыбнулся ему, я видел этот фальшивый оскал – такой добрый и обворожительный, что отец тут же расслабился.

– Как поболтали?

– Хорошо, Виталий Андреевич, спасибо. – Мишель кивнул на меня головой. – Родион слабый, но я рад, что смог его проведать. Какие прогнозы?

– Выпишут через пару дней, – вздохнул батя. – Конечно, очень страшно… Я боялся его потерять.

– Не переживайте… Теперь Родион наверняка будет осторожнее, не полезет в холодное море… Ума, конечно, не приложу – что ему там понадобилось?

Стиснув зубы, я пялился в потолок. Руки и ноги еще слушались плохо, иначе я давно бы пнул Мишеля: он как раз стоял так близко, что я мог до него дотянуться. Его сладкие, приторные речи, на которые так легко покупался отец, злили меня с каждым словом все сильнее.

– Тебе пора, – наконец выдавил я.

– Родь, будь приветливее… – укорил меня отец. – Мишель тебя навестить пришел, а ты нос воротишь. У тебя вроде здесь не так много друзей, чтобы ими разбрасываться.

Хотел я сказать, что друзей у меня в целом было немного, что в Морельске, что в Москве. В столице, конечно, побольше – я жил там с десяти лет и все равно оброс связями, приятелями и знакомыми. А здесь у меня была только Кристина, но и она оказалась отцовской пассией, а значит, в случае чего приняла бы его сторону, а не мою.

– Нет, Родион прав, – вежливо сказал Мишель. – Я уже засиделся, ему нужно отдыхать и спать.

Он подошел ко мне и поправил подушку. В свете ламп его глаза блеснули желтым.

– Выздоравливай. – Эйдлен вышел из палаты, тихонько прикрыв за собой скрипнувшую дверь.

Батя неловко переступил с ноги на ногу, а потом присел на стул.

– Врач сказал, что ничего страшного, – начал он скомканно. – Просто долгий недостаток кислорода… Воды нахлебался… Главное, чтобы сейчас пневмония не развилась…

– Кто меня вытащил?

– Какой-то лодочник. – Он крепче сжал документы. – Не знаю, откуда он там взялся. Зимой, да еще и в такой шторм, мало какое судно рискнет выйти в море. Волны были почти по пояс, такие огромные… Лодочники обычно до весны сидят, прогулок на катерах сейчас нет… А этот проплывал аккурат в том месте, где ты под воду ушел.

«Поверь, если бы я хотел, чтобы ты утонул, тебя бы не вытащили», – зазвучали в голове слова Мишеля. И я сразу понял, откуда взялся отважный лодочник на катере рядом с тем местом, где я тонул. Между ребер, в районе солнечного сплетения, сразу засосало от страха: Эйдлен теперь казался еще опаснее. Его нечеловеческие желтые глаза до сих пор не выходили из головы, а воображение рисовало кадры все красочнее и страшнее. Еще я не мог не думать об Алисе: а что, если она уже на дне, но ее пока не нашли?

«Я приду за тобой», – сказал он. И я ни секунды не сомневался в том, что действительно придет. Только теперь мне надо быть к этому готовым.

– Я должен тебе кое-что рассказать, – решился я, повернув голову к отцу. – Это касается бирюзовой крови. Насчет сирен.

Отец тут же оживился: он выпрямился, отложил документы на старенькую тумбочку возле кровати. Его взгляд сосредоточился на моем лице, и я пытался, не отводя глаз, смотреть в ответ.

– Говори, – прошептал он. – Тебе стало что-то известно?

Медленно кивнув, я постарался приподняться на подушке.

– Дай воды. (В горле першило страшно.)

Получив в руки заветное прохладное стекло, я сделал несколько жадных глотков. Показалось, что даже головная боль и ломота в теле слегка отпустили. Промочив горло, я отставил стакан на тумбочку.

– Мишель – сирена, – выдал я. – Я точно знаю. Мы подрались, и у него была бирюзовая кровь. Он как-то зависит от жемчуга, а Алиса, его сестра, находится под чарами. Он воздействует на ее сознание. Ее надо спасать, пап…

Отец ни капли не изменился в лице. Он только чуть нахмурил бровь, изогнув ее так же, как это делал я, когда был недоволен или чего-то не понимал.

– Ты зачем на человека-то наговариваешь? Не поделили чего?

Пару раз моргнув, я едва не задохнулся от накатившего возмущения. Он мне не поверил. Отец, пытавшийся найти сирен в течение двух лет, мне не поверил.

– Извини? – Я точно так же вздернул бровь. – С чего бы мне тебе врать? Наоборот, ты же хотел их найти… Ты можешь спросить у Крис!

– Знаешь, Крис тоже та еще фантазерка. У сирен есть хвост, они живут в море и поют… Насколько я помню, этот мальчик учится с тобой в консерватории, он даже приходил к нам в гости? Сирены не живут на суше, не ходят в гости, Родь…

– Я не придумываю! – взвился я и сразу закашлялся. – Это он! Понимаешь? Ты сейчас отрицаешь тот вариант, который я принес тебе на блюдечке за три месяца! А ты два года их искал!

– Я просто никого не обвиняю голословно! – рявкнул он внезапно, и я замолчал. – Сирены – биологически морские существа, они не могут жить без воды! Хотя бы прочитал про них перед тем, как обвинять людей!

Я замер, словно он отвесил мне пощечину. Мне расхотелось с ним говорить, рассказывать ему о своих догадках и страхах, поэтому я перевернулся на бок затылком к нему и укрылся одеялом почти до самого уха. Отец тронул меня за плечо, но я тут же сбросил его руку.

– Уходи, – сухо сказал я. – Через пару дней, как выпишут, вернусь домой. И не приходи сюда больше.

– Родь…

– Уходи, – требовательно повторил я, сильнее натянув одеяло.

Второй раз за месяц меня предали – сначала Мишель, теперь отец. Самым хорошим вариантом сейчас было вернуться в Москву, но там меня никто не ждал. А бросить Морельск наедине с жестокой, озлобленной сиреной я не мог. С мыслями о том, что я единственный, кто может остановить Эйдлена, я уснул. И всю ночь мне снилась наша схватка в Жемчужной бухте.

* * *

Два дня в больнице казались нескончаемыми. Мне приелся пейзаж за окном: каждое утро я считал, сколько зимних птиц пролетало мимо четвертого этажа. Листья давно облетели с деревьев, и за стеклом торчали, как штыри, только голые ветки. Врачи ставили мне вечерами капельницы, сделали снимок легких напоследок и убедились в том, что симптомы пневмонии у меня отсутствуют.

«Хрипов нет, – сказал вечером врач. – Завтра выписываем».

Я уже дождаться не мог, когда меня отпустят домой. Пролежав на неудобной койке с капельницами по утрам двое суток, я чуть не сошел с ума. В консерватории, я был уверен, жизнь текла своим чередом: все репетировали, готовились к «Орфею и Эвридике», а я даже взглянуть на это не мог. Один раз меня навестили однокурсники – естественно, без Мишеля и Алисы, пару раз приходила Кристина с продуктами, а отец так и не заглянул. Но, признаться честно, мне и не хотелось его видеть. Ему стоило больше доверять мне, а не чужим сладкоголосым мальчикам, способным воздействовать на сознание.

Я бы и не удивился, если за тот короткий разговор Мишель навел морок и на отца, но всех возможностей сирен я не знал. Поэтому аккуратно, методом проб и ошибок, пытался прощупать то, с чем придется столкнуться рано или поздно. Умирать я не планировал, а значит, предстояло царапаться за жизнь.

Алиса так и не пришла, и я перестал ее ждать. Мишель бы все равно не отпустил: чем больше она с ним находилась, тем сильнее он воздействовал на ее сознание. Я помнил, какой она была при первой нашей встрече, а какой – при последней, возле особняка. Ее словно подменили, загипнотизировали, и она больше напоминала зомби, нежели человека.

– Тебя встретят? – поинтересовалась пожилая медсестра, принесшая мне выписку. – Хорошо бы, чтоб тебя проводили… А то свалишься еще где-нибудь…

– Сам, – отмахнулся я. – Как-нибудь дойду, не волнуйтесь.

Я сунул выписку в карман куртки. Одежда просохла, но пух внутри нее свалялся комьями, и теперь точно нужно было покупать новую. Даже попытки встряхнуть ее и разбить слипшиеся комки ни к чему не привели, теперь вещь выглядела совсем потрепанной и измочаленной.

– До свидания, – вежливо кивнул я.

За два дня в Морельске похолодало еще сильнее. Первые числа декабря обдали город морозом и покрыли гололедом. На улице навскидку было около минус десяти. Без шапки было совсем холодно, и я посильнее натянул на голову капюшон, желая спрятаться от кусачего холода и порывов ветра.

По набережной я в этот раз не пошел. Я решил свернуть сразу в противоположную сторону, и мне пришлось обойти вокруг больницы, чтоб выйти на центральный проспект. После моря кроссовки совсем развалились, и стоило мне по неосторожности наступить в лужу, тут же вымокли и начали хлюпать. Ногам стало холодно. Сквозь потерявшую теплые свойства куртку задувал ветер, добираясь до самой кожи.

Добравшись до своего дома, я понял, что совсем продрог. Зубы клацали друг об друга, а пальцы свело слабой судорогой. Они совсем закоченели, и я еле нашарил в кармане ключи. Подъездная дверь неприятно пискнула, открываясь, и мне в нос тут же ударил запах сырости и плесени. Поднявшись на третий этаж, я сунул большой ключ в нижний замок, но он не повернулся. Значит, дома кто-то был. С неудовольствием нажав на звонок, я услышал торопливые шаги с той стороны двери.

– Родь? Я думала, тебя вечером выпишут… – Крис распахнула передо мной дверь.

Я прошел внутрь и тут же скинул кроссовки. Носки промокли насквозь, и на полу остались мокрые следы. Внезапно я ощутил, как Кристина крепко обняла меня со спины, уткнувшись лбом в основание шеи.

– Когда я говорила про морское дно, я не то имела в виду, – прошептала она сумбурно. – Прости, пожалуйста, Родь, я совершенно не это…

– Я знаю, – оборвал ее, а потом расцепил руки. – Крис, все хорошо, успокойся. Я жив, он не дал мне сдохнуть. Это было показательное выступление. Предупреждение. Первое и последнее.

– Кто не дал сдохнуть?

– Мишель, – пояснил я. – Он приходил ко мне в больницу, когда меня вытащили. Это все он, Крис. Ты мне веришь?

– Абсолютно, – хрипло сказала она. – Виталя рассказал мне, что ты бредишь и обвиняешь Эйдлена. Я не стала с ним спорить, пусть он уймется, а мы все сделаем сами.

– Сам, – поправил я ее. – Он бросил вызов мне, а не нам.

Крис отступила и, резко развернувшись, направилась в сторону кухни, по пути схватив пачку сигарет. Она по привычке прикурила от газа, приоткрыла форточку и грохнула сковородку на плиту.

– Я тебя накормлю, – внезапно выдала она. – Может, мозг на место встанет.

– В смысле? – Я подошел к раковине, чтобы помыть руки.

– Трусы свисли, – бросила она через плечо. – Мы всё делали вместе. Искали этих сирен, читали книжки, погружались на дно… А теперь ты хочешь турнуть меня за ненадобностью? Классно ты придумал…

– Не за ненадобностью! – возмутился я. – Просто переживаю… Эйдлену я нужен, он сам сказал, что придет за мной. До оперы. Значит, у нас есть всего полторы недели, чтобы от него избавиться. Иначе он убьет меня.

Крис разбила на сковородку три яйца, а сверху щедро посыпала их солью и сушеной петрушкой. Зажав сигарету зубами, она ожесточенно барабанила пальцами по столешнице кухонного гарнитура. Я прислонился к нему с другой стороны от плиты и откинулся затылком на шкафчик. Нашарив рукой пачку, я тоже достал сигарету, прикурил и тут же закашлялся.

– Дрянь.

– Мишелевское цветное ###[16] повкуснее? – подколола она.

Я раздраженно цыкнул и опять затянулся.

– Эйдлен точно как-то воздействует на сознание. Не исключаю, что он и батю заколдовал, пока говорил с ним несколько минут…

Крис лопаткой перевернула яичницу и с другой стороны тоже посыпала ее зеленью. Легко подвигав сковородку на плите, чтоб яйца к ней не пристали, она потянулась за тарелкой в верхний шкафчик.

– И как нам с ним бороться? – поинтересовалась она. – Я, например, даже не представляю. Мы ничего не знаем… Он как стихия, такая же сумасшедшая и безжалостная, понимаешь?

– Да, – вздохнул я. – Но у меня два варианта. Либо попробовать с ним разобраться, либо ждать, пока он убьет меня. Из этих двух вариантов я, конечно, выберу первый.

Понимающе кивнув, Крис неосторожно вывалила яичницу на тарелку, и она чуть не свалилась на пол. Сев за стол, я придвинул к себе посуду. От больничной каши и пресного картофельного пюре меня порядком воротило, поэтому съесть нечто соленое, перченое и с петрушкой мне было в радость. Наколов на вилку большой кусок, я с удовольствием запихнул его в рот.

Крис села напротив, налив себе большую кружку крепкого черного чая с медом. Она, склонив голову, смотрела на меня невидящим взглядом. Я же уплетал яичницу, совсем оголодав после больницы.

– Тебе страшно? – внезапно спросила она, и я чуть не подавился от такого вопроса.

– Да. Когда Мишель появляется рядом, я в целом испытываю ужас. Мне кажется, с каждой жертвой он становится все сильнее и сильнее.

Кристина сделала большой глоток чая и тут же зашипела оттого, что напиток оказался слишком горячим. Поморщившись, она провела кончиком пальца по кайме кружки. Только сейчас я обратил внимание на рисунок: на синем фоне были нарисованы три жемчужины, лежавшие в открытых раковинах, а вокруг них тонкими голубыми полосами виднелось изображение волн. И надпись: «Морельск, 2019».

– Он как-то связан с жемчугом. – Она поглядела на кружку. – Не зря он носит на шее жемчужную нить. Если она не ошейник, то, значит, украшение питает его.

– А у них дома полно этого жемчуга, – вставил я. – Помнишь, мы ходили в гости? В кабинете их умершего отца целый шкаф с этим жемчугом… Алиса сказала, что они его продают и живут на эти деньги. Но что, если этот жемчуг как-то связывает сирену с морем?

– Не зря ведь ходят легенды о Мельпомене! – воодушевленно подхватила Крис. – Значит, они точно связаны с жемчугом. Но я все еще думаю, что Алиса тоже сирена, Родь. Просто более слабая, и поэтому Мишель ее контролирует. Пожалуйста, не надейся ее спасти.

– Зачем ты это говоришь?

Крис чуть сжала мою ладонь.

– Не хочу, чтобы тебе потом было больно, – вздохнула она. – Тебе ведь будет.

– Мне уже. Алиса… Мне кажется, я влюбился.

– Надо это пережить.

Мы замолчали. Доев яичницу, я отодвинул тарелку и откинулся на спинку стула. Крис крутила на столе чашку, но бережно, чтобы чай не выплескивался. Она сосредоточенно смотрела на свои руки, на рисунок с раковинами, устремив сконцентрированный взгляд на кружку.

– От жемчуга надо избавиться, – наконец решила она. – Если он дает ему силы, то, потеряв жемчуг, Мишель точно ослабнет.

Я поднял на нее озадаченный взгляд.

– А как ты предлагаешь это сделать?

– Когда Мишель и Алиса будут на репетиции, мы залезем к ним в дом и уничтожим жемчуг.

– Ты предлагаешь их грабануть? – изумился я.

Крис, щелкнув пальцами, хмыкнула.

– Именно это, капитан очевидность, я и предлагаю. Есть идеи получше?

Признаться честно, идей получше у меня не было.

Глава 18

– Знаешь, как Одиссей смог проплыть мимо сирен?

Я повернул голову в сторону Крис. Она листала ту дряхлую книжку, которую приперла ко мне в комнату однажды ночью. Мы сидели на кухне, из приоткрытой форточки пробирался морозный ветерок. Декабрь полностью вступил в свои права, а до премьеры «Орфея и Эвридики» оставалось две недели. И еще меньше, чтобы избавиться от Мишеля, иначе он заберет и мой голос.

Казалось, что смерть дышала мне в спину.

По ночам мне все чаще снились кошмары, в которых я падал со скалы в море и разбивался об острые камни. Днем я пугался собственной тени, каждый раз опасаясь, что из-за угла появится Эйдлен. Он приходил во снах, он мерещился в окнах. От игры богатого воображения я сходил с ума, а Крис предложила мне попить успокоительное. Но что могут эти травки при полном дисбалансе всей нервной системы?

Тем не менее я все равно пил: заливал в себя валерьянку с пустырником вместе, хотя хотелось вливать в горло водку. Она бы помогла наверняка забыться, рухнуть на софу в моем «чуланчике» и отключиться от реальности.

Вместе с Эйдленом во снах мне мерещилась и тонущая Алиса, которую я еще ни разу не успел спасти.

В том, что Мишель за мной придет, я уже не сомневался.

– Как? – без особого интереса спросил я.

Крис подняла голову.

– Он залил воском уши всем членам своей команды, чтобы они не слышали их прекрасного пения. А себя заставил привязать к мачте и закрыть себе рот. Команда так и не услышала сирен, а значит, не поддалась на их чары. И Одиссея не развязала. Потом все сирены погибли, ведь мореплаватели ушли невредимыми…

– Не совсем наша история, – вздохнул я. – Мишель же не разбивается о воду, когда прыгает со скалы. Он вообще какая-то ненормальная сирена. Как его убить-то вообще?

Крис с сочувствием погладила меня по плечу, но я только поморщился.

– Мы найдем способ, – вздохнула она. – Ты выяснил, когда их не будет дома?

– Сегодня, – кивнул я. – Вечерняя репетиция «Орфея и Эвридики». Я отпросился, сослался на плохое самочувствие. Так что часов в шесть надо ехать. Они с Алисой точно будут в консерватории до восьми. Но ты же понимаешь, что мы рискуем?

– У нас нет выбора. Отдавать тебя на растерзание сирене я не собираюсь, – заявила она. – Мы справимся. Я пробовала поговорить с Виталей, но он… Не очень расположен к таким беседам.

– Забей, – усмехнулся я, нисколько не сомневаясь в отцовском решении. – Сами справимся. Мы всё раскопали без него. Осталось найти самый важный ключик… Мне все еще кажется, что он кроется в жемчуге.

– Может, его смерть – в нем? – Крис почесала затылок, и пара прядок выпала из ее хвоста. – Как у Кощея Бессмертного. Только у того была смерть на конце иглы, а у этой твари морской – в жемчуге. Может, мы его уничтожим, и он сдохнет?

– Было бы славно, – хмыкнул я. – Прикинь, растает или вспыхнет прямо посреди репетиции? Это будет высший пилотаж.

Мы с Крис рассмеялись, но, мне казалось, оба понимали: это невозможно. Мишель слишком продуманная гадина, чтобы заключить свою смерть в жемчуг и при этом не закрыть ее на семь замков. Мы читали про уничтожение жемчуга: он боялся уксуса, перекиси и аммиака, но не растворялся мгновенно. Самым верным было растопить им камин: при температуре более трехсот градусов он разрушался. Поэтому мы надеялись на огонь. А еще на то, что жемчуг Эйдлена не обладал особенными магическими свойствами, тогда бы нам точно пришлось несладко.

– Не забудь горелку, – напомнил я. – Ты обещала взять из сервиса… А еще нам бы машину… Ну, если нас застукают, чтобы мы могли быстренько рвануть оттуда.

– Спокуха, – улыбнулась Крис. – Я мотоцикл починила. На нем поедем.

– Ты еще и мотоцикл водишь? – ахнул я.

– Немножко. Ну как, права у меня есть, но большую часть времени он стоял сломанный… Я его по дешевке купила, у перекупов. Денег на новый не хватило, на этот-то еле набрала.

Усмехнувшись, она снова уткнулась в книгу. Я неловко пожал плечами, но внутри испытывал к ней огромное восхищение: Крис казалась фундаментальной, устойчивой. Как я только мог думать, что это она столкнула меня со скалы? Такие, как Крис, не предают – они прикрывают собой и отдают за близких жизни. Такие, как она, – незаметные герои нашего времени. И я восхищался, пытаясь делать это не слишком откровенно, иначе она бы засмущалась.

– А что, если тебе тоже восковые затычки в уши вставить? – предложила Крис. – Ну, как Одиссеевой команде?

– Тогда я вообще ничего не буду слышать, – возразил я. – Оглохну.

– Зато не поддашься его чарам. И Мишель не сможет так просто сманить тебя в море, даже если очень захочет.

– Подумаю, окей? – Я налил себе кипятка в кружку, а потом кинул чайный пакетик. Мне хотелось перевести тему, чтобы не думать о схватке с Эйдленом. Он явно сильнее, а у меня шансов маловато. – Кстати, как отчим?

– Все еще в наркологичке. Если честно, не интересовалась его судьбой, – равнодушно отчеканила она. Отчим явно это заслужил, поэтому я не стал взывать к ее совести.

Мы опять замолчали. Крис листала книжку, шелестя страницами, а я медленно размешивал сахар, то и дело брякая ложкой о бортики кружки.

– Знаешь, лучше быть глухим, но живым, – внезапно сказала Кристина. – Это я про затычки. А так подумай, конечно. Ты сам волен выбирать, как тебе действовать, о избранный сиреной.

Она ехидно улыбнулась, и я не смог сдержать смешок. Ее слова звучали весело, но внутри все равно все заскреблось. Лучше быть глухим, но живым. Лучше бояться, но быть живым. Не появляться в консерватории, но быть живым. Никогда не петь, но быть живым.

– Лучше рискнуть, – решил я. – Авось выгорит.

– Ты всегда на авось живешь?

– Получается, так.

Я не знал, хорошо это или плохо, поэтому замолчал и сделал глоток чая. Чем ближе время подходило к шести вечера, тем отчетливее я понимал: скоро нам придется вломиться в дом Эйдленов. Я примерно помнил расположение дорожек на придворовой территории и очень посредственно – расположение комнат в доме. В прошлый раз, когда Алиса привела меня в дом, я был не в себе: совсем ополоумел от ее морока и своей любви. Но тогда, в первый раз, замысловатые коридоры хорошо отложились в памяти.

– Мы все сможем. – Я похлопал читающую Крис по руке. – Пойду подремлю. Голова не варит, а хочется быть в здравом уме.

– Давай, – кивнула она, даже не взглянув на меня.

Я поражался ее стойкости: Крис не поднимала головы от книжки уже больше двух часов, все выискивая новые детали, которые мы могли пропустить. Меня же клонило в сон. Но в последнее время это стало моим обычным состоянием: в кошмарах я снова встречался с Алисой и Мишелем. Казалось, что это были их послания, так и сигнализирующие: «Мы близко. Жди своей гибели».

Улегшись на маленькую софу и поджав ноги к груди, я закрыл глаза. Сон одолевал меня быстро, подкрадывался и захватывал разум в свой плен. Кошмары были липкие и тягучие, как паутина, которую старательно плели вокруг Эйдлены. Я не сомневался в том, что они хотели меня дестабилизировать: аппетит почти пропал, я плохо спал и держался только на литрах кофе и сладкого чая.

О пении и речи не шло. Голос сипел. Изменения заметил даже отец. «Уж не заболел ли ты, часом?» – спросил он утром, но я не удостоил его ответом. Просто пожал плечами, сделав вид, что совсем не понимал, в чем дело. Но я знал: постепенно мой голос утекал к Мишелю. Тот пиявкой высасывал силы, только вот как у него это получалось? Интересно, на остальных жертв он воздействовал также? Или сразу топил, а только со мной решил поиграть, как кошка с куском сала перед тем, как сожрать?

Спина во сне вспотела, и когда я открыл глаза, то лежал во влажной футболке на мокрой простыне. Волосы на лбу слиплись от испарины: стоило помыть голову, но сил не было. Вероятное воздействие Эйдленов оказалось до того сильным, что буквально валило меня с ног.

На часах было почти пять, а за окном начали сгущаться сумерки, когда Крис заглянула в комнату.

– Нам лучше свалить, пока Виталя не вернулся. Так что давай сгребайся, и поедем.

С отцом встречаться нам точно было ни к чему. Я нацепил на себя неприметную темно-серую толстовку и удобные спортивные штаны с флисовой подкладкой. На улице мороз лютовал. А к вечеру и вовсе отметка термометра опускалась до минус пятнадцати: для прибрежного городка с морским ветром – невиданный мороз. Я не знал, как Крис собиралась ехать на мотоцикле по такому гололеду: все дороги превратились в каток – хоть сейчас надевай коньки на ноги и вперед. А тут мотоцикл! Но без колес никуда, поэтому, накинув на голову капюшон толстовки, я вяло вышел из комнаты и потянулся за пуховиком.

Крис была в боевой готовности. Тоже неприметно одетая, она завязала шарф так, что остались видны только глаза.

– Едем? – осведомилась она, закинув рюкзак на плечо. – Только сначала в сервис, мотик забрать. И горелку.

Крис захлопнула квартиру и закрыла своим ключом. Я тенью следовал за ней, двигаясь вперед. Мы бесшумно спустились по лестнице, миновали тяжелую подъездную дверь и скрылись за поворотом аккурат в тот момент, когда послышался визг тормозов. Выглянув из-за угла, я увидел подъехавшую к дому разваливающуюся «девятку» отца. Он закрыл ее на ключ и побежал в подъезд, мельком глянув на окна. Не зря мы в кухне оставили включенным свет.

Отца мне было жаль, но я ни на секунду не сомневался, что мы поступили правильно. Он бы нас никогда не понял, а может, даже и осудил.

До гаража Крис мы добирались почти бегом. Мороз безжалостно кусал за щеки, ноги почти сразу замерзли в ботинках, а ладони окоченели, и я спрятал их в карманы пуховика. Пришлось надеть отцовский старый: мой после моря стал совсем непригодным, и его пришлось выбросить.

Металлическая дверь сервиса, видать, примерзла и не открывалась. Мы вдвоем тянули за ручку, чтобы отодрать ее от рамы, и только тогда она поддалась.

– Черт, – пробормотала Крис. – Надеюсь, не сломали. Платить неохота.

– Никто не узнает, что это мы, – отмахнулся я. – Ты видишь тут камеры?

Крис неопределенно мотнула головой, а потом пошла в угол, где стояла огромная махина, укрытая черной плотной тканью, похожей на ту, из которой делают чехлы для одежды. Сдернув ее, Крис откинула материю в другой угол, а я увидел потертый драндулет. Ему только люльки сбоку не хватало, чтобы выглядеть совсем уж по-стариковски. Но, решив не обижать Крис, которая долго на него копила, я провел пальцами по кожаной сидушке и постарался улыбнуться.

– Вот это железный конь!

– Ты плохо врешь. Сама знаю, не очень. Но что есть! Потом заработаю на получше.

– Не парься, отличный байк. Главное, что ездит, – улыбнулся я. Крис сняла с полки два шлема, старые, без пластиковых щитков, и протянула мне один.

– Для безопасности. Все-таки гололед.

Я нацепил шлем на голову и сел позади Крис, которая уже уместилась за рулем. Двигатель, недовольно фырча, завелся только с третьего раза. Кристина на первой скорости поехала к двери, переключая передачу, а я обхватил ее за пояс, прильнув крепче. Мне не хотелось свалиться с узкого сидения и размазать мозги по асфальту. Шлем доверия не внушал. Приостановившись, Крис еще раз проверила, взяла ли она горелку.

Когда мы выезжали из гаража, я едва не стесал колено о металлический косяк, но Крис вовремя выровняла байк. Ехать по морозному Морельску на мотоцикле было куда страннее, чем ходить по нему пешком. Все маленькие пятиэтажные дома пролетали мимо, и я не успевал их разглядеть. Мы ехали по знакомым местам, но все они казались чужими, сливаясь друг с другом. Мотоцикл то и дело перегазовывал, плохо разгонялся на льду. Раз Кристина даже не справилась с управлением и почти выпустила руль, вильнув передним колесом влево, но вовремя выровнялась.

Мы проехали и мимо нашего дома. На ходу я не различил, дома ли отец, горел ли в окнах свет, но его «девятки» во дворе уже не было.

«Может, нас поехал искать?» – предположил я, но тут Крис резко повернула вправо, и все мысли вылетели у меня из головы. Хотелось выжить и желательно не упасть.

До Эйдленов было далеко. Я это помнил по путешествию на маршрутке, по долгой петляющей дороге между особняков и вымоченным ногам. Сейчас холод пробирал до самых костей, мокрый снег попадал в лицо и даже не таял на щеках. Хорошо было Крис: она замоталась шарфом до самых глаз, и только на ресницах у нее оседал иней.

– Долго еще?! – прокричал я ей на ухо.

Все особняки казались похожими, одинаковыми. Мотоцикл петлял по закоулкам, и я никак не мог понять, в какой части элитного поселка мы находимся. Наконец я разглядел одну из табличек на заборе: «Красноармейская, 1». Значит, мы были в самом начале улицы. Крис поддала газу, и мы ускорились.

Увидев громоздящихся на колоннах грациозных орлов, я тут же узнал их дом. Высоченные кирпичные колонны; табличка с металлическими витиеватыми буквами; заостренные штыри, устремленные в небо. Свет в окнах не горел: Эйдлены точно ушли на репетицию. Мой телефон от мороза быстро разряжался, но я успел глянуть время: почти без десяти шесть. Прогон «Орфея и Эвридики» скоро начнется.

– Их нет, – оповестила Крис.

Она заглушила мотор и осторожно поставила мотоцикл на подножку. Меня даже умиляло то, как бережно она к нему относилась. Как к самому сокровенному, что было в жизни. На фоне особняков мотоцикл выглядел совсем жалко.

– А если его запомнят соседи? – спохватился я и сразу огляделся. Но везде свет был выключен. Это был самый край города, никого вокруг не было. Бывая в этом поселке, я еще ни разу не встречал живую душу. Иногда казалось, что Эйдлены и вовсе жили здесь одни. Даже припаркованные у дальних домов машины ощущения жизни не добавляли.

Я подергал ручку калитки. Было весьма самонадеянно думать, что Мишель мог оставить ее открытой.

– Полезем через забор? – Крис подошла ближе. Она накинула капюшон до самых глаз. – Или как-то с той стороны…

– С той стороны забор из профлиста, без этих колонн и пик, – вспомнил я. – Там можно попробовать перелезть. Да и чужих глаз поменьше, смотри, дом Эйдленов совсем на краю.

Крис огляделась. И правда, их дом был последним на этой улице и стоял совсем на отшибе. Соседи у них были только с одной стороны, поэтому мы легко могли перемахнуть через забор со стороны пустыря. Удовлетворенно кивнув самому себе, я направился к другой стороне забора. Вокруг – сплошные грязь и слякоть, я перешагивал через них и чувствовал, как вязли ботинки, утопая подошвами в мокрой земле.

С другой стороны забор и правда был ниже. Колонны были только с фасадной стороны, а в качестве остального ограждения стоял двойной коричневый профлист. Сверху он был острым – нам ничего не стоило порезаться, неосторожно ухватившись. Легко пнув по нему и услышав характерный для металла отзвук, я поманил Крис пальцем.

– Давай так, – начал я. – Подсаживаю тебя, ты перелезаешь, а потом открываешь мне калитку. Я не подтянусь на руках, забор острый сверху… Не забоишься?

– Я? – хмыкнула Крис. – Смотри, как бы ты не забоялся! Подсаживай давай.

Мне казалось, что Крис тяжелее. Когда я подхватил ее на руки, она оказалась совсем легкой, а под объемным пуховиком скрывалась совсем тонкая талия. Под свитером наверняка можно было пересчитать ребра. Она ловко перелезла через забор, я услышал только звук падения тела и шуршание куртки.

– Ты в порядке? – окликнул я ее.

– Нормально, – послышалось негромкое кряхтение. – Сейчас открою калитку… Куда тут идти-то хоть…

Пока Крис бормотала себе под нос, я рванул к калитке. Молился о том, чтобы не было камер, чтобы соседи оказались не слишком бдительные, чтобы хозяева не вернулись раньше окончания репетиции. Сердце глухо колотилось в грудной клетке, я тяжело дышал в ожидании, когда же Крис откроет калитку. Наконец дверь отворилась. Проржавевшие петли поскрипывали. Ключ, торчащий с обратной стороны из замка, тоже был в рыжем налете: хозяева точно не забирали его в дом.

– Еле повернулся, – пожаловалась Крис.

Пока нас никто не увидел, я заскочил на территорию и плотно закрыл за собой калитку. Повернув ключ, я бегло огляделся. Беседка, закрытый большим куском полиэтилена пруд, навес – все стояло, запорошенное снегом. Мощенные камнем дорожки под слоем мокрой грязи едва проглядывались, светлые выступы испачкались. Мы шли, оставляя за собой грязные следы. Крис, заметив это, тут же их затерла.

Массивная дверь ожидаемо оказалась закрыта. Ключа нигде не было.

– Я это предусмотрела. – Она вытащила из кармана отмычку.

– Откуда это у тебя?

– Трудный подростковый возраст. – Она тихо хмыкнула и присела перед замком. – Прикинь, если нас сейчас поймают на ограблении со взломом. Во повеселимся, да?

– Обхохочешься.

Мне веселиться совсем не хотелось. Сердце все так же стучало в грудной клетке, а пальцы были липкими от холодного пота. По затылку бежали неприятные мурашки, а от слов Крис стало совсем не по себе. Мы придумали план, но совершенно не представляли, что будет, если нас поймают.

Я просто был в отчаянии: Эйдлен сильнее, а времени у меня осталось немного. Чтобы его ослабить, стоило рискнуть. За свою жизнь стоило побороться.

Замок щелкнул. Несмотря на всю суровость и монолитность входной двери, замок оказался совсем хилым. Крис взломала его за три минуты и повернула ручку. Перед нами открылась гостиная, встречая сплошной темнотой. Я рискнул сделать шаг первым. Мы не включали свет, ограничившись телефонными фонариками.

Пальцы задрожали, когда мозг подбросил мне мысль о возможной сигнализации. Но спустя минуту ничего не сработало, поэтому, судорожно выдохнув, я поманил Крис за собой.

Мы шли осторожно, смотрели только себе под ноги. В доме никого не было, но мы все равно старались идти неслышно, ступая на кончиках пальцев. Крис шелестела пуховиком, а я разбавлял тишину грузным, загнанным дыханием.

– Да не ссы, – шепнула Крис.

Я едва ли не подпрыгнул от того, каким громким показался шепот и как неожиданно он разрезал тишину.

– Напугала, – пробормотал я. – Нам туда.

Только примерно я помнил, где находился кабинет. И только сейчас я подумал о том, что жемчуг могли давно перепрятать. Задавив эту мысль на корню, не дав ей прорасти и бросить внутри семена тревоги, я быстро повернул и оказался на той винтовой лестнице. По ней мы поднимались с Алисой, на стенах висели те же реплики картин. Я безошибочно вел Кристину к отцовскому кабинету.

Лестница поскрипывала под нашими шагами, а шум дыхания разносился по всему дому. Наконец мы преодолели последнюю ступеньку, и я толкнул деревянную дверь. Окно внутри оказалось открытым, поэтому от сквозняка дверь отлетела в стену, ударив ручкой по стене. Показалось, что стены задребезжали вместе со стеклянными стеллажами, стоявшими по периметру. В кабинете, несмотря на прохладу, по-прежнему пахло пылью и старостью.

– Не хило тут жемчуга, – ахнула Крис, как только увидела стеклянный шкафчик в углу. Он выделялся на фоне остальных своей неприметностью.

Жемчуга с прошлого раза стало гораздо больше.

– Ага, – согласился я, подойдя ближе. – Это все надо уничтожить. Кажется, чем больше погибших, тем больше у него этих сокровищ.

Крис потянулась к шкафчику и открыла верхнюю стеклянную дверцу. Та, откинувшись, чуть не разбилась о стену.

– Осторожнее! – шикнул я.

– Какая уже разница? Он же все равно поймет, что жемчуга нет.

«Справедливо», – решил я и первым запустил ладонь в жемчужины. Перламутр еще сильнее блестел в падавшем на них свете, на ощупь они оказались скользкими. Я ухватил в ладони столько, сколько мог, и бросил жемчуг в подставленную Крис шапку. Она быстро заполнилась почти до краев, а макушка вытянулась под такой тяжестью.

– Внизу я видела камин.

– Уничтожить вражеское оружие прямо в доме врагов? Высший пилотаж, – хмыкнул я и медленно, при свете Кристининого фонарика, двинулся вниз.

Ступеньки при спуске оказались еще более неудобными, скользкими, с каждым шагом я боялся грохнуться вниз. Мы ступали осторожно, а жемчужины, ударяясь друг о друга, гремели в шапке. От каждого шороха я вздрагивал. Чем ближе мы были к цели, тем сильнее сердце колотилось в груди.

Камин стоял у дальней стены гостиной, и я вообще удивился, как Крис его заприметила. Он был выложен из красного кирпича и выглядел внушительно. Проверив, открыт ли дымоход, я вывалил весь жемчуг в камин. Кристина достала из рюкзака горелку.

– Страшно.

– Мне тоже, – кивнул я и крепко сжал ее ладонь.

Крис включила горелку. Сначала пламя было оранжевым, а потом разгорелось синим. В камине валялись бумажки и остатки поленьев, рядом стояла жидкость для розжига. Я схватил пластмассовую банку и немного плеснул внутрь.

– Ну. – Крис поднесла пламя. – Гори-гори ясно.

Глава 19

Жемчуг вспыхнул. Перламутр слезал с него, обнажая уродливые серые шарики, превращавшиеся через несколько секунд в пыль. Жемчужины не выносили высокой температуры, их окутывало синее пламя. Сначала мне казалось, что от контакта с жемчугом оно разгоралось сильнее, поднимаясь к дымоходу, как будто сокровища Эйдлена источали магию.

По всему дому растянулась вонь, пахло то ли пережженной резиной, то ли пластиком, я никак не мог разобрать. Крис заткнула нос рукавом, чтобы не вдыхать этот смрад, а я просто задержал дыхание. Но надолго меня не хватило. Огонь то унимался, то разгорался с новой силой. От жемчуга в камине почти ничего не осталось. Крис нашла у камина кочергу и, подойдя на безопасное расстояние, поворошила пыль, оставшуюся от жемчужин. Она была серой, иногда поблескивала и все еще слабо светилась синим.

– Больше ничего, – прошептала она. – Вообще ничего нет. Ни одной жемчужины.

И как только Крис произнесла эти слова, за окном послышался шум, похожий на звук сильного удара, а за ним раздались крики и визги. Из окон дома Эйдленов ничего не было видно, я сразу подлетел к стеклу, но мой взгляд наткнулся только на высокий забор и беседку. В ушах ярко звенел шум моря: так, будто волны бились рядом на расстоянии вытянутой руки, а не около набережной.

– Что-то не так, – тревожно зашептала Крис. Она всегда чувствовала опасность, и у меня не было повода не доверять ее интуиции. – Не здесь, там… Этот шум точно связан с жемчугом.

– Мне кажется, он понял, что мы уничтожили его сокровища, – в запале пробормотал я. – Он испугался.

Наверняка я не знал, но мог предположить. Мне казалось, что даже дом под нами слегка зашатался, пусть и стоял на крепком фундаменте. Воображение мучительно подогревало фантазию, но, качнув головой, я понял: особняк стоял ровно. Это меня покачивало.

– Пошли отсюда. – Крис натянула капюшон. – Если он все понял, то наверняка мчит сюда. Я бы не хотела с ним столкнуться, ладно? Еще пожить охота.

Спорить я не стал и сразу последовал за Крис. Мы подхватили свои вещи, а я беглым взглядом оглядел гостиную на наличие улик. Все забрали, ничего не осталось. Эйдлен не должен был нас заподозрить, хотя кто еще мог забраться к нему в дом и уничтожить жемчуг? Только тот, кто знает о сиренах. Только я.

Мы вышли через калитку, просто захлопнув ее за собой. Закрывать на замок было бессмысленно: хозяева наверняка вот-вот вернутся. Крис попыталась завести мотоцикл, но мотор, подзамерзший при минусовой температуре, ворчливо сопротивлялся.

– Черт, – выругалась Крис себе под нос. – Дело дрянь!

Она пнула мотоцикл по колесу. Я подошел ближе.

– Совсем никак?

– Вообще. – Она качнула головой. – Можешь сам попробовать.

Осторожно перекинув ногу через сидение, я взялся левой рукой за руль, а правой повернул ключ зажигания. Мотор все еще кряхтел, но спустя десять секунд, показавшихся вечностью, вдруг завелся. Крис ликующе вскрикнула. Я уступил ей место за рулем и снова обнял за пояс. Она, чуть выждав, нажала на газ, и мы двинулись по морельской грязи прочь отсюда. Мотоцикл чуть не увяз в самом начале Красноармейской улицы, но Крис умело вырулила из ямы. И мои спортивные штаны, и ее джинсы были забрызганы грязью почти до колен. Но зато мы стремительно отдалялись от места преступления, уже не боясь быть пойманными Эйдленом.

Ветер задувал в уши, забирался под куртку, но теперь я не дрожал. После дела ехать было проще, чем до, и я даже ослабил хватку на Кристинином поясе, понимая, что не свалюсь. Мы проехали мимо стареньких пятиэтажек и уже приближались к центральному проспекту. На нем было огромное столпотворение, люди занимали даже проезжую часть, машины оглушительно сигналили. Крис затормозила, пытаясь пробиться, но в итоге я спрыгнул с мотоцикла.

– Ты куда?

– Узнаю, в чем дело. – Я решительно накинул капюшон. – Тут что-то произошло. Увидимся дома.

– Только давай без приключений. – Она похлопала меня по плечу. – Чтобы тебя опять со дна морского не доставали.

– Постараюсь, – отмахнулся я и двинулся в самую гущу людей. Мотоцикл, управляемый Крис, снова заревел. Уже боковым зрением я увидел, как она скрылась за поворотом. Видимо, решила объехать проулками.

От людского галдежа у меня закладывало уши. Они все переговаривались, жались друг к другу и толкались локтями. Каждую минуту я извинялся, потому что наступал кому-то на ноги или случайно задевал рукой. На первый взгляд мне показалось, что все жители Морельска собрались здесь. Но только на что они так увлеченно смотрели?

– Что случилось? – спросил я у одиноко стоявшей девчонки. Она стянула с головы большие наушники, и теперь они болтались у нее на шее. Глаза почти скрывала длинная челка, и ресницы касались волос.

Она растянула губы в улыбке.

– А ты не видел? Весь Морельск на уши встал.

– Не видел, – терпеливо ответил я. – Так что случилось?

– Набережную смыло, – весело сказала она. Внутри все похолодело: смысл новости не сочетался с ее тоном.

– Как смыло?

– Полностью. Все вагончики, машины, скамейки… Где-то даже перила вырвало с корнем… Волна была такой силы, что мы вообще думали – город затопит! А она только до набережной добралась, да чуть в проулки попало…

От удивления у меня приоткрылся рот.

– А погибшие?

– Не знаю… – Она резко перестала улыбаться. – Ты думаешь, там мог кто-то умереть?

– Я проверю. Туда пускают?

Веселье сошло с ее лица. Она сжала мою руку, не желая отпускать, но потом все же ослабила хватку.

– Я думала, это забавно… Большая волна. Как в фильмах показывают… Я даже заснять ее успела, я давно тут стою!

– Тебе сколько лет? – устало спросил я. Вряд ли больше восемнадцати: так восторгаться стихийными бедствиями могут разве что подростки, не представляющие возможные последствия таких катастроф.

– Пятнадцать, – вздохнула она.

– Иди домой. – Я мягко подтолкнул ее в спину. – Вдруг такое повторится еще раз, и на этот раз вода действительно доберется до зданий? Если что, собирай всех и поднимайся на крышу. Договорились?

– А ты?

– А я пойду разведаю, есть ли погибшие, – твердо сказал я. – И не смотри на меня так. Не умру.

«А если и умру, то хотя бы второй волны точно не будет», – подумал я. Волна появилась в тот момент, когда мы сожгли жемчуг, и вряд ли море смог так поднять Эйдлен. «Мельпомена недовольна тем, что ее дары уничтожили».

Девушка развернулась, махнув мне напоследок. Я видел, как она нацепила большие наушники, полностью закрывшие уши.

– Стой! – окликнул ее я. Она не услышала, и тогда я тронул ее за плечо. – Можешь одолжить? Скажи адрес, я потом верну.

Она, поразмыслив, сняла с макушки наушники и отцепила их от плеера. Потом пробормотала адрес.

– Точно вернешь?

– Клянусь, – пообещал я. – Если что, я вон в том доме живу и в консерватории учусь. Найдешь меня там.

– Ладно уж… – Она, вздохнув, побрела прочь.

Разъем наушников как раз подходил к телефону. Если девчонка в них не слышала меня, то я не буду слышать Эйдлена. А если и буду, то приглушенно. Главное, вовремя их надеть, до того, как пение сирены утащит меня на дно. Я нацепил их на шею и, протиснувшись сквозь толпу, вышел к набережной. Ботинки сразу утонули в воде. На набережной ее до сих пор было по щиколотку. Вагончиков с кофе и глинтвейном, с кукурузой и безделушками больше не было.

Море забрало все. Везде работали сотрудники спасательных служб. Они убирали обломки перил, пытались согнать с набережной оставшуюся воду к пляжу, хотя она и так потихоньку утекала. Пляж поплыл, никаких зонтиков и скамеек на нем больше не было. Мельком оглянувшись, я заметил затопленную Жемчужную бухту.

– Скоро море уйдет. (Я краем уха услышал разговор двух рабочих.) Пара суток, и набережная с пляжем будет как новенькая.

– Уж администрация точно выдаст денег на реконструкцию, – хмыкнул второй. – Единственная набережная, и так ее подмочило.

Они рассмеялись, и было в их смехе что-то мерзкое. Я думал о том, что люди, торговавшие безделушками ручной работы, потеряли все. А из вагончика с кофе бариста мог не успеть выпрыгнуть. Я все равно уже намочил ноги, поэтому решил пройтись к пляжу. И чем ближе я подходил к воде, тем отчетливее слышал тонкие музыкальные нотки. Так, словно кто-то пел на другом берегу, а до этого едва долетало.

«Приходи на скалу, – на телефон пришло сообщение от Эйдлена. – Или хочешь второй волны? Боюсь, на этот раз доберется до Алисы. Кстати, она почти на дне. Но ты можешь обменять себя на нее:)».

Пальцы резко задрожали и перестали попадать по клавишам.

«Я скоро буду».

Где стояла скала, я знал. Как туда добраться – тоже помнил. Но ноги все равно заплетались и вели меня не туда. Обезопасив себя наушниками, я и не подумал, что у него так просто получится манипулировать мной с помощью Алисы. Но я хотел ее спасти. Крис оказалась неправа: Алиса не сирена. Алиса несчастная жертва, которая вот-вот захлебнется соленой водой, если я не приду.

Поэтому я шел. Ноги совсем ослабли, когда я добрался до подъема. Узенькая тропинка вела наверх. Сделав один шаг, я едва не поскользнулся и не полетел вниз. Но, ухватившись за выступ, удержался на ногах и пошел дальше. Как локомотив, я двигался только вперед и старался не смотреть вниз. Скала становилась все выше, тропинка – шире. Руки, скользкие от холодного пота, срывались с выступов, и только желание спасти Алису вело меня дальше вверх.

Эйдлен уже точно там. Он, великолепный в своей нечеловеческой красоте, наверняка стоит и смотрит на тропинку, ожидая меня. И, поднявшись, я не ошибся: сразу же наткнулся глазами на колкий, надменный взгляд Мишеля.

– Ты долго, – протянул он.

Я нацепил наушники на уши и теперь слышал Эйдлена как через вату. Музыка включалась нажатием одной кнопки, и я пообещал себе, что, как только услышу пение, сразу же ее включу.

– Думаешь, тебе это поможет? – Он с весельем в глазах оглядел мои ухищрения. – Это даже смешно. Еще бы восковые затычки вставил.

Он оскалился. С каждой минутой Мишель терял человеческие черты: сейчас его ровные белые зубы оказались заострены книзу, словно он мог ими разорвать плоть. Я представил, как у него по подбородку стекает кровь, и меня чуть не вывернуло. Содержимое желудка подступило к горлу.

– Поможет, не сомневайся, – процедил я.

И, только повернув голову в сторону, я заметил Алису. Она стояла на самом краю скалы, но не там, где мы прыгали, а поодаль. Насколько я помнил, внизу, прямо под ней из воды торчали острые камни, разбиться о которые было легче легкого.

– Алиса! – позвал я, но она даже головы не повернула.

– Если я прикажу, она прыгнет. – Мишель махнул рукой в ее сторону. – Поэтому осторожнее, Родион. Ты же не хочешь, чтобы она из-за тебя погибла?

Переведя дыхание, я прикрыл глаза. Смотреть на Алису было выше сил, на непринужденного Мишеля – тоже. Он перекатывался с пятки на носок, будто чего-то ждал.

Море начинало петь громче, и я потянулся было, чтобы включить музыку, но он жестом руки меня остановил и указал на Алису. Природа вокруг бесновалась: ветер ломал иссохшиеся ветки кустов, а мокрый снег повалил с новой силой. Он почти слепил глаза, на щеках оставались мокрые капли.

Пальцы на ногах совсем свело от холода. Они окоченели еще в тот момент, когда я вышел в насквозь промокших ботинках с набережной. В них до сих пор хлюпала вода. Носки, мне казалось, уже примерзли к коже и отодрать их можно, только размочив в кипятке.

Под пуховиком тело била дрожь. Я пытался не бояться, но воображение предательски подкидывало самые мерзкие картинки: вот Мишель вгрызается мне в горло, вот Алиса падает и разбивается о камни, вот Эйдлен топит еще одну студентку… Содержимое желудка опять подступило к горлу. Я закашлялся. И на этот звук Мишель повернулся ко мне, наконец отведя взгляд от созерцания морской глади.

– Мне нужен ты, – признался он, спиной поворачиваясь к краю.

Я пожалел, что встретился с ним взглядом. Карие глаза превратились в почти желтые, золотистые крапинки становились все больше, расползаясь ближе к зрачку и затапливая полностью радужку. Он снова оскалился, и я захотел отвернуться, но он словно приковал мой взгляд к себе. Даже в темноте его глаза сияли ярко. Луна достаточно освещала скалу, чтобы я видел все в мельчайших деталях.

– Зачем?

Мой голос до того осип, что я еле выговорил. Мишель только усмехнулся.

– Скоро не сможешь говорить совсем, – беспечно заметил он. – А потом утонешь.

– Почему я?

Отчаяние почти затопило меня.

– Ты мог выбрать любого…

Мишель поцокал языком, словно удивляясь моей глупости и недогадливости.

– В мои лапы попал один из лучших студентов Московской консерватории, неужели ты и правда думаешь, что я мог пройти мимо?

– Ты все это время набивался ко мне в друзья, чтобы потом убить?

– Да. – Он пожал плечами, так походя, как будто бы это не имело никакого значения. Я сглотнул тугой ком в горле. Его не заботило происходящее. Все меньше Эйдлен напоминал человека и сейчас хладнокровно превращался в морское существо. Ему не хватало разве что жабр и чешуи на изящной шее.

Я бросил беглый взгляд на Алису: она все так же стояла на краю, чуть покачиваясь и рискуя вот-вот сорваться вниз.

– Зачем тебе нужны были студенты?

Голос садился: голосовые связки напрягались, натягивались, как тетива лука, и из горла выходили совсем сиплые звуки. Мишель снова от меня отвернулся, он бегал взглядом от меня к морю под скалой. И я понимал, что совсем скоро полечу вниз.

Но пока старался оттягивать момент, вспоминая из книжки Крис, из всех легенд, что может стать моим оружием.

«Сирены не живут без воды», – вспомнилось мне. Но Мишель стоял монументально спокойный и не нуждался в море. Он вел себя как обычный человек. Я предположил, что сирены умирают на воздухе в морском обличье, но как заставить Эйдлена обратиться?

– Их голоса, – пожал он плечами. – Сирены красиво поют в море… А на берегу мне нужны были чужие голоса, иначе я не смог бы произнести ни слова. Они меня очеловечивают…

– Почему бы тебе не сгинуть в море?

Я выплюнул это яростнее, чем хотел. Разозлить Эйдлена – последнее, чего мне бы хотелось, но он даже не заметил такой резкости.

– Мне нравится человеческий мир, – осклабился он. – Тут столько интересного. На дне такого нет.

– Получается, все твои истории про родителей, про мать… А отца Алисы ты утопил?

– Он мне мешал, – вздохнул Мишель. – Понимаешь, он не так хорошо подчинялся. Тогда у меня еще не было столько сил, чтобы контролировать сознание их обоих. Пришлось от одного избавиться.

– А жемчуг…

– Моя мать, Мельпомена, дарила его каждый раз, когда я приводил к морю жертву. Это же ты все уничтожил, да? Со своей подружкой. Я в тебе точно не ошибся – ты глуп и отважен. Зря только силы потратил.

Тучи над скалой начинали сгущаться. Я опустил руку в карман, чтобы пальцем нажать на плеер и включить музыку. Море начинало петь и звать. Я не знал, что мог Мишель, кроме того, чтобы забрать голос, но предполагал: он наверняка физически силен, ловок и у него отсутствует чувство страха. Он подходил ко мне, а я пятился. В наушниках заиграли «Ночные снайперы», перекрывая морское пение, вот только ветер все равно задувал в уши, бил по шее и трепал волосы.

Мишель приближался, я отступал. Потом – развернулся, чтобы идти к краю. Надо было скинуть его на камни до того, как он столкнет меня. В прошлый раз я еле выплыл, а в этот могу и ко дну пойти.

Снег превращался в мокрый дождь. Куртка начинала пропускать воду, волосы влажными прядями спадали на лоб. Тучи были черные, они закрывали небо почти полностью, пряча и луну, и звезды. На набережной я еще застал сумерки, а на скале уже полностью вступила в свои права ночь.

Я медленно подкрадывался к Алисе. Делал вид, что отступаю от Мишеля, но с каждым движением еле заметно поворачивал в ее сторону. Нужно оттолкнуть ее от края, чтобы ей оставалось хотя бы несколько шагов до гибели, а не один решающий. Это – выигранные несколько секунд, за которые я мог расправиться с Эйдленом.

Он преследовал меня коршуном, а я казался себе убегающей попискивающей мышью, так или иначе готовой броситься в бегство или умереть от разрыва сердца. Наконец я подобрался к Алисе и со всей силы дернул ее за руку на себя. Она вскрикнула, но, мне показалось, была без сознания: в стеклянных глазах не теплилась жизнь. Алиса напоминала тряпичную куклу. Поэтому, мысленно перед ней извинившись, я оттолкнул ее прочь, как можно дальше от края. Она упала.

А Эйдлен, зарычав, кинулся на меня. Все произошло молниеносно. Он вцепился мне в горло, сжимая шею и надавливая большими пальцами на кадык. Я захрипел. Его руки стали мертвецки холодными и склизкими, на мгновение мне показалось, что меня схватила за горло лягушка или обвила плотными кольцами змея.

Мне становилось нечем дышать. Легкие жгло от недостатка воздуха, я пытался прокашляться. Мишель вместе со мной отступал к краю, и даже через музыку я слышал бесновавшиеся под скалой волны, готовые вот-вот принять меня в свои объятия.

Размахнувшись, я ударил Эйдлена по лицу. Он дернулся, зарычав, и толкнул меня к краю скалы сильнее. Пытаясь защититься, я выставил руку вперед и хотел было ударить, но неосторожно задел жемчужную нитку на его шее. Она с еле слышным треском порвалась, и жемчужины посыпались мне под ноги. Я оцарапал его шею, но следы от моих ногтей почти сразу затянулись.

Он выпустил меня сразу же, как только понял, что жемчуга на нем больше нет. Мишель схватился за шею. Туча, заслонявшая луну, рассеялась, и свет пролился прямо на поляну. Стало лучше видно. В наушниках орал «Южный полюс» «Ночных снайперов», а Эйдлен корчился на каменной скале. На его шее начали пробиваться жабры, между пальцами на руках появлялись перепонки, а ноги, разрывая одежду, превращались в болотно-золотистый хвост.

Он хватался за горло. Сняв один наушник, я понял, что море петь перестало, и, быстро скинув с себя второй, кинулся к нему. Эйдлен полз к краю скалы, чтобы сигануть в море. Жабры наверняка не давали ему дышать, как человеку. Перепончатыми пальцами с длинными когтями он хватался за камни, его хвост скользил и бился, как у рыбы, выброшенной на берег.

«Сирены не могут жить без воды». Значит, во что бы то ни стало мне нельзя отпустить его вниз, к морю. Опомнившись, я подбежал ближе и схватил его за плечи. Эйдлен по-звериному зарычал, пытаясь вырваться, но я крепко держал. Обхватив локтем его шею, я старался тащить Мишеля назад. Он брыкался. Мне показалось, что рыбий хвост сделал его тяжелее на несколько десятков килограммов – судя по человеческой комплекции Эйдлена, он не мог быть таким тяжелым.

– Пусти, – прохрипел он нечеловеческим голосом. От прежней его мелодичности не осталось и следа.

Я молча сжал руку еще сильнее, вынуждая его задрать подбородок. Мне бы хотелось свернуть ему шею, но я просто держал, веря, что через несколько минут проклятая сирена сдохнет, не добравшись до воды.

Внезапно предплечье пронзила боль. Мишель впился в нее острыми клыками, раздирая плоть. Заорав, я тут же отдернул руку, чувствуя, как куртку и следом толстовку пропитывает липкая кровь. Эйдлен, кинув на меня затравленный взгляд, пополз к краю. По его подбородку, как в моих кошмарах, стекала кровь. И острый край зубов тоже окрасился красным.

Отвернувшись, я попытался сдержать тошноту. И только потом я услышал всплеск. Эйдлен исчез, рухнув со скалы. Кинувшись к ней, я заметил только, как ударил по воде его мощный болотно-золотистый хвост.

Тучи рассеялись. Море петь перестало. Я завалился на спину, прижимая к себе простреливающую от боли, ноющую руку. Куртка стала липкой от крови. Силы меня совсем оставили: их хватило только на то, чтобы растянуться на холодных камнях и уставиться на звезды.

Как будто издалека послышался плач, и только спустя несколько секунд я понял, что это сидевшая рядом Алиса. Она вышла из состояния шока и теперь сидела, размазывая слезы по лицу.

– Родион? – тихо позвала она, глядя на меня. – Ты жив?

– Жив, – еле ответил я, разомкнув пересохшие губы и прикрыв глаза. – Все закончилось.

Глава 20

Пахло медикаментами, и в нос бил острый запах нашатырного спирта. Резко распахнув глаза, я понял, что лежу в больнице. По всей видимости, в той же, откуда меня недавно выписали: в Морельске она была одна. Надо мной, сияя золотистой цепочкой, выпавшей из выреза халата, склонилась медсестра.

– Очухался, – радостно воскликнула она. Вторым после цепочки, что я заметил, стала ее широкая улыбка и перепачканные ярко-розовой помадой передние зубы. – Ну наконец-то, за тебя все испугались. Коридор весь заполонили!

Ресницы слиплись, во рту пересохло и чувствовался металлический привкус. Губы потрескались от сухости, и, прикусив нижнюю, я откусил кусочек огрубевшей кожи. Привкус крови усилился, и я сразу поморщился. Хотелось пить и в туалет, а под шерстяным одеялом, которым меня укрыли, я весь вспотел, хотя, кроме белья, на мне ничего не было.

Где-то неподалеку работал телевизор – то ли в соседней палате, то ли в ординаторской. Голос диктора пробивался даже сквозь стены, и я слышал, как он рассказывал об огромной волне, смывшей набережную. По словам диктора, количество пострадавших еще уточнялось, но я точно знал, что пострадали многие. Там вовсю работали спецслужбы, и от морельской набережной мало что осталось. Даже перила с корнем вырвало, и дай бог брусчатка осталась нетронутой.

Дверь палаты приоткрылась. Первой появилась легкоузнаваемая шевелюра Крис. Она собрала волосы в маленький хвостик и до того забавно выглядела, что я не сдержал смешка. Она стояла в широченной клетчатой рубашке отца и переминалась с ноги на ногу.

– Чего стоишь? – Я сам удивился тому, как хрипло звучал мой голос. – Проходи.

– Мы волновались ужасно! – выпалила Крис, и я поморщился от громкости и зычности ее низкого голоса. – Виталя чуть с ума не сошел. Ты сознание прям на той скале потерял! Алиска эта скорую вызвала, а потом тебя оттуда спасатели спускали! Прикинь?

– Ничего не помню…

– Ты головой ударился, – подсказала она. – Все списали на несчастный случай, что ты поскользнулся…

Я нахмурился.

– И батя так думает?

– Не-е-е, – улыбнулась Крис. – Я провела разъяснительную беседу. Поэтому теперь он точно знает, что сирены были. И что этот Эйдлен – гадина морская… Признаться честно, думала, что сестрица его – тоже. А она человеком оказалась.

– Жалко ее.

– Ага. Она, кстати, в коридоре ждет… Виталя тоже сидел, но его по работе вызвали, он свалил…

– Надеюсь, не на утопленника?

Крис рассмеялась, хотя в моих словах не было ничего веселого. И я вторил ей. Наш смех разнесся по всей палате, прерываемый разве что голосом диктора из-за стены. Крис крепко сжала мою руку, а я стиснул ее ладонь в ответ.

– Без тебя бы я не справился.

– Ну не надо уж, – хмыкнула она. – Ты у нас герой.

В дверь снова поскреблись. Слишком неуверенно для того, чтобы это была медсестра, поэтому я предположил, что решилась зайти к нам Алиса. И правда, как только Крис гаркнула «можно!», Алисино бледное личико тут же появилось в дверях. Впервые на ее щеках розовой краской играл румянец.

Она больше не выглядела такой безжизненной: голубые глаза поблескивали, на губах играла улыбка. Только пальцы чуть дрожали. Наверное, от волнения. Я слабо улыбнулся ей в ответ, а она присела на стул около моей кровати. Мне стало неловко, и Алиса тоже молчала, не стремясь нарушить тишину.

Крис, оглядев нас обоих, понимающе хмыкнула.

– Кажется, вам нужно побыть вдвоем. Пойду. – Она растрепала мои вихры на макушке. – Витале передам, что ты в порядке. Он вечером заедет.

Я вяло кивнул. Отца видеть не очень хотелось, но поговорить стоило.

Алиса все так же молчала, теребя в тонких подрагивающих пальцах край джинсовой юбки. На скале она была в другой одежде. Наверное, съездила домой и переоделась: мы знатно извалялись на грязных камнях. Она не прикасалась ко мне, и тогда я сам, переборов волнение, с трудом до нее дотянулся. Коснувшись бледной острой коленки, я тут же одернул руку. Алиса виновато поджала губы, слабо улыбнувшись.

– Все из-за меня.

– Брось… – начал было я, но она не дала мне продолжить.

– Я позволила…

– Невозможно сопротивляться сирене, ты понимаешь? – мягко, но настойчиво произнес я. – Ты, наоборот, стойко держалась. Он же питался тобой.

– Самое обидное, что я все понимала. – Алиса шмыгнула носом. – Но не могла противостоять. Мне не хотелось, но я ничего не могла…

– Ты все помнишь?

– Абсолютно. Это я столкнула тебя со скалы, пока Крис не видела. Он приказал. А ты думал, что морская тварь – я, да?

Я отвел взгляд. Стыд опалил жаром щеки. То, что Алиса – сирена, предполагала в основном Кристина, а я просто позволил себе с ней согласиться. Но все это время внутри теплилась надежда, что Алиса – человек. И теперь она сидела передо мной: румяная, счастливая, смущенно улыбалась.

– Ты не могла быть сиреной, – внезапно осознал я. – Ты… Черт!

Резко сев, я тут же зашипел от боли во всем теле. Она отдавалась повсюду, будто меня целую ночь пинала толпа подростков. Но нет, я всего лишь пережил схватку с сиреной и выжил. Звучит само по себе как чудо.

– Ты порезала руку, – горячо забормотал я. – Когда мы пытались разбить бокалы… И у тебя была красная кровь!

Она несколько секунд смотрела на меня ошарашенно, словно не могла поверить в сказанное, а потом быстро закивала.

– Точно! Я и забыла… Но теперь ты понимаешь, почему Мишель спел лучше?

– Невозможно перепеть сирену, – вздохнул я. – И тогда только умерла Тася. Он же питался их голосами, да?

– За каждую жертву море дарило ему жемчуг, – прошептала она. – Мы купались в нем. В жемчуге была сила. Чем больше его было, тем сильнее Мишель становился. Я чувствовала это на себе. Он меня подчинил и начинал контролировать других…

– Вовремя мы от морской гадины избавились. – Я хрипло рассмеялся. – Иначе бы всю консерваторию уничтожил.

– Вряд ли. – Алиса качнула головой. – Он был осторожен. Полгода никто ни о чем не догадывался…

Я задумчиво перевел взгляд на посеревший от времени потолок. Иногда от него отваливались целые куски побелки, падая на пол и разбиваясь. Один попал даже на одеяло, но я быстро стряхнул на пол.

– А до него были сирены? Отец искал их уже несколько лет…

– Может, и были. – Она пожала плечами. – Но мне неведомо. А ты мой спаситель.

Я смущенно покачал головой.

– Прямо уж спаситель… Ничего такого.

Алиса внезапно пересела на мою кровать. В удивлении я поднял на нее взгляд и обнаружил, что наши лица оказались совсем близко друг к другу. В прошлый раз мы находились на таком же расстоянии у Эйдленов дома, но я плохо помнил, что случилось тогда. Зато сейчас явственно ощущались Алисины духи и запах ее кожи, пробивавшийся через парфюм. Она с нежностью смотрела мне в глаза, а я изучал ее длинные светлые, как у альбиносов, ресницы, и терпеливо ждал.

Мне стоило поцеловать ее самому, но я боялся спугнуть. Целовать ее все равно что коснуться крыльев бабочки: только тронь, и она улетит. Поэтому я, осторожничая, чувствовал ее горячее дыхание на своих губах. Ей потребовалось около минуты, чтобы коснуться моих пересохших губ.

Мы разделили привкус крови на двоих. Алиса осторожно меня целовала, пока я обнимал ее за пояс, медленно скользя по нежной коже поясницы. Ее губы были мягкими – именно такими, как я себе и представлял. Персиковый блеск для губ быстро смазался, оставив после себя только совсем слабый аромат.

Поцелуй был прерван хлопнувшей дверью. Алиса отпрянула, но не прекратила сжимать мою ладонь. В дверях стояла пожилая медсестра, держа в руках капельницу. Ее халат посерел от количества пережитых стирок, а руки выглядели совсем сухими. Алиса, поднявшись с кровати, отошла, уступая место медработнику. Та повесила капельницу на штатив и медленно, аккуратным движением подключила ее к катетеру.

– Как самочувствие? – вежливости ради поинтересовалась она. В глазах ее даже намека на интерес не было.

– Нормально, – буркнул я, недовольный тем, что нас прервали. – Когда меня уже выпишут?

– Не могу знать, – ответила медсестра. – Скоро уж должны. Дежурный врач зайдет вечером. Там к вам посетители ломятся, я не могу пустить всех.

– Кто ломится? – напрягся я.

– Да куча целая людей! Говорят, однокурсники. Пустить всех не могу!

– На минуточку, – взмолился я. – Пожалуйста. Они же уже пришли, ну чего вам стоит. И приемные часы еще не закончились!

Она смерила меня недовольным взглядом, потом глянула на старательно смотревшую в сторону Алису. И наконец медленно кивнула.

– Пять минут.

Она скрылась за дверью, и очень скоро мы услышали гомон. Такой, словно табор бежал по больнице, распевая песни и устраивая пляски. Раздавались и окрики персонала: «Потише! Больница все-таки!» Но консерваторских было не остановить: судя по звуку, они приближались стремительно. Мы с Алисой только моргнуть успели, как они уже ввалились в палату.

Их было человек десять. Сияющие, довольные, улыбающиеся. Я с жадностью вглядывался в их лица, такие знакомые. Конечно, среди них не хватало Даши. Не было и главной звезды.

– Мы волновались! Нам сказали, ты чуть не умер!

– Мы сразу прибежали!

– Нас не пускали.

Они галдели наперебой, а я не верил, что они пришли ко мне. В последнее время я почти не был на парах, ни с кем не общался толком, а они все равно решили меня навестить. В груди защемило сердце, а в горле туго встал ком. Впервые я ощутил себя нужным кому-то. Пусть они и не знали о схватке с сиреной. Никто не знал, да никому и не стоило знать.

– Как ты? – на стул плюхнулся однокурсник Серега, бесновавшийся в хоре и исполнявший роль демона. – Мы все заволновались, что потеряли еще одного контратенора.

– Еще одного? – Я сделал вид, что не понимаю, о чем шла речь.

– Алиска же сказала, что Мишель уехал? – Он вытянул ноги и повернулся к Алисе.

Румянец быстро схлынул с ее щек, оставив хмурую бледность. Она чуть наклонила голову вперед, и светлые пряди скрыли лицо от посторонних взглядов. Все однокурсники повернулись к ней. Алиса еле слышно прокашлялась.

– Да, он поехал к матери в Петербург… Неотложные дела, – на грани слышимости пробормотала она и прислонилась к подоконнику. – Он уже не вернется до премьеры.

– Ну Геннадий Аристархович и вопил… Сначала лютовал, а потом понял: тогда ж ты Орфея петь будешь. И, кажись, даже обрадовался! – Серега хлопнул в ладоши.

А я не поверил тому, что услышал.

– Что?

– Ты будешь петь Орфея! Главную партию! Огнище! – Он встряхнул меня за плечо. – Так что ты это, выздоравливай скорее! До премьеры неделя осталась, а тебя давно не было на репетициях… Геннадий, кстати, и об этом говорил…

– Да я… Я наверстаю! – тут же спохватился я. – Меня скоро выпишут!

Я ликовал. Даже не верилось: я все-таки спою Орфея.

* * *

В коридоре было пусто: консерватория будто вымерла перед спектаклем. Вчера у нас был последний, генеральный прогон перед концертом, и уже сегодня, двадцать третьего декабря, состоится премьера. Я пропустил много репетиций, поэтому приходилось заучивать партию и ноты днем и ночью: за последнюю неделю батя вынес из дома больше восьми банок энергетиков, а жестянка с растворимым кофе совсем опустела. Но в меня многие верили.

Геннадий Аристархович горячо убеждал ректора не отменять премьеру, заявляя, что я способен исполнить Орфея лучше Мишеля. Однокурсники подсказывали мне, если я забывал слова. Алиса же всегда была на сцене. После исчезновения брата она запела так, как никогда до этого. Ее сопрано походило на пение скрипки или на первую весеннюю капель. Ее голос был совсем не тот, который мы слышали раньше: из него исчезла скрипучесть, а Алиса начала попадать в ноты. Ее хвалили. Аккомпаниатор даже захлопал на последней репетиции.

«Ну, вот так чтобы спели, как сейчас, – сказал Геннадий Аристархович, и большей похвалы от него дождаться было трудно. – Вы молодцы».

Я бежал по коридору консерватории, размахивая текстом партии Орфея. На мне уже был костюм – красивый, сшитый костюмером специально для этой оперы. Правда, в плечах он сидел неудобно и был тесноват: все-таки шился на Мишеля. Сначала даже не верилось, что я вообще в него втиснусь: Мишель был изящнее и тоньше, немного ниже. Но и так смотрелось неплохо. Волосы уже растрепались: Алиса колдовала над ними целое утро, заливая их лаком и еще одним средством для укладки, но пара прядей все-таки выбилась и теперь падала на глаза.

До начала оставалось пятнадцать минут. Из холла зрителей провожали в зал. Я запоминал последние слова наспех: за неделю выучить оперу оказалось сложно. Но я все равно чувствовал себя счастливым и нисколько не боялся. Наоборот, жаждал посмотреть зрителю в глаза.

За кулисами кипела жизнь. Хористы, до боли одинаковые, стояли и готовились к выходу. Девушки поправляли друг другу волосы, а парни смеялись, но тихо, чтобы не слышали в зрительном зале. Геннадий Аристархович, кажется, научился общаться жестами: молча и грозно раздавал указания декораторам и исполнителям.

– Ну наконец-то! – Он дернул меня за руку чуть выше локтя. – Сколько ждать вас можно, Родион?!

– Я… я бежал… – наспех выдал я. – Мне нужно было время после распевки.

Геннадий Аристархович вздохнул.

– Умоляю, не подведите. – Он покачал головой. – Я за вас перед ректором поручился.

Об этом я знал, как и все остальные. Опера и правда была на грани отмены. Только потому, что ректора впечатлял опыт Геннадия Аристарховича и его режиссерские навыки, он все-таки дал опере состояться. На моих плечах лежала огромная ответственность: ключевая партия, отсутствие репетиций, слабое знание текста. Я рисковал, но был к этому готов.

Алиса, поправив деталь костюма и расправив кружево, подошла ко мне. Ее теплая ладонь на моем плече хорошо успокаивала. Сердце стало колотиться чуть медленнее, и пальцы уже не так дрожали.

Вместе мы справимся, я знал.

– Все будет хорошо, – шепнула она, хотя и сама волновалась. А кто не волнуется перед таким мероприятием?

– Поцелуешь на удачу?

Алиса, тепло улыбнувшись, потянулась ко мне, и я ощутил ее дыхание на губах. На нас никто не смотрел: хор был занят повторением партии и поправлял костюмы; педагог отчитывал нерадивого помощника. Я не выдержал: приблизился к ней и медленно поцеловал. Она обняла меня, и кружева на ее рукавах чуть царапнули шею.

– Все пройдет отлично, – шепнула она, отстранившись на секунду. Меня хватило только на то, чтобы кивнуть, и я снова ее поцеловал.

«Пора», – оповестил нас Геннадий Аристархович, и я услышал, как заиграла музыка. Из реквизита у меня была только наспех покрытая золотой краской лира, и я схватил ее в последний момент, чуть не забыв за кулисами. Цыкнув, преподаватель велел мне собраться. И я был уверен, что сделаю это, как только выйду на сцену.

Музыка громыхала. Зал заполнился до отказа. Даже лоджии оказались заняты. Мельком скользнув взглядом по залу, я увидел отца и Крис – ровно по центру в седьмом ряду. Были и все те, кто присутствовал на отчетном концерте. Пусть я и не слышал, но все равно догадывался, что они судачат об Эйдлене: везде был заявлен он как исполнитель роли Орфея. Я должен спеть не хуже, и это ложилось на плечи еще более тяжким грузом.

«Не хуже, а лучше», – наказал я себе.

И, взяв первую ноту, я почувствовал себя уверенно. Под моими ногами деревянный настил сцены будто сразу превратился в бетонную плиту. Я стоял на ногах так твердо, ощущал под собой опору, и мне казалось, что даже стихийное бедствие не способно сдвинуть меня с этого места.

Я уже не видел зал. Смотрел точно на зрителей, но прожекторы били в лицо, и было не до их эмоций. Я сконцентрировался на тексте, верных нотах и слушал аккомпаниатора. Пел хор, пел я, в голове все смешалось: действия оперы путались – сказывался недостаток репетиций. Но меня вела интуиция, огромное желание и феноменальная память. До выхода Алисы я не сбился.

И только когда она вышла, я смог перевести дыхание и на секунду посмотреть в зал. Все неотрывно глазели на сцену и выглядели завороженными, одухотворенными. Всего за секунду я разглядел восторг в глазах ректора, сидящего в первом ряду, и стало легче. Будто камень с души упал.

Алиса пела так, как никогда раньше. Ее партия лилась звонкой горной речкой, голос взлетал под потолок и звенел прелестным хрусталем. Я и сам заслушался, ее верхние мелизмы звучали причудливо и витиевато.

Опера должна была быть с антрактом, но наша версия была студенческой. Мы еще в начале подготовки урезали сценарий так, чтобы она длилась полтора часа. Мы почти не уходили со сцены. Я каждую секунду восхищался Алисиным голосом, наконец-то услышав его полную мощь. Мы пели часть композиций вместе, и наши голоса переплетались друг с другом, создавая удивительный унисон. Такой, которого у Алисы с Мишелем никогда не было.

Адреналин зашкаливал, эйфория била в мозг, и никто не заметил, как пролетели полтора часа. Я вытягивал каждую ноту превосходно – мне было не в чем себя упрекнуть. Хор пел слаженно и гармонично, танцоры – девушки и парни с хореографического факультета – тоже не подвели.

– Блис-та-тель-но! – отчеканил Геннадий Аристархович, как только мы заскочили за кулисы. – Вы были блис-та-тель-ны!

Он так отчетливо выговаривал это слово, что я не выдержал и рассмеялся. Алиса мне вторила, тоже разулыбавшись и хихикнув. Сказывались усталость, стресс, недосып, и Геннадий Аристархович понял это. Он тоже улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Не зря я в тебя верил. – Он важно покивал. – Абы кого в Московскую консерваторию точно не берут. Вот увидите, вы эту постановку еще не раз отыграете!

Мы слышали, как закрылся занавес, а зрители осыпали нас аплодисментами еще долго. Но и они повалили из зала, коридоры наполнились их звонкими голосами. Все делились впечатлениями. Сквозь тонкие стены и хлипкую дверь служебного помещения я слышал все восторги. Алиса сияла: это был ее триумф.

– Теперь отдыхать, – уверенно заявил педагог. – Встретимся в следующем семестре.

Переодевшись и попрощавшись с однокурсниками, мы с Алисой вышли из консерватории. Отец написал, что он и Крис поехали готовить праздничный ужин и вечером ждали нас обоих. Я не сомневался, что Алиса согласится, поэтому решил сказать чуть позже. Сейчас мы хотели отметить вдвоем.

Взявшись за руки, мы пошли прочь от консерватории по центральному проспекту. Погода сегодня радовала: тротуары слегка замело снегом, было тепло и солнечно. Алиса крепко сжимала мою ладонь, а я стискивал в ответ ее пальцы, чуть поглаживая большим тыльную сторону ладони. Мы молчали, дыша в унисон, синхронно шагая по проспекту.

– Свернем на набережную? – предложила она.

Проходя мимо продуктового, мы взяли бутылку вина в крафтовом пакете. Я первым сделал глоток, следом – Алиса. На набережной теперь глинтвейна не было: вагончики после затопления еще не восстановили, сейчас занимались ремонтом перил и брусчатки. Но прогулочная зона все равно оставалась широкой, да и в будний день здесь не должно было быть много людей.

И правда, набережная почти пустовала. Алиса сжимала горлышко бутылки, отпивая и передавая мне. Мы много целовались, а я в порыве чувств даже закружил ее в танце, невзирая на удивленные взгляды рабочих в синей теплой униформе.

– Пойдем в бухту?

Она больше не представляла опасности. Мы спустились по острым неудобным ступенькам и оказались на галечном пляже. В Жемчужной бухте ничего не изменилось: на миг мне даже показалось, что ее не коснулось наводнение. Волны были на удивление сильными, несмотря на теплую для декабря погоду. Алиса еще глотнула вина, едва его не разлив, и присела на камень. Я умостился рядом, наспех поцеловав ее в уголок рта.

– Мы справились, – прошептала она, потянувшись ко мне, но нас прервала телефонная трель. Вынув телефон из кармана, я увидел имя абонента. «Мать».

– Секунду, – бросил я Алисе, подорвавшись с камня.

Мне не хотелось, чтобы она слышала наш разговор, поэтому отошел чуть ли не на другой конец пляжа. С трудом заставив себя нажать на зеленую клавишу, я поднес гаджет к уху.

– Слушаю.

– Давно не звонил. (Я слышал, как она затягивалась сигаретой на другом конце. Голос ее звучал укоряюще.) Соскучилась.

– Зачем ты звонишь? – прямо спросил я. – Ты от меня избавилась, чтоб спасти свою карьеру и прикрыть жопу, а теперь говоришь, что я давно не звонил. Как-то не хотелось.

Уверен, она ничуть не смутилась. В трубке повисло молчание только потому, что она снова затягивалась сигаретой и выдыхала дым.

– Я договорилась вернуть тебя в Москву, – просто выдала она. Вот так, с ходу. Обомлев, я сильнее сжал пальцами телефон. Ладони вспотели.

– Как это?

– Так это, – передразнила она. – Поговорила с серьезными людьми. Тебя ни в чем не обвиняют. Тем более, слышала, в Морельске ты делаешь успехи. Поздравляю с премьерой.

– Спасибо, но я не вернусь, – внезапно даже для самого себя выпалил я. – У меня и тут все хорошо. Образование получше московского будет.

Снова повисло молчание. Только теперь я был уверен в том, что оно от растерянности. Прожив с этой женщиной под одной крышей столько лет, я знал даже оттенки ее молчания.

– Хорошо подумал? Второй раз предлагать не буду.

– Хорошо подумал. Лучше не бывает.

Она сбросила звонок сама. Услышав в трубке короткие гудки, я ничуть не расстроился. Телефон, правда, не умолкал и без нее: в общей беседе нашего курса то и дело обменивались поздравлениями и фотографиями с премьеры. Я решил прочитать все вечером, сейчас было не до этого.

Тем более ко мне уже бежала Алиса. Она что-то сжимала в руке, и на ее лице не было радости. Никакого румянца на щеках – только опять расплывшаяся бледность.

– Родион! – закричала она.

Я шагнул к ней навстречу. Она спотыкалась о гальку – ее зимние сапоги были на небольшом каблуке, поэтому бежать Алиса могла с трудом. Кинувшись к ней, я поймал ее в тот момент, когда она чуть не упала носом прямо в камни.

– Что случилось?! – Я даже представить не мог, что произошло, и цепко схватил Алису за плечи. Даже через одежду я ощущал, что она дрожит.

Она вытянула мокрую руку вперед и раскрыла ладонь. На ней, переливаясь перламутром, лежали ровные, одна к одной, жемчужины.

– Он вернется.

Благодарности

«Не слушай море» был моим спонтанным романом, но не менее любимым, чем все остальные. Я благодарю каждого читателя, который открыл книгу и смог пройти с Родионом его путь до самой последней строчки.

Спасибо Дарье Мещеряковой, которая бьется за каждый мой роман, как за свой.

Благодарю мою маму, которая верит в меня и читает все мои книги. Я тебя люблю.

Благодарю Елизавету Корнееву за огромную поддержку.

Благодарю Софу и Яшму Вернер за все.

Горячую благодарность выражаю моим близким друзьям и коллегам-писательницам. Знаю, что вы разделяете со мной все творческие трудности и переживания. Вы – замечательные.

Спасибо всем бета-ридерам. Они искренне сопереживали героям и мотивировали меня закончить роман.

Благодарю моих самых первых читателей, оставлявших отзывы и полюбивших Морельск всей душой.

Спасибо вам!

Примечания

1

Курение вредит вашему здоровью. Министерство здравоохранения РФ.

2

Четыре октавы – феномен, огромная редкость даже для профессионального вокалиста.

3

Контратенор – самый высокий из мужских оперных певческих голосов.

4

Ежегодная музыкальная премия России, учрежденная Фондом поддержки отечественной музыки, вручается за высшие достижения в области музыки.

5

«Грэмми» – музыкальная премия, вручаемая ежегодно американской Национальной академией искусства и науки звукозаписи.

6

«Разбуди меня», «Ночные снайперы». Музыка и слова – Дианы Арбениной.

7

Марк Наумович Берне́с – советский актер кино и дубляжа, эстрадный певец. Народный артист РСФСР. Лауреат Сталинской премии первой степени.

8

Муслим Магометович Магомаев – советский, азербайджанский и российский эстрадный и оперный певец, киноактер, композитор; народный артист СССР, народный артист Азербайджанской ССР.

9

Песня «Я люблю тебя жизнь», сл. К. Я. Ваншенкина, муз. Э. С. Колмановского.

10

Марка сигарет.

11

Марка сигарет.

12

Марка сигарет.

13

Марка сигарет.

14

Марка сигарет.

15

Марка сигарет.

16

Марка сигарет.

Content

Саша Мельцер
Не слушай море

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Благодарности

Примечания